Андрей Воронин

Комбат. Краткий миг покоя

Пролог

За спиной Рублева громко звякнули, закрываясь, двери камеры. Он невольно поежился — нет, решительно невозможно привыкнуть к таким звукам за спиной. Хорошо, что на ближайшее время повторов не предвидится.

Он прошел к стойке, где получил свои вещи, отнятые при задержании. Просмотрел, убедился, что все на месте. Застегнул на левом запястье ремешок часов. Сунул бумажник в карман. Кивнул меланхоличному сержанту за стойкой и проследовал по коридору к выходу.

Он остановился на крыльце, прищурившись на солнце. Вдохнул воздух, наслаждаясь запахом моря, пыли и свежести — того, чего ему так не хватало в камере три дня, в течение которых он был задержан.

Француз сдержал свое слово — обвинение Борису не предъявляли, подозрения были сняты. Его продержали под арестом ровно столько времени, сколько нужно было для проверки представленных фактов. Ну и, вероятнее всего, Женере надавил на какие-то рычаги, чтоб государственная машина ворочалась быстрее.

Пиликнул клаксон. Борис не обратил внимания. Звук повторился. Комбат повернулся и увидел машину, из которой выглядывала очень знакомая физиономия.

— Привет, Александр, — сказал Рублев, подойдя и протянув руку.

Бывший «солдат», а ныне правая рука французского бизнесмена чинно ответил на рукопожатие и кивнул на машину:

— Садись, Борис.

Рублев открыл заднюю дверцу и устроился на сиденье возле Женере. Тот улыбнулся:

— Ну вот и все. Закончилась эта глупая эпопея.

— Наконец-то. Я очень рад, — искренне сказал Рублев.

Женере хлопнул Александра по плечу. Тот двинул машину с места. Француз некоторое время молча смотрел в окно, потом сказал:

— Тебе надо уезжать отсюда. Как бы там ни было, но никто не станет тебя терпеть в Сочи сейчас. Даже с поправкой на то, что ты все-таки не оказался злодеем. Герои — они нисколько не менее разрушительны и могут рассчитывать на любовь к себе только в кино.

— Я знаю, — пожал плечами Борис. — Мне примерно то же самое сказал следователь. Только в более «доходчивой» форме.

Женере рассмеялся, представив себе, в какой именно форме подавалась информация.

— Да нет, без рук, — пояснил Комбат. — Это же не тогда говорили, когда меня только что задержали, нет. Это буквально вчера, когда уже было понятно, что отпустят.

— Так вот, послушай умных людей и вали отсюда подальше. И желательно, чтоб тебя некоторое время вообще нигде не было видно. Ты же понимаешь, что истории подобного рода просто так не кончаются?

— Угу, — мрачно ответил Рублев.

Тут и правда стоило задуматься. Истории, завязанные на большие деньги, никогда не имеют положительного исхода. Да и те, кто эти деньги потерял, не склонны прощать убытков. Если кто-то далеко отсюда решит, что Борис должен ответить, то ему не поможет никакая конспирация. Но, с другой стороны, если он просто пропадет из виду, меньше будет поводов вспоминать, что где-то есть человек, ставивший палки в колеса богатым коммерсантам.

— Значит, делаешь так: возвращаешься в Москву — и пропадаешь бесследно. Вот, это тебе премиальные от нашей фирмы, — француз залез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда конверт — по виду совсем тоненький. — Загляни.

Борис взял, заглянул. Там лежала пластиковая карточка.

— У нас на дворе век высоких технологий, так что не будем заниматься чеками и купюрами. Здесь — счет на предъявителя с некоторой суммой денег. Код от карточки — вместе с ней, на бумажке. Снимай деньги с этого счета, переводи куда вздумается… они твои.

— Интересно. А за что мне это? Я, кажется, на вас работать не нанимался.

— Но вы помогли, причем весьма существенно. Думаю, будет очень несправедливо обделить вознаграждением такого человека.

Покачав головой в знак того, что оставляет это целиком на совести француза, Комбат положил конверт с вознаграждением во внутренний карман пиджака. Деньги никогда не бывают лишними. Он-то сейчас не бедствует, но предстоит большая возня с переездами.

Они приехали в гостиницу. Рублев вылез из машины, коротко махнул рукой, прощаясь с теми двумя, кто в ней сидел, кто в недавнем прошлом был его соратником. В ответ раздался сигнал клаксона.

Борис вошел в разгромленное фойе. Сейчас, после того, как отсюда вымели весь мусор и начались восстановительные работы, оно не казалось чем-то страшным и не производило впечатления помещения, ставшего жертвой мировой войны. Но запах дыма все еще оставался и царапал горло. Комбат подумал, что его-то как раз выветрят не скоро. Сквозь самую вонючую краску, сквозь дорогие освежители воздуха — сквозь все это будет пробиваться неистребимый горький привкус гари. И вместе с гарью в холле будет присутствовать привкус страха и боли.

От администраторской стойки неторопливо и внушительно, словно айсберг на «Титаник», надвинулся охранник. На его лице было презрительное выражение. Все правильно — героев никто не любит. Даже тех, кто на самом деле помог и выручил. Таких не любят просто на всякий случай.

— Вы чего-то хотели? — холодно спросил охранник.

— Вещи забрать, — невозмутимо ответил Борис. — Я уезжаю.

Охранник неприязненно пожевал губами и посторонился, как бы признавая, что на свои вещи Рублев имеет право.

— У вас пятнадцать минут, — сказал охранник.

Борис неожиданно почувствовал раздражение.

— И что потом? — холодно спросил он, развернувшись и посмотрев на охранника в упор.

Тот попятился. Он почувствовал себя примерно так же, как муха, приколотая к листу бумаги.

— Ну…

— Я буду столько, сколько мне понадобится, — констатировал Борис и прошел к себе на этаж.

Испуганная горничная открыла ему опечатанный номер после того, как Комбат показал ей бумагу из милиции. Он собрался, закинул сумку на плечо и пошел вниз. Охранник проводил его взглядом, от которого у Рублева стала чесаться спина.

Сочи больше не казался Рублеву красивым и доброжелательным городом…

* * *

Он вернулся в Москву, приехал домой, сел на кровать и только теперь понял, чего ему не хватало последние две недели. Не хватало ощущения, что все идет и развивается в нужную сторону.

Да… Со стабильностью в последние годы было сложно. Вроде уже и привык, что какими-то высшими законами в неведомых книгах прописано: не видать тебе, Рублев, мирной жизни как своих ушей! А все равно обидно и невесело.

Борис подошел к окну, стал смотреть на Москву, расстилавшуюся под окнами. Нет, это все-таки муравейник, никак не приспособленный для того, чтобы здесь жить нормальной, размеренной жизнью. Жизнь москвича, так или иначе, подчинена совсем иному ритму, нежели существование провинциала.

И тут Борис ощутил, как остро укололо где-то в левой части грудины. Он еще успел удивиться: с чего бы вдруг начало барахлить доселе безотказное сердце. Он сел на ковер около окна и попытался отдышаться. Но боль нарастала, копилась внутри, превращалась в шевелящийся, колючий сгусток.

Он вытащил мобильный телефон и набрал номер Скорой помощи. Невозмутимая диспетчерша сказала, что машина будет через пять минут. Борис повесил трубку и медленно, по стеночке, добрался до двери. Он надеялся, что не окажется так, что он окочурится в собственной прихожей.

«Скорая» приехала даже чуть раньше, чем было сказано. По лестнице протопали ноги, в квартире стало как-то тесно, и Борис с чистой совестью позволил себе потерять сознание.

Очнулся он в больнице. Судя по виду — в самой обыкновенной палате. Это было хорошо. Значит, не произошло ничего серьезного, он не проваляется здесь несколько месяцев. Но все равно: вот ведь скрутило!

Он попробовал встать. Кажется, это было возможно: внутри грудной клетки больше ничего не дергалось, не мешало.

В палату вошел пожилой невысокий мужчина с внешностью доктора Айболита. Он пристально поглядел на Рублева и подсел к кровати.

— Ну, как самочувствие? — спросил Айболит.

— Вроде нормально. А что со мной было?

Доктор покачал головой.

— Легкий сердечный приступ. Но вы не бойтесь — с вашим мотором все в порядке. Просто вы, наверное, очень много работали в последнее время. Слишком много, — доктор сделал особый упор на слове «слишком».

— Ну, было в общем-то… — уклончиво ответил Рублев.

— Вот именно. Знаете, людям свойственно уставать. И когда организм работает на пределе — начинаются сбои. Это ведь механизм, и если с ним не все в порядке — он барахлит. Вот и ваш механизм барахлит тоже. В общем, я вас тут продержу до завтра, а завтра выпишу под честное слово, что вы организуете себе отпуск.

— Да, обязательно организую, — Комбат говорил это не столько врачу, сколько себе…

Глава 1

Первую ночь они провели в машине. Игорь, как старший и более авторитетный, завалился на заднее сиденье. Андрею пришлось как-то размещаться на передних. Самым непростым в таком деле оказалось не замечать рычаг переключения передач. Он в «вольво» хоть и небольшой, но мешает.

Наутро Игорь сел за руль первым.

— Перелазь назад, поспи нормально. Я пока что поведу, — сказал он.

— Блин, телепаемся по каким-то захолустьям, — проворчал молодой и чрезмерно импульсивный Андрей.

Игорь назидательно поднял указательный палец.

— По всем главным трассам наверняка пикеты. Ты же не забывай, мы не сувенирный киоск взяли! Давай, если ты торопишься, поедем быстрее. И попадемся на первом же посту.

Андрей потер ладонью свою большую круглую голову. Он недавно подстригся под «ноль», и отросшая щетина громко шуршала под пальцами.

— Да ладно, — примирительно ответил он. — Я же не про то говорю. Просто опять будем в тачке спать?

— Придумаем что-нибудь, день длинный, — ответил Игорь.

Он завел мотор и вывел «вольво» на дорогу. Ох, русские дороги! По любым меркам — экстрим. Вот и сейчас. Вроде бы не грунтовка. Асфальтированная, на карте значится как дорога областного значения. А на деле толку от этой дороги — как с козла молока! Извилистая, в рытвинах и колдобинах. Может, на грунтовке бы не так было, там ямы быстро развозятся до состояния вполне пологих ухабов. А тут как тряхнет, как бросит! Того и гляди, оторвется что-нибудь внутри.

Машина, по счастью, была достаточно неприметная, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Хоть, конечно, детище шведского автомобилестроения не так уж и часто выезжает на провинциальные дороги, но модель все равно старая. А еще и грязная, как черт.

— Нам ехать еще дня три с такими темпами, — сказал Игорь. — А то и все четыре. Ничего, я думаю, сегодня ночью мы поспим по-человечески…

Андрей проворчал на это что-то неразборчивое.

За день они проехали километров пятьдесят. Это было ничтожно мало, но с учетом того, что творилось в Подмосковье, очень даже неплохо. Милицейские патрули стояли даже на некоторых второстепенных дорогах, их тоже приходилось объезжать. Это тормозило процесс движения и нервировало.

Около семи вечера Игорь глазам не поверил, увидев слева от дороги вывеску: «Гостиница».

Это заведение располагалось в двухэтажном коттедже довольно неприятного облика — просто кирпичной коробке с окнами.

— Вот здесь и остановимся, — сказал Игорь.

— Интересно, откуда она здесь? — удивился Андрей.

— Мне больше интересно для чего, — пожал плечами Игорь.

Они заехали на маленькую стоянку около здания. Вышли из машины, заперли дверцы. Андрей снова прошуршал ладонью по своей щетинистой макушке.

— Отстой, — проворчал он.

Да, эстетической насыщенностью округа не блистала. С одной стороны дороги торчала неровная лесозащитная полоса — корявые елки в три ряда, темные и уродливые. Будто бы здесь не тихое место, а настоящее федеральное шоссе, по которому ходит масса машин, и несчастные деревья просто задыхаются. За этими деревьями расстилалось здоровенное поле, пока еще невесть чем засеянное — сквозь темную апрельскую землю только начали пробиваться зеленые рос — точки. Где-то в трехстах метрах от гостиницы начиналась не то большая деревня, не то поселок городского типа. Белела вывеска с названием, но, естественно, отсюда ее было не прочитать.

— Не Рио-де-Жанейро, — усмехнулся в ответ Игорь. — Пошли спросим, как у них тут с местами на ночь.

В холле гостиницы неистребимо воняло краской. В помещении плавал запах, словно невидимый и густой химический кисель.

Администраторская стойка представляла собой письменный стол с распечатанной на компьютере бумажкой. Самого компьютера не было — может, стоял в другой комнате, а скорее всего табличку вообще делали не здесь.

За столом сидела монументальная тетка с рыжими буклями. Она читала что-то старое и пухлое, явно прошедшее не один десяток рук. Судя по умильному выражению на бульдожьем лице, это могли быть либо Библия, либо дамский роман. Скорее второе — на Библию книга не тянула чисто внешне — виднелся дешевенький целлофан обложки и печать на страницах располагалась в одну колонку.

Если тетка и обратила внимание на вошедших, то сделала это автоматически — взглядом, а не поворотом головы. Пока Игорь и Андрей осматривались, она успела перевернуть страницу.

— Здравствуйте, — сказал Игорь. — У нас тут машина немного забарахлила. Можно здесь остановиться? Пока будем чинить — уже стемнеет.

Тетка неторопливо заложила книгу потрепанной закладкой с нарисованным дятлом, положила ее перед собой, а на нее руки и ответила:

— Нет.

— А почему? — удивился Игорь. Ему не показалось, что заведение испытывает аншлаг.

— Потому что гостиница ведомственная. Не для всех, а для работников.

Андрей спросил:

— А для каких работников?

— Для энергетиков.

На кой черт в таком захолустье была гостиница энергетиков — непонятно. И почему энергетиков? Не похоже, чтобы здесь поблизости была хоть какая-то электростанция.

— Ну поймите вы нас! — воскликнул Игорь. — Машина совсем ехать отказывается. Нам что, посреди леса ночевать?

— А мне какое дело, что ваша машина разваливается? Я вам что, ремонтировать ее должна?

— Зачем вы? Мы сами отремонтируем! Поздно ведь уже.

— Надо ехать на исправной машине! — в тоне этой жирной бабы проскочила насмешка.

— Если что, вы не бойтесь — деньги у нас есть! — сказал Игорь.

Тетка задумалась, и Игорь стал потихоньку давить.

— Ну нам только до утра!

— Хорошо! — царственно и внушительно заявила тетка. — Только до завтра в виде исключения!

— Конечно! — вскинул ладони в примирительном жесте Игорь.

Администраторша достала из стола толстую засаленную конторскую книгу. Видимо, это было нечто вроде журнала регистрации.

— Семьсот рублей с человека! — сказала она.

Игорь улыбнулся максимально обаятельно:

— А давайте без бумажек!

— Тогда — пятьсот! — сразу повеселела администраторша.

Игорь и Андрей переглянулись. Ну что же, такой вариант развития событий их устраивал значительно в большей степени. Как говорится, и рыбку съесть, и на пенек сесть.

Они молча отсчитали деньги. Конечно, сумма была несуразной для такого захолустья, но очень хотелось заночевать где-то по-нормальному, а не так, как сегодня.

— Только учтите: если вдруг приедут рабочие — я вас выселю! — победным тоном заявила администраторша, как бы подчеркивая, что уж ее-то никакими деньгами не купить! Игорь рассеянно кивнул.

Ключи от комнаты были приделаны проволокой на ключ для открывания бутылок.

— Хорошее изобретение! — одобрил Андрей.

Администраторша, зыркнув исподлобья, неприветливо сообщила:

— Это чтобы об мебель не открывали. А то ж она царапанная потом!..

Номер был двухместным двухкомнатным, с душем и туалетом. В комнате побольше стояли две кровати и две тумбочки. В той, что поменьше, — диван, кресло и стол. Была еще тумбочка под телевизор. Правда, без телевизора. И — обрывок телефонного шнура: аппарат явно выдирали с мясом.

— Гадюшник… — проворчал Андрей. — Но хоть не в машине дрыхнуть… Ты заценил, какая она сука?

— И не говори, — устало вздохнул Игорь, садясь на койку. Койка заскрипела и взвыла — это было чудовищное панцирное сооружение невесть каких времен, несколько облагороженное при помощи деревянных спинок.

Андрей поморщился.

Игорь немного покачался на койке, оглашая комнату резким скрипом, и сказал:

— Надо бы в машине покопаться для виду!

— Почему для виду? — оживился Андрей, — У нее там в движке подтекает. Я заодно и починю.

— Ну давай, — кивнул Игорь. — Помощь нужна?

— Да ты же все равно в машинах ни ухом ни рылом! Сиди отдыхай!

— Сесть, Андрюшенька, я всегда успею. Не торопи. И сам не торопись.

— Я и не тороплюсь, — пожал плечами Андрей.

Следующие три часа он провел, копаясь в двигателе машины. Работы там было немного, и была она не срочной. Но в их ситуации лучше не халтурить, а честно все починить. Упаси господи, придется рвать когти по-настоящему!

Вечером они принесли из машины припасы и стали есть, запивая бутерброды чаем. Кипятильник с собой был, розетки в номере работали нормально, стаканы тоже наличествовали, причем не два, а четыре! Может, все-таки здесь иногда появляются эти непонятные энергетики, и тогда, наверное, начинается пьянка. Потому что не способны русские рабочие обойтись без возлияния.

Хотелось, конечно, сходить в магазин, закупить чего-то посвежее, но не стоило так нагло подставляться. Про них ведь, вполне возможно, и в средствах массовой информации наговорили! Так что надо сидеть и не высовываться.

Легли рано. Что такое для городского человека завалиться на боковую в полдвенадцатого ночи? Смешно! Но с другой стороны, и усталость еще вчерашняя не прошла, и уматывать отсюда надо пораньше.

Ночь прошла спокойно — не появилось никаких энергетиков, не возникла в дверях администраторша с побудкой и разгоном. И ментов не было, хотя вот как раз этим точно неоткуда взяться. В нашей стране и телевидение инертное, и народ не тот, чтобы сидеть у окна, присматриваясь, не идет ли поблизости кто-то такой, кто находится в розыске.

Утром Игорь умылся, подождал, пока приведет себя в порядок Андрей, и сказал:

— Наверное, надо с ней разбираться! Что-то не греет меня перспектива такой свидетельницы!

— Да и меня тоже, — признался Андрей. — Хотя неохота пачкаться…

— Да ладно! Когда охранника замочили — ничего. А тут — просто жирная дура.

— Охранник, между прочим, тоже успел неприятности устроить! Но он-то хоть мужик был… И с оружием.

Игорь нахмурился.

— У тебя есть предложения получше?

— Нету. Да и вообще, я сам понимаю, что надо разбираться, но сейчас как-то все не так, как в прошлый раз.

Игорь покачал головой и ничего не сказал. Нет, он не утверждал, что Андрей сломался, что с ним не все ладно… Этот парень — железный, он никогда не подведет. Хотя бы потому, что все еще верит в какие-то понятия и принципы воровского мира. А где они, те понятия, принципы? Хотя… пусть верит — таких лучше не переубеждать. Или провалятся при первом удобном случае, или станут такими отморозками, что придется от них избавляться.

Игорь принял решение:

— Ладно, я сам с ней разберусь.

Андрей вскинулся:

— Ты что, меня за лоха держишь?

Игорь успокаивающе вскинул руки.

— Я ни за кого тебя не держал и держать не собираюсь. Но с этой теткой я разберусь сам. А ты настройся на то, что подобное может быть еще не один раз. Хорошо? Сейчас ты на взводе, я не хочу, чтобы ты потом маялся. Соберись на будущее. Хорошо?

Андрей немного подумал и кивнул головой.

Да, пожалуй, тут его старший партнер прав. Сейчас ему не пойдет впрок такое душегубство. А потом — потом он просто привыкнет и смирится.

Игорь спокойно вытащил пистолет, проверил обойму. Достал из кармана глушитель, навернул на ствол.

— Посиди тут, — сказал он и пошел из номера.

Администраторши внизу не было. Игорь предположил, что она просто ушла в какую-то свою комнатку и легла спать. Понятно же, что в это захолустье никто не приедет. И наверняка, если эти странные энергетики все-таки приедут, об этом предупредят заранее. Набивала себе цену, жирная клуша.

Игорь осмотрелся и увидел дверь. Она была приоткрыта. Он тихонько подошел, прислушался. Из щели доносился тихий храп. Ага, вот тут она и спит! Игорь осторожно взялся за ручку, стал толкать дверь, надеясь, что громкого скрипа не будет.

Дверь не скрипела, и, когда промежуток между ней и косяком стал достаточным, он проскользнул внутрь.

В комнате стояла кушетка. Администраторша спала на ней, накрывшись пледом.

Игорь достал пистолет. Взвел курок.

Говорят, что есть у людей какое-то предчувствие, которое порой заставляет повернуться, увидеть опасность. Иногда — помогает ее избежать.

Администраторша открыла глаза. Увидела Игоря. Спросонья она даже не обратила внимания на пистолет. Но вот то, что в спальне находится незнакомый мужчина, заставило ее буквально вскинуться.

Она отбросила в сторону плед, попыталась вскочить. Игорь коротко и резко ударил ее рукояткой пистолета, возвращая на место.

— Что вам от меня надо? Не трогайте меня! — испуганно и вместе с тем возмущенно прохныкала она.

Игорь молча поднял оружие.

Администраторша увидела пистолет. Невероятно, но в первую секунду у нее на лице отразилось облегчение. Наверное, потому, что страшнее изнасилования она просто ничего не представляла. А сама возможность того, что ее убьют, не укладывалась в голове. Этот пистолет скорее всего казался ей игрушечным.

Первая эйфория миновала. И на лице у нее появилась другая, животная, обреченная паника.

Она раскрыла рот.

Игорь не хотел, чтобы его упрашивали и умоляли. Он нажал на спуск. Пуля ударила администраторшу посередине груди. На кофте появилась небольшая дыра с лохматыми краями. Крови не было.

Ее отбросило на кушетку, уложило на спину поперек. В расширившихся, округлившихся глазах Игорь увидел боль. Да, ранение в грудь — это очень больно. От него часто умирают даже тогда, когда не задеты жизненно важные органы. Просто организм не выдерживает болевого шока.

Он нажал на спуск второй раз. Отметил, что и первый-то выстрел был уже чересчур громким, а второй — почти как без глушителя. Да, железку пора менять.

Вторая пуля попала между глаз. Входное отверстие было маленьким и почти не кровоточило. А вот на стене появилась большая жирная клякса совершенно омерзительного вида — красная, с белыми кусочками.

Глаза администраторши остекленели, выражение ужаса пропало. Собственно, на этой земле ей больше нечего бояться. А есть ли что-то страшное после смерти — она сейчас как раз проверяла.

Игорь осмотрелся, аккуратно поднял гильзы. Положил их в карман. Потом, по дороге, километрах в двадцати, он выбросит их в подходящую канаву. По-хорошему, надо бы и от пистолета избавляться. С некоторых пор это оружие стало чересчур засвеченным. Вот найдут эту бабу — и все, и погоня снова, можно сказать, начнет дышать в спину.

С другой стороны, совсем скоро их просто тут не будет.

Игорь повернулся и вышел из комнаты. И остолбенел: в холле стоял крупный лысый мужик в смешных семейных трусах и резиновых шлепанцах на босу ногу. Он почесывал волосатую грудь и недоумевающе пялился на Игоря, вышедшего из комнаты.

— Э! А чего ты там делал? — спросил мужик.

Игорь, еще не успевший отойти от удивления, пожал плечами.

— А что…

И тут мужик увидел пистолет.

— Я из милиции! — крикнул он. — А ну, отдавай волыну!

И он попер на Игоря, как бык на матадора.

Тот успел выстрелить, а потом в него врезалась туша, повалила на пол. От удара спиной у бандита перехватило дыхание. Мужик, впрочем, не пытался его задушить, схватить, и вообще он просто елозил на Игоре, будто пытаясь вплющить его в пол.

Бандит собрался с силами, оттолкнул тело, поднялся. Мужик остался на полу, держась за живот, дергаясь и раскрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Под ним растекалась красная лужа.

Игорю стало противно. Он добил мужика и вернулся в комнату к администраторше. Осмотрелся и увидел, что насчет милиции этот тип не врал — на стуле в углу висел форменный китель. Чертыхнувшись, Игорь пошарил по карманам. Нашел немного денег и удостоверение на имя старшего лейтенанта Метлицкого. Ясно. Здешний участковый, как пить дать. Из тех неудачников, которые за все годы после милицейской школы так и не выбиваются в люди, оставаясь провинциальными шерифами.

Это было, пожалуй, неприятным фактором. Одно дело — убивать непричастных к касте людей. Совсем другое — мента. Пусть и такого неполноценного. Ну что же, придется немного ускорить темп бегства.

Он случайно посмотрел в настенное зеркало и увидел, что сейчас ему лучше не попадаться на глаза нормальным людям. Покойный лейтенант Метлицкий основательно залил его кровищей из раны на животе. Ну ладно. Это дело поправимое — есть запасная одежда в машине.

Только придется попросить Андрея, чтобы тот подогнал ее прямо ко входу в гостиницу.

Игорь поднялся наверх. Как и ожидалось, его внешний вид вызвал шок.

— Эй, ты в порядке? — вскочил Андрей.

— Это не моя кровь, — ответил Игорь. — Иди подгони машину к двери.

— Что случилось?

— Героизм местного участкового. Попытался меня взять голыми руками. Или просто хотел изнасиловать — не знаю. Бросился в одних трусах.

— Откуда здесь участковый? — оторопел Андрей.

— Как мне кажется, приходил к администраторше за любовью.

— Она же страшная, — ляпнул Андрей.

— У вас просто разные взгляды на красоту, — успокоил Игорь. — Для кого-то тетка была очень даже ничего. Да полно тебе, это ес — тественно для деревни. Тут на лицо не особо смотрят.

— Не хочу жить в деревне, — буркнул Андрей, завязывая шнурки кроссовок.

— Тебе и не придется, — засмеялся Игорь. — Через пару месяцев мы свалим куда-нибудь в теплые края и поселимся там, где много нормальных красивых девчонок.

— Было бы неплохо. Ладно, пойдем, — сказал Андрей.

Они спустились. Холл пришлось обходить краем — лужа крови под убитым милиционером расплылась и выглядела так, что вообще было неясно, как в этого человека, пусть даже такого крупного и мощного, влезло столько кровищи.

— Ну ты наворочал! — уважительно произнес Андрей.

— Так он же на меня бросился! Пришлось стрелять наобум. Попал в живот. И какую-то артерию перебил, наверное.

— Не знаю, я не врач, — пожал Андрей плечами. — Может, закрыть это заведение? Найти ключ и закрыть.

— Идея неплохая, — сказал Игорь, — но некогда. Пойдем. Как мне кажется, все равно если их и найдут, то только тогда, когда мы будем уже далеко.

Игорь стоял у порога, выглядывая на улицу. Вроде серьезной причины волноваться не было. В радиусе нескольких сотен метров не было никого, кто мог бы удивиться окровавленному свитеру.

Андрей подогнал «вольво» к порогу. Игорь сел на заднее сиденье.

— Все, поехали отсюда! Я заодно переоденусь. А шмотку надо будет километров за полсотни отсюда выкинуть в какую-нибудь речку. Завернуть в нее булыжник и выкинуть. Чтобы даже случайно не нашли.

— Выкинем, — меланхолично ответил Андрей, выбирая путь между многочисленными ухабами и колдобинами.

* * *

Шелепин и Осипов друг друга не любили. Только сотрудничали. Правда, на деловом фронте их отношения были самыми тесными и плодотворными. Неудивительно — Осипов был очень деятельным и крутым исполнителем, а вот у Шелепина были мозги. И он умел выбрать такое дело, которое принесет хорошую прибыль.

В январе Шелепин пригласил Осипова на беседу. Григорий нутром почуял, что разговор пойдет о серьезном деле. Он прибыл сразу же, насколько это возможно в таком городе, как Москва, с его пробками и ментами.

— Здравствуй, Григорий. Садись.

Осипов посмотрел на Шелепина, собираясь выдать свое традиционное «Сесть я всегда успею!». И увидел, что шутку придется отложить — в водянистых глазах босса присутствовало то странное выражение, которое не имело описания или определения и которое появлялось только тогда, когда на уме у Эдуарда Иннокентьевича было что-то важное.

Осипов молча сел.

— Я кофе заказал нам обоим. Самому не помешает, а ты составишь компанию.

Григорий развел руками. Что еще ему оставалось?

— Ты новость слышал? — спросил Шелепин.

— Смотря какую, — развел руками Осипов. — Целый выпуск с утра.

— Эту новость по телевизору не показывали. Пока, во всяком случае. Может, и покажут.

— Что произошло?

Шелепин цыкнул зубом, выдержал паузу для нагнетания драматизма и сказал:

— Горчакова убили.

Григорию потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, о ком речь. И только потом дошло. Виктор Горчаков был одним из самых заметных и значимых «подопечных» известного криминального авторитета Юрия Романова.

Романов не был вором старой закалки, он вышел из поколения, ступившего на криминальную стезю в девяностых годах и старавшегося обойтись без непосредственного участия в познании «зоновской романтики». Романов официально владел сетью магазинов фотографических принадлежностей, а неофициально продавал свою охрану и покровительство предпринимателям рангом пониже.

В этом деле был интересный нюанс. Обычно такая продажа «охраны» очень мало чего стоит. Грубо говоря, устроить тебе неприятности все равно могут. Разница только в том, что после этого твой «охранничек» поедет перетирать по понятиям с тем, кто это сделал. И может быть, начистит тому рожу. Но ремонт и лечение все равно за твой счет.

— Кажется, теперь в Москве будет намного интереснее, — усмехнулся Осипов.

— И не говори! На почве этого веселья менты уже сейчас начинают разворачивать крупную превентивную операцию. По всей видимости, будут закрывать всех, кто в потенциале может организовать лишний материал для криминальных хроник по ящику.

— А можно узнать, мы не относимся к числу таковых?

Шелепин покачал головой.

— Во всяком случае, мои люди в милиции и ГУБОПе ничего о таком не говорят. Да и вправду у покойного есть несколько более резких конкурентов. Я так думаю, что кто-то из них его и похоронил.

— За этим можно к гадалке не ходить. И менты, значит, намерены устроить им веселую жизнь?

Шелепин кивнул:

— В принципе, да. Но ты же понимаешь — это не так просто сделать. Далеко не на всех, кто заинтересован в смерти Горчакова, есть достаточное количество компромата. Значит, всех инцидентов не предотвратить. Хоть что-то прорвется.

Осипов отпил немного остывающего кофе и сказал:

— Вот еще вопрос: а почему не предположить, что войны вообще не будет? Допустим, Горчакова грохнули за дело. Он мог просто задолжать кому-то. Тогда, ясное дело, войны не будет.

— Ничего не ясное. Обязательно найдется кто-то молодой и смелый, который думает, что надо делиться. Но если честно, то Горчаков не производил впечатления задолжавшего кому бы то ни было. Сам прикинь. Да и кому он мог быть должен, кроме своего «покровителя»? А тому выгодно было бы не убивать его, а посадить на короткий финансовый поводок. Романов — не дурак. И не станет рубить курицу, несущую золотые яйца. Значит, он ни при чем.

Осипов поставил чашку.

— На месте милиции я бы в первую очередь позаботился о том, чтобы закрыть Романова. Он с виновниками не станет церемониться.

Шелепин развел руками.

— Романов уже вовсю ищет. Мои ребята говорили, что шестерки Романова крутятся по всей Москве, спрашивают, вынюхивают. Но пока так, без наездов.

— Ясно. Так, а что теперь надо сделать мне?

— Быть готовым.

— К труду и обороне?

— Не только к обороне. Знаешь, подыщи трех-четырех надежных ребят, которым можно поручить настоящее дело. Таких, чтобы и в долю можно брать и не опасаться, что они нас кинут и придется устраивать полномасштабную поисковую экспедицию. Короче, ты меня понял.

— Понял. Найду. Про цели вы мне, конечно, ничего не скажете?

— Ты прав, не скажу. Но только пока. Я еще сам не знаю, понадобятся ли нам те, кого ты найдешь. Просто хочу, чтобы они были под рукой сразу, без поисков. Понимаешь?

— Конечно.

Шелепин кивнул и отпустил Осипова.

Тот вышел на улицу, уселся в машину, опустил стекло и закурил. Ну вот, Шелепина потянуло на подвиги. Ясно, что надежные люди ему нужны именно потому, что убит Горчаков и есть возможность хорошо погреть руки на чем-то ранее принадлежавшем покойному.

Романов такое, конечно, не одобрит. И если потом выяснит, кто виновен, — устроит много неприятностей. Правда, если выяснит.

Осипов решил пока не морочиться и просто найти людей.

Шелепин, оставшись наедине с собой, нервно закурил. В принципе, ему бояться было нечего — к ликвидации Горчакова он не имел ни малейшего отношения. Но сдуру можно попасть под раздачу в таком деле.

Правда, зная Романова, можно сказать, что беспредела этот человек не допустит, даже если заподозрит неладное. Первым делом попробует все решить, как говорится, по понятиям. Ну а если не получится — тогда начнется веселье. Отступление от этого правила может быть только в том случае, если у Романова найдутся неопровержимые улики. На своем уровне, конечно; это же не милицейское расследование! Тут не надо килограммов бумаги и нескольких свидетелей.

По всему выходило, что бояться Шелепину нечего. Но вот беда — страх накрепко сидел в крови и теле этого человека. Он настолько проник в саму сущность Эдуарда, что даже не замечался неким аномальным явлением. Более того, можно было смело говорить, что именно страх сделал Шелепина тем, кем он стал.

Началось все еще после школы, когда Шелепина пугали армией, институтом и просто тем, что он сдохнет под забором. Непростой диапазон, что тут говорить. Получалось, что куда ни кинь — всюду клин. И спасения нет. Или тебе отобьют и поломают все, что нужно организму для нормальной жизнедеятельности, или ты попадешь в заштатный научно-исследовательский институт и всю жизнь проживешь впроголодь. Или, став учителем или врачом, заработаешь неврастению к сорока годам. Ну, про участь среднего бомжа и говорить нечего. Хотя с чего бы? Семья у Шелепина была обыкновенная.

А может, потому и были эти страхи. Если ты не сильный мира сего, если не способен всерьез заступиться за себя, то может однажды получиться так, что окажешься на улице… В жизни Шелепина был показательный пример, когда он еще учился на втором курсе университета.

Квартира у Шелепиных была отличная — еще сталинской постройки, с высоченными потолками и таким размером комнат, что современные квартиры приблизились к подобному, только когда началось строительство элитных жилых комплексов.

На одном этаже с ними жил военный пенсионер Лыков. Он получил квартиру сразу после войны и прожил в ней до глубокой старости.

По слухам, служил Лыков в спецвойсках НКВД и впоследствии — МГБ. Только, по слухам, сам старик не распространялся. А вот потом, когда Сталин умер, когда само его имя стало пугалом для детей, Лыков перестал быть человеком, о котором помнят.

И вот где-то в середине восьмидесятых годов на Лыкова наехали. Хотя нет — неправильное слово. Наезд — это теперешний термин, новый, как новые русские.

Можно сказать, что Лыкова просто прижали.

Говорят, что организованная преступность появилась только после развала СССР. Ничего подобного! Была она и во время Империи. Но только не очень заметная. И не раскрученная в средствах массовой информации.

Итак, к Лыкову пришли неприметные вежливые люди и посоветовали принять предложение одного хорошего человека — обменять свою квартиру за хорошие деньги на другую, в менее престижном районе Москвы. Лыков, непривычный к таким заморочкам, послал людей подальше. Нет смысла рассказывать подробно всю историю противостояния, походов старика по инстанциям и милицейским структурам. Конечно, Лыкова отфутболили отовсюду, откуда смогли. Преступления-то не было!

А в результате старик умер от ботулизма. Вслух не обсуждалось, но шепотом говорили, что это произошло после того, как к нему пришли люди из ЖЭКа проверять счетчик электричества.

Короче, Шелепин был впечатлен. И может, именно это впечатление сделало его тем, кем он был сейчас.

Хотя, по правде говоря, Шелепин никем значительным так и не стал. Оказался просто удельным князьком, не располагающим ни серьезными «бригадами», ни настоящим бизнесом. Так, рыбка чуть покрупнее, чем обыкновенный бритоголовый «браток».

Это оказалась весьма спокойная экологическая ниша. Нет постоянного ощущения того, что тебя не сегодня завтра повяжут менты или завалят тебе подобные.

С другой стороны, хочется большего. Но для того, чтобы это большее стало досягаемым, надо располагать очень многим. В первую очередь — универсальным инструментом решения проблем. Попросту говоря — деньгами. Это потом все пойдет по уже более-менее нормальной колее. Найдутся и «торпеды», и адвокаты. И самое главное — те, кто захочет с ним иметь дело.

Тут, конечно, можно с Шелепиным поспорить. Не только финансами решаются вопросы.

Особенно в криминальном мире. Там еще важен авторитет, репутация… Хотя, если умело распорядиться денежными средствами, можно купить и это.

Короче, Шелепин всерьез задумал для себя продвижение по иерархической лестнице. Для него не хватало экономической основы. И смерть Горчакова позволила надеяться на решение данной неурядицы. Хотя и тут Шелепин побаивался. С другой стороны, не всегда он шел на поводу у своего страха. Иначе не стал бы вообще никем.

Да и у Романова, можно биться об заклад, в ближайшее время будет столько забот, что операция, задуманная хитроумным Эдуардом Шелепиным, может удаться на сто процентов…

Глава 2

С утра посетителей было не ахти как много. День на день традиционно не приходится. Позавчера, например, все утро пришлось мотаться, как электрическому полотеру, — набежало каких-то туристов из близлежащей гостиницы, и начался грандиозный завтрак. Тут впору было разве что посетовать на дурацкую привычку русского человека с самого утра наедаться так, чтобы пузо трещало.

Да что сетовать? Можно подумать, Комбат сам обходился горсткой мюсли! Нет, питался он последние шесть месяцев замечательно. И немудрено, если честно. Кто может позволить себе добровольный аскетизм, если жена — кудесница за плитой?

Да, уже полгода Рублев жил семейно. Теперь в его паспорте красовался вполне официальный фиолетовый штемпель, сообщавший, что он, Рублев Борис Иванович, состоит в официальном браке с гражданкой Татьяной Ивановной Рублевой. В девичестве — Филипповой.

История это была долгая: прежде, чем начались эти полгода, прошли долгие три месяца, в течение которых Борис искал себя.

Как оказалось, не так просто было свыкнуться с мыслью о собственном «исчезновении». Приехав в Москву, Борис начал себя морально готовить к этому, но получалось не особенно хорошо.

Во-первых, сначала хотелось элементарно отдохнуть. Эпопея в Сочи, последующий сердечный приступ — все это достало не столько физически, сколько морально. Борису даже казалось, что он не переживет эту зиму.

Чтобы как-то отвязаться от навязчивого ощущения, Комбат, нарушая все законы здравого смысла и отступая от предупреждений французского союзника, начал кампанию по устройству на работу. Традиционная сфера — охрана какая-нибудь. Благо человека вроде него готовы на части разорвать. Мало того что и само резюме всегда получается очень насыщенным, так еще и определенная известность играет немаловажную роль.

Он даже сходил на собеседование. И уже почти сговорился с потенциальным работодателем, как вдруг накатила апатия. Да такая, что белый свет стал не мил. Будто бы он не взрослый мужик, а сопливый подросток, в очередной раз разочаровавшийся в окружающем мире.

Комбат собрался с духом и стал анализировать себя. Надо было понять причины своей внезапной хандры и принять соответствующие меры.

Сеанс рефлексии помог: Комбат понял — ему не хочется оставаться в Москве. Мегаполис стал давить на него своим десятимиллионным населением, асфальтовым панцирем, километрами автомобильных дорог. Само московское небо казалось Борису ненастоящим, чужим, неприятным.

И не только это угнетало Рублева. Борис просто устал от постоянных неприятностей. Ему хотелось пожить хотя бы некоторое время не на военном положении, не так, чтобы в любую секунду в тебя могли выстрелить с самого неожиданного направления. Если припомнить, что кое у кого в Москве остался к нему определенный счет — получалось совсем плохо.

Сорваться с места и уехать прямо сейчас мешало только то, что ехать было некуда. Для человека в возрасте Комбата не так просто взять и осесть на принципиально новом месте. Это не молодежь с ее гибкой психикой, приспособленная к метаниям географическим и умственным.

Неизвестно, сколько времени понадобилось бы Рублеву, чтобы принять решение. Может, он бы и не успел и оказался бы снова в роли опасной мишени…

Но как раз тут он познакомился с Татьяной.

Это случилось в ноябре. Комбат возвращался домой с ретроспективного показа военного кино, было около полуночи. Он остановился на троллейбусной остановке, закурил, поглядел на часы — скоро должен был прийти его транспорт, если, конечно, не получится традиционного сбоя в расписании.

Подошла компания молодежи. Судя по внешности — с дискотеки не самого высокого пошиба. Одинаково одетые, лысые, не выделяющиеся особым интеллектом на лицах. Они шумно что-то обсуждали — кажется, как они кому-то вломили. Или — как вломили им.

Один из этой шайки — самый тощий и мелкий — дернулся было в сторону Бориса. Даже успел прогундосить что-то вроде «Э, чувак!». Но был одернут теми, кто сумел адекватно оценить спокойного усатого мужика и понять, что к нему лучше не соваться. Мелкий что-то прошипел в ответ на замечание своих приятелей, и ему тут же отвесили подзатыльник. Ага, понятно. Шестерка компании. Очень желает казаться значительнее, чем есть на самом деле. Ну, иногда это попадает в струю. Но отнюдь не всегда.

Борис невозмутимо докуривал сигарету, когда более удачная жертва для компашки подошла к остановке.

Женщине было около тридцати. Точно сказать Комбат бы не решился. В принципе, выглядела она и моложе, чем на три десятка, но глаза старили свою хозяйку. Очень старили, ничуть не меньше, чем, например, седой парик.

Женщина несла на плече большую спортивную сумку. Видимо, она была не слишком тяжелой — женщина оставалась практически прямой, без привычного в таких случаях крена на противоположную сторону.

Однако она зацепила сумкой как раз того мелкого щегла, который так рвался наехать на Бориса.

— Ты что, слепая? — крикнул подросток.

— Иди к черту, — устало ответила женщина.

Пауза затянулась на несколько секунд. А потом щегол сообщил женщине, что он про нее думает. И обозвал ее мешочницей.

Она махнула рукой, не собираясь продолжать, но кажется, идея сцепиться с женщиной понравилась подросткам-отморозкам куда больше. Ну да, по всему выходило, что она не сумеет оказать надлежащего сопротивления.

А на то, что Борис никуда не делся пацаны, не обращали внимания. Это же обыкновенная Москва, а не приключенческое кино. Почти не бывает, чтобы один человек заступился за второго, попавшего в затруднительное положение. Подростки чувствовали себя комфортно и собирались целеустремленно продолжать свой наезд.

Они стали полукругом вокруг женщины и предложили показать, что в сумке.

— А вам что до того? — презрительно спросила она.

Подростки и сами задумались на секунду. Ну в самом-то деле, что надо им от сумки запоздалой женщины, не выглядящей денежным мешком.

Самый мелкий и шумный оказался еще и достаточно сообразительным. Он подпрыгнул на месте и сказал:

— Да ты, наверное, это украла. Во, блин, разъездилось тут всяких цыган!

Светловолосая женщина, никак не тянущая на роль цыганки, послала его к черту. Конечно, она была права, но в данной ситуации правота мерилась иными критериями. Например, количественным перевесом.

К сумке протянулась чья-то лапа. Женщина покачнулась, когда рывок сдернул ее ношу. Она возмущенно вскрикнула, пацаны довольно гоготнули, и тут вмешался Комбат.

— Э, ну-ка прекратили!

— Да не суйся ты! — ответил возбужденный расправой щегол-шестерка.

— У тебя не спросил, соваться мне или нет! Все, ребята, идите домой!

Подростки несколько стушевались. С одной стороны, их было больше. Но с другой, у современного гопника психология трусливой и мелкой твари. И если им противостоит тот, кто сильнее психологически, кто выглядит человеком, способным принять самые жесткие меры, они пасуют. Компания молодых отморозков запросто затопчет даже такого неслабого мужика, как Комбат. Но кто-то из них получит от него по рогам. Очень может быть, что окажется на больничной койке. Кто? Неизвестно. Потому каждый боится за себя. И никто не лезет.

— Мужик, а чего ты эту воровку покрываешь? — спросил кто-то другой из компашки.

— А с чего это вы решили, что она — воровка? — резко спросил Борис. — Вы что, за руку ее поймали?

— Пусть сумку покажет и проваливает, — уже с ноткой неуверенности в голосе отозвался тот же голос.

— Ну, подойди, посмотри! — ответил Рублев. И по голосу его было совершенно четко понятно, что подходить не следовало ни в коем случае.

Подростки зароптали.

— Мужик, мы тебя завалим! — крикнул щегол. Ему опять отвесили плюху. Видимо, такая позиция шла вразрез с общим настроем. В принципе, будь они попьянее — драки было бы не избежать. Но так — кровь не оказалась сильно нагретой.

— Давай попробуй, — покладисто усмехнулся Борис и сделал небольшой шаг вперед.

— Мужик, все! — поспешно рявкнули ему. — Расходимся. Но ты смотри, мы ж тебя еще и вспомнить можем!

— Я тебе сейчас адрес оставлю, — сказал Комбат. — Только ты перед тем, как в гости прийти, застрахуй жизнь. И с родными попрощайся.

Из-за поворота вырулил троллейбус. Номер был не тот, который нужен был Рублеву. А вот начавшую заводиться компанию он устраивал. С гоготом и визгом подростки полезли внутрь. Не умевший следить за языком щегол сообщил, что он думает относительно Комбата и женщины. Под оглушительное ржание троллейбус укатил.

Женщина подняла сумку, поежилась.

— Вы извините, — сказала она.

— За что извиняться-то? Я как-то не сразу сообразил встрять.

— Ой, вы так себя повели… Они же могли вас избить!

Комбат усмехнулся в усы.

— В принципе, могли. Но не избили же. Да и вообще, эту породу я знаю. Они трусливые и не полезут туда, где им накрутят хвосты. А вот к вам — запросто. Уж очень вы им на роль жертвы подходите!

Женщина засмеялась:

— Да мне уже неоднократно говорили, что я просто специалист по притягиванию неприятностей в этом ненормальном городе. Как ни приеду — обязательно что-то случится!

— Ах, вы еще и немосквичка? — спросил Рублев.

— Я из Тулы, — ответила женщина. — У меня тут сестра. Я в гости к ней приезжала. Сегодня — домой.

Показался троллейбус. На нем Комбат мог доехать домой. А женщина, соответственно, до метро, которое было буквально в двух остановках.

— Давайте сумку подхвачу, — предложил Борис.

— Я не против, — улыбнулась женщина.

Сумка и правда была нетяжелой. Во всяком случае, для Рублева. Он спокойно занес ее в транспорт и поставил у окна.

Короткий разговор ни о чем закончился тем, что Рублев поехал вместе с ней на метро до вокзала. Черт знает почему, но в этот вечер ему не хотелось идти домой вот так сразу.

А впоследствии, если бы Комбат был фаталистом, он мог бы утверждать, что сама судьба развернула его жизнь в совершенно другую, непредсказуемую сторону.

* * *

Женщину звали Татьяной, они с Рублевым обменялись телефонами, договорившись в ближайшее время созвониться. Но Комбат как-то все не мог собраться. В итоге однажды вечером она позвонила ему сама.

— Ну и чего молчим? — насмешливый голос в трубке заставил Бориса покраснеть, чего за ним уже давненько не замечалось!

Он залепетал какие-то невразумительные объяснения, но Татьяна не слишком-то настаивала на них. Она просто перевела разговор в нормальное русло, поинтересовалась, как дела, рассказала о своих. Получасовая беседа закончилась обещанием Комбата непременно от — звониться в ближайшие дни.

Что он и сделал.

После нескольких взаимных звонков Борис был приглашен в гости.

Он приехал в Тулу с каким-то странным чувством, словно бы эта поездка — не просто так. Рациональному пониманию эта уверенность не поддавалась и могла оказаться чем угодно — вплоть до предчувствия собственной гибели.

После Москвы Тула приятно порадовала Рублева тишиной и медлительностью. Казалось, что само время тут течет в несколько раз медленней, чем в столице. Сложнее всего было привыкнуть к отсутствию метро, хотя как раз оно-то точно здесь не нужно! Город при желании проходился насквозь за каких-то полтора часа!

Татьяна организовала Комбату экскурсию, сама объясняла все, что знала, про достопримечательности былого и нынешнего времени. Но Борис как-то слабо смотрел по сторонам. Он скорее прислушивался к себе, пытаясь понять, нравится ему здесь или нет.

Как оказалось — очень даже нравится! И не только город Тула, но и его жительница Татьяна Филиппова.

Так что их роман оказался событием предсказуемым.

Татьяна жила одна, воспитывала двоих детей. Их отец, ее первый муж, погиб полтора года назад. Он работал водителем-дальнобойщиком и зимой, в жуткий гололед, не справился с пошедшей в разнос фурой. Огромный грузовик влетел в лесопосадку, повалил несколько деревьев, опрокинулся на бок и загорелся. Пока приехала помощь, от машины мало что осталось. А мужа Татьяны пришлось хоронить в закрытом гробу. Теперь от него осталась только память и некоторое количество фотографий.

Татьяна уже устала горевать и играть роль безутешной вдовы. Конечно, муж у нее был замечательным, но нельзя вернуть умершего, а возраст еще не тот, чтобы надевать на себя «паранджу». С другой стороны, далеко не каждого претендента на роль второго мужа она была готова терпеть.

Например, был бизнесмен, предложивший ей златые горы и много романтики, путешествия и приключения только при условии, что она избавится от детей. Он так и сказал. А когда медленно закипающая Татьяна уточнила, как именно избавиться — утопить или повесить, он гуманно ответил, что достаточно отдать их в пансион-интернат. И даже подсказал адрес одного такого заведения. Татьяна еще не успела сформулировать вежливый вариант посыла кавалера подальше, а он уже успел предложить еще и оплатить их пребывание там.

Вежливо не получилось. Обиженный бизнесмен, встречая Татьяну на улице, демонстративно не здоровался. А она этим нисколько не напрягалась.

Ну и еще пара человек крутилась рядом. Но тоже публика сомнительная. В том смысле, что зачастую интеллигентный раздолбай намного хуже брутального мужика. Ну и опять-таки, для жизни нужен не только интеллект и способность рассуждать о роли того либо иного писателя в развитии человеческой цивилизации. Именно этим занимался один библиотекарь, отчаянно подбивавший клинья к Татьяне. Этим — и больше ничем. Если говорить цинично, то его полезность для реальной жизни стремилась к абсолютному нулю по шкале Кельвина.

Таким образом, в отношении Комбата Татьяна провела планомерную и целеустремленную матримониальную кампанию, против которой Рублев не особенно и возражал.

Татьяна оказалась человеком, очень близким ему и очень приятным. Она сумела по-настоящему найти ключик к достаточно прочному укреплению, каковым уже давно было сердце Бориса Рублева.

И дети тоже сыграли в этом немалую роль. Борис, не имея своих, всегда с трепетом относился к чужим отпрыскам. И если доводилась возможность спокойно повозиться часок с мелкотой — не упускал такой возможности.

А дети от предыдущих браков в личной жизни могут быть либо помехой, либо подспорьем — только так, без промежуточных стадий. Кто-то воспримет их со злой ревностью, будет по каждому поводу придираться и наказывать. И ничего хорошего в такой семье не получится. А кто-то полюбит детей как своих и станет им не менее родным, чем отец биологический.

К сыну и дочери Татьяны Борис привязался после первой же встречи. Мишка и Ленка, шести и четырех лет, — пара взбалмошных ангелов, крикливых и шумных, способных в несколько минут поставить квартиру на уши без приложения к тому заметных усилий.

В Тулу Борис переехал как раз через три месяца после того, как они с Татьяной начали отношения. Первым делом стал искать работу. На сей раз он всерьез рассчитывал на мирную профессию. И согласен был, если понадобится, хоть грузчиком устроиться на первое время.

Ну, грузчиком не пришлось. На самой окраине Тулы, на въезде из Москвы, открывалось кафе. Туда требовался кельнер, а хозяином был школьный знакомый Татьяны. Так Борис оказался за стойкой этого небольшого уютного заведения. И немедленно стал в каком-то смысле визитной карточкой заведения.

Казалось — что от него толку? Никаких особых талантов в сфере общепита Комбат не имел. Но выяснилось, что работа кельнером — это не так и сложно. Надо только принимать и выдавать заказы, ну а еще — время от времени запускать в работу роскошную итальянскую кофеварку, на которую раскошелился хозяин.

К слову, хоть работа и казалась тихой, все равно хозяин радовался приобретению такого внушительного кельнера, как Борис. Кафе на трассе — это не только заведение, приносящее прибыль. Это еще и мощнейший источник головной боли. Потому что дорога — это дорога и ездят по ней самые разные люди. И плохие, и хорошие — всякое случается.

Комбат не успел приступить к выполнению обязанностей, а уже пришлось вешать по соплям бомжеватому дядьке, который возмутился, что его не пустили в туалет. Хотя и было ему внятно объяснено, что после того, как он в свой прошлый приход навалил кучу в писсуар, нечего ему делать в кафе и в туалете.

Мужик был пьяный, что и стало причиной всех проблем. Он опрокинул один стол, разбив вазу с искусственными цветами. Второй опрокинуть не успел — Борис оказался рядом с ним и просто, без прелюдий, двинул дядьке в челюсть. А потом подхватил бесчувственную тушу и выволок вон. Милицию вызывать не стал — пусть на первый раз просто очухается и исчезнет. А вот если повторится подобный спектакль — можно будет дяденьку сплавить на пятнадцать суток.

Хозяин кафе, молодой и веселый Антон, сказал по этому поводу, что он с радостью приплатит Рублеву как минимум половину его заработной платы, если тот и впредь будет столь же эффективно разбираться с проблемами заведения. Борис пожал плечами и ответил, что это запросто, потому что невозможно работать там, где находится придурок, готовый портить настроение направо и налево.

Антон смущенно потер переносицу.

— Как-то оно не очень хорошо получается. Я тебя не в вышибалы беру, а сам…

— Да ладно, я бы и не пошел вышибалой. Ну и сам посуди — не того у тебя уровня заведение, чтобы специального человека на эту роль заводить.

— Это да… Ну, в общем, спасибо тебе.

— Постараюсь, — усмехнулся Рублев в ответ.

После того бомжа, решившего устроить веселье с разбрасыванием мебели, не прошло и трех дней, а новые приключения не замедлили объявиться в кафе «Семь ветров». Они приехали на минивэне «ситроен», обшарпанном и красующемся помятой дверцей. Номера на вэне были тульскими.

Машина лихо затормозила перед дверью кафе, из нее вытряхнулись четверо. Молодые, явно под шафе… На детей богатеньких родителей не тянувшие никак. И шмотки не того качества, и вид какой-то обтерханный.

Комбат озабоченно хмыкнул, разглядев их сквозь витрину. Остановил официантку Анечку, бегущую с подносом, ткнул пальцем в четверку новых гостей.

— Поаккуратней возле них.

Анечка нахмурилась, быстренько отнесла заказ, а возвращаясь на кухню, прошептала Борису на ухо:

— Это местные придурки. Смотри, они крутые.

— Правда? — неподдельно удивился Комбат. По его меркам крутые должны были выглядеть иначе. Ну что же, придется списать все на непривычный антураж. Кто их разберет, что по тульским меркам считается крутизной? Вот в Смоленске до сих пор двухсотый «мерин» — роскошь. Их там можно по пальцам пересчитать.

Ребята зашли в кафе. Дверь, конечно, открыли ногой — створка качнулась, ударилась в стену. Стекло в ней грустно задребезжало.

— Привет этому дому! — гнусаво выкрикнул головной пацан.

Комбат наметанным глазом засек, что это не главный. Как раз наоборот. Шестерка, которого будет не жалко отдать на растерзание, случись стычка с тем, кто сильнее.

Впрочем, никто из четверых добрых молодцев не видел тут, в кафе, серьезных противников. И вообще, никакой угрозы. Потому и вход был обставлен настолько помпезно.

Кафе погрузилось в молчание. В смысле — от прежнего звукового фона остался только телевизор. Разговоры умолкли — даже самые негромкие. Люди уткнулись носами в тарелки, старательно делая вид, что кроме еды их ничего не волнует. Комбат заметил, что в сторону дверей были посланы несколько взглядов, — люди очень хотели уйти.

Пацаны прошли через зал. Все четверо держались гоголем. Но главный замечался сразу, и был он, прямо скажем, не самого презентабельного вида. Не очень-то понятно, на чем строился авторитет этого типа. Грузноватый, с отвислым животом и щеками, он должен был бы в такой компашке быть, максимум, на побегушках. А нет, идет важно, как американский миллиардер, смотрит свысока, как будто глаза его существуют отдельно от тела и парят где-то в полумиле сверху.

Проходя мимо одного из столиков, толстый явно умышленно задел плечом сидящего там человека. Повернулся и сказал:

— Чего ты расселся, козел? Подвинься, когда люди идут!

Посетитель втянул голову в плечи и подвинулся, хотя для этого ему понадобилось чуть ли не влезть под стол. Толстяк довольно гыкнул.

Комбат мысленно выругался — ясно было, что без неприятностей не обойтись. С этой братии станется. Он прикинул, что было бы неплохо не выпускать в зал Анечку. Девчонку эти уроды наверняка зацепят.

Он только успел об этом подумать, а официантка уже выскочила из кухни, неся на подносе заказанную еду.

Ее появление заставило отморозков прервать свое дефиле по залу. В Анютку уставились четыре пары глаз. Эти глаза моментально оценили, что девчонка симпатичная, видная, молодая. Идеальный объект для того, чтобы продемонстрировать собственную крутизну.

И не успела она поставить на стол тарелку с едой для клиента, как один из приятелей толстого подскочил к ней и спросил:

— А не желает ли девушка к нам присесть?

Девушка не желала, о чем и сказала.

— Да ладно, мы нормальные пацаны!

— Я на работе, — ответила Анечка.

Пацан махнул рукой, как бы говоря, что это-то как раз не проблема.

— Так сейчас поговорим, чтоб тебя отпустили!

Анечка молча улизнула. Комбат понял, что теперь проблемы гарантированы. Девочка правильно сделала, что убежала. А уж он-то как-нибудь разберется с этими мутантами. И плевать, насколько они круты. Он и не таких обламывал. А на всякую «крутизну» оглядываться — получится, что об тебя каждая сволочь сможет запросто вытирать ноги.

Пацаны подошли к стойке. Самый главный не лез. Ниже его достоинства было разбираться с кем бы то ни было из обслуги. Разговаривать с Комбатом начал тот же пацан, что при — ставал к Анечке.

— Ну как, нормально работается? — спросил пацан.

— Не жалуюсь, — пожал плечами Рублев. Он не пытался притворяться доброжелательным. Ясно, что любые его слова будут истолкованы как непозволительная дерзость. Спрашивается — надо ли кривляться и терять лицо?

— Еще бы ты жаловался. Вон какие тут девчонки работают. Слушай, а ты что, самый главный здесь?

— Я здесь работаю.

— Ну, будешь главным. Я разрешаю. Слушай, босс, отпусти девчонку с нами посидеть? Мы ее не обидим!

— Девочка с вами сидеть не хочет. И не может — она на работе, ей за это деньги платят.

— Да я тебе сейчас неустойку оформлю! — взвизгнул пацан, полез было в карман, но, видимо, содержимое его не было таким уж впечатляющим. Так что рука застыла.

— Мужик, — приблизился второй. — Не отсвечивай. Мы отдыхаем.

— Так отдыхайте, — пожал плечами Рублев.

Пацаны как-то слегка стушевались. Этот кельнер сильно отличался от тех, кто сидел в зале. Он не дергался, не волновался. Он был спокоен, как слон. И именно это спокойствие напрягало, вносило какое-то смятение в души раздухарившихся пацанов.

— Налей пива, — сказал первый.

Комбат молча взял бокал, стал цедить в него из крана янтарную жидкость.

— Мужик, ну что ты выделываешься? Ну пусти девчонку к нам! Блин, ты что, не в курсе?

— А в курсе чего я должен быть? — удивился Рублев.

— Да блин… Короче, мужик, смотри! Вот этот чувак — это серьезный чел! У него не хилые подвязки в Москве. Он из этой твоей мокрощелки артистку сделает. Натурально — будет на сцене прыгать, всякие муси-пуси петь. А ты мешаешь.

— Да чего ты с этим халдеем базаришь? — удивился толстый. — Я завтра с папкой поговорю — его отсюда уволят.

Комбат удивился. Это еще что за новости? Что за папа такой, что может взять и приказать Антону? Ладно, пусть папа. Плевать. Посмотрим, чьи подвязки круче!

Налив пиво, он поставил бокал на стойку перед пацаном. Тот посмотрел на него и как бы невзначай смахнул посудину на пол. Громко зазвенело разбившееся стекло.

Кто-то из посетителей все-таки не выдержал. Он быстро встал из-за столика, бросил на него смятую купюру и буквально выбежал вон под гогот четырех глоток.

— Вытереть за собой придется, — сказал Комбат.

— А рот не порвется? — взъерепенился пацан. Его немедленная и бурная реакция была вызвана не столько злостью и чувством вседозволенности, сколько радостью, что Комбат не попытался угодничать. Значит, можно с чистой совестью наказывать его за наглость.

— Вытрешь, — кивнул Комбат. Вышел из-за стойки, взял швабру. И тут к нему подошли все четверо, встали полукругом. Главарь стоял на вершине. То есть дальше всех от Рублева.

— Халдей! — сказал он. — Ты вообще много про себя думаешь. Мне такие не нравятся!

— А меня ты совершенно не радуешь, — в тон ему отозвался Комбат.

Крайний слева кадр попытался ударить его по лицу. Рублев спокойно блокировал удар. Блок был особенный — как бы в противоход удару. Конечность, попавшая в такой блок, страдает очень неслабо. Вот и сейчас — пацан ойкнул и сел на корточки. Этот эффект был хорошо знаком Борису. У противника ушиблен бицепс. Несколько дней ему будет очень затруднительно шевелить правой рукой. Если есть страсть к онанизму — придется переучиваться на левую руку.

Секунда замешательства, потом двое помощников толстого вдвоем бросились на Бориса. А главный на всякий случай отодвинулся еще дальше.

Рублев с пацанами не церемонился. Но и не зверствовал. Они не представляли, что такое рукопашный бой, было бы лишним укладывать их в травматологию.

Первый получил резкий секущий удар по колену сбоку. Потеряв почву под ногами, он грохнулся на пол. А второй отлетел в угол кафе после прямого удара открытой ладонью в лоб. Толстяк попытался сорваться с места и броситься в дверь. Рублев зацепил его ногу своей. Бедолага шлепнулся на пузо и даже подпрыгнул на нем, как на мячике.

— А убирать кто будет? — ласково спросил Комбат.

Под ошалелыми взглядами посетителей пунцовый и жалкий толстяк тщательно убрал с пола осколки пивного бокала и вытер разлитое. Потом квартет трусцой выбежал из «Семи ветров». Комбат проводил их до выхода.

И только усевшись в машину, они снова отва — жились проявить наглость. Толстый заорал что-то насчет того, что с Рублевым теперь обязательно разберутся. А с заднего сиденья кто-то показал оттопыренный средний палец.

Рублев возвратился в кафе и спросил у Анечки:

— А это кто?

Оказалось, что толстый — сынок одного местного бизнесмена. Тот — дядька достаточно серьезный, в городе у него магазинов как собак нерезаных, да и по области полно. Папенька — тот еще кадр, хамло редкостное. Так что проблемы могут и быть.

Папенька примчался буквально через полчаса после сынка. Налетел на Рублева коршуном, грозя всеми мыслимыми наказаниями и карами. Борис просто уложил бизнесмена мордой на стойку и прочитал ему недлинную лекцию по этикету. И посоветовал, прежде чем вот так дергаться, узнать, на кого именно возникло желание рыпнуться.

Папенька, судя по всему, не поленился навести справки. Потому что — как отрезало. Никакого продолжения у истории не было, как будто вся эта драма — просто выдумка и бред. Комбата такой расклад устраивал.

* * *

Татьяна поражалась способности Комбата ввязываться в неприятности и выходить из них с честью.

— Ты вот думаешь, что у меня все не как у людей, — засмеялся Борис. — А на самом деле как раз наоборот. Просто вокруг меня пространство закручивается в правильную сторону, и получается вот такая ерунда, как с сынком вашего торгаша.

— Да уж. Ты просто звезда теперь. В городе только и говорят, что впервые за все время Сережу-ненормального кто-то поставил на место!

Рублев засмеялся.

— Вот уж воистину ненормальный этот Сережка.

— А ты думал! — махнула рукой Татьяна, — У него еще со школы эта кличка.

— Да… Неправильно у нас нынче школа детей воспитывает.

Жена пренебрежительно фыркнула.

— Да что ты! Директриса школы на задних лапках ходила перед папенькой Сережи. Он же мало того, что школу подогревал, постоянно деньги на ремонт отстегивал, так еще и ей лично устроил неплохую прибавку к жалованью.

— Это еще с какого счастья? Она что, ему уроки какие-то давала?

Татьяна захохотала.

— Она страшная, как торпеда! Просто он ей деньги давал, а она делала так, чтобы у Сереженьки хорошие оценки в дневнике были. Если он где-то отставал по предмету — вызывала учителя на приватную беседу. И после нее все налаживалось, а Сережа становился гордостью класса.

Комбат вздохнул. Ему, разумеется, не в новинку было слышать такие рассказы. Образование в стране все больше напоминало базар, где продавалось и покупалось все необходимое. И от ступени образования это не зависело вообще никак. Комбат нипочем бы не сообразил, что за какую-то несчастную контрольную в седьмом классе можно брать взятку. Но оказывается, очень даже можно.

— Ничего себе гордость класса.

— И не говори. Но ты можешь собой гордиться — Сережа мало того, что получил по соплям от папеньки за то, что нарвался на тебя, так еще и сам впал в депрессию — он непривычный к тому, чтоб его мордой в грязь тыкали.

— Ага, и дружки его теперь небось меньше уважают, — иронично заметил Рублев.

Татьяна улыбнулась.

— Да никто его не уважал и не уважает, о чем ты говоришь? Все, кто с ним якшается, делают это только потому, что он сын богатея и всегда найдет денег на пиво и сигареты. Так что будь уверен, его кореша и теперь готовы ему задницу вылизать.

Ты поосторожнее будь. А то знаешь, взбредет им в голову тебя втихомолку достать…

Рублев кивнул.

— Не бойся, это я всегда помню. Не хотелось бы, чтоб кто ни попадя меня из-за угла зачморил.

Татьяна села возле Бориса, обняла его.

— Представляешь, Мишка сегодня в школе показал характер! Его за беготню воспитательница в группе продленного дня в угол поставила, так он все время грозился, что школу взорвет. Насмотрелся он чего-то не того!

— Известно, чего он насмотрелся, — проворчал Комбат. — У нас этот дебильный канал не выключается!

Он имел в виду телеканал «Hallmark», специализирующийся на показе зарубежной мультипликации. Комбат был не большим ее любителем. Мультфильмы с этого канала казались ему глупыми и злыми, они ни в какое сравнение не шли со старыми советскими. Но дети от них просто балдели, так что Рублев вынужден был смириться.

— А что им еще смотреть?

— Тоже правильно, — вздохнул Рублев.

— Так вот, он теперь возится в комнате, что-то из конструктора собирает. Наверное, бомбу.

— Ага, очень даже может быть, — весело подтвердил Комбат.

— Боря, а тебе не кажется, что с твоим появлением дети стали напоминать бойцов спецназа? — поддела Татьяна.

— Не знаю. Но вот когда школа взорвется — поверю. Или выгони меня, раз боишься за детскую психику.

Татьяна крепче прижалась к Борису.

— Ох, ты так не шути! Я даже не представляю, как буду жить, если ты вдруг исчезнешь.

— Не исчезну, — ответил Рублев и поцеловал Татьяну в лоб.

Глава 3

Юрию Романову доложили о смерти Горчакова буквально через полчаса после того, как бизнесмена изрешетили пулями в собственном подъезде. Авторитет — большой, грузный, напоминающий комплекцией и лицом советского артиста Вячеслава Невинного, шумно выдохнул и достал из коробки большую кубинскую сигару. Впрочем, в его толстых пальцах она большой не выглядела вовсе.

— Никаких идей по поводу того, кто это мог сделать? — спросил Романов. И, не дожидаясь ответа, покачал головой.

— Ну, в принципе, есть некоторые соображения, — сказал его помощник и личный советник Иван Болеславский.

— Ну? — повернулся к нему Романов.

Болеславский развел руками:

— На Горчакова уже давно Вербицкий заглядывается. Да и воры что-то опять зашевелились.

— Воры? Они-то чего?

— Да пес знает! Такое чувство, что опять вспомнили, что на свете есть их так называемые «понятия». Говорят, смотрящим по Москве стал такой старый бандюга, что надо ожидать возврата ретро.

— Ретро, говоришь. Это плохо. Нам старые бандиты не нужны.

Болеславский улыбнулся.

— Они никому не нужны. Раньше воры жили как попало и платили за свой авторитет очень многим. Теперь разнежились, привыкли вместо татуировок на пальцах настоящие золотые перстни носить, жить не в абы-каких конурах, а в коттеджах. И ездить не на «москвичах» разбитых.

Романов выпустил жирный клубок дыма.

— А этот смотрящий, значит, поборник аскетизма?

— Угу. Он собирает большой сходняк. Собирается говорить об утрате понятий и о том, что фраера стали слишком много о себе думать.

— Фраера — это мы, я так понимаю?

— Фраера — это все, кто не отсидел срок. А лучше не один. Кто не короновался воровскими советами… Так вот, прогнозы на этот сходняк у всех одинаковые. Насчет того, чтобы вернуться к старому образу жизни, воры даже не задумаются. А вот насчет того, что их влияние стало поменьше нашего, — это точно. И им это не нравится.

Романов стряхнул пепел в хрустальную пепельницу в форме кленового листа — подарок от друзей из Канады. Пожевал губами, выплюнул табачную крошку. В маленьких глазках отразилась озадаченность.

— Ясно. И ты думаешь, Горчакова могли порешить воры?

— Ну, в принципе — легко. Насколько мне известно, они уже очень давно подкатывают к нему с предложением перейти под их опеку. Дескать, мы тебя лучше отстоим, если понадобится. Но покойник все время отвечал им, что это все к вам…

— Да, а ко мне ни одна сволочь не подошла, — рассмеялся Романов. Потому что знают: со мной разобраться так просто не получится!

— Примерно так.

— Но пристрелить Горчакова они могли, тут и думать нечего. Слушай, Ваня, прикажи нашим ребятам, из тех, кто специалисты, пусть пощупают в воровской среде. Если что-то появится, хоть какой-то намек, — мы им покажем, что такое «фраер»! Улавливаешь, о чем я?

— Конечно.

— Хорошо. Кто у нас там сейчас вместо Горчакова будет его делом заниматься?

Болеславский пожал плечами.

— Наверное, пока заместитель — Умецкий. А потом не знаю. Но я позабочусь, чтобы фирма перешла к надежному человеку.

— Да, это правильно. И еще вот что — прямо сейчас отправь человека к Умецкому, пусть ему корректно объяснят, что гибель его босса — не повод разрывать отношения с нами. Это может оказаться вредно для здоровья. Особенно сейчас. А вот к жене Горчакова я наведаюсь сам. Она теперь наследница его бизнеса. И на нее тоже могут надавить.

— Или вообще убить, — заметил Болеславский.

— Тоже возможно. Давай-ка вот что: немедленно взять ее под охрану. Только под негласную, чтоб ни она, ни менты и близко не заметили. Вечером я с ней пообщаюсь.

— Захочет ли? Как-никак горе у нее.

Романов решительно отмахнулся. При этом пепел с сигары упал на бумагу с какой-то распечаткой и прожег в ней дырку. Романов выругался. И потом уже спокойно, обращаясь к Болеславскому, спросил:

— А то, что ее тоже могут взять и завалить, — это не горе? Да если она хоть немножко с головой в дружбе — сама должна была позвонить и попросить, чтоб я приехал на разговор.

— Может, и так… — Болеславский не слишком-то разделял позиции босса. Но с другой стороны, Романов прав. Дело идет о разделе довольно преуспевающего бизнеса, в придачу — с «черным» привеском. Антиквариат и ювелирные изделия, бывшие основной статьей дохода Горчакова, всегда были благодатной почвой.

— Так или иначе, но за ней надо присматривать по-настоящему. Если что — приедут к ней. Будут просить передать управление магазинами или остаться, но в роли «свадебного генерала».

— Она не заявит в милицию на таких?

— Может. А может и не заявить — тут все зависит от того, что ей скажут. И как.

Болеславский задумался.

— Значит, нам еще и потенциальные переговоры жены с претендентами надо пресечь… Юрий Павлович, а как насчет того, чтобы и ее саму аккуратно проверить? Может, она сама и устроила своему благоверному безвременную кончину? Нет, я понимаю, что вряд ли…

Романов оживился.

— А я бы не стал отметать такой вариант. Я его жену толком не знаю, не общался. Но думаю так: когда речь заходит о больших деньгах — крышу может снести у кого угодно. Проверьте обязательно. Но аккуратно. Вот как раз из-за нашего подозрения она может потом отказаться от любых контактов. Значит — крутитесь как хотите, но чтоб вся подноготная их отношений была у нас.

Болеславский кивнул:

— У меня на примете есть отличное частное сыскное агентство. Они как раз специализируются на делах личного характера…

Романов презрительно поморщился:

— Копание в чужом белье… нанимай своих сыщиков. Пусть ищут. Предупреди: наследят — денег не получат ни копейки. А начнут возбухать — просто дай мою визитку и попроси позвонить. Я сумею им наглядно объяснить права и обязанности…

Болеславский невольно усмехнулся. Фирмочка, о которой он говорил, была маленькой и невзрачной. И персонал там был специфический — никто из них просто не был способен на работу с чем-то еще, кроме адюльтеров и разводов. Случись Романову с ними поговорить так, как он умеет, — ребята вообще бесплатно работать будут.

— Хорошо. Тогда отправляюсь к Умецкому.

— Сам поедешь?

— Да, пожалуй. Для большей представительности.

Романов понимающе махнул рукой.

— Ага. Как это говорится: «Базарить людей в уровень посылают!» Так? Ну, тогда вы, в принципе, где-то в уровень получаетесь: он заместитель, и ты тоже… Да не кривись так. Я понимаю, что его вшивая компания нашей структуре в подметки не годится. Но можно и потешить самолюбие вассалов.

Подчиненный — это как лабораторная мышь. Она живет в строго ограниченном пространстве, целиком и полностью принадлежит человеку, который с ней работает, и в конечном итоге эта мышь — расходный материал. Но все-таки, чтобы заставить ее делать то, что нужно исследователю, используются не только удары током. Мышка подкармливается, ее могут и погладить, и по рукам потаскать, как любимую игрушку… А в результате лабораторную мышку приделают к вивисекционному столику и порежут на кусочки без малейшего зазрения совести.

Вот и получается, что выезд Болеславского непосредственно к Умецкому — не что иное, как кусочек сахара для глупой мышки.

Иван попрощался с Романовым за руку, прошел к себе в кабинет и набрал номер телефона Дмитрия Умецкого.

— Здравствуйте. Это Иван Болеславский. Я от Юрия Павловича.

— Я понял. Что вы хотите?

Голос заместителя убитого Горчакова был бесцветным и напряженным.

— Встретиться и обсудить происшедшее.

— Хорошо. Только давайте часа через три. Ко мне поднимается следователь, я сейчас должен его отшить. В общем, я позвоню вам, когда можно будет приехать.

— Договорились, — согласился Болеславский.

Умецкий позвонил, Болеславский немедленно выехал к нему.

Дмитрий Петрович выглядел, мягко говоря, не очень хорошо. Удивительно ли, если учесть, что гибель начальника фирмы автоматически выдвигала его под потенциальный следующий удар. И не только — должность заместителя погибшего немедленно вызывала у правоохранительных органов приступ служебной паранойи. Умецкий уже успел испытать ее на себе в полной мере.

— Они мне тут всю плешь проели, — признался заместитель. — Прямо, конечно, ничего не говорят, но между строк так и читается, что они ждут признания: дескать, вот я — убийца. Забирайте, сажайте! Ощущение — хуже некуда.

— Понимаю. Но ведь они ни в чем не уверены.

— Были бы уверены — мы бы с вами не разговаривали, — мрачно ответил Умецкий. — Я бы сейчас давал показания их отмороженному следователю.

— Кто ведет дело? — на всякий случай спросил Болеславский.

— Следователь Юровский. Он из РУБОПа.

— Я знаю, — кивнул Болеславский. — Ну да, своеобразный мужик. Но насколько нам известна его метода работы, он не будет прессовать человека только ради того, чтобы получить признание в несуществующем преступлении. Ему нужнее истинный виновник. Редкая нынче порода, если честно. И это нам на руку.

Умецкий, если судить по его виду, не слишком-то обрадовался таким словам. Ну да, менты — это одно. А как насчет всех прочих? В первую очередь — как насчет тех, кто теперь приступит к борьбе за фирму?

— Я надеюсь, хоть вы-то не считаете, что я виноват…

— Этого мы не знаем. Но раз вы до сих пор живы, то, значит, все не так плохо. Не так ли? — подмигнул Болеславский.

Умецкий еще сильнее изменился в лице. Видимо, он не считал, что все настолько уж замечательно. И ясно, что милиция, РУБОП и все прочие — это только бледное подобие настоящей угрозы и проблемы, а проблему эту олицетворяет этот вот довольно молодой человек.

— Хорошо, — сказал Болеславский. — Давайте перейдем к деловому разговору. Начнем с очевидного: какие есть идеи относительно происшедшего у вас?

— Убрали, чтобы фирму оттяпать, — пожал плечами Умецкий.

— Это я и сам понимаю. Не хотите предположить, кто мог зайти настолько далеко?

Умецкий задумался. Болеславский терпеливо смотрел на него, моргая своими светлыми глазами.

— Я не уверен, но недели две назад приходил человек от Кремера. И что-то нехорошее там произошло, в кабинете. Тот, кто от Кремера, натурально выбежал, а наш так орал, что на другом конце фирмы было слышно.

Русский германского происхождения Кремер был человеком, стремящимся подмять под себя как можно больше фирм и магазинов, занимающихся торговлей ювелирными изделиями. У него были налаженные каналы связи с Европой и США. А там, несмотря на общую утрату рыночного интереса к искусству России, вспыхнувшего в начале девяностых годов, все равно оставалось достаточное количество увлеченных коллекционеров. И они готовы были платить неплохие суммы за то, что привезено из России. Конечно, речь ни с какого бока не идет о малоинтересных поделках. Нет, Запад требовал качества. Даже здесь он оставался педантичным и внимательным, больше слушаясь разума, нежели сердца.

Итак, значит, был какой-то разговор с Кремером. Неизвестно, зацепка ли, но надо пощупать этого парня. Он давно напрашивается. Опять-таки, интересно, откуда такая наглость? Вся Москва знает, кто за Горчаковым. Соответственно, желающих наехать немного. Кремер тут как-то не производит впечатления человека, готового к активному воздействию. У него просто нет полномочий и сил.

Значит, либо разговор с Кремером был не про то, либо немец на кого-то работает. То и другое надо обязательно проверить. Ну вот, есть направление деятельности.

— Вы рассказали о Кремере следователю?

— Да, рассказал. А что вы предлагаете? Его вопли небось даже на улице были слышны!

Болеславский понял, что теперь у них появились конкуренты. И надолго — менты не умеют разбираться с вопросами в нормальном темпе. Решение «по горячим следам» — это для них исключение, а не правило. Правда, медлительность стражей порядка можно развернуть себе на пользу.

— Ничего, что рассказали. Вы совершенно правы, что так сделали. Но теперь сделайте и другое: по мере сил следите за тем, что становится известно расследованию, и сообщайте нам об этом. Хорошо?

— Конечно-конечно! — торопливо заверил Умецкий.

Болеславский спросил:

— Вы все-таки скажите: был ли случай с Кремером единственным, что может нас навести на мысли о виновниках смерти вашего босса?

— Я больше не припомню ничего. Я вообще не сказал бы, что и ссора с Кремером что-то изменила в поведении Горчакова. Он не казался человеком, на которого идет охота. Даже на того, кто может мимолетно подозревать об этом. Понимаете?

— Понимаю. Только вот так обычно и получается: человек до последнего момента уверен в том, что уж как раз он-то может избежать большинства подводных камней, на которые напоролись ему подобные. Уверенность в такой особенности и уникальности — она губительна. Горчаков, ругаясь с конкурентами и расширяя свой бизнес, должен был бы позаботиться о своей охране.

— Об охране?

— Конечно!

Умецкий вдруг неприязненно посмотрел на Болеславского.

— А вы тогда зачем? Назвали себя нашей «крышей», пообещали защиту. А теперь говорите, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих? Это вам не кажется странным?

— Ни на секунду. Давайте продолжим ваши рассуждения. Мы не ОСВОД, а скорее диспетчерская, которая следит, чтобы на вашу лодочку не наехал большой корабль. Ну и заодно флот, защищающий от пиратов. Мы способны предотвратить их нападение. Но если ваш капитан не способен научиться плавать или не желает носить спасательный жилет, то извините — тут мы как-то не компетентны. Почему не найти нормального телохранителя? Это не так дорого, как может показаться!

Умецкий смутился. Он понял, что не доставил Болеславскому большого удовольствия своим замечанием. Смущение диктовалось также и тем, что едва не сорвались с языка слова куда более неприятные. Дмитрий Петрович чуть не уточнил: а не Болеславский ли с Романовым решили, что антикварные и ювелирные магазины Горчакова могут работать и без хозяина? Ох, не привел бы такой вопрос к хорошему! Потому что это слова такие, за которые приходится отвечать не только в воровской среде, но вообще в принципе. Если обвиняешь — имей основания. Не имеешь? Тогда молчи! Или получай наказание. Может, конечно, и не убьют, но и Москва тесной станет!

— Вы сами-то о себе позаботитесь? — спросил Болеславский.

— Ну, смотря что понимать под заботой! Охранника уже нанял. Хорошее агентство, проверенное. «Пектораль» называется. Оно давно работает.

Болеславский вспомнил, что такое агентство и правда есть. И вроде бы не замечено в каких-то чрезмерных махинациях и аморальных поступках. Солидная, респектабельная фирма, занимается очень важным и нужным по нашему времени бизнесом — защищает людей от людей же.

— Хорошо, — одобрил Болеславский, — надеюсь, вы сможете благополучно разрешить возникшую проблему.

— Самому бы хотелось.

— Я должен попросить вас помнить кое о чем. Надеюсь, вы сумеете воздержаться от соблазна найти себе в качестве прикрытия кого-то еще. Собственно, в глазах Юрия Павловича подобный расклад будет означать доказательство вашей причастности к гибели начальника. Ну, или, по крайней мере, оскорбительного неуважения к его памяти. Его ведь убили как раз потому, что он был с нами. Мы непременно отыщем виновника. И сумеем его наказать.

Умецкий посмотрел исподлобья на Болеславского. Этот худощавый бледный человек с некрасивым тонким лицом вызывал у Дмитрия Петровича отчаянное желание немедленно уволиться, оставить фирму на кого-нибудь еще. И даже не потому, что ему страшно. Ему противно. Мало того что вот эти негодяи, качая из них ежемесячно пятнадцать процентов чистой прибыли, прохлопали задуманное убийство, так еще теперь они приходят и фактически угрожают расправой. Черт знает что! Будто живешь в самый темный и мрачный период Средневековья, а не в двадцать первом веке.

Болеславский спросил:

— Кабинет Горчакова опечатан?

— Нет, его только осмотрели. Даже не обыскивали. А потом я закрыл его на ключ.

— Ключ у вас?

— Да, у меня. Я же теперь, получается, исполняю обязанности главы фирмы, пока не произойдет передачи прав наследования и супруга Горчакова не примет решения, кому рулить фирмой дальше.

— А что, есть какие-то альтернативы? Она станет владелицей? Но если я ничего не путаю, то к бизнесу Людмила Горчакова имеет очень слабое отношение. И понимает она его разве что с рассказов мужа.

— Это так, — кивнул Умецкий. — Но кто помешает ей сесть в директорское кресло? Вы ведь понимаете, что наша фирма — это не большая корпорация, где есть управляющий орган, способный пресечь подобные эксцессы. Мы — это маленькая, но все-таки абсолютная монархия.

Болеславский согласно промычал и ответил:

— Ну, будем надеяться, что она — женщина здравомыслящая и не склонная к играм в универсальность.

— Надеюсь, — согласился Умецкий, которого как раз очень волновало, есть ли в будущем какое-то место для него.

А Болеславский взял себе на заметку, что надо довести до сведения Романова угрозу возникновения в директорах некомпетентной супруги Горчакова. Ну, то есть, чтобы Юрий Павлович смог это предотвратить каким-нибудь джентльменским способом.

На том они и расстались. Во всяком случае, никакого больше положительного наполнения их беседа не получила. Болеславский уехал, оставив Дмитрия Петровича в тяжелых раздумьях.

Романова в офисе уже не оказалось. Он успел уехать на встречу с Людмилой. Болеславский решил, что поговорит с ним немедленно по возвращении.

* * *

Людмила Горчакова, к удивлению Романова, согласилась его принять легко и без возражений. Только голос ее по телефону был бесконечно глухим и бесцветным, как будто женщину терзала хроническая усталость.

— Да, приезжайте вечером, — сказала она. — Все равно Витю только завтра из морга привезут…

Романов вздрогнул, сообразив, что собирался ехать на разговор в квартиру, где еще мечется в ужасе потерянный дух покойного Горчакова… Живо представив себе это, Романов выругался шепотом и заставил себя прекратить эти мистические фантазии. Нет ничего хуже, чем задумываться о вечном. Немедленно теряешься, начинают всплывать какие-то комплексы. А спустя недолгое время ты уже и не целеустремленный, сильный человек, а просто такой же, как все.

— Хорошо. Я приеду. Вам что-нибудь нужно?

— Ох, едва ли. Сейчас мне скорее ничего не надо. Даже из того, что у меня есть…

Романов корректно попрощался и повесил трубку.

Вечером, уже успев переговорить с Болеславским, он поехал к ней.

Людмила, несмотря на горе, выглядела именно так, как должна выглядеть необычайно красивая женщина. Только очень грустная. Ох, нет. Даже слово «грусть» не очень-то отражает эмоции, затаившиеся в больших карих глазах Людмилы.

— Здравствуйте, Юрий Павлович, — сказала Людмила. Она знала Романова лично — доводилось как-то пересекаться.

— Здравствуйте.

— Пойдемте в кабинет Виктора. Вы ведь приехали, чтобы поговорить о его фирме?

Романов мысленно чертыхнулся. Ну вот, про его намерения не знает только полный идиот! С другой стороны, это не так и плохо — не надо прикидывать, каким образом подвести разговор к интересующей теме.

— Да, именно об этом.

Они прошли в кабинет, Людмила включила стоящий на столике у стены электрический чайник.

— И чего вы хотите?

— Мы хотим разобраться, кому было выгодно убивать вашего мужа. Это ведь наверняка завязано на его бизнес. Нужно предпринять ответные действия, сделать так, чтобы виновные получили по заслугам.

— Вите от этого не легче, — грустно улыбнулась Людмила. — Вы могли бы раньше подумать, что его могут убить.

— Нет, не могли, — резко ответил Романов. — Мы ведь пока не волшебники! Мы знаем, что на ювелирные магазины вашего мужа точат зубы очень многие. И мы старались отслеживать все посягательства. Вспомните прошлогодних гастролеров из Смоленска, решивших, что у нас тут можно оттяпать удел силой оружия. Они ведь не успели осуществить задуманное и пополнить кассу своей группировки за счет золота из магазинов вашего мужа. Но скажите, Людмила, как мы можем справиться с внезапным приказом, отданным достаточно влиятельным человеком? Мы не всесильны. Сейчас будем разбираться. И постараемся, чтобы никто из виновных не остался безнаказанным.

— Да, — тихо ответила Людмила, — чисто по-человечески мне очень хочется, чтобы виновные получили по заслугам.

— Вот и замечательно!

Она кивнула. И спросила:

— А все-таки: чего вы от меня хотите?

— От вас? Во-первых, нам нужно, чтобы вы не принимали никаких предложений о покровительстве со стороны. И во-вторых, чтобы о подобных предложениях немедленно сооб — щали нам.

— Хорошо. Но ведь может так получиться, что со мной вовсе не станут разговаривать. И просто расправятся, как с Виктором.

— Нет, тут уж мы постараемся. Уже сейчас мной отдана команда создать вокруг вас максимально плотное прикрытие.

— Я становлюсь важной птицей, — усмехнулась Людмила.

— Выходит, так. Во всяком случае, вы нам нужны живой. Именно благодаря вам мы сможем найти виновных.

— Хотелось бы. Значит, мне нужно отвергать любые предложения о сотрудничестве и информировать вас о том, кто это мне предлагает?

— Да. Вы совершенно правы.

— Я чувствую себя чем-то сродни живцу для ловли рыбы. Неприятно как-то. Крючок-то заточен не для меня, но кишки разорвет, и тогда уже будет совершенно все равно, что и почему. Знаете, Юрий Павлович, мне ведь сейчас на самом деле хочется только одного: чтобы мир оставил меня в покое, а мой муж вернулся с работы живым. И все.

— Хорошее желание… К слову, а кто будет руководителем фирмы теперь?

Людмила поморщилась — этот циничный вопрос резанул слух.

— Ну, наверное, я. Пока не знаю — останусь только владельцем или сама попробую руководить… Я пока не готова к принятию таких решений.

— Ну, я думаю, что лучше бы делом занялись именно вы, — сказал Романов.

— А вот меня, изволите ли знать, совершенно не волнует, что вы на сей счет думаете! — едко ответила Горчакова.

Романов решил, что он и вправду перегнул палку.

— Извините, но я серьезно беспокоюсь за вас…

Горчакова перебила его самым непочтительным образом:

— Не обо мне, не надо обманывать. Вы беспокоитесь только о тех деньгах, которые мы вам приносим. И все. Так что не надо благородных жестов!

— Хорошо, — сказал Романов, предполагающий, что сейчас все равно нет смысла в переубеждениях. Женщина не хочет слышать противоположного мнения. Но хорошо все-таки, что она хотя бы согласилась разговаривать.

— Я пока не знаю, что предприму, — устало потерла она виски. — И тут уж можете со мной делать все что угодно — не знаю! Эта фирма для меня сейчас как гиря чугунная на сердце. Просто воспоминание о муже. Понимаете?

— Понимаю.

Людмила хотела снова сказать что-то язвительное. Но сдержалась, так как уже и на сарказм сил не оставалось. А что толку подкалывать Юрия Павловича, если он прибыл сюда только как деловое лицо и эмоциям подвержен настолько же сильно, насколько скульптура из гранита?

— В общем, вы подумайте, — сказал Романов. — Мы в состоянии оказать вам всяческую помощь и поддержку.

— Я все сказала, — потерла Людмила виски. И Романов понял, что разговор закончен. Она не будет больше ничем полезна ему этим вечером. Ну, спасибо хотя бы на том, что поговорила.

Юрий Павлович попрощался. Горчакова протянула ему на прощание руку и попросила:

— Но вы все-таки постарайтесь найти убийц. Я не очень-то надеюсь на милицию.

Тут, если говорить по чести, Романов поддерживал ее на все сто. Как ни крути, но статистика раскрываемости заказных убийств — одна из самых мрачных тем для правоохранительных органов. Практически все, что раскапывается на этой ниве, — совершенно непрофессиональные заказы, сделанные идиотами.

У преступных структур свои пути расследования и свои возможности. В силу отсутствия сдерживающих факторов (читать — «писаных законов») одни преступники проще находят других, прибегая к таким методам, от которых у простого человека волосы встают дыбом.

— Их уже ищут, — сказал Юрий Павлович.

На том и распрощались.

Сев в машину и приказав водителю двигаться, Романов задумался над тем, как относиться к вероятности того, что сама Горчакова стала виновницей смерти мужа. Вот взяла да и заказала благоверного, чтобы наложить свою холеную лапу на его немалые деньги.

В принципе, не похоже. Уж очень поведение натурально. Чтобы сыграть так, требуется некая природная страсть к актерству. Или даже не так. Актерство тут совершенно ни при чем. Это скорее способность поверить в любое свое слово как в истинную правду. Только так и можно соврать, чтоб тебе поверили другие.

Горчакова, конечно, выглядит убитой горем женщиной. Правда, не настолько, чтобы превратиться в безвольную тряпку. Но одновременно — не сумевшей притвориться беззаботной и безразличной, как можно было бы для поддержания имиджа супруги бизнесмена, этакой скалы-женщины, которую нельзя сломить ничем.

А если врет? Тогда черт его знает что делать. Наверное, надо ждать и ничего более. Рано или поздно она проявит себя. Косвенные признаки при грамотном обращении могут сказать намного больше, нежели прямые.

Тогда и меры можно будет принять.

Ну а пока следует исходить в большей степени из того, что виной всему — криминальные авторитеты старой закалки, решившие блеснуть своей крутизной и напомнить «фраерам» их место.

Романов почувствовал, как при этой мысли его лицо сложилось в хищную гримасу. О нет, он не таков, чтобы дать превратить себя в боксерскую грушу. Если кто-то решил бросить ему вызов — пусть будет готов, что за этот вызов придется ответить по полной программе.

Водитель осторожно спросил:

— Вас домой?

Романов обжег ни в чем не повинного работника пронзительным и жестким взглядом, но затем разум взял верх, и он спокойно ответил:

— Да. Домой. Устал очень.

Водитель промолчал. Ясно, что замечание не подразумевало какого бы то ни было диалога с его участием.

Тяжелый лакированный «мерседес» Романова выехал на улицу и влился в поток транспорта, идущего в сторону центра. Юрий Павлович не так давно раскошелился и купил себе квартиру на Котельнической набережной. Ближе только в Кремле. К чему ближе? Да к некоему центру, сердцу Москвы, к ее трансцендентальной сути. Чем полнее у человека ощущение этой сути, тем в большей степени он москвич. Даже если на самом деле приезжий.

Это ощущение или даже понимание того, что у столицы есть особое биополе, превращающее гнусный и грязный мегаполис в главный город великого государства, появилось у Романова давно. И было предметом его тайной, а порой явной гордости. Еще бы. Он не просто человек. Он — житель Москвы, клетка грандиозного организма, живущего много лет, познавшего болезни и смуты, пожары и войны… Нет, это вам не просто так! И его, москвича, за понюшку табака не возьмешь!

Романов впал в эту странную философию, чтобы уже через минуту насторожиться. Можно верить, можно нет, но была у него личная примета: если тянет на какие-то высокие материи — тушите свет! Значит, где-то совсем рядом, буквально за спиной или сбоку, вне досягаемости периферического зрения, есть опасность для жизни.

Романов стал осматриваться. Вроде все было нормально — двенадцатиэтажные дома за окном автомобиля, люди на тротуарах, небо и асфальт… И поток транспорта, точнее — целых два. Один — почти неподвижный, плавный, текущий в одном направлении с машиной Юрия Павловича. И второй — безумный, размазанный в непонятные штрихи, встречный. Кажется, в нем такие же машины, но смертельную опасность встречной полосы нельзя недооценивать.

Водитель прервал новый каскад размышлений Романова осторожным заявлением:

— За нами уже километра полтора «хвост».

Юрий Павлович понял, что его интуиция в очередной раз не подвела.

— Где? — спросил он.

— Вон, смотрите, — водитель ткнул пальцем в зеркало заднего вида, висевшее на лобовом стекле. Оно было широким, панорамным, так что идущие сзади машины были видны Романову ничуть не хуже, чем водителю. — Фиолетовая «ауди».

Интересно это — вот вроде ничего не замечалось, не говорило о том, что происходит неприятное. И автомобиль, в котором наметанный глаз водителя — бывшего оперативника из уголовного розыска — узнал преследование, не казался особенным. Но прошла только секунда, мозг обработал информацию — и все. Что-то сдвинулось, изменилось, сломалось. И уже понятно — «ауди» не просто едет по улице, а превращается в лоснящегося самодовольного хищника, преследующего добычу.

— Что думаешь делать? — ровным голосом спросил Романов.

— А что делать? Надо отрываться, — отозвался водитель, глядя в зеркало. — Вы бы, Юрий Павлович, позвонили начальнику охраны, попросили помощи. А то я ведь не знаю, что у них на уме. Если они просто следят — ладно. Ну а если решили с нами разобраться, то мне одному вас не отстоять. Полоснут из автомата — и пишите письма! Машина не бронированная.

Романов позвонил. Начальник не удивился, приказал покрутиться по самым оживленным улицам, чтобы не вводить преследователей в искушение той самой автоматной очереди из окна, которую так часто показывают в криминальных фильмах и которая еще более страшна в жизни. В кино герои еще отстреливаются, пули чудесным образом минуют их и неприятель оказывается поверженным. А в жизни машина превращается в мышеловку, в гроб на четырех резиновых колесах. Железо кузова и пластмасса внутренней обивки — это не препятствие для очереди из АК-74, к примеру.

Началась выматывающая, напряженная езда по проспектам. Начальник охраны, пожалуй, был совершенно прав, говоря, что там стрелять не будут. На дворе, слава богу, не начало девяностых, когда вся жизнь проходила под знаком беспредела, и сейчас даже у полного отморозка не достанет наглости устраивать пальбу в центре города, чтоб потом собственные союзники не закопали в удобной лесополосе.

Они постоянно созванивались с подкреплением, которое уже двигалось по лабиринтам московских улиц. Для того чтобы все было совсем наглядно, не хватало только карты, на которой надо было бы двигать разноцветные флажки.

Но вот все закончилось. Водитель поднял трубку на звонок, выслушал то, что ему сказали, и улыбнулся:

— Наши его засекли. Теперь они сидят у него на хвосте. Просят, чтоб мы двинулись к выезду на Смоленск. Там наши приготовили местечко, где этих ребят можно прищучить. Или мы их отпустим?

— Наверное, не стоит, — ответил Романов. — По крайней мере, выспросим у них, зачем ехали следом. Хорошо, поехали, куда сказано.

Странное дело, он совершенно не чувствовал себя уязвленным или униженным, превращаясь в живца. Наоборот, сам факт, что сейчас он участвует в событиях непосредственно, очень льстил самолюбию и вызывал чувство легкой эйфории. Может быть, сыграл свою роль фактор экзотики? Этого Романов не знал и знать не хотел. Какая разница? Ему интересно — вот что главное!

Начался спальный район, за окном потянулись ряды скучных серых многоэтажек. Скоро была граница города.

«Ауди» нахально ехала следом. Теперь, пожалуй, даже законченный придурок понял бы: она действительно преследует.

— К мосту через железную дорогу? — спросил водитель в трубку. И очевидно, получив утвердительный ответ, крутнул руль. «Мерседес» свернул с главной дороги. Впереди, на самом краю видимости, виднелась арка того самого моста, куда им сказали приехать.

Романов напрягся и сосредоточился… Хотя понятно, что ему-то повоевать и не дадут. Но надо же прочувствовать значительность момента…

Мост приближался.

Глава 4

Осипову не пришлось долго возиться с людьми для задуманного Шелепиным дела. Одна из обязательных черт любого, кто хочет быть не последним человеком в криминальном мире, — осведомленность. И широкий кругозор как раз в вопросе человеческого материала родного города. Ты можешь не знать, что сегодня, к примеру, Нью-Йорк смело с лица земли, но вот подноготную пары десятков «темных» ребят изволь вызубрить намертво.

Григорий сразу вспомнил, что давно собирался найти работу для Игоря Мотина — сорокапятилетнего мужика, повидавшего за свою жизнь немало разных занятий и переделок, последним из которых была война в Чечне. Наемником, конечно, и отнюдь не на стороне федеральных сил — там платили недостаточно. Игорь воевал до тех пор, пока его отряд не попал в расставленную федералами ловушку и не был уничтожен. Сам Игорь спасся только потому, что днем раньше нажрался грязного винограда, и его пробрал жесточайший понос. Вот и отстал на маршруте, присев в укромных кустиках. А когда за поворотом началась пальба, он вместо того, чтобы броситься на помощь, предпочел бежать совсем в другую сторону, путаясь в полуспущенных штанах и пачкая их дерьмом. Это было унизительно, но зато помогло спастись. А ближайшая речка помогла привести себя в менее отвратительный вид.

После этого Игорь решил не искушать более судьбу и вернулся домой. На его именном счету лежало некоторое количество денег, позволявшее жить, не испытывая нужды, но не вселяющее уверенности на перспективу. Особенно если учесть, что становиться к станку Игорь не собирался, а идти на войну не хотел. Ему казалось, что он уже немного переборщил с искушениями судьбы.

Осев в Москве, Игорь вел спокойную и размеренную жизнь. Давний знакомый Осипова, он сразу предупредил, чтобы Григорий и думать не смел об использовании его в качестве постоянного «солдата». Осипов и не думал. Он просто взял Игоря на заметку для роли потенциального исполнителя щекотливых поручений, которые нельзя делать самому. И вот он оказался совершенно прав, поручение нашлось. Пока неясное, но кажется, Игорь Мотин для выполнения его подходит наилучшим образом.

Мотин жил в Чертаново. Осипов позвонил ему домой, уточнил, когда можно застать его, и пообещал приехать.

Игорь встретил его настороженным взглядом поверх традиционно крепкого рукопожатия. Предложил пойти на кухню, где меланхолично насвистывал на плите закипающий чайник. Чай Игорь заваривал настолько крепкий, что просто скулы сводило.

— Только не говори, что ты просто пришел со мной повидаться, что соскучился и не знаешь, куда деваться.

— Не скажу, — кивнул Григорий. — Я по делу.

Мотин шумно заскрипел щетиной на подбородке.

— По делу — это хорошо, а то я что-то в последнее время засиделся дома, жиром заплыл…

Осипов при этих словах машинально скользнул взглядом по подтянутой фигуре Игоря. Мотин, уловив этот взгляд, покачал головой:

— Я не про такой жир. Я психологически. Хотя, еще месяц спокойной жизни — и все, начнется настоящее отложение подкожного сала.

— Думаю, есть способ его предотвратить.

— Ну так рассказывай, не томи!

— Да что рассказывать? Я сам пока не в курсе. Просто мой шеф попросил найти пару-тройку надежных ребят, которые пригодятся для выполнения задания. А вот про само задание — не в курсе.

— Интересное кино, — усмехнулся Мотин одним уголком рта. — Ты предлагаешь мне подписаться на кота в мешке?

— Я предлагаю подписаться на то, чтобы ты вытащил этого кота и посмотрел, согласен ли. Понимаешь? А за Эдуардом не заржавеет предложить нормальные деньги. Он даже про долю говорил.

— Ух какая честь! Я прямо-таки заинтригован, — хлопнул Игорь себя ладонью по колену. — А когда я узнаю, в чем дело?

— Ну, если ты согласишься выслушать шефа, то скоро. Я могу позвонить ему прямо отсюда.

Игорь поставил чашку с недопитым чаем и решительно сказал:

— Звони. Прямо сейчас.

Осипов вытащил мобильник, набрал Шелепина и сказал:

— Эдуард Иннокентьевич, я нашел вам человека. Но он хотел бы знать про суть работы.

— Это правильно. Я тоже не против ему рассказать. Когда сможете приехать?

— Секунду! — сказал Осипов, прикрыл рукой микрофон и спросил у Игоря: — Когда мы сможем быть?

— А сколько надо, чтобы доехать до твоего главного?

— А! Хорошо! — Осипов кивнул и сказал Шелепину, что времени им понадобится час с небольшим. Ну, полтора для полной уверенности.

— Жду, — сказал Шелепин.

Игорь быстро переоделся, и Осипов отметил, что тот умеет выглядеть весьма презентабельно. Серый с серебристым отливом пиджак спортивного фасона, черные джинсы, тонкий серый свитер — отличный ансамбль. Можно не то что идти на разговор о намечающемся преступлении (а о чем еще может идти речь в предстоящей беседе с Шелепиным?), а на собеседование в очень приличную фирму.

— Ну, как? — горделиво спросил Мотин.

— Отлично! Поехали!

Всю дорогу они не перемолвились ни словом. Просто ехали, слушали музыку — не радио, а подборку инструментальной музыки на магнитоле. Игорь пристукивал в такт мелодиям пальцами по колену.

* * *

Шелепин встретил Игоря одобрительным взглядом. Этот подтянутый темноволосый человек с глубокими лобными залысинами и холодными глазами выглядел именно тем, кто способен выполнить поручение и при этом не погореть. А это очень важно, потому что если исполнители засветятся, то Шелепину можно заранее озаботиться покупкой участка на каком-нибудь кладбище поживописнее. Его достанут в любом месте планеты Земля, и может статься, что уложат в куда менее приятную почву.

Шелепин протянул руку.

— Меня зовут Эдуардом, — сказал он.

Игорь кивнул, ответил на рукопожатие и назвался. Шелепин предложил сесть, налил Мотину и Осипову по стакану гранатового сока.

— Так чего вы от меня хотите? — спросил Игорь.

Шелепин отпил сока, поставил стакан на стол и стал неторопливо крутить его, глядя на рубиновую жидкость.

— Я не знаю, слышали ли вы о том, кто такой Виктор Горчаков… — начал он.

В ответ Мотин покачал головой. Он и правда слабо представлял, кто есть кто в нынешней криминальной Москве.

— Горчаков занимался торговлей антиквариатом и ювелирными изделиями, — пояснил Шелепин. — Я говорю о нем в прошедшем времени, потому что буквально позавчера его убили. После его смерти осталась сеть весьма преуспевающих магазинов соответствующего профиля. Над этими магазинами есть «крыша». Сейчас, когда хозяина магазинов убили, «крыша» ищет виновных и намерена разобраться с ними, так сказать, по законам военного времени. Что это означает?

Игорь дернул плечом, как бы показывая, что как раз ему-то не слишком понятны нюансы криминальной жизни. И пусть лучше Эдуард не мутит воду, а говорит прямым текстом, без намеков.

— Это означает, — сказал Шелепин, — что покровитель покойного Горчакова сейчас находится в состоянии охоты. И бросится на что угодно, если это покажется ему подозрительным. И мы вполне можем на этом сыграть.

— Это как? — удивился Игорь, в глазах которого загорелся охотничий интерес.

— Очень просто. Сейчас Романов ищет виновного в смерти Горчакова. И будьте уверены — скоро найдет. А если сейчас что-то произойдет с его магазином, то стрелки переведут на убийцу Горчакова. На то, что магазин попал под кого-то постороннего, подумают в последнюю очередь.

Игорь подумал и сказал:

— Ну, в принципе, толково. А что надо с магазином-то сделать? И что за магазин?

— А вот это и есть твое задание. Я дам наводку на ювелирный магазин, а ты почистишь его. Потом спрячем золотишко и брюлики, и ты свалишь в теплые края на годик. А когда вокруг добычи все поуляжется, я найду покупателя. И тогда посигналю тебе, чтобы ты возвращался. Продаем добытое, ты получаешь пай, мы расстаемся друзьями.

— Я должен работать один? — с искренним недоумением в голосе осведомился Мотин. — Но это несколько тяжеловато.

— Не один. Ты сам найдешь еще пару человек, чтобы обеспечить себе помощь. Соответственно и ваш пай будет делиться на троих. Ясно?

— Конечно! Так, а что за магазин-то?

— Это я определю позже. Надо выбирать такую точку, чтобы никто в обиде не остался, чтобы не рисковать из-за горстки китайских браслетов дутого золота.

— Горчаков не занимался мусором, — осторожно заметил Осипов.

Шелепин махнул рукой.

— Да я прекрасно понимаю. Это я просто к примеру. Конечно, какой бы из магазинов Горчакова мы ни выставили, куш получится отменный. Но надо выбрать такой, который будет соответствовать двум параметрам. Во-первых, чтобы он был жирным. Во-вторых, чтобы мы все-таки им не подавились. Всему есть предел, как ты понимаешь.

Игорь кивнул.

— Ну, как тебе потенциальный заработок?

Мотин ответил, практически не думая:

— Ну, в общем, я, конечно, подпишусь. Пото — му что засиделся на положении среднего обывателя, не хватает ощущений. Мало-помалу перестаешь чувствовать себя человеком, становишься роботом, машиной. Чтобы спастись — надо показать обществу козью морду. А тут прекрасный повод и способ. Еще и денег можно заработать.

— Вот и прекрасно, — резюмировал Шелепин. — Тогда займись поиском двух-трех помощников. Лучше, если ты это сделаешь сам, не возникнет вопросов о доверии и притирке друг к другу. Как, сможешь?

— Смогу. Есть ребята, с которыми я пойду на такое дело.

Шелепин довольно кивнул:

— Вот и замечательно. А ты, Григорий, поможешь им.

— Хорошо, — кивнул Григорий, мысленно поморщившись. Не дали ему полностью отработать на этой операции! Зато, с другой стороны, сразу в куратора превратился… Ладно, пусть все идет, как идет. Можно быть уверенным: свою долю выручки он с этого дела тоже поимеет. Иначе Шелепин не стал бы ввязывать его, просить привести человека.

— Сколько у нас времени? — спросил Мотин.

— Времени? Ну, я так думаю, что достаточно. Но не много, так что не задерживайтесь. В течение недели будут конкретные указания, и тогда искать помощников будет некогда, надо будет приступать к реализации задуманного.

— Понимаю, — ответил Игорь. — Но у меня ситуация такова: надо просто застать обоих моих товарищей дома. Это потребует максимум трех дней. Дальше — мы готовы.

Шелепин прикинул что-то, пошевелил губами. И твердо положил на стол руку ладонью вниз.

— Григорий, ты молодец, толкового человека нашел. Значит, Игорь, ты собираешь своих помощников, а потом вас находит Григорий. Вся связь — через него.

— Договорились.

На этом разговор Игоря Мотина и Эдуарда Шелепина закончился. И началось развитие запущенного в реализацию замысла.

* * *

Те двое, о которых говорил Игорь, были его давними знакомыми. Оба — люди с нормальными, крепкими нервами, всегда готовые преступить те дурацкие буковки, которые по недоразумению считаются в этом обществе законами. Немаловажным моментом при всей их авантюрности было то, что ни Андрей, ни Роман никогда не попадались и не сидели за решеткой. То есть, случись органам пытаться их опознать, вышло бы далеко не так просто, как хотелось бы ментам.

Для того, что задумал Шелепин, Андрей и Ромка подходили идеально.

Говоря о трех днях, которые нужны для сбора людей, Игорь покривил душой. На самом деле при желании он мог уже к вечеру предъявить Эдуарду команду, готовую действовать. С другой стороны, зачем поспешность в таких делах? Надо пообщаться с товарищами и будущими компаньонами, выбрать линию поведения. Немаловажно и то, что стоит обсудить свои действия на тот случай, если все это окажется подставой.

Короче, требовалось немедленно поговорить с Андреем и Романом.

Они согласились приехать к нему сразу же и без вопросов. Наверное, почувствовали что предстоит важное дело, требующее вдумчивого обсуждения. И в глубине души каждый ожидал от Игоря именно такого разговора.

Добирались они с разных сторон, из разных районов, но прибыли вместе, как будто бы так и надо. Игорь поздоровался с молодым, резким в движениях Андреем, чуть крепче сжал руку плотного, массивного Романа.

Уселись на кухне. Игорь, заварив традиционный чай дегтярной крепости, стал говорить:

— Значит, так. Есть человек, который хочет, чтобы мы поработали на него. Дело щекотливое и достаточно опасное. За то, что мы рискуем своими задницами, мы не просто получаем фиксированную сумму, а процент. То есть входим в долю.

— А что надо сделать? — спросил Роман. Андрей подтвердил этот вопрос внимательным взглядом.

— Надо обчистить ювелирный магазин.

— Какой? — удивился Андрей.

— Пока неизвестно. Скоро скажут.

— Интересно. Это же просто кот в мешке, — с сомнением заметил Роман.

— Ну, в общем, похоже, — кивнул Игорь. — Однако мы должны сначала дать свое согласие. Только тогда мы в деле. Если видим, что задание нам не по зубам, — отказываемся. Если понимаем, что игра стоит свеч, — участвуем.

— Вот это звучит уже получше, — успокоился Роман.

— Я так понимаю, мы должны ответить тебе, подписываемся или нет? — спросил Андрей.

— Да. Я должен знать — рассчитывать на вас или искать кого-то еще, — подтвердил Игорь.

Андрей и Роман переглянулись. Повисла непродолжительная пауза. Игорь чувствовал, что все складывается именно так, как ему хотелось. В эти минуты Андрей и Роман не столько прикидывали, стоит ли принимать участие в затеянном, сколько боролись с мальчишеским желанием немедленно заявить, что они готовы. Это было неудивительно — Игорь всегда прекрасно подходил в качестве так называемого «харизматического лидера». Он умел нравиться тем, с кем предполагалось работать вместе. Даже чеченские командиры, относившиеся к наемникам не слишком-то тепло, для Мотина делали исключение. Он был уважаемым человеком в любой ситуации. Что, правда, не выходило за рамки его имиджа. Когда он отстал от отряда и буквально вляпался в дерьмо — это, конечно, не складывалось в героический образ. С другой стороны, этого никто и не видел. А для лидера-харизматика важнее всего именно то, что видят другие.

— Ну, в общем, мы с тобой, — сказал Роман после того, как пауза все-таки закончилась.

— Я в этом совершенно не сомневался, — кивнул Игорь.

— А чего сомневаться-то? — искренне удивился Андрей. — Понятно же, что с тобой можно настоящим делом заняться и в люди выбиться.

Мотин мысленно хмыкнул. Понятно, что у него есть некоторый, скажем так, позитивный опыт авантюрной жизни, при этом — он до сих пор жив. Значит, определенное количество ловушек, расставляемых судьбой на этом непростом пути, он сумеет почуять и провести мимо них. Но вот на то, чтобы всерьез просчитать не только возможные, но и неожиданные ловушки Игорь не тянет.

С другой стороны, войско не должно знать о колебаниях и сомнениях полководца. Иначе сражение будет проиграно еще до того, как начнется.

— Вот и хорошо. Значит, я тогда связываюсь с нашим работодателем и говорю, что мы готовы рассмотреть его… вакансию.

И они засмеялись тому, как смешно звучит обыденная терминология в отношении неординарного занятия. Ну, с другой стороны, а что прикажете? Как формулировать мысль? «Я побакланю с нашим паханом, скажу, что надо просечь фишку!» — так, что ли? Вроде минули такие времена. И дай бог, больше не возвратятся.

Подумав, что еще есть целых два дня на то, чтобы немного посмотреть по сторонам, Игорь сказал:

— Значит, пока мы вот что знаем: ювелирный магазин, который нам предстоит брать, принадлежал некоему Виктору Горчакову. Его не так давно убили. Так вот, я предлагаю быстренько узнать, что за контора была у этого жмурика и как называются точки, ей принадлежащие. Ну и заодно приглядеться к ним, понять, за кого нас держат — за самоубийц или за нормальных людей. Понятно?

Роман и Андрей кивнули. Вопросов относительно того, как добывать информацию, ни у кого не возникало. Благо живем в век высоких технологий, а ювелирный магазин — это вам не режимное предприятие с трехэтажной системой пропусков.

— Андрей, ты у нас самый подкованный технически, — сказал Игорь, — сделай милость, посмотри в Интернете, что там есть по поводу этих ювелирных магазинов. Хорошо?

— Посмотрю, — кивнул Андрей.

— Когда будет информация — пройдемся возле этих магазинчиков, прикинем, что к чему, — подвел Игорь итог «предварительному брифингу».

Романов нисколько не боялся того, что предстоит. Он, никогда не работавший, что называется, «в поле», не был трусом. И всерьез полагал, что раз уж где-то в штатном расписании его фирмы (а равно и нештатном), числятся профессионалы боевого и разыскного ремесла, то есть надежда, что хлеб свой они едят не зря.

Мост был совсем рядом. Обыкновенный, четырехполосный, с бетонным ограждением. Внизу, под мостом, — железнодорожная ветка на Смоленск. Вокруг на полкилометра относительно глухо. Собственно, и особенного населения тоже не наблюдается. Только и есть что какие-то пакгаузы дальше по железке в сторону Москвы. Ну, и дома тоже виднеются, однако так, фоном, задним планом. Настолько задним, что принимать их во внимание есть смысл только условно.

Водитель, не доезжая моста, бросил машину на узкую боковую дорожку, ведущую, судя по всему, к железной дороге и предназначенную для технического транспорта. Уж во всяком случае, рассчитывалась она не на «мерседес». Очень красноречивым свидетельством тому стал ухаб, на котором «мерин» тряхнуло так, что Романов врезался головой в потолок салона. Юрий Павлович болезненно замычал, сильно прикусив язык.

— Извините, — сказал водитель, но сами видите, куда выехали.

В ответ на эту неискренне-покаянную фразу шофера Романов промычал что-то успокоительное.

Машину продолжало трясти, пару раз по боковым стеклам чиркнули ветки кустов, стоящих вдоль узенькой ленточки из отвратительно старого асфальта, только у нас в стране называющегося «дорогой».

— Думаешь, они сюда тоже поедут? — невнятно спросил Юрий Павлович — язык отказывался пока что ворочаться так, как надо.

— Ну вроде волоклись следом. Так что могут и свернуть. Хотя тут скорее нам надо к железке прорваться, а там их уже в любом случае накроют.

— А что возле железной дороги? — спросил Романов.

Водитель коротко засмеялся.

— Да ничего особенного. Можно сказать, кавалерийский полк в засаде!

Романов не удержался от встречного смешка. Ну да, знаем мы этот ваш полк. Небось десяток ребят покрепче по местности рассредоточен. И у каждого — что-то не самого малого калибра.

Водитель снова нажал кнопку вызова на телефоне.

— Ну что там у вас? — спросил он, послушал ответ и резко нажал на тормоз. Отключился, повернул к Романову лицо, расцвел победной улыбкой.

— Ну все, абзац: берут охламонов! Они за нами тянулись, как привязанные. Мне сказали, что вам уже можно выйти и посмотреть.

Романов, естественно, не упустил возможности. Он открыл дверцу, критически посмотрел на то, что творилось под ногами, посочувствовал своим дорогим ботинкам и решительно зашагал туда, где происходило что-то очень негуманное. Во всяком случае, доносившееся кряканье и уханье не располагало к иным мыслям.

Романов вышел из-за поворота и увидел, что «ауди» стоит со всеми четырьмя дверцами, распахнутыми настежь. А ее экипаж в количестве четырех человек вырывается из рук доброго взвода людей под предводительством Болеславского. Романов подошел ближе, пожал Ивану руку и спросил:

— Это где же ты столько народу-то набрал, скажи на милость?

— Это практически все, кого мы можем поднять при необходимости, — ответил помощник.

Романов покачал головой.

— Я думал, у нас меньше бойцов. Слушай, а под каким видом ты их держишь в режиме, скажем так, мирного времени?

Болеславский ответил:

— Кто как. Некоторые в наших магазинах работают. Охранники, грузчики. Получают официальную зарплату, а при необходимости выкапывают томагавки. Десяток — это штатная охрана. Я сегодня их всех сорвал с места.

— Ага, типа начальник пропадает? — усмехнулся Юрий Павлович.

Болеславский, явно не одобряющий иронии в данном случае, развел руками.

— Ладно, не дуйся. Ты молодец, правильно делаешь. Ну, пойдем поговорим с нашей новой добычей.

И Романов пошел к захваченным людям из «ауди»-преследователя.

По виду типичные «солдаты», без всякого намека на серьезный интеллект. Но кто же будет доверять внешности, если сам Юрий Павлович видел очень умных людей, выглядевших неандертальцами, несвоевременным проявлением тупиковой ветки эволюции. При том их мозг по скорости действия и способности работы с информацией не уступал добротному суперкомпьютеру. И напротив, как часто тот, у кого в глазах светится глубочайший ум, на поверку оказывается дурным как пробка. Да в конце концов, у коровы тоже очень умные и глубокие глаза в противоположность крысе с ее невыразительными черными бусинками. А сравните, кто из них умней…

Романов остановился, посмотрел каждому в лицо. Он ожидал встречной злости, может быть — страха. Но нет, если что-то и читалось в глазах у схваченных преследователей, так это легкая ирония. Они верили в собственную силу даже сейчас, когда достаточно одного слова… да что там — одного жеста, и их земное существование прервется.

И это было очень любопытно. Кто-то стоит за ними, за этими четырьмя бойцами, и его воли, его влияния достаточно, чтобы они даже сейчас оставались людьми, а не червяками.

Или они все-таки настолько тупые, что даже не понимают, что произошло и чем им это грозит. Хотя вряд ли. По идее, настолько глупых людей не бывает.

— Ну что, знакомиться будем? — ничего не выражающим голосом спросил Юрий Павлович. Ему ответил один из схваченного квартета — коренастый лысый здоровяк с трехдневной щетиной на лице. Романов его так и окрестил для себя: Лысый.

— Можно и познакомиться. Мы же не знаем, с какого угара на нас наехали твои архаровцы?

— И почему я не верю в то, что не знаете? Подскажи, приятель? Может, рожа мне твоя не нравится или погода сегодня неправильная?

— А что рожа? — притворно обиделся Лысый. — Ты на свою вон посмотри. Ничем не лучше! Но мы ж тебя не хватали толпой!

Романов заметил, что в этот момент выражение глаз Лысого чуть поменялось, промелькнуло в них нечто сродни сожалению. Дескать, вот не схватили, не успели. Тогда, глядишь, не ты бы сейчас кочевряжился тут перед нами.

— Ребята, давайте без мути, хорошо? Вы со мной вместе такое расстояние намотали, что, мама, не горюй. И если вы скажете, что это совпадение, я рассержусь, — продолжил Романов.

— Совпадение, точно тебе говорю! — глумливо воскликнул Лысый. А кто-то из его подельников немедленно отреагировал на это гнусавым смешком.

Определенно ребята немного перестарались, изображая из себя смельчаков! Юрий Павлович коротко кивнул тем, кто держал засмеявшегося. На неосторожного пленника посыпались короткие профессиональные удары. Живот, корпус — лицо не трогали. Пока не трогали…

Пленник держался неплохо, наверняка умел принимать удары… Но у любой прочности есть предел, и скоро он был превышен. Пленник охнул, когда прямой удар ногой в живот пробил его пресс. Тут же пропустил, уже расслабившись, еще два тумака в солнечное сплетение. В итоге на руках у державших крепышей повис слабо дергающийся мешок плоти. На человека этот мешок тянул крайне условно.

— Итак, — сказал Романов, — я повторяю вопрос: с какой целью вы меня преследовали?

Лысый на этот раз промолчал.

Романов вопросительно поглядел на Болеславского. Тот понял, о чем хочет спросить босс, и ответил:

— В машине нашли «калашников» с полным магазином. Больше ничего не было. Но…

Он не договорил, и так все было понятно. Правильно, зачем нужны лишние стволы, когда из АКМа можно распотрошить «мерина», как ржавую консервную банку, а пассажиров покрошить в мелкий салат.

— Ага. Так значит, автомат вы просто так взяли?

— Для самозащиты, — дерзко ответил Лысый.

— От кого? От фашистов? От американских захватчиков ты собрался из «калаша» отстреливаться?!

Романов почувствовал, что этот Лысый все сильнее его раздражает. Наверное, пора заканчивать разведение соплей и взяться за него по-настоящему.

— А как тебя зовут? — невинно осведомился Юрий Павлович.

— Меня, как ты заметил, не зовут — я сам прихожу.

— Ну, сейчас-то ты точно пришел! — ухмыльнулся Романов.

Он кивнул своим бойцам. За Лысого, как за явного лидера четверки преследователей, взялись с особым рвением. И при этом так, чтобы не выколотить из него сознание раньше времени.

— Ну, так я не расслышал, как тебя величают? — спросил Романов.

Лысый сплюнул кровью. В слюне белел осколок зуба. Невнятно, но вполне членораздельно рассказал Юрию Павловичу, куда тот может пойти со своими вопросами. И получалось из этого объяснения, что солнце в тех краях если и светит, то только отражаясь в воде унитаза.

Романову это не понравилось. Он скомандовал:

— Еще сеанс мануальной терапии. Только аккуратно, чтоб не окочурился.

Лысого уже не держали — он при всем желании никуда бы уже не убежал. Более того, сил у него не хватило бы даже на тот героический бросок, в котором обычно зубы рвут горло противника. Какой тут бросок, если уже и кишечник помаленьку отказывается служить, а почки отказали и по ногам течет теплое. Но не потому, что страшно, а оттого, что не удержаться.

Даже для избитого до полусмерти человека это было унизительно. Лысый скорчился в позу зародыша и как бы со стороны услышал собственное всхлипывание.

Романов склонился над своей жертвой. И медовым тоном, которым гордился бы Великий Инквизитор далекого прошлого, пропел:

— Ты смотри, мы за тебя еще круче можем взяться! Сейчас обоссался, а еще чуть-чуть — и обделаешься. А мы тебе это все скормим… — и тут тон его речи внезапно соскочил на пронзительный: — Кто тебя послал? И зачем?

— Смотрящий, — простонал Лысый.

Романов и Болеславский переглянулись.

— И почему я совершенно не удивляюсь? — зябко дернул плечами Романов.

Итак, получается, что в убийстве Горчакова все-таки замешаны воры. И значит, Москва стоит на пороге нового передела, значит, ожидается новая война поколений. Наверняка ей будет очень далеко до грандиозных разгромов начала девяностых годов. Она наверняка будет даже тихой. Но это будет именно война, и не надо обольщаться.

— Так, а зачем? — Романов не забыл о второй части своего вопроса.

На этот раз Лысый промолчал. И Юрий Павлович прекрасно понимал почему. Понятно, что автомат в машине был нужен для того, чтобы стрелять. Стрелять по нему. Другой вопрос, что если Лысый сейчас это произнесет, то можно считать, что он подписал себе смертный приговор.

Романов решил помочь несчастному.

— Нас приказали убить? — спросил он.

Лысый молчал. Романов сделал знак ближайшему бойцу. Тот коротко, без замаха, всадил носок обуви куда-то в область печени Лысого. Лысый охнул и торопливо проговорил:

— Нам говорили, что убивать не обязательно. Можно просто выстрелить — и все. Чтобы напугать.

Романов озадаченно поскреб подбородок. Приказ этому головотяпу был дан какой-то странный. Значит, надо было напугать. Или убить, если получится. Фигня какая-то получается. С другой стороны, кто знает, что на уме у этих воров и что за комбинация разыгрывается.

— А почему вы так и не выстрелили?

— Водила у тебя грамотный очень, — простонал Лысый. — Он так шел, что мы все никак не могли подобраться поближе. Можешь считать, что он спас тебя!

Романов посмотрел в сторону водителя, скромно топтавшегося в сторонке и даже не слушавшего, что сейчас говорят. Значит, вот как… Ну что же. Надо отблагодарить этого человека. Если уж речь действительно идет о спасении жизни, то дело святое.

— Как ты должен был доложить, что дело сделано? — спросил Романов.

— Позвонить по телефону, сказать, что курицу я купил… — выдавил Лысый сквозь кашель.

Романов отозвал в сторону Болеславского.

— Врет небось, — сказал он. — А вообще неплохая шуточка вышла бы, чтоб наши противники некоторое время были уверены, что меня нет в живых. Может, расслабились бы, ошибок наделали…

— Но я не стал бы доверять его словам.

— Слушай, а если сделать вид? — подмигнул Романов.

— В смысле?

— В прямом. Я сейчас узнаю номер, сделаю вид, что набрал, скажу это. И посмотрим на его реакцию, — кивнул Романов на слабо шевелящегося Лысого.

— Прикольно, — усмехнулся Болеславский.

Они вернулись к пленнику.

— Поднимите его! — скомандовал Романов.

Лысого подняли. Держали уже не потому, что боялись за здоровье Юрия Павловича, а оттого, что стоять на ногах бедняга не мог.

— Номер дай! — сказал Романов.

— Какой номер?

— По которому ты должен докладывать!

Лысый продиктовал семь цифр. Романов взял мобильник Лысого, поданный ему бойцом, набрал их, дождался невозмутимого «Алло!» и проговорил, стараясь, чтобы голос звучал невразумительно:

— Я купил курицу.

— Ну и дурак, — ответили в трубке. И послышались короткие гудки.

Романов понял, что его провели. Поиграв мобильником, он зашвырнул его в кусты и сказал:

— Всех четверых — похоронить. Только не здесь, а в более тихом месте. Об исполнении — доложить.

Тронув Болеславского за рукав, Юрий Павлович жестом позвал его за собой. Иван махнул рукой исполнителям, и те потащили пленников к обшарпанной «газели»-фургону.

Они сели в «мерседес». Романов сказал:

— С номером и правда провокация. Теперь надо ждать ответных действий…

Болеславский вздохнул. Ну вот и накрылся медным тазом его покой, и можно позабыть про то, что есть на свете такая штука, как спокойная жизнь.

— Ну, в общем, я думаю, стоит начать первыми, — предложил он.

— Может, и так, — пожевал губами Романов. — Ну, давай начнем. Как говорили умные люди, лучшая защита — это нападение…

Глава 5

Осипов связался с Мотиным через три дня, как и договаривались. Позвонил на домашний номер, спросил:

— Ну, как?

— Да нормально все! Мы готовы, как пионеры!

— Вот и замечательно. Мы готовы предоставить тебе всю необходимую информацию. При личной встрече, конечно. Надо бы на завтра «забиться».

— Запросто! Когда и где?

— Давай возле кинотеатра «Пионер». Место там завтра будет очень людное — какой-то фестиваль намечается… Сойдем мы за интеллектуальную молодежь?

Мотин в трубке рассмеялся:

— Не уверен, что за интеллектуальную. И тем более за молодежь. Но место для сборов отличное.

— Вот и хорошо. Значит, в пятнадцать ноль-ноль. Договорились?

— Конечно!

Осипов повесил трубку и повернулся к Шелепину:

— Ну, они тоже готовы.

— Это хорошо. Ну, посмотрим на этих архаровцев завтра. Будем надеяться, что они достаточно хороши для задуманного…

Работа, по идее, предстояла нелегкая. Предварительный сбор информации, проведенный людьми Осипова, показал ряд вещей, заставлявших отнестись к задуманной операции максимально серьезно.

Магазинов у покойного Горчакова было пять. Каждый из них в своем названии имел слово «цезарь». Чем-то нравилось покойному это латинское титулование. Вот и пользовался он им. С другой стороны, сеть магазинов обязательно должна иметь что-то общее, что является как бы визитной карточкой, демонстрацией причастности каждого конкретного объекта к единому целому.

Люди Осипова работали на совесть. Быстро и качественно. Они получили вот какую картину.

Из пяти магазинов для потенциальной разработки подходили только три. О двух можно было забыть сразу. Первый из них, бутик «Римский Цезарь», находился на территории крупного торгового комплекса «Цветник», буквально в самом его сердце. Было бы пределом глупости рассчитывать, что грабителям удастся уйти из этой торговой цитадели. Хотя, конечно, добыча могла бы быть весьма впечатляющей — на витринах «Римского Цезаря» красовались колечки с бриллиантами за полсотни тысяч долларов, и это по меркам бутика был обыкновенный бросовый товар, который, максимум, не стыдно показать любому покупателю. Для более серьезных людей предлагались вещи солиднее.

Второй магазин, «Цезарь и Клеопатра», был самым крупным в сети. Заведение было уже матерое, как пожилой лесной зверь, готовый к обороне и не боящийся ничего. Стоимость сигнализации, установленной в этом ювелирном магазине, равнялась шестизначному числу в твердой валюте, и первые цифры этого числа тоже были близки к десяти. Сигнализация включала в себя все, что только можно представить. Датчики движения, объема, тепла, вибрации, звуковые. Видеокамеры торчали в каждом углу, так что торговый склад при желании можно было рассматривать с нескольких ракурсов. Сколько имелось скрытых камер, человек, проводивший разведку магазина, даже не рискнул предположить.

Помимо мощнейшей охранной системы, в служебных помещениях магазина еженощно оставались три вооруженных автоматами охранника. Они находились как бы в мертвой для сигнализации зоне, но в случае сработки должны были стать группой быстрого реагирования.

Короче, центральный магазин сети тоже не подходил для грабежа. Ну разве что у Шелепина нашлась бы вдруг добрая рота бойцов.

Шелепин, посмотрев выкладки по этому магазину, согласился, что трогать его не стоит. А вот в остальном… Тут он подмигнул, намекая, что имеет некоторые соображения, но расскажет чуть попозже.

Третий магазин, находящийся на проспекте Пушкина, тоже был отвергнут. Он был небольшим и серьезного куша не сулил. Собственно, было не очень понятно, почему магазин, стоящий в достаточно выгодной стратегической точке, выглядел настолько непрезентабельно. Может, дело в руководстве. Нерадивый директор запросто мог испортить все, что делало начальство сети. Так или иначе, но «Дворец Цезаря» не подходил на роль возможной добычи. Хотя, конечно, возникни желание его ограбить, это было бы не так сложно.

Выбор, таким образом, пал на «Богатство Цезаря» по Волконской улице и «Корону Цезаря» по улице Ленина. Оба эти магазина были примерно одинаковыми — от метража рабочей площади до оформления. То, что увидели люди Шелепина, располагало к разработке именно этих заведений.

Мало того что это были тоже не самые сильные в плане техники магазины, они, кроме всего прочего, располагали внушительным ассортиментом ювелирных изделий. И сумма выручки за добычу при удачном раскладе должна была выйти очень солидной.

Шелепин просмотрел бумаги по магазинам, пошевелил губами. Нет, все-таки трудно выбрать. Итак, «Богатство» или «Корона»? «Корона» или «Богатство»? Хоть ты монету кидай!

И тут на глаза Шелепину попался проспект из «Короны». Эдуард рассеянно взял его в руки, повертел, раскрыл. И сразу понял, что выбор ясен.

Проспект сообщал, что с восемнадцатого августа в магазине «Корона Цезаря», начинается расширенная продажа изделий ювелирной мануфактуры «Рубин».

Эта мануфактура, небольшое предприятие, появившееся в позапрошлом году, завоевало популярность среди москвичей и иностранцев, интересующихся ювелирными изделиями. Объяснение успеху было несложным. Во-первых, штат работников мануфактуры составляли сильные мастера. Хозяин мануфактуры при наборе людей руководствовался, помимо всего прочего, их творческими наклонностями и отбирал тех, кто мог получить из простого металла действительно прекрасную вещь. Во-вторых, буквально месяц назад на экраны российских кинотеатров вышел художественный фильм «Возвращение с Клондайка». Эта приключенческая драма, снятая по произведениям Джека Лондона, собрала очень высокую кассу и получила пару премий на фестивалях уровня СНГ. В одной из самых ярких сцен фильма герои красовались в украшениях из настоящего золота, с натуральными драгоценными камнями. Маленькая режиссерская причу — да — взять у мануфактуры в аренду несколько наиболее ярких творений. В специальном фургоне под охраной украшения привозились на съемочную площадку, потом начинались нервные, долгие съемки.

Режиссеру повезло — ничего не пропало, все вернулось в целости и без изъянов.

После премьеры руководство мануфактуры приняло решение продать «засвеченные» украшения с аукциона. Разумеется, была проведена громкая рекламная кампания, и золотая мишура разлетелась за немалые деньги. С тех пор мануфактура «Рубин» стала примерно тем же, чем является фирма «Викинг» на рынке боевых ножей. То есть молодыми, непризнанными, но очень зубастыми конкурентами серьезных марок.

И вот в «Короне Цезаря» происходит такое! Значит, там сейчас находится много ценных вещей! Хотя, конечно, их все равно придется сбывать через десятые руки и по цене, не соответствующей истине. Но не в том дело. Даже ворованные драгоценности от «Рубина» будут куплены за кругленькие суммы! Ну, и опять-таки: все решит фактор массовости. Уж если воровать — так много!

Шелепин решил, что предоставит Мотину в разработку именно этот магазин. Пусть Игорь поработает по-настоящему. Ну, и гонорар у него получится соответствующий.

Шелепин сложил все касавшееся «Короны Цезаря» в отдельную прозрачную папку. Вот, предварительный материал готов. Посмотрим, на что способен «толковый человек» Осипова.

* * *

Встреча состоялась на автостоянке возле кинотеатра, куда Игорь приехал на своей «вольво». Он сидел в машине, лениво глазея на стайку девчонок студенческого возраста. Не то чтобы они сильно волновали его, но какой нормальный мужик упустит возможность мысленно раздеть подходящую представительницу прекрасного пола. Хотя, конечно, лучше бы это было не понарошку…

Рядом что-то зашуршало, словно пронесся порыв ветра. Игорь посмотрел и увидел широченный черный «мерседес», сияющий на солнце, как лаковая душегубка. Заднее стекло роскошного детища германских автомобилестроителей поползло вниз, и появилась физиономия Осипова. Он улыбнулся Игорю, скользнул взглядом по остальным ребятам и вышел. Следом за ним выбрался и Шелепин.

Поздоровались. Эдуард Иннокентьевич сказал:

— Тут рядом есть ресторанчик. Очень приятное местечко. «Перо фазана» называется. Не бывали?

Все покачали головами. Шелепин кивнул.

— Тогда пойдем туда. Помимо всего прочего, в этом ресторане отличные закрытые кабинки. Там мы сможем разговаривать, не опасаясь, что нас подслушают. Согласитесь, было бы неосмотрительно устраивать разговоры о делах криминальных прямо у меня в офисе.

Тут никто возражать не стал.

Шелепин жестом поманил всех за собой. Они прошли мимо стоянки, миновали кинотеатр, где толпа осаждала какого-то артиста, имевшего неосторожность появиться в «Пионере» не с черного хода. Артист вяло улыбался и черкал что-то на подставленных афишах и блокнотах.

Ресторан «Перо фазана» встретил их тихой музыкой, полумраком и запахами хорошо приготовленной пищи. Метрдотель, увидевший группу гостей, нутром почуял денежных клиентов. Он осведомился, чего хотят гости, и лично проводил их в просторную кабинку, отгороженную от остального зала деревянной стенкой с резьбой, изображавшей тех самых фазанов, о которых говорилось в названии.

Шелепин предложил не волноваться относительно оплаты за сегодняшний обед:

— В конце концов, раньше было принято, чтобы наниматель привечал своих людей не только деньгами, но и хорошим столом. Вот и давайте поддержим добрую старую традицию. А пока принесут заказ — посмотрите.

Он положил на стол перед Мотиным и его людьми папку с материалами по магазину «Корона Цезаря».

Игорь взял папку, сел так, чтобы Роман с Андреем тоже могли все хорошо видеть, и они углубились в изучение.

Когда Шелепин с Осиповым закончили просматривать меню, Игорь положил на стол папку и принялся делать заказ. После того как официант получил указание относительно того, что будут есть дорогие гости, и удалился, Шелепин спросил:

— Ну, что скажете?

Игорь пожал плечами:

— Ничего невозможного в этом предприятии я не вижу. Думаю, мы можем смело подписываться.

— Я рад, что все так сложилось, — улыбнулся Шелепин. — Ну а что можете сказать сразу?

— Только то, что на разработку плана нам понадобится не меньше недели.

— Это нормальный срок, — кивнул Эдуард Иннокентьевич. — Что еще?

— Да трудно пока что судить. Понятно, что нам понадобится денежный подогрев. Оружие, снаряжение, автомобиль для работы — все это стоит денег. У меня в команде, например, нет профессионального угонщика. Тачку придется брать у барыг.

— Кое-какие расходы я вам покрою, — кивнул Шелепин. — Но только в разумных пределах.

— У меня других пределов не бывает, — ответил Игорь.

— Если хотите, — вмешался в разговор Осипов, — то я вам помогу с оружием. У меня есть надежный человек, занимающийся нелегальными стволами. Не то чтобы у него был очень богатый ассортимент, но я надеюсь, вы не собираетесь запрашивать у нас последних новинок оружейной промышленности?

— Нет, новинки нам не нужны… А вот то, что у вас есть свой поставщик, — прекрасно. Я как раз заморочился — где брать оружие. Тогда, может, вы просто добудете то, что мы попросим?

— Ладно, — пожал плечами Осипов.

Шелепин сказал:

— Снаряжение какого рода вам понадобится?

Мотин ненадолго задумался, потом ответил:

— Во-первых, одежда. Я подумал, что лучше всего производственная униформа. Ну, любая спецовка, только желательно — не нашего пошива. Зарубежные удобнее, у них всегда полно всяких дополнительных карманчиков… Ну, я думаю, вы меня понимаете. Кроме того, рации, аптечка… ну, а насчет остального я скажу потом.

— Все это не очень-то дорого, — кивнул Шелепин.

— Само собой.

— Хорошо. Значит, вам нужна неделя времени на разработку плана действий?

Игорь сделал останавливающий жест рукой.

— Я сказал — не меньше недели. Потому что пока толком не знаю, с чем придется столкнуться на местности. По бумагам-то выходит, что максимум через десять дней мы сможем эту шарашку распотрошить. А как на самом деле — неясно.

Шелепин покачал головой.

— Ребята, давайте-ка больше определенности. Десять дней — крайний срок. Сорок пять процентов прибыли — ваши.

Игорь и товарищи переглянулись. Процент получался жирный. Конечно, не совсем справедливо, но Шелепин был более влиятельным. И наверняка без него у команды будет много проблем с тем, чтобы получить за потенциальную добычу хоть что-то, кроме свинца в голову.

Тут Мотин притормозил — он терпеть не мог делить шкуру неубитого медведя. Вот такая хреновая черта у желтого металла: стоит ему только появиться рядом с людьми хотя бы условно — и пиши пропало! Крыша съезжает так, что хоть стой, хоть падай!

— Ну, я думаю, процент нас устраивает, — сказал Игорь, получив от компаньонов по едва заметному кивку. — Но вот время… Ладно, мы будем очень стараться.

Роман, пока что не встревавший в разговор своего командира и работодателя, сказал:

— Да ладно. Если не сачковать, то времени хватит. Ну, а если нет…

Шелепин вздохнул.

— Я не хочу, чтобы вы попались. Как минимум, потому что тогда вы наверняка утащите меня за собой. Так что постарайтесь, чтобы у вас все получилось.

Игорь кивнул, забирая себе папку с бумагами.

— Попробуем. Приступим, я думаю, уже сегодня, чтобы не терять ни часа. Каким образом держать связь с вами? Через Григория?

— Да. Если вам что-то понадобится — говорите ему. Он поможет, если это в наших силах. Так, а как у вас с деньгами? Есть что-то?

Мотин мог бы сказать, что нету, но понимал, что в данный момент вранье будет совершенно неуместным. Мало ли что знает о нем Шелепин.

— Не то чтобы очень много.

— Тогда по возможности пользуйтесь своими сбережениями. А я буду компенсировать затраты.

Игорь немедленно возразил:

— Стоп. Вы, наверное, не очень осведомлены. Мои деньги заработаны не самым привычным способом. И если я буду ими размахивать, может возникнуть вопрос: откуда у человека, нигде не работавшего уже много лет, средства. Сами знаете, насколько поганая штука информация.

Шелепин подумал и кивнул.

— Хорошо. Тогда опять-таки все через Григория. Вы сообщаете, что нужно, я быстренько решаю этот вопрос.

Игорь понимал, что люди вроде Шелепина не склонны к раздаче денег почем зря. Да и не почем зря — тоже. И не надо строить иллюзий и говорить, что у них партнерство. Нет, здесь типичная ситуация из серии «Ты начальник, я — дурак!»

— Давайте так, — согласился Мотин, понимая, что споры все равно ни к чему не приведут. — Но тогда условие: чтобы все решалось максимально оперативно. Времени и без того в обрез.

— Запросто, — кивнул Шелепин. — Я не государственная структура, мне бумаги не подписывать и разрешение не получать.

Дальнейший обед прошел уже не в деловой обстановке. Хотя, конечно, и непринужденного общения не было. Вообще, по большей части говорил Шелепин. Он распрягал о какой-то малозначительной чепухе, давал оценку блюдам и вину, короче — производил на свет бесцельный треп. Осипов вторил в меру сил. Не то чтобы ему сильно хотелось — просто кто-то должен был помочь заполнить молчание. А оно тяжелело — Игорь уже не слишком обращал внимание на окружающий мир, уйдя с головой в размышления над предстоящим заданием. И его компаньоны тоже не были расположены к продолжению бесцельного трепа.

Но после того, как разговор и обед подошли к концу, когда Шелепин и Осипов укатили на своей лакированной душегубке, Игорь сказал:

— Ну что, не слабо нам разобраться с этим магазином?

— Ну, попробуем, чтоб было не слабо! — кивнул Роман. — Деньги-то обещают солидные.

— Да что там! — Андрей говорил в своем духе — вспыльчиво и горячо. — Мы вроде не придурки! Должны найти способ!

— Если только не получится, что этот магазин — обух, который плетью не перешибить, то найдем наверняка, — кивнул Игорь. Ему тоже казалось, что все сложится удачно…

Начиная со вчерашнего вечера в Москве разрабатывались сразу две «опережающие» операции. Первая проводилась правоохранительными органами и ставила своей целью пресечение передела территории, связанного с убийством Горчакова. Вторая операция была, скажем так, частным предприятием Юрия Павловича Романова. Она задумывалась как способ вырвать некоторое количество ядовитых зубов у того, кто решил, что фраеру нельзя распоряжаться делами, не укладывающимися в рамки официальных законов.

Операция ментовская еще только раскачивалась. Это нормально для государственной машины, неповоротливой и тяжеловесной, скованной бюрократическими рамками и канонами.

А вот Романов и его люди зря не дремали… Мир преступный — это далеко не такая скрытая структура, как принято считать. Строго говоря, при большом желании выяснить, кто в нем есть кто и чем дышит все общество, может любой, у кого для этого достанет любопытства и внимательности.

Таким образом, не скрытность и потаенность — главные стражи безопасности в преступном мире. Дело практически только в его длинных и острых зубах. Преступники не хотят, чтобы о них знали, преступники эффективно защищаются…

Коттедж в Переделкино, где проходила игра на деньги, не был слабым и беззащитным местом. Но и крепостью он никоим образом не являлся. Просто дом за высоким бетонным забо — ром, стоящий чуть на отшибе от остального по — селка. Два этажа, обширная мансарда. Ворота — железные, с художественной ковкой по верхнему краю. Цветы всякие, листья — красивые ворота, дорогие. И, что самое важное, прочные!

Около ворот расположилась аккуратная будка, отделанная пластиком и слепо отблескивающая на окрестности зеркальными стеклами. В будке, как правило, дежурил один охранник. Но в дни, когда шла игра, к нему присоединялись еще трое. В принципе, в коттедже в день игры всегда находилось шестеро мордоворотов при оружии. Они занимали комнату первого этажа, где было все, что нужно для нехитрого счастья. Большой телевизор, DVD-проигрыватель, музыкальный центр и чертова уйма непритязательных фильмов весьма узкой жанровой направленности. Боевики, простецкие комедии, мультики и как дань ностальгии старый советский кинематограф. Это для нормального жителя страны вещь почти что сакральная. Попробуйте отыскать кого-то, кому не по нраву незабвенные «Приключения Шурика»!

По соседству с комнатой мордоворотов находилось другое служебное помещение охраны. Там постоянно сидела пара тощих молодых людей, следящих за мониторами видеокамер слежения, каковых по периметру забора и на территории было десять. В случае любой неожиданности эти ребята давали сигнал соседям. И начиналась война…

Три «вратаря», учитывая то, что следят они только за подъездными путями, явно были лишними. Но все-таки они смотрелись внушительнее, чем один, играя роль больше образцово-показательную, нежели прикладную. Все равно, случись что-то, либо они должны поспешить на помощь, либо к ним прибежали бы из коттеджа.

Руководил процессом игры неизменно один и тот же человек. Это был «бухгалтер» Смотрящего. Он приезжал всегда немного раньше, так что получалось: он принимает гостей наравне с хозяином коттеджа. Интересный наблюдался контраст. Хозяин — необъятный, грузный Сергей Валерьевич, красующийся великолепными висячими усами на румяной физиономии, и корявый, тонкий и нескладный Гоша, не признававший имени и отчества, отзывавшийся только на прозвище — Кунак. Откуда оно появилось, не знал никто. Может, и сам Гоша не помнил, хотя маловероятно. У него-то как раз память была феноменальная…

Иногда казалось, что он может рассказать о себе буквально с рождения. Он помнил номера всех исправительных учреждений России, хотя это и кажется совершенно невозможным. Мало того, Кунак успевал отслеживать изменения в нумерации и кодах чуть ли не раньше, чем они происходили. Он мог совершать в уме арифметические действия с очень большими числами.

Может, из-за своей феноменальности в личном общении Кунак был никаким. Не плохим, не скучным, не вредным. Именно никаким. Он никогда первым не завязывал разговора, вяло поддерживал беседу. Ответы на вопросы были короткими и по существу, шуточки не вызывали даже потребности слегка усмехнуться, Да и вообще, чувствовалось, что Гоша-Кунак не горит желанием беседовать, что он здесь строго по делу.

Гоша спокойно курсировал по залу, где шла игра. Он никогда не сидел на месте, а тек, будто ртуть. Порой казалось, что его можно было видеть в нескольких местах одновременно.

И когда игра заканчивалась, он подходил к Сергею Валерьевичу и сразу, без всяких подсчетов, называл сумму, которую должны были отдать Смотрящему за его покровительство. И можно было не проверять: Гоша никогда не просил сверх положенного процента. Хотя, конечно, сначала его проверяли. Кунак морщился, иронически кривился, а когда смущенный хозяин признавал, что цифра-то была названа правильная, забирал деньги с непередаваемым выражением снисходительности на лице.

На третий такой подсчет Сергей Валерьевич махнул рукой. И отдал распоряжение: впредь не проверять, что там насчитал Кунак, все равно тот помешан на точности.

И вот наступил день новой игры. Сегодня в гости к Сергею Валерьевичу обещали прийти очень большие люди, так что и режим безопасности в коттедже был усилен. Мало ли что. Пусть все знают, что катран в Переделкино находится под покровительством Смотрящего, но всегда может найтись тот, кто считает, что он лучше всех других, вместе взятых.

По такому случаю охрану усилили несколькими мордоворотами из частного охранного агентства. Эти ребята отличались от прочих охранников тем, что носили нелепые, но дорогие костюмы и держались так, что сразу было понятно — перед вами профессионалы своего дела. Помимо всего прочего, это означало еще и то, что в любой толпе их будет видно за несколько метров.

Сергей Валерьевич, впрочем, не морочился. Ему и не требовались незаметные охранники. Иногда внешние проявления силы — это вполне достаточная защита от неприятностей.

Прибыл Гоша. Вышел из машины, посмотрел на мордоворотов, брезгливо хмыкнул. Он не любил, когда такие «шкафы» чувствовали излишнюю уверенность в себе.

Сергей Валерьевич развел руками.

— У нас тут сегодня…

— Да знаю я, что тут у нас сегодня, — отмахнулся Кунак. — Голова что-то разболелась… Таблетка найдется?

— Конечно, — кивнул Сергей Валерьевич. — Пойдем, выдам.

Они ушли в коттедж.

— Мало-помалу начали собираться гости. Подъезжали автомобили, из них выходили люди, раскланивались друг с другом, обменивались ничего не значащими репликами и проходили к мансарде. Там, как обычно, возвышался монументальный Сергей Валерьевич, а рядом с ним, по правую руку, стоял Гоша-Кунак. Сегодня он выглядел еще более скучно, чем всегда. Никто не знал, что у представителя Смотрящего болит голова. Но как-то неосознанно родилось общественное мнение: сегодня его не трогать.

Началась игра. Она происходила внутри коттеджа, в небольшой комнате, оснащенной достаточно сложным и современным оборудованием против прослушки. Предполагалось, что здесь может появиться чья-нибудь аппаратура. В конце концов, изворотливость спецслужб не знает границ. Да и в принципе, если отрешиться от паранойи, связанной с ФСБ и подобными конторами, то зачастую у людей, появляющихся здесь, были личные антипатии друг к другу. А у столов этого игрового заведения звучали такие разговоры, каким ни в коем случае нельзя было быть услышанным посторонними ушами.

Итак, игра пошла. Очень скоро пришлось включить кондиционер — в комнате стало так накурено, что, случись кому-то бросить внутрь топор, тот, пожалуй, прилип бы к потолку. Табачный дым развеивался, но атмосфера в комнате оставалась непростой. Никуда не мог деться тягучий, липкий азарт, которым все пропиталось здесь на годы вперед. Игроки зачастую сами не понимали, что заставляет их делать какие-то абсурдные ставки, идти на неоправданный риск… Что тут скажешь? Такое чувство знакомо любому, кто посещал казино.

Как раз в этот момент к воротам усадьбы приковылял бомж. Несмотря на лето, он был одет в мешковатое демисезонное пальто, грязное до такой степени, что это было заметно даже в темноте. Следом за собой бомж волок двухколесную тележку, на которой валялся внушительный мешок. Его грязно-белая синтетическая утроба распиралась изнутри бутылочным донышками и горлышками. Чтобы как-то стабилизировать свою вихляющую походку, бомж опирался на лыжную палку. Палка была знатная — старая, алюминиевая, с полустершейся надписью «Телеханы».

Бомж остановился прямо у ворот, подпрыгнул, заглядывая во двор, а потом громко и смачно выругался. Постоял немного, подпрыгнул еще раз. И разразился потоком такой брани, перед которым, пожалуй, поблекли бы любые флотские загибы. Ругаясь, он тыкал палкой в землю перед собой, переминался с ноги на ногу, и казалось, сейчас пойдет на таран ворот.

Трое охранников, сидевших в будке на воротах, не выдержали уже через пару минут. Они высыпали на улицу, подошли к воротам и, оставаясь внутри ограды, посоветовали бомжу убираться к чертям.

В ответ бродяга сообщил, куда именно и с какой целью следует отправиться всем охранникам и жителям этого коттеджа. И успел даже объяснить, что такие, как они, украли все его сбережения, нажитые непосильным трудом.

Охранники переглянулись.

Будь сегодня на охране ворот наемные мордовороты, они бы проигнорировали бомжа. Ну его! Он тут небось деталь местного колорита. Какого черта трогать такое? Но охранники были, что на — зывается, штатные. Они успели почувствовать себя такими же местными, как этот бомж. И считали, что так вести себя нельзя.

Короче, охранники, вопреки всякому здравому смыслу, решили устроить карательную акцию. Разбить к примеру, все бутылки из мешка бомжа у него на голове. Или, на худой конец, просто отходить его, как бог черепаху.

Охранники вышли через боковую калитку и взяли бомжа в полукольцо. Тот, хоть и оказался в проигрышном состоянии, не показал испуга. Наоборот, он бодро взмахнул палкой и обрушил на охранников еще более мощный поток ругательств.

Охранники решили приступить к воспитательному процессу. Тот, кто стоял по левую руку от бомжа, лениво размахнулся и заехал бомжу в ухо. Точнее, в то место, где ухо бродяги было только что. Бомж непостижимым образом успел отклониться и коротким злым взмахом вбил свою лыжную палку в грудь того охранника, что стоял прямо перед ним. Видимо, палка была не просто старая советская. Наверное, с ней поработали очень умелые руки — уж очень легко вошла она в грудь несчастного вышибалы. Тот шумно выдохнул и, сжимая руками холодный алюминий, сполз на землю.

Пока он падал, ситуация отнюдь не стояла на месте. Бомж, оказавшийся неожиданно вертким, стал дубасить двоих охранников сразу. Без палки у него все получалось заметно хуже, чем с палкой. Во всяком случае, двое оставшихся охранников сумели неплохо на нем оттоптаться.

Тут, как полагается, подоспела кавалерия — матерящиеся и пыхтящие ребята из «кордегардии». Бомж, заметив их, тоненько заверещал. Буквально сразу же из-за угла ограды выбежало еще с десяток таких же голодранцев, размахивающих жердями и дубинами. На памяти охраны такого безобразия еще никогда не было. Но и ничего особо подозрительного в таком внезапном безумии бомжей не было — эта братия вообще мало предсказуема. Бродягам терять нечего, кроме жизни. Ну, а насколько она им дорога? Очень большой вопрос…

Один из охранников сообщил, что на воротах началась какая-то непонятная возня и что, пожалуй, не обойтись без помощи изнутри. Сергей Валерьевич, выслушав это, скомандовал наемным мордоворотам поспешить на помощь. И сказал, чтобы уж те в средствах не стеснялись. Это, собственно, означало, что резинострелы, которыми располагала наемная братия, должны были быть пущены в дело немедленно.

Между тем битва возле ворот перешла в стадию Ватерлоо для охранников. Бомжи так резво преодолели расстояние до охранников, что те не успели отступить внутрь. А дубье в руках одуревшей ватаги было куда как тяжелым. Кто-то из церберов успел выхватить пистолет, но на выстрелы времени не оставалось. Бомжи налетели, охранник с пистолетом получил колом по голове и отлетел к ограде, разбрасывая веер темных брызг. Корявая, грубая кора разодрала кожу на его голове и, не нанеся смертельных травм, тем не менее напрочь выщелкнула его из боя. А пистолет немедленно был подобран тем бомжем, который все это начал.

Остальные охранники были еще менее удачливыми. Их буквально смели и втоптали в асфальт. Когда не осталось ни одного из них, способного стоять на ногах, бомжи, радостно вопя, ворвались внутрь ограды коттеджа. Как раз в это время на крыльце появилась плотная группа наемных охранников…

Гоша-Кунак, подойдя к Сергею Валерьевичу, спросил:

— Это еще что за комедия снаружи?

Голос его был спокоен, но сквозь ровные интонации явственно проскакивала холодная подозрительность.

— Да черт его знает, — растерялся хозяин коттеджа, сроду не помнивший такого воинского пыла за местными бомжами.

Кунак смерил его таким взглядом, от которого у Сергея Валерьевича забегали крупные мурашки.

— Это был последний сбор у тебя, — отрезал он и пошел к гостям, которые пока были не в курсе происходящего.

Мордовороты, спешившие на помощь охранникам у ворот, не рассчитывали, что им навстречу начнут стрелять. Собственно, пальнули только раз. Но один из них вдруг нелепо споткнулся и упал лицом вниз. Остальные остановились. Выстрелы больше не повторялись, зато бомжи как-то очень активно схватились за мешок с пустой тарой, лежащий на тачке первого бомжа. Непонятность разъяснилась, когда одна из бутылок, пылая в районе горлышка, полетела в сторону коттеджа. Упала она рядом со сгрудившимися охранниками. Полыхнуло горячее оранжевое пламя, взметнулось на три метра вверх. Ну да, вот такое нынче у бомжей увлечение — коктейлями Молотова разбрасываться.

Между тем в помещении с мониторами никого не осталось. Когда разбилась бутылка с зажигательной смесью, оба наблюдателя бросились предупреждать Сергея Валерьевича, забыв про то, что существует на свете такая вещь, как телефон.

И это, собственно, стало роковой ошибкой вечера.

Через забор с противоположной от поселка стороны перемахнули четыре темные фигуры. Они приземлились у забора, огляделись и рванули в сторону коттеджа, на ходу извлекая из заплечных рюкзаков короткоствольные автоматы с глушителями.

Охранники, ошарашенные тем, с чем им пришлось столкнуться, стали подтягиваться к коттеджу. Но тут от будки прозвучал возглас:

— Братва, бей их!

Бомжи, размахивая уже не только дубинами, но и бутылками с зажигательной смесью, бросились в бой. Кто-то из охранников отважился спустить курок резинострела. Один из бомжей упал на дорожку, бутылка разбилась, и он превратился в огромный факел, бестолково заметавшийся по лужайке и окончательно превративший все в хаос.

Между тем нападавшие с автоматами времени не теряли. Они вломились в коттедж. В коридоре маячила одинокая фигура. Глухо пробормотал автомат сквозь глушитель, фигура впечаталась в стену, сползла по ней на пол, замарав обои красными разводами.

Двигаясь уверенно и неотвратимо, они достигли игрового зала. Дверь, распахнутая ударом тяжелого армейского ботинка, шумно ударила в стену. Игроки застыли с лицами, искаженными страхом.

Гоша-Кунак почему-то сразу понял: это за ним. Он полез за пазуху. Очередь из четырех автоматов опередила его. Как тряпичная кукла, он был подброшен в воздух и рухнул, чуть ли не разорванный на куски тремя десятками пуль.

Стрелки развернулись и побежали прочь из подъезда. На свое несчастье, им попались охранники. Они были изрешечены пулями, а противники, переступив через них, выскочили на улицу.

Бомжи ворвались в коттедж. Никто уже не обращал внимания, что среди взбесившейся бродяжьей братии не было того, кто все это начал.

А через несколько секунд в ночи растворились и стрелки…

Милиция прибыла тогда, когда коттедж уже горел ярким пламенем.

Глава 6

Магазин «Корона Цезаря», конечно же, строился с расчетом на то, что его могут ограбить. Это нормально для заведения, которое занимается выручкой денег. И если рассматривать вопрос глобально, то нет существенной разницы между жалким ларьком, торгующим дешевым пивом и всяким мелкорозничным мусором, и дорогим, престижным магазином, в котором богатые приобретают для себя и своих дам блестящие бирюльки.

Так что Горчаков, еще когда только планировал открыть свой магазин, уже был готов к тому, что его придется защищать. Ну и что, что у него был могущественный покровитель на «темной» стороне московского бизнес-мира? Как гласит народная мудрость: «На Бога надейся, а сам не плошай!»

Новая сигнализация, бронированные стекла и двери. Последние разве что из «мухи» можно прошибить! Пятимиллиметровая сталь! Замки в этой двери такие, что не вышибешь. Шесть ригелей, углеродная сталь…

Ну, и чтобы окончательно закрепить прочность своих бастионов — круглосуточная вооруженная охрана. Днем — трое ребят, у каждого — гладкоствольное помповое ружье. Ох, и немало хлопот стоило Горчакову заполучить на эти игрушки официальное разрешение. Даже вмешательство Романова смогло разве что сократить затраты до месяца.

Мотин и компания начали работать по магазину сразу же. Андрей прогулялся около ночной «Короны Цезаря» и добавил к списку всех возможных препятствий еще и прочные роллеты.

Вообще, у Игоря и его людей, было мало времени, чтобы разобраться в охранных системах магазина и посетить его ночью. Хотя, если по совести, определенная перспектива у такого пути была. Двор магазина был настоящим колодцем — глухим и темным. Там постоянно кто-то разбивал фонарь, так что ночью во дворе можно было сломать ноги.

Единственный источник освещения — лампочку над служебным входом «Короны Цезаря» — тоже с завидным постоянством разбивали. И на это даже уже перестали реагировать охранники.

В общем, жаль, что не было у Мотина времени на «ночную» разработку магазина. На следующий день после разговора с Шелепиным и Осиповым в «Пере фазана» Игорь сказал Андрею и Роману:

— Ну что же, я думаю, будем брать этот магазин днем.

Андрей открыл рот в каком-то радостном удивлении. Это было нормально — он всегда полагал, что совместная с Мотиным работа будет чем-то увлекательным и авантюрным. Более рассудительный Роман осторожно спросил:

— А у нас получится? Не сломаем зубы?

— Ну, в принципе, Рома, сломать зубы мы можем на чем угодно. И этот магазин — не исключение. Другой вопрос, что я не вижу ничего невозможного в его штурме.

— Три охранника, — поднял соответствующее число пальцев Андрей. — Ну, и продавцы, которые обосрутся, когда мы придем. Да нормально!

— Не гони лошадей, — остудил его порыв Игорь. — Штурм — это не игрушка. Нам еще придется очень много работать.

— Понятное дело, — скис Андрей.

— Три охранника — это одно. А ведь наверняка у них есть тревожная кнопка. И не одна, — сказал Роман. — Мы там начнем возню, а через три минуты пожалуют менты. И нам — крышка.

— Правильно, — кивнул Игорь. — Значит, придется придумать, как избежать и такого поганого расклада.

Андрей спросил:

— А кнопка эта где? Может, получится не допустить к ней охранников?

— Да черт ее знает. И еще раз говорю: этих кнопок там может быть несколько. А у нас в распоряжении — не дивизия. Нас всего трое, и с этим надо считаться.

— А Осипов нам ничем не поможет? — спросил Роман.

Игорь пожал плечами:

— Ну, вообще-то, смотря в чем. Похоже, что непосредственно на магазин направлены только мы трое. И никакого подкрепления не дождешься. Вот и пляшем от возможности предотвращения тревоги. Это — первое, с чем надо разобраться. Потом пойдет проще.

Повисло молчание. Задача была из разряда тех, что запросто решаются в приключенческих фильмах. Там герои всегда располагают чуть большим количеством возможностей, чем простые смертные. Находится у них то влиятельный кореш в спецслужбах, то гениальный изобретатель, способный все решить с полпинка.

Ладно, этот вариант не работает. И что? Вариант с подкупом работника магазина, чтобы тот эту волшебную кнопочку отрубил, выглядит более реальным. Но только не теперь, когда времени — десять дней. Тут надо долго и тщательно вычислять всех работников, узнавать, чем дышит каждый из них, искать среди всех единственное слабое звено. Потом подбирать нужное зубило. А уже потом долго и кропотливо прикидывать, как удобнее стукнуть по этому звену, чтоб оно треснуло и развалилось.

Жаль, конечно. Вариант красивый и толковый.

Ну, что остается?

Игорь прихлебывал свой традиционный горький чай. И смотрел на товарищей, которые тоже напряженно думали.

Андрей предложил:

— А если их как-то отвлечь?

— Кого? — удивленно повернулся к нему Игорь.

— Ну, охрану магазина и милицию. Как-то так сделать, чтобы им стало не до тревожной кнопки. Ну, чтоб они не сразу догадались, что на нее надо нажимать.

Роман скептически хмыкнул, но Игорь покачал указательным пальцем из стороны в сторону. Дескать, погоди раньше времени вариант отметать. Может, и правда идея рабочая.

— Погоди, Андрей, — сказал Игорь. — То есть, ты хочешь сделать так, чтобы ограбление «Короны» было чем-то замаскировано?

— Ага. Ну, то есть сделать вид, что мы хотим наехать совсем на другой магазин! И когда уже все подумают, что так оно и есть, — штурмовать «Корону».

— А ничего, интересный вариант, — одобрительно кивнул Игорь. — Теперь вот только придумать саму процедуру.

— А если, например, — сказал Роман, — мы возьмем да и грохнем любой из других магазинов. Ну, или не любой, а тот, что пожирнее. Тогда уже всем не до «Короны» будет. Я думаю, что хотя бы на это мы сможем Шелепина организовать.

— Угу, — кивнул Игорь. — Почему бы и нет. Где-нибудь под вечер, ближе к закрытию. Нам все равно магазин лучше под вечер брать…

— Под вечер? — переспросил Роман. — А почему именно так?

— Потому что под вечер в ювелирных магазинах будет не только золотишко, но и выручка. Понимаете?

Андрей и Роман переглянулись и азартно кивнули. Они уловили суть дела, о котором только что завел речь Мотин.

— Судите сами — мы не договаривались с Шелепиным о том, что не трогаем деньги. Соответственно они никак не включаются в деление добычи. Что мы имеем в итоге? А в итоге мы имеем не только сорок пять процентов от ювелирных изделий, но еще и некоторый бонус, принадлежащий только нам.

— А Шелепин рот не раскроет? — усомнился Роман.

— А чего он был настолько нерасторопен, чтобы не учесть денег при заключении сделки? — возразил Игорь.

А Андрей, усмехаясь, добавил:

— Как говорится, среди людей хайлом не щелкай!

Рассмеялись в три голоса. Да, очень это приятно было — понять, что денег будет не просто больше, чем ожидалось, но еще и сразу, а не через три месяца, как предварительно договорились с Шелепиным.

— Ну, так, значит, мы просим, чтобы устроили показательные выступления возле… — Игорь задумался.

Андрей подсказал:

— «Цезаря и Клеопатры» — так у них самый большой магазин называется.

Игорь подхватил:

— Вот-вот, они устраивают большой шум возле этого магазина. Внимание всех наших потенциальных противников приковано именно туда. А мы тем временем не спим в шапку. Врываемся в «Корону», быстренько вырубаем охрану, забираем то, что отныне наше по законам экспроприации.

Дальнейшее совещание было целиком посвящено уточнению деталей плана. Наконец итоговая «болванка» операции была утверждена. Игорь отправился на разговор с Осиповым.

Григорий выслушал Мотина и восхищенно покачал головой:

— Ну, вы даете! Я как-то и не ожидал подобного расклада. Но думаю, что нет ничего неосуществимого. Вам как, понадобится настоящая бомба или достаточно хорошей шутихи?

— Нет, шутихой тут не обойтись никак, — покачал головой Игорь. — Слишком быстро будет раскрыта, так сказать, суть дела! Потому взрывайте что-то серьезное.

Осипов нахмурился:

— Если нас накроют — тут уж отчетливо запахнет терроризмом!

— Ну, если кого-то на этой операции и накроют, то это нас, а не вас, — возразил Мотин.

— Хм… А что, вам есть резон молчать? Чтобы самим попасть под эту статью?

— Ой, ну хорошо! Тогда давайте вы нам подскажете, как сделать, чтобы через три минуты после нашего входа в «Корону» туда не нагрянули менты и не оказалось, что мы дадим показания против вас. Понимаете? Есть два расклада. При одном нас почти наверняка не возьмут. При другом берут стопроцентно. Ну, подумайте…

Осипов вздохнул. Игорь убедил его, придется теперь прокручивать еще и эту часть плана. Осипов прикинул, не найдется ли у него в приятелях каких-нибудь сорвиголов, которые занимаются «городским партизанством». Их не жалко — все равно бесперспективные.

— Ладно, — сказал Григорий, — будет вам взрыв. Только вы уточните, во сколько и в какой день. Ну, а за нами не заржавеет.

— Хорошо, обязательно скажу. Буквально завтра.

Мотин попрощался и ушел. А Григорий, порывшись в недрах пухлой записной книжки, выкопал нужный номер. Набрав его, он пригласил к телефону Геру. Через несколько секунд ему ответил неровный молодой голос.

— Это Осипов, Гера. Надо поговорить.

— Вот черт, — проворчали на другом конце трубки. И назвали место и время. Получалось, что Гера ждет Осипова уже через два часа. И не поинтересовался тем, занят ли Григорий. Хотя как раз этому Осипов не удивлялся. Его тезка, звавший себя по-другому, не признавал иного обращения с «чертовыми богачами».

А вот сам Гера Блохин был типичным бессребреником и заядлым леваком. Он был помешан на учении Маркса и Ленина, а настольной книгой для Геры служил «Учебник городской герильи» Карлоса Маригеллы. Гера руководил небольшой группой молодых людей, недовольных существующим положением дел в стране и собирающихся менять это положение самым радикальным методом — революцией.

Все эти «борцы за справедливость», включая и самого Геру, не обладали ни достаточными средствами, ни харизмой, ни, что греха таить, интеллектом для того, чтобы революция в их исполнении стала реальностью. Гонору у них было хоть отбавляй, а вот остальное…

Гера однажды решил наехать на Шелепина. Он решил пощипать одну из букмекерских контор Эдуарда Иннокентьевича, отобрать выручку. Типа пополнить отощавшую партийную казну. На самом деле — обеспечить себя средствами на закупку марихуаны и бухла.

Налет у них удался, но вот уйти не сумели. И были накрыты прямо в том притоне, что громко назывался «конспиративной квартирой». Руководил операцией захвата лично Осипов. По ходу ему пришла в голову очень неожиданная идея. Он проконсультировался с Шелепиным, тот разрешил, и Осипов, вместо того чтобы без особых затей похоронить ретивую молодежь, взял ее на поводок. И связал обещанием сделать для него что-то полезное. Один раз и бесплатно. А потом — черт с ними. Пусть воюют дальше, пока их не накроет кто-нибудь менее гуманный.

Они встретились на смотровой площадке на Воробьевых горах. Сошлись, поздоровались, не подавая друг другу руки. Они выглядели очень странно. Одетый в дорогой костюм, сияющий начищенными ботинками, стриженый Григорий и Гера — в своих неизменных рваных джинсах неопределенного цвета, поцарапанных «гриндерах», футболке с изображением автомата Калашникова и сальными патлами до плеч. Сочетание, мягко говоря, странное.

— Что надо? — сурово начал Гера.

Осипов достал сигареты, вытащил одну, протянул пачку Блохину. Тот, не чинясь, вытащил три. Одну раскурил немедленно, вторую и третью уложил за уши. Выглядеть он стал — ну полный отпад. Но молодого революционера очень слабо волновало, что у него с внешностью.

— Надо устроить небольшой взрыв.

Гера удивленно вскинул брови:

— Ни фига себе! Вы что, профиль меняете? Переходите на международный терроризм?

— Это, извини, не твое дело. Твое дело — просто взорвать бомбу в то время и в том месте, где мы скажем.

Гера покачал головой:

— Блин, вы что-то совсем оборзели! Это же не просто так — взять и рвануть.

— Как раз так и придется, — отрезал Осипов. — Ну, да ты не переживай сильно. Этот взрыв — как раз по вашей части. Вы же все боретесь за равенство и смерть богатых?

— Ну! — насторожился Блохин.

Осипов сказал:

— Взрывать бомбу придется возле ювелирного магазина «Цезарь и Клеопатра».

Гера мгновенно оживился. Он алчными глазами пробуравил Осипова и спросил:

— А почему взрыв? Может, мы попробуем оттуда что-то уволочь?

Григорий хотел было возразить, но не стал.

А ведь так будет получше. Уж насколько хорошо сыграет роль отвлекающего маневра взрывное устройство, настолько будет лучше вот такая бездарная попытка ограбления. А в том, что попытка будет именно бездарной, он не сомневался, помня, насколько просто было сцапать Геру и его партизан в прошлый раз.

Сразу после разговора с Блохиным Осипов нашел Игоря.

— Кажется, ваш план со взрывом можно модернизировать.

— В смысле? Что следует понимать под модернизацией?

— Я тут немного поковырялся по старым связям. Короче, вместо взрыва будет фальшивая попытка ограбления.

Мотин вытаращил глаза. Осипов рассказал о Гере. Игорь грустно засмеялся:

— Вот так всегда — старые алчные негодяи используют молодых идеалистов. Их же там положат всех к чертовой матери!

— Судя по всему, так и будет, — невозмутимо ответил Осипов. — А ты что, намерен испытывать по этому поводу угрызения совести?

— Нисколько! — ответил Игорь. — Идиоты не должны засорять генофонд.

* * *

Коттедж горел. По двору метались перепуганные, вопящие люди в дорогой одежде, а между ними мельтешили фигуры в рванье, размахивающие дубинами, матерящиеся, готовые рвать это перепуганное стадо на куски. Время от времени так и случалось — кого-то сшибали с ног, начинали избивать, не обращая внимания на гнусавые вопли о пощаде.

Бомжам даже не пытались оказывать сопротивление. Это было нормально — люди, взобравшиеся на самую верхушку жизни, становятся тепличными растениями. Они забывают, что такое выживать. И сейчас за это пришлось платить.

Приехавшая милиция сгрудилась в воротах, не сразу разобравшись, кого ловить, а кого спасать. Наконец решительный капитан, руководивший людьми в серой форме, скомандовал:

— Всех строим! Потом разберемся, кто прав, кто виноват!

Прежде чем дать команду наступать, капитан поднес к губам мегафон и прокричал:

— Всем стоять!

Кое-кто остановился, но основная масса продолжала свое метание. Ну еще бы: попробуй вот так, с одного возгласа остановить апофеоз классовой ненависти, творившийся во дворе пылающего коттеджа. Да, это было именно столкновение двух разных полюсов общества. Одного — рафинированного, изнеженного, не привычного к драке и непосредственному контакту со своим врагом. Эти люди, хоть и не были паиньками, все-таки привыкли решать проблемы чужими руками. С другой стороны были те, для кого уже давно потеряло смысл слово «уют», кто умел и мог схватиться с противником хоть даже зубами, кто относился к жизни как к очень агрессивной среде.

Капитан взмахнул рукой, и началось усмирение.

Ментов приехало не то чтобы очень много. Пожалуй, будь тут все более организованно, их могли бы затоптать и разорвать. Но хаос сыграл на руку стражам порядка.

Опытным взглядом намечая себе цели, менты нападали, наносили удары, валили выбранную цель на землю, волокли к автобусу.

Одного из бомжей, слишком уж активно махавшего ножкой от стола, сшибли с ног втроем. Дубинки с глухим уханьем прошлись по дергающемуся телу. Бомж взвизгнул и затих. Ему не повезло — он оказался еще одним из тех, кого занесут на этом погроме в список погибших.

Мало-помалу побоище затихало. И как раз в этот момент к воротам подъехал джип «лексус», сопровождаемый двумя машинами с тонированными стеклами. Из джипа наружу выбрался высокий пожилой человек. Он был бледным какой-то нездоровой бледностью, лысая голова бугрилась выступами и вмятинами. Будто бы этот череп, прежде чем сделать вместилищем для мозгов, использовали как насадку к паровому молоту. Из-под тяжелых надбровных дуг смотрели блеклые от возраста глаза.

Это был Смотрящий.

Следом за ним из джипа выкатился толстячок с портфелем, а с переднего сиденья вылез молодой некрасивый дядька с восточным лицом, голова которого была обмотана платком. Этот платок личный охранник Смотрящего не снимал никогда.

Причина тому была давняя и жуткая. Когда Азиат тянул свой третий срок, он крепко повздорил с кодлой беспредельщиков, державших всю зону в страхе. И однажды ночью его выволокли из барака и неторопливо, со вкусом начали глумиться. Избили до такой степени, что он не мог пошевелиться. А потом — сняли скальп. И испугались того, что сделали. А испугавшись, бросили Азиата подыхать на морозе. Его спасло то, что еще один зэк проходил рядом.

Азиату пророчили смерть, но он выжил за счет своего здоровья и нечеловеческой злости, затаившейся в нем отныне.

Как раз к его выздоровлению в зону пришел Михаил Лопатин, назначенный туда воровским сходняком для пресечения беспредела. Лопатин немедленно нашел Азиата, и тот охотно принял предложение к сотрудничеству. И через месяц на зоне стало тихо. А начальство, соответствующим образом «подогретое», оформило четыре трупа как «погибших на производстве».

Впоследствии Михаил Лопатин по прозвищу Пират стал Смотрящим по Москве.

Покачав головой при виде того, что творилось во дворе, Пират пошел к воротам.

Его попытались было не пропустить — милицейский сержант загородил путь, сделал грозное лицо. Смотрящий коротко глянул ему в глаза, и мент стушевался, отступил. Смотрящий, Азиат и толстячок прошли внутрь ограды.

К ним подошел капитан, руководивший операцией.

— А вас кто пропустил? Покиньте территорию…

— Перестань, — отмахнулся Пират. — Не изображай из себя невесть кого.

— Блин! Здесь идет милицейская операция! А вы — посторонний.

Смотрящий улыбнулся уголком рта. От этой улыбочки капитан почувствовал мурашки по спине.

— Ничего. Я ненадолго.

И он отошел к забору, глядя на последние очаги побоища. Там менты добивали еще сопротивляющихся бомжей.

— Да вы кто такой? — возмутился было капитан. Толстячок моментально подбежал к нему, стал что-то нашептывать, показывая то на себя, то на Смотрящего. В конце концов, мент просто махнул рукой. И сказал только: — Тогда не путайтесь под ногами.

Толстячок замахал руками, как бы показывая, что никогда в жизни они не станут мешать доблестной милиции.

Мало-помалу людей стали выводить с территории. Пират провожал каждого пристальным взглядом. Он искал Гошу-Кунака. Это был единственный человек, чья судьба волновала Смотрящего.

Кунака не было. Пират хмыкнул и подошел к капитану.

— Это все люди? — спросил он.

— Нет, не все, — покачал головой капитан, — там еще внутри подстреленные лежат. Они жутко обгорели.

— Много погибших?

— Порядочно. А что, вы кого-то ищете?

— Ищу… — Пират еще раз посмотрел на коттедж и сделал жест своим спутникам. Через полминуты джип и сопровождающие машины отчалили. Капитан проводил их взглядом и выругался. Он мечтал о том, что когда-то будет и такое время, в которое он станет не марионеткой, а человеком значимым. И тогда, возможно, не станет таких наглецов, как этот лысый.

Пират между тем курил сигарету, глядя в окно машины. «Лексус» несся по направлению к Москве, сопровождающие машины темнели в зеркале заднего вида.

— Думаешь, Кунак погиб? — спросил Азиат.

— Не знаю. Скорее всего, — ответил Смотрящий. — Нечисто что-то с этим катраном. Ни с того ни с сего — какие-то бомжи, чуть ли не революция… Ох, не бывает такого без причины!

Азиат понимающе кивнул головой:

— Мне тоже так кажется. Значит, кто-то хочет нам проблем.

— И почему-то я думаю на этого фраера — Романова. Мы ему на мозоль наступили, его дойную коровку замочили. Теперь он злится. И мог такую свинью нам подложить.

— Что будем делать?

Пират некоторое время помолчал.

— Гоша был нужным человеком. Непросто будет найти ему замену. С ним вместе умерли некоторые полезные связи. За такого человека надо ответить.

— А если это не Романов?

— Романов или нет — мы не знаем. Зато знаем, что этого лоха надо наказать, — твердо сказал Пират.

Он и вправду был вором старой закалки. Странно, но человек, имевший за плечами двадцать лет тюрьмы, свято верил в то, что в преступном мире нужно жить по своим законам, имеющим силу канонов. Впрочем, не исключено, что именно эта уверенность сделала его тем, кто он есть. В конце концов, идеализм в сочетании с жестокостью и интеллектом — тоже неплохой путь к власти.

То, что именно Лопатин стал Смотрящим, очень многим не нравилось. В первую очередь именно потому, что тот до сих пор жил по понятиям. И не видел компромиссов, на которые то и дело шли другие. Сам Пират только под давлением приближенных сменил старую «Волгу» на «лексус» и переехал из простой двухкомнатной квартиры в небольшой частный дом на окраине Москвы. Впрочем, как раз дом Пирату понравился, да и спокойствие, разительно отличающееся от бешеного центра столицы, грело ему душу.

Если бы Пират был политиком, то наверняка его назвали бы консерватором. Он очень хотел, чтобы Москва стала цитаделью воровского закона, образцом и примером для остальной страны. Тем самым получалось, что молодежь, выдвинувшаяся в девяностые годы, по меркам старого вора, являлась сборищем выскочек, место которым на нарах у двери. Или у параши.

Он сразу же разорвал несколько договоров, заключенных прежним Смотрящим. Противопоставил себя азербайджанской диаспоре, которой руководил толстый Габиб, хоть и коронованный на вора, но сидевший за изнасилование несовершеннолетней и потому бывший в глазах Пирата парашником. И умудрился не только до сих пор остаться в живых, но и потеснить горячих горцев, заставить их принять себя в качестве авторитета. По вине Пирата был убит торгующий людьми Антон Жаров. Смотрящий решил, что это — не самое лучшее дело для вора.

Короче, нынешний Смотрящий был для криминальной Москвы не то напастью, не то героем. А скорее всего — тем и другим сразу, как это обычно и бывает в жизни.

Так что для Лопатина Юрий Романов был действительно лохом, ничего не стоящим перед лицом настоящего вора. И коль скоро тот отважился вести себя как сволочь и решил отвергнуть союз — надо поставить выскочку на место.

Справедливости ради надо отметить, что союз подразумевался, мягко говоря, не слишком полноценный. Подразумевалось, что Романов должен платить Смотрящему отступные за право вести свой бизнес. То есть, конечно, не Смотрящему лично, а в общак. Как и полагается тому, кто занимается преступной деятельностью. Так было всегда, так должно быть впредь.

Естественно, что Романов, будучи человеком весьма влиятельным, просто отправил Смотрящего подальше.

Пират ехал домой, прикидывая, как бы это наказать Романова быстро и жестко. Он еще не знал того, что как раз в это время в другом месте происходило событие, имевшее для него очень серьезные последствия.

Позиция Лопатина, его бескомпромиссность и жесткость в отстаивании старых понятий нравились далеко не всем ворам со стажем. Попробовав на вкус новой жизни, прожив ею уже добрых полтора десятилетия, никто не собирался возвращаться к старому, это воспринималось как нечто абсурдное.

У Пирата появилась оппозиция. Даже больше, в преступном мире назревала революция. Хотя, конечно, никто не собирался просто «сковырнуть» Смотрящего. Все-таки это было бы чересчур. Да и зачем нужна война, если Пирата можно сместить цивилизованно. Собрать сходняк, поговорить и вынести вердикт.

Смотрящий не знал об этом. Сейчас его мысли витали где-то далеко. Наконец он сказал:

— Романов у нас по букмекерству специализируется? А где у него самая главная точка?

— Возле стадиона «Динамо», — ответил Азиат.

— Ну вот и прекрасно. Как думаешь, если ее грохнуть, он поймет, что неправ?

— Не знаю, — пожал плечами Азиат. — То, что мы убили Горчакова, его не образумило. Может, и сейчас он будет артачиться.

— Хорошо. Тогда вот что: контору эту — грохнуть завтра же. Ничего не брать, именно грохнуть! Чтобы ошметки полетели. Заодно — приготовиться к тому, чтоб самого Романова закопать. Если сейчас не образумится — прикончим. Показательно, чтоб другие вроде него поняли, что с ними не в игрушки играют.

— Сделаем. Я сегодня найду людей на контору, а Романовым я бы сам занялся.

Смотрящий посмотрел на своего телохранителя. Этот человек — гарантия того, что с ним, Пиратом, ничего не произойдет. С другой стороны, Азиату тоже иногда надо давать возможность размяться. Чтобы не терял своей квалификации.

— Займись, — кивнул Смотрящий. — Я думаю, у тебя это хорошо получится.

Азиат хищно усмехнулся.

Приехав домой к Пирату, они отправились в столовую, где их ожидал сытный ужин. Пока еду раскладывали по тарелкам, Азиат позвонил кому-то и пригласил подъехать. Договорив, пояснил для Смотрящего:

— Я тут придумал, как погромить контору, чтобы нами менты не занялись. Прятаться от Романова — глупо. Все равно поймет. А вот улаживать дела с легавыми — лень. Так вот, я тут одному пацану позвонил. Он по части игры в таких конторах — большой любитель. Недавно крепко пролетел. Не в конторе Романова, правда, но это ничего. Я ему деньгами помог, он должен. Вот сейчас прощу ему долг, а взамен он грохнет контору.

— Он не скажет, что это мы навели?

— Не скажет. Он трусоват. На этом можно сыграть.

— Хорошо. Попробуй его запугать сильнее, чем менты на допросе.

Незадачливый игрок появился через полчаса. Вошел в столовую бочком, угодливо поклонился, скорчился у стены.

— Чего по углам прячешься? — покровительственно спросил Пират. — Подходи, присаживайся. Что на столе лежит — ешь.

— Спасибо, — пролепетал игрок, усаживаясь на краешек стула. Поймав ироничный взгляд Смотрящего, смущенно цапнул со стола какую-то булочку. Откусил.

Пират сказал:

— Азиат, плесни ему чайку. А то еще подавится, не ровен час.

Дав несчастному прожевать, Смотрящий спросил:

— Как зовут?

— Петр…

— Хорошее имя. На греческом так камень называют…

Петр улыбнулся. Ему было страшно и очень хотелось знать, какого черта эти люди хотят. Ясно, что хорошего от них ждать не приходится… Но все-таки.

— Ты, насколько я знаю, моему товарищу должен? — спросил Смотрящий.

Петр, чувствуя, как его сердце провалилось куда-то глубоко, кивнул. Не отрицать же то, что есть на самом деле.

— И сколько?

— Десять тысяч… — пролепетал Петр, мечтая о том, чтобы провалиться сквозь землю.

— Серьезная сумма, ничего не скажешь…

— Я отдам! — горячо воскликнул Петр. — У меня еще полтора месяца срока!

Азиат улыбнулся. Ему показалось, что ободряюще. Но то ли Петр сейчас был готов бояться собственной тени, то ли улыбка у Азиата получилась жуткая, но бедолага побледнел и покачнулся.

— Азиат! Налей ему водки! — скомандовал Смотрящий. — Еще тут сердечного приступа не хватало!

Азиат пошел к серванту еще за одной рюмкой. Пират, успокаивая Петра, сказал:

— Не переживай ты так. Мы тебя резать не собираемся. И пытать тоже. Предложение к тебе есть. Деловое.

Азиат налил водки, поднес рюмку Петру. Тот выпил ее мелкими глотками, закашлялся. Непослушными пальцами схватил протянутый ломоть колбасы, зажевал. Уже более осмысленными глазами посмотрел на Смотрящего и Азиата.

— Говори, — кивнул своему телохранителю Пират.

— Петя, ты хочешь, чтоб я простил тебе долг? Понимаю, ты зарабатываешь достаточно, чтобы вернуть его мне. Но как говорят умные люди? Берешь чужие деньги и на время, а отдаешь свои и навсегда! Что, десять тонн, которые ты должен, будут тебе лишними?

— Нет, не лишними. Но я, наверное, что-то должен сделать?

— Разумеется.

Петр поник. Его воображение пыталось дать ответ на вопрос, что могут потребовать эти люди за внушительную сумму. К сожалению, определенной живостью воображения Петр не обладал, и оно нарисовало не самые красивые картины.

— Что именно? — почти прошептал он.

— Завтра ты должен прийти в букмекерскую контору на рынке «Динамо» и взорвать ее. Только и всего.

Петр вытаращил глаза. В его голове никак не увязывался тот ровный и даже беспечный тон, которым Азиат только что сформулировал задание и слово «взорвать».

— Как? — ошалел он.

— Очень просто. Мы дадим тебе тротиловую шашку, ты забудешь ее в конторе, а когда будешь на улице — нажмешь кнопочку. И все, и никакого долга за тобой. А иначе я могу и поторопить с возвращением… — продолжал мурлыкать Азиат.

Петра уговаривать не пришлось. Он слишком дрожал за свою шкуру, чтобы отказаться. Азиат вручил ему том «Большого Энциклопедического Словаря», в котором была вырезана полость, где располагался толовый заряд.

— Вот, смотри. Нажимаешь на букву «Б», кладешь словарь куда-нибудь, где его не сразу увидят. Выходишь на улицу, отходишь метров на пятьдесят и нажимаешь кнопочку. Все.

Петр боязливо принял из рук Азиата смертоносную книгу.

— Не бойся, — снисходительно посоветовал тот. — Она взрывается только от детонатора.

Петр ушел…

На следующий день он вошел в контору. Там было прохладно от кондиционера, пахло бумагой и озоном, толклись люди. На секунду Петру стало страшно за них. Заставив себя думать только о долге, который ему простят, он сел на стул в углу, возле большого папируса в кадке. Достал словарь и нажал на букву.

Детонатор, разумеется, не был дистанционным. Петра просто списали в расход. Когда контакт был замкнут, книга взорвалась. Громыхнуло на все окрестности. Полыхнуло на улицу тусклое пламя, полетело стекло, осколки мебели и ошметки человеческих тел. Эхо подхватило грохот и развеяло его над Москвой…

Глава 7

Каждый из десяти дней был длинным до тошноты, и очень хотелось, чтобы солнце ускорило свой бег по небосводу, чтобы все закончилось и скорее наступило завтра. Вместе с тем до дня «Икс» оставалось все меньше и меньше. И поневоле приходилось задумываться: как все произойдет, как сложится? Хватит ли на подготовку столь малого срока? Не подведет ли этот непонятный революционер, которого нанял Осипов? Удастся ли настолько запудрить мозги противнику, чтобы в «Короне Цезаря» не появилось неожиданной кавалерии на машинах с мигалками?

Вопросы, вопросы — и ни одного ответа! Не стоит удивляться, что для Игоря эти дни стали настоящим испытанием. В отдельные, особо затяжные моменты он жалел, что связался с Шелепиным и принял его заказ.

С другой стороны, он смело мог сказать, что в эти дни впервые за полгода он жил полноценной жизнью. Это напоминало те дни, когда он вместе с боевиками перемещался по горам на территории, контролируемой федеральными войсками. Они выходили на небольшие населенные пункты, наносили удары по милицейским участкам, убивали тех, кто подозревался в сотрудничестве с россиянами. И каждый раз, готовясь к рейду, никто не знал, не наткнутся ли они на засаду, не получат ли пулю между глаз… Тогда все обошлось. Разгром отряда последовал позже.

Сейчас Мотин чувствовал себя как на войне. Впрочем, по большому счету, так оно и было. Как иначе можно назвать то, во что он ввязался? Хотя, может быть, более точной аналогией станет пиратский налет. Это как атака беззащитного судна где-нибудь в Карибском море. Вот идет парусник — крутобокий испанский галеон, везет золото из Нового Света. И вот быстроходная, легкая шхуна, которая сейчас возьмет его на абордаж. А потом — ищи-свищи!

Он пробежался глазами по аккуратно сложенному снаряжению. Темно-синие робы, купленные в магазинах спецодежды, вязаные шапки с прорезанными дырками для глаз и рта. Дырки рачительный Роман обметал на швейной машинке, чтоб не ползли. Перчатки самые простые — нитяные белые, с синими резиновыми пупырышками по ладони. Такие продаются в любом киоске или магазине хозяйственных товаров. При этом они гораздо удобнее кожаных и приятнее резиновых. Каждому — по рюкзаку. Небольшому, но не такому, с которым сейчас молодежь шляется, а нормальному, туристскому. Это для добычи и денег.

Ну, и оружие — как же без него? Три пистолета «ТТ», к каждому — по три обоймы. Ну, и в качестве «тяжелой артиллерии» — гладкоствольные помповые ружья с обрезанными стволами и прикладами. Страшная штука, если зарядить картечью. Даже целиться не надо — достаточно направить в сторону цели и нажать на спуск. Выстрелил — забыл. Даже если цель в бронежилете — картечь попадет во все, что этим жилетом не прикрыто. Пять патронов в обойме.

Еще — шумовые гранаты. Как ни крути, но придется нейтрализовать продавцов, чтоб руки их не сразу дотянулись до кнопок тревоги. В замкнутом помещении это будет очень впечатляюще.

Осипов еще помог — сумел раздобыть план магазина. Попросил знакомого пожарного инспектора, чтобы тот навестил магазин вне очереди. Ну, а тот на денек вытащил планы эвакуации. Дескать, надо свозить их на утверждение в управление. Ну, раз надо — значит, надо. Привыкли в России, что люди в погонах, независимо от ведомства, знают, что делают. В итоге у него отличная ксерокопия плана магазина. И понятно, где что находится, где обитает охрана, которую надо будет отстреливать. И Роман, и Андрей настаивали именно на этом.

Ну что же. Такое серьезное дело без трупов не обходится.

Осипов наведался к Игорю за день перед делом.

— Ну, как состояние? — спросил он.

— Нормальное состояние. Рабочий мандраж, но это не страшно. Нам не привыкать к тому, что прямо перед делом коленки вибрируют. Сейчас вот ребята приедут — и начнем совещание. Уже чтобы окончательно разобраться, кто что делает.

— Поприсутствовать можно? — спросил Григорий.

Игорь покачал головой.

— Не стоит, если честно. Так не принято. Считайте это фронтовым суеверием.

Осипов понимающе кивнул.

— Хорошо, не буду вам мешать. Суеверия — штука серьезная…

— Рад, что вы понимаете, — улыбнулся Игорь, которому совершенно не светило то, чтобы этот хмырь узнал о том, что они собрались обеспечить себя добычей сверх доли в ювелирных изделиях.

— Хорошо. Вы уверены, что вам ничего не нужно? Проверьте!

Игорь обвел глазами снаряжение и махнул рукой.

— Ладно. Сейчас, наверное, будет гораздо проще думать, что у нас есть все. И рассчитывать соответственно на то, что есть. Понимаете?

— Да, понимаю. Ну, тогда я могу разве что удачи пожелать.

— Не только. Проследите, чтобы этот ваш Че Гевара обязательно устроил обещанную акцию завтра в восемнадцать ноль-ноль.

— Я сообщу.

Они попрощались, чтобы больше никогда не увидеться…

* * *

Гера рассказал о намеченной экспроприации своей группе. В первые секунды это вызвало легкий шок. До сих пор Блохин никогда не проявлял желания нападать на объекты, которые по-настоящему серьезны. А «Цезарь и Клеопатра» — это серьезно.

Помня также и о том, каким фиаско закончилась попытка ограбить букмекера, товарищи по борьбе скептически промолчали, так и не удостоив Геру ожидаемых аплодисментов.

Блохин понял, что пора применить свое единственное оружие — слово. Он не был выдающимся лидером, но одним ценным качеством, необходимым для предводителя, безусловно, обладал. Он умел при необходимости быть красноречивым.

— Городской партизан должен быть наблюдательным и информированным обо всем, особенно о перемещениях противника. Надо хорошо ориентироваться на месте, в особенности там, где он живет, действует или постоянно бывает. Однако самое главное для городского партизана то, что он борется с оружием в руках и для него зачастую невозможно продолжать нормальную жизнь и работу без риска быть опознанным. В этой связи яснее становится роль экспроприации. Для городского партизана немыслимо отказываться от такого вида деятельности, — громко провозгласил Гера. Его соратники по борьбе — пятеро нервных молодых людей из прослойки психически неустойчивой интеллигенции — навострили уши. Как ни крути, но у них сохранился стереотип: если командир начал цитировать авторитетов городской мафии, то все серьезно.

— И что? — подал голос Егор. Он традиционно считался Гериным оппозиционером. На самом деле это происходило потому, что Егор был от природы ленив и сам толком не понимал, каким макаром попал в группу к Блохину.

— А то, что нам предоставляется возможность провести экспроприацию, которая обеспечит нас средствами на обозримую перспективу.

Вы что, не знаете, что одно ожерелье с бриллиантами стоит на черном рынке до десяти тысяч долларов?! То есть это пять новеньких автоматов для группы. Причем с большим боезапасом. Это, я повторяю, только за одно ожерелье. А за второе мы сможем купить столько взрывчатки, сколько нужно для взрыва всех наиболее важных точек столицы, за счет которых получают питание, энергию и связь наши враги.

То, что говорил Гера, не было слишком умным и не подлежало анализу.

— Ну ладно. А что, там нет охраны?

— Нас шестеро. И у нас есть оружие! — воскликнул Гера.

Оружием группы были пять обрезов двуствольных ружей и один траченный ржавчиной наган, который еще каким-то чудом умудрился не взорваться при выстреле. Но в целом это был арсенал.

— Эй, Максим! — крикнул Гера. — А ты сделаешь нам коктейль Молотова?

— Запросто, — отозвался флегматичный Максим, подрывник группы. То есть он считался подрывником, потому что у него на компьютере дома болталась «Поваренная книга террориста». Это было очень круто. И считалось, что Макс в состоянии сделать простое, но эффективное взрывчатое вещество. На практике этого, конечно, никто не проверял.

С другой стороны, смешать бензин с мылом и алюминиевой стружкой мог даже полный кретин. Но все равно зажигательную смесь для группы всегда делал Макс. Ну как бы потому, что это — работа профессионала.

— Короче, акцию будем проводить завтра, в восемнадцать часов. Я надеюсь, что могут все, — твердо сказал Гера.

Группа переглянулась. Им очень хотелось отказаться. Но что-то было в глазах лидера такое, что никто не отважился.

Ничего не оставалось, как набраться силы и злости на завтрашнюю акцию. Это, в принципе, ребятам удавалось — до сих пор, по крайней мере.

* * *

Игорь проснулся рано утром и не сразу понял, откуда взялось это странное, сосущее ощущение, которое впилось ему под ложечку. Потом сознание преодолело сонное оцепенение, и он понял: сегодня все случится, наконец-то свершится главное событие его жизни.

Ведь что можно считать главным, знаковым? Да только то, что меняет твою жизнь раз и навсегда. Игорь на полном серьезе надеялся, что сегодняшнее дело станет завершающим этапом прежней жизни. Сегодня они возьмут драгоценности и деньги и пропадут на некоторое время. Потом лично он сделает себе другие документы и уедет из Москвы. Или даже из России. Ну, конечно, особо не размахнешься с фальшивыми документами, выбор стран для бегства невелик… но все равно — только не здесь!

Игорь приготовил завтрак и стал смотреть в окно. Там было как-то необыкновенно красиво. Поток машин на улице отбрасывал по сторонам сочные, мягкие блики утреннего солнца, люди расцвечивались этими бликами в разные приятные краски, становились будто бы стеклышками в огромном калейдоскопе.

Игорь задумался: а вот как понимать эту странную красоту? Это исключительно потому, что он решил отчаянно преступать закон и вообще идти на дело, непосредственно связанное с риском для шкуры, или сегодня все-таки очень хорошее утро? Мотин некоторое время думал, но так и не решил.

Он стал проверять снаряжение. Еще раз убедился, что все в полном порядке. Глянул на часы. До назначенного сбора оставалось еще два часа. Он решил, что, пока суд да дело, можно почистить оружие. Неторопливо так, с чувством, с толком, с расстановкой, чтобы прочувствовать каждую железку, каждый винтик… Да и просто — нравился Игорю запах металла и смазки.

* * *

Совсем другой настрой царил сегодня в стане боевой группы Геры Блохина. С самого утра все пребывали в состоянии нездорового возбуждения, которым тщательно маскировался страх. Именно сейчас, когда до акции оставалось совсем немного времени, на «партизан» по-настоящему накатило.

Все, кроме Максима, ночевали у Геры. Такое случалось довольно часто — благо жил лидер один. Только вот сегодняшнее пробуждение очень сильно отличалось от предыдущих.

Обычно все происходило примерно так: пиликал будильник на чьем-то мобильном телефоне. В ответ слышалась невнятная ругань, будильник глушился, и снова наступала тишина. Через несколько минут срабатывал второй будильник. Телефоны, надо заметить, были у всех членов боевой группы. Старые, чернобелые, с пронзительными звонками. Так что будильники на них были особенно гадкими. И вот примерно на третьем звонке начиналось собственно утро. Кто-то вставал, ковылял в ванную, спотыкаясь о лежащие тела. Тела матерно отбрехивались.

Потом второе тело двигалось туда же, куда ушло первое. И начиналась словесная война за немедленное освобождение территории санузла.

К перебранке подключались все остальные. И в считаные минуты квартира превращалась в репетицию Армагеддона. Шумно, весело, громко. Что и надо нормальному борцу с системой для поднятия морального духа.

Сегодня все было совсем не так. Удивитель — ным явилось отсутствие традиционного будильника. Это объяснялось очень просто — вчера все хором решили, что надо непременно как следует выспаться. И уже наутро, когда рефлексы заставили всех проснуться, они лежали с закрытыми глазами, делая вид, что продолжают пребывать в краях иллюзий и видений.

Потом Гера случайно приоткрыл глаза и столкнулся взглядом с Егором, сделавшим то же самое. Обоим стало стыдно. И оба встали. Но сделали это очень тихо, чтобы не зацепить больше никого.

Затем Гера и Егор стояли на кухне, попивая чай. И туда мало-помалу сползлись все остальные. А вскорости подтянулся и Максим, который ночевал отдельно потому, что мастерил зажигательные бутылки. Гордо глянув на окружающих, он выставил на стол шесть пивных бутылок с длинными горлышками. В бутылках лениво плескалась какая-то мутная дрянь, от одного вида которой становилось нехорошо.

— Вот, сделал! — сказал Максим. — Офигенная дрянь должна быть! Я туда вместо алюминия магниевую стружку наточил. И не мыло, а машинное масло использовал. Решил, что дело серьезное, надо такое, что потермоядерней!

— Это правильно, — одобрил Гера. В принципе, даже обыкновенные творения Максима горели очень хорошо. Интересно, насколько лучше будут вот такие, усовершенствованные? — Только ты вот что скажи, Макс: а мы сами не подорвемся на этой дряни?

— Не, точно не подорвемся! Главное — бросайте так, чтобы на себя ничего не попало. А то смесь жуткая, горит при температуре чуть ли не в тысячу градусов.

Все переглянулись и поежились. Как-то не хотелось представлять, во что превратится человек, которому достанется порция этой сатанинской смеси.

— Ну, давайте настроимся! — приказал Гера и снова ударился в свое любимое дело — в толкание речей!

Когда Гера счел, что моральный дух бойцов, укреплен, он вышел во двор, повозился с номерами своей старенькой «Лады» так, что теперь они снимались буквально одним движением руки. Это было элементом обеспечения безопасности, раз уж на дело планировалось взять эту машину. Ей сегодня предстоит последняя поездка. Так или иначе, жизнь она закончит в каком-нибудь тихом дворе, пылая горячим пламенем от бутылки с зажигательной смесью, персонально сбереженной для нее. Тоже честь в некотором роде.

В пять вечера боевая группа Геры Блохина загрузилась в машину. Хорошая это все-таки штука — «Лада». Она больше, чем выглядит. И шестерых человек вмещает запросто. Только Егору пришлось сесть на переднее сиденье, пото — му что он толстый. Ну и среднему пассажиру заднего сиденья придется пригибать голову, если случится проезжать мимо работника ГИБДД.

Без пятнадцати шесть они остановились возле магазина «Цезарь и Клеопатра». Тот недружелюбно сверкал на них тонированными витринами, в которых отражались идущие по тротуару люди.

Без пяти шесть Гера сказал, закидывая за плечо рюкзак с револьвером и бутылкой горючей смеси:

— Пойду внедряться. Ровно в шесть присоединяйтесь.

* * *

В шестнадцать тридцать Игорю позвонили. Он снял трубку и услышал Осипова.

— Принимай тачку, — сказал Григорий. — Возле подъезда пришвартована. Коричневый «караван». Как раз для вас. Буквально час назад добыли — она еще нигде не фигурирует.

— Молодцы. Я уж думал, что придется на своей машине на дело ехать.

— Не держи меня за ребенка. Ладно, ни пуха.

— Ага, к черту, — охотно отозвался Мотин.

Он повесил трубку и скомандовал товарищам:

— Ну, давайте собираться. Одеваемся.

Они надели робы, положили в удобные боковые карманы шапочки с прорезями для глаз. Оружие отправилось пока в рюкзаки. Оно разойдется по рукам уже возле магазина. Так лучше: когда идешь на дело, все остается в машине, а не на человеке. Может, потому, что в случае спонтанного осмотра на улице обыск машины — вещь не такая типичная, как случайный взгляд в карман, где лежит маленький вороненый друг.

На счастье, пока все обошлось. Словно сговорившись, инспектора смотрели куда-то в другую сторону, и коричневый «караван», катящийся в потоке транспорта, казался невидимым. А может, и на самом деле им был. Недаром ведь ходят слухи о каких-то резервных возможностях человека, открывающихся строго в экстремальных ситуациях. Вот сегодня — чем не экстре — мальная? Очень даже!

В семнадцать пятьдесят автобус остановился в стороне от магазина «Корона Цезаря».

— Ну, теперь ждем до шести десяти — и за дело, — сказал Игорь. — У кого-нибудь сомнения есть? Если есть, то рекомендую сидеть в машине.

Вроде сомнений не было.

— Одно меня напрягает, — сказал Андрей, — что мы оказались такими тормозами, что не нашли водителя.

— Ладно. Надеюсь, что бусик никто не угонит, пока мы по магазину шуруем, — рассмеялся Игорь. Кстати, за рулем сидел именно он.

Последние минуты тянулись, как очень густая и липкая патока. Игорь выкурил за это время четыре сигареты, хотя обычно курил не больше десятка в день. Около магазина все было так, как обычно, — люди, идущие по своим делам, машины на улице и сам магазин — чуть в стороне от основного потока.

— Все, надели маски! — скомандовал Игорь.

Он направил автобус таким образом, чтобы тот встал боком к входной двери в магазин. Водительская дверца как раз оказалась возле двери. Игорь выскочил на улицу, рванул на себя ручку и швырнул в магазин шумовую гранату. Заткнул уши.

Грохнуло. Завибрировали стекла. Пожалуй, если бы они были небронированными, они бы вылетели.

Игорь и двое его товарищей ворвались в магазин…

* * *

Появление Геры в магазине вызвало немую сцену, не хуже, чем в гоголевском «Ревизоре». Нет, конечно, страна у нас демократичная и дорогие украшения может покупать кто угодно. Но все равно персонаж вроде Геры — непростое зрелище для работников чрезвычайно респектабельного и дорогого магазина. Тертые джинсы, такая же битая жизнью джинсовая куртка, скособоченные «гриндера».

Однако, к чести менеджера и консультантов, они подождали минуты две, прежде чем приступить к выражениям справедливого возмущения. За это время Гера успел пройтись вдоль длинного ряда витрин с выставленными образцами товаров. И заодно посчитать, что выручки хватит на финансирование партизанской армии среднего размера.

Наконец менеджер не выдержал. Он осторожно подошел к Гере и спросил:

— Я могу чем-нибудь вам помочь?

Блохин отвлекся от созерцания серег с рубинами, смерил менеджера презрительным взглядом от начищенных туфель до дорогой прически и ответил:

— Это вряд ли.

Менеджер стушевался. В его голове промелькнула шальная идея, что этот молодой человек — просто какой-то очередной сынок миллионера, которому наскучила роскошь, вот он и решил повыпендриваться, походить в никакой одежде… и живет небось в берлоге, которую снимает за папины денежки…

— Ну, а все-таки? — настаивал менеджер. Он еще улыбался.

— Да ладно тебе! Я просто позырить хочу! — нахально ответил Гера, и менеджер понял, что никакой он не богатенький сынок, а самый обыкновенный маргинал. И потому можно его гнать отсюда в три шеи.

— Молодой человек, вы будете что-то покупать? — похолодевшим тоном осведомился менеджер, сделав жест продавцу, чтобы тот сбегал за охранником.

— Нет, — нагло улыбнулся Гера. — Видишь ли, дружище, мне не по карману здешняя бижутерия. И от этого мне даже обидно. Ведь по сути, что это такое? Это просто игрушки, за которыми пустота. Ими нельзя, например, накормить голодного… У меня все это вызывает только раздражение.

Менеджера перекосило. Нельзя сказать, чтобы за время его работы здесь ему не хамили. Отнюдь. Но обычно самыми невыносимыми хамами и подонками были богатые люди, каждый из которых при желании мог купить весь ассортимент магазина. От таких менеджер был готов терпеть даже плевки в лицо. Как-никак, они сумели пробиться в этой жизни значительно лучше, чем он. И могут позволить себе хамство в отношении людей низшего сословия.

Но как смеет так себя вести вот этот… панк?! Страшнее ругательства менеджер просто не придумал.

— Молодой человек! Немедленно покиньте наш магазин!

— И не подумаю, — усмехнулся Гера. — Я имею полное право здесь находиться. Вы ведь не пишете, что вход разрешен только тем, кто собирается покупать.

— Не пишем. Но мы — престижный магазин. И вы, если уж собрались прийти сюда посмотреть, могли хотя бы одеться прилично! Все, уходите немедленно.

Из дверей в служебную часть магазина появился охранник — здоровенный мужик с резиновой дубинкой на поясе. Он подозрительно посмотрел на Геру и неторопливо пошел на него.

Блохин увидел, что к магазину подходят его друзья. Он криво усмехнулся и снял рюкзак.

— Ладно, — сказал он, — я, наверное, слегка переиграл.

Фраза остановила охранника. А менеджер снова подумал о каком-нибудь экстравагантном богаче, которому нравится эпатировать публику. Но что-то не складывалось в голове. Ну зачем ему лезть в рюкзак? Кто скажет?

За спиной менеджера хлопнула дверь. Он повернулся и увидел нескольких ребят, входивших в магазин. Они выглядели так же, как и этот маргинал. Менеджер понял, что начинается что-то плохое…

Охранник схватился за рацию.

А самый сообразительный из продавцов упал на пол и нажал на тревожную кнопку.

Гера открыл рюкзак, сунул внутрь руку и выхватил наган. Поднял ствол к потолку и нажал на спуск. В замкнутом пространстве выстрел громко ударил по барабанным перепонкам. Завизжали продавщицы в дальнем конце магазина.

Охранник стоял, растерянно глядя по сторонам. Его звали в зал, чтобы выгнать какого-то мерзавца. Безобидного мерзавца, прошу заметить. А тут — толпа отморозков с обрезами и револьвером. И что делать? Простейшее решение — упасть мордой вниз и надеяться, что пронесет, — не слишком-то вязалось с пониманием служебного долга. А с другой стороны — что делать? Бросаться на них с голыми руками? Это пусть какой-нибудь деревенский участковый, офигевший от самогона, лезет на стволы брюхом.

Сомнения охранника разрешил Егор, который подскочил к нему и с воплем «Лежать, падла!» приложил бедняге рукоятью обреза по голове. Охранник, схватившись руками за голову, упал на пол. Через сжатые пальцы показалась алая струйка. Егор, не обративший на это внимания, побежал к стойке, где жались друг к другу две перепуганные насмерть продавщицы.

* * *

Внутри «Короны» было страшно. Первое, что навалилось на ворвавшегося Игоря, — это крики. Несколько человек, сколько — не сосчитать, да и не до того, катаются по полу, зажимая уши. И кричат на пределе возможностей своих голосовых связок. Это понятно — сейчас люди оглушены, и даже собственные крики до них не доходят.

Игорь, пробежав магазин насквозь, ворвался в подсобное помещение. Ударил ногой ту дверь, которая, если судить по плану эвакуации, вела в комнату охранников. И едва успел отшатнуться, когда внутри грохнуло, совсем рядом просвистела пуля, и полетела пыль от стены, куда она вонзилась. Ругнувшись, Игорь стал целиться так, чтобы охранник из комнаты, попытайся он высунуться, непременно попал под обстрел.

Как раз тут и произошло главное несчастье этого дня. Невесть почему Роман тоже решил ворваться в подсобку. И сделал это слишком мощно. Он распахнул дверь, бросился…

Роман ворвался в подсобку. Игорь сделал предостерегающий жест. Роман успел почувствовать предостережение, и его мозг отдал команду притормозить. Тело стало выполнять эту команду. В результате нога зацепилась за порог. Инерция движения была еще чересчур сильна. Роман полетел дальше в коридор головой вперед и упал прямо перед дверью.

Игорь закричал. Он понял, что сейчас случится.

Прогремел выстрел. Романа подбросило и опрокинуло на бок. Веер кровавых брызг испачкал стену. Игорь, действуя чисто на автомате, выхватил вторую шумовую гранату. Сорвал чеку и швырнул ее в комнату. Зажимая руками уши и открыв рот, упал на пол.

По перепонкам будто ударили с двух сторон сразу. В голове зазвенело. Игорь вскочил и, уже не скрываясь, заглянул в комнату охраны. Тот, кто держал там оборону, сидел, привалившись к тумбочке письменного стола. Его глаза были широко открыты, и белки имели пунцовый цвет — не выдержали кровеносные сосуды. Охранник был в глубоком шоке, и Игорь расстрелял его, будто неподвижную мишень в тире.

Он вернулся в торговый зал. Там Андрей заканчивал укладывать продавцов и посетителей рядком на полу, стягивая им руки какими-то шнурками.

— Что у вас там грохочет?

— Романа убили, — прошептал Игорь на ухо Андрею. Тот ошалело вытаращил на командира глаза. Мотин кивнул, как бы подтверждая, что он не шутит, что так и есть. Андрей выпрямился, набрал воздуха в грудь. Игорь испугался, как бы у напарника сейчас не сорвало крышу на почве стресса. Но не сорвало. Последовал просто очень долгий выдох, а потом Андрей сказал:

— Блин!

Он бросился к прилавкам с рюкзаком наперевес. Игорь смотрел, как его более молодой товарищ срывает свою бессильную злость на стеклах, громя их с хриплыми ненавидящими возгласами, как остервенело он швыряет в рюкзак драгоценности, и понимал, что так лучше — пусть он побесится, но зато в дальнейшем все будет как надо.

Игорь покосился на окна, но вроде ничего такого не происходило, что могло бы навести на мысль о поднятой тревоге. И охранник, застреленный в подсобке, тоже не позвал на помощь. Игорь не знал, что подсобки «Короны Цезаря» не были оснащены оборудованием для поднятия тревоги. Ошибка Горчакова и директора магазина теперь выливалась вот в такую гадкую ситуацию.

Мотин подбежал к кассам и стал выгребать оттуда деньги. Их было много. Непонятно сколько, даже примерно, но много. И это, несмотря ни на что, грело душу. Потому что уже сейчас было понятно: ограбление этого магазина так просто не оставят. Наверняка поставят на уши всю страну. А находиться в розыске и при этом не иметь средств к обеспечению жизни — очень тяжело.

— Надо бы еще посмотреть! — крикнул Андрей, закончив обход витрин. — Наверняка у них еще что-то есть!

Игорь посмотрел на часы, увидел, что они в магазине пять минут. Покачал головой:

— Не стоит. Мы уже и так взяли неплохо. Валим отсюда.

— А его? — Андрей кивнул в сторону подсобки.

Игорь покачал головой.

— Почему? — возмутился Андрей.

— Потому что его еще надо донести до машины. А потом провезти через всю Москву! Понятно тебе?

Андрей со вздохом кивнул.

И они бросились прочь. Заскочили в фургон, бросили рюкзаки назад в грузовой отсек и сорвались с места. Игорь стянул маску, вытер пот.

— Ну, теперь главное — вырваться за Кольцевую.

— Куда валим-то?

— На юг, — усмехнулся Мотин.

Они проехали без приключений. И остановились в десяти километрах от Москвы, на заправочной станции. Игорь набрал номер Осипова и сказал:

— Ну, в общем, мы ушли. Приезжайте на заправку в район поселка Вяхирево.

— Хорошо, — ответил Осипов.

Потянулись минуты ожидания.

* * *

Из двери подсобки прогремел выстрел. Пуля вдребезги разнесла аквариум у окна. С плеском хлынула на пол вода, забились в огромной луже рыбки, распростерлись неряшливыми зелеными плетями водоросли. Гера и остальные метнулись в разные стороны. Прогремели еще два выстрела. Блохин понял, что охранник, вырубленный Егором, — это не единственный цербер в магазине.

Немедленно пришла в голову цитата из Карлоса Маригеллы, из его книги, где говорилось о грехах городского партизана: «Первый грех — неосведомленность. Подверженный этому греху думает, что враг глуп, переоценивает свой разум и думает, что операции — это очень просто, а значит, оставляет следы и имеет катастрофический результат. Из-за своей неосведомленности партизан может переоценивать силы врага и считать его куда опаснее, чем тот на деле является. Если он ошибается именно таким образом, то его легко запугать, он становится неуверенным и нерешительным, парализованным и безынициативным».

Да, похоже на то, что он поддался именно этому греху. Какого черта понадобилось вот так запросто поддаваться давлению Осипова? Что, у него было слишком мало сил и смелости, чтобы ответить жесткостью? Ведь достаточно! А он смалодушничал. И теперь по его вине в процессе вот этой неподготовленной экспроприации могут погибнуть его товарищи по борьбе!

Странно, но даже мысли о том, чтобы сдаться, не появилось. Более того, Гера почувствовал, что теперь, как никогда, он настроен вывести всех из-под удара, а потом подготовиться и отомстить Осипову за подставу.

Гера вытащил из рюкзака бутылку с горючей смесью. Достал зажигалку, стал чиркать кремнем. Пальцы не слушались, искра срывалась.

— Сдавайтесь, придурки! — заорали из подсобки.

В ответ громыхнули сразу пять обрезов. От двери, косяка и стены полетели щепки и штукатурка. Запахло известью и порохом. Заорали продавцы. Гера поджег фитиль на горлышке бутылки и швырнул ее в проем. Зазвенело стекло, а после раздался тот характерный звук вырвавшегося на свободу пламени, который трудно описать, но ни с чем не спутать.

Звук потонул в вопле. Из подсобки выбежал человек, у которого горели ноги. Явно один из охранников. Гера прицелился и выстрелил. Человек упал как подкошенный.

— Пробиваемся к двери! — заорал Блохин.

По очереди стреляя по дверному проему в подсобку, они пробежали к выходу.

И тут на улице завизжали тормоза и взвыли сирены. Гера смотрел через стекло и видел, как останавливаются перед магазином машины с милицией.

— Твою мать! — выругался он. И скомандовал: — Берем заложников! Прикрываемся ими!

Они подняли продавцов и менеджера, потащили к двери. Из подсобки выстрелили. Максим вдруг попытался дотянуться рукой куда-то между лопаток. Выгнулся, всхлипнул — и упал.

Гера никогда прежде не видел, как умирают люди. Потому он остановился, вытаращился на своего товарища. Воспользовавшись этим, менеджер вырвался и, не обращая внимания на пламя, рванулся к подсобке. Егор швырнул ему в спину бутылку. Менеджер, получив удар, упал лицом вперед. Бутылка, упав на пол, разбилась, и несчастного охватило пламя.

— Выходите с поднятыми руками! — раздалось снаружи.

— На хрен пошли! — заорал в ответ Гера, как будто бы его могли услышать. Потом он закричал охраннику: — Э, тварь! Выходи сейчас же! Или я пристрелю продавщицу!

Охранник откликнулся:

— А как я выйду, если тут огонь?

— Да мне насрать! Выпрыгивай! Может, не обожжешься. А если и обожжешься — мне тоже по фигу. Сюда, я тебе сказал!

Охранник помедлил несколько секунд. Гера заорал:

— Считаю до трех — и она труп!

При этом он направил ствол на ближайшую продавщицу. Несчастная совсем еще молодая девчонка, увидев направленный в свою сторону черный провал ствола, завизжала и попыталась отползти. Но тело ее парализовал страх, и все, что получилось, — это нелепое дерганье на месте.

— Раз!

Охранник выпрыгнул из огня, как некий супергерой, который сейчас сокрушит всех врагов и спасет всех хороших. Но так казалось только до тех пор, пока тот не стал перед Блохиным, заложив руки за голову. Гера, сверкая бешеными глазами, выдавил:

— На колени, тварь!

Охранник опустился на колени. Гера скомандовал. На человека налетели, стали бить чем попало — руками, ногами, обрезами… Животная злость объяснялась тем, что всем было очень жалко Максима.

— Ну, что будем делать? — простонал Егор, глядя на толпу милиции снаружи.

— Не знаю, — ответил Гера. — Надо пробиваться. Берем заложников — и пошли.

Они вышли на улицу, прикрываясь продавщицами, прижимая к головам заложников стволы.

— Дайте нам уехать! — прокричал Гера.

И в этот момент небо обрушило на них свой гнев. То есть, конечно, не произошло ничего потустороннего. Нет, просто руководство операции получило от мэра Москвы недвусмысленный приказ: никаких переговоров с преступниками. Стрелять на поражение.

И полетели пули. Гера успел увидеть, как падает Егор, у которого вместо головы остался уродливый кровоточащий обрубок, как оседает на землю продавщица, за которой укрывался Вадим. Она падала, удивленно глядя на то, как расплывается на животе форменной блузки алая клякса. Вадим ошарашенно взмахнул руками, повел обрезом куда-то вверх, а потом его горло лопнуло, брызнув кровью, а левый глаз превратился в черный кратер… Гера запаниковал.

А потом пуля ударила его чуть выше переносицы. И перед тем как обрушилась темнота, он успел почувствовать страшный удар, опро — кидывающий мироздание, смешивающий его с прахом и мусором…

Осипов посмотрел на добычу. Перед ним в распахнутом рюкзаке искрились драгоценности. Он меланхолично поворочал их пальцами.

— Красиво, — сказал он.

— Это точно, — кивнул Игорь. Его голос звучал тускло и безрадостно. Немудрено, если учесть, что буквально два часа назад он потерял друга.

— Значит, сделаем так, — сказал Григорий. — Добычу спрячем вместе. Нужно такое место, где она сможет пролежать без проблем три месяца. Потом вы возвратитесь и мы заберем ее вместе.

— Есть одна идея, — сказал Игорь. — Но для этого надо вернуться в Москву. Подвезете?

— Запросто, — ответил Осипов.

Игорь сказал Андрею:

— Подожди меня здесь. Я приеду на своей машине.

Через три часа «вольво» Мотина остановилась возле заправки. Андрей сел рядом с Игорем. Тот пристально глянул на компаньона и спросил:

— Боялся, что не вернусь?

— Не то чтобы очень боялся. Все-таки пятнадцать тысяч долларов, которые есть у меня, — это неплохая сумма.

— Только не тогда, когда добыча составляет пятьсот тысяч.

— Ничего себе устроили приватизацию, — восхитился Андрей.

— Вот именно. Теперь драгоценности лежат в моей второй квартире.

Андрей удивился:

— В какой «второй»?

Игорь объяснил:

— Я тебе не говорил. И никому не говорил до сегодняшнего дня. Не так давно я на всякий случай прикупил себе квартиру через третьи руки. Формально она принадлежит одной бабушке. Бабушка одинокая, страдающая маразмом… Она, строго говоря, просто не знает, что за документы подписала. Так что формально квартира ее, а реально ключи у меня. Драгоценности там. Квартира запирается на два замка. Замки — немецкие. Такие почем зря не взять. Ключ от одного замка — у меня. От второго — у Шелепина. Это у нас страховка.

— А взломать?

— Замки очень серьезные. Плюс — есть еще некоторые сюрпризы для того, кто попробует открыть квартиру только с одним ключом или вовсе без такового. Короче, знаем место только мы, и войти тоже можем только вместе. Запомни адрес.

Игорь наклонился к уху Андрея и прошептал улицу и номер дома.

— Через три месяца будем открывать, — закончил Игорь свой монолог.

И они двинулись прочь от столицы. Пока — на юг, туда, где сейчас не протолкнуться от людей, где сам черт ногу сломит от толп и давки. Там искать труднее. Их путь лежал по проселкам, через деревни… Не то чтобы они сильно боялись разоблачения, просто рисковать не хотелось.

И вот через маленькую сельскую гостиницу, через несколько поселков они въехали в Тулу…

Глава 8

Комбат сидел без света. До него донесся взрыв, а потом в гостинице начался хаос. Еще не у всех был выключен свет, кое-кто смотрел телевизор, кто-то читал. После замыкания в упавшей на гостиницу темноте люди стали выскакивать в коридор, громко спрашивая, что случилось.

Комбат стремительно оделся и влился в общий поток. Люди были похожи на пластилиновых кукол, двигались они неверно и дергано. Так бывает, когда в темном помещении, где полно людей, включают какую-нибудь бешеную музыку. Тогда люди превращаются в выходцев из неведомых преисподних. Здесь было как раз то же самое.

Странно — Борис помнил, что должно было быть темно. Но откуда-то лился свет — гадкий и липкий, как раздавленная гусеница…

Свет прервался вспышкой — такой, что глаза отказывались видеть нормально. Перед глазами Комбата потянулись вереницы, ряды скелетов — таких же неестественных и страшных, как и люди в этой сошедшей с ума гостинице…

Комбат проходил коридор, будто полосу препятствий. В него немедленно врезался один из скелетов, обхватил руками, завизжал в ухо что-то невразумительное. Рублев попытался оторвать это страшилище, но оно обезумело и впало в такую панику, что по цепкости сравнялось с хорошей пиявкой. Борис сбрасывал его руки, но скелет успевал схватиться снова, и не только руками — он обвивал Комбата ногами, он вообще готов был взобраться ему на руки…

— Мама! — разобрал Борис единственное членораздельное слово в причитаниях несчастного.

Борис понимал, что у него нет времени церемониться с ним. Тем более что, раз уж это скелет, значит, он мертв и нет смысла заботиться о его безопасности. Рублев перехватил скелет за хребет, поднял в воздух, с удивлением почувствовав его пенопластовую легкость.

— Извини, приятель. Не до тебя! — Рублев со страшной силой бросил скелет в стену. Тот ударился и рассыпался на множество мелких осколков.

Комбат удивился, что до сих пор нет дыма. Почему-то он точно знал, что дым должен быть обязательно. И тут же, словно по заказу, лестница наполнилась густой, вязкой, смолистой взвесью. Дым пополз по коридору, и это было страшно. Он не был обыкновенным. Маслянистые букли волоклись по полу, свиваясь в лохматые канаты, складываясь в карикатурные маски и кривляясь демоническими рожами. Каждая из них глядела только на Бориса, говорила только с ним, но Рублев был не в силах услышать, что кричат ему жуткие дымные монстры.

Соваться в этот дым было бы глупо. Борис ударил плечом в одну из ближайших дверей. Заперто. Он ломанулся во вторую и буквально влетел в номер вместе с женщиной, как раз собравшейся выбегать.

— Убивают! — логично заорала она.

— Кому ты нужна? — проворчал Борис, отталкивая ее и срывая с подушки наволочку. Слабая защита, но лучше, чем никакой. Пустив в ванной струю холодной воды, он намочил наволочку и снова выбрался в коридор. Возле лестничного пролета сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, зажал нос и рот мокрой наволочкой, зажмурился и очень осторожно вышел на лестницу, намертво вцепившись в перила, чтоб никакой шальной придурок не сшиб его с ног. Загреметь с лестницы в таких условиях — это гарантированный каюк. Если не шею свернешь, то задохнешься едкой гадостью из дымовых шашек. Странное дело — когда он защитил себя таким образом, чудовища немедленно шарахнулись от него.

Дым между тем расползался по коридорам. Это редкостная гадость — дымовая шашка. Она воняет так, что блевать будет даже тот, кто неделю ничего не ел. Будет непереносимыми спазмами выворачивать наизнанку, выхаркивать внутренности и желчь…

— Блин, он человек или нет? — прозвучало в воздухе.

Рублев обернулся, но рядом не было никого. А страшный дым держался где-то в паре метров, кривляясь и дергаясь.

Комбат спускался по лестнице и думал, что это один из самых больших подвигов, на которые он пошел в своей жизни. Чтобы в других обстоятельствах он так сделал… Хотя чего зарекаться. Вот сейчас делает — наверняка и в другой ситуации полез бы. Обстоятельства — вот что формирует наши действия…

Он надеялся только на то, что по лестнице вниз не ломанется кто-нибудь, кто примерно адекватен ему по весу. Тогда ведь можно перила и не удержать.

Только подумал — и на тебе: на едва пройденную площадку, прогромыхав по ступенькам, скатился кто-то. И, судя по неприятному хрусту, что-то себе поломал.

Отделенный от Рублева стеной дыма несчастный тоненько закричал. Так закричал, что было непонятно, мужчина это или женщина. Комбат силой удержал себя от идеи проверить, как он там. Как бы он там ни был, но прямо сейчас ему толком не помочь. А где-то внизу — тварь, которая за все это ответит, когда Рублев до нее доберется.

Комбат вывалился из дыма на первом этаже. Его кто-то схватил и повалил на пол. Рублев рванулся, но держали очень профессиональные руки!

— Отвалите, кретины! Он в подвале! — крикнул Борис. И тут же понял, что это никакие не руки, а щупальца — цепкие и сильные. И что никто не среагировал на его предупреждение, и то существо, которое он преследовал, сумеет уйти, скрыться, добраться… До чего добраться?! Или до кого? Борис не мог вспомнить.

Странно, но именно это незнание породило силу. Он рванулся, и щупальца не выдержали, лопнули. Что-то бесформенное шарахнулось от Комбата прочь, в темноту. Он не догонял — некогда. А со стороны подвала на него неслись двое людей. Или все-таки нелюдей. Рублев рассмотрел синюшные лица и длинные клыки, казавшиеся серебристыми.

Комбат саданул одному в подбородок открытой ладонью, тот отлетел и упал спиной на журнальный столик. Второму Рублев выбил колено. И побежал за Гординым. А несчастный вампир, вопя от боли, и не подозревал, что, будь на ногах у его врага не легкие кроссовки, а полноценные армейские ботинки, ногу бы он лечил этак с полгода.

Комбат отстал от существа секунд на пять — очень осторожно пробирался по кабинетам, опасался пули в упор или еще какой гадости. Но вот он выскочил. Огляделся, прислушался. И побежал туда, где вдалеке мелькнула полосатая тельняшка. И Борис вспомнил — сейчас он должен бежать следом за этой тварью в обличье матроса. А вот зачем?

Тварь развернулась, сверкнула огромными, как у лемура, глазами. Захохотала взбесившейся совой, и Борис проснулся.

Он был у себя дома, и на него смотрела встревоженная Татьяна.

— Что произошло? — спросила она.

— Ох, ну его к чертям! Приснится же такое!

— Что снилось-то?

Комбату стало смешно:

— Да я тут недавно съездил отдохнуть в Сочи так, что врагу не пожелаешь. Вот и приснилась хренотень всякая…

— Ты мне ничего не рассказывал, — погладила его по голове Татьяна.

— И хорошо, — устало отозвался Комбат.

— Сложно с вами, военными.

— Зато смешно. Хочешь, покажу тебе одну штучку? У нас в военной академии был один прапорщик. Он такие речи нам перед строем толкал — просто жуть! Мы не знали, как со смеху не помереть! Сейчас покажу.

Он встал, быстро пробежался пальцами по корешкам книг. Нашел среди них толстый ежедневник. Открыл его и прочел:

— «Товарищи курсанты! Все мы с вами прекрасно знаем, как непросто и трудно заманить трезвую незнакомую девку в мокрые кусты днем бесплатно. Поэтому я буду говорить не об этом, а о том, как нам достигнуть того уровня боевой подготовки, без которого нам в военное время может наступить так же неуютно и плохо, как правой ноге в левой варежке. Иными словами, товарищи курсанты, я желаю быть понятым вами таким образом, чтобы не далее как сутки через трое между нами выросла крепкая стена взаимопонимания. Вот я смотрю, курсант Летаргиев пытается глядеть на меня сквозь веки. А ведь вам, товарищ курсант, еще во чреве матери должны были объяснить, что любая беседа со старшим по званию ведется: а) молча, б) стоя, в) зрачки — на ширину плеч. Все то, что я докладываю сейчас орально, на войне вам придется постигать ценой недержания собственной жизни. И тот, чье отверстие в данный момент невнимательно меня слушает, погибнет таким же дурацким, нелепым образом, как вот если бы я, к примеру, носил юбку поверх фуражки. А не наоборот. Теперь касательно ваших контрольных работ… Курсант Голобабый! Я, я… Кушай не жуя! Если делаете вид, что слушаете, то будьте добры, сделайте вид, что стоите! А то шатается, как маятник на ветру… Если вы женщина со смещенным центром тяжести, то идите в роддом! А если военнослужащий, то стойте прямо и не мешайте ветру дуть вдоль шеренги. Так вот, ваши контрольные работы… С точки зрения чистописания выполнены неплохо. Однако заостряю внимание на общей для всех ошибке. Парашют, товарищи курсанты, — это не одежда, как многие из вас, в том числе я, думают, а боевое средство, предназначенное для покидания самолета методом прыжка ног. Запасной парашют отличается от основного тем, что оба они совершенно одинаковы. Парашюты всегда обязаны находиться на борту самолета, вертолета и любого другого пилотируемого летального аппарата. Курсант Междуногов! Я, я… Кукла из тряпья! Что у вас с организмом? Чем это вас так раздуло? Стоите тут, пугаете мой зрительный нерв. У вас что, взрыв метана в прямой кишке? Тогда не закусывайте кефир селедкой. А то выпучил рот, как осетрина из проруби. Как певица на ипподроме. Как эта… Лайка в вакууме. Отставить. Лайкра в каракуле. Отставить. Короче, женщина, которую поют. Кх-кх! Отставить. Кху-кху! Теперь о вашей физподготовке. Курсант Подтиралов! Что? Неправильно назвал? А как? Вытиралов? Не вижу задницы. Тьфу! Не вижу разницы! Так вот, товарищ курсант… Я давно наблюдаю за вашими попытками преодолеть полосу препятствий и хочу вас предупредить, что если вы каждый раз будете пробивать отверстие в заборе лицом, то у вас разовьется хроническое недомыслие головы. Ибо физическая культура, товарищи дорогие друзья, подразумевает из себя постоянную нежную заботу о том, чем является собой наше с вами личное тело. Я имею в виду того, что только писатели, артисты, художники и другие люди с искусственным интеллектом могут позволить себе наплевать на свое здоровье. А для нас с вами спортивная форма — это половой национальный вопрос ребром. Шутка. Кто засмеялся, тому два наряда на голый торс. Шутка. Кто не понял, срочно обратиться к врачу. Все. На этом пока закончим. А напоследок попрошу вас запомнить, что мы здесь с вами находимся не для того, чтобы портить воздух своим присутствием, а потому, что Родина отдается нам один раз. И любить ее нужно так, чтобы ей бы не было больно, а вам — стыдно. А пока — вольно! На- пра-, нале-, разойдись!»

— А у вас там что, правда такие фамилии были? — спросила Татьяна сквозь смех.

— Нет, это мы просто заменили настоящие, чтоб никому обидно не было, — присоединился к ее веселью Борис.

— Но прапорщик, конечно, просто жуткий, — сказала она.

Борис кивнул. Дотянувшись до столика возле кровати, он взял часы, посмотрел на них.

— Ой, а уже и вставать пора, — сказал он. — Сейчас детишек в садик будем собирать, а потом — мне на работу пора.

Он встал, быстро оделся и пошел на кухню ставить чайник. В их семье это обычно делал он.

Семья… Борис уже полгода пытался привыкнуть к этому слову как к чему-то, имеющему непосредственное значение для него, Бориса Рублева. Вообще, все оказалось просто замечательно. Как пел однажды в одном московском кафе какой-то малоизвестный рок-н-ролльный исполнитель:

Я был глупцом, когда сказал, что не женюсь: жена и дети — это ж сплошь за плюсом плюс!

Вот уж точно сплошной плюс, и ничего больше. Ну, во всяком случае, Борису пока казалось именно так.

Он вскипятил чай, приготовил для себя и жены бутерброды, а для детей сварил манную кашу. Вот ведь какие правильные дети у Татьяны — просто обожают манку, хотя вообще-то эта пища — притча во языцех с точки зрения детской ненависти. Даже известный детский писатель Драгунский в своих «Денискиных рассказах» описывал леденящую кровь историю про то, как ребенок облил манной кашей прохожего. Но вот Мишка с Ленкой — просто какие-то аномалии. Во всяком случае, манку они трескают так, что за ушами щелкает. А вот кабачки ни в каком виде не едят… Ну, почти ни в каком.

Это было с месяц назад — пили всей семьей чай, и Татьяна выставила варенье из кабачков с апельсиновой корочкой. Дети на варенье налегли — любо посмотреть. И Мишка говорит:

— Мама, ты чаще апельсиновое варенье делай. Оно вкусное.

А Татьяна отвечает:

— Это не из апельсинов. Это кабачковое.

У Мишки и Лены ложечки с вареньем остановились на полпути ко ртам. Посмотрели они вытаращенными глазами сначала на маму, потом друг на друга. И стали мучиться душевными муками. С одной стороны, варенье вкусное и хочется еще. Но с другой — оно из кабачков. И есть его — значит потерять лицо.

Миша оказался находчивым. Ну, он постарше, ему положено. Говорит:

— Ну, там же не видно кабачков!

И опять налегла молодежь на варенье. Татьяна и Борис посмеялись и решили, что теперь надо его и вправду почаще варить. А то Татьяна все жалуется, что на даче их вечно столько повырастает, что девать некуда.

Мало-помалу проснулись и остальные. Дети, как обычно, вывалились на кухню с криками и толкотней. Ну, к этому не привыкать. Было бы странно, если бы выходили потихоньку, шагом. Тогда Борис с Татьяной стали бы выяснять, что произошло, почему все так ненормально спокойно?

Ну вот, теперь все разъедутся на целый день. Позже всех с работы приедет Борис. Его кафе работает до полуночи, и он сегодня на весь день. Вечером по хозяйству хлопочет Татьяна. Это тоже традиция.

Никто и не подозревал, что такого вечера, как сегодня, у них еще не было и не будет. Но кто может ворочать жизнью так, как ему хочется?

* * *

День был будним, посетителей хватало, большей частью — водители. И дальнобойщики, и те, что работают на городских и областных маршрутах. Ну и, как обычно, немного частников всех сортов и разновидностей. Около полудня зашли двое иностранцев. Это вообще спектакль редкостный. Они вели себя так, как будто забрались в клетку к хищникам. Опасливо озирались, выискивали, куда присесть так, чтобы не оказаться в центре внимания. Потом уселись. Конечно, в самом углу. Официантка с ними объясниться не смогла. И вообще, единственным человеком, знающим английский настолько, чтобы объясниться с этой братией, оказался Борис. Объяснились, приняли заказ. Надо было видеть, с какими рожами эти иностранцы ели! Как будто им поставили в тарелочках такую специальную отраву, у которой никто толком не знает смертельной дозы. И есть ее надо, прислушиваясь к ощущениям. Как только возникнет подозрение, что с организмом непорядок, — все, отставить жратву!

Ну, правда, никто не умер. Иностранцы, по-прежнему озираясь, вышли и укатили, и потянулась прежняя спокойная рутина. Комбат привычно считал часы до вечера. Оставалось еще много.

Было около половины одиннадцатого — уже темно, когда возле кафе затормозил пожилой, запыленный автомобиль «вольво».

* * *

Последние два часа Игорь и Андрей ехали молча. Это нормально для старых знакомых, которые уже о многом успели поговорить и теперь — предпочитают молчать. Много чего навалилось на них… Дело было даже не в гибели Романа.

Человек — существо общественное. Каким бы нелюдимым он ни был, как бы ни старался оградить себя от общения с другими, все равно он остается в культурной среде, живет среди достижений человечества. Ну, если только это не какой-то особый случай, вроде добровольных отшельников, убегающих от цивилизации куда-нибудь в тайгу. Но если по совести, то что они из себя представляют, эти отшельники? Вполне ли они здоровы психически? Но даже если с ними все в полном порядке, то все равно они всего только исключение из правил, законов жизни.

Тем сложнее воспринимается для человека его разрыв с обществом — сознательный или нет. Одиночество, ощущение собственной незначительности перед лицом мира, страх и неверие в перспективу — вот вам нормальные симптомы разрыва между человеком и обществом.

Еще труднее, когда человек выбрасывается из общества за счет противопоставления ему. В общем, именно потому далеко не всякий может находиться на нелегальном положении, скрываться. Очень многие люди, не выдержав отрыва от общества, предпочитают вернуться. Пусть даже их ждет наказание.

Нахождение на положении нелегала, пребывание в бегах требует немалой психологической силы.

В принципе, у Игоря такая сила была. Все-таки сказывалась его чеченская эпопея. Возможно, именно тогда он всерьез понял, что умеет и совершенно не против того, чтобы общество находилось с ним в состоянии конфликта.

Андрею, как более молодому и менее повидавшему, было труднее. Вот и получалось, что сейчас ему было проще молчать. Игорь не лез. Он понимал, что сейчас его молчаливое присутствие гораздо важнее, чем какая-нибудь нравоучительная лекция, касающаяся того, как следует себя чувствовать партнеру.

Они неторопливо ехали по городской окраине Тулы, когда рядом проплыла светящаяся вывеска «Семь ветров».

— Есть мнение заскочить перекусить, — сказал Игорь.

— Куда? В ту забегаловку?

— Поблизости больше ничего нет, — ответил Игорь. — А что, есть какое-то предубеждение?

— Нет. Просто сам не знаю, хочу ли я есть. Впрочем, давай заедем. Как минимум, у них есть что выпить. Это тоже не лишнее сейчас.

— Ну, тогда заедем, — кивнул Игорь.

Они остановились на стоянке возле кафе, вышли, огляделись и зашли внутрь.

Кафе было симпатичное. Не то чтобы его стилизовали под старину или под что-то модерновое. Нет, интерьер был не то чтобы особенно оригинальным. Но что сразу бросалось в глаза — это безусловная ухоженность кафе, его уют. Здесь ничего не резало глаз, не орала дурацкая музыка. Источником звука был большой телевизор, повернутый в сторону зала. Сейчас по нему шел какой-то фильм.

Игорь и Андрей прошли к стойке, уселись за нее.

Борис подошел к новым клиентам, улыбнулся, спросил:

— Что будете заказывать?

Игорь попросил кофе и шоколадку. Андрей пригляделся к полкам со спиртным, потом махнул рукой и заказал двести граммов водки, апельсиновый сок и бутерброды с ветчиной. Игорь добавил бутерброды и для себя. Все это они решили есть прямо за стойкой. Немалую роль сыграло то, что по телевизору вскоре должны были начаться новости. А они оба, как ни странно, очень хотели узнать, какой резонанс получили их недавние действия.

— Неплохое местечко, — кивнул Андрей на кафе. — И не скажешь, что провинция.

— Это потому, что не государственное, а частное, — ответил Игорь. И уточнил у Комбата: — Это ведь частное кафе?

— Да, частное, а что? — удивился Борис.

— Да вот мы с товарищем решили, что не может государственное заведение быть таким ухоженным. Там, сами понимаете, живы традиции общепита.

— Может, и так, — отозвался Борис. — Но я за других говорить не могу. А у нас — да, стараемся.

— Это и заметно… Ну, а в целом место как, не слишком напряжное?

— С чего бы? — удивился Рублев.

— Ну, бывает иногда такая ерунда, что малолетки какие-нибудь беспокоят или просто атмосфера дурная.

Рублев понял, о чем говорил Игорь. Подумал немного и ответил:

— Атмосфера тут, сами видите, хорошая. А что до малолетних хулиганов и подобной шпаны — справляемся.

Игорь посмотрел на габариты разговаривающего с ним кельнера и решил, что этот способен поставить на место зарвавшегося хулигана.

Начались новости. Игорь отвлекся на них, а Борис отправился к следующему клиенту.

На экране разворачивался стандартный набор событий, предназначенный не столько для информирования людей, сколько для их запугивания. Во всяком случае, именно такое складывалось впечатление, когда один за другим проходили сюжеты и репортажи. Войны, народные волнения, природные катастрофы… богатым было нынешнее лето на подобные события.

Новости шли, а Андрей пил водку. Причем казалось, что он напрочь позабыл про заказанные бутерброды и сок. Просто наливал в рюмку, заглатывал, коротко морщился, шумно выдыхал и минут через пять повторял цикл.

Наступила пора криминальной хроники. Игорь мысленно подобрался, настроившись на то, чтобы даже самое нехорошее известие не смогло изменить выражение его лица. Покосился на Андрея, надеясь, что у того осталось достаточно здравого смысла, чтобы поступить так же. Увидел, что Андрей вообще мало внимания обращает на окружающий мир, а больше внимания уделяет графинчику с выпивкой, где оставалось уже на дне.

— Дружище, обнови-ка мне, — окликнул Андрей Комбата.

Тот подошел, взял графинчик.

— Еще двести, — сказал Андрей.

Игорь махнул рукой.

И тут диктор сказал:

— Продолжается расследование беспрецедентного нападения на ювелирные магазины «Цезарь и Клеопатра» и «Корона Цезаря». Напоминаем, что три дня назад две группы вооруженных злоумышленников ворвались в магазины…

Далее последовал короткий рассказ о том, что происходило. Сообщили, что первая группа нападающих полностью уничтожена. Игорь мысленно посочувствовал тем революционерам, которых Осипов подписал в качестве отвлекающей группы.

А вот следующие слова, казалось, напрочь вышибли у него почву из-под ног.

— Установлена личность преступника, убитого в магазине «Корона Цезаря». Это нигде не работающий москвич Роман Якушев. Следствием установлено, что наиболее вероятными его сообщниками являются Андрей Протасов и Игорь Мотин. Их местонахождение установить пока не удалось. Если вы видели этих людей — пожалуйста, сообщите в ближайший отдел милиции по телефону «02»…

Игорь пригляделся к фотографиям, предъявленным публике. И увиденное ему не понравилось. К сожалению, снимки были очень качественными. Мотин предположил, что менты вскрыли его квартиру и квартиру Андрея. Иначе не объяснить, откуда у них такие толковые снимки.

Он перевел взгляд на публику в кафе. В принципе, мало кто смотрел новости. Люди отвыкли обращать внимание на телевизор, работающий фоном. Надо, чтобы показывали что-то экстраординарное, чтобы они отвлеклись от жратвы и разговоров. И можно быть уверенным: показ изображений очередного злодея не относится к разряду зрелищ, достойных внимания.

Другое дело — этот кельнер. Он мазнул взглядом по экрану и застыл с выражением легкой озадаченности на лице. Все правильно, сейчас он соображает, где мог видеть показанные лица. Пройдет несколько секунд, и все сложится, и он поймет, что двое преступников, настолько прославившихся, что их показывают по первому каналу, сидят в его кафе.

И как он себя поведет? Ну, вряд ли, несмотря на свои внушительные габариты, он полезет на рожон. Это вам не задавить массой малахольного пионера. Но зато он наверняка вызовет милицию. В любом случае на все посты милиции будет разослано предупреждение о том, что люди, подозреваемые в совершении самого громкого преступления года, находятся где-то рядом. Подобное, разумеется, чревато большими проблемами.

Борис в это самое время задавал себе те же вопросы, но в совершенно другой связи. Он просто не знал, как ему уберечь людей от той неприятности, которая уже находится в его кафе и почти наверняка выльется в эксцесс с применением силы и оружия. Он-то мгновенно просек, что ребята, сидящие за стойкой, и бандиты из новостей — это одни и те же лица. Но не подал виду, не продемонстрировал чрезмерную догадливость. И кажется, выиграл себе несколько секунд времени на раздумья.

Непонятно, в какую сторону все бы повернулось, если бы не Андрей. Он тоже сообразил, что они во что-то вляпались. И его опьяненное сознание решило, что лучший способ развязывания сложного узла — его разрубание.

Он вскочил с табуретки, покачнулся, удержал равновесие и выхватил из кармана пистолет. Обвел стволом людей.

Никто толком не обратил внимания. Не так это было просто — понять в полутьме кафе, что в руке у этого поддатого молодого человека пистолет. Андрей избрал наилучший способ наглядной демонстрации — он направил ствол в сторону телевизора и нажал на спусковой крючок.

Грохнуло два раза. Первый — выстрел. Второй, практически утонувший в первом, — громкий хлопок взорвавшегося кинескопа.

Вот тут внимание обратилось — ничего не скажешь! Посетителей было с десяток, но заорали они так, словно их было минимум вдвое больше. Повскакивали из-за столов, бросились к выходу. Игорь, выхватывая свой пистолет, закричал:

— Всем стоять!

И чтобы слова возымели действие, он трижды выстрелил по ногам бегущих. Два человека упали, схватившись за простреленные конечности, одна пуля срикошетила от кафельного пола и врезалась куда-то в стойку.

Комбат не раздумывал. С того самого момента, как у негодяев в руках появилось оружие, его разум вообще отрубился, уступая место рефлексам, наработанным за долгие годы службы и не менее долгие годы всяческих переделок на «гражданке».

В тот момент, когда Игорь начал стрелять, Борис пригнулся и пробежал к дальнему концу стойки. Там у него хранился сюрприз для особых случаев. Нет, к сожалению, не огнестрельный. Борис не стал бы так глупо поступать, подставляя себя под статью. Это была всего-навсего ко — роткая дубинка с залитым в середину свинцом. Страшная вещь в умелых руках.

Игорь повернулся к стойке и увидел, что кельнер куда-то делся. Это было плохо. Мотин бросился посмотреть, где этот усатый подлец, и тут подлец появился сам. Выскочил, как чертик из табакерки, и коротко взмахнул рукой. Игорь не успел даже толком отследить, зачем это было сделано, как у него из глаз посыпались искры и на десять секунд он вышел из боя.

Комбат понимал, что дубинка сейчас мало полезна в прямом бою и использовал ее единственно разумным образом — просто швырнул в рожу тому бандиту, который был потрезвее. Тот отлетел в дальний угол кафе.

— Всем вон! — заорал Борис во всю мощь своих легких.

Андрей развернулся на крик, навел ствол. Комбат прыгнул два раза. Первым прыжком он заскочил на стойку, вторым — сиганул в сторону от пистолетного ствола, но так, чтобы оказаться рядом с бандитом. Прогремел выстрел. Пуля разнесла на куски бутылку с чем-то, стоявшую на полке. Второй раз выстрелить Андрей уже не успел. Борис, не имеющий времени на то, чтобы разбираться со своими действиями, рубанул его пальцами по кадыку, а затем жестко и коротко ударил локтем в висок. Даже каждый из этих ударов по отдельности был смертельным. Оба — и подавно. Андрей упал, его ноги задергались в агонии.

Тут пришел в себя второй бандит. Он поднялся, отшвырнул путающийся под ногами стул. Осмотрелся и понял, что пистолета рядом нет.

— Крутой, да? — прохрипел Игорь.

На самом деле сейчас его интересовало только то, сможет ли он уйти отсюда, из этого злополучного кафе? Он видел, что Андрей уже мертв, хоть и дергается еще. Чертов кельнер оказался далеко не так прост, как кажется. По всему видно — мужик служил. И наверняка не в мотострелковых войсках.

Посетители между тем все-таки вымелись. Это несколько упрощало жизнь Борису. Не надо было больше опасаться, что кто-нибудь влезет под шальную пулю или еще каким-нибудь способом попадет под раздачу.

Борис начал надвигаться на Игоря. Тот еще раз осмотрелся, но пистолета не было видно. Черт его знает, куда залетела эта железяка. Если быть чуть повпечатлительней, то можно подумать, что это все нарочно, что удача окончательно решила откреститься от судьбы злополучных грабителей.

— Мужик, дай мне уйти, — сказал Игорь. — Тебе что, больше всех надо?

Он спрашивал, а рука между тем нашарила на ближнем столике стакан. Нормальный такой, толстостенный. Ну вот, теперь можно поквитаться…

Игорь швырнул стакан в лицо Борису. С глухим стуком тот ударил Рублева в лоб. Потекла кровь, Комбат пошатнулся.

Игорь бросился на него, рассчитывая, что удастся смять, опрокинуть этого здоровяка раньше, чем тот придет в себя. Но Рублев, хоть и не успел толком сгруппироваться, все-таки устоял. Все, что удалось Игорю, — это крепко заехать Рублеву по зубам и в живот.

Комбат, крякнув, оттолкнул Игоря. Восстановил равновесие. Оценил собственное состояние. В голове немножко звенело, теплая кровь стекала из раны на лбу. Как-то получалось, что пока не текло в глаза, и это было очень хорошо. Ты можешь быть трижды мощным бойцом, но, когда тебе в глаза течет твоя собственная кровь, это не на шутку мешает. Ну, а в остальном, все нормально.

Борис стал обходить противника по дуге, выбирая, как бы на него получше броситься. Так, чтобы закончить все одним приемом, без перехода в ненужную затяжную драку.

Игорь понимал, что сейчас все решается, и, кажется, не в его пользу. Он не отличался большой степенью подготовленности в рукопашном бою. И кажется, был впервые в жизни готов об этом пожалеть. Раньше полагал, что спокойно может обойтись. Ну в самом деле, что за беда? Он снайпер, а не мордоворот.

Ну а теперь жалеть уже совсем поздно!

Игорь схватил стул и с размаху обрушил его на Комбата. Не самый лучший прием, но отчаяние уже понемногу берет верх, и надо что-то делать, иначе, того и гляди, действительно захочется поднять лапки кверху.

Если по тебе с размаху бьют стулом, то надо уворачиваться, иначе ничего хорошего не будет. Даже если предмет мебели — яркая пластиковая штамповка, какую ставят в летних забегаловках. В «Семи ветрах» — не пластик, а добротные стулья на металлической основе. Такой стул уж если прилетит, то мало не покажется.

По счастью, противник бил неумело и не быстро. Рублев уклонился, а стул размолотил напрочь все, что стояло на столике возле несостоявшегося объекта приложения ударной силы.

Игорь едва успел выронить стул и отшатнуться. В результате крюк правой, которым Рублев всерьез рассчитывал уложить оппонента, только зацепил его по физиономии. Правда, и это получилось весьма болезненным — Комбат своротил Мотину нос на сторону.

Игорь покачнулся, выругался, швырнул Борису в лицо какой-то салат вместе с тарелкой и попытался пробиться к двери. Он начинал паниковать. Этот здоровяк, будь он неладен, казался несокрушимой стеной, о которую можно разве что проломить голову.

Игорь вытер рукой кровь, текущую из сломанного носа. А в том, что нос именно сломан, он не сомневался. И тут он заметил пистолет. Свой «ТТ», вывалившийся из руки, когда ему в голову прилетела дубинка. Пистолет лежал буквально в паре метров, завлекательно поблескивая в луче фонаря с улицы. И, что самое важное, Игорь был готов биться об заклад: его противник не видел оружия.

Мгновенная надежда вспыхнула в голове у Мотина. Он прикинул расстояние и расположение ствола — и прыгнул.

Борис уловил то, что его враг бросил взгляд куда-то в сторону. Он еще не сообразил, что бы это могло значить, а тот прыгнул вбок, явно стремясь к чему-то.

Рублев продолжал ничего не понимать, а его тело уже бросило все свои девяносто килограммов следом за бандитом.

Игорь упал возле оружия, пальцы сомкнулись на рукояти, он развернулся и нажал на спуск. Прогремел выстрел.

Пуля ударила Борису в плечо. Он почувствовал, будто по левой руке ударили холодным молотком. А правая, действуя независимо от хозяина, уже рванула вперед, пальцы ее сами по себе сложились в «клюв», и страшный удар пришелся Игорю в ямку между ключицами.

Пистолет выпал из моментально обмякшей руки. Игорь захрипел и упал на бок, его тело выгнулось в страшной конвульсии. Зажимая простреленную руку, Борис сидел рядом, глядя, как жизнь уходит из того, что еще несколько секунд назад было человеком.

Игорь перестал дергаться и затих. Комбат вздохнул и начал принимать такую позу, чтоб поудобнее встать, как можно меньше потревожив раненую руку. Заметил валяющийся на полу ключ и машинально сунул его в карман…

За окном взвизгнули тормоза, полыхнуло синим. Дверь с грохотом распахнулась, ворвались люди в касках, с оружием наперевес. Остановились, увидев Бориса. Переглянулись неловко, опустили стволы.

— Как вы? — спросил один из группы захвата.

— В порядке. Упакуйте трупы, — устало ответил Рублев.

Он вышел на улицу. Прямо под сердцем ворочалось что-то колючее и холодное. Болела рука. Рублев сел на скамейку и закурил.

Глава 9

Романов исподлобья посмотрел на Болеславского.

— Ну, и как все это понимать? — спросил он, показывая на свежую газету с первой полосой, целиком посвященной нападению на ювелирные магазины Горчакова.

Болеславский развел руками. Он понимал в ситуации нисколько не больше, чем его босс. И был готов к возможному разносу. Как будто бы секретари и помощники — это такая особая категория людей, обладающая способностью к ясновидению!

Вопреки ожиданиям Романов не устраивал разноса. Махнул рукой, приглашая Ивана садиться.

— Как думаешь, это воры продолжают борзеть?

Болеславский пожал плечами.

— Ну, а почему бы и нет? Вполне в их духе. Как и взрыв в букмекерской конторе.

Романов при упоминании взрыва не удержался от истерического смешка. Те, кто проводил расследование, не нашли ничего лучше, чем списать все на чеченских террористов. Дескать, взрыв провел подготовленный шахид. А почему в букмекерской конторе? Да потому, что там играют на деньги, а это неугодно Аллаху.

— За контору мы с ними еще рассчитаемся. А вот магазины — это вам не шутка. Ты представляешь, эти твари унесли из «Короны Цезаря» товара на полмиллиона «зеленых»! Хочется прикончить Пирата прямо сейчас. Надо будет заняться этим вплотную…

— Есть некоторые сомнения относительно «Цезаря и Клеопатры».

— Что такое? — насторожился Романов.

— Ну, вообще-то, уже есть опознание на тех, кто там орудовал. Это некий Григорий Блохин. Тот еще придурок.

— В смысле? Ваня, прекрати говорить загадками! Тут и так башка болит!

— Да никаких загадок, Юрий Павлович, все именно так и есть. Этот Блохин при жизни был отчаянным леваком, этаким воинствующим сторонником всеобщего равенства. И возглавлял нечто вроде боевой группы. Так вот, именно эту боевую группу и положили вчера в магазине. В полном составе.

— Только мне классовой борьбы не хватало! — вздохнул Романов. — А в «Короне» тогда тоже коммунисты орудовали?

— Тут пока никаких данных. Ждем, пока разъяснится.

— А есть кому нам информацию подать?

— Есть, — кивнул Болеславский. — Да и в принципе, Людмиле Горчаковой тоже скажут. Она все-таки хозяйка этих магазинов. А ей, думаю, не жалко поделиться с нами информацией. Как-никак, именно мы ей поможем вернуть все, чего она лишилась.

Романов не был уверен, что Горчакова думает именно так. Но вот в том, что женщина поделится с ними информацией, он не сомневался. Людмила сейчас находится на нейтральной полосе между окопами сразу нескольких враждующих сторон. И какая из них тебя пристрелит — непонятно. В таком положении, конечно, ничего не остается, кроме как примкнуть к тому, кто принимает тебя в свой лагерь.

Зазвонил телефон на столе у Романова. Тот снял трубку.

— Юрий Павлович? — спросили изнутри. Голос был совершенно незнакомый.

— Да, это я.

— Мы могли бы с вами увидеться? Это напрямую касается того, что произошло вчера в вашей букмекерской конторе. Да и не только того. Это в принципе касается противостояния вас и Смотрящего.

— А кто вы такой?

— Меня зовут Анатолий Васильевич Бехтерев. Но это вам вряд ли что-то скажет. Может, если я назовусь Лазарем, это скажет вам больше?

— Да, пожалуй, так я больше понимаю, кто ко мне обратился. Но совершенно не представляю зачем.

— Именно об этом мы и хотим с вами поговорить. Скажем так, у вас и у нас есть общий интерес. Юрий Павлович, ну не можем мы обо всем говорить по телефону!

— Хорошо. Где мы увидимся?

— Давайте в семь часов вечера во «Вратах Дракона». Знаете этот ресторан?

— Сегодня и узнаю, — отозвался Юрий Павлович. — Хорошо, я приеду.

— Сразу проходите к метрдотелю и скажите, что вы к Лазарю. Вас проводят.

— Хорошо, буду, — повторил Романов.

Собеседник попрощался и повесил трубку.

Романов обратился к Болеславскому:

— Вот как ты думаешь, за каким чертом понадобилось Лазарю назначать со мной встречу?

Бровь Болеславского взлетела в немом удивлении. Ну да, не каждый день его начальнику назначает рандеву один из самых влиятельных московских воров в законе.

— Даже не знаю, что подумать. А вы уверены, что надо было соглашаться?

— Ну а что ты мне предлагаешь, Ваня? Отказаться? Ты ведь знаешь, подобные просьбы не отклоняют. Я не боюсь его, но сколько могущественных врагов мы сможем победить силой? Надо не надорваться. Пока — хватит с меня Лазаря!

Болеславский сказал:

— Я поговорю с начальником службы безопасности, чтобы он прикрыл все окрестности ресторана. На всякий пожарный.

— Не стоит, Ваня. Думаю, что убивать меня прямо после встречи они не будут. Это было бы чересчур даже для авторитета вроде Лазаря.

— Ну смотрите, — покачал головой Иван. — Мне все равно как-то не по себе.

— И мне тоже. Давай все-таки обойдемся без мобилизации. Вот разве что потом прикройте меня, когда домой поедем. Чтобы не пришлось больше устраивать всех этих погонь и разборок. Хорошо?

— Сделаем, — ответил Болеславский.

* * *

Буквально за день до того, как Лазарь назначил встречу Романову, состоялась встреча четырех авторитетов — верхушки преступного мира Москвы. Причиной сбора стало то, что никто из них не хотел подстраиваться под этого нового Смотрящего, фанатично преданного старым понятиям. Сейчас, когда организованная преступность все сильнее срасталась с государством, было бы огромной ошибкой отрывать их друг от друга. А Пират, судя по его поступкам и распоряжениям, собирался сделать именно это.

Тем самым из причины напрямую вытекала цель. Пирата надо было смещать, причем как можно скорей.

Просто прикончить его не получалось. Все-таки Смотрящий — фигура значительная, и вот так запросто расписаться в причастности к его устранению не хотел никто. Это было бы вредно для дальнейшей репутации. Вот парадокс — вроде надо избавляться от главного, ведущего к неприятностям, но стоит кому-то в этом замараться — и считай, что ты изгой. Все начинают относиться к тебе так, словно ты посягнул на святыню!

Четверо собравшихся на даче у Лазаря как раз и должны были придумать, как избавиться от Пирата и сохранить свои руки по возможности чистыми.

По ходу разговора выяснилось, что Пиратом недовольны не только москвичи, но и обитатели близлежащих городов. Придя к власти, он стал требовать соблюдения понятий от других и всячески ставить палки в колеса уже сложившимся взаимосвязям бизнеса и преступности.

Получалось, что если с Пиратом что-то случится, то мало кто захочет наказать убийцу. Те немногие старые воры, которые были довольны воцарением человека консервативных нравов, не полезут против заведомо превосходящих сил.

Дело было за малым — найти на кого свалить грязную работу. Изначально все сводилось к примитивному киллеру, не знающему, на кого работает, и готовому поднять руку на фигуру такого масштаба. Но тут кто-то вспомнил, что у Пирата в последнее время были трения с Юрием Романовым — криминальным деятелем новой формации.

Как-то сразу возникла мысль «сдать» Пирата Романову. И обнадежить тем, что после того, как тот разберется со Смотрящим, никаких последствий для него самого не будет.

Именно с этой целью Лазарь затеял сегодняшнюю встречу с Романовым. Надо было сказать, что руки у бизнесмена развязаны и общак не заступится за своего Главного… Ну а почему именно Лазарь решил сказать все Романову? Да потому что он, Лазарь, имел все основания полагать, что именно его поставят на место Пирата, если с тем что-то произойдет.

Ну а если уж Романов не примет такого щедрого подарка — вот тогда можно и призадуматься относительно киллера.

Ровно в семь часов Романов выбрался из своего «мерседеса» на стоянке перед китайским рестораном «Врата Дракона». Ресторан принадлежал Лазарю, и логично, что вор пригласил собеседника на свою территорию. Романов огляделся, но вокруг не было ни громил, которые должны были за ним следить, ни отблеска снайперской оптики из окна дома через улицу… Нормальный вечер первой половины сентября, бабье лето в самом разгаре.

Он вошел в ресторан. Первое, что замечалось, — это запахи. Странный такой букет, непривычный. Смесь малознакомых специй, благовоний и пищи, приготовленной экзотическим способом. Романов прошел в зал. К нему выскочил метрдотель. Разумеется, выглядевший чистокровным китайцем, а не узбеком или казахом, кем он был на самом деле. Метрдотель угодливо поклонился и застыл в покорно-выжидательной позе. Романов, разумеется, понимал, что его узнали, но ждали обращения.

— Мне нужно к Лазарю, — сказал Юрий Павлович, чувствуя себя персонажем шпионской киноленты.

Метрдотель немедленно распрямился и сделал приглашающий жест. Они миновали пустой банкетный зал и нырнули в незаметную дверь, спрятавшуюся за бамбуковой занавеской. За дверью шел коридор — узкий, с черными стенами, сходившимися под потолком в остроконечную арку. Коридор освещался лампами, находящимися в полу, так что в первую очередь здесь были видны ноги.

Миновав еще одну занавеску, они оказались в небольшом тамбуре. Там была резная деревянная дверь, выкрашенная в черный цвет. Около двери сидел охранник. Невероятно, но он что-то читал. Романов не замедлил подивиться, какую интеллигентную публику подбирает в охрану Лазарь.

Цербер бросил быстрый взгляд из-под книги — сначала на Романова, потом на метрдотеля. Кивнул. Метрдотель постучал в дверь и, не дожидаясь ответа изнутри, сделал приглашающий жест. Юрий Павлович вошел.

Это была небольшая комнатушка. Стены ее покрывали зеленые шелковые обои, на которых красовались большие полотнища белой бумаги с нарисованными иероглифами. Романов не сомневался, что бумага — рисовая и надписи делал настоящий китайский каллиграф, а не художник-оформитель. Узкое окно в дальнем торце комнаты пряталось за занавеской из тоненьких бамбуковых полосок.

Посередине комнаты стоял прямоугольный стол, на котором красовался огромный фарфоровый чайник и несколько белоснежных чашечек, визуально производивших впечатление невесомых.

Во главе стола сидел Лазарь.

Это был небольшой человек с белоснежными волосами, подстриженными ежиком. Его лицо будто бы светилось изнутри энергетикой, и даже самый искушенный экстрасенс не сказал бы, что эта энергетика отрицательна. Напротив, Лазарь казался просто средоточием благости. Романов невольно вспомнил прочитанные где-то слова: «Такие ясные глаза могут быть только у законченного негодяя!»

Лазарь сделал знак садиться рядом с ним. Романов подошел, сел. Лазарь подвинул ему чашку, налил густого, крепкого чая. Тихо сказал:

— Это не магазинные помои. Прямо из Поднебесной империи. Угощайся.

Романов попробовал. Он не был знатоком чая или кофе, потому культурного шока не получилось. Конечно, напиток ему понравился, но не до такой степени, чтобы прийти в восторг.

— Хорошо, что ты приехал… — сказал Лазарь.

По телефону он называл собеседника на «вы», но в личном общении немедленно перешел к более привычному способу обращения. И как ни странно, Романов не испытал никакого отвращения, хоть и не терпел лишней фамильярности.

— Ну вы же звали!

— Звал, — кивнул Лазарь, отпивая чаю. — Тут, я знаю, у вас со Смотрящим какие-то проблемы?

Романов напрягся. Ему не улыбалось обсуждать проблемы такого рода за одним столом с вором в законе. Но и отрицать очевидное тоже не стоило.

— Да, есть у нас трения.

— Понимаю. Сложный человек Пират. Прошел огонь и воду, медные трубы прошел… И пока ходил по этим путям, напрочь разучился смотреть по сторонам и замечать, что творится вокруг…

Романов не показал виду, но был всерьез удивлен. Что-то непонятное прозвучало только что. Нет, он понимал, что сообщество воров в законе — это вовсе не монолит. Но разговор — неспроста. Он стал ждать продолжения.

Лазарь помолчал, смакуя чай.

— Смотрящий не прав в своем стремлении отстраниться от мира, восстановить ту дистанцию, которая была между нами и остальными людьми раньше. Мир меняется, теперь все решается не столько умением сохранять чистоту касты, сколько проникновением различных частей общества друг в друга. Если следовать принципам Смотрящего, то мне придется отказаться от контактов с депутатом Госдумы, который очень во многом мне помог. Это плохо для дела, что бы ни возомнил себе Пират.

Да, по всему выходило, что этот тип его позвал, чтобы договориться относительно Смотрящего.

— Я тоже думаю, что ваш лидер перегибает палку, — сказал Романов.

Лазарь развел руками.

— Поведение Смотрящего осуждаю не только я. Мы с коллегами разговаривали несколько дней назад. Не было ни одного, кто вступился бы за Пирата.

Романов подумал на ход вперед и спросил прямо:

— Вы хотите, чтобы со Смотрящим разобрался именно я?

— Это было бы наилучшим вариантом. В конце концов, вы все равно находитесь в состоянии войны. И после всего, что было, я с трудом верю в возможность разруливания конфликта словами. Правда?

— Наверное, да, — махнул рукой Романов. — Хотя, конечно, неприятно такое признавать.

— Это означает, что сейчас за Смотрящего никто не вступится. Ты можешь делать все, что считаешь нужным. Общак промолчит.

— А новый Смотрящий не решит, что надо наказать того, кто замахнулся на предшественника? Чтобы другим неповадно было?

— Новый Смотрящий скажет тебе спасибо, хоть и не вслух.

Романов посмотрел в глаза Лазарю, но увидел только прежнее мягкое спокойствие. Как будто сейчас обсуждалось не разрешение расправиться с человеком, а какие-нибудь дзенские притчи. Поистине, странное место этот ресторан. В нем все проскакивало сквозь сознание как-то легко и гладко.

— И что я должен ответить? — спросил Романов.

Лазарь пожал плечами:

— Ничего не отвечай. Я позвал тебя не для этого, а просто, чтобы ты послушал и принял к сведению. И все. Как поступить с информацией — твои проблемы.

Юрий Павлович кивнул. По всему понятно — его намерены использовать в качестве карательной команды. Смотрящий зарвался, качает права не так, как хочется остальным ворам, — вот его и предают. Без малейшей оглядки на благородство, на понятия и все то, что традиционно считается неотъемлемым элементом блатной романтики.

Он допил чай и сказал:

— Я подумаю, как это можно использовать.

Попрощался и вышел. Сев в машину, позвонил Болеславскому:

— Ваня, ты нужен мне в офисе.

— Я и так в офисе. На всякий случай. И никуда не уйду, пока не отпустите.

— Жди. Я скоро приеду.

Всю дорогу до своего офиса Романов думал. Собственно, его волновало только то, не окажется ли такая соблазнительная возможность просто способом расправиться с ним. Вот сейчас этот демон с ангельскими глазами распрягал перед Юрием Павловичем о том, как им не нравится Смотрящий. А сам Пират — сидел где-нибудь за стенкой и посмеивался в кулак. И представлял, как сейчас этот фраер дернется — и тут его раскатают всем миром.

Или все-таки нет? Или Смотрящий и в самом деле стал костью в горле даже у своих? Таких ругают последними словами и стараются избавиться от них как можно скорее.

Романову вспомнился один такой человек. Начальник пожарной охраны в небольшом городке под Москвой. Упертый дядька, показавший всем, что с правилами и инструкциями придется считаться. Он держал весь город в ежовых рукавицах, инспектора его ежемесячно изводили тысячи бланков, на которых выписываются штрафы, и если уж кто-то по — падался, то не спасало даже самое высокое заступничество.

Самым обидным для всех недоброжелателей было то, что у принципиального дядьки были достаточно серьезные связи. И подкопаться под него никому так и не удалось.

Этот начальник умер в пятьдесят лет от инсульта. Несмотря на кажущуюся неуязвимость, он был просто человеком и у него сдали нервы. И все кончилось плохо.

Так вот, за гробом того начальника шла половина города. Как-то сразу забылись все претензии, прекратилась ругань. И оказалось, что за те восемь лет, которые он возглавлял пожарную охрану города, не произошло ни одного серьезного пожара.

Романов размышлял, что те самые товарищи, которые только что «слили» Пирата, потом, стоя у его гроба, непременно помянут его хорошим словом и даже пустят дежурную слезинку из глаз.

Возникло дурацкое желание связаться с Пиратом и рассказать ему, о чем шла беседа в ресторане, под китайский чаек.

Нет, этого Романов не сделает. Потому что своя шкура дороже, чем сочувствие врагу. Да, врагу, давайте называть вещи своими именами…

Болеславский не скрывал своего любопытства.

— Ну как, Юрий Павлович?

— А вот так. Воры слили мне Пирата.

У Болеславского отвисла челюсть.

— Это не шутка? — спросил он.

— Нет, Ваня, не шутка. Я сам еще толком прийти в себя не могу. Но объясняется все очень просто. Смотрящий — это анахронизм. Он тянет продвинутых, прогрессивных воров назад, в каменный век. И этого ему не простили.

— А что требуется от нас? — насторожился Болеславский.

— А мы, Ваня, выбраны в качестве орудия расправы. Ну, то есть это выглядит цивилизованнее. Меня пригласили на разговор и сообщили, что в нашем с Пиратом «споре» воры занимают пассивную позицию. Они не мешают мне сделать с ним все, что я захочу. И после — никаких репрессий. То есть они и сами заинтересованы, чтобы Смотрящего кто-то разобрал на запчасти, но очень не хотят марать руки самостоятельно.

— Хитрозадые твари, — покачал головой Болеславский.

— Это точно. Но с другой стороны, согласись: если не надо волноваться по поводу нападения с тыла — работать намного приятнее. Так что можем позволить себе заняться Пиратом.

— Мне найти исполнителей? — спросил Болеславский.

— Да, не помешало бы. Важно, чтобы формально он не был с нами связан вообще никак. Ну, и по возможности чтоб силенок у него хватило на Пирата. У того, между прочим, ребята в охране предельно серьезные. Один только узкоглазый чего стоит! Да, его тоже надо убирать. А то как бы потом вдруг не захотел отомстить за босса.

Болеславский усмехнулся, но глаза его остались серьезными.

Романов спросил:

— Пока меня не было, информации по поводу ограбленных магазинов не добавилось?

— Нет пока. Да вы не сомневайтесь, наши источники немедленно вас оповестят, когда что-то прояснится. Я дал на сей счет самые строгие указания.

— Ну, я надеюсь, посреди ночи они меня не разбудят?

— Меня разбудят, — развел руками Болеславский. — Ну, а я уж вам все сообщу с утра пораньше.

— Хорошо. Вот и сообщишь. А сейчас — я домой. Вызови ребят, чтоб проводили.

После того случая с незадачливыми преследователями Романов постановил: пока не закончится вся эта канитель с Пиратом — ездить домой только с охраной. Вот сегодня один раз нарушил собственное решение, когда поехал во «Врата Дракона». Хотя нарушил ли?

Романов спросил у помощника:

— Ваня, а скажи как на духу: когда я поехал с Лазарем разговаривать, меня наши охранники провожали?

Болеславский смутился, но увидел, что в глазах у босса нет даже намека на гнев. И утвердительно кивнул.

— Да, машина была. А вы что, заметили ее? Или так, предположение?

— Предположение, Ваня. Просто стало интересно. Ну, молодцы, что бдительность проявляете.

— Как и полагается нормальной охране: даже если тот, кого охраняют, против, за ним все равно пойдут. Так, чтобы он не заметил, но чтоб в любой момент можно было прийти на помощь. Вообще, если серьезно, то мы сегодня были бессильны только против выстрела гранатомета по машине. Ну, от этого, сами понимаете, и в танке не очень-то спасешься.

Романов кивнул и распрощался с Болеславским до завтра.

Всю ночь Тульский ГОВД стоял на ушах. Такого ЧП, как сегодня, в городе не было никогда. Тем более что все закончилось трупами. И хотя это были трупы злоумышленников, все равно ситуация от этого проще не становилась.

Разумеется, в убитых Борисом бандитах узнали тех, кто подозревался в ограблении ювелирного магазина. Более того, в автомобиле убитых нашли всю выручку из кассы магазина, похищенную преступниками. Правда, драгоценностей не было, но как раз этому удивляться не следовало — это же какими надо быть идиотами, чтобы катить на юг через полстраны и при этом везти с собой украденные украшения.

Рублева забрали для уточнения происходившего в «Семи ветрах». По пути в ГОВД ему перевязали рану. Доктор заботливо предложил провести милицейские процедуры в больнице, но Рублев ответил, что сквозное ранение в руку — это не рана, а так, баловство. И поехал в отдел сам.

К нему там отнеслись, как принято относиться к народным героям. То есть для начала обложили матом и спросили, какого черта он один полез в драку на двоих вооруженных бандитов.

Рублев резонно заметил, что исход боя положительный, а победителей не судят. Напомнил, что если есть сомнения в правомочности его действий, то свидетелей было достаточно.

Тут майору, допрашивавшему Рублева, принесли какую-то бумагу. Майор уткнулся в нее, а Борис сразу понял, что бумага напрямую касается его. Иначе непонятно, почему вдруг этот мент бросал на Комбата странные взгляды поверх своего чтива и глаза у него становились все более обалдевшими.

— Ну, Борис Иванович, я не знал, что вы имеете, скажем так, специальную подготовку, — покачал головой майор, откладывая бумагу.

— Как видите, имею.

— Ну ладно, это снимает вопросы, чего вы туда полезли и почему после вас остались только трупы.

— Да, не так уж и просто безоружному, имея дело с двумя вооруженными людьми, уложить их, но не убивать.

— Я понимаю. Не ребенок. Тут беда в том, что преступники похитили драгоценностей на уйму баксов. И я думаю, что руководство магазина будет очень огорчено, узнав, что теперь все это невозможно найти.

Борис нахмурился.

— Только не говорите, что они теперь подадут на меня в суд за нанесение ущерба!

Майор покачал головой.

— Нет. У нас, по счастью, не Америка. И вообще, их представитель уже в пути. Вот приедет — и поговорим. Думаю, что он на вашей стороне… К слову, Борис Иванович… мы ведь с вами одного звания, хоть и разных ведомств. Может, не будем церемониться?

— Да запросто! — кивнул Комбат.

— Сергей, — представился мент.

— Борис, — ответил Комбат.

Они пожали друг другу руки, потом майор продолжил опрашивать Рублева. Тон расспросов был доброжелательным, по Сергею было видно, что, если б его воля, отпустил бы он Комбата на все четыре стороны. Но вот служба, будь она неладна, не дает — надо толком снять показания, оформить кучу бумажек…

Около двух часов ночи приехал тот самый представитель магазина. Это, собственно говоря, был Дмитрий Умецкий. Он ворвался в кабинет взъерошенный и красноглазый. Сказывалось то, что несчастный не спал уже три ночи — с момента ограбления.

— Здравствуйте! Рублев — вы? — ткнул он рукой в Бориса.

— Ну а кто же еще? — дернул плечом Комбат.

— Вы ведь не знаете, куда они дели драгоценности? Ах, простите! Идиотский вопрос. Можно подумать, они перед смертью пустились в откровенность?

— Если честно, — ответил Борис, — у них просто не было времени на предсмертные откровения. Мы ведь там дрались. А в драке не слишком-то поговоришь на всякие секретные темы.

Умецкий сокрушенно махнул рукой.

— Страховая компания воет, ведь такую компенсацию придется выплачивать за похищенные драгоценности. И не слишком-то горит желанием платить вообще. Собирается назначать расследование, чтобы проверить нашу непричастность к замыслам преступников.

Да, ситуация такая гадкая, что хоть топись. Мало того, что магазины ограбили, так еще может статься, что страховая компания сочтет ограбление недостаточным поводом для возмещения ущерба. И тогда — расплачивайся с производителями из собственного кармана.

Умецкий посмотрел на майора.

— Вы говорите, что нашли украденные деньги в машине?

— Да, нашли. Только, если вы хотите их забрать, мы пока не можем отдать.

— Нет, я просто хотел бы пересчитать. если можно.

— Думаю, что можно, — сказал майор и позвонил, чтобы принесли рюкзак с деньгами.

Умецкий сноровисто перебрал пачки долларов своими тонкими руками и повернулся к Рублеву:

— Это вы с ними разобрались?

Борис развел руками. Дескать, грешен, не удержался. Умецкий оставил в покое рюкзак, быстро вытащил из барсетки бумажник. Вытащил из него такой пресс денег, что майор невольно присвистнул. Ничего себе, таскать такие бабки! А потом, случись чего, будет обижаться, что его обобрали в особо крупных размерах.

Умецкий плюхнулся на стул возле Комбата и официальным голосом сказал:

— Как представитель сети магазинов «Цезарь» я считаю правомочным выплату вам вознаграждения за возвращенные нам деньги. Вот. — он отсчитал какую-то сумму, выглядевшую очень внушительно, и протянул Борису пачку банкнот.

Рублев вопросительно посмотрел на майора. Тот пожал плечами:

— Дают — бери! Я не вижу ничего незаконного в том, что тебя вознаграждают. Только не забудь заплатить налоги.

При этом он так усмехнулся, что стало понятно: несмотря на свою работу в органах, майор является принципиальным противником налогового обложения.

Рублев, не считая, положил деньги в карман рубашки. Умецкий вздохнул, отстучал пальцами на столешнице какой-то замысловатый ритм и спросил:

— А вы не знаете, они работали сами или по чьей-то наводке? Я это к тому, что жалко все-таки украденных драгоценностей. Очень жалко.

Сергей вздохнул:

— Я от всей души вам сочувствую, но откуда мы можем что-то знать через три часа после того, как преступников отвезли в морг. Заметьте: в морг. То есть допросить их мы не могли. И естественно, что на ваш вопрос я ничего положительного ответить не могу.

Умецкий часто заморгал.

— Я понимаю. Вопрос, если честно, совершенно риторический. Совсем расклеился. У вас в городе нормальная гостиница есть? Я спать хочу.

— Есть, — ответил майор. — Если хотите, я позвоню, найду вам место. А то всякое бывает. У нас нравы провинциальные. Могут и при наличии мест не принять только потому, что лень заполнять документы.

Умецкий, услышав такое, натурально уменьшился в размерах. И мелко закивал, подтверждая, что совершенно не против участия майора милиции Вяхирева в организации ему ночлега.

Сергей позвонил в две гостиницы. Одна отказала сразу — там действительно не было мест: все, что можно, позанимали участники какого-то регионального турнира по интеллектуальным играм. Вяхирев удивился, что у нас водится что-то подобное, и связался со второй. Там подтвердили, что есть свободный полулюкс. Майор продиктовал Умецкому адрес, и тот исчез, оставив после себя шлейф жалобных причитаний.

И вот в четыре часа утра Борис вышел на улицу. И сразу заметил Татьяну, махавшую ему рукой возле машины. Рублев удивился — что это за транспорт добыла супруга в такое время. Подошел поближе и узнал автомобиль своего работодателя. Антон высунулся из водительской дверцы и помахал Борису рукой.

— Доброе утро, — сказал Комбат.

Татьяна бросилась ему на шею. Антон, тактично подождав окончания долгого поцелуя, крепко пожал руку Борису и сказал:

— Я прямо и не знаю, как тебя благодарить.

— Да ладно, меня тут уже отблагодарили за возвращенные денежки.

— В смысле? — напряглась Татьяна, ожидая подвоха.

Борис рассказал про деньги, про суетливого Умецкого и про то, что тот ему отвалил немалую сумму. Тут Борис несколько смутился и признался, что даже не знает, сколько именно ему отвалили за отвагу. Антон сказал, что сейчас отвезет их с Татьяной домой и вот там они спокойно узнают, насколько им повезло.

— Слушай, Антон, а ты здесь с самого вечера? — спросил Борис.

— Ну, в общем, мы с Татьяной тут с полуночи примерно.

Борис смущенно положил руку на плечо Антону.

— Слушай, ну я прямо и не знаю, как извиняться…

— Да перестань, Борис! Ты сегодня герой. Сам подумай, если бы за стойкой был не ты, а кто-то другой, во что бы могло вылиться случившееся? Тут же могли и невинные люди пострадать. А ты — герой. Я даже представить себе не мог, какого человека беру на работу!

Борис взмахом руки прервал излияния Антона. Оно, конечно, понятно — человек под впечатлением, и распирает его от чувства некоей общности с тем, кто сегодня проявлял себя героем… Но все равно — не любил Комбат, когда его начинали слишком уж хвалить в глаза. Он считал, что как раз всяческие славословия — это то, от чего следует держаться подальше.

Они ехали по городу, который уже понемногу переходил из ночи в утро. Комбат, не выпуская Татьяны из объятий, спросил:

— А дети-то с кем?

— Я соседку попросила, чтоб легла у нас в зале. Если что — она детей успокоит.

— Хорошо, — кивнул Рублев. — А то перепугались бы, если бы проснулись, а нас дома нет и никого взрослого нет. Вон у Мишки до сих пор в шкафу чудовища всякие живут.

Татьяна тихо рассмеялась.

Антон затормозил перед их подъездом. Протянул Борису руку.

— Спасибо тебе еще раз, — сказал он.

— Да не за что… Надеюсь, что таких поводов для благодарности у тебя поменьше будет, — невесело усмехнулся Рублев.

Антон пробормотал что-то насчет того, что тут не грех и по дереву постучать, да вот беда — нету под рукой. В конце концов он постучал по собственной голове.

Борис с Татьяной поднялись по лестнице и зашли в квартиру. Там было темно и тихо. По первому впечатлению — никто не просыпался среди ночи и бунтов не устраивал. Хотя кто их знает, этих малолетних разрушителей…

Рублев сказал, что не прочь бы чего-нибудь сжевать, а то его в милиции не покормили. Жена засмеялась и на скорую руку сварганила что-то из имевшихся в холодильнике продуктов.

На шум пришла соседка, увидела их, отрапортовала, что дети спали спокойно, и ушла к себе.

Борис, жуя бутерброд с ветчиной, наконец-то обратил внимание на деньги, выданные ему в качестве вознаграждения. Посчитал и понял, что этот нервный тип и вправду щедр. Или же это для него такие семечки, что и думать нечего.

Так или иначе, но пять тысяч долларов он отстегнул.

— Вот такой неплохой финал у вечера, — усмехнулся Рублев. — Можно детей куда-нибудь сводить и купить много чего…

Татьяна искоса посмотрела на деньги. Они стали как бы материальным отражением происшедшей неприятности.

Борис дожевал бутерброд и сказал:

— Все, пойдем спать. Хорошо, что завтра на работу не надо.

Глава 10

Жизнь все-таки подарила Борису пару дней отдыха, прежде чем взяться за него по новой. Ну, был еще один поход в милицию, но уже короткий, на подписание еще пары протоколов. А так — Комбат блаженствовал.

Антон стал союзником этой внезапной паузы, объявив Рублеву, что неделю он его видеть на работе не желает. Пусть для начала заживет рана, тогда можно будет и за стойку становиться. Работодатель еще и пошутил. Да так, что у Бориса чуть не вырвалось ругательство. Дескать, он, Антон, надеется, что никаких бандитов не появится в «Семи ветрах» раньше, чем Комбат вернется в полном здравии. Рублеву не хотелось бы, чтоб вообще кто бы то ни было лез туда, но не ругать же собственного директора последними словами!

А на третий день утром зазвонил телефон. Подошла Татьяна, послушала и пригласила Рублева. Тот, прежде чем взять трубку, вопросительно глянул на жену. Она прошептала:

— Голос какой-то знакомый, но не могу понять, кто это!

Рублев взял трубку.

— Алло, я вас слушаю, — сказал он.

— Доброе утро. Вы — Борис Рублев? — спросил голос, оказавшийся и правда знакомым. Но никакого понятия о том, откуда это ощущение, Борис так и не обрел. Потому просто согласился:

— Да, это я.

— Вас беспокоит Первый канал, передача «Человек и закон». Моя фамилия — Филимонов.

Рублев несколько секунд увязывал эти слова и голос в трубке. Да, вроде все прекрасно увязывалось — этот хрипловатый баритон он слышал из телевизора множество раз.

— И чем я могу вам помочь? — спросил Борис.

— Мы хотели бы пригласить вас в нашу завтрашнюю передачу.

Борис оторопел. Такого предложения он не получал никогда. Он осторожно уточнил:

— Извините, а вы ничего не перепутали? Вы точно позвонили туда, куда надо?

— Нет, Борис, мы ничего не перепутали. Понимаете, мы тут узнали про ваш поступок.

Рублев не сдержал стона. Ну за что ему еще и такое наказание?! Вот делать ему больше нечего, кроме как перед камерой кривляться! Вообще, в отличие от подавляющего большинства людей, Борис испытывал к телевидению стойкую неприязнь. Репортеры у него ассоциировались с враньем.

Он стал срочно придумывать повод, по которому можно было бы отказаться. Словно разгадав его мысли, Филимонов сказал:

— Борис, я бы очень хотел, чтобы вы приняли участие в программе. Понимаете, это будет необычный выпуск. Мы планируем провести нечто вроде дискуссии: как обстоят дела с преступностью в современной России и методы борьбы с ней. И мы хотели бы, чтобы вы участвовали в этой дискуссии гостем.

— А что, кроме меня, некому? — неприветливо спросил Рублев.

Филимонов ответил без малейшей заминки. Казалось, его никак не цепляет неприветливый тон собеседника. Хотя чего ему удивляться. Пресса — это ребята с железными нервами. Строго говоря, относительно всего, что касается их работы, можно утверждать: как дело доходит до профессиональных обязанностей — нервы у репортеров атрофируются.

— Да есть кому, конечно. Но вы — человек особенный. Не каждый день такое случается, чтобы один, безоружный, на два пистолета… Борис, ну пожалуйста!

— Что вообще от меня будет требоваться?

— Ну, я думаю, что у вас в жизни есть позиция и какие-то свои взгляды? Так вот, требуется только то, чтобы вы общались с другими участниками в студии, исходя из вашей позиции. Понимаете?

Рублев хмыкнул.

— А вас не волнует, что моя позиция может сильно отличаться от ортодоксальной?

— Прекрасно! — Борису показалось, что в этот момент Филимонов подпрыгнул. — Мы хотим, чтобы у нас в гостях были неординарные люди. Специально ради них мы делаем передачу, в корне отличающуюся от предыдущих выпусков!

Рублев вздохнул.

— Ладно, допустим, я соглашусь. Что дальше?

— Приезжайте завтра в Москву, позвоните мне в двенадцать часов дня. Мы пришлем за вами машину и доставим в студию. Хорошо?

— А я что, могу выбирать?

— Ну и замечательно! — Филимонов старательно не замечал грубоватый тон Бориса. Он надиктовал телефон и распрощался.

Рублев повесил трубку. И первая мысль, пришедшая ему в голову, была: «Ну и зачем я соглашался?» Он задумался. С одной стороны, неприятная это штука — телевидение. Врут, передергивают факты, вообще непонятно, зачем существуют. И стремиться, как говорят в народе, «попасть в телевизор» — это примерно то же самое, что желать искупаться в дерьме. С другой стороны, где еще можно высказать вслух то, что думаешь, и тебя будут вынуждены услышать? Необязательно — понять. Но вот услышать — точно.

Ну и, в конце концов, чего греха таить, интересно, как это происходит, когда тебя снимают и показывают по ящику.

— Что хотели? — спросила Татьяна, вернувшаяся в комнату.

— Не поверишь! Поеду сниматься в передаче «Человек и закон»! Пригласили в качестве гостя.

Татьяна всплеснула руками.

— Ничего себе! Это в честь чего? Неужели из-за этих отморозков?

— Именно потому. Там у них намечается какое-то обсуждение. Вот меня хотят видеть в качестве одной из обсуждающих сторон.

— С ума сойти! Вот уж подумать не могла, что выхожу замуж за будущую звезду экрана! — расхохоталась женщина.

Комбат почувствовал себя так, что впору провалиться сквозь землю.

— А когда показывать-то будут?

— Не знаю. Съемки завтра. А вот что дальше — ума не приложу. Если хочешь, я узнаю и позвоню тебе.

— Конечно, хочу! — воскликнула Татьяна. — А ты как думаешь? Все-таки не каждый день можно своего мужа на Центральном телевидении увидеть!

— А тебе что, мало меня живого? — поддел Комбат.

Татьяна за словом в карман не полезла:

— Ну, если любишь человека, то много его не бывает. Или ты имеешь какие-то возражения? И вообще, если бы меня показывали по телевизору, ты что, не посмотрел бы?

— Посмотрел, — покаянно ответил Рублев.

— Вот и не надо тогда здесь устраивать сцен и рассказывать, как тебе плохо и тяжело, когда любимая жена увидит тебя по ящику.

— Эй, я этого не говорил! — возмутился Комбат.

— Зато подумал, — твердо заявила Татьяна. И возразить на это Борису было нечего. Не оправдываться же в том, чего не делал.

Дальше день превратился в сплошное безумие. Татьяна стала суетиться, формируя завтрашний внешний вид мужа. На робкие возражения относительно того, что он может надеть обычный костюм и галстук и это сойдет за парадный прикид, жена безапелляционно заявила:

— Я не хочу, чтобы ты выглядел куклой. Костюм, галстук… будешь, как колхозник или сантехник из «Поля чудес». Нет уж, давай мы подумаем, как тебя превратить в настоящего персонажа!

И началось! Татьяна перевернула вверх дном весь гардероб Комбата и ничем не осталась довольной. Хотя, когда наткнулась на новенький, ни разу не надеванный камуфляж, немедленно вцепилась в него. Борис увидел, что задумала дорогая супруга, и воспротивился. Он считал, что появление в студии в армейской форме без опознавательных знаков — это для тех, кто либо ничего не понимает в отношении служивших людей, либо пустая рисовка.

Татьяна не очень-то сопротивлялась. Но предложила компромиссный вариант. Надо сделать так, чтобы одежда Рублева сочетала в себе элементы военного и штатского. Так получится, что Борис представляет собой одновременно и армию, и цивильных людей.

Вот этого замечания Рублев, по чести говоря, так и не понял. В смысле — ему было неясно, с какой стати надо кого-то из себя представлять. Вот есть он, Борис Рублев, и зачем ему надо как-то подчеркивать свою принадлежность к неким группам или кастам?

Хотя, конечно, если вдуматься, то ничего плохого в комбинации военной и гражданской одежды нет. Это все очень неплохо выглядит, армейская форма рациональна…

Они начали колдовать. Рублев и не предполагал, что процедура примерки одежды может стать такой интересной.

Итогом совместной работы Бориса и Татьяны стала следующая комбинация предметов гардероба: черные джинсы, темно-синяя футболка и камуфляжный разгрузочный жилет. Теперь Рублев напоминал какого-нибудь наемника или, что более вероятно, вохровца.

Но вообще выглядел он внушительно и мощно. Так что подбор костюма состоялся. Татьяна не преминула заметить еще и то, что очень выгодно будет смотреться повязка на руке Комбата, под которой скрывалась рана. Раз уж он приглашен на передачу в качестве нечаянного героя — бинты будут лишний раз напоминать об этом.

Борису не то чтобы очень хотелось, чтобы его вид кому-то о чем-то напоминал, но все равно получалось, что выглядит он замечательно. И он плюнул на бинты и то, что могут подумать в связи с ними всякие не в меру впечатлительные зрители.

Вечером Комбат хотел прогуляться. Он вышел из дому, посмотрел на тускловатое небо, вдохнул прохладный воздух и прикинул, куда бы пойти.

И тут где-то рядом раздалось громкое:

— Вот, это он! Двух бандюков положил, как с куста!

Рублев оглянулся, ища того, кто решил так бестактно показывать свою осведомленность. И увидел, что на лавочке под кустом сирени сидят три старушки. Они были местными — из соседнего дома, но незнакомыми Рублеву. И теперь бабушки смотрели на Комбата, как на некое диво, привезенное из заморской страны.

Настроение немедленно испортилось. Рублев уже не думал, что ему хочется гулять по городу. Казалось, что сегодня на него будут таращиться все кому не лень. Таращиться и тыкать пальцами, как в ручного хищника, который недавно растерзал пару нехороших ребят и его за это не усыпили, а, напротив, покормили и собираются устроить публичную демонстрацию красавца и умницы.

Вздохнув, Борис отправился домой. Вытащил с полки томик Стругацких и стал читать.

* * *

В представлении Бориса телевизионщики были людьми с двумя шкурами. Одна из этих шкур — это имидж, то, что видят зрители. А вторая — настоящая, та, что и наждаком не отдерешь. А если и отдерешь, то она все равно потом отрастет заново, как восстанавливаются отпечатки пальцев после, скажем, выжигания их кислотой.

Понятно, что имидж может быть любым. Он на то и искусственный, чтобы его можно было строить по произвольному прототипу. Для разных передач нужен разный имидж, и это касается не только одежды. Даже характер ведущего подвергается настоящей вивисекции. Что мы можем получить в результате? Например, жесткого, принципиального типа, для которого, кажется, правда-матка — это самое главное. Или, напротив, женоподобного глиста, от одного вида которого у нормального человека возникает желание взять что-нибудь тяжелое и вмазать этому вырожденцу.

Ну а вторая шкура — что о ней сказать? Вот кто этот человек по жизни есть, такая и она. Тот самый «принципиальный» телевизионный персонаж на поверку может оказаться двоедушным скользким выродком.

Филимонов, оказавшийся около полудня в районе Ярославского вокзала, на первый взгляд производил впечатление человека, не слишком отличающегося от своего телевизионного образа. Ну то есть практически невозмутимый субъект, который способен ровным голосом комментировать любой сюжет — от репортажа с заседания хозяйственного суда до истории об убитой и расчлененной девочке пяти лет. Только одно бросалось в глаза как отличие от образа — несколько другие интонации. То есть они носили отчетливый отпечаток профессиональных, но не несли в себе нарочитости, от которой тоже коробит любого мало-мальски внимательного и думающего телезрителя. Но это был только отпечаток, а в остальном Филимонов говорил нормально.

— Зовите меня просто Василием, — сказал ведущий после приветственного рукопожатия.

— Ну, меня вы Борисом уже зовете. Тогда, может, еще и на «ты» перейдем?

— Запросто! — ответил ведущий.

— Слушай, Василий, а съемка у нас во сколько?

— Как это «во сколько»? Передача выходит в девятнадцать десять? Вот и снимать будем так. У нас же сегодня прямой эфир.

— А чего я так рано приехал? Мог бы на электричке попозже!

— Нормально. Ты у нас самый загадочный гость программы, — ответил Филимонов, лавируя в автомобильном потоке, — И хотя бы кому-то надо знать, что ты из себя представляешь. Лучше всего, чтобы это знал я, раз уж мне досталась нелегкая доля ведущего.

— Тоже правильно. И как, если не секрет, ты собираешься это знание добывать?

Филимонов улыбнулся.

— Не секрет, конечно. Добывать я ничего не намерен. Просто пообщаемся, я посмотрю на тебя. Хотя кое-что придется и узнать, но это буду делать не я, а секретарша. Ты для нее заполнишь мини-анкету. Это надо будет, чтобы тебя в начале передачи представить.

— Ага… Ой, подожди. Я жене позвоню, скажу, чтоб она сегодня смотрела передачу. Очень она просила сказать, когда меня покажут.

— Правильно делает, — кивнул Филимонов. — А ты знаешь, что если у участника передачи кто-то сидит перед экраном, то у него уверенности больше? Ну, получается такой психологический эффект, что вот эта страшная телекамера, которая выглядит как окно неизвестно куда, вроде уже и не чужая. Вот там, в этом круглом окошке, прячется твой родной человек. И ты говоришь как бы перед ним. И все, напряжения заметно спадает.

— Учту, — кивнул Борис.

Он позвонил Татьяне, сказал, чтобы она включила телевизор в семь часов вечера. Жена пообещала не только смотреть сама, но еще и детям показать папу в коробке. Борис расхохотался.

Филимонов подождал, пока Борис договорит. И спросил:

— Слушай, я вот все пытаюсь представить: каково это — убить другого человека. Разговаривал со многими людьми, они все что-то говорили, но все равно непонятно. Что ты можешь сказать на этот счет?

— А что тут скажешь? — дернул плечами Борис после короткой паузы. — Я вот убивал в своей жизни немало. Начиная еще с Афганистана. Там же война была, а не прогулка. И стреляли в тебя по-настоящему. Приходилось стрелять в ответ, стараясь, чтобы это получилось лучше. Вот когда перестрелка — не страшно убить. Ты же фактически противника и не видишь толком. Торчит, к примеру, голова. Ты прицелился — хлоп! Все, голова пропала. И ты знаешь, что враг убит. При этом не видишь, как это выглядит и что там происходит. Или он просто лежит и не шевелится, или агонизирует, корчится… К такому убийству привыкаешь быстро. А вот когда ты в другой ситуации, когда приходится с кем-то схлестнуться лицом к лицу… Хотя, ты знаешь, и здесь работает другой закон. Задумываешься не столько о том, что сейчас ты будешь убивать, сколько о том, чтобы тебя не убили. Остаться в живых — вот самое важное. И следишь именно за этим. Все, что делается, — делается исключительно с целью не дать себя прикончить. Ну и потом, например, ты ему нож воткнул в сердце, он упал. Вот тут можно и подумать, что ты только что сделал. Но оно уже сделано, ничего не поправить… Короче, никаких особых мыслей нет.

Филимонов ненадолго задумался. На горизонте тонким шприцем с острой иглой возвышалась Останкинская башня…

— А вот как тогда получается, что многие люди после убийства ломаются? Становятся или дергаными психами, или просто сходят с ума, потому что это неправильно — убивать себе подобных.

— Так получается потому, что слишком сильно переживаешь. Это нормально, это не патология. Но согласись, очень сложно, пережив тяжелый стресс, возвратиться к нему снова по доброй воле и не измениться в чем-то. Я тоже над первым моджахедом, заваленным в рукопашной, только что слезы не лил.

— А как это было? — тихо спросил Филимонов.

Борис глубоко вздохнул, задумался: а стоит ли рассказывать? Потом решил: почему бы и нет?

— А ничего такого и не было, если вдуматься. На Хиджарском перевале мой батальон налетел на крупный отряд духов, пробиравшихся с территории Пакистана. Действительно крупный. И это были не афганцы, которые тогда против нас воевали устаревшим оружием, как попало. Нет, тут были ребята серьезные. Оружие новенькое, американское, французское, «стингеры», базуки…

Драка завязалась не на шутку. Зима была, а нам жарко! У нас, кстати, думают, что в Афганистане сплошь жара и солнце. На самом деле там зимой в горах — полный привет. Ходили в стандартных зимних бушлатах. А тут, как схлестнулись, поскидывали все лишнее. Иные в тельняшках воевали…

Ну если по совести говорить, то воевать мы тогда умели. И советский десантник — это не клоун в берете, как иногда изображается. Моджахеды против нас всерьез ничего не могли. Даже хваленые «черные аисты» бен Ладена! Так что мы этот отряд крепко в оборот взяли. Но те все лезли вперед, лезли, а там местность была такая паскудная — сплошь какие-то мелкие овражки, трещинки, расселинки. Вот они и смогли подобраться вплотную. Завизжали и как бросились — кто с ножом, кто со штыком, кто с голыми руками. Думали, мы от их бородатых морд страху наберемся и сломаемся. Смешные. Мы и сами не такие уж приятные были после двухдневного перехода и трехчасового боя. Ну, вот тогда и пошло-поехало. Мы тоже похватали кто что успел и как дали дыму — от душманов только ошметки полетели.

И вот тогда я с ним столкнулся. Здоровый гад, в полтора меня, бородатый и смуглый чуть ли не до черноты. Как мне кажется, даже не афганец. Может, араб какой-нибудь, я не специалист, да и некогда рассматривать было. Так вот, он на меня с ножом попер, а я с лопаткой саперной был. Это штука страшная, тебе небось и объяснять не надо. Недаром американцы про нее всякие страшные вещи сочиняют.

Вот мы с этим душманом и дрались. Хотя сильно это сказано — дрались. Все очень быстро произошло, буквально в несколько секунд. Он ножом махнул — хотел режущий по лицу провести. Я уклонился немножко и лопаткой по руке ему заехал. Кровища, нож куда-то в сторону отлетел вместе с одним пальцем. Душман заорал как резаный. И так отшатнулся, как будто сейчас побежит от меня со всех ног. А я же не хочу, чтобы он убежал, как врезал ему лопаткой по харе… Вот теперь и думаю — хорошо, что у него борода росла. А то у меня переживаний было бы побольше. Я ведь только потом понял, какое повреждение нанес. Там небось харя пополам раскололась.

Вот и вся история.

Филимонов потряс головой.

— Ты вроде ничего особенного не рассказал. А у меня мурашки по коже. Может, как раз потому, что ты не вдавался в живописные детали и я сам все додумал…

Они остановились перед здоровенным зданием телецентра, блестевшим множеством окон. Василий припарковал машину на служебной стоянке, запер ее и быстро пошел в сторону стеклянных дверей.

Борис двинулся следом. Никакого предвкушения проникновения «за кулисы» телевизионной кухни он не испытывал. И это было несколько странно — все-таки любопытство свойственно любому представителю рода человеческого, и Борис не исключение.

Они миновали холл. Охранник в камуфляже дежурно вскинулся навстречу постороннему, но Филимонов властным жестом отсек поползновения к излишней бдительности. Они с Борисом зашли в лифт и поднялись на седьмой этаж.

— Сейчас пойдем ко мне в кабинет, — сказал Филимонов. — Займемся твоей анкетой, я просмотрю все, что касается передачи… Сам волнуюсь, если честно… Не так уж часто я занимаюсь прямыми эфирами.

— А что, очень сложно? — спросил Рублев.

— Не то чтобы сложно. Непривычно. Приходится сосредоточиваться, следить за собой, потому что возможности переснять уже не будет. И любая ошибка — это уже не упрек самому себе за лишний дубль, а конкретная и заметная внимательному глазу лажа. А нас смотрят не только простые обыватели, которым эта лажа может и за божью росу сойти. Есть еще и профессионалы — они-то не упустят случая тебя рожей в грязь сунуть.

— Ничего себе, — покачал головой Комбат.

— Думаешь, журналист, чья рожа мелькает дважды в неделю на экране, — такая культовая фигура? Не настолько, чтобы его при необходимости не вышвырнуть на улицу, — усмехнулся Филимонов.

— А что, у вас здесь так круто?

— Нет, ну не всегда. Надо что-то особенное сморозить, чтобы тебя сразу уволили. Приходится стараться.

В это время Филимонов остановился перед обитой дерматином дверью с золотистой табличкой, оповещавшей о том, что за этой дверью находится территория Василия Филимонова, директора творческого объединения «Фемида». Рублев, прочитав эту надпись, уважительно покачал головой — ну да, внушает некоторое почтение, ничего не скажешь.

За дверью была приемная с традиционной секретаршей-сексапилкой и фикусом в роскошном керамическом горшке. А потом — кабинет.

Филимонов усадил его в широкое удобное кресло возле окна. Рядом с креслом стоял низенький столик с прозрачной крышкой. Комбат потрогал ее и убедился, что это чудо дизайна сделано не из стекла, а из пластика. Это удобнее и безопаснее. Гарантируется, что не будет никаких осколков и травм.

На столике валялось несколько бесплатных газет с рекламными объявлениями, невесть как оказавшихся здесь. Точнее, даже невесть зачем. Что может понадобиться директору творческого объединения из этих листков плохой серой бумаги, в которых большей частью дают объявления второсортные фирмы, фарцовщики и всякие деятели от лженаук. Вон бросается в глаза крупный шрифт: «Снимаю порчу!» Ужас.

Филимонов что-то смотрел на компьютере. Это продолжалось несколько минут, потом он встрепенулся и сказал:

— Ой, блин! Я про тебя уже и забыл. Извини старого трудоголика. Кофе хочешь? Или чаю?

— Чайку можно было бы, — подтвердил Борис.

— Сейчас организуем, — кивнул Филимонов.

Нажав на кнопку селектора, он заказал чашку чая, чашку кофе, лимон и печенье. Когда секретарша принесла это, он поблагодарил ее и добавил:

— И позови, пожалуйста, Ларису. Пусть возьмет вопросник.

Секретарша кивнула и исчезла. Филимонов, жестом пригласив Комбата приступать к чаепитию, пояснил:

— Лариса — это мой помощник на программе. Она занимается разными точными моментами, как то — сбором информации о гостях передачи, подборкой статистических данных, подборкой тем для будущих выпусков… Короче, она — мозговой центр.

— А ты? — удивился Борис.

Филимонов развел руками.

— А что я? Я выполняю две функции. Одна — это администрирование проекта. Что, собственно, подразумевает табличка, которую ты видел на входе. А вторая функция уже никак не фиксируется. Я — душа проекта. Всего-навсего.

— Ну ничего самомнение, впечатляет, — засмеялся Борис.

— Я знаю, — кивнул Василий.

Вошла длинная белобрысая дамочка примерно одного с Рублевым возраста. Она смерила его пристальным взглядом и спросила у Филимонова:

— Это наш гость?

Лариса положила перед Борисом два листа бумаги формата А4. Это была та самая анкета, про которую говорил Филимонов.

— Заполняй, — кивнул ему Василий и углубился в работу на своем компьютере.

* * *

Волнение появилось перед самым эфиром. Борис вдруг почувствовал, что у него дрожат пальцы. Неодобрительно покосился на взбунтовавшееся тело. Выкурил сигаретку, чтоб утихомириться. Не помогло. Более того, мандраж еще усилился.

Филимонов, по всей видимости, заметил это. А может, просто знал, что невозможно человеку без опыта не беспокоиться перед такой штукой, как прямой эфир по телевизору. Он быстренько организовал Рублеву пятьдесят граммов коньяка. Это вроде помогло.

И вот время идти в студию.

— Ну что, Борис, настало время привести приговор в исполнение, — сказал Филимонов. Он тоже выглядел несколько взвинченным — прямой эфир был нешуточным делом даже для телевизионщика со стажем.

Миновав длинный коридор, они зашли в студию.

Сегодня «Человек и закон» снимался не в своем обычном помещении. Большое помещение с местами для зрителей, предоставленное в распоряжение Филимонова на эту передачу, шевелилось, как растревоженный муравейник. Толклись возле трибун зрители-статисты, сновали во все стороны люди из технического персонала, качался, как шея странного техногенного дракона, операторский кран.

Василий указал Рублеву на несколько стульев в левой части студии.

— Иди садись, куда тебе удобно, а то сейчас остальные подтянутся, и останешься без места, придется стоя сниматься, — пошутил Филимонов и унесся куда-то в самое пекло рабочей возни, оставив Бориса одного.

Делать нечего, Комбат уселся и стал смотреть по сторонам. Подтянулись остальные гости — три человека. Большой, толстый дядька с остатками длинных волос по краям аппетитнорозовой лысины, сухопарая тетенька со значком непонятной организации на лацкане пиджака и средних лет человек, от которого за версту разило правоохранительными органами.

Из невидимых динамиков раздался голос, извещающий, что до прямого эфира осталось десять минут.

Суета стремительно пошла на спад. Уселись по местам зрители, разбежались рабочие, стал затейливо мигать свет — шла последняя проверка осветительной аппаратуры. Филимонов стоял у места ведущего, читая что-то на экранчике карманного компьютера. Прошла девочка, осмотрела микрофоны-петельки на каждом из гостей.

— Пять минут до эфира, — сказал голос.

Мандраж, охвативший Комбата, пошел на спад. Так бывало, когда Борис шел в бой. Вот только что его поджилки отплясывали джигу, а тут бац! — и ничего.

— Минута до эфира, — провозгласил голос.

Погас практически весь яркий свет — осталось только несколько маленьких светильников, неспособных толком разорвать темноту, превращая ее в густой полумрак. Ведущий прошел к себе за кафедру, оперся на нее двумя руками. Зрители чуть слышно перешептывались. Гости вели себя, наверное, чуть погромче — ворочались на стульях, шумно дышали. Такое чувство, что они тоже впервые на телевизионной передаче в качестве зрителей.

Минута, как показалось Рублеву, затянулась. Но и этот эффект был ему знаком — время никогда не течет равномерно.

Заиграла музыка — ее Комбат неоднократно слышал по телевизору, когда начиналась передача. Через несколько секунд вспыхнул свет, но снова не весь, а только две лампы, направленные на Филимонова. Он выпрямился, стал будто бы даже повыше ростом, и сказал:

— Добрый вечер, уважаемые телезрители. Сегодня у нас необычный выпуск… Чем больше времени я уделяю своему проекту, тем сильнее убеждаюсь, что проблема преступления и наказания — гораздо глубже, чем принято думать на первый взгляд. Все сводится к знаменитой фразе Глеба Жеглова: «Вор должен сидеть в тюрьме!» И вроде бы с этим никто не спорит. Но стоит копнуть глубже, и понимаешь, что здесь не работают простые законы причины и следствия и мыслить линейно, говоря о преступлении, — то же самое, что расписаться под некоей бумагой, которая говорит о вашей некомпетентности.

В адрес передачи приходило и приходит огромное количество писем и отзывов. Ежедневно в мой кабинет доставляется два-три килограмма почты. А электронные адреса иногда даже не справляются с тем, что нам пишут.

Люди задают вопросы, что-то рассказывают, делятся своими мнениями… И до недавнего времени все эти разговоры шли, как говорится, в одни ворота, потому что физически невозможно отвечать на две-три сотни писем в день.

Мало-помалу назрела необходимость передачи, в которой можно ответить на ваши многочисленные вопросы. Не на все, конечно, но на основные — точно. И именно потому мы сегодня нарушаем формат передачи, превращая ее из хроники в ток-шоу. Тема нашего шоу — преступление и наказание.

И позвольте вам представить наших гостей. Это Марк Геннадьевич Ракицкий, профессор кафедры криминологии Академии внутренних дел…

Толстый дядька при этих словах лениво помахал рукой. Зрители разразились жаркими аплодисментами.

— Галина Петровна Ставрогина, представитель правозащитной организации «Чувство локтя».

Снова аплодисменты.

— Евгений Владимирович Громов, следователь по особо важным делам Московской Генпрокуратуры.

Третий гость, как и предполагал Борис, оказался ментом.

— И Борис Иванович Рублев — работник кафе «Семь ветров», город Тула.

Зрители, конечно, зааплодировали. Но Борис буквально кожей ощутил направленные в свою сторону лучики интереса. Понятное дело — какое может иметь отношение к теме передачи работник кафе. Даже как-то странно.

Филимонов сделал рукой жест в сторону большого плазменного экрана.

— Итак, давайте посмотрим на статистику преступлений по Москве.

На экране появилось несколько разноцветных кривых. Филимонов пояснил:

— Здесь все разделено по цветам. Синим мы обозначаем количество краж. Любых — от карманных до квартирных и магазинных. Желтый — цвет более серьезных преступлений. Это ограбления, разбой, нанесение тяжких телесных повреждений. Ну, и красный цвет — это не что иное, как убийства. Самая, как мы понимаем, тяжелая и страшная разновидность преступления. Графики наглядно показывают нам, что количество злодеяний год от года растет. То есть получается, что в нашем обществе, претендующем на звание цивилизованного, день ото дня становится все опаснее и страшнее жить. Но значит ли это, что у нас плохие правоохранительные органы, которым просто нельзя доверять безопасность людей? Или причины роста кривой преступности кроются в чем-то ином? Давайте спросим об этом у нашего гостя, профессора Ракицкого. Марк Геннадьевич, ваше мнение, мнение ученого, работающего как раз в нужной сфере.

— Криминология — это наука о преступлении, — сказал профессор густым басом. — О том, какие преступления бывают, о неких законах и правилах их возникновения и, если так можно выразиться, локализации. Я пояснил это для того, чтобы нашу науку не путали с криминалистикой, работающей в сфере раскрытия преступления. Итак, вы задали вопрос о том, почему растет количество преступлений. Отвечаю: причина кроется в тех изменениях, которые про — исходили и происходят в обществе. Во-первых, совсем недавно закончились девяностые годы, годы государственного кризиса. После них осталось очень много неразрешенных общественных противоречий. Например, все мы знаем, как сильно был криминализован бизнес в то время. Сейчас бизнес и преступность немного разошлись. Появилась возможность чем-то заниматься честно. Но пережитки прошлого остались. Рэкетиры по-прежнему предлагают свои «услуги», требуя за них денег. Однако современный бизнесмен не всегда готов их платить. Это приводит к преступлению. Далее — наблюдается очень высокая контрастность общества. Посмотрите на Москву, на роскошные дома элитных комплексов и на хрущевки. Представьте себе, что должен чувствовать житель таких хрущевок по отношению к богатому? Это тоже закономерная вещь: как только в стране появляются богачи и бедняки — преступность возрастает. Бедняк хочет зарабатывать и жить так же, как богач, ему что-то в этом мешает. И он, естественно, вынужден прибегнуть к незаконному способу обогащения. Ну, и третья причина — растущая пестрота национального состава Российского государства. И Москвы в частности. Многие захотят обвинить меня в предрассудках после того, что я скажу, но тем не менее огромные проценты к этим кривым добавляет присутствие в нашем обществе чужих диаспор. Именно диаспор, так как это — сознательно изолированные от окружающей среды кластеры, в которых сохраняются нравы той среды, откуда прибыли приезжие. Соответственно внешний мир — это мир чужаков… А с чужаками, сами понимаете, можно и не церемониться. Это что касается преступности. А вот насчет правоохранительных органов — это не ко мне. Вот у нас тут есть представитель соответствующих структур. Можете спросить у него.

Представитель прокуратуры встрепенулся и приготовился отвечать.

Филимонов сказал:

— Да, наверное, вторую часть вопроса я адресовал не тому человеку. Евгений Владимирович, что вы скажете нам и телезрителям?

Следователь по особо важным делам, приосанившись, ответил:

— Наши правоохранительные органы стали хуже работать. Но винить их в этом нельзя. Потому что их проблемам есть объяснение. Вы позволите?

— Да, конечно! — кивнул головой Филимонов.

— Как ни странно, главным врагом нашей милиции, да и любого другого подразделения, занимающегося преступлениями, является само общество. Начиная от нелепых законопроектов, построенных таким образом, чтобы ограничить возможность грамотно действовать для рядового сыщика, и заканчивая стереотипом «стучать нехорошо», вбиваемым в голову человеку с детства.

— То есть вы хотите сказать, что стучать — хорошо? — спросил Филимонов.

На это следователь прокуратуры после недолгой паузы ответил:

— Надо начать с объяснения термина «стучать». Все знают, что стучать — это доносить на кого-то. Однако доносить можно по разному поводу. Рассказывать, например, о том, чем дышит ссыльный диссидент, — это одно. Но совсем другое, когда надо сообщить в милицию о соседе, регулярно избивающем свою жену и медленно, но верно подводящем дело к бытовому убийству. То есть либо он потеряет всякое чувство меры и забьет несчастную жену до смерти, либо женщина решит, что издевательств больше не потерпит, и зарежет супруга кухонным ножом. Согласитесь, второй случай трудно назвать стукачеством. Но считается, что это стыдно. При таких условиях, разумеется, будет наблюдаться рост преступности, потому что органам не оказывается помощь со стороны населения в своевременной информации.

— Хорошо, — кивнул Филимонов. — К причинам роста преступности мы в нашей передаче еще вернемся. А пока давайте зададимся вот каким вопросом: насколько важную роль в росте криминальной напряженности играет наказание за преступление? В настоящее время, как мы знаем, идет процесс смягчения пенитенциарной системы. Например, во многих странах мира отменена смертная казнь. В последнее время все ближе к этому подходит и Россия. Это хорошо или плохо? Спросим у Галины Петровны Ставрогиной.

Правозащитница встрепенулась и, часто моргая, ответила низким хриплым голосом:

— Безусловно, это хорошо! Мы не должны отставать от положительного опыта других госу — дарств. Например, от Европы. Там отмена смертной казни сыграла исключительно положительную роль — людям стало легче дышать. Европейские страны снова стали привлекательными для въезда людей из других государств…

Дальнейшая речь правозащитницы строилась примерно в том же ключе. Борис поймал себя на том, что его взгляд прикован к этой даме с некрасивым прокуренным голосом, вдохновенно несущей полную ахинею и не обращающую на это внимания. Она верила в то, что махровый гуманизм Европы, сделавший ее мягкотелой и аморфной, всерьез помогает жить! И что те иммигранты, которые принимаются развитыми странами, все больше напоминают лису из русской народной сказки. Ту самую лису, которая выгнала зайца из его избушки в благодарность за доброту.

Короче, Борис впервые в жизни видел человека, который совершенно ничего не понимает в истинном положении дел. И меряет все утопистскими мерками, от которых у любого, кто знает жизнь не понаслышке, уши в трубочку сворачиваются. Эта тетенька либо вредитель, либо ничего не соображает. Борису очень хотелось так и спросить. И так можно было бы поступить только не в такой ситуации, когда на тебя таращатся миллионы телезрителей.

Филимонов дал правозащитнице высказаться, потом задал ей следующий вопрос. Ему было интересно, что она скажет на то, что в арабских странах, где за преступления полагаются очень суровые наказания, уровень криминальной активности очень мал. Или на то, что черные кварталы зарубежных городов — это такое место, куда и днем-то лучше не соваться.

Правозащитница, естественно, имела на этот счет свое авторитетное мнение. Насчет арабских стран нечего и говорить. Это люди, во многом находящиеся в Средневековье. Нечего ставить их в пример развитым цивилизациям. А что до черных кварталов, так вы же поймите! Они приехали в чужую страну, с чужими порядками и нравами, они боятся нового и потому селятся где-нибудь поближе к себе подобным. Это как в случае с евреями, которых всякие темные люди до сих пор считают убийцами, добавляющими в мацу кровь христианских младенцев. И что, так есть на самом деле? Вот и несчастные черные и пуэрториканцы обвиняются во всех бедах, в которых белые виноваты сами. То же самое в России с ее великодержавным шовинизмом.

Рублев не выдержал, подал знак ведущему. Филимонов, дождавшись паузы в речах мадам Ставрогиной, сказал:

— Кажется, нам что-то хочет сказать Борис Иванович. Пожалуйста, говорите.

— Галина Петровна, — спросил Комбат, — а вы когда-нибудь были, например, в Нью-Йорке?

— Да, неоднократно. Замечательный город. А почему вы спрашиваете?

— Потому что мне интересно: вы пробовали прогуляться по Гарлему?

— Нет, я не пробовала. Но я поняла — вы хотите меня спровоцировать! У вас ничего не получится. Среди моих знакомых и друзей очень много людей не европейской расы. И все они — исключительно прекрасные люди. Интеллигенция, ученые…

Борис кивнул и ответил:

— Знаете, я именно такого ответа от вас и ждал. Теперь послушайте, что скажу я. Я не хотел бы утверждать, что все беды в жизни от людей других рас и наций. Русские — тоже сборище самых разных типов. И среди этих типов тоже есть нечто вроде помойки. Это преступники, бомжи, просто бездельники. И если вы никогда не сталкивались с такими людьми, вы ни за что не поймете: преступность — это чудовище, которое надо побеждать, не считаясь со средствами.

Филимонов вступил с заготовленной репликой:

— Борис знает, что говорит. Буквально несколько дней назад кафе, в котором он работает, подверглось нападению двух преступников, ограбивших ювелирные магазины «Корона Цезаря» и «Цезарь и Клеопатра». Мы рассказывали вам об этом ограблении. Борис в одиночку вступил в противоборство с преступниками — и победил. В ходе схватки, где Борис рисковал своей жизнью, оба преступника погибли.

Студия зааплодировала, не дожидаясь конца рассказа Василия.

Дальнейшая дискуссия запомнилась Комбату слабо. Вообще, он как-то вдруг почувствовал необъяснимую тоску. Так бывало в те давние дни, когда он оказывался под прицелом снайпера. Только там можно было противостоять, найти эту опасность и устранить ее. А здесь — нет, не было. Что-то липкое и мерзкое вытекало из объективов камер, покрывало его невидимыми метками для того, чтобы больше не выпустить из виду, в нужное время найти и вцепиться в него зубами.

Он еще отметил, что разговор сошел на закономерность самообороны, на то, что надо бы легализовать оружие, чтобы простой гражданин не чувствовал себя уязвимым. Возражала на это правозащитница, полагавшая, что это вызовет только всплеск насилия. Спокойно и обстоятельно возражал ей профессор Ракицкий.

Комбат мечтал о том, чтобы это все поскорей закончилось. Ему не было страшно, его уже не стесняли камеры. Просто происходящее мало-помалу скатывалось в балаган.

И он почувствовал себя намного лучше, когда снова прозвучала музыка и передача закончилась. Комбат получил свой гонорар за участие и спустился вниз. Он курил на пороге телецентра, когда мимо прошла правозащитница, смерившая его презрительным взглядом.

Глава 11

Пират был не в духе с самого утра. Нормального объяснения этому не было — только вчера он вернулся из казино в прекрасном настроении и даже с выигрышем.

Азартные игры были небольшой страстишкой Смотрящего. Страсть была достаточно велика, чтобы, предаваясь ей, получать удовольствие, но не настолько велика, чтобы причинить ущерб. Хотя, конечно, кто не слышал всяких страшных историй про людей, продувшихся в пух и прах! И состояния проматывали, и из дому все выносили, а в итоге традиционная концовка — веревка или пистолет. В случае с Пиратом, будь он подвержен излишку азарта, финал мог немного поменяться — причиной смерти могла оказаться не своя рука, а чужая. Все-таки он был Смотрящим и в его распоряжении был общак.

Но даже вчерашний выигрыш не стал причиной хорошего настроения. Он спустился из комнаты на крыльцо дома и закурил. Само утро казалось ему каким-то неправильным, окрашенным не в те цвета.

Пират не любил подобных состояний. Все-таки у него была неплохо развита интуиция, и он давно заметил закономерность — чем сильнее такой беспричинный раздрай, тем вероятнее в недалеком будущем появление вполне осязаемых неприятностей.

Пират прикинул, что за известие может свалиться на него. По всему выходило, что это должно быть что-то связанное с Романовым. Этот тип, офонаревшее создание, все никак не торопился приходить на поклон к нему, вору в законе. Это раздражало и сердило.

Пират подумал, что неплохо было бы подослать к Романову Азиата. Пусть поговорит с этим типом еще раз — так, как только он умеет. Посмотрит змеиными глазами, процедит что-то спокойное, но оттого еще более страшное. И все свернет на нужную колею — в этом можно не сомневаться. Потому что после разговора с Азиатом стал бы шелковым даже сам Сатана. Надо было сразу его отправлять на беседу, не посылать «шестерку».

Он докурил и пошел умываться. Долго плескался в ледяной воде, почувствовав наконец, что силен и здоров телом. Но душе умывание не помогло. И в столовую к завтраку Пират спустился все таким же раздраженным.

На кухне привычно шуровал татарин Рахмет — большой специалист по всяким экзотическим кушаньям, протеже Азиата, какой-то его школьный товарищ. Судя по запахам, Рахмет готовил что-то мясное. Он знал, что хозяин дома — большой любитель плотно завтракать, чтобы не образовывалось в желудке сосущей пустоты на второй час после трапезы. Вообще глупость это несусветная — питаться так, как это делают многие персоны, увлеченные дурацкими диетами и глупыми «цивилизованными» манерами. Типа нельзя на завтрак нажираться! Ну и флаг вам в руки. Выпейте чашку кофе, сжуйте бутерброд, от которого даже мышь останется голодной, и идите, ворочайте мир. А он сейчас закусит как надо, и тогда посмотрим, у кого что получится.

Рахмет вытащил и поставил на стол глубокое блюдо, накрытое крышкой. Открыл — внутри янтарно красовалось зажаренное мясо с овощами. К нему татарин добавил еще зелень и хлеб. Поставил на стол бутылку самодельного вина, до которого тоже был большой мастак, но то, что он в прошлом году поставил в подвалы Пирата, еще не дозрело — по крайней мере, по мнению Рахмета. И вино он пока что приносил из дому.

— Приятного аппетита, — сказал татарин. Пират кивнул и предложил:

— Может, со мной поешь? А то как-то муторно одному. Вот сейчас сижу и думаю, как бы это на тебе не сорваться за какую-то ерунду…

Рахмет, почувствовав, что отказ как раз и может стать тем, за что хозяин запросто может сорваться, сходил на кухню за тарелкой и присоединился к трапезе. Некоторое время они молча жевали.

А потом зазвонил телефон.

Пират выматерился, но не отвечать было нельзя. Если уж кто-то звонил ему в девять утра, то, значит, к тому был повод. Все знали, что Смотрящий не любит внезапных звонков с утра пораньше.

— Я слушаю, — сказал Пират.

— Пират? — голос в трубке был тихим и скрипучим, как звук от напильника по стеклу. И Пирату этот голос был очень даже знаком.

— Привет, Костыль, — уважительно сказал вор.

Костыль был старым авторитетом не самого высокого уровня. Что-то в его биографии помешало его коронации. Так и доживал в жуликах. И иногда впадал по этому поводу в черную мизантропию, бил домашних, ломал мебель…

Но Костыля уважали. Он был большим знатоком преступной среды, он знал о ворах то, что они и сами знали не всегда. Он был хранителем информации и ее распорядителем. Он приглашался в качестве мирового судьи на всякие разборки, что уже вовсе ни в какие ворота не лезло. Чтобы воры в законе признали авторитетным и стоящим мнение человека ниже их в табели о рангах — этому человеку надо было крепко постараться.

А вот Костыль, казалось, и не старался вовсе, а его приглашали.

Что еще было в нем удивительного, так это то, что он, при всей своей осведомленности и готовности делиться информацией, был жив. Наверное, потому, что пользовался своей информированностью он только тогда, когда действительно было надо. Ну, и стоит ли говорить, что менты до информации доступа не имели!

— Я тебя слушаю, — сказал Пират.

— Послушай, что-то меня тут опять прижало, еле дышу. Миша, ты бы приехал со стариком повидаться, а то мне что-то кажется, что не так много осталось…

Костыль был стар — под восемьдесят лет. И очень сильно болел в последние два года. Навалилась на старика страшная хворь — рак, и вцепилась она в старый, измотанный организм так, что ни один доктор уже не мог оторвать. Строго говоря, несколько последних месяцев Костыль жил только на каких-то внутренних резервах — не столько физического, сколько психологического свойства.

— Что ты говоришь? — вздохнул Пират. — Зачем ты каркаешь? Конечно, я приеду. Часа через два, хорошо?

— Приезжай, Миша.

Костыль звал по имени многих из ныне здравствующих воров в законе. Для него это было естественно, как дышать. Он не слишком хорошо относился к погонялам и свое тоже не терпел. Так что Костылем его звали только за глаза.

Пират быстро проглотил еще несколько кусков мяса. Конец трапезы получился скомканным. Даже как-то неудобно перед Рахметом, готовившим, старавшимся и не рассчитывавшим на то, что его пища будет проглочена вот так, практически без разжевывания.

Запив последний кусок, плотным комком вставший в горле, Пират поблагодарил повара и пошел собираться. Позвонил Азиату и сказал срочно приезжать. Тот обычно жил в одном доме со Смотрящим, но сегодня отпросился по делам мужским. Это был единственный повод, когда Азиат позволял себе отлучку. И то правда, не водить же шалав в дом своего босса? Ну, а серьезных связей с женщинами Азиат не поддерживал. Во-первых, это мешало его деятельности, добавляло уязвимости. Во-вторых, чудовищный череп под платком, багровый, тошнотворный, никого не мог вдохновить на чувство любви к его обладателю.

Азиат сказал, что будет через двадцать минут. Максимум — через тридцать. Видимо, его очередная одноразовая жена находилась где-то недалеко от дома Пирата.

* * *

В жилище Костыля уже несколько месяцев было очень тяжело дышать человеку, зашедшему с улицы. Так бывает в каждом доме, где находится тяжелобольной человек. В жутком, тяжелом смраде скапливается все — лекарства, белье, измученное неподвижностью тело, болезненный пот, моча и экскременты… Как ни проветривай, как ни спасайся от запаха, он все равно наполняет жилище, и каждый, кто пришел, может сполна почувствовать, как будет пахнуть конец жизни.

Пират позвонил в дверь. Открыла сиделка — пожилая медсестра, находившаяся при больном все время. Строго говоря, она жила в этой квартире, так как родственников у старого жулика не было. Женщина поздоровалась с Пиратом, которого неоднократно видела в этой квартире. Традиционный испуганный взгляд был подарен Азиату, а тот неизменно улыбнулся в ответ. Причем он снова постарался, чтобы улыбка получилась приветливая. В ответ женщина чуть не упала в обморок. Азиат вздохнул — он не хотел пугать ее, но так получилось.

Пират спросил:

— Как он?

Сиделка вздохнула и покачала головой.

— Не очень. С утра очень сильные боли, пошевелиться толком не может. Не ел ничего. Вы зайдите, поговорите. Он очень хотел вас видеть.

Пират кивнул и перешагнул порог комнаты больного.

Помещение было маленьким и захламленным. Это тоже свойственно комнатам больных. Предметы теснятся здесь, нужные и ненужные, попавшие в комнату умышленно или случайно. Стулья, уставленные посудой, пузырьками с лекарствами, выложенные какими-то тряпками, увешанные одеждой, измученно свисающей со спинок. Письменный стол, на котором раньше хозяин заполнял строчками бумагу, — Костыль вел очень обширную переписку, — а теперь заполненный всякой всячиной, предназначения которой было и не понять толком. На стене — ковер. Вот его-то в первую очередь стоило бы выкинуть отсюда, чтобы больному легче было дышать. Да и сам ковер, находясь здесь, пропитается дыханием болезни, и уже никакое проветривание его не спасет, останется только выбросить или снять со стены и постелить там, где не до запахов. Например, в прихожей.

Где-то в гуще всей этой предметной какофонии находилась кровать с больным. Она была полутораспальная, но казалась совсем маленькой. А еще меньшим выглядел на ней Костыль. Он вообще производил впечатление соринки, заваляв — шейся здесь только по чистой случайности.

— Привет, Миша, — донеслось с кровати, а соринка пошевелилась.

Пират осторожно приблизился, нашел наименее загроможденный стул, присел на его краешек. Азиат подвинулся ближе к середине комнаты, застыл со сложенными на груди руками — воплощенная буддийская невозмутимость.

— Здравствуй, Денис, — ответил Пират. Он, как и все, звал Костыля по имени и на «ты». Эта привычка неискоренима — в той среде, откуда вышли оба, обращение во множественном числе употреблялось только в качестве постановки дополнительного психологического барьера.

— Хорошо, что ты приехал, — сказал Костыль и улыбнулся. Пират вздрогнул от этой улыбки — она была черной как сажа. Рот Дениса от болезни и лекарств приобрел жуткий цвет, и на него невозможно было смотреть спокойно. А остатки зубов — желто-охряные — казались принадлежащими трупу.

— Ты звал, — ответил Пират.

— Да, Миша. Я хотел с тобой повидаться. Но не по делу, а так. Просто я уже и не знаю, сколько еще протяну. Может, месяц, может — неделю… Вот и набираюсь впечатлений, чтобы помирать в хорошем настроении.

Пират склонил голову. Он и сам не знал, откуда у старика эта приязнь к нему, почему Костыль именно его выделил из всех авторитетов Москвы и Подмосковья. И если бы Денис уже не был ветхим в то время, когда Пират принял на себя пост Смотрящего, то Костыль мог бы оказаться в его советниках. И тогда, пожалуй, история могла повернуть совсем в другом направлении. Но вот не сложилось, и ничего, кроме редких, но очень толковых подсказок, старик не мог предложить Пирату.

— Я даже не знаю, что тебе сказать. Врать не хочется, а правду ты знаешь и сам, — тихо и горько сказал Пират. — Только и могу, что признаться: мне будет очень не хватать твоего совета.

— Да разве это советы? — рассмеялся Костыль, будто затрещала старая пластинка. — Вот если бы ты появился, когда я был на ногах, тогда я бы давал тебе советы…

— Тогда, боюсь, у тебя были бы другие дела, кроме опеки над молодым вором.

— Может, и так, — пошевелил плечами Костыль. — Хорошо, что ты говоришь правду… Тогда вот еще что скажи — как там на улице?

— Осень начинается. Погода пока еще хорошая, но это ненадолго. Скоро начнутся дожди. А пока — бабье лето.

— Люблю бабье лето, — вздохнул Костыль. — Да если вдуматься, я любую погоду люблю, особенно сейчас, когда нет ничего больше, кроме потолка. Как думаешь, сколько трещин там?

Хрупкий корявый палец Дениса указал на потолок.

Пират поднял глаза. Потолок в комнате Костыля давно не ремонтировали. И на штукатурке трещин было столько, что сразу и не ответишь. Пират пожал плечами.

Костыль опять улыбнулся своей жуткой улыбкой и ответил сам:

— До позавчерашнего дня было две тысячи. А теперь две тысячи две. Добавилось немножко. Наверное, когда комнату проветривали, от перепада температур треснуло.

Пират почувствовал, что здесь что-то намечается. Потому что взгляд Костыля, скользнув по потолку, как-то очень пристально вперился в человека, сидевшего на стуле возле кровати.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросил Пират. — Может, тебе надо обезболивающее сильнее, чем то, что тебе колют?

Костыль прикрыл глаза:

— Ох, мне уже ничего не помогает. И колют мне что-то очень убойное, будь спокоен. Так что ты мне не лекарством помоги.

— А чем? — удивился Пират.

Костыль замолчал. Его глаза с мутно-желтыми белками и радужкой неопределенного цвета стали шарить по потолку. Как будто бы проверяли, все ли трещинки на месте. Кажется, старик собирался с духом сказать что-то очень непростое.

— Представляешь, Миша, у меня уже не получается держать кишечник, когда посрать хочу. Сестра не добегает, чтобы судно поставить. Белье меняется три раза за день… Это уже последняя степень гадости. Все, я уже не могу самого себя называть человеком. А очень хочется…

Пират молчал, выжидая.

Костыль попросил:

— Там вода стоит на столе, дай горло промочить.

Пират взял фарфоровую кружку с водой, поднес к губам больного. Тот приподнялся, тяжело дыша, дотянулся прозрачными губами до жидкости, сделал один длинный глоток. Откинулся на подушку, перевел дух. На лице его заблестели бисеринки пота.

— Последнее это дело — не считать себя человеком. Я так не могу, я всегда был мужиком, всегда считал, что смогу победить все что угодно… — сказал Денис печально. — И вот теперь валяюсь тут, как падаль… Знаешь, Миша, чего я по-настоящему хочу?

— Говори, — кивнул головой Пират.

Костыль вдруг напрягся.

— Черт… Позови сестру, а сам выйди. Вот, я опять не удержался.

Пират позвал, а выходя из комнаты, почувствовал, что в тяжелом букете запахов прорезался еще один. И стало вообще невыносимо дышать.

Он постоял в коридоре, пока сиделка не вынесла из комнаты судно, прикрытое оранжевой медицинской клеенкой.

Вернувшись, Пират увидел, что на глазах у Костыля блестят слезы.

— Миша, а знаешь, говорят, что человек всегда может выбирать. Может быть, не всегда между плохим и хорошим. Я тоже хочу, чтобы у меня сохранился выбор. Например, я хочу умереть не по-собачьи. Помоги мне в этом!

Пират удивленно привстал на стуле. Костыль пронзил его взглядом своих страшных глаз. Они заблестели, как у здорового, на дне зрачков появилась прежняя сила и уверенность. Денис продолжал, видя замешательство Пирата:

— Миша, я же знаю, что тебе доводилось убивать людей. Убей меня. Это не бред больного, не подумай. Просто ты сам не представляешь, как я устал от такой жизни. Я держался за нее столько, сколько мог. Но всему есть предел. Я на пределе. И дальше — некуда. Миша, пожалуйста, помоги мне уйти достойно…

Пират задумался, но ненадолго. Казалось, у него просят совершенно невозможного. Но так ли это на самом деле? Или все-таки есть смысл и оправдание безумной просьбе Костыля? Да и безумная ли она? Пират колебался. В принципе, что сложного в том, чтобы оборвать и без того тоненькую ниточку жизни этого человека? Но с другой стороны, как-то не по себе от того, что об этой смерти тебя попросили. Не частая просьба, что уж там говорить.

Пират представил на месте Дениса себя. И сомнения улетучились, как очень легкий спирт.

— Хорошо, я помогу тебе, — кивнул Пират.

На лице Костыля появилась улыбка. Счастливая, а не грустная — и это было еще страшнее. Неестественное это счастье — от близкой смерти.

— Только вот что, — сказал Пират. — Надо что-то будет наплести твоей сиделке. Она вряд ли обрадуется, что ее подопечного кто-то убил.

— Наташа! — крикнул больной.

Вошла женщина, поглядела на улыбающегося Дениса и напряженного Пирата. Помолчала, а потом наступил черед следующего удивления для вора. Сиделка подошла к кровати, погладила больного по лбу.

— Что, уговорил все-таки?

— Иначе и быть не могло, — ответил Костыль. — Я знаю, кого приглашать на такую ответственную роль.

— Ну, тогда бог тебе в помощь, — покачала головой женщина. И вышла из комнаты, глядя только себе под ноги.

Они остались втроем: маленький и страшный Денис, невозмутимый и молчаливый Азиат и Пират, напряженный, как струна. Заметив, что тому не по себе, Денис успокоил:

— Ты не переживай так. Я уже давно понял, что человек, избавивший меня от этих мук, будет для меня не врагом, а другом. Потому что нет врагов, способных делать такие дорогие подарки, как этот…

Пират задумался. Ему надо было убить этого человека, но он не знал как. Не стоило оставлять следы, хотя понятно, что никто не будет всерьез разбираться в причинах смерти. Он болеет, находится в нескольких неделях от могилы. Никаких заявлений о том, что больной умер неправильно не последует. Значит, избежать надо только откровенных следов.

Пират думал, а Костыль между тем прикрыл глаза и казался спящим. Только подрагивали пергаментно-серые веки с темными прожилками кровеносных сосудов.

Азиат сделал было шаг вперед, желая помочь своему боссу. Но Пират властным жестом остановил его. Наклонив голову, телохранитель отошел. Да, все правильно. Его не приглашали на роль дарителя покоя, так что и стремление было скорее способом показать, что он поддерживает Пирата всей душой.

Пират придумал. Он подошел поближе к постели с больным. Посмотрел на него сверху вниз. Было очень странно убивать такого человека. Прежние жертвы Пирата, те, кого он убивал своими руками, были другими — крепкими, относительно молодыми и только перед самой смертью утратившими самоуверенность. Других не бывало. Не такая уж и большая компания, отправлена Пиратом на тот свет лично.

Костыль приоткрыл глаза. Встретился взглядом с Пиратом. И улыбнулся.

— В добрый путь, — сказал он и снова закрыл глаза. Пират облегченно вздохнул — ему совершенно не улыбалось потом вспоминать этот взгляд в кошмарах. Тут и так стресса на много лет вперед.

Он прицелился и ударил коротко и резко по сонным артериям старика. Кислородное голодание мозга и отключка гарантированы даже здоровому человеку. Про старого и измотанного, каким был Денис, и говорить нечего.

Денис чуть дернулся в момент удара и замер. Замер и Пират, вглядываясь в его лицо, ловя признаки того, что удар оказался плохим и не убил человека, а принес ему дополнительные страдания.

Так и не разобравшись, Пират позвал сиделку. Та заглянула, все поняла. Попросила подождать, вышла и вернулась с фонендоскопом. Послушала дыхание и сердце старика. Повернулась к Пирату и сказала:

— Все. Отмучился… Спасибо вам. Он давно уже просил, чтобы я ему помогла уйти, но я же медик, у меня рука не поднимется…

Пират кивнул, и они с Азиатом пошли к машине. Лопатин старался не думать, что в прошлое ушел еще один этап его жизни…

А когда они приехали к дому Пирата, то увидели, что у подъезда стоят четыре дорогих сверкающих автомобиля. Пират знал их все — это были машины тех самых людей, которые вместе с ним составляли воровскую верхушку Москвы.

* * *

Пират сразу понял, что сегодня он встал не с той ноги. Не бывает такого, чтобы одновременный визит всех, кто равен ему по рангу, означал что-то хорошее. Это не в традиции воровской общины. Хорошее готовится загодя и даже если вокруг него соблюдается строжайший секрет, все равно создается такая аура, что человек, для которого это хорошее готовится, чувствует и предполагает. А вот если приезжают экспромтом — жди плохих новостей. Традиционная тактика, надежный способ внести смятение в душу неугодного.

Пират сказал:

— Интересно, мы с тобой переживем этот день?

Азиат в ответ мрачно дернул уголком рта.

Они заехали во двор. Открывавший ворота сторож выглядел бледным и невеселым. Ну да, еще бы. Его сюда устроили сразу после зоны, положили неплохую зарплату, на которую вполне можно было жить в Москве. И он стал как бы принадлежностью не только дома, но и его хозяина. Это означало, помимо всего прочего, что если вдруг с Пиратом что-то произойдет, то он окажется на улице, причем скорее всего без малейшего шанса снова оказаться на подобном посту. Воры — традиционно люди суеверные.

Пират вышел из машины и стремительно прошел в дом.

Его ожидали в гостиной. Четыре человека сидели в креслах, ведя между собой неторопливую беседу.

Пират зашел, поздоровался с каждым из четверых Вот они — самые авторитетные люди столицы. Лазарь, Туз, Горыныч и Карат. Все спокойные и невозмутимые, будто бы и вправду приехали сюда только ради того, чтобы повидать старого друга, поделиться последними новостями.

Пират сел в свободное кресло, подвинув его так, что образовался невидимый пятиугольник с примерно равными сторонами. В вершинах этой воображаемой фигуры находились кресла.

Повисло молчание. Разговор, который должен был начаться, не торопился. Он конденсировался, собирался внутри комнаты, оседал конденсатом на обоях и люстре, отсвечивал на стеклах вместе с солнечными бликами. Люди смотрели друг на друга — невозмутимые, ровные, даже доброжелательные. Каждый готовил слова, которым суждено быть произнесенными.

Наконец начал Лазарь.

— Какие новости, Пират?

— Новость одна. Костыль умер.

Воры чуть переглянулись. Да, это действительно было неординарное известие. Не каждый день уходят такие люди. А вместе с этим удивлением прорезалось в глазах и облегчение. Дескать, ну вот, теперь этого всезнайки нет, и пусть он теперь хранит все тайны.

— Земля ему пухом, — тихо сказал Карат и перекрестился. Это была показная религиозность. На самом-то деле он не верил ни в Бога, ни в черта, ни в дедушку Дарвина.

Остальные подтвердили это кивками и шевельнувшимися губами.

— А какие новости у моих гостей? — церемонно спросил Пират.

Ну вот, вопрос прозвучал. Теперь посмотрим, что они на него ответят.

Четверо воров быстро переглянулись. И Лазарь, как самый авторитетный из них, сказал:

— Пират, люди недовольны тобой.

Смотрящий хмыкнул. Ну что же, этого следовало ожидать. Он спросил:

— И что же это за люди? Такие же, как мы, или те, кто считает, что воры должны равняться на них, не нюхавших настоящего воровского хлеба?

— Пират, послушай, — поднял руку Туз. — Я давно уже коронован, я авторитетный человек и старше тебя. И вот что скажу: нам нужно идти в ногу со временем. Посмотри, сейчас уже нельзя играть в касту. Надо проникать везде, где можно.

— И уподобиться фраерам, которые меряют все только по толщине мошны и длине машины?

— Пират, что ты говоришь?! — воскликнул Карат. — Почему ты не хочешь понять, что мы сделали тебя Смотрящим не для того, чтобы ты ломал связи, установленные за последние годы?

— Я ничего не ломаю, — поднял руку Пират в протестующем жесте. — Я просто напоминаю: мы — не такие, как они. И надо это четко дать понять. Карат, а не ты ли гнешься перед этим королем тошниловок, хотя мог бы прищелкнуть его, как муху?

Пират имел в виду то, что Карат был партнером бизнесмена, державшего сеть закусочных. И в этой паре он не главенствовал.

Карат невозмутимо ответил, что он не собирается ссориться, упуская выгоду.

Пират только и смог, что развести руками.

— Нет, я вас не понимаю. Почему вы разрешаете выскочкам и скороспелым апельсинам переходить нам дорогу?

— Пират, — заметил Лазарь, — ты же не хочешь сказать, что воры прежде всегда занимались только своим ремеслом и сидели по тюрьмам?

— Главное, что сидели! — ответил Пират. — Я, когда иду на зону, точно знаю, что должен поступать именно так, что это — закон. Я знаю, что это мы должны добывать деньги с лохов и фраеров, а не наоборот. Я знаю, что нельзя короновать чушкаря! А скоро так и будет!

— Ты передергиваешь, — нахмурился доселе молчавший Горыныч.

— Нисколько, — ответил Пират. — Хорошо, так чего вы от меня хотите?

— Мы хотим, чтобы ты перестал вести политику нетерпимости, — ответил Карат.

— Ничего себе, каким словам научились, — усмехнулся Смотрящий. — Вот такие нынче пошли воры — осуждают того, кто хочет соблюсти законы, говорят, как последнее трепло в телевизоре. И считают, что это нормально.

Лазарь нахмурился и резким голосом произнес:

— Пират, ты сейчас сам говоришь так, что тебя надо одергивать! Ты оскорбляешь брата.

— Брат оскорбил себя сам, еще тогда, когда решил, что можно забыть честь и гордость вора, и стал якшаться с фраерами, как с равными.

Возмущение, нарисовавшееся на лицах ви — зитеров, могло бы заставить отступить кого угодно, но не Пирата. Он всегда был упрямым и если уж становился на какую-то позицию, то можно было быть уверенным — только гибель сдвинет его с выбранного места.

В этом был весь он, его характер, поднявший его на нынешнее, высочайшее положение и — вот парадокс — поставивший на грань потери всего.

Пират отлично понимал, что его упрямство ничем хорошим не закончится. Ни один из собравшихся здесь воров не потерпит такой резкости. И за слова, так или иначе, рано или поздно придется ответить.

Правда, он был уверен, что против него не начнут и войны. Потому что Смотрящий — это фигура слишком значительная, чтобы просто взять и сбросить его. Многие воры поддержат его чисто из принципа, как символ авторитета.

Он не знал о двух вещах. О том, что заключен договор между Лазарем и Романовым, по которому оговорено, что разобраться с «неудобным» Смотрящим должны будут не воры, а человек со стороны, из тех, кого Пират пренебрежительно назвал фраерами. И что четыре вора прибыли сюда в надежде, что им удастся переубедить Пирата. А если не удастся, то, наоборот, завести его до такой степени, чтобы тот окончательно показал всем, что Москву надо спасать от стихийного возвращения в старые и темные времена.

Пират не мог и предположить, какое направление разговор примет в следующую минуту.

Лазарь, поигрывающий изящными сандаловыми четками, сказал:

— Еще вопрос к тебе. Чего ты так насел на Романова? Чем он тебе не угодил?

— Он работает на моей территории, — ответил Пират.

— Но, насколько я помню, ваши интересы слабо пересекаются. То есть не пересекаются совсем. Так скажи на милость, к чему стрельба и взрывы?

— Я намерен указать этому уроду его место! — повысил голос Смотрящий.

Лазарь мысленно усмехнулся. Вот так и надо продолжать разговор. Давить, давить на психику Пирата, ждать, пока он сгоряча наговорит такого, что можно будет вполне законно от него отвернуться, предоставив его самому себе.

— Ты не прав. Он тоже не последний человек, а ты прессуешь его. Непорядок, Пират. Это уже на беспредел похоже.

Смотрящий и правда начал понемногу закипать. Он понимал, что его провоцируют, но не мог пойти против самого себя. Никогда прежде он не отступал, когда был прав. Не будет такого отступления и впредь. Иначе это уже будет не он.

— Он сам напросился на этот беспредел. — продолжил Пират. — И если уж на то пошло, то сейчас он мне кое-что должен. По его наводке убили Кунака и лишили меня немалых денег. Я не намерен этого прощать.

— Подумай, Пират, — сказал Лазарь. — Ты сейчас напрашиваешься на то, чтобы мы от тебя отвернулись. Ты, конечно, авторитетный вор и серьезный человек, но все-таки не во всем общество может тебя поддержать.

— Я не прошу помощи общества, чтобы разобраться с этой проблемой. Но я бы хотел, чтобы мне не мешали!

Мало-помалу разговор переходил в стадию неприятного и резкого спора. Точнее, он был таким с самого начала.

Лазарь, взявший на себя функцию главного оппонента, покачал головой:

— Мы не хотим, чтобы ты продолжал эту разборку. Эта война нам не нужна. Она во вред всем — и ворам, и бизнесменам. Ты ничего не хочешь замечать, а между тем напряженность растет. И мы теряем деньги. Ни один из нормальных рынков Москвы не работает в полном режиме. Представляешь, Пират, весь город ожидает, что получится из вашей склоки. И я уверен, что если ты сможешь добраться до Романова, то последствия будут хуже, чем если подобного не произойдет. Мы просим тебя — прекрати эту ссору.

— Я прекращу не раньше, чем добьюсь от него того, что мне нужно — компенсации за убитого Кунака.

Лазарь вздохнул и сообщил:

— Я разговаривал с Романовым. И сказал, что мы тебя не поддерживаем.

Пират ошалело заморгал глазами. Только что будничным тоном ему сообщили, что его банально «слили».

Никто из четырех воров и не подозревал, какой опасности они подвергали себя, сообщив это Смотрящему. Потому что около минуты Пират сидел с отсутствующим лицом, постукивая пальцами по столешнице кресла, и выглядел чуть ли не философом, задумавшимся о смысле жизни. На деле он размышлял, не позвать ли Азиата и не дать ли ему команду похоронить всех четверых.

Но Пират сдержался. Если он так поступит, то можно быть уверенным — у него нет будущего. Скорее всего его просто сметут — и все.

Однако какие подонки! Вместо того чтобы собрать нормальный сходняк, чтобы поговорить так, как подобает по рангу и званию, они тайно сливают его какому-то фраеру. И что теперь, они ждут от него какой-то вежливости?

Нет, воры ждали не вежливости, а, напротив, срыва. Может быть, даже некрасивой сцены с криками и маханием кулаками. Это было бы неплохо, так как появился бы повод вообще откреститься от Смотрящего.

Но взрыва не последовало. Пират, правда, не задумывался о возможном резонансе, он просто считал ниже своего достоинства как-то проявлять эмоции в присутствии этих людей, еще вчера считавшихся соратниками и не то чтобы друзьями, но уж точно союзниками.

— И что теперь? — холодно спросил Пират.

— Ну, все зависит от тебя. Можешь послушаться нас, и тогда все уляжется само собой. А можешь продолжать свою войну с Романовым, и тогда рассчитывай только на себя. И знай, что никто не будет ему мстить, если у тебя чего-то не получится.

— Интересно, а его вы тоже уговаривали, как меня, — угрозами и наездами?

— Наездов на тебя нет. И никто не угрожает, тебя просто предупредили. Ты начал первым — значит, ответ держать тебе в первую очередь.

Пират вздохнул. Да, уж как навалится чепуха какая-то, так и не слезет!

— Ладно. Я вам отвечу так, — сказал Пират. — Никаких разговоров и уступок с моей стороны не будет. Я не фраер и не позволю кому попало мной рулить. Вы можете делать что хотите. Или не делать ничего. А чтобы вам не было так хорошо — я соберу сходняк. В ближайшие три месяца. И вот там мы поговорим как надо. Там решим полностью, кто был прав. Таков мой ответ. А сейчас вы, может быть, хотите чаю со мной попить?

Воры переглянулись. Их бесцеремонно выгоняли.

— Ну что же, мы слышали твой ответ, — кивнул Лазарь, вставая с кресла. — Ты принял свое решение…

Они вышли. Уже на улице, стоя возле машины, Карат осторожно заметил:

— А ведь если будет сходка, если Пират расскажет про все — нас мало кто поддержит.

— Не успеет он ничего собрать, — отмахнулся Лазарь. Его спокойная уверенность заразила и остальных…

Четыре дорогие машины выехали со двора. А в доме, в гостиной, сидел постаревший Пират и говорил невозмутимому Азиату:

— Вот такой хреновый день у нас с тобой получается. Давай-ка поскорей заканчивать с Романовым. Потому что иначе нам кранты… А потом надо дожить до сходки. Это значит месяца два ожидания. Как думаешь, перекантуемся?

Азиат пожал плечами:

— Попробуем. Я и мои люди преданы тебе до конца.

Пират грустно усмехнулся.

— Чаю хочу, — вздохнул он и пошел на кухню.

Глава 12

Болеславский был человеком многофункциональным. Его формальная должность — заместитель директора — очень слабо отражала истинную суть работы, которую он выполнял.

Нет, все-таки во временах прежних гораздо проще найти адекватную должность. Великий визирь — вот как надо было бы звать Болеславского.

Помимо всего прочего, в его обязанности входило держать Романова в курсе всех событий в Москве, которые могли или могут повлиять на положение дел в компании Юрия Павловича. Это касалось абсолютно всего. Потому Иван выписывал много газет и всегда смотрел телевизионные новости.

Этим вечером он пришел домой значительно раньше, чем обычно. Романов отпустил его, сказав, что сегодня все равно больше не наблюдается никакой серьезной работы. Ну, а домой его проводит вооруженный эскорт, как обычно. Иван, обрадовавшись возможности хотя бы один вечер прийти домой пораньше и провести его с семьей, уехал.

Дома он выяснил очень странную вещь. Конечно, это очень хорошо — думать про то, как бы это побольше времени уделить домашним, и стремиться к этому по мере сил и возможностей. Но как ни крути, твой рабочий график заставляет всех под него подстраиваться. И если ты почему-то из него выбиваешься — будь готов, что дома к твоему приходу не подготовятся. То есть если ты придешь позже, то все будут спать, а если раньше — получится хаос.

Болеславский пришел раньше времени. Разулся в прихожей, зашел в гостиную. И обнаружил, что там вовсю идет какой-то телесериал, на который тошно глядеть даже издалека. В кухне возилась жена, громыхая посудой. Готовился ужин, который в этой семье был традиционно поздним. То есть супруга тоже не была способна к коммуникации. Дочь готовила уроки, и ее трогать вообще не следовало — ребенок только что вошел в переходный возраст и запросто мог наорать на родного папеньку.

Так что пришлось пока просто сесть в кабинете и почитать. Потом сериал все-таки закончился, и Болеславского позвал отец — посмотреть «Человек и закон». Вначале Иван хотел отказаться, так как передача была большей частью про борьбу с преступниками. А кем, спрашивается, является он сам. Смотреть такое — никаких нервов не хватит. Потом Болеславский махнул рукой и отправился смотреть — что-то сегодня чтение не могло его зацепить.

Сегодня передача была совсем другой. Полная студия народу, гости — нормальное такое ток-шоу. Видимо, какой-то неформатный выпуск.

Болеславский, зевнув, сел перед телевизором. А вот то, что он узнал буквально через пять минут, заставило его срочно затолкать в видеомагнитофон первую попавшуюся кассету. Он подумал, что Юрию Павловичу тоже будет нелишним увидеть, что те, кто украл его драгоценности, похоронены вот этим усатым мужиком. Кстати, надо сразу на него справочки навести. И выложить завтра Юрию Павловичу вместе с кассетой.

Впрочем, благое желание пришлось поумерить. Иван просто не мог сейчас ничего найти — ни людей, ни выхода на базы данных. Ни, наконец, нормальной фотографии этого Рублева.

Болеславский посмотрел на часы. Кажется, Юрий Павлович уже должен добраться домой. Он позвонил и сказал, что нашел очень интересную передачу. Уточнил, когда привезти видео — прямо сейчас или завтра на офис. Романов ответил, что можно завтра. Потому что сегодня уже все равно ничего не сделаешь. Так чего Ивану зря по Москве мотаться.

Болеславский, очень надеявшийся на такой расклад, облегченно вздохнул. Он и сам проявлял рвение только по долгу службы. Все-таки вечер потихоньку входил в состояние позднего, и выбираться из дому не хотелось.

Наутро Болеславский привез кассету и выложил ее на стол Романова. Юрий Павлович взял пластмассовую коробку, повертел ее в руках и спросил:

— Это ты всю передачу записал?

— Да. Только я пока что не занимался разбором того, что за фрукт этот Борис Рублев. Сего — дня займусь, попрошу Федосеева помочь.

— Хорошо, займись… Так, а где бы нам с тобой это посмотреть? О! Пошли-ка в отдел кадров. У них там, кажется, до сих пор телевизор с видаком стоят.

Да, нужное оборудование нашлось. Поскольку работницы отдела кадров не были осведомлены о «теневой» деятельности Юрия Павловича, он их отправил на преждевременный обед, не забыв выдать немного денег, чтоб не обижались. Истина, проверенная веками: не хочешь заполучить у себя под боком стукача конкурентов — не забудь обеспечить сотрудникам нормальную финансовую подмазку.

Включили передачу, стали смотреть. Романов пристально изучал лицо Рублева, он даже останавливал ленту время от времени, чтобы запомнить то или иное выражение.

— Ничего, серьезный мужик, — сказал он по окончании просмотра. Говорят, служил в десанте. Терминатор чертов. Вот где теперь драгоценности искать? Не хочется же, чтобы Горчаковы разорились. Они так своевременно и хорошо платят.

— В машине их не было, — заметил Болеславский. — Значит, их где-то спрятали. И почему-то мне кажется, что есть кто-то, кто за этими драгоценностями присматривает. Сами понимаете, сумма не детская. Просто закопать в лесу нельзя. Себе дороже, если какой-нибудь шальной грибник найдет. Деньги-то у них забрали.

— Я вот думаю, — сказал Романов, — что-то у нас не очень склеивается. Ребята явно бежали на юга. Так какого лешего их занесло в эту кафешку? Они что, не могли взять с собой достаточный запас жратвы? Нестыковка получается.

— Необязательно. Могли просто заехать перекусить.

— Могли. Но все равно, надо проверить этого Рублева, посмотреть, что за птица.

— Я немедленно займусь, — кивнул Болеславский и отправился к Аркадию Федосееву — начальнику службы безопасности.

Тот обитал в маленьком кабинете, обставленном беспорядочно и непонятно, но очень уютно. Совершенно не таким представляется кабинет подобной персоны, когда идешь туда впервые. Ждешь строгого дизайна, простой мебели, может быть — коллекции холодного оружия на стене.

Вместо этого в кабинете Федосеева — зеленые занавески на окне, настольная лампа с круглым зеленым абажуром, книжные полки с несколькими десятками томов профессиональной и художественной литературы. Диван — пухлый и мягкий, как французская булка. И такой же желтый.

Из всего рабочего — только огромный монитор на столе. Трубка, не жидкокристалличес — кий. Зато двадцать один дюйм. Настоящий телевизор!

Обычно Федосеев за этим монитором играет во что-нибудь, где надо много стрелять и мало думать. Это у него способ отвлечься от жизни, где все обстоит как раз наоборот. Нет, конечно, сама специфика работы подразумевает, что стрелять иногда придется. Но он — начальник службы безопасности, а не рядовой «бык». Это означает, что он должен заботиться о правильном поведении тех, кому надо стрелять. А вот самому — только в самом крайнем случае. Слава богу, до такого пока еще не доходило. И Федосеев надеялся, что не дойдет. Пока получалось, тьфу-тьфу!

— Привет, Ваня, — улыбнулся Аркадий вошедшему Болеславскому. Начальник охраны любил улыбаться. И вообще, в отдельные моменты, он очень походил на доктора Ливси из мультфильма «Остров сокровищ». Та же манера шутить в любой ситуации, тоже крупные лошадиные зубы. И докторская степень у него, к слову, имеется. Правда, не по медицине, а по физике. Вот такая крутая бывает судьба у доктора наук — работать командиром армии среднего московского мафиози.

— Привет, Аркадий. Дело у меня к тебе есть.

— Ну, я почему-то так и подумал, — махнул рукой Федосеев, — ты же по другому поводу не заходишь. Давай свое дело.

Болеславский достал видеокассету.

— Тут есть один персонаж — Борис Рублев. Он бывший десантник, сейчас работает в Туле в кафе «Семь ветров». Надо узнать про него… да все, что ты сможешь нарыть. Только это очень срочно. Если ты сейчас занят чем-то другим — отложи это.

— Ничего себе! Значит, аллюр «три креста»? Люблю такие поручения. Вот только ими бы и занимался, чтоб им провалиться! Хорошо, Ваня, я посмотрю, что можно сделать. А чем вам так интересен этот Рублев, если не секрет?

Болеславский ответил:

— Для тебя, конечно, не секрет. Ты же в курсе почти всех наших дел. Этот тип завалил грабителей из «Короны Цезаря». Ребята что-то забыли в его кафе, приперлись туда, начали спектакль, а он их угробил. Причем голыми руками.

Федосеев присвистнул.

— Нормально. Ну, тогда, я думаю, это и вправду срочно. Хорошо. Как только я соберу достаточно материала — немедленно принесу тебе.

— Договорились.

Болеславский не сомневался, что у Аркадия все получится. Вообще, в наше время собрать информацию на человека может кто угодно. Это не преувеличение. Большинство людей оставляют какие-то мало-мальски заметные следы своей деятельности. Если, конечно, эти люди живут в глухой деревне, то вам придется ехать для сбора данных туда. Ну, а если человек — обитатель столицы и окрестностей да еще — заметный, то ехать никуда не надо, и скорее всего информация найдется во всеобъемлющей помойке Интернета.

Болеславский ушел, а Федосеев принялся за работу.

* * *

Борис сам толком не помнил, как доехал до вокзала. По ощущениям, он побывал, как минимум, в бетономешалке. Он и не подозревал, что можно так вымотаться по ходу беседы. Наверное, вся причина была в том, что участники этой беседы подобрались слишком разношерстные и слишком целеустремленно отстаивавшие собственную позицию в ущерб чужой. Борис и за собой отметил такой грешок.

Ну зато телезрители небось порадовались. Они любят, чтобы все было вот так — бескомпромиссно и чуть ли не до драки. А если с дракой, так вообще пищат от восторга. Борис вспомнил вздорную и скандальную передачу, которую вел верткий темноволосый ведущий. Вся программа очень напоминала процесс подглядывания в замочную скважину или вынос на люди самого грязного белья, которое можно себе представить. В этой передаче люди орали друг на друга, а порой не стеснялись и с кулаками броситься. Специально для таких случаев в студии имелось несколько мордоворотов, которых называли интеллигентным словом «секунданты». Миссией этих ребят было разнимание сцепившихся в драке участников.

Потом Рублев узнал, что в этой передаче в качестве персонажей участвуют актеры. Им дают роли, они заучивают и шпарят так, что только клочки по закоулочкам. Только сами истории не выдуманы — их письмами присылают.

Странное дело, оттого, что разворачивающиеся события оказались фальшивкой, Борису тогда стало еще неприятнее. И передачу эту он теперь вспоминал не иначе как в сочетании с нелицеприятными эпитетами.

Благо в сторону Тулы электричка уходила буквально через пятнадцать минут. Комбат купил билет и сел в вагон в середине поезда. Он решил, что по дороге постарается вздремнуть, если, конечно, это получится. Нынешние электрички — не самое удачное место для сна. Ворье, распространители всяких, трижды никому не нужных, товаров, бродячие музыканты… Короче, вавилонское столпотворение, слегка растянутое в пространстве. Но Борис обладал армейской привычкой — спать тогда, когда это нужно, а не по возможности. И рассчитывал, что электричку с ее шумами он осилит.

Вагон заполнялся. Определенно, он не набьется под завязку, но народу будет предостаточно — это очень хорошо заметно. Народ разъезжается по домам, и пусть основная масса уже схлынула, но желающих попасть в уютные гнездышки все равно немало. Люди самых разных возрастов и категорий. Вон даже молодой араб с дипломатом устроился возле электрического шкафа.

Борис откинулся назад и прикрыл глаза. Теперь все, что происходило в вагоне, стало призрачным и нереальным. Он уплывал в дрему, как в очень теплую и спокойную воду.

Поезд тронулся. Борис на секунду проснулся, увидел, как уплывают назад огни вокзала. Убедившись, что он действительно едет, Борис снова стал засыпать. Точнее, не засыпать, а именно дремать: тело в таком состоянии расслабляется и набирается сил, а вот мозг отключается не полностью — какая-то часть остается работоспособной и анализирует окружающее.

Если бы кто-то решил, например, обокрасть дремлющего Бориса, несчастного вора ждал бы очень болезненный «сюрприз».

Впрочем, спокойно подремать все-таки не получилось. Где-то через четыре станции от Москвы громко лязгнули двери вагона, и вдруг наступила тишина. Только громыхали на стыках колеса и ровно шумели двигатели.

Резкий переход от вагонного гвалта к тишине разбудил Комбата, заставил осмотреться и обнаружить причину этого внезапного успокоения.

У двери вагона, явно только зайдя, стояло пятеро молодых парней в куртках-пилотках и с бритыми головами. Комбат понял, что видит перед собой скинхедов, вышедших на очередную охоту на тех, кого они считали недолюдьми. Он настороженно осмотрелся — что-то цепляло за память, не давало спокойно отключиться. И увидел того самого араба. Араб что-то читал, а поскольку скины были у него за спиной, то не слишком обращал внимание на то, чего это вагон так поменял свой настрой.

Скины пригляделись к сидящим. Разносчик газет бодро плюхнулся на ближайшее сиденье, сделал вид, что он тут едет от самой Москвы. Хотя ему-то как раз опасаться было нечего.

Комбат чертыхнулся — он понял, что сейчас эта зондеркоманда пойдет по вагону и устроит арабу такое, что лучше бы он и на свет не рождался. И выходит, что спокойно до дому добраться не получится. Конечно, можно сделать вид, что ничего тебя не волнует, и пусть бритоголовые отморозки бьют этого несчастного, пусть выкидывают его из вагона… Но так не получится, во всяком случае не у Комбата.

Борис пригляделся к арабу получше, что тот из себя представляет. И ничего не смог понять — вроде мужик крепкий, не какой-нибудь цыпленок без крыльев. А что он там из себя на самом деле представляет? Ох, да черт его знает! Но Борис надеялся, что хоть какой-то прок от него будет. А то там целых пять штук противников, и это не простые сопляки, которых можно шугануть грозным взглядом. Нет, с этими придется схлестнуться по-настоящему.

Скинхеды посовещались и двинулись по вагонам, приглядываясь к пассажирам. Миновали Бориса, походя мазнули взглядом. Но он был, как ни крути, типичным европейцем внешне.

Пройдя мимо Бориса, они вдруг увидели араба.

Скины остановились. Даже издалека было заметно, каким азартом вспыхнули их глаза. Еще бы, цветной, да еще один — это просто замечательно, это как раз то, что надо для счастья на ближайшие несколько минут.

Один из скинов спросил у араба:

— Ну как, интересная книжка? Дай почитать!

Араб поднял глаза, снова уткнулся в книгу. И вдруг мгновенно покрылся бледностью. На смуглой коже это выглядело очень непривычно.

Скинхеды окружили сиденье с арабом таким образом, чтобы он никак не мог вырваться из кольца.

Борис привстал, глянул в тот вагон, откуда пришли бритоголовые. Нет, вроде бы никаких внезапных пополнений не наблюдалось. Это было на руку. Потому что противников и так хватает.

Араб растерянно смотрел на скинов. Он понял, что произошло, но еще не понимал, что делать. Наверняка он прикидывал, можно ли с этими ребятами договориться. Например, дать им немного денег, чтоб отвязались. Или как вариант он прокручивал в голове все, что вспоминалось по случаю нападения бритоголовых на мирных жителей. И вот как раз такие воспоминания большого оптимизма не внушали.

— Ну что, будем начинать помаленьку? — улыбнулся тот же скин, который спрашивал в первый раз. Наверное, он был главным в этой пятерке.

Борис подумал, что их ведь и на самом деле может быть только пятеро. Практикуется у бритоголовых такая штука, как охота малыми группами. Это у них такой способ заработать белые шнурки.

— Ребята, я же вам ничего не сделал! — воскликнул араб.

Скинхед, игравший роль лидера, ответил:

— Этого и не требуется. Ты лучше скажи, за каким хером ты сюда приперся? Тебе что, мало твоего гребаного полуострова?

Араб начал что-то говорить — быстро и с акцентом. Борису удалось разобрать, что араб говорит о себе, что он врач, что работает в больнице.

— О! Круто. Помоги себе сам! — захохотал один из скинхедов.

А главный брезгливо поморщился:

— Твою мать! Если когда-нибудь меня будет лечить чернозадый врач — я повешусь. Понаехало всякой швали, а теперь русскому человеку и приткнуться некуда.

Какой-то мужчина, сидевший на три места дальше араба от Бориса, встал было с места и сказал:

— Э, ребята, оставьте человека в покое!

Его усадили короткой хлесткой зуботычиной. Зажимая лицо руками, мужчина плюхнулся обратно на сиденье и отодвинулся к окну…

Скины не торопились, они с удовольствием играли на нервах своей жертвы, уверенные в собственной безнаказанности, в том, что ни одна живая душа в вагоне не полезет спасать инородца. Но даже не потому, что он инородец, а оттого, что страшно лезть на кулаки отмороженных подростков, возомнивших себя спаси — телями Отечества.

Один из скинов снял ремень. В свете ремня блеснула пряжка — толстая металлическая бляха с мертвой головой. Борис напрягся и приготовился действовать очень быстро — такой бляхой с одного удара можно проломить череп. Так что спасать араба надо по-настоящему. Или, говоря другими словами, калечить бритоголовых без оглядки.

Скинхед-главарь вышел в проход между сиденьями и сказал, упиваясь всеобщим вниманием:

— Внимание! Сейчас будет произведена акция по зачистке русской земли от инородческой скверны! Русских людей мы просим не беспокоиться — им нечего бояться!

Скинхед еще раз оглядел вагон, прикидывая, откуда ему можно ждать опасности. Глаза мазнули и по Комбату — тот торопливо отвел взгляд. Пусть думают, что он тоже боится. Тогда все получится.

Араб закричал:

— Помогите!

И это стало сигналом к началу.

Ближайший к нему скинхед ударил кулаком, опрокидывая несчастного на сиденье. Остальные бросились к жертве, намереваясь рвать ее на куски. Вопль араба сотряс стекла.

И тут же сорвался с места Комбат. Он понимал, что арабу за эти секунды крепко достанется, но это все-таки лучше, чем быть забитым до смерти в грязном вагоне. А лезть на рожон раньше, чем скины втянутся в избиение, он не мог, так как противника все-таки было больше.

Первой целью Борис наметил бритоголового с пряжкой. На счастье араба, тот еще не нашел возможности ударить, так как был оттерт назад остальными.

Рублев, набежав сзади, всадил бритому локоть между лопаток. Тот крякнул и упал на карачки. Жестким ударом носка обуви Борис врезал ему по локтю руки. Скин упал ничком и скорчился в нелепой позе — рука наверняка была поломана.

Остальные замешкались буквально на пару секунд, что дало возможность Рублеву сбить с ног второго противника. Но этот еще смог встать, хотя и пошатываясь после оглушительного крюка в район скулы.

Комбат, не теряя времени, ударил по голени еще одного противника — тот взвыл и присел. Ага, пусть ненадолго, но и этот выведен из боя. Да и потом будет прихрамывать — особо не попрыгает, если что.

Скины развернулись. И увидели, что нападавший только один. Пусть крепкий и выглядящий не лохом, но все равно у них капитальное численное преимущество.

— Ты чего, оборзел?! — крикнул главарь Борису. — Куда ты лезешь?

Тот молчал, прикидывая, как бы это свалить еще кого-нибудь.

— Он Сухаря покалечил! — крикнул тот, который сейчас старательно растирал отбитую ногу.

Главарь, не выпуская Бориса из виду, покосился в сторону поверженного. И от увиденного не выдержал — развернулся в ту сторону всем телом, вытаращил свои пустые телячьи гляделки. Пару секунд он переваривал зрелище, а потом завизжал:

— Да мы тебя на куски порвем прямо тут!

Один из троих скинхедов, бывших полностью в строю, не выдержал — тоже посмотрел туда же, куда и командир. Рублев прыгнул на шаг вперед и по-футбольному всадил ногу ему в пах. Бедолагу даже подбросило сантиметров на двадцать от земли. А падал он уже на брюхо. Все, теперь уже гарантированно минус два.

Остальные все-таки поняли, что если они будут продолжать разглядывать, то, пожалуй, численное большинство не поможет. Главарь крикнул тому, у которого была отбита нога:

— Сторожи черного!

И двое бритоголовых, еще способных к бою, сорвались в атаку. Может, они и понимали, что теперь у них шансов совсем мало, но что-то мешало им убежать.

В руке у главаря появилась отвертка. Вот сволочи! Ножей не носят — боятся, что попадутся. А это — всегда пожалуйста. Второй скин тоже сорвал ремень, хотя у него тяжелой бляхи не было, а была обыкновенная, хоть и весьма внушительная пряжка.

Комбат принял стойку и приготовился отвечать на атаку. Все, что он мог выжать из нападения, было выжато. Теперь посмотрим, как будут нападать они.

Они нападали, надо отдать должное, достаточно слаженно. Свистнула пряжка, нацеленная в голову, и тут же главарь уколол отверткой. Комбат отошел — благо еще было куда. Пожалел, что сейчас слишком тепло и на нем нету мало-мальски плотной куртки. Под эту пряжку спокойно можно было бы подставлять руку.

— Ну что, сволочь? — цедил главный скин, поигрывая отверткой. Она плотно сидела в его руке, обтянутой черной кожаной перчаткой с дырочками по пальцам. Комбат бросил быстрый взгляд за спину противников. Так, будто бы там что-то серьезно поменялось.

Рефлекторно оба противника дернулись было повернуться. И тут же Комбат напал. Два скользящих шага, дистанция сокращена до минимума, кулак бьет в руку с отверткой выше локтя. Одна из костяшек на кулаке чуть выставлена вперед. Это специально для удара по мягким тканям. Эффект — жуткий. Вторая рука растопыривает пальцы в «когти» и хлещет по лицу. Главарь отшатывается, взмахивает руками, отвертка летит на пол.

Второй лысый, забыв про ремень, боковым ударом крепко вмазал Борису в челюсть. А ведь поставлен у парнишки удар — ничего не скажешь! Перед глазами запрыгали смешные мячики. Ничего, не такое бывало. Борис бьет в ответ. Тем же манером, таким же отработанным движением. Массы у него побольше, чем у бритоголового, так что скин летит куда-то в сторону окна и там падает под ноги пассажиров.

Главарь тупым лосем ломится вперед, рыча что-то нечленораздельное. Выглядит страшно. Но только выглядит. Борис чуть смещается, насколько позволяют сиденья, перехватывает нападающего и направляет в сторону тамбура. А потом наносит сокрушительный прямой удар в рожу поднимающегося скина. Это напоминает попадание снаряда. Бедняга буквально впечатывается в пол и больше не шевелится. Все, теперь главарь!

Борис видит, что тот уже и не боец — стоит, шатается, держится за разбитый бицепс. Борис подошел. Скинхед хотел что-то ему сказать. Может быть — попросить пощады. Но Рублев совершенно не хотел разговаривать и не настроен щадить. Настроение не соответствовало гуманизму. Он ударил в солнечное сплетение, вышибая дух из противника.

Вот и все, баталия завершилась сокрушительной викторией!

Из-за спины доносилась какая-то возня. Борис повернулся и расхохотался, увидев, что араб тоже не упустил своего — он умудрился свалить скина на пол и теперь, сидя на нем, увлеченно дубасил кулаками во все, что попадалось под удар. Видимо, силенок было немного, так как скин ворочался и пыхтел.

Борис подошел, оттянул араба и поднял побитого бритоголового на ноги. Заглянул в глаза так, что тот отшатнулся. Борис взял скина за отворот куртки, подтащил к себе и сказал:

— На следующей выходите в полном составе. Как ты их вытащишь — мне все равно!

Бритый торопливо закивал. Потом он, прихрамывая, перетаскивал в тамбур слабо реагирующих соратников. Борис проверил, чтобы они сошли, а не переползли в другой вагон. Потом сел и потрогал гудящее место, куда ему пришелся удар. Судя по ощущениям под пальцами, там наливалась опухоль. Ну, ничего, могло быть и намного хуже.

Вагон мало-помалу оживал. Послышался шепот с отчетливо уловимыми тонами восхищения. Борис поморщился. Вот народ! Нет чтобы всем вагоном смять этих пятерых, показать им, что такое настоящий патриотизм, а не издевательство над людьми. Сидели как мыши под веником!

Он вздохнул.

Араб подошел, пробормотал что-то благодарственное. Из-за разбитых губ его слова звучали совершенно невнятно. Борис машинально кивнул. Араб хотел было продолжать, но Комбат глянул на него, и тот счел за лучшее отойти.

Настроение не улучшилось, хотя дышать стало полегче. До самой Тулы Борис просидел, глядя в темное окно.

А на платформе его встречала Татьяна. Увидев, что с лицом Бориса не все в порядке, она испуганно спросила:

— Это откуда? Тебя что, после передачи побили?

— Ну, не сразу после передачи, конечно. И не меня, а я…

Увидев недоумение в ее глазах, Борис пояснил:

— Тут скины на человека в электричке напали, так я им помог с поезда сойти.

— Рыцарь без страха и упрека, — засмеялась Татьяна.

Борис почувствовал, что его начало отпускать. И тоже улыбнулся.

Они пошли домой. Автобусы уже не ходили. Но сколько той Тулы, чтобы два достаточно молодых человека не дошли до дому пешком?

* * *

Федосеев работал весь день. Пришлось не только позвонить куче людей, но еще и прокатиться по городу. Но в итоге кое-что он накопал. И назавтра он принес добычу Болеславскому. Тот сказал:

— Прекрасно. Теперь пошли к шефу.

Романов принял их у себя.

— Ну, что он за птица? — спросил напряженно.

Федосеев разложил на столе несколько листов бумаги с распечатками. На одной из них была фотография Бориса Рублева, снятая с видеозаписи.

— Значит, так. Зовут Борис Иванович Рублев. Майор ВДВ в отставке. Воевал в Афганистане, командовал десантным штурмовым батальоном. Практически прошел всю войну насквозь. Причем блестяще. Но Родина этого толком не оценила… Уйдя в отставку, пошел на вольные хлеба. Работал много где, но на местах работы не задерживался.

— А что, плохой работник? — спросил Романов.

— Не знаю. Скорее потому, что его буквально преследуют приключения. В том смысле, что он постоянно вляпывается в какие-то истории, заканчивающиеся конфликтами. Собственно, если как следует посчитать, то получится, что на его счету есть и чеченские полевые командиры, и криминальные деятели, и военные… И просто бандиты.

— Он, часом, не киллер? — спросил Юрий Павлович.

— Нет, не киллер. И это совершенно точно. Это что-то с другим знаком. Какой-то, я не знаю, паладин в камуфляже…

Романов и Болеславский переглянулись. Новость о том, что в поле их зрения появился такой персонаж, была не лучшей. Романов протянул руку, взял один из листов, стал пристально изучать. Спросил:

— Слушай, Денис, я вот смотрю на это все, и думаю: а он, часом, не имеет никакого отношения к этой, как ее… «Стреле»?

«Стрелой», «Белой рукой», «Чистилищем» и еще много как называли полумифическое подразделение при Президенте РФ, созданное якобы с целью борьбы с преступностью ее же методами. Рассказывали, что в этой группе состоят бывшие профессионалы войск спецназа, и их modus operandi неизменен: смерть каждому, на кого их навели. В свое время об этом подразделении были репортажи в средствах массовой информации разной степени достоверности.

Никто, впрочем, так и не доказал существования «Стрелы». Аналогично не доказали и того, что ее не было. Вопрос насчет секретного подразделения остался открытым. И Романов, глядя на краткое жизнеописание Бориса Рублева, не мог не спросить о нем — уж очень качественно этот тип разбирался с врагами, попадавшимися на пути.

Федосеев покачал головой:

— Он очень редко работает на государство. Хотя бывали случаи, конечно. И даже если это подразделение существует, то все равно Рублев к нему не относится.

— Ясно. А теперь он, значит, в Туле работает?

— Да. В кафе «Семь ветров». Я навел справки. Рублева туда приняли на работу три месяца назад. Он там кельнер. Ну, или бармен — как больше понравится. Короче, вполне мирная работа. Еще известно, что он женился на жительнице Тулы. Адрес и имя не установил. Живут в Туле.

— Вот так, — развел руками Романов. — Ушел от дел, поселился в провинции. А потом — раз! И завалил двоих ребят, которые у меня увели полмиллиона долларов! Что это значит? Это, господа, значит, что он должен мне пятьсот тысяч! По-моему, это чересчур.

Болеславский несколько удивленно спросил:

— Вы собираетесь что-то с ним сделать?

— Ты угадал, я много чего хочу с ним сделать! И хочу, чтобы он кое-что сделал для меня! Раз уж он должен мне денег.

Присутствующие оторопели. Романов иногда выдавал на-гора такие странные идеи. Но сегодняшняя, пожалуй, была самой непонятной за последнее время.

— Что вы имеете в виду? — спросил Болеславский.

— Я вот что имею в виду: соберите мне человек шесть надежных людей с приличным уровнем физической подготовки. И чтобы у них не было склонности к размышлению о том, что такое «хорошо» и «плохо». Микроавтобус побольше — вроде того, на котором приехали грабители в «Корону». Я, пожалуй, наведаюсь к нему в гости — пусть встречает.

— Зачем? — удивился Болеславский.

Романов улыбнулся:

— Знаешь, самые вкусные каштаны — это те, которые добыты из огня чужими руками. Если вы не забыли, есть еще такой человек, которого зовут Пиратом. И нам не мешало бы с ним разобраться несколько раньше, чем он разберется с нами.

Болеславский сказал:

— Я нашел исполнителя. Снайпер, толковый профессионал, воевал в Чечне. Из-за этого находится в федеральном розыске. Очень остро нуждается в деньгах, чтобы свалить за границу. Согласился сразу.

Романов кивнул:

— Снайпер — это замечательно. Он нам пригодится. Во-первых, как резервный вариант. Во-вторых, если мои методы убеждения этого вашего Рублева окажутся эффективными, то как основной, но несколько для других целей. Улавливаете?

Оба собеседника кивнули головами.

Романов махнул рукой, подводя черту под разговором. Собрав листы с материалами по Рублеву, спрятал их в стол.

— Я подержу это у себя, — сказал он Денису.

Федосеев вскинул вверх ладони — дескать, можете делать с этим все, что захотите. Для вас ведь собирал, не для себя.

— Когда подготовите команду — скажете. Давно я из Москвы не выбирался. Надо проветриться…

Болеславский и Федосеев вышли из кабинета. Романов подождал, пока их шаги затихнут в коридоре, достал из ящика фотографию Рублева, несколько секунд смотрел на нее. Потом лицо его исказилось злобой. И он стал остервенело рвать ее на части. Когда снимок превратился в ошметки, Романов швырнул его в мусорную корзину. Перевел дыхание, ослабив галстук. Вроде полегчало. Хотя в последние дни уже непонятно, на каком ты свете. Сумасшествие сплошное. Мрак!

Глава 13

Все началось в воскресенье.

Утро выдалось замечательным — теплое, светлое, с разлитой в воздухе прозрачностью и украшенными росой паутинками, висящими везде, где только можно. Осеннее солнце пухлым оранжевым шаром вставало из-за домов, источающих холод ночи. На траве, все еще зеленой, лежал плотный седой иней.

Дети и жена сегодня были дома. Так что Борис был единственным, кто проснулся достаточно рано. Вышел во двор, сделал разминку, прокрутил на турнике «солнце».

Многое нравилось ему в теперешней жизни. Во-первых, спокойствие и тишина древнего города. Во-вторых, то, что жили они в двухэтажном доме старой постройки с тихим двором, который не скрывался под асфальтовой скорлупой, а зеленел от травы. Асфальт был только на дорожках, ведущих к двум подъездам этого строения.

Комбат прошел к колонке, пустил воду, подставил голову под ледяную струю. Поежился, крякнул и побежал домой. Тихонько проскользнул через прихожую. Зашел в ванную, умылся, посмотрел в зеркало на свою травму трехдневной давности. Слабенький синяк можно было заметить, только приглядевшись.

Сегодня его попросили выйти на работу чуть раньше — опробовать новое оборудование для розлива пива. Вчера его установили и вроде отрегулировали. Но на всякий случай Антон договорился с Борисом, чтобы тот зашел с утра, проверил и, если что-то не так, вызвал техников. Благо фирма, продавшая эту штуку, была достаточно солидной, чтобы у них и в выходной день нашлись люди для решения проблем.

Комбат нарезал батон, сварганил из молока и яиц макачку и поджарил гренки. Взял несколько штук себе, а остальные оставил в блюде на столе, завернув в полотенце. Будет чем порадовать Мишку и Лену.

Покончив с завтраком, Борис оделся и уехал на работу.

Его присутствие было странным в абсолютно пустом кафе. Тем более что с тех самых пор, как его показали по телевизору, «Семь ветров» стало местом паломничества со всего города. Люди шли, казалось, только посмотреть на Бориса, как на народного героя. И уже совершенно побочным образом они еще ели и пили, не жалея денег. Для прибылей это было прекрасно, но вот чисто психологически — скверно до омерзения. Только совесть не давала Борису взять у Антона отпуск на то время, пока не улягутся страсти. Хотя с народа бы сталось устроить массовое паломничество под его окна. Вот, кстати, главный недостаток небольшого города: там все про всех знают. Иногда даже больше, чем те сами про себя.

А так — все заканчивалось в кафе. Придут, поедят, выпьют, на Бориса поглядят и уйдут. Ну, правда, находилось некоторое количество аномально общительных людей, стремящихся громко хвалить Бориса. Таких он корректно одергивал.

Оборудование работало исправно. И до начала рабочего дня оставался примерно час. Скоро должна была прийти уборщица, протереть пол в зале, вымытый ею еще вчера. Потом подтянется повар, начнет возиться на кухне, готовить дежурные блюда. Минут за десять до открытия приедет машина снабжения, доставит кеги с пивом, коробки орешков, чипсов, конфеты и сухие продукты.

А потом пойдут люди.

Час прошел быстро — Рублев решил просмотреть инструкции по пользованию оборудованием, установленным вчера. Посмотрел, подивился полному отсутствию функциональности, посмеялся над особенно яркими перлами.

Повар, появившийся на кухне, высунулся в раздаточное окошко, помахал рукой и спрятался, не дожидаясь ответа. Все равно они за день еще не раз поговорят.

Наконец Рублев подошел к двери и отомкнул щеколду. Начинался новый рабочий день.

Народ пошел не сразу — все-таки выходной, и движение по трассам слабое, и городские посетители еще толком не проснулись. Добрых полчаса кафе пустовало. А потом — как открыли невидимый шлюз. Зал заполнился буквально за пятнадцать минут. И понеслась стандартная рутина. К трем часам дня напряжение схлынуло.

Как раз тогда перед «Семью ветрами» остановился дорогой лакированный «мерседес», и из него вышел представительный мужчина средних лет. Он прошел к стойке, уселся за нее, заказал чай и печенье. Жевал, поглядывая на Бориса. Потом спросил:

— Я вас, часом, по телевидению не мог видеть?

Борис мысленно поморщился. Ну вот, еще один нечаянный поклонник.

— Могли, — вздохнул он.

— А чего так мало энтузиазма в голосе? — удивился мужчина.

— Ох, вы бы знали, сколько раз у меня это спрашивали за последнее время!

— Сочувствую, — улыбнулся человек. Потом неожиданно спросил: — Слушайте, а вы в Туле живете?

Борис удивленно нахмурился.

— Да, конечно, — ответил он.

— Понятно. Жаль, что не в Москве. Я бы с удовольствием предложил вам работу. Мне нужен хороший человек в охрану фирмы.

Борис покачал головой:

— Нет, ничем помочь не могу. Я в свое время работал в этой сфере, и это мне порядочно надоело. Здесь как-то поспокойнее.

— Да, это точно. Жаль, конечно, что вы не хотите… Ну ладно. Давайте вот как сделаем: я вам оставлю свою визитку. И если у вас в течение дня возникнут какие-то другие мысли — позвоните мне. Хорошо?

Борис обратил внимание, что этот человек подчеркнул: «в течение дня». Но списал это на то, что незнакомец, наверное, будет днем в городе, а потом опять уедет в столицу. Чисто для порядка он взял визитку и сунул ее в карман рубашки. Незнакомец допил чай, попрощался и ушел.

Работа пошла дальше.

Вечером, когда пришел сменщик и Борис пошел на остановку, куря на ходу, он сообразил, что ему сегодня не позвонила Татьяна. Ну что же, Борис решил позвонить сам. Достал мобильник, набрал номер. Гудки раздавались в трубке, пока механический голос не сообщил, что абонент не отвечает. Возможно, Татьяна просто забыла телефон где-нибудь в сумочке — у нее периодически это происходило. Борис решил, что больше трезвонить не будет. Вон уже автобус идет, через пятнадцать минут он будет дома.

Борис еще не знал, что и душевного спокойствия у него осталось ровно на то же время.

Подходя к дому, он обратил внимание, что окна темные. Удивился, что уже все легли спать. Ладно, дети. Но Татьяна в это время еще досматривает что-нибудь по телевизору или просто читает перед сном. Может, днем устала?

Он поднялся к себе, повернул ключ в двери, зашел. Стараясь не шуметь, разулся и тихонько пробрался к детской. Приоткрыл дверь. И удивился: в тусклом отблеске фонаря из-за окна было видно, что кроватки пусты. Мало того, они еще и не разложены. Как заправили их с утра, так и не тронуты. Что за черт?

Рублев, уже не заботясь о шуме, распахнул дверь в спальню. Их с Татьяной кровать тоже стояла нетронутой.

— Ну, и куда они делись? — озабоченно спросил Борис у своего неясного отражения в стеклянной двери.

Комбат опять взялся за телефон. Позвонил жене. Ничего — все те же гудки. Спрашивается, почему она не берет трубку?

Борис набрал номер раз пять. Ничего.

Мысли заметались в поисках разумного и спокойного объяснения тому, что произошло. Итак, могла ли Татьяна пойти к кому-то в гости и засидеться? И заодно уболтаться до такой степени, чтобы забыть про существование мобильника? Вообще, раньше такого не бывало. Но в принципе это возможно.

Комбат стал думать, куда именно могла податься жена. Потом сообразил, что это бесполезно, — он не знал ни одного телефона ее знакомых. На душе становилось все гаже.

Борис почувствовал, что у него пересохло в горле, и пошел в кухню глотнуть воды. Открыл дверь, зажег свет и увидел, что на столе стоит домиком лист плотной бумаги с какой-то надписью. Он схватил записку, впился глазами в строчки.

Почерком Татьяны там было написано:

«Ты зпаешъ, что делать».

Ничего не понимая, он упал на стул, забыв, что хотел промочить горло. Записка упала на пол. Рублев поднял ее, снова и снова перечитывая короткую фразу.

Что он должен сделать? Что это вообще за бред? Куда делись дети и жена? Рублев потер виски… Руки были потными, он вытер их о рубашку и почувствовал, что в нагрудном кармане что-то лежит. Вытащил, увидел визитную карточку. Прочитал: «Романов Юрий Павлович». Это еще кто такой?

Голова не соображала настолько, что понадобилась добрая пара минут, чтобы вспомнить незнакомца на шикарной тачке, всучившего ему эту карточку.

Борис, сам не понимая толком, зачем он это делает, вытащил мобильный телефон и набрал номер.

Ответили буквально после первого гудка. Голос человека из бара, спокойный, ровный. Ни удивления, ни раздражения поздним звонком. Как будто он ждал.

— Я слушаю.

— Это Борис Рублев. Вы мне сегодня оставили свою визитку…

Голос расцвел радостными интонациями.

— Ага, вы все-таки решили передумать и согласиться на мою работу! Отлично!

Борис остановил его:

— Да я вообще-то…

— Не по поводу работы? Ах, ясно. У вас проблемы в семье?

Комбату как будто со всего размаху ударили ладонями по ушам. Он даже выронил мобильник. Быстро поднял, бросил взгляд на дисплей. Нет, разговор не прервался. Осторожно, как нечто ядовитое, он поднес телефон к уху.

— Что вы сказали? — переспросил Рублев.

— Я спросил, нет ли у вас проблем в семье, — все тем же веселым голосом отозвался Романов.

— Что вам известно? — прохрипел Борис, глотка которого окончательно превратилась в Каракумы.

— Мне известно все, Борис. Мне очень хорошо все известно.

— Что? Кто ты такой?

— Завтра, Борис. Все завтра. Приезжай по адресу на карточке как можно раньше. Обсудим работу, которую ты для меня выполнишь. И еще: я просто напомню, чтобы ты не делал никаких глупостей. Понимаю, ты человек взрослый и мудрый по-своему, но сейчас у тебя стресс, а стресс может подтолкнуть к необдуманным поступкам. Так что не вздумай поднимать шум. Иначе боюсь, что тебе придется опять стать холостяком.

— Что ты с ними сделал?

— Господи, да за кого ты меня принимаешь? Конечно, ничего! Я же не изверг. Живы твои домашние и здоровы. И такими останутся, если будешь умницей. А ты ведь будешь? Ладно, ответа не спрашиваю. Все, до завтра. Выспись как следует.

В трубке запиликал отбой. Борис опустил руку с мобильником, ставшим неподъемно-тяжелым. Он не мог понять, как вообще могло случиться то, что случилось.

* * *

А произошло все очень буднично.

Татьяна и дети смотрели мультики, когда в дверь позвонили. Первым отреагировал Миша. Он вскочил и унесся в коридор. Послышался щелчок замка, и ребенок уже навстречу выходившей из комнаты матери крикнул:

— Мама, тут к тебе дядя пришел!

Татьяна подошла и увидела представительного господина в костюме, мило улыбающегося ее сыну. Когда кто-то улыбается твоим детям, трудно заподозрить его в том, что он желает им зла. Это стереотип, который прочно сидит в людях, несмотря ни на каких сволочей, его нарушающих.

— Вам кого? — удивленно спросила Татьяна.

— Вы Татьяна Рублева? — спросил незнакомец.

— Да.

— Прекрасно. Значит, мы по адресу. Федя, заноси.

На лестнице появилось второе действующее лицо — видимо, тот самый Федя. Второе лицо было одето в джинсы и такую же куртку и несло большую коробку.

— Ой, что это? — оторопела Татьяна.

Человек в костюме улыбнулся:

— Это, госпожа Рублева, подарок вашей семье.

— Господи, с какой стати? — она всплеснула руками и сложила их на груди в жесте крайней степени удивления.

— Как «с какой»? Ваш муж буквально подвиг совершил, а мы его наградить не можем? — с деланым возмущением воскликнул мужчина, но глаза его в этот момент смеялись.

— Проходите, пожалуйста, — заторопилась Татьяна, пропуская человека в костюме и Федю с коробкой в квартиру.

— Меня зовут Юрий Павлович, — представился гость.

— Очень приятно, — ответила Татьяна.

— Куда нести-то? — спросил Федя.

— Давайте в зал. Вот, вторая дверь. Подождите, я вам сейчас открою! — Татьяна провела обоих гостей в комнату, показала, куда можно поставить коробку. Юрий Павлович смотрел на все это, покровительственно улыбаясь.

Подбежала Ленка, увидела сразу двоих чужих. Застеснялась, прижалась к матери, выглядывая из-за ноги любопытными пуговками-глазенками.

— Дядя, а что у тебя там? — спросил более смелый Миша.

— Федя, покажи! — распорядился гость.

Федя послушно влез в коробку и показал.

Миша восхищенно подпрыгнул:

— Ух ты! Мама, посмотри! Классно!

Татьяна стояла оцепенев и смотрела на Федора, который извлек из коробки короткий автомат и направил в их сторону. Улыбка исчезла с его лица.

Юрий Павлович, подойдя ближе, сказал:

— Сейчас вы пойдете со мной. Все и без шума. Повторяю — без шума. Потому что стрелять, если что, начнем по детям. А тебя, пожалуй, только слегка подстрелим. Чтоб живой осталась.

Татьяна, кажется, не понимала, что ей говорят. Стояла, глядя в пространство немигающими глазами, и мертвой хваткой держала за руку Мишу. Сын начинал покряхтывать от боли и ненавязчиво подергивал рукой, как бы намекая, что его надо отпустить.

Юрий Павлович похлопал Татьяну по щеке. Та пришла в себя, отшатнулась, прошептала:

— Кто вы? Что вы от нас хотите?

— От вас? Только чтобы вы проехались с нами. И все. А вот к вашему мужу у меня есть некоторое количество серьезных вопросов. Все, давайте не будем тянуть время!

— Я никуда не поеду! — тихо запротестовала Татьяна.

— Поедете, — широко улыбнулся Юрий Павлович, — Потому что иначе я просто кивну вот этому человеку, и он застрелит вашу дочь. Федя, ты ведь можешь сделать это тихо?

Федя опустил автомат и выудил из внутреннего кармана джинсовки небольшой черный пистолет. Направил его на Ленку.

Юрий Павлович сказал:

— Он бесшумный. Это такая полезная разработка отечественных оружейников. Патроны специальной конструкции, долго объяснять. Если интересно — расскажу, пока будем ехать. Как, совершенно неинтересно? Вот характерная женская черта — никогда не интересуетесь, как устроена техника. Ну что, Татьяна, десять минут вам на сборы! Возьмите то, что может понадобиться детям, и выходим…

Она наконец-то постигла весь ужас момента. И то, что поехать все-таки придется. Собравшись с духом, она спросила:

— Там холодно?

— Где? — не понял Юрий Павлович.

— Там, куда вы нас повезете. Мне брать теплые вещи для детей?

— Ах, вот вы про что! Нет, я думаю, что дети не замерзнут. Федор, дети там не замерз — нут? — с натуральной участливостью поинтересовался Юрий Павлович.

— Нет, там тепло, — глумливо отозвался Федор.

— Вот видите, с детьми ничего не произойдет. Я даже уверен, что при необходимости мы найдем одеяла.

Она начала одевать детей. Те молча собирались, понимая, что происходит что-то неправильное.

Юрий Павлович сказал:

— Татьяна, надо, чтобы вы оставили для мужа записку. Я продиктую. Дайте бумагу и что-нибудь пишущее.

Татьяна, как зомби, подала листок из альбома для рисования и фломастер.

— Прекрасно. Напишите: «Ты знаешь, что делать».

Она непонимающе уставилась на Юрия Павловича. Тот терпеливо объяснил:

— Он действительно знает, будьте уверены. Вообще, Татьяна, вы просто делайте то, что я вам скажу. Это существенно упростит все, включая и ваше выживание.

— Вы ведь врете? Вы убьете нас!

— Ну, не исключено и это, если Борис начнет заниматься самодеятельностью. Но он же не станет, я надеюсь? Потому что очень неприятно — убивать детей. И красивых женщин, кстати, тоже. А если все пойдет так, как надо, вы останетесь в живых.

Она написала записку, и Юрий Павлович отнес ее на кухню.

— Значит, так, — сказал он, вернувшись. — Сейчас мы пойдем садиться в транспорт. Я вас умоляю, помните о том, что стрелять будем вначале по детям. Просто, чтобы вы это видели. Понимаете?

— Да, я понимаю, — прошептала Татьяна бескровными губами.

— Я знал, что мы договоримся. Федор, возьми опять автомат и покажи даме, как ты его держишь, чтобы уже полностью отбить желание заниматься самодеятельностью.

Хмыкнув, Федор спрятал пистолет и положил автомат в коробку. Потом развернул ее, и Татьяна увидела специальные прорези для рук. Благо — даря им оружие можно было держать наготове, и никто со стороны не догадается, что вот этот дядька с коробкой вооружен и явно опасен.

Они вышли на лестницу. Впереди шел Юрий Павлович, за ним — Татьяна и дети. Замыкал эту процессию Федор с автоматом наготове.

Не успели они пройти пролет, как навстречу попалась соседка по лестничной клетке. Она поздоровалась, а потом разглядела лицо Татьяны и удивленно спросила:

— Танечка, а чего это с тобой? На тебе просто лица нет!

Повисло молчание. Если бы здесь был посторонний наблюдатель, он бы смог посчитать время и заметить, что длилось оно секунд пять. Но для Татьяны время явно поменяло свой ход. Она стояла, совершенно не представляя, что говорить, зато отлично зная, что любое неосторожное слово может стоить жизни ее детям.

Юрий Павлович сказал вместо нее:

— С мужем несчастье приключилось. Вот видите, едем в больницу, вещи везем. И детей он хочет увидеть.

— Ой, ужас какой! — воскликнула соседка. — А что с Борисом?

Татьяна продолжала молчать. Она, казалось, вообще разучилась пользоваться речевым аппаратом.

Юрий Павлович жестом попросил соседку наклониться к нему поближе и прошептал ей в ухо:

— Не хочу, чтобы дети слышали. Борис под машину попал. Травма очень серьезная. Пришел в сознание — попросил, чтобы привезли родственников. Вот Татьяна ему вещи везет.

Соседка проглотила это вранье не поперхнувшись. Еще бы. Кто поверит, что этот представительный, солидный мужчина — преступник. Преступники выглядят совсем по-другому! В итоге любопытная женщина, бормоча в сторону Татьяны стремительные извинения, пронеслась к себе. Когда Татьяна была на пороге подъезда, она услышала, как щелкнул замок соседской квартиры.

На улице стоял микроавтобус, к которому подтолкнули Татьяну. Она помогла детям залезть в кузов, забралась сама.

Кузов был пассажирским, но без окон. Туда, кроме женщины, влезли еще Федор и Юрий Павлович. Третий похититель сидел за рулем.

— Поехали, — скомандовал Романов, а потом повернулся к Татьяне и укоризненно покачал головой: — Вот видите, как я забочусь о вашей безопасности. И не только о вашей. Если бы вы продолжали тормозить, нам пришлось бы стрелять. И в вас, и в вашу любопытную соседку. А я постарался, выгородил…

Микроавтобус ехал, но из кузова не было видно куда. Только через некоторое время по изменившемуся шуму и возросшей скорости Татьяна поняла, что они покинули город.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Как «куда»? Конечно же, в Москву! — рассмеялся Юрий Павлович.

— В Москву! В Москву! — обрадовалась Ленка.

Татьяна посмотрела на эту неуместную детскую радость и расплакалась…

* * *

Борис сидел на кухне, тупо глядя на записку, лежащую на столе. Слова, написанные синим фломастером, резали душу не хуже цепной пилы и оставляли позади такие же рваные раны. Да, Комбат с каждым мгновением чувствовал себя все более уязвимым. И ничего не мог с этим поделать.

Он-то, глупец, думал, что уже все пережито, что нет в этой жизни таких потрясений, чтобы он превратился в тряпку на ветру. А вот — ошибался. И теперь не поднять руки, не отвести глаз от синих буковок. Они страшные — страшнее, чем ранение в живот, чем несущийся на тебя танк, чем… да какое сравнение тут подберешь?

И кто скажет, каким было то усилие, которым Рублев вытолкнул из себя слезы? Но у него это получилось, он уронил голову на руки и зарыдал.

Кажется, это стало выходом. Во всяком случае, когда Рублев снова поднял голову, он выглядел не таким сломленным. Встал, прошел к раковине, отвернул холодный кран, набрал в пригоршню ледяной влаги и стал умываться. Раз, другой, третий — лицо свело. Зато появилась способность трезво мыслить…

Комбат поспешно вышел из кухни в зал. Эта записка была все-таки слишком серьезным препятствием для того, чтобы действовать.

Рука сама по себе потянулась к пульту и включила телевизор. Звук тут же был убавлен почти до минимума, чтобы не мешать. Прикрыв глаза, Борис откинул голову на спинку кресла и попытался анализировать ситуацию.

Кто же ты такой, Юрий Павлович Романов? Какого черта ты вылез в этом городе? Это ведь не случайность — то, что тебе понадобилась именно семья Рублева.

Борис вспоминал тех, кому он насолил тем или иным способом. Недавно насолил — иначе его бы нашли гораздо раньше, чем сейчас. С другой стороны, он уже полгода торчит безвылазно в Туле. Значит, Романов завязан либо на гостиницу «Арбат», либо на стычку в кафе. Ага, уже теплее.

Ну, а теперь попробовать уточнить. Если это какая-то акция возмездия за гостиницу, то зачем похищать семью? Сейчас уже все равно ничего не сделаешь — договор о продаже заключен, она стала официальным филиалом сети «Меридиан». И Борис ничего не изменит. Можно было не заниматься киднеппингом, а просто усадить снайпера на позицию или подослать стрелка с пистолетом куда-нибудь в укромное место по пути от остановки до дома. И все, вопрос возмездия решен.

Значит, не гостиница, а кафе. Значит, пришло ответное действие на то, что он погасил двух грабителей. Интересно, а это с чем связано? Что это вообще за ерунда?

Идея была только одна: до сих пор не найдены похищенные драгоценности. Елки-палки, неужели его сочли сообщником, решившим ни с кем не делиться. И теперь руководство магазина избрало такой экзотический способ, чтобы вернуть свои капиталы?

Если так, то надо подумать, как доказать свою непричастность. Явное и безоговорочное алиби Рублева на момент ограбления не проходит. Его если кем-то и сочли, то разве что «удаленным» сотрудником. Например, хранителем похищенных драгоценностей.

Ничего не придумывалось. Точнее, вертелось в голове некоторое количество слов, которые якобы можно было сказать в оправдание, и были эти слова убедительные и весомые, и как-то стихийно рождались в голове встречные замечания Романова, и шел диалог так гладко и ровно, что Борис в итоге силой заставил себя прекратить.

Рублев глянул на часы. Была полночь. Вначале Борис стал вспоминать, когда отправляется первая электричка на Москву, потом отругал себя за жлобство. У него в кармане пять тысяч долларов! И чего, спрашивается, жаться?

С такими мыслями Борис отправился спать. Как бы ни крутилась история, силы завтра понадобятся. И душевные, и, что тоже важно, физические. Улегшись прямо в одежде поперек кровати, Борис заставил себя заснуть…

Подскочил в шесть утра. Ага, выскочил старый армейский стереотип. Ох, и крепко же его вколотили, если даже в стрессовой ситуации вспоминается!

Быстро умывшись, Борис оделся почти так же, как на телепередачу. Только вместо футболки натянул тонкий свитер. Был соблазн взять пистолет, но в итоге Рублев решил не рисковать. Его ведь наверняка обыщут. И как отреагируют на оружие? Ясно же, что плохо.

Деньги с собой он взял не все. Хватит на первое время тысячи, а если что — можно будет подскочить в Тулу. Расстояние-то не из больших.

Он вышел к вокзалу и заметался по площади, ища извозчика, который согласится отвезти его в столицу. Первый же запросил сотню долларов. И очень удивился, когда Рублев молча выдал ему купюру. Качая головой и опасливо косясь на клиента, таксист выехал на трассу.

По пути до столицы водитель несколько раз пытался завести разговор с клиентом. Но всякий раз его дружелюбие натыкалось на холодный взгляд, в котором было что-то еще, не поддающееся пониманию, но настолько нехорошее, что в итоге таксист счел за лучшее не встревать.

В Москве пассажир назвал адрес. Его отвезли, и оказалось, что это какой-то бизнес-центр средней руки. Ну, может, выше, чем средней.

Судя по времени, Романова тут еще и быть не могло. Борис уселся на лавочку через дорогу и стал глядеть на вход.

Знакомый «мерседес» подрулил в девять тридцать. Борис побежал к бизнес-центру.

На некотором расстоянии от бизнесмена он притормозил, чтобы его ненароком не прикончил телохранитель.

Романов повернулся на звук шагов, узнал Бориса. На лице его появилось выражение неподдельного удивления.

— Ничего себе, ранняя пташка… — усмехнулся он.

Борис, сдерживаясь, чтобы не разорвать эту мразь прямо сейчас, ответил:

— А если бы у тебя семью похитили, ты бы как себя вел?

— Логично, — согласился Юрий Павлович. — Ну, пойдем поговорим.

Они поднялись в офис Романова. Кивнув Борису на кресло, Юрий Павлович уселся через стол. И стал глядеть на Бориса, как на насекомое, посаженное на булавку.

Рублев не выдержал и спросил:

— Чего пялишься?

— Да так, сравниваю с тем, кого наблюдал в телевизоре. И замечаю разницу. Откуда эта неуверенность во взгляде? Там был такой герой…

— Вы ведь из-за тех, кого я убил в кафе?

— Какой сообразительный! — восхитился Юрий Павлович. — Да, именно так.

— Я их впервые увидел в тот день.

Романов сложил пальцы в замок. И поверх этого «домика» посмотрел на Бориса:

— Знаешь, это очень возможно. Я даже готов тебе поверить. Потому что дела это не меняет.

— В каком смысле?

Романов развел руками.

— В прямом. Был ты сообщником или оказался просто случайным участником спектакля — теперь ты должен доиграть его по моему сценарию. А знаешь почему? Потому что ты должен мне пятьсот тысяч долларов.

Комбат даже привстал. Юрий Павлович предостерегающе поднял палец:

— Не горячись, Борис. Помни, что жизнь и здоровье твоей семьи напрямую зависит от меня. И если со мной что-то произойдет — произойдет и с ними. Так что меня трогать нельзя. Более того, Борис, я бы на твоем месте пошел в церковь и заказал по мне здравицу. Потому что, если со мной что-то случится не по твоей вине, все равно и красавица Татьяна, и дети погибнут.

— Что тебе нужно? — спросил Рублев, бледнея от ненависти.

— Мне нужно от тебя, чтобы ты отработал свой долг. Только и всего. После этого расходимся.

— Как я могу отработать столько денег?

Юрий Павлович карикатурно задумался. Даже стал чесать в затылке, чтобы работа мысли была отражена наиболее полно.

— Очень просто, Борис. Есть один человек, который мне очень сильно мешает. Убери его — и мы в расчете.

— Ты что, спятил? — спросил Борис. — Я похож на киллера?

— Напротив, знаешь ли! Я вот посмотрел материалы, добытые моими людьми, и обнаружил, что ты — прямо ангел в белых одеждах. Этакий, знаете ли, ангел-воитель. Никогда не убивающий безвинных людей, но безжалостно истребляющий зло. Просто слезу прошибает, честное слово! Хочешь, открою секрет? Твоя репутация не пострадает!

— Прекрати кривляться! — резко сказал Борис.

— Прекратить? Изволь. И слушай, что я тебе сейчас скажу на полном серьезе: ты будешь делать то, что я скажу. Прикажу переплыть Ла-Манш — переплывешь, скажу поменять пол — поменяешь! И никуда ты не денешься, потому что тебе, я уверен, очень хочется увидеть жену и детей. Ты можешь отказаться — право выбора никто не отменял, но тогда не обессудь. Придется от тебя избавиться. Но сначала — показать занятное кино, в котором твоя семья сыграет главную роль. И эта роль будет трагической, я тебе обещаю.

— Можно подумать, ты оставишь нас в живых, если я соглашусь.

— Борис, только одно слово — и мы приступим к съемкам фильма! В самом деле, какая разница, сейчас твоих домочадцев на куски порежут или потом? Ну, давай, отказывайся!

Борис скрипнул зубами. И конечно же, промолчал.

Романов самодовольно улыбнулся.

— Так вот, Борис. Ты должен устранить человека, который очень сильно портит мне жизнь. Я оцениваю его голову в пятьсот тысяч долларов.

— Что же это за персона такая, за которую не жаль таких денег?

— А вот кто, — ответил Романов, выдвигая ящик стола и доставая из него краткое досье на Смотрящего.

Комбат принял папку, открыл. Просмотрел первые несколько строк и понял все. Отложил бумаги, наклонился к Романову и спросил:

— А потом будешь смотреть, как меня рвет на части общак?

— С чего бы это? — поднял брови Романов.

— Ты предлагаешь мне убить Смотрящего Москвы. Как думаешь, воры мне это простят?

— А, вот ты чего боишься! Позволь дать тебе справку: на самом деле Смотрящий этот встал поперек глотки не только мне, но и самим ворам. И они даже пальцем не пошевелят, чтобы наказать убийцу. Вот так, друг мой.

— Что ты заливаешь! — не поверил Борис.

— Короче, — хлопнул ладонью по столешнице Юрий Павлович, — я не нанимался тебе ничего доказывать. Я только поставил задачу. И намерен проконтролировать ее выполнение. Понятно?

— Понятно. Сколько времени ты дашь мне?

Романов отмахнулся:

— Достаточно. Я не требую, чтобы ты пошел и прикончил его прямо сейчас. Но и не затягивай сильно. Думаю, что максимум, на который ты можешь рассчитывать, десять дней. Если через десять дней я не узнаю, что нашего Смотрящего постигла скоропостижная и преждевременная кончина — я убью одного ребенка. Еще десять дней, и убью второго. Ну а потом и до жены дело дойдет. Итого — месяц, Борис.

— Итого — десять дней, — ответил Рублев.

— Как тебе удобно, — покладисто разрешил Юрий Павлович, а Борису снова пришлось сдерживать себя, чтобы не сломать бандиту шею прямо сейчас.

Комбат помолчал, потом спросил:

— Ты отпустишь меня съездить в Тулу?

— Зачем тебе туда?

Борис ответил:

— Мне могут понадобиться деньги. Как минимум, на оружие. А с собой у меня немного.

— Ничего, придется как-то крутиться, — развел руками Романов.

— Послушай, придурок! — не выдержал Рублев. — Мне нужны деньги на оружие, на транспорт… Я не намерен быть камикадзе, если ты этого не заметил.

Юрий Павлович задумался, барабаня пальцами по столу. Наконец решился:

— Хорошо. Не могу же я давать тебе деньги. Ты и так должен. Но одна маленькая поправка — тебя отвезут и заберут. И не пытайся дергаться.

— Не попытаюсь. А теперь, раз уж на то пошло, дай мне поговорить с женой. Иначе я все-таки тебя прикончу.

— Нет, я не дам тебе совершить непоправимую ошибку и погубить семью, — глумливо ответил Романов и набрал на своем мобильнике номер. Дождался, пока там ответят, и сказал:

— Дай телефон женщине. На минуту.

А потом протянул трубку Комбату.

Дрожащий голос Татьяны произнес:

— Алло!

— Таня, это Борис.

— Боря! Они забрали меня и детей…

— Спокойно, Танюша. Я знаю. Скажи, с тобой и детьми все в порядке?

— Да, нас не трогают. Просто держат взаперти… Боря, я боюсь.

— Потерпи. Я пробую тебя освободить…

Татьяна, кажется, хотела сказать что-то еще. Но трубку у нее отняли. И хриплый мужской голос спросил:

— Убедился? Все, свободен!

Скрипнув зубами, Рублев отдал трубку Романову и встал с кресла.

— Все, пускай меня отвезут в Тулу.

— Сейчас попрошу, — ответил Юрий Павлович. Он вызвал кого-то по селектору. Вскоре пришел мужчина. Впечатления боевика он не производил.

— Ваня, свози его домой, — попросил Романов. — Только не давай воли. Хотя, я думаю, наш друг и сам дергаться не станет. Учти, Борис, если вот этот человек не вернется сюда к четырем вечера — твоим домашним конец.

Борис мрачно кивнул. И пошел к машине следом за Болеславским.

Глава 14

Уже в машине Борис подумал о том, что можно было прямо в офисе взять этого козла Романова за глотку и потребовать, чтобы жену и детей возвратили. Мысль показалась интересной настолько, что он задумался, не возвратиться ли вечером вместе с Болеславским под каким-то предлогом и не провернуть ли этот фокус?

Мысль, зародившаяся на уровне озарения, требовала нормального оформления. Сидя возле водителя, Борис задумался.

Через пять минут идея была напрочь забракована. Максимум, к чему она приводила, — это к обоюдному тупику. Или, как говорят в шахматах, к цугцвангу. Ну хорошо, взял он Романова в заложники, ну потребовал отпустить Татьяну и детей. И что? Неужели непонятно, что если их отпустить, то Романову не жить? Борис не простит ему того, что сделано. Значит, ничего не останется, кроме как шантажировать Бориса тем, что сейчас его семью убьют… И закончится это только тогда, когда у одной из сторон сдадут нервы.

Короче, ненадежным оказался план спасения семьи через встречный захват заложников. Борис решил, что надо подумать. Благо время пока есть. Можно готовиться к устранению Смотрящего, а заодно думать насчет освобождения семьи…

За своими мрачными мыслями он не заметил, как пролетела дорога до Тулы.

— Показывайте, куда теперь, — сказал Болеславский.

Борис показал. Возле подъезда он спросил:

— Со мной пойдете?

— Нет, подожду здесь, — покачал головой Иван.

Борис поднялся к себе, быстро вытащил деньги — все, до последней банкноты. Сложил в небольшую сумку смену белья, зубную щетку и мыло. Подумав, взял еще и смену одежды. Места много не занимает, а в его московской квартире ничего не осталось, все перевезено сюда.

Комбат подумал, что квартирант, пожалуй, будет недоволен таким внезапным появлением хозяина квартиры. С другой стороны, ему сказано, что сдается комната, а во вторую может в любое время приехать Борис. Условие, конечно, драконовское, но зато студент только оплачивает жировку и коммунальные услуги. И кажется, вполне доволен такой ситуацией. Опять-таки Рублев появится впервые за полгода.

Разумеется, взял Борис и пистолет со всеми имеющимися патронами. Уж эта штука никогда лишней не бывает.

Ну, кажется, больше брать нечего. Остальное — на месте. Денег должно хватить.

Борис запирал квартиру, когда вышла соседка. И спросила как-то очень странно:

— Боря, это ты?

— Я, тетя Маша. А что?

— Да приходили же вчера какие-то люди, сказали, что ты под машину попал, Татьяну с детишками забрали с собой. На ней просто лица не было.

Ага, вот как происходило все! Скорее всего, конечно, не Татьяне соврали, а бабушке для отвода глаз лапши на уши навесили. Ну ладно, не станем вводить никого в панику.

— Ой, да знаю я! Ошиблись. Приняли за меня какого-то другого Рублева. Фамилий-то таких много! Татьяну чуть до инфаркта не довели, так я ее с детьми в деревню отвез.

Соседка понимающе кивала. В самом деле, эта легенда проскакивала на «ура». Под Тулой, в деревне Копытино, жила свекровь Татьяны. И с ней у жены были отличные отношения.

Периодически к бабе Кате ездили всей семьей.

Борис попрощался с тетей Машей и вышел из подъезда. Иван сидел с открытой водительской дверцей, слушая радио. Поодаль, под деревом, шептались на лавочке старики, поглядывая на лакированное чудо немецкого автомобилестроения. Наверное, обсуждали, за какие такие заслуги этого соседа возят на такой министерской машине. Не исключено, что за то, что в одиночку положил двоих бандюков! Вот ему и назначили персональную машину с водителем!

Усмехнувшись своей шутке, Борис сел в машину. Болеславский захлопнул дверцу и стал понемногу выруливать со двора. Рублев молча следил за уверенными движениями Ивана, а когда тот выехал на улицу, спросил:

— Если не секрет, то как на меня вышли?

— Думаю, не секрет, — ответил Болеславский. — Ты же участвовал в передаче? А я ее смотрел.

— Ясно. Вот не хотел же принимать никакого участия!

Болеславский пожал плечами:

— Я думаю, что мы и так бы на тебя вышли. Нас ведь информируют о ходе расследования. Не особенно-то в наше время спрячешься.

— Да уж, я заметил… — проворчал Рублев.

— Тебе это, может быть, по фигу, но… сочувствую. Просто сочувствую.

Борис напрягся. Интересно, это провокация или нет. Потом решил, что по барабану!

— За сочувствие спасибо, но, может, подскажешь, где моя семья?

Болеславский покачал головой:

— Я этого просто не знаю. Захват проводился без меня, и, куда их увезли, даже не могу предполагать.

— А если бы знал — сказал бы? — спросил Рублев.

Болеславский помолчал немного. Потом ответил:

— Провокатор из тебя должен был бы получиться на редкость грамотный. Умеешь смутить человека.

— Я не собираюсь тебя смущать.

Иван улыбнулся, но очень невесело:

— А что еще прикажешь чувствовать? Ты, между прочим, хочешь меня заставить пойти против босса.

— Ну, знаешь, как по мне, так этого босса нисколько не жалко.

— Это по тебе, Борис. А я на него работаю, получаю от него деньги, и меня такое положение дел устраивает. Что до морали и этики, то стараюсь о них не задумываться.

— Это как же у тебя так лихо получается? Не поделишься секретом? Хотя лучше не надо, а то проникнусь рецептом и просто забью на семью.

— Вряд ли. Дело в двух вещах: деньги и спокойствие. Цинично? А что сделаешь. Мне хорошо платят, и я нахожусь за спиной достаточно влиятельного человека, чтобы не шарахаться от каждой тени. Этого достаточно.

— Хорошо говоришь. Я вообще заметил такую странную вещь: чем более гладко рассказывает человек, тем более надуманны его слова. Он необязательно врет, но вряд ли искренен.

Иван пожал плечами.

— Я достаточно давно живу такой жизнью, чтобы говорить так, как говорю.

— Я, собственно, именно о том. Ты уже сам не знаешь, искренен ты или говоришь по привычке.

Болеславский опять замолчал.

— Нет, я все-таки говорю от души, — наконец прервал он тишину.

— Ну, твое дело. Хорошо, что хотя бы задумался, — ответил Борис. — Хотя, конечно, можно было бы спорить и спорить. Говорить тебе, что и на старуху бывает проруха, что рано или поздно твоего босса кто-нибудь похоронит. Или ты станешь ему не нужен, или сделаешь ошибку, которую тебе не простят. И тогда задумаешься, стоило ли довольствоваться деньгами.

— Красиво говоришь, — покачал головой Болеславский. — Никогда бы не сказал, что ты — бывший военный.

— Ох, вот ты еще скажи, что военные — сплошь косноязычные и тупые. Нам иногда такое приходилось перед солдатами толкать, что Цицерон бы позавидовал.

— Наверное… — ответил Болеславский.

— Крутится на языке еще один вопрос, — проговорил Рублев, глядя на дорогу, стремительно уносящуюся под колеса автомобиля.

Болеславский заинтересованно промычал.

— Я-то могу его озвучить, но ты не отвечай. Да и не захочется, я думаю.

— Ну, озвучь, если тебе от того легче станет.

— Интересно, Романов на самом деле собирается отпустить мою семью? Очень слабо верится, если по чести. Мы его видели, я знаю, с кого потом шкуру снять…

Болеславский пожевал губами. И все-таки ответил:

— Есть еще вариант: он ничего им не делает, просто отпускает. И вы договариваетесь разойтись полюбовно. Чем тебе не вариант?

— Ну, не знаю, — честно ответил Комбат. — Вроде как неприятно получается, что меня используют в качестве наемного убийцы.

— Все равно это выход, как мне кажется, — пожал плечами Болеславский.

— Ну, сейчас-то я думаю, что ни за что не соглашусь. Но если все пойдет именно так — попробую подумать.

— Попробуй, — кивнул Болеславский. — Тем более что Романову тоже будет чем тебя приструнить. Как-никак ты будешь убийцей Смотрящего. И за это придется ответить перед ментами. Потому что это — статья. Не за вора, понятно, а за человека. Отсидеть придется. А тем временем на воле остается твоя жена. И она беззащитна. Согласишься?

— Так я же Романова за собой потяну.

— Ты думаешь? Он имеет достаточно денег, чтобы заплатить серьезным адвокатам… тебя просто размажут.

— Ладно, не будем торопить события, — вздохнул Комбат.

В салоне «мерседеса» снова стало тихо. Через несколько километров Иван сказал:

— Набери меня.

— В смысле? — удивился Борис.

— Ну, позвони. Я твой номер запишу.

— Зачем?

— Пусть будет.

Борис послушал продиктованный номер и позвонил. Болеславский занес номер в записную книжку своей трубки.

И вот столица надвинулась на них. Борису она показалась каким-то громадным чудовищем, у которого не было пасти. Да и не нужна ему была пасть — Москва выглядела одним сплошным желудком.

— На заднем сиденье — все, что тебе нужно для того, чтобы работать по Пирату.

— Ага, — ответил Комбат, перегибаясь и забирая несколько листов распечатки.

— Где тебя высадить?

Борис назвал свой московский адрес. Иван, не говоря ничего, свернул с проспекта и поехал по улицам.

Через час Комбат уже открывал двери своей квартиры, ругая себя за то, что не позвонил студенту, и надеясь, что он не прервет ничего такого, чего не стоило бы.

Оказалось, дома нет вообще никого. Облегченно вздохнув, Рублев исправил ошибку. Он не стал говорить, что уже пришел, сказал, что только собирается. Студент ответил, что все равно не появится в Москве еще дня два, так что Комбат может не волноваться.

Так было даже лучше. Можно сказать, оперативная база у него есть. Комбат открыл свою запертую комнату и улегся на кровати, листая материалы. Это помогало не думать о самом плохом.

Изучив материалы, Борис решил посмотреть на дом Пирата. Кто его знает, где его носит днем? А вот ночью-то он располагается у себя в жилище. И там его вполне можно накрыть. При условии, конечно, что он живет не в крепости и не защищен несколькими кругами ультрасовременной обороны. Чтобы штурмовать такое — нужен не один человек, а хорошо оснащенная группа.

Борис собрался, сунул пистолет в специальный карман, вшитый внутрь жилетки, и вышел на лестницу. Спустился во двор, сел на лавочку, закурил, сосредоточиваясь на работе. Конечно, мысли о Татьяне и детях никак не способствовали нужному течению размышлений, но Рублев очень старался. Следовало привести себя в равновесие, надо было дойти до состояния внутренней пустоты… Он повторял это про себя, вгоняя разум в транс, заставляя жить отдельно от переживаний. Мало-помалу это получилось. Борис пошел к транспорту.

Поселок, где жил Пират, был ему косвенно знаком — несколько раз Борис там бывал. И в принципе, он даже представлял, где находится улица Цветочная, на которой стоял дом Смотрящего. Ему не понадобилось много времени на поиски.

Дом производил впечатление не самого укрепленного объекта. Забор без особых проблем перемахивался любым человеком, не страдающим дистрофией и ожирением. Проблемы были в другом — территория дома не имела ни одного объекта, который сошел бы за укрытие. И, судя по всему, освещалась. Значит, если мыслить на один ход вперед, есть и фонари, благодаря которым ночью там разве что мышь проскочит.

Ладно, допустим, случилось чудо и Борис смог пробраться во двор. Допустим, его еще не засекли камеры, которые там есть еще вернее, чем фонари. Но не обитает ли по ночам возле дома кто-то кусачий и свирепый?

Вопросов было много. Рублев решил, что разбираться в них он станет постепенно. Сейчас возле дома светиться не надо, а есть смысл приглядеться к окрестностям и наметить возможные пути отступления.

Он пошел по поселку.

Дом стоял одним из последних на улице, причем после небольшого пустыря. Так что прямых соседей у Смотрящего не было. Пустырь граничил с чем-то непонятным — не то со школой, не то с санаторием. Или со школой санаторного типа. Комбат прошел внутрь двора этого учреждения и потопал по нахоженной дорожке — ему было очень интересно, что находится позади здания. Обошел и увидел, что позади санатория домов нету, а есть котельная, штабеля каких-то досок ветхого вида и проволочный забор.

Комбат подошел к котельной, заглянул за забор. Там был овраг, а за оврагом стояли заборы другой улицы. Это, пожалуй, было интересно. Комбат подошел к забору, перелез через него и стал искать удобный спуск в овраг. Пока искал — прошел шагов сто. И невольно выругался, уткнувшись в калитку из санаторного двора. Ага, это тоже следовало учесть.

Как раз возле этой калитки шла дощатая лестница вниз, в овраг. А прямо напротив нее — такая же, но наверх, на соседнюю улицу. Тут все было очень просто, так что Рублев пошел оврагом влево. Пройдя около полукилометра, он уткнулся в заболоченное озерцо. По идее, в овраге течет ручеек, пересыхающий на лето.

Так или иначе, сюда не отступишь. Странная штука: кроме лестницы возле санатория — ни одного спуска от заборов. Ладно, теперь можно и в другую сторону прогуляться.

Миновав лестницу, Борис прошел вправо.

Тут было примерно то же, за исключением еще двух тропинок наверх, на противоположную сторону оврага. Но только одна из них заканчивалась каким-то проулком. Вторая заканчивалась у калитки внушительного вида, откуда Рублева немедленно облаял внушающий уважение пес.

С этой стороны овраг очень быстро стал непроходимым из-за густых зарослей ивняка. Вот уж воистину мышь не проскочит.

Короче, получалось, что если отходить через эту сторону, то либо по лестнице на другую улицу, либо вообще не соваться на территорию санатория.

Комбат подумал, что если уж придется пробираться прямо в дом, то санаторий надо оставлять в качестве основного пути отступления. Причины две. Во-первых, на территории всего поселка — до чертиков фонарей. Он же не Хищник из американского кинофильма, умеющий подстраивать окраску под окружающую среду. Значит, у потенциальных преследователей будет шанс его заметить и настичь или, что еще менее приятно, просто отстреляться по нему из чего-нибудь огнестрельного. Зная то, какие серьезные ребята в охране у воров, Комбат предпочел бы не давать возможности устроить тир с собой в качестве мишени.

Во-вторых, ночью где-нибудь около санатория можно будет прекрасно рубить хвост, если таковой будет. Там, возле котельной, прекрасные доски, среди которых можно прятаться. И в качестве оружия ближнего боя на самый худой конец они могут сойти.

Итак, одна полезная находка есть. Теперь можно продолжить рекогносцировку. Комбат вернулся туда, откуда был виден дом Смотрящего. Хотелось подступиться к нему поближе, разглядеть как надо. Возникла даже безумная идея просто подойти к воротам и расспросить охранника, который там стопроцентно есть, о какой-нибудь дороге к поселковому объекту, например к магазину стройматериалов.

Идея была послана к черту сразу, как только оформилась. Борис уже топтался около дома. Его запросто могли «срисовать». У воров — профессиональная паранойя, и в любом подозрительном типе они могут разглядеть мента. Нет, конечно, его не убьют, прошли такие мрачные времена. Да и район, по чести говоря, не тот. Это только в плохих фильмах бандиты готовы устраивать перестрелку, не глядя на местность и окружение. В жизни с этим сложнее. К тому же воры и сами в последнее время стали любителями тишины и благолепия. И стараются не ограничиваться своей криминальной жизнью. Сводят татуировки, вместо золотых зубов ставят металлокерамику и начинают стремительно вливаться в цивилизованную жизнь. Депутаты, общественные деятели, меценаты…

Ну что, работать экспромтом? Не сказать, что это любимая методика Комбата — слишком многое в такой ситуации оставлялось на волю случая. Приходилось действовать не только на пределе внимания, но еще и жестко до невозможности. Не в каждом случае Комбат был готов работать, не оставляя живых.

А может, сегодня именно такой случай? В конце концов, речь идет о самом дорогом для него, Комбата, о его семье, о внезапно появившемся уголке жизненного счастья!

В размышлениях Рублев не заметил, как дошел до автобусной остановки. Там было пусто — видимо, транспорт только что ушел. Борис сел на скамейку и закурил.

Зажужжал в нагрудном кармане мобильный телефон, стоящий на вибрации. Борис снял трубку.

— Борис? Это Романов беспокоит.

— Чего надо? — неприветливо спросил Комбат.

— Эй, а откуда такая холодность в речах?

— А мне что, плясать от радости? Как ты думаешь?

Романов не ответил на этот вопрос. Вместо этого он сообщил:

— Я тут решил, что не помешает мне прихватить доказательство.

— Что? Какое еще доказательство? Что ты несешь?

— Доказательство того, что ты на самом деле убил Пирата. Это ведь не шутка. Ты вот сейчас возьмешь, подождешь пару деньков, а потом заявишься и скажешь, что клиент готов. А пока я буду это проверять — ты мне какую-нибудь каверзу устроишь. Потому во избежание ненужных подозрений ты принесешь мне что-нибудь от Пирата.

Комбат посмотрел, нет ли кого возле остановки. И достаточно громко, так, что в динамике телефона собеседника вполне могло сойти за крик, выпалил:

— Мне что, голову ему отрезать? Или достаточно ушей? А может, яйца? Что предпочтешь?

Романов ответил:

— Соблазнительно, конечно, заставить тебя устроить расчлененку. Но я не до такой степени спятил. Короче, у Пирата есть его любимая игрушка — сандаловые четки. Вот их ты мне и принесешь. Все, это не обсуждается.

— А не боишься, что я просто выпрошу их у Пирата?

— Не боюсь, представь себе. Понимаешь, у каждого человека есть такая вещь, которую он никогда не сможет отдать другому. У Пирата это — четки. Если ты мне их принесешь, значит, этому человеку они уже не понадобятся.

— Интересная логика. Ну ладно, пусть это будут четки.

— Вот и прекрасно. Я жду результатов, Борис. Не подведи, будь любезен.

— Да уж постараюсь.

— Кто бы сомневался. Все, удачи, — и, не дожидаясь очередной грубости со стороны Рублева, Юрий Павлович повесил трубку.

Борис затолкал мобильник обратно в карман и витиевато выругался. Стоило только немного расслабиться, отвлечься от разрушительных мыслей, зациклившись на предстоящем деле, как звонит этот недоносок, и все надо начинать сначала. Борис вскочил со скамейки и пошел пешком — таким образом у него всегда получалось отвлечься от плохих мыслей.

Помогло и в этот раз. И в итоге, когда Рублев сел на следующий автобус, настроение у него было в пределах нормы.

* * *

Прибыв домой, Комбат решил не отдыхать, а заняться подготовкой к проникновению в дом Пирата. Все-таки он решил работать экспромтом. Пусть это и неосмотрительно, но если заниматься вдумчивой подготовкой, то есть все шансы сломаться, не выдержать и устроить Романову немедленную расправу.

Первым делом Комбат отправился в магазин спецодежды и купил там комплект из черной куртки с резинкой на поясе и таких же штанов с большими накладными карманами на бедрах. Это продавалось под названием «рабочая одежда универсальная». На самом деле не так уж и многим она отличалась от нормальной военной формы, используемой в спецназе. В основном — тканью. А так — один к одному.

Там же Комбат приобрел и вязаную шапочку с подогнутыми краями. Если их раскатать и прорезать дырки — получится прекрасная маска типа «чеченки».

После одежды Рублев обзавелся обувью. Сегодня это не составило труда, а в принципе подборка серьезных ботинок для большого дела — это не шутка. Благо нынешнее его приключение потребует от обуви только некоторых параметров. В частности — прочной подошвы, подходящего размера и черного цвета. Ну и, понятно, чтобы это не были щегольские туфли. После непродолжительных поисков Борис нашел то, что искал, — черные кроссовки китайской фирмы с непроизносимым названием. Эти кроссовки он уже проверял в поле — ходил в них по грибы, отмахивая немалые крюки на местности, лазая по такой грязи, куда иной и в резиновых сапогах не полезет, и эта обувь выдержала. Даже странно для товара ценой в пятнадцать долларов.

Ну, и как завершение ансамбля — перчатки. Кожаные, без подкладки, тоже подобранные строго по размеру.

Покончив с одеждой, Борис перешел к экипировке. Для ее покупки требовалось пробежаться еще по нескольким магазинам. Только Борис так подумал, как рядом, словно по заказу, показался магазин оптики. Туда Рублев не мог не зайти.

Магазин был уютный и небольшой. Несколько непонятным осталась логика его оформителя, насажавшего там тучу всякой зелени, так что витрины с товарами казались затерянными в джунглях. Именно из-за чрезмерного озеленения в них должна была постоянно работать подсветка. Вот вам и рачительное обращение с электричеством.

Поймав себя на брюзгливой мыслишке, Комбат усмехнулся и приступил к осмотру. Почти сразу наметил небольшой, но мощный бинокль. Восьмикратного увеличения тут хватит с лихвой — он не собирался на театр военных действий размером со среднюю европейскую страну.

Возник вопрос — брать ли прибор ночного видения. С одной стороны, стоит он недешево — особенно вариант, крепящийся непосредственно на глаза. С другой — идя на важное дело, не стоит ограничиваться в затратах. Ему что дороже: собственная шкура, шкура семьи или несколько зеленых бумажек?

Итак, были сделаны обе покупки. Молоденькая девочка-продавщица с любопытством покосилась на здорового мужика, покупавшего эти вещи. В принципе, по отдельности — ничего удивительного. Ну, а вместе — уже как-то и мурашки по коже бегут. Но ее дело маленькое, и покупки были завернуты.

В продовольственном Борис разжился на пять пачек «Примы», а также на изрядное количество разнообразных перцев повышенной жгучести — добросовестный работник супермаркета прямо прыгал, расхваливая их едкость. Из этого Борис сделал вывод, что парню нечего делать. То есть с работы его надо гнать в три шеи. Точнее, разве это работа? Баловство! Вот земельку бы ему покопать…

Оборвав эти ворчливые размышления, Рублев пошел домой. В принципе, был еще соблазн купить в магазинах бытовой химии несколько полезных компонентов и сварганить из них какую-нибудь ядреную бомбу. Но что делать с бомбой сегодня, Борис так и не представил.

Дома он первым делом сел за кухонный стол. Во-первых, хотя особого аппетита и не было, поесть все-таки нужно обязательно. Во-вторых, следовало приготовиться к возможной встрече с собакой, для чего и были куплены сигареты и перец.

«Приму» ни один нормальный человек курить не сможет. Это аксиома. Аналогично, чтобы разобраться со всеми перцами, нужен желудок из легированной стали. В сумме эти компоненты составляют средство активного воздействия на всякую живность с острым обонянием. У этого средства поэтическое название — «кайенская смесь». А по воздействию на слизистую оболочку оно сродни кислоте и слезоточивому газу.

Морщась и чихая, Борис стал перетирать табак, превращая его в мелкую пыль. Вот парадокс: как курить, так все нормально и табачный запах не вызывает никаких неприятных ассоциаций. А так — абзац полный.

Не выдержав, Борис сходил в ванную, взял полотенце для рук, смочил его водой, намотал на лицо и тут понял, что счастье в жизни есть, пусть даже вот такое маленькое и незначительное.

Когда мелкий табак превратился в тонкую пыль, пригодную разве что для распыления на вредных насекомых, Комбат высыпал в нее перцы — пакетик за пакетиком. Тщательно перемешал чайной ложечкой, пока это чудовищное снадобье не стало однородным. Потом сходил к себе в комнату и взял несколько листов писчей бумаги. Накрутил из них кулечков. Принялся рассыпать смесь по кулечкам, тщательно запаковывая. Традиционная упаковка и традиционное применение — вытащить кулечек, размять в пальцах и посыпать им след. Или сыпануть в морду собаке. Эта гадость вырубит даже бойцовскую породу. Ненадолго, но это неважно, зато есть время нанести удар.

К слову, человеку тоже ни капельки не понравится, когда в него бросят этот невзрачный порошок.

Сполоснув тарелку, Борис открыл форточку. А через минуту отважился снять с лица повязку. И все равно в кухне витал непередаваемый резкий запах.

Хорошо, что квартиранта нет. Были бы вопросы: чего это химичит хозяин?

Оставался еще один вопрос, который следовало решить немедленно. Разумеется, вопрос оружия. Нет, конечно, Борис доволен своим пистолетом. Но эта игрушка — оружие самообороны, а не атакующей войны!

Он взял домашний телефон и набрал номер давнего знакомого — Стаса Тихонова. Этот парень был одним из самых надежных поставщиков оружия для Бориса. Ну, правда, Рублев не так часто прибегал к его услугам. Зато во все разы стволы были исключительные — аккуратные, свеженькие, без дефектов и брака.

Стас, по идее, должен быть дома. Он птица ночная, днем спит.

Ага, дома. Сонный голос хозяина произносил в трубке непечатную лексику. Борис невольно рассмеялся. Как ни странно, именно по смеху его и узнал Тихонов.

— Привет! — сказал он. — Ты, я так понял, по делу? Ну, приезжай. Только в дверь звони подольше, а то я боюсь не проснуться.

Рублев немедленно сорвался в Медведково к Стасу.

Звонить и правда пришлось немало. Минут через пять дверь открыл хозяин. Он был, как обычно, толст, встрепан и заспан.

— Я сейчас, — пробормотал он, впустив Бориса, и уковылял в сторону ванной.

Что было очень удивительным в этом человеке, так это его способность мгновенно переходить из полуживого состояния в фазу кипучей деятельности. Из ванной он появился уже совсем другим — полностью одетым, свежим, благоухающим.

— Ну, здравствуй, Борис! Давно ты у меня не появлялся! Я прямо уже волноваться начал!

— Да брось ты, чего тебе волноваться? Мы же не родственники!

Сказал — и как ножом по сердцу полоснул. Вот, блин, язык без костей!

— Борис, я тебе открою страшную тайну. Нет, не волнуйся, я не буду признаваться в наличии общей родни. Дело в другом: ты один из немногих порядочных людей, пользующихся моими услугами. Большинство, как ты понимаешь, полноценная шваль.

Рублев усмехнулся в усы.

— А чего ты тогда занимаешься этим неблагодарным делом?

— Борис, посуди сам: в продовольственных магазинах тоже затаривается хавкой всякая шпана. Так что теперь, перестать торговать едой?

Рублев не выдержал этой убийственной логики — расхохотался.

Стас поглядывал на него с некоторой снисходительностью — дескать, и правда давно ты не заходил, отвык от моих шуточек!

Пока Рублев справлялся с собой, Тихонов успел обуться.

— Все, выходим, — улыбнулся он. — Ты будешь очень рад моему сегодняшнему ассортименту.

— Что, новый завоз? — прищурился Борис.

— Как в лучших домах Европы! Расстарались тимуровцы из черных, и сам кое-какие связи поднял. В общем, как подгадал под тебя!

— Так говоришь, словно бы мне надо армию оснастить.

— А откуда я могу знать, что тебе нужно? И потому заведомо радуюсь, что могу предложить много вариантов. Опять-таки, большой выбор подразумевает и то, что ты можешь схватить лишнего. Что, заметь, не преминет отразиться на состоянии моего кошелька.

Борис почувствовал невольное облегчение. Такой, знаете ли, безобидный вариант энергетического вампиризма — пить положительные эмоции от тех, у кого их с избытком.

У подъезда обнаружилась машина Стаса. И это была уже не та, которую помнил Борис по предыдущему визиту. Тогда был обшарпанный «форд-скорпио». Сейчас — «ниссан-патруль». Что характерно — ничуть не менее обшарпанный. Борис не сдержал любопытства:

— Слушай, Стас, а ты машины нарочно приводишь в непотребное состояние?

— Почему непотребное? Ее двигатель работает так, что часы фирмы Буре рыдают от унижения. Ах, ты имеешь в виду внешность? Господи, ну а как мне спрятать от бдительных соседских глаз то, что я сменил автомобиль на тот, который дороже в три раза? Причем заметь и учти — я работаю ночным сторожем в больнице. То есть должен был загнуться с голодухи еще несколько лет назад. Ну, если то, что я продолжаю жить, мне еще готовы простить, то вот машину — с трудом. И если этот джип будет новеньким и сверкающим, каким я его покупал, на меня настучат в налоговую. Просто из вредности — такие уж у меня увлекательные соседи.

Дорога до склада, где Стас хранил свои товары, заняла полтора часа, и в итоге они приехали в самый пригород, причем Комбат даже не знал, как он называется. Ну, то, что последний район города, который они проехали, — это Теплый Стан, он понял. А дальше плюнул и перестал следить.

Склад располагался в дачном домике. На первый взгляд сооружение было хлипким и держалось на соплях. Борис не торопился с выводами — машина уже показала ему, что Стас не тот человек, у которого очень много непредусмотренных вещей в жизни.

Так и есть. Под видом дощатого на участке стояло сооружение из бетонных плит. Ну, решетки на окнах наверняка тоже под ржавчиной были теми еще!

— Цени, Борис! Я обычно клиентов сюда не вожу, чтобы не вводить в искушение.

— Ага, а моего искушения ты, значит, не боишься?

— Не боюсь. Ты человек правильный. И не станешь лишать жизни и куска хлеба своего старого приятеля.

Рублев кивнул, признавая то, что кого-кого, а вот Тихонова он не тронет ни при каких обстоятельствах.

Стас поднял незаметную крышку в полу.

— Пошли, — сказал он, с ловкостью худенького гимнаста ныряя в люк.

Комбат последовал за ним по крутой высокой лестнице. Погреб впечатлял — при желании здесь можно было укрыться от ядерного взрыва. Комбат ступил на пол; судя по ощущениям, он тоже был цементным.

— Ничего себе катакомбы у тебя здесь! — восхищенно сказал Рублев.

— Попробовал бы ты торговать тем же, чем и я, тоже обзавелся бы подобным. Я же не могу прятать товар в ветоши под кроватью.

— Логично. Да я-то тебя и не упрекаю. Наоборот, одобряю основательность подхода.

— Спасибо на добром слове, — сказал Тихонов и нажал на выключатель.

С тихим шуршанием зажглись на потолке лампы дневного света. Рублев охнул от изумления.

Он сегодня вспоминал про небольшую армию? Вот здесь оружия было аккурат на нее. Хотя, как определил наметанный глаз Бориса, большинство оружия требовало либо ремонта, либо просто разбора на запчасти.

— Ты не смотри то, что на полу. Иди к стеллажам, — указал Стас.

Борис прошел. Ну что же, на армию здесь не хватало. А на отряд — запросто.

— Может, помочь разобраться? Ты ведь, я надеюсь, представляешь, что именно тебе требуется?

— Представляю, — подтвердил Борис. — Ничего такого, из чего можно стрелять по низко летящим бегемотам.

— Ага, это упрощает дело. Потому что как раз с крупными калибрами — беда. Я не могу тебе предложить пулемет «максим» — это было бы просто некрасиво по отношению к давнему клиенту.

Борис снова засмеялся.

Поиски оружия — очень азартная штука. Мужчины любят смертоносные игрушки на уровне инстинктов и не упускают возможности с ними повозиться. Вот и Борис ненормально долго выбирал. А в итоге принес Стасу парабеллум с полусотней патронов, две световые гранаты и симпатичный складной нож. Причем последний предмет был как раз той самой нагрузкой, о которой говорил Тихонов. Строго говоря, нож Борису был не нужен. Но уж очень он был замечательным, хоть и не определялся визуально — клеймо фирмы отсутствовало. Либо это была самоделка, либо какая-то спецназовская вещь, умышленно лишенная опасности быть идентифицированной.

— Ну, я могу только одобрить твой выбор, — кивнул Стас, проверив парабеллум. — Игрушка в отличном состоянии. Неудивительно — ее ко мне в смазке привезли. Ну, а в остальном — и подавно.

— Ладно, великий коммерсант, сколько я тебе должен? — спросил Борис.

Глава 15

Что может быть паскуднее ожидания? Это состояние подвешенности, непричастности и непринадлежности ни к чему. Это отсутствие уверенности в будущем, потому что невозмож — но будущее у того, что в него фактически не движется.

Ожиданию учат специально. Плох тот воин, которого не заставили обрести навык и терпение, позволяющие долгими часами быть ждущим. С этого начинали и японские ниндзя. По преданию, эти ребята могли просидеть в засаде несколько суток, причем засада была не в лесу, где хоть иногда можно пошевелиться, изменить позу. Ниндзя мог проторчать шестьдесят часов, например, на потолочной балке, зацепившись за нее крючьями, или просидеть то же время в выгребной яме отхожего места.

Борис, конечно, не обладал навыками ниндзя, но ждать умел в достаточной степени, чтобы не броситься на штурм очертя голову.

Сейчас он сидел на дереве возле дома Пирата и смотрел во двор.

Перед этим, уже в сумерках, он пробрался через двор того самого санатория, укрылся возле котельной и переоделся в боевой наряд. Теперь любой россиянин, увидев его, немедленно припомнил бы словосочетание «международный терроризм». Черная фигура в капюшоне с дырами для глаз и рта, с плоским рюкзаком за спиной, с пистолетом в наплечной кобуре. То еще зрелище!

Переоблачившись, Борис перешел к деревьям недалеко от дома Смотрящего. Залез на подходящий тополь, слился со стволом, чувствуя через одежду шероховатости коры, и стал наблюдать.

Около десяти вечера приехала машина — черный «лексус». Из него вышли трое. Один — водитель, его Борис не принимал во внимание. Второй — Пират. Его оказалось не так и трудно опознать после фотографии — снимок был очень схож с оригиналом.

А вот третий персонаж, довольно молодой мужик азиатской внешности, носящий на голове платок, сразу не понравился Борису. Что-то подсказывало, что этот боевик может капитально испортить жизнь.

Пират и его сопровождающий исчезли в доме. На территории не обнаружилось никакого движения, указывавшего на то, что там есть собака. Ну что же, это замечательно. Сейчас Рублев был готов прочитать назидательную лекцию о том, что ни в коем случае не надо держать дома собак, — это верный признак мании преследования.

Собаки не было, зато загорелись фонари, и обнаружилось, что все еще хуже, чем думал Борис. Территория насквозь просматривалась.

Пожалуй, тут без маленькой диверсии не обойтись.

Выждав до половины одиннадцатого, Комбат тихонько слез с дерева и пошел вдоль ограды. Надо было найти, откуда подпитывается дом. И надеяться, что обитатели не докатились до того, чтобы ставить персональный генератор. В противном случае как бы не пришлось с боем прорываться.

К забору, Комбат подполз по-пластунски, радуясь тому, что ничего не забыл, что тело действует именно так, как его учили на многочисленных занятиях.

Однажды Борису довелось повидать такой прецедент.

Солдатик сошел с ума — это бывало. Казалось бы, ну чего он — не на войне, никто на жизнь не покушается и уже не салага, дембеля от него отстали. Но неисповедимы пути человеческой психики. И вот однажды солдат залез на шкаф в казарме и стал кричать, чтобы все внимательно смотрели под ноги, потому что там какая-то сволочь разбросала противопехотные мины. В качестве доказательства тыкал рукой в угол. Там, как говорил солдатик, лежал министр обороны маршал Язов. И ноги у него были оторваны по самое «не могу».

Никакого маршала никто не увидел. И группа захвата в составе пяти дембелей покрепче направилась к шкафу, стыдливо пряча за спину полотенца, которые предназначались для гуманной «упаковки» подвинувшегося умом бойца.

Тот вначале кричал насчет мин, потом просек, что захватчики не взрываются. Затуманенный мозг немедленно отыскал этому объясне — ние, исходя из своей покалеченной логики. Получилось, что на несчастного идут в атаку американцы.

Мины были немедленно забыты. Куда важнее встала задача добраться до оружейной и прикончить подлых захватчиков.

Потом свидетели говорили, что не все сразу поверили в сумасшествие этого бойца. Например, командир роты был свято уверен, что солдатик просто косит под дурака, чтобы его забрали в больницу. Ну а там осмотрят и комиссуют.

И тут боец одним махом переубедил скептиков. Потому что из неудобнейшей позиции (он сидел на шкафу на корточках), без возможности разбежаться и толком оттолкнуться боец прыгнул в длину метров на пятнадцать. Но, к несчастью для себя, не в ту сторону. Может, помрачившиеся мозги просто забыли, где находится оружейная, а может, ему просто было все равно.

Пролетев это немыслимое расстояние, боец вломился прямо в ряды двухъярусных коек. И свалил штук шесть, прежде чем инерция закончилась. Психом-то он, конечно, был. Но кости от этого крепче не стали. И парень поломался так, что когда его грузили на носилки, то все боялись, как бы несчастный не развалился.

Потом, уже в больнице, оказалось, что бойца так просто не зафиксировать. Вообще его нельзя фиксировать, потому что тогда он развалится. Но фиксировать надо, потому что он постоянно дергается.

В качестве срочной меры безопасности предложили электрошок. Кое-как запихали солдатика под аппарат, а потом умудрились слегка напутать с силой тока, и одним махом превратили солдатика в неизлечимого идиота, чуть не захлебнувшегося слюнями. Правда, закрепить его теперь можно было без эксцессов.

Потом бойца кормили через капельницу три месяца, пока срастались кости. И все это время полным составом медицинского персонала гос — питаля решали, как бы это покорректней сказать родственникам, какая беда у них случилась. Признаваться в медицинской ошибке не хотел никто.

Наконец солдатик помаленьку сросся. Правильно или нет — никто не проверял. И напоследок отчудил такое, что потом еще долго вспоми — нал весь госпиталь. Лежал себе на боку, чтоб не захлебнуться, пялился в пространство с видом Будды, обретшего нирвану, мешал этим видом нормальным больным той же палаты. А потом взял да и кувыркнулся на пол. И, оставляя за собой струйку мочи, пополз к двери. По-пластунски, так, как надо ползать под плотным огнем. До такой степени безупречно и быстро, что его не успели перехватить. Выполз солдатик в коридор и пополз вдоль стеночки! Только не в сторону выхода из отделения, а туда, где в торце располагалась дверь в операционную.

Тут как раз шел доктор, который его «шокировал». Увидел такое диво, узнал и тоже решил, что с бойцом все стало в порядке. Догнал пластуна, перевернул — и свершилась вселенская справедливость.

Врач ожидал увидеть что угодно, но только не застывшую маску безнадежного идиота. И едва перед его глазами появился слюнявый овощ, у врача случился инфаркт, от которого он и окочурился на месте. А боец, прежде чем про него вспомнили и поймали, успел проползти коридор из конца в конец раз шесть.

Так что Рублев смело мог утверждать, что военную выучку не победить никаким способом…

В это время Борис уткнулся в забор. Теперь уж точно не надо опасаться видеокамер, если они на самом деле были. Комбат встал на ноги, отряхнул со штанов траву и грязь и быстро затрусил вдоль забора, поглядывая вверх. Один поворот, другой… И тут Борис с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть от восторга: прямо перед ним на бетонном столбе красовались электрические провода, уходя за забор.

Теперь понятно, откуда можно обесточить вражескую цитадель. Только бы еще понять, каким образом. На столб не залезть, да и не поможет. Что потом, руками провода обрывать?

Рублев вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор. Пожалел о том, что не нашлось у Стаса глушителя. Прицелился в фарфоровый стакан изолятора, задержал дыхание и нажал на курок.

Сухо и отрывисто щелкнул выстрел. Фонари на доме погасли через долю секунды, и Рублев еще успел увидеть, как разлетается вдребезги стакан, а черная нить провода отлетает от него.

Потом Рублев натянул на лицо прибор ночного видения и стал ожидать. Наверняка сейчас начнется ответная реакция. Либо Пирата попробуют эвакуировать, либо станут охотиться на того, кто набедокурил. Честно говоря, Комбат предпочел бы второй вариант.

Прошло минуты три. Но ничего не происходило. Ни одна живая душа не пробовала выйти на улицу, дом вообще выглядел необитаемым. Борис чертыхнулся и стал тихонько пробираться вдоль стены к дальнему углу двора. Шагал он так, чтобы трава гасила звуки. Время от времени останавливался и вслушивался.

Оказавшись в нужной точке, Рублев засунул пистолет обратно в кобуру и, привстав на цыпочки, пошарил по верху забора, ожидая неприятного сюрприза вроде вмурованного стекла. Нет, ничего такого. Пощупал внимательнее — порядок, ничего такого, что могло бы помешать перелезть, не наблюдается.

Борис ухватился за забор и влез на него. На пару секунд застрял наверху, окидывая взглядом двор. В зеленом сумраке прибора ночного видения не шевелилось ничего теплого. Значит, людей тут тоже нет. Прижавшись к забору, Борис снял прибор. Ночь была по-осеннему темной. И в этом, с позволения сказать, освещении тоже не наблюдалось никого, кто бы изъявлял желание отомстить и покарать незваного гостя.

Теперь, кажется, стало ясно, почему никто не выходит. Те, кто сидит внутри, не лохи и прекрасно понимают, что снаружи они уязвимее. Откуда ждать нападения в такую темень — непонятно. А вот в доме, наоборот, не так много точек проникновения для противника. И если там достаточно людей, то все эти точки можно прикрыть с оружием. Собственно, даже не нужно ставить человека на каждое окно и дверь. Один защитник прекрасно удержит целый коридор, или комнату, или чердак.

Борис стал соображать, как бы все повернуть в свою пользу.

* * *

Романов и Болеславский сидели у Юрия Павловича на загородной даче. На огромном плазменном экране шел третий эпизод «Звездных войн». Хозяин прихлебывал из высокого стакана темное густое пиво. Иван поигрывал пультом управления, не обращая внимания на свой стакан, полный чешского «Будвайзера».

— Вы что с Рублевым-то делать будете? — спросил Болеславский. Наше наблюдение говорит, что он вроде поехал в поселок к Пирату.

— Не «вроде», а точно поехал. И его там на самом деле плотненько держат. И если он выберется живым от Пирата, на что я надеюсь, им найдется кому заняться. Короче, ты не переживай — до Москвы он не доедет.

— То есть никаких сделок с ним на самом деле не было?

— Да конечно нет! Еще не хватало! — усмехнулся Романов.

— Я тоже подумал, что так и должно быть. Иначе непонятно, зачем вообще отпускать и его, и жену…

Романов встрепенулся и посмотрел на Болеславского так, что тот едва не свалился с дивана. В этом взгляде отчетливо плескалась мутная вода безумия. Словно Юрий Павлович готовился сделать что-то такое, чего никогда прежде не делал.

Романов дотянулся до столика и взял мобильник.

— Тимур? — спросил он, набрав номер. — Давай гаси их на фиг. Когда закончишь — доложи.

Он положил телефон возле себя.

Болеславский посмотрел на трубку, как на ядовитую гадину. Казалось совершенно невероятным, чтобы вот этот кусок пластмассы убил сейчас женщину и двоих детей. Ситуация вызвала у Ивана стойкое желание проснуться. Он вздохнул и, чтобы хоть как-то отвлечься, сделал длинный глоток пива.

— Ты пей, пей, — сказал хозяин. — У меня еще пара бутылок светлого есть. Правда, только пара бутылок. Вот почему ты портер не пьешь?

— Не люблю, — ответил Болеславский. — Он приторный.

— Это дело привычки. Зато он вкусный по-настоящему. Вот, хочешь — отхлебни, — Юрий Павлович протянул Ивану свой стакан.

— Ой, нет. Я, если не возражаете, ограничусь светлым. Ну привычнее оно мне, привычнее.

— Не кипятись. Я не собираюсь тебя силой поить, — примирительно поднял руки Юрий Павлович. Судя по интонациям, он достаточно набрался. Неудивительно, учитывая крепость портера. Да любое пиво пьянит быстро, потому что газированное.

В это самое время на другом конце города, в здании того самого завода, где когда-то происходила расправа над бойцами Смотрящего, невозмутимый ингуш Тимур заряжал пистолет. Только что он получил приказ убить заложников. И теперь он неторопливо и со вкусом выполнял этот приказ.

Он любил, когда была возможность, растянуть процесс убийства. Правда, не за счет мучений жертвы — как раз этого Тимур старался избегать. Наслаждение получалось именно от смакования каждой минуты подготовки, от каждого движения руки, от ощущения ребристой эбонитовой рукояти в ладони. Наконец, от звона в ушах и отдачи.

Это было, как поспешная перекуска в столовке и праздничный обед в дорогом ресторане. Первое никто и никогда не смакует, ибо себе дороже. Еще распробуешь и поймешь, что добавляют бравые работники общепита! А со вторым никто не посмеет обращаться, как с безвкусной жвачкой из столовой. Ресторанная еда для того и нужна, чтобы ее смаковать, каждой клеточкой впитывать вкус.

Обойма с маслянистым щелчком встала на место. Тимур достал глушитель, навинтил его на ствол и пошел по замусоренному коридору в сторону каморки, где находились заложники.

Остановившись перед дверью, он приложил ухо к холодному металлу, прислушался. Внутри было тихо. Неудивительно — уже почти полночь на дворе. Спят небось. Внутри тепло, отчего бы и не заснуть?

Достав ключ, Тимур повернул его в замке и потянул на себя створку. Хорошо смазанные петли не издали ничего, кроме мягкого шороха, — как песчинки по бумаге прокатились.

Открылась маленькая комнатушка — три на три метра, с широким топчаном у дальней стены. Тускло горела маленькая лампочка на потолке. Из комнаты повеяло теплым воздухом с легкой струйкой неприятных запахов — заложников не выпускали в туалет, поставив им большую парашу.

Татьяна все-таки проснулась — нервы ее были на пределе, и любой посторонний шорох ей казался грохотом.

Она подскочила на топчане и непонимающе уставилась на Тимура.

— Что такое? — голос был хрипловатый, а язык немного заплетался.

Тимур молча пригляделся к детям. Нет, они спали, как сурки.

— Что случилось? — повторила Татьяна уже более внятно. Она подобралась, словно собиралась броситься на Тимура. А может, так оно и было. Правда, шансы снести с пути стокилограммовую тушу охранника приближались к нулю.

— Ничего особенного, — ответил Тимур. — Дело житейское, мне не привыкать.

Он странно улыбнулся.

Татьяна, как и большинство женщин, имела очень развитую интуицию. А может, дело не в интуиции, а в том, что особенно блестели глаза охранника, и раздувались ноздри, и вообще, он был совершенно не таким, каким помнился еще днем. Тогда он показался Татьяне нестрашным. Скорее, увальнем, чем опасным бандитом. А вот сейчас он стал именно тем, кем был на самом деле.

— Нет, не надо, — прошептала она.

И сама же отметила, что шепчет только для того, чтобы не разбудить детей. Сердце защемило, руки и ноги онемели от страшной мысли.

— Но не детей же, — простонала Татьяна уже громче.

Тимур полез в карман, а второй рукой сделал какой-то жест, который можно было, пожалуй, истолковать как сожалеющий.

— Как приказали, так и сделаю, — вздохнул охранник.

Его голос был искренне сочувствующим. И это стало последней каплей в ее терпении. Татьяна вцепилась руками себе в лицо и закричала:

— Нет, только не детей!

Тимур достал пистолет. Направил его на женщину. Она замолчала, потому что одновременно заворочались и Мишка, и Лена. Вспыхнул в мозгу самый мощный инстинкт — материнский. Он говорил, кричал, что дети должны быть спасены любой ценой. А разум, подло смеясь, отвечал, что здесь, в этой душегубке, просто негде спрятаться и нет возможности остановить горячий свинец, который вот-вот хлестнет по живой плоти, мгновенно вышибая из нее душу, превращая в разлагающийся кусок мяса.

Татьяна попыталась соскочить с топчана. Она хотела сделать для детей хотя бы то, что могла, — прикрыть их собой. Неважно, что эта преграда — ничто; неважно, что, когда она умрет, вообще не останется никакой защиты! Сейчас в женщине говорило только древнейшее необоримое желание — прикрыть потомство любой ценой.

Тимур нажал на курок, целясь в грудь женщине. На серой кофточке появилась дыра — будто бы кратер с лохматыми краями. Этот кратер брызнул алым, протек на одежду. Кофточка потемнела, и темная, почти черная клякса на ней стала расти.

Татьяна почувствовала, что ее тело отказалось повиноваться, а комната начинает стремительно расширяться в размерах, как будто вдруг ей захотелось из каменного мешка объемом в три десятка кубометров стать всей Вселенной.

Но она еще помнила, что должна защищать сына и дочь…

Татьяна качнулась вперед. Руки протянулись к Тимуру, пальцы царапнули воздух.

Тимур выстрелил еще раз — теперь в голову. Гладкая кожа лба Татьяны расцвела индийской меткой. Женщина упала ничком, чуть шевельнулась и застыла. Из-под нее показалась алая лужица.

Тимур посмотрел под ноги, чтобы ненароком не вляпаться ботинками в багряную жидкость. После нее потом обувь не отчистишь.

Дети уже вовсю просыпались, терли глаза.

Тимур терпеливо ждал.

Наконец они осмотрелись. Сын посмотрел на чужого, стоявшего перед ним. Ленка прижалась к братишке.

— А где мама? — удивился Миша.

Тимур показал стволом пистолета. Малыш посмотрел и увидел, что его мама лежит ничком на полу и не шевелится.

Говорят, дети не понимают, что такое смерть. Этот понял сразу. Он сжался в тугой комок, прижал к себе Ленку…

Тимур выстрелил дважды. Ему показалось, что нельзя дать этому страху всерьез вцепиться в детей. Пусть умрут спокойно…

По пуле на каждого. Чистая работа, можно гордиться. Тимур спрятал пистолет, посмотрел на мертвых заложников, взял одеяла и тщательно накрыл их всех. Утром надо будет найти на территории место, где их закопать.

Он вышел, прикрыв за собой дверь комнатки… А эхо, казалось, еще разносит по заводу отголоски последнего детского крика.

Через час на даче Романова Болеславский вышел в туалет. Его стошнило, хотя он не был пьян. Отплевавшись и переведя дух, Иван умылся. Поднял глаза. Из зеркала на него смотрел невзрачный субъект, в глазах которого светилось безумие. Он еще раз сполоснулся — безумие исчезло, а в глазах появилась решимость.

Он достал из кармана телефон. Пальцы забегали по клавиатуре, набирая 8М8-сообщение, а после Иван нашел номер Бориса, и короткий текст канул в виртуальность. Прежде чем выйти из туалета, Болеславский стер сообщение и с экрана, и из памяти. Просто на всякий случай. Потом вымыл руки и вернулся в гостиную, где подходил к концу фильм…

* * *

Хороших мыслей не было, а штурмовать дом все-таки надо.

Борис снова надел прибор ночного видения и переместился за дом — туда, где территория не просматривалась из будки у входа. Пробежал вдоль дома, надеясь на пожарную лестницу. Но кажется, судьба не была благосклонной к нему. Там проходила водосточная труба, но пластиковая, новомодная. И лезть по ней, если честно, было как-то страшновато. Падать-то будет невысоко, но все равно расшибиться можно всмятку.

Тем не менее Борис попробовал. Он уцепился за прохладный гладкий пластик, повис на трубе, немного подергался. Вроде ничего отрываться и ломаться не собиралось. Поплевав через плечо на удачу, Борис полез на крышу.

Через минуту он уже переводил дыхание, сидя наверху. Теперь предстояло ничуть не менее сложное дело — проползти до ближайшего чердачного окна. Причем проползти так, чтобы не услышали те, кто сидит в доме. Ну, а уже потом будет видно. В конце концов, сам ведь решил работать экспромтом.

Он начал двигаться. Аккуратно, почти не двигая конечностями, а как бы перетекая по металлочерепице. Было холодно, металл покрывался ледяной росой, которая должна была к утру стать инеем. И жилет, и униформа промокли сразу. Борис невесело подумал, что если останется жив, то надо быть готовым к простуде.

Наконец казавшаяся бесконечной крыша закончилась. Он перелез на карниз к окну.

Строго говоря, это был не чердак. Скорее под крышей дома располагалась мансарда. Окно было узким и высоким, но в него мог пролезть человек — это факт. При условии, конечно, что его не пристрелят изнутри. Но это уж, извините, производственный риск.

Рублев, стараясь не попасть в контур окна, приблизился к стеклу и присмотрелся. Нет, в раме не стеклопакеты — и это радовало.

Кажется, и стекло тоже было одинарным. Но утверждать это Борис бы не взялся. Ну что же, значит, надо исходить из того, что одинарное. Ну а там — посмотрим. Борис приблизил голову к стеклу и обратился в слух.

Прошло минут десять, но ни единого звука не донеслось изнутри комнаты. Рублев обнаглел настолько, что показался на фоне окна. Не сдержался, изобразил несколько жестов сомнительного содержания. Но либо в мансарде не было никого, либо у сидящего там в засаде была отличная выдержка.

Борис стал прощупывать стекло, проверять его на прочность сидения в раме. Нет, кажется, оно закреплено достаточно надежно. С другой стороны, штапики, прижимавшие стекло к раме, находились снаружи, как и полагалось по правилам строительства.

Рублев достал нож и стал осторожно ковырять замазку. Поддевал не очень большие куски, чтобы не так громко раздавался треск. Вот сейчас Борис мог сказать точно: внутри слышимость такая, как будто тут что-то потихоньку грызет мышь.

Наконец показались и штапики — тоненькие рейки, прибитые тонкими гвоздиками. Рублев отковыривал эти гвоздики, а потом пальцами вытаскивал из сухой древесины. Было больно, но не до такой степени, чтоб не потерпеть.

Стекло освободилось. Мысленно пожелав себе удачи, Рублев стал его вынимать. Мало-помалу прозрачная пластина вылезала из рамы. Вот она в руках у Комбата. Борис поставил стекло на карниз и уже со свободным окном послушал комнату. Нет, там совершенно точно никого.

Борис перелез в мансарду, нацепил свои ночные гляделки, осмотрелся. Ничего особенного — длинная узкая комната, дверь в другом конце. Мебели совсем немного, не спрятаться никому постороннему. К сожалению, Борису тоже не спрятаться.

Он проскользнул к двери в дом. Прижал ухо, стал слушать. Ага, вот теперь признаки жизни явственно наблюдались. Кто-то тихо переговаривался, тон беседы был свободный и ровный. Опытные волки тут против Бориса — не пугаются.

Итак, теперь предстояло преодолеть заключительный барьер на пути к главному театру военных действий.

Комбат приготовился высадить дверь и швырнуть в проем световую гранату, когда у него в нагрудном кармане шевельнулся мобильник. Борис собирался это проигнорировать, но потом решил глянуть, кому и зачем он понадобился.

Это было 8М8. Глянув на номер, Комбат обнаружил, что вниманием его почтил не кто иной, как Болеславский. Однозначно: это надо читать.

Сообщение гласило:

«Будь осторожен, тебя дожидаются. Кажется, договора не состоялосъ! Романов — на даче».

То, что Романов послал убийцу, который разберется с Борисом сразу после того, как тот выйдет из усадьбы Смотрящего, стало понятно сразу. А вот дальнейший смысл оформился как удар молнии. Договора нет! Романов не собирается отпускать его семью! Может быть, они уже мертвы!

Борис едва не стукнул сгоряча телефоном о стену. Сдержался, успокоил дыхание, и сразу стало легче, слепая ярость и отчаяние отхлынули.

Он подумал, что сейчас самое время выскочить из окна и отправиться назад, в Москву, и придушить этого подлеца Романова. Или где там его дача?

Дальше Борис поступил так, что и сам до конца не понял, на кой черт это понадобилось. Он вытащил из-под мышки пистолет и со всей дури врезал по двери. Она сорвалась, вылетела из косяка, загромыхала по лестнице.

Снизу хлестнули два выстрела, пули с глухим стуком ударились в потолок. Борис крикнул:

— Пират! Мне надо поговорить с тобой!

Еще выстрел. Снова мясистый треск древесины под ударом пули.

— Пират! Послушай меня! Пожалуйста!

— Говори! — донеслось снизу.

— Меня послал Романов, чтобы я тебя прикончил!

— И что ты предлагаешь? Чтобы я сам подставил тебе голову? — глумливо отозвался голос Смотрящего.

— У него в заложниках моя семья! И он все равно ее убьет! Я хочу уйти отсюда!

— Нечего было приходить! — произнес другой голос.

— Я пришел, потому что жена и дети — в заложниках у Романова. И только что мне сообщили, что он не собирается их отпускать. Более того, меня самого должны прикончить, когда я выйду отсюда!

— Я сейчас расплачусь! Ох…еть, как трогательно! — снова произнес не Пират.

— Погоди, Азиат, не спеши… — это уже сказал Смотрящий. — Эй, как тебя зовут?

— Борис!

— Борис, выходи сюда! Поговорим. Только ствол как-нибудь подальше от рук держи!

Комбат колебался. Он понимал, что если он выйдет сейчас, то Смотрящему ничего не стоит пристрелить его, как собаку. Он посмотрел на свой парабеллум, и пальцы непроизвольно сжались на рукоятке.

Пират, как видно, почувствовал сомнения незваного гостя и снова подал голос:

— Выходи, Борис! Даю слово, тебя не тронут, пока не побазарим. И потом не тронут, если добазаримся! Мое слово!

Комбат решился. Перехватив пистолет за ствол, он начал спускаться по лестнице, нарочито громко топая. Сошел до половины, и в лицо ему ударил луч карманного фонарика.

— Пушку положи, — спокойно, без тени враждебности произнес Азиат. Борис подумал, что если Пират решит, что его все-таки надо убить, то этот человек и выстрелит так же — ровно и отрешенно. Одно слово — Азиат.

Борис положил пистолет на пол. Азиат кивнул головой, показывая, куда идти. Держа руки на виду, Комбат пошел.

Он оказался в столовой. За столом, держа двумя руками чашку с чаем, сидел Пират. Увидев Бориса, кивнул головой на стул напротив:

— Присаживайся… Значит, говоришь, пришел не по своей воле… Если так посмотреть, то тебя это не оправдывает. Но с другой стороны, раз уж в заложниках семья… А ну, расскажи подробней.

Коротко и последовательно Рублев рассказал все. Смотрящий слушал не перебивая. Когда Борис закончил, Смотрящий сказал:

— Азиат, налей ему чаю. Видишь, горло у человека пересохло…

Перед Рублевым появилась большая чашка с дегтярно-черной жидкостью. Она была очень горькой и чуть теплой. Но Комбат заглотал этот кошмарный напиток, словно нектар.

— Ну, что скажешь, Азиат? — проговорил Смотрящий.

— Не врет, — констатировал телохранитель.

— Вот и мне кажется, что не врет… И что, отпустим?

Азиат молчал. Видимо, думал. Рублев сказал:

— Мне с вами сейчас делить нечего. Спасти бы своих домашних…

— А ты знаешь, где они? — поинтересовался Пират.

— Романова наизнанку выверну — признается, — процедил Комбат.

Смотрящий засмеялся.

— Этого не мешало бы вывернуть. Ну ладно, давай ты этим и займешься. Только помни — теперь ты мне тоже один раз должен. Это я так, на всякий случай…

— Хорошо, — твердо сказал Рублев.

— Азиат, там человека могут ждать. Поможешь разобраться, — приказал Смотрящий.

— Ты знаешь, где находится дача Романова? — спросил Борис. — Он сейчас там. Поеду поговорю с тварью.

— Знаю, — Пират продиктовал адрес. — Ну, все. Иди сражайся.

Азиат хлопнул Бориса по плечу. Тот обернулся и увидел, что телохранитель протягивает ему парабеллум. Взял, передернул затвор, сунул в наплечную кобуру.

Азиат задумчиво посмотрел в окно, на темную улицу…

— Мне вот интересно, где именно тебя могут дожидаться? Не весь же поселок на уши ставить.

— Наверное, они должны быть где-то, откуда хорошо видны выходы из усадьбы. Много таких мест?

— В общем, нет, — покачал головой Азиат. — У меня есть другое соображение. Ты сюда на чем приехал?

— На автобусе, — ответил Комбат.

— Значит, они должны быть где-то недалеко от выезда из поселка. Потому что другого пути у тебя нету. Пошли, пройдемся.

Они вышли из двора, и Азиат немедленно углубился в какие-то кусты. По ощущениям Комбата, в них сам черт бы ногу поломал. Но Азиат, по всей видимости, был круче черта, так как запросто ориентировался в этой каше.

Они петляли в темноте минут пять. Потом Азиат резко остановился, так что Комбат в него врезался.

— Смотри! — прошептал Азиат и указал рукой.

Комбат посмотрел и увидел тусклый огонек подсветки в салоне.

— Вот и твои недруги, — усмехнулся Азиат и достал пистолет.

— Тебе хорошо, глушитель есть! — сказал Борис.

— Ничего, обойдешься, — махнул рукой Азиат. — Я сейчас поближе подберусь, а ты подстрели того, кто тебе больше всех не понравится. Только потом — сразу на пузо. Я тут сильно церемониться не намерен!

Борис кивнул. Азиат растаял во мраке. Комбат подумал, что это был бы славный противник. И может, к лучшему, что они так и не схлестнулись сегодня. С такими, как Азиат, надо сражаться не в состоянии стресса, не под давлением, а тогда, когда сознание кристально чистое, и ничто не мешает победить.

Он тоже стал продвигаться к машине. Под ногой еле слышно шуршала хвоя, и Борис точно знал, что этот звук затихает где-то совсем рядом, что никто его не услышит, никто не заметит едва различимого силуэта между деревьями.

До машины осталось метров двадцать. Борис опустил на лицо прибор ночного видения, и ночь зацвела зеленым, а в этом мареве засияла машина — яркое оранжево-красное пятно, местами отсвечивающее в желтое, а в районе капота — даже в белое. Нет, так было хуже — тепловое свечение не позволяло толком различить людей. Комбат посмотрел простым глазом и увидел троих. Вот они, те, кого Романов прислал по его душу.

Он поднял пистолет и начал внимательно целиться. Своей мишенью Рублев наметил водителя. На всякий пожарный, чтоб в случае промаха Азиата они не смогли уйти.

Мушка застывает на спокойной фигуре в салоне. Дыхание задержано, палец спускает курок.

Выстрел!

Водитель уткнулся носом в баранку — лес огласился перепуганным, пронзительным ревом клаксона. Словно это и не человека только что застрелили, а угодили в какой-то важный нервный узел самой машины.

Помня предупреждение Азиата, Борис упал на землю. Над головой просвистела пуля. Ну, не зря предупреждал подельничек. Так и правда убить недолго!

Борис поднял голову и увидел, что Азиат уже возле машины. Комбат тоже вскочил, подбежал…

— Хорошо получилось, — кивнул телохранитель. — Все готовы, как пионеры.

Он переложил оружие из правой руки в левую и протянул ладонь Рублеву на прощанье.

— Все, иди! Надеюсь, что друг в друга нам стрелять не придется.

Борис ответил пожатием. Азиат развернулся и исчез в лесу. Рублев, подумав немного, решил себе помочь с транспортом. Выкинул трупы из машины, завелся и поехал прочь. Он, конечно, не рассчитывал добраться на этом автомобиле непосредственно до дачи Романова, но сократить время прибытия — запросто.

Когда до поста ГИБДД оставалось с километр, Борис бросил машину. Чтобы его не унюхала никакая псина, рассыпал в салоне два пакетика кайенской смеси. Отошел на приличное расстояние и вызвал такси.

Ярко-желтый мотор подкатил через пять минут. Рублев устроился на заднем сиденье и сказал, куда ехать. Точного адреса не называл, решив, что все равно в поселке придется вылезать не прямо возле дачи.

История приближалась к своей развязке — так подсказывала Борису его интуиция. И он боялся концовки, потому что она все еще не была в его власти. Для сильного человека, каковым был Борис Рублев, такое положение дел — отвратительно!

Где-то на половине пути он поймал себя на том, что шепчет про себя слова единственной молитвы, которую помнит:

«Отче наш, иже еси на небеси! Да святится имя твое, да придет царствие твое, да будет воля твоя…»

Очень хотелось, чтобы последними минутами этого гадкого приключения управлял именно Бог, а не люди…

Глава 16

Болеславский сказался усталым и пошел спать через полчаса после того, как отправил сообщение Комбату. Романов, которого пиво толком не брало, а ложиться спать он не мог (ожидал вестей от киллеров, посланных за Комбатом), махнул рукой и сказал, что Иван может делать все что угодно — он уже большой мальчик.

Отправив таким образом своего помощника, Юрий Павлович врубил следующий фильм — на сей раз какую-то мелодраму. Она была по-американски тупой, но Романову сейчас было совершенно все равно, что смотреть.

Он чувствовал себя полным хозяином положения. Жена и дети Рублева были мертвы — Тимур доложил об этом уже давно. Сам Борис залез в дом Смотрящего, и больше не менялось ничего. Романов надеялся, что Комбат все-таки справится, — очень уж не хотелось разбираться с Пиратом самостоятельно.

Несмотря на внешнюю трезвость, Романов был под хмельком. Соответственно его мысли не могли ходить нормальными циклами — они закручивались в какие-то лохматые бесформенные клубки, принимали очень искаженные формы, и вообще сейчас голова Юрия Павловича больше всего напоминала комнату с кривыми зеркалами. Там тоже никогда не разберешь, что по правде, а что отраженная глупой стекляшкой иллюзия.

Романову казалось, что нет больше ни Смотрящего, ни Рублева, что все закончилось в его пользу. После этого надо только напрячься, и непременно получится качественный рывок вперед, и можно будет расширять бизнес. А лучше — начинать планирование политической стези. В конце концов, почему нет? Ему сорок пять лет — самый возраст для блестящей депутатской карьеры и впоследствии, чем черт не шутит, до президентского места.

Он едва успел завершить мысль о том, что очень эффектно это будет — президент с царской фамилией, как в коридоре раздался какой-то подозрительный шум.

Романов привстал с кресла, желая посмотреть, что там случилось.

Шум перерос в нечто мощное и устрашающее. Такое чувство, что в коридоре кого-то швыряли и колотили. Юрий Павлович только начал пугаться, как распахнулась дверь в коридор.

Нельзя сказать, что ее распахнул охранник. Строго говоря, дверь вышибли избитым бодигардом. Охранник, скуля, прокатился по ковру, оставляя на светлом ворсе жирный кровавый след. Кто-то черный и жуткий ворвался из коридора и вколотил несчастному под ребра страшный футбольный удар ноги. Хрустнуло так, что Юрий Павлович упал на колени в приступе дурноты. Телохранитель больше не шевелился, страшный черный пришелец разворачивался к Романову, а того неудержимо рвало от ужаса.

Комбат не торопился — он видел, что от Романова в эту минуту ничего не добьешься. Подождав, пока спазмы перестанут сотрясать это тело, такое солидное в деловой одежде и такое жалкое сейчас, он подошел ближе и молча уставился Юрию Павловичу в глаза.

А тот, прекрасно понимая, что все планы и надежды полетели в тартарары, все еще пытался играть хозяина ситуации.

— Ты убил Пирата? — спросил он.

Комбат присел на краешек кресла и сказал тихонько:

— Романов, мне нужны мои родные.

Юрий Павлович, встав на нетвердые, вибрирующие в коленях конечности, попытался было гнуть свою линию:

— Борис, у нас с тобой был договор. Ты убираешь Смотрящего, а я возвращаю тебе семью. Давай начнем с тебя!

— Торгуешься? — вздохнул Рублев. — Ну, давай, пока я еще добрый. Так как насчет того, чтобы позвонить туда, где ты прячешь мою родню, и пригласить к телефону Татьяну? А потом поговорим о моей части договора.

Романов и не представлял, каких усилий стоит Борису вот такое поведение — спокойное, холодное, с оттенком сарказма. Комбата разрывало нехорошее предчувствие, ему хотелось, чтобы все разрешилось как можно скорее… И он встал с кресла и стал надвигаться на Романова.

— Звони, я тебе сказал!

Юрий Павлович затравленно огляделся. А потом тонко завизжал и попробовал сорваться мимо Бориса в открытую дверь. Рублев врезал ему по ребрам как раз в тот момент, когда визжащий человек пробегал мимо. Романов кубарем полетел по полу, врезался в сервант, и на него сверху упала ваза с искусственными цветами.

— Они живы? — спросил Рублев.

Романов понял, что пару часов назад он своими руками обрубил единственную ниточку, за которую можно было ухватиться, чтобы не упасть в черную бездну.

Юрий Павлович встал на четвереньки, потом собрался с силами и поднялся на две точки…

Комбат понял.

Это было, как громадная цистерна ледяной воды, обрушившаяся на него сразу со всех сторон, как взрыв, порвавший его в клочья и раскидавший по всей Вселенной. Борису показалось, что внутри него распахнулась пустота, и она сейчас затянет его внутрь, и все будет кончено в несколько секунд…

Он пошатнулся, восстановил равновесие…

Романов смотрел на Комбата, как насмерть перепуганный зверек. Но зверек этот, пожалуй, был крысой. А это млекопитающее славится тем, что, если его загнать в угол, оно начинает отчаянно бороться за свою в общем-то никчемную жизнь.

Юрий Павлович налетел на Бориса всей массой. Тот, еще не успев отойти от потрясения, не сумел вовремя среагировать. И мгновенно оказался придавленным к ковру разъяренным, визжащим Романовым, молотящим его куда попало.

Мало-помалу в этой истерике прорезались слова:

— Убил! Убил! И суку твою, и щенков! И тебя сейчас прикончу, скотина, мразь!

Борис перехватил его руки, несколько секунд они мерились силами, а потом Романов просто «сдулся». Его боевого безумия хватило на слишком короткий срок.

Борис сбросил с себя обмякшего, прекратившего сопротивляться Романова. Перехватил его за одну руку, крутанул. Хрустнули рвущиеся связки, Юрий Павлович зашелся в вопле. Комбат спокойно, как механизм, взял вторую руку и поступил с ней так же. Потом методично, с жуткой неспешностью сломал Романову обе ноги. К концу этого четвертования Юрий Павлович уже не кричал, а только еле слышно стонал.

Комбат подошел к окну, сорвал портьерный шнур. Со второго — еще один. Вернулся к шевелящемуся на ковре врагу и стянул ему конечности за спиной — кисти рук к ступням. Эта поза очень быстро становится болезненной даже для здорового человека. Что испытывал Романов со своими переломанными костями — страшно представить.

Когда Борис закончил упаковывать Юрия Павловича, вошел Болеславский. Увидел, что произошло. Побледнел и ухватился за стенку.

— Когда их убили? — спросил Рублев.

— Часа два назад, — ответил Болеславский.

Борис коротко зарычал сквозь сжатые зубы.

— Ты меня тоже убьешь?

— Тебя? — исподлобья посмотрел Комбат. — Нет, не убью… Где они держали мою семью?

— Я сам это узнал только что. Старый рыбозавод. Если хочешь — я покажу.

— Покажешь, — кивнул Борис.

— А он? — спросил Иван, косясь на Романова, который уже не стонал, а только шевелился.

— Поедет с нами, — ответил Комбат и, взявшись за портьерный шнур, поднял искалеченного врага с ковра.

Новый вопль потряс стены — видимо, Романов еще не до конца понял, какой может быть боль. Комбат вынес его в гараж, идя следом за Болеславским. В огромном багажнике «мерседеса» Романов уместился с запасом.

Наверное, он и представить себе не мог, что его последняя поездка на этой машине будет проходить вот так.

Комбат сел возле Ивана. Тот прогревал двигатель. Посмотрел на лицо Бориса и сказал:

— Там, на заводе, еще находится исполнитель.

— Покажешь, — тусклым голосом отозвался Рублев.

«Мерседес» выкатился из гаража. Теперь, как никогда, он напоминал катафалк. Отблескивая лакированной шкурой в фонарных лучах, он несся по ночной Москве. На эту машину не замахивались милицейские жезлы — лежащий сейчас в багажнике хозяин в свое время позаботился о номерах для своего крейсера.

Город закончился. Иван посматривал на километровые знаки. Около одного из них свернул на боковую дорогу, и машину затрясло на плохом асфальте. Из багажника донесся стон. Комбат адресовал туда громкое и грязное ругательство. Он не испытывал даже капли сострадания к твари, которая в одночасье перечеркнула все, к чему он стремился всю жизнь. Никакие стоны не могли разжалобить его. И Болеславский вздохнул — кажется, его закрутило в таких жерновах, сквозь которые надо пройти до конца. Может быть, это поможет чему-то научиться…

Машина затормозила возле заводских корпусов.

— Я сейчас позвоню, — сказал Болеславский. — Вот сотовый Романова, он звонил с него.

Борис безучастно ожидал, что будет дальше. Иван нашел пометку «Тимур» и нажал на зеленую кнопку.

Тимур и Болеславский были знакомы — как-никак работали в одной команде. Потому ингуш не удивился, что ему звонят именно так.

— Тимур, выйди к главному корпусу, — сказал Иван, — надо поговорить.

— Сейчас, — невозмутимо отозвался тот. Собрался, пригладил ладонью черные жесткие волосы и вышел на улицу.

Хозяйский автомобиль он узнал сразу. Спокойно, не изображая низкопоклонничества, он подошел. И тут удивился в первый раз. Потому что Иван был не с Юрием Павловичем, а с каким-то здоровенным усатым мужиком в черной полувоенной форме и с весьма помятой физиономией. Решив, что Романов куда-то отошел, ингуш степенно поздоровался с Болеславским, а когда протянул руку незнакомцу, она повисла в воздухе. Ингуш удивился второй раз. Убрал ладонь и спросил:

— А босс где?

Ответил не Иван, а тот самый мужик:

— Открой багажник.

Тимур открыл и остолбенел. А когда у него появились силы на то, чтобы снова пошевелиться, мужик в черном стоял рядом. И глаза у него были такие, что Тимур пожалел о переезде в Россию.

— Ты их убил, — не спросил, а констатировал мужик.

Тимур не спрашивал кого — все было и так ясно. Вообще все встало на места. Кажется, босс попробовал раскусить такой орех, который оказался ему не по зубам. Результат? Он лежит в багажнике, скрученный портьерным шнуром, а тип с оловянными глазами безжалостного мстителя сейчас порежет его, Тимура, на ремни.

Впрочем, кто сказал, что Тимур не сможет за себя постоять?

Ингуш попятился.

Мужик подошел ближе и все так же бесцветно сказал:

— Ты убил мою жену и детей. Понимаешь?

— Понимаю. Но я не дам тебе просто так перерезать мне горло, — ответил Тимур.

— Я не собираюсь у тебя ничего спрашивать, — сказал этот страшный человек. И стал медленно наступать.

Тимур вытащил нож — складной, прямого выброса. Тюремная работа, но не халтура, а под заказ. За эту штуку он выложил исполнителю пятьдесят килограммов продуктов, а тому менту, который помогал пронести материал и потом вынес готовое изделие, пришлось заплатить еще сорок баксов. Но честное слово, такой нож стоил гораздо больше.

— Ну, давай попробуй меня зарезать!

Стресс меняет человека. Русский язык спокойного Тимура всегда был безупречен. Но сейчас в его речи прорезались отчетливые гортанные нотки, характерные для жителей Кавказа.

— Меня зовут Борис Рублев, — медленно говорил противник Тимура, кружа рядом с ним. — И я — твой кровник.

Он вытащил свой нож. Тоже складной, тактический. Открыл его легким движением руки. И Тимур как-то сразу понял, что противник ему попался очень серьезный. А может, чего греха таить, и непосильный. Мелькнула шальная мыслишка — нырнуть в темноту и свалить. Он знает здесь все, так что убежать сможет.

И тут же Тимур стал противен себе.

Борис поигрывал ножом. Точнее, не поигрывал — лезвие жило в его руке самостоятельной жизнью, порхая и переливаясь в свете фар. Наверное, если бы на Земле водились смертельно опасные бабочки, они могли бы выглядеть именно так.

Тимур сделал выпад — осторожный, разведочный. Но для непосвященного глаза, например, для Болеславского, эта атака выглядела смертоносной. Иван невольно затаил дыхание, ожидая, что Борис сейчас упадет с перерубленным горлом. Но тот, вопреки всем законам здравого смысла, уклонился и ответил так, что Тимуру пришлось прыгать очень далеко.

Да, противник действительно попался аховый! Тимур снова подумал, что не мешало бы сбежать. Потом он понял: ничего не выйдет. Этот противник — не тот, который может позволить жертве спастись бегством.

Сознание того, что сейчас не он выбирает время и способ смерти, а кто-то уже все решил за него, давило Тимура все сильнее. И замечательный бритвенно-острый нож становился тяжелым, как свинцовая чушка, и не давал руке успеть за выпадом.

Исход был ясен. И когда Тимур получил укол в район ключицы, Болеславский только и смог, что с облегчением вздохнуть он очень не хотел еще одной неторопливой и холодной экзекуции. А здесь — уже все кончено. Или не все?

Тимур упал на колени и выронил нож. Рана была смертельной — он это чувствовал. Но жизнь не выплеснулась из него волной, а вытекала тоненьким ручейком. Борис подошел ближе и спросил:

— Где тела моей семьи?

Тимур ответил:

— Пройди по дорожке туда, откуда я пришел. Там увидишь — свет горит. Найдешь…

Он лег лицом вниз и, судя по звукам, заплакал. Борис вытер лезвие о куртку, сложил нож и повесил его на пояс.

— Ты тут раньше бывал? — спросил он у Болеславского.

— Да, но только днем.

— Пойдем, проводишь.

К удивлению Болеславского, у него прекрасно получилась роль проводника по территории. То ли экстремальная ситуация сыграла свою роль, то ли планировка завода была проще, чем ему казалось. В итоге они нашли нужное здание, а вскоре Борис оказался на пороге комнаты, где лежали тела его родных.

Он плакал, как могут плакать только здоровые и крепкие мужики с железными нервами. Так, что от каждого его рыдания, казалось, рухнет потолок этого грязного, раздолбанного сооружения. Иван стоял за дверью, слушал, и ему казалось, что время остановилось. Или, что еще вероятнее, Борис все-таки убил его, и теперь он в каком-то особо изощренном круге ада принимает свою порцию вечных мук.

Но и вечность имеет свойство заканчиваться. Борис появился на пороге комнатки. Жестом поманил за собой Ивана.

Дальнейшие полчаса стали новым испытанием для Болеславского. Они вдвоем с Борисом убирали труп Тимура — сбрасывали в канализационный колодец на заднем дворе.

А потом Комбат вытащил еще живого Романова. И уже один оттащил туда же. Сбросил вниз и, не обращая внимания на жалобные стоны, закрыл тяжелую железную крышку. Звуки почти пропали, оставшись где-то на краю слуховой картины мира. Не исключено, что остались навсегда и будут сопровождать Комбата до конца его дней…

Он вернулся к машине, где нервно курил Болеславский.

— Отвези меня на вокзал, — попросил Борис.

— Могу и в Тулу.

— Нет, не надо. Давай просто на вокзал. Ты извини, но как-то не улыбается мне с тобой еще два часа ехать.

— Я понимаю, — вздохнул Иван, заводя мотор.

Понемногу занималось утро, так что ждать электрички Рублеву долго не пришлось. Потом он трясся в вагоне и глядел в окно, стараясь не думать о том, что ему еще предстоит.

* * *

Тула встречала его резким ветром и нависающими над путями тучами. С потерей родных потерялся и этот город, стал просто еще одним перевалочным пунктом. Комбат вышел на привокзальную площадь, купил в киоске пачку сигарет — старая закончилась. Осмотрелся было в поисках такси, но потом махнул рукой и пошел пешком, сознательно избегая того маршрута, которым ходили раньше они с Татьяной.

И вот он стоит перед зданием, которое еще позавчера было его домом. И что он чувствует, чем кажется этот дом? А дом нахмурился и очень похож на громадную черепаху, при виде чужака отползающую под непробиваемый панцирь.

Борис наклонил голову, будто опасаясь стукнуться о притолоку, и вошел в подъезд. Поднялся к себе, открыл двери, зашел в квартиру и остановился в прихожей, не имея сил сделать хотя бы один шаг дальше. Он стоял, зажмурившись и убеждая себя, что зайти надо, что надо позвонить в милицию, заявить о пропаже домочадцев… Он еще не понимал, как именно это объяснить, и предполагал, что могут быть неприятности. Но пока надо просто зайти в квартиру. А ноги упорно отказывались.

Он ведь знал, что стоит только войти — и сотни деталей напомнят о том, что совсем недавно здесь играли дети, читала перед сном жена, они все вместе сидели за столом на кухне. А теперь живет в воздухе запах ее духов, лежат будто бы только оставленные на полу детские игрушки, небрежно висит на спинке стула дождевик Татьяны. но ведь на самом деле все это — не более чем фата-моргана. Пройдет совсем немного времени — мираж рассеется, и останется холодная, пустая квартира.

Ему дико было думать о том, что скоро здесь поселятся совсем чужие люди, которые очень постараются, чтоб от прежних хозяев не осталось даже воспоминаний.

Комбат только собрался с духом, чтобы войти, как сзади открылась дверь и он буквально влетел в комнату, получив сильный толчок между лопаток. Повернулся и увидел двоих людей, никогда раньше не встречавшихся ему.

Первая мысль — милиция! Нет, не похоже. Может, кто-то из соратничков Романова?

— Что надо? — холодно спросил Борис.

Он сам дивился тому, что вытворяло его сознание. Только что оно готово было истечь кровью прямо в прихожей и казалось, что Бориса можно убить просто дуновением в лицо, но вот что-то произошло — и он мгновенно превращается в воина, закованного с ног до головы в ледяную броню.

Двое переглянулись. Кажется, они заметили происшедшую метаморфозу. На всякий случай они стали чуть подальше.

— Так я вас спрашиваю — что надо? — осведомился Борис.

— Нам нужен ключ, — ответил тот из дуэта, который был старше.

— Какой еще ключ? — удивился Борис, понимая, что история, кажется, продолжается.

— Не валяй дурака, — сказал тот же человек. — Ты завалил двоих в кафе? Не видел такого ключика?

Борис хотел было сказать, что эти двое могут идти лесом, но вдруг вспомнил. Да, действительно, был какой-то ключ, валявшийся на полу. Чисто машинально Борис поднял его и положил в карман…

— Может, и видел, — спокойно ответил Борис.

— Так отдавай! — сварливо заявил тот же человек.

— Погодите, мужики, — примирительно вскинул руки Комбат. — Давайте уж тогда по всем понятиям говорить!

Они явно не хотели говорить по понятиям — старший дернул руку в карман.

Рублев сорвался с места, и уже почти вынутый пистолет со стуком упал на пол.

— Так, я предлагаю разговаривать! — угрожающе сказал Рублев.

Пришельцы переглянулись. Старший сказал:

— Меня зовут Эдуардом. А это — Григорий. В общем, нам нужен этот ключ!

Борис, снисходительно глядя на Шелепина и Осипова, стал рассуждать вслух:

— Итак, двоим людям нужен некий ключ. Обыкновенный ключ. Но как мне кажется, он открывает очень необыкновенный замок! Не тот ли, под которым прячется полмиллиона долларов.

— Не разевай рот! — снова воскликнул Шелепин. — Это наших людей там угробили!

— Да я знаю, — махнул рукой Комбат. — Я даже знаю, что находится в той квартире, от которой ключ.

— И что еще вы знаете? — иронически спросил Шелепин.

— Немного. Знаю, что вы прохлопали полмиллиона долларов, что деньги спрятаны где-то в Москве, а еще я знаю, что из-за ваших гребаных денег у меня убили жену и детей.

Вот тут ребят проняло по-настоящему. Кажется, они даже вознамерились ретироваться. Борис упредил их отступление вопросом:

— А как вы умудрились ключ прохлопать мимо себя? Это что, мода сейчас такая — разбрасываться ключами от квартиры, где деньги лежат?

— При чем здесь мода! — воскликнул Шелепин. — Деньги лежат в квартире, которая очень хорошо защищена! И проникнуть туда можно только с двумя ключами. Иначе — плакали наши денежки!

— Они и так плакали, — цинично заметил Рублев.

— Как это? — удивился Григорий.

— Ну, предположим, что я выбросил ключ. Вместе с вашим конкурентом, Романовым, в колодце утопил.

На лицах гостей отразилась такая жадность вперемешку с бессильной злобой, что Комбат даже рассмеялся. Сейчас, пока он занимался запугиванием этих двоих, он чувствовал себя почти нормально — видимо, организм не давал самому себе утонуть, провалиться в депрессию. Организм хотел жить, и он силой выталкивал психику к нормальному функционированию.

А Шелепин и Осипов между тем прикидывали, дурит их этот тип или нет. Им больше всего было страшно, что драгоценности пропали. И зря они искали Рублева, и непонятно, к чему развивается вот этот спектакль.

Борис принял решение и сам удивился, насколько просто оно ему далось. Определенно, многое изменилось в нем за текущую ночь…

— Хорошо. Я отдам вам ключ. Но не даром.

Осипов и Шелепин переглянулись. Кажется, им пришлась по душе эта идея, потому что оба просветлели лицами. И изобразили такую готовность слушать дальше, что Рублев сказал:

— Двадцать процентов.

Если бы было можно, то эти двое натурально пустились бы в пляс! Они не ожидали, что Борис сдастся так легко. Именно потому взяли с собой оружие. А теперь, когда Рублев запросто его отнял, настроились на мучительные торги как минимум за половину добычи. А тут — двадцать процентов.

— Хорошо. Но деньги в Москве, — пояснил Шелепин. — Мы приехали именно потому, что не хватает второго ключа.

— Значит, поедем в Москву, — вздохнул Комбат. — Этот город уже превращается в какую-то гирю в моей судьбе — никак от него не избавиться!

Комбат собрался, и они вышли из подъезда. Там стояла машина.

На сей раз дорога напрочь выскочила из памяти у Рублева. И неудивительно — он так вымотался, что только чудом удержался на грани между сном и явью, которая позволила не дать банально треснуть себе по голове и отнять заветный ключ. Тем более что Комбат и сам имел кое-какие планы на эту потайную квартиру.

Снова лабиринты маленьких московских улиц, в которых не разберешься даже с бутылкой, потом обыкновенный обшарпанный дом. Подъезд — такой же обшарпанный и грязный. В воздухе жуткая смесь запахов: моча, мусор, псина, готовящаяся еда и блевотина, сырая штукатурка и краска. У неподготовленного человека такое может вызвать настоящий обморок. Ну, правда, здесь все привычные, все москвичи. Столица ведь у нас не только самый большой и дорогой город, но еще и самая большая помойка!

На площадке между вторым и третьим этажом маячит что-то непонятное в драном пальто, по которому ползают громадные платяные вши. От бомжа воняет, он громко кашляет и готовится что-то сказать. Но голос подводит, он махает рукой и сползает по стене на пол, чтобы немедленно заснуть и обмочиться…

Борис в ужасе — неужели отныне он может видеть лишь что-то противное и мерзкое? Или это только до тех пор, пока рядом с ним эти двое, из-за чьих проклятых драгоценностей погибли Татьяна, Мишка и Лена?

Комбат запрещает себе рефлексировать и отворачивается от бомжа.

И вот перед ними дверь квартиры на четвертом этаже. Вроде ничем не выделяется — обыкновенная укрепленная дверь, какие стоят в каждой пятой квартире.

— Надо открывать оба замка, иначе наши драгоценности плакали! — говорит Шелепин в ухо Комбату и достает свой ключ.

Борис тоже извлекает из кармана трофей.

Один за другим открываются два замка.

И вот они в квартире.

Обыкновенная нежилая хата — почти пустая, гулкая, с характерным пыльным запахом. Для того чтобы это изжить, надо тут поселиться хотя бы на несколько месяцев. И тогда это все отступит под напором быта.

— Вот они! — воскликнул Шелепин, показывая на рюкзачок, стоящий в уголке у стены. Бросился, поднял, развязал шнурки — ина свету из окна заиграли бриллианты, полыхнуло желтым золото.

— Ну, мы пока считаем, а потом будем делить! — сказал Шелепин.

— Хорошо, — ответил Рублев. Его пока что интересовало то, с чего бы это нельзя открыть квартиру каким-то иным способом, кроме задуманного хозяином.

Краткий осмотр показал, что все очень просто. У покойного хозяина, по всей видимости, были весьма правильно подвешены руки. От газовой трубы к плите ведет незаметный отросточек. И в каждом замке — предохранитель. Если открыт только один замок — предохранитель не срабатывает, и в квартиру начинает поступать газ. Второй — то же самое. Предохранитель прекращает подачу газа, когда открыты оба замка.

Далее… дверь довольно крепкая. Значит, на ее преодоление придется потратить некоторое время. Пока его тратят — газ идет. Идет довольно быстро. Ну и потом, по логике, должна где-то быть искра.

Господи, этот хозяин — не только рукастый мастер, но еще и отморозок. был. Борис чуть отодвинул плиту и вырвал паразитную трубу из газопровода.

Вот теперь можно заняться остальным.

Он зашел в комнату. Шелепин и Осипов, сидя на корточках, раскладывали украшения на кучки.

— Что это вы делаете? — спросил Рублев.

— Э… Считаем, — ответил Осипов.

— Придурки, кто же так делает? Это считать надо тогда, когда оценку произведут. А так — кто скажет, сколько стоит та или другая кучка?

— Вот черт, — ругнулся Шелепин. — Я как-то и не подумал. Но может, мы поделим примерно? Я согласен даже больше тебе отдать, — сказал он Борису, и Комбат уловил в голосе чуть ли не умоляющие нотки.

— Ладно, — сказал Борис, — закончили комедию.

И он жестом фокусника вытащил из кармана парабеллум. Шелепин и Осипов остолбенели. Кажется, такой выходки от Рублева они не ожидали.

— Борис, ты хочешь больше? — дрожащим голосом спросил Эдуард Иннокентьевич.

— Нет, вы совсем не так меня поняли! — усмехнулся Рублев. — Я ведь сегодня уже сказал вам, что из-за этих чертовых брюликов погибла моя семья. И теперь дело уже не в том, что мне нужна или не нужна доля. Смотрите: вы наняли отморозков, которые ограбили магазин. Потом они убегали на юг, и нелегкая занесла их в кафе, где я работаю. Там они начали выделываться — и я их погасил. Потом нашелся тот, кто давал крышу вашему магазину, похитил и убил мою жену и детей. Вопрос: могу ли я взять хоть крошку бриллианта из этой добычи? И второй вопрос: что я должен сделать с теми, кто виноват в гибели моих родных?

— Но мы… — побледнел Шелепин.

— Не надо, — отмахнулся Борис. — У меня требовали пятьсот тысяч долларов. Вот они. И я точно знаю, что виной всему — этот рюкзачок. И вы, как затейники этой проклятой комбинации.

— Мы не хотели! — воскликнул Осипов. Шелепин присоединился к нему энергичным киванием головы.

— Никто не хотел, — ответил Комбат. — И они умирать не хотели.

Паника исказила лица незадачливых охотников за драгоценностями. А из-под маски циничного, беспринципного человека вылупился совсем другой Борис — холодный и безжалостный.

Они еще успели это понять, когда Комбат дважды нажал на спуск.

Парабеллум — гениальный пистолет. Недаром он пользуется популярностью до сих пор. Два выстрела, практически стрельба по силуэту. И два тела с пробитыми лбами упали на пол к ногам Бориса.

Комбат поставил между ними рюкзак. И вышел вон, закрыв оба замка.

Спустившись вниз мимо бомжа, мирно дрыхнувшего в луже собственной мочи, Комбат вдохнул тяжелый московский воздух и пошел искать газетный киоск. Найдя, купил телефонную карточку. Потом зашел в интернет-кафе и узнал телефон Дмитрия Умецкого. Позвонил, назвался и назначил встречу…

* * *

Умецкий ошеломленно покачал головой:

— Господи, и это все из-за наших драгоценностей… Послушайте, я соболезную.

— Не надо кривляться, — жестко оборвал его Рублев, — мы ведь прекрасно знаем, что вам на самом деле все равно. И это куда нормальнее, чем дежурные слова.

Умецкий наклонил голову. Он не стал возражать, потому что Комбат по большому счету был прав.

— Борис, — сказал он, — а что вы собираетесь делать сейчас?

— Для начала — сделать так, чтобы меня не посадили за Татьяну и детей. Потом — организовать им нормальные похороны… А потом — как получится. Но кажется, опять вернусь в Москву.

Умецкий положил руку на плечо Борису:

— Послушайте, вы вернули магазину не просто большие деньги, но еще и репутацию. Я хотел бы выдать вам вознаграждение… только не спешите возмущаться и отказываться! Вам ведь наверняка понадобятся деньги! Это же столько хлопот!

Борис на секунду задумался.

— Вы правы, не буду отказываться. Пригодится.

Умецкий сказал:

— Пойдемте зайдем к нам в контору. Я все быстренько организую.

И два человека пошли прочь по ветреной аллее облетающего лиственным золотом осеннего парка.

Content

Андрей Воронин
Комбат. Краткий миг покоя

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16