Карен Макквесчин

Проклятие Гримм-хауса

Всем детям, которые любят читать. Вы самые лучшие!

Глава 1

На третий день после отъезда родителей в дверь к Хэдли постучали.

Это было странно: как раз для таких случаев в их здании у парадного входа дежурил охранник. И к тому же в холле внизу имелись видеокамеры. Хэдли с родителями жили в апартаментах на самом последнем, третьем этаже Грэхэм-Плейс, и за все три года у них на пороге ни разу не появлялись визитёры без предварительного звонка охраны.

В дверь постучали ещё раз: на сей раз громче. Няня, старшеклассница Зоуи, даже не соизволила отвести взгляд от телефона.

– Ну что, откроешь? – буркнула она, заправив за ухо прядь волос и щёлкнув жвачкой.

Хэдли сползла с дивана и направилась к двери. Для своего возраста она не вышла ростом, и, чтобы дотянуться до глазка, девочке пришлось привстать на цыпочки. За дверью стояла какая-то старуха с глазами цвета штормового моря и так пронзительно щурилась, словно отлично видела Хэдли с той стороны. Девочка невольно отшатнулась.

– Кто там? – спросила она.

– Брайтоны здесь живут? – у старухи оказался неожиданно пронзительный голос.

Хэдли в замешательстве оглянулась на Зоуи, но та по-прежнему зависала в телефоне – не иначе строчила бойфренду про свою неземную любовь. Родители Хэдли отправились на десять дней в круиз, и Зоуи пообещала как следует присмотреть за их дочерью. По мере сил она старалась выполнить своё обещание – хотя и не была от этого в восторге. Хэдли слышала, как Зоуи жаловалась по телефону, что скучает без бойфренда, что её тошнит от этих апартаментов и что сама Хэдли, по её мнению, – избалованная маменькина дочка. От последнего определения Хэдли чуть не разревелась. Она ужасно тосковала без родителей и старалась не попадаться Зоуи на глаза. И никакая она не маменькина дочка. Ничего подобного.

Хэдли не была маменькиной дочкой. Она была танцовщицей. Её ножки стали двигаться в такт музыке ещё до того, как она научилась ходить, и от ползания девочка сразу перешла к танцу. Пока её ровесники вперевалку осваивали первые шаги, Хэдли уже изящно скользила по полу. И как только она достаточно повзрослела, стала ежедневно по нескольку часов заниматься танцами с преподавателем. Самые близкие её подруги, София и Лили, тоже были танцовщицами: соперничество между ними не угасало, однако чужие успехи никого не обижали.

Танцы стали настолько постоянной частью её жизни, что в апартаментах для них отвели специальную комнату: пустое помещение с зеркалом во всю стену и балетным станком напротив. Именно эта студия и бесила Зоуи больше всего.

– У такой малявки целая комната только для танцев! – шипела она в телефон. – Прикинь? Неплохо так для одного ребёнка? – И Зоуи ехидно передразнила: – Для нашей Хэдли ничего не жалко!

– Я всё слышу! – крикнула Хэдли из соседней комнаты.

Но Зоуи было плевать.

Когда мама и папа Хэдли выиграли билеты на морской круиз, было много споров из-за того, что им придётся поехать без дочери. Она подслушала, как родители перебирают все «за» и «против». Наконец они усадили девочку перед собой и обрисовали положение.

– Это займёт всего неделю, – сказал папа, – но если ты не хочешь, чтобы мы уезжали, всё можно отменить, – он обнял маму Хэдли за плечи.

Её мама была подтянутой элегантной женщиной с тонкой натурой и сейчас старалась ободряюще улыбаться дочери. Родители гордились её дарованием и не жалели никаких денег на преподавателей и костюмы.

У них даже сложился свой ритуал, выполняемый перед каждым выступлением Хэдли. Это папа настоял, чтобы все трое крепко прижимались друг к другу: он называл это семейными объятиями Брайтонов. Смешная традиция, но девочка привыкла в неё верить. После объятий мама повторяла, что они гордятся ею, и говорила:

– Никто не ждёт от себя совершенства. Просто делай что можешь и верь в себя.

И Хэдли выходила на сцену без страха, уверенная, что родители с неизменной преданностью следят за нею из зала.

Они делали для неё так много, что ей совершенно не хотелось мешать их круизу. Однако Хэдли снедали сомнения.

– А с кем останусь я? – спросила она. Ей было достаточно лет, чтобы побыть одной дома какое-то время, но не провести так целую неделю. – И кто будет возить меня в танцевальную школу?

– Мы над этим подумаем, – пообещала мама. – Помнишь Зоуи со второго этажа? Её мама как раз жаловалась, что Зоуи не удалось найти подработку на лето. И она уверена, что Зоуи с удовольствием посидит с тобой. Будет весело, правда?

Хэдли искренне хотела, чтобы родители поехали отдохнуть, и сказала, что да, будет весело. Однако на поверку вышло так, что Зоуи оказалась настоящим бедствием. Не успели родители Хэдли выйти за порог, как она подслушала, как Зоуи по телефону жаловалась подруге, что их семья скоро вынуждена будет съехать из апартаментов. Девушку бесила необходимость переезжать в другой город, особенно в выпускной год. Всю ярость она обрушила на своих родителей.

– Я им сказала, что с места не сдвинусь, – сказала она в трубку. – Пусть делают что хотят.

Хэдли навострила слух. А Зоуи чавкнула жвачкой и продолжала:

– Типа нам надо переезжать, потому что дом продают какому-то старикашке. А он даже арендную плату не повысил. Для них ничего не изменилось, и я не врубаюсь, зачем им переезжать.

Однако стоило Хэдли поинтересоваться у Зоуи продажей дома и предстоящим переездом (она всего лишь хотела быть вежливой!), как последовал грубый ответ:

– Не лезь не в своё дело.

Отчасти Хэдли это понимала. Она и сама не обрадовалась бы, если бы ей пришлось отсюда уехать. Все её подруги жили по соседству, и ей нравились эти апартаменты. Охранники у парадного входа вели себя очень приветливо и всегда были готовы помочь, соседи казались дружелюбными. Правда, и среди них Хэдли выделила нескольких любимчиков. Например, ей очень нравилось ласкать Честера, собаку миссис Кнапп, когда они встречались в холле. Мистер Мамблс никогда не жаловался на её танцы, хотя жил как раз под ними. А две пожилые дамы с первого этажа, мисс Кенни и мисс Гудман, всегда приносили цветы на её выступления. Действительно, почти все в этом здании были милыми людьми.

А кроме того, Грэхэм-Плейс был сам по себе красивым зданием. Старым, но не запущенным. Гости всегда восхищались высокими потолками, уникальными оконными рамами, лепниной на потолке и сверкающим паркетным полом. Снаружи здание тоже радовало глаз изящной отделкой и изысканной архитектурой. В спальне у Хэдли по верху стен шёл чудесный лепной карниз с медальоном из цветов и птиц. Когда-то он был расписан красками. Папа Хэдли однажды даже помог девочке самой залезть на стремянку и потрогать крылышки гипсовых колибри.

– Просто чудо! – вырвалось у неё.

– Они неповторимы, – согласился папа. – Вряд ли где-то есть ещё что-то подобное. Такой медальон есть только в твоей комнате. Когда строили это здание, сюда специально пригласили мастера из Италии. Нам повезло жить в доме, полном очарования Старого Света.

Очарование Старого Света Хэдли не особенно волновало. Для неё Грэхэм-Плейс был просто домом.

Зоуи начала зудеть с первого же дня и к третьему дню сделалась совершенно невыносимой. Она без конца ныла, что из-за танцев Хэдли у неё звенит в ушах от музыки и топота (хотя, насколько Хэдли могла судить, никакого топота слышно не было). В конце концов няня выжила Хэдли в подвал, чтобы она занималась танцами внизу.

Хэдли спустилась на лифте, прихватив с собой в маленькой сумочке айпод и наушники. На первом этаже ей пришлось выйти из лифта, чтобы попасть в подвал через холл. Честно говоря, в этом месте ей было не по себе. Тёмное, сырое, с булькающей где-то в бойлерной горячей водой. В узкие оконца, расположенные по одной стене, сочился слабый свет – ненамного ярче, чем давали пыльные голые лампочки. Она прошла мимо бойлера и печи для сжигания мусора. При виде широченной топки мусоросжигателя в памяти невольно ожила ведьма из сказки про Гензеля и Гретель. В этой вот печи действительно жгли когда-то мусор жильцы со всего дома, но она давно стояла холодная – теперь об отходах заботились городские службы.

Здесь же у арендаторов имелись свои отсеки, разделённые металлической сеткой, где каждая семья хранила пожитки. Кучи старой мебели. Дедушкины напольные часы. Коробки, коробки, коробки от пола до потолка. Чучело вороны на подставке, следившее за Хэдли, пока она проходила мимо. Девочке пришлось миновать весь длинный узкий коридор, пока она не оказалась перед пустым отсеком своей семьи (мама не любила держать вещи в подвале, в сырости и паутине). Наконец Хэдли смогла переобуться, включить музыку и начать танцевать. Конечно, заниматься здесь было намного хуже, чем наверху, но зато не надо терпеть нытьё Зоуи.

На следующий день Хэдли снова отправилась в подвал: требовалось привести себя в форму перед очередным конкурсом. Закончив тренировку, она напилась воды из бутылки и вытерла пот со лба. И тут кто-то резко постучал в маленькое окно. От неожиданности она было испугалась, но тут же успокоилась при виде мальчика примерно того же возраста.

– Привет! – крикнул он через стекло, размахивая руками.

Он забрался с ногами на наружный подоконник – сделал то, о чём Хэдли давно мечтала, но не решалась. Она соблюдала правила.

Девочка подошла к окну и закричала в ответ:

– Чего тебе?

Теперь она хорошо видела его лицо. Тёмные глаза в обрамлении длинных ресниц. Широкая улыбка, подчёркнутая скобками на зубах. Мальчик откинул с лица спутанные волосы и закричал, показав оба больших пальца в знак восторга:

– Ты танцуешь как богиня! Как богиня!

Теперь она разглядела его серую заношенную футболку.

– Спасибо! – Хэдли испытала странные смешанные чувства. Она сердилась из-за того, что за нею подсматривали, но радовалась похвале.

– Можно спуститься посмотреть?

– Нет, – сказала Хэдли. – Я уже закончила.

Хотя мальчишка явно расстроился, это нисколько её не напрягало. Конечно, он не взрослый, но всё равно с нею не знаком, вот и нечего напрашиваться в зрители.

– Ладно, – он по-прежнему кричал, чтобы ей было слышно. – Не хотел тебя пугать, но ты так классно танцуешь, что я должен был это сказать!

– Спасибо, – повторила она и повернулась, чтобы забрать свои вещи. Когда Хэдли снова посмотрела в окно, его и след простыл. Девочка поднялась на лифте к себе, приняла душ и переоделась.

Так что за этот день она уже во второй раз слышала загадочный стук. Сперва этот мальчишка у подвального окна, а вот теперь странная незнакомка у дверей апартаментов, желавшая знать, где живут Брайтоны. Хэдли ответила:

– Да, здесь живут Брайтоны. А вы кто?

Однако женщина не потрудилась ответить на вопрос.

– Мне нужно поговорить с кем-то, ответственным за это место. – Даже по ту сторону двери эта дама умудрялась источать волны власти.

– У вас есть документы? – спросила Хэдли, вспомнив какой-то детектив.

– Чёрт, я так оглохну! – выдала Зоуи и отложила телефон. Она встала, подошла к двери, скинула цепочку и распахнула дверь настежь. – Кто тут? – Хотя Зоуи была сантиметров на десять выше Хэдли, рядом с рослой незнакомкой она показалась ребёнком.

– Ага, спасибо. Лучше я войду, – заявила женщина, и Зоуи как ни в чём не бывало пропустила её внутрь.

У Хэдли по спине пробежали мурашки от неясной тревоги. А незваная гостья уверенно процокала каблуками по мраморному полу, на ходу скинув с головы капюшон бархатного плаща. Она показалась очень внушительной и строгой: тщательно уложенные седые волосы до плеч, ногти, покрытые алым лаком.

– Нам нельзя пускать в дом незнакомых, – пискнула Хэдли, но Зоуи лишь небрежно отмахнулась.

– Я Максин Гримм, – женщина пожала Зоуи руку. – Эта малышка – моя внучатая племянница. И боюсь, у меня для неё плохие новости.

– Плохие новости? – переспросила Зоуи, тогда как у Хэдли в голове вертелось:

«Внучатая племянница? Но у папы с мамой нет никаких тёток!»

Она разглядывала женщину в надежде обнаружить какое-то фамильное сходство. Максин Гримм была высокой и подтянутой, как мама и папа, но на этом общие черты заканчивались. Родители Хэдли отличались приветливостью и живостью. Судя по мрачным морщинам на физиономии этой дамы, пролегли они отнюдь не от смеха. Да и седые волосы смотрелись жутковато. Они рассыпались по плечам тугими спиральками, как кудряшки у фарфоровых кукол позапрошлого века. Странная, давно ушедшая мода.

– Ох, такие плохие, хуже некуда, – запричитала Максин, заламывая тощие руки. – Просто язык не поворачивается! – она протянула руку, схватила Хэдли за плечо и вздохнула: – Вот уж горе, настоящее горе!

– Да что такое? – Хэдли резко вывернулась из костлявой хватки.

Но Максин обращалась только к Зоуи:

– Мне сегодня звонили по телефону, и я прямиком поспешила сюда. Тут не до хитростей, так что я скажу прямо. Судя по всему, родители девочки пропали в море. Их круизный корабль потерпел крушение. И сейчас они числятся пропавшими без вести. – Она достала из кармана кружевной белоснежный платочек и промокнула уголки глаз.

– Да ладно выдумывать-то! – у Зоуи глаза полезли на лоб.

– Если бы! – Максин громко всхлипнула.

– Мои мама и папа, – у Хэдли так сдавило горло, что каждое слово давалось с трудом, – мертвы?

– Может быть. А может, и нет, – Максин сложила платочек в аккуратный квадратик и спрятала в карман. – Но пока они числятся среди пропавших без вести, все считают, что для тебя лучше всего пока побыть под присмотром кого-то из родных. И ты, Хэдли, отправишься сейчас ко мне.

– Но я же только вчера с ними разговаривала, – Хэдли ошарашенно покачала головой.

Мама с папой звонили прошлым вечером и жаловались, что уже скучают без неё. А вот сейчас их нет?! Она проглотила слёзы. Это не может быть правдой. Вот сейчас эта жуткая женщина поймёт, что она ошиблась, что попала не в ту квартиру!

– Иногда такое случается, – сказала Максин. – Сегодня ты говоришь с человеком, а завтра он уже погибает. Это жизнь.

– Чёрт, вот так жуть! – вмешалась Зоуи. – Я вообще-то не очень знала мистера и миссис Брайтон, но они вроде были нормальными, – она восприняла новость вполне спокойно. Даже слишком спокойно, на взгляд Хэдли, но, с другой стороны, это же не её родители пропали в море.

– Я в это не верю, – сказала Хэдли. – Я просто не могу поверить.

– Отрицание, – сообщила Максин, похлопав девочку по спине, – это первый этап переживания горя.

– Повторите, пожалуйста, в каком мы родстве? – попросила Хэдли.

– Ты моя внучатая племянница со стороны матери, – отчеканила Максин таким тоном, как будто на этом вопрос был закрыт.

– И что теперь? – поинтересовалась Зоуи.

– Я заберу её отсюда, – заявила Максин и извлекла из кармана толстую пачку денег. – Надеюсь, это покроет работу няньки, – и она вложила купюры в руку Зоуи. – Если вы поможете собрать для девочки чемодан, мы немедленно уедем домой.

Глава 2

Позже Хэдли так и не смогла вспомнить дорогу до Гримм-хауса. Все воспоминания смешались в какое-то туманное облако с того момента, как раздался стук в дверь. Она лишь смутно осознавала, что её няня Зоуи была только рада сбыть её с рук: мигом покидала в чемодан кое-какую одёжку и танцевальные туфли, выпроводила их из дома и помахала на прощанье. Но Хэдли ещё сомневалась в правильности происходящего и попыталась спросить:

– Откуда мне знать, что вы моя тётка? Родители никогда про вас не говорили.

– Дети – такие ужасные путаники, – хмыкнула Максин. – И кто только разберёт, что творится у них в голове?

На тот момент такой ответ мог показаться достаточным, однако по зрелом размышлении Хэдли изменила своё мнение. Она спросила, нельзя ли всё же как-то связаться с родителями, на что тётя Максин заявила, что она уже делала это неоднократно, но ответа не получила. Увидев, что Хэдли вот-вот расплачется, она грубо обняла её и погладила по спине:

– Ну ладно, ладно. Всё будет хорошо. Просто хорошо.

Почему-то после этих объятий у Хэдли возникло ощущение, будто конечности её больше не слушаются. Словно какая-то невидимая сила тянула её на верёвке.

Тётя Максин сама отнесла её чемодан к лифту, пока девочка плелась следом по коридору. Когда они оказались возле тёмно-зелёного автомобиля (Хэдли не помнила: он уже стоял перед домом?), женщина спросила:

– Ты поедешь на заднем сиденье или на переднем, но пристёгнутой?

– Лучше на заднем, – сказала Хэдли.

– Как хочешь, – мурлыча под нос весёленький мотивчик, тётя Максин втолкнула девочку в машину.

Насколько долгой была их поездка? Хэдли не могла припомнить. Кажется, она просто на какое-то время отключилась. Причём время было немалое – когда они приехали, уже стемнело. Автомобиль затормозил перед домом тёти Максин, и Хэдли очнулась с затёкшей шеей.

– Наконец-то, – буркнула тётя Максин, оказавшись у передней двери.

Моментально появилась ещё одна женщина: она как будто поджидала у дверей. Она впилась в лицо Хэдли тёмными, глубоко посаженными глазами. Внешне она чем-то походила на Максин.

– Эта, что ли? Мелкая танцорка? – женщина в восторге захлопала в ладоши.

– Меня зовут Хэдли, – представилась девочка, отчаянно цепляясь за ручку чемодана.

– Конечно-конечно, – сказала женщина. – А ты зови меня тётя Шарман. Я младшая сестра Максин.

Тётя Шарман помогла уставшей с дороги Хэдли выбраться из машины и потащила в дом, а тётя Максин пошла следом с её чемоданом.

– Что это за место? – Хэдли испуганно оглядывалась в тёмной передней, обшитой старомодными панелями.

– Это наш дом, – сообщила тётя Шарман. – Добро пожаловать в Гримм-хаус.

Парадный холл Гримм-хауса когда-то выглядел величественно, но сейчас резные панели покрывал толстый слой пыли, а обои над ними порвались и выцвели. На второй этаж вела роскошная мраморная лестница. Старинные напольные часы стояли рядом с вешалкой, совершенно пустой – лишь одинокий зонтик болтался на одном крючке.

– У вас часы без стрелок, – заметила Хэдли.

– Такие часы, которые показывают время, нужны лишь всяким торопыгам, – заявила тётя Шарман. – А у нас в Гримм-хаусе время всегда в изобилии.

Тем временем тётя Максин закрыла парадную дверь и вынула из кармана ключ. Замок громко клацнул, запирая их изнутри. Тётя Максин сняла плащ, и Хэдли увидела, что на ней точно такое же платье, как на сестре. Глубокого синего цвета, длиной почти до полу, с рядами белых рюшей от ворота до пояса. Круглый воротничок и пышные рукава напоминали детское платьице.

Высокие окна по обе стороны парадной двери были надёжно укреплены декоративными литыми решётками. А сама дверь поражала толщиной, а сверху была округлой. Хэдли всё больше удивлялась по мере того, как разглядывала обстановку. Всё здесь походило на какой-то средневековый замок.

– Можно подумать, это дитя никогда не бывало в приличных домах, – обратилась к сестре тётя Максин, сердито подбоченясь.

– Ну-ну, сестра! Не стоит обижать нашу гостью! – воскликнула тётя Шарман. Она наклонилась, чтобы посмотреть Хэдли в глаза: – Пойдём, я помогу тебе устроиться.

Но сперва тётушки провели для неё экскурсию, протащив по длинным коридорам, увешанным портретами солидных особ: почти все они были древними стариками, с неприязнью взиравшими на Хэдли. Она спиной чувствовала их взгляды, когда проходила мимо. Все остальные поверхности были покрыты обоями. Обои в полоску, обои в горошек, обои с розочками размером с головку латука. В конце концов от этой пестроты у девочки закружилась голова. Каждое окно было обрамлено тяжёлыми плотными портьерами, перетянутыми витыми золотыми шнурами – такие Хэдли видела на похоронах и в старых фильмах.

На первом этаже располагались холл, кухня и парадно обставленная столовая. И если планировка первого этажа удивляла, но не более того, то на втором всё оказалось гораздо хуже. Насколько девочка могла судить, второй этаж представлял собой беспорядочное скопление комнат, большинство из которых было захламлено пыльным барахлом. Она бы совершенно запуталась здесь, если бы не постаралась запомнить какие-то особенные детали. Так Хэдли сумела придумать им названия. Комната с чучелом вороны под круглым стеклянным колпаком. Комната с книжными полками и резным тотемным столбом. Комната с облупившейся краской на стенах. Комната вся в зеркалах. Комната с манекенами в военных мундирах.

– У вас столько необычных вещей, – Хэдли попыталась проявить вежливость.

– Да, – гордо подтвердила тётя Шарман. – Множество чудесных вещей.

На третьем этаже оказались ванные и спальни.

– Тебе должна быть интересна лишь одна спальня, – сказала тётя Максин, открывая дверь. – Вот эта комната – твоя.

Такую жалкую спальню Хэдли видела впервые. Голые стены, кровать и комод. На кровать было накинуто тонкое зелёное одеяло, обтрепавшееся по краям. Тощая подушка была такого серого оттенка, будто наволочку никогда не стирали. Деревянный комод покосился, а синяя краска на нём потрескалась и облупилась. Однако тётя Максин нисколько не смутилась и сообщила, строго грозя девочке пальцем:

– Тебе сильно повезло иметь собственную спальню, уж поверь. Если бы не наша доброта, пришлось бы тебе спать на полу в кухне.

– А где ваши спальни? – спросила Хэдли.

– У нас обеих есть комнаты дальше по коридору, хотя это не твоё дело.

– Ох, сестра! – вклинилась тётя Шарман. – Будь добрее. Эта маленькая обезьянка вовсе не хотела тебя обидеть. Верно, милая?

– Конечно, – кивнула Хэдли.

– Тем не менее, – тётю Максин это нисколько не смягчило, – заруби себе на носу, что нам необходим спокойный ребёнок. Никаких плачей по мамочке и прочей чепухи. Держи это при себе.

И они прошли до конца коридора, где тётя Шарман показала ещё кое-что. Она постучала по запертой двери и пояснила:

– Эта дверь на чердак. И ты никогда, никогда не должна ходить туда ни под каким предлогом. Тебе нечего там делать. И если только мы узнаем, что ты совала нос на чердак, тебя накажут.

– Жестоко накажут, – с грозным фырканьем уточнила тётя Максин. – Тебе придёт конец – и я нисколько не преувеличиваю.

– Возможно, ты вообще не захочешь туда подниматься, – подхватила тётя Шарман. – Там грязно и душно.

– Жестоко наказана, – повторила тётя Максин. – Тебе придёт конец.

– Я не буду туда ходить, – пообещала Хэдли.

– Ну, раз мы уже поднялись доверху, давай спустимся донизу, – сказала тётя Шарман.

Она повела Хэдли вниз по одной лестнице, и ещё по одной, и ещё – пока они не оказались в подвале. Шагнув с последней ступеньки, Хэдли в ужасе отшатнулась. Над головой арками висела густая паутина, под которой лениво болтались пыльные сухие мотыльки, едва различимые в тусклом свете. По спине у девочки побежали мурашки при одной мысли, что нужно идти дальше.

– Здесь уже давно не делали уборку, – сообщила тётя Шарман, как будто и так не было очевидно. – Полагаю, это и будет твоим рабочим проектом на лето.

– Моим проектом? – Хэдли не поверила своим ушам.

– А чьим же ещё? – возмутилась тётя Максин. – Нам с сестрой не пристала всякая грязная работа. Это отвратительно. Возить тряпкой среди пыли и грязи – занятие для детей, – она снова раздражённо фыркнула. – К тому же здесь полно жуков, а у меня на жуков аллергия.

– У тебя на всё аллергия, – тётя Шарман смела паутину и показала большое мусорное ведро. – Вот, Хэдли, такую вещь ты не каждый день увидишь. Это наше ведро для пыли, – она постучала по крышке, и гулкое эхо пошло гулять по стенам подвала. – Одна из главных достопримечательностей.

– А что внутри? – спросила Хэдли.

– Плоды долгого кропотливого труда, – гордо сообщила тётя Шарман. – Пыль, зола и прочий пепел.

– А что вы с ними делаете? – удивилась Хэдли.

– О чём это ты, дитя?

– Как вы выбрасываете их, если ведро так и стоит в подвале?

От возмущения тётя Шарман охнула.

– Какой глупый вопрос! В этом доме вещами не разбрасываются! И всё, что попадает в ведро для пыли, остаётся в ведре для пыли. Это наша коллекция, она важна для нас. Мне доставляет удовольствие иногда спускаться сюда, чтобы просто на него взглянуть. А пока тебе достаточно знать, что у него имеется своё особенное место в этом подвале.

– И тебе не придётся пользоваться этим ведром, – добавила тётя Максин. – Просто оставь его на месте.

На этом экскурсия закончилась: все трое поднялись на первый этаж, и вот так неожиданно жизнь Хэдли круто изменилась. До сих пор она была любимой доченькой, девочкой с толпой друзей. А теперь она стала одиноким ребёнком, угодившим в странное место. Несмотря на разгар лета, в доме было влажно и зябко, как в пещере. Когда Хэдли нечаянно задевала рукой обои на стене, она вздрагивала от сырости, а ковровая дорожка хлюпала под ногами при каждом шаге. Липкий тяжёлый воздух был холодным и в то же время душным.

Поскольку тётки были приверженцами расписания и дисциплины, они сообщили, что Хэдли должна выходить к завтраку ровно в шесть утра. А раз в доме не имелось часов (если не считать те напольные, у которых не было стрелок), девочке пришлось встать, как только она услыхала, что тётушки проснулись. В туалете она умылась, воспользовавшись отвратительным вонючим мылом и грубым полотенцем. Зубы пришлось чистить пальцем – Зоуи, конечно, забыла положить зубную щётку. Кое-как приведя себя в порядок, Хэдли спустилась на два этажа и встретилась на кухне с тётками.

Когда тётя Максин готовила тот первый завтрак, она показала Хэдли, что и как при этом делает: повернула вентиль на газовой плите и поднесла спичку к конфорке. Она растопила масло в тяжёлой чугунной сковороде. Затем ловко разбила несколько яиц и полезла в ледник, откуда извлекла кусок бекона. Отрезала несколько ломтиков и добавила к яйцам на сковороде.

– А у нас дома нет такого ледника, – заметила Хэдли. – Мы пользуемся холодильником.

– А мне какое дело, малявка? – рявкнула тётка. – Лучше смотри и не зевай. Чтобы сама знала, как надо готовить.

Потому что на следующий день это стало обязанностью Хэдли.

– Девочке совершенно необходимо уметь готовить, – ободряюще сказала тётя Шарман. – Вот и молодец, глупенький гусёночек!

– Хэдли, – тётя Максин вовсе не была так довольна, – яйца не прожарились! Чтобы завтра сделала всё как следует!

Далее в распорядок дня входил тихий час (когда тётушки дремали), уборка (Хэдли скребла и мыла под строгим надзором тёток) и прогулка, когда она могла находиться вне дома сама по себе в течение часа. Одичавший и заросший сад был окружён высоченным деревянным забором: через него не смог бы заглянуть даже настоящий верзила, а о том, чтобы перелезть через него, нечего было и мечтать.

Когда Хэдли впервые попала в сад, она обошла его по периметру в надежде найти ворота, но забор оказался сплошным. Девочка всё равно выходила на прогулки в надежде подышать свежим воздухом, но, к сожалению, день за днём воздух в саду почему-то был таким же вязким и душным. Никогда в жизни она не видела такого туманного, мрачного лета. Небо над Гримм-хаусом всегда было серым и тусклым – угнетающее зрелище. Больше всего Хэдли тосковала по солнцу.

Насколько она могла судить, тётки никогда не покидали дом. Продукты просто оказывались на переднем крыльце. Для развлечения они беседовали между собой, дразнились как маленькие и хохотали, как гиены.

– А помнишь тот раз… – начинала тётя Максин, после чего выдавала какую-нибудь гнусность о сестре.

– Ну, ты нашла что вспомнить! – был любимый ответ тёти Шарман. – Это было давным-давно!

В молодости они постоянно влюблялись в одних и тех же парней и теперь винили друг друга в том, что остались на бобах.

– Джордж признался мне, что в жизни не видел никого красивее! – бубнила тётя Шарман. – И я бы прибрала его к рукам, если бы не ты!

– Вечно ты витаешь в облаках, Шарман! – фыркнула тётя Максин. – Никогда он ничего такого не говорил!

– А вот и говорил!

– А вот и нет!

– В жизни не видел никого красивее! Он так и сказал! Слово в слово! Я слышала это собственными ушами!

– Вот этими, что ли? Да они же хлопают так, будто ты украла их у слона!

– Ох, Максин, ты такая противная! Не будь ты моей милой сестрой, я бы ни за что с тобой не разговаривала! – Несмотря на грубые слова, звучали они без злобы. Это было их привычным развлечением – оскорблять друг друга.

Хэдли слушала их кваканье и хохот и всё больше погружалась в муки одиночества. Ей ужасно хотелось поговорить с подругами, Софией и Лили! Она даже готова была опять оказаться под надзором Зоуи! Но у тёток не было телефона, и выходить ей не разрешалось. Все двери, ведущие на улицу, были надёжно заперты – как и окна. Хэдли невольно задавалась вопросом, отчего так стараются запереться престарелые тётки.

Любимым временем стала пауза после ужина, когда ей позволялось танцевать. Каким-то чудом Зоуи, позабыв про зубную щётку и пасту, умудрилась уложить все костюмы для танцев. Само присутствие этих вещей в тёткином доме приносило ей утешение. И девочка не спеша брала их в руки по очереди и выбирала, что наденет.

Каждый сценический наряд будил воспоминания о представлении, и каждый нёс своё особенное чувство. Один был связан с джазовым номером, другой – с драматическим танцем. А третий напоминал о танцевальном дуэте, исполненном вместе с лучшей подругой, Лили. Звёздное выступление стало кульминацией долгих часов их общего изнурительного труда: каждое движение совершалось с безупречной синхронностью. И разделённая девочками любовь к танцу только укрепила и без того прочную дружбу.

В детстве благодаря несомненному таланту она очень быстро освоилась на уроках танцев, однако, повзрослев, познакомилась с мастерством других артистов, вдохновлявших её постоянно трудиться и совершенствоваться. Мама шутила, что она нашла своё племя, – и это было правдой. Хэдли чувствовала себя на месте в своём племени и лучшего не желала.

Разложенные на кровати наряды напомнили ей об этом и вызвали слабую улыбку. Она не спешила с выбором, любуясь блёстками и переливами эластичной ткани. Наконец она оделась и сразу почувствовала себя лучше. Лёгкий шелест юбки, колыхавшейся во время спуска по лестнице, вернул знакомое предвкушение, как бывало каждый раз перед выходом на сцену.

Холл у тётушек идеально подходил для представлений благодаря свободному пространству в центре, под великолепной хрустальной люстрой. У окна на большом письменном столе поместили лампу – чуть в стороне от места для танцев. Также тётя Шарман раскопала древний проигрыватель, который именовала виктролой[1]. Когда игла опускалась на пластинку и начинала звучать мелодия, они с тётей Максин погружались в недра продавленных кресел и следили, как Хэдли скользит и кружится под музыку. Часы и часы безоблачного танца. Только в это время девочка чувствовала себя настоящей. Тётки подбадривали её, пока она не доводила себя до изнеможения. Случалось, что она делала ошибки, но ничто не могло лишить её веры в себя.

– Чудесно, Хэдли, чудесно! – приговаривала тётя Шарман.

– Браво, браво! – тётя Максин снисходила до воздушных поцелуев.

Их похвалы и аплодисменты не давали ей остановиться, даже когда сердце бешено стучало, а мышцы сводило болью. Она едва находила в себе силы подняться по лестнице на третий этаж, зато засыпала мгновенно.

Утром ей приходилось напоминать себе, где она и как здесь оказалась. Хэдли ужасно тосковала по родителям и прежней жизни. И каждый раз за завтраком первым делом спрашивала:

– Есть новости о корабле? Вы что-нибудь слышали о моих родителях?

Поначалу тётки старались быть снисходительными и даже делились с нею теми крохами информации, которую получали от спасателей.

– Этим занимается береговая охрана, – говорила тётя Максин. – Спасательные команды разосланы по всему району.

– Не тревожься, Хэдли, – однажды утешила её тётя Шарман. – В этом районе великое множество мелких островков. Твои родители вполне могли добраться до одного из них и теперь лишь ждут спасателей!

Хэдли попыталась представить, как её неунывающие папа с мамой стараются выжить на необитаемом острове. Усталые и грязные, но непобеждённые. Наверняка мама с присущей ей находчивостью изобретает способ вскрывать кокосовые орехи, а папа рыбачит.

Конечно, их очень скоро найдут. И как только это случится, они явятся в Гримм-хаус, чтобы забрать её домой. Это будет чудесно – снова оказаться дома! Как раньше, за завтраком родители сядут с нею за стол, и она сможет есть хлопья с молоком, не мучаясь с тяжеленной сковородой на газовой плите и недожаренными яйцами.

Однако очень скоро тёткам надоели её расспросы.

– Хватит уже, Хэдли! – рявкнула тётя Максин, злобно оскалившись. – Если будут новости, я сама тебе скажу.

– Вечно ты ноешь, – подхватила тётя Шарман. – Всё время пристаёшь с вопросами. Ты повторяешь их снова и снова каждый день.

– Родители, родители, родители, – передразнила тётя Максин. – От этих песен уже голова кругом!

– Простите, – Хэдли с трудом проглотила комок в горле. Однако взгляд у неё оставался испуганный, и тётя Шарман смягчилась:

– Не тревожься, малышка. Если кто-то и найдёт выход, так это твой папа. Он ещё в детстве поражал всех находчивостью.

Слова буквально повисли в воздухе, заставив Хэдли задуматься.

– Но… разве вы не тётки моей мамы? – стараясь не обращать внимания на злобную гримасу на физиономии тёти Шарман, Хэдли обернулась к тёте Максин и продолжила: – Разве вы не так мне сказали? Вы же говорили, что приходитесь мне роднёй со стороны мамы?

– Шарман, разберись с этим, – приказала тётя Максин, раздражённо закатив глаза. – Сама вляпалась. Сама и выпутывайся.

– Хэдли, какая же ты нахалка! – с горестным вздохом промолвила тётя Шарман. – Конечно, мы родня со стороны матери. Но это вовсе не значит, что мы не могли знать в детстве твоего отца. Я жила с ним по соседству. Тот ещё был пострел.

– Но мой папа вырос в другом штате, – возразила Хэдли. История о том, как родители познакомились в первый свой день в колледже, была её любимой. Папа увидел маму на распределении по кафедрам и тут же понял, что это она – та самая. – И я не понимаю, как вы могли знать его в детстве.

– Конечно, он приезжал сюда погостить, – заявила тётя Шарман. – На каникулы.

– Тогда как его зовут, если вы его знаете?

Тётя Шарман даже бровью не повела и отчеканила, не спуская с Хэдли взгляда:

– Это к делу не относится, а вот тебе следует помнить о приличиях, девочка!

– А я думаю, что вы говорите неправду. По-моему, вы совсем его не знали, – Хэдли не сдавалась, она постаралась не расплакаться и заявила: – Я хочу домой. Вы должны меня отпустить.

– Никуда ты не пойдёшь, девчонка! – Тётя Шарман нацелила на Хэдли костлявый палец. Но девочка твёрдо стояла на своём:

– Вы должны позвонить кому-нибудь из моих настоящих родственников. Позвоните им! Я хочу домой.

– Хватит! – рявкнула тётя Максин. – Ты что, не видишь, как расстраиваешь Шарман? – И тут же Шарман состроила плаксивую гримасу, её рот горестно скривился. – Пошла вон, девчонка, оставь нас в покое!

Хэдли встала из-за стола, собираясь выполнить приказ, но тётя Максин поймала её за подол:

– Куда это ты собралась? Я ещё тебя не отпустила. Уйдёшь, когда наведёшь порядок. Тарелки кто за тебя мыть будет?

– И подмести не забудь, – встряла тётя Шарман. – Терпеть не могу, когда на полу крошки.

– А потом можешь протереть пол в подвале! – сказала тётя Максин.

– И пока будешь там внизу, успеешь обмести паутину! – добавила тётя Шарман и повернулась к сестре: – Пусть в другой раз подумает, прежде чем перечить старшим!

Тётки промаршировали из кухни, оставив Хэдли разбираться с грязными тарелками. Дома была посудомоечная машина, но здесь всё делалось вручную. Она уже поняла, что мыть сковороду нужно в последнюю очередь, чтобы жир с неё не попадал на тарелки. И теперь она не спешила, старательно прополаскивая и вытирая каждый прибор. За стеной шептались тётки. Хэдли прислушалась.

– Какая наглость! – шипела тётя Шарман. – Мы ей дали крышу над головой. Мы её кормим и заботимся о ней, а она посмела меня расспрашивать? Давно нам не попадалась такая нахалка!

– Она с самого начала была занозой в заднице, – отвечала тётя Максин громким шёпотом. – Раньше у меня таких проблем не было. А эта в открытую сказала, что не верит мне, будто корабль затонул. Явилась сюда – и ещё не верит! Ты представляешь?

– Ну, в это и правда трудно поверить.

– Да неужели? – фыркнула тётя Максин. – Я-то думала, что это лучшая из моих историй.

Возникла пауза, а потом голоса стали совсем тихими. Хэдли напрягла слух, но уловила лишь отдельные слова. Неблагодарность. Танцы. Подвески. Ничего не понятно! А потом тётя Шарман громко сказала:

– По крайней мере, это ненадолго. Она так выкладывается в танцах, что протянет от силы неделю-другую, не больше.

– И то вряд ли! – хмыкнула тётя Максин. – Впервые вижу ребёнка с таким пылом. Жду не дождусь, когда она станет нашей.

Глава 3

Хэдли вымыла тарелки и подмела пол, старательно собирая крошки. Когда ни одной крошки не осталось, она не смогла найти помойное ведро и высыпала их просто в угол. Потом спросит, где ведро. А из дальней комнаты вдруг раздался пронзительный хохот тёток.

– Ещё немного, – звонко пропела тётя Шарман, – и этот пыл будет наш!

– Ещё немного, и этот пыл будет наш! – они в унисон повторяли это раз за разом, пока их голоса не превратились в музыку, которая и музыкой-то не была. Звуки накатывали волнами, отчего у Хэдли по спине побежали мурашки. Это был воинственный напев племени, отправляющегося на войну. Гудение шмеля, пикирующего на смертельного врага. Ураган, сметающий всё на своём пути. В голосах двух тёток звучало всё это и многое другое.

– Ещё немного, и этот пыл будет наш! – не унимались тётки, перемежая свои вопли визгливыми взрывами хохота.

Хэдли на цыпочках выскользнула из кухни и спустилась в подвал, вооружившись метлой и совком. Необходимо было спрятаться от них куда-то, чтобы подумать. Что они имели в виду, когда повторяли, что её пыл станет их? Не слишком ли они старые для танцев? И почему тётя Максин назвала лучшей свою историю про затонувший корабль с её родителями на борту? Если это неправда, то в чём дело? В чём-то намного худшем, случившемся с родителями, – настолько плохом, что она даже рассказать об этом не посмела?

И вот ещё одно: почему они отвели Хэдли неделю или две в своём доме? Тут её обрадовала весьма логичная догадка. А вдруг она им надоела и они собираются сплавить её домой к каким-то другим родственникам? Ведь должны же у неё быть ещё родные! Хэдли была в этом практически уверена, вот только не могла никого припомнить.

Кажется, когда-то у неё были и бабушка с дедушкой, и тётя с дядей. Может, даже какие-то двоюродные братья или сёстры? И если у неё есть другая родня, не будет ли правильнее пожить у них, чем у каких-то сомнительных маминых тёток, с которыми она вообще не знакома? С каждым днём она всё больше сомневалась, что хорошо помнит подробности своей прежней жизни, до того, как попала в Гримм-хаус. Память стала выкидывать странные фокусы, и это не могло не тревожить. Она хотела бы записать всё, что помнит, в надежде таким образом упорядочить мысли, но тётя Шарман сказала, что у них дома нет ни письменных принадлежностей, ни бумаги. Очень жаль.

Спустившись в подвал, девочка включила свет и принялась лавировать между нитями паутины, испуганно морщась каждый раз, когда они касались лица. Даже при включённом свете тут мало что было видно. На миг она застыла, всё ещё сжимая в руках метлу и совок. Кажется, одна из тёток упоминала, что в подвале полно жуков? Она тоже не в восторге от этих тварей.

Девочка старательно прислушалась. Вот, кажется, опять: словно чей-то вздох. Или тихий шёпот?

– Кто здесь? – окликнула она дрогнувшим голосом.

И снова невнятный шелест где-то впереди.

– Послушайте, мне не до шуток! Покажитесь! – к ней вернулось эхо собственного голоса, и она застыла, напрягая слух. Конечно, здесь никого нет. За всё время, проведённое в доме у тёток, она больше никого не видела. И в подвале никого нет. Просто не может быть. Это шутки разыгравшегося воображения.

Наверху тёткины голоса затихли, и она услышала шаги над головой. Когда с уборкой в подвале будет закончено, надо напомнить им, что ей было велено выйти вон из дома. Может, на этот раз она найдёт способ перелезть через забор. Хэдли не имела представления о том, есть ли здесь соседи, но наверняка она наткнётся на кого-то, если уйдёт достаточно далеко. И помощь извне станет её билетом до дома. Там, во внешнем мире, у людей есть телефоны. Телефон – всё, что ей нужно, чтобы связаться с родителями или хотя бы с полицией.

Ну вот, теперь, когда у Хэдли сложилось какое-то подобие плана, она немного приободрилась. Больше не будет бесполезных расспросов о родителях. Само присутствие тёток приводило её в смятение и расстройство. Никто здесь ей помогать не собирается. Надо брать дело в свои руки, чтобы убраться от них подальше.

Но сперва – уборка подвала. Хэдли прошлась из конца в конец, сметая с потолка паутину. В основном это были растрёпанные, посеревшие от пыли клубки, давно покинутые своими создателями. Однако в углу она нашла особенно большую сеть, в центре которой восседал здоровенный золотисто-чёрный хозяин. И хотя Хэдли пауки не нравились, она не видела причины разрушать его сеть. Она даже показалась ей по-своему красивой.

– Пока я тебя не трону, – сказала девочка. – Потом скажешь мне спасибо.

Покончив с паутиной, она принялась за пол, стараясь не пропустить ни одного пыльного угла. В этой работе не было ничего сложного: скорее она оказалась нудной, и Хэдли потихоньку стала включать в свои движения танцевальные па, используя метлу в качестве партнёра. Она и сама не заметила, как принялась напевать что-то себе под нос, и с радостью обнаружила, что вспомнила песенку из недавнего прошлого. Теперь Хэдли нарочно чередовала танец с уборкой, с улыбкой кружась вокруг рукоятки метлы.

На их занятиях мисс Лавиния особенно настаивала на важности улыбки во время танца.

– Пусть зрители видят, как ты довольна собой, – повторяла она, а перед конкурсами предупреждала особо: – Часто судьи снижают баллы тем, кто забывает улыбаться, так что прочь эту мрачную мину!

Для Хэдли улыбка во время танца не составляла никакой трудности. Папа говорил, что у неё такой вид, будто она самая счастливая девочка в мире. Видел бы он её сейчас! В сыром подвале, мрачная и покрытая пылью, с метлой наперевес. Дома она бежала мыть руки, стоило заметить хоть пятнышко грязи, а тут ходила измазанная с головы до ног. Папа просто её бы не узнал. Хэдли-Золушка. Вот в кого она превратилась.

Она остановилась и задумалась, опираясь на метлу, когда снова услышала этот звук. Едва различимый. Вздох или всё-таки шёпот?

– Кто здесь? – снова окликнула она, хотя понимала, что это бесполезно. Девочка только что прошлась по всему подвалу с метлой в руках. Она была здесь одна.

У Хэдли захватило дух. Вот опять! Тяжёлый грустный вздох. Ориентируясь на звук, девочка прошла в дальний конец подвала и подняла крышку с ведра для пыли. Там было темно как в аду, однако словно бы присутствовало что-то ещё, а потом она ощутила, как из ведра повеяло печалью и словно горький ветер ударил её прямо в лицо. А затем раздался вполне различимый вздох. От испуга Хэдли выпустила крышку, та с грохотом упала на место, и звук исчез. Девочка прижала руку к губам. Ведро было до краёв полно грязи и пыли и стояло вплотную к бетонной стене. Неужели в нём кто-то прячется? Как такое возможно? Там же нечем дышать! Она отложила совок и снова подняла крышку. И снова услышала вздох и ощутила боль от горечи потери.

– Кто там? – спросила Хэдли.

Но ответа не было.

Она стояла так целую вечность, пока не стала думать, что нафантазировала невесть чего. Как-никак, этот подвал – тёмное и жуткое место, а вздохи могли быть и не вздохами вовсе.

– Это совсем глупо. Кажется, я свихнулась, – пробормотала она, скорее про себя, и опустила крышку.

Но тут с пола раздался голос – на сей раз совершенно чёткий и громкий:

– А чего ты хотела? Ты же задаёшь вопросы помойному ведру. Конечно, это глупо.

– Кто это сказал?! – закричала Хэдли.

Она увидела, как вокруг её ног пол пришёл в движение, но тут же стало ясно, что это не пол, а мириады жуков, как один сверкавших ярко-зелёными глазками. Стоит ей сделать шаг – и она наступит на них. Девочка не смела шевельнуться: бежать или не двигаться с места? Впрочем, сейчас она всё равно остолбенела от неожиданности.

– Кто это сказал? – повторила она. – Кто со мной говорит?

– Это я, – один из жуков шустро заполз на крышку ведра для пыли. – Меня зовут Игла. Это я с тобой говорю.

– Жуки не разговаривают, – возразила она, отдёрнув руку. Если эта тварь прыгнет на неё, она умрёт от ужаса. Она замерла, ни жива ни мертва. – Это всем известно, что жуки не разговаривают.

– Помойные вёдра тоже не разговаривают, однако ты всего минуту назад болтала с этим ведром как ни в чём не бывало.

– Но насекомые не могут говорить, – стояла на своём Хэдли. – У них же нет голосовых связок.

– И всё же вот она я, – рассмеялся жук. – И разговариваю. Слова выходят из меня, попадают в воздух и достигают твоих ушей. Объясни это, раз такая умная.

– Это фокус, – она затравленно огляделась в поисках объяснения. Где-то в углу спрятался тот, кто говорит за жука? – Это наверняка чей-то фокус.

– Да, фокус что надо, – согласился жук.

– Или я снова что-то вообразила.

– Значит, у тебя чрезвычайно богатое воображение.

Хэдли всматривалась в длинные усики жука и членистые лапки, подпиравшие толстое блестящее тельце. Изумрудные глаза сверкали, как фонарики. Хэдли никогда не нравились жуки, даже дружелюбно настроенные, а этот явно над нею издевался. У неё так свело внутренности, что ей показалось, будто она заболевает.

А жук встал на задние лапки и призывно замахал передними:

– Смотри, это я, Игла! И я тебе машу! Какие ещё нужны доказательства?

– Я просто хочу, чтобы ты убрался отсюда, – сказала она. – Чтобы перестал со мной говорить, – девочка зажмурилась, повторяя про себя, что это просто дурной сон. Жуткий кошмар. И стоит ей ущипнуть себя как можно сильнее, чтобы стало по-настоящему больно, она проснётся дома, в компании Зоуи, из которой явно не получилась няня. – Этого ничего нет. Этого ничего нет, – шептала она, терзая кожу на запястье.

– Ох, это всё есть, и ещё как! – возразил жук.

И с пола его слова подхватили остальные жуки:

– Есть, есть, есть, – слова, слова, шелест.

Жук добавил:

– И я такая же настоящая, как ты.

– Мне не нравятся жуки, – сказала Хэдли, так и не открыв глаза. – А ты меня пугаешь! Убирайся!

– Мы не какие-то там жуки, – заявило существо на крышке ведра. Кажется, оно представилось? Игла? То есть это она? – Мы последний, самый развитый вид тараканов, недавно переселившийся сюда из Флориды. Мы могли бы стать твоими лучшими друзьями в этом доме. Мы умны и неистребимы. Мы скрываемся так искусно, что миллионы нас могут жить у людей под носом. А ещё мы превосходно приспосабливаемся к чему угодно. И уж поверь, от таких друзей, как мы, лучше не отмахиваться.

– Мне не нужны никакие друзья, большое спасибо, – сказала Хэдли. Уж во всяком случае, не из жучиного племени. Её передёргивало при одной мысли о тараканах.

– Та пыль, с которой ты говорила…

– И что с ней?

– Там никого нет. Всё, что ты могла получить из этого ведра, – последние отголоски горя и потерь.

– Я их не получала.

Жучиха пожала плечами – её блестящие крылышки поднялись и опустились.

– Это часть человеческой природы – тосковать о том, чего не случилось. В сожалениях можно утопить целую жизнь.

– Я совершенно ничего не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Я бы могла объяснить тебе, что происходит в этом доме, но ты не поверишь. Я уже пыталась много раз, но никто мне не верит.

– Что это значит – никто не верит? – вдруг заинтересовалась Хэдли. – О ком это ты?

– Да просто ты не первая сюда попала, вот что. Были и другие дети, – сказала Игла.

И под ногами у Хэдли зашелестели остальные жуки:

– Были другие… много других…

– Мы видели, как они приходили. И видели, как они уходили.

– Видели, как приходили… видели, как уходили… – волновались насекомые на полу. – Пришли и ушли, пришли и ушли.

Так, значит, сюда попадали и другие дети? Хэдли невольно напряглась всем телом:

– Сюда попадали и другие дети? И что с ними стало?

– Все они обладали талантами, как ты талантом в танце, – сказала Игла. – Кто-то пел, кто-то играл на разных инструментах, – она наклонила головку и задумалась: – Был даже мальчик, показывавший волшебные фокусы. Он, кстати, неплохо это делал. И мог бы далеко пойти. Стать артистом. В Лас-Вегасе? Кто знает. Теперь можно только предполагать. Так или иначе, все они каждый вечер демонстрировали свои таланты ведьмам, пока наконец – пуфф! – ничего не оставалось, кроме пепла. И тогда ведьмы заметали пепел и высыпали его в это ведро.

Жуки на полу заволновались, пока Игла не шикнула на них.

– То есть тётки на самом деле – ведьмы, которые превращают детей в пепел? – уточнила Хэдли. – Ну, в смысле они их сжигают?

– Нет-нет-нет. Дети по-прежнему живы. Пепел – всё, что остаётся от них после того, как ведьмы выпивают их талант. А пепел горюет по тому, чего не случилось. Пепел – это та пустота, которую ты ощущаешь, когда тебя лишают таланта.

У Хэдли разболелась голова. Что она делает в этом гнилом подвале, где пепел дышит, а насекомые сочиняют небылицы?

– Так, хватит. Я поднимаюсь наверх. Так что предлагаю вам убраться, чтобы я могла пройти.

– Дорогу! Дорогу! – заволновались жуки, и каким-то чудом мириады светящихся зелёных глазок расступились по обе стороны, освобождая тесный проход от самого ведра для пыли до двери.

Хэдли подняла с пола совок, полный мусора, и поспешила по узкой тропке.

– Мы могли бы подружиться, – раздался за спиной голос Иглы.

– Дружить, дружить, дружить, – в унисон зашелестели остальные жуки.

– Это очень щедрое предложение, – добавила Игла. – Подумай хорошенько.

– Мне не нужны друзья, большое спасибо, – сказала девочка. Уж во всяком случае, она не собиралась менять Лили и Софию на стаю тараканов!

– Могу я хотя бы дать тебе совет? – голосок Иглы звучал на удивление ясно. – Хороший совет. Совершенно бесплатно.

– Что ещё за совет? – Хэдли остановилась.

– Лучший совет для тебя. Такой, который поможет.

Хэдли задумалась, глядя на танец пылинок в луче света. Наконец она ответила:

– Так и быть. Я слушаю.

– Поднимись на чердак. Там ты найдёшь ответы.

– А что на чердаке?

– Просто поднимись. Сама увидишь, – сказала Игла.

Глава 4

Тётя Шарман не обрадовалась, увидев, как Хэдли выходит из подвала.

– Ты что там делала внизу? – сердито спросила она. – Нечего тебе там шнырять!

– Вы сами велели мне обмести в подвале паутину, – Хэдли протянула ей полный совок. – Вот только я не нашла, куда высыпать мусор.

– Тупица! – Шарман отобрала совок и пересекла кухню: там в стене была какая-то металлическая крышка. Под крышкой оказалась дыра, в которую тётка высыпала мусор. – А это, по-твоему, что?

– Откуда мне было знать? – удивилась Хэдли.

Честно говоря, она до сих пор вообще не замечала, что здесь есть мусоропровод. В этом доме многие вещи внезапно появлялись ниоткуда. Как, например, она вдруг обнаружила, что на кухне пол покрыт шестиугольной плиткой, напоминавшей пчелиные соты. Неужели он был таким и раньше?

– Ну, полагаю, от тупости лекарства нет, – тяжело вздохнула тётя Шарман. (Она была ненамного приятнее в общении, чем её сестра.)

– Я всё сделала. Можно мне теперь выйти? – спросила Хэдли. Обычно ей позволялось находиться в саду ровно час после обеда, но сегодня она надеялась на исключение. – Тётя Максин велела мне выйти, когда я всё сделаю.

– Она так и сказала, да? – Тётя Шарман задумчиво провела пальцем по губам. Потом достала из кармана ключ и отперла заднюю дверь. – Ступай проветрись, барышня. Наберись кислорода. Он тебе понадобится для танцев.

– Спасибо, – невольно Хэдли испытала чувство благодарности.

– И сразу возвращайся, когда позовём!

– Обязательно, – кивнула девочка и выскочила наружу, в нетерпении желая наконец-то вырваться из этих стен.

Оставить внутри двух сумасшедших старух, вздыхающее с сожалением помойное ведро и тараканье племя со сверкающими глазками, набивавшееся ей в друзья. А там, снаружи, где-то далеко ждал её дом и новости о родителях. Всё это существует по-прежнему: Лили, София, её семья, своя комната, соседи. Всё ждёт её. Если только она найдёт способ выбраться отсюда.

Небо над головой набрякло тяжёлыми тучами, через которые не пробивалось ни лучика света – всё так же, как с её первого дня в этом месте. Влажный воздух изнурял духотой. Под деревьями завивались спирали странного тумана. Такое хмурое лето выдалось впервые в её жизни. Хэдли сделала несколько глубоких вдохов, стараясь привести в порядок мысли. Игла сказала, что на чердаке она найдёт ответы, но разве она задавалась какими-то вопросами? Ей нужно просто попасть домой. И к тому же насколько надёжно слово таракана? Она могла нарочно обмануть Хэдли. Эти твари запросто могут быть в сговоре с тётками и проверять, насколько она послушна их приказу не соваться на чердак. Но точно так же тараканы могут захотеть ей помочь. У неё не было способа это проверить. Ох, сколько всего надо было обдумать!

Как бы то ни было, у неё есть только один выход – убежать отсюда. Убраться как можно дальше и обратиться к незнакомым людям за помощью. Хэдли честно постаралась придумать план. Она знала, что все двери, через которые можно выйти наружу, держат запертыми. Окна тоже заперты и вдобавок забраны решётками. То есть выбраться из дома можно только через дверь.

Погружённая в эти мысли, Хэдли не спеша обходила забор. Она пыталась расшатать каждую доску и пнуть её внизу в надежде найти слабое место. О том, чтобы перелезть сверху, не могло быть и речи. Забор слишком высокий, и поблизости не росло ни одно дерево. Сад сам по себе оказался тюрьмой.

И всё же Хэдли не останавливалась, шла и шла вдоль изгороди, толкала и пинала доски, машинально считая их на ходу. В одном месте она поковыряла землю – а вдруг удастся сделать подкоп? Но у неё не было ни лопаты, ни кирки. За четверть часа упорного труда в твёрдой земле получилась неглубокая норка – даже мышонку не спрятаться. Прикинув про себя, Хэдли поняла, что для дыры, в которую пролезет девочка её роста, потребуется несколько часов работы. Она вздохнула. У неё просто не было столько времени.

Хэдли выпрямилась, отряхнула руки и двинулась дальше вдоль забора, довольная тем, что деревья и листва закрывают её от слежки из дома. Если тётки пронюхают, чем она тут занимается, не миновать беды. Так она и шла дальше и дальше. На доске под номером 287 обнаружился толстый сучок, как раз на уровне глаз. Из-за трещинок вокруг сучок и правда походил на глаз, уставившийся на неё. Хэдли машинально нажала пальцем, и неожиданно он проскочил сквозь доску на ту строну. Она не услышала, как сучок упал на землю. Вместо этого что-то зашелестело. И тут же край мрачной тучи посветлел: как будто кто-то приподнял крышку.

– Кто здесь? – крикнула в дырку Хэдли. Она ничего не смогла разглядеть, кроме такой же серости, но услышала дыхание, громкое дыхание, как будто из динамика.

– Кто бы вы ни были, вы должны мне помочь, – Хэдли уперлась руками в забор и говорила в дыру. – Меня захватили и держат здесь две старухи. Они сказали, что приходятся мне тётками, но я им не верю. И я не хочу здесь жить, но они меня не отпускают. Здесь нет телефона, и из дома выходить не разрешают.

Ответа так и не последовало, хотя девочка была уверена, что кто-то её слушает. Что же это за жестокий человек, если не отвечает? Тёплый порыв ветра принёс сладкий запах. Кажется, так пахла жевательная резинка с ментолом.

– Пожалуйста! Я же знаю, что вы здесь! – Хэдли уже едва сдерживала отчаянный крик. Кто-то стоял совсем близко. Она сделала ещё одну попытку: – Вы можете позвонить в полицию? Меня зовут Хэдли Брайтон. Сообщите им, что я здесь.

Снова пыхтение и никакого ответа.

– Меня заперли! – она стукнула по доске. – Я в ловушке! Мне нужна помощь! – Нет ответа. Хэдли забарабанила кулаками по забору и выкрикнула одно последнее слово: – Помогите! – во всю силу лёгких, но ничего не добилась.

Издалека раздался мужской голос – громкий, как раскат грома:

– Коннор, мой мальчик! Коннор Макэвой, где ты?

А потом другой голос, такой же громкий, только детский:

– Я здесь, дедушка!

В панике Хэдли уже не соображала, что кричит:

– Помогите, пожалуйста! Не уходите! Коннор Макэвой! – слова слились в ужасный горестный вой. Она застряла в кошмаре, беспомощная и бессильная. Только это был не сон. Это происходило на самом деле и тем ужаснее напоминало кошмар.

Небо над головой снова потемнело, навалилась серая тяжесть, а из-за забора больше не доносилось ни звука. Хэдли прижалась лбом к шершавым доскам и дала волю слезам. Она решила, что в таком случае разревелся бы кто угодно. Она выплачется, и этого будет довольно. Больше она плакать не станет.

Хэдли услышала, как на другом краю сада заскрипела задняя дверь, раздался голос тёти Максин:

– Хэдли! Хэдли, детка! Пора домой!

Ветер давно унёс сладкий запах мятной резинки, и влажный душный воздух снова вонял подземельем.

– Иду! – откликнулась Хэдли, вытерла глаза и расправила подол юбки.

Тётя Максин ещё раз окликнула её, уже более сердито. Её голос приближался.

– Где ты, дитя?

– Здесь, – Хэдли неохотно вышла из кустов.

Глава 5

Губы тёти Максин кривила неискренняя улыбка, какой обычно кто-то старается скрыть свою злость.

– Что ты тут возишься в чаще? – она брезгливым кивком указала на заросли.

– Гуляю на свежем воздухе, – ответила Хэдли. – Разминаюсь.

– Разминаешься, и всё? – она нависла над девочкой холодной тенью. – А кому это ты кричала?

– Никому.

– Никому?

– Ну да, никому. Иногда я так делаю – просто кричу.

Тётя Максин так схватила Хэдли за руку, что стало больно.

– А знаешь, что я делаю с лгунами? – визгливо выкрикнула она. Ветер так раздувал буфы у неё на рукавах, что она казалась огромной.

Хэдли едва заставила себя заговорить:

– Я не лгу… – У неё перехватило дыхание – с такой силой её рванули и потащили через сад. – Пожалуйста! Стойте! – взмолилась она.

Тётя Максин встала как вкопанная и с лёгкостью подняла её над землёй.

– Ой, больно! – закричала Хэдли.

– Это, по-твоему, больно? – рычала тётя Максин. – Ты понятия не имеешь, что значит боль! – Она грубо отшвырнула девочку, и та беспомощно скорчилась на траве. – Здесь, в Гримм-хаусе, слушают старших! Здесь не говорят с посторонними. Здесь повинуются тётушкам. Понятно?

– Да, – сказала Хэдли.

– Да, и дальше?

– Да, тётя Максин! – она подняла взгляд на силуэт женщины: свет падал на неё сзади, превращая в чёрную тень. Тётки каждый день одевались в одни и те же одинаковые платья: синие и в рюшечках, больше подходившие малышкам, чем взрослым леди. Однако на них это почему-то выглядело не смешно, а устрашающе.

– Повторяй за мной, – тётя Максин наклонилась к Хэдли нос к носу, – в Гримм-хаусе всегда слушают старших.

– В Гримм-хаусе всегда слушают старших, – Хэдли сделала отчаянную попытку, чтобы её голос не дрожал.

– Не говорят с посторонними.

– Я не буду говорить с посторонними.

– И ты будешь повиноваться тётушкам! – тётя Максин угрожающе покачала пальцем.

– Я буду повиноваться тётушкам.

– Что ещё надо сказать?

– Простите, тётя Максин. Я очень, очень сожалею.

– А по тебе не видно, – тётя Максин снова улыбнулась. Но на этот раз это была откровенная улыбка злорадства. Она подняла Хэдли на ноги, грубо рванув за волосы. – Ну, теперь пора наказать тебя по-настоящему, – и тётя Максин направилась к дому, прямая как палка.

– Простите, – тупо повторяла Хэдли, едва поспевая за ней. – Простите.

На пороге тётя Максин толкнула девочку что было сил. Хэдли споткнулась и рухнула на пол. Но не успела она подняться, как старуха снова толкнула её и рявкнула:

– Немедленно ступай на кухню, жалкое отродье, и сядь там! – Она вынула кольцо с ключами и старательно заперла дверь изнутри.

Хэдли повиновалась: выдвинула стул из-за стола и села. Стиснув кулаки, она изо всех сил старалась держаться. «Не реветь! Не реветь! Не реветь!» – повторяла про себя она. Папа говорил, что бывают моменты, когда надо перестать сдерживаться и дать волю инстинктам. Её инстинкты вопили о том, что ей надо убираться отсюда подобру-поздорову, но сейчас она не могла ни драться, ни бежать. Значит, пока лучше будет держаться и ждать удобного случая.

В кухню вошла тётя Максин. Стоило ей протянуть руку, и Хэдли невольно отшатнулась, ожидая худшего, но старуха не ударила её, а вместе со стулом выдвинула на середину пустого пространства.

– Ну-ка, полюбуемся на эту мелкую лгунью! – приговаривала она, включая верхний свет.

Хэдли подслеповато замигала и постаралась пригладить растрёпанные волосы.

– Я ведь сказала, что сожалею. Я обещаю, что больше со мною не будет проблем.

– Сожалеешь? – тётя Максин откинула голову и расхохоталась. – Сожаление не вымоет за тебя посуду, девчонка! Сожаление не сделает тебя выше и не поможет прожить дольше. Сожаление – пустое, ничего не значащее слово. Тебе следует найти что-то более подходящее.

– Конечно, вы правы. Я сожалею.

– Ну вот, опять ты за своё!

– Я сожа… То есть… – Хэдли даже хлопнула себя по губам. – Беру его назад. Я больше не буду так говорить.

Тётя Максин моталась по кухне взад-вперёд в своём развевающемся платье. Свет был такой яркий, что Хэдли могла рассмотреть каждую линию и морщинку у неё на лице. Ей показалось – или тётка и правда заметно постарела за последние дни? Во всяком случае, на руках и на лице появились новые старческие пятна. Наконец тётя Максин остановилась и ткнула грязным указательным пальцем Хэдли в подбородок:

– Ты не встанешь с этого стула, пока я не разрешу. Поверь мне, придётся тебе просидеть здесь всю ночь, – она стояла так близко, что Хэдли почувствовала исходивший от тётки запах прокисшего молока. – Ты меня поняла?

– Да, тётя Максин, – сказала Хэдли.

При этом она старалась думать о чём-то другом – о чём угодно, кроме того, что происходит здесь и сейчас. Она сосредоточилась на людях, которые любили её больше всего. На маме и папе. Окажись они здесь, ни за что не позволили бы над нею так издеваться. Им было бы достаточно одного взгляда, чтобы забрать её отсюда домой. Или по крайней мере, так она себе это представляла.

Когда Хэдли была маленькой, она частенько засыпала в машине на пути домой, и тогда папа на руках относил её в спальню, а потом мама раздевала, чтобы уложить в постель. Лишь иногда она наполовину просыпалась, когда её целовали на ночь. И тогда она знала, что её любят. Сейчас она тяжеловата, чтобы папа носил её на руках, однако Хэдли знала, что их любовь и их прежняя жизнь – это было на самом деле.

А тётя Максин, не имевшая понятия о том, что Хэдли удалось унестись мыслями куда-то ещё, расходилась вовсю:

– В наше время дети знали, что должны слушаться взрослых! – гудела старуха. – Они даже думать не смели солгать или не прийти, когда их зовут. Нынче дети все как один мерзкие и немытые! – она не удержалась и пнула Хэдли в испачканную травой ногу.

Хэдли лишь упорнее замкнулась в мыслях о своих подругах. София, которая танцует как ангел. Она мечтала о карьере прима-балерины, однако одна из преподавательниц сказала, что у неё телосложение не подходит для профессиональной танцовщицы. Софию подкосило это известие, однако Хэдли крепко обняла подругу и сказала:

– Значит, ты можешь быть первой. Первой прима-балериной с таким телосложением!

И София вытерла слёзы и сказала:

– Ты правда так думаешь?

Хэдли ответила:

– Конечно.

А ещё была Лили, главная соперница Хэдли. У них обеих были сольные номера на конкурсе прошлой весной, и когда они сидели в ожидании оценки, Лили шепнула:

– Хоть бы мы обе победили!

Когда Лили присудили первое место, Хэдли, конечно, расстроилась, но и порадовалась: раз уж не она, то лучше пусть будет Лили!

А ещё столько добрых соседей в их доме! Она постаралась в подробностях вспомнить тех, кто особенно пришёлся ей по душе. Прежде всего, конечно, охранники: Клайд, Фил и Фред. Миссис Кнапп и её пёсик Честер. Мистер Мамблс: он такой молчаливый, но никогда не забывает придержать для неё дверь. Мисс Кенни и мисс Гудман, поздравлявшие её с днём рожденья и всегда приходившие на репетиции.

Дома всегда рядом были люди, на которых она могла положиться. Фред всегда шутливо салютовал ей при встрече. Соседи развлекали привычными разговорами о погоде. Подруги, с которыми они вместе мечтали о будущем на сцене. Все трое нисколько не сомневались, что пронесут эту дружбу через всю жизнь. И Хэдли нравилась такая предсказуемость. Это была её жизнь, и она была всем довольна.

В Гримм-хаусе время едва двигалось, часы неохотно сменяли один другой, и дни тянулись, как дождевые черви на дорожке после ливня. И тётки, как это ни странно, всегда одевались одинаково, хотя и менялись по-своему. Тётя Максин, когда злилась, наливалась бешеным румянцем. И обе тётки успели постареть за то время, что она провела в их доме. Девочка замечала у них всё больше морщин и отвислой кожи. Однажды Хэдли осенило так, что она выпрямилась на стуле.

– Это всё ненастоящее! – вырвалось у неё.

– Что ты сказала? – тётя Максин замерла и вперила в неё горящий взгляд.

– Это всё ненастоящее, – повторила девочка. – Я сплю, или брежу, или ещё что-то в этом роде. Я не чувствую, что это реально.

– Ненастоящее? – прокаркала тётя Максин. – Да как ты смеешь?!

– Здесь всё шиворот-навыворот, а значит, не может быть настоящим, – сказала Хэдли. – Это единственное объяснение. А я скоро проснусь и окажусь у себя дома!

– Ну что ж, у меня есть способ заставить тебя почувствовать, какое здесь всё настоящее! – прошипела тётя Максин.

Хэдли слишком поздно отшатнулась от приближавшейся руки: пощёчина была жестокой и хлёсткой.

– Ой! – девочка прижала ладонь к лицу.

– С меня довольно этой чуши! Ты официально лишаешься права на прогулки. А теперь проваливай к себе наверх и не высовывайся, пока не позовём!

Хэдли вскочила со стула и помчалась наверх. У себя в спальне она скорчилась на кровати и накрылась с головой колючим одеялом. Она раз за разом приказывала себе дышать, сосредоточившись лишь на вдохах и выдохах, пока не почувствовала, что сердце понемногу успокаивается. Здесь, под одеялом, было легко представить, что Гримм-хаус – не больше, чем дурной сон. Она знала, что обычно кошмары не затягиваются, однако бывает по-всякому. Может быть, проснувшись, она вернётся в привычный мир.

Глава 6

Хэдли проснулась от жуткой вони немытого тела. Она едва-едва приоткрыла один глаз, осмотрелась: на кровати сидела тётя Шарман. Хотя старуха, как всегда, нарядилась в легкомысленное платьице небесно-синего оттенка, Хэдли бросилось в глаза, как обвисла морщинистая кожа у неё на шее. Девочка зажмурилась, повторяя про себя: «Пошла прочь, пошла прочь, пошла прочь!»

Твёрдый палец больно вонзился ей под рёбра. Раз! И ещё раз! И ещё! Хэдли не выдержала и охнула.

– Проснулась? – Кровать заскрипела, когда тётя Шарман наклонилась к девочке. – Хэдли, милочка! Ты проспала целый день. Пора вставать.

Хэдли села и протёрла заспанные глаза.

– Который час?

Глупый вопрос: как в Гримм-хаусе можно узнать, который час? Впрочем, здесь действительно никого не интересовало время.

– Час для подъёма, мелкая прогульщица, – тётя Шарман брезгливо потрепала девочку по руке. Седые кудряшки смешно подскочили, когда она дёрнула головой куда-то в сторону. – Максин уже давно хотела тебя разбудить, но я возразила, что тебе нужен отдых.

– И я правда очень устала, – призналась Хэдли, потягиваясь. – А теперь очень голодна.

– Конечно, голодна! – улыбнулась тётя Шарман.

– Как вкусно пахнет, – Хэдли принюхалась, повернув голову к двери. – Индейка?

– И не просто индейка! Настоящий праздничный обед в День благодарения! – сказала тётя Шарман. – Фаршированная индейка с картофельным пюре с подливой, ямс, клюква в сахаре на десерт. Объедение!

– И тыквенный пирог? – у Хэдли забурчало в животе.

– Лучший тыквенный пирог, какой тебе доведётся попробовать! – тётя Шарман встала и хлопнула в ладоши. – И взбитые сливки напоследок! Или мороженое. Или и то и другое. Как пожелаешь.

– Но День благодарения ещё не наступил, – вдруг смутилась Хэдли. – Или уже наступил?

– Нет же, глупышка. День благодарения не наступил. Просто у нас праздник.

Праздник? Хэдли живо соскочила с кровати. Это могло значить лишь одно.

– Мои родители нашлись? – её накрыло волной радости. Уж теперь-то она в два счёта окажется дома!

– Родители? Нет. Их не нашли, – тётя Шарман надулась. – Поверить не могу, что ты никак их не забудешь. Уже столько времени прошло! – старуха сняла с платья невидимую пушинку. – Что это тебе взбрело в голову?

– Я подумала, что… – Хэдли не смогла договорить из-за комка в горле. В глазах вскипели слёзы. Она подумала, что уже никогда не узнает правды о своих родителях. Но в то же время не могла себе представить, что больше никогда их не увидит, не окажется снова в семейных объятиях Брайтонов.

Зато она могла как наяву представить их в первом ряду в зале во время репетиции: папа произносит её имя, а она в ответ делает реверанс. Оба улыбаются, и мама шлёт воздушные поцелуи. И от фигур мамы и папы струится поток любви – словно лучи тёплого света.

Хэдли всегда опиралась на веру в то, что они где-то ждут её в этом мире. А вот теперь надо привыкать к тому, что их нет. Может быть, это навсегда. Может быть, она так и не сумеет сказать им, как сильно их любит и как благодарна за любовь и заботу. Она перевела взгляд на тётю Шарман, которая, приоткрыв рот, ждала окончания фразы, но получилось нечто невнятное:

– Мммпф я не… – ей пришлось прокашляться.

– Ну, что там опять? Признавайся, негодница! – тётя Шарман сердито подбоченилась. Судя по всему, её доброго расположения хватило ненадолго.

Хэдли наконец совладала с голосовыми связками и произнесла:

– Я скучаю по маме и папе.

– Ну ты и плакса! – фыркнула тётя Шарман. – Ах-ах, фу-ты ну-ты! – она грубо дёрнула девочку за руку. – Нашла о ком жалеть! Вставай скорей! Посмотри, какой пир я приготовила!

Так они и спустились вниз: тётя Шарман волокла Хэдли за собой. На чавкающей от влаги ковровой дорожке, покрывавшей лестницу, босые ноги девочки то и дело скользили, она едва не упала. Наконец они миновали последний лестничный пролёт, чуть не бегом повернули в коридор и припустили дальше, до парадной столовой. В мрачной комнате с обшитыми панелями стенами был накрыт длинный стол с праздничной скатертью, роскошным сервизом и свечами в высоких подсвечниках.

В центре стола красовалась золотистая индейка, обложенная всякими вкусностями на гарнир. Угощений было столько, что хватило бы на десятерых. Ягоды были украшены ломтиками апельсина. Над столом поднимался ароматный парок, а картофельное пюре было закручено кокетливой спиралью. Тётя Шарман втащила Хэдли внутрь, и при виде всей этой роскоши у девочки буквально потекли слюнки.

– Где моё место? – спросила Хэдли, рассматривая три стула.

Она пошла вокруг стола, любуясь искусной сервировкой. Запах стоял такой, что впору было сойти с ума.

В дверях показалась тётя Максин и погрозила ей пальцем:

– Не спеши. Сперва танцы, потом еда.

Хэдли перевела дух, набираясь отваги. Наслушавшись рассказов Иглы о детях, превратившихся в пепел, она решила больше не танцевать перед тётками. Она не совсем поняла, о чём толковала Игла, и ещё меньше склонна была ей верить, но ведь это было единственным, что она как-то могла контролировать. И почему тётя Максин и тётя Шарман так упорно требовали от неё танцев? Это действительно было странно.

– Кажется, я растянула лодыжку. Очень болит, – сказала она. – Пожалуй, сегодня мне нельзя танцевать. Может быть, завтра, – добавила она в надежде, что тем временем сумеет найти способ удрать из этого дома.

– Ты растянула лодыжку? – вскричала тётя Шарман. – И когда же это случилось? – она подтащила стул и толкнула на него Хэдли. Плюхнулась на пол сама, ухватила ноги Хэдли и принялась их выкручивать во все стороны.

Хэдли слишком поздно спохватилась, что должна соответственно реагировать:

– Ох! – но прозвучало это совсем неправдоподобно.

– Всё у неё в порядке, – твёрдо заявила тётя Максин. – Ты будешь танцевать, Хэдли, прямо сейчас, иначе никакого обеда.

– Моя учительница запрещает давать нагрузку на растянутую ногу.

– Твоя училка – дура. И ты с ней заодно, если надеешься, будто я куплюсь на такую чушь, – тётя Максин повелительно махнула рукой в сторону холла. – Хватит. Ступай танцевать, – она так и пыхтела от ярости.

Хэдли встала и с тоской покосилась на еду. Ну что они сделают, если она по-быстрому проглотит хотя бы ложку? Эти тётки на миллион лет старше! Где им за нею угнаться! И если она побежит вокруг стола, то успеет по кусочку схватить почти с каждого блюда.

– Какая же ты неженка! – возмутилась тётя Шарман. – Ты же сама понимаешь, что любишь танцевать, Хэдли. Так просто сделай это, а потом мы все вместе мило поужинаем.

– Я не знаю, куда пропали мои танцевальные туфли, – сказала Хэдли. – Не помню, где их оставила, – она не могла оторвать глаза от еды: только руку протяни! – Не знаю, сумею ли найти их сегодня, но наверняка найду до завтра.

Тётя Максин встала перед Хэдли, отгородив её от стола. Она нависла над девочкой и схватила её за плечи. Их лица оказались близко, буквально нос к носу.

– Я в последний раз предлагаю тебе танцевать, так что подумай как следует. Тебе это не сойдёт с рук.

Хэдли, не сморгнув, выдержала разъярённый взгляд налитых кровью тёткиных глаз. Тётя Максин прошипела:

– Так ты будешь сегодня танцевать?

– Нет, – сказала Хэдли.

– Не получишь еды, пока не станцуешь.

– Ну и ладно. Я не голодна.

– Да неужели? – старуха недоверчиво задрала бровь. – Совсем не хочешь есть?

Пустой желудок Хэдли скрутило от голода. Ощущение было такое, будто он переваривает сам себя. И всё же она не сдавалась:

– Не хочу. Ничего в рот не лезет, спасибо.

– Тем лучше, – сказала тётя Максин. – Тогда будешь сидеть здесь, пока мы едим, – и она ткнула пальцем в сторону стула, стоявшего в углу.

– Что-то не хочется, – возразила Хэдли. – Лучше пойду уберусь на кухне, – но она не успела и шагу ступить, как тётя Максин вспыхнула от злости. Она с такой силой выкрикивала слова, что до Хэдли долетело зловоние из её рта.

– Ты. Будешь. Сидеть. Здесь, – её крики подхватило гулкое эхо.

Это было так жутко, что Хэдли сама не заметила, как ноги подогнулись от страха и она опустилась на стул.

– Так-то лучше, – облила её презрением тётя Максин. – В этом доме не терпят неповиновения.

– Моя сестра такая вспыльчивая, – сказала тётя Шарман, стоявшая рядом со скрещёнными на груди руками. – Не советую ей перечить.

Хэдли тихо сидела на стуле, едва доставая пальцами ног до ковра с растительным узором, пока тётки обедали.

– Ножку или грудку? – Максин ткнула в индейку разделочным ножом.

– А почему бы не то и другое? – воскликнула тётя Шарман. Она громко хлопала в ладоши, пока Максин ловко нарезала мясо на тонкие ломтики и раскладывала их по тарелкам.

Хэдли пришлось вцепиться в сиденье, когда тётя Шарман добавила к мясу начинку и подливу.

– Я всегда считала, что подлива украшает любое блюдо, не так ли, сестра?

– Конечно, – Максин положила изрядную порцию пюре. – Так же, как масло картошку.

– Ах, масло! Обожаю, когда оно плавится, такой золотистой лужицей в серединке! – мурлыкала тётя Шарман, не забывая коситься на Хэдли. – И ямс не забудь! – Она улыбнулась. – И клюкву! Обожаю клюкву!

Они наваливали и наваливали еду, пока на их тарелках не оказались целые горы. Тётя Максин сообщила, многозначительно глянув в сторону Хэдли:

– Никогда не ела ничего вкуснее! Это самый восхитительный обед в моей жизни. А уж я-то успела повидать немало обедов на своём веку, можешь мне поверить.

– Такая вкуснотища! – тётя Шарман выразительно погладила себя по животу. – Каждый кусок лучше прежнего. Мы сегодня и правда превзошли себя, – и она застонала от восторга.

Как ни старалась Хэдли не смотреть на стол, это оказалось невозможным. Домашние лакомства так божественно пахли. Она запросто могла сойти с ума от искушения. Она постаралась отвлечься, размышляя о других вещах. План, ей нужен план. Она зажмурилась и попыталась сосредоточиться. Итак, её цель: сбежать из этого дома. Двери. Окна. Двери всегда заперты, и тётки держат ключи в кармане. Карманы где-то в складках их платьев. Добраться до кармана значит то же, что вытащить ключи из складки на мехах аккордеона. Окна: кроме того, что они заперты, ещё и забраны частыми и толстыми чугунными решётками. Между ними не пролезешь.

Завтра она снова проверит забор. И может быть – только может быть, – Коннор всё же позовёт кого-то на помощь. Он не мог не услышать её. То, что потом ничего не случилось, ещё не значит, что он не слышал. И она невольно улыбнулась новой возможности.

– Хэдли! – визгливый окрик прервал её мысли.

– Да? – девочка открыла глаза.

– Ты точно не голодна? – тётя Максин так и сидела на своём месте, демонстрируя вилку с насаженным на неё ломтиком мяса. – Здесь так много всего, и всё такое нежное. Будет очень жалко, если ты не попробуешь.

– Вы дадите мне поесть без танцев? – Хэдли тут же заподозрила подвох.

Тётя Максин мигом отправила вилку в рот.

– Ну нет, ты, конечно, сначала должна потанцевать, – прочавкала она с полным ртом. – Это не обсуждается.

– Ну что ж, тогда спасибо, не надо.

– Ладно, как хочешь, – тётя Максин пожала плечами.

Глава 7

Казалось, обед длился часами, пока тётки восхищались каждым куском. Они не поленились положить себе добавки каждого блюда, и только просмаковав всё ещё по разу, старухи принялись за пирог. Никогда в жизни Хэдли не приходилось видеть, чтобы два человека поглотили такое количество еды. Шарман навалила на свой кусок пирога целую гору взбитых сливок и полюбовалась на плоды своих трудов.

– Правда ведь, взбитые сливки очень похожи на мягкое мороженое? – обратилась она к Хэдли.

Хэдли кивнула.

– Это, несомненно, самый вкусный тыквенный пирог в моей жизни, – заявила тётя Максин. – Шарман, ты превзошла себя.

– Ох, спасибо, сестра. Секрет в том, чтобы посыпать корочку тёртой корицей, перед тем как ставить в духовку. Это придаёт ему невероятно тонкий вкус.

– Просто восхитительно. И вдобавок эти сливки!

После обеда тётки позволили Хэдли встать со стула и пойти с ними в холл.

– Раз не хочешь танцевать, хотя бы послушаем музыку, – предложила тётя Шарман. – А там кто знает. Может, ты передумаешь, – она подошла к виктроле, положила пластинку и опустила иглу.

– Не сегодня, – Хэдли стояла, прислонившись к стене. – Нога всё ещё болит, – она опустила взгляд на босые ступни, стараясь вспомнить: она сказала, какая именно нога болит, или нет? – Я даже опасаюсь перелома.

– Чтобы ты не сомневалась, я с удовольствием тебе помогу и сломаю хоть обе ноги, – брякнула тётя Максин.

– А мне кажется, что у тебя всё в порядке, – тётя Шарман перестала возиться с иглой.

Комната наполнилась мягкими звуками музыки, и тётки расселись по местам. Пространство под люстрой казалось особенно пустым без танцовщицы. Мелодия будоражила Хэдли, выталкивая её на середину комнаты. Каждая жилка в её теле трепетала, готовая танцевать, однако девочка подавила этот порыв, старательно скрестив руки.

Тогда тётя Максин встала с места и вышла в центр комнаты, встав под люстрой.

– Хэдли, ты ведь вот так это делаешь, верно? – она раскинула руки и сделала несколько неуклюжих шагов. – Смотрите на меня! Я Хэдли! Я могу танцевать! – она запрокинула голову и расхохоталась.

– Так держать, Максин! – тётя Шарман с восторгом захлопала в ладоши. – Давай ещё!

Музыка всё ускорялась, и тётя Максин в развевающейся юбке закружилась ей в такт. От поднятой ею пыли у Хэдли защипало глаза.

– Я Хэдли! – завывала тётя Максин. – Все смотрите на меня! Однажды я поднимусь на сцену, чтобы тысячи людей аплодировали мне!

– Давай, сестра, давай! – тётя Шарман давилась от хохота.

– Я Хэдли, – Максин всё не унималась. – Я танцую и танцую, чтоб мне хлопали, чтобы меня любили! Вот зачем я не щадила себя и столько занималась! Я хочу, чтобы все обожали меня и восхищались мною! – Старуха крутилась по комнате, заламывая руки, и повторяла: – Любите меня! Обожайте меня! Я могу танцевать!

– Это всё неправда! – не выдержала Хэдли, выскочив на середину комнаты. – Неправда!

Тётя Максин застыла на полушаге и с картинным жестом воскликнула:

– Оно заговорило!

– Что, дорогуша? – тётя Шарман встала и сняла иглу с пластинки. – Что ты сказала?

У Хэдли было такое чувство, будто она очнулась ото сна: девочка стиснула кулаки, чтобы не испугаться, но твёрдо решила высказать то, что наболело:

– Это всё неправда. Ничего подобного! Я никогда не танцевала ради аплодисментов или чтобы меня любили и мной восхищались! – Хэдли тут же вспомнилось, сколько раз она танцевала в этой вот самой комнате. – Я буду танцевать, даже если останусь последним человеком на Земле. Потому что я люблю танцевать. И я рождена для танца.

– Ну так валяй, – фыркнула тётя Максин. – Здесь и сейчас, – она кивнула на пол перед собою.

– Нет.

– Тогда не вижу причины, по которой нам бы стоило любоваться на твою кислую физиономию. Сейчас же отправляйся наверх. И не высовывайся до утра.

Но Хэдли не двинулась с места.

– Я хочу знать правду о том, что случилось с моими родителями.

– Только не начинай это снова! – взвыла тётя Шарман.

Но Хэдли уже не могла больше молчать:

– И где я сейчас нахожусь? У этого места есть адрес? Почему вы держите меня под замком?

– Дорогая Хэдли, – тётя Максин явно едва сдерживала ярость. – Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но уверяю тебя, что мы действуем исключительно тебе во благо. Мир за этими стенами – тёмное, страшное место. Ты и сама не захочешь туда попасть, уверяю тебя. А мы с сестрой держим тебя в безопасности.

– И нечего поднимать столько шума, малышка, – сказала тётя Шарман. – Мы же не виноваты, что с твоими родителями что-то случилось.

– Я хочу домой, – Хэдли почувствовала, как предательски дрожит нижняя губа.

– А я хочу, чтобы ты танцевала, – возразила тётя Максин. – Но судя по всему, нам обеим не светит получить желаемое.

– Мне нужны ответы! – Хэдли сама удивилась своей отваге. – Я хочу знать, что я тут делаю.

И тут в люстре под потолком помутнели и зазвенели все хрустальные подвески. Тени на стене пустились в такой дикий пляс, что от одного вида делалось тошно. На какой-то миг могло показаться, что дом вот-вот рухнет. Хэдли невольно схватилась за спинку кресла тёти Шарман. А когда всё прекратилось, тётки обменялись совершенно непонятными для Хэдли взглядами.

– Довольно, Хэдли, – сказала тётя Максин. – Мы все устали, и нам давно пора спать. Отправляйся к себе в комнату, а завтра мы поговорим.

Хэдли нехотя поплелась к себе, однако задержалась в коридоре. Она услышала, как тётя Шарман сказала:

– Зря ты не заставила её помыть посуду. Теперь придётся делать всё самим.

А Максин ответила:

– А если бы она не побрезговала объедками? Завтра она будет шёлковой от голода.

– Что за упрямая девчонка! Похоже, она вот-вот избавится от твоих чар. Может опять отказаться танцевать, а наша магия на исходе.

– Ха, она будет танцевать, ещё как будет! – самодовольно заверила тётя Максин. – Она больше не будет гулять и есть тоже не будет – пока не станцует. Погоди, увидишь. И дня не пройдёт – будет сама проситься танцевать как миленькая!

– Ещё немного, и этот пыл будет наш! – замурлыкала тётя Шарман, тётя Максин присоединилась к ней на втором куплете, и Хэдли всё ещё слышала их визгливое пение, пока поднималась на третий этаж.

Глава 8

Хэдли едва успела улечься, когда в дверь постучали.

– Хэдли, дорогуша! – дверь распахнулась, и в проёме показалась физиономия тёти Шарман. – Мы можем войти?

Не дожидаясь ответа, обе тётки шагнули в комнату. Девочка в испуге подскочила на кровати.

– Вы хотите, чтобы я встала? – Свет из коридора неприятно резал глаза.

– Нет, нет, что ты, дорогуша, – заворковала тётя Шарман. – Лежи, отдыхай, – она обошла вокруг кровати и села на край, пригласив сестру занять место напротив. И когда тётя Максин опустилась на кровать со своей стороны, Хэдли обнаружила, что натянувшееся одеяло прочно прижало ноги к тюфяку. – Мы просто хотели с тобой поговорить. Правда, Максин?

– Просто поговорить, – тётя Максин осклабилась в кривой улыбке.

Тётя Шарман продолжала:

– Кажется, у нас всё пошло не так гладко, как хотелось бы, и мы решили наверстать упущенное.

– Ладно, – Хэдли в тревоге вертела головой.

Когда тётки торчали напротив друг друга, трудно было понять, на кого надо смотреть.

– Ты могла немного перетрудиться, – сказала тётя Шарман.

– Да? – Хэдли прикинулась, что рада это слышать, хотя ей казалось, что она знает, к чему это ведёт.

– Возможно, мы были немного суровы, – сказала тётя Шарман. – Ты согласна, сестра?

– Я бы не сказала, что мы были суровы, – возразила тётя Максин. – По сравнению с нашим детством с маленькой мисс танцовщицей здесь обращаются как с принцессой.

– Сестра! – одёрнула её Шарман. – Вспомни, о чём мы договорились. – И она добавила сквозь стиснутые зубы: – Строго по плану.

Тётя Максин сокрушённо вздохнула.

– Хэдли, – начала она, уставившись куда-то в пространство за спиной у девочки. – Мы хотим, чтобы ты знала: мы могли показаться тебе суровыми только потому, что старались действовать исключительно тебе во благо. Мы твои тётки, – слова лились до ужаса монотонно. – Что ещё? Ах да. Мы заботимся о тебе и любим тебя.

Тётя Шарман взмахнула рукой:

– Она хочет сказать, что мы твои любящие тётки и мы о тебе заботимся.

– Ну а я что сказала? – фыркнула тётя Максин.

– Нет, ты сказала не то. Ты прожевала все слова. Неужели нельзя было выучить как следует, ты же столько раз их повторяла!

– Эта малявка всё равно не заметит разницы, – и тётя Максин принялась трясти пальцем перед носом у Хэдли. – Ты только глянь на неё. Ни одной мысли. У амёбы и то больше мозгов, чем в этой черепушке!

Хэдли решила, что с неё довольно.

– У амёбы вообще нет мозгов!

Тётя Шарман сказала сестре:

– Позволь мне с этим разобраться. – Она похлопала Хэдли по ногам. – Хэдли, дорогуша. Мы знаем, как тебе сейчас нелегко. Ты, наверное, скучаешь без родителей. Обычно дети без них скучают. И к новому месту, конечно, надо привыкнуть, – она возвела глаза к потолку, как будто вспоминала заученный текст. – И конечно, без еды дети худеют. Поэтому мы прощаем тебя за то, что иногда ты упрямилась.

– Как насчёт всегда упрямилась? – прошипела сквозь зубы тётя Максин.

– Сестра! – тётя Шарман прижала палец к её губам и снова обратилась к Хэдли: – Мы хотим, чтобы ты знала, что получила наше прощение.

– Хорошо, – сказала Хэдли. – Значит, я могу пойти пообедать?

– Не сегодня, – сказала тётя Шарман. – Но завтра, после того как ты станцуешь, мы тебя угостим тем, что осталось.

– Но я подумала… – Хэдли замолкла, но всё же решилась: – Я подумала, что вы пришли, чтобы извиниться и пригласить меня к столу.

– Извиниться?! Ты подумала, что мы пришли извиниться?! С меня довольно! – взорвалась тётя Максин и напустилась на сестру: – А что я тебе говорила? Только прогнись перед этими малявками, и они верёвки из тебя начнут вить! – она так заломила руки и отвернулась с таким видом, словно от одного вида Хэдли ей делалось дурно. – Неблагодарная!

– Ох, Максин, – укорила сестру Шарман и подалась к Хэдли: – Она не это имела в виду, дорогуша. Она просто съела лишнего за обедом, и от несварения у неё плохое настроение. Я всегда говорила, что она слишком любит набить живот.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь! – возмутилась Максин. – Это очень грубо – называть набитым животом совершенно определённое медицинское заболевание. Я страдаю от того, что имеет официальное название – вздутие кишечника. Это весьма серьёзное недомогание, и шутки здесь неуместны! Ты должна проявить сочувствие, – и она похлопала по бурчавшему животу.

– Ну что же ты, – обратилась тётя Шарман к Хэдли, – скажи ей, как ты сочувствуешь её страданиям, и между нами снова будет мир.

– То есть я должна пожалеть её за то, что она объелась? – громко уточнила Хэдли.

– Это будет очень мило с твоей стороны.

– Но её же никто не заставлял обжираться! – возразила Хэдли. – И к тому же я голодна. С какой стати мне её жалеть?

– Шарман, это бесполезно, – сказала тётя Максин. – У этого ребёнка отсутствуют даже крохи простой человечности. Она полностью лишена сочувствия.

– Тссс, – тётю Шарман нисколько это не смутило, и она снова погладила Хэдли по плечу. – В каждой семье бывают разногласия, но я думаю, что мы сейчас очень удачно поговорили. Ну же, Максин, теперь следует перейти к общим объятиям.

У тёти Максин сделалась такая кислая физиономия, что на миг Хэдли понадеялась, что она откажется, но старуха всё же подалась вперёд. И между двумя сёстрами Хэдли обнаружила себя в кольце жёстких недружественных рук. Ничего похожего на тепло и любовь семейных объятий Брайтонов, к которым она привыкла. От этих объятий воняло грязным бельём из прачечной, а ощущение было как от холодных прутьев детского турника на игровой площадке.

Наконец тётя Шарман отодвинулась и погладила Хэдли по голове.

– Ну скажи, разве ты не довольна, что мы навестили тебя на сон грядущий? Я очень рада, что нам удалось так мило поговорить и объясниться. Завтра всё будет хорошо. Я уверена.

– Надеюсь, – ответила Хэдли.

Тётки встали, и Хэдли почувствовала, что к освободившимся ногам прилила кровь. Тётя Максин выскочила первой, а тётя Шарман задержалась на пороге.

– Доброй ночи, милая девочка. Увидимся утром.

– Доброй ночи.

Дверь захлопнулась, и снова Хэдли осталась одна в темноте.

Глава 9

Этой ночью Хэдли дождалась, пока тётки заснут, и соорудила на кровати из подушки и одеяла подобие спящей фигуры. Отступила и оценила результат. Сойдёт, пожалуй. Если не присматриваться, вполне похоже на то, что кто-то тут лежит.

Она подошла к окну и сделала ещё одну, последнюю попытку. Конечно, оно заперто. И не просто на обычную задвижку, а на замок, к которому нужен ключ. А снаружи за стеклом чернели толстые металлические прутья. Даже если разбить стекло, через решётку не пролезешь.

Затаив дыхание, Хэдли приблизилась к двери и повернула ручку. Тихо, тихо, тихо. Она замерла и прислушалась. Было слышно, как в другом конце коридора храпят тётки. Звуки были такие громкие, что их не заглушали даже закрытые двери. Тётя Максин грохотала, как поезд в тоннеле, а тётя Шарман свистела, как паровозный свисток. Хэдли прикрыла дверь и прокралась по коридору к лестнице.

На первом этаже девочка бесшумно скользила мимо комнат, как настоящая балерина. Несмотря на кромешную тьму, она сразу находила нужное направление. Первым делом она проверила обе двери и все окна. Как и следовало ожидать, всё было надёжно заперто. Как и наверху, каждое окно было забрано декоративной решёткой, на случай если кому-то удалось бы разбить стекло. Гримм-хаус был неприступен, как средневековая крепость. Наконец Хэдли сдалась и отправилась на кухню в поисках еды. На крышке ледника красовался засов. Раньше его не было. И буфет тоже оказался под замком. Незапертыми оставались лишь полки с посудой – конечно, там не было ничего съестного. В одном из ящиков она нашла конфетку: вроде бы мятный леденец. Но стоило положить его в рот, Хэдли почувствовала такую вонь, что едва успела выплюнуть эту гадость в раковину.

Снаружи за окном окружающий мир походил на гигантский серый купол, накрывший дом. Ни луны, ни звёзд, ни уличных фонарей. Однако она явно слышала звуки: металлический скрежет и щелчки, как от огромного чайника. Не успела девочка сосредоточиться – почему-то этот шум казался знакомым, – как снова воцарилась полная тишина, заставлявшая сомневаться, слышала ли она что-то или ей почудилось.

Она навалилась на раковину – похоже, от голода Хэдли готова была глодать собственные руки, – как звук послышался вновь. Снаружи. Шелест и какое-то позвякивание. И непонятно откуда. Словно звуки окружали её со всех сторон.

– Да что же это такое? – вырвалось у неё.

– Не спится? – вкрадчивый голос раздался с ближней полки. Сердце ушло в пятки, но тут же знакомо мигнули изумрудные глазки, и девочка поняла, что это снова жучиха из подвала. – Это я, Игла. Помнишь?

– Помню, – прошептала Хэдли. – Но лучше тебе уйти. Сейчас нельзя разговаривать. Они услышат и проснутся.

– Как скажешь, – сказала Игла. – Я просто подумала, что ты голодна. И в этом случае я могла бы тебе помочь.

– Я умираю от голода, – призналась Хэдли. – Ты можешь открыть ледник?

– Нет, но могу предложить кое-что стоящее. Может, даже лучше.

Хэдли услышала, как на полу шелестят тысячи тонких лапок. От сияния зелёных глаз в комнате стало светло как днём. Она с удивлением следила за тем, как над полом перемещается ножка индейки.

– Это что, мне? – спросила она, когда индейка остановилась возле её ног.

– Конечно, – ответила Игла. – Мы припрятали это для тебя, пока они не убрали со стола.

– И они не заметили? – Хэдли не верила такой удаче.

– Не-а.

– Спасибо, – девочка подхватила ножку с пола и вонзила в неё зубы.

Ответ множества насекомых слился в шелест не громче чиханья котёнка:

– На здоровье! На здоровье! Здоровье! Пожалуйста!

– Был ещё кусок индейки, – виновато призналась Игла, – но не все молодые понимают, что значит делиться, – она строго глянула на насекомых на полу.

И одно из самых мелких созданий пискнуло:

– Прости!

– Ничего страшного, – пробормотала Хэдли с полным ртом. – Мне и этого хватит.

Под хрустящей корочкой таилось сочное мягкое мясо, и с каждым куском вкус делался всё насыщеннее. Невероятно вкусно. Даже если тётки застукают её сейчас на месте, это стоило любого наказания. Хэдли не спеша просмаковала каждый кусок мяса, а потом старательно обглодала косточку. Как часто раньше она оставляла на косточке мясо? Слишком часто. Но больше такого не повторится.

– Куда это спрятать? – она показала остатки.

– Просто брось, – сказала Игла. – Мы позаботимся.

Хэдли выронила кость, но до пола она не долетела. Её подхватили насекомые и утащили из комнаты на своих спинках.

– Я ведь сказала тебе, что мы могли бы стать в этом доме твоими лучшими друзьями. У тараканов гнусная репутация, но я пришла к тебе, чтобы сказать, что нас не стоит сбрасывать со счетов. Никогда, – Игла опять поднялась на задние лапки и принялась жестикулировать передними. – Мы шустрые, хитрые и неистребимые. От нас практически невозможно избавиться, и потому я не понимаю, почему люди так в этом упорствуют. Лучше было бы принять нас, как мы принимаем их.

Когда желудок полон индейкой, почему бы не поговорить? Хэдли готова была пересмотреть своё отношение к тараканам.

– Тебя зовут Игла? – спросила она. – Это какое-то иностранное имя?

– Иностранное? – ковёр на полу зашелестел от смеха. – Очень смешно!

– А разве нет? – Хэдли стало не по себе от тараканьего сарказма.

От этого твари внизу пришли в ещё больший восторг:

– Иностранное? Ха-ха-ха!

– О нет! Это от слов «Изумрудные ГЛАза». Понимаешь? – Игла показала на свои глаза и заставила их полыхнуть особенно ярко. – Я могу заставить их светиться, как захочу. Круто, правда?

– Согласна, – Хэдли подалась вперёд, чтобы быть на одном уровне с собеседницей. – А ты поможешь мне сбежать из этого дома? Ты знаешь, как отпереть двери или выбраться через окно?

Под ногами насекомые образовали ковёр из сияющих зелёных глазок. Стоило им шевельнуться, и по нему проходила волна, как будто солнце переливалось на поверхности океана.

– Нет. Мне очень жаль, – Игла покачала головкой.

– Но ты можешь хотя бы позвать на помощь кого-то снаружи? Тут поблизости был мальчик по имени Коннор, я слышала его со двора…

– Никто не поможет тебе снаружи, – перебила её Игла.

– Да ладно тебе, я же слышала его, – возразила Хэдли. – Ну то есть я слышала, как его звал дедушка.

– Если ты его слышала, это вовсе не означает, что он может тебе помочь. Поверь, для тебя этот путь закрыт.

– Откуда ты знаешь? – возмутилась Хэдли.

– Этот дом существует сам по себе, – сообщила Игла, подавшись вперёд. – И никто не может услышать здесь тебя, кроме нас, тараканов.

– Так вы мне не поможете? – спросила Хэдли.

– Я уже тебе помогла. Ты ведь съела кусок индейки? А теперь пора тебе самой себе помочь, – сказала Игла. – Это как в танце. Разве кто-то другой мог бы выучить за тебя шаги и движения?

– Нет, конечно.

– Ну, так здесь то же самое. Ничто не поможет, пока ты сама себе не поможешь.

– Чем я себе помогу? – Хэдли чувствовала, как подступает отчаяние.

Игла же невпопад спросила:

– Ты ещё не была на чердаке?

– Нет.

– Так чего же ты ждёшь? Я ведь сказала, что там все твои ответы.

Хэдли промолчала. От одной мысли о том, чтобы подняться на чердак, пробирала дрожь. Как там сказала тётя Максин? Что если Хэдли сунется на чердак, ей конец. Конец. Не будет больше никакой Хэдли. Она представила себе, как это – больше не существовать вообще. Родители так и не узнают, куда она пропала. Они будут в отчаянии, потеряв единственного ребёнка. Без неё уже не будет прежних семейных объятий Брайтонов.

А что насчёт её подруг? София с Лили вырастут без неё и станут профессиональными танцовщицами. И она никогда не дорастёт до того, чтобы получить водительские права, или обзавестись бойфрендом, или понять, что значит окончить школу. От одних мыслей об этом ей стало жутко. Только не разреветься!

– Итак? – от нетерпения Игла постоянно шевелила усами. – Ты пойдёшь туда или нет? Я ведь сказала тебе: другого способа нет.

– Но разве ты не могла хотя бы намекнуть мне, что меня там ждёт?

– Нет.

– Почему?

– Потому что даже у таких достойных тараканов, как мы, есть пределы возможного, – отрезала Игла. – Есть вещи, которые человек должен сделать сам, и никак иначе.

– Ладно, – решилась Хэдли. – Я поднимусь на чердак.

– Круто! – воскликнула Игла. – Тогда лучше всего подняться прямо сейчас, пока в тебе есть решимость. Увидимся наверху, – по её свистку с пола стали подниматься стаи насекомых. Эти отряды висели в воздухе, дожидаясь, пока Игла не займёт место во главе.

– Вы умеете летать? – удивилась Хэдли, но ответа не дождалась: только вспыхнула пара тысяч изумрудных глазок – и рой вылетел из комнаты вслед за Иглой.

Глава 10

После того как Игла с остальными улетела, Хэдли пришлось подождать, пока глаза снова привыкнут к темноте. Она вышла из кухни, миновала столовую, где помедлила возле стола, но не обнаружила на нём ни малейших следов недавнего пиршества. Девочка двинулась дальше по коридору и уже почти прошла через холл, но вдруг остановилась.

Холл. Единственное место во всём доме, где ей было по-настоящему хорошо, но лишь оттого, что здесь она танцевала. И вот теперь, послушав Иглу, она твёрдо решила больше не делать этой ошибки. И всё же какая-то сила словно толкала её на середину комнаты, под люстру, где она танцевала до блаженного изнеможения. Она постояла на пороге, разглядывая комнату и гадая, что почувствует, если ещё раз встанет на это место.

Хэдли как во сне оказалась в центре пустого пространства, точно под люстрой. Она посмотрела вверх, вспоминая, как вспыхнули и загудели лампы, когда она высказала то, что лежало на сердце. Глупое совпадение? Впрочем, для неё всё здесь потеряло смысл, в том числе и тот факт, что она торчит на этом месте. Что она творит? Тётки могут проснуться в любую минуту и застукать её не в постели. Ей некогда отвлекаться.

Но и тогда Хэдли не смогла двинуться с места. Ведь одна минута ничего не решает, правда? Она зажмурилась и встала в первую позицию, пятки вместе, носки врозь, руки перед собой. Пять балетных позиций она выучила на самых первых уроках танцев и к этому времени успела повторить их сотни, тысячи раз. Это стало для неё так же естественно, как ходить. По-прежнему не открывая глаза, она перешла во вторую позицию и задержалась на секунду, прежде чем сменить её на третью. Она живо представила свою учительницу, мисс Лавинию: вот она идёт вдоль шеренги девочек, кому-то поправляет руки, кому-то велит поднять голову и держать в таком положении.

Ах, как же ей не хватало прежней жизни – каждого мгновения! Она скучала по Софии и Лили, по урокам танцев, по пробуждению в своей постели. Ей не хватало солнечного тепла на лице, и приветствий соседей в лифте, и настоящего смеха, такого, от которого невозможно дышать. Но больше всего она скучала по маме и папе. И если вот сейчас не открывать глаза, можно представить, что она занимается у себя дома. И хотя бы на краткий миг вернуться туда, где её законное место.

Она продолжила и, когда встала в четвёртую позицию, вдруг почувствовала, как засветилась люстра: от неожиданности её глаза распахнулись. Что происходит? Разве такое возможно? Она оглянулась, но в комнате больше никого не было. И тут она заметила то, на что не обращала внимания раньше. Здесь не было выключателя. Но тогда как засветилась люстра? Девочка вышла поискать выключатель на стене снаружи, и люстра тут же погасла. Словно…

Мысли понеслись в голове беспорядочным вихрем. Люстра горела, когда она раньше танцевала для тёток? Должна была гореть, но точно Хэдли не помнила.

Она попробовала снова: встала под люстру, уже не закрывая глаз, и повторила все пять позиций. Люстра ожила, поначалу неохотно и тускло, как светлячок. Но к пятой позиции свет сделался таким ярким, что стали видны мелкие цветочки на обоях. Она остановилась, и свет на миг замер, а потом медленно померк: через пару минут воцарилась кромешная тьма.

Возможно ли, что это она зажигала свет? Она старательно вспомнила свои представления перед тётей Максин и тётей Шарман. Каждый раз она начинала ранним вечером, когда ещё было светло, так что потом, когда зажигалась люстра, она просто не обращала внимания. А потом они сразу отправлялись спать, и у неё не было возможности увидеть, как она гаснет.

Но почему? Зачем двум старухам заманивать в ловушку в своём ветхом доме маленькую девочку, а потом заставлять её танцевать, чтобы зажечь люстру? Почему просто не заплатить за электричество, как принято? В этом доме всё не как у людей.

Может, Игла права и ответы найдутся на чердаке. Проверить это можно было лишь одним способом.

Глава 11

Когда Хэдли выглянула из своей комнаты в коридор, её удивил свет, струившийся из приоткрытой двери одной из спален. Неужели одна из тёток проснулась? Но нет, она отчётливо слышала звуки, издаваемые тётками во сне. Тётя Максин храпела громко, как труба. Тётя Шарман вдыхала с шипением, как змея, и выдыхала с присвистом. Хэдли вышла в коридор и медленно двинулась по нему, замирая в тишине и снова шагая под звуки храпа.

Напротив спальни тёти Шарман она задержалась и заглянула в щель приоткрытой двери, готовая в любой момент пуститься наутёк, если её увидят. Но она могла не бояться. Тётя Шарман раскинулась на кровати с закрытыми глазами и книгой, забытой на груди. Седые кудряшки рассыпались по подушке. От ночника по комнате метались странные тени.

Хэдли присмотрелась внимательнее. Обстановка в комнате у тёти Шарман была намного приятнее, чем у неё: белая мебель с золочёными украшениями. Над туалетным столиком висело овальное зеркало с парой херувимов, посылавших поцелуи тому, кто смотрелся в зеркало. А на потолке лепной медальон оживляли знакомые фигуры. Хэдли присмотрелась и не поверила своим глазам. Такие же цветы и птички были в спальне у неё дома! Она даже отважилась сделать робкий шажок внутрь, чтобы подойти поближе, то и дело косясь на спящую женщину, – но та даже не шелохнулась. И ей стало ясно, что узор был не просто похожим, а в точности как у неё. Она старательно рассматривала лепнину, пока не увидела колибри. Он был таким же, как дома, вплоть до кончиков крылышек. Она отлично помнила, как папа поднял её, чтобы она могла погладить птичку по гипсовым пёрышкам, и сказал, что вторых таких нет. Определённо он ошибался. Художник сделал по крайней мере ещё один такой медальон, и вот он перед нею.

Её мысли были прерваны скрипом кроватных пружин: тётя Шарман повернулась во сне. Книга сползла на край кровати, и теперь Хэдли могла прочесть название: «Первые шаги к бессмертию». Во сне тётя Шарман пробормотала:

– Никого в жизни не видел красивее…

Медленно, едва дыша, Хэдли выбралась из комнаты. С бешено бьющимся сердцем она прокралась до конца коридора.

Девочка толкнула дверь на чердак, с облегчением обнаружила, что она не заперта, и переступила порог. Теперь её окутывала совершенно непроницаемая тьма. Она подождала и вытянула перед собой руки, чтобы нащупать лестницу. Нашла её и поднялась на первую ступеньку, но остановилась. Здесь было совсем темно. Она не увидела бы даже собственную руку перед носом. Может, это была не такая уж хорошая идея? А что, если здесь прячется что-то похуже тёток? Какое-нибудь чудище, которое питается детьми? Ох, и с чего она взяла, что на тараканов можно положиться?

Она замерла, скованная страхом и нерешительностью, не желая сдаваться и идти назад, но и опасаясь двигаться вперёд. И тут из темноты послышался уже знакомый ей голосок.

– Ну что, ты идёшь, наконец, или нет? – спросила Игла.

– Я ничего не вижу, – прошептала Хэдли. – Здесь есть свет?

– Нет, но это поможет.

Хэдли подслеповато замигала, когда перед нею вспыхнули огоньками тысячи изумрудных глазок, покрывавших стены.

– Так намного лучше, – сказала она и полезла по лестнице.

Насекомые двигались вместе с ней, освещая путь. А когда Хэдли добралась до последней ступеньки и свернула за угол, рой взлетел и переместился на потолок чердака.

Для чердака здесь царил удивительный порядок. Вдоль стен ровными рядами выстроились стулья. На каждом стуле находился чемодан или сумка, а над ними к стене были прикреплены фотографии.

– Что это всё значит? – удивилась девочка.

– Ступай посмотри, – предложила Игла. Она сидела на спинке ближайшего стула с коричневым чемоданом, обшитым белым шнуром. На чемодане лежал саксофон.

Хэдли нерешительно шагнула вперёд, стараясь не обращать внимания на шевелящееся море насекомых.

– Не мешайте! – наконец шепнула она, и все замерли.

Она прошла весь ряд стульев и обнаружила, что на каждом чемодане или сумке лежит какой-то предмет: саксофон, гармонь, туфли чечёточника, булавы жонглёра, набор фокусника, ноты, тетрадь. На каждом фото был запечатлён ребёнок примерно её возраста и подписано имя. Энрико, Мэри, Жан-Поль, Амайя, Мильтон, Трейси, Дерек. В конце стоял единственный пустой стул. И над ним висела её фотография.

– Это же я! – Хэдли ткнула пальцем в снимок.

– Правильно, – сказала Игла.

– Это снимок Хэдли… Хэдли… Хэдли… – подхватило племя.

Хэдли нетерпеливо отмахнулась, чтобы они замолчали.

– Это какой-то склад? Что всё это значит?

– Все эти дети попали в Гримм-хаус, и у каждого был свой талант, свой пыл. Если тётки добьются своего, твой чемодан займёт место на последнем стуле, а на него положат твои танцевальные туфли.

– Похоже на то, – пробормотала Хэдли.

Ей пришло в голову, что в этом сумасшедшем доме её уже ничто не удивит. Она прошлась вдоль ряда фотографий и задержалась перед снимком Энрико. Очень приятный мальчик. Это ему принадлежал саксофон.

– А что случилось с остальными детьми?

– Две старухи выпили их пыл до капли. Так они могут жить вечно. Чужая страсть даёт им энергию.

– Так, значит, дети… они мертвы? – Хэдли с трудом подавила приступ страха. – Тётки их убили?

– Не мертвы, – Игла нетерпеливо взмахнула передними лапками. – Но это всё равно что смерть. Без таланта жизнь не мила.

Хэдли медленно шла вдоль стены, всматриваясь в лица и повторяя про себя имена детей. Там были и чёрно-белые снимки. И имена на них старинные: Эбнер, Кора, Перл, Герберт, Берта, Этель, Николас. Она повернулась к Игле и прошептала:

– Не понимаю. Если ты обо всём этом знала, почему просто не рассказала мне? Зачем надо было приводить меня сюда?

Игла с жужжанием взлетела и опустилась на стул рядом с Хэдли.

– Только одному ребёнку удалось приблизиться к истине, он был писателем, – Игла потёрла передние лапки, очень довольная собою. – Должна признаться, мы, тараканы, можем делать практически всё. Проходить сквозь стены, невероятно долго выживать под водой. Месяц ничего не есть. И не пытайся укорять меня тем, что мы ещё лучше разносим микробы и вирусы. Уж в этом мы мастера! И я даже горжусь этим талантом, чтобы ты знала.

– Ты к чему-то ведёшь? – не вытерпела Хэдли.

– О да… – отозвалась Игла. – Я веду к тому, что есть одна вещь, которая неподвластна тараканам, и это умение читать. Тот мальчик-писатель был очень умным. Насколько я помню, он уже почти обо всём догадался, но в итоге они выпили и его пыл. Однако я надеюсь, что в этой тетради найдётся что-то полезное для тебя, – Игла взлетела и зависла над тетрадью.

Хэдли взяла её и сдула пыль с кожаной обложки. Это была не простая школьная тетрадь. На коже был вытиснен растительный узор и имя автора: Николас.

– Читай, читай, читай! – заволновались на потолке тараканы.

Хэдли чуть не позабыла о том, что они сидят на потолке, чтобы светить ей.

– Тссс, – шикнула она.

Поставив чемодан Николаса на пол, она села на стул и открыла тетрадь. На обороте обложки была надпись: «Нашему чудесному сыну Нику на десятый день рождения. С любовью от мамы и папы». Судя по дате, эту тетрадь Николас получил в подарок больше шестидесяти лет назад. Хэдли перевернула первую страницу и принялась читать.

Поначалу взгляд просто скользил по строчкам, однако очень скоро история Николаса захватила её так, что девочка забыла про стылый убогий чердак и зелёное сияние тараканьих глазок над головой. Она жадно проглатывала каждую страницу, всё больше обретая уверенность в себе. Даже одно знание о том, что другой ребёнок тоже прошёл через то, что пришлось пережить ей, помогало чувствовать себя не такой одинокой.

Когда она прочла последнюю строку и закрыла тетрадь, тараканы зашелестели от нетерпения.

– Она прочла! Прочла! Хэдли всё прочла! – от их суеты свечение над головой стало неверным, мигающим. – Молодец, Хэдли! – как же легко было порадовать этих существ!

Она задумалась, держа тетрадь на коленях.

– Итак? – Игла подлетела к самому её лицу. – Там есть что-то полезное?

– Да, – кивнула Хэдли. – Есть.

Глава 12

Все свои находки Хэдли оставила на чердаке в прежнем виде, а сама прокралась в спальню. Мысли неслись таким галопом, что было не до сна. Рассказ Николаса оказался не только грустным, но и полезным и увлекательным. Она узнала, что мальчик с охотой откликался на полное имя Николас, но сам предпочитал, чтобы его звали Ник. И терпеть не мог небрежное Ники. Для своего возраста он был высоким, худым, с тёмными глазами и вьющимися волосами. У него был маленький пёсик с треугольными ушками по кличке Дэш, обожавший Ника больше всех на свете. Папа Ника издавал местную газету, и часто Ник с Дэшем навещали его на работе во время школьных перемен. Как и Хэдли, Ник был единственным ребёнком в семье. Его отец владел тем самым домом, где у семьи Хэдли были апартаменты и они жили на последнем этаже.

Ника также похитили из дома во время отлучки родителей – мама заболела и попала в больницу, а папа отправился навестить её. Ник писал, что ему запретили видеться с мамой в больнице, пока у неё высокая температура. Совсем как Хэдли, он сам не понял, как оказался в Гримм-хаусе у тёток, которые вовсе не были его тётками; как было и с Хэдли, старухи поощряли его занятия любимым делом в холле по вечерам.

Для Николаса это было сочинительство. Точнее, поэзия. Хэдли его стихи не очень-то понравились. Честно говоря, она даже сердито закатывала глаза, читая некоторые из них. Однако она отдавала Нику должное за краткость и чёткость изложения. А ещё девочка восхищалась тем, как он догадался вытянуть из тёток нужную информацию.

Ник не стал приставать с прямыми расспросами, а избрал окольный путь.

«Я обезоружил их лестью, – писал он. – Это поможет мне выгадать время на подготовку побега и притупит их бдительность». По его словам, он мог вести эти откровенные записи, потому что им не было дела до его тетради: они лишь требовали, чтобы пленник читал вслух свои стихи.

Взгляд пронзительный и ясный,

Голос повелительный.

С нашей тётушкой Максин

Буду я почтительным.

Но тётю Максин не тронул ни этот стих, ни другой, про «густые брови домиком» и «строгую линию губ». И тогда он написал про тётю Шарман немного по-другому.

Ах, тётя Шарман,

Я заслушался пением!

Ведь вы так милы,

Так приятны в общении.

И лёгкость походки,

И мудрость во взоре:

Великих достоинств

Безбрежное море!

Эти строчки позволили Нику понять, что из двух сестёр можно надеяться на помощь именно от тёти Шарман. Она так восхищалась стихами, что заставляла его повторять их снова и снова, пока тётя Максин не рявкнула:

– Хватит, Шарман! Ему надо писать новые стихи, а не твердить без конца одно и то же!

После чего тётя Шарман дождалась, пока они останутся вдвоём, и попросила Ника прочесть стихи ещё несколько раз. При этом она даже раскраснелась и не скрывала довольной улыбки. Ник писал, что она крутила на пальчике локон, как счастливая школьница: «Как будто тёте Шарман в жизни не приходилось слышать о себе добрых слов. Похоже, под крылышком у такой сестры, как Максин, будешь счастлив от малейшей похвалы».

Хэдли широко распахнула глаза, размышляя об этом. Ник был очень умным мальчиком. Ей и в голову не приходило попробовать подкупить сестёр лестью. Дальше в тетради были в основном стихи про цветочки с бабочками и звёздные небеса, однако записки о Гримм-хаусе содержали реальные факты. Хвалебный стих помог втереться в доверие к тёте Шарман. Каждый раз, читая его вслух, мальчик вытягивал из старухи крупицы правды о Гримм-хаусе.

«За долгие годы здесь побывало много детей, – писал он. – И все они были похищены из апартаментов Грэхэм-Плейс. По словам тёти Шарман, они с сестрой ищут возможность забрать их из дома, но только когда в этом есть необходимость». И ниже шла приписка: «Что бы это ни значило», – с жирной стрелкой к подчёркнутому слову «необходимость».

Ещё он объяснял, что у каждого из похищенных детей имелся талант, который тётки называют пылом. Похоже, тётя Шарман искренне считала, что они делали детям добро, избавляя их от «пыла». Она повторяла: «Дети слишком увлекаются, без конца занимаясь одним и тем же. Отнять это у них – всё равно что снять проклятие».

Чтобы узнать больше, Ник притворился, что согласен:

«Она сказала, что после какого-то числа представлений детский пыл втягивает в себя люстра в холле, а когда это происходит, его хватает на многие годы, – писал Ник. – Эта люстра – источник жизни для всего Гримм-хауса, не только для тёток. И для них самое главное – чтобы эта люстра оставалась в целости и сохранности». На полях тетради он приписал: «Как бы до неё добраться? Надо найти стремянку или хотя бы табуретку».

Ещё Ник описывал, что в Гримм-хаусе иначе идёт время. Здесь могут пройти недели, а за его стенами – несколько минут. А когда сила детей иссякает, они начинают терять и время, и энергию. «Хммм!» – подумала Хэдли. Вот почему ей так трудно понять, сколько она уже торчит в этом месте. Сначала она вроде бы могла вести счёт дням, но вскоре они превратились в такую кашу, что она бросила эти попытки.

Девочка продолжала читать.

«Свою волшебную силу тётки черпают из люстры, но к тому моменту, когда приходит пора зарядить её детским пылом, им начинает грозить опасность совсем развоплотиться. «Мы можем поддерживать жизнь в доме и получать извне продукты, – рассказала тётя Шарман, – но даже это ненадолго. Нам необходим источник пыла». Пыл наполняет их жизнью, дает им силы и бессмертие. «А кто не мечтает о бессмертии?» – добавила она».

Тётя Шарман сообщила Нику, что как только пыл иссякает, дети возвращаются домой и навсегда забывают про Гримм-хаус.

– А поскольку в их мире время всё то же, они вообще ничего не теряют!

– Но я больше не смогу писать стихи? – спросил Ник.

– Конечно, нет! – небрежно отмахнулась тётя Шарман. – Да и вообще, кто их сейчас пишет? Это же вымирающий вид искусства. Ты лучше подумай, сколько свободного времени у тебя прибавится, когда ты перестанешь тратить его на корябание в тетради. Вот увидишь. Это только к лучшему. Родители решат, что ты перерос своё увлечение, а тебе и вовсе будет всё равно.

Ник снова сделал вид, что согласен, но внутри его всё содрогалось. Он делился со своей тетрадью: «Останусь ли я тем же человеком, если больше не смогу доверять свои мысли стихам? Без поэзии – будет ли моя жизнь прежней?»

У Ника не нашлось ответа, зато у Хэдли он был.

– Нет, – прошептала она позднее, уже вернувшись в постель.

Нет, Ник не остался тем же человеком, а его жизнь прежней без поэзии. Она была уверена в этом, потому что знала: без танцев её жизнь никогда не будет полной. Она читала дальше в надежде, что Ник нашёл способ удрать от тёток, но уже понимала, что этого не случилось. Потому что его чемодан и тетрадь заняли своё место в ряду «трофеев» злых ведьм. Саксофон Энрико. Туфли для чечётки Мэри. Булавы жонглёра Мильтона. Все напоминания о пыле, отнятом у них Гримм-хаусом и тётками.

Дни шли за днями, и Ник всё сильнее страдал от одиночества и желания снова увидеть родителей. Особенно он боялся за маму. В последний раз, когда он видел её, она была тяжело больна, страдала от высокой температуры и ужасного кашля. Мальчик в подробностях описывал её болезнь. И то, как до самого конца, уже снедаемая лихорадкой, мама старалась заботиться о семье. Ника терзала мысль о том, что она могла звать его, а он не приходил. «Больше я этого не вынесу», – писал он. В последнем стихотворении было зашифровано его окончательное решение:

Ночь в Гримм-хаусе мрачна,

Не видал мрачнее.

Я тоскую без семьи,

В горе коченею.

Люстра ждёт на потолке,

Растопырив крючья.

Я пишу стихи скорей,

Чтоб домой вернуться.

Хэдли понимала, что это было его последнее стихотворение: он так торопился уйти, что не подобрал настоящую рифму: «крючья – вернуться». Грустный конец грустной истории. Девочка была уверена: Ник вернулся домой, позабыв о своём таланте. Наверное, для него это было верное решение, ведь мама лежала в больнице. Но Хэдли не хотела, чтоб её история закончилась так же.

Глава 13

На следующий день Хэдли принялась осуществлять свой план.

– Доброе утро, тётя Максин, – поздоровалась она, войдя в кухню. – Доброе утро, тётя Шарман, – она улыбнулась как можно шире, изо всех сил стараясь походить на воспитанную пай-девочку.

– Ах ты наше солнышко, – ответила тётя Шарман. Она помешала что-то у себя в кружке и отложила ложечку на блюдце. – Надеюсь, урок был усвоен, барышня.

Тётя Максин молча прожигала её подозрительным взглядом с другого края стола.

– Усвоен, – сказала Хэдли. – Урок усвоен, и я прошу меня простить.

– Ты прощена, – милостиво кивнула тётя Шарман.

– Не так скоро, – возразила тётя Максин, вздымая костлявый палец. – Ты не получишь ни крошки, пока не станцуешь. Понятно?

– Да, тётя Максин.

– И ты не будешь танцевать до вечера, до обычного времени.

– Да, тётя Максин.

– И больше не сделаешь ни шагу за порог. Это ясно?

– Да, тётя Максин.

– Должна признаться, на меня произвела впечатление твоя сговорчивость, Хэдли, – тётя Шарман наградила пленницу многозначительным взглядом. – Ты действительно собралась развлечь нас представлением нынче вечером?

– Да, тётя Шарман. Я как раз разучила новый танец, и он мне очень нравится. Вы даже могли бы сказать… – Хэдли нарочно сделала паузу, чтобы усилить эффект, – что я отношусь к нему с особым пылом. – Услышав последнее слово, тётки обменялись удивлёнными взглядами. А Хэдли продолжала как ни в чём не бывало: – Вот только…

– Что? – не выдержала тётя Шарман.

– Это будет настолько необычное представление, что мне потребуется кое-какой реквизит и перестановки, чтобы подготовить нужную сцену, – одного взгляда на физиономию тёти Максин было достаточно, чтобы понять, как бешено работают сейчас её мозги. – Вам ничего не придётся делать. Я справлюсь сама, используя только то, что имеется в доме.

– А ты ничего не сломаешь? – спросила тётя Максин.

– Ни в коем случае, тётя Максин. Я буду очень осторожна. Обещаю! Это только чтобы мне было легче войти в образ. Я просто пылаю при одной мысли о новом танце. Уверена, это будет лучшее, на что я способна.

– А вот я почему-то тебе не верю, – осклабилась тётя Максин. – Почему тебе просто не танцевать сегодня как обычно?

– Ох, сестра, ну что тут плохого? – тётя Шарман буквально подпрыгивала от предвкушения. – Я вся дрожу от желания увидеть, что придумала наша милая простушка. Уверена, это будет чудесно!

– Ладно, так и быть, – тётя Максин уступила с явной неохотой. – Коль скоро мне не придётся самой двигать мебель. Не хватало ещё надрываться ради какой-то глупости.

– Вам и не надо. Я обещаю. Я сама всё сделаю. – Теперь на неё уставились обе тётки, отчего стало ещё труднее изображать милую улыбку. – Вы позволите мне уйти пока к себе, немного порепетировать?

– Позволим, – сказала тётя Шарман. Не успела Хэдли покинуть кухню, как она обратилась к сестре: – Какое приятное превращение. Вот видишь, детей вовсе не обязательно подвешивать за пальцы, чтобы добиться послушания.

– Я считаю это одним большим притворством, – не согласилась тётя Максин. – Вчера она вообще отказалась танцевать, а сегодня захотела подготовиться и переставить мебель? Жду не дождусь, когда мы закончим с этой девчонкой. Лживая нахалка.

Хэдли вышла в холл и сняла с вешалки зонтик. На стене сидела Игла – на сей раз одна. Она спросила:

– Зачем тебе понадобился зонтик? Вообразила, что можешь улететь, как Мэри Поппинс?

Без своего роя Игла выглядела совсем маленькой, её изумрудные глазки сверкали, как точки лазерного прицела.

– Тссс, – Хэдли осторожно огляделась, но тёток поблизости не было. – Нет, я не собираюсь летать. Это реквизит для вечернего представления.

– Не понимаю, – сказала Игла. – Что ты надумала?

– У меня есть план, – Хэдли закинула зонтик на плечо. – Погоди, сама увидишь.

В своей комнате Хэдли обнаружила на кровати яблоко и три овсяных печенья. Сразу подумала, что это подарок от Иглы с компанией. Или, может, тётя Шарман решила подкормить её тайком от сестры? Девочка вгрызлась в яблоко, не особо волнуясь, от кого оно, просто наслаждаясь сочной хрустящей мякотью. Она съела всё, даже сердцевинку, и лишь потом занялась печеньем. Хэдли старалась жевать не спеша, чтобы растянуть удовольствие. Потом пошла в туалет и вдоволь напилась из крана над раковиной. Конечно, это не утолило её голод, но на данный момент было достаточно.

Остаток дня Хэдли провела у себя в комнате, лёжа на кровати и разглядывая потолок. Если план сработает, она моментально вернётся домой, не утратив танцевального таланта? Или же её вмешательство уничтожит портал между этим местом и её прежней жизнью, обрекая на вечное рабство в Гримм-хаусе? Такая возможность страшила девочку сильнее всего, и не было способа что-то предугадать. Стоило задержаться на этих мыслях, как сердце начинало выпрыгивать из груди и возникало желание пойти на попятную и повторить путь Ника. Выполнять требования тёток – надёжный способ вернуться к прежней жизни. Это было сильным искушением, и лишь одно удерживало Хэдли – страх лишиться единственного таланта, с которым она чувствовала себя настоящей.

Она задремала под конец, пока тётя Шарман не явилась сказать, что пора спускаться.

– Ты как будто с ураганом репетировала, если так устала, что заснула, – сказала она.

– Да, – Хэдли вяло протёрла глаза. – В смысле, я репетировала.

– Вот и хорошо, – тётя Шарман взяла зонтик. – Тут был дождь?

– Нет. Это реквизит для представления.

– Какой творческий подход, – одобрительно кивнула тётя Шарман. – Уверена, это будет очаровательно.

– Уже пора начинать?

– Да, конечно. Обувайся, девочка, – велела тётя Шарман, – и подожди в коридоре. Мы с Максин сейчас спустимся.

Как только тётя Шарман вышла, Хэдли надела туфли для танцев, взяла зонтик и спустилась вниз. Тут же над ухом зашелестел голосок Иглы:

– Твой план, случайно, не повторяет то, что сделал тот мальчик с тетрадью? Для него это добром не кончилось.

– Знаю. Можешь не напоминать, – Хэдли отложила зонтик.

С кухни доносилась перепалка сестёр:

– Мегера!

– Хрычовка!

– Мымра!

– Гарпия!

– Язва!

– Это я язва?! Если кто и язва, так это ты!

Старухи хохотали, весьма довольные собою, а это означало, что следует поскорее всё расставить по местам, пока они не явились. Хэдли сняла лампу с письменного стола и осторожно опустила на пол, а потом с трудом, шаг за шагом передвинула тяжёлый стол на середину комнаты. Девочка то и дело оглядывалась в надежде, что тётки ещё не пришли. Не сразу, но ей удалось поставить стол туда, куда она хотела.

– Это что за штучки? – удивилась Игла, порхая у неё перед носом. – Ты видишь, что теперь он в точности под люстрой?

– А то как же! – нетерпеливо отмахнулась Хэдли. – Это сегодня моя сцена.

– Ха! – Игла опустилась на стол, задиристо размахивая усиками. – И это вся идея, как убраться отсюда подальше? – она махнула лапкой на люстру. – По мне, так ты делаешь всё наоборот.

– Ты бы лучше улетела отсюда, пока тебя не застукали, – прошептала Хэдли. Она и так обмирала от страха, без тонких намёков самоуверенной тараканихи.

– Я всего лишь помогаю тебе спастись, – возразила Игла. – Нечего на меня бросаться.

Хэдли открыла рот, собираясь сказать, что она не бросается, но Игла уже упорхнула. Поскольку всё было готово, Хэдли оставалось лишь отойти в сторонку, готовясь к эффектному выходу.

– Это ещё что? – возмутилась тётя Максин, едва оказавшись в холле. Она сердито ткнула пальцем в стол, торчавший ровно в центре комнаты.

Из своего угла выскочила Хэдли, грациозно помахивая зонтиком. В один лёгкий прыжок она оказалась на столе и выпрямилась.

– Это сюрприз для вас. На такой сцене вы лучше увидите, как работают мои ноги.

– Слезай сейчас же! – сердито приказала тётя Максин. – Придумала тоже: по мебели скакать!

– Ты же упадёшь и расшибёшься! – воскликнула тётя Шарман.

– Не упаду, – заверила Хэдли. – Я весь день репетировала. У меня всё получилось.

Тётя Максин рванулась было, чтобы схватить девочку за ногу, но Хэдли уклонилась в изящном пируэте. Старуха попыталась снова, но промахнулась.

– Какая шустрая! – с восхищением заметила тётя Шарман. – И ты только посмотри, какая она сегодня вдохновлённая! Почему бы не дать ей шанс?

– Дать шанс? – голос тёти Максин превратился в дикий визг. – А вдруг она свалится и свернёт себе шею, тогда что? Пыл умрёт вместе с нею, а мы даром потеряем время! – она застыла, задрав голову и следя за тем, как Хэдли кружится на столе в пируэтах и реверансах.

Тётя Шарман подошла к виктроле и включила музыку.

– Ну пожалуйста, сестра, – сказала она.

Послышались первые аккорды, и тётя Максин удалилась к своему креслу, сердито взмахнув руками. Тётя Шарман заняла своё место и добавила:

– Вот увидишь, Максин. У меня хорошее предчувствие. Она выложится до конца. Это будет лучшее выступление в её жизни.

– Смотри не ошибись, не то пожалеешь, – буркнула тётя Максин.

А Хэдли принялась что-то изображать с помощью зонтика: раскрыла его, снова закрыла и перепрыгнула, держа в руках.

– Да! – тётя Шарман ударила в воздух кулаком. – Чудесно, Хэдли!

Даже тётя Максин понемногу смягчилась и принялась отстукивать туфелькой ритм.

– Миленько, – похвалила она.

Над головой Хэдли люстра очнулась и тускло засветилась, гудя от предвкушения. Хэдли понимала, что у неё остаётся совсем мало времени на главный ход. Она отвлекла тёток высоким махом ноги с тремя пируэтами. Тётя Шарман хлопала так громко, что заглушила музыку. У тёти Максин в восторге приоткрылся рот.

Люстра щёлкнула, готовая поглотить энергию Хэдли. Девочка посмотрела на потолок и увидела, что там сидит Игла, следя за происходящим. В любой миг у неё заберут пыл, и останутся лишь сожаления и тоска в горке пепла. А её увлечёт обратно домой, лишённую воспоминаний о Гримм-хаусе и том, что здесь произошло, обречённую удивляться, отчего у неё больше нет ни таланта, ни желания танцевать. Она уже почувствовала, как что-то тянется к ней сверху: сейчас или никогда! Девочка отважно зацепила изогнутой рукояткой зонтика крюк на люстре и дёрнула. Люстра не поддалась, и тогда она оторвала ноги от стола в попытке сорвать люстру с потолка всем своим весом. Цепь натянулась. Опустилась на пару сантиметров, ещё на пару…

– Ты что делаешь?! – завопила тётя Шарман.

Болтаясь под люстрой в воздухе, Хэдли мельком увидела искажённое яростью лицо тёти Максин.

– Довольно! – рявкнула старуха, вскакивая с места. Хэдли ещё запомнила, как тётя Максин со всего маху ударила её в спину, скидывая с люстры. Она пролетела в угол комнаты и рухнула вниз, головой ударившись об пол. И наступила тьма.

Глава 14

Хэдли заморгала, избавляясь от темноты, и увидела нависшее над нею лицо тёти Шарман.

– Как я здесь оказалась? – спросила девочка, оглянувшись.

Она лежала на спине в своей спальне в Гримм-хаусе, и старуха прижимала ей ко лбу мокрую тряпку. Хэдли так и была обута в танцевальные туфли и чувствовала, как на затылке набухает болезненная шишка – значит, да, это случилось. Она повисла на люстре, но едва почувствовала, как цепь поддаётся под её весом, как была сброшена на пол тётей Максин. Ей почти удалось отодрать люстру от потолка – но не до конца.

– Ах, Хэдли, маленькая тупица, – тётя Шарман поцокала языком. – Ты хоть представляешь, что натворила? – Она окунула тряпку в холодную воду, отжала и приложила сперва ко лбу, а потом к щекам девочки. От этой ничтожной заботы Хэдли вспомнила маму и отчаянно затосковала по дому. – Сестра рвёт и мечет. Ты же могла всё испортить. О чём ты только думала?

Хэдли села и быстро приняла решение. Если тётя Шарман считает её тупицей, она готова сыграть эту роль.

– Ей не понравился мой новый танец? – девочке даже удалось изобразить плаксивую гримасу. – Но я же репетировала целый день, я так хотела порадовать вас обеих! – она театрально заломила руки. – Умоляю, простите меня!

– Ты глупая девчонка, – несмотря на суровые слова, голос тёти Шарман смягчился. – Как тебе могло вообще прийти в голову висеть на люстре?

– Я видела это в кино, – Хэдли заставила задрожать нижнюю губу. – Зрители пришли в такой восторг, что стоя аплодировали танцовщице. И я думала, что вам это тоже понравится, – она даже наклонилась, прижавшись головой к плоской груди тёти Шарман, и выдала несколько горестных рыданий. Вряд ли это можно было назвать её лучшим представлением, но судя по тому, как тётя Шарман погладила девочку по спине, это подействовало.

– Ты чуть не сломала люстру! – сказала тётя Шарман. – Нам повезло, что мы вовремя тебя остановили и она по-прежнему исправна.

– Простите… – Хэдли захлюпала носом. – Мне так жалко, что я не смогла вас порадовать. Я так старалась, – как это ни странно, но последние слова подействовали на саму Хэдли: в глазах вскипели слёзы. – Я старалась изо всех сил!

– Ладно, ладно, – тётя Шарман со вздохом приподняла голову Хэдли. – Максин грозилась с тобой расправиться, но я уговорила дать тебе ещё один шанс.

– О, спасибо! – Хэдли выпрямилась и вытерла слёзы. – Тётя Шарман, вы лучше всех! Ведь вы так милы, так приятны в общении, так добры!

Тётя Шарман явно смутилась. На миг Хэдли испугалась, что старуха вспомнит строчки из стихотворения Ника, но тут же стало ясно, что она не уловила связи.

– Ну… да, – тётя Шарман проглотила лесть. – Я уговорю сестру позволить тебе ещё один танец, но учти: это в последний раз. Если ты станешь дёргать ещё что-то – даже боюсь подумать, что случится. У Максин такой вспыльчивый нрав.

– Я знаю, – сказала Хэдли.

Тётя Шарман скрюченным пальцем приподняла лицо Хэдли за подбородок, привлекая к себе внимание.

– Ты должна танцевать, танцевать и ничего больше. Никаких фокусов, ничего необычного. Понятно?

– Понятно.

– Будь хорошей девочкой, Хэдли, – тётя Шарман выпрямилась. – Это твой последний шанс всё исправить. Если не будешь танцевать, в наказание окажешься очень далеко – буквально никогде. И уж поверь мне, никогде – это жуткое место, – её даже передёрнуло. – Там только холод, пустота и одиночество, которым нет конца, – она легонько сжала плечо Хэдли. – Ясно тебе?

Хэдли кивнула.

– Хотите, чтобы я танцевала сейчас?

– Время упущено, – покачала головой старуха, – теперь будем ждать до завтра. И лучше тебе не показывать носа из комнаты. Сестру может хватить удар от одного твоего вида.

Хэдли кивнула. Она понятия не имела, что такое удар, но вовсе не горела желанием это выяснять на практике.

– Я не собираюсь выходить отсюда, пока вы не позовёте.

– Хорошая девочка, – тётя Шарман встала с кровати. – Я скажу Максин, что завтра ты будешь вести себя как положено. Скоро всё кончится, вот увидишь.

– Спасибо!

Хэдли смотрела, как она вышла, и услышала щелчок: дверь заперли снаружи. Она вскочила и проверила. Так и есть, тётя Шарман собирается держать её здесь до завтрашнего представления. Хэдли вернулась в постель, едва живая от разочарования. Всё кончено. Она скоро вернётся домой, в свою спальню. Ещё несколько дней под присмотром Зоуи, и вернутся родители.

Она получит обратно свою жизнь, но в урезанном виде. Что она будет делать со свободным временем, если не станет танцевать? Что может заменить ей танцы? Каждое утро она просыпалась с мечтами о танце и с нетерпением ждала, когда начнёт танцевать. Её подруги – танцовщицы. А остальных девочек из танцевального класса мама недаром называла «её племенем». Все они успели познать радость от овладения сложными па и от умения двигаться изящно и красиво. Она не может отказаться от этого. Но и торчать здесь больше не может.

Она очень хорошо понимала, через какое отчаяние прошёл Ник, какой тяжкий выбор зарифмовал в своём последнем стихотворении:

Ночь в Гримм-хаусе мрачна,

Не видал мрачнее.

Я тоскую без семьи,

В горе коченею.

Люстра ждёт на потолке,

Растопырив крючья.

Я пишу стихи скорей,

Чтоб домой вернуться.

Девочка сжалась в комочек, безмолвно моля:

– Прошу! Прошу! Прошу! Ведь должен быть какой-то способ и вернуться домой, и сохранить мой талант. Мне нужен лишь намёк. Хоть бы кто-то подсказал мне, что делать! – она думала об этом без конца.

Люстра – ключ к свободе. Эту часть Ник угадал правильно. И она так верила, что её план сработает. Разбить люстру – значит разрушить её власть. Достаточно было вспомнить, как среагировала тётя Максин, чтобы понять: она угадала верно. Но теперь и думать нечего о том, чтобы тётки снова позволили ей залезть на стол, да ещё с зонтиком. И в доме нет ни лестницы, ни подставки. Безнадёга.

Хэдли понимала, что выбора нет: придётся подчиниться требованиям тёток.

Тётя Шарман ясно сказала, что в противном случае её утянет в никогде.

На что это никогде похоже?

От таких мыслей её пробрала дрожь.

Глава 15

Тянулись часы, а Хэдли так и не нашла решения. Она пыталась рассуждать логически. Есть две тётки, которые не её тётки, а злые ведьмы. Это, по крайней мере, понятно. Они хотят получить нечто, с чем Хэдли может легко расстаться, но Хэдли не желает им это отдавать. Если позволить им забрать её талант танцовщицы, она сможет вернуться домой. В противном случае её унесёт в никогде. Она представила себе никогде похожим на комнату, в которой находилась сейчас, только без мебели и без надежды на возвращение. Жутко. Она совершенно точно не хотела угодить в никогде.

Затем она попыталась представить жизнь без танцев. Полно свободного времени для любых увлечений. Бесконечное число выходных дней, когда она вольна делать что угодно. Например, кататься на велике. Учиться у папы готовить. Попробовать освоить скейтборд. Читать книги до того, как по ним снимут фильмы.

Всё это могло понравиться. Кому-то другому. Но для неё это будет жизнью второго сорта.

Погружённая в эти мысли Хэдли вдруг увидела, как в щель под дверью проползло овсяное печенье, а за ним ещё одно – их толкали тараканы, сверкая изумрудными глазками. За ними появились сотни других – насекомые всё прибывали и окружали Хэдли.

– Это мне? – девочка спрыгнула с кровати и подняла с пола печенья.

Вся стая поднялась на задних лапках и в унисон запела:

– Тебе, Хэдли! Печенье! Печенье для Хэдли!

А потом прорвался самый тонкий голосок:

– И в этот раз я не съел ни одного!

– Спасибо! – откликнулась Хэдли.

Один из них взлетел и завис перед лицом Хэдли. Игла.

– Ты бы лучше на них подула. Они запылились, пока мы их несли.

Хэдли послушно подула: поднялось облачко пыли. Она откусила кусочек.

– Ох, как вкусно, – девочка смаковала каждую крошку. – Спасибо. Я умирала от голода. – Оба печенья моментально исчезли, и послышалось хлопанье множества тонких лапок:

– Молодец, Хэдли! Ура Хэдли!

Она встала и поклонилась.

– Вы ко мне так добры. Жаль, мне нечем порадовать вас в ответ.

Игла, уже сидевшая на подушке, развела передними лапками.

– Это очень мило, но что ты могла бы для нас сделать? Ты всего лишь девочка. А мы – тараканы, мы лучшие во всём. Мы можем спрятаться в один миг. Собраться за секунду. Действовать вместе или поодиночке, – Игла явно была очень горда собою. – Это верно для всех тараканов, но мы особое племя, новое. Мы лучше во всех смыслах.

– Лучше всего ты хвастаешься, – не удержалась Хэдли.

– Ты бы тоже хвасталась, если бы умела всё то, что умею я, – глазки Иглы засверкали от восторга. – Мы способны проскользнуть в малейшие щёлки и путешествовать из одной комнаты в другую, так что никто не заметит. Мы самые искусные на свете воры. Как, по-твоему, нам удалось стащить печенье из-под носа у старух?

– Да, печенье – это здорово, – призналась Хэдли. – И это верно, что я не могу пролезть через трещины, но ведь я больше, а значит, и мозгов у меня больше.

– Однако твои большие мозги не очень-то помогли тебе найти выход из этой ситуации?

– Не очень, – грустно кивнула она.

– Не расстраивайся, – взмахнула усиками Игла. – Ты же не виновата, что родилась человеком.

– А ты – тараканом, – парировала Хэдли и уселась на кровати, скрестив ноги.

– Эй! – воскликнула Игла. – Думай, что говоришь! Да я ни за что на свете не хотела бы родиться кем-то, кроме таракана!

– Точно? – Хэдли как-то не очень верилось, чтобы кто-то хотел бы родиться тараканом, имея возможность стать кем-то другим. Кем угодно.

– Точно, – Игла подползла к краю кровати и обратилась к аудитории на полу: – Объявляю голосование! Кому нравится быть тараканом?

Снизу донеслось согласное шуршание – как будто уронили стопку бумаги:

– Тараканы рулят! Тараканы – круче всех!

Игла дала сигнал, и все как один замолкли.

– Слышала? Мы имеем все преимущества и как одиночки, и как группа. Когда мы собираемся вместе, то по силе не уступаем горилле!

– Так уж и горилле? – Хэдли нашла на кофте крошку печенья и отправила в рот.

– Точно, – Игла всё больше вдохновлялась собственной речью. – Мы всегда носим доспехи, данные нам природой, и можем таскать невероятные тяжести. Точно тебе говорю: нет ничего лучше, чем быть тараканом. Мы можем всё. И ты наверняка слышала, как учёные говорят, что, если случится конец света и вымрут все остальные виды, останутся одни тараканы.

Конец света. Не очень-то обнадёживает, однако Хэдли не особенно расстроилась, поскольку у неё появилась новая идея.

– Сколько вас сейчас всего? – спросила она.

– Миллионы! – заявила Игла.

– Нет, я имела в виду здесь, в Гримм-хаусе.

– Миллионы, плюс-минус, – повторила Игла. – Постоянно рождаются новые, так что трудно следить за точным числом.

– Миллионы – только в Гримм-хаусе?! – Хэдли не поверила своим ушам. – Но почему я не видела столько?

– Потому что мы эксперты по отведению глаз, мастера камуфляжа, профессионалы по растворению в пейзаже! – распиналась Игла. – Нас замечают только тогда, когда мы сами этого хотим. Тебе очень повезло нас увидеть. Не всякому это дано.

– Повезло нас увидеть! – подхватили самые мелкие насекомые на полу.

Хэдли улыбнулась и махнула им рукой, прежде чем снова обратиться к Игле:

– Так, значит, тараканы могут всё?

– Всё, что угодно! – Игла обратилась к собранию на полу: – Точно говорю?

– Всё, что угодно! Всё, что угодно! – зашелестело ей в ответ. Тараканы с хохотом перевернулись на спинки, дрыгая лапками – как умеют делать только тараканы.

– Всё, что для нас важно, – добавила Игла. – А иногда и что-то ещё.

– У меня к вам предложение, – сказала Хэдли. – И это важно.

Глава 16

Хэдли ничего не оставалось, как признать правоту Иглы: тараканы оказались её лучшими друзьями в Гримм-хаусе. Они с удивительным энтузиазмом восприняли её предложение, даже несмотря на то, что их честно предупредили: это может оказаться опасным.

– Нам не страшно! Не страшно! – молодёжь пришла в такое волнение, что Игле пришлось на них шикнуть.

– Действовать нужно очень точно и одновременно, иначе ничего не выйдет, – сказала Игла.

Последующие часы они посвятили тренировкам по сокращённой версии нового плана. Всё получалось даже лучше, чем могла надеяться Хэдли.

Когда тётки протопали наверх, чтобы ложиться спать, Хэдли с тараканами как раз закончили последнюю проверку. Когда к её двери приблизились чьи-то шаги, Хэдли затаилась возле кровати. В замке не успел повернуться ключ, а жуки уже волшебным образом исчезли из виду. Всё случилось так быстро, что можно было подумать, будто Хэдли померещились эти насекомые.

– Хэдли? – в комнату заглянула тётя Шарман. – Ты не хочешь зайти в туалет на ночь?

Конечно, она хотела и в любом случае сказала бы «да», даже если и не хотела бы. Тётя Шарман караулила в коридоре, пока она пользовалась туалетом и умывалась. Хэдли внимательно рассмотрела своё отражение в зеркале. Кое-что изменилось. Девочка в зеркале, конечно, оставалась ею, только стала более взрослой, более уверенной версией прежней себя.

– У меня. Всё. Получится, – она тщательно вытерла руки полотенцем, вышла в коридор и отправилась в спальню, как и полагается пай-девочке, которую она изображала для тёти Шарман.

– Спокойной ночи, Хэдли, – сказала та, доставая ключ. – Увидимся завтра.

– Увидимся завтра, – покорно откликнулась Хэдли, остро чувствуя скрытый смысл своих слов. Тётки непременно увидят её завтра. Вот только вместо сломленной маленькой девочки, покорной их воле, они увидят кое-что неожиданное. – Спокойной ночи, – Хэдли захлопнула за собой дверь.

В эту ночь она отлично выспалась и впервые за время своего заключения в Гримм-хаусе увидела сон. Её окружали дети. Каким-то образом она знала, что это те дети, которые отдали свой талант тёткам: Энрико, Мэри, Жан-Поль, Амайя, Мильтон, Трейси, Дерек, Эбнер, Кора, Перл, Герберт, Берта, Этель и Николас. Во сне был солнечный день, и все дети играли в парке. Они были одеты по моде разных лет, как будто их собрали со съёмок нескольких фильмов. Эрик играл на саксофоне под аккомпанемент девочки на гармошке. Девочки прыгали через верёвочку, мальчики бегали в догонялки. Стоило Хэдли приблизиться к ним, как все остановились и с уважением посмотрели на неё.

Ник вышел вперёд и выступил за всех:

– Все мы пытались сопротивляться Максин и Шарман, и все потерпели неудачу, – он смущённо улыбнулся. – Но этому надо положить конец. Их давно пора остановить. И сделать это можешь только ты, Хэдли. Мы знаем, что можешь. – Остальные дети заулыбались и увлекли её в объятия. Она почувствовала на плечах их руки и тепло их любви. И это чувство оставалось с нею, даже когда она проснулась.

Следующий день она так и провела взаперти у себя в комнате. Рано утром тётя Шарман принесла ей стакан воды, а после обеда тараканам удалось стянуть для неё несколько крекеров, но этого было слишком мало. Она не могла отделаться от мыслей о холодильнике дома, набитом вкусностями и разнообразными напитками. Обычно на полке для фруктов лежала гроздь бананов, а рядом свежие пирожные с голубикой. От одной мысли о них текли слюнки. Если повезёт, она уже к вечеру будет дома.

И когда в замке повернулся ключ тёти Шарман, Хэдли была готова.

– Шоу начинается! – шепнула девочка тараканам и скрестила на удачу пальцы. Когда дверь распахнулась, её маленькие друзья давно успели скрыться.

– Как ты себя чувствуешь, Хэдли? – спросила тётя Шарман.

– Великолепно, – она соскочила с кровати, радуясь тому, что уже обута и готова к выходу.

Тётя Шарман заковыляла вниз по лестнице, как будто у неё ломило суставы. Хэдли, пританцовывая, спускалась следом: каждая ступенька приближала её к танцу победы.

Тётя Шарман приостановилась и повернулась к Хэдли:

– Какая ты непоседа! – на её лице промелькнуло подозрение.

– Да, тётя Шарман, – сказала Хэдли

– Помни: никаких шалостей, а не то Максин с тебя шкуру спустит. Понятно?

– Я всё поняла, тётя Шарман. Больше никаких шалостей, – слово «шалостей» вызвало у Хэдли улыбку. Как будто речь идёт о ручной обезьянке или несмышлёном карапузе. Для того, что Хэдли задумала, больше подошли бы другие слова. Победа. Разгром. Превосходство. Очень скоро тётки поймут, что ошибались, недооценивая её.

В холле их уже ждала тётя Максин. Она стояла с ещё более суровой миной, чем обычно, и седые кудряшки тугими спиральками спадали по обе стороны лица. Хэдли кивнула в знак приветствия и направилась было на своё обычное место в центре комнаты, но у тёти Максин были иные планы.

– Не так быстро, – рявкнула она, поймав Хэдли за ухо. – Надо поговорить.

– Да-да, тётя Максин, – у Хэдли перехватило дух. Краем глаза она заметила пару изумрудных глазок, показавшихся из-за портьеры, но уже через мгновение они пропали. А тётя Максин, не выпуская ухо своей пленницы, протащила её через всю комнату. Наконец её отпустили и Хэдли смогла встать прямо.

– Это твой последний шанс, – сказала тётя Максин. – Только попробуй что-нибудь дёрнуть, и тебе конец. Я больше не склонна прощать, и я теряю терпение, – она уселась на своё место, и теперь их глаза оказались на одном уровне.

– Да, тётя Максин.

– Что ты из этого поняла?

– Всё, тётя Максин.

– Скажи вслух.

Хэдли задумчиво наклонила голову, вспоминая.

– Вы сказали, что это мой последний шанс. Если я только попробую что-то дёрнуть, мне конец. Вы больше не склонны прощать, и вы теряете терпение.

– Хмм, – тётя Максин скрестила руки на груди. Она явно была недовольна – даже после того, как Хэдли дословно повторила её отповедь.

– Максин, – окликнула сестру тётя Шарман, переминавшаяся возле виктролы, – по-моему, она всё понимает. Не пора ли ей просто начать танцевать? – она положила пластинку и опустила иглу.

Хэдли воспользовалась моментом и вышла на середину комнаты. Ей пришлось подавить желание поднять взгляд на люстру. Для этого скоро будет время.

Зазвучала музыка, и тётя Шарман вперевалку добралась до своего кресла. Хэдли подняла руки над головой. На какой-то миг нервы вышли из повиновения, и живот скрутило от страха, но девочка привычно сделала глубокий вдох и велела себе успокоиться. Она повторила, что всё нормально и что Игла с остальными не должны показываться раньше времени. Так они и планировали. И она справится, непременно справится. Она представила, как мама смотрит ей в глаза и повторяет, как всегда перед выходом на сцену: «Никто не ждёт от себя совершенства. Просто делай что можешь и верь в себя».

Хэдли ещё раз вздохнула, пропуская музыку сквозь себя. Трам-пам-пам-пам, пам-пам, пам-пам! Она прикрыла глаза и сделала первый шаг, двигаясь точно под музыку. От неё мало что зависело, однако сейчас она не будет об этом думать.

Они с музыкой слились воедино. По комнате прокатилась волна любви, отражая то чувство, что она испытала во сне. Энрико, Мэри, Жан-Поль, Амайя, Мильтон, Трейси, Дерек, Эбнер, Кора, Перл, Герберт, Берта, Этель и Николас. Как будто духовно она объединилась с остальными детьми, окружившими её с любовью и поддержкой. И пусть они существовали лишь в её воображении – даже от мыслей о них становилось легче. А ещё она слышала, как шелестят лапки миллионов тараканов вокруг: внутри стен, за портьерами, под мебелью – в ожидании сигнала.

– С чего эта идиотка так улыбается? – громко спросила тётя Максин у своей сестры.

– Откуда я знаю, – отмахнулась тётя Шарман. – Тебе какая разница? Для счастья нет правил.

И Хэдли продолжала танец, виртуозно следуя музыке, склоняясь и выпрямляясь так старательно, как будто это был вопрос жизни и смерти. Над головой люстра почувствовала её энергию и пробудилась, мигая и жужжа: сверкающий дракон, готовый поглотить её пыл. Но сегодня она победит дракона.

Хэдли замерла, щёлкнула пальцами, как будто танцевала фламенко, и кивнула тараканам. Игла с остальными заняли свои места, но до поры продолжали таиться. Девочка стала считать вслух:

– Раз, два, три…

– Зачем она считает? – тётя Максин наклонилась ближе к сестре. – Это отвлекает.

Но Хэдли продолжала:

– Четыре, пять, шесть, семь, восемь…

Шелест нарастал: тараканы повалили изо всех щелей, собираясь в холле. Они летели, ползли, неслись во всю прыть. За какие-то секунды миллионы существ заполнили комнату, сверкая глазками. Только что их не было видно – и вот уже они повсюду. На полу, на стенах, на потолке. Даже на виктроле светились их глаза. Хэдли захлопала в ладоши. Это было потрясающее зрелище.

Тётки с визгом запрыгнули на кресла, но это не помогло.

– Сестра, прекрати это! – верещала тётя Шарман.

Максин налетела на тараканов, пытаясь их затоптать, но насекомые с поразительной ловкостью ускользали у неё из-под ног.

– Вон отсюда! – орала она, пунцовая, как помидор.

Хэдли подняла кулак в воздух. По этой команде тараканы собрались вместе. Двигаясь как единый организм, они соорудили из своих тел пирамиду с Хэдли наверху. Танцовщица стала капитаном тараканьей команды чирлидеров. Они слаженно занимали свои места, и Хэдли стала подниматься в воздух. Она взмывала всё выше и выше, в полной безопасности, как ребёнок на руках у матери. Девочка посмотрела вниз: комната показалась ей меньше обычного, а тётки полностью сосредоточились на тараканах, уже кишевших у них в одежде и волосах. Но как бы отчаянно ни дёргались и ни хлопали себя старухи, ничего не помогало.

Тётя Максин ринулась было вон из комнаты, но тараканы мигом выстроились в стену перед дверью. Отшатнувшись от этой живой стены, тётя Максин принялась кругами носиться по холлу, размахивая руками.

Тётя Шарман лупила себя изо всех сил и трясла головой, чтобы избавиться от тараканов в ушах и носу. Насекомые прыгали по её кудряшкам, весело стрекоча.

– Да откуда их столько? – кричала старуха. – Почему их так много?

– Ну и глупый вопрос, – заметила Игла, сидевшая у Хэдли на плече. – Нас так много потому, что мы быстро размножаемся!

Хэдли тем временем поднялась к самой люстре, схватилась за цепь и налегла на неё. Сегодня она оказалась достаточно близко, чтобы разглядеть извилистую трещину, пересекавшую потолок после её вчерашних усилий. От каждого нового рывка из щели сыпалась пыль, но пока ей не хватало сил, чтобы оторвать люстру от потолка.

Однако пыль привлекла внимание тёти Шарман.

– Сестра, останови её! – взвизгнула она, тыча вверх корявым пальцем.

Глава 17

Хэдли дёргала цепь изо всех сил. «Давай, давай, давай!» – мысленно молила она, но крепление не поддавалось. Внизу тётя Максин поспешила к центру комнаты.

– Осторожно! – закричала девочка, предупреждая об опасности своих друзей-тараканов.

Тётя Максин с разгона навалилась всем телом на пирамиду, отчего насекомые разлетелись во все стороны. В тот же миг Хэдли удалось подтянуть ноги и закинуть их на нижние крючья люстры, усевшись на неё. Она держалась за эти массивные рога, как будто сидела на качелях. Вокруг звенели подвески, как будто ветряные колокольчики.

– Сними её оттуда! – крикнула тётя Шарман.

Тётя Максин зарычала с такой яростью, что её голос наполнил комнату, отражаясь от стен.

– Тебе конец! – широко распахнутый рот чернел, как пещера. Она ринулась к Хэдли, но лишь задела кончиками пальцев её туфли.

Увернувшись от жадных рук, Хэдли принялась раскачивать люстру. Она дрыгала ногами, чем бесила старуху ещё сильнее. Тараканы по-прежнему покрывали обеих тёток, вынуждая трясти головами и шлёпать себя где попало, но теперь ведьм интересовала только люстра. Хэдли хотела залезть ещё выше, чтобы добраться до того места, где цепь крепилась к потолку, но не могла найти опору для ног.

– Сестра, тащи сюда стол! – вдруг закричала тётя Шарман. – Побьём её тем же оружием!

Старухи с двух сторон ухватились за стол и мигом поставили его под Хэдли. Тётя Шарман первой попыталась вскочить на крышку, но не смогла задрать ногу достаточно высоко. Тогда она подобрала юбки для новой попытки – на этот раз другой ногой.

– Максин, подними меня! – беспомощно прокряхтела она.

Тётя Максин подскочила к ней, но вместо того, чтобы помочь сестре, отвесила ей пинка, сбив с ног.

Тётя Шарман распласталась на полу посреди полчищ тараканов – синяя лужица в море сверкающих изумрудных глазок.

– Нечестно! – взвыла она со слезами на глазах. – Почему ты всегда играешь нечестно?

Но тётя Максин не трудилась отвечать. Вместо этого она прожигала взглядом Хэдли, отчего её глаза превратились в две жуткие чёрные дыры.

– Ты у меня за всё заплатишь, малявка! Ты будешь самым несчастным отродьем на свете!

Хэдли дёргала и дёргала цепь.

– Игла, вы не могли бы помочь? – взмолилась она. – Я не могу оторвать цепь от потолка. – Она потеряла из виду Иглу, и все тараканы превратились в неразличимых созданий.

Игла села к ней на плечо.

– Я работаю над этим! – По её свистку рой насекомых поднялся в воздух и набросился на цепь.

Тем временем тётя Максин вспрыгнула на стол, как лев, атакующий жертву. У Хэдли упало сердце. Она не успеет обрушить люстру!

– Скорей, скорей! – закричала девочка, подгоняя тараканов, трудившихся над металлическими звеньями цепи – но без видимого эффекта.

Тётя Максин подпрыгнула и поймала Хэдли за ступню.

– Тебе конец!

Хэдли закричала, стараясь вырваться, но старуха держала крепко. Попалась! Ох, и с чего только она вообразила, что это сработает? Ей никто не поможет, даже миллиарды насекомых! Она с рыданием снова рванулась, но от этого хватка лишь усилилась. Ещё немного, и каждая тонкая косточка в её талантливой, несравненной ноге окажется раздавленной. Не удержавшись от крика, она вцепилась в люстру, нечаянно сорвав с крючка одну из подвесок.

– Тебе. Конец, – повторила тётя Максин с жуткой гримасой.

– Нет! – выкрикнула Хэдли, стиснув в кулаке подвеску, а потом что было сил швырнула хрустальную призму в тётю Максин.

Она лишь надеялась, что этим отвлечёт тётю Максин и выиграет ещё пару секунд времени. И вдруг совершенно неожиданно для неё подвеска взорвалась мириадами ослепительных лучей, едва соприкоснувшись с плечом старухи. На миг комнату поглотила ярчайшая вспышка, сопровождавшаяся отдалённым звучанием гармони. Тётя Максин так и отскочила назад.

– Перестань! – завизжала она.

Тётя Шарман вооружилась лампой и ринулась в атаку, метя Хэдли по ногам. Вокруг испуганно загомонили тараканы:

– Хэдли, осторожно! Хэдли, она идёт!

Насекомые засуетились вокруг тёти Шарман, однако та не обратила на них внимания и ринулась в атаку с лампой наперевес, как будто это был таран.

А Хэдли принялась срывать подвески одну за другой и бросать куда попало. Куски хрусталя разбивались с яркими вспышками и звуками: блеяние трубы, щёлканье чечётки, свист летающих булав, голос мальчика-фокусника.

– Нет, Хэдли! – кричали тётки. – Перестань! – но больше не могли её напугать. С верхотуры ей даже показалось, что они постепенно съёживаются. Становятся всё меньше и уже не так ужасают.

– Ты плохая, плохая девочка, – причитала тётя Шарман, выгибая шею. – Только о себе и думаешь, да?

– Вы привыкли брать чужое! – сказала Хэдли, глядя сверху вниз со своего насеста. – Вас пора остановить.

– Но мы всего лишь хотели стать бессмертными, – горестно покачала головой тётя Максин. – Что в этом плохого?

– А я всего лишь хочу вернуться домой, – в тон ей ответила Хэдли. – И не думаю, что это слишком плохое желание.

– Ну вот, опять ты о себе, – сказала тётя Максин. – Опять, Хэдли!

– Эгоистка! – добавила тётя Шарман.

– Глупенькая эгоистка, – подхватила тётя Максин. – Не желает знать своё место!

Обе тётки как-то расплылись и обмякли, как восковые мелки на солнце. Седые букли слиплись, платья бесформенными мешками висели на плечах, как будто они в одночасье отощали. Физиономии пошли какими-то странными буграми, а кожа истончилась так, что кости выступили из-под неё на кончиках пальцев. Тётя Максин ещё пыталась говорить, но слова сливались в невнятное бормотание:

– Мы всего лишь хотели стать бессмертными.

Игле пришлось постучать лапкой Хэдли по лбу, чтобы привлечь внимание. Она отлетела от лица девочки и сказала, указывая на потолок:

– Эй, Хэдли, мы это сделали! – Хэдли посмотрела вверх: тараканы по-прежнему усердно трудились над цепью. Она же не давала команды остановиться – вот они и занимались своим делом. Оказывается, одно звено цепи было обглодано так, что оставалась лишь металлическая ниточка. Троица самых упорных трудилась над нею под одобрительный шелест собратьев:

– Молодцы! Грызите, грызите! Не сдавайтесь!

– Стойте! – закричала Хэдли.

Больше не нужно… – но она не успела договорить – тараканы справились с остатками металла. Они с люстрой рухнули вниз: сперва был рывок, когда лопнула цепь, а потом удар и оглушительный грохот, когда люстра упала на пол.

Глава 18

Ощущение падения. Водоворот разноцветных вспышек. Бешеный рёв урагана. А потом полная тьма. И где-то совсем далеко эхо голоса тёти Максин:

– Мы всего лишь хотели стать бессмертными…

В темноте Хэдли превратилась в девочку, парящую на воздушной подушке. Она чувствовала, как головой вперёд её уносит вон из Гримм-хауса. Всё вокруг было погружено во тьму, но такую, которая дарила надежду и ощущение безопасности. Эта тьма была сродни тёплому одеялу в промозглую ночь. Или маминой руке на лбу, когда у тебя температура. Темнота нежной летней ночи. Девочка расслабилась и, хотя понятия не имела о том, что происходит, была уверена, что теперь всё будет хорошо. Ощутив, что куда-то приземлилась, она села, собираясь с силами.

Её окутала благословенная тишина. Она понимала, что перед глазами темно потому, что она не спешит поднимать веки. Неизвестно, сколько прошло времени на этот раз, когда послышался голос:

– Хэдли! Что с тобой? – кто-то робко тронул её плечо. Она открыла глаза: над нею склонилась Зоуи.

Хэдли осмотрелась, пытаясь понять, где очутилась. Это был подвал Грэхэм-Плейс, отделение, закреплённое за её семьёй. Она сидела прямо на бетонном полу, прислонившись спиной к металлической сетке, вытянув ноги. На ногах – туфли для танцев. От яркого солнечного луча, пробившегося сквозь пыль на окне напротив, она подслеповато заморгала.

– Что с тобой? – снова спросила Зоуи.

– Ну, я… – Хэдли попыталась встать. Она увидела, что её айпод и наушники лежат рядом. Она что, занималась? Нет, не может быть. Она же была в другом месте и только что вернулась. Только что вырвалась из кошмара Гримм-хауса и вернулась в свою жизнь. – Наверное, я просто задремала…

– Ты лежала как мёртвая, – сказала Зоуи. – Я уже хотела звонить в службу спасения, – она действительно держала наготове свой телефон.

– Нет, я живая, – сказала Хэдли, неожиданно ощущая, как от этих слов кровь вскипает от радости у неё в жилах. Она вернулась в свой привычный мир. Она рассмеялась, запрокинув голову. И всё ещё улыбаясь, сказала: – Я живая, и я дома.

– Вот и хорошо, – кажется, Зоуи уже надоело с нею возиться. Она махнула телефоном и сказала: – Твои родители звонили из аэропорта. Будут здесь очень скоро.

Хэдли выхватила телефон и закричала в трубку:

– Мама, мамочка, это ты?

– Они не звонят сейчас, – Зоуи забрала телефон и вытерла о блузку. – Они звонили раньше, но тебя не оказалось на месте, ты была здесь, и я ответила на звонок.

Мама просила Зоуи передать, что они решили прервать круиз, потому что папа Хэдли всё время страдал от морской болезни. Всё это Зоуи излагала не спеша, обстоятельно прерываясь после каждой фразы, чтобы щёлкнуть жвачкой.

– Твоя мама сказала, что это была одна нескончаемая пытка. И что в первом же порту они сошли с корабля и купили билеты домой. Они уже садятся в самолёт. И скоро будут здесь, так что ты бы лучше поскорее поднялась к себе и навела порядок.

– Умираю от желания их увидеть, – сказала Хэдли, направляясь к лестнице.

– И я тоже, – призналась Зоуи, топая следом. – Пусть только заплатят, и я снова заживу как человек.

Родители приехали меньше чем через час. Не в силах дождаться, пока они поставят чемоданы, Хэдли кинулась их обнимать с криком:

– Как хорошо, что вы вернулись!

Мама долго-долго прижимала дочку к себе, а папа подхватил на руки и закружил, как маленькую. С Зоуи мигом рассчитались, и когда она ушла, они остались втроём. Мир снова стал таким, каким должен быть.

Вечером за столом мама обратила внимание, с какой улыбкой Хэдли то и дело смотрит на них, и сказала:

– Кажется, нам надо почаще уезжать. Наша дочь снова нас оценила.

– И вовсе не снова! – возразила Хэдли. – Я всегда вас ценила!

Апартаменты она оценила тоже. Она без конца слонялась по комнатам, наслаждаясь ощущением мягких ковров под ногами и свежего воздуха в лёгких. На оконных стёклах не было ни пятнышка. На кухне вызывало восторг разнообразие припасов в холодильнике. Соки, фрукты и холодный цыплёнок! Яблоки и земляничный торт. Готовый салат в пластиковом контейнере. Сыр, йогурт и лимонад. Всё, о чём она могла лишь мечтать в Гримм-хаусе, было сейчас в её распоряжении. Даже самые изысканные деликатесы. Мама заглянула на кухню и спросила:

– Ты всё ещё голодна или просто нагоняешь в дом прохладу?

– Просто исследую содержимое, – Хэдли неохотно захлопнула дверцу.

По мере того, как проходил вечер, память о Гримм-хаусе постепенно бледнела, как когда-то просмотренный кинофильм. Детали расплывались. Неужели она скоро и вовсе забудет о том, что пришлось там испытать, как и остальные дети? Она уже успела позаниматься у себя в студии танцами и с облегчением убедилась, что всё осталось прежним. По правде сказать, она даже сильнее полюбила танцы. Видимо, одной угрозы утратить свой талант оказалось достаточно, чтобы научиться его ценить.

На ночь она уговорила родителей попрощаться с нею как с маленькой. Мама не спеша подоткнула одеяло, а папа добросовестно проверил, нет ли чудовищ под кроватью и в шкафу – знак внимания, за который она была особенно благодарна, хотя и не стала бы в этом признаваться.

– Мама и папа, я вас люблю, – сказала она и получила в ответ ещё по одному объятию и поцелую от обоих.

– Ты ничего не хочешь нам рассказать? – мама задержалась на пороге и внимательно посмотрела на дочь.

– Например? – спросила Хэдли.

– Не знаю, – мама задумчиво постучала себя по подбородку. – Что-то изменилось. Ты кажешься другой. И ты же знаешь, что нам можно рассказать всё, что угодно?

На какое-то мгновение Хэдли ужасно захотелось выложить всю историю, но что-то её удержало. Как ей объяснить случившееся и не выглядеть при этом сумасшедшей? Она и сама-то не очень была уверена, что всё понимает. И к тому же если она озвучит свои злоключения – не сделает ли при этом их реальными, наделёнными силой?

– Нет, всё хорошо. Я просто очень рада, что вы вернулись.

– А уж мы-то как рады! – папа наклонился и чмокнул её в лоб, после чего погасил свет и закрыл за собой дверь.

Уже в полусне до Хэдли донеслись отдалённые звуки. Мелодия трубы, щёлканье чечётки, детское пение и плач саксофона. Прощальные благодарности. Вечеринка продолжалась: шелест колоды карт, вопрос фокусника: «Ты загадала эту карту?», и тут же весёлые звуки гармони. Хрипловатый голос читает стихи. Хэдли не смогла разобрать слов. Но она всё равно улыбалась.

Глава 19

Когда на следующее утро Хэдли за завтраком пожаловалась, что забыла свой плеер в их отделении в подвале, папа протянул руку и ободряюще сжал её плечо.

– Если тебе страшно спускаться в подвал, кто-то из нас обязательно сходит с тобой, – от доброй улыбки вокруг его глаз появились лучики морщин. – Ты только скажи.

Хэдли с трудом перевела дух. Она действительно боится? Это верно, подвал никогда ей не нравился, а теперь он вдобавок связан с кошмарным пребыванием в доме у тёток. Но вот они сидят за столом и завтракают, папа не спеша попивает кофе, мама суетится у плиты, и Хэдли чувствует себя вполне защищённой. Похоже, внутри её и правда что-то изменилось. Она победила дракона-люстру и нашла путь домой исключительно благодаря смекалке. Если она способна на такое – значит, почти неуязвима. И вполне может себе позволить самостоятельно забрать вещи из подвала.

– Я не боюсь, – сказала она. – Позавтракаю и спущусь.

«И ничего со мной не случится!» – твердила про себя Хэдли, нажимая в лифте кнопку первого этажа. На втором этаже к ней присоединилась миссис Кнапп со своим маленьким терьером Честером. Хэдли машинально наклонилась и почесала пёсика за ушами, приговаривая:

– Хороший малыш! – хотя Честер по собачьим меркам был уже вполне преклонного возраста. – Хороший мальчик!

– Приятный сегодня денёк, – миссис Кнапп посмотрела на девочку поверх очков. – Собралась погулять?

– Нет, – сказала Хэдли. – Нужно забрать кое-что из подвала.

– Из подвала? – удивилась миссис Кнапп. – Вот так, сама? Да ты отважная девочка! Не самое приятное место этот подвал. – Они обе вышли на первом этаже. – Хорошего дня! – попрощалась миссис Кнапп, увлекаемая Честером на улицу.

Хэдли миновала столик охранника: Клайд дружески кивнул ей в знак приветствия. Рядом с ним стоял седой мужчина, и оба с увлечением следили за спортивными соревнованиями по маленькому экрану телевизора. Иногда охранники интересовались, не нужна ли ей помощь, но не в этот раз. Она оказалась предоставлена сама себе.

«Ничего со мной не случится!» – твердила она, спускаясь по ступенькам. Обитатели дома постоянно бывают в подвале. И насколько ей было известно, ни с кем из них не случилось ничего плохого. Это просто затхлый подвал в старом доме. Не больше и не меньше.

Добравшись до последних ступенек, Хэдли свернула в коридор и застыла: кажется, она попала не туда! В подвале больше не царил мрачный сумрак. Вместо тусклых лампочек накаливания под потолком были подвешены люминесцентные трубки, от которых было светло как днём. Подступы к отсеку её семьи перегородила груда чьих-то вещей. Как будто кто-то собрался переезжать и приготовил для грузчиков эти коробки, старую мебель в чехлах и ещё какие-то непонятные предметы. Теперь это место больше не походило на декорации к плохому ужастику – просто обычный подвал. Хэдли чувствовала, как страх её отпускает. Обычное нежилое помещение: бетонные стены, старый бойлер и мусорная печь.

Думая только о том, как бы скорее забрать плеер, Хэдли осторожно пробиралась вокруг горы вещей и не замечала мальчика, пока чуть не налетела на него.

– Привет! – сказал он.

Отросшие каштановые волосы у него стояли дыбом, разношенные джинсы пузырились на коленках, а на белой футболке красовалось грязное пятно. На полу перед ним лежал большой зелёный рюкзак.

– Прости, – сказала Хэдли. – Я тебя не заметила.

– А я тебя знаю! – сказал он. – Ты та танцорка.

– И я тебя знаю, – отвечала она. – Ты тот мальчик, который подглядывает в окна.

– Я не подглядывал! – возмутился он. – Ну, то есть так могло показаться, но я занимался совсем другим.

– И чем же? – Хэдли сложила руки на груди.

– Этот дом купил мой дедушка, и мы с ним проверяли состояние окон. Я вовсе не собирался подглядывать, но ты так классно танцевала! Никогда не видел ничего круче. Вот я и не удержался.

Хэдли посмотрела на его живое, открытое лицо и кивнула:

– Спасибо. – Она неожиданно почувствовала себя смущённой и польщённой одновременно. Впрочем, и то и другое скорее было приятно.

– Ты пришла, чтобы осмотреть тот хлам, что мы собираемся выкинуть? – он махнул рукой на кучу барахла. Фактически он тоже был частью этой кучи, поскольку сидел на самой большой коробке.

– Что? – Хэдли проследила взглядом за ним. – Нет, что ты. Я вчера забыла в нашем отсеке свой айпод. Надеюсь, он не пропал, – и она устремила взгляд в конец подвала, хотя отсюда невозможно было разглядеть что-то на полу.

– Айпод с наушниками? – уточнил мальчик. – В пустом отсеке с настежь распахнутой дверью – приходите и берите кто хочет?

– Да, – ответила Хэдли. – Это он. Ты его нашёл?

– Там на крышке написано имя? – кивнул он. – Хэдли какая-то? Дедушка забрал его наверх и отдал охраннику.

– Хэдли – это я.

– Я так и подумал, – он улыбнулся, сверкнув скобками на зубах. – Дедушка только что купил это здание. Мы переезжаем в номер 201.

В апартаменты Зоуи. Значит, она действительно уезжает. Ещё бы ей не быть сердитой!

Мальчик сообщил:

– Сегодня я помогаю дедушке в подвале. – В разговор вмешался бойлер, выдав серию знакомых вздохов и бульканий. Хэдли невольно повернулась и прислушалась. А мальчик продолжал: – По нашей просьбе комендант здания запустил мусоросжигатель, чтобы мы избавились от хлама.

– Так это вещи твоего дедушки? – спросила Хэдли, ткнув ногой в коробку в основании кучи, высившейся до самого потолка.

– Нет, это из хранилища невостребованных вещей. Дедушка считает, они тут лежат целую вечность. Он жил здесь в детстве и вроде бы помнит их ещё с той поры.

– Ну, я пришла сюда за своими вещами, а раз они уже наверху… – девочка повернулась, собираясь уходить.

– Эй, погоди! – мальчишка проворно соскочил с коробки. – Хочешь увидеть настоящую крутую штуку?

Хэдли заколебалась между желанием убраться отсюда подобру-поздорову и настоящей крутой штукой. Уж коли на то пошло, она так и не узнает, что это такое, если просто возьмёт и уйдёт, и наверняка потом пожалеет.

– Конечно.

– Это здесь, – он поманил её пальцем.

Хэдли последовала за ним, обошла груду коробок и оказалась перед небольшим предметом не выше кофейного столика, накрытым брезентом.

– Зацени! – Он снял брезент, открывая миниатюрный макет здания.

Это оказался не просто миниатюрный макет какого-то здания. Это была уменьшенная копия Грэхэм-Плейс. Правда, копия оказалась не совсем точной. У неё имелся округлый козырёк над парадным крыльцом и декоративные чугунные решётки на окнах. Перед входом стояла тёмно-зелёная машина с заводной рукояткой. Хэдли попробовала взять в руки машинку, но та оказалась прикреплена.

– Я тоже пытался, – сказал мальчик. – Рукоятка крутится, а машинка как-то привинчена.

Хэдли кивнула и медленно обошла вокруг макета, не зная, что сказать. За домом, где для жильцов Грэхэм-Плейс были устроены парковка и небольшой сквер, на модели красовался огороженный забором старый сад: деревья в нём так разрослись, что под кронами не было видно землю.

– Так выглядел этот дом в те времена, когда он был особняком и здесь жила одна богатая семья, – мальчик с энтузиазмом вводил её в курс дела. – Это было ещё до того, как дом поделили на апартаменты.

– А я и не знала, что сначала здесь жила одна богатая семья, – у Хэдли словно что-то щёлкнуло в голове. Кое-что встало на свои места.

– Круто, да? – сказал он. – Я ещё вчера его нашёл, но мы только сегодня утром поняли, как тут всё устроено, чтобы можно было заглянуть в комнаты.

– Он открывается? – Хэдли попыталась заглянуть в одно из окон, но ничего не увидела. Она просунула между прутьями решётки палец и постучала по стеклу.

– Погоди, сейчас покажу, – он присел рядом и освободил защёлки по бокам под крышей. Теперь крышу можно было сдвинуть назад, открывая обзор сверху. То же самое мальчик проделал с фасадом, распахнув его, как дверцы.

Перед Хэдли стояла точная копия Гримм-хауса. Все комнаты обставлены тёмной старинной мебелью. Напольные часы без стрелок стояли на своём месте в коридоре, точно как она запомнила. Портьеры на высоких окнах перетянуты витыми золотыми шнурами – только сейчас они были тонкими нитками. Длинные коридоры без конца поворачивали, их стены были увешаны портретами стариков с мёртвыми глазами. Она вспомнила, как боялась, что эти глаза следят за нею, когда сама ходила по этим коридорам. Было странно видеть их такими маленькими. Как будто уменьшение в размерах сделало их безобидными.

Пока девочка разглядывала внутренность дома, в одном углу она натолкнулась на знакомое изумрудное сияние. Это ей подмигнула Игла. Она была обычного размера и оттого казалась неуместно огромной в миниатюрном доме. Хэдли улыбнулась и одними губами произнесла: «Спасибо!» В ответ Игла привстала на суставчатых лапках и махнула усиками. А потом, прямо у Хэдли на глазах, выскочила из дома и побежала по бетонному полу. Хэдли обернулась и увидела, что Иглу ждут несколько её собратьев: ещё мгновение, и все они исчезли из виду.

По счастью, мальчик ничего не заметил.

– Я прикинул, что вот здесь теперь устроен лифт, – он показал пальцем. – Ну и ещё много чего изменили, чтобы поделить на апартаменты. Какие-то перегородки добавили, какие-то снесли. Навесили много дверей. С первого взгляда уже и не скажешь, что это тот самый дом.

– Так кто же был его хозяином, когда здесь был особняк? – спросила Хэдли.

– Самые настоящие толстосумы. Семейка Грэхэм.

– И куда они делись?

– Вымерли? – он равнодушно пожал плечами. – Толком не знаю. Последними владельцами числятся две старухи. Сёстры. Насколько можно судить, ни одна не была замужем.

Хэдли встала на колени на бетонный пол, наклонилась и заглянула на первый этаж модели. Её взгляд проследил за ковровой дорожкой, ведущей из столовой в холл. В точности такая, какой она её оставила. Теперь девочка понимала немного больше. Виктрола стояла между двумя обшарпанными глубокими креслами. Письменный стол оставался в центре комнаты под тонким шнуром, свисавшим с потолка. И всю комнату покрывали какие-то мелкие блестящие осколки. Всё, что осталось от энергии подвесок. Самой Хэдли здесь, конечно, не было, как и той части люстры, на которой она обрушилась на пол.

Она присмотрелась и различила в углу две уродливые фигурки в выцветшей голубой материи с торчавшими из голов серыми нитками. Кукольные копии тёти Максин и тёти Шарман. Девочка отшатнулась было, но сразу вспомнила: «Они больше не могут мне навредить!» Хэдли отважно взяла одну из них в руки. Та часть, что должна была изображать лицо, больше походила на сморщенную картофелину. И невозможно было определить, кто это: Максин или Шарман.

– А это что? – спросила она, брезгливо держа куклу на отлёте.

– Дедушка считает, что это те самые сёстры, которые здесь жили, – сказал мальчик. – Тогда ведь очень любили делать восковые куклы. Только этим, видно, не очень повезло, пока они тут валялись.

Хэдли аккуратно вернула остатки куклы на место. Сёстры не разлучались в жизни и хотели бы быть вместе навсегда. Конечно, вряд ли старухи мечтали об участи безликих пыльных кукол, но они её заслужили. Девочка взяла виктролу и тоже внимательно рассмотрела её, прежде чем вернуть на место. Её покрывал слой чего-то скользкого. И ковровая дорожка оказалась влажной, когда Хэдли нажала на неё пальцем.

Последний кусок мозаики встал на место. Перед ней был настоящий Гримм-хаус, прикинувшийся невинным кукольным домиком. Однако Хэдли знала о нём всю правду. Дом был далеко не невинным, когда она оказалась в его стенах. Правда, она не могла сказать точно, как именно это происходило: то ли дом был когда-то большим и теперь уменьшился, то ли это она съёжилась? Возможно, она и вовсе не покидала это здание? От бесполезных догадок разболелась голова. Так или иначе, тётя Максин постучалась к ней в дверь, в реальную дверь в реальном мире. И получи они шанс – без сомнений похитили бы её самое великое сокровище. Она навсегда бы лишилась своего таланта.

Хуже того, они грозили ей наказанием, они хотели отослать её в никогде. Вряд ли есть участь ужаснее.

Она чудом сумела освободиться и уничтожить люстру, но уничтожила ли все корни зла? А вдруг каким-то образом оно всё ещё существует, прямо у неё под носом? Она попыталась представить себе, как другого ребёнка затягивает в мир Гримм-хауса, во власть двух старух, у которых теперь и лица лишены нормальных черт. Девочку передёрнуло.

Глава 20

От размышлений её отвлекли тяжёлые шаги на лестнице.

– Коннор! – окликнул мужской голос. – Коннор, мой мальчик! Ты здесь?

– Я здесь, дедушка! – тот встал и отряхнул джинсы.

Хэдли тоже встала: она вспомнила и мужской голос, и имя мальчика. Воспоминание было очень ярким: она как будто снова стояла под забором в саду у тёток, безуспешно взывая к тому, кто так ей и не ответил. И тут же вспомнила полное имя этого невидимки. Неужели это он? Хэдли дёрнула мальчика за футболку:

– Ты Коннор Макэвой?

– Ага, это я, – снова в улыбке сверкнули брекеты.

Не успела она ответить, как к ним вышел дедушка Коннора. Хэдли узнала его: это с ним за компанию охранник Клайд смотрел телевизор. Девочка решила, что он выглядит совсем как типичный дедушка из фильмов. Пышные седые волосы и усы, румяные щёки и очки в проволочной оправе. Он был одет в джинсы и вылинявшую рабочую рубашку. И резко остановился при виде Хэдли.

– О, да ты успел завести подругу! – радостно воскликнул он.

– Это Хэдли, – представил Коннор. – Она здесь живёт. Это про неё я рассказывал. Девочка, которая танцует.

– Ага, – старик кивнул. – Девочка, которая танцует. Коннор только о тебе и говорит. – Теперь пришёл черёд смущаться Коннору. А дедушка продолжал: – Не та ли ты Хэдли, чей айпод с наушниками мы нашли?

– Да, это я.

– Они в ящике у Клайда.

– Обычно я не разбрасываюсь вещами, – сказала Хэдли. – Но вчера их забыла.

– Понятно, – улыбнулся дедушка Коннора. – Я тоже вечно всё забываю, – он махнул рукой перед собой. – Иногда не обойтись без напоминалок. В детстве я сам жил в Грэхэм-Плейс и, когда попал сюда снова, многое вспомнил, – он упёрся руками в бока и вздохнул. – Ну, хватит болтать. Пора за работу.

– Мы приведём в порядок кукольный домик? – с надеждой спросил Коннор.

– Нет, – дедушка покачал головой, – его не восстановишь.

Он пояснил, что дерево такое сырое и гнилое, что может быть опасным для здоровья. Только отдельные предметы мебели купит компания, специализирующаяся на антиквариате. А всякие мелочи придется разломать и сжечь – конечно, со всеми предосторожностями. Он наклонился, расстегнул зелёный рюкзак, вынул маску и перчатки и протянул Хэдли.

Она посмотрела, как Коннор с дедушкой надевают маски и перчатки, и сделала так же. Дедушка Коннора распахнул дверцу топки, и вдвоём они осторожно подняли модель Гримм-хауса. Хэдли видела, какая она тяжёлая, но старик с внуком справились с этой работой.

– Мы точно должны его сжечь? – спросил Коннор. – Этот дом кажется такой крутой старинной штукой.

– Иногда вещи являются не тем, чем кажутся, – сказал дедушка.

Гримм-хаус замер на краю топки. Хэдли увидела языки пламени, готовые его поглотить. Даже на расстоянии двух метров она ощутила идущий из печи жар. Дедушка Коннора сосредоточенно нахмурился, удерживая дом на весу.

– Должен пройти, – наконец решил он. – Не застрянет.

Они с Коннором вдвоём наклонили модель, толкая что было сил.

– Он как будто не хочет в печь, – заметил Коннор. – Может, просто выставим его снаружи?

– Нет! – вырвалось у Хэдли.

Повинуясь внезапному порыву, она толкнула дом обеими руками. Он качнулся в последний раз и рухнул в топку. Пламя сердито затрещало, и тут же с яростным гудением взметнулись новые алые языки. Дедушка Коннора захлопнул массивную чугунную дверцу и накинул задвижку. Внутри мусоросжигатель с воем пожирал Гримм-хаус.

Хэдли облегчённо вздохнула. Она сделала то, что должно, она всё довела до конца.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – дедушка словно угадал её мысли, снял маску и прочёл вслух:

Грэхэм-Плейс свободен снова,

От подвала до трубы.

Никаких сестёр суровых,

Никакой их ворожбы.

– Дедушка, ты сочинил стихи? – поразился Коннор.

– Да так, – старик явно был польщён. – Просто вдруг возникло в голове, ниоткуда. Вот в детстве я строчил стихи целыми днями напролёт. Но разлюбил это дело, когда был твоим ровесником. Видишь ли, мама заболела и на неделю попала в больницу. Даже когда её выписали, она ещё долго приходила в себя. И где-то в этом промежутке я утратил поэтическую жилку. Может, теперь, когда я вернулся сюда, она тоже вернётся?

– Ага, – сказал Коннор, явно так ничего и не понимавший.

– Представь, у меня была целая тетрадь, заполненная стихами, – улыбнулся дедушка. – Я собирался стать писателем.

– Может быть, вы ещё успеете им стать, – предположила Хэдли.

За спиной у неё гудение пламени в печи затихало – признак того, что кошмарный дом превратился в золу.

– Может быть.

Хэдли вспомнила, что наверху её ждут родители. Она уже и так здесь задержалась. Наверняка они беспокоятся.

– Мне действительно пора, – сказала она. – Была рада знакомству.

– Увидимся, Хэдли, – ответил Коннор.

А его дедушка добавил:

– Было очень приятно познакомиться с вами, юная леди. Весёлых танцев!

– Спасибо! – поблагодарила она с чувством. А потом стала танцевать. Танцуя, она поднялась по лестнице, миновала холл, поднялась в лифте и вернулась домой, чтобы продолжить танец в студии. Больше никто и никогда не заставит её танцевать для кого-то. Она просто любила танцевать для себя.

Однажды мудрое насекомое сказало ей: «Без таланта жизнь не мила». А мама, её мудрая мама сказала: «Никто не ждёт от себя совершенства. Просто делай что можешь и верь в себя».

И пока Хэдли танцевала, она наслаждалась их мудростью. Ведь это были прекрасные советы: подходящие как для танцев, так и для всей жизни.

Благодарности

Огромное спасибо Кею Эхлеру, Джери Эриксону, Чарли Макквесчину, Джеку Макквесчину, Марии Макквесчин и Грегу Макквесчину. Ваши идеи и предложения бесценны, и я благодарна за них.

Личная просьба автора…

Если вам понравилась книга, я с удовольствием выслушаю ваши мысли. История мертва без читателей, это не более чем слова на бумаге – так что спасибо за то, что вдохнули в неё жизнь! У меня нет слов, чтобы описать все чувства к таким чудесным читателям, как вы.

Если вы захотите узнать, когда выйдет моя следующая книга (а я надеюсь на это!), можете почитать новости у меня на сайте:

www.karenmcquestion.com.

Также меня можно найти:

В Твиттере: https://twitter.com/KarenMcQuestion

В Фейсбуке: https://www.facebook.com/pages/Karen-McQuestion/10772587264035

В Инстаграме: https://instagram.com/karenquest/

1

Виктрола – вид фонографа, устройства для записи и воспроизведения звука, выпускавшийся в первой половине XX века. (Здесь и далее – примеч. перев.)

Content

Карен Макквесчин
Проклятие Гримм-хауса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Благодарности

1