Мыслитель Миров и другие рассказы

Джек Вэнс

Переводчик Александр Фет

Дизайнер обложки Yvonne Less

© Джек Вэнс, 2019

© Александр Фет, перевод, 2019

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4490-5833-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

МЫСЛИТЕЛЬ МИРОВ

I

Из открытого окна доносились звуки города – шуршащий свист воздушного движения, ритмичный лязг пешеходной движущейся ленты на эстакаде под окном, хриплый гул нижних городских уровней. Кардейл сидел у окна, изучая объявление, содержавшее фотографию и несколько строк печатного текста:

«В РОЗЫСКЕ!

Изабель Мэй. Возраст: 21 год. Рост: 165 сантиметров. Телосложение: пропорциональное. Волосы: черные (могут быть выкрашены в другой цвет). Глаза: голубые. Особые приметы: отсутствуют»

Кардейл внимательно рассмотрел фотографию: гневное выражение глаз не вязалось с миловидностью лица. На табличке, висящей поперек груди, значился номер: 94E-627. Кардейл вернулся к чтению текста:

«Приговорена к трем годам содержания в женской исправительной колонии в Неваде. На протяжении первых шести месяцев допустила ряд нарушений, в связи с чем срок ее наказания продлен на 22 месяца. При задержании рекомендуется соблюдать осторожность».

На взгляд Кардейла, внешность девушки свидетельствовала о дерзком, опрометчивом и бунтарском характере – но не о вульгарности и не о глупости. Напротив, она производила впечатление умной и чувствительной особы. «На преступницу она не похожа», – подумал Кардейл.

Он нажал кнопку: телеэкран резко засветился. «Соедините меня с Лунной Обсерваторией», – сказал Кардейл.

На экране появилось изображение лишенного украшений кабинета с лунным пейзажем за окном. Человек в светло-розовом комбинезоне поднял голову: «Привет, Кардейл».

«Что-нибудь слышно по поводу Мэй?»

«Она успела наследить. Сплошная головная боль – не буду докучать тебе подробностями. Но у меня к тебе большая просьба: впредь, когда потребуется выследить беглеца, прикажи диспетчерам, чтобы грузовые суда держались в другом секторе. Она шесть раз сбивала нас с толку».

«Но вы у нее на хвосте?»

«Конечно».

«Не сводите с нее глаз. Я пришлю кого-нибудь, кто займется этим делом», – Кардейл выключил экран и поразмышлял немного, после чего снова вызвал секретаршу: «Соедините меня с Дитерингом из Центрального разведывательного управления».

На экране закружился многоцветный спиральный вихрь, после чего появилась розовеющая нездоровым румянцем физиономия Дитеринга: «Кардейл, если вам нужен персонал…»

«Мне нужна бригада смешанного состава, из нескольких мужчин и женщин, на быстроходном корабле, способная задержать опасную беглянку. Ее зовут Изабель Мэй. Капризная, необузданная, неисправимая девчонка. Но я не хочу, чтобы ей нанесли вред».

«Вы меня прервали. Я пытался объяснить, Кардейл – если вам нужен персонал, вам не повезло. Сегодня у нас буквально никого не осталось, кроме меня».

«Значит, займитесь этим сами».

«Вы хотите, чтобы я гонялся за истеричкой, которая вцепится в остатки моих волос и надает мне пощечин? Нет уж, увольте… Минутку! В коридоре, за дверью, ждет дисциплинарного выговора один из наших агентов. Я могу натравить на него трибунал – или отправить его к вам».

«В чем его обвиняют?»

«В неподчинении. В несоблюдении этикета. В невыполнении приказов. Он – одиночка. Делает, что хочет, и плевать хотел на правила».

«Как насчет результатов?»

«Он вполне результативен – в каком-то смысле. Если вас устраивают результаты такого рода».

«Вполне может быть, что именно такой человек сумеет задержать Изабель Мэй. Как его зовут?»

«Ланарк. Он в чине капитана, но отказывается кем-либо командовать».

«Вольнодумец, значит… Что ж, пришлите его ко мне».

Ламарк прибыл незамедлительно. Секретарша провела его в кабинет Кардейла.

«Будьте добры, присаживайтесь. Меня зовут Кардейл. А вы, если не ошибаюсь – Ланарк?»

«Так точно».

Кардейл разглядывал посетителя с нескрываемым любопытством: на первый взгляд внешность Ланарка не соответствовала его репутации. Он не был ни высоким, ни грузным – напротив, скорее держался незаметно. В его лице, покрытом глубоким космическим загаром, тоже не было ничего необычного – оно отличалось разве что дерзко выступающим носом и холодным, пристальным взглядом серых глаз. Голос у Ланарка был тихий и приятный: «Майор Дитеринг откомандировал меня в ваше распоряжение».

«Он с похвалой отозвался о ваших способностях, – покривил душой Кардейл. – У меня есть для вас щекотливое поручение. Взгляните на это объявление». Он передал Ланарку описание примет Изабель Мэй с фотографией. Ланарк внимательно рассмотрел этот документ, не высказывая никаких замечаний, и вернул его.

«Полгода тому назад эту девушку посадили в колонию за нападение с применением оружия. Позавчера она сбежала в космос – что само по себе неудивительно. Но она имеет при себе важную информацию, необходимую для обеспечения экономического благополучия Земли. Это утверждение может показаться экстравагантным преувеличением, но, уверяю вас, дело обстоит именно таким образом».

Ланарк терпеливо сказал: «Господин Кардейл! Как правило, мне удается эффективно выполнять задания, когда я располагаю фактическими сведениями. Посвятите меня в подробности этого дела. Если вы считаете, что мой уровень допуска для этого недостаточен, отклоните мою кандидатуру и найдите более квалифицированного агента».

Кардейл раздраженно ответил: «Отец этой девушки – выдающийся математик, работавший на Казначейство. Под его руководством спроектирована сложная система защиты информации, контролирующая перечисление финансовых средств. В качестве меры предосторожности на случай возникновения чрезвычайной ситуации, он предусмотрел пароль, предоставляющий приоритетный доступ к этой системе – определенную последовательность слов. Преступник, узнавший этот пароль, может подойти к телефону, позвонить в Казначейство и, пользуясь исключительно речевыми командами, перечислить на свой личный счет миллиарды долларов».

«Почему бы не заменить этот пароль другим?»

«Потому что Артур Мэй придумал дьявольски хитрый трюк. Пароль спрятан в компьютере, глубоко и совершенно недоступно – так, чтобы никто не мог ввести команды, позволяющие его узнать. Единственный способ изменить пароль заключается в том, чтобы сначала ввести его, а потом уже дать соответствующие указания».

«Продолжайте».

«Пароль был известен Артуру Мэю. Он согласился сообщить его канцлеру, а затем подвергнуться гипнотическому внушению, стирающему пароль из его памяти. Тем временем возник пренеприятнейший конфликт, связанный с вознаграждением Мэя – причем, на мой взгляд, претензии Мэя совершенно справедливы».

«Хорошо его понимаю, – заметил Ланарк. – Мне не раз приходилось сталкиваться с ухищрениями чиновников. Только мертвый чиновник не лжет».

«Так или иначе, последовала невероятная кутерьма – переговоры, предложения, сметы, интриги, встречные предложения, разоблачения интриг, круговая порука. Все это вызвало у Артура Мэя нервный припадок, и он забыл пароль. Но математик ожидал, что произойдет нечто в этом роде, и оставил памятную записку своей дочери, Изабель. Когда представители властей пришли к ее отцу, она отказалась их впустить и прибегла к насилию, в связи с чем ее поместили в исправительную колонию, откуда она сбежала. Независимо от того, на чьей стороне правда и справедливость, ее необходимо задержать, более или менее щадящими методами, и вернуть на Землю – пароль теперь известен только ей. Надеюсь, вы понимаете возможные последствия возникшей ситуации».

«Непростое дело, – почесал в затылке Ланарк. – Но я отправлюсь за этой девушкой – и, если повезет, привезу ее».

Через шесть часов Ланарк прибыл в Лунную Обсерваторию. Впускная диафрагма раскрылась, и его корабль проскользнул внутрь.

Как только корабль прикоснулся к площадке под куполом, Ланарк высвободил зажимы люка и спустился по трапу. К нему приблизился главный астроном. За ним следовали механики; один из них нес небольшую металлическую коробку, которую тут же стали приваривать к корпусу корабля Ланарка.

«Это датчик слежения, – пояснил астроном. – В данный момент он регистрирует координаты звездолета, на котором летит беглянка. Если стрелка индикатора на вашем пульте управления будет оставаться в нейтральной зоне, значит, вы на правильном пути».

«И куда, судя по показаниям этого датчика, направляется ее звездолет?»

Астроном пожал плечами: «Никуда, в сущности. В теллурийское пространство. Она давно миновала Фомальгаут и летит дальше».

Ланарк молчал. Изабель Мэй приближалась к опасному сектору. Примерно через сутки она оказалась бы на границе владений клантлаланов, где космический патруль их скрытной и враждебной империи уничтожал без предупреждения любые внесистемные корабли. Дальше начинался пояс так называемых «черных звезд», населенный еще менее известными существами с пиратскими наклонностями. Еще дальше находились совершенно неизведанные и, следовательно, подозрительные галактические области.

Механики закончили работу. Ланарк взобрался обратно в корабль. Выпускная диафрагма раскрылась, и он вылетел в космос.

Прошла скучная неделя, звездолет покрывал расстояние. Земная империя – россыпь немногочисленных звезд – осталась за кормой. Светила системы клантлаланов становились все ярче. Когда Ланарк пролетал мимо, клантлаланские сферические корабли попытались к нему приблизиться. Ланарк включил аварийные генераторы, и его легкий боевой звездолет намного опередил их. Ланарк рассчитывал когда-нибудь незаметно ускользнуть от пограничного патруля и навестить систему двойной красной звезды клантлаланов, чтобы узнать, какую тайну они так бдительно охраняли. Но пока что он следил за тем, чтобы стрелка датчика слежения находилась точно в центре индикатора: с каждым днем сигнал корабля беглянки становился все отчетливее.

Они пролетели через кишевший разбойниками пояс «черных звезд» и углубились в область космоса, о которой не было известно ничего, кроме не заслуживающей доверия болтовни пьяных перебежчиков-клантлаланов о планетах, усеянных величественными руинами, и об астероидах, покрытых обломками тысяч погибших космических кораблей. Ходили еще более невероятные слухи – например, о том, что в этих местах водился дракон, разрывавший звездолеты зубами. Поговаривали также о том, что на заброшенной планете за поясом «черных звезд» обитало божество, создававшее миры по своей прихоти.

Сигналы датчика слежения наконец настолько усилились, что Ланарк сбавил скорость, опасаясь того, что перегонит беглянку и потеряет радиоактивный след ее корабля. Теперь Изабель Мэй поворачивала в сторону солнечных систем, проплывавших мимо подобно светлячкам – так, словно она искала какой-то ориентир. При этом Ланарк, судя по показаниям датчика, продолжал к ней приближаться.

Прямо впереди становилась все ярче желтая звезда. Ланарк знал, что звездолет беглянки был уже недалеко. Он последовал за ней в систему желтой звезды – след ее корабля вел к единственной планете этого светила. Через некоторое время, когда звездолет Ланарка занял орбиту вокруг этой планеты, датчик перестал улавливать сигналы.

Корабль Ланарка тормозил в прозрачных верхних слоях атмосферы. Под ним была серовато-коричневая, выжженная солнцем поверхность. В телескопическом увеличении она выглядела как плоская каменистая пустыня. Пылевые облака свидетельствовали о наличии сильных ветров.

Ланарк без труда нашел корабль Изабель Мэй. В телескоп он заметил единственный ориентир посреди бескрайней равнины – кубическое белое строение. Рядом с этим зданием приземлился небольшой серебристый звездолет беглянки. Ланарк стремительно приближался к той же площадке, будучи почти уверен в том, что Изабель попытается обстрелять его из лазерного пистолета. Люк ее звездолета был открыт, но она не появилась, когда амортизирующий киль его корабля опустился рядом.

Местным воздухом можно было дышать. Пристегнув к поясу свой собственный лазерный пистолет, Ланарк вышел на каменистую поверхность. Шквал горячего пыльного воздуха едва не свалил его с ног; глаза сразу начали слезиться. Отскакивая от земли, гонимые ветром камешки больно ударяли по ногам, солнце жгло плечи и спину.

Глядя вокруг, Ланарк не замечал никаких признаков жизни – в том числе в белом здании и в звездолете Изабель Мэй. Обнаженная, пышущая жаром каменная пустыня простиралась в пыльные дали. Ланарк сосредоточил внимание на одиноком белом строении. Изабель должна была быть внутри. Здесь, в затерянном уголке Галактики, закончилась утомительная погоня.

II

Ланарк обошел здание по периметру. С подветренной стороны он нашел низкий, темный арочный вход. Изнутри веяло тяжелым запахом жизнедеятельности, напоминавшим то ли о загоне для скота, то ли о террариуме. Подходя к проему, Ланарк держал наготове лазерный пистолет.

Он позвал: «Изабель Мэй!» – и прислушался. Ветер со свистом проносился за углом здания, постукивали камешки, несомые ветром в бескрайнюю раскаленную пустыню. Других звуков не было.

У него в голове – непосредственно в мозгу – раздался звучный голос: «Той, кого ты ищешь, здесь уже нет».

Ланарк застыл.

«Ты можешь зайти, землянин. Мы не враги».

В двух шагах зиял арочный вход. Ланарк медленно зашел внутрь. Ослепленные белым солнцем глаза долго не могли привыкнуть к полутьме, поначалу казавшейся непроглядным мраком. Ланарк часто моргал.

Постепенно окружающее стало приобретать очертания. В сумраке мерцали два огромных глаза; за ними громоздилась гигантская куполообразная туша. В голове Ланарка возникла настойчивая мысль: «Ты беспричинно агрессивен. В насилии нет необходимости».

Ланарк заставил себя успокоиться, но продолжал находиться в некотором замешательстве. Телепатия на так уж часто встречалась на Земле. Слова огромного существа звучали в голове, не нарушая тишину – но Ланарк не знал, как ответить. Он попробовал просто спросить вслух: «Где Изабель Мэй?»

«В месте, тебе недоступном».

«Как она туда попала? Ее звездолет – снаружи, она приземлилась полчаса тому назад».

«Я ее перенес».

Продолжая держать наготове лазерный пистолет, Ланарк обыскал помещение. Девушки действительно нигде не было. Охваченный внезапными опасениями, он подбежал к выходу и выглянул наружу. Два космических корабля оставались там, где были прежде. Ланарк засунул пистолет в кобуру и повернулся к чудовищу, ощутимо излучавшему насмешливую благожелательность.

«Что ж – кто ты такой, и где Изабель Мэй?»

«Я – Лаýме! – ответило чудовище. – Лауме, некогда третий владыка Нарфилета – Лауме, Мыслитель Миров, последний из мудрецов Пятой Вселенной… Что касается девушки, я поместил ее, по ее просьбе, в приятном, но недоступном мире моего изготовления».

Ланарк ничего не понимал.

«Смотри!» – сказал Лауме.

Пространство задрожало перед глазами Ланарка. В воздухе появился темный провал. Глядя в него, Ланарк увидел светящуюся сферу, словно висящую на расстоянии протянутой руки – миниатюрный мир. Сфера стала расширяться, как воздушный шар. Ее горизонты исчезли за краями отверстия в пространственной ткани. Ланарк увидел континенты и океаны, усеянные перистыми хлопьями облаков. Под лучами невидимого солнца блестели голубовато-белые полярные ледяные шапки. Казалось, что до всего этого по-прежнему можно было прикоснуться, протянув руку. Появилась равнина, окаймленная черными кремнистыми горами. Рыжевато-охряной цвет равнины, как теперь можно было заметить, объяснялся сплошным покровом леса – деревьев с кронами ржавого оттенка. Расширение пейзажа прекратилось.

Мыслитель Миров сказал: «Ты видишь перед собой материю, такую же реальную и осязаемую, как ты сам. Я действительно создал ее своим воображением. До тех пор, пока я не уничтожу ее таким же образом, она будет существовать. Подойди, протяни руку, дотронься».

Ланарк выполнил это указание. Рыжий лес, находившийся в двух шагах, крошился у него под пальцами, как высохший мох.

«Ты уничтожил селение», – прокомментировал Лауме. Он увеличил изображение снова, на этот раз с захватывающей дух быстротой – теперь Ланарк словно повис на высоте тридцати метров над поверхностью. Он увидел разрушения, только что причиненные его прикосновением. Деревья оказались гораздо крупнее, чем он предполагал – их сломанные стволы, по десять-двенадцать метров в поперечнике, разбросало, как мощным ураганом. Между стволами можно было заметить остатки разрушенных примитивных хижин, откуда доносились едва слышные с такого расстояния вопли – люди кричали от боли. Среди хижин валялись тела мужчин и женщин. Выжившие лихорадочно разбирали завалы.

Ланарк не верил своим глазам: «Они живые! Там люди!»

«Безжизненный мир неинтересен – каменная глыба, больше ничего. Я нередко использую людей, подобных тебе. Они инициативны, выражают эмоции в широком диапазоне и приспосабливаются к различным условиям, созданным моим воображением».

Ланарк потрясенно взглянул на кончики своих пальцев и снова поднял глаза к разрушенной деревне: «Они на самом деле живые?»

«Несомненно. И, если бы ты побеседовал с одним из них, ты узнал бы, что у них есть своя история, свой фольклор, своя культура, хорошо приспособленная к их среде обитания».

«Но как один мозг может представить себе целый мир во всех подробностях? Листья каждого дерева, черты лица каждого человека…»

«Это было бы тяжким трудом, – согласился Лауме. – Мой мозг создает лишь обобщенные концепции, вводит значения исходных факторов в гипостатические уравнения. Детали формируются автоматически в процессе развития».

«И ты позволил мне уничтожить сотни этих… людей?»

Ланарк ощутил странную щекотку в мозгу – словно в него проникали ищущие чего-то щупальца: Лауме забавлялся.

«У тебя вызывает отвращение эта идея? Пройдет несколько мгновений – и я уничтожу весь этот мир… Тем не менее, если это доставит тебе удовольствие, я могу восстановить его в прежнем виде. Видишь?»

В провале пространства снова появились нетронутый рыжеватый лес и неповрежденные хижины мирного селения на небольшой опушке.

Ланарк ощутил неприятное напряжение в голове – телепатическая связь с Мыслителем Миров становилась слишком интенсивной. Оглянувшись, он заметил, что огромные глаза стали ярче, что чудовищная туша подергивалась и сотрясалась. Воображаемая планета стала меняться. Охваченный непреодолимым любопытством, Ланарк наклонился к провалу в пространстве. Благородные рыжие деревья превратились в гнилые серые стебли и раскачивались, как пьяные. Некоторые из них оседали и расползались подобно столбам из полужидкой замазки.

По земле катались шары черной слизи, со злобной неутомимостью преследовавшие селян – те с ужасом разбегались, не разбирая пути.

С неба посыпался град пламенеющих катышков. Градины убивали людей, но у черных слизистых шаров, судя по всему, только вызывали мучительную боль. Шары носились вслепую из стороны в сторону, пытаясь избежать огненных укусов, и яростно зарывались в землю, начинавшую рябиться волнами. Мир исчез так же внезапно, как он был создан. Ланарк оторвал глаза от провала, где раньше была планета, и обернулся. Лауме лежал спокойно, как прежде.

«Не бойся! – звучали в голове Ланарка тихие мысли. – Судороги кончились. Со мной это изредка случается, а почему – не знаю. Скорее всего, мой мозг, перенапряженный формированием образов, нуждается в расслабляющих спазмах. Это был не слишком сильный приступ. Как правило, мир, на котором я сосредоточил внимание, полностью разрушается».

Поток беззвучных слов прервался. Прошло несколько секунд, и мысли чудовища снова стали возникать сами собой в голове Ланарка: «Хотел бы показать тебе еще одну планету – один из моих самых интересных экспериментов. Этот мир развивался в моем мозгу дольше миллиона земных лет».

Воздух перед глазами Ланарка задрожал. В провале воображаемого пространства снова появилась планета. Так же, как раньше, она постепенно увеличивалась, и в конце концов подробности ландшафта можно было различить так, как если бы Ланарк стоял на поверхности этого мира. Не больше полутора километров в диаметре, планета была опоясана по экватору полосой песчаной пустыни. На одном полюсе блестело озеро, на другом зеленели буйные джунгли.

Ланарк увидел, как из джунглей выползло существо, чем-то напоминавшее человека – точнее, карикатуру на человека. У него было продолговатое лицо без подбородка, пугливо посматривающее по сторонам быстро бегающими глазами. Ноги у него были неестественно длинными, а плечи и руки – недоразвитыми. Существо подобралось к краю пустыни, на мгновение задержалось, поворачивая голову направо и налево, после чего с безумной прытью бросилось поперек пустыни к далекому озеру.

Когда существо преодолело уже половину пути, послышался ужасный рев. Над близким горизонтом появилось скачущее чудище, похожее на дракона. Оно погналось за бегущим со всех ног человекоподобным существом, с пугающей быстротой сокращая разделявшее их расстояние – но длинноногая жертва обогнала дракона метров на пятьдесят и достигла берега озера. Как только дракон приблизился к границе песчаной полосы, он остановился, испустив зловещий скорбный вопль, от которого у Ланарка мурашки побежали по спине. Человекоподобное существо больше не спешило: оно подошло к краю воды, легло плашмя и вволю напилось.

«Эволюционный эксперимент, – мысленно прокомментировал Лауме. – Миллион лет тому назад эти существа были такими же людьми, как ты. Этот мир отличается необычной конструкцией. На одном полюсе – еда, на другом – питье. Чтобы выжить, эти «люди» – назовем их людьми – вынуждены пересекать пустыню почти каждый день. Дракон не может покинуть пустыню – его удерживают разряды излучения. Таким образом, человек, успевающий перебежать через пустыню, остается в безопасности.

Ты видел, как замечательно они приспособились к этим условиям. Особенно быстроногими стали женщины, так как им, ко всему прочему, приходится заботиться о детенышах. Рано или поздно, однако, возраст берет свое – они уже не могут бегать так быстро, и в конце концов дракон их ловит и пожирает.

В этом мире возникла любопытная религия, предписывающая ряд нерушимых табу. Мне поклоняются, как верховному богу жизни, а Шиллаль – так они называют дракона – стал божеством смерти. Конечно же, дракон занимает все их мысли, они не забывают о нем ни на минуту. Пища, питье и смерть сливаются в их представлении в почти нераздельную концепцию.

Они не могут изготовить эффективное оружие, чтобы сопротивляться Шиллалю – в их мире нет металлических руд. Когда-то, сто тысяч лет тому назад, один из их вождей изготовил гигантскую катапульту, чтобы швырнуть в Шиллаля заостренный ствол дерева и проткнуть дракона. К сожалению, волокна плетеной веревки, натягивавшей катапульту, порвались, и отдача убила вождя. Жрецы истолковали это обстоятельство как плохое предзнаменование, и… Смотри-ка! Шиллаль схватил усталую старуху, отяжелевшую от воды – она не успела вернуться в джунгли!»

Ланарку пришлось наблюдать за тем, как дракон жадно поглощал старуху.

«Таким образом, – продолжал Лауме, – возникло табу, и больше никто никогда не пытался изготовить оружие».

«За что ты обрек этот народ на миллион лет несчастного существования?» – спросил Ланарк.

Лауме мысленно пожал плечами – словами это никак нельзя было передать: «Я справедлив и, по сути дела, великодушен. Эти люди поклоняются мне, я – их божество. У них есть холмик – они считают его священным – куда они приносят больных и раненых. Там, когда на меня находит такая блажь, я восстанавливаю здоровье страдальцев. В той мере, в какой их существование вообще имеет какое-то значение, они могут наслаждаться жизнью не меньше, чем ты».

«Но, будучи творцом этих миров, ты несешь ответственность за благополучие и счастье их обитателей. Если бы ты на самом деле был великодушен, почему бы ты допускал болезни и ужасы?»

Лауме снова телепатически пожал плечами: «Что тут можно сказать? Я использую в качестве модели Вселенную – такую, какова она есть. Вполне может быть, что где-то какой-то другой Лауме вообразил миры, в которых живем мы с тобой. Когда человек умирает от болезни, он тем самым позволяет жить бактериям. Мой дракон выживает, пожирая людей. Человек выживает, пожирая погибшие растения и убитых животных».

Ланарк помолчал, старательно сдерживая свои мысли, чтобы они не стали слишком явными: «Насколько я понимаю, ты не отправил Изабель Мэй ни на одну из планет, которые ты мне показал?»

«Совершенно верно».

«Я хотел бы попросить тебя предоставить мне возможность связаться с ней».

«Но я перенес ее в другой мир именно для того, чтобы оградить от преследований».

«Думаю, что ей будет полезно меня выслушать».

«Хорошо! – согласился Лауме. – По всей справедливости, тебе следует предоставить такую же возможность, как ей. Можешь перейти в этот мир. Но помни – ты делаешь это на свой страх и риск, так же, как она. Если ты погибнешь на Маркаввеле, ты умрешь так же безвозвратно, как если бы ты умер на Земле. Я не могу взять на себя роль судьбы, направляющей твою жизнь или ее жизнь».

В мыслях Лауме возникла задержка – вихрь идей, сменявшихся слишком быстро для того, чтобы Ланарк мог их уловить. Наконец глаза Лауме снова сосредоточились – Ланарк почувствовал нечто вроде мимолетного обморока: его мозг вместил новые знания.

Пока Лауме молча наблюдал за ним, Ланарку пришло в голову, что тело Лауме – огромная груда черной плоти – было плохо приспособлено к жизни на той планете, где находился Мыслитель Миров.

«Ты прав, – мысленно подтвердил его наблюдение Лауме. – Я – уроженец неизвестного тебе Запределья, изгнанный с темной планеты Нарфилет, в бездонных черных водах которой я плавал. Это было очень давно, но даже теперь я не могу вернуться». Лауме снова погрузился в созерцательное молчание.

Ланарк беспокойно переминался с ноги на ногу. Снаружи выл ветер, посыпáвший стены камешками. Лауме словно заснул – возможно, он грезил о темных океанах древнего Нарфилета. Ланарк разбудил его нетерпеливой мыслью: «Как я попаду на Маркаввель? И как я оттуда вернусь?»

Лауме соблаговолил вернуться к действительности. Глаза его сосредоточились в какой-то точке рядом с Ланарком. Провал, ведущий в воображаемое пространство, возник в третий раз. Неподалеку, в провале, появился небольшой космический корабль. Ланарк прищурился – корабль вызвал у него пристальный интерес. «Это мой звездолет, модели 45-G!» – воскликнул он.

«Нет, не твой. Но такой же. Твой корабль все еще снаружи». Звездолет приближался и, наконец, повис рядом с разрывом в пространстве.

«Залезай в корабль! – сказал Лауме. – В данный момент Изабель Мэй находится в городе, занимающем вершину треугольного континента».

«Но как я смогу вернуться?»

«Когда ты покинешь Маркаввель, направь корабль к самой яркой из видимых звезд. Это позволит тебе проникнуть через воображаемые измерения в нашу Вселенную».

Протянув руку в воображаемое пространство, Ланарк подтащил воображаемый корабль вплотную к разрыву, открыл люк и осторожно вступил внутрь; при этом до него донеслись прощальные мысли Лауме: «Если тебе будет угрожать опасность, я не смогу изменить естественный ход событий. С другой стороны, я не буду намеренно создавать для тебя опасности. Если тебе суждено погибнуть, ты умрешь исключительно в силу сложившихся обстоятельств».

III

Ланарк захлопнул люк, будучи почти уверен в том, что корабль вот-вот растворится у него под ногами. Но он оказался достаточно крепким и надежным. Ланарк оглянулся. Разрыв, ведущий в его Вселенную, исчез – вместо него появилась слепящая голубая звезда. Корабль дрейфовал в безвоздушном пространстве. Под ним тускло светился диск Маркаввеля – подобно любым другим планетам, к которым Ланарк приближался из космоса. Он потянул на себя рычаг дросселя и повернул корабль носом вниз, к Маркаввелю: абстрактные размышления могли подождать. Звездолет стал спускаться на планету.

Судя по всему, Маркаввель был приятным миром. Его согревало жаркое белое солнце, синие океаны покрывали бóльшую часть поверхности. Среди разбросанных в морях фрагментов суши Ланарк нашел сравнительно небольшой треугольный континент с центральным плоскогорьем и несколькими горными хребтами, окаймленными зелеными лесистыми склонами. Ландшафт напоминал земной, и у Ланарка не возникло ощущение отчужденности, свойственное большинству планет глубокого космоса.

Глядя в телескоп, Ланарк обнаружил город, раскинувшийся белым пятном в устье широкой реки. Корабль, со свистом рассекавший верхние слои атмосферы, замедлился и помчался параллельно поверхности моря в пятидесяти километрах от побережья. Ланарк полетел к городу, едва не задевая килем искрящиеся синие волны.

В нескольких километрах слева над океаном возвышались базальтовые утесы острова. Неподалеку от острова то поднимался на гребни волн, то пропадал в провалах между ними какой-то черный объект – по ближайшем рассмотрении, грубо сколоченный плот. На плоту девушка с золотисто-каштановыми волосами отчаянно отбивалась от каких-то пытавшихся взобраться к ней морских существ.

Ланарк опустил корабль на воду рядом с плотом. Образовавшаяся при этом кильватерная струя опрокинула плот и смыла с него девушку.

Ланарк открыл люк и выскользнул в прозрачную зеленоватую воду. Он заметил в смутных глубинах едва различимые силуэты, напоминавшие человеческие. Преодолевая хлещущие волны, Ланарк подплыл к плоту, нырнул под него, схватил уже переставшую двигаться девушку и вытащил ее на воздух.

Пару минут он держался за край плота, чтобы перевести дыхание, и в то же время удерживал голову девушки над водой. Он скорее почувствовал, нежели увидел, что обитатели океана снова поднимались к поверхности. Одно из существ пряталось в тени плота; липкая рука с длинными пальцами схватила Ланарка за лодыжку. Брыкаясь, Ланарк почувствовал, как его ступня ударила по чему-то твердому – скорее всего, по голове. Из толщи воды поднимались другие темные фигуры. Ланарк оценил расстояние между плотом и космическим кораблем – метров двенадцать. Слишком далеко. Он взобрался на плот и затащил на него девушку. Рядом с плотом все еще плавало весло; Ланарк дотянулся до него и приготовился размозжить череп первому существу, показавшемуся над водой. Но хитрые твари настойчиво кружили метрах в пяти под плотом, не подплывая ближе.

Лопасть весла треснула и отвалилась – Ланарк не мог проталкивать неуклюжий плот к кораблю, пользуясь этим обломком. Тем временем ветер относил корабль все дальше от плота. Минут пятнадцать Ланарк прилагал все возможные усилия, загребая воду остатком лопасти, но промежуток между ним и кораблем увеличивался. Он с отвращением отбросил весло и повернулся к девушке – та сидела, скрестив ноги, и задумчиво смотрела на него. Почему-то Ланарк вспомнил о Лауме, лежавшем в полумраке белого строения посреди обдуваемой жарким ветром пустыни. «Все это, – подумал он, – и ясноглазая девушка, и озаренное солнцем море, и вершины гор за прибрежной равниной, все это – плод воображения древнего чудовища».

Он снова взглянул на девушку. По мнению Ланарка, ее растрепанные кудрявые локоны оттенка спелой пшеницы создавали весьма привлекательный эффект. Встретившись с ним глазами, девушка легко и грациозно вскочила на ноги.

Она обратилась к Ланарку – и он удивился тому, что понимает ее, но тут же вспомнил, как Лауме манипулировал его мозгом, извлекая мысли, изменяя их, внушая новые концепции… «Не так уж удивительно», – решил Ланарк.

«Благодарю тебя за помощь, – сказала девушка. – Но теперь мы оба в безвыходном положении».

Ланарк ничего не ответил. Он опустился на колено и стал снимать сапоги.

«Что ты собираешься делать?» – спросила девушка.

«Плыть», – сказал Ланарк; новый язык давался ему без труда.

«Ты не успеешь доплыть – обитатели дна утащат тебя под воду». Она указала на кружившие под плотом темные силуэты. Ланарк знал, что она права.

Внимательно рассмотрев его, девушка спросила: «Ты тоже с Земли?»

«Да. А кто ты такая, и откуда ты знаешь о Земле?»

«Меня зовут Джайро, я из Гахадиона – города на берегу. Изабель Мэй, прилетевшая на таком же корабле, как твой, тоже с Земли».

«Изабель Мэй прилетела сюда всего лишь час тому назад! Как ты могла об этом узнать?»

«Час тому назад? – переспросила девушка. – Она прожила здесь уже три месяца!» Последние слова она почему-то произнесла с горечью.

Ланарк вспомнил о том, что Лауме контролировал время в своих мирах так же, как пространство: «Но как ты здесь оказалась, на этом плоту?»

Повернувшись лицом к острову, Джайро скорчила гримасу: «Ко мне пришли жрецы. Они живут на острове и похищают людей с побережья. Они меня утащили, но вчера вечером я сбежала».

Ланарк взглянул сначала на остров, потом на город в устье реки: «Почему же власти в Гахадионе позволяют жрецам похищать людей?»

Девушка презрительно сложила губы трубочкой: «Жрецы неприкосновенны. Они служат великому богу Лауме».

Ланарк попробовал представить себе, какие изощренные эволюционные процессы Лауме применял на Маркаввеле.

«Кое-кому удается бежать с острова жрецов, – продолжала Джайро. – Если их не ловят обитатели дна, они уходят жить в дикие места. Вернуться в Гахадион они не могут: их опять схватят жрецы – если фанатики не растерзают их раньше».

Ланарк молчал. В конце концов, какое ему было дело до обычаев местных жителей? В любом случае они были порождениями фантазии, населявшими воображаемую планету. Тем не менее, в присутствии Джайро, несмотря на его намерение не вмешиваться в местные дела, трудно было фактически отказаться от сочувствия.

«Изабель Мэй – в Гахадионе?»

Джайро поджала губы: «Нет. Она живет на острове. Она нынче „трижды посвященная“, верховная жрица».

Ланарк удивился: «Почему бы ее сделали верховной жрицей?»

«Через месяц после ее прибытия Иерарху сообщили о женщине „с волосами цвета ночи“ – такими, как у тебя – и он попытался увезти ее на Дрефтели, священный остров, чтобы сделать ее рабыней. Она убила его огненным лучом. Так как при этом ее не поразила молния Лауме, всем стало ясно, что Лауме одобрял ее действия, и ее сделали верховной жрицей вместо разрезанного пополам Иерарха».

По мнению Ланарка, такое умозаключение рассматривали бы как чрезмерно наивное на Земле, где боги занимались человеческими делами не столь откровенно.

«Изабель Мэй – твоя подруга или любовница?» – тихо спросила Джайро.

«Ничего подобного».

«Тогда зачем она тебе понадобилась?»

«Я должен отвезти ее обратно на Землю, – Ланарк с сомнением наблюдал за тем, как неизменно увеличивалось расстояние между плотом и его космическим кораблем. – По меньшей мере, таково было мое намерение».

«Ты скоро ее увидишь, – Джайро указала на длинную черную галеру, приближавшуюся со стороны острова. – Посвященные спешат за добычей. Я снова стану рабыней».

«Еще не все потеряно», – отозвался Ланарк, нащупав рукой кобуру лазерного пистолета.

Галера, движимая ударами двадцати длинных весел, устремилась к плоту. На корме стояла молодая женщина, ее черные волосы развевались на ветру. Когда она приблизилась настолько, что можно было различить черты ее лица, Ланарк узнал девушку с фотографии Кардейла – теперь, однако, она выглядела торжественно-спокойной и самоуверенной.

Взглянув на Ланарка и Джайро, молча стоявших на плоту, а затем на космический корабль, который покачивался на волнах уже метрах в четырехстах, Изабель Мэй, казалось, готова была расхохотаться. Галера, управляемая высокими мужчинами с золотистыми волосами, подплыла вплотную к плоту.

«Значит, земная разведка решила меня навестить? – Изабель говорила по-английски. – Как ты меня нашел, вот чего я не могу понять». Изабель с любопытством рассматривала мрачную физиономию Ланарка: «Как?»

«Я последовал за твоим звездолетом, а потом объяснил ситуацию Лауме».

«И в чем заключается ситуация?»

«Я хотел бы достигнуть компромисса, приемлемого для всех заинтересованных сторон».

«Мне нет никакого дела до интересов других сторон».

«Хорошо тебя понимаю».

Они изучали друг друга. Изабель Мэй внезапно спросила: «Как тебя зовут?»

«Ланарк».

«Просто Ланарк? Никакого ранга, звания? Только фамилия?»

«Этого достаточно».

«Как хочешь. Не понимаю, чтó мне с тобой делать. Я не мстительна и не хотела бы, чтобы твоя карьера закончилась на Маркаввеле. Но возвращать тебе космический корабль было бы непростительным донкихотством. Я прекрасно устроилась на этой планете, и у меня нет ни малейшего намерения передавать тебе свое имущество».

Ланарк вынул из кобуры лазерный пистолет.

Изабель наблюдала за ним, не выражая никаких эмоций: «Аккумуляторы не работают после погружения в морскую воду».

«Бывают исключения», – Ланарк отрезал лучом деревянную фигуру на носу галеры.

Выражение лица Изабель Мэй изменилось: «Я ошиблась. Как это у тебя получилось?»

«Я сам спроектировал это оружие, – объяснил Ланарк. – А теперь я вынужден потребовать, чтобы ты отвезла меня к моему кораблю».

Изабель Мэй молча смотрела на него несколько секунд, и в ее голубых глазах Ланарк узнал что-то знакомое. Где он видел раньше такое же выражение глаз? На Веере, планете развлечений? В Волшебных Рощах Хайситиля? Во время облав, когда они освобождали рабов из загонов на Старлене? В мегаполисе Трана на Земле?

Изабель повернулась и что-то пробормотала боцману – бронзовому великану с золотистыми волосами, перевязанными сзади медной лентой. Тот поклонился и отошел в сторону.

«Хорошо! – сказала Изабель Мэй. – Забирайтесь в галеру».

Джайро и Ланарк перелезли через покрытый резьбой планширь. Галера устремилась вперед, оставляя за кормой пенистую струю.

Изабель обратила внимание на Джайро, сидевшую на скамье и безутешно смотревшую на остров Дрефтели. «Ты быстро заводишь подруг, – заметила Изабель, повернувшись к Ланарку. – Красавица, однако! Что ты с ней собираешься делать?»

«Она – твоя беглая рабыня. Насчет нее у меня нет никаких планов. Эта планета принадлежит Лауме, он здесь все планирует и решает. Меня интересует только возможность увезти тебя отсюда. Если ты не хочешь возвращаться на Землю, передай мне документ, который ты взяла с собой, и оставайся на Маркаввеле сколько хочешь».

«Не получится. Документ останется при мне. Кроме того, я не ношу его с собой, так что обыскивать меня бесполезно».

«Судя по всему, ты приняла бесповоротное решение, – сказал Ланарк. – Тебе известно содержание документа?»

«Более или менее. Это своего рода чек на предъявителя, позволяющий заполучить все сокровища Земли».

«Достаточно верное определение. Насколько я понимаю всю эту неприятную историю, тебя раздражает то, как обошлись с твоим отцом».

«Я бы назвала твое истолкование событий чрезмерным преуменьшением».

«Помогли бы тебе деньги примириться с положением вещей?»

«Мне не нужны деньги. Я хочу отомстить. Хочу повалить виновных лицом в грязь и пинать их до изнеможения, хочу, чтобы они провели остаток жизни в кандалах и мучениях!»

«Тем не менее… деньги тебе могут пригодиться. Богатство сделает твою жизнь очень приятной. А у тебя впереди вся жизнь. Не думаю, что ты хочешь провести ее здесь, в голове у Лауме».

«Верно».

«Тогда назови сумму».

«Гнев и горе не измеряются в долларах».

«Почему нет? Миллион? Десять миллионов? Сто миллионов?»

«Остановись! Я не могу представить себе такие деньги».

«Значит, сто миллионов?»

«Какую пользу мне принесут деньги? Меня снова посадят в колонию в Неваде».

«Нет. Я могу лично гарантировать, что тебя больше не посадят».

«Бессмысленная гарантия. Я ничего о тебе не знаю».

«Узнáешь – на обратном пути к Земле».

Изабель Мэй сказала: «Ланарк, ты умеешь уговаривать. Честно говоря, я соскучилась по Земле». Она отвернулась, глядя на океан. Ланарк наблюдал за ней. Невозможно было отрицать привлекательность Изабель – Ланарк едва мог оторвать от нее глаза. Когда она села на скамью рядом с Джайро, однако, Ланарк ощутил прилив другого, более сильного чувства. Оно раздражало его, и он попытался о нем забыть.

IV

Впереди покачивался на волнах космический корабль. Галера быстро приближалась к звездолету; при этом гребцы не замедляли ритмичные движения. Ланарк прищурился и вскочил, выкрикивая приказы. Но галера не повернула и не остановилась – она врезалась в звездолет, подминая его под окованным килем. Вода заливала открытый люк; корабль дрогнул и затонул – его темнеющий корпус быстро погрузился в зеленые глубины.

«Жаль! – заметила Изабель. – С другой стороны, теперь мы можем говорить на равных. У тебя есть лазерный пистолет, а у меня – космический корабль».

Ланарк молча уселся на скамью. Через некоторое время он спросил: «А где твой пистолет?»

«Он взорвался, когда я пыталась его перезарядить от генераторов звездолета».

«И где твой звездолет?»

Изабель рассмеялась: «Ты ожидаешь, что я отвечу?»

«Почему нет? Я бы не оставил тебя на Маркаввеле».

«Тем не менее, не думаю, что тебе следует об этом знать».

Ланарк повернулся к Джайро: «Где Изабель спрятала свой корабль?»

Изабель высокомерно произнесла: «Верховная жрица всемогущего Лауме повелевает тебе молчать!»

Джайро переводила взгляд с Изабель на Ланарка и обратно. Девушка приняла решение: «Ее корабль – на площади перед Малахитовым храмом в Гахадионе».

Изабель молчала. Наконец она сказала: «Лауме забавляется. Джайро в тебя влюбилась. И ты к ней тоже испытываешь какие-то чувства».

«Лауме обещал не вмешиваться», – возразил Ланарк.

Изабель язвительно рассмеялась: «Мне он тоже обещал не вмешиваться – и смотри! Я – верховная жрица. Кроме того, он обещал, что никого больше не пустит на Маркаввель из внешнего мира, что мне никто здесь не повредит. Но ты здесь!»

«Я не намерен тебе вредить, – сухо отозвался Ланарк. – Мы легко могли бы стать друзьями, а не врагами».

«Я не хочу с тобой дружиться. А в качестве врага ты не создаешь для меня никакой особенной угрозы. Взять его!» – приказала Изабель.

Высокий боцман подбежал и набросился на Ланарка. Ланарк вывернулся у него из рук и с силой оттолкнул его ногой – боцман растянулся на палубе, ударился головой и лежал, оглушенный падением.

Чьи-то пальцы прикоснулись к бедру Ланарка. Он обернулся, смахнув упавшие поперек лба черные волосы: Изабель Мэй улыбалась, глядя ему в глаза. В руке она небрежно держала лазерный пистолет.

Джайро поднялась со скамьи. Прежде, чем Изабель успела отреагировать, Джайро толкнула ее ладонью в лицо и в то же время выхватила пистолет у нее из руки, направив его дуло на Изабель. «Сядь!» – приказала девушка.

Рыдая от ярости, Изабель опустилась на скамью.

Юное лицо Джайро раскраснелось, она торжествовала; отступив к поперечной балке галеры, она держала Изабель на прицеле.

Ланарк молча стоял.

«Теперь приказывать буду я, – заявила Джайро. – Ты, жрица! Скажи гребцам, чтобы плыли к Гахадиону, живо!»

Изабель мрачно подчинилась. Длинная черная галера повернула к городу.

«Это, конечно, святотатство, – заметила Джайро, обращаясь к Ланарку. – Но после того, как я сбежала с острова жрецов, мне нечего терять».

«Что ты намерена делать со своей новоприобретенной свободой?» – поинтересовался Ланарк, подходя чуть ближе к девушке.

«Прежде всего я выстрелю в любого, кто попытается отобрать у меня оружие», – предупредила Джайро. Ланарк отступил. «Во-вторых… – девушка помолчала. – Скоро сам увидишь».

Белые террасы Гахадиона быстро приближались.

Изабель угрюмо сгорбилась на скамье. Ланарку оставалось пустить события на самотек. Он расслабился, прислонившись спиной к поперечной балке, но в то же время продолжал следить краем глаза за Джайро. Девушка стояла, напряженно выпрямившись, за скамьей, на которой сидела Изабель, в ее ясных глазах отражался блеск плещущих, брызжущих морских волн. Ветер трепал ее волосы и прижимал тунику к стройному телу. Ланарк глубоко вздохнул. Девушка с волосами оттенка спелой пшеницы была плодом воображения. Она растворится в небытии, как только Лауме потеряет интерес к планете Маркаввель. Джайро была бледнее тени, призрачнее миража, мимолетнее сновидения. Ланарк перевел взгляд на Изабель – девушку с Земли, сверлившую его ненавидящими глазами. Эта была настоящей.

Галера уже заплыла в устье реки и направлялась к белым докам Гахадиона. Ланарк поднялся на ноги, глядя на город, на людей в белых, красных и синих туниках, толпившихся на пристани, после чего повернулся к Джайро: «Теперь мне придется забрать у тебя оружие».

«Отойди, или я…» Ланарк выхватил пистолет из ее мягкой, слабой руки. Изабель насмешливо наблюдала за происходящим.

Из неба послышался глухой пульсирующий звук, напоминавший биение чудовищного сердца. Наклонив голову набок, Ланарк прислушался, обвел взглядом небосклон. На горизонте появилось странное облако, похожее на полосу блестящего белого металла, вспухавшее и опадавшее в такт небесному пульсу. Облако удлинялось и расширялось с невероятной быстротой, пока не окольцевало горизонты во всех направлениях. Биение превратилось в оглушительный прерывистый гром. Сам по себе воздух казался тяжелым, угрожающим. Ланарку пришла в голову ужасная мысль. Он повернулся и закричал на застывших в ужасе гребцов, опустивших весла в воду: «Быстро – к причалу!»

Гребцы стали лихорадочно работать веслами, но галера почти не шевелилась. Речная вода стала маслянистой и густой, как сироп. Вершок за вершком, галера толчками подвигалась к пристани. Ланарк заметил, что обе девушки в испуге встали рядом, Изабель с одной стороны, Джайро – с другой.

«Что происходит?» – прошептала Изабель. Ланарк смотрел на небо. Облако, похожее на блестящую полосу металла, задрожало и породило еще одно кольцо, колебавшееся и подпрыгивавшее над первым.

«Надеюсь, что я ошибаюсь, – сказал Ланарк, – но Лауме, судя по всему, сходит с ума. Взгляните на тени!» Ланарк повернулся к солнцу – оно трепыхалось и дрожало, как умирающее насекомое, описывая случайные, бессмысленные дуги. Оправдывались наихудшие опасения Ланарка.

«Этого не может быть! – воскликнула Изабель. – Что теперь будет?»

«Ничего хорошего».

Галера наконец причалила. Ланарк помог обеим девушкам взобраться на пристань и последовал за ними. По улицам в панике носились толпы высоких людей с золотистыми волосами.

«Ведите меня к звездолету!» – Ланарку приходилось перекрикивать вопли бегущих горожан. Он подумал – и в испуге перестал думать – о том, что могло случиться с Джайро.

Ланарк заставил себя сосредоточиться на первоочередной задаче. Изабель настойчиво звала его: «Идем, скорее!»

Ланарк схватил Джайро за руку, и они побежали вслед за Изабель к храму с черным портиком, видневшемуся в конце широкого проспекта.

Воздух содрогнулся; из неба посыпался дождь теплых красных сгустков – небольших пунцовых медуз, жаливших обнаженную кожу, как крапива. Вопли толпы слились в сплошной истерический рев. Красные плазмоиды расплывались, превращаясь в завесу розовой слизи, уже покрывшую мостовую потоком глубиной по щиколотку.

Изабель поскользнулась, упала в эту гибельную массу и не могла подняться, пока Ланарк не помог ей.

Они продолжали пробираться к храму. Ланарк поддерживал девушек, с подозрением поглядывая на сооружения по обеим сторонам улицы.

Град красных комков прекратился, по улицам медленно струились потоки слизистой розовой грязи.

Цвет неба изменился – каким оно стало? Такого цвета не было в спектре. Такой цвет мог вообразить только спятивший бог.

Розовая слизь свертывалась и распадалась, растекаясь дрожащими лужицами, как ртуть – лужицы внезапно превратились в бесчисленные миллионы ярко-голубых гомункулов. Гомункулы бегали, прыгали, сновали по улицам, образуя трясущийся, переливающийся голубой ковер из маленьких существ с ничего не выражающими лицами. Они хватались за одежду и карабкались вверх по ногам, как мыши; Ланарк шел, наступая на них, и не обращал внимания на их сдавленный писк.

Солнце, судорожно содрогавшееся в небе, замедлилось, потускнело и сплющилось. Оно покрылось струйчатыми полосками и, на глазах притихшего в ужасе населения Гахадиона, превратилось в сегментированного белого слизня длиной в пять диаметров прежнего солнца, но шириной не больше одного. Слизень повертел головой и уставился с неба невероятного оттенка вниз, на поверхность Маркаввеля.

Обезумевшие толпы горожан бежали кто куда по широким улицам. Ланарка и двух девушек несколько раз чуть не сбили с ног на перекрестках – если бы это случилось, их тут же раздавили бы.

Они нашли убежище на небольшой площади, у мраморного фонтана. К тому времени Ланарк уже воспринимал происходящее отчужденно, будучи уверен в том, что видит кошмарный сон.

Голубой гомункул забрался к нему в волосы и принялся что-то распевать тихим приятным баритоном. Ламарк поймал его и поставил на мостовую. Он немного успокоился, ум его прояснился. Это не был кошмар, это была действительность – что бы ни означало слово «действительность». Нужно было спешить! Толпы почти разбежались – путь был открыт: «Пойдем!» Ланарк повлек за собой двух девушек, завороженных кривлянием слизня, висевшего в небе.

Как только они побежали дальше, началось преобразование – Ланарк ожидал и боялся именно этого. Вещество Гахадиона – и всего Маркаввеля – превращалось в нечто неестественное. Беломраморные здания становились серыми, как замазка, и расплывались под собственным весом. Малахитовый храм – легкий, ажурный купол на зеленых малахитовых колоннах – оседал и растекался бесформенной влажной массой. Ланарк подстегивал девушек окриками – нужно было бежать со всех ног.

Горожане больше никуда не спешили – спешить было некуда. Они стояли, оцепенев от ужаса, и неотрывно смотрели на блестящего гигантского слизня в небе. Кто-то истошно закричал: «Лауме, Лауме!» Ему стали вторить сотни голосов: «Лауме, Лауме!»

Лауме не подавал никаких признаков того, что он их слышал.

Ланарк тревожно следил за жителями Гахадиона – он боялся того, что они, будучи воображаемыми людьми, превратятся в каких-нибудь кошмарных существ. Потому что, если бы они изменились, Джайро изменилась бы таким же образом. Зачем брать ее с собой в звездолет? Она не сможет существовать за пределами воображения сумасшедшего бога… Но как он мог ее здесь оставить?

Поверхность Маркаввеля менялась. Из земли вырастали черные пирамиды – чудовищно удлиняясь, они устремлялись вверх и становились черными заостренными шпилями высотой несколько километров каждый.

Ланарк увидел наконец космический корабль, целый и невредимый, сделанный из прочного вещества, более устойчивого, чем материя Маркаввеля. Под ногами чудовищные процессы сотрясали глубины планеты – так, словно само ядро Маркаввеля распадалось. До звездолета оставалось еще метров сто. «Скорее!» – задыхаясь, подгонял он девушек.

Пока они бежали, Ланарк все время следил за состоянием окружающих горожан. Нечто подобное холодному ветру закружилось у него в голове – он понял, что перемена настала. Это поняли и сами жители Гахадиона. Они стояли, пошатываясь, не веря своим глазам, глядя на свои руки, ощупывая свои лица.

Слишком поздно! Ланарк надеялся на то, что в космосе, вдалеке от Маркаввеля, Джайро могла бы сохранить форму и личность. Но они опоздали! Все местные жители были охвачены проказой. Они расцарапывали шелушащиеся лица, спотыкались, падали – ссохшиеся ноги их больше не держали.

Ланарк в отчаянии почувствовал, что одна из рук, которые он держал, стала жесткой и морщинистой. Его спутница остановилась и молча опустилась на мостовую, ее ноги завяли и ссохлись. Ланарк тоже остановился и скорбно взглянул на нечто бесформенное, неузнаваемое – девушки больше не было.

Земля дрогнула у него под ногами. Вокруг корчились и падали умирающие горожане. Сверху, низвергаясь из безумного неба, приближался блестящий слизень. Черные шпили головокружительно возвышались над растекающимися остатками Гахадиона. Но Ланарк не обращал внимания на ужасные чудеса. Перед ним стояла Джайро – задыхающаяся, готовая упасть от усталости – но целая и невредимая, золотоволосая Джайро! Умиравший на мраморной мостовой комок воображаемой плоти… только что это была Изабель Мэй. Схватив Джайро за руку, Ланарк отвернулся и побежал к звездолету.

Откинув люк, он протолкнул Джайро внутрь. Как только он прикоснулся к корпусу, Ланарк понял, что космический корабль тоже изменялся. Холодный металл проникся дрожью, начинал жить своей собственной жизнью. Ланарк захлопнул за собой люк и, не позаботившись предварительно прогреть готовые треснуть холодные дюзы, включил двигатели.

Корабль взлетел, поднимаясь все круче, маневрируя в лесу блестящих черных шпилей, теперь уже вытянувшихся в космос на сотни километров; Ланарк обогнул на расстоянии полутора тысяч километров гигантского слизня, неумолимо ползущего с неба к поверхности Маркаввеля. Как только звездолет вырвался в космос, Ланарк увидел сверху этого слизня, распростертого над половиной полушария планеты – слизень корчился, пронзенный тысячами высоких черных шпилей.

Ланарк направил корабль, летевший с максимальной возможной скоростью, к путеводной звезде. Она все еще горела, голубая и яркая – единственный неизменный, надежный ориентир. Во всех остальных направлениях безвоздушное пространство закручивалось турбулентными потоками – звезды кружились, как блестки, захваченные чернильным водоворотом.

Ланарк бросил быстрый взгляд на Джайро и сказал: «Когда я уже решил, что меня больше ничто не способно удивить, Изабель Мэй умерла, а ты, Джайро из Гахадиона, продолжаешь жить».

«Я – Изабель Мэй. Ты уже догадался».

«Конечно, догадался. Таков единственный возможный вывод». Ланарке приложил ладонь к внутренней поверхности корпуса корабля. Металл стал теплым, живым, он уже начинал шевелиться: «Только чудо поможет нам выбраться из этого кошмара».

Изменения ускорялись. Приборы управления атрофировались, иллюминаторы стали мутными, как хрящ. Двигатели, кабели и трубопроводы звездолета превратились в путаницу внутренних органов, стены стали влажной, розовой, ритмично пульсирующей плотью. Снаружи слышались звуки, напоминающие хлопанье огромных крыльев, под ногами текли струйки темной жидкости. Ланарк побледнел и покачал головой; Изабель прижалась к нему.

«Мы в утробе… в утробе чего-то – не знаю, чего».

Изабель ничего не ответила.

Послышался резкий хлопок – такой, словно пробка вылетела из бутылки шампанского; их ослепил внезапный поток серого света. Ланарк взял правильный курс; то, во что переродился звездолет, по инерции вырвалось в реальную Вселенную и продолжало лететь – неуправляемое, обреченное.

Изабель и Ланарк не удержались на ногах, внезапно очутившись на полу жилища Лауме. Сначала они не могли понять, каким образом им удалось спастись; безопасность казалась не более чем еще одним превращением непредсказуемой «действительности».

Ланарк встал и сумел сохранить равновесие, после чего помог подняться своей спутнице. Они взглянули на Лауме, туша которого все еще содрогалась в приступе безумия. По черной шкуре волнообразно пробегала дрожь, огромные глаза помутнели и ничего не видели.

«Уйдем отсюда!» – прошептала Изабель.

Ланарк молча взял ее за руку; они вышли на выжженную солнцем, обнаженную свистящим ветром равнину. Оба звездолета стояли там, где они их оставили. Ланарк подвел Изабель к своему кораблю, открыл люк и пригласил ее забраться внутрь: «Я сейчас вернусь». При этом Ланарк заблокировал рычаг, включавший двигатели: «На всякий случай – я устал от неожиданностей».

Изабель ничего не сказала.

Направившись к звездолету, на котором прибыла Изабель, Ланарк сходным образом заблокировал механизм, приводивший в действие двигатели, после чего приблизился к белому бетонному сооружению.

Изабель прислушивалась, но стоны ветра заглушали все остальные звуки. Шипение лазерного луча? Может быть, ей показалось.

Ланарк вышел из белого здания, взобрался в звездолет и закрыл за собой люк. Пока прогревались дюзы, они сидели молча – и после того, как Ланарк потянул на себя рычаг, когда корабль взмыл в небо безжизненной планеты, они продолжали молчать.

Ни Ланарк, ни Изабель не говорили ни слова, пока корабль не оказался в межзвездном пространстве.

Только тогда Ланарк нарушил молчание: «Как ты узнала о существовании Лауме?»

«От отца. Двадцать лет тому назад он оказал Лауме небольшую услугу – убил надоедавшую Лауме паразитическую ящерицу или что-то в этом роде».

«И поэтому Лауме согласился защитить тебя от меня, сотворив воображаемую Изабель?»

«Да. Он сообщил, что ты меня ищешь и прибудешь на Маркаввель. Он устроил так, чтобы ты встретился с поддельной Изабель Мэй, и чтобы тем временем я могла без помех оценить твои побуждения».

«Почему ты не похожа на свою фотографию в объявлении о розыске?»

«Когда меня арестовали и привезли в колонию, я была в ярости, я рыдала, я скрежетала зубами. Очень надеюсь, что больше не выгляжу так, как на этой фотографии».

«А волосы?»

«Я их выбелила».

«Другая Изабель знала, кто ты такая?»

«Не думаю. Думаю, что не знала. Лауме наделил ее моим мозгом и всеми моими воспоминаниями. Она фактически была мной».

Ланарк кивнул. Вот почему он узнал выражение глаз поддельной Изабель! Он задумчиво произнес: «Она была очень проницательна. Она решила, что мы с тобой понравились друг другу. Интересно, это так или нет?»

«Поживем, увидим».

«У нас есть время поразмышлять на эту тему… Еще один, последний вопрос: о документе, содержащем пароль».

Изабель весело рассмеялась: «Нет никакого документа!»

«Вообще никакого?»

«Нет. Хочешь меня обыскать?»

«Но где этот документ?»

«Это была скорее полоска бумаги, а не документ. Я ее разорвала на кусочки».

«Что было написано на этой полоске?»

«Пароль. Я – единственный человек во Вселенной, которому известен этот пароль. Наверное, мне не следует разглашать этот секрет – как тебе кажется?»

Ланарк задумался: «Я хотел бы узнать этот пароль. Он может пригодиться».

«А где сто миллионов долларов, которые ты мне обещал?»

«На Земле. Когда мы туда прилетим, ты можешь воспользоваться паролем».

Изабель рассмеялась: «Ты очень практичный человек. Что случилось с Лауме?»

«Он мертв».

«Он умер?»

«Я его уничтожил. Я подумал обо всем, что нам пришлось пережить. Его воображаемые люди – существовали ли они на самом деле? Мне – и самим себе – они казались настоящими. Несет ли ответственность спящий за то, что происходит в его кошмарном сне? Не знаю. Я подчинился своим инстинктам, своей совести – называй это, как хочешь – и убил его».

Изабель Мэй взяла его за руку: «Мои инстинкты подсказывают, что тебе можно доверять. Пароль – детский стишок:

Проказник Том без лишних слов

Украл свинью и был таков».

V

Ланарк явился с отчетом к Кардейлу: «Рад сообщить, что дело успешно закрыто».

Кардейл скептически разглядывал агента: «Что именно вы имеете в виду?»

«Пароль в безопасности».

«В безопасности? Где?»

«Я подумал, что следует проконсультироваться с вами прежде, чем взять его с собой».

«Пожалуй, это чрезмерная предосторожность. Как насчет Изабель Мэй? Она задержана?»

«Для того, чтобы получить пароль, мне пришлось пойти на существенные, но вполне разумные уступки – в том числе обещать ей безусловное помилование. В частности, я обещал, что с нее снимут все предъявленные ранее обвинения, что ответственные должностные лица принесут ей извинения, и что ей выплатят штрафные убытки за необоснованный арест и прочий нанесенный ей ущерб. Она желает получить официально оформленный документ, подтверждающий выполнение ее условий. Если вы подготовите такой документ, я передам его ей, и с этой проблемой будет покончено».

Кардейл холодно произнес: «Кто уполномочил вас давать такие далеко идущие обещания?»

Ланарк безразлично ответил: «Вы хотите получить пароль?»

«Разумеется».

«В таком случае последуйте моим рекомендациям».

«Вы еще больший наглец, чем можно было ожидать на основании предупреждений Дитеринга».

«Результаты говорят сами за себя».

«Каким образом я смогу предотвратить использование пароля беглянкой в дальнейшем?»

«Насколько мне известно, пользуясь паролем, вы можете связаться с системой и заменить пароль».

«Откуда вам известно, что она еще не воспользовалась паролем и не перевела на свои счета все финансовые средства Казначейства?»

«Я упомянул ей о возмещении ущерба, и она получила соответствующую сумму».

Кардейл пригладил шевелюру: «Сколько она взяла?»

«Сумма не имеет большого значения. Даже если бы Изабель Мэй решила предъявить не столь разумные требования, выплаченные ей деньги не смогли бы полностью компенсировать все, что ей пришлось пережить».

«Таково ваше личное мнение». Кардейл никак не мог решить, чтó ему следовало сделать в данном случае – ругаться, угрожать или развести руками. В конце концов он откинулся на спинку кресла: «Завтра вы получите упомянутый документ – и не забудьте принести с собой пароль».

«Будет сделано, господин Кардейл».

«Я все еще хотел бы знать, сколько она взяла в качестве возмещения. Если хотите, эта цифра не будет опубликована».

«Мы перечислили на несколько персональных счетов сто один миллион семьсот шестьдесят два доллара».

Кардейл уставился на Ланарка: «Вы сказали, что была согласована разумная сумма!»

«Потребовать большую сумму было так же легко, как небольшую».

«Не сомневаюсь, что потребовать большую сумму было проще. Но вы назвали странную цифру. Почему семьсот шестьдесят два доллара?»

«Ровно столько, господин Кардейл, мне задолжало Центральное разведывательное управление, бухгалтер которого все еще отказывается выписать мне чек. Эта сумма отражает расходы, понесенные мной в ходе расследования предыдущего дела, когда мне пришлось давать взятки, угощать собеседников спиртными напитками и пользоваться услугами проститутки – надеюсь, вы не желаете вникать в дальнейшие подробности».

«А что означает дополнительный, сто первый миллион?»

«Эта сумма составит фонд, с помощью которого я смогу покрывать непредвиденные расходы, если мне снова будут делать неприятности. Кроме того, миллион долларов позволит мне справиться с раздражением, причиненным бухгалтером управления». Ланарк приготовился уйти: «Я вернусь завтра в то же время».

«До завтра, Ланарк».

КАК ПОСТРОИТЬ МЕЧТУ

Когда Фарреро впервые встретился с Дуэйном Ангкером из фирмы «Марлé и Ангкер, структоры III-го класса», его что-то мысленно оттолкнуло и отвратило; заметив, как покривились плотно сжатые губы Ангкера, он понял, что ощущение было взаимным. Приземистый и плотный, Ангкер словно сосредоточил в себе густую, маслянистую жизненную силу – так, как в окурке сигары сосредоточены крепчайшие табачные соки.

Фарреро не встречался тогда с Леоном Марлé, другим партнером фирмы – его он не видел на всем протяжении своего трудоустройства. Он не узнал бы его, даже если бы столкнулся с ним лицом к лицу на пешеходной ленте – Марлé предпочитал, чтобы его не видели. Его одержимость неприкосновенностью частной жизни выходила за рамки обычной замкнутости и граничила с неврозом.

Ангкер не отличался такой отчужденностью. Дверь в его кабинет всегда была открыта. Весь день техники из соседних помещений могли видеть, как Ангкер безропотно нес тяжкое бремя работы, корпел и вкалывал, как, обращаясь к телеэкрану, он подчеркивал отрывистые распоряжения взмахами кулака.

Фарреро держался подальше от кабинета Ангкера, появляясь там только для того, чтобы получить новое задание. Он считал, что удовлетворительно выполняет свою работу. Если бы это было не так, Ангкер несомненно уволил бы его и сделал бы это с превеликим удовольствием. Тем не менее, теперь, постучавшись в открытую дверь Ангкера, чтобы отчитаться о проекте Вестгеллера, он знал, что его ожидали крупные неприятности.

«Заходи!» – не поднимая голову, отозвался Ангкер. Фарреро, страдавший глухотой, увеличил громкость слухового аппарата и зашел в кабинет.

«Доброе утро!» – сказал Фарреро.

Ангкер быстро взглянул на него и тут же опустил глаза.

Фарреро положил на стол два микрофильма: «Готово к исполнению. Я показал чертежи Вестгеллеру, он доволен».

«Вестгеллеру? Надеюсь, он может заплатить», – Ангкер вставил микрофильмы в прорезь.

«Ваш кредитный отдел одобрил его счет», – пояснил Фарреро. Оттуда, где он стоял, опущенное и тем самым укороченное лицо Ангкера выглядело, как неумело вылепленная маска. «Его предприятие изготовляет утяжеленное стекло. Типа того, из которого делают туристические подводные лодки. Кроме того, он вложил капитал в лунные рудники».

На боковой стене засветился экран с голографическим изображением большого, массивного здания на фоне мрачноватого елового леса. Это старомодное сооружение с высокими коньками крыши и множеством печных труб очевидно было предназначено противостоять натиску зимних снегов на протяжении многих лет. На крыше, над темно-красными стенами с серым цоколем и белыми наличниками, блестели, как начищенная медь, панели солнечных батарей. Огромные темные ели подступали почти вплотную к задней стене дома; в промежутках можно было видеть удаляющиеся в сумрачной перспективе стволы других таких же деревьев.

«А! Ага… – хмыкнул Ангкер. – Неплохо сделано, Фарреро. Где этот участок?»

«В восьмидесяти километрах от Минусинска, на берегу Енисея, – Фарреро опустился в кресло и положил ногу на ногу. – На пятьдесят четвертой широте».

«Туда далековато лететь», – угрюмо заметил Ангкер.

«Вестгеллер говорит, что ему там нравится. Зима, снег, одиночество. Девственные леса, дикие животные, крестьяне – все такое. Он приобрел сто двадцать гектаров в пожизненную аренду».

Ангкер снова хмыкнул, откинулся на спинку кресла: «Цифры?»

Фарреро тоже прислонился затылком к изголовью кресла: «Нам это обойдется в сто тысяч, плюс пять тысяч на случай непредвиденных расходов и пятнадцать процентов прибыли – то есть, в общей сложности, примерно сто двадцать одна тысяча. Таково наше предложение».

Набычившись, Ангкер бросил на Фарреро неожиданно пристальный взгляд, выпрямился в кресле и нажал кнопку. На экране появился план первого этажа в разрезе. Ангкер снова нажал кнопку. Появился план второго этажа. После третьего прикосновения к кнопке на экране развернулись детальные планы расположения стен и простенков. Ангкер поднял глаза; складки, ведущие от его ноздрей к уголкам рта, углубились – Ангкер поджал жесткие губы, выпятил их.

«Как ты рассчитал эту сумму? – Ангкер ткнул карандашом в сторону голографического экрана. – На мой взгляд, ты продешевил на пятьдесят или шестьдесят тысяч. Это большой дом, причем потребуется существенная отделка».

«Я не думаю, что продешевил», – вежливо возразил Фарреро.

«На каких основаниях ты составил смету?» – столь же ласково поинтересовался Ангкер.

Фарреро обхватил руками колено: «В расчетах я руководствовался философскими соображениями».

«Философскими?! – воскликнул Ангкер – так громко, что Фарреро пришлось уменьшить громкость слухового аппарата. – Но продолжай, продолжай, будь так добр».

«Продолжу. Один из недостатков современной цивилизации – и в то же время древней цивилизации, должен заметить – заключается в том, что человек со средним доходом неспособен получить самые желательные, с его точки зрения, вещи. Он никак не может привести жизнь в соответствие с мечтами. В компетентной личности типа „А“ этот дефицит возбуждает стремление зарабатывать больше денег, то есть повышать производительность. Некомпетентный и неэффективный человек типа „Б“ ощущает возмущение и неудовлетворенность, но его производительность не повышается. Людей типа „Б“ гораздо больше, чем людей типа „А“, в связи с чем, в долгосрочной перспективе, мы помогаем себе, предлагая реализующие мечты товары и услуги по сходной цене».

«Я – человек типа „Я“! – заявил Ангкер. – Для меня все эти рассуждения – бессмысленный набор звуков. Объясни, каким образом я смогу реализовать свои мечты и при этом извлечь пятнадцать процентов прибыли, если продам этот дом на шестьдесят тысяч дешевле себестоимости».

«Объясню. Нужно применять новые методы. Я тщательно изучил систему. Мои методы работают».

«Каким образом?»

Фарреро помолчал: «Лично я – человек типа „А“. Я хотел бы получать гонорар в размере пяти процентов поступлений от продажи всех домов, построенных с использованием моих методов. Рассматривайте это как официальный запрос».

«Продолжай».

«Прежде всего подпишите эту памятную записку».

Ангкер едва взглянул на записку: «Пожалуйста!» Он размашисто подписал бумагу снизу.

«Замечательно! – отозвался Фарреро. – Превосходно. Я распоряжусь, чтобы начали строительство». Он стал подниматься на ноги.

«Не торопись! Каким образом все это получится?»

Фарреро сказал: «Ну, прежде всего, в Восточной Сибири земля стóит недорого. Мы забиваем сваи из карболона в вечную мерзлоту, пользуясь спроектированными мной машинами. Устанавливаем столбы из карболона и прокладываем водопроводные и канализационные трубы, электропроводку и воздухопроводы, после чего заливаем плиту из коагулированного грунта. В данный момент я не могу раскрыть состав связующего вещества, но оно высокоэффективно. На плите сразу выкладывают керамическую плитку или паркет из твердых пород дерева. На этом заканчивается первый день работ. Затем – и в этом состоит сущность моих нововведений – стены и перегородки формируются вокруг предварительно установленных дверей, окон и каминов, которые не приходится вставлять в проделанные позже проемы. Таким образом срок выполнения работ сокращается на три дня. На третий день сверху опускается готовая сборная крыша; в ней заранее установлены осветительные приборы и теплоизоляция, после чего наносится наружное покрытие. На четвертый день производятся ландшафтные работы на приусадебном участке; отделочные работы занимают еще пару дней. После чего Вестгеллер сможет въехать в новый дом».

«Если не будет никаких задержек или сбоев».

«Не предвидится никаких задержек, кроме вызванных исключительно неблагоприятными погодными условиями».

Ангкер резко наклонился вперед, направив острие карандаша на Фарреро: «Не следовало представлять смету Вестгеллеру, не проконсультировавшись предварительно с моим управлением».

«Я сделал только то, за что вы мне платите, – с быстротой, свидетельствовавшей о предварительной подготовке, возразил Фарреро. – Разработал проект, подготовил смету, продал дом».

«Ошибаешься! Тебе платят не только за работу, но и за соблюдение интересов компании. Допустим даже, что твоя система эффективна. Финансирование твоих теорий само по себе обошлось нам в кругленькую сумму. У меня тоже есть теории, которые я хотел бы финансировать – и, так как я руковожу компанией, моим теориям уделяется первоочередное внимание».

«Хорошо понимаю вашу точку зрения, – вежливо отозвался Фарреро. – Тем не менее, это близорукий подход. Принося пользу всему человечеству, мы тем самым приносим пользу себе. Таков фундаментальный принцип „Лиги надежды“, и я в нее вступил».

«И ты надеешься платить за достижение целей этой организации моими деньгами?»

Фарреро задумался на несколько секунд: «На этот вопрос я мог бы ответить „Да“ или „Нет“. Ответив „Да“, я мог бы указать на тот факт, что ваше личное состояние намного превосходит сумму, достаточную для удовлетворения ваших потребностей. Тем не менее, я отвечу „Нет“. Я получил недвусмысленные указания: мне поручили предлагать цены, позволяющие компании извлечь прибыль в размере пятнадцати процентов, и я в точности выполнил это требование».

Когда Ангкер злился, его собачьи карие глаза пучились, светлели и становились рыжими. Теперь он взялся обеими руками за край стола; внутренне трепещущий Фарреро, глядя прямо в глаза начальнику, заметил в них рыжий огонек.

«Пятнадцать процентов, – сказал Ангкер, – позволяют компании существовать, ни шатко ни валко. Тем не менее, твои суждения должны прежде всего служить интересам фирмы. Мы гарантируем заказчикам только высококачественное выполнение работ, ничего больше. Если наши расценки их устраивают, дело в шляпе. Если нет, они могут обратиться в одну из тридцати девяти фирм, получивших такую же лицензию, как наша».

Поднимаясь на ноги, Фарреро возразил: «Вы забываете, что предлагаемая экономия средств – моя идея. Я разработал систему».

«Работая на мою компанию!»

Лицо Фарреро порозовело: «Пользуясь оборудованием компании, я построил, в интересах компании, небольшой макет здания, чтобы проверить осуществимость и надежность моего проекта. Всю свою систему я разработал еще до того, как закончил Институт. Так или иначе, я зарегистрировал патент под своим именем».

«Очень хорошо! – многозначительно заметил Ангкер. – Теперь тебе придется передать право собственности на этот патент фирме „Марлé и Ангкер“».

Фарреро засунул руки в карманы: «Вы шутите!»

«Фарреро, сколько тебе лет?»

«Двадцать восемь».

«Ты учился в Институте четыре года, изучая методы строительства III-го класса, не так ли?»

«Совершенно верно».

«Таким образом, если бы тебе не удалось найти работу в строительной фирме III-го класса, эти четыре года можно было бы считать потерянными зря».

«Странно от вас это слышать, – заметил Фарреро. – На мой взгляд, это не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу. Какое значение в данном случае имеет существование других компаний, входящих в нашу ассоциацию?»

«Большое значение – по двум причинам. Если фирма „Марлé и Ангкер“ внезапно снизит расценки, возникнет перекос во всей отрасли. Конкуренты не слишком беспокоятся о том, какую прибыль мы извлекаем – постольку, поскольку мы не нарушаем существующую структуру цен».

«Исключительно близорукий подход».

«Во-вторых, допустим, что ты больше не будешь работать в фирме «Марлé и Ангкер». Само собой, тебе придется подать заявку на трудоустройство в другой фирме, входящей в ассоциацию. Почему? Потому что других компаний, получивших лицензии на строительство III-го класса по всему миру, нет. Когда они получат от тебя такую заявку, они мне позвонят и спросят: «Почему от вас ушел этот парень по имени Фарреро?»

«Я им скажу: «Он придает слишком большое значение философским принципам. Он вступил в «Лигу человеческого достоинства»…»

«В „Лигу надежды“».

«…И каждый раз, когда он видел способ сэкономить средства, он спешил предложить заказчику скидку прежде, чем посоветоваться с управлением. Симпатичный парень, но от него одна головная боль». И во всех тридцати девяти компаниях твою заявку отправят в мусорную корзину – такова вторая причина, по которой они имеют самое непосредственное отношение к обсуждаемому вопросу».

«Понятно».

«А теперь о твоей системе. Она очевидно была спроектирована, пока ты работал у нас. Таким образом, она является интеллектуальной собственностью компании. Это подтверждается тысячами юридических прецедентов».

«Я разработал свой метод и десятки других методов, когда я учился в Технологическом институте».

«Доказательства?»

«В патентном бюро».

«Когда зарегистрированы патенты?»

Фарреро махнул рукой: «Неважно. Моя основная идея – в том, чтобы затраты на строительство домов класса III можно было свести на уровень класса II – а это, конечно, невозможно запатентовать».

«Причем идея практически нецелесообразна. Если заказчики желают платить по расценкам II-го класса, пусть покупают дома II-го класса в нашей дочерней компании, „Экс-Эй-Би“».

Фарреро протянул руки к начальнику: «А общественное благосостояние ничего для вас не значит? Вы хотите делать деньги, но ничего не давать взамен? Это кредо воришки, а не бизнесмена!»

Ангкер прикоснулся к кнопке на столе: «Дэйв? Эрнест Фарреро скоро пройдет мимо твоего кабинета, направляясь к выходу. Приготовь для него последний чек. С этой минуты он уволен».

«Будет сделано», – послышался ответ.

Фарреро разгорячился: «Это просто глупо! Это несправедливая месть! Если вы не можете обсуждать отвлеченные идеи, не прибегая к грубому принуждению, вы – неблагородный, бесчестный человек, заслуживающий банкротства! По сути дела, я сделаю все для того, чтобы вы потеряли свои деньги».

«Даже так? Ты не найдешь работу ни в одной фирме, входящей в ассоциацию, могу тебя заверить».

«Пустая угроза! Я намерен основать свое собственное предприятие».

«Ты забыл о существенной детали – для этого нужна лицензия. А у тебя ее нет. И тебе ее не выдадут. А без лицензии ты не сможешь ни построить, ни продать даже собачью конуру – ни на Земле, ни на Марсе, ни на Луне».

Фарреро с улыбкой покачал головой: «Если бы вы были правы – а вы не всегда правы, о чем свидетельствует ваше отношение к „Лиге надежды“ – я действительно оказался бы в незавидном положении».

«Готов держать пари на твои грязные лиловые носки, что ты в незавидном положении! Возвращайся в Институт и постарайся научиться уму-разуму!»

«Инфантильные оскорбления и угрозы, господин Ангкер. Позвольте мне кое-что предсказать – если хотите, можете рассматривать мой прогноз, как ответную угрозу. Вы только что выслушали описание новаторских принципов строительства. У меня в запасе еще несколько изобретений – и прежде, чем я их полностью реализую, вы начнете стремительно терять доходы и пригласите меня в фирму в качестве равноправного партнера. Не забывайте мои слова, господин Ангкер».

Фарреро выключил слуховой аппарат и вышел из кабинета.

Ангкер прикоснулся к еще одной кнопке. Отозвался тихий голос: «Да?»

«Вы прослушивали последний разговор в моем кабинете?»

«Нет», – ответил Марлé.

«Послушайте – это очень любопытный разговор». Ангкер отрегулировал рекордер и воспроизвел запись беседы.

«Что вы об этом думаете?» – спросил Ангкер невидимого Марлé.

«Как вам сказать, Дуэйн… – тихо и любезно ответил голос Марлé. – Вы могли бы подойти к этой ситуации не столь прямолинейно…» Голос партнера превратился в шепот и замолк, после чего послышался снова: «Доказывать право собственности на патенты очень трудно. Тем не менее, может быть, это только к лучшему. Наша отрасль стабильна. Мы делаем деньги. Невозможно предсказать, к чему привели бы подобные новшества. Может быть, следует созвать совещание членов ассоциации и, так сказать, выложить карты на стол. Думаю, после этого никто не наймет Фарреро и не заключит договор об использовании его процесса».

Ангкер с сомнением хмыкнул: «Я предупредил его, но не уверен в этом на сто процентов».

В голосе Марлé послышалась вежливая, но настойчивая нотка: «В ассоциацию входят сорок компаний. Вероятность того, что Фарреро обратится в любую из этих фирм, равна соотношению единицы к тридцати девяти. Поэтому каждый из членов ассоциации возьмет на себя соответствующие обязательства, чтобы защитить свои интересы».

«Хорошо. Я созову совещание».

На следующий день Ангкер вызвал секретаршу: «Соедините меня с Вестгеллером».

«Сию минуту… Впрочем, господин Ангкер, господин Вестгеллер как раз позвонил и желает с вами поговорить».

«Пусть говорит».

На экране Ангкера появилось лицо Лорина Вестгеллера – жирное, благодушное, с блестящими голубыми глазами. «Господин Ангкер! – сказал Вестгеллер. – Я решил не поручать вашей фирме дальнейшее осуществление моего проекта. Вы можете выставить мне счет за проделанную работу».

Ангкер набычился: «В чем дело? Цена слишком высока?»

«Нет, – отозвался Вестгеллер. – Цена тут ни при чем. По сути дела, я готов потратить гораздо больше – порядка миллиона».

У Ангкера отвисла челюсть: «Кто… Я имею в виду, следует ли мне направить к вам консультанта?»

«Нет, – отказался Лорин Вестгеллер. – Я уже подписал контракт – с одним из ваших бывших служащих, господином Фарреро. Как вам, наверное, известно, он теперь самостоятельно ведет дела».

Ангкер уставился в экран: «Фарреро? У него нет строительной лицензии! Как только он вобьет в землю первую сваю, мы подадим на него в суд».

Вестгеллер кивнул: «Он уведомил меня об этом. Благодарю вас, однако, за совет. Всего наилучшего!» Экран помутнел, розовое послесвечение быстро погасло – осталось только серое матовое стекло.

Ангкер связался с Марлé и выпалил последние новости.

«Мы ничего не можем сделать, пока Фарреро не попытается начать строительство, – сказал Марлé. – Как только он совершит какие-либо незаконные действия, мы вчиним ему иск».

«Он что-то задумал. У Фарреро не все дома, но он не дурак».

«Никого, кто сумел заручиться контрактом стоимостью в миллион, нельзя назвать дураком, – согласился обладатель тихого голоса. – Нам остается только ждать. Вы можете нанять детектива, чтобы тот следил за Фарреро».

«Я уже это сделал».

Через два часа на столе Ангкера прожужжал сигнал вызова.

«Да?» – рявкнул Ангкер.

«Звонит господин Лескович».

«Соедините меня».

На экране появилось лицо детектива.

«Так что же?»

«Фарреро ускользнул».

«Каким образом?»

«Он зашел в общественный туалет на центральной пересадочной станции. Я стоял напротив, в зале ожидания, с детектором в руке. Детектор давал положительные показания. Но Фарреро не двигался десять минут. Я стал подозревать неладное и зашел в туалет, чтобы проверить, в чем дело. Его пиджак висел на крючке, с потайным излучателем в подкладке. Он от нас ушел».

«Найдите его!»

«Я уже поручил это четырем агентам».

«Позвоните мне сразу же, как только что-нибудь узнáете».

Через шесть месяцев на столе Ангкера прозвучал сигнал вызова. Не отрывая глаз от модели карибского острова, Ангкер отозвался: «Да?»

«Звонит господин Лескович».

«Пусть говорит».

На экране возникло лицо детектива: «Фарреро вернулся».

«Когда?»

«Судя по всему, на этой неделе».

«Вы узнали, где он пропадал?»

«На этот счет ничего не могу сказать».

«И что он теперь делает?»

«Он в управлении Франклина Керри из фирмы „Арматуры Керри“. Он провел там уже два часа».

«Керри! Это один из наших клиентов! По меньшей мере, он рассматривает наши предложения… Вы можете что-нибудь еще сообщить о Фарреро?»

«У него денег куры не клюют – он остановился в „Глориане“».

Ангкер сказал: «Подождите минутку!»

Переключив канал связи, он сообщил о происходящем партнеру.

«Пока что у нас нет никаких оснований для решительных действий, – уклончиво ответил Марлé. – Придется еще подождать – посмотрим, что будет дальше».

Ангкер снова соединился с детективом: «Следите за ним. Сообщайте мне обо всем, что он делает. Узнайте, чего он хочет от Керри».

«Будет сделано», – экран погас.

Ангкер вломился в кабинет Марлé: «Он опять принялся за свое!»

Марлé сидел в полутьме, глядя в окно на многоярусный город. Он медленно повернулся к партнеру: «Надо полагать, вы имеете в виду Фарреро».

Ангкер расхаживал взад и вперед: «Теперь он в конторе Глокмайндера. А перед этим навещал Крэйна и Хаггарти. Мелких клиентов он не обхаживает, но как только чует крупный заказ…»

«Что говорит Глокмайндер?»

«То же самое – то, что говорили Керри и Крэйн, Хаггарти и Деплэйн, Черчуорд, Кленко и Вестгеллер. Глокмайндер заключил с Фарреро контракт, но больше ничего не объясняет».

Марлé поднялся на ноги, потирая подбородок: «Кто-то из управления ему доносит. Или он каким-то образом получает доступ к нашей информации».

Мышцы вокруг рта Ангкера напряглись: «Я пытался обнаружить утечку – никто ничего не знает». Он сжимал и разжимал кулаки.

Марлé повернулся к окну: «Детектив ничего не сообщает?»

«Я представил вам его последний отчет. Фарреро заказывает материалы по всему миру – строительные и ландшафтные. Но нигде не производятся никакие незаконные работы, все делается по лицензии».

«Ловкач!» – Марлé размышлял, поигрывая тяжелым куском синего шпинеля, которым пользовался в качестве пресс-папье.

«Он угрожал мне – и сдержал слово, – мрачно пробормотал Ангкер. – Из-за него мы потеряли миллионы».

Марлé бледно улыбнулся: «Вот именно».

Наступило молчание. Ангкер мерил пол грузными шагами. Марлé смотрел в окно.

«Что ж, – сказал наконец Марлé. – Нужно что-то делать».

Фарреро арендовал двухкомнатную контору в Башне Небожителей, с окнами, выходящими на запад, в сторону Амаргоса-парка и торчащей вдали Стелы Всех Наций. Кроме того, он нанял секретаршу – мисс Флору Густафсон, претендовавшую на скандинавское происхождение, в доказательство чего она демонстрировала волосы, светлые, как березовая кора, и глаза, голубые, как Гейрангер-фьорд. Флора была чуть больше котенка, но в ней все прекрасно сочеталось – кроме того, она за версту чуяла детективов.

Прожужжал сигнал вызова. Флора включила телеэкран и сразу узнала, кто звонил: «А, добрый день, господин Вестгеллер! – на экране появилась круглая, румяная физиономия Вестгеллера. – Я сейчас же соединю вас с господином Фарреро».

«Благодарю вас», – отозвался Вестгеллер. Флора бросила на экран проницательный взгляд и вызвала Фарреро.

«Привет, господин Вестгеллер! – сказал Фарреро. – Что я могу для вас сделать?»

«Мой старый приятель, Джон Эчеверри, хотел бы построить усадьбу, и я порекомендовал ему к вам зайти».

«Очень хорошо, господин Вестгеллер. Попробую его принять – хотя в последнее время мы очень заняты».

«Всего хорошего, Фарреро!» – Вестгеллер внезапно исчез с экрана. Фарреро слегка улыбнулся, потирая подбородок, после чего вышел в приемную и поцеловал Флору.

Джон Эчеверри, примерно шестидесяти лет, высокий и тощий, был бледен, как сырое тесто. Тонкие пряди редких седых волос на его большой яйцевидной голове слегка шевелились при малейшем дуновении, как непослушные самостоятельные придатки. Глаза господина Эчеверри, погруженные в глубокие впадины, казалось, никогда не моргали. У него были большие уши с длинными бледными мочками и длинный бледный нос, кончик которого подергивался, когда он говорил.

«Присаживайтесь! – пригласил его Фарреро. – Насколько я понимаю, вы намерены начать строительство?»

«Вот именно. Курить у вас можно?»

«Ни в коем случае!»

Эчеверри удивленно взглянул на Фарреро и недовольно пожал плечами.

«Что вы хотели бы построить? Предупреждаю – у меня высокие расценки. Я делаю то, чего хотят клиенты, но это обходится недешево».

Эчеверри поиграл пальцами в воздухе: «Что-нибудь вроде просторного сельского дома в тихом месте, где нет никаких соседей. Я готов заплатить».

Фарреро постучал карандашом по столу, положил карандаш и продолжал наблюдать за клиентом.

Эчеверри сказал: «Вестгеллер считает, что вы очень хорошо выполнили его заказ. Больше ничего, в сущности, он не прибавил».

Фарреро кивнул: «Это предусмотрено контрактом. Я вынужден скрывать подробности сделок, чтобы предохранить себя – в частности, от бывших работодателей, Марлé и Ангкера. Редкостные мошенники!»

«В самом деле? Мне говорили, что у них высокая репутация».

«Вас ввели в заблуждение. Ангкер – мрачный тупой увалень с нравственными понятиями гиены. Марлé – невероятно уродливый тип, боится показываться на людях. Друг другу они не доверяют и скандалят, как умалишенные. Их компания на краю банкротства. Работу они выполняют спустя рукава, не дают никаких гарантий и безбожно обсчитывают заказчиков».

«Гм! – поднял брови Эчеверри. – Далеко идущие обвинения, я бы сказал!»

«И это только вершина айсберга, – Фарреро отрегулировал слуховой аппарат. – Будьте добры, говорите громче, господин Эчеверри. Я едва разбираю ваши слова».

«Хорошо, вернемся к моему проекту. Я хотел бы видеть образец вашей работы. Если все, что вы делаете, скрыто под завесой секретности…»

Фарреро прервал его: «В скрытности скоро не будет необходимости. В настоящее время меня главным образом беспокоит чрезмерное количество клиентов. В обозримом будущем у строителей класса III не будет новых заказов, пока я не продам тысячу сто тридцать два поместья».

«Любопытно! Как вы определили такое число?»

«Неважно, этот вопрос может подождать. Могу вас заверить, у меня есть все основания для того, чтобы не разглашать информацию. Фирма „Марлé и Ангкер“ – безжалостный и недобросовестный конкурент. Они дошли до того, что нанимают шпиков, чтобы те у меня все вынюхивали – представляете себе? Они способны нанести подлый удар ниже пояса. Кстати… Флора! Соедини меня с конторой Вестгеллера!»

Эчеверри задумчиво почесал кончик носа.

Прошло несколько секунд. На экране появилось личико Флоры: «Господина Вестгеллера сегодня не было в его управлении».

Фарреро повернулся к Джону Эчеверри: «Привычка, приобретенная на ранних этапах деловой карьеры. Максимальная осторожность! Должна быть предусмотрена любая случайность! Тогда это было необходимо. Теперь, наконец, я могу успокоиться».

Эчеверри деликатно разглядывал носки ботинок: «Прежде чем мы продолжим, могу ли я взглянуть на вашу лицензию строительного подрядчика?»

«У меня нет такой лицензии».

«Как же так? Вы строите незаконно?»

«Ничего подобного».

Эчеверри поджал губы: «Будьте добры, объясните».

Фарреро задумчиво смотрел в окно: «Почему нет? У вас есть свободное время?»

«Что вы имеете в виду?»

«Свободное время – в данный момент».

«Как вам сказать… В данный момент у меня нет никаких срочных дел».

«Если вы согласитесь провести со мной несколько часов, я смогу не только объяснить ситуацию – я смогу продемонстрировать свои методы».

«Хорошо! – Эчеверри поднялся на ноги. – Должен признаться, вы возбудили у меня любопытство».

Фарреро подозвал такси. «На окружной космодром», – сказал он водителю.

Когда они прибыли на космодром, Фарреро провел Джона Эчеверри к небольшому космическому кораблю: «Залезайте!» Фарреро поднялся в кабину вслед за сгорбленной долговязой фигурой клиента.

Эчеверри осторожно устроился на мягком сиденье: «Если у вас нет лицензии строителя, надеюсь, у вас есть хотя бы удостоверение пилота».

«Есть. Можете его проверить. Оно под кондиционером воздуха».

«Поверю вам на слово».

Они взлетели над обожженным полем – на сто пятьдесят, на триста километров – Земля превратилась в смутное полушарие за бортом. Полторы тысячи, восемь тысяч, пятнадцать тысяч километров – дальше, больше – тридцать, пятьдесят тысяч километров… Фарреро стал внимательно следить за экраном радара: «Где-то здесь, уже скоро». Появилось желто-зеленое пятнышко: «Вот он!» Корабль повернул в новом направлении. Через минуту Фарреро сказал: «Внизу, чуть слева – видите?»

Вытянув тощую шею, Эчеверри заметил небольшой астероид неправильной формы, примерно полтора километра в диаметре. Фарреро осторожно опустил корабль, мягко прикоснувшийся к площадке, усыпанной белым песком.

Эчеверри схватил Фарреро за руку: «Вы с ума сошли? Не открывайте люк! Мы в космосе!»

Фарреро покачал головой: «Там воздух, давление – 1,3 атмосферы, двадцать процентов кислорода. Взгляните на барометр».

Эчеверри молча наблюдал за тем, как Фарреро открыл люк и выпрыгнул наружу. Эчеверри последовал за ним: «Но… откуда здесь сила тяжести?»

Фарреро взобрался на вершину маленького холмика и махнул рукой, подзывая клиента: «Поднимайтесь сюда!»

Эчеверри медленно прошел вверх по склону.

«Это поместье Вестгеллера, – сказал Фарреро. – Его частный мир. Смотрите, вот его дом».

Дом Вестгеллера стоял на обширном ровном поле, покрытом изумрудно-зеленой травой. В солнечных лучах блестело озеро; в тростниках ловил рыбу белый аист. Равнину окаймляли деревья; Эчеверри услышал крики летевших вдалеке птиц.

В деревянном доме – продолговатом одноэтажном сооружении – было множество окон, и под каждым окном висел ящик с цветущими геранями. У плавательного бассейна были расставлены яркие, как огромные цветы, пляжные зонты.

Фарреро присмотрелся, прищурился: «Вестгеллер дома, я вижу его космическую яхту. Не желаете ли к нему зайти? Поболтать со старым приятелем о том, о сем? Как вы думаете, господин Эчеверри?»

Эчеверри тревожно покосился на Фарреро и медленно произнес: «Возможно, будет лучше, если мы…»

Фарреро рассмеялся: «Не оправдывайтесь. Это бесполезно. Вы, наверное, не знаете, что я умею читать по губам. Я был глух, как пень, пока мне не исполнилось десять лет. Когда физиономия Вестгеллера появилась на моем экране, его голос говорил: „Мой старый приятель, Джон Эчеверри, хотел бы построить усадьбу, и я порекомендовал ему к вам зайти“. Но его губы говорили: „Господин Ангкер! Я решил не поручать вашей фирме дальнейшее осуществление моего проекта“. Я сразу понял, что дело нечисто. И я даже знаю, кто меня пытается надуть – мошенник по имени Марлé».

Тощий верзила снова взглянул на Фарреро краем глаза. Понимая, что у него не осталось другого выхода, он признался: «Да, я – Марлé. У вас впечатляющее предприятие».

«Я делаю деньги», – сказал Фарреро.

Марлé обозревал игрушечный мир: «Вы не только их делаете – вы их тратите». Он топнул ногой по вершине холмика: «Вам удалось меня удивить. Как вы справились с проблемой притяжения? Почему воздух не улетучивается? Возникает впечатление, что мой вес не изменился по сравнению с земным».

«Здесь вы немного легче, чем на Земле. Местная сила притяжения на три процента слабее».

«Тем не менее… – Марлé повернулся к одному горизонту, к другому, подсчитал в уме. – Диаметр этого астероида – примерно восемьсот метров, а диаметр Земли – восемь тысяч километров. При этом сила притяжения почти одинаковая. Как это может быть?»

«Прежде всего, – сказал Фарреро, – учитывайте, что здесь вы гораздо ближе к центру притяжения – на четыре тысячи километров ближе».

Марлé нагнулся и сорвал травинку, с любопытством рассмотрел ее.

«Здесь все новое! – похвалился Фарреро. – Деревья привез, приложив значительные усилия с моей помощью, Линдвист – датский эколог. Он подсчитывает, сколько пчел потребуется для опыления цветов, сколько дождевых червей – для разрыхления почвы, сколько деревьев – для насыщения воздуха кислородом».

Марлé кивнул: «Весьма привлекательный проект».

«Через двадцать лет на Земле не будет жить ни один миллионер, – продолжал Фарреро. – Каждому из них я продам частный планетоид. Кое-кто из них желает заполучить очень большие угодья. Я могу доставить им такое удовольствие».

«Кстати, где вы нашли этот астероид?»

«Далеко, в космосе».

Марлé снова многозначительно кивнул: «Фирма „Марлé и Ангкер“ тоже найдет в космосе такие астероиды, их много».

Фарреро медленно повернулся к нему. Марлé безмятежно встретился с ним глазами.

«Так вы думаете, что сможете со мной конкурировать?»

«Конечно. Почему нет?»

«Вы надеетесь, – задумчиво продолжал Фарреро, – сделать деньги за счет моей идеи. У вас есть все необходимое оборудование и специалисты, которые помогут вам снимать сливки. Может быть, вам удастся даже протолкнуть закон, запрещающий лицам без лицензии заниматься таким бизнесом».

«Было бы глупо не воспользоваться такой возможностью».

«Может быть, вы правы. А может быть и нет. Не желаете ли взглянуть на еще один мой проект? Здесь усадьба Вестгеллера. Позвольте показать вам поместье Деплэйна».

Они вернулись в космический корабль. Фарреро закрыл люк и включил реактивные двигатели. Мир Вестгеллера словно провалился за кормой.

Через полчаса они прибыли к планетоиду Деплэйна.

«В конечном счете. – говорил Фарреро, – космическое пространство вокруг Земли будет буквально облеплено такими маленькими поместьями. Будут проведены законы, предписывающие те или иные орбиты и минимальные расстояния между астероидами». Он прикоснулся к приборам управления; корабль проплыл по небу мира Деплэйна и опустился на плоское скальное обнажение.

Марлé открыл люк и опустил на камень длинные тощие ноги. «Фф! – выдохнул он. – Деплэйн собирается выращивать орхидеи? Здесь влажно, как в тропиках».

Фарреро ухмыльнулся и расстегнул куртку: «Он еще не вселился. У нас возникли кое-какие проблемы с атмосферой. Деплэйн желает, чтобы у него были облака, и мы экспериментируем с влажностью, – Фарреро взглянул наверх. – Устроить дымку в верхних слоях нетрудно. Но Деплэйн хочет видеть большие кучевые облака. Мы еще попробуем. Лично я не думаю, что для этого здесь достаточный объем воздуха».

Марлé тоже взглянул на небо, где большим ярким полумесяцем висела Земля, и нервно облизал губы.

Фарреро рассмеялся: «Глядя на Землю с такого расстояния, человек чувствует себя беззащитным, не правда ли?» Он обозревал мир с причудливо близкими горизонтами – казалось, сильно брошенный камень мог скрыться из виду – после чего снова поднял глаза к небосклону, к полумесяцу Земли с сопровождающим его маленьким серпом Луны. «Да! – сказал он. – Здесь красотой, величием, великолепием – называйте это, как хотите – можно любоваться в любую минуту».

Марлé осторожно присел на каменный выступ: «Экзотический вид, бесспорно».

«Деплэйн – человек с экзотическими вкусами, – отозвался Фарреро. – Но у него есть деньги, и, если ему захочется, чтобы скалы были обиты кроликовым мехом, это будет сделано». Фарреро присел рядом с Марлé и указал на рощицу низкорослых деревьев: «Там его имитация луизианской старицы. Флора импортирована из Африки и Мату-Гросу. Фауна – из разных мест; у него есть даже редчайший тасманийский ибис. Мох еще не принялся как следует, и аутентичного аромата в воздухе еще нет, но со временем все это будет. Там, дальше – джунгли, точнее – заболоченные джунгли, со множеством проток. Когда начнется цветение, там будет очень приятно кататься на лодке».

«Индивидуальные миры, удовлетворяющие любые прихоти, доступные воображению», – пробормотал Марлé.

«Совершенно верно! – кивнул Фарреро. – Наш самый большой мир, примерно пятнадцать километров в диаметре, мы продали канадскому яхтсмену».

«Фреду Эйблману, – сухо отозвался Марлé. – Он расторгнул наш контракт два месяца тому назад».

«Я хотел зарезервировать этот планетоид для главного управления „Лиги надежды“, но они отказались покрыть расходы. Идеалисты не любят расставаться со своими собственными деньгами».

«Насколько я помню, вы придерживались других принципов, когда работали на фирму „Марлé и Ангкер“».

«Так оно и было. Но обстоятельства изменились – и мне пришлось изменить свои взгляды. Распоряжаться чужими деньгами очень легко. Это одна из самых роскошных привилегий государственного чиновника – когда он тратит деньги налогоплательщиков, его щедрость не знает границ. Как бы то ни было, Фред Эйблман хочет, чтобы весь его мир был океаном, чтобы свежий ветер постоянно надувал его паруса. Он хочет также, чтобы в океане были разбросаны острова с пляжами, коралловыми рифами и многочисленными стайками колоритных рыб».

«Без кокосовых пальм дело не обойдется, я полагаю».

«Разумеется! Но никаких акул! Мы сможем закончить работы в его мире только через полтора года. Это тяжелый, неповоротливый планетоид – его трудно переместить ближе к Земле и вывести на орбиту. Кроме того, потребуется очень большое количество воды».

«Где вы возьмете воду? Вы не можете перевозить ее с Земли».

Фарреро покачал головой: «Мы разрабатываем ледники Гиппарха. Каждый раз, когда Луна оказывается в ближайшем положении, мы разгоняем к миру Эйблмана несколько огромных кусков льда. Это медленный, но верный процесс. Опять же, он дорого обходится, но Эйблману некуда девать деньги. Кроме того, какое капиталовложение служит лучшей цели, чем создание приятного мира?»

Марлé поджал губы: «Надо полагать, некоторые заказчики предъявляют вам странные требования».

«Человек по имени Кленко сколотил состояние на пошиве и сбыте модной одежды. Это он несет ответственность за вихреобразные безобразия, которые женщины носили на голове пару лет тому назад. Странному человеку – странный мир. У него свободно летают в воздухе, высоко и низко, тысячи десятиметровых стеклянных шаров. Всюду стеклянные шары – топазовые, синие, красные, фиолетовые, зеленые. У него светящийся лес – сок всех растений содержит люминесцентные пигменты. Когда он освещает лес ультрафиолетовыми прожекторами, мерцает листва – серебристая, бледно-зеленая, оранжевая. Мы построили для него большой павильон, нависший над озером. В озере – светящиеся рыбы».

«Значит, он предпочитает ночной образ жизни».

«Он хочет, чтобы у него была вечная ночь. Когда мы выведем этот планетоид на окончательную орбиту, он не будет вращаться вокруг своей оси. Кленко намерен устраивать там довольно-таки необычные развлечения».

Марлé пожал плечами: «Если человек владеет миром, он устанавливает в нем свои законы».

«Таковы, по меньшей мере, представления Кленко».

«Ну хорошо. Как же, все-таки, вы решили проблему с притяжением? Никто еще не нашел способ создавать искусственную гравитацию».

«Верно», – кивнул Фарреро.

«Что ж – какова бы ни была ваша система, думаю, что фирма „Марлé и Ангкер“ тоже сможет ее применять».

«Могла бы применять, – сказал Фарреро. – Но фирма „Марлé и Ангкер“ опоздала, поезд ушел. Не то, чтобы я стремился обязательно довести вашу компанию до банкротства – скорее всего, я не смогу это сделать. Всегда найдутся осторожные и старомодные заказчики, желающие строить дома класса III на Земле. Но я еще долго буду снимать сливки на рынке сбыта частных миров».

Марлé покачал головой, в глубине его глаз снова появилась искорка: «Вы не совсем уяснили себе сущность дела, друг мой. Мы не намерены плестись в хвосте. У нас есть связи, оборудование, персонал. Мы можем перемещать астероиды с меньшими затратами и брать за работу меньше, переманивая ваших заказчиков всеми возможными способами. Мы готовы даже терпеть потери некоторое время. Независимо от того, как вы решили проблему с силой притяжения, наши инженеры смогут создать такие же условия».

«Дражайший господин Марлé, – отозвался Фарреро. – Неужели вы думаете, что я оставил бы лазейку для вас и других бандитов? Вам известен закон о заявках на космические разработки?»

«Разумеется. Он определяет порядок горной выработки астероидов и получения лицензий на производство таких работ».

«В соответствии с этим законом, я зарегистрировал заявки и права на разработку тысячи ста тридцати двух астероидов – весьма необычных астероидов, прошу заметить. Обратите внимание на черный камешек рядом с вашей правой ступней – блестящий, как кремень. Поднимите его».

Марлé нагнулся, взялся за камешек, напрягся. Его рот удивленно покривился. Он снова потянул к себе камешек – его тощие старые руки задрожали, суставы потрескивали. Взглянув на Фарреро, Марлé сказал: «Он приклеен!»

«Насколько мне известно, он весит несколько тонн, – объяснил Фарреро. – Это звездное вещество. Даже небольшой его кусочек обладает существенной силой притяжения. Так или иначе, тысяча сто тридцать два астероида, состоящих в основном из звездного вещества, оказались на орбите вокруг Солнца – и не так уж далеко от Земли. Это небольшие, темные космические тела, недостаточно массивные для того, чтобы вызывать заметные гравитационные возмущения. Но когда вы стоите на поверхности такого астероида, центр притяжения достаточно близок для того, чтобы ваш вес приближался к земному. Я зарегистрировал все эти обломки мертвых звезд – все до единого. Некоторые мне придется объединить, чтобы создать достаточную массу, в других случаях потребуется нарастить каменную кору, чтобы увеличить радиус и тем самым уменьшить силу притяжения». Фарреро открыл люк и жестом пригласил Марлé забраться в корабль: «Я знаю, где вы могли бы добыть сколько угодно такой сверхтяжелой материи».

Марлé молча залез в кабину корабля и взглянул на Фарреро горящими глазами: «Где?»

Фарреро закрыл люк, потянул на себя рычаг дросселя, и мир Деплэйна провалился в пространство за кормой: «На вашем месте я в первую очередь произвел бы разведку в системе Альфы Центавра. Не сомневаюсь, что там тоже летает всевозможный космический мусор. И вполне может быть – если вам повезет – что он достаточно остыл».

«Шутки в сторону! – сказал Марлé. – Вернемся на Землю. Мне предстоит долгий разговор с Ангкером. Надо полагать, вы не хотите снова работать на нас, даже если вам повысят заработную плату?»

«Нет»

«Я так и думал».

Через десять минут Марлé вынул чековую книжку, выписал чек и передал его Фарреро: «Предварительный взнос в размере пятисот тысяч – за один из ваших миров, примерно такой, как у Вестгеллера. Было бы глупо не занять место в поезде, который потом уже не догонишь».

ДЕСЯТЬ КНИГ

Они остались одни – настолько одни, насколько это возможно для живых людей посреди черной межзвездной пустоты. Далеко за кормой мерцали солнца околоземных миров, впереди – чужие звезды и тусклые призрачные облачка галактик.

В кабине было тихо. Бетти Велстед сидела, наблюдая за мужем. Ральф сгорбился над аналитическим столом, и она переживала за него. Когда шкала центрифуги показала наличие тяжелого металла, Велстед нагнулся еще ниже, и Бетти тоже наклонилась вперед, движимая бессознательной симпатией. Когда он поджег крошки руды в пробирной чашке спектроскопа, заметил, что самая яркая полоса спектра соответствовала свинцу, и закусил губу, Бетти, затаившая дыхание, выдохнула и откинулась на спинку сиденья.

Ральф Велстед встал – человек среднего роста, очевидно выносливый, привыкший много и тяжело работать; его волосы, кожа и глаза были одного и того же рыжевато-коричневого оттенка. Бетти следила за его движениями – он смахнул целую груду образцов руды в мусорный желоб.

«Если бы этот астероид был в Солнечной системе, – угрюмо произнес Велстед, – мы стали бы миллионерами. А здесь, если в нем нет жилы платины или урана, нет смысла его вырабатывать».

Бетти затронула тему, уже два месяца занимавшую ее мысли: «Может быть, пора повернуть назад?»

Велстед нахмурился и зашел под прозрачный смотровой купол. Бетти тревожно наблюдала за ним: она понимала, что их завел так далеко не столько поиск минералов, сколько исследовательский азарт.

Велстед вернулся в кабину. «Впереди звезда, – он ткнул пальцем в трехмерную карту, – вот эта. Проверим наскоро ее систему, а потом уже начнем возвращаться».

Бетти обрадованно кивнула: «Меня это устраивает». Она вскочила, и они вместе подошли к экрану. Ральф навел на звезду прицельный вортекс и отрегулировал его – смутная, быстро вращающаяся спираль стабилизировалась, и на экране загорелся, как раскаленная добела монета, диск неизвестного солнца. Звезду сопровождала единственная планета.

«Размером с Землю», – с любопытством заметил Велстед; у Бетти екнуло сердце. Ральф покрутил ручки тонкой настройки, увеличил изображение – и планета словно бросилась навстречу звездолету: «Взгляни на атмосферу! Она плотная!»

Ральф повернул сочлененный манипулятор с термопарой на конце, и они оба склонились над индикатором: «Девятнадцать градусов по шкале Цельсия. Примерно как на Земле. Проверим еще раз атмосферу. Знаешь ли, дорогая, вполне может быть, что мы нашли нечто потрясающее! Планета земного типа, температура в пределах земной нормы…» Его слова превратились в неразборчивое бормотание – он смотрел на экран спектроскопа, изучая один за другим результаты анализа отраженного планетой света. Снова поднявшись на ноги, он бросил на Бетти быстрый торжествующий взгляд, но вдруг о чем-то задумался и прищурился: «Прежде чем праздновать, нужно убедиться в том, что мы не ошиблись».

Бетти не чувствовала праздничного волнения. Она молчала, пока Ральф перелистывал страницы каталога.

«Ура! – закричал Велстед, радостно прыгая, как маленький мальчик. – Планета не зарегистрирована! Она наша!» И у Бетти душа ушла в пятки. Открытие означало бесконечные задержки – пройдут месяцы, прежде чем Ральф изучит планету, составит карты океанов и континентов, разберется в составе флоры и фауны. В то же время она в какой-то мере заразилась энтузиазмом мужа, в ее голове загорелась искра интереса, уже заставлявшая отступить сумрак уныния.

«Мы назовем ее „Велстед“… – говорил Ральф. – Нет-нет! Мы назовем ее „Элизабет“, в твою честь. У нас будет собственная планета! В один прекрасный день там будут города, там будут жить миллионы людей. И каждый раз, когда кто-нибудь будет писать письмо, когда там построят дом, когда там приземлится звездолет – все будут упоминать твое имя».

«Нет уж, дорогой! – возразила Бетти. – Не говори глупости. Мы назовем планету „Велстед“, в честь нас обоих».

Позже оба они почувствовали острый укол разочарования, когда обнаружили, что планета уже населена – и населена людьми.

Но оказанный им прием поразил их не меньше, чем само открытие планеты и ее обитателей. Можно было ожидать чего угодно – любопытства, враждебности…

Супруги Велстед не спешили приземляться, предпочитая оставаться на орбите чуть выше атмосферы, чтобы предварительно изучить этот мир и его население.

Мир выглядел приятным, даже радостным. Там были всевозможные леса, джунгли, саванны. Солнечные реки струились по зеленым лугам. Блестели тысячи голубых озер и три синих океана. На дальнем севере и на крайнем юге слепили белизной снежные просторы. Редкие города этой малонаселенной планеты было трудно найти – они почти неразличимо сливались с ландшафтом.

Просторные города без высотных домов, полускрытые под покровом зеленой листвы – совсем не такие, как скученные человеческие ульи Земли – выглядели с орбиты подобно резным орнаментам из алебастра или чудесным огромным снежинкам. Бетти, склонная к романтическим переживаниям, была очарована: «Они кажутся райскими селениями, порождениями мечты!»

«При этом их цивилизация очевидно не примитивна, – задумчиво сказал Ральф Велстед. – Видишь группу продолговатых серых зданий на окраине? Это фабрики».

Бетти сомневалась – и ее сомнения постепенно выразились в словах: «Ты думаешь, им может не понравиться, если мы там приземлимся? Если они приложили много усилий для того, чтобы об их планете – об их Утопии – никто не знал, может быть, они не хотят, чтобы их обнаружили?»

Ральф повернулся к жене и серьезно посмотрел ей в глаза: «Ты хочешь приземлиться или нет?»

«Конечно, хочу – если ты не против. Если ты не считаешь, что это опасно».

«Я не знаю, опасно ли это. Но возникает впечатление, что просвещенные люди, построившие такие города, вряд ли станут наносить вред чужеземцам».

Бетти разглядывала планету: «Думаю, ничего плохого с нами не случится».

Ральф рассмеялся: «Придется рискнуть! Все мы когда-нибудь умрем, так или иначе. Почему не сегодня и не здесь?»

Он бросился к пульту управления, и корабль стал опускаться к поверхности: «Сядем прямо у них перед носом, в центре большого города».

Бетти вопросительно взглянула на мужа.

«Какой смысл прятаться в дикой, безлюдной местности? – пояснил свои действия Ральф Велстед. – Если уж знакомиться, то лучше представиться во всей красе».

«А если они сочтут это непозволительной дерзостью и расстреляют нас на месте?»

«От судьбы не уйдешь».

Звездолет опустился в парке, точно в центре города. Наблюдая за происходящим из-под смотрового купола, Велстед заметил, что к кораблю спешили группы людей.

«Подойди к люку, Бетти. Приоткрой его чуть-чуть и покажись им. Я останусь у пульта управления. Как только тебе что-нибудь не понравится – даже если в корабль швырнут дохлую кошку – мы улетим обратно в космос так быстро, что они не успеют запомнить наш визит».

Звездолет окружили тысячи мужчин и женщин всех возрастов; все они возбужденно кричали, охваченные какими-то сильными чувствами.

«Они кидают цветы!» – ахнула Бетти. Она открыла люк и стояла в проеме, а люди внизу кричали, пели, рыдали. Смущенная эмоциональной реакцией толпы, Бетти улыбалась и приветственно помахивала рукой. Повернувшись к Ральфу, она сказала: «Не знаю, чем мы заслужили такой прием, но мы здесь – герои. Может быть, они нас с кем-то спутали».

Вытянув шею, Ральф Велстед рассматривал толпу из-под купола: «Они выглядят нормальными, здоровыми людьми».

«Тут все красивые, – заметила Бетти. – Все!»

Толпа расступилась – приближалась небольшая группа пожилых мужчин и женщин. Их предводитель выступил вперед – высокий, статный седой старик с лицом Иеговы на фреске Микеланджело.

«Добро пожаловать! – звучно воскликнул он. – Народ Приюта вас приветствует!»

Бетти удивленно уставилась на патриарха, Ральф спустился из-под купола и подошел к открытому люку. Слова приветствия отличались странным, архаическим выговором – но это был язык Земли.

Высокий седой человек продолжал говорить, не задумываясь – будто произносил давно заученную речь: «Двести семьдесят один год мы ждали вашего прибытия, ждали избавления!»

Избавления? Это слово заставило Велстеда задуматься. «Не вижу, от чего их нужно было бы избавлять? – пробормотал он на ухо жене. – Солнце светит, деревья цветут, все выглядят сытыми и довольными – и энтузиазма у них гораздо больше, чем у меня. От чего они хотят избавиться?»

Бетти уже спускалась по лестнице, и Ральф последовал за ней.

«Благодарим вас за приветствие! – сказал Велстед, стараясь не выглядеть, как напыщенный политический деятель. – Мы счастливы с вами встретиться. Это замечательное – и неожиданное – событие, мы не ожидали столь радушного приема на вашей планете».

Седой старик серьезно поклонился: «Вполне естественно, что вы испытываете любопытство – нас тоже интересует состояние цивилизации во Вселенной. Но в данный момент мы хотели бы услышать ответ на один вопрос. Как идут дела на Земле?»

Ральф нервно потирал подбородок – на него смотрели тысячи глаз; наступило гробовое молчание.

«На Земле, – сказал он, – дела идут примерно, как обычно. Времена года сменяют друг друга, в одних местах идут дожди, в других светит солнце, кое-где наступают морозы, дуют ветры». Обитатели Приюта благоговейно впитывали каждое слово – так, как если бы он декламировал величественную поэму. «Земля – все еще в центре скопления обитаемых систем, на ней живет больше людей, чем когда-либо. Стало больше шума, стало теснее…»

«Войны? Новые правительства? Насколько продвинулись научные достижения?»

Велстед задумался: «Войны? Никаких особенных войн не было с тех пор, как распалась Иератическая Лига. Правительство все еще управляет, пользуясь большим количеством статистического оборудования. Взятки, хищения, грабежи, бессмысленные затраты времени и денег – все это по-прежнему существует, если вас интересуют такие вещи.

Наука? Это сложный вопрос. Мы многое знаем, но не знаем еще больше – так было всегда. Принимая во внимание все обстоятельства, в общем и в целом дела на Земле идут так, как они шли испокон веков – есть много хорошего и много плохого».

Он помолчал – затаившие дыхание слушатели одновременно выдохнули. Седой старик снова кивнул – серьезно, трезво – хотя он очевидно тоже был охвачен возбуждением соплеменников: «Пока что этого достаточно! Вы, наверное, устали, и у нас еще будет время поговорить. Могу ли я предложить вам гостеприимство моего дома?»

Ральф неуверенно взглянул на Бетти. Инстинкт подсказывал не покидать корабль.

«Или, если вы предпочитаете оставаться на борту…» – предположил старейшина.

«Нет-нет, – сказал Ральф. – Мы с удовольствием у вас остановимся». Если местные жители намеревались нанести Велстедам ущерб – что представлялось исключительно маловероятным – пребывание на борту звездолета никак не могло бы предотвратить такой поворот событий. Вытянув шею, Ральф смотрел по сторонам, ожидая появления высокомерных и нахальных должностных лиц – на Земле таковые непременно заявили бы о себе: «Не должны ли мы перед кем-нибудь отчитаться? Надеюсь, мы не нарушили какой-нибудь закон, приземлившись в парке?»

Седой старик рассмеялся: «Что за вопрос! Меня зовут Александр Клэй, я – мэр города Митилены и Путеводитель. Мои полномочия и всеобщая воля населения позволяют вам безвозмездно пользоваться всем, что может предложить наша планета. Ваш звездолет никто не тронет».

Он отвел их к широкому экипажу – при этом Бетти чувствовала себя чрезвычайно неудобно в мятых шортах, выглядевших неопрятно по сравнению с разноцветными туниками окружающих женщин.

Ральф Велстед заинтересовался экипажем – он позволял оценить уровень технологии, достигнутый на Приюте. Изготовленная из блестящего серого металла, машина повисла сантиметрах в тридцати над землей – колес у нее не было. Ральф с удивлением взглянул на Клэя: «Антигравитация? Если так, земляне готовы будут заплатить сокровища за ваше изобретение».

Клэй добродушно покачал головой: «Магнитные поля, отталкивающие от металла в дорожном покрытии. Разве это не делается повсеместно на Земле?»

«Нет, – ответил Ральф. – Теоретически, конечно, эффект общеизвестен, но у нас, чтобы устроить такую систему, пришлось бы раскапывать слишком много дорог, а это вызвало бы бесконечные возражения. Мы все еще пользуемся колесами».

«Традиция – огромная сила, – задумчиво произнес Клэй. – Непрерывность, формирующая культуру рас. Поток, русло которого мы давно потеряли…»

Велстед покосился на старейшину. Клэй говорил совершенно серьезно.

Экипаж довольно быстро скользил над дорогой – с обеих сторон открывались мирные пейзажи чудесной красоты. В любом направлении можно было заметить ту или иную новую очаровательную достопримечательность: поляну, окруженную огромными деревьями, уютный деревянный дом, группу общественных зданий вокруг площади, вереницу разноцветных лавок на террасе, за деревьями, посаженными в шахматном порядке.

Время от времени попадались драматические виды – например, обелиск в конце широкого проспекта. Этот монумент из бетона, бронзы и черного металла возвышался на семьдесят метров; на его вершине стояла героическая статуя человека, протянувшего к небу руку таким жестом, словно он пытался поймать звезду.

Ральф Велстед вертел головой, как заправский турист: «Великолепно!»

Клэй согласился, но без энтузиазма: «Надо полагать, нашим достижениям можно отдать должное. Для вас, конечно, только что расставшихся с цивилизованными мирами…» Он не закончил фразу: «Прошу прощения, я позвоню домой». Старейшина приложил к уху телефон.

Бетти прошептала Ральфу на ухо: «Любой планировщик на Земле отдал бы душу дьяволу за возможность построить такой город».

Велстед хмыкнул. «Помнишь Халлека? – пробормотал он в ответ. – Он был городским планировщиком. Хотел снести в Ланчестере трущобы на участке площадью два с половиной квадратных километра – в основном восемнадцатиэтажные дома с душными трехкомнатными квартирами. Сначала на него накинулись торговцы недвижимостью, обзывая его „хаотистом“. Среди его приятелей и знакомых распустили слухи о его нравственном разложении. Несчастные арендаторы квартир хотели его линчевать, потому что им грозило выселение. Правоверные старообрядцы исключили его из партии – им принадлежало большинство голосов в округе. Так что трущобы остались на прежнем месте, а Халлек продает сельскохозяйственные инструменты на Пятой планете Арктура».

Бетти смотрела на мелькающие мимо деревья: «Может быть, Приют послужит примером для всех околоземных планет».

Ральф пожал плечами: «Может быть. А может быть и нет. Замкнутое мирное существование невозможно продемонстрировать миллионам людей – в таком случае, по определению, замкнутого мирного существования больше не будет».

Бетти слегка выпрямилась на сиденье: «Единственный способ убедить сомневающихся – продемонстрировать возможность. Если бы арендаторы квартир в Ланчестере увидели этот город, неужели они вернулись бы в трехкомнатные трущобы, никак не желая изменить условия своего существования?»

«Если бы они увидели этот город, – откликнулся Ральф, – они никогда не покинули бы Приют. Как-нибудь, правдами или неправдами, не мытьем так катаньем, они эмигрировали бы сюда».

«И я хотела бы оказаться в первой волне эмиграции!» – убежденно заявила Бетти.

Экипаж повернул в образованный кронами деревьев туннель, пересек аккуратно подстриженный ярко-зеленый газон и остановился у дома, построенного из темного плотного дерева. Под крышей с четырьмя высокими коньками тянулась терраса, а на террасе в естественном русле журчал ручей. Дом выглядел просторным и удобным – примерно так, как выглядели лучшие сельские виллы на Земле и на озелененных планетах – но не производил впечатления чего-то нарочно придуманного, натянутого, театрального.

«Вот мой дом», – сказал Клэй. Он отодвинул дверь из навощенного светлого дерева и пригласил гостей в прихожую, устланную циновкой из плетеного ротанга, с обшивкой стен из ткани, расцветка которой вторила окружающему лесному пейзажу. Под стеной с картиной в раме тянулась длинная скамья из блестящего темного дерева. Откуда-то, из незаметного источника, помещение озарялось потоком света, наполнявшего пространство, как скрытая подсветка – воду в аквариуме.

«Одну минуту! – с некоторым смущением пробормотал Клэй. – Мое скромное жилище достаточно убого и без того, чтобы показывать его в неприбранном виде». Старейшина говорил искренне, его слова не были условным самоуничижением, предписанным традицией.

Клэй повернулся было, чтобы уйти, но задержался и снова обратился к слегка недоумевающим Ральфу и Бетти: «Вынужден извиниться за нашу отсталость – у нас нет никаких особых помещений для почетных гостей, роскошных отелей, посольств или залов для торжественных приемов, придающих достоинство встречам на Земле. Гостеприимство в моем доме – все, что я могу предложить».

Супруги Велстед принялись одновременно протестовать: «Мы не заслуживаем даже того, что вы для нас делаете. В конце концов, мы – всего лишь пара пролетавших мимо старателей».

Клэй улыбнулся – заметно было, что их слова его в какой-то мере успокоили: «Вы – звено, связывающее Приют с цивилизацией, важнейшие гости из всех, кого нам приходилось принимать. Прошу прощения, я скоро вернусь». Он вышел.

Бетти подошла к картине, висевшей на стене – простому пейзажу, изображавшему склон холма, несколько деревьев и далекую горную гряду. Ральф, испытывавший интерес скорее к технике, нежели к живописи, искал источник освещения – но его поиски не увенчались успехом. Он присоединился к Бетти, продолжавшей разглядывать картину. Та прошептала: «Это, это… боюсь даже сказать! Это шедевр».

Ральф Велстед прищурился, стараясь понять, чем объяснялось трепетное почтение его супруги. Действительно, картина притягивала взор и словно окружала того, кто на нее смотрел, пейзажем, вызывавшим приятное волнение, ощущение теплоты и безмятежности.

Вернувшись, Клэй заметил интерес супругов: «Что вы думаете об этой картине?»

«Думаю, что она… мастерски исполнена», – Бетти не находила слов, позволявших выразить восхищение пейзажем и в то же время звучавших непритворно.

Клэй скорбно покачал головой и отвернулся: «Нет необходимости высказывать похвалы просто из вежливости, госпожа Велстед. Мы сознаем свои недостатки. Вы видели произведения Джотто, Рембрандта, Сезанна. По сравнению с ними эта картина, скорее всего, кажется вам безделицей».

Бетти начала было возражать, но остановилась. Ее слова очевидно не убедили бы Клэя – или, возможно, принятые на Приюте общественные условности побуждали его преуменьшать достоинства работ местных мастеров, а в таком случае энергичные протесты могли бы показаться невежливыми.

«Ваши комнаты скоро приготовят, – сказал Клэй. – Кроме того, я заказал для вас новую одежду, потому что вам, как я вижу, нечем было заменить ту, в которой вы провели долгий путь».

Бетти застенчиво покраснела и поправила голубые шорты. Ральф тоже слегка порозовел, взглянув на свою потертую куртку. Он вынул из кармана кусочек щебня: «С астероида, где я проводил разведку несколько недель тому назад». Он повертел камешек в пальцах: «Ничего я там не нашел, кроме гранита с включениями граната».

Клэй взял маленький обломок камня и рассмотрел его с необычным почтением: «Не могу ли я оставить этот образец у себя?»

«Разумеется, почему нет?»

Клэй положил камешек на серебряное блюдо: «Вам, наверное, не совсем понятно, чтó этот маленький камень символизирует для нас, людей Приюта. Межзвездные полеты были нашей целью, нашей мечтой в течение двухсот семидесяти одного года».

И снова Клэй упомянул о периоде продолжительностью в двести семьдесят один год! Ральф Велстед подсчитал в уме. По всей видимости, соплеменники Клэя прибыли на Приют в эпоху Великих Блужданий, вскоре после изобретения гиперпространственного двигателя, когда люди разлетелись по Галактике, как пчелы по усеянному цветами полю, и человеческая цивилизация разгорелась в пространстве, как сверхновая звезда.

Клэй провел их в большой зал – в целом простой, но искусно отделанный в деталях. Не обладая достаточными критическими навыками, с первого взгляда Ральф Велстед не сумел различить подробности. Он почувствовал лишь общую атмосферу рыжевато-коричневых, мягко-голубых и водянисто-зеленых тонов дерева, тканей, стекла и керамики – все эти оттенки чудесно сочетались с блеском навощенного темно-коричневого дерева. В конце продолговатого помещения на широком застекленном пюпитре стояли десять больших книг в черных кожаных переплетах. Пюпитр чем-то напоминал алтарь, а установленным на нем книгам, по-видимому, придавалось особое значение, как своего рода иконам.

Они повернули в боковой проход и оказались на дорожке между невысокими деревьями – в саду, пестрящем цветами и ручными птицами. Клэй провел гостей в пристройку из нескольких комнат с окнами, выходившими в сад; из окон струились потоки солнечного света.

«Через эту дверь, – указал Клэй, – вы можете пройти в ванную. Новую одежду уже разложили на постели. Когда вы отдохнете, я буду в главном зале. Ни о чем не беспокойтесь – будьте, как дома».

Велстеды остались одни. Бетти радостно вздохнула и опустилась на постель: «Чудесно, правда?»

«Странно все это!» – заметил Ральф, остановившись посреди комнаты.

«Чтó странно?»

«Главным образом меня удивляет то, что эти люди, очевидно одаренные и умелые, ведут себя так смиренно, будто нарочно умаляют собственное достоинство».

«Они выглядят достаточно уверенными в себе».

«Да, они уверены в себе. Но как только упоминается Земля, они ведут себя так, словно ты вспомнил об Алакланде среди изгнанников-лаков. Земля для них – святыня».

Бетти пожала плечами и стала переодеваться: «Наверное, всему этому есть простое объяснение. В данный момент я устала от догадок. Пойду мыться. Вода, вода, вода! Фонтаны и водопады!»

Они нашли Клэя в большом продолговатом зале, в компании его добродушной супруги и четырех младших детей, каковых старейшина церемонно представил гостям.

Ральф и Бетти уселись на диван, и Клэй налил им бледного желтовато-зеленого вина в маленькие фарфоровые пиалы, после чего сам присел в кресло напротив: «Прежде всего позвольте мне объяснить происхождение нашего мира – или, может быть, вы уже догадались сами?»

«Могу предположить, что эта планета была колонизирована, а затем забыта – потеряна», – сказал Ральф Велстед.

Клэй печально улыбнулся: «Колонизация Приюта носила трагический характер. Двести семьдесят один год тому назад пассажирский звездолет „Этрурия“ потерял управление на пути к Ригелю. По свидетельствам того времени, в соединительной коробке привода произошло замыкание и сплавились электрические шины. Попытка вскрыть коробку, чтобы заменить шины, привела бы к коллапсу гиперпространственного поля. А в отсутствие ремонта корабль продолжал бы лететь, пока не истощились бы источники энергии».

«В те времена это нередко случалось, – заметил Велстед. – Как правило, инженер отключал двигатели с одной стороны, после чего корабль летал по кругу, пока не подоспевала помощь».

Клэй скорбно поморщился: «На борту „Этрурии“ никто не догадался это сделать. Звездолет покинул известную область Галактики и, наконец, приблизился к солнечной системе, планета которой, судя по всему, могла быть пригодной для жизни. Шестьдесят три человека сели в спасательные шлюпки и приземлились на Приюте. Тридцать четыре человека мужского пола, двадцать пять женщин и четверо детей – группа самого разнообразного расового и возрастного состава, от восьмилетней Дороти Пелл до Владимира Хоча, семидесяти четырех лет от роду. Мы все – триста миллионов человек – потомки этих шестидесяти трех».

«Вы быстро размножились!» – с восхищением заметила Бетти.

«Большие семьи, – отозвался Клэй. – У меня девять детей и шестнадцать внуков. С самого начала мы стремились сохранить земную культуру в неприкосновенности для потомков, научить их тому, что мы знали о человеческих традициях. Для того, чтобы тогда, когда наконец прибудут спасатели – а когда-нибудь это должно было случиться – наши дети или дети наших детей могли бы вернуться на Землю не варварами, а достойными гражданами. И бесценным источником информации для нас послужили Десять Книг – единственные книги, которые мы взяли с собой, когда покидали „Этрурию“. И нам повезло – трудно было бы найти более вдохновляющий источник сведений…»

Клэй перевел взгляд на пюпитр с десятью книгами в черных переплетах, стоявший в конце зала, и слегка понизил голос: «Это „Энциклопедия достижений человечества“. Сборник из библиотеки звездолета состоял из десяти небольших томиков – не больше ладони каждый – с тонкими страницами из пластрола. Но они содержали такие сокровища человеческой славы, что мы никогда не смогли бы забыть о предках или прекратить попытки подняться на уровень величайших мастеров. Все лучшие плоды человеческой деятельности мы рассматриваем как стандарты – в музыке, в изобразительном искусстве, в литературе – „Энциклопедия“ содержит описания всех этих шедевров».

«Описания…» – задумчиво произнес Ральф Велстед.

«Иллюстраций не было?» – спросила Бетти.

«Нет, – ответил Клэй. – В первоначальном издании был небольшой указатель иллюстраций. Тем не менее, – он подошел к пюпитру и взял наугад один из томов, – описания не оставляют практически никакой свободы для воображения. Вот, например, что говорится в статье, посвященной музыке Баха: «Когда появился Бах, токката была экспериментальной, еще не определившейся музыкальной формой – своего рода развлекательным упражнением, tour de force, позволявшим исполнителю демонстрировать виртуозность. В руках Баха токката становится благороднейшим, универсальным выразительным средством. Тема звучит как импровизированный наигрыш, только что пришедший в голову. Но затем вступает гармоническое сопровождение – исходная тема начинает сверкать, как призматический калейдоскоп, приобретает устойчивую структуру и постепенно вырастает в чудесную звуковую пирамиду».

В здесь – о Бетховене: «Поистине бог музыки! Его звуки – голос мира, пышная процессия всех великолепных эффектов, доступных воображению. Бетховен производит впечатление, подобное воздействию стихийных сил – солнечных закатов, морских бурь, видов, открывающихся с горных вершин».

А вот отрывок о Леоне Бисмарке Байдербеке: «Из раструба его инструмента льется такой бушующий поток экстаза, торжества и невыразимой радости, что сердце человека сжимается от того, что он не может всецело слиться с этим потоком»». Клэй закрыл книгу и поставил ее обратно на пюпитр: «Таково наше наследие. Мы постарались – в силу наших скромных способностей – воплотить в жизнь эти основы первоначальной земной культуры».

«Должен сказать, вы в этом преуспели», – суховато заметил Ральф Велстед.

Бетти медленно и глубоко вздохнула.

Клэй покачал головой: «Вы не можете об этом судить, пока не познакомитесь с Приютом поближе. Мы сумели более или менее обустроить цивилизованную жизнь, хотя условия нашего существования должны показаться не слишком впечатляющими по сравнению с великими городами и роскошными дворцами Земли».

«Нет-нет, это совсем не так!» – возразила Бетти, но Клэй остановил ее вежливым жестом: «Не считайте себя обязанными нам льстить. Как я уже упомянул, мы сознаём свои недостатки. Наша музыка, например – приятная, порой волнующая, иногда даже глубокая – никогда не достигает вершин проникновения, о которых говорит «Энциклопедия».

Наши изобразительные искусства достигли довольно высокого уровня в техническом отношении, но мы тщетно пытались бы имитировать Сёрá, «светящегося светлее света», или Брака, «закономерности ума которого превращаются в закономерности сочетаний цветов, отображающие закономерности жизни», или Сезанна, «плоскости которого, скрывающиеся под личиной естественных объектов, маршируют, сливаются и сталкиваются в соответствии с безжалостной логикой, завихряющейся смерчем, принуждающей мозг признать абсолютную безукоризненность композиции»».

Бетти тревожно взглянула на мужа, опасаясь того, что Ральф выскажет то, что – как она прекрасно знала – было у него на уме. К ее облегчению, он хранил молчание и только смотрел, задумчиво прищурившись, на Клэя. Со своей стороны, Бетти решила впредь высказывать лишь самые уклончивые, ни к чему не обязывающие замечания.

«О нет! – огорченно сказал Клэй. – Мы делаем все, что можем, и в некоторых направлениях, разумеется, достигли большего, чем в других. Изначально мы пользовались преимуществом памяти обо всем опыте, накопленном человечеством. Прокладывали пути, понимая, каких ошибок следовало избегать. У нас никогда не было никаких войн, никакого принуждения. Мы никогда никому не позволяли приобрести неограниченную власть. Но старались вознаграждать тех, кто добровольно брал на себя ответственность.

Наши преступники – а их теперь очень мало – после первого и второго нарушений проходят курс психиатрического лечения; после третьего нарушения их стерилизуют, а после четвертого – казнят. Наши конституционные законы предусматривают сотрудничество и внесение вклада в общественное благосостояние, хотя диапазон вариантов такого вклада практически неограничен. Мы не приносим себя в жертву обществу, как какой-то священной колеснице. Человек может быть настолько общительным или настолько замкнутым, насколько это его устраивает – постольку, поскольку он не нарушает основной закон».

Клэй помолчал, переводя взгляд с Ральфа на Бетти и обратно: «Теперь вы примерно понимаете, как мы живем?»

«Более или менее, – ответил Ральф Велстед. – По крайней мере, в общих чертах. Возникает впечатление, что в области технологии вы тоже добились значительного прогресса».

Клэй задумался: «В каком-то смысле, да. С другой стороны – нет. У нас были инструменты и оборудование из спасательных шлюпок, у многих были технические навыки, и, что важнее всего, мы знали, чтó мы хотели сделать. Основная цель, разумеется, заключалась в том, чтобы снова покорить космос. Мы смогли изготовить реактивные двигатели, но они не позволяли вылететь за пределы нашей солнечной системы. Наши ученые приближаются к раскрытию секрета гиперпространственного двигателя, но их задерживают кое-какие практические трудности».

Ральф Велстед рассмеялся: «Изобрести гиперпространственный двигатель рациональным путем невозможно. Это философский вопрос, о котором безрезультатно спорят уже сотни лет. Разум – абстрактная идея – есть функция обычного пространства-времени. Гиперпространственный двигатель не отличается свойствами, общими с такими идеями, в связи с чем человеческий ум в принципе не может решить проблему гиперпространственного перемещения. Только эксперимент, метод проб и ошибок, позволяет решить эту задачу. Думать о ней бесполезно».

«Гм! – поднял брови Клэй. – Ваша концепция отличается новизной. Но ваше присутствие на Приюте делает решение проблемы излишним, так как вы можете связать нас с колыбелью человечества».

Бетти чувствовала, что слова готовы были сорваться с языка ее мужа. Она сжала кулаки и приложила все возможные усилия в надежде передать мысли Ральфу молча, телепатически. Может быть, ее усилия не пропали даром – потому что Ральф Велстед всего лишь сказал: «Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы вам помочь».

Они осмотрели Митилену и посетили близлежащие города – Тиринф, Илиум и Дикти. Они познакомились с индустриальными комплексами, с генераторами атомной энергии, фермами и школами. Они присутствовали на заседании Совета Путеводителей – где и Ральф, и Бетти выступили с краткими речами – и обратились к населению Приюта по телевидению. Их слова размножили и распространили все агентства новостей на планете.

Они слушали музыку на склоне зеленого холма – оркестр играл в тени гигантских дымчато-черных деревьев. Они любовались живописью и скульптурами мастеров Приюта в музейных галереях, в частных домах, а также на площадях и в общественных учреждениях. Они прочли несколько местных литературных произведений и познакомились с научными достижениями Приюта, примерно эквивалентными земным. И все это время они поражались тому, как много успело сделать такое небольшое число людей всего лишь за два с половиной века.

Они заходили в лаборатории, где триста инженеров и ученых пытались найти сочетание магнитных, гравитационных и вихревых полей, позволявшее совершать межзвездные полеты. Ученые напряженно, затаив дыхание, наблюдали за тем, как Ральф Велстед осматривал их аппаратуру.

С первого взгляда он понял, в чем заключалась суть их проблемы. В свое время он читал о таких же экспериментах, проводившихся на Земле триста лет тому назад, и о фантастической случайности, благодаря которой Роман-Фортески и Глэдхайм сумели заключить генерирующую матрицу в кварцевый додекаэдр. Только такая же невероятная случайность – или информация, предоставленная Ральфом Велстедом – позволила бы ученым Приюта разгадать секрет гиперпространственного двигателя.

И Ральф молча, задумчиво вышел из лаборатории, провожаемый разочарованными взглядами технологов. Бетти тоже смотрела ему вслед – с удивлением – и на протяжении оставшейся части дня между ними сохранялось некоторое напряжение.

Поздно вечером, в тот же день, они лежали в темноте – тревожно, не смыкая глаз, чувствуя давление мыслей, обуревавших их обоих. Наконец Бетти нарушила молчание – настойчивым тоном, не оставлявшим сомнений в ее чувствах: «Ральф!»

«Да?»

«Почему ты ничего не сказал в лаборатории?»

«Осторожно! – пробормотал Ральф. – Нас могут подслушивать».

Бетти презрительно рассмеялась: «Мы не на Земле. Здесь нам доверяют, они – порядочные люди…»

Настал черед Ральфа рассмеяться – точнее, невесело усмехнуться: «Именно поэтому я ничего не говорю, когда дело доходит до гиперпространственного двигателя».

Бетти замерла: «Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, что эти люди настолько хороши, что… будь я проклят, если я их испорчу!»

Бетти расслабилась, вздохнула и медленно спросила – понимая, что поднимает исключительно трудный и спорный вопрос: «Почему ты считаешь, что это их испортит?»

Ральф Велстед фыркнул: «Это предельно ясно. Ты была у них в домах, читала их поэтов, слушала их музыку…»

«Конечно. Эти люди проводят каждую секунду своей жизни в… ну, скажем так, в состоянии экзальтации. В неслыханном и невиданном доселе состоянии преданности созиданию!»

Ральф мрачновато отозвался: «Они живут в состоянии величайшего заблуждения, когда-либо наблюдавшегося в человеческой истории, и приближаются к чудовищному разочарованию, к катастрофе. Как человек, напившийся до одурения и собирающийся взлететь с края крыши».

Бетти посмотрела на мужа в темноте: «Ты с ума сошел?»

«Сегодня они живут в состоянии экзальтации, как ты сама сказала – но что будет, когда этот радужный пузырь лопнет?»

«Почему бы он лопнул? – не сдавалась Бетти. – Почему они не могли бы…»

«Бетти! – холодно и язвительно прервал ее Ральф Велстед. – Ты когда-нибудь видела общественный парк на Земле после праздника?»

Бетти горячилась: «Да, это ужасно. Потому что на Земле у людей нет чувства солидарности!»

«Вот именно! – сказал Ральф. – А на Приюте есть такое чувство. Их тесно связывает стремление сделать за два столетия то, что на Земле заняло семь тысяч лет. Если можно так выразиться, все они обращены лицом в одну сторону, идут к одной цели, движимые одним и тем же побуждением. Но когда это побуждение исчезнет, неужели ты думаешь, что они будут по-прежнему придерживаться возвышенных идеалов?»

Бетти промолчала.

«Человеческие существа, – продолжал рассуждать Ральф Велстед, – добиваются наибольшего, когда они в трудном положении. В таком положении, когда не сделать все возможное означало бы потерпеть полный провал. На Приюте люди оказались в трудном положении – и выжили, победили. Дай им возможность бездельничать, жить на деньги туристов – что тогда?

Но это еще не все. В сущности, это только половина дела. Здешние люди, – Ральф выразительно подчеркнул следующие слова, – живут во сне. Они – жертвы Десяти Книг. Они понимают буквально каждое слово «Энциклопедии» и из кожи лезут вон, чтобы приблизиться к тому, что рассматривают в качестве стандартов земной цивилизации.

Их собственные изобретения и произведения, с их точки зрения, далеко не соответствуют тому, что авторы «Энциклопедии» называют «достижениями человечества». Надо полагать, болван, составлявший эту «Энциклопедию», работал в рекламном агентстве, – Ральф Велстед рассмеялся. – Шекспир сочинял неплохие пьесы, не спорю. Но никто никогда не видел, как «пламя возгорается из искр, высеченных его словами, как его страницы переворачиваются сами собой, словно под порывами ветра».

Вполне возможно, что Сибелиус – великий композитор; не мне об этом судить, я плохо разбираюсь в музыке. Но кто из его слушателей поистине «становился частью финского льда, пахнущей мхом влажной почвы, хрипло дышащего леса» – как заверяет нас автор Десяти Книг?»

«Он просто-напросто старался со всей возможной живостью отобразить сущность произведений художников и музыкантов», – Бетти вступилась за автора энциклопедических дифирамбов.

«В этом, конечно, нет состава преступления, – согласился Ральф. – На Земле мы привыкли считать ложью любой печатный текст. По меньшей мере, мы не принимаем за чистую монету все, что написано, и автоматически делаем скидку процентов на пятьсот. Обитателям Приюта не сделали такую прививку от лжи. Они верят каждому слову своих Десяти Книг. Это их священный текст, их Библия. Они пытаются сравняться во всеми когда-либо существовавшими достижениями».

Бетти приподнялась на локте и тихо, торжествующе заявила: «И преуспели в этом! Ральф, они добились своего! Они приняли вызов, сравнялись со всем, что когда-либо было сделано на Земле, и даже преодолели этот рубеж! Ральф, я горжусь тем, что принадлежу к человеческой расе».

«К тому же виду животных, – сухо поправил ее Ральф Велстед. – Местные жители – потомки представителей всевозможных рас, метисы».

«Какая разница? – резко спросила Бетти. – Ты уже придираешься к словам. Ты прекрасно знаешь, чтó я имею в виду».

«Мы отвлеклись, – устало заметил Ральф. – Важнейший вопрос не относится к обитателям Приюта или к их достижениям. Конечно, их достижения чудесны – сегодня! Но что с ними будет, когда они подвергнутся влиянию Земли, как ты думаешь?

Ты думаешь, их производительность не снизится, когда недостижимая цель исчезнет? Когда они найдут Землю такой, какова она есть – воровской притон, бедлам бесконечного нытья и раздоров, набитый до отказа напыщенными посредственностями и дешевым надувательством? На Земле художники больше не рисуют ничего, кроме голых баб – если вообще умеют рисовать, а музыканты занимаются только тем, что производят звуки, звуки, звуки – любые звуки, какие только прикажут производить телевизионные продюсеры? Что будет с благородными мечтами обитателей Приюта?

Какое разочарование их ожидает, какое отвращение! Помяни мое слово, половина местного населения покончит с собой, а другая займется проституцией и начнет обсчитывать туристов. Им не под силу с этим справиться. Лучше оставить их такими, какие они есть, со всеми их несбыточными мечтами. Пусть думают, что мы с тобой – последние мерзавцы. Нам пора удрать с этой планеты и вернуться к себе подобным».

«Рано или поздно их кто-нибудь все равно найдет», – упавшим голосом сказала Бетти.

«Может быть. А может быть и нет. Мы сообщим, что в этой области космоса никого и ничего нет. Что, по сути дела, чистая правда – если не считать Приюта».

Бетти откликнулась жалобным голоском: «Ральф, я не смогу. Я не смогу нарушить их доверие».

«Даже для того, чтобы они оставались доверчивыми?»

Бетти взорвалась: «Неужели ты не понимаешь, что наше позорное бегство приведет к такому же разочарованию? Наше прибытие – кульминация их почти трехвековой истории. Подумай о том, как у них опустятся руки, если мы улетим!»

«Они работают над созданием гиперпространственного двигателя, – упорствовал Ральф. – Вероятность того, что это у них получится, ничтожно мала. Но они этого не знают. Им удалось генерировать поле, и они думают, что достаточно будет правильно отрегулировать подачу энергии и обеспечить более эффективную изоляцию. Они понятия не имеют, что первый гиперпространственный скачок возник, когда стал плавиться свинцовый резервуар, и Глэдхайм, чтобы проверить его, взял настольную лампу в виде чугунного уличного фонаря».

«Ральф! – пожала плечами Бетти. – Ты очень логично рассуждаешь. Твои аргументы вполне последовательны – но совершенно неудовлетворительны в эмоциональном отношении. Они не кажутся мне справедливыми».

«Пф! – фыркнул Ральф. – Давай не будем заниматься мистикой».

«И в то же время, – тихо прибавила Бетти, – давай не будем изображать из себя господа бога».

Наступило длительное молчание.

«Ральф?» – позвала Бетти.

«Что?»

«Разве нет какого-нибудь способа, ну какого-нибудь…»

«Какого-нибудь способа – сделать чтó?»

«Почему мы обязаны нести ответственность за такое решение?»

«А кто еще может принять это решение? Мы стали своего рода инструментами судьбы».

«Но это их жизнь, а не наша».

«Бетти! – Ральф Велстед устал спорить. – В данном случае мы никак не можем сложить с себя ответственность. Только от нас зависит, в конечном счете, пустить их на Землю или нет. Только мы можем видеть обе стороны ситуации. Это ужасное решение – но я говорю „нет“».

Они больше не спорили – и, по прошествии какого-то времени, заснули.

Поздно вечером, через три дня, когда Бетти собралась раздеваться перед сном, Ральф остановил ее. Она взглянула на него широко раскрытыми глазами, ее зрачки испуганно почернели.

«Положи в сумку все, что хочешь взять с собой. Мы улетаем».

Бетти замерла, напряглась, но постепенно расслабилась и сделала шаг к мужу: «Ральф…»

«Да?»

Она не могла найти в его топазовых глазах никакой мягкости, никакой неуверенности: «Ральф, это опасно. Если они нас поймают, нас казнят – за чудовищное предательство». Отвернувшись, она пробормотала: «И они будут по-своему правы».

«Придется рискнуть. Помнится, я сказал то же самое, когда мы решили приземлиться. Все мы когда-нибудь умрем. Возьми свои вещи, и пойдем отсюда!»

«Нужно хотя бы оставить записку – что-нибудь…»

Ральф указал на конверт: «Вот записка. Я поблагодарил их за гостеприимство. Написал, что мы – преступники, из-за чего не можем вернуться на Землю и не хотим никому объяснять, как это можно было бы сделать. Лучше я ничего не смог придумать».

В голосе Бетти снова послышалось раздражение: «Будь спокоен, они тебе поверят».

Она угрюмо засунула в сумку несколько небольших сувениров: «До звездолета далеко».

«Мы поедем на машине Клэя. Я наблюдал за ним и знаю, как управлять экипажем».

Бетти содрогнулась от сдавленного язвительного смеха: «Мы еще и машину у него уведем!»

«Ничего не поделаешь», – с каменным лицом отозвался Ральф. Он подошел к двери, прислушался. Ничто не нарушало тишину в мирно спящем доме. Он вернулся туда, где его ждала Бетти, холодно, неодобрительно наблюдавшая за его маневрами.

«Сюда! – прошептал Ральф Велстед. – Наружу, через террасу».

Они вышли под безлунное ночное небо Приюта – в естественном русле на террасе едва слышно журчал ручей.

Ральф взял жену за руку: «Теперь осторожно, не заходи в заросли бамбука». Она сжал ее руку, и они замерли на месте. Из окна послышался тревожный вздох – сменившийся облегченным бормотанием человека, на секунду разбуженного дурным сном.

Медленно, как плавящееся на огне стекло, они опять стали двигаться, прокрались поперек террасы и вышли на газон перед домом. Обогнув огород, они увидели силуэт электромагнитного экипажа.

«Залезай! – прошептал Ральф. – Я буду подталкивать машину, пока мы не скроемся за поворотом».

Поднимаясь на сиденье, Бетти со скрипом задела подошвой за металл. Ральф застыл и прислушался, вглядываясь в темноту, как филин. В доме царила тишина – тишина успокоения и доверия… Ральф подтолкнул экипаж – тот легко заскользил над травой, почти не оказывая сопротивления после преодоления первоначальной инерции.

Машина внезапно остановилась. И Ральф снова застыл на месте: сигнализация? Нет, на Приюте не было воров – за исключением двух незваных гостей с Земли. Ловушка?

«Якорь!» – прошептала Бетти.

Конечно! Ральф Велстед едва не застонал от облегчения. Каждая машина здесь стояла на якоре, чтобы ее не унесло ветром. Он нашел якорь, вставил его в углубление на корпусе машины, и теперь экипаж беспрепятственно поплыл по воздуху вдоль ведущего к дому Клэя туннеля, образованного древесными кронами. За поворотом Ральф подбежал к дверце экипажа, запрыгнул в него и нажал на педаль акселератора – машина поехала с легкой грацией каноэ, дрейфующего по течению. Оказавшись над шоссе, Ральф включил передние фары, и они понеслись в ночи.

«А на Земле мы все еще ездим на колесах, – процедил сквозь зубы Ральф. – Если бы только у нас была хотя бы толика местного прилежания и местной добросовестности…»

Мимо мчались встречные машины. Лица Ральфа и Бетти мгновенно озарялись фарами – они пригнулись к ветровому стеклу.

Экипаж подъехал к парку, где остался их звездолет. «Если кто-нибудь нас остановит и спросит, – прошептал Ральф на ухо жене, – мы просто приехали взять кое-какие личные вещи. В конце концов, мы не в тюрьме».

Но он все равно осторожно объехал корабль по кругу перед тем, как подойти к нему ближе, после чего подождал несколько секунд, напряженно вглядываясь в темноту. Вокруг не было ни звука, ни проблеска света, ни какого-либо признака охраны или наблюдения.

Ральф Велстед выскочил из машины: «Скорее! Подбеги к лестнице и поднимись внутрь. Я за тобой».

Они бросились к звездолету во мраке, взобрались по ступенькам, приваренным к корпусу – Ральф едва ощущал холодную сталь разгоряченными пальцами. Оказавшись в кабине, он захлопнул люк, закрепил его зажимами, бросился к пульту управления и включил реакторы. Опасное дело! Но прогреть двигатели надлежащим образом можно было после выхода из атмосферы. Звездолет поднялся – редкие огни Митилены покачнулись внизу и пропали во мраке. Ральф Велстед вздохнул – он внезапно почувствовал себя разбитым, но в то же время ему стало тепло, он расслабился.

Выше, выше! Планета превратилась в сферу – из-за ее ночного полушария выглянуло светило – 2932 Эридана; внезапно, без ощущения пересечения какой-либо границы, они оказались в открытом космосе.

Ральф Велстед вздохнул: «Боже мой, какое облегчение! Никогда не думал, что пустое пространство покажется мне таким прекрасным».

«Мне оно тоже кажется прекрасным, – сказал Александр Клэй. – Я его никогда раньше не видел».

Ральф вихрем развернулся и вскочил на ноги.

Клэй вышел из двигательного отсека; у него на лице было странное выражение – Велстед истолковал его, как проявление холодной, убийственной ярости. Бетти стояла спиной к перегородке, переводя взгляд с одного на другого; ее лицо вообще ничего не выражало.

Ральф Велстед медленно отступил от пульта управления: «Что ж! Вы нас поймали с поличным. Надо полагать, вы думаете, что мы очень нехорошо с вами обошлись. Может быть, это действительно так. Но моя совесть чиста. И мы не вернемся. Похоже на то, что вы захотели проехаться – и это вам удалось. Хотя, по мере необходимости…» Ральф многозначительно замолчал, после чего спросил: «Как вы оказались в звездолете?» Прищурившись, Ральф задал еще два вопроса: «Зачем? И почему именно сегодня?»

Клэй медленно покачал головой: «Ральф, вы почему-то принимаете нас за дураков, да и за трусов в придачу».

«Что вы имеете в виду?»

«Я имею в виду, что мне понятны ваши побуждения – и я восхищаюсь ими. Хотя, на мой взгляд, с вашей стороны было опрометчиво действовать прежде, чем посоветоваться с теми, кого ваши действия касаются самым непосредственным образом».

Ральф Велстед набычился, неподвижно глядя на Клэя: «Я несу всю ответственность за свои действия. Мне это не нравится, но я не боюсь».

«И это делает вам честь, – мягко сказал Клэй. – На Приюте мы, как правило, совместно несем ответственность, распределяем ее. Не уменьшая тем самым ее бремя, как вы понимаете, но поручая десятку – или сотне, или тысяче – умов решение проблемы, которая может оказаться слишком сложной для одного человека. Вы нас не цените, Ральф. Вы думаете, что мы малодушны, лишены инициативы».

«Нет, – возразил Ральф. – Не совсем так…»

«Наша цивилизация возникла, прежде всего, на основе способности к приспособлению, к динамичному развитию, – продолжал Клэй. – Мы…»

«Вы не представляете себе, к чему вам придется приспосабливаться, – резко прервал его Ральф Велстед. – Ни к чему хорошему. Вас ожидают всевозможные злоупотребления, проделки мошенников и миллионы туристов, которые превратят вашу планету в то, во что отряд мародерствующих солдат-оккупантов превращает первую встречную хорошенькую девушку».

«Проблемы будут», – согласился Клэй. Теперь его голос становился звучным: «Но мы этого хотим, Ральф. Мы хотим проблем. Мы изголодались по проблемам обычного человеческого существования. Мы хотим снова слиться с потоком жизни. И даже если это означает, что нам придется проливать пот и слезы, мы этого хотим. Так же как вы, мы сделаны из плоти и крови. Мы не желаем впадать в нирвану – мы хотим испытать наши способности. Мы хотим бороться, плечом к плечу с лучшими людьми, за лучшее человечество. Разве вы не боретесь с тем, что не считаете справедливым?»

Ральф Велстед угрюмо покачал головой: «Я больше не лезу в драку. Противник слишком силен. Я пытался – в молодости – но сдался. Может быть, именно поэтому мы с Бетти блуждаем в дальнем космосе, на краю неизвестности».

«Нет! – смешалась Бетти. – Это еще не все, Ральф, и ты это знаешь. Мы занимаемся изысканиями потому, что тебе это нравится. И тебе нравится иметь дело с людьми так же, как всем остальным – даже если они играют не по правилам и всё ставят с ног на голову».

«Играют не по правилам и всё ставят с ног на голову, – Клэй повторил эти слова с таким выражением, как будто пробовал редкий деликатес. – Именно то, чего нам не хватает на Приюте. В старые добрые времена у нас было достаточно суматохи и беспорядка. Предки бросались с головой в омут, чтобы подчинить себе новый незнакомый мир. Мы его подчинили. Еще сто лет отсутствия настоящих проблем, и мы погрузимся в наркотические бредни, поддадимся апатии, выродимся».

Ральф Велстед молчал.

«Нельзя забывать, Ральф, – говорил Клэй, – что мы неотделимы от человечества. Если дела идут хорошо – прекрасно. Но если существуют проблемы, мы хотим способствовать их решению. Вы сказали, что для вас противник оказался слишком силен. Но думаете ли вы, что у противника хватит сил бороться с целой планетой? С тремястами миллионами отточенных, добросовестных умов?»

Ральф пристально смотрел на собеседника, его воображение оживилось: «Не вижу, каким образом…»

Клэй улыбнулся: «Я тоже не вижу. Пусть эту задачу решают триста миллионов человек. В такой перспективе она не представляется слишком сложной. Тремстам умам потребовалось три дня, чтобы понять, каким образом кварцевый додекаэдр…»

Ральф вздрогнул и с укором взглянул на жену: «Бетти!»

Она покачала головой: «Я сообщила Клэю о нашем разговоре, о нашем споре. Мы долго обсуждали этот вопрос. Я рассказала ему всё – и обещала подать сигнал, когда мы попробуем сбежать. Но я ни словом не упомянула гиперпространственный двигатель. Если они его сделали, это их собственное открытие».

Ральф Велстед медленно повернулся к Клэю: «Вы открыли его? Открыли? Но это невозможно!»

«Ничего невозможного, – возразил Клэй. – Вы сами намекнули на сущность головоломки, когда сказали, что человеческий разум в этом случае бесполезен, так как гиперпространственный двигатель работает в условиях, несовместимых с человеческими представлениями. Так что мы сосредоточили внимание не на двигателе как таковом, а на условиях его функционирования. Первые результаты были получены, когда мы рассмотрели возможность одновременного перемещения в двенадцати направлениях – отсюда и эксперимент с додекаэдром. Интуитивная догадка, если хотите – но эксперимент удался».

Ральф вздохнул: «Вы победили. Я сдаюсь. Клэй, теперь вся головная боль – ваша. Вы сами того хотели. Что вы намерены делать? Вернуться на Приют?»

Клэй улыбнулся с выражением, напоминавшим нежность: «Мы уже в космосе, так или иначе. Я хотел бы взглянуть на Землю. Провести там месяц, инкогнито. А потом мы вернемся на Приют, и я отчитаюсь перед моим миром. После чего все мы – триста миллионов – подождем звонка, чтобы выйти на ринг и начать первый раунд».

БОГ И ХРАМОВЫЙ ВОР

Будучи занят по горло неотложным делом спасения своей шкуры, Брайер Келли не успел избавиться от маскировочного костюма. Авантюра оказалась гораздо опаснее, чем он предполагал. Ни в коем случае он не рассчитывал попасть в такую адскую переделку.

До того момента, когда он вступил в причудливый темный храм Северного Города, маскировка служила ему хорошо. Он ничем не отличался от жрецов Ханя – никто даже не взглянул на него дважды. В храме он остался один, и в маскараде не было необходимости.

Внутренность храма производила странное, но глубокое впечатление. Потолок поддерживался готической вязью стропильных ферм, альковы вдоль стен были завалены старинной рухлядью. Черные драпировки приглушали и поглощали свет красных и зеленых фонарей.

Медленно проходя вдоль центрального нефа, Келли ощущал нервное покалывание по всему телу – он приближался к высокому черному зеркалу в дальнем конце, глядя, как завороженный, на свое отражение, принимавшее угрожающие размеры. Келли пригляделся бы внимательнее к полупрозрачным глубинам за зеркалом, если бы не заметил самоцвет: горевший холодным зеленым пламенем шар, лежавший на черной бархатной подушке.

Пораженный красотой камня, Келли поднял его и повертел в пальцах – и тут же началась суматоха. Красные и зеленые огни мигали, сигнальная сирена ревела, как бешеный бык. В альковах, как по волшебству, появились мстительные жрецы, и маскировочный костюм стал существенной помехой. Пока он бежал – обратно вдоль нефа, вниз по шатким ступеням, по вонючим задворкам к своему аэромобилю – трубчатая черная риза стесняла движения ног. Теперь, когда он сгорбился над панелью управления, капли пота выступили под белым гримом, кожа изнывала от чесотки.

В трех метрах под машиной убегали за корму покрытые коркой соли илистые отмели. Грязно-желтые тростники хлестали по корпусу. Прижимая локоть к бедру, Келли нащупал твердую округлость драгоценности. Удача вызывала у него смешанные эмоции – главным образом мрачные предчувствия. Он опустил аэромобиль ближе к солончаку. «Еще пять минут, и я буду за пределами радиуса действия радара, – думал Келли. – А вернувшись в Сорвиголовку, снова стану одним из пятидесяти тысяч. Там меня трудно будет найти, если не проболтаются Эрли или Мэйпс…»

Он рискнул взглянуть на экран заднего вида. Северный Город все еще вздымался из мрачных прибрежных низин, как гипертрофированный остров Мон-Сен-Мишель. Туманные испарения замутнили его – конический силуэт постепенно сливался с небом и в конце концов исчез за горизонтом. Келли слегка приподнял нос машины, постепенно поднимаясь к жаркому белому солнцу, Магра-Таратемпосу.

Атмосфера становилась разреженной, небо чернело, появились звезды. Келли сразу узнал старое земное Солнце – желтоватую звезду между Сад-аль-Суудом и Сад-аль-Меликом в созвездии Водолея – всего лишь тридцать световых лет до родной планеты…

Послышался тихий шипящий звук. Свет изменился – он больше не был белым, он стал красным. Келли моргнул и в замешательстве посмотрел по сторонам.

Магра-Таратемпос исчез. Внизу слева, над горизонтом, громоздилось гигантское красное светило. Под ним, в новом винно-красном зареве, простирались болотистые солончаки.

Ошеломленный, Келли переводил взгляд с солнца на планету и снова в небо, где только что сиял Магра-Таратемпос.

«Я сошел с ума! – сказал Келли. – Если только…» Два или три месяца тому назад в Сорвиголовке ходили странные слухи. Не зная, чем еще развлечься, местные острословы превратили всю эту историю в шутку, она постепенно наскучила, и о ней забыли.

Келли, работавшему компьютерным оператором на астронавигационной станции, это происшествие было известно во всех подробностях. Она заключались в следующем. Пьяный сборщик пыльцы подставил ногу строгому и суровому жрецу Ханя, затянутому в черную трубчатую ризу, и тот плюхнулся в болото. Жрец высунул белое лицо из-под капюшона рясы, как черепаха – голову из-под панциря, и прохрипел на северогородском жаргоне: «Ты оскорбил жреца Ханя! Насмехаешься над нами и над именем Великого Бога! Грядет возмездие! Наступил Седьмой Год – безбожники-земляне, вы попытаетесь сбежать, но вам некуда будет бежать!»

Слухи о проклятии жреца переходили из уст в уста. Келии помнил, с каким радостным возбуждением рассказывали об этом случае. Он поморщился и снова рассмотрел небо – его снова охватило предчувствие беды.

Факты оставались фактами, их невозможно было отрицать. Магра-Таратемпос исчез. В другой части неба появилась незнакомая звезда.

Келли забыл о радарах слежения, направил аэромобиль вверх и вылетел на орбиту. Расположение звезд изменилось. Половина неба покрылась мраком – в нем изредка мерцали одинокие звезды и виднелись смутные облачка далеких галактик. С другой стороны вдоль четверти неба протянулось огромное пятно – узкая длинная светящаяся полоса с утолщением посередине, вся усеянная миллионами мельчайших ярких точек.

Келли выключил двигатель; аэромобиль дрейфовал в пространстве. Несомненно, светящееся пятно было галактикой – так она выглядела с внешнего края. Ощущая все большее замешательство, Келли снова взглянул на планету. На юге можно было заметить треугольное плоскогорье, выступавшее из солончаковой равнины, а далеко на севере – неровный ступенчатый конус, город Ханя.

«Хорошо, допустим, что это так, – сказал себе Келли. – Если я не спятил – а, судя по всему, я все еще в своем уме – кто-то взял целую планету и перенес ее на орбиту вокруг другой звезды… Мне приходилось слышать о многих странных вещах, но это превосходит всякое понимание…»

Он почувствовал тяжесть самоцвета в кармане – и его снова охватила волна опасений. Насколько ему было известно, жрецы Ханя не могли его опознать. В Сорвиголовке остались Эрли и Мэйпс, подстрекавшие его к дикой эскападе – но они, конечно, придержат языки. Всем остальным он сообщил, что летит к себе на дачу, на берег озера – а там никто не мог знать, где он был и что он делал… Келли повернул аэромобиль вниз, к Сорвиголовке, и через полчаса приземлился у своей дачи на берегу озера Ленор. Он очистил лицо от грима; ризу он уже раньше выбросил в болото, а тяжелый драгоценный камень все еще лежал у него в кармане.

Дача – приземистое сооружение с плоской крышей, алюминиевыми стенами и стеклянным фасадом, в лучах нового солнца казалась странной и незнакомой. Келли осторожно приблизился к входной двери, посмотрел направо и налево. Вокруг никого не было, он не заметил ничего необычного. Келли приложил ухо к двери. Ни звука.

Отодвинув дверную панель, он сделал шаг внутрь и быстро обвел взглядом помещение. Все оставалось таким, каким было, когда он заходил сюда в последний раз. Келли направился к видеофону, но тут же остановился.

Самоцвет!

Он вынул его из кармана и впервые разглядел как следует – сферический камень размером с мяч для игры в гольф. В центре сферы горел ярко-зеленый огонь, постепенно тускневший, распространяясь наружу. Келли взвесил камень на ладони. Он казался неестественно тяжелым. Странная штуковина, в целом красивая и привлекавшая внимание. Можно было представить себе этот камень в ожерелье на шее Линетт Мэйсон…

Но не сейчас! Келли завернул самоцвет в бумагу и опустил его в пустую полулитровую глиняную кружку. За дачей в черном перегное рос старый наклонный коротряс, нависший над крышей наподобие растрепанного серого пляжного зонта. Келли вырыл нору под одним из выступающих кривых корней дерева и захоронил в ней драгоценный камень.

Вернувшись внутрь, он подошел к видеофону, чтобы позвонить на станцию. Как только он протянул руку к кнопочной клавиатуре, прожужжал сигнал вызова… Келли отдернул руку.

Лучше было не отвечать.

Сигнал прожужжал снова – и снова. Келли стоял, затаив дыхание и глядя на пустой экран.

Молчание.

Келли смыл с лица последние остатки грима, переоделся, выбежал наружу, вскочил в аэромобиль и полетел в Сорвиголовку.

Приземлившись у станции, он заметил машину Эрли, запаркованную в обычном месте. Неожиданно Келли почувствовал себя не таким ошеломленным и потерянным. Астронавигационная станция, с ее оборудованием и строгими правилами, сформулированными на Земле, внушала уверенность, ощущение нормальности. Каким-нибудь образом изобретательность и отвага, позволившие людям достигнуть звезд, позволят разгадать возникшую головоломку!

Позволят ли? Изобретательность привела людей в космос, но вряд ли одна изобретательность поможет определить местонахождение планеты, заброшенной на сто тысяч световых лет в неизвестном направлении. Тем более, что у Келли была своя проблема: самоцвет. Келли живо представил себе дачу на озере, растрепанную серую зонтичную крону коротряса и мерцающий под его корнем зеленый глаз священной драгоценности. Он представил себе также, как закутанная в черную рясу фигура жреца Ханя пересекает открытый участок перед дачей, мелькнувшее мертвенно-белое, как мука, лицо…

Тревожно взглянув на огромное красное солнце, Келли зашел в здание станции.

В административном управлении никого не было; Келли поднялся по лестнице в операционный отдел, остановился в дверном проеме и оценил обстановку. Операционный отдел занимал весь верхний этаж квадратного здания. По периметру помещения, под окнами, были расставлены рабочие столы. С потолка спускался полированный цилиндр космоскопа, а под ним светился проекционный экран.

Напротив звездной карты стояли четыре человека, наблюдавших за выползающей из аппарата лентой. Эрли бросил быстрый взгляд на Келии и сразу повернулся обратно к пощелкивающему механизму.

Странно! Эрли должен был заинтересоваться его возвращением – по меньшей мере мог бы поздороваться.

Чувствуя себя неловко, Келли подошел к четырем сотрудникам и прокашлялся: «Что ж, все получилось. Я вернулся».

«Мы заметили», – обронил Эрли.

Келии помолчал, глядя в окно на красное солнце: «Что происходит?»

«Не имею ни малейшего представления. Мы сравниваем спектр этой звезды с данными каталога – на тот случай, если она зарегистрирована. Хватаемся за соломинку, можно сказать».

Снова наступило молчание. Перед тем, как Келли зашел в отдел, эти четверо о чем-то говорили – об этом можно было догадаться по их позам.

Наконец Мэйпс натянуто спросил, как бы между прочим: «Видел новости?»

«Нет, – ответил Келли, – не видел». В голосе Мэйпса чувствовалось что-то личное, не связанное с внезапным перемещением планеты в пространстве. Поколебавшись несколько секунд, Келли подошел к видеофону и набрал код последних новостей.

Экран загорелся – появился вид на болото. Келли пригнулся к изображению. Из болота торчали головы погруженных в трясину двенадцати мальчиков и девочек из средней школы Сорвиголовки. Между головами и по головам жадно ползали небольшие трехногие солончаковые крабы; из илистой грязи выкарабкивались другие – кроме того, крабы очевидно подкапывались к извивающимся от боли детям.

Вопли школьников были невыносимы – Келли протянул руку, чтобы выключить видеофон.

«Не выключай! – резко сказал Эрли – грубее, чем он когда-либо к кому-либо обращался. – Скоро повторят объявление».

Наконец стали передавать объявление – послышался монотонный хриплый диалект жрецов Ханя:

«Один из чужеземцев – подлый вор. Он осквернил храм и украл Семилетний Глаз. Пусть придет и понесет наказание. Пока вор не вернет собственноручно Семилетний Глаз в священный храм Ханя, каждый час один из чужеземцев будет погребен в крабовнике. Если вор не придет, так поступят со всеми исчадиями Земли – все они будут погребены».

Мэйпс напряженно спросил: «Ты украл Семилетний Глаз?»

Келли тупо кивнул: «Да».

Эрли с отвращением крякнул и отвернулся.

Келли жалко оправдывался: «Не знаю, чтó на меня нашло. Он там лежал – горел, как маленькая зеленая луна… И я взял его».

Эрли гортанно выкрикнул: «Так не стой же столбом!»

Келли набрал код на клавиатуре видеофона, поспешно нажимая кнопки дрожащими пальцами. На экране появилось лицо жреца Ханя, смотревшее прямо в глаза Келли.

Келли сказал: «Я украл вашу драгоценность… Больше никого не убивайте! Я верну то, что украл».

Жрец ответил: «Пока ты не вернешься в храм, каждый час одно из исчадий Земли будет умирать страшной смертью».

Келли нагнулся, смел экран со стола внезапным яростным движением руки и повернулся к сотрудникам: «Не глазейте на меня так, будто я во всем виноват! Ты, Эрли, утверждал, что я не смогу даже зайти в храм! И если бы кто-нибудь из вас оказался на моем месте и увидел этот камень – вы тоже его взяли бы».

Мэйпс что-то неразборчиво прорычал. Эрли опустил плечи и отвернулся: «Вполне может быть, что ты прав, Брайер».

Келли спросил: «И мы ничего не можем сделать? Почему мы не сопротивлялись, когда они схватили детей? В племени Ханя миллион душ, а нас – пятьдесят тысяч, но у жрецов Ханя, как известно, нет никакого оружия».

«Они захватили электростанцию, а без электричества мы не можем дистиллировать воду или облучать гидропонику. Мы в западне».

Келли повернулся, чтобы уйти: «Прощайте, сотруднички!»

Никто не отозвался. Келли спустился по лестнице ко входу и вышел на стоянку аэромобилей. Он прекрасно знал, что за ним из окна следят четыре пары глаз.

В кабину, вверх и вдаль! Сначала к даче на озере – выкопать Семилетний Глаз из-под коротряса. Потом – на другую сторону планеты, к серой громаде Северного Города, к темному храму на вершине горы.

Аэромобиль Келли опустился прямо перед фасадом храма. Теперь скрываться было незачем.

Он соскочил на землю и посмотрел вокруг – странные лиловые сумерки спустились на беспорядочный город. Мимо прошли несколько северогородцев – их белые лица на мгновение повернулись к Келли.

Медленно поднявшись по ступеням к храму, Келли нерешительно остановился у входа. Прибавлять дополнительные провокации к его преступлению не имело смысла. Несомненно, жрецы намеревались его убить – зачем было оттягивать или усложнять неизбежную казнь?

«Жрецы! – позвал он, обращаясь в темную глубину храма и стараясь сохранять твердость и спокойствие. – Есть тут кто-нибудь? Я принес вашу драгоценность…»

Никто не ответил. Напряженно прислушиваясь, Келли уловил далекое бормотание, сделал несколько шагов внутрь, пригляделся вдоль центрального нефа. Приглушенный свет красных и зеленых фонарей скорее мешал, нежели помогал что-либо разглядеть. Келли заметил, что поверхность пола в храме приобрела причудливую волнистость. Он сделал шаг вперед – второй, третий – и почувствовал, что наступил на что-то мягкое. У него под ногой мелькнуло что-то белое. Весь пол был покрыт жрецами в черных ризах, распластавшимися лицом вниз.

Жрец, на которого наступил Келли, не издал ни звука. Келли колебался. Шло время… Он отбросил все сомнения и страхи – точнее, загнал их в какой-то угол сознания – и решительно направился вперед, не обращая внимания на то, куда опускались его ступни.

Он шел вдоль центрального нефа с зеленым сферическим камнем в руке. Впереди тускло блестело высокое черное зеркало, и перед ним на черной подушке лежал второй самоцвет – такой же, как тот, который он собирался вернуть. Рядом стоял призрак в черной робе – жрец Ханя; не шелохнувшись, он наблюдал за приближением Келли.

Келли положил украденный камень на подушку, рядом со вторым: «Вот он. Я вернул ваш самоцвет. Сожалею о том, что взял его. Я не подумал… поддался внезапному побуждению».

Жрец взял светящуюся сферу и приложил ее снизу к подбородку так, словно хотел почувствовать тепло зеленого огня: «Твое побуждение стоило исчадиям Земли пятнадцать жизней».

«Пятнадцать? – задыхаясь, переспросил Келли. – Но там было только двенадцать детей…»

«Два часа задержки – еще двоих закопали в крабовнике, – ответил жрец. – Считая тебя самого – пятнадцать».

«Вы слишком много на себя берете! – отважно, но дрожащим голосом заявил Келли. – Убийства…»

«Мне непонятен твой способ выражаться, – прервал его жрец, – но возникает впечатление, что ты обращаешься ко мне с глупыми угрозами. Чтó вы, исчадия Земли, можете сделать против Великого Бога Ханя? Он только что перенес нашу планету на край Галактики!»

Келли не нашел ничего лучше, чем спросить: «Бог Хань – переместил планету?»

«Конечно. Он навсегда унес нас далеко от Земли, к спокойному солнцу – в благодарность за наши молитвы и за приношения Глаз».

Келли произнес старательно беззаботным тоном: «Я вернул вашу драгоценность. Не вижу, почему бы вам стоило так возмущаться по поводу…»

«Смотри! – сказал жрец. – Смотри сюда!» Келли взглянул туда, куда указывал служитель Ханя, и увидел квадратное темное отверстие в полу, окруженное бордюром из полированного камня. «Глубина этой шахты – двадцать девять ваших километров. Каждый жрец Ханя еженедельно спускается в эту бездну и приносит на поверхность корзину кристаллов стеллита. Иногда – очень редко – среди них находят включение Глаза, и тогда празднует весь город… И ты украл у нас такую драгоценность!»

Келли оторвал глаза от входа в шахту. Двадцать девять километров… «Конечно, я не знал…»

«Неважно! Что сделано, то сделано. Теперь планета переместилась, и власть всей Земли неспособна предотвратить наказания, которым тебя подвергнут».

Келли старался придать голосу твердость: «Наказания? Что вы имеете в виду?»

Он услышал шорохи за спиной – звуки приближающихся шагов. Келли обернулся. Черные ризы сливались с черными драпировками храма, призрачно-белые лица словно плавали в воздухе.

«Тебя убьют», – сказал жрец. Келли смотрел в неподвижное мертвенное лицо. «Если тебя интересует, каким именно образом тебя убьют…» Жрец разъяснил леденящие кровь подробности – у Келли пересохло во рту. «Тем самым твоя казнь послужит уроком для других исчадий Земли, чтобы они никогда не отваживались на такие преступления».

Вопреки самому себе, Келли попытался протестовать: «Вы получили камень! Вот он лежит… Если для вас так важно меня убить, убейте – но…»

«Странно! – произнес жрец Ханя. – Вы, исчадия Земли, боитесь боли больше всего, что можете себе представить. Страх – ваш смертельный враг. Мы ничего не боимся…» Жрец взглянул на высокое черное зеркало и слегка поклонился: «Не боимся никого, кроме Великого Бога Ханя».

Келли смотрел на блестящую черную поверхность: «Какое отношение это зеркало имеет к вашему богу?»

«Это не зеркало. Это проход в страну богов. Каждые семь лет жрец идет туда, чтобы принести освященный Глаз в жертву Богу Ханю».

Келли пытался что-либо разглядеть в глубинах зеркала: «Что там, дальше? Какая страна?»

Жрец ничего не ответил.

Келли рассмеялся – резко, жестко – голосом, незнакомым ему самому. Он бросился к жрецу и нанес кулаком удар, вложив в него всю свою силу и весь свой вес. Удар пришелся по тому месту, где у человека была бы челюсть. Келли почувствовал, как треснуло что-то сухое и хрупкое. Жрец вихрем отлетел и повалился, запутавшись в черной ризе.

Келли повернулся к жрецам, стоявшим в нефе – те ахнули от ярости. Отчаявшись, Келли не чувствовал никакого страха. Он снова расхохотался, протянул руки к подушке и схватил оба самоцвета: «Великий Бог Хань живет за зеркалом и перемещает планеты, получая зеленые безделушки? У меня два самоцвета – может быть, Хань переместит планету и для меня…»

Он подскочил к черному зеркалу, протянул руку и почувствовал мягкую податливую поверхность – нечто вроде воздушной завесы. Келли застыл – его охватил внезапный трепет. За зеркалом ожидала неизвестность…

Сзади подступала первая когорта жрецов Ханя. Здесь, в храме, все было известно заранее.

Келли не мог задерживаться. Смерть есть смерть. Если он умрет, проходя через черную завесу, если он задохнется в безвоздушном пространстве – по меньшей мере, такая смерть наступит легко и быстро.

Он наклонился вперед, закрыл глаза, затаил дыхание и прошел через завесу.

Одним шагом Келли преодолел чудовищное расстояние. Такое расстояние нельзя было выразить в километрах или в часах – оно исчислялось лишь в абстрактных, иррациональных количествах.

Он открыл глаза. Глаза видели. Он не умер… Или умер? Келли шагнул вперед, почувствовал твердую поверхность под ногами. Опустив глаза, он обнаружил стекловидный черный материал – в нем разгорались, мерцали и гасли небольшие искры. Созвездия? Вселенные? Или просто искры?

Он сделал второй шаг – как далеко он шагнул? На метр? На километр? На световой год? Он двигался с невероятной легкостью человека, идущего во сне.

Келли стоял на верхнем краю амфитеатра – чаши, подобной лунному кратеру. Еще один шаг привел его в центр амфитеатра. Он остановился, пытаясь убедить себя в том, что все еще находился в полном сознании. Кровь с шумом стучала в ушах. Он покачнулся – и упал бы, если бы здесь существовала сила притяжения. Но ее не было. Ступни примыкали к поверхности благодаря какому-то таинственному воздействию, подобного которому он никогда не испытывал. Кровь продолжала пульсировать у него в ушах. Кровь циркулировала – значит, он был жив.

Обернувшись, он посмотрел назад – и в глазах потемнело: он не мог ничего разглядеть. Повернув голову вперед, он сделал еще один шаг…

Он во что-то вмешивался, оказался не на своем месте. Келли внезапно ощутил, что его присутствие раздражает неких огромных существ.

Он посмотрел вокруг, на стекловидную поверхность – едва заметные лучи серого света просачивались сверху и фокусировались в том углублении, где он стоял. Пространство было огромным, безграничным, лишенным перспективы.

Келли увидел – скорее почувствовал, нежели увидел – существ, которых он потревожил: дюжину нависших, расплывчатых гигантских форм.

Одна из форм породила мысль – смысловое сообщение проникло через пространство в мозг Келли и волей-неволей выразилось в словах: «Что это? Из какого мира?»

«Из моего», – судя по всему, на вопрос ответил бог Хань. Келли переводил взгляд с одной формы на другую, пытаясь определить, где находился ответивший бог.

«Убери это сейчас же…» – в голове Келли возникла неразбериха впечатлений, не находивших словесного выражения. «Нам нужно решить вопрос о…» И снова в мозгу Келли промчался вихрь идей, не поддававшихся переводу. Келли чувствовал, что на нем сосредоточил внимание Хань – и, завороженный, стоял, ожидая неминуемого уничтожения.

Но при этом он вытянул вперед обе руки, державшие самоцветы – зеленое сияние камней проникало между его пальцами. Келли воскликнул: «Подождите! Я пришел, чтобы мою планету переместили на прежнее место! И у меня есть драгоценности, я могу заплатить…»

Он ощутил в уме зловещее давление воли Ханя – оно усиливалось, становилось невыносимым; Келли беспомощно застонал от мучительной боли.

«Подожди!» – послышалась спокойная мысль, трансцендентно ясная и безмятежная.

«Я должен его уничтожить! – возразил Хань. – Это враг тех, кто приносит мне дары».

«Подожди! – удержала его еще одна из гигантских теней, и Келли показалось, что он уловил в этой мысли оттенок враждебности к Ханю. – Мы обязаны судить справедливо».

«Зачем ты здесь?» – спросил у Келли лидер богов.

Келли сказал: «Жрецы Ханя убивают людей моей расы с тех пор, как переместилась планета, на которой мы живем. Это неправильно».

«А! – возникла мысль-восклицание противника Ханя. – Приносящие дары Ханю повинны в порочных, неестественных деяниях».

«Ничтожный, незначительный вопрос, – донеслись беспокойные мысли другой гигантской тени. – Хань должен защищать тех, кто приносит ему самоцветы».

И Келли уловил нечто подразумевавшееся в этих мыслях – а именно, что приношение самоцветов имело жизненно важное значение – боги не могли жить без самоцветов!

Противник Ханя настаивал на обсуждении вопроса: «Несправедливость, допущенная Ханем, должна быть устранена».

Лидер богов размышлял. И теперь Келли ощутил лукавую мысль – очевидно адресованную ему одному. Мысль эту сформировал противник Ханя: «Вызови Ханя…» – продолжение мысли можно было приблизительно истолковать как «на дуэль» или «на поединок». «Я тебе помогу. Успокой свой ум». Лихорадочно пытаясь найти возможность спасения, Келли заставил себя расслабиться и почувствовал, как в его мозг опустилось нечто вроде влажной тени – мозг впитывал эту тень, вмещал ее… Все это продолжалось лишь одно мгновение. Связь прервалась.

Келли чувствовал, что лидер богов склонялся в пользу Ханя, и поспешно выпалил, импровизируя на ходу: «Лидер богов! В одной из легенд Земли человек оказался в стране гигантов. Они хотели его убить, но он вызвал главного гиганта на поединок, на смертный бой». «На поединок из трех испытаний!» – подсказал противник Ханя. «На поединок из трех испытаний, – повторил Келли. – В этой легенде человек победил, и ему было позволено вернуться в родную страну. Позвольте мне вступить в такой поединок с Ханем – в поединок из трех испытаний».

В воздухе сгустилась волна мыслей – от Ханя исходило злобное презрение, от его противника – лукавая поддержка, от лидера богов – доброжелательная насмешка.

«Ты взываешь к варварскому обычаю, – ответил лидер богов. – Однако, исходя из простой, но последовательной логики вещей, это справедливое средство решения вопроса, и твое пожелание будет исполнено. Ты вступишь в поединок с Ханем – в поединок из трех испытаний».

«Зачем терять время? – спросил Хань. – Я могу истолочь его в порошок из частиц, составляющих атомы».

«Нет! – возразил лидер богов. – Испытание нельзя проводить как состязание в силе или власти. Ты и этот человек не согласны по вопросу о справедливости, на который нельзя ответить однозначно. Благополучие расы этого человека противопоставлено благополучию расы тех, кто приносит тебе самоцветы. Так как их интересы равновесны, справедливость не восторжествует в результате неравной борьбы. Испытание следует проводить на основе, не предусматривающей изначальную уязвимость одной из сторон».

«Сформулируем задачу! – предложил противник Ханя. – Тот, кто первый ее решит, победит в испытании».

Хань хранил высокомерное молчание. Лидер богов сформулировал задачу – вопрос чудовищной сложности, требовавший понимания множественных измерений, нескольких направлений движения времени и дюжины концепций, не поддававшихся даже поверхностному пониманию человеческого мозга.

Но противник Ханя тут же вмешался: «Такое испытание вряд ли справедливо, так как оно ни в коей мере не соответствует жизненному опыту человека. Позвольте мне сформулировать другой вопрос».

Его задача сначала застала Келли врасплох, но тут же внушила ему надежду.

Вопрос относился к ситуации, с которой ему пришлось иметь дело примерно год тому назад на астронавигационной станции. Рассматривалась система, позволявшая объединить двадцать пять различных каналов связи – необходимо было генерировать поток протонов, миновавший двадцать пять взаимодействующих электромагнитов, так, чтобы луч частиц точно попадал в фильтр, установленный на другом конце аппарата. Решение было достаточно простым – выражение исходного вектора в терминах уравнения, описывающего систему координат, с учетом напряжения поля. Тем не менее, решение было найдено с помощью компьютера станции только через два месяца. Келли знал это решение, как свои пять пальцев.

«Спеши!» – донеслась до него тайная мысль противника Ханя.

Келли выпалил ответ.

Группа гигантских существ испустила волну изумления – и Келли почувствовал, что его подозревают, что его ум подвергают тщательной инспекции.

«Ты быстро соображаешь!» – с некоторым недоумением отозвался лидер богов.

«Еще одна задача!» – объявил противник Ханя. И снова он поднял вопрос, решение которого было уже известно Келли – вопрос относился к поведению позитронов под поверхностью звезды, входившей в скопление из шести солнц, при заданных значениях температуры и массы каждого из светил. На этот раз Келли соображал быстрее. Он немедленно сообщил ответ – тем не менее, ему удалось опередить Ханя всего лишь на несколько секунд.

Хань протестовал: «Как этот маленький серовато-розовый мозг может соображать быстрее моего космического сознания?»

«Как это возможно? – поинтересовался, в свою очередь, лидер богов. – Как тебе удается так быстро считать в уме?»

Келли лихорадочно искал подходящий ответ, но сумел выдавить лишь не слишком убедительное и путаное заявление: «Я не считаю в уме. Мой мозг состоит из массы клеток, молекулы которых сочетаются, моделируя задачу. Они мгновенно перемещаются и находят решение, после чего я могу сформулировать ответ».

Он тревожно ожидал реакции гигантов, но такое объяснение, судя по всему, удовлетворило их. «Неужели эти существа – боги, если они действительно боги – настолько наивны?» – спрашивал себя Келли. Только поведение противника Ханя позволяло предположить, что они руководствовались сложными побуждениями. Келли чувствовал, что Хань представлял собой древнюю, огромную силу – но жесткую, не умеющую хорошо приспосабливаться. Лидер богов внушал неизмеримое почтение, безмятежный и бесстрастный, как сама Вселенная.

«Что теперь? – спросил противник Ханя. – Задать еще один вопрос? Или можно объявить человека победителем?»

Келли был бы чрезвычайно доволен, если бы боги наконец оставили его в покое, но это, по-видимому, не соответствовало целям противника Ханя, явно наслаждавшегося унижением побежденного бога.

«Нет! – мысли Ханя взревели так, что почти сотрясли воздух звуком. – Я должен смириться с тем, что это ничтожество меня превзошло? Только потому, что его мозги – редкостная игра природы? Я могу отшвырнуть его в тысячах измерений одним мановением мысли, стереть его с лица Вселенной, стереть всякую память о его существовании…»

«И все это только потому, что ты – бог, – язвительно прокомментировал противник Ханя, – потому что ты состоишь из чистой… – опять возникла непереводимая для человека концепция, обозначавшая нечто вроде слияния энергии, божественности, силы и разума. – Человек же – всего лишь сочетание атомов, движущееся благодаря окислению углерода и водорода. Если бы ты был устроен так же, как он, он мог бы вступить с тобой в рукопашный бой и победить».

В умственной атмосфере возникло странное напряжение. В неповоротливые мысли Ханя впервые закралось сомнение.

«Давайте проверим, пусть это будет третьим испытанием», – сдержанно решил лидер богов. Хань мысленно пожал плечами. Одна из гигантских форм-теней сжалась, сконденсировалась вихрем в человекообразную фигуру, становясь все крепче и плотнее. Вскоре напротив Келли стояло напоминавшее человека существо, фосфоресцировавшее зеленым огнем – таким же, как в сердцевине Семилетнего Глаза.

Келли уловил тайную мысль противника Ханя: «Схвати самоцвет у него под затылком».

Келли оценивал медленно приближавшуюся обнаженную фигуру. Она была того же роста и телосложения, что и он сам, но при этом излучала нечеловеческую самоуверенность. Лицо богочеловека было расплывчатым, туманным – впоследствии Келли никогда не мог даже приблизительно описать внешность своего противника.

Келли отвел глаза в сторону. «Как мы будем драться? – спросил он, чувствуя, как по всему его телу выступают капли холодного пота. – По каким-то правилам или без правил?»

«Как придется, без правил, – донеслись спокойные мысли лидера богов. – Организм Ханя теперь настолько же уязвим, как твой. Если ты его убьешь – или хотя бы добьешься того, что Хань потеряет сознание, ты победишь. Если в этом поединке ты потерпишь поражение, нам придется решить, что с тобой делать дальше».

«Что, если он меня убьет?» – возразил Келли, но эта перспектива, по-видимому, ни у кого не вызывала возражений.

Хань приближался, глаза его горели. Келли отступил на шаг и сделал пробный выпад кулаком левой руки. Хань бросился вперед. Келли яростно отбивался, ударил надвигавшееся тело коленом – Хань крякнул и упал, но тут же вскочил. По позвоночнику Келли пробежала радостная электрическая искра – теперь он с большей уверенностью напал на противника, нанося удары справа и слева. Хань подскочил поближе и обхватил руками торс Келли. Его хватка начинала сжиматься, и Келли почувствовал в светящихся зеленых руках силу, недоступную человеку.

«Самоцвет!» – послышалась тайная мысль. У Келли в глазах сыпались искры, его ребра трещали. Он лихорадочно протянул руку к затылку Ханя, почувствовал твердый выступ, запустил под него ногти и вырвал самоцвет.

Раздался оглушительный вопль невыносимой боли и ужаса – богочеловек превратился в облако черного дыма, вихрем метавшееся взад и вперед в неожиданно потемневшем пространстве. Черный вихрь окружил Келли, вытягивая небольшие струйки, пытавшиеся вырвать самоцвет из сжатого кулака Келли. Но в щупальцах дыма не было никакой силы – Келли мог оттолкнуть их одним усилием мысли.

Он внезапно понял, в чем заключалась функция самоцвета. Он служил средоточением, фокусировавшим бесчисленные побуждения, составлявшие существо бога. Без самоцвета бог превращался в смятение противоречивых стремлений, в блуждающие, несущественные импульсы.

Келли ощущал торжество противника Ханя. И сам он чувствовал восторженную радость – такую, какой никогда раньше не знал. Бесстрастное замечание лидера богов заставило его снова сосредоточиться.

«Судя по всему, ты победил». Лидер богов помолчал, после чего прибавил: «В отсутствие сопротивления мы удовлетворим любые твои требования». В мыслях верховного божества не было даже намека на сожаление по поводу судьбы Ханя. Облако черного дыма уже рассеивалось, Хань становился не более чем воспоминанием. «Ты надолго задержал нас, – продолжал лидер богов. – Нам предстоит решить вопрос о…» – снова в мозгу Келли возникла сумятица идей, но на этот раз он смутно различил их смысл. Возникало впечатление, что существовал некий вихрь вселенных, обладавших сознанием – таких же могущественных или даже более могущественных, чем сами боги, и что это обстоятельство никак не устраивало богов. Вопрос сопровождался множеством оговорок, ограничений и обусловливающих факторов.

«Что ж, – сказал Келли. – Я хотел бы, чтобы вы переместили планету, с которой я прибыл, обратно на прежнюю орбиту вокруг звезды Магра-Таратемпос. Если вы знаете, о какой планете и о какой звезде идет речь».

«Сделано, – с некоторым усилием ответил лидер богов. – Упомянутый тобой мир находится на прежней орбите».

«Что, если жрецы Ханя пройдут сюда через храмовый портал и потребуют, чтобы планету снова удалили на край Галактики?»

«Их портал больше не существует. Он был открыт Ханем – как только Хань рассеялся, портал закрылся… Это все, чего ты хочешь?»

Келли лихорадочно думал, его мысли смешались. Неповторимый шанс! Он мог получить богатство, бессмертие, власть, знания… Но почему-то мысли отказывались формироваться – как если бы доступ к таким неестественным наградам был прегражден непреодолимым проклятием…

«Я хотел бы вернуться в Сорвиголовку целым и невредимым…»

Келли очутился в своей Вселенной. Он стоял на холме над Сорвиголовкой, он дышал соленым воздухом прибрежных отмелей. У него над головой сияло жаркое белое солнце – Магра-Таратемпос.

Келли осознал, что держит в руке твердый предмет. Это был самоцвет, вырванный им из-под затылка Ханя. Еще два самоцвета лежали у него в кармане.

На окраине городка он видел сооружение из нержавеющей стали с голубыми оконными стеклами – астронавигационную станцию. Что он скажет Эрли и Мэйпсу? Поверят ли они ему? Келли взглянул на три драгоценных камня. Два он мог бы продать на Земле за бешеные деньги. Но один так чудесно сверкал под лучами яркого солнца, что он мог найти себе место только в ожерелье на изящной смуглой шее Линетт Мэйсон.

ТЕЛЕК

I

Гескамп и Шорн стояли в печальном зареве заката высоко на краю новой арены, заказанной телеками и казавшейся обоим архитекторам эксцентричной и капризной. Они были одни; помимо бормотания их собственных голосов, не было слышно ни звука. С обеих сторон до горизонта простирались лесистые холмы; за ними, далеко на западе, башни Трана торчали на фоне пламенеющего неба, как черные лезвия мечей.

Гескамп указал на восток, на верховья Лебяжьей Лощины, отливавшие тысячами золотистых и зеленых оттенков под косыми лучами заходящего Солнца: «Я там родился, в доме за вереницей тополей. Когда-то я знал эту долину, как свои пять пальцев». Он поразмышлял немного: «Ненавижу, когда все меняется, когда все былое стирается с лица Земли. Там, – он показал пальцем, – у ручья, была делянка Пимси с каменным амбаром. Там, где теперь дубовая роща, была целая деревня, Кобент. Представляешь? А там, около избирательного пункта, был энергетический резервуар, им пользовалась вся долина. А здесь аквапорт Трана пересекал реку и углублялся в туннель. Им все любовались, этим аквапортом – древним, заросшим плющом, покрытым пятнами лишайника. Все это было всего лишь полгода тому назад, а кажется, что прошло сто лет».

Шорн, намеревавшийся затронуть деликатную тему, размышлял о том, как было бы лучше всего воспользоваться тоской Гескампа по безвозвратному прошлому – его слегка удивлял тот факт, что Гескамп, крупный человек с грубоватым решительным лицом и светло-серыми волосами, вообще позволял себе какую-либо сентиментальность: «Действительно, теперь долину не узнать».

«Нет. Теперь все такое чистое и аккуратное. Как в парке. Взгляни только на этот пустой газон – он шириной в полтора километра! Раньше мне здесь больше нравилось. А нынче – что тут скажешь… ресурсы, выброшенные на ветер». Повернувшись к Шорну, Гескамп поднял мохнатые брови: «Знаешь ли, фермеры и деревенские жители считают, что я во всем виноват! Потому что я руковожу проектом, отдаю распоряжения».

«Они обвиняют всякого, кто первый попадется под руку».

«А я просто-напросто зарабатываю на жизнь. И сделал для них все, что мог. Напрасные усилия, конечно – на свете никогда не было народа упрямее телеков. Разровняй, дескать, долину, и построй нам стадион! И поспеши, чтобы все было готово к слету в середине лета. Я им говорю: почему бы не построить арену в Разнобойной долине, под горой, где проект никого не потревожит, кроме пастухов. Не пришлось бы сносить амбары и фермы, не пришлось бы переселять всю деревню».

«И что они на это сказали?»

«Я говорил с Форенсом Ноллинрудом – ты его знаешь?»

«Мы встречались – он в составе их посреднической комиссии. Молодой человек, но уже высокомернее прочих».

Гескамп сплюнул на бетон под ногами: «Молодые – хуже всех. Он спросил: „Разве наших денег не достаточно? Заплатите им всем, пусть уезжают. Мы хотим, чтобы у нас была арена в Лебяжьей Лощине“. Так что… – Гескамп слегка развел руками. – Я привез оборудование и персонал. Материалы доставили по воздуху. У всех, кто жил в долине с незапамятных времен, не осталось выбора – берите деньги и убирайтесь! А будешь упираться – в один прекрасный день откроешь дверь, а за ней будут полярные льды или лунные горы. С телеков станется, они любят пошутить».

«Рассказывают странные вещи», – согласился Шорн.

Гескамп снова указал на дубовую рощу. Его тень, отброшенная горизонтальными лучами Солнца на ярусы с другой стороны стадиона, повторила движение: «Дубы они перенесли сами, в этом им пришлось уступить. Я объяснил, что пересаживать лес очень сложно и дорого. Они плевать хотели: „Можете тратить, сколько потребуется“. Я настаивал, говоря, что на пересадку не хватит времени, если они хотят, чтобы стадион закончили в срок. Это, наконец, заставило их пошевелить пальцем. Ноллинруд и еще один, по имени Генри Мотч, подсуетились, и на следующий день появилась вся роща. Но чтобы они позаботились убрать обломки, оставшиеся после сноса аквапорта, и хотя бы выбросить их в море? Да ни за что! „Наймите четыре тысячи человек, пусть они вывозят или уносят мусор – хоть кирпич за кирпичом. У нас есть другие дела“. И улетучились».

«Странные они какие-то».

«Странные? – мохнатые брови Гескампа сдвинулись и в то же время выгнулись, выражая бесконечное презрение. – Помешанные! По их малейшей прихоти сносят города, лишают семьи привычного жилья, – он обвел рукой панораму стадиона. – Двести миллионов крон коту под хвост, чтобы позабавить шайку безответственных хлыщей, которым лишь бы…»

Над ними послышался насмешливый голос: «Кажется, разговор идет обо мне».

Архитекторы вздрогнули и подняли головы. На высоте примерно трех метров в воздухе стоял человек с подвижным легкомысленным лицом; на голове у него красовалась лихо сдвинутая набекрень зеленая кепка, темные волосы свисали почти до плеч. На нем были черные бархатные туфли, зеленые трико и развевающийся красный плащ: «Вы злитесь, но на самом деле ничего не понимаете. Мы – ваши благодетели – чтó бы с вами было, если бы не мы?»

«Жили бы поживали, как обычно», – прорычал Гескамп.

Телек явно забавлялся: «Кто может утверждать наверняка, какой должна быть обычная жизнь? Как бы то ни было, наши прихоти обеспечивают вас работой. Мы формулируем праздные мечты. а вы и ваш персонал обогащаетесь, воплощая их – и всем от этого только хорошо».

«Как бы то ни было, все наши деньги в конечном счете возвращаются к телекам. Великая тайна!»

«В этом нет никакой тайны. Это неизбежное последствие экономических законов. В любом случае, мы предоставляем финансовые средства, потому что глупо было бы их копить, а не вкладывать. Наши затраты преобразуются в ваше трудоустройство».

«Мы работали без вас и продолжали бы работать без вас».

«Возможно, возможно… Смотрите-ка! – телек указал на тени, протянувшиеся с противоположной стороны стадиона. – Возможно, вы не способны избавиться от своих недостатков, как от своих теней». На глазах двух архитекторов тени стали двигаться сами собой. Тень Шорна нагнулась. Тень Гескампа отошла на шаг и с размаху отвесила тени Шорна пинок, затем отвернулась и нагнулась в свою очередь, после чего ее пнула тень Шорна.

Телек не отбрасывал никакой тени.

Гескамп крякнул, Шорн мрачно усмехнулся. Оба снова посмотрели вверх, но телек был уже высоко и плавно летел на юг.

«Мерзавец! – заметил Гескамп. – Нужно провести закон о конфискации капитала телеков – всего, до последнего гроша».

Шорн покачал головой: «И на следующий день они снова набьют карманы. Это не решит проблему». Шорн колебался – так, словно собирался что-то прибавить, но решил промолчать.

Порядком раздраженный телеком, Гескамп не желал выслушивать возражения. В конце концов, архитектор-чертежник Шорн был его подчиненным: «Надо полагать, тебе известно решение проблемы?»

«Не одно, а несколько решений. Например, можно было бы просто перестрелять всех телеков».

Даже в приступе раздражения Гескамп не заходил так далеко. Шорн порой вел себя странно, непредсказуемо. «Тебе нравится проливать кровь?» – недружелюбно спросил Гескамп.

Шорн пожал плечами: «В долгосрочной перспективе это может оказаться наилучшим вариантом».

Брови Гескампа настолько опустились, что образовали мохнатую горизонтальную прямую: «Этот вариант практически неосуществим. Телеков трудно застать врасплох».

Шорн рассмеялся: «Не только трудно – опасно! Помнишь убийство Вернисава Кнервига?»

Вернисава Кнервига пронзила пуля – выстрел был произведен из снайперского ружья человеком, стоявшим у окна. Убийцу – подростка с бешено бегающими глазами – схватили. Но содержать его в тюрьме не удалось. Он исчез. После чего на протяжении нескольких месяцев город преследовали катастрофы. В системе водоснабжения обнаружили яд. Однажды ночью в разных местах одновременно начались пожары. Обрушилась крыша городской школы. А затем, как-то вечером, из космоса прилетел большой метеорит, уничтоживший центральную площадь.

«Да, убивать телеков опасно, – сказал Гескамп. – Об этом можно только мечтать. В конце концов. – поспешно прибавил он, – они такие же люди, как мы. Никому никогда не удавалось доказать, что они делают что-нибудь незаконное».

Глаза Шорна блеснули: «Ты говоришь о незаконности? В то время, как они препятствуют прогрессу всего человечества?»

Гескамп нахмурился: «Я бы не сказал, что…»

«Не прячь голову в песок – тебя все равно хорошо видно!»

Разговор не получался. Гескамп явно не понимал Шорна. Он признавал, что телеки тратили деньги на излишества, но телеков было так мало, а обычных людей – так много. Как можно было рассматривать телеков как угрозу всему человечеству? Странно было слышать такое от архитектора. Гескамп осторожно и расчетливо покосился на коллегу.

Шорн усмехнулся: «Так чтó ты на самом деле думаешь?»

«Ты занимаешь экстремистскую позицию. Вряд ли можно себе представить…»

«Будущее невозможно предугадать. Представить себе можно все, что угодно. Мы – все мы – можем превратиться в телеков. Маловероятно? Думаю, что маловероятно. Телеки могут вымереть, исчезнуть. Так же маловероятно. Они всегда были среди нас, на протяжении всей истории – скрывались, держались незаметно. Каково возможное положение вещей в будущем? Такое же, как сегодня – несколько телеков среди огромной массы обычного народа?»

Гескамп кивнул: «Скорее всего, нечто в этом роде».

«Тогда представь себе такое будущее. Что ты видишь?»

«Ничего из ряда вон выходящего. Жизнь будет идти своим чередом, вещи останутся примерно такими же, какими они были».

«Ты не видишь никакой закономерности, никакой тенденции развития?»

«Телеки нас раздражают, не спорю, но они редко вмешиваются в нашу жизнь. В каком-то смысле их можно назвать полезным приобретением. Они разбрасывают деньги, как песок – и тем самым способствуют всеобщему благополучию, – Гескамп тревожно взглянул на небо – сгущались сумерки. – Их богатство приобретено законными методами – неважно, где они берут огромные слитки металла».

«Металл добывают на Луне, в астероидах, на спутниках внешних планет системы».

Гескамп кивнул: «По меньшей мере, такова распространенная точка зрения».

«Металл символизирует сдержанность. Телеки предоставляют нечто ценное в обмен на то, что они могли бы просто взять».

«Конечно. Почему бы они не платили за то, что берут?»

«Почему бы, действительно? Они обязаны это делать. Но теперь подумай о закономерностях. Сначала они были обычными гражданами. Жили в соответствии с общепринятыми условностями – приличные, порядочные люди. После первого Конгресса они сделали огромные деньги, выполняя опасную и неприятную работу. Все говорили об их идеализме, об их служении обществу. Они отождествляли себя с человечеством в целом – и заслуживали всевозможных похвал. А что происходит теперь, через шестьдесят лет? Подумай о том, во что превратились телеки. Они даже не притворяются, что служат обществу. Они служат только себе. Одеваются по-другому, говорят по-другому, живут по-другому. Они больше не загружают судовые трюмы, не расчищают джунгли, не строят дороги. Телеки выбрали легкую жизнь, не требующую существенных затрат времени. Человечество выигрывает от их существования – они поставляют платину, палладий, уран, родий и прочие драгоценные металлы, причем продают их за полцены. И вкладывают доходы обратно в рыночное обращение, – Шорн указал широким жестом на стадион. – Тем временем, стареющие телеки умирают, а у молодых нет никаких культурных корней, нет ничего общего с обычными людьми. Они все больше отчуждаются, их образ жизни все больше отличается от нашего».

«А чего ты ожидал? – с некоторым вызовом спросил Гескамп. – Это естественно, не так ли?»

Шорн заставлял себя сохранять терпение: «Именно об этом я и говорю. Наблюдается закономерность, направление развития. Куда ведет их „естественное“ отчуждение? Все дальше от человечества в целом, от старых традиций – неизбежно намечается образование новой сплоченной элиты».

Гескамп погладил массивный подбородок: «Думаю, что ты… как бы это выразиться… делаешь из мухи слона».

«Неужели? Они захотели – и мы построили стадион. Они захотели – и всех прежних землевладельцев выселили. И не забывай о том, как они отомстили за смерть Кнервига».

«Ничего не удалось доказать», – Гескамп чувствовал себя неудобно. Чего добивался Шорн?

Теперь Шорн ухмылялся – так, словно приобрел превосходство: «В глубине души ты знаешь, что я прав. Но ты не желаешь смотреть в лицо действительности – потому что в таком случае тебе пришлось бы выбирать, на чьей ты стороне – телеков или людей».

Гескамп разгневанно смотрел на родную долину – он не мог никак возразить на диагноз Шорна: «Для меня еще не ясно, в чем фактически заключается ситуация».

«Мы можем действовать в двух направлениях. Либо мы будем контролировать телеков, обеспечивая соблюдение ими человеческих законов – либо полностью ликвидируем их. Грубо говоря – перестреляем. Если мы этого не сделаем, они станут нашими хозяевами, а мы – их рабами. Другого не дано».

Гескамп наконец взорвался: «Зачем ты мне все это говоришь? К чему ты клонишь? Странно слышать такие вещи от архитектора – ты больше похож на одного из пресловутых заговорщиков».

«Я говорю с определенной целью – так же, как работал над этим проектом с определенной целью. Я хотел бы, чтобы ты взглянул на вещи с нашей точки зрения».

«Ого! Вот, значит, как обстоит дело!»

«И, если мне удастся тебя убедить, я хотел бы, чтобы ты использовал свои полномочия и приложил свои способности с целью достижения определенного результата».

«О ком ты говоришь? Чем занимается ваша группировка? Кто вы?»

«Всего лишь люди, встревоженные упомянутыми закономерностями».

«Тайное общество? Конспираторы-подрывники?» – в голосе Гескампа звучала презрительная нотка.

Шорн рассмеялся: «Пусть тебя не волнуют формулировки. Называй нас „комитетом обеспокоенных граждан“».

«Если телеки пронюхают, чем вы занимаетесь, у вас будут большие неприятности», – деревянным тоном отозвался Гескамп.

«Они знают о нашем существовании. Но они не всеведущи. Личность каждого из нас они установить не могут».

«Я тебя знаю, – сказал Гескамп. – Что мне мешает сообщить о нашем разговоре Ноллинруду?»

Шорн снова ухмыльнулся: «И что это тебе даст?»

«Кучу денег».

«А остаток жизни ты проведешь, опасаясь мести?»

«Мне все это не нравится! – грубо выпалил Гескамп. – Я не хочу, чтобы меня вовлекали в какие-то подпольные заговоры».

«А что говорит твоя совесть? Подумай об этом».

II

Через два дня было совершено нападение на Форенса Ноллинруда.

Строительное управление размещалось к западу от стадиона, в здании, спланированном в форме буквы «Г». Гескамп стоял во дворе, возмущенно отказываясь платить перевозчику за доставку заполнителя для бетона больше, чем было предусмотрено согласованным тарифом.

«Я мог бы закупать щебень в шести других местах! – ревел Гескамп. – С тобой я заключил контракт только потому, что хотел поддержать бывших соседей».

Перевозчик был одним из фермеров, лишившихся земли. Он упрямо мотал головой: «Никаких поблажек я от тебя не видел. Я теряю деньги. Щебень обходится мне в три кроны за кубометр».

Гескамп гневно махнул рукой, указывая на оборудование поставщика – ковш, подвешенный между двумя реактивными подъемниками: «Как ты надеешься извлекать прибыль, пользуясь такой рухлядью? Все, что ты зарабатываешь, ты тратишь на топливо, летая в карьер и обратно. Заведи себе пару подъемников типа „Самсон“ – и твои затраты уменьшатся, каждый рейс будет приносить несколько крон».

«Я – фермер, а не пилот. Я подписал договор потому, что у меня не было выбора. Если я залезу в долги, чтобы купить тяжелое оборудование, я никогда их не выплачу. И какая мне разница, в конце концов? Работы на три четверти закончены. Мне нужны деньги, Гескамп, а не советы».

«Что ж, от меня ты не получишь больше денег, чем заработал. Поговори с агентом в отделе закупок, может быть, он уступит. Я обязан соблюдать условия контракта – больше ничего не могу сделать».

«Говорил я уже с этим агентом, от него никакой пользы».

«Тогда обращайся к телекам – это их деньги. Я не могу платить тебе из своего кармана».

Перевозчик сплюнул на землю: «Телеки! Из-за них, сволочей, все это началось! Год тому назад у меня была молочная ферма – вон там, где теперь у них красивая лужа. Дела шли неплохо. А теперь у меня ничего нет – почти все деньги, какие мне дали за переезд, я угробил на этот проклятый щебень. Куда я теперь пойду? А у меня семья!»

Мохнатые светло-серые брови Гескампа сдвинулись: «Очень сожалею, Хопсон. Но я ничего не могу поделать. Вот телек – расскажи ему о своих проблемах».

Телек – Форенс Ноллинруд, высокий молодой человек с волосами соломенного оттенка, в великолепном рыжем плаще, темно-оранжевых панталонах и черных бархатных туфлях – брезгливо висел в воздухе, не приближаясь к поверхности двора строительного управления меньше, чем на метр. Перевозчик взглянул на телека, пожал плечами и угрюмо, решительно направился к нему.

Шорн, сидевший в управлении, не слышал, о чем бывший фермер говорил с телеком. Он видел, однако, что перевозчик подбоченился, расставив ноги, и с вызовом поднял лицо к собеседнику. Ноллинруд при этом слегка повернулся в сторону и посматривал вниз с отвращением – уголки его губ опустились.

Говорил в основном перевозчик. Телек отвечал сухо и односложно – жестикуляция перевозчика постепенно становилась все более яростной.

Тревожно нахмурившись, Гескамп наблюдал за происходящим. Он двинулся было поперек двора, очевидно намереваясь успокоить бывшего фермера. Как только он приблизился, однако, Ноллинруд поднялся на полметра выше, слегка отлетел в сторону, повернулся к Гескампу и указал на перевозчика таким жестом, словно требовал убрать вонючий мусор.

Перевозчик внезапно схватил прут железной арматуры и замахнулся им.

Гескамп хрипло закричал; Форенс Ноллинруд подскочил в воздухе, но не успел полностью уклониться от прута, разбившего ему голень. Телек закричал от боли, отлетел в сторону и взглянул на перевозчика. Как подброшенный катапультой, тот взлетел метров на тридцать, перевернулся в небе и, стремительно ускоряясь, свалился головой вниз на двор – с такой скоростью, что падение размозжило ему не только голову, но и плечи. Ноллинруда, однако, это очевидно не удовлетворило: железный прут ожил и принялся молотить неподвижное тело с чудовищной, гнувшей арматуру силой.

Боль в ноге и мстительная злоба настолько отвлекли Ноллинруда, что он полностью сосредоточился на избиении трупа. Тем временем, как только перевозчик грохнулся головой в землю, Гескамп схватил лежавшую неподалеку кирку. Пока телек орудовал прутом, спустившись пониже, чтобы любоваться результатами, Гескамп подкрался к нему сзади, размахнулся и нанес удар. Ноллинруд свалился на землю.

«А теперь, – сказал себе Шорн, – все мы за это дорого заплатим». Он выбежал из управления. Гескамп стоял и отдувался, глядя на тело, облаченное в роскошные тряпки – теперь они казались не одеждой, выбранной человеком по своему вкусу, а чем-то вроде жалких остатков раздавленной огромной яркой бабочки. Гескамп осознал, что все еще сжимает рукоять кирки, отбросил ее так, словно она раскалилась докрасна, и принялся нервно потирать руки.

Шорн опустился на колено рядом с телом телека и с привычной быстротой обыскал его. Засунув за пазуху кошелек и небольшую поясную сумку Ноллинруда, он поднялся: «Нужно спешить!» Шорн посмотрел по сторонам. Свидетелями происшествия стали человек шесть – кладовщик, выдававший инструменты, бригадир бетонщиков, пара регистраторов из управления и пара строителей. «Собери всех вместе, всех, кто это видел! – распорядился Шор. – Я займусь телом. Эй, ты – сюда!» Шорн подозвал побледневшего оператора подъемника: «Подведи сюда ковш!»

Они перевалили пышно разодетое тело в ковш. Шорн вскочил в кабину, сел рядом с оператором и показал рукой: «Туда, где заливают опору!»

Подъемник взлетел по диагонали к огромной северной стене стадиона; там бригада бетонщиков работала рядом с мешалкой, заполненной раствором – из ковшей подлетавших подъемников в мешалку высыпáли щебень. Шорн спрыгнул из кабины подъемника, висевшего в полутора метрах над площадкой, и подошел к бригадиру. «Здесь работы приказали остановить. Отведите бригаду к пилястру B-142 и пока что продолжайте работы там».

Бригадир ворчал и возражал – мешалка была наполовину загружена.

Шорн нетерпеливо повысил голос: «Пусть застынет. Я пришлю подъемник, чтобы ее увезли».

Бригадир отвернулся и раздраженно рявкнул на подчиненных. Те двигались с преувеличенной медлительностью. Шорн напряженно ждал, пока рабочие собирали инструменты и спускались по рампе.

Повернувшись к оператору подъемника, Шорн сказал: «Давай!»

Расфуфыренное тело плюхнулось в только что залитый бетон.

Шорн направил сливной желоб внутрь отмостки и открыл заслонку. Вязкая серая струя ударилась в лицо, смотревшее невидящими глазами в небо – лицо человека, лишь несколько минут тому назад обладавшего огромной властью.

Шорн вздохнул, испытывая некоторое облегчение: «Хорошо! Теперь пусть бригада возвращается».

Подлетев на подъемнике к пилястру B-142, Шорн выпрыгнул из кабины и подозвал рукой бригадира – тот вызывающе набычился. Шорн был всего лишь чертежником – то есть вмешивался не в свое дело и не имел практического опыта.

«Вы можете вернуться к верхней опоре и продолжать заливку».

Прежде, чем бригадир успел надлежащим образом выругаться, Шорн уже вскочил в кабину, и подъемник улетел.

На дворе строительного управления Гескамп стоял посреди тревожно бормочущей группы работников и служащих.

«Ноллинруда больше нет», – Шорн взглянул на тело перевозчика, поступок которого послужил причиной нежелательной ситуации. – Кому-нибудь придется отвезти Хопсона домой».

Он переводил взгляд с лица на лицо, пытаясь оценить надежность свидетелей – и не находил ничего внушавшего уверенность. Как только он смотрел людям в глаза, они их отводили. У Шорна возникло неприятное холодящее ощущение в животе – факт убийства невозможно было скрыть так же легко, как тело убитого.

Шорн снова огляделся по сторонам. Вблизи, на востоке, возвышалась огромная глухая стена. На север удалялись Альбанские холмы, на юг – безлюдная Лебяжья Лощина.

Возможно, кроме присутствующих нескольких человек об убийстве еще никто не знал. Он снова повернулся к свидетелям: «Нас слишком много, чтобы хранить тайну. Но если кто-нибудь проболтается – даже брату или жене, даже ближайшему другу – тайна раскроется. Вы помните, что случилось после того, как застрелили Вернисава Кнервига?»

Нервное бормотание подтвердило, что окружающим были известны последствия первого убийства телека – каждый надеялся, что его имя никак не будет связано со вторым.

Лицо Гескампа раздраженно морщилось. Шорн помнил, что официально Гескамп был его начальником – возможно, руководителя проекта уязвляла узурпация его полномочий: «Да, господин Гескамп? Вы хотели бы что-нибудь сказать?»

Толстые губы Гескампа растянулись – он оскалился, как волк, но с большим трудом сдержался: «Нет, все правильно».

Шорн снова повернулся к другим: «Все свободны – сегодня от вас больше ничего не потребуется. Телеки не станут вас допрашивать. Конечно, они заметят, что Ноллинруд пропал. Надеюсь, однако, что они не пронюхают, где именно он пропал. На всякий случай – если вас спросят, говорите, что Ноллинруд здесь был, а потом улетел. Вы больше ничего не знаете. И еще одно, – многозначительно прибавил Шорн. – Если кто-нибудь из вас вдруг разбогатеет, и при этом телекам станет известно, чтó тут произошло, предатель об этом пожалеет, и ничто не спасет его продажную шкуру». Тон Шорна стал обманчиво беззаботным: «Видите ли, существует организация, занимающаяся такими вещами». Шорн взглянул на Гескампа – тот не говорил ни слова. «А теперь я составлю список ваших имен, – продолжал Шорн. – Чтобы впредь у нас не было никаких проблем. По очереди, пожалуйста…»

Через двадцать минут микроаэробус управления вылетел в сторону Трана.

«Да уж! – огорченно произнес Гескамп. – Теперь я завяз по уши. Ты этого хотел?»

«Я хотел не этого. Но ты в опасном положении. Я – тоже. Может быть, нам повезет, и все это кончится ничем. Но на всякий случай сегодня же вечером придется сделать то, о чем я хотел тебя попросить раньше».

Гескамп раздраженно прищурился: «Я стал игрушкой в твоих руках. Чего ты от меня хочешь?»

«Подпиши заказ на поставку. Отправь пару подъемников на склад взрывчатки…»

Мохнатые брови Гескампа причудливо изогнулись – одна опустилась, другая поднялась: «Взрывчатка? Какая? Сколько?»

«Тонна митрокса».

Гескамп понизил голос до почтительного полушепота: «Этого достаточно, чтобы весь стадион улетел к чертовой матери в стратосферу!»

Шорн ухмыльнулся: «Вот именно. И заказ нужно оформить сегодня же. Потом возьми ключ от машинного зала. Завтра начнут вбивать центральную сваю. Сегодня ночью мы с тобой заложим митрокс под фундаментные плиты».

Гескамп застыл с открытым ртом: «Но…»

Угрюмое лицо Шорна стало почти любезным: «Я знаю. Массовое убийство. Так не поступают порядочные люди. Согласен! Полностью с тобой согласен! Трусливое нападение. Согласен! Трусливые нападения и удары ножом в спину – наше самое эффективное оружие. Потому что другого нет. Никакого другого».

«Но… почему ты так уверен, что кровопролитие чему-то поможет?»

Шорн внезапно взъярился: «Вытащи башку из песка, в конце-то концов! Когда еще у нас будет шанс избавиться от них – от всех до единого, без исключения?»

Гескамп выскочил из аэромобиля, предоставленного ему компанией, и прошел с неподвижным лицом вокруг арены к строительному управлению. Над ним возвышались, ярко озаренные утренним Солнцем, семьдесят метров сплошного бетона. Но память рисовала перед его глазами темные ящики, которые они с Шорном, как кроты, таскали под арену прошлой ночью. Гескамп все еще двигался неохотно и неуверенно – его поддерживали только настойчивость и указания Шорна.

Западня была подготовлена. Единственный кодированный сигнал должен был превратить в пыль новый бетон, подбросить брызги расплавленного металла на километры в воздух и сотрясти землю гигантским ударом.

Честное лицо Гескампа напряглось – он боролся с совестью. Неужели он слишком легко поддался? Месть телеков после такой катастрофы невозможно было даже представить! С другой стороны, если телеки действительно создавали ужасную угрозу свободе всего человечества – а Шорну почти удалось его в этом убедить – массовое убийство становилось абсолютной необходимостью, такой же, как уничтожение стаи бешеных хищников. Не подлежало сомнению также, что телеки смотрели сквозь пальцы на человеческие законы. Гескамп вспомнил смерть Форенса Ноллинруда. Если бы пропал обычный человек, уже давно началось бы расследование. Ноллинруд убил перевозчика, Хопсона. Охваченный приступом ярости и жалости, Гескамп убил телека. Человеческий суд, даже в худшем случае, признал бы Гескампа виновным в непреднамеренном убийстве в состоянии аффекта и, несомненно, согласился бы условно освободить его на поруки. Но телеки… При мысли об их возмездии у Гескампа леденела кровь. Возможно, экстремистские методы Шорна в чем-то соответствовали методам телеков – обычные средства охраны правопорядка, конечно же, не удержали бы телеков от страшной мести.

Обогнув угол навеса для инструментов, Гескамп заметил внутри незнакомое лицо. Хорошо! В главном управлении компании никто не заинтересовался заменой персонала; никто из руководителей, кому следовало бы задавать вопросы, не удосужился их задавать.

Гескамп заглянул в проектировочный отдел. Там просматривал документацию деталировщик Коул, занимавшийся стальными конструкциями. «Где главный чертежник?» – спросил его Гескамп.

«Не знаю, сегодня утром он еще не появлялся».

Гескамп беззвучно выругался. Как это похоже на Шорна! Смылся, спрятался – пока все шишки валились на его, Гескампа, голову! Может быть, лучше всего было признаться, рассказать всю правду о вчерашнем происшествии – в конце концов, это был несчастный случай, вызванный приступом справедливого возмущения. Неужели телеки не способны понять такие простые вещи?

Он повернул голову, заметив краем глаза, как что-то мелькнуло, пригляделся. За стеллажом поспешно скрылось какое-то черное насекомое. «Большой таракан! – удивился Гескамп. – Странно, никогда еще таких не видел».

Он набросился на работу с язвительной энергией – бригадиры спрашивали друг друга: «Какая муха сегодня укусила Гескампа?» До обеденного перерыва Гескамп трижды заглядывал к чертежникам, но Шорн так и не пришел.

Проходя по настилу верхнего яруса арены, Гескамп нагнулся, чтобы не удариться головой о софит, и снова заметил краем глаза что-то черное, выскочившее на стену у него за спиной. Он тут же обернулся, но странное насекомое успело исчезнуть под перекладинами.

«Какие-то большие тараканы тут завелись!» – заметил Гескамп новому бригадиру бетонщиков, которому он объяснял распорядок работ.

«Я их не заметил, господин Гескамп».

Вернувшись в управление, Гескамп нашел домашний адрес Шорна – тот остановился в гостинице Башни Мармиона – и позвонил ему по видеофону.

Шорн не отвечал.

Отвернувшись, Гескамп чуть не натолкнулся лбом на ноги телека, стоявшего перед ним в воздухе – тощего угрюмого человека с серебристыми волосами и блестящими маслянистыми глазами. На телеке был темно-серый костюм со светло-серой накидкой, на застежке воротника накидки красовался сапфир; на ногах у него были обычные для большинства телеков черные бархатные туфли.

Сердце Гескампа билось часто и тяжело, его ладони вспотели. Он с ужасом ждал этого момента. Где пропадал Шорн?

«Вы – Гескамп?»

«Да, – ответил Гескамп. – Я…»

Невидимая сила приподняла его в воздух и куда-то понесла. Далеко внизу промелькнули стадион, Лебяжья Лощина, холмы, леса. Тран выглядел с такой высоты, как черный улей, пересеченный серыми перпендикулярными прожилками – Гескамп с невообразимой скоростью летел высоко в небе, озаренный полуденным солнцем. Ветер ревел и свистел у него в ушах, но он не чувствовал давления воздуха ни на лице, ни на одежде.

Внизу раскинулся синий океан – что-то сверкало прямо впереди – сложное сооружение из блестящего металла, стекла и ярко раскрашенных панелей. Сооружение плавало высоко в солнечном воздухе – ни на что не опирающееся, ни под чем не подвешенное.

В глазах Гескампа блеснуло, полыхнуло – он стоял на стеклянном полу с переплетенными золотистыми и зелеными прожилками. Тощий телек в сером костюме сидел за столом в желтом кресле. Помещение заливал яркий свет – Гескамп был слишком ошеломлен и ослеплен, чтобы различать детали.

Телек сказал: «Гескамп, расскажите о том, что случилось с Форенсом Ноллинрудом».

Гескампу показалось, что телек наблюдал за ним с выражением человека, уже знающего правду и готового мрачно усмехнуться, услышав любую ложь. Кроме того, Гескамп никогда не умел хорошо притворяться и врать. Он посмотрел в округ – ему хотелось опустить на что-нибудь свое грузное тело, отдохнуть и успокоиться. Появился стул.

«Ноллинруд? – Гескамп уселся. – Вчера я его видел. А почему вы спрашиваете?»

«Где он теперь?»

Гескамп заставил себя болезненно рассмеяться: «Откуда я знаю?»

В воздухе стремительно мелькнула стеклянная игла, вонзившаяся сзади в шею Гескампа. Он вскочил на ноги, испуганный и разгневанный.

«Садитесь!» – неестественно ледяным тоном произнес телек.

Гескамп медленно сел. Он чувствовал легкое головокружение, в глазах у него помутнело, ум словно отделился от тела и бесстрастно наблюдал со стороны.

«Где Ноллинруд?»

Гескамп затаил дыхание. И услышал свой голос: «Он мертв. Залит бетоном».

«Кто его убил?»

Гескамп приготовился слушать то, что скажет его чужой голос.

III

Шорн сидел в тихой таверне, в том районе Трана, где старое неожиданно сменялось новым. На юге торчали мечеобразные небоскребы, с аккуратными площадями и парками между ними; на севере начинались бесконечные уродливые трех- и четырехэтажные многоквартирные комплексы, постепенно сменявшиеся промышленными сооружениями.

Напротив Шорна за столом сидела девушка с каштановыми волосами, незатейливо спускавшимися на плечи. На ней был коричневый плащ без украшений. Прежде всего обращали не себя внимание ее глаза – большие, коричневато-черные, мрачные; в других чертах ее лица не было ничего примечательного.

Шорн пил крепкий чай; его тощее загорелое лицо не выражало ничего, кроме полного спокойствия.

По-видимому, девушка обнаружила какие-то признаки того, что поверхностное спокойствие служило всего лишь маской. Быстрым изящным движением она положила ладонь на руку Шорна – тем самым впервые прикоснувшись к нему за все три месяца их знакомства. «Что ты мог сделать по-другому? – она на что-то мягко возражала. – Что еще ты мог бы сделать?»

«Увести в подполье всех свидетелей. И Гескампа в придачу».

«И чем бы это помогло? Кому-то суждено умереть, будут разрушения – это неизбежно. Сколько людей погибнет, каков будет масштаб разрушений – от нас не зависит. Гескамп – полезный человек?»

«Нет. Гескамп – трудолюбивый, добросовестный увалень. Не умеет притворяться и слишком простодушен, чтобы его можно было использовать. Кроме того, я не думаю, что он согласился бы уйти в подполье. Он и так уже готов был взорваться – начальники вроде него не терпят никаких посягательств на свои полномочия».

«Может быть, твой план еще осуществится».

«На это надеяться бессмысленно. Вопрос только в том, скольких людей уничтожат телеки, и кого».

Собеседница Шорна угрюмо откинулась на спинку стула и неподвижно смотрела в пространство: «По меньшей мере, этот эпизод послужит новой вехой… чего? Не знаю, как это назвать. Борьбы? Кампании? Войны?»

«Называй это войной».

«Теперь мы действуем почти открыто. Общественное мнение может измениться в нашу пользу».

Шорн уныло покачал головой: «Телеки подкупили почти всю полицию. Подозреваю также, что они владеют – через посредников, разумеется – важнейшими средствами массовой информации. Нет, поддержки общественного мнения в ближайшее время ожидать не приходится. Нас будут обзывать нигилистами, сторонниками тоталитарного режима…»

Девушка процитировала Тургенева: «Если вы желаете хорошенько насолить и даже повредить противнику, то упрекайте его в том самом недостатке или пороке, который вы за собою чувствуете».

«Пусть говорят! – Шорн язвительно рассмеялся. – Возможно, одно из наших важнейших преимуществ заключается в нашей способности незаметно сливаться с массами. Если бы каждый ненавидел телеков, задача телеков была бы предельно проста – уничтожить нас всех до единого, и дело с концом».

«Но в таком случае им пришлось бы работать вместо нас».

«Тоже верно».

Девушка раздраженно махнула рукой, в ее голосе послышалось напряжение: «Современное человечество заслужило такое наказание…»

Шорн фыркнул: «Мистицизм!»

Его собеседница продолжала – так, словно он ничего не сказал: «Даже если бы люди развились из приматов тысячу раз – каждый раз в эволюции наблюдались бы те же этапы, и каждый раз наступил бы этап появления телеков. Эволюционное развитие – такая же неотъемлемая характеристика человечества, как голод, страх и секс».

«И каким будет следующий этап развития после того, как телеки сойдут со сцены? Неужели история должна быть последовательностью кровопролитий, и больше ничем? Когда-то же наступит успокоение, в какой-то точке кривая выровняется?»

Девушка бледно улыбнулась: «Может быть тогда, когда все мы станем телеками».

Шорн странно взглянул на нее – расчетливо, с любопытством, с некоторым удивлением – после чего вернулся к чаю, как к символу практической реальности: «Надо полагать, Гескамп пытался связаться со мной все утро». Поразмыслив немного, он поднялся на ноги: «Позвоню на работу и узнаю, что там происходит».

Он скоро вернулся: «Гескампа нигде нет. Кто-то оставил для меня сообщение в гостинице, но его могут вручить только лично мне».

«Может быть, Гескамп сам постарался скрыться».

«Может быть».

«Скорее всего, однако… – девушка помолчала. – Так или иначе, лучше держаться подальше от гостиницы».

Шорн сжимал и разжимал кулаки: «Я боюсь».

«Чего?» – его собеседница, казалось, удивилась.

«Своей… мстительности. Ненавидеть неправильно. Человек творит зло только потому, что внешние обстоятельства нанесли ущерб его мозгу, в нем изначально не было ничего плохого. Я это понимаю – и все равно ненавижу».

«Телеков?»

«Нет, не телеков, – медленно говорил Шорн. – Я боюсь телеков, но это правильно, это здоровый страх. Я их уничтожаю вынужденно, чтобы выжить. Те, кого я на самом деле хочу убивать – для собственного удовольствия – люди, служащие телекам за деньги, продающие и предающие свою расу. – Он продолжал сжимать и разжимать кулаки. – Так мыслить нехорошо, нездорово».

«Ты придаешь слишком большое значение идеалам, Билл».

Шорн продолжал монотонно рассуждать: «Наша война – война муравьев против гигантов. У них вся власть, но они маячат перед глазами, мы их видим за версту. А мы – в муравейнике. Мы перебегаем на тридцать метров, смешиваемся с новой толпой и теряемся в ней. Безвестность – наше преимущество. Так что мы в безопасности – пока нас не опознает какой-нибудь муравей-Иуда и нас не вытащат из муравейника. Тогда нам конец – опускается каблук гигантского сапога, и бежать нам некуда. Мы…»

Девушка подняла руку: «Слушай!»

Голос из репродукционной полосы, протянутой под лепкой потолка, говорил: «Объявлено об убийстве заговорщиками-подрывниками телека, Форенса Ноллинруда, представителя посреднической комиссии. Убийца, Иэн Гескамп, суперинтендант проекта строительства стадиона в Лебяжьей Лощине, исчез. Ожидается, что, будучи задержан, он выдаст ряд сообщников».

Шорн молчал.

«Что с ним сделают, если его схватят? Передадут властям?»

Шорн кивнул: «Они объявили об убийстве. Если они намерены хотя бы притворяться, что соблюдают федеральные законы, им придется отдать его под суд. Как только телеки выпустят Гескампа из рук, однако, он умрет – какой-нибудь исключительно неприятной смертью. Это неизбежно. А затем начнутся так называемые „стихийные бедствия“. Еще какой-нибудь метеорит врежется в родной поселок Гескампа, что-нибудь в этом роде…»

«Почему ты улыбаешься?»

«Мне пришло в голову, что родной поселок Гескампа, Кобент, был в Лебяжьей Лощине. Его уже стерли с лица Земли. Но они придумают что-нибудь достаточно разрушительное, чтобы преподать урок – предупредить снова, что убийство телеков обходится очень дорого».

«Странно, что они вообще заботятся о соблюдении законов».

«Это означает, что они не хотят внезапных перемен. Каковы бы ни были запланированные преобразования, они хотят, чтобы они происходили постепенно и вызывали как можно меньше возмущений, чтобы им не пришлось особенно ломать голову над множеством мелких административных проблем, – Шорн нервно постукивал пальцами по столу. – Гескамп был славный малый. Хотел бы я знать, какое сообщение для меня оставили в гостинице».

«Если его схватят и накачают наркотиками, он сообщит твое имя и твой адрес. А если схватят тебя, ты станешь для них источником исключительно ценной информации».

«Не стану, пока могу крепко сжать зубы и раскусить капсулу с цианистым калием. Но меня интересует это сообщение. Если оно от Гескампа, ему нужна помощь – и нам следовало бы ему помочь. Он знает о митроксе под стадионом. Вопрос о взрывчатке может не возникнуть во время допроса, особенно если допрос ведется с применением наркотиков – но рисковать нельзя».

«Вдруг это западня?»

«Что ж… даже в этом случае мы кое-что узнали бы».

«Я могла бы получить сообщение», – с сомнением сказала девушка.

Шорн нахмурился.

«Нет, – поспешила прибавить она. – Я не имею в виду, что сама зайду в отель и попрошу мне его отдать, это было бы глупо. Но ты мог бы подписать доверенность, позволяющую предъявителю получить сообщение».

Девушка сказала подростку: «Очень важно, чтобы ты точно соблюдал указания».

«Да, барышня, я так и сделаю».

Паренек проехал по движущейся ленте до Башни Мармиона, седьмой и восьмой этажи которой занимал отель «Корт». Поднявшись на лифте до седьмого этажа, он тихонько подошел к прилавку регистратора: «Господин Шорн послал меня получить его почту». Он положил доверенность на прилавок.

Регистратор поколебался, беспокойно посмотрел по сторонам, но без лишних слов передал подростку конверт.

Паренек спустился на первый этаж, вышел на улицу, остановился и подождал. По всей видимости, за ним никто не следил. Он проехал по движущемуся тротуару на север, вдоль серых улиц Таррогата, повернул за угол и вскочил на скоростную ленту Восточного округа. Рядом по улице громыхали тяжелые грузовики и небольшие подводы, а иногда и колесные автомобили. Паренек заметил кратковременный перерыв в потоке движения, перешел на внешнюю медленную полосу и соскочил на неподвижное дорожное покрытие. Пробежав несколько шагов, чтобы сохранить равновесие, он быстро пересек улицу и, взойдя на пешеходную ленту, поехал в обратном направлении, постоянно оглядываясь через плечо. Никто за ним не увязался. Подросток проехал полтора километра до развилки скоростных полос и повернул на проспект Гранта, после чего соскочил на неподвижный тротуар, зашел за угол, остановился и выглянул из-за угла.

За ним никто не спешил.

Паренек перебежал на другую сторону улицы и зашел в кафе «Гран-Мезон».

Посередине вдоль помещения кафе тянулся буфет; столы были расставлены по обеим сторонам. Подросток прошел вокруг буфета, игнорируя стол, за которым сидела в одиночестве девушка в коричневом плаще. Он вышел с заднего входа, противоположного главному, обогнул здание по периметру и снова приблизился ко входу в кафе.

Девушка поднялась на ноги и прошла навстречу подростку на улицу. У выхода они едва не столкнулись – так, как это часто бывает случайно.

Паренек ушел по своим делам, а девушка повернулась, снова зашла в кафе и направилась в туалет. Как только она открыла дверь, у нее над головой прожужжал черный жук.

Девушка испуганно пригнулась и взглянула на потолок, но насекомое успело скрыться. Она подошла к видеофону и набрала номер.

«Как дела?»

«Получила».

«Хвосты были?»

«Нет. Я видела, как он вышел из Башни Мармиона. Я шла за ним…» – она прервалась.

«Что такое?»

Девушка сдавленно выкрикнула: «Уходи оттуда сейчас же! Скорее! Не задавай вопросов. Не задерживайся!»

Она выключила видеофон, притворяясь, что не заметила черное насекомое, прижавшееся к стеклу будки и следившее кристаллическими глазами за кнопочным циферблатом.

Опустив руку в поясную сумку, она достала одно из средств защиты, которые носила с собой, закрыла глаза и щелкнула переключателем.

Помещение озарилось белой вспышкой, ослепившей даже ее зажмуренные глаза. Девушка выскочила из телефонной будки, подобрала носовым платком ошеломленное вспышкой «насекомое» и засунула его в сумку. Миниатюрное устройство слежения оказалось неожиданно тяжелым – словно было сделано из свинца.

Нужно было спешить. Девушка выбежала из туалета и торопливо вышла из кафе на улицу.

Затерявшись в толпе, она тут же увидела, как на улицу спустились шесть аэрофургонов аварийной службы, как из них высыпали фигуры в черных с золотыми нашивками униформах, окружившие входы и выходы кафе «Гран-Мезон».

Помрачнев, девушка ехала на север по движущемуся тротуару. Телеки контролировали полицию – общеизвестный факт.

Ее беспокоило механическое насекомое, лежавшее в сумке. Оно не шевелилось, не подавало признаков жизни. Если ее предположение было верно, устройство оставалось в режиме бездействия, пока находилось в полной темноте и не могло сориентироваться.

Не меньше часа она бродила по городу, чтобы уйти от слежки – не только от шпиков в человеческом облике, но и от маленьких черных «жучков». Наконец она нырнула в узкий переулок грязного промышленного района, пробежала вверх по ступеням деревянной лестницы и зашла в унылую, но аккуратно прибранную гостиную.

В шкафу она нашла небольшую жестяную банку с завинчивающейся крышкой, осторожно засунула в нее носовой платок с завернутым в него «жучком» и плотно закрыла банку.

Девушка сняла длинный коричневый плащ, налила чашку кофе из разливочного автомата и стала ждать.

Прошло полчаса. Открылась дверь, заглянул Шорн. Его лицо осунулось и побледнело до оттенка грязноватой кости, глаза отливали нездоровым желтоватым блеском.

Девушка вскочила: «Что произошло?»

«Сиди, Лори, все в порядке», – Шорн устало опустился на стул.

Она налила другую чашку кофе, передала ее Шорну: «Так что случилось?»

Его глаза загорелись ярче: «Как только ты меня предупредила, я вышел из таверны. Уже через двадцать секунд – не больше – таверна взорвалась. Пламя полыхнуло из дверей, из окон. Внутри было тридцать или сорок человек, я все еще слышу их крики…» Уголки его рта опустились, он облизал губы: «Я все еще их слышу…»

Лори сдерживала волнение: «Всего лишь муравьи».

Шорн неприятно усмехнулся: «Каблук гигантского сапога раздавил сорок муравьев, а муравей-преступник, муравей, взятый на заметку, муравей, за которым они охотились – сбежал».

Лори рассказала ему о черном «жуке». Шорн иронически застонал: «Мало нам было шпионов, выглядывающих из-за угла, мало было полицаев в черных формах с золотыми погонами! Теперь за нами следят тараканы! Эти „жучки“ могут подслушивать?»

«Не знаю. Скорее всего. Он сидит в банке, но звук, наверное, туда проникает».

«Лучше убрать его подальше».

Девушка завернула банку в полотенце, положила ее в платяной шкаф в другой комнате и плотно закрыла дверь. Когда она вернулась, Шорн взглянул на нее с новым интересом: «Ты умеешь быстро соображать, Лори».

Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку: «Приходится».

«Сообщение все еще у тебя?»

Она положила конверт на стол.

Шорн прочел сообщение вслух: «Свяжись с Клэйборном в Перендалии».

«Ты знаешь этого Клэйборна?»

«Нет. Нужно будет незаметно навести справки. Не думаю, что из этого выйдет что-нибудь хорошее».

«Мы причиняем им столько забот».

«Для телеков все это не так уж трудно. Одного или двух достаточно, чтобы координировать весь проект. Говорят, что подавлением сопротивления руководит телек по прозвищу „Доминион“, а многие другие даже не подозревают, что существует какое-то сопротивление. В этом отношении они ведут себя так же, как мы. Ведь мы платим человеку, который ловит бродячих собак, но не слишком задумываемся о бродячих собаках, если не встречаем их слишком часто. Скорее всего, даже один из ста телеков не представляет себе, что мы защищаем свою жизнь, наше будущее, достоинство человеческих существ».

Через несколько секунд Лори спросила: «Ты думаешь, мы победим, Шорн?»

«Не знаю. Но терять нам нечего». Он зевнул, потянулся: «Сегодня вечером у меня встреча с Серкумбрайтом – помнишь его».

«Это такой низенький толстенький биофизик».

Шорн кивнул: «Прошу прощения – мне нужно вздремнуть».

IV

В одиннадцать часов вечера Шорн спустился на улицу. Небо ярко озаряли огни развлекательных заведений на берегу озера и роскошных небоскребов центрального Трана. Шорн шагал по темной улице, пока не вышел на бульвар Беллмана, где вступил на движущуюся ленту.

Дул порывистый холодный ветер, прохожие встречались редко; можно было слышать, как жужжат ролики под бегущей полосой. Шорн повернул на улицу Стокбриджа; когда он стал приближаться к протянувшейся на полкилометра веренице ночных магазинов, на бегущей ленте уже толпилось гораздо больше народа, и Шорн почувствовал себя в большей безопасности. Он принял несколько обычных мер предосторожности и проскользнул через несколько дверей, едва приоткрывая их и быстро закрывая за собой, чтобы «оторваться» от любых миниатюрных устройств слежения.

В полночь с гавани налетел плотный туман, приносивший запахи машинного масла, меркаптана и нашатыря. Натянув на голову капюшон, Шорн спустился по лестничному пролету, зашел в подвальный игральный зал, протиснулся между рядами посетителей, уставившихся потускневшими глазами в экраны игровых автоматов. Он направился прямо к мужскому туалету, но в последний момент повернул в короткий боковой коридор, открыл дверь с табличкой «Только для служащих» и зашел в мастерскую, заваленную компонентами и деталями игровых аппаратов.

Шорн подождал несколько секунд, прислушиваясь к каждому звуку, после чего прошел в конец мастерской, открыл замок стальной двери и проскользнул в следующее помещение, оборудованное гораздо более сложной аппаратурой. Сидевший там низенький плотный человек с большой головой и голубыми глазами обернулся: «Привет, Билл».

Шорн отозвался дружеским взмахом руки: «Привет, Горман».

Он стоял спиной к двери, внимательно разглядывая старые лепные украшения под потолком в поисках притаившегося черного «жучка», но ничего не заметил. Шорн прошел по лаборатории и написал на листке бумаги: «Нужно обязательно обыскать помещение. Они пользуются летучими устройствами слежения, похожими на жуков». Шорн нарисовал «жучка», которого принес с собой в жестяной банке, после чего настрочил еще несколько слов: «Я загляну в вентиляционную отдушину».

Обыск, продолжавшийся целый час, не позволил обнаружить никаких устройств.

Шорн вздохнул и расслабился: «Щекотливая ситуация. Если бы здесь был один из „жучков“, телек, взглянувший на экран системы наблюдения, сразу понял бы, что происходит что-то подозрительное. И нам не поздоровилось бы. Пожар, взрыв. Сегодня я уже был на волоске от смерти – опередил их на десять секунд». Он поставил банку на рабочий стол: «Вот одно из механических насекомых. Лори поймала его, проявив удивительное присутствие духа. Она предполагает, что, если „жучок“ ничего не видит и не слышит, он бесполезен – другими словами, неспособен ориентироваться в пространстве – и тогда его сигнал не поступает на экраны телеков, они больше не могут им управлять. Думаю, что она права – по меньшей мере, так подсказывает интуиция».

Горман Серкумбрайт взял банку, встряхнул ее: «Тяжелая штука. Почему ты принес ее сюда?»

«Нужно придумать какое-то средство против такой слежки. Судя по всему, „жучки“ функционируют, как миниатюрные видеопередатчики. Скорее всего, их изготовляет корпорация „Альвак“. Определив полосу частот, на которой они передают сигналы, мы могли бы сделать детекторы, предупреждающие о присутствии „жучков“».

Серкумбрайт сидел и смотрел на банку: «Если он работает, он все еще передает. Это очень просто выяснить».

Он поставил банку рядом со всеволновым приемником. Шорн отвинтил крышку банки, осторожно вынул «жучка», все еще завернутого в платок, и положил его на стол. Серкумбрайт указал на шкалу индикатора: на ней светились несколько полосок. Он начал было говорить, но Шорн тут же приложил палец к губам и указал на «жучка». Серкумбрайт кивнул и написал на листке бумаги: «Нижние полосы – скорее всего статика, исходящая от источника энергии. Четкая линия сверху – частота вещания. Узкая полоса, мощный сигнал».

Шорн положил «жучка» обратно в банку. Серкумбрайт отвернулся от прибора: «Если устройство не регистрирует инфракрасное излучение, мы можем узнать, как его разобрать и отсоединить источник энергии».

Шорн нахмурился – он сомневался: «Как в этом можно убедиться?»

«Предоставь это мне, – Серкумбрайт подсоединил выводы осциллографа к задней панели приемника и настроил приемник на частоту вещания «жучка».

На экране осциллографа появилась нормальная синусоида.

«Теперь выключи свет».

Шорн повернул переключатель. В лаборатории стало темно – заметны были только танцующая на экране осциллографа желтовато-зеленая кривая и тускло-красное свечение инфракрасного излучателя.

Спина Серкумбрайта загораживала излучатель; Шорн наблюдал за экраном осциллографа. Кривая не изменялась.

«Хорошо! – заключил Серкумбрайт. – Думаю, даже невооруженным глазом я мог бы… Впрочем. открой верхний ящик в том шкафу и дай мне объективы тепловидения».

Он работал минут пятнадцать, после чего кривая на экране осциллографа внезапно погасла. «А! – Серкумбрайт удовлетворенно вздохнул. – Получилось. Можно снова включить свет».

Они стояли плечом к плечу и смотрели на «жучка» – маленькую черную торпеду длиной сантиметров пять, с двумя выпуклыми кристаллическими глазами по бокам головы.

«Неплохо сделано! – похвалил Серкумбрайт. – Ты прав, это продукция „Альвака“. Я посоветуюсь с Глэйторном – может быть, он сумеет соорудить своего рода „глушилку“».

«Как насчет детектора?»

Серкумбрайт поджал губы: «У каждого „жучка“, скорее всего, индивидуальная частота вещания, иначе они создавали бы перекрестные помехи. Но все источники энергии, вероятно, излучают в одной и той же полосе. Я могу изготовить временное устройство, которым ты мог бы пользоваться несколько дней, а потом Глэйторн сделает для нас детекторы на основе проектировочных данных „Альвака“».

Ученый-коротышка прошел к стенному шкафу, вынул из него бутылку красного вина и поставил ее на стол рядом с Шорном: «Отдохни несколько минут».

Прошло еще полчаса. Шорн молча наблюдал за тем, как Серкумбрайт паял компоненты на заготовках интегральных схем, монотонно напевая нечто исключительно немелодичное.

«Всё! – заявил наконец Серкумбрайт. – Если такой „жучок“ появится с радиусе ста метров, детектор начнет вибрировать и тихо гудеть».

«Замечательно!» – Шорн бережно засунул детектор за пазуху. Тем временем Серкумбрайт устроился в кресле и набил трубку табаком. Шорн с любопытством наблюдал за ним. Беспокойство Серкумбрайта, одного из самых флегматичных и бесстрастных людей, каких когда-либо встречал Шорн, выражалось в едва заметных признаках – например, в том, что он заталкивал табак в трубку большим пальцем несколько энергичнее, чем обычно.

«Я слышал, что вчера убили еще одного телека».

«Да. Я видел, как это случилось».

«Кто такой этот Гескамп?»

«Высокий, грузный блондин. Что о нем сообщали в последнее время?»

«Он мертв».

«Хмм! – Шорн помолчал; у него возникло тошнотворное ощущение. – Как его убили?»

«Телеки передали его федеральному маршалу в Нолле. Сообщается, что его застрелили при попытке к бегству».

Шорн чувствовал, что в нем будто работал внутренний насос, наполнявший его гневом и возмущением; мышцы его напряглись так, что давление становилось невыносимым.

«Успокойся», – мягко сказал Серкумбрайт.

«Я буду убивать телеков, потому что таков мой долг, – отозвался Шорн. – Мне это не понравится. Но должен признаться – к своему стыду – когда я убью федерального маршала в Нолле, это доставит мне огромное удовольствие».

«Стрелял не федеральный маршал как таковой, – возразил Серкумбрайт, – стреляли два его помощника. Кроме того, возможно, что Гескамп действительно пытался бежать. Завтра мы узнáем наверняка».

«Каким образом?»

«У нас там есть свои люди. Если помощники маршала виноваты, мы их накажем так, чтобы показать пример другим. Сегодня вечером им сделают инъекции наркотика и выяснят всю подноготную. Если они работали на телеков – туда им и дорога, – Серкумбрайт сплюнул на пол. – Хотя мне не нравится, когда мы действуем, как террористическая организация».

«А как еще мы можем действовать? Если мы выдадим их окружному прокурору, даже если они признáются, им в лучшем случае сделают выговор, а потом отпустят».

«Тоже верно», – Серкумбрайт задумчиво пускал клубы дыма.

Шорн беспокойно ерзал на стуле: «Меня это пугает – близость, неизбежность катастрофы – причем о ней почти никто не догадывается! Во всей человеческой истории еще не было войны, о наступлении которой никто не говорил! Через неделю, через месяц, через три месяца на Земле будет больше мертвецов, чем живых людей – если не положить конец конфликту раз и навсегда на стадионе».

Серкумбрайт попыхивал трубкой: «Билл, иногда мне кажется, что мы неправильно подходим к конфликту с телеками».

«А какой подход был бы правильным?»

«Может быть, вместо того, чтобы нападать на телеков, нам следовало бы лучше разобраться в основах телекинеза».

Шорн раздраженно откинулся на спинку стула: «Телеки сами не знают, как это происходит».

«Птица не расскажет тебе сама ничего полезного об аэродинамике. Важнейшая слабость телеков не бросается в глаза – тот факт, что телекинез дается им слишком легко, что им не приходится думать о том, как они это делают. Для того, чтобы построить плотину, они смотрят на гору и перемещают ее в долину реки. Если плотину прорывает, они перемещают вниз еще одну гору, но при этом никто из них не берет в руки логарифмическую линейку. В этом отношении, по меньшей мере, они скорее деградировали по сравнению с остальным человечеством, нежели представляют собой эволюционный прогресс».

Шорн продолжал медленно сжимать и разжимать кулаки, но теперь он смотрел на свои руки так, будто видел их впервые: «Так же, как все мы, телеки захвачены потоком жизни. Такова одна из сторон трагедии человечества: мы или они, компромисс невозможен».

Серкумбрайт глубоко вздохнул: «Я шевелил мозгами… Компромисс. Почему две разновидности людей не могут жить вместе? Наши способности взаимно дополняют друг друга».

«Когда-то это было так. При жизни первого поколения. Телеки все еще вели себя как обычные люди, отличавшиеся, пожалуй, только тем, что им все время сопутствовала удача. Но потом появился Джоффри, собрался Телекинетический Конгресс, произошло взаимодополнение – катализ, ускорение, называй это как хочешь – и внезапно они стали другими».

«Если бы среди нас или среди них не было дураков, – сказал Серкумбрайт, – мы могли бы сосуществовать на Земле. В процессе любых переговоров с целью достижения компромисса всегда есть изъян – тот факт, что среди телеков и среди обычных людей много дураков».

«Не совсем понимаю, к чему ты клонишь»

Серкумбрайт подчеркивал слова движениями трубки: «Всегда будут телеки-дураки, настраивающие против себя обычных дураков. А затем обычные дураки устраивают западни для телеков, чем телеки очень недовольны – тем более, чем на каждого телека на Земле приходится сорок дураков, которым не терпится прикончить телека. Поэтому телеки прибегают к насилию, к террору. Это неизбежно, неотвратимо. Однако – у них есть выбор. Они могли бы покинуть Землю, поселиться где-нибудь на одной из тех планет, которые, по их словам, они посещают. Они могли бы установить диктатуру, абсолютную власть. Или они могли бы вернуться в лоно человечества, отказавшись от телекинеза полностью. Перед ними открыты все эти возможности».

«А какие возможности открыты перед нами?»

«Мы можем подчиниться или бросить им вызов. В первом случае мы станем рабами. Во втором мы либо уничтожим телеков, либо выгоним их с Земли, либо погибнем – все до единого».

Шорн пригубил вино: «Или все мы сами станем телеками».

«Или мы найдем, посредством научных изысканий, какие-нибудь средства, позволяющие контролировать телекинез или препятствовать ему, – Серкумбрайт налил себе немного вина – буквально на донышке. – Мои инстинкты подсказывают, что полезнее всего было бы изучить последнюю возможность».

«Но мы даже не знаем, с чего начать».

«О, я не стал бы говорить с такой уверенностью. Имеется ряд наблюдений. Телекинез и телепортация были известны на протяжении тысячелетий. Полная реализация телекинетических способностей стала возможной благодаря конгрессу Джоффри. Мы знаем, что дети телеков обладают телекинетическими способностями – но мы не знаем, передаются ли эти способности генетически или приобретаются благодаря, например, какой-то инфекции».

«Возможно, имеет место генетическая предрасположенность в сочетании с обучением родителями».

Серкумбрайт кивнул: «Вполне возможно. Хотя, как тебе известно, в редчайших случаях они вознаграждают обычного человека, превращая его в телека».

«По-видимому, способности к телекинезу скрываются в каждом человеке».

«Опубликовано большое количество научных трудов, посвященных ранним экспериментам и наблюдениям. Исследования полтергейстов и домовых так называемыми спиритуалистами могут иметь существенное значение».

Шорн промолчал.

«Я пытался систематизировать имеющиеся сведения, – продолжал Серкумбрайт, – проанализировать их логически. Прежде всего возникает вопрос: применим ли в данном случае закон сохранения энергии? Когда телек взглядом заставляет тонну железа плыть по небу, создает ли он энергию или использует энергию из какого-то неизвестного источника? Мы даже не догадываемся о том, почему это возможно».

Шорн потянулся, зевнул, поудобнее устроился на стуле: «Мне приходилось слышать метафизические рассуждения – они сводятся к тому, что телекинез объясняется ничем иным, как уверенностью в его возможности. Вселенная, которую воспринимает телек, существует только в представлении его мозга. Он видит стул: образ стула появляется у него в уме. Он приказывает стулу переместиться по комнате. Его уверенность в своей способности двигать предметы настолько велика, что он верит в то, что стул перемещается, и в своих дальнейших действиях исходит из этого представления. При этом каким-то образом реальность оправдывает его ожидания. Другими словами, стул перемещается, так как телек верит в то, что переместил его».

Серкумбрайт мирно попыхивал трубкой.

Шорн усмехнулся: «Продолжай. Я тебя прервал».

«Откуда берется энергия? Где ее источник – в уме? Или ум всего лишь открывает какой-то клапан, высвобождающий энергию, служит устройством дистанционного управления? Существуют три возможности. Прилагается усилие – ум направляет это усилие. Но исходит ли эта сила непосредственно из ума? Или ум сосредоточивает и направляет эту силу? Или ум функционирует наподобие модулятора, сетки в усилительной вакуумной лампе?»

Шорн медленно покачал головой: «Мы до сих пор не знаем даже, какого рода энергия вызывает перемещения. Если бы мы могли регистрировать поток этой энергии, мы могли бы разобраться в том, каким образом ее использует мозг».

«Или наоборот – если бы мы знали, как ее использует мозг, мы могли бы догадаться, откуда исходит энергия. Но, если хочешь, рассмотрим действующую при телекинезе силу. Во всех известных случаях перемещаемый объект движется в том или ином направлении. То есть в результате телекинеза не наблюдаются ни взрыв, ни сжатие вещества. Причем перемещается весь объект, его целостность не нарушается. Каким образом? Почему? Предполагая, что мозг генерирует некое силовое поле, мы игнорируем эти факты, переопределяя процесс на абстрактном уровне, на котором все эти процессы – наблюдаемые и не наблюдаемые – одинаково вероятны».

«Возможно, мозг способен контролировать полтергейстов – существ, подобных джиннам из древнеперсидских легенд».

Серкумбрайт выбил пепел из трубки: «Я рассматривал такую возможность. Но кто такие эти полтергейсты? Призраки? Души умерших? Все это не более чем домыслы. И почему бы телеки могли их контролировать, а обычные люди – нет?»

Шорн ухмыльнулся: «Надо полагать, это риторические вопросы – я не могу на них ответить».

«Возможно, имеет место воздействие гравитации – в какой-то форме. Представь себе некий чашеобразный или параболический экран, препятствующий воздействию на объект гравитационного поля со всех сторон, кроме той, в которую телек перемещает объект. Я не рассчитывал гравитационное ускорение, которое создается в нашей Вселенной материей усредненной плотности, но допускаю, что оно незначительно. Результирующее перемещение составляло бы порядка доли миллиметра в сутки. Так что следует отказаться от гипотезы формирования чашеобразного антигравитационного экрана. По тем же причинам не работал бы и метод, препятствующий проникновению нейтрино через объект в каком-либо определенном направлении».

«Если исключаются полтергейсты, гравитация и нейтрино – что остается?»

Серкумбрайт усмехнулся: «Я не исключил полтергейстов. Но я склоняюсь к так называемой „органической теории“. То есть к тому принципу, что все умы и вся материя Вселенной взаимосвязаны – примерно так же, как взаимосвязаны клетки мозга и мышечные волокна. Когда некоторые из мозговых клеток генерируют сигнал, превышающий определенный пороговый уровень, они тем самым контролируют сокращения телесных волокон, то есть управляющие нервные импульсы вызывают изменения физической материи Вселенной с использованием энергии, содержащейся в самой материи. Каким образом это происходит? Почему? Не знаю. В конце концов, это не более чем предположение – и, к сожалению, антропоморфического характера».

Шорн задумчиво смотрел на потолок. Серкумбрайт был трехсторонним ученым. Он не только предлагал теории и не только проектировал эксперименты, позволявшие с уверенностью подтверждать или опровергать эти теории – он еще был, ко всему прочему, опытнейшим лабораторным техником: «Может ли твоя теория иметь практическое применение?»

Серкумбрайт почесал ухо: «Еще нет. Если можно так выразиться, нужно оплодотворить эту гипотезу несколькими другими выводами. Например, метафизическими рассуждениями, о которых ты упомянул. Если бы только у меня был телек, который согласился бы подвергнуть себя экспериментам, мы могли бы что-нибудь узнать… Кажется, кто-то пришел – наверное, доктор Кергилл».

Биофизик поднялся на ноги, устало прошел к двери и открыл ее. Шорн заметил, что ученый напрягся.

Глубокий бас произнес: «Привет, Серкумбрайт! Это мой сын, Клюш. Клюш, перед тобой Горман Серкумбрайт, один из наших лучших тактических аналитиков».

Отец и сын Кергиллы зашли в лабораторию. У старшего Кергилла, невысокого и поджарого, были длинные обезьяньи руки и комическое обезьянье лицо с крутым лбом, длинной верхней губой и уплощенным носом. Сын нисколько не напоминал отца – молодой человек впечатляющей благородной внешности, с взлохмаченной копной темно-рыжих волос, колоритно одетый по последней моде, напоминавшей стиль телеков. Старший двигался быстро, импульсивно, много говорил и вел себя дружелюбно; младший держался сдержанно и осторожно поглядывал по сторонам.

Серкумбрайт повернулся туда, где сидел Шорн: «Билл…» – и тут же прервался. «Прошу меня извинить, – сказал он Кергиллам. – Присаживайтесь, я сейчас вернусь».

Он поспешил в соседнее складское помещение. Шорн стоял в тени.

«Что случилось?» – спросил биофизик.

Шорн молча приложил ладонь Серкумбрайта к прибору, лежавшему у него за пазухой.

Серкумбрайт вздрогнул: «Детектор вибрирует!»

Шорн тревожно взглянул в сторону лаборатории: «Ты хорошо знаком с Кергиллами?»

Биофизик ответил: «Доктор – мой друг со студенческих времен, я могу за него поручиться».

«А его сын?»

«Насчет него ничего не могу сказать».

Они посмотрели друг другу в глаза, после чего, движимые одним и тем же побуждением, пригнулись, чтобы посмотреть в щель двери, ведущей в лабораторию. Клюш Кергилл уселся туда, где раньше сидел Шорн, а его отец стоял перед ним, заложив руки за спину, и беспечно покачивался с каблуков на носки ботинок и обратно.

«Могу поклясться, что, когда я открывал дверь, никакой „жучок“ не успел бы проскочить», – пробормотал Серкумбрайт.

«Я тоже ничего не заметил».

«Может быть, кто-то из них принес устройство слежения, спрятанное в одежде, и сам об этом не подозревает. Но откуда телеки могли бы знать, что Кергиллы собирались придти именно сюда?»

Шорн только покачал головой.

Серкумбрайт вздохнул: «Вряд ли».

«Жучок спрятан там, откуда он мог бы незаметно наблюдать за происходящим».

Оба обратили внимание на причудливый головной убор Клюша Кергилла – нечто вроде сдвинутого набок небольшого тюрбана из мягкой серовато-зеленой кожи, закрепленного лентой, окружавшей голову, с прикрывающей ухо подвеской из молочно-белых опалов.

Серкумбрайт напряженно произнес: «Нас могут уничтожить в любой момент. Взрыв…»

Шорн медленно сказал: «Сомневаюсь, что нас взорвут. Если они думают, что мы ничего не пронюхали, они предпочтут подождать и понаблюдать».

«Что же ты предлагаешь?» – хрипло спросил биофизик.

Шорн ответил не сразу: «Чертовски неприятная ситуация! У тебя есть под рукой игла с гипнотическим наркотиком?»

Серкумбрайт кивнул.

«В таком случае…»

Через две минуты Серкумбрайт вернулся к Кергиллам. Доктор Кергилл был в прекрасном расположении духа: «Горман! Чрезвычайно рад, что могу познакомить тебя с Клюшем. Он повесничал и бездельничал всю жизнь – но теперь захотел наконец сделать что-нибудь полезное».

«Замечательно! – с притворным благодушием отозвался биофизик. – Если бы он разделял наши взгляды, я мог бы найти ему применение сию минуту – но не хотел бы, чтобы он действовал вопреки своим убеждениям…»

«Нет-нет, ни в коем случае! – воскликнул Клюш. – Что нужно сделать?»

«Дело в том, что Шорн только что ушел – скоро должно состояться важнейшее совещание региональных руководителей, а он забыл у меня записную книжку с шифровальными кодами. Я не мог бы дать такое поручение обычному посыльному, но, если ты принесешь ему этот перечень кодов, тем самым ты окажешь нам огромную услугу».

«Сделаю все, что в моих силах, – пообещал Клюш. – Буду рад вам помочь».

Отец взирал на сына с самодовольной гордостью: «Клюш меня приятно удивил. Позавчера он пришел ко мне и заявил, что отныне желает идти по моим пятам, что теперь его ничто не остановит. Само собой, я обрадовался – что может быть лучше, чем видеть, что твой сын научился наконец видеть мир с твоей точки зрения? Он далеко пойдет, мой Клюш!»

«Значит, я могу на тебя положиться? – спросил молодого человека Серкумбрайт. – Тебе придется в точности выполнить мои указания».

«Разумеется – как я уже сказал, рад буду вам помочь».

«Хорошо! – продолжал биофизик. – Прежде всего, тебе придется переодеться. В таком костюме ты слишком заметен».

«Это совершенно ни к чему! – пытался протестовать Клюш. – Достаточно завернуться в плащ…»

«Недостаточно! – отрезал Серкумбрайт. – Ты оденешься, как портовый грузчик – и оставишь здесь все эти яркие тряпки. Никакой плащ не спрячет твой тюрбан. В соседнем помещении ты найдешь кое-какую одежду. Иди за мной, я тебе покажу».

Биофизик открыл дверь в складское помещение, и Клюш неохотно последовал за ним.

Дверь закрылась. Шорн отработанным движением схватил Клюша сзади за шею, крепко пережимая пальцами двигательные нервы. Клюш задрожал и оцепенел.

Серкумбрайт подошел к юноше спереди, воткнул ему в шею иглу и впрыснул наркотик, после чего поспешно обыскал тюрбан Клюша. Он нащупал небольшой гладкий предмет с двумя выпуклыми глазами по бокам, как у головастика. «Где тут включается свет, что-то не могу найти… – обыденным тоном произнес биофизик, засовывая „жучка“ в поясную сумку. – Вот и все. Теперь, что делать с этим роскошным тюрбаном? Положу его в шкаф, он будет здесь, когда ты вернешься». Подмигнув Шорну, Серкумбрайт снял поясную сумку и опустил ее в инструментальный ящик с металлическими стенками и крышкой.

Шорн и Серкумбрайт смотрели на распростертое тело Клюша. «Времени мало, – сказал биофизик. – Я отправлю старшего Кергилла домой, после чего нам самим придется разбежаться». Он с сожалением обвел глазами склад: «Здесь много хорошего оборудования… Ничего, мы как-нибудь достанем новое».

Шорн прищелкнул языком: «Что ты скажешь Кергиллу?»

«Хмм… Правда его убьет».

«Клюша обнаружили телеки. Он погиб, защищая шифры. Теперь Телекам известно имя Кергилла, и ему придется уйти в подполье».

«Придется, причем уже сегодня вечером. Я скажу ему, чтобы не показывался и оставался в надежном месте – скажем, у Капистрано – пока мы не позовем его. Тогда можно будет сообщить ему печальные новости. Как только он уйдет, мы вытащим Клюша через задний вход и перенесем его к Лори».

Клюш Кергилл сидел на стуле, уставившись в пространство. Серкумбрайт сидел напротив, откинувшись на спинку кресла и покуривая трубку. Лори, в белой пижаме и темно-желтом халате, прилегла на диван, стоявший в углу, и наблюдала за допросом. Шорн сидел рядом с ней.

«Как давно ты работаешь на телеков, Клюш?»

«Три дня».

«Расскажи нам, как они тебя завербовали».

«Я нашел у отца кое-какие записи, позволявшие догадаться, что он состоит в подпольной организации. Мне нужны были деньги. Я сообщил о записях сержанту полиции – он уже знал к тому времени, что я хотел бы услужить телекам. Он требовал, чтобы я подробно изложил содержание записей. Я отказался. Сказал, что хочу поговорить с телеком, и стал угрожать полицейскому…»

«Как его звали?»

«Сержант Каголиан Лу, из районного участка в Моксенволе».

«Продолжай».

«В конце концов он устроил встречу с Адлари Доминионом. Доминион говорил со мной в Пекинаде, в окрестностях Вайрбурга. Он дал мне тысячу крон и датчик слежения – мне следовало постоянно носить его при себе. Если наблюдалось что-нибудь интересное, я должен был нажать кнопку вызова оператора».

«Какие еще инструкции тебе дали?»

«Мне поручили вступить в организацию заговорщиков, в которой состоял мой отец, и, по возможности, сопровождать отца, куда бы он ни пошел. Мне намекнули, что, если мои усилия приведут к аресту важных руководителей подполья, меня самого могли сделать телеком».

«Доминион говорил что-нибудь о том, как осуществляется такое превращение?»

«Нет».

«Когда ты должен снова отчитаться перед Доминионом?»

«Я должен позвонить ему по видеофону в павильон „Глариэтта“ завтра, в два часа пополудни».

«Тебе сообщили какой-нибудь пароль или идентификационный код?»

«Нет».

Несколько минут присутствующие молчали. Шорн встрепенулся, поднялся на ноги: «Горман… Предположим, меня подвернут превращению – предположим, я стану телеком».

Серкумбрайт безмятежно пожевал мундштук трубки: «Это было бы замечательно. Но я не совсем понимаю, как это могло бы получиться. Если только, – сухо прибавил он, – ты не намерен всех нас выдать Адлари Доминиону».

«Нет, не намерен. Но взгляни на Клюша. Сравни его со мной».

Серкумбрайт взглянул, поморщился, выпрямился в кресле.

Шорн ожидал ответа: «Это возможно?»

«Посмотрим, посмотрим… Нос нужно сделать подлиннее, подбородок покрупнее, щеки – полнее. Потребуются рыжие волосы – много рыжих волос…»

«И костюм Клюша, вместе с тюрбаном».

«Может получиться».

«Особенно в том случае, если я сообщу ценную информацию».

«Вот именно – это и вызывает у меня недоумение. Какую информацию ты мог бы предоставить Доминиону так, чтобы он остался доволен и в то же время не нанес нам никакого ущерба?»

Шорн объяснил.

Серкумбрайт попыхивал трубкой: «Опасное дело. Но это выгодный обмен. Если он уже не получил ту же информацию из других источников».

«Например, от Гескампа? В таком случае мы ничего не потеряем».

«Верно». Серкумбрайт подошел к видеофону: «Тино? Принеси свои принадлежности… – биофизик повернулся к Лори. – По какому адресу?»

«Двадцать девять – двадцать четыре – четырнадцать, Мартинвельт».

V

Человек с копной темно-рыжих волос двигался с напряженной решимостью, не свойственной Клюшу Кергиллу. Лори критически оценивала его внешность: «Ходи медленнее. Не размахивай руками. Клюш – ленивый, апатичный субъект».

«Так лучше?» – Шорн прошелся по комнате.

«Лучше».

«Ладно! Я ухожу. Пожелай мне удачи. Сначала нужно зайти в старую лабораторию, взять найденного у Клюша „жучка“. Вряд ли он оставил бы его там».

«Но разве возвращаться туда не слишком рискованно?»

«Не думаю. Надеюсь, что нет. Если бы телеки намеревались уничтожить лабораторию, они бы это уже сделали вчера вечером», – Шорн махнул рукой на прощание и быстро ушел.

Он шел по движущейся ленте, подражая вялым, наигранно-высокомерным манерам Клюша. Этим пасмурным утром дул порывистый ветер, временами поливавший прохожих холодной моросью, но к полудню тучи стали рассеиваться. Солнце проглядывало сквозь разрывы между быстро несущимися облаками, и серые небоскребы Трана снова выделялись гордыми силуэтами на фоне неба. Шорн поднял глаза: в простоте этих громадных сооружений было своего рода впечатляющее величие. Сам Шорн предпочитал здания меньших размеров, предназначенные для гораздо меньшего числа людей, гораздо больше ценивших свою индивидуальность. Он вспомнил о старинных средиземноморских храмах, когда-то весело раскрашенных в розовые, зеленые и голубые тона – хотя с тех пор солнце, дожди и ветры полностью выбелили их мрамор. Такие причуды поощрялись и даже навязывались древними монархиями. Сегодня от каждого человека, в принципе сохранявшего самостоятельность, требовалось согласование его интересов и вкусов с согражданами. Расцветка, отражавшая культурные предпочтения, сменилась общим знаменателем, смешением всех цветов – серым. Для того, чтобы строительство обходилось дешевле в расчете на душу населения (объем увеличивался в кубической прогрессии, тогда как площадь окружающей его поверхности – в квадратной) здания становились все выше и занимали все бóльшую площадь. Преобладали утилитарные проекты, диктуемые необходимостью обслуживания большой массы людей в небольшом пространстве; каждый жилец жертвовал яркими проявлениями особенностей своего характера до тех пор, пока человеческое жилье не превратилось в стандартные «жилищные единицы», удовлетворяющие лишь основные потребности – ибо что еще нужно человеку? Крыша над головой, холодная и горячая проточная вода, достаточное освещение, кондиционирование воздуха и безотказно работающие лифты.

«Люди, живущие в плотно населенных больших городах, – думал Шорн, – подобны гальке на пляже. Каждый обкатывает и полирует соседа, пока все не становятся одинаково гладкими. Колорит и самовыражение можно найти только в диких местах или среди телеков. Что, если мир будет населен телеками? Если четыре тысячи превратятся в четыреста миллионов, в четыре миллиарда телеков? Первыми исчезнут города. Больше не будет толп, не будет гигантских серых зданий, не будет человеческих рек, отведенных в каналы бегущих лент. Человечество вспыхнет и расширится, как новая звезда. В городах металл заржавеет, бетон раскрошится, от небоскребов останутся огромные скорбные пустые оболочки, последние монументы модернистского средневековья. Земля станет слишком маленькой, слишком тесной. Новые люди распространятся на другие планеты – куда телеки, по их словам, могут свободно перемещаться по желанию. Они наводнят Марс синими океанами, сделают чистым и голубым небо Венеры. Нептун, Уран, Плутон – они позовут их к себе, устроят для них новые теплые орбиты. Приблизят даже Сатурн, такой огромный, но с поверхностным притяжением немногим больше земного… Но что, если эти невероятные усилия истощат телекинетическую энергию, в чем бы ни заключался ее источник? Что, если однажды утром телеки проснутся и обнаружат, что их чудесные способности пропали? Тогда хрустальные воздушные дворцы обрушатся! Пища, кров, тепло – все это по-прежнему будет необходимо, но безопасных серых городов больше не будет, не будет небоскребов-муравейников, не будет примитивных средств защиты – металла, огня, электричества. Катастрофа! Сколько будет горестных воплей и проклятий!»

Шорн глубоко вздохнул. Игра воображения! Вполне может быть, что телекинетическая энергия неисчерпаема. Вполне может быть также, что она иссякнет в любую минуту. Умозрительное пустословие, не имеющее непосредственного отношения к его первоочередной цели.

Он нахмурился. Возможно, однако, такие догадки имели существенное значение. Возможно, какой-то раздел его мозга лихорадочно работал, формулируя новые заключения…

Впереди был спуск в подвальный игровой зал. Шорн со стыдом поймал себя на том, что, отвлеченный размышлениями, шел обычной размашистой походкой, не вязавшейся с характером Клюша Кергилла. Лучше не забывать о таких деталях – любая ошибка, единственная ошибка могла привести к провалу.

Он спустился по ступеням и прошел по залу мимо позвякивающих, перемигивающихся, мурлыкающих игровых автоматов, к которым приникли люди, восставшие против предсказуемости жизни и готовые тратить деньги, чтобы испытывать синтетические приключения и неожиданности.

Никто не задержал его, когда он открыл дверь с табличкой «Только для служащих» и прошел к следующей двери. Здесь он остановился, пытаясь вспомнить, взял ли он с собой ключ. Что, если устройство слежения пряталось в тени, наблюдая за дверью?

Если так, получил бы Клюш Кергилл ключ от этой двери? Шорн решил, что в этом не было ничего невозможного – в любом случае, ничего подозрительного.

Шорн порылся в поясной сумке. Ключ нашелся. Он открыл дверь и, двигаясь украдкой – ведь он теперь выполнял роль шпиона – зашел в лабораторию.

В ней все осталось таким же, каким было вечером предыдущего дня. Шорн быстро приблизился к инструментальному ящику в боковом складском помещении, нашел сумку Серкумбрайта, вынул из нее «жучка» и тщательно закрепил его на головном уборе.

Теперь нужно было удалиться как можно скорее. Шорн взглянул на часы: полдень. В два часа пополудни Клюш должен был встретиться с Адлари Доминионом, верховным инквизитором телеков.

Чувствуя себя неудобно в непривычной обстановке, Шорн подкрепился в углу столового двора Коммерческого рынка – в обширном помещении с низким потолком и столиками, закрепленными точно через равные промежутки, как плитка покрытия пола. Блюда медленно ехали под прозрачным колпаком по трехъярусному конвейеру самообслуживания. Голова Шорна отчаянно чесалась под рыжим париком, но он не решался повредить пальцами результаты тщательной работы гримера Тино. Кроме того, он осознал, что столовый двор, куда приходили торопливо обедать служащие, работавшие в дневную смену, не соответствовал характеру Клюша Кергилла. В роскошном наряде, подражавшем стилю телеков, он выглядел среди серых, тускло-зеленых и коричневых тонов, как фламинго в курятнике. Шорн чувствовал на себе угрюмые, враждебные взгляды. Телекам завидовали, но их уважали. Обычного человека, подражавшего телекам, презирали с ненавистью, не находившей выхода.

Шорн поспешно покончил с едой и удалился. Пройдясь по аллее Зика, он углубился в Многоцветковый парк и стал прогуливаться взад и вперед среди пыльных платанов.

В два часа пополудни он решительно уселся перед видеофоном у киоска и позволил в павильон «Глариэтта». Его соединили: на экране возникла затейливая черно-белая эмблема, и мужской голос сухо произнес: «Павильон „Глариэтта“».

«Я хотел бы поговорить с Адлари Доминионом. Его вызывает Клюш Кергилл».

Появилось тощее продолговатое лицо: пытливое, нахальное, с шишковатым носом и слегка косящими, как у птицы, бледно-голубыми глазами.

Шорн нахмурился. Он забыл о весьма существенном обстоятельстве: Клюш Кергилл сразу узнал бы Адлари Доминиона, с которым он встречался три дня тому назад, а Шорн не знал, с кем говорит.

«Мне сказали позвонить в два часа дня», – пробормотал он, бдительно наблюдая за лицом на экране.

«Можешь отчитаться передо мной».

«Нет!» – теперь Шорн был уверен, что говорит с посредником. Этот субъект был слишком настойчив, вел себя слишком повелительно.

«Мне нужно поговорить с Адлари Доминион. То, что я скажу – не для ваших ушей».

Тощий субъект рассерженно уставился на Шорна: «Не тебе об этом судить. Доминиона нельзя отвлекать каждые пять минут».

«Если Доминион узнáет, что вы мешаете мне представить отчет, он будет очень недоволен».

Лицо на экране порозовело от злости; мелькнула костлявая рука, экран стал бледно-зеленым. Шорн терпеливо ждал.

Экран снова оживился – теперь на нем появилось изображение ярко освещенного помещения с высокими белыми стенами. Из окон открывался вид на озаренные солнцем облака. Человек – такой же тощий, как тот, кто первый ответил за вызов, но мрачноватый, седой, с маслянисто-черными глазами – спокойно взглянул на Шорна. Под его проницательным взором Шорн вдруг почувствовал себя неуверенно. Обманет ли телека грим?

«Так что же, Кергилл? Что ты можешь сообщить?»

«Об этом можно говорить только лицом к лицу».

«Это было бы непредусмотрительно, – возразил Доминион. – Ты не доверяешь видеофону? Уверяю тебя, нас никто не подслушивает».

«Дело не в этом. Но… я наткнулся на что-то важное. И хотел бы убедиться в том, что получу обещанную награду».

«О! – Доминион не притворялся, что не понимает его. – Ты на нас работаешь… два дня?»

«Три дня».

«И считаешь, что тебе уже полагается высшая награда из всех, какие мы можем предоставить?»

«Моя информация этого стóит. Если я стану телеком, в моих интересах будет предупредить вас. Если нет – зачем бы я стал это делать? Все очень просто».

Доминион слегка нахмурился: «Не думаю, что твоя квалификация позволяет тебе судить о значении доступной тебе информации».

«Допустим, мне известно о заболевании мозга, поражающем только телеков. Допустим, я знаю, что на протяжении одного года половина или три четверти телеков вымрут?»

Выражение лица Доминиона нисколько не изменилось: «Конечно, я хотел бы об этом знать».

Шорн промолчал.

Доминион медленно произнес: «Если у тебя действительно есть такие сведения, и мы сможем их подтвердить, тебя наградят по заслугам».

Шорн покачал головой: «Не могу рисковать. Это мой единственный шанс – пан или пропал. Я должен убедиться в том, что получу свое – если я проболтаюсь раньше времени, сами понимаете…»

Доминион слегка поджал губы, но ответил мягко: «Хорошо понимаю твою точку зрения».

«Я хочу встретиться с вами в павильоне. Хотел бы предупредить об одной вещи заранее – ведь мы союзники, а между союзниками не должно быть никаких недоразумений, не правда ли?»

«Не должно быть, никаких».

«Не пытайтесь применять наркотики. У меня во рту – ампула с цианистым калием. Я покончу с собой прежде, чем вы успеете узнать что-нибудь задаром».

Доминион мрачно улыбнулся: «Очень хорошо, Кергилл. Постарайся не проглотить ампулу случайно».

Шорн улыбнулся примерно с тем же выражением: «Только если это потребуется. Как я доберусь до „Глариэтты“?»

«Возьми такси».

«В открытую?»

«Почему нет?»

«Вы не боитесь контрразведки?»

Доминион прищурился, слегка наклонив голову набок: «Кажется, мы уже обсуждали этот вопрос во время нашей предыдущей встречи».

Шорн решил ничего не говорить о том, чтó он помнил и чего не помнил: «Хорошо. Сейчас приеду».

Павильон «Глариэтта» парил над океаном – сказочный небесный зáмок из сияющих белоснежных террас, многочисленных башенок с красными и синими зонтичными крышами, зеленых садов с яркой листвой и висящими в воздухе лозами.

Аэротакси осторожно опустилось на посадочную площадку. Шорн вышел из кабины. Водитель недружелюбно взглянул на него: «Хотите, чтобы я ждал?»

«Нет, вы свободны». Шорн с усмешкой подумал: «Я улечу отсюда сам – как телек или как труп, выброшенный в море».

Перед ним сдвинулась в сторону дверь – он зашел в вестибюль со стенами, выложенными рыжевато-коричневыми, оранжевыми, красновато-лиловыми и зелеными призмами, переливавшимися в слепящих лучах заоблачного Солнца. В алькове на возвышении сидела молодая женщина – исключительно привлекательное создание с гладким маслянистым лицом и блестящими желтоватыми волосами.

«Что вам будет угодно?» – с безличной вежливостью спросила она.

«Я хотел бы видеть Адлари Доминиона. Меня зовут Клюш Кергилл».

Секретарша прикоснулась к кнопке на столе: «Пройдите направо».

Шорн поднялся по спиральной стеклянной лестнице, заключенной в зеленую стеклянную трубу, и оказался в приемной со стенами из красного камня с золотыми прожилками, явно добытого не на Земле. Одна из стен была увита темно-зеленым плющом; белые колонны напротив изящно обрамляли гербарий, наполненный зеленым светом, пышной зеленью, белыми и алыми цветами.

Шорн колебался, оглядываясь по сторонам. Через стену пробился слепящий золотой луч, открылся проход. В проходе стоял Адлари Доминион: «Заходи, Кергилл».

Шорн вступил в море света и на мгновение потерял Доминиона из виду. Когда к нему вернулось зрение, Доминион уже сидел в сетчатом кресле-гамаке; опорой креслу служил только блестящий стержень, горизонтально торчавший из стены. Единственным другим заметным предметом мебели была обитая красной кожей оттоманка. Через три стены из безукоризненно прозрачного стекла открывался величественный вид на купающиеся в солнечном свете облака, голубое небо и синее море.

Оттоманка была всего лишь сантиметров тридцать высотой; сидя на ней, Шорну пришлось бы задирать голову вверх, чтобы смотреть на собеседника.

«Нет, я лучше постою», – сказал он в ответ на приглашающий жест Доминиона, поставил ногу на оттоманку и холодно посмотрел в глаза руководителю посреднической комиссии телеков.

«Что ты можешь мне сообщить?» – спокойно спросил Доминион.

Шорн начал было говорить, но обнаружил, что не может сосредоточиться, глядя в глянцевые черные глаза телека. Шорн посмотрел в окно, на вершину белого кучевого облака: «Как вы понимаете, я внимательно продумал ситуацию. На моем месте вы сделали бы – и, надо полагать, уже сделали – то же самое, в связи с чем для нас было бы бессмысленно пытаться перехитрить друг друга. У меня есть важная информация – жизненно важная для большинства телеков. В обмен на предоставление этой информации я желаю стать телеком». Он бросил взгляд на Доминиона – тот неотрывно следил за Шорном. Шорн снова отвел глаза.

«Я стараюсь выражаться ясно и недвусмысленно, чтобы между нами установилось полное взаимопонимание. Прежде всего хотел бы напомнить, что у меня во рту яд. Я покончу с собой прежде, чем сообщу хотя бы часть того, что знаю, и гарантирую, что после этого у вас никогда не будет никакой возможности раздобыть известную мне информацию, – Шорн многозначительно покосился на Доминиона. – Никакой гипнотический наркотик не сработает достаточно быстро для того, чтобы я не успел вскрыть ампулу с цианистым калием. Об этом, надеюсь, не придется упоминать снова.

Во-вторых, я не могу доверять никаким устным заверениям с вашей стороны или письменному договору. Если бы мы заключили договор, у меня не было бы никаких средств, позволяющих обеспечить его исполнение. Но если вы выполните свое обязательство в первую очередь, а я не выполню свое, у вас все еще будет возможность… скажем так, подвергнуть меня наказанию. Поэтому, чтобы продемонстрировать свою добросовестность, вы должны удовлетворить мое предварительное условие прежде, чем получите информацию. Другими словами, сделайте меня телеком. После этого я сообщу вам то, что знаю».

Доминион сидел и неподвижно смотрел на Шорна секунд тридцать, после чего тихо произнес: «Три дня тому назад Клюш Кергилл не предъявлял такие жесткие требования».

«Три дня тому назад Клюш Кергилл не знал того, что я знаю сегодня».

Доминион внезапно согласился: «Не могу ничего возразить против такого условия. Да, если бы я был на твоем месте, я сделал бы то же самое. Тем не менее… – телек смерил Шорна проницательным взглядом с головы до ног, – три дня тому назад я не рассматривал бы тебя, как желательное прибавление к нашему сообществу».

Шорн изобразил высокомерное удивление: «Я успел познакомиться с несколькими телеками и не сказал бы, что по сравнению с ними мои достоинства или недостатки заслуживают такой критики».

«Ты не знаешь, о чем говоришь, – резковато откликнулся Доминион. – Ты думаешь, что люди вроде недавно убитого Ноллинруда – типичные телеки? Ты думаешь, что все мы нисколько не беспокоимся о своей судьбе? – его рот презрительно покривился. – Приведены в действие силы, о которых ты не имеешь никакого представления, подготовлены потрясающие планы на будущее… Но довольно рассуждать о высоких материях».

Взлетев над креслом-гамаком, Доминион плавно опустился на пол: «Предварительное условие будет выполнено. Следуй за мной, мы этим займемся сейчас же. Как видишь, мы умеем приспосабливаться к обстоятельствам и быстро принимать решения, когда это необходимо».

Он провел Шорна в зеленую стеклянную трубу со спиральной лестницей и одним махом взлетел на верхнюю площадку, после чего нетерпеливо ждал, пока Шорн поднимался по ступеням.

«Пойдем!» – Доминион вышел на широкую белую террасу, купающуюся в послеполуденных солнечных лучах, и сразу направился к низкому столу, где покоился кубический мраморный блок.

Из шкафчика, закрепленного под столом, он вынул небольшой микрофон и проговорил в него: «Двести сильнейших – в павильон „Глариэтта“». Снова повернувшись к Шорну, Доминион сказал: «Разумеется, тебе придется сперва познакомиться с некоторыми вещами».

«Для того, чтобы стать телеком?»

«Нет-нет! – отрезал Доминион. – Превращение – простой механический процесс. Но твои представления должны быть откорректированы. У тебя возникнет новое мировоззрение».

«Я не подозревал, что это настолько сложная процедура».

«Ты очень многого не понимаешь, – Доминион прервал дальнейшие расспросы бесцеремонным жестом. – Перейдем к делу. Смотри на этот мраморный блок, лежащий на столе. Думай о нем, как о части самого себя, как о своем органе, управляемом твоими нервными импульсами. Нет, не смотри по сторонам. Сосредоточься на мраморном блоке. Я буду здесь, – он занял место рядом со столом. – Когда я укажу налево, перемести блок налево; когда я укажу направо, перемести его направо. Учитывай, что этот куб – часть твоего организма, твоей плоти – так же, как твои руки и ноги».

За спиной Шорна послышались шорохи и бормотание; послушный воле Доминиона, он сосредоточил взгляд на кубе.

«Пора!» – Доминион указал налево.

Усилием воли Шорн приказал кубу переместиться налево.

«Куб – часть тебя самого, – повторил Доминион. – Орган твоего тела».

Шорн почувствовал, как по его коже пробежала холодная дрожь. Куб переместился налево.

Доминион указал направо. Шорн приказал кубу сдвинуться направо. Дрожь усилилась. У Шорна возникло такое ощущение, как будто его постепенно погружали в холодную газированную воду.

Налево. Направо. Налево. Направо. Теперь Шорну казалось, что куб стал ближе, хотя в этом направлении он не двигался. Мраморный куб был словно на расстоянии вытянутой руки. Ум Шорна будто прорывался сквозь упругую мембрану в новую среду, прохладную и обширную. Он внезапно увидел мир в новом обличии, как часть себя самого.

Доминион отошел от стола; Шорн едва сознавал, что телек больше не указывал направление перемещения жестами. Шорн двигал мраморный куб направо и налево, приподнял его метра на два в воздух, потом метров на семь, заставил его кружить высоко в небе. Повернувшись, чтобы непрерывно следить за кубом глазами, он заметил, что у него за спиной молча стояли телеки, наблюдавшие за происходящим без всякого выражения.

Шорн опустил мраморный куб обратно на стол. Теперь он знал, как это делается. Он поднял в воздух себя самого, пролетел над террасой, опустился на нее. Когда он обернулся, телеки-наблюдатели исчезли.

Доминион холодно улыбнулся: «Тебе это легко дается».

«Это кажется вполне естественным. Что тут делали другие телеки, стоявшие на террасе?»

Доминион пожал плечами: «Мы плохо разбираемся в процессе телекинеза как таковом. В самом начале, конечно, я помогал тебе перемещать куб, и другие тоже тебе помогали. Постепенно наши умы отстранились, и ты стал делать все сам».

Шорн потянулся: «Я чувствую себя центром – средоточием – всего сущего, всего, что могу охватить взглядом».

Доминион кивнул без всякого интереса или сочувствия: «А теперь – следуй за мной». Он понесся по воздуху. Шорн полетел за ним – новая власть, новая свобода внушали торжество. Над углом террасы Доминион задержался и оглянулся. Шорн увидел его лицо в другом ракурсе, под острым углом – бледное, довольно-таки исхудалое лицо, слегка раскосые глаза, нахмуренные брови, едва заметно опущенные уголки губ. Торжество Шорна внезапно сменилось тревогой. Доминион организовал сеанс телекинетического внушения с невероятной быстротой. Несомненно, это был простейший способ получить обещанную ему информацию – но неужели Доминион был настолько лишен мстительности, чтобы безропотно признать поражение? Шорн размышлял о выражении, промелькнувшем на лице Доминиона.

Допускать, что какой-либо человек, телек или нет, добровольно согласится на условия, продиктованные платным осведомителем, было бы ошибкой.

Доминион будет сдерживаться, пока не услышит то, что сообщит ему Шорн, а затем – что?

Шорн замедлился в воздухе. Каким образом Доминион мог бы вволю позлорадствовать прежде, чем нанесет последний удар? Лучшим средством для этого послужил бы яд. Шорн усмехнулся. С точки зрения Доминиона все сложилось бы просто замечательно, если бы Шорна можно было убить тем самым ядом, которым он угрожал покончить с собой. Резкий удар в челюсть или сильное давление, сжимающее зубы, позволили бы сломать капсулу.

Доминион явно собирался устроить нечто в этом роде.

Они залетели в огромный гулкий зал, насыщенный зеленовато-желтым светом, проникавшим через панели высокого сводчатого купола. Пол был покрыт мрамором с серебристыми прожилками; деревья с темно-зелеными кронами росли в приподнятых на одинаковую высоту ящиках. Свежий воздух был напоен ароматом листвы.

Доминион пересек этот зал, не останавливаясь. Шорн задержался посередине. Доминион обернулся: «Следуй за мной».

«Куда?»

Рот Доминиона медленно покривился очевидно угрожающей гримасой: «Туда, где мы сможем поговорить».

«Мы можем говорить и здесь. Я могу сообщить вам все, что хотел сказать, за десять секунд. Или, если вас это больше устраивает, я могу непосредственно продемонстрировать вам источник опасности там, где он находится».

«Хорошо! – Доминион кивнул. – Для начала определим характер опасности, угрожающей телекам. Ты упомянул о заболевании мозга?»

«Я использовал это выражение для примера. Опасность, о которой я говорю, носит более катастрофический характер, нежели заболевание. Вылетим под открытое небо. Здесь я чувствую себя стесненно». Шорн усмехнулся, глядя на инквизитора.

Доминион глубоко вздохнул. «Ситуация должна вызывать у него бешеную ярость, – думал Шорн. – Обычный человек, да еще и предатель своей расы, командует ему – и он вынужден подчиняться!» Шорн беззаботно махнул рукой: «Я намерен выполнить свое обязательство, пусть у вас не будет на этот счет никаких сомнений. Тем не менее, я хочу сохранить полученную награду – вы же понимаете».

«Понимаю, – сказал Доминион. – Очень хорошо понимаю». Каким-то внутренним усилием инквизитор заставил себя выглядеть почти дружелюбно: «Боюсь, однако, что ты неправильно истолковал мои побуждения. Теперь ты – телек, а мы, телеки, строго соблюдаем правила поведения – тебе еще предстоит с ними познакомиться».

Шорн изобразил сходную благожелательность: «В таком случае предлагаю продолжить разговор на поверхности Земли».

Доминион поджал губы: «Тебе нужно акклиматизироваться в среде обитания телеков – научиться думать и действовать, как мы».

«Всему свое время, – сказал Шорн. – В данный момент я все еще в замешательстве. Меня опьяняет ощущение власти над миром».

«Судя по всему, это опьянение не мешает тебе проявлять исключительную осторожность», – сухо заметил Доминион.

«Предлагаю по меньшей мере оказаться под открытым небом, где мы могли бы беседовать спокойно и неторопливо».

Доминион вздохнул: «Будь по-твоему».

VI

Лори беспокоилась. Она подошла к разливочному автомату и налила себе чашку кофе, а Серкумбрайту – чашку чаю: «Не могу усидеть на месте…»

Биофизик изучал ее бледное лицо с объективностью ученого. Если бы Лори соблаговолила позволить себе малейшее притворство или кокетство, она стала бы исключительно очаровательным существом. Девушка подошла к окну, взглянула на небо – Серкумбрайт оценивающе провожал ее глазами.

В небе ничего не было видно, кроме отраженного света фонарей. С улицы доносился только отдаленный шум дорожного движения.

Лори вернулась к дивану и присела: «Вы рассказали доктору Кергиллу о Клюше?»

Серкумбрайт помешивал чай ложечкой: «Разумеется, я не мог сказать ему правду».

«Конечно», – Лори смотрела куда-то в пространство. Она поежилась: «Никогда еще так не нервничала. Что, если…» – она не могла найти слов, выражавших ее опасения.

«Шорн тебе не безразличен, насколько я понимаю?»

Она бросила на биофизика быстрый взгляд, чуть приподняла глаза – такого ответа было достаточно.

Они помолчали.

«Шш! – Лори встрепенулась. – Кто-то идет».

Серкумбрайт ничего не сказал.

Лори поднялась на ноги. Оба следили за дверным засовом. Он сдвинулся, дверь открылась. В коридоре никого не было.

Лори ахнула – так, словно ее охватил ужас. А затем кто-то постучал в окно.

Лори и Серкумбрайт мгновенно повернулись к окну. Снаружи, в воздухе, ухмылялся Шорн.

Несколько секунд Лори и биофизик не могли пошевелиться. Шорн стучал по стеклу костяшками пальцев, по его губам можно было прочитать слова: «Пустите меня!»

Лори быстро подошла к окну и распахнула его. Шорн спрыгнул в комнату.

«Зачем ты нас так напугал?» – возмущенно спросила девушка.

«Пустое бахвальство. Хотел продемонстрировать новые способности, – Шорн налил себе чашку кофе. – Надо полагать, вы хотели бы узнать о моих приключениях».

«Разумеется!»

Шорн сел за стол и рассказал о своем посещении павильона «Глариэтта».

Серкумбрайт слушал, не выражая никаких эмоций: «И что теперь?»

«Теперь у вас есть телек, с которым можно экспериментировать. Если Доминион не придумает какой-нибудь способ прикончить меня дистанционно. Надо полагать, сегодня он долго не сможет заснуть».

Серкумбрайт хмыкнул.

«Прежде всего, – продолжал Шорн, – они посадили на меня „жучка“. Я этого ожидал. Они знали, что я этого ожидал. Я избавился от „жучка“ в музее изящных искусств. А потом задумался. Они ожидали, что я избавлюсь от „жучка“ и почувствую себя в безопасности – значит, без всякого сомнения, придумали какой-то другой способ определять мое местонахождение. Мою одежду пропитали каким-то материалом, излучавшим в невидимой невооруженным глазом полосе частот. Я выбросил костюм Клюша – он в любом случае мне не нравился – трижды промыл кожу водным раствором сольвицина, избавился от рыжего парика. Клюш Кергилл исчез. Кстати, где тело Клюша?»

«В надежном месте».

«Пусть его найдут завтра утром. С надписью поперек груди: „Я был шпионом телеков“. Доминион, несомненно, об этом услышит и подумает, что меня убили. По меньшей мере, таким образом будет устранена одна из проблем».

«Удачная мысль!»

«Но что будет с бедным доктором Кергиллом?» – вмешалась Лори.

«Он никогда не поверит, что его сын был осведомителем».

«Пожалуй, что так… – Лори смерила Шорна взглядом с головы до ног. – Теперь ты чувствуешь себя по-другому?»

«Я чувствую себя так, словно все мироздание – часть меня самого. Это можно назвать самоотождествлением с космосом».

«Но как работает телекинез?»

Шорн задумчиво выбирал слова: «Не могу сказать с уверенностью. Я могу двигать стулом так же, как я двигаю рукой, прилагая примерно такое же усилие».

«По всей видимости, – заметил Серкумбрайт, – Гескамп ничего им не сказал о митроксе под стадионом».

«Его никто об этом не спрашивал. Они не могли себе такое представить, подобная катастрофа не поддается их воображению, – Шорн рассмеялся. – Доминион был в шоке. Выглядел так, будто его отколотили. Несколько минут мне казалось, что он даже испытывал ко мне какую-то благодарность».

«Но затем?»

«Затем, надо полагать, к нему вернулись презрение и ненависть, и он начал придумывать, как лучше всего было бы от меня избавиться. Но я ничего ему не говорил, пока мы не оказались под открытым небом, где я мог защитить себя от любого оружия. Пулю я мог отмести усилием мысли и даже направить обратно к нему, лазерный луч я тоже мог отклонить».

«Что, если бы его воля и твоя стали бороться после того, как он направил бы на тебя пистолет?» – спокойно спросил Серкумбрайт.

«Не знаю, что случилось бы. Может быть, ничего. Что происходит с человеком, в котором борются два противоположных побуждения? Или, может быть, такое столкновение и последовавшая реакция лишили бы уверенности нас обоих, и мы упали бы в море. Потому что мы стояли в воздухе, в трехстах метрах над океаном».

«Ты не боялся, Билл?» – спросила Лори.

«Сначала боялся. Но человек быстро привыкает к ощущению телекинеза. Мы все испытывали такие ощущения во сне. Может быть, препятствие, не позволяющее каждому человеку стать телеком – какой-то незначительный пустяк».

Серкумбрайт хмыкнул и набил трубку табаком: «Возможно, мы узнáем, в чем заключается это препятствие – и разберемся во многих других вещах».

«Возможно. Я начинаю смотреть на жизнь и на существование как таковое с другой точки зрения».

Лори встревожилась: «Я думала, ты останешься самим собой».

«В целом и в общем я остался самим собой. Но ощущение власти над миром – полной свободы… – Шорн рассмеялся. – Не переглядывайтесь так, словно я превратился в носорога. Я не опасен. Меня сделали телеком по принуждению. А теперь – где мы могли бы достать три скафандра?»

«Сейчас, ночью? Не знаю».

«Неважно. Я – телек. Мы их достанем. В том случае, конечно, если вы не прочь побывать на Луне. Бесплатная экскурсия – точнее, экскурсия за счет Адлари Доминиона! Лори, неужели ты не хочешь улететь в космос – со скоростью света, со скоростью мысли – и стоять в зареве Земли на краю Эратосфена, глядя на Море Дождей?»

Девушка невольно рассмеялась: «Хочу, конечно. Но, Билл – я боюсь».

«А ты, Горман?»

«Отправляйтесь вдвоем. У меня еще будет возможность побывать на Луне».

Лори вскочила на ноги. Ее щеки порозовели, губы покраснели, рот полуоткрылся от возбуждения. Шорн увидел ее в новом, неожиданном облике: «Что ж, Горман. Завтра ты сможешь приступить к экспериментам. А сегодня ночью…»

Он подхватил Лори и вылетел с ней на руках через окно. «Сегодня, – говорил он ей на ухо, – мы притворимся, что мы – души, счастливые души, летающие по Вселенной».

Серкумбрайт жил в почти обезлюдевшем пригороде, к северу от Трана. У него был просторный старинный дом, возвышавшийся над рекой Мейной, как вставшая на дыбы норовистая лошадь. Со всех сторон небо загораживали крупные промышленные корпуса, наполняя воздух вонючим фабричным дымом, запахами серы и хлора, мазута и жженого грунта.

Внутри этого жилища царил веселый беспорядок. Жена Серкумбрайта, странная высокая женщина, по десять часов в день лепила в мастерской скульптурные изображения собак и лошадей. Шорн встречался с ней только однажды; насколько ему было известно, жена Гормана Серкумбрайта не интересовалась подпольной деятельностью супруга или даже не подозревала о ней.

Шорн нашел биофизика на веранде – ученый загорал на солнышке, глядя на струящиеся мимо коричневые воды реки. Эту маленькую веранду он построил сам – по-видимому, исключительно с той целью, с которой он использовал ее в данный момент.

Шорн бросил ему на колени небольшой матерчатый мешок: «Сувениры».

Серкумбрайт неспешно открыл мешок и вынул из него несколько камней – на каждом был закреплен ярлык. Взглянув на первый камень, он взвесил его в руке: «Агат» – после чего прочитал надпись на ярлыке: «Марс». «Любопытно, – заметил он и взял следующий, черный камень. – Габбро? Откуда? Посмотрим… Ганимед. Надо же! Вы проделали дальний путь!» Его безмятежные голубые глаза покосились на Шорна: «Судя по всему, телекинез пришелся тебе по душе. На твоем лице нет обычного выражения измученного загнанного зверя. Может быть, мне придется самому стать телеком».

«Ты не выглядишь, как загнанный зверь. Ты выглядишь, как человек, хорошо отдохнувший после плотного завтрака».

Серкумбрайт вернулся к рассмотрению камней: «Пемза. С Луны, надо полагать». Он прочел надпись на ярлыке: «Нет, Венера. Вы успели побывать во многих местах».

Шорн взглянул на небо: «Это почти не поддается описанию. Конечно же, в космосе возникает ощущение одиночества. Темноты. Чего-то похожего на погружение в сон. Там, на Ганимеде, мы стояли на гребне хребта из обсидиана, остром, как бритва. Юпитер занимал добрую треть неба, с красным пятном прямо посередине – оно словно следило за нами. В атмосфере Юпитера – розовые и голубые завихрения, разводы. Странный пейзаж. Стоишь на черном камне и смотришь на огромную, яркую планету. В этом было что-то… зловещее. Я представил себе – вдруг мои способности исчезнут, и мы не сможем вернуться домой? От таких мыслей холодеет кровь».

«Но вы вернулись».

«Да, мы вернулись». Шорн уселся и вытянул ноги: «Нет, я не измученный загнанный зверь. Но я в замешательстве. Два дня тому назад я был тверд в своих убеждениях…»

«А теперь?»

«Теперь – не знаю».

«В чем именно ты не уверен?»

«В полезности наших усилий. В их последствиях – допуская, что мы добьемся успеха».

«Хмм! – Серкумбрайт погладил подбородок. – Ты все еще согласен подвергнуться экспериментам?»

«Разумеется. Я хочу знать, как и почему работает телекинез».

«И когда ты будешь готов?»

«В любой момент».

«Сейчас же?»

«Почему нет? Начнем!»

«Что ж, если ты не против, для начала зарегистрируем энцефалограммы».

Горман Серкумбрайт устал. Его обычно розовое лицо пухлого херувима осунулось; когда он набивал трубку, его пальцы дрожали.

Шорн откинулся на спинку кожаного шезлонга и поглядывал на биофизика с некоторым любопытством: «Что тебя так беспокоит?»

Серкумбрайт презрительно перебирал пальцами бумаги, раскинутые по рабочему столу: «Дьявольская неприменимость методов и приборов. Мы пытаемся нарисовать миниатюру шваброй, починить часы разводным ключом. Вот они, энцефалограммы, – он ткнул пальцем в бумаги. – Мы проверили каждую извилину твоего мозга. Вот они, снимки – рентгеновские, томографические, метаболические. Мы измерили потоки энергии в твоем мозгу с такой точностью, что, если бы ты подбросил скрепку, я нашел бы соответствующий сигнал на ленте самописца».

«Но ты что-нибудь нашел?»

«Ничего определенного. Слегка изменились кривые энцефалограмм. Увеличилось потребление кислорода. Припухлость эпифиза. Все это лишь внешние, побочные проявления того, что происходит».

Шорн зевнул и потянулся: «Примерно этого мы ожидали».

Серкумбрайт медленно кивнул: «Да, я этого ожидал. Но я надеялся обнаружить что-нибудь новое. Какое-нибудь указание на то, откуда исходит энергия – из мозга как такового, из самого движущегося объекта или – ниоткуда?»

Шорн заставил воду выскочить из стакана и сформировать в воздухе влажное блестящее кольцо. Он надел это кольцо на шею биофизика и начал постепенно сжимать его.

«Эй! – укоризненно воскликнул Серкумбрайт. – Мы тут не шутки шутим!»

Шорн вернул воду в стакан.

Биофизик наклонился вперед: «Ты чувствуешь, откуда исходит энергия?»

Шорн задумался: «Возникает впечатление, что она исходит из вещества перемещаемого объекта – так же, как энергия, выделенная при движении руки, исходит из мышц руки».

Серкумбрайт неудовлетворенно вздохнул и продолжал рассуждать – полувопросительным тоном: «С какой скоростью работает телекинез? Если со скоростью света, можно предположить, что действие имеет место в обычном пространстве-времени. Но если телекинез работает быстрее, значит, существует какая-то иная среда, передающая энергию, и весь процесс становится непознаваемым».

Шорн поднялся на ноги: «Мы могли бы проверить по меньшей мере последнюю гипотезу методом сравнения скоростей».

Серкумбрайт покачал головой: «Для этого потребовалось бы прецизионное оборудование, а у меня его нет под рукой».

«Оно не понадобится. Достаточно хронометра и… что еще нужно? Мощная фотовспышка, таймер, пара скафандров».

«Что ты задумал?» – с подозрением поинтересовался биофизик.

«Тебе так-таки придется отправиться со мной в космос».

Серкумбрайт неуверенно приподнялся: «Я могу испугаться».

«Если ты страдаешь агорафобией, это не для тебя».

Биофизик надул щеки: «Нет, открытых пространств я не боюсь».

«Тогда подожди здесь, – сказал Шорн. – Я вернусь через десять минут со скафандрами».

Через полчаса они вышли на маленькую веранду Серкумбрайта – биофизик неуклюже топал тяжелыми башмаками космического костюма. Ему пришлось надеть скафандр, предназначенный для человека гораздо большего роста, так что его голова высовывалась в прозрачный шлем лишь наполовину – это изрядно забавляло Шорна: «Готов?»

Широко и торжественно открыв голубые глаза, биофизик кивнул.

«Полетели!»

Земля унеслась вниз так, будто кто-то выхватил ее у них из-под ног. Стремительное перемещение не сопровождалось ускорением. Со всех сторон их окружил мрак – чернота бесконечной пустоты. Луна пронеслась над головой – красивый серебристо-черный шар, испещренный оспинами кратеров.

Солнце уменьшилось и превратилось в сверкающий диск, казалось, не излучавший ни света, ни тепла. «Своего рода обратный эффект Допплера», – заметил Шорн.

«Что, если мы столкнемся с каким-нибудь астероидом или метеоритом?»

«Не беспокойся, не столкнемся».

«Откуда ты знаешь? Ты не успел бы вовремя остановиться».

Шорн нахмурился: «Нет. Об этом следует подумать. Не знаю, есть ли у нас какая-нибудь инерция. Еще один возможный эксперимент, к твоему сведению. Но впредь я буду посылать вперед какой-нибудь щит, на всякий случай».

«Куда мы направляемся?»

«На один из спутников Юпитера. Смотри, вот проплывает Марс». Он опустил на глаза телескопические линзы: «А вот Ио. Приземлимся на Ио».

Они стояли в полумраке на сером возвышении, выступавшем метра на два над хаотической россыпью черного вулканического шлака. Близкий горизонт выглядел очень резким. Юпитер заполнял собой четверть неба слева.

Шорн установил фотовспышку и таймер на плоском участке. «Таймер сработает через десять минут после запуска. Теперь, когда я досчитаю до пяти, я запущу таймер, а ты начни отсчитывать время хронометром».

«Готов».

«Раз – два – три – четыре – пять, – Шорн взглянул на биофизика; тот кивнул. – Хорошо. А теперь отлетим в космос и посмотрим».

Ио превратилась сначала в грязноватый диск с металлическим отблеском, потом в яркую точку.

«Думаю, что мы достаточно далеко. Останови хронометр, как только заметишь вспышку. Приращение времени к десяти минутам позволит измерить в световых секундах расстояние до Ио от того места, где мы… – Шорн не мог найти слово. – Что мы здесь делаем? Стоим? Висим?»

«Ждем».

«Ждем. Определив расстояние в световых секундах, мы сможем провести эксперимент».

«Ты уверен, что мы не движемся? Если мы движемся, наблюдения не будут достаточно точными».

Шорн покачал головой: «Мы не движемся. Телекинез работает таким образом. Мы совершенно неподвижны по отношению к Ио. Так же, как конькобежец останавливается, схватившись за столб. Он просто-напросто останавливает себя».

«Ты знаешь об этом больше, чем я».

«Это скорее интуиция, а не понимание – что само по себе наводит на догадки. Сколько прошло времени? Девять минут. Десять – двадцать секунд. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят одна – две – три…»

Они смотрели на Ио через телескопические линзы. Серкумбрайт продолжал монотонно отсчитывать секунды: «Пятьдесят четыре – пять – шесть – семь – восемь – девять. Десять минут. Еще секунда – две – три…»

На тусклом диске возникла короткая вспышка. Серкумбрайт хлопнул по головке хронометра: «Три и шесть десятых секунды. Время реакции – примерно две десятых секунды. Значит, три и четыре десятых секунды. Примерно миллион километров. Что дальше?»

«Дай мне хронометр. Я установлю стрелку на нуле. А теперь… – Шорн повернулся лицом к Ио. – Теперь я попробую переместить целый мир».

Серкумбрайт моргнул: «Что, если энергии не хватит?»

«Сейчас узнáем». Шорн взглянул на Ио и нажал стартовую кнопку хронометра.

Прошла одна секунда, за ней вторая, третья – Ио совершила скачок по орбите».

Шорн взглянул на хронометр: «Три и семь десятых секунды. Одну десятую вполне можно объяснить погрешностью. Судя по всему, телекинез работает почти мгновенно».

Серкумбрайт мрачно смотрел куда-то в сторону мерцающего Сириуса: «Пытаться получить какие-нибудь существенные результаты с помощью моего лабораторного оборудования – все равно, что биться головой об стену. Кому-то придется изобрести новые приборы…»

Шорн тоже смотрел на Сириус: «Интересно, какова дальность действия телекинеза?»

«Надеюсь, ты не собрался сыграть такую же шутку с Сириусом?» – с сомнением спросил биофизик.

«Нет. Нам пришлось бы ждать как минимум восемь лет, чтобы до нас долетел свет звезды, – Шорн задумчиво разглядывал чудовищную сферу Юпитера. – Но прямо перед нами – объект поистине огромной массы».

Серкумбрайт встревожился: «Что, если такое усилие истощит запас телекинетической энергии – так же, как короткое замыкание разряжает батарею? Мы остались бы здесь в безнадежном положении…»

Шорн покачал головой: «Все это получается не так. Важнейший фактор – ум, сознание. Размеры практически ничего не значат – постольку, поскольку я могу охватить воображением перемещаемый объект и представить себе желаемый эффект».

Он сосредоточил взгляд на Юпитере. Прошло несколько секунд: «Это должно случиться – сейчас».

Юпитер дрогнул и проплыл по небу градусов на двадцать, после чего вернулся на прежнюю орбиту.

Серкумбрайт ошеломленно, почти испуганно смотрел на Шорна. Шорн нервно рассмеялся: «Не беспокойся, Горман. Я не выжил из ума. Но подумай о будущем! Все эти бесполезные нынче планеты и луны можно приблизить к Солнцу, чтобы они купались в теплых лучах. Люди смогут жить в новых чудесных мирах…»

Они повернулись к Солнцу. Земля – туманная белая точка – вырастала на глазах. «А ты подумай о том, чтó может сделать сумасшедший телек, – сказал Серкумбрайт. – Он мог бы прилететь сюда так же, как мы, схватить спутник Юпитера и швырнуть его в Северную Америку или в Европу, как ребенок швыряет камень в лужу. Или мог бы взглянуть на Землю – и она стала бы двигаться к Солнцу. Земля погрузилась бы в корону – выжженная, обугленная. Он мог бы сбросить ее в бездну солнечного пятна».

Шорн отвел глаза от Земли: «Не внушай мне такие идеи».

«Это серьезная проблема!» – настаивал Серкумбрайт.

«Скорее всего, рано или поздно будет разработана своего рода система тревожной сигнализации – как только она сработает, все телеки будут сосредоточиваться на существующем положении вещей и удерживать его. Или, может быть, создадут службу блюстителей законов природы…»

VII

Вернувшись на Землю, в квартиру Лори в верхнем Мартинвельте, Шорн и Серкумбрайт сидели и пили кофе.

Биофизик необычно нервничал и поглядывал на часы каждые пять минут.

Шорн вопросительно поднял брови: «Кого ты ждешь?»

Серкумбрайт быстро обвел глазами помещение; он выглядел так, словно в чем-то провинился: «Надо полагать, никаких „жучков“ поблизости нет?»

«Детектор молчит».

«Я жду посыльного. Человека по имени Льюби, с Восточного побережья».

«Кажется, я с ним незнаком».

«Ты его узнáешь, когда увидишь».

Лори сказала: «Кажется, он уже идет».

Он подошла к двери и отодвинула ее. В комнату зашел – тихо, как кошка – Льюби: человек лет сорока, выглядевший, как семнадцатилетний юноша. У него были точеные, привлекательные черты лица, коротко подстриженная шапочка плотных бронзовых кудрей, чистая золотистая кожа. Шорну он напомнил изображения итальянцев времен Возрождения – Цезаря Борджиа, Лоренцо Медичи.

Серкумбрайт представил друг другу присутствующих; Льюби отвечал кивком и лучистым взглядом, после чего отвел биофизика в сторону и что-то быстро, отрывисто пробормотал.

Серкумбрайт поднял брови, задал вопрос; Льюби покачал головой, ответил нетерпеливо и односложно. Серкумбрайт кивнул, и Льюби, не говоря ни слова, покинул комнату так же беззвучно, как появился.

«В „Воротах Портинари“ состоится встреча на высшем уровне – ожидается, что будут приняты важнейшие стратегические решения. Нас хотят там видеть». Несколько секунд биофизик нерешительно переминался с ноги на ногу: «Думаю, нам пора идти».

Шорн подошел к двери, выглянул в коридор: «Льюби ходит крадучись, как вор. Разве лучшие умы подполья собираются вместе?»

«Беспрецедентный случай. Надо полагать, происходит что-то из ряда вон выходящее».

Шорн задумался: «Пожалуй, лучше не сообщать руководству пока что о моих новых… достижениях».

«Как хочешь».

Они взлетели в ночное небо и направились на север, в холмы. Внизу, как бесформенное пятно, темнело озеро Пайенца, окаймленное огнями Портинари.

На возвышении над озером и городом громоздилась гостиница «Ворота Портинари» – хаотичное строение, пережившее шесть столетий. Шорн, Лори и Серкумбрайт спустились на мягкий газон в тени огромных сосен и прошли к заднему входу.

Серкумбрайт постучал. Кто-то долго разглядывал их в глазок.

Дверь открылась; перед ними стояла женщина с неприветливым каменным лицом, окруженным ореолом серебристых волос: «Что вам угодно?»

Серкумбрайт пробормотал пароль; женщина молча отступила. Заходя внутрь, Шорн чувствовал, что привратница тревожно изучает его и Лори.

Смуглый человек с черными глазами и золотыми кольцами в мочках ушей махнул рукой: «Привет, Серкумбрайт!»

«Привет… Терсби, это Билл Шорн и Лорита Челмсфорд».

Шорн с любопытством разглядывал смуглого человека. Великий Терсби собственной персоной, знаменитый координатор всемирного подполья борцов с телеками!

В просторном помещении сидели и молча наблюдали за происходящим еще несколько людей. Серкумбрайт кивнул одному или двум из них, после чего отвел Шорна и Лори в сторону.

«Удивительно! – сказал он. – Лучшие умы движения действительно собрались здесь». Он покачал головой: «Щекотливая ситуация!»

Шорн приложил ладонь к детектору: «Жучков здесь нет»

Продолжали приходить другие участники совещания – пока в помещении не собрались человек пятьдесят. В числе последних вошел «пожилой юноша» Льюби.

На ноги поднялся коренастый темнокожий субъект: «Проводя это совещание, мы отступаем от принятых правил – надеюсь, такое исключение еще долго не потребуется снова».

Серкумбрайт прошептал на ухо Шорну: «Это Кассельбарг, руководитель европейской группы».

Кассельбарг медленно обвел взглядом помещение: «Начинается новый этап нашей кампании. Организационная стадия закончилась: мы сформировали всемирное подполье, создали защищенную систему связи, определили иерархию руководства. Теперь, на второй стадии, мы должны подготовиться к действиям, то есть к третьему этапу.

Всем известны трудности, с которыми мы имеем дело. Так как мы не можем опубликовать неопровержимые доказательства существования опасности для всего человечества, правительство нам не симпатизирует – и нередко проявляет по отношению к нам агрессивную враждебность, особенно в лице подкупленных офицеров полиции.

Кроме того, мы вынуждены нанести решающий и разрушительный упреждающий удар, с самого начала. Второго шанса не будет. Телеки должны быть… – он прервался на мгновение, – должны быть убиты. Все мы испытываем инстинктивное отвращение к такому решению проблемы, но любые другие средства оставят нас беззащитными перед лицом неизмеримой власти телеков. Есть какие-нибудь вопросы, замечания?»

Подчинившись внезапному порыву, сущность которого он сам не очень хорошо понимал, Шорн поднялся на ноги: «Не хочу превращать наше собрание в диспут – но есть другое средство, позволяющее обойтись без убийств. Благодаря этому средству устраняется необходимость в упреждающем ударе, причем его применение значительно увеличивает вероятность успеха».

«Я хотел бы знать, конечно, в чем заключается ваш план», – спокойно отозвался Кассельбарг.

«Никакая операция, как бы тщательно она ни подготавливалась, не может гарантировать уничтожение каждого телека. А те из них, кого мы не убьем, будут охвачены страхом и безумной яростью. Могу представить себе последствия – сто миллионов, пятьсот миллионов, миллиард погибших людей уже через несколько секунд после начала операции, не завершившейся стопроцентным успехом».

Кассельбарг кивнул: «Необходимость полного и окончательного успеха невозможно недооценивать. Только что упомянутый второй этап будет заключаться в формулировании плана, гарантирующего такой результат. Несомненно, мы не можем действовать на какой-либо основе, не обеспечивающей вероятность осуществления плана на уровне как минимум девяноста девяти процентов».

Обладательница каменной физиономии прибавила: «Телеков примерно четыре тысячи. Здесь, на Земле, ежедневно умирают десять тысяч человек. Убийство телеков – не такая уж высокая плата за предотвращение абсолютной тирании. Если мы не начнем действовать сейчас, когда у нас есть еще какая-то ограниченная свобода выбора, мы осудим человечество на рабство, конца которому не предвидится во всем обозримом будущем».

Шорн переводил взгляд с одного лица на другое. Лори явно симпатизировала сторонникам убийства телеков, Серкумбрайт смущенно отвел глаза в сторону, Терсби задумчиво хмурился, Кассельбарг вежливо ждал возражений.

«Все, что вы говорите – правда, – сказал Шорн. – И я стоял бы в переднем ряду самых безжалостных убийц, если бы уничтожение четырех тысяч телеков не лишило человечество самого драгоценного дара из всех, какие можно себе представить. До сих пор телекинезом злоупотребляли. Телеки вели себя как безобразные эгоисты, используя свои способности исключительно в личных интересах. Реагируя на ошибки телеков, однако, мы не должны ошибаться в свою очередь».

Терсби произнес, холодно и отчетливо: «В чем именно заключается ваше предложение, господин Шорн?»

«Я считаю, что нам следует посвятить себя не убийству телеков, а тому, чтобы наделить способностями телеков каждого разумного человека».

Маленький рыжий субъект усмехнулся: «Древнее заблуждение! Наделить привилегиями избранных – в данном случае, так называемых „разумных“ людей. А кто будет судить о разумности кандидатов?»

Шорн улыбнулся: «Вы руководствуетесь не менее древним заблуждением. В разумности нет ничего таинственного или мистического. Но позвольте мне вернуться к моему основному предложению: устранить монополию телеков и широко распространить способность к телекинезу – гораздо лучшее решение проблемы, чем массовое убийство телеков. Я предлагаю развитие, а не возвращение к прошлому – я предлагаю строить, а не разрушать. Дар телекинеза откроет перед человечеством возможность совершать чудеса. А если наш нынешний план осуществится, у нас на руках будут четыре тысячи мертвых телеков, и больше ничего. Причем этот план чреват угрозой превращения всего мира в дымящиеся развалины».

Терсби сказал: «Вы приводите убедительные доводы, господин Шорн. Но ваши рассуждения основаны на бездоказательной предпосылке того, что всеобщее распространение способности к телекинезу возможно. Судя по всему, убить телеков проще, чем убедить их поделиться властью с другими. Поэтому у нас нет выбора – приходится идти по пути наименьшего сопротивления».

Шорн покачал головой: «Существуют по меньшей мере два способа превращения обычных людей в телеков. Первый требует больших затрат времени и усилий – он заключается в создании условий, имитирующих те, в которых возникли первые телеки. Второй способ гораздо проще, быстрее и, на мой взгляд, безопаснее. У меня есть убедительные основания считать, что…» – Шорн прервался. У него за пазухой послышалось тихое жужжание.

Детектор вибрировал.

Шорн повернулся к Льюби, стоявшему у двери: «Выключите свет! Кто-то включил устройство слежения телеков, оно подслушивает и подглядывает! Выключите свет, или мы все погибли!»

Льюби колебался. Шорн выругался себе под нос. Терсби поднялся на ноги – шокированный, напряженный: «Что происходит?»

В дверь громко постучали: «Открывайте! Именем закона!»

Шорн взглянул на окна – прочные панели из витрина разлетелись на куски, окна были открыты: «Скорее, спасайтесь через окна!»

Серкумбрайт произнес тоном, полным страстной, убийственной ненависти: «С нами предатель…»

В проеме выбитого окна появился человек в черной форме с золотыми нашивками. Он держал лазерный пистолет: «Выходите через дверь! – хрипло закричал полицейский. – Бежать некуда, гостиница окружена. Выходите через дверь один за другим и не пытайтесь сопротивляться. Вы арестованы! При любой попытке к бегству будем стрелять без предупреждения».

Серкумбрайт подвинулся ближе к Шорну: «Ты ничего не можешь сделать?»

«Не здесь. Подождем, чтобы все вышли наружу. Не хочу, чтобы кого-нибудь застрелили».

Дверь распахнулась: за ней стояли два грузных сержанта с пистолетами наготове: «Руки вверх! Выходите, все!»

Терсби задумчиво встал, поднял руки вверх и вышел, показывая пример остальным. За ним последовали другие. Участников подпольного совещания собрали на стоянке для аэромобилей, ослепительно освещенной полицейскими прожекторами.

«Стоять и не двигаться!» – рявкнул голос из мегафона.

Терсби остановился. Прищурившись, Шорн пытался что-нибудь разглядеть – прожекторы мешали ему, но он заметил дюжину фигур, окруживших стоянку.

«Нас предали – не может быть никаких сомнений», – пробормотал Терсби.

«Молчать! Никаких разговоров!»

«Обыщите их. Они могут быть вооружены», – произнес новый голос. Шорн узнал в нем лаконичные сухие интонации и оттенок беззаботного презрения. Адлари Доминион!

Два полицейских в черных с золотом униформах прошли мимо каждого из собравшихся, быстро обыскивая их привычными движениями.

Из-за прожектора послышался издевательский вопрос: «Кто это, как не полковник Терсби, народный герой? Что он делает в жалкой шайке заговорщиков?»

Терсби неподвижно смотрел прямо перед собой. Рыжий коротышка, раньше возражавший Шорну, закричал в сторону невидимого насмешника: «Лизоблюд телеков! Чтоб у тебя отсохли руки, принявшие их грязные деньги!»

«Спокойно, Уолтер!» – посоветовал Серкумбрайт.

Терсби спросил, обращаясь к прожекторам: «Следует ли рассматривать эту ситуацию, как официальный арест?»

Никто не ответил – наступило презрительное молчание.

Терсби повторил, на этот раз резче и громче: «Нас арестовали? Я хотел бы видеть ордер. Хотел бы знать, в чем нас обвиняют».

Послышался ответ: «Вас отвезут в главное управление на допрос. Ведите себя спокойно. Если вы не совершили никаких преступлений, вас ни в чем не обвинят».

«Мы не доживем до допроса», – пробормотал Шорну Серкумбрайт. Шорн мрачно кивнул, вглядываясь в темноту за прожекторами, пытаясь найти Доминиона. Узнáет ли инквизитор Клюша Кергилла, награжденного способностью к телекинезу?

Голос из мегафона продолжал насмехаться: «Вы подумываете о сопротивлении аресту? Давайте, сопротивляйтесь! Это упростит дело».

В группе задержанных возникло движение – словно порыв ночного ветра, заставлявшего покачиваться вершины темных сосен, подействовал на людей подобным образом.

Голос продолжал: «Что ж, выходите вперед по одному. Терсби, ты первый!»

Набычившись, Терсби медленно повернулся, и последовал за сержантом, светившим перед собой фонариком.

Серкумбрайт прошептал Шорну: «Неужели ты ничего не можешь сделать?»

«Пока Доминион здесь – не могу…»

«Молчать!»

Задержанные по одному поплелись вслед за Терсби. Впереди маячил силуэт аэробаржи – рампа на корме была опущена; за ней, как вход в пещеру, зияла темнота.

«Поднимайтесь по рампе – живо!»

В грузовом трюме не было ничего, кроме голых металлических стен. Подъемная металлическая дверь с лязгом захлопнулась. Тесно сгрудившись, пятьдесят арестантов стояли в душном мраке.

Откуда-то со стороны передней стены послышался голос Терсби: «Всех задержали? Никого не пропустили?»

Серкумбрайт отозвался тщательно сдержанным тоном: «Насколько я могу судить, никого».

«Это задержит движение на десять лет!» – произнес другой голос, тоже сдержанный, но дрожащий от напряжения.

«Скорее всего, подполье полностью уничтожат».

«Но в чем нас могут обвинить? Мы не сделали ничего, что можно было бы доказать в суде».

Терсби фыркнул: «Мы не долетим до Трана. Скорее всего, нас отравят газом».

«Газом?» – с ужасом прошептал кто-то рядом с Шорном.

«Отравляющий газ впустят через вентиляцию. Потом наши трупы сбросят в море, и никто ничего не узнáет. Не потребуется даже объявлять о том, что нас застрелили „при попытке к бегству“. Никаких обвинений, никаких доказательств. Ничего».

Аэробаржа задрожала и поднялась в воздух; пол под ногами стоявших в трюме слегка покачивался – они летели.

Шорн тихо позвал: «Серкумбрайт?»

«Здесь!»

«Мне нужен свет».

Бумажный факел, подожженный зажигалкой, озарил трюм мерцающим желтым огнем. Виднелись бледные лица, увлажненные пóтом, как жабья кожа. Глаза вспыхивали, отражая пламя.

Иллюминаторы трюма были наглухо закрыты металлическими ставнями, причем вместо зажимов установили болты. Шорн обратил внимание на подъемную дверь трюма. Он переместил Юпитер! Неужели он не может открыть дверь? Но перед ним стояла непривычная задача – в каком-то смысле выломать дверь было гораздо сложнее, чем сдвинуть с места отдельный объект, независимо от его величины. Кроме того, возникала еще одна психологическая трудность: дверь была закрыта на замок. Что, если попытка вышибить дверь телекинезом ни к чему не приведет? Не потеряет ли он свою способность?

Терсби стоял, приложив ухо к вентилятору. Обернувшись, он кивнул: «Слышу шипение. Поступает газ…»

Бумажный факел догорал – в темноте Шорн оказался бы таким же беспомощным, как остальные. Он отчаянно сосредоточился на металлической двери: она вылетела с петель в ночное небо. Шорн успел поймать дверь прежде, чем она упорхнула прочь, и протиснул ее в горизонтальном положении через открывшийся проем трюма.

Факел задуло ветром; Шорн едва различал широкий черный силуэт вырванной двери. Перекрикивая свистящий шум ветра за открытой кормой, Шорн предупредил: «Назад! Все назад!» Ждать больше нельзя было: у Шорна темнело в глазах, окружающее начинало расплываться, дверь превратилась в размытое пятно… Напрягая глаза, он снова сосредоточился на двери, швырнул ее в металлическую стену трюма и проделал большую брешь. Воздух ворвался в трюм, выдувая остатки успевшего проникнуть внутрь газа.

Шорн вылетел через дверной проем, поднялся над кабиной баржи и заглянул сверху через прозрачный купол. В носовом отсеке сидели человек двенадцать полицейских в черной форме с золотыми погонами; все они тревожно поглядывали назад, в сторону трюма, откуда послышался скрежет рвущегося металла. Адлари Доминиона в кабине не было. Льюби, посыльный с бронзовыми кудрями и физиономией красавца с медальона времен Возрождения, сидел в углу, неподвижный, как статуя. «Предателя Льюби следовало бы сохранить, – подумал Шорн. – Он заслужил особую судьбу».

У него не было ни времени, ни желания принимать полумеры. Шорн сорвал крышу с кабины аэробаржи; полицейские и Льюби с ужасом подняли головы. Если они даже заметили при этом Шорна, он показался бы им бледнолицым демоном на фоне ночного неба, летящим навстречу ветру. Всех сидевших в кабине вытряхнуло наружу, как горошинки из стручка – они падали в ночное море, их вопли едва донеслись до ушей Шорна, оглушенного ревом ветра.

Шорн спрыгнул в кабину, выключил двигатели, вырвал цилиндр с газом из впускного отверстия вентилятора и вышвырнул его наружу, после чего усилием воли направил аэробаржу на восток, к Монагильским горам.

Луна выглянула в разрыв между облаками; Шорн увидел внизу какое-то поле. Там можно было приземлиться и перегруппироваться не хуже, чем в любом другом месте.

Аэробаржа опустилась на поле. Ошеломленные, дрожащие, притихшие, пятьдесят заговорщиков выбрались из трюма.

Шорн нашел полковника Терсби – тот стоял, прислонившись спиной к корпусу баржи. Терсби взглянул на Шорна, озаренного лунным светом, так, как ребенок посмотрел бы на явившегося перед ним сказочного единорога. Шорн усмехнулся: «Я понимаю, что вы в замешательстве. Я все объясню, как только мы устроимся. В данный момент…»

Терсби прищурился: «Возвращаться по домам и делать вид, что ничего не случилось, было бы глупо. Полиция нас фотографировала. Многих они, несомненно, уже опознали».

Из темноты, как розовый филин с пятнышками сажи на физиономии, выступил Серкумбрайт: «В полицейском управлении начнется переполох, как только они не смогут связаться с баржей».

«Телеки в павильоне „Глариэтта“ тоже разозлятся, как черти».

Шорн подсчитывал дни на пальцах: «Сегодня двадцать третье число. Девять дней до начала июня».

«Что произойдет первого числа?»

«Первая ежегодная телекинетическая Олимпиада состоится на новом стадионе в Лебяжьей Лощине. Тем временем – под восточным склоном горы Матиас есть заброшенный рудник. В оставшихся там вагончиках ночевали двести или триста горняков».

«Нас всего лишь пятьдесят человек…»

«Потребуются другие. Еще две сотни надежных людей. И чтобы не возникало недоразумений… – Шорн посмотрел вокруг, пытаясь обнаружить рыжего коротышку, считавшего, что разумность не поддавалась объективной оценке, – мы определим „надежность“ как стремление выжить и обеспечить выживание своей семьи, человеческой культуры и человеческих традиций».

«Достаточно широкое определение, – Терсби не возражал. – Оно удовлетворит большинство из нас. Но в практическом отношении – как будет производиться отбор?» – Шорн заметил в лунном свете, что брови полковника иронически поднялись.

«В практическом отношении, – ответил Шорн, – мы выберем тех людей, которые нам нравятся».

VIII

В воскресенье утром, первого июня, небо затянуло тучами. Клочья тумана висели по берегам Лебяжьей реки, струившейся по травянистой долине, петляя по новому извилистому руслу. С деревьев, покрытых конденсировавшейся влагой, то и дело падали холодные капли.

В восемь часов телек в роскошном лиловом, черном и белом наряде опустился из неба на верхний край стадиона. Как только он взглянул на тучи, в них образовался разрыв, подобный огромному шраму – разрыв быстро расширялся, разгоняя облака во все стороны.

Вскоре от горизонта до горизонта сияло безоблачное голубое небо, Солнце согревало Лебяжью Лощину безмятежными лучами.

Человек внимательно осмотрел стадион черными, бегающими глазами. В противоположном конце арены стоял полицейский в черной форме с золотыми нашивками. Телек перенес полицейского по воздуху и опустил рядом с собой на край стадиона.

«Доброе утро, сержант! Вы заметили что-нибудь подозрительное?»

«Ничего такого, господин Доминион».

«А что происходит под стадионом?»

«Не могу сказать. Я несу ответственность за внутренность арены. Прожекторы освещали ее всю ночь. Сюда и муха не пролетела бы без моего ведома».

«Хорошо, – Доминион снова обвел глазами огромную чашу арены. – Если сюда никто не пробрался до сих пор, посторонних сегодня не будет – на уровне земли нет ни одного входа».

Инквизитор опустился на поверхность арены, захватив с собой сержанта. Ему навстречу вышли еще два человека в черной униформе.

«Доброе утро! – приветствовал их Доминион. – Вы не заметили никаких нарушений?»

«Никаких, сударь. Здесь ничто не шелохнулось».

«Странно! – Доминион погладил бледный острый подбородок. – Под стадионом тоже ничего нет?»

«Ничего. Все чисто, даже гвоздь не валяется. Мы обыскали каждый уголок, каждую щель, вершок за вершком, до самого скального основания».

«Детекторы не срабатывали?»

«Нет, сударь. Даже если бы суслик прорылся под стадион, мы его заметили бы».

Доминион кивнул: «Возможно, сегодня действительно не будет никаких провокаций». Он продолжал поглаживать подбородок: «Интуиция редко меня подводит. Неважно, однако. Расставьте своих людей поперек верховьев и низовьев долины. И не позволяйте никому проходить. Никому, ни под каким предлогом. Вы меня слышите?»

«Да, господин Доминион».

«Хорошо».

Инквизитор взлетел обратно на край стадиона и стоял, разглядывая местность вокруг озаренной Солнцем бетонной чаши. Зеленела аккуратно подстриженная трава, кресла с цветной обивкой окружали поле кольцевыми полосами пастельных тонов.

Доминион направился по воздуху к стеклянной куполообразной рубке распорядителя, висевшей над полем на длинном прозрачном брусе и позволявшей обозревать все происходившее внизу. Инквизитор зашел в будку, уселся за стол и включил микрофон: «Раз… два… три». Он замолчал, прислушался. Эхо его голоса, доносившегося из репродукторов, установленных в ручках кресел, вернулось неразборчивым хриплым бормотанием.

Начали прибывать другие телеки, стремительно спускавшиеся с неба, как блестящие яркие птицы, и занимавшие места, купаясь в солнечных лучах. Мимо них проплывали подносы с закусками и напитками; они прихлебывали фруктовые соки и чай, жевали мятное печенье.

Через некоторое время Доминион покинул купол распорядителя и низко, медленно пролетел над стадионом. Никто не ожидал, что все тридцать тысяч мест будут заняты – арену проектировали в расчете на будущее. Тридцать тысяч телеков, не больше, могли бы вести привычный образ жизни, не поглощая все ресурсы Земли. А когда их будет больше – что тогда? Доминион заставил себя не думать об этой проблеме, она не имела актуального значения. Он не сомневался в том, что будет найдено достаточно простое решение: уже поговаривали о том, чтобы переместить Венеру подальше от Солнца, приблизить к Солнцу Нептун и создать таким образом два пригодных для жизни мира, окружив жаркую каменистую Венеру половиной холодных льдов Нептуна. Завтрашняя проблема. Сегодня его больше беспокоило предстоящее создание глобального государства телеков на Земле, сопровождающееся внушением обычным землянам религиозного поклонения телекам – было решено, что только таким образом можно было предохранить телеков от бессмысленных убийств.

Доминион спустился к группе друзей и опустился в кресло. На сегодня его обязанности были выполнены; теперь, обеспечив безопасность Олимпиады, он мог расслабиться и развлечься.

Телеков на стадионе становилось все больше. Прилетела гурьбой многочисленная группа – человек пятьдесят. Они расселись довольно высоко, в тенистой части стадиона, в некотором отдалении от других. Через несколько минут к ним присоединилась еще одна группа из пятидесяти зрителей, а со временем стали прибывать и другие подобные компании.

В девять часов утра объявили о начале программы. В небе появился вихрь ярких радужных отблесков – дюжина огромных ледяных пирамид, каждая из воды, окрашенной в тот или иной цвет.

Пирамиды стали кружить над стадионом, в то же время вращаясь вокруг своей оси – красные, золотисто-желтые, изумрудные, синие – небо над ареной превратилось в игру красок. Затем каждая из пирамид разделилась на двадцать кусков – эти осколки носились в воздухе, то собираясь в плотные потоки, то разлетаясь, как стаи многоцветных светлячков, после чего, в последний раз нырнув над стадионом широкой волной, стремительно вспорхнули и пропали в небе.

Из репродукторов послышался голос Леманда де Троллера, распорядителя программы:

«Шестьдесят лет тому назад, на первоначальном Телекинетическом Конгрессе, родилась наша раса. Сегодня состоится первая ежегодная конвенция потомков наших знаменитых предков, и я надеюсь, что эта традиция продолжится в исторической перспективе на протяжении миллионов и миллиардов лет, обещанных нам судьбой.

А теперь – сегодняшняя программа! Сразу за вступительным словом последует игра в бампербол, финальный матч чемпионата мира между «Крымскими голубыми» и «Осландскими викингами». Затем состоится соревнование-выставка мастеров водной скульптуры. После дуэлей на стрелах мисс Глориана Халлен обратится к нам с речью, посвященной будущему телекинеза. В перерыве подадут ленч на траве…»

Серкумбрайт и Шорн раздраженно слушали объявление де Троллера. Распорядитель программы закончил словами: «С заключительным благословением выступит Грэйчем Грэй, избранный в этом году нашим председателем».

Шорн молчал. Он откинулся на спинку кресла и смотрел вверх, на стеклянный купол распорядителя.

«Прекрасная возможность для массового внушения телекинеза, – пожаловался Серкумбрайт. – Но они даже не подумали ею воспользоваться».

Шорн опустил глаза к арене: «Очевидная возможность – пожалуй, слишком очевидная для таких изощренных сибаритов».

Серкумбрайт обозревал собравшихся сообщников – двести шестьдесят пять мужчин и женщин в лучистых кричащих костюмах телеков. Всех этих зрителей, группами примерно по пятьдесят человек, перенес на стадион Шорн: «Ты думаешь, программа – в том виде, в каком ее объявили – приведет к желаемому результату?»

Шорн беспокойно покачал головой: «Вряд ли. Достаточно массовое участие не ожидается». Он обернулся через плечо к сидевшему за ним Терсби: «Есть какие-нибудь полезные соображения?»

Терсби, в светло-коричневом и желтом костюме, задумчиво ответил: «Как мы могли бы заставить их внушить нам телекинез?»

Лори, сидевшая рядом с Шорном, нервно рассмеялась: «Пусть Серкумбрайт выйдет вперед и вступится за нас».

Шорн непоседливо ерзал на сиденье. Двести шестьдесят пять бесценных жизней! Их существование полностью зависело от его навыков и бдительности: «Может быть, подвернется какой-нибудь случай».

Началась игра в бампербол. Пять человек, лежавших плашмя в трехметровых красных торпедах, состязались с пятью игроками в голубых торпедах; каждая команда старалась забить в ворота противника плавающий в воздухе шар метрового диаметра. Игроки двигались с молниеносной быстротой, явно подвергаясь опасности столкновения. Десять маленьких воздушных «лодок» мелькали перед глазами, как искры, мяч летал туда-сюда, как шарик для игры в пинг-понг.

Шорн стал замечать, что телеки стали поглядывать с некоторым любопытством на его группу зрителей. Пока что они не вызывали подозрений – только интерес; но каким-то образом они привлекали внимание. Посмотрев вокруг, он обнаружил, что его сообщники сидели, напряженно выпрямившись, как прихожане из церковного совета на похоронах – они очевидно чувствовали себя неудобно и беспокоились. Шорн поднялся на ноги, обернулся и обратился к ним приглушенным, но гневным голосом: «Оживитесь хоть немного! Сделайте вид, что развлекаетесь!»

Снова повернувшись к полю, он заметил стоявшую без дела тележку с закусками и напитками, поднял ее в воздух и стал перемещать так, чтобы она медленно летела мимо его спутников. Те осторожно брали чашки чая, стаканы с ромовым пуншем, печенье и фрукты. Через некоторое время Шорн опустил тележку обратно на траву.

Матч бамперболистов закончился; началось состязание водяных скульпторов. В воздух понимались колонны воды, превращаясь в блестящие пластичные формы, отражавшие из глубины солнечные лучи.

Одно соревнование следовало за другим: композиции сочетаний цветов и демонстрации навыков, изобретательности, быстроты реакции; стрелы гонялись за стрелами, стараясь проткнуть привязанные к ним летающие пузыри. Устроили гонку с препятствиями для разноцветных шаров; в воздух выпустили стайку воробьев; через некоторое время удалось их загнать обратно в корзину небольшим белым тамбурином.

Создавались и другие эффекты: воздух над стадионом буквально кишел поразительными цветами, формами, лентами и полотнищами. Так прошло все утро. В полдень на траву арены из неба опустились накрытые деликатесами буфетные столы. Это создавало для Шорна новое затруднение. Не приближаясь к столам, его спутники выглядели бы подозрительно, но если бы они смешались с толпой телеков, в них сразу распознали бы притворщиков.

Проблему решил Терсби. Наклонившись вперед, он сказал: «Не лучше ли будет, если мы спустимся и закусим, как вы думаете? Может быть, группами по несколько человек в каждой. Пока мы тут сидим, мы выделяемся, как белые вороны».

Шорн согласился. Он стал опускать на газон своих сообщников по одному, иногда по два человека. Лори подтолкнула его локтем: «Смотри, вот Доминион. Он решил поговорить со стариком Пулом».

Серкумбрайт необычно взволновался: «Надеюсь, Пул не брякнет ничего лишнего!»

Шорн мрачно улыбнулся: «Если Доминион сделает хоть одно неправильное движение…» Серкумбрайт заметил, что одна из дуэльных стрел легко приподнялась в воздух. Но инквизитор отвернулся от старика, и Шорн облегченно вздохнул. Стрела опустилась на траву.

Через несколько секунд Шорн поднял Пула обратно к его сиденью: «Чего хотел Доминион?»

Пул, дружелюбный и близорукий человек, не такой уж еще и пожилой, выглядел и вел себя, как типичный рассеянный профессор: «Доминион? А, этот господин, который подошел ко мне поговорить? Он вел себя приятно и вежливо. Спросил, нравятся ли мне представления, и заметил, что он меня, кажется, никогда раньше не видел».

«И что вы ответили?»

«Я сказал, что редко выхожу из дому, и что на Олимпиаду прибыли многие, кого я тоже никогда не видел».

«И что же?»

«Он отвернулся и отошел, больше ничего».

Шорн вздохнул: «Доминион очень проницателен».

Терсби тревожно хмурился: «Утром у нас не было никаких удобных возможностей».

«Нет. Но время еще есть».

Послеполуденная программа началась с воздушного балета в исполнении двадцати юных девушек-телеков.

IX

В три часа пополудни Серкумбрайт заметил: «Времени почти не осталось».

Шорн сидел, наклонившись вперед: «Ты прав».

Биофизик схватился за ручки кресла: «Надо что-то делать, что-нибудь. Я знаю, чтó можно сделать».

«Что?»

«Опусти меня на поле. Я соберу стрелы, а ты начинай протыкать ими телеков, одного за другим. Начни с Доминиона. После этого они все…»

Шорн покачал головой: «Не получится. Ты пожертвуешь жизнью зря».

«Почему не получится?» – воинственно спросил Серкумбрайт.

Шорн обвел рукой собравшихся двести шестьдесят пять заговорщиков: «Ты думаешь, тысячи телеков одновременно сосредоточат волю только для того, чтобы превратить тебя в фарш? Ничего не выйдет, – Шорн взглянул наверх, на стеклянный купол распорядителя празднества. – Объединяющий стимул должен поступить из репродукторов – оттуда, сверху. И мне придется этим заняться». Наклонившись к Лори, он сжал ее руку на прощание, кивнул полковнику Терсби, поднялся на ноги и полетел малозаметным маршрутом вдоль стены стадиона, чуть ниже верхнего края, к прозрачному брусу, поддерживавшему стеклянный купол. В рубке сидели два человека.

Шорн отодвинул дверь рубки, тихонько зашел внутрь – и застыл на месте. Адлари Доминион, развалившийся в эластичном кресле, повернулся к нему – угрожающе, как готовая наброситься кобра: «Заходи. Я тебя ждал».

Шорн бросил быстрый взгляд на Леманда де Троллера, распорядителя программы – тяжеловесного на вид блондина со складками жестких мышц вокруг рта, характерными для самодовольных садистов.

«Как вы догадались?»

«У меня было достаточно четкое представление о твоих намерениях, и – должен признать – ты проявил изрядную изобретательность. К несчастью для тебя, я осмотрел тело Клюша Кергилла, убитого не так давно, и мне пришло в голову, что в „Глариэтте“ я принимал другого человека. С тех пор я упрекал себя за то, что не проверил достаточно тщательно участников сборища, задержанных в „Воротах Портинари“. Так или иначе, сегодня тебя ожидает полный провал. Я исключил из программы любые развлечения, которые могли бы способствовать достижению твоей цели».

Шорн напряженно произнес: «Вы проявили удивительное терпение, позволив нам наблюдать за состязаниями».

Доминион лениво махнул рукой: «Лучше не привлекать лишнее внимание празднующих к нашим несущественным проблемам. Я не хотел бы, чтобы они узнали, что рядом с ними сидели двести шестьдесят пять осужденных на смерть анархистов и провокаторов. Это могло бы окрасить в мрачные тона всю Олимпиаду».

«Вы оказались бы в весьма неудобном положении, если бы я не поднялся в купол распорядителя».

Доминион укоризненно покачал головой: «Я спрашивал себя: чтó бы я сделал на твоем месте? Ответ: поднялся бы в купол, чтобы руководить программой в соответствии с моими целями. Так что… мне удалось опередить тебя, – инквизитор улыбнулся. – А теперь всему вашему жалкому восстанию будет положен конец. В пределах достижимости – ядро вашего подполья, беззащитное, неспособное скрыться. Если ты помнишь, у стадиона нет ни входов, ни выходов, и твои сообщники не смогут спуститься по отвесным бетонным стенам».

Шорн чувствовал, как у него желчь поднималась к горлу; его голос прозвучал странно для него самого: «Нет необходимости мстить всем этим людям – они всего лишь порядочные, добросовестные граждане, пытавшиеся справиться с…» Он говорил, гневно умоляя сохранить жизнь двумстам шестидесяти пяти соратникам. Тем временем его ум работал над проблемой выживания на подсознательном уровне. Каким бы расслабленным и по-кошачьи брезгливым ни казался Адлари Доминион, он был напряжен и бдителен, застать его врасплох было невозможно. В случае любого открытого конфликта Леманд де Троллер, распорядитель программы, создал бы решающее, преобладающее усилие. Шорн мог попытаться вступить в телекинетический бой с одним человеком, но с двумя потоками мыслительной энергии не справился бы.

Шорн принял решение, мгновенно выразившееся в действии. Он встряхнул прозрачный купол – де Троллер инстинктивно схватился за стол. Шорн швырнул ему в голову кофейную кружку и тут же, прежде чем кружка успела прикоснуться к голове распорядителя, плашмя растянулся на полу. Доминион, пользуясь тем, что Шорн на мгновение отвлекся, направил на него пистолет и выстрелил, но в этот момент Шорн уже падал на пол, и разрывная пуля поразила де Троллера, тогда как Шорн усилием воли выхватил оружие из руки Доминиона. Все это заняло долю секунды.

Пистолет упал на палубу; Шорн смотрел в горящие черные глаза инквизитора.

Понизив голос, Доминион произнес: «Похвальная быстрота реакции. Ты эффективно уменьшил вероятность своей гибели».

Шорн жестко усмехнулся: «Какова теперь вероятность моего выживания?»

«Приблизительно одна десятая процента».

«Возникает впечатление, что мы на равных. Вы против меня».

«Ничего подобного. По меньшей мере, я могу удерживать тебя в полной неподвижности, пока не вернется реквизитор программы».

Шорн медленно поднялся на ноги. «Осторожно! – говорил он себе. – Нельзя упускать из вида ни одно движение». Не сводя глаз с Доминиона, он поднял кофейную кружку и усилием воли швырнул ее в голову инквизитора. Доминион развернул кружку в воздухе и швырнул ее обратно в Шорна. Шорн отбросил кружку в лицо инквизитора. Она остановилась в двух сантиметрах от цели, после чего с огромной скоростью устремилась к голове Шорна. Шорн отклонил ее траекторию мгновенным мысленным усилием; кружка пролетела буквально в миллиметре от его виска и разбилась вдребезги о стеклянную стену.

«Быстро реагируешь! – опять беззаботно похвалил его Доминион. – Очень быстро. Теоретически, ты должен был проморгать последний удар».

Шорн задумчиво смотрел на инквизитора: «У меня есть своя теория».

«И в чем она заключается, хотел бы я знать?»

«Что происходит, когда два ума пытаются переместить один и тот же объект в противоположных направлениях?»

Доминион слегка нахмурился: «Если заниматься этим всерьез, такое противостояние становится очень утомительным. Побеждает ум человека, более уверенного в себе, тогда как мозг побежденного – иногда – отключается».

Шорн неподвижно смотрел на инквизитора: «Мой ум сильнее твоего».

В глазах Доминиона загорелся странный внутренний огонек, тут же скрывшийся за обычной маслянистой пленкой: «Предположим. Что с того? Что я выиграю, пытаясь доказать обратное?»

«Если тебе дорога жизнь, тебе придется это доказать». Не отрывая глаз от инквизитора, Шорн вынул из кармана складной нож и раскрыл его одним движением пальца.

Нож выскочил у него из руки, чтобы воткнуться ему в глаз. Шорн лихорадочно остановил лезвие в воздухе, но при этом отвлекся – и в то же мгновение валявшийся на палубе пистолет оказался в руке Доминиона. Шорну удалось отклонить дуло на волосок – пуля прожужжала у него над ухом.

Осколки кофейной кружки вонзились ему в затылок, ослепив болью. Улыбаясь, Доминион беззаботно прицелился Шорну в голову. «Все кончено!» – подумал Шорн. Его ум, истощенный и ошеломленный, был беззащитно обнажен – на долю секунды. Прежде, чем Доминион успел нажать на курок, Шорн бросил нож ему в горло. Доминион отвлекся от пистолета, чтобы отклонить траекторию ножа. Шорн бросился к нему, схватил пистолет вытянутой рукой и бросил его под стол – тем самым пистолет оказался невидимым для инквизитора.

Доминион и Шорн яростно смотрели друг другу в глаза. Оба думали о ноже, упавшем на стол. Теперь, под воздействием двух боровшихся умов, нож, медленно подрагивая, слегка приподнялся в воздух острием лезвия вниз и стал покачиваться, словно подвешенный на короткой нити. Постепенно нож поднялся в точку, находившуюся на полпути между глазами противников.

Борьба продолжалась. Потея, тяжело дыша, противники напряженно смотрели на нож – нож вибрировал и тихо звенел, повиснув между противодействующими потоками телекинетической энергии. Глаза Шорна и Доминиона широко раскрылись, они покраснели, их рты уродливо растянулись от напряжения. Теперь не было никаких возможностей для отвлечения внимания – любое расслабление мгновенно привело бы к удару ножом. Грубая сила столкнулась с грубой силой.

Доминион медленно произнес: «Ты не можешь победить. Ты пользуешься телекинезом всего лишь несколько дней – твоя уверенность не может сравниться с моей. Я прожил с этой уверенностью всю жизнь, она неотделима от моего существа… Как ты можешь заметить, твоя воля уже слабеет, лезвие ножа направлено на тебя, оно разрежет тебе глотку».

Шорн смотрел на нож, как загипнотизированный – действительно, лезвие медленно поворачивалось к нему, как часовая стрелка судьбы. Пот заливал ему глаза, но он видел, что лицо инквизитора уже исказилось торжествующей гримасой.

Нет! Нельзя отвлекаться на слова, нельзя поддаваться внушению, нужно сломить волю Доминиона решимостью! Голосовые связки Шорна хрупко натянулись, как ржавая проволока, он хрипел.

«Моя уверенность сильнее твоей, инквизитор, потому что… – пока он произносил эти слова, нож прекратил зловещее движение в направлении его горла. – Потому что время не влияет на телекинез! Потому что за моей спиной стоит воля всего человечества, а ты защищаешь только себя!»

Нож задрожал и повернулся в воздухе, как живое существо, охваченное сомнениями.

«Я сильнее тебя – потому что я должен быть сильнее!» – последние слова Шорн выкрикнул, словно пытаясь забить их, как гвозди, в голову противника.

Доминион быстро пробормотал: «У тебя болит шея, у тебя болит голова, ты не можешь видеть…»

У Шорна действительно болели мышцы шеи, кровь стучала в голове, пот мешал ему видеть – нож внезапно дернулся в его сторону. «Так не пойдет!» – подумал Шорн. Вслух он прохрипел: «Мне не нужны гипнотические трюки, Доминион. Тебе они нужны только потому, что ты теряешь уверенность в себе, ты отчаялся!» Шорн глубоко вздохнул, протянул руку, схватил нож в воздухе и погрузил его в грудь инквизитора.

Шорн стоял, глядя на окровавленное тело. «Я победил, – думал он, – но только благодаря обману. Доминион был настолько одержим желанием нанести мне поражение усилием ума, что забыл о том, что нож можно схватить рукой».

Отдуваясь, Шорн взглянул сверху на стадион. Представления прекратились. Зрители ждали дальнейших объявлений.

Шорн поднял микрофон: «Мужчины и женщины будущего!» Пока он говорил, он наблюдал за относительно небольшой группой из двухсот шестидесяти пяти человек. Он заметил, что Лори встрепенулась и взглянула наверх. Он заметил, что Серкумбрайт повернулся и хлопнул полковника Терсби по колену. Он ощутил волну благодарности, поклонения подвигу, почти безумную, лихорадочную волну надежды, исходившую из умов его соратников. В этот момент он мог бы приказать любому из них пойти на смерть.

Его охватило опьянение торжества, он с трудом заставлял себя произносить продуманные заранее слова: «Предлагаю поблагодарить Леманда де Троллера, распорядителя программы и организатора праздничных мероприятий, за его кропотливый труд. Все мы объединим наши телекинетические способности, действуя, как один коллективный мозг. Я буду направлять этот маленький белый мяч, – он поднял в воздух небольшой мяч, участвовавший в гонках с препятствиями, – и напишу им в небе слова: „Спасибо Леманду де Троллеру!“ А вы, приложив единое усилие воли, сделайте то же самое, перемещая большой мяч для игры в бампербол, – Шорн заставил большой мяч выкатиться в центр арены. – Если бы у нас было время подготовиться, мы могли бы, конечно, придумать что-нибудь посложнее, но я знаю, что Леманду понравится, когда он почувствует, что все зрители сосредоточились на большом мяче и от души выражают благодарность нашему распорядителю. Время настало! Пусть большой мяч следует за маленьким белым мячом!»

Он стал медленно перемещать белый мяч в воздухе, описывая им контуры воображаемых печатных букв; за маленьким мячом послушно последовал большой.

Эксперимент закончился.

Шорн нетерпеливо взглянул на Серкумбрайта. Тот не подал никакого знака.

«Придется повторить», – решил Шорн.

«А теперь – есть еще один телек, которого мы обязаны поблагодарить: Адлари Доминион, неутомимый председатель посреднической комиссии. Пусть он увидит в небе слова: «Спасибо тебе, Адлари Доминион! Желаем счастья и удачи!»

Белый мяч стал двигаться. Большой мяч следовал за ним. Четыре тысячи умов побуждали к движению мяч для игры в бампербол, а двести шестьдесят пять умов пытались слиться с этим потоком телекинетической энергии – каждый из них чувствовал себя, как новый Прометей, похищающий секрет более драгоценный, чем огонь, у расы более могущественной, чем титаны греческих мифов.

Шорн закончил контур последней буквы и снова взглянул на Серкумбрайта. Тот все еще не подавал никаких знаков. Шорн испугался – может быть, он ошибся? Может быть, внушение телекинеза осуществлялось каким-то другим способом? Может быть, внушение становилось эффективным только в особых условиях, и он устроил всю эту опасную и сложную операцию на основе заблуждения?

«Что ж, – упрямо подумал Шорн. – Повторим сеанс». Но зрители могли соскучиться. Кого еще можно было благодарить?

Мяч двигался сам собой. Шорн вздрогнул и стал следить за ним глазами. Мяч рисовал в небе большие буквы: «С-П-А-С-И-Б-О». Мяч на мгновение задержался, после чего продолжил движение: «Б-И-Л-Л Ш-О-Р-Н».

Шорн опустился в эластичное кресло, в его глазах горели жгучие слезы облегчения и благодарности. «Кто-то благодарит Билла Шорна, – сказал он в микрофон. – Тем, кто это сделал, пора покинуть стадион». Он замолчал. Двести шестьдесят пять новоиспеченных телеков поднялись в воздух, полетели в сторону Трана и постепенно исчезли в послеполуденном небе.

Шорн снова взял микрофон: «Хотел бы сказать еще несколько слов – пожалуйста, сохраняйте терпение еще пару минут.

Вы только что стали свидетелями события не менее важного, чем первоначальный Конгресс Джоффри. В будущем прошедшие шестьдесят лет будут рассматриваться всего лишь как переходный этап – период окончательного превращения животного в человека.

Мы полностью подчинили себе материальный мир, нам известны законы, которым подчиняются все явления, доступные органам чувств. Теперь мы пошли по новому пути. Наступает новая эра, перед нами – чудесное будущее!» Шорн заметил, что по головам сидящих телеков прокатилась волна беспокойства: «Вокруг нас – новый мир, перемены неизбежны. Шестьдесят лет телеки наслаждались особыми привилегиями, и теперь человечество сбросило с себя эти последние оковы – последнюю ипостась рабства, представление о том, что один человек может повелевать другим».

Он прервался – слушателей очевидно охватила тревога, они не понимали, чтó происходит.

«Наступают трудные дни – каждому из вас придется привыкнуть к новому образу жизни. В данный момент вы еще не совсем понимаете, о чем я говорю – тем лучше, вы скоро всё поймете. Благодарю вас за внимание, и до свидания. Надеюсь, наша программа понравилась вам так же, как она понравилась мне».

Шорн поднялся на ноги, перешагнул через тело Доминиона, отодвинул дверь и вышел из-под купола.

Телеки, покидавшие стадион, взвились в небо толпой, как радужные мухи-однодневки. Некоторые поворачивали головы, чтобы с любопытством взглянуть на стоявшего в воздухе Шорна. Улыбаясь, Шорн смотрел вслед их порхающим фигурам, удалявшимся к сверкающим заоблачным павильонам и зáмкам, к прозрачным подводным дворцам. Последний телек скрылся вдали; Шорн попрощался с ним взмахом руки, напоминавшим благословение.

После этого он сам поднялся высоко в небо и устремился на запад, к мечеобразным небоскребам Трана, где двести шестьдесят пять мужчин и женщин уже начинали внушать способность к телекинезу всему человечеству.

ШУМ

I

Капитан Хесс положил блокнот на стол и пододвинул стул поближе, чтобы удобнее устроить на нем свои жесткие ягодицы. Указывая на блокнот, он сказал: «Вот имущество вашего подчиненного, Эванса. Он оставил его на борту корабля».

Галиспелл слегка удивился: «Больше ничего? Даже записки никакой не было?»

«Ничего, сударь. Когда мы его подобрали, у него ничего не было, кроме этого блокнота».

Галиспелл провел пальцами по исцарапанной волокнистой обложке: «Пожалуй, его можно понять». Он открыл первую страницу: «Хмм!»

Хесс осторожно спросил: «Что вы думаете об Эвансе? Довольно-таки странный тип, вы не находите?»

«Ховард Эванс? Нет, не сказал бы. Он был очень полезен». Галиспелл задумчиво посмотрел на капитана: «Что вы имеете в виду? Почему он показался вам странным?»

Хесс нахмурился, пытаясь сформулировать более точное определение странности Эванса: «Я сказал бы, что он в какой-то степени непредсказуемый – может быть, чрезмерно эмоциональный человек».

На этот раз Галиспелл не на шутку удивился: «Ховард Эванс?»

Глаза Хесса опустились к блокноту: «Я позволил себе просмотреть его дневник и… как бы это выразиться…»

«И у вас возникло впечатление, что он был странным человеком».

Хесс слегка покраснел и упрямо выпалил: «Возможно, все, что там написано – правда. Возможно. Но я всю жизнь заглядывал в самые необычные уголки космоса и никогда ничего подобного не видел».

«Любопытная ситуация», – отозвался Галиспелл тоном, не выражавшим никакого предвзятого мнения. Он принялся задумчиво перелистывать блокнот.

II

Дневник Ховарда Чарлза Эванса

Я начинаю вести этот дневник, не испытывая никакого пессимизма, но об оптимизме, конечно, тоже не может быть речи. У меня такое чувство, будто я уже однажды умер. По меньшей мере, время, проведенное в спасательной шлюпке, позволило мне заранее почувствовать вкус смерти. Я летел день за днем в темноте, в оболочке немногим просторнее гроба. Надо мной, подо мной, впереди и сзади мерцали звезды. У меня не было часов, я не мог измерить продолжительность полета. Он длился больше недели, но меньше года – все, что я могу сказать.

Но довольно о космосе, о шлюпке и о звездах. В этом блокноте не так уж много страниц. И все они понадобятся для того, чтобы изложить события моей жизни в этом мире – в мире, который, появившись подо мной, даровал мне жизнь.

Рассказать нужно о многом, и рассказывать можно было бы по-разному. О себе, о моей реакции на довольно-таки трагическую ситуацию. Но у меня нет склонности к описанию переживаний и состояний души – попытаюсь изобразить происходящее настолько объективно, насколько это возможно.

Я приземлился в спасательной шлюпке на самом удобном участке, какой успел выбрать. Проверил состав атмосферы, ее температуру, давление и биологические характеристики, после чего выбрался наружу, установил антенну и передал первый сигнал SOS.

Убежище искать не пришлось: спасательная шлюпка служит мне постелью и, в случае необходимости, безопасным укрытием. Впоследствии, если станет слишком скучно, я могу срубить несколько местных деревьев и простроить хижину. Но с этим я подожду – спешить некуда.

Рядом со шлюпкой журчит чистый ручей. У меня более чем достаточно пищевых концентратов. Как только я соберу первый урожай в гидропонной теплице, у меня будут свежие овощи, фрукты и дрожжевые белки…

По-видимому, выжить мне будет нетрудно.

Здешнее солнце – темно-багровый шар, вряд ли дающий больше света, чем полная Луна на Земле. Шлюпка лежит на лугу, покрытом плотным черновато-зеленым ползучим мхом – по нему очень приятно ходить. В ста метрах от шлюпки, в направлении, которое я называю «южным», находится чернильно-черное озеро – луг полого спускается к самому краю воды. Луг окружен со всех сторон высокими побегами довольно-таки блеклой растительности – их можно условно называть «деревьями».

С «северной» стороны поднимается склон холма – возможно, дальше начинается горный хребет; об этом я не могу судить с уверенностью. Тусклый красный свет делает нечетким все, что находится дальше ста пятидесяти или двухсот метров.

В целом здесь возникает ощущение зловещего одиночества и полного покоя. Мне даже нравились бы местные красоты, если бы не отсутствие уверенности в будущем.

Когда над озером пролетает ветерок, он приносит приятный аромат, и озерная рябь тихо плещется.

Я собрал гидропонную теплицу и приготовил дрожжевые культуры. Здесь я не умру ни от голода, ни от жажды. Меня влекут к себе мирные воды озера; может быть, как-нибудь я построю небольшую лодку. Вода в озере теплая, но плавать я не решаюсь. Что может быть ужаснее, чем погибнуть в зубах какого-нибудь хищника, затащившего тебя под воду?

Скорее всего, однако, для моих опасений нет оснований. Я не видел на этой планете никаких животных – ни птиц, ни рыб, ни насекомых, ни ракообразных. Это мир абсолютной тишины, нарушаемой только шепотом ветра.

Я спал уже много раз, то есть провел здесь несколько суток – но багровое солнце продолжает висеть в небе, хотя я замечаю, что оно медленно перемещается на запад. Какой бесконечной и скучной будет ночь после такого долгого дня!

Я неоднократно передавал сигналы SOS – где-нибудь, кто-нибудь их должен зарегистрировать.

Мое единственное оружие – мачете, и до сих пор я боялся далеко отходить от шлюпки. Сегодня (если здесь можно использовать такой термин) я собрался с духом и решил обойти озеро. Местные деревья, высокие и стройные, чем-то напоминают березы. Думаю, что их кора и листья блестели бы серебром под лучами яркого солнца, а не в этом винно-красном сумраке. По берегам озера деревья стоят ровной чередой – так, как если бы их когда-то посадил бродячий садовник. Высокие кроны покачиваются на ветру, поблескивая алыми и лиловыми отражениями – странная, чудесная картина, предназначенная только для моих глаз.

Я слышал, что красота доставляет больше удовольствия в обществе нескольких ценителей, что даже в молчаливом присутствии других возникает некий таинственный контакт, раскрывающий тонкости и детали, недоступные восприятию одного ума. Несомненно, пока я шел вдоль вереницы деревьев, оставив за спиной озеро и багряное солнце, я был бы рад, если бы кто-нибудь меня сопровождал, но при этом, как мне кажется, окружающий меня здесь полный покой и ощущение прогулки в древнем заброшенном саду были бы в какой-то степени потеряны.

В плане озеро напоминает песочные часы – когда я стоял на берегу его самой узкой части, я мог видеть напротив приземистый силуэт моей шлюпки. Я присел на камень под кустом, кивавшим у меня перед глазами красными и черными цветами.

Над озером ползли длинные клочья тумана, ветер издавал тихие мелодичные звуки.

Поднявшись на ноги, я продолжил обход озера. В конце концов, пройдя мимо нескольких рощ и полян, я вернулся к своей спасательной шлюпке.

Занимаясь уходом за гидропонной теплицей, я заметил, что кто-то, кажется, немного разворошил дрожжи, словно из любопытства.

Темно-красное солнце заходит. Каждый день – я имею в виду, на протяжении каждого периода моего бодрствования и сна – солнце опускается ближе к горизонту. Наступает ночь, долгая ночь. Как я буду проводить время в темноте?

Могу судить об этом только по собственным впечатлениям, но ветер, кажется, становится холоднее. Ветер доносит до ушей протяжные, скорбные, сладостно-печальные аккорды. Невесомые клочья тумана пролетают над лугом.

В небе уже проглянули бледные звезды – безымянные, ничего не значащие призрачные светлячки.

Рассматриваю возможность подъема по склону над лугом – думаю, что займусь этим завтра.

Я составил точный план расположения всего своего имущества. Меня не будет «дома» несколько часов – и, если посетитель тронет мои вещи, я смогу убедиться в его присутствии.

Солнце тлеет низко над горизонтом, и прохладный воздух пощипывает лицо. Если я хочу вернуться, пока не сгустилась багровая мгла, мне нужно спешить. Представляю, как неприятно было бы заблудиться и бродить по этой планете на ощупь, пытаясь найти мою драгоценную шлюпку, мою теплицу, мой луг…

Тревога, любопытство и упрямство подстегивали меня – я стал подниматься по склону почти бегом. И почти сразу же выдохся, пришлось замедлить шаг. Растительный покров, густой по берегам озера, кончился – теперь я шел по каменным обнажениям, покрытым пятнами лишайника. Внизу луг превратился в небольшое пятно, я моя шлюпка – в блестящее короткое веретено. Я смотрел на них несколько минут. Насколько можно было видеть, там ничто не шевелилось.

Продолжая подниматься по склону, я наконец взобрался на гребень холма. Передо мной открылась обширная волнистая долина. Где-то очень далеко на фоне темнеющего неба виднелась гряда высоких гор. Сумрачные, винно-красные, почти горизонтальные лучи заходящего солнца озаряли пики, выступы и утесы, не проникая в темные ложбины – последовательность красных и черных мазков начиналась далеко на западе и непрерывно продолжалась далеко на восток.

Я повернулся, чтобы взглянуть на мой луг – его трудно было найти в наступающих сумерках. Но я нашел его – на ближнем берегу длинного черного озера в форме песочных часов. Дальше темнел лес, еще дальше выделялась полоса темно-розовой саванны, за ней – еще одна темная полоса леса и другие наслоения блеклых оттенков, до самого горизонта.

Солнце прикоснулось к горному хребту и – как мне показалось, внезапным рывком – наполовину скрылось за ним. Я поспешил вниз – ужасно было бы заблудиться в темноте. И заметил что-то белое, в ста метрах от меня, под хребтом. Я пригляделся, подошел ближе. Постепенно форма этого объекта становилась четкой – усеченный конус, пирамида? – да, пирамидка, сложенная из белых камней. Едва передвигая отяжелевшие от усталости ноги, я приблизился к ней вплотную: несомненно, это была пирамидка из камней. Я стоял и смотрел на нее сверху.

Обернувшись через плечо, я ничего не заметил. Но когда я взглянул вниз, на луг, мне показалось, что по нему сновали какие-то тени. Вглядываясь в сумрак, однако, я не смог их толком рассмотреть.

Я разобрал пирамидку, отбрасывая камни в сторону. Под ней ничего не было.

На земле можно было различить – с трудом – контуры треугольника со сторонами примерно метровой длины. Я отошел на пару шагов. Ничто на свете не заставило бы меня копать эту землю.

Солнце исчезало. На фоне закатного послесвечения на юге и на севере уже пролегли винно-черные тени: теперь солнце двигалось с поразительной быстротой. Что это за солнце, торчащее месяцами посреди неба, а потом поспешно ныряющее за горизонт?

Я спешил вниз по склону, но мрак настигал меня. Багряное солнце пропало, на западном небосклоне остался только жалкий намек на вечернее зарево. Я споткнулся и упал; при этом я взглянул на восток. Оттуда струился и становился все сильнее зодиакальный свет – появился сияющий голубой треугольник.

Продолжая стоять на четвереньках, я наблюдал за тем, как над горизонтом поднимался горб ярко-голубой окружности. Уже через несколько секунд ландшафт озарился нахлынувшим потоком сапфирового света. Всходило новое, пылающее, темно-синее солнце.

Мир остался прежним, но при этом полностью изменился. Там, где мои глаза привыкли замечать оттенки красного, теперь я видел всевозможные разновидности синего.

Когда я вернулся на луг, ветер доносил до ушей новые звуки: радостные последовательности аккордов, в которых почти угадывалась мелодия. Некоторое время я развлекался, слушая ветер, после чего мне показалось, что я вижу в завихрениях тумана, в последнее время часто наплывавших на луг, какие-то танцующие движения.

Забравшись в шлюпку, я заснул в состоянии, которое можно назвать исключительно странным.

Часто моргая, я выбрался из шлюпки и оказался в поразительном мире. Я прислушался. Конечно, это была музыка – едва слышная шепчущая музыка, прилетавшая с ветерком подобно душистому аромату.

Я спустился к озеру, ярко-синему, как кобальтовый краситель, который недаром называют «синью».

Музыка становилась громче – я уже мог уловить отрывки мелодии: оживленные танцевальные фразы, проносившиеся подобно обрывкам блестящей цветной фольги в густом потоке.

Я зажал уши руками – если у меня начались галлюцинации, музыка не должна была исчезнуть. Звуки стали тише, но не пропали полностью – так что моя проверка не дала однозначных результатов. Но я чувствовал, что музыка существовала извне. А там, где была музыка, должны были быть музыканты… Подбежав к берегу озера, я закричал: «Эй, там!»

Над озером ко мне вернулось эхо: «Эй, там!»

Музыка затихла на несколько секунд – так, как хор кузнечиков смолкает, потревоженный падением камешка – но постепенно я снова ее услышал: далекую перекличку «серебряных труб сказочной страны эльфов».

А затем музыка постепенно стала неуловимой, и я перестал ее слышать. Я стоял, опустив плечи, в голубых лучах нового солнца, один на лугу.

Сполоснув лицо в озерной воде, я вернулся к спасательной шлюпке и снова передал сигналы SOS.

Возможно, синий день короче красного – не могу сказать с уверенностью, у меня нет часов. Но желание понять, откуда и почему исходит музыка, будоражило меня, и синий день показался не таким долгим.

Мне так и не удалось заметить никаких музыкантов. Может быть, звуки исходили от деревьев? Или их издавали некие прозрачные цикады, незаметные среди ветвей?

Однажды я взглянул на озеро и – чудо из чудес! – на другом берегу раскинулся пестрый, радостный город. Сперва я застыл, ошеломленный, но тут же подбежал к самому краю воды и уставился на это зрелище так, будто никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

Бледные шелковые полотнища покачивались и развевались на ветру – павильоны, шатры, фантастические сооружения… Кто были их обитатели? Я зашел в озеро по колено, у меня перехватило дыхание, я еле дышал; казалось, что я вижу какие-то мелькающие фигуры.

Как безумный, я побежал по берегу вокруг озера. Растения с бледно-голубыми соцветиями крошились под ногами, я оставлял за собой борозду, как слон, прогулявшийся по поросли хрупких тростников.

Когда я примчался, вспотев и задыхаясь, на берег, противоположный моему лугу, что я нашел? Ничего. Город исчез, как сон, как утренний туман, сметенный порывом ветра. Я присел на камень. На мгновение отчетливо послышалась музыка – словно кто-то открыл дверь в концертный зал и тут же закрыл ее.

Я вскочил на ноги. Вокруг не было ничего необычного. Я взглянул назад – на тот берег озера, откуда я прибежал. Там – на моем лугу – кружились и сновали, как поденки над поверхностью пруда, полупрозрачные фигуры.

Когда я вернулся, на лугу никого не было. На противоположном берегу озера тоже ничего не было.

Так продолжался «синий день». Жизнь моя наполнилась потрясениями. Откуда исходила музыка? Кем или чем были эти мелькающие силуэты, никогда не воплощавшиеся ни во что ощутимое, но никогда не оставлявшие в покое мой ум? Я часто прикладываю ладонь ко лбу, опасаясь того, что всё это – симптомы начинающегося безумия… Если музыка действительно существует в этом мире, если звуки действительно вибрируют в воздухе, почему всё это воспринимается моими ушами как земная музыка? Аккорды, которые я слышу, вполне могли быть исполнены на знакомых инструментах, гармонии вовсе не казались чуждыми или странными… А эти бледные плазменные призраки, которых я замечаю уголком глаза, но никак не могу толком различить? Они ведут себя, как игривые, радостно танцующие люди. Ритм и темп их движений соответствует ритму и темпу музыки – тарантеллы, сарабанды, фарандолы…

Так проходит синий день. Голубой воздух, черно-синий мох, ультрамариновые воды и яркая синяя звезда, склоняющаяся к западному горизонту… Как долго я живу на этой планете? Я передавал сигнал SOS так часто, что аккумуляторы перегревались и начинали шипеть – скоро они полностью разрядятся. Еды и питья у меня достаточно, но какой смысл в том, чтобы жить до скончания дней в этом синем и красном мире?

Синий день кончается. Я хотел бы снова подняться по склону и полюбоваться закатом синего солнца – но память о красном закате все еще вызывает воспоминание о тошнотворном страхе. Так что я пронаблюдаю за закатом с моего луга, а потом, если наступит тьма, залезу в спасательную шлюпку, как медведь в берлогу, и буду ждать очередного восхода.

Синий закат начался. Сапфировое солнце погружается в западные леса, небо темнеет, становится синевато-черным, проглядывают звезды – незнакомые, но вызывающие тоску по дому.

Уже довольно давно я не слышал никакой музыки – может быть, она стала настолько привычной и повсеместной, что я перестал ее замечать?

Синяя звезда скрылась, воздух становится холоднее. Боюсь, что теперь действительно наступит долгая, глубокая ночь… Я услышал жалобный, пронзительный звук и повернул голову. На востоке мерцает бледная жемчужина. В ночное небо поднимается, как лотос, плывущий по озеру, серебристый шар – огромный, диаметром не меньше шести полных земных лун. Что это? Солнце, спутник, погасшая звезда? В каком космологическом цирке мне привелось приземлиться?

Серебряное солнце – назову его солнцем, хотя оно излучает лишь прохладный шелковый блеск – движется по небу в ореоле, как жемчужина в устричной раковине. И снова все цвета на планете изменились. Озеро блестит, словно наполненное ртутью, деревья превратились в филигранные кружева из металла… Под серебряной звездой проплывает стайка высоких облаков, и музыка прорывается с неба, как будто кто-то одним движением широко распахнул занавес: музыка лунного света, средневекового мрамора, ночных площадей, окаймленных изящными каннелированными колоннадами, тихих, вздыхающих струнных аккордов…

Я спускаюсь к озеру. И снова вижу город на другом берегу. Теперь он кажется более четким, более вещественным. Я замечаю детали, раньше неопределенно расплывавшиеся – широкую террасу вдоль берега озера, спиральные колонны, ряды больших ваз. Судя по силуэтам, это тот самый город, который я видел в лучах синего солнца: переливающиеся, отражающие вспышки света шелковые шатры, столбы из резного камня, лучистого, как молочно-белое стекло, фантастические приспособления непонятного назначения… Баркасы медленно плывут по темному ртутному озеру, как упавшие на поверхность воды ночные бабочки, их огромные паруса едва колышутся, тонкая оснастка напоминает паутину. На концах рей, на мачтах светятся, как сказочные фонари, расплывчатые огни… Охваченный внезапным подозрением, я оглядываюсь, чтобы посмотреть на мой луг. И вижу ряд палаток – как на старинной ярмарке – вижу бледный каменный круг посреди мха, толпу полупрозрачных фигур.

Шаг за шагом я приближаюсь к шлюпке. Музыка – невыразимо сладостные аккорды и арпеджио – становится громче. Я вглядываюсь в одну из фигур, ее очертания колеблются. Она движется вместе с пульсом музыки – или, может быть, это ее движения порождают музыку?

Я бегу вперед и хрипло кричу. Одна из фигур проскальзывает рядом, и я бросаю взгляд в туманное пятно, где должно было быть лицо. Останавливаюсь, тяжело дыша, посреди мраморного круга. Топнув ногой, чувствую его надежную твердость. Иду к палаткам – судя по всему, в них выставлены на продажу какие-то изделия из бледных тканей и тусклого металла. Но как только я присматриваюсь внимательнее, глаза заволакивает, как слезами, влажным туманом. Музыка улетает в невероятную даль, я снова стою на лугу, пустом и тихом. Под ногами – плотный серебристо-черный мох, а в небе висит серебристо-черная звезда.

Сижу, прислонившись спиной к спасательной шлюпке и глядя на озеро, все еще гладкое, как зеркало. У меня в голове сложились кое-какие гипотезы.

Исхожу из той предпосылки, что я не сошел с ума – в эту аксиому можно только верить. Если я спятил, зачем вообще о чем-либо размышлять? Значит, все, что я видел и слышал, вызвано какими-то внешними событиями, а не только моим воображением. Но – важнейшее обстоятельство! – все эти видения и звуки не подчиняются законам классической физики и во многих отношениях кажутся исключительно субъективными.

Таким образом, я прихожу к заключению, что имеет место сочетание объективных явлений и их субъективного истолкования. Я наблюдаю нечто непривычное для моего мозга, и мозг «переводит» эти впечатления на язык знакомых концепций, максимально приближенных к непонятной реальности. Согласно моей теории, обитатели этого мира все время находятся поблизости – сам того не зная, я хожу по их дворцам и сводчатым галереям, они непрерывно танцуют вокруг. По мере того, как чувствительность моего восприятия оттачивается, я начинаю почти соприкасаться с их средой обитания, почти различаю их. Точнее говоря, ощущаю нечто, вызывающее представления в части моего мозга, ответственной за обработку зрительных образов. Эмоции и закономерности существования обитателей этого мира возбуждают своего рода вибрацию, которая воспринимается моим мозгом как музыка. Они прозрачны и бестелесны, а я состою из плоти. Они живут в призрачном мире дýхов, а я топчу мох тяжелыми ступнями.

В последние дни я пренебрегал передачей сигналов SOS. Это несущественно – батареи практически иссякли.

Серебряное солнце стоит в зените и начинает склоняться к западу. Что дальше? Восход красного солнца? Тьма? Несомненно, я оказался в весьма необычной солнечной системе – орбитальное движение этой планеты должно напоминать эпициклы Птолемея.

Я считаю, что мой мозг постепенно «настраивается», входит в резонанс с этим миром, обучающим меня чувственному восприятию на новом уровне. Если моя теория верна, élan vital, радость жизни, испытываемая туземными существами, выражается в моем мозгу в виде музыки. На Земле, вероятно, мы называли бы это «телепатией»… Таким образом, я практикуюсь, сосредоточиваюсь, открываю сознание все шире, чтобы допустить в него новые возможности восприятия. Морякам, совершающим дальние океанские плавания, известен древний трюк: они никогда не смотрят прямо на далекий огонь, чтобы свет не поглощался «слепым пятном». Я применяю сходную уловку, никогда не глядя прямо на полупрозрачные силуэты туземных существ. Я позволяю зрительному представлению возникнуть и становиться все более четким и подробным – благодаря такому способу восприятия туземцы выглядят, несомненно, как люди. Иногда мне кажется, что я различаю черты их лиц. Их женщины подобны сильфидам, от их красоты сжимается сердце; их мужчины – мне еще не удалось хорошенько разглядеть ни одного из них, но их позы, их пропорции настолько знакомы, что вызывают ощущение поиска забытого слова.

Здесь все постоянно происходит на фоне музыки – так же, как в лесу все происходит на фоне шелеста листвы. По всей видимости, настроение местных существ меняется в зависимости от того, какое солнце светит в небе, и характер музыки изменяется соответственно. Красное солнце вызывало страстную меланхолию. Синее – игривое веселье. Под серебряной звездой аборигены стали деликатными, впечатлительными, поэтично-тоскливыми, и у меня в голове звучат отрывки из «Моря» и «Сирен» Дебюсси.

Серебряный день подходит к концу. Сегодня я сидел у озера, глядя на ажурные узоры серебряных ветвей и наблюдая за плывущими то налево, то направо баркасами-мотыльками. В чем заключается функция этих лодок? Можно ли существование такого рода выразить в экономических, экологических, социологических терминах? Сомневаюсь. В данном случае вряд ли приходится говорить о разуме как таковом. В конце концов, развитый мозг – характерный орган антропоидов, а рациональное мышление, таким образом – характерная функция характерного органа антропоидов.

Поблизости проплывает большой баркас, размытые болотные огни, оранжевые и голубые, горят на концах его снастей – и я забываю о гипотезах. Мне никогда не удастся познать истину. Вполне возможно, что туземные существа так же почти не осознают мое присутствие, как я первоначально почти не осознавал, что окружен ими со всех сторон.

Идет время. Я возвращаюсь к шлюпке. Мимо скользит силуэт молодой женщины. Я задерживаюсь, чтобы взглянуть ей в лицо – она чуть наклонила голову набок, ее глаза обжигают меня близким взглядом – насмешливо-топазовым, но вполне благосклонным…

Я пытаюсь еще раз передать сигнал SOS – безразлично, из чувства долга, потому что подозреваю, что аккумуляторы отсырели и разрядились.

Так оно и есть.

Серебряная звезда выглядит, как гигантская елочная игрушка, круглая и блестящая. Она опускается к горизонту, и снова я пребываю в нерешительности, наполовину ожидая наступления ночи.

Звезда погружается в темный лес. Небо тускнеет, сгущается мрак.

Я поворачиваюсь лицом к востоку, прислонясь спиной к прагматичному корпусу спасательной шлюпки. На востоке темно.

Не имею представления о течении времени. Тьма, безвременье. Где-то движутся по кругу стрелки, отсчитывая секунды, минуты и часы, а я стою, глядя в ночь, неподвижный, как статуя из песчаника – хотя, с другой точки зрения, возможно, лихорадочно кручусь на месте, как саламандра в пламени.

В темноте возникает странное звуковое восприятие. Музыка смолкла – прозвучали несколько тоскливых аккордов, последний плач затерянной души…

На востоке начинает разливаться сияние – зеленое сияние. Восходит величественная зеленая сфера, сочетающая в себе сущность всего зеленого, оттенки изумрудов, озаренной солнцем травы, свежести мяты, морских глубин.

Пульсирующий звук: ритмичная, энергичная музыка, побуждающая покачиваться из стороны в сторону, кружиться то налево, то направо.

Планета утопает в зеленом свете, и я готовлюсь к новому, зеленому дню.

Я почти вошел в резонанс с туземными существами, почти слился с их миром. Брожу среди их павильонов, задерживаюсь перед их палатками, разглядывая предлагаемые изделия и товары: шелковистые медальоны, звездчатые блестки и колечки из плетеного металла, чаши из пуха и радужных дымчатых прослоек, разноцветные крыльчатки и пронизанные светом невесомые сетчатые ткани. Здесь можно найти зеленые стеклянные бусы, пойманных бабочек, порхающих на почти невидимых нитях, хрустальные шары, словно вмещающие в себе все небеса, все облака, все звезды.

И со всех сторон вокруг пролетают, проскальзывают, мелькают люди-призраки. Очертания мужчин неопределенны, но знакомы; женщины оглядываются и улыбаются мне – таинственно, провокационно. Искушения сведут меня с ума. То, что я вижу – не более чем формулировки моего собственного мозга, истолкования… В этом и заключается трагедия, ибо одна из женщин-призраков настолько привлекательна, безудержно, неотразимо привлекательна, что каждый раз, когда я вижу ее силуэт, у меня перехватывает дыхание, я бегу к ней, чтобы заглянуть ей в глаза – в глаза, которых нет…

Сегодня я обнял ее, ожидая, что в моих руках рассеется туман. Поразительным образом, я ощутил упругую плоть. Я поцеловал ее в щеку, в подбородок, в губы. Никогда еще не видел выражения такого замешательства на таком милом лице. Кто знает, что подумало это существо о моем странном поступке!

Она ушла, но музыка звучит громко и торжествующе: звонкие трубы на фоне гулких басов.

Мимо проходит мужчина – что-то в его походке, в его позе затрагивает струны памяти. Я шагнул вперед, чтобы заглянуть ему в лицо – я преодолею расплывчатость!

Он проносится мимо меня, как если бы кружился на карусели. Он одет в плещущие на ветру шелковые ленты с помпонами из звездчатого блестящего атласа. Я бегу вдогонку, преграждаю ему путь. Он обходит препятствие, искоса взглянув на меня, и я успеваю увидеть его неподвижное, как маска, лицо.

Это мое лицо.

У него мое лицо, у него моя походка. Он – я.

Неужели зеленый день уже кончается?

Зеленое солнце опускается, музыка становится более глубокой. Теперь, однако, она не смолкает – что-то готовится, наступает нечто неизбежное… Какой-то новый звук – что это? Далекий судорожный рык и дребезжание, как в сломанной коробке передач.

Звук удаляется, стихает.

Зеленое солнце спускается по небосклону, как павлиний хвост. Музыка становится медленной, возвышенной.

Запад тускнеет, восток разгорается. Источник музыки перемещается к востоку, к сияющим полосам розовых, желтых, оранжевых, сиреневых тонов. Разрозненные облачка вспыхивают ярким пламенем. Золотистое зарево охватывает небо, распространяясь на север и на юг.

Музыка – литургическое песнопение – звучит все громче.

Восходит новое солнце – великолепный золотой шар. Музыка превращается в гимн, в оду всепроникающему свету, осуществлению надежд, возрождению… Но что это? Снова воздух сотрясают рев и лязг – чужеродные, неприятно прерывающие хор стройных созвучий.

В небе, на фоне солнца, проплывает силуэт космического корабля. Он зависает над моим лугом, его посадочные дюзы обращены вниз, испуская огненные факелы.

Корабль приземляется.

Я слышу бормотание голосов – человеческих голосов.

Музыка исчезла; мраморная резьба, лавки с блестящими безделушками, чудесные шелковые города – всё исчезло.

III

Галиспелл поднял глаза, погладил подбородок.

Капитан Хесс нетерпеливо спросил: «Так что же вы об этом думаете?»

Галиспелл ответил не сразу. Наконец он сказал: «Странный документ…» Взглянув в окно, он довольно долго молчал: «Что случилось после того, как вы его подобрали? Вы замечали какие-нибудь явления, подобные упомянутым в дневнике?»

«Мы не видели ничего подобного, – капитан Хесс торжественно покачал большой круглой головой. – Конечно же, эта система, в которой оказался Эванс, представляет собой фантастическую мешанину из черных дыр, флюоресцирующих планет и погасших древних звезд – может быть, все эти космические фокусы сыграли злую шутку с его сознанием. Судя по всему, он не был очень рад нас видеть. По сути дела, Эванс стоял и осуждающе смотрел на нас так, будто мы вторглись не в свои владения. «Мы приняли ваш сигнал SOS, – сказал я ему. – Добро пожаловать на борт! Теперь вы сможете, наконец, закусить по-человечески!» Эванс направился к звездолету так, словно едва волочил ноги.

Короче говоря, в конце концов он поднялся по трапу. Мы погрузили его спасательную шлюпку и улетели. На протяжении всего полета Эванс не хотел ни с кем общаться – прохаживался один по прогулочной палубе.

Он завел привычку закладывать руки за голову. Я спросил его как-то, не болен ли он, и намекнул, что мог бы попросить корабельного врача провести обследование. Нет, сказал он, с ним все в порядке.

И это все, что я знаю об этом человеке.

Мы вернулись в Солнечную систему и направились к Земле. Лично я не видел, чтó произошло, потому что находился в рубке управления, но свидетели говорят следующее.

По мере того, как Земля приближалась и увеличивалась, Эванс все больше беспокоился, морщился, вертел головой. Когда до Земли оставалось примерно полторы тысячи километров, он яростно вскочил на ноги.

«Шум! – кричал он. – Ужасный шум!» С этими криками он побежал на корму, забрался в свою спасательную шлюпку и отчалил. Команда считает, что он улетел обратно туда, где мы его нашли.

Больше ничего не могу вам рассказать, господин Галиспелл. Очень сожалею. После всех усилий, которые мы приложили для того, чтобы подобрать его, Эванс решил удрать. Вот таким образом».

«Он направился обратно по тому же курсу?»

«Совершенно верно. Если вы хотите спросить, мог бы он добраться до той планеты, где мы его нашли, сразу скажу – вряд ли».

«Но такая возможность существует?» – настаивал Галиспелл.

«Конечно, – сказал капитан Хесс. – Такая возможность существует».

СЕМЬ ВЫХОДОВ ИЗ БОЧА

Обращаясь к закутанной фигуре на заднем сиденье, Николас Трасек сказал: «Ты понял? Три сигнала означают „Заходи“».

Фигура пошевелилась.

Трасек медленно отвернулся, поколебался, снова посмотрел назад: «Ты уверен, что успеешь? До входа двадцать метров по гравийной дорожке».

Закутанная фигура отозвалась приглушенным сипением.

«Ладно! – сказал Трасек. – Я пошел».

Он задержался еще на несколько секунд, прислушался.

Кругом ничто не шелохнулось. Трехэтажный дом – элегантное старинное сооружение – маячил в лунном свете белесым призрачным силуэтом среди старых деревьев; в окнах нижнего этажа мерцали тусклые желтые огни.

Трасек прошел по дорожке; гравий хрустел у него под ногами. Он остановился под мраморным портиком; фонарь над входом осветил его лицо – жесткое, напряженное, с необычным свинцовым оттенком кожи и задумчивыми черными глазами. Трасек осторожно поднялся по ступеням, как кошка по незнакомой крыше, и нажал кнопку.

Через некоторое время дверь открыла толстая женщина средних лет в розовом халате.

«Я хотел бы видеть доктора Хорзабки», – сказал Трасек.

Женщина неуверенно разглядывала его бледное лицо: «Вы не могли бы зайти в другое время? Доктору не понравится, что его беспокоят так поздно».

«Он меня примет», – сказал Трасек.

Женщина приглянулась к нему: «Вы его старый приятель?»

«Нет, – ответил Трасек. – Но у нас есть… общие знакомые».

«Что ж, посмотрим. Вам придется немного подождать». Она закрыла дверь, и Трасек остался один на озаренном лунным светом мраморном крыльце.

Довольно скоро дверь снова открылась, и женщина пригласила его внутрь: «Будьте добры, следуйте за мной».

Трасек направился за ней по коридору; женщина шлепала тапочками по темно-красному ковру. Она открыла другую дверь, и Трасек прошел в длинное помещение, освещенное золотистым светом огромной хрустальной люстры.

На полу лежал роскошный восточный ковер с оранжевыми, багровыми и иссиня-черными узорами; массивная старинная мебель была изготовлена из твердого дерева. Вдоль боковой стены тянулись потемневшие от времени ореховые стеллажи, заполненные тяжелыми томами всевозможных размеров, форм и цветов. На противоположной стене висели большие картины, а в зеркале между ними отражалась дверь, через которую зашел Трасек.

Доктор Хорзабки стоял с книгой в руках – высокий узкоплечий человек с тонкой шеей, маленьким острым подбородком и широким плоским лбом. Его волосы уже поредели. На нем был красный полубархатный смокинг поверх черных брюк. Он носил очки с толстыми стеклами – за ними его тускло-голубые глаза казались большими.

Трасек закрыл за собой дверь и медленно прошел мимо стеллажей – хищно, крадучись, как черный волк.

«Да? – спросил доктор Хорзабки. – Что я могу для вас сделать?»

Трасек улыбнулся: «Сомневаюсь, что вы согласитесь сделать то, что можете».

Хорзабки слегка приподнял брови: «В таком случае вам незачем было сюда приходить».

«Допустим, что я – ценитель изящных искусств, – сказал Трасек, указывая кивком на картины, висящие на стене. – Хотя эти странные полотна не совсем в моем вкусе… Вы не возражаете, если я взгляну на них поближе?»

«Нисколько не возражаю, – Хорзабки положил книгу на стол. – Тем не менее, картины не предлагаются в продажу».

Трасек подошел к первому полотну – гораздо ближе, чем рекомендовал бы настоящий знаток. На первый взгляд, изображение состояло всего лишь из оттенков черного, тускло-коричневого и красновато-лилового: «Выглядит довольно-таки блекло».

«С вашей точки зрения», – отозвался Хорзабки, вопросительно переводя взгляд с картины на Трасека и обратно.

«Кто автор?»

«Имя художника неизвестно».

«А! – Трасек перешел ко второй, не менее абстрактной картине. – Ну, это уж вообще какой-то кошмар». Действительно, формы не имели отношения к реальности и, когда ум пытался уловить в них какую-то закономерность или упорядоченность, они ускользали от таких попыток; цвета были не менее причудливыми – безымянные оттенки, бросающиеся в глаза, но не поддающиеся точному определению.

Трасек неодобрительно покачал головой – что позабавило доктора Хорзабки – и перешел к третьему образцу абстрактной живописи – не столь беспокойной композиции из горизонтальных линий и полос золотистого, медного и других металлических оттенков.

Трасек тщательно рассмотрел эту картину: «Здесь наблюдается изобретательная иллюзия пространства и расстояния, – сказал он, краем глаза наблюдая за доктором. – Возникает впечатление, что можно протянуть руку, схватить эту золотую полосу и вынуть ее из холста».

«У многих возникало такое впечатление», – согласился Хорзабки, взирая на посетителя совиными глазами через толстые стекла очков.

Трасек рассмотрел четвертую картину еще внимательнее. «Опять же, это мне непонятно, – заключил он наконец. – Что здесь имеется в виду – деревья?»

Хорзабки кивнул: «Художник изобразил все так, словно вещи вывернуты наизнанку».

«Ага, ага…» – Трасек мудро кивнул и перешел к пятой картине, изображавшей сложно устроенное обрамление из лучистых желтовато-белых линий на черном фоне; все пространство в обрамлении заполняла кубическая решетка, параллельные ряды которой сходились в точку иллюзорной перспективы. Не высказывая на этот раз никаких замечаний, Трасек перешел к последней, шестой картине, представлявшей собой не более чем серовато-розовую размазню, молча покачал головой и отвернулся.

«Возможно, теперь вы могли бы объяснить, почему вы ко мне обратились», – вежливо предложил доктор Хорзабки.

Трасек яростно повернулся к доктору – тот моргнул, явно чувствуя себя неудобно.

«Друг попросил меня найти вас», – сказал Трасек.

Хорзабки покачал плосколицей головой: «Я все еще вас не совсем понимаю. Кто ваш друг?»

«Вряд ли вы вспомните его имя. Но ваше имя ему известно – с тех пор, как он побывал в лагере смерти Боч, в Кунваси».

«А! – тихо отозвался Хорзабки. – Теперь я начинаю понимать».

Глаза Трасека горели так, словно он стоял в темноте у пылающего костра: «Там было шестьдесят восемь тысяч обезображенных рабов. Все они голодали, всех искалечили пытками и побоями, у всех гноились раны, вызванные обморожением – мартышки и шакалы погнушались бы ими».

«Ну зачем же так преувеличивать! – вежливо возразил Хорзабки, опуская в кресло долговязое тело. – Уверен, что…»

«Один из кунвасийских ученых попросил предоставить ему этих заключенных и получил разрешение делать с ними все, что ему угодно. Истощенные и больные, они уже не могли работать, их отправили в Боч, чтобы они там погибли, – Трасек чуть наклонился вперед. – Вас интересует то, о чем я говорю?»

«Да-да, я слушаю», – без всякого выражения отозвался Хорзабки.

«Бесспорно, этот ученый был наделен богатым воображением. Он хотел проникнуть в другие изменения, в другие вселенные, хотя никакого известного средства или устройства, позволявшего приступить к решению этой задачи, не существовало. Любая земная сила действует в рамках земной системы координат, а этот ученый хотел выйти за пределы трех измерений. Он думал об умственной энергии – о телепатии. Все имеющиеся свидетельства указывали на то, что телепатическая связь устанавливалась вне традиционного пространства-времени. Что, если телепатические импульсы можно было бы многократно усилить? Не открыло бы это дорогу в неизвестность? Возможно, сосредоточенное усилие большого количества умов оказалось бы достаточно эффективным.

Итак, в распоряжении ученого оказались шестьдесят восемь тысяч рабов. Он одурманивал их наркотиками, стимулировавшими концентрацию мысли, но в то же время ослаблявшими волю, делавшими их послушными и податливыми. Он загнал их на огороженный двор – так, чтобы они стояли бок о бок, лицом к мишени, нарисованной на фанерном щите. Он приказал им сосредоточиться изо всех сил на желании прорваться внутрь мишени, а не через нее. Из трех направлений выбрать четвертое! Вообразить невообразимое!

Рабы стояли, потея и тяжело дыша, выпучив глаза от напряжения. На мишени стала сгущаться туманная дымка. «Внутрь! Внутрь! – кричал ученый. – Внутрь, а не наружу!» И мишень раскрылась – в ней образовалось отверстие метрового диаметра – отверстие в никуда.

Ученый позволил рабам отдохнуть один день, после чего снова собрал их, и они опять мысленно прорвались в другое пространство. Семь раз он проводил этот эксперимент, но катастрофа прервала исследования. Генеральный штаб кунвасийцев решил, что настала пора действовать. В первый день они развернули авиацию, но оборонительные силы союзников уничтожили их воздушную армаду над Балтийским заливом. Война была проиграна в тот же день, когда началась.

Ученый, работавший в Боче, оказался в трудном положении. Шестьдесят восемь тысяч рабов знали о семи выходах, ведущих в новое измерение; кроме того, о них знали несколько охранников. Необходимо было обеспечить полную секретность, а что лучше всего заставляет людей молчать? Смерть. Ученому пришла в голову идея. Почему бы не использовать массовое убийство с какой-то пользой – по меньшей мере для того, чтобы удовлетворить прихотливое любопытство? Он разделил шестьдесят восемь тысяч рабов на семь групп и на протяжении следующих нескольких ночей приказывал каждой из этих послушных толп пролезать в одно из семи отверстий.

К тому времени оккупационная армия союзников окружила лагерь смерти. Когда Боч освободили, однако, ученый уже исчез – причем он взял с собой мишени с семью отверстиями. Странным образом, бараки, где ночевали охранники, помогавшие ученому, в предрассветный час перед захватом лагеря окурили нокьюмином. Дело было закрыто, и закрыто наглухо – не правда ли?»

«Надо полагать, – сказал Хорзабки, небрежно вынимая из кармана небольшой автоматический пистолет. – Но такова, опять же, ваша точка зрения. Будьте любезны, продолжайте».

«Я рассказал о том, что знаю, – пожал плечами Трасек, криво усмехнувшись при виде пистолета. – Теперь ваша очередь рассказывать».

«Возможно, вы правы, – Хорзабки поднялся на ноги. – Подробность известных вам сведений удивляет меня, должен признаться. Не могли бы вы сообщить, из какого источника вы их получили?»

«Это ценная информация, – заметил Трасек. – Предлагаю вам поделиться информацией в обмен».

«Хм! – Хорзабки колебался. – Хорошо. Почему нет?» Он поправил смокинг таким движением, как будто ему стало зябко: «Как вы упомянули, у меня возникла величественная и благородная идея, и ни один обычный человек не мог бы представить себе мое торжество, когда эксперимент увенчался успехом в первую же ночь… Долго после того, как заключенные вернулись в бараки, я все еще стоял на платформе, глядя в отверстие, ведущее в мою новую вселенную. Я спрашивал себя: что теперь? Я подумал, что, если бы координаты отверстия были неподвижно зафиксированы в пространстве, движение Земли мгновенно оставило бы его далеко позади. Следовательно, отверстие было зафиксировано в фанерном щите. И действительно, когда я приподнял щит – осторожно, сантиметр за сантиметром – отверстие переместилось вместе с ним. Я перенес щит в лабораторию, а затем и шесть других: теперь у меня были семь чудесных новых вселенных, и я мог носить с собой почти таким же образом, как носят эскизы в папке!» – Хорзабки взглянул на картины, висевшие на стене. Если бы Трасек набросился на ученого в этот момент, он мог бы выхватить пистолет. Тем не менее, он предпочел держаться в стороне. «Заключенные были осуждены на смерть, – продолжал доктор. – Не лучше ли было, чтобы они хотя бы приняли участие в моем великом эксперименте?»

«Их мнением по этому поводу никто не интересовался, – заметил Трасек. – Тем не менее, думаю, что они скорее всего предпочли бы жизнь смерти».

«Пф! – Хорзабки поджал губы и широко махнул тощей рукой. – Такие существа, как они…»

Трасек прервал его, опускаясь в кресло: «Расскажите о своих вселенных».

«Да-да, – рассеянно кивнул Хорзабки. – Необычная коллекция, все они разные – каждая ведет себя по-своему, хотя две вселенные, по всей видимости, контролируются теми же фундаментальными законами природы, что и наша. Вот эта… – он указал на четвертую картину, – идентична нашей, с тем исключением, что ее измерения перевернуты. Все становится вывернутым наизнанку. Пятая вселенная, – он имел в виду изображение, разбитое на бесчисленные кубические ячейки лучистой сеткой линий, – состоит из той же материи, что и наша, но в ней материя развивалась по-другому. Эти перпендикулярные линии, на самом деле – ионы; вся пятая вселенная – одна невероятных размеров динамомашина, – Хорзабки отступил на шаг, опустив руки в глубокие карманы смокинга. – Только эти две вселенные поддаются описанию в наших терминах. Взгляните на первую. Она выглядит, как пестрое наслоение черных, ржаво-коричневых и лиловых тонов. Эти цвета – иллюзия. В первой вселенной нет фотонов, а цвета, которые мы видим – отраженный свет нашей собственной вселенной. Чтó фактически находится за этой мембраной, я не знаю. Любые слова в данном случае бесполезны. Никакие слова, никакие мысли, сформулированные на человеческом языке, не находят в этом случае никакого применения – даже такие концепции, как пространство, время, расстояние, твердость, мягкость, „здесь“ и „там“… Новый язык, новый набор абстрактных понятий потребовался бы, чтобы иметь дело с этой вселенной, и я подозреваю, что, практически по определению, наш мозг неспособен иметь с ней дело».

Трасек кивнул с непритворным восхищением: «Хорошо сказано, доктор! Вы меня заинтересовали».

Хорзабки бледно улыбнулся: «Такие же трудности возникают в связи со второй вселенной, которая выглядит как лихорадочная мешанина форм и цветов, чрезмерная даже для модернистской живописи. Не поддаются представлению в традиционных терминах также третья и шестая вселенные».

«Вы назвали шесть, – заметил Трасек. – Где же седьмая?»

Хорзабки снова улыбнулся – дрожащей маленькой улыбкой куклы-пупсика. Погладив острый подбородок, он кивком указал на зеркало: «Вот она».

«Конечно!» – пробормотал Трасек.

«Седьмая вселенная… – Хорзабки покачал плосколицей лысеющей головой, – настолько чужда нашему миру, что свет отказывается в нее проникать».

«Разве не странно, – спросил Трасек, что заключенным Боча удалось в нее проникнуть?»

«Только на первый взгляд, – отозвался владелец вселенных. – Достаточно задуматься на минуту, и парадокс исчезнет. Тем не менее, – скорбно прибавил он, – не поддающиеся контролю характеристики света не позволяли мне наблюдать за судьбой заключенных. Заключенные поддаются контролю гораздо лучше фотонов».

«Чтó произойдет, если вы засунете туда палку?»

«Она растворится. Рассеется в ничто, как кусочек бумажки, брошенный в доменную печь. Закон сохранения энергии не работает в других вселенных, где наши материя и энергия одинаково неприемлемы, где наши законы не соблюдаются».

«Чтó произойдет, если сделать то же самое в других случаях?»

«В случае первой вселенной палки и железные прутья крошатся, превращаются в пыль. Вторая вселенная не позволяет удержать прут, вырывает его из рук – кто или что это делает, я не знаю. В третьем и четвертом случаях прут можно вынуть обратно – и он не изменится. В случае пятой вселенной прут приобретает электрический заряд и, если его отпустить, летит с огромной скоростью по одному из каналов другого пространства. В шестой вселенной – в этом серовато-розовом пятне – материал палки или прута становится новым материалом, хотя его внутренняя структура остается прежней. В другом пространстве изменяются свойства электронов и протонов, дерево становится твердым, как железо – хотя химические характеристики остаются характеристиками дерева. Наконец, в случае седьмой вселенной, как я уже говорил, любой материал просто рассеивается, перестает существовать».

Трасек встал. Пистолет в руке ученого выскочил из смокинга, как голова потревоженной кобры.

«Жаль, – произнес доктор Хорзабки, – что дальнейшему обсуждению этих вопросов препятствуют конфликты обыденной жизни. Судя по всему, вы человек страстный и ожесточенный, господин… как бы вас ни звали – и карманное оружие, грубое и неприглядное, служит мне достаточно надежной защитой. В настоящее время по всей стране задерживают так называемых „военных преступников“. Мои невинные эксперименты в Боче могут быть неправильно истолкованы, что причинило бы мне большие неудобства. Может быть, было бы лучше всего, если бы вы объяснили мне, с какой целью вы пришли».

Трасек опустил руку в карман. «Полегче!» – прошипел Хорзабки.

Трасек жестко улыбнулся: «Я безоружен. Мне не нужно оружие. Я просто хотел бы кое-что вам показать… Вот это, – он продемонстрировал небольшую круглую коробочку с кнопкой на крышке. – Достаточно нажать эту кнопку три раза – вот таким образом. И вскоре станет очевидной цель моего визита».

Несколько секунд двое молча смотрели друг другу в глаза – не шевелясь, как вмерзшие в лед. Один смотрел на другого с подозрением, другой на первого – с издевкой.

«Вернемся к обсуждению четвертой вселенной, – сказал Трасек, – куда вы не так давно отправили почти десять тысяч человек. Обратите внимание на изображение. Оно ничего вам не напоминает?»

Хорзабки не удостоил его ответом – он со жгучей ненавистью смотрел на Трасека.

«Это деревья. Совершенно очевидно, что это деревья, хотя возникает впечатление, что листья растут внутри изогнутого цилиндра ствола. Можно заметить также, что деревья растут на суше, хотя при таком освещении почти ничего больше невозможно различить… Не желаете ли узнать, где на самом деле находится ландшафт за отверстием? Мне это известно. На полуострове Арнем-Ленд, в Австралии, на Земле».

Со стороны входной двери послышался тихий звонок.

«Советую вам открыть дверь самостоятельно, – сказал Трасек, – чтобы ваша домохозяйка не испугалась до смерти».

Хорзабки махнул рукой, державшей пистолет: «Идите вперед и откройте дверь».

Пока они шли по коридору, появилась толстуха в розовом халате. «Иди спать, Марта! – сказал Хорзабки. – Я этим займусь». Женщина повернулась и ушла.

Снова прозвенел колокольчик. Трасек взялся за ручку двери: «Предупреждаю, доктор! Будьте осторожны с пистолетом. Меня не остановят один или два выстрела, но если вы нанесете ущерб моему брату, уготованную вам сравнительно легкую смерть придется отложить на неопределенный срок».

«Открывайте!» – прохрипел Хорзабки.

Трасек распахнул дверь.

Из темноты в прихожую рывком зашло и остановилось, покачиваясь, некое существо. Хорзабки резко выдохнул – так, будто кто-то пнул его в живот.

«Это человек, – сказал Трасек. – Человек, вывернутый наизнанку».

Хорзабки поправил очки, сползавшие на кончик носа: «Это… это один из…»

Трасек бдительно следил за пистолетом ученого: «Это одна из ваших жертв, доктор. Вы заставили его пролезть в отверстие, ведущее в четвертую вселенную. Он носит пластиковую оболочку, чтобы на него не садились мухи – точнее, чтобы мухи не садились на его внутренности, потому что в своем собственном представлении он все еще обычный человек, а вывернулась наизнанку вся вселенная вокруг него».

«Сколько еще таких же, как он?» – как бы между прочим спросил Хорзабки.

«Других нет. Кое-кого съели мухи, большинство погибло от солнечных ожогов, а оставшихся аборигены расстреляли тростниковыми стрелами. Правительственный инспектор-ветеринар приехал и стал интересоваться происходящим. Каким образом ему удалось распознать в моем брате человека, – Трасек кивком указал на существо, стоявшее в коридоре, – я до сих пор не понимаю. Но ветеринар позаботился о нем – настолько, насколько сумел – и в конце концов я получил письмо…»

Хорзабки поджал маленькие розовые губы: «И что вы намерены сделать по этому поводу?»

«Мы с вами поможем ему снова пролезть в четвертую вселенную. Это должно привести к его возвращению в нормальное состояние по отношению к нашему миру».

Хорзабки бледно улыбнулся: «Вы – потрясающий человек! Неужели вы не понимаете, что и вы, и ваш брат создаете угрозу моему мирному существованию, что я намерен продолжать такое существование и ни в коем случае не позволю вам выйти отсюда живыми?»

Трасек прыгнул вперед так быстро, что его фигура словно размазалась в воздухе. Прежде чем Хорзабки успел моргнуть, Трасек схватил его за кисть, заломил ее и вырвал пистолет из пальцев ученого, после чего повернулся к брату: «Сюда, Эммер!» Ученому он приказал: «Назад, доктор, в ваш музей абстрактной живописи!»

Они вернулись по коридору в библиотеку. Трасек указал пистолетом на четвертую картину: «Будьте добры, удалите стекло».

Помрачневший Хорзабки медленно подчинился. Слегка наклонившись к отверстию, Трасек взглянул на открывшийся перед ним пейзаж и отпрянул: «Если для тебя вещи выглядят таким образом, Эммер, я не представляю себе, как ты умудрился не сойти с ума… Что ж – вот проход. Тебе придется спрыгнуть метра на два, но по меньшей мере у тебя снова все будет на своих местах. Но прежде всего тебе нужно снять пластиковый балахон – или он запутается у тебя в кишках».

Трасек расстегнул застежку-молнию на оболочке, встряхнул ее и выбросил в отверстие четвертой «картины». Эммер неловко взобрался туда же и спрыгнул вниз.

Некоторое время Трасек и Хорзабки наблюдали за ним – Эммер все еще был вывернут наизнанку, но теперь соответствовал окружающей среде.

«Ему пришлось прожить незабываемо кошмарный месяц, – сказал Трасек; его лицо покривилось. – Не говоря уже о том, что он провел несколько лет кунвасийским рабом…»

К нему в карман опустилась рука: Хорзабки выхватил пистолет и направил дуло на Трасека: «На этот раз вам не удастся застать меня врасплох, уважаемый».

Трасек улыбнулся своей жесткой улыбкой: «Вы совершенно правы. Я больше не буду отнимать у вас пистолет».

Хорзабки уставился то ли на Трасека, то ли в какую-то точку за ним. «Вы основательно испортили мне вечер, – пробормотал он. – Я был уверен, что все подопытные были ликвидированы». Ученый взглянул на висящие вдоль стены «картины».

«А теперь вы уже не так в этом уверены, доктор? – усмехнулся Трасек. – Может быть, не все они умерли, когда пролезли в эти дыры… Может быть, они еще ждут своего часа, как крысы в норах…»

«Невозможно!»

«Может быть, вы всюду носили их с собой – может быть, по ночам они вылезают украдкой, чтобы что-нибудь съесть, а потом возвращаются».

«Чепуха! – выпалил Хорзабки. – Я видел, как они умирали. В первой вселенной они застывали и распадались в прах, исчезая во мгле. Во второй они извивались и размахивали руками и ногами, но в конце концов разваливались на части, и эти части конвульсивно разлетались во все стороны. В третьей вселенной они быстро расширялись и взрывались. В четвертой – что произошло в четвертой, вы знаете. В пятой вселенной они улетали по каналам решетки, как подхваченная ветром мякина. В шестой… в смутных глубинах шестой вселенной невозможно что-либо разглядеть, но в любом предмете, проникнувшем туда и вытянутом обратно, изменяется каждый атом, все превращается в материю другого пространства. А в седьмой вселенной любое вещество просто исчезает».

Трасек размышлял: «Да, вторая вселенная, пожалуй, непригодна для жизни… Четвертая? Нет, Хорзабки, даже вам я такого не пожелаю. Можете поблагодарить судьбу – мне не нравятся пытки… Что ж, судя по всему, придется выбрать вторую. Сами залезете или вам помочь?»

Губы доктора Хорзабки свернулись в побледневшую трубочку, глаза сверкнули за стеклами очков: «Ничтожный… наглец!» Он выплюнул эти слова, пролетевшие в воздухе, как белые ядовитые змейки. Хорзабки поднял пистолет – прогремели два выстрела.

Все еще ухмыляясь, Трасек подошел к стене, снял щит с отверстием, ведущим во вторую вселенную, и прислонил его к одному из массивных столов библиотеки. Невообразимые формы другого мира плавали, перемещались, возмущали ум.

Хорзабки вскрикнул высоким тонким голоском, подбежал к Трасеку, поднес пистолет почти вплотную к его лицу и выстрелил – снова и снова…

На лбу и на щеке Трасека появились белые отметины. Хорзабки отшатнулся.

«Вы не можете меня убить, – сказал Трасек. – Никакое вещество этого мира не может меня убить. Я тоже – один из ваших подопытных кроликов. Вы заставили меня пролезть в шестую вселенную – и, так же, как ваша палка, я стал непроницаемым».

Хорзабки присел на край стола, опустив руку с болтающимся в ней пистолетом: «Но… но…»

«Все остальные погибли, доктор. Это бездонное отверстие – тот, кто не успел схватиться за край, просто-напросто вечно падает. Мне удалось вылезти обратно, пока вы отравляли газом охранников. А теперь, доктор, – Трасек быстро шагнул к парализованному ученому, – вас ждет вторая вселенная…»

ПЕРЕМЕЩЕННЫЕ ЛИЦА

Старуха, жена дровосека, собирала грибы в овраге северного притока под горой Кройцберг. Подняв глаза, она увидела чужаков. Вытягивая руки перед собой, они шаг за шагом пробирались через папоротники. Их молочно-голубые глаза выглядели пустыми, как внутренняя оболочка устричных раковин. Когда они случайно выходили из тени навстречу солнечным лучам, они вскрикивали от боли и хватались руками за лысые черепа, белые, как слоновая кость, покрытые сеткой бледных синих вен.

Старуха застыла, как пень – у нее перехватило дыхание. Пошатываясь, она отступила на пару шагов, едва удерживаясь на ногах, успевавших поддержать ее только в последний момент. Чужаки тоже неуверенно остановились, пошатываясь и вглядываясь в темно-зеленую тень за озаренной солнцем поляной. Старуха истерически вздохнула, повернулась и побежала, заставляя двигаться упрямые узловатые ноги.

Спустившись по склону метров на сто, она выбралась на тропу, где к ней вернулся голос. Переваливаясь с боку на бок, она бежала, испуская надрывные вопли и хриплые восклицания – бежала, пока ей не встретилась придорожная часовня, куда она бросилась, чтобы опуститься на колени и, задыхаясь, отвешивать земные поклоны, лихорадочно бормоча молитвы о заступничестве.

Из Тедратца поднимались по тропе два лесоруба в кожаных бриджах и потертых черных куртках; они уставились на старуху – насмешливо, но с любопытством. Выпрямившись на коленях, старуха указала на верховья долины: «Дьяволы из преисподней! Исчадия зла бродят в лесу! Я видела, своими глазами!»

«Успокойся! – пренебрежительно сказал старший лесоруб. – Видать, ты опрокинула сегодня лишний стаканчик шнапса. Нехорошо говорить такие вещи в святилище».

«Я их видела! – выла старуха. – Безволосые, как вареные яйца, белые, как сало! Выбежали из чащи, размахивая руками! Кричали дикими голосами, повадились по мою душу!»

«А рога и хвосты у них были? – шутливо спросил младший лесоруб. – Они кололи тебя вилами, хлестали бичами?»

«Негодники нечестивые! Смеетесь, издеваетесь? Пойдите наверх, сами увидите… Дотуда всего-то полкилометра. Тогда посмотрим, кто будет смеяться!»

«Пойдем! – позвал спутника старший дровосек. – Может быть, кто-нибудь действительно напугал ее. В таком случае их надо бы проучить».

Лесорубы стали подниматься размашистыми шагами и скоро скрылись за еловой рощей. Старуха поднялась на ноги и заковыляла к деревне со всей возможной поспешностью.

Прошло пять минут – все было тихо. Затем послышался топот – два лесоруба со всех ног бежали вниз по тропе. «Ну, что скажете?» – дрожащим голосом спросила старуха. Но дровосеки с криками промчались мимо, торопясь вернуться в Тедратц.

Через полчаса полсотни мужиков, вооруженных охотничьими ружьями и дробовиками, стали осторожно подниматься по тропе с собаками на поводках. Когда они прошли мимо часовни, собаки натянули поводки и стали рычать.

«Там, наверху!» – прошептал старший из двух лесорубов. Горцы взобрались по берегу ручья, прошли через еловую рощу и по озаренному солнцем лугу туда, где начиналась смолистая лесная тень.

Из скалистой лощины, где журчал и плескался ледниковый ручей, слышались странные печальные голоса.

Псы рявкали и выли. Горцы потихоньку продвигались вперед, вглядываясь в папоротники. Чужаки сгрудились под козырьком скалы и пытались рыться в земле слабыми, вялыми пальцами.

«Кошмарные твари! – прошипел главарь деревенского отряда. – Вроде огромных личинок колорадских жуков!» Он прицелился из ружья, но другой схватился за дуло и опустил его: «Подожди! Зачем зря тратить добротный порох? Пусть собаки погонят их вниз. Если это взаправду дьяволы, они разозлятся, а кто из нас хочет попасться к ним в руки?»

Эта идея заслужила всеобщее одобрение: псов спустили с поводков. Полные ненависти, собаки бросились вперед пружинистыми скачками: лохматые тени, ощерившиеся клыками, рвущие белую плоть.

Один из горцев выскочил вперед и яростно закричал: «Смотрите, они убили Таппа, моего верного старого Таппа!» Он поднял ружье и выстрелил, что послужило сигналом для общего залпа. Через некоторое время все нелюди были убиты – тем или иным способом.

Тяжело дыша, местные жители оттащили собак и стояли, глядя на странные тела. «Мы правильно сделали, кто бы они ни были – люди, звери или дьяволы, – сказал Йоханн Кирхнер, содержатель сельской гостиницы. – Но в том-то и закавыка! Кто они такие? Кто-нибудь когда-нибудь видел таких тварей?»

«Странные вещи творятся на австрийской земле!»

Горцы стояли и смотрели на груду белых тел. Никто не хотел подходить к ним слишком близко, и теперь, когда прошло ощущение надвигающейся угрозы, участники охоты на дьяволов начинали чувствовать себя тревожно и неудобно. Старый пекарь Алоис перекрестился и, опасливо взглянув на небо, пробормотал что-то по поводу Апокалипсиса. Деревенский атеист Франц вынужден был поддержать свою репутацию. «Демоны, – заявил он, – если допустить, что они существуют, не боялись бы ни собачьих зубов, ни пуль. Надо полагать, это беженцы из русской зоны оккупации, жертвы каких-то пыток или экспериментов». Местный коммунист Хайнрих гневно возразил на том основании, что большой американский лагерь для военнопленных находился гораздо ближе, под Инсбруком: вот что делают с порядочными австрийцами «Кока-Кола» и комиксы!

«Чепуха! – отрезал его сосед. – Ни у одного потомка австрийских женщин нет такой головы, таких глаз, такой кожи. Это какие-то нелюди. Саламандры!»

«Зомби! – пробормотал другой. – Ожившие трупы».

Алоис поднял руку: «Тихо!»

Из оврага слышались скорбные восклицания троглодитов, шорох спотыкающихся, шлепающих шагов.

Горцы пригнулись, прячась в тени. На гребень холма поднимались силуэты сутулых неуклюжих фигур, передвигавшихся на ощупь – они отшатывались от солнечных лучей, зажимая глаза руками.

Затрещали, задымились ружья; псов снова спустили. Собаки прыжками взбежали по склону и скрылись за гребнем отрога. Отдуваясь, деревенские жители поднялись вслед за собаками к основанию огромного каменного навеса под утесом и там резко остановились. В основании утеса зиял провал. В провале кишели тела с бледными глазами – они шатались и содрогались, но упорно продвигались вверх сантиметр за сантиметром, шаг за шагом.

«Динамит! – кричали горцы. – Несите динамит и бензин, их надо жечь, взрывать!»

Эти планы, однако, остались неосуществленными. Прибыл комендант французского оккупационного гарнизона с тремя взводами солдат. Рассмотрев трещину под скалой и устрично-бледные лица с устрично-мутными глазами, комендант всплеснул руками и продиктовал срочное сообщение, адресованное главному штабу в Инсбруке, после чего приказал деревенским жителям забрать ружья и удалиться.

Горцы молча ушли. Бравые солдаты-французы в небесно-голубых шортах брезгливо заняли позиции вокруг, а наспех сооруженное ограждение из колючей проволоки позволило удерживать троглодитов на участке, непосредственно примыкавшем к провалу под скалой.

В опубликованном 18 апреля выпуске газеты «Инсбрук-курьер» содержалась скептическая заметка:

«Сегодня сообщили о странном племени горных отшельников, живущих в пещере под горой Кройцберг поблизости от Тедратца. Местные жители находятся в полном замешательстве. Полиция из Тедратца проводит расследование с помощью подразделений французского гарнизона».

Другой, не столь осторожный отчет передали по каналам телеграфного агентства новостей:

«Инсбрук, 19 апреля. Странное племя появилось из расщелин под горой Кройцберг, неподалеку от Инсбрука в Тироле. Сообщается, что это безволосые слепые человекообразные существа, говорящие на непонятном языке.

Согласно неподтвержденным известиям, испуганные жители находящейся неподалеку деревни Тедратц напали на троглодитов и, несмотря на отчаянное сопротивление последних, загнали их обратно в пещеры.

Французские оккупационные войска объявили карантин и никого не пропускают в долину Кройцерталь. Атташе полковника Куртена отказывается подтвердить или опровергнуть слухи о появлении троглодитов».

Руководители регионального бюро телеграфных агентств подвергли это сообщение длительному критическому анализу. Почему бы французские оккупационные войска вмешивались в то, что на первый взгляд было исключительно гражданским нарушением общественного спокойствия? Что там нашли? Тайную колонию военных преступников? Вряд ли. Что же, в таком случае? Таинственную расу троглодитов? Очевидный вымысел. Из всего этого могла получиться сенсация – хотя, скорее всего, никакого скандала там не было. Так или иначе, поздно вечером 19 апреля конвой из четырех автомобилей стал подниматься вверх по долине Кройцерталь – в машинах ехали репортеры, фотографы и несколько случайно оказавшихся в Инсбруке членов Комиссии ООН по делам национальных меньшинств.

Извилистая дорога в Тедратц поднималась по зеленым лугам и сказочным еловым лесам, минуя маленькие альпийские деревни; тем временем массивная заснеженная вершина Кройцберга постепенно вздымалась в небе все выше.

В Тедратце пассажиры вышли из машин и направились в гору по уже получившей известность тропе, но их почти сразу же остановила баррикада, охраняемая французскими солдатами. После того, как репортеры и фотографы предъявили удостоверения, их пропустили. Членам Комиссии ООН нечего было предъявить, и командовавший баррикадой сержант вежливо отказал им в доступе.

«Но я – должностное лицо Организации Объединенных Наций!» – возмущенно кричал представитель Комиссии.

«Вполне может быть, – резонно отвечал сержант. – Тем не менее, вы – не журналист, а я получил недвусмысленный приказ». Разгневанному чиновнику из ООН предложили подождать в Тедратце, пока из лагеря не поступят дальнейшие указания полковника Куртена.

Представитель Комиссии ухватился за использованное сержантом выражение: «Вы сказали „из лагеря“? Как это может быть? Я думал, речь идет всего лишь о пещере, о провале под горным утесом».

Сержант пожал плечами: «Месье комиссионер может выдвигать любые предположения, сколько ему вздумается».

Рядовому поручили проводить репортеров и фотографов – они стали подниматься по тропе; косые желтые лучи вечернего солнца отбрасывали длинные тени еловой рощи.

Журналисты весело болтали и обменивались шутками. Через некоторое время, однако, их отряд выдохся, так как тропа круто поднималась в гору, а люди, привыкшие подолгу сидеть за столом, существенно уступали горцам в выносливости. Они остановились у часовни, чтобы передохнуть.

«Сколько еще идти?» – спросил фотограф.

Солдат указал на высокий гранитный утес, проглядывавший за елями: «Недалеко, сами увидите».

Газетчики снова пустились в путь и тут же наткнулись на взвод солдат, натягивавших колючую проволоку от одного дерева к другому.

«Карантин перемещают в третий раз, – заметил через плечо проводник. – Каждый день ограждение устанавливают все дальше от пещеры. Это… – француз задумался, подыскивая подходящее выражение, – внушает опасения».

Шутки смолкли, веселье улеглось; журналисты внезапно почувствовали прохладу вечернего горного воздуха и присматривались к происходящему за еловой рощей.

Они зашли на территорию лагеря; их провели к полковнику Куртену, маленькому, возбужденно подвижному человеку. Полковник взмахнул рукой: «Вот, друзья мои – то, что вы хотели увидеть. Смотрите во все глаза – вашими глазами это увидит мир!»

Три минуты журналисты удивленно смотрели, вполголоса обмениваясь замечаниями, пока Куртен покачивался на носках ботинок.

«Сколько их здесь?» – спросил кто-то наконец.

«По последней оценке – двадцать тысяч, и каждый день прибывает все больше и больше. Причем все – из этой небольшой пещеры, – он вскочил на цыпочки и указал пальцем. – Невероятно, где они там помещаются? Но вылезают и вылезают, как кролики из шляпы фокусника».

«Что они едят?»

Куртен развел руками: «Откуда я знаю? Я не даю им никакой еды – у меня ее нет, бюджет не позволяет закупать дополнительную провизию. Но я не лишен сострадания. Как видите, я велел растянуть брезентовые полотнища, чтобы защищать их от солнечного света».

«Надо полагать, бледная кожа делает их чувствительными?»

«Чувствительными? – Куртен возвел глаза к небу. – Солнце обжигает их, как огонь».

«Странно, что они, кажется, не слишком интересуются происходящим».

«Они ошеломлены, друг мой. Ошеломлены, ослеплены, полностью шокированы».

«Но кто они такие?»

«А на этот вопрос, друг мой, я не могу ответить – у меня нет таких сведений».

К журналистам в какой-то мере вернулась самоуверенность; они обозревали толпу троглодитов за колючей проволокой наигранно-бесстрастными взглядами, словно говорившими: «Мы видели столько странных вещей, что теперь нас уже ничто не удивляет».

«Надо полагать, это все-таки люди», – заметил один из них.

«А кто еще? Но откуда они? Из затерянной Атлантиды? Из Изумрудного города?»

«Будет вам шутки шутить! – сказал полковник Куртен. – Это серьезное дело, друзья мои. И чем все это кончится?»

«Большой вопрос, полковник. В чьих руках теперь мяч?»

«Не понял?»

«Кто возьмет на себя ответственность за всю эту толпу? Франция?»

«Нет-нет! – воскликнул полковник Куртен. – Я ничего подобного не говорил, не приписывайте мне никаких таких мнений!»

«Значит, Австрия?»

Полковник Куртен пожал плечами: «Австрийцы нынче не богаты. Возможно – и это, опять же, всего лишь предположение – ваша великая страна снова поделится своим изобилием».

«Может быть – а может быть и нет. Единственный человек из нашей группы, кто мог бы что-нибудь сказать по этому поводу, ждет в Тедратце – представитель Комиссии по делам национальных меньшинств».

Эта история вытеснила все остальные с передовиц газет, и каждый день разрасталась. Телеграфное агентство «Юнайтед пресс» сообщало:

«Инсбрук, 23 апреля. Чудеса под горой Кройцберг продолжают приводить в замешательство весь мир. Сегодня из провала под скалой появилось рекордное число троглодитов – их популяция на поверхности достигла сорока шести тысяч особей…»

28 апреля в авторской колонке журнала «Наука сегодня» известный репортер Ралф Данстейпл писал:

«В научных кругах продолжаются споры по поводу так называемых «троглодитов». Согласно самой популярной теории, «троги» – потомки пещерных людей ледникового периода, которых некогда загнала под землю надвигающаяся стена льда. Сторонники других более лили менее научных гипотез упоминают о потерянных коленах Израилевых, о четвертом измерении, об Армагеддоне и о нацистских экспериментах.

Тем временем, лингвисты сообщают о результатах своих попыток понять язык «трогов». Доктор Аллен К. Мендельсон из Принстонского института передовых исследований, представляющий группу лингвистов, считает наречие троглодитов «агглютинативным, демонстрирующим малозаметные признаки возможного родства с баскским языком – хотя это настолько отдаленное родство, что оно представляется чисто гипотетическим. Достаточно было бы сказать, что по этому вопросу в данный момент мнения специалистов существенно расходятся. Следовало бы упомянуть о том, что у троглодитов нет терминов, обозначающих Солнце или Луну, в их языке нет слов «борьба» или «война», «птица» или «животное», а также многих других концепций, которые мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. «Пища» и «гриб», однако, обозначаются у них одним и тем же словом»».

Газета «Нью-Йорк геральд трибьюн» опубликовала следующую статью.

«ЗНАТОКИ ЗАЯВЛЯЮТ, ЧТО ТРОГИ – ЛЮДИ!

СКРЕЩИВАНИЕ С НИМИ ВОЗМОЖНО!

Сообщает Молли Леммон

Милан, 30 апреля. Троглодиты физиологически идентичны людям, живущим на поверхности Земли, и половой акт между человеком и троглодиткой вполне может привести к появлению потомства. Таково заключение группы врачей и генетиков, полученное в ходе неофициального опроса, который я проводила вчера в Миланской генетической клинике, где в настоящее время подвергается обследованию группа трогов».

Из статьи «Рассказ о трогах», размещенной 31 апреля в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла:

«Сегодня я видел, как стотысячный трог выбрался из альпийских недр. Во всем мире спрашивают: когда все это кончится? Не могу, конечно, ответить на этот вопрос. Имеет место чудовищная миграция, неслыханная со времен Алариха, повелителя готов – и возникает впечатление, что она только начинается. Две новых расщелины открылись под Кройцбергом; троги вылезают из них плотной толпой с бледными, как заварной крем, ничего не выражающими лицами – одному Богу известно, что у них на уме!

Лагеря – теперь их шесть, соединенных подобно узлам на веревке – распространяются вниз по склону, в долину Кройцерталь. Из-за брезентовых полотнищ, растянутых между кронами деревьев, издали горный склон выглядит как газон с раскинутыми по нему для просушки носовыми платками.

На протяжении последних трех дней существенно улучшилась ситуация с поставками провизии – благодаря усилиям Красного Креста, Кооператива повсеместной помощи (CARE), а также Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (FAO). Основной рацион – рисовая, пшеничная, пшенная или другая зерновая каша, смешанная с морковью, зеленью и яичным порошком, с добавками витаминов; судя по всему, троги уплетают это с удовольствием.

Не могу сказать, что троги – благородная, просвещенная или даже чем-то располагающая к себе раса. Их культурный уровень безнадежно низок, у них нет орудий, они не носят никакой одежды и никаких украшений. В похвалу им можно сказать, что это безобидные и кроткие дикари: я ни разу не видел среди них никаких ссор и не замечал ни одного трога, который вел бы себя вызывающе или непослушно.

Тем не менее, они поднимаются из пещер сотнями и тысячами. Что заставляет их покидать привычную среду? Бегут ли они от какого-нибудь подземного Аттилы, от какого-то адского Сталина? Лингвисты, изучающие речь троглодитов, предпочитают молчать, но мне сообщили из надежного источника, что на днях будет опубликовано их заключение…»

Отчет, представленный 4 мая на рассмотрение Генеральной ассамблеи ООН В. Г. Хендлманном, координатором комитета Ассоциации антропологов:

«Мне поручили изложить предварительные заключения комитета. Подробное описание методов и процессов, послуживших основой для этих заключений, приводится в дополнении к отчету.

Первоначальный анализ языка троглодитов убедил большинство специалистов в том, что «троги», по всей видимости – потомки группы обитателей европейских пещер, по предпочтению или в силу необходимости поселившихся под землей как минимум пятьдесят тысяч лет назад, но не раньше, чем двести тысяч лет назад.

Троглодиты, наблюдаемые в наше время – результат эволюционного развития и мутаций, свидетельствующий о приспособлении к особым условиям существования под землей. Они несомненно принадлежат к виду homo sapiens, причем объем их мозга примерно такой же, как у современных людей, живущих на поверхности Земли.

В ходе наших бесед с троглодитами мы стремились к тому, чтобы определить причину их миграции. Ни один из «трогов» не смог предоставить четкие разъяснения по этому поводу, но в общих чертах нам удалось выяснить, что система гигантских пещер, где проживало их племя, подверглась вулканическим сотрясениям и постепенно заполняется лавой. Если такова в действительности причина переселения троглодитов, они в буквальном смысле являются «перемещенными лицами».

Там, где они жили прежде, троглодиты питались грибами, выращивая их на затопляемых «плантациях» типа рисовых полей, подогреваемых вулканическим теплом и удобряемых экскрементами и мелко раскрошенным углем.

У троглодитов нет концепции «времени» в том смысле, в каком мы понимаем это слово. Они придерживаются лишь нескольких примитивных традиций, доставшихся от предков, и не могут представить себе будущее, удаленное больше, чем на пару минут. Так как они существуют и мыслят лишь в настоящем времени, они ничего не ожидают, ни на что не надеются, ничего не боятся и никаким иным образом не представляют то, что может с ними случиться в дальнейшем.

Несмотря на все недостатки их культурного наследия, троглодиты, по всей видимости, демонстрируют существенные врожденные интеллектуальные способности. Комитет согласен с тем, что ребенок-троглодит, воспитанный в типичной современной среде на поверхности Земли и обученный так же, как любой другой ребенок, может стать продуктивным гражданином, не отличающимся от любого другого человеческого существа ничем, кроме внешности».

Выдержка из речи Порфирио Эрнандеса, мексиканского делегата Генеральной ассамблеи ООН, выступавшего 17 мая:

«Мы игнорировали этот вопрос слишком долго. Троглодиты – не какая-то достопримечательность или шутка природы, вызывающая чисто научный интерес; они представляют собой настоящую проблему – одну из серьезнейших проблем современности, и мы обязаны рассматривать ее как таковую. Из-под земли появляется все больше троглодитов; долину Кройцерталь заполонили их толпы. Мы представляем отчеты, мы обсуждаем их, мы произносим красивые пустые фразы, но, по сути дела, все мы сидим, сложа руки. Эти людям – а мы обязаны называть их людьми – необходимо предоставить постоянное место жительства, их нужно научить самодостаточному существованию в новых условиях. Никому не хочется браться за решение этой пренеприятнейшей задачи, но это входит в круг наших непосредственных обязанностей…»

Выдержка из речи сэра Лиандраса Чандриасама, индийского делегата, выступавшего 19 мая:

«Уважаемый коллега из Мексики не поскупился на смелые выражения и продемонстрировал достойную похвалы приверженность гуманитарным принципам. Он не выдвинул, однако, никаких конструктивных предложений. Я хотел бы спросить: сколько троглодитов, поднявшихся на поверхность, нуждаются в содержании и поддержке? По последним данным, их почти миллион. Не могу не указать на тот факт, что в одной Индии от недоедания и поддающихся лечению болезней ежегодно умирают пять миллионов человек. Никто из делегатов ассамблеи, однако, не вскакивает с места, призывая организовать всемирную кампанию помощи этим жертвам стихийных бедствий. Нет, теперь мы чувствуем себя обязанными открыть души и кошельки этой чужеродной расе, которой никто ничем не обязан, которая не внесла никакого вклада в мировую цивилизацию. И я спрашиваю: разве это не парадоксальная ситуация?»

Выдержка из речи доктора Карла Бирнстеда, исландского делегата, выступавшего 20 мая:

«Эмоциональное отношение сэра Лиандраса Чандриасама к вопросу о троглодитах вполне понятно, но я хотел бы напомнить ему, что улицы Индии кишат миллионами так называемых „священных коров“ и „священных макак“, пожирающих все, что им попадается на глаза. Вполне возможно, что этих пищевых продуктов хватило бы, чтобы прокормить пять миллионов голодающих. Я считаю, что периодический голод, наступающий в Индии, можно предотвратить посредством рационального подхода к истощающим национальные ресурсы паразитам, а также принимая меры, способствующие популяризации контроля рождаемости – такие, как налогообложение многодетных семей. Таким образом, энергичный подход индийского правительства к ужасной проблеме перенаселения помог бы ее решить. Троглодиты, с другой стороны, полностью неспособны себе помочь; они подобны младенцам, попавшим в мир, где даже благотворный солнечный свет их убивает…»

Выдержка из речи Порфирио Эрнандеса, мексиканского делегата Генеральной ассамблеи ООН, выступавшего 21 мая:

«Мне бросили вызов, спрашивая, почему я не предложил конструктивную программу решения вопроса о троглодитах… Я считаю, что в качестве первоначальной меры каждое из государств-членов ООН должно согласиться принять некоторое число троглодитов, пропорциональное объему национальных финансовых и природных ресурсов, а также плотности населения… Очевидно, что необходимо каким-то образом утрясти такое распределение процентных долей численности троглодитов… В связи с чем я предлагаю председателю Генеральной ассамблеи назначить состав соответствующего комитета и поручить этому комитету подготовить соответствующие рекомендации, представив отчет в течение двух недель».

(Предложение отвергнуто 35 голосами против 20.)

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 2 июня:

«Каждый раз, когда я прохожу по долине Трогов, бывшему Кройцерталю, я неизбежно ощущаю замешательство и нечто вроде почтительного ужаса. Трогов теперь больше миллиона; вчера они пробили камнями четыре новых выхода на поверхность, и каждый час оттуда вылезают тысячи и тысячи подземных людей. Всюду задают один и тот же вопрос: когда это кончится? Возможно ли, что под землей существует система пещер и туннелей, подобная пчелиному улью, и троглодитов больше, чем нас, живущих на поверхности?

В таком случае рано или поздно нашей цивилизации придет конец: троглодитов будет больше, чем мы сможем прокормить. В какой-то мере организационные структуры уже не выдерживают нагрузку. Каждый троглодит все еще ест как минимум раз в день, но одежды и укрытий от солнца на всех уже не хватает. Ежедневно сотни троглодитов погибают от солнечных ожогов. Насколько мне известно, кампания по сбору старой одежды для «трогов» не оправдывает ожидания – что мне совершенно непонятно. Неужели никто не испытывает сострадания к этим людям только потому, что они не выглядят как мальчики из церковного хора или кинозвезды?»

Из газеты «Крисчен сайенс монитор»:

«СПОРНАЯ РЕЗОЛЮЦИЯ О ТРОГАХ ПРИНЯТА ГЕНЕРАЛЬНОЙ АССАМБЛЕЕЙ ООН

Нью-Йорк, 4 июня. 35 голосами против 20 – в соотношении, точно противоположном результатам предыдущего голосования по тому же вопросу – Генеральная ассамблея ООН вчера приняла предложение мексиканского делегата Эрнандеса о формировании комитета с целью представления рекомендаций о пропорциональном распределении троглодитов среди государств-членов ООН.

Страны советского блока присоединились к Соединенным Штатам и государствам Британского Содружества, голосуя против этого предложения – что неудивительно, так как именно этим странам пришлось бы, скорее всего, нести самое тяжелое бремя поддержки троглодитов».

Листовка, которую распространяла 10 июня неонацистская партия «Социалистический рейх» в Бремене, Западная Германия:

«ТОВАРИЩИ! НОВАЯ УГРОЗА!

Потребовалась мировая война, чтобы избавить Германию от евреев – и что же, теперь мы должны подчиниться вторжению подонков-троглодитов? Вся Германия решительно говорит: нет! Вся Германия протестует – не допустим, чтобы кроты-кретины проползли через наши границы! Пусть убираются в Россию, пусть населяют арктические ледяные пустыни! Пусть возвращаются в свои норы, пусть вымирают! Но охраняйте Отечество, охраняйте священную немецкую землю!»

(Полиция разогнала митинг неонацистов, листовки были изъяты.)

Письмо читателя в газету «Лондон таймс», 18 июня:

«Достопочтенный редактор!

Обращаюсь к Вам от имени многочисленных друзей и знакомых. Возможность оказывать гостеприимство многочисленной колонии «троглодитов» не вызывает у нас никакого энтузиазма. Несомненно, в Англии более чем достаточно проблем помимо переселения к нам дополнительного непродуктивного меньшинства, неспособного приспосабливаться, но способного лишить нас части скудных пищевых ресурсов и побудить правительство повысить и так уже невыносимые налоги.

С уважением,

сэр Клэймен Уинифред, Барт,

Нижний Дичли, Гемпшир».

Письмо читателя в газету «Лондон таймс», 21 июня:

«Достопочтенный редактор!

Заметив письмо сэра Клэймена Уинифреда, датированное 18 июня, я навел справки среди нескольких моих знакомых и был ошеломлен тем, насколько их взгляды совпадают с мнением сэра Клэймена. Разве наши традиции не требуют, чтобы мы взяли на себя часть общего бремени и помогали его нести, прилагая все возможные усилия? Троглодиты – человеческие существа, жертвы катастрофы, последствия которой недоступны нашему воображению. О них необходимо позаботиться, и, если квалифицированный комитет поручит гражданам Соединенного Королевства поддержку какой-то доли этих беженцев, на мой взгляд, нам придется стиснуть зубы и сделать то, что от нас требуется.

Ненавидящие Америку представители британской прессы со злорадным удовольствием поддразнивают наших заокеанских кузенов, часто напоминая им о том, что американцы отказывают в гражданских правах неграм – хотя следует заметить, что в настоящее время самые опасные и отвратительные проявления этой несправедливости наблюдаются в Южно-Африканском Союзе, входящем в Британское Содружество. Что эти журналисты могут сказать по поводу отношения к троглодитам в Англии, столь же достойного презрения?

С уважением,

Дж. Ч. Т. Хэрродсмир,

Тисли-на-Темзе, Суссекс».

Заголовок статьи в газете «Нью-Йорк геральд трибьюн», 22 июня:

«УСТРОЕНЫ ДВА НОВЫХ ЛАГЕРЯ ДЛЯ ТРОГОВ

ИХ ЧИСЛЕННОСТЬ ДОСТИГЛА ДВУХ МИЛЛИОНОВ»

Письмо читателя в газету «Лондон таймс», 24 июня:

«Достопочтенный редактор!

Заметив письмо сэра Клэймена Уинифреда, датированное 18 июня, я навел справки среди нескольких моих знакомых и был ошеломлен тем, насколько их взгляды совпадают с мнением сэра Клэймена. Разве наши традиции не требуют, чтобы мы взяли на себя часть общего бремени и помогали его нести, прилагая все возможные усилия? Троглодиты – человеческие существа, жертвы катастрофы, последствия которой недоступны нашему воображению. О них необходимо позаботиться, и, если квалифицированный комитет поручит гражданам Соединенного Королевства поддержку какой-то доли этих беженцев, на мой взгляд, нам придется стиснуть зубы и сделать то, что от нас требуется.

Я с большим интересом прочел письмо Дж. Ч. Т. Хэрродсмира, относящееся к спорному вопросу о переселении троглодитов. Думаю, что в своем похвальном стремлении убедить англичан выполнить свой долг он упускает из вида немаловажный факт, а именно то обстоятельство, что мы, англичане – сплоченный народ, чистокровный и энергичный, и что любая примесь могла бы только привести к ухудшению наших национальных характеристик. Я прекрасно понимаю, что г-н Хэрродсмир поспешит возразить на том основании, что целью поддержки этих мигрантов не является создание какой-либо «примеси». Но ошибки такого рода возникают и, насколько мне известно, скрещивание человека и троглодита теоретически возможно, в связи с чем через некоторое время нам придется иметь дело с каким-то количеством младенцев-полукровок, снующих подобно крысам в сточных канавах, что не понравится очень многим. Есть страны, где скрещивание такого рода считается приемлемым: в Соединенных Штатах, например, принято похваляться тем, что их страна – своего рода «плавильный котел». Почему бы, в таком случае, не переселить троглодитов в огромные необжитые пространства Северной Америки, где они не будут мешать никому из нас и могут «сплавляться» с местным населением, сколько угодно?

С уважением,

полковник «Королевских гусаров»

Дж. П. Барстейпл (в отставке),

Майд-Хилл, Уорикшир».

Письмо читательницы в газету «Лондон таймс», 28 июня:

«Достопочтенный редактор!

При сравнении состояния банковских счетов в Соединенных Штатах Америки и в Англии возникает впечатление, что расовое смешение могло бы принести нам пользу, если бы мы обменяли нескольких полковников в отставке на дополнительных троглодитов, сверх распределенной нам доли мигрантов. Да здравствует полезное и продуктивное смешение рас!

С уважением,

мисс Элизабет Дэрроу-Браун,

Ю.-З. Лондон».

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 30 июня:

«Никто из читателей, скорее всего, не удивится, если я скажу, что ситуация с троглодитами выходит из-под контроля. Они прибывают – и этот процесс не замедляется, а ускоряется. Каждый день становится все больше троглодитов, причем каждый день их становится все больше все быстрее – если эта фраза получилась у меня не слишком ясной, она всего лишь отражает состояние моих мыслей.

Что-то должно быть сделано.

Ничего не делается.

Продолжаются бесконечные споры, они у всех на виду. Каждая страна щедро предоставляет рекомендации, но этим дело практически ограничивается. Шведы говорят: пусть троглодиты живут в центральной австралийской пустыне. Австралийцы предлагают разместить их в Гренландии. Датчане предпочли бы, чтобы их разместили в высокогорных районах Эфиопии. Эфиопы вежливо предлагают принять троглодитов Мексике. Мексиканцы считают, что в Аризоне гораздо больше свободного пространства. А в Вашингтоне сенаторы, представляющие штаты, расположенные южнее линии Мейсона-Диксона, угрожают сорвать проведение любых законов с завтрашнего дня до тех пор, пока рак на горе не свистнет, наотрез отказываясь поселить хотя бы одного троглодита на континентальной территории США. Остается только благодарить силы небесные за эффективные поставки пищевых продуктов! ООН и весь мир могут гордиться организацией питания трогов.

Дополнительное замечание к сведению читателей: у троглодитов рождаются дети; только вчера появились на свет пятьдесят младенцев».

Из статьи, опубликованной в газете «Сан-Франциско кроникл»:

«КОММУНИСТЫ ПРЕДЛАГАЮТ ТРОГАМ УБЕЖИЩЕ

ИХ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВЫЗЫВАЕТ БЕСПОКОЙСТВО ВО ВСЕМ МИРЕ

Нью-Йорк, 3 июля. Сегодня Иван Пудестов, главный представитель СССР в Генеральной ассамблее ООН, поднял целую бурю своим предложением полностью взять троглодитов под ответственность советского правительства.

Его предложение ошеломило других делегатов и застало врасплох весь мир, так как до сих пор советская делегация не вмешивалась в ожесточенную дискуссию по вопросу о размещении троглодитов, очевидно надеясь на то, что страны свободного мира как-нибудь решат эту проблему между собой…»

Редакционная статья от 5 июля в газете «Милуоки джорнэл», под заголовком «Вопрос добродетели»:

«На первый взгляд предложение русских взять на себя трогов, казалось бы, позволило бы нам освободиться от тяжкого бремени. Именно этого мы и ждали – решения проблемы, не вынуждающего нас к самопожертвованию и успокаивающего угрызения совести: удобного ковра, под который можно было бы засунуть мусор, накопившийся у нас дома. И прохожие на улице, и ответственные должностные лица внезапно принялись убеждать друг друга в том, что русские, в конце концов, не так уж плохи, что в Сибири полно необжитого пространства, что русские, так же как и троглодиты – варвары, по сути дела не слишком отличающиеся от пещерных жителей, и что троглодиты, вероятно, изначально были русскими. И так далее.

Этому пузырю иллюзий придется лопнуть раз и навсегда. Мы не можем бесконечно держать в одной руке символы христианской добродетели, а в другой – наши предпочтения… Не кажется ли происходящее странным совпадением? Русские отчаянно нуждаются в смертниках, которые могли бы добывать уран в убийственных условиях восточно-немецких и уральских рудников, тогда как троглодиты, привыкшие жить во мраке подземных пещер, могли бы послушно выполнять такую работу? В конечном счете мы передали бы России миллионы рабов, готовых вкалывать до смерти. Мы отказались от принудительной репатриации граждан стран Западной Европы и Кореи – нам надлежит так же отказаться от принудительного переселения и порабощения троглодитов!»

Заголовок статьи в газете «Нью-Йорк таймс», 20 июля:

«КОММУНИСТЫ ЗАПРЕТИЛИ ООН КОНТРОЛИРОВАТЬ ОБЩИНЫ ТРОГОВ

ПО СЛОВАМ ПУДЕСТОВА, СУВЕРЕННЫЕ ИНТЕРЕСЫ СССР ПОД УГРОЗОЙ

ВЫСТУПИВ С ГНЕВНОЙ РЕЧЬЮ, ОН ОТОЗВАЛ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЯТЬ ТРОГОВ»

Заголовок статьи в газете «Нью-Йорк дэйли ньюс», 26 июля:

«БЕЛЬГИЯ ПРЕДЛАГАЕТ ПОСЕЛИТЬ ТРОГОВ В КОНГО

ЗАПРАШИВАЕТ ФИНАНСОВЫЕ СРЕДСТВА ДЛЯ РЕКЛАМАЦИИ ДЖУНГЛЕЙ

ООН СОГЛАШАЕТСЯ, НО С ОГОВОРКАМИ»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 28 июля:

«Четыре миллиона (плюс-минус сто тысяч) троглодитов живут сегодня на поверхности Земли. Лагеря долины Кройцерталь превратились в один из крупнейших городов мира, почти наравне с Нью-Йорком, Лондоном и Токио. Некогда мирная тирольская долина стала гигантским скоплением брезентовых навесов, шатров, сборных бараков из гофрированной жести, резервуаров для воды и всеобщего беспорядка. Пахнет в Трог-Сити тоже не очень приятно.

Сегодня, может быть, прилив, который австрийцы называют «вторжением из ада», достиг своей высшей точки. Троглодиты все еще вылезают из дюжины расщелин по десять человек в ряд, но их поток кажется уже не таким плотным. Время от времени наступает даже перерыв – тогда как раньше они появлялись из-под земли пачками, как спаржа, упакованная в ящики. Изменилось кое-что еще. Первые троглодиты вылезали на свет божий достаточно упитанными – по меньшей мере поначалу не страдали от голода. Нынешние новоприбывшие троги – исхудалые, изголодавшиеся. Какова бы ни была их подземная пищевая индустрия, судя по всему, ей пришел конец…»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 1 августа:

«Под землей происходит что-то ужасное. Троглодиты вылезают с кровоточащими обрубками вместо рук, с огромными рваными ранами…»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 8 августа:

«Сегодня приступили к осуществлению программы «Исход». Тысячу троглодитов отправили из долины Кройцерталь в новое место жительства поблизости от Кабинды, в устье реки Конго. Их вывезли грузовиками и автобусами в Инсбрук, откуда их доставят специальными поездами в Венецию и Триест. Там их будут ждать суда, подготовленные Морской комиссией США, чтобы перевезти их в Конго.

Пока тысячу трогов вывозили из Трог-Сити, двадцать тысяч выползли из родных пещер, и лагерные должностные лица неофициально выражают беспокойство по поводу ухудшения условий проживания. Трог-Сити расширился в два раза, затем в три раза, а теперь в десять раз по сравнению с первоначальными планами. Структуры доставки провизии, канализации и обеспечения жильем перегружены. С этих пор, однако, любые попытки исправить ситуацию в лучшем случае будут ограничиваться временными полумерами – прохудившийся шланг будут заклеивать изоляционной лентой, тогда как на самом деле требуется новый шланг или, что еще лучше, труба диаметром десять сантиметров.

Даже для того, чтобы население Трог-Сити больше не увеличивалось, необходимо вывозить из лагерей Кройцерталя по тридцать тысяч троглодитов в сутки – что, учитывая нынешний бюджет и объем выполняемых работ, просто невозможно…»

Из журнала «Ньюсуик», 14 августа:

«Лагерь Надежды, в джунглях неподалеку от Кабинды, на прошлой неделе стал напоминать армейский бивуак на Гвадалканале времен Второй мировой войны. Возникает старое знакомое ощущение суматохи и замешательства, рычат и скрипят бульдозеры, потеют белые, свекольно-красные, коричневые и черные спины, вырытую землю отваливают прямо в девственные заросли, всех нещадно кусают насекомые, рабочие принимают таблетки соли и атабрина…»

Сообщение телеграфного агентства «Юнайтед пресс»:

«Кабинда, Бельгийское Конго, 20 августа. Первый контингент троглодитов высадили под покровом ночи и заставили пройти под временные навесы под командованием прошедших специальную подготовку распорядителей.

Представители руководства программы заверяют, что троги были вне себя от радости, когда им сообщили о возможности постоянного проживания в новом месте, и готовы приступить к работе. Согласно утвержденным планам, они будут возделывать поля коллективных хозяйств и постоянно расчищать джунгли, подготавливая участки для дальнейших поселенцев.

С другой стороны, ходят слухи, что племена конголезских аборигенов недовольны и возбуждены. Агитаторы, судя по всему вдохновленные коммунистической пропагандой, эксплуатируют предрассудки и страхи людей, которых все еще можно назвать почти дикарями…»

Заголовок статьи в газете «Нью-Йорк таймс», 22 августа:

«БЕШЕНАЯ АТАКА КОНГОЛЕЗСКИХ ВОИНОВ НА ЛАГЕРЬ НАДЕЖДЫ

800 ТРОГОВ УБИТЫ ЗА ОДИН ЧАС

Введено военное положение

Бельгийский губернатор протестует

Утверждает, что Конго не подходит для трогов»

Сообщения телеграфного агентства «Юнайтед пресс»:

«Триест, 23 августа. Сегодня тремя судами, отплывшими из Триеста в Конго, вывезли рекордное число троглодитов. На сегодняшний день из европейских портов отбыли 25 955 трогов…»

«Кабинда, 23 августа. Воинственное население Конфедерации Матемба фактически подняло восстание против иммиграции троглодитов, тогда как генерал-губернатор Бернар Кассу выражает глубокий пессимизм по поводу возможного развития событий».

«Монблан, 24 августа. Сегодня десять троглодитов поселились в экспериментальном жилище, а именно в хижине для лыжников. Цель эксперимента заключается в том, чтобы проверить, насколько хорошо троглодиты справляются с трудностями жизни в холодном климате.

Объявлением об этом эксперименте подтверждается достоверность слухов о том, что Дания предложила заселить троглодитами Гренландию – с тем условием, что будет продемонстрирована их способность выживать в арктических условиях».

«Кабинда, 28 августа. В Конго, на родине шаманов, плясок дикарей, каннибализма и Тарзана, назревает всеобщий мятеж туземцев. В деревнях нарастает мрачное возмущение, нередко наблюдаются местные погромы, а в Лагере Надежды несколько рабочих-туземцев были убиты или госпитализированы.

Само собой разумеется, что троглодитов, прибытием которых вызван этот кризис, изолировали таким образом, чтобы они не вступали в контакт с туземцами – власти желают избежать повторения кровавой бани 22 августа…»

«Кабинда, 29 августа. Сегодня генерал-губернатор Бернар Кассу отказался разрешить высадку троглодитов с четырех судов, стоящих на рейде Кабинды».

«Монблан, 2 сентября. Сегодня утром завеса таинственности, до сих пор прикрывавшая экспериментальное поселение троглодитов на леднике, приоткрылась – на горнолыжном подъемнике в Шамони спустили тела двух трогов…»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 10 сентября:

«Час ночи. Только что вернулся из лагеря №4. Колонны трогов превратились в беспорядочную толпу стариков, инвалидов, больных. Вонь ужасная… Зачем продолжать? Честно говоря, я упал духом. Лучше было бы, если бы мне никогда не поручали этот репортаж. Здесь с моей душой происходит что-то кошмарное, я буквально поседел. В перерывах, когда печатающая машинка перестает шуметь, я прислушиваюсь к бормочущему гулу, наполняющему всю долину Кройцерталь, и чувствую, что на меня снова накатывает волна уныния, безнадежности, отчаяния. Большинство из нас здесь, в Трог-Сити, ощущают то же самое.

Теперь в лагере пять или шесть миллионов троглодитов; никто не знает в точности, сколько их, и никому до этого нет дела. Ситуация такова, что заниматься подсчетом бессмысленно. Одно обнадеживает: поток новоприбывших редеет; по существу, в лагере №4 можно расслышать рокот лавы, поднимающейся в пещеры трогов.

В Трог-Сити упал духом не только я – у многих настроение еще хуже. Каждый день дюжина добровольцев, не получающих никакой платы, все бросают и разъезжаются по домам. Не могу сказать, что осуждаю их за это. Бог свидетель: они делали все, что могли, и никто не оказывал им надлежащей поддержки. По всему миру, везде – одна и та же история: одни показывают пальцем на других. Только этого достаточно, чтобы человек отчаялся. По существу, это и произошло со мной. Я в отчаянии – в полном отчаянии.

Но вы читаете «Рассказ о трогах» не для того, чтобы выслушивать мои жалобы. Вы хотите, чтобы я сообщал о фактах. Хорошо, вот факты. Важнейшая новость сегодня заключалась в том, что перевозка трогов из лагеря в Триест временно прекращена до выяснения ситуации, возникшей в Конго. В других отношениях здесь все по-прежнему: голод, вонь, беспечные троги помирают от солнечных ожогов…»

Заголовок статьи в газете «Нью-Йорк таймс», 20 сентября:

«ГРУППЕ СПЕЦИАЛИСТОВ ПОРУЧЕНО ОТКОРРЕКТИРОВАТЬ НОРМЫ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ ТРОГЛОДИТОВ»

Сообщения телеграфного агентства «Юнайтед пресс»:

«Кабинда, 25 сентября. Восемь судов с 9462 беженцами-троглодитами на борту все еще ждут на якоре в гавани, в то время как вожди местных племен снова единодушно возразили против иммиграции трогов…»

«Трог-Сити, 8 октября. Миграция троглодитов закончилась. Вчера из-под земли впервые не появились новые беженцы, в связи с чем население Трог-Сити пока что стабилизировалось на уровне шести миллионов человек».

«Нью-Йорк, 13 октября. В комитете, ответственном за переселение троглодитов, продолжается тупиковая ситуация, первоначальные позиции сторон в целом не изменились. Правительства стран с высокой плотностью населения утверждают, что у них нет свободного жилья и лишних рабочих мест. Правительства неразвитых стран настаивают на том, что у них нет денег кормить даже своих собственных граждан. В США, где и пространства, и денег достаточно, и так уже возникли вызывающие головную боль проблемы меньшинств, и новых проблем никто не хочет…»

«Шамони, Франция, 18 октября. Вчера закрылись двери экспериментальной станции для троглодитов; выжил только один из перемещенных туда первоначально десяти трогов – его спустили по склону Монблана на горнолыжном подъемнике.

Доктор Свен Эмельдсон, директор станции, выступил со следующим заявлением: «Наш проект позволил продемонстрировать, что троглодиты, даже в том случае, если для них созданы условия, вполне удовлетворительные с точки зрения европейцев, не могут выживать в северном климате. В частности, они особенно подвержены, по-видимому, легочным заболеваниям…»

«Нью-Йорк, 26 октября. После того, как бурные споры и взаимные обвинения продолжались в течение нескольких недель, на рассмотрение Генеральной ассамблеи ООН были предложены пересмотренные нормы распределения иммигрантов-троглодитов. Приведем характерные цифры: США – 31%, СССР – 16%, Канада – 8%, Австралия – 8%, Франция – 6%, Мексика – 6%».

«Нью-Йорк, 30 октября. Представители СССР с возмущением отвергают принцип, согласно которому инспекторам ООН предоставляется право проверки на местах, в том числе на территории СССР, условий проживания перемещенных троглодитов…»

«Нью-Йорк, 31 октября. Сенатор Боллрод, представляющий штат Миссисипи, пообещал говорить без перерыва до тех пор, „пока не откажут его легкие“, прежде чем он допустит голосование в Сенате по вопросу об утверждении закона „О переселении троглодитов“. Неофициальный опрос показывает, что для принудительного прекращения прений нет достаточного числа голосов…»

«Санкт-Арльберг, Австрия, 5 ноября. Вчера ночью в долинах Тироля выпал первый снег…»

«Трог-Сити, 10 ноября. Вчера ночью вся долина покрылась сверкающим инеем…»

«Трог-Сити, 15 ноября. Трогов, заболевших гриппом, изолировали в особом загоне лагеря…»

«Буэнос-Айрес, 23 ноября. Сегодня диктатор Перон наотрез отказался осуществлять порученные Аргентине поставки провизии и материалов в Трог-Сити, пока ООН не возьмет на себя определенные обязательства…»

«Трог-Сити, 2 декабря. После того, как на прошлой неделе выпал мокрый снег, грипп снова начал распространяться среди троглодитов. Руководство лагеря отчаянно пытается справиться с эпидемией…»

«Трог-Сити, 8 декабря. В двух крематориях, работающих на дизельном топливе, непрерывно шумит ревущее пламя – тем не менее, гора тел трогов, погибших от гриппа, продолжает расти…»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 13 декабря:

«Ну вот и всё…»

Сообщения телеграфного агентства «Юнайтед пресс»:

«Лос-Анджелес, 14 декабря. Несмотря на исключительно плохую погоду, рождественский сезон лихорадочного приобретения уцененных товаров начался в этом году раньше обычного…»

«Трог-Сити, 15 декабря. Комендант лагеря, Ховард Керковиц, обратился сегодня ко всем государствам и организациям с отчаянным призывом о дополнительных поставках пенициллина, сульфамидов, теплых одеял, керосиновых нагревателей и обученного персонала. Керковиц признал, что эпидемия гриппа среди троглодитов полностью вышла из-под контроля, и что справиться с ней невозможно…»

Из продолжения серии «Рассказ о трогах» в ежедневной рубрике Харлана Б. Темпла, 23 декабря:

«Не знаю, зачем я тут сижу и пишу это – троглодитов больше нет. Значит, о них больше нечего рассказывать».

РАССЕЯННЫЙ ПРОФЕССОР

Я стоял в темноте перед обсерваторией, глядя на быстро чиркающие по небу огненные следы метеоров, появлявшихся в районе созвездия Персея. Я подготовился. Подготовился тщательно, систематически.

Выдалась достопримечательная ночь: ясная, прозрачная… Идеальная ночь для того, что я задумал – для того, что задумали космос и я. Подъезжал доктор Пэтчер – «старый сыч» Пэтчер, как его прозвали студенты; фары его солидного седана словно прощупывали дорогу, поднимавшуюся в гору. Я взглянул на часы: четверть одиннадцатого. Негодяй опаздывал – скорее всего, провел три лишние минуты, начищая до блеска черные ботинки или щепетильно расчесывая жесткую седую шевелюру.

Машина ползла вверх по склону, фары отбрасывали желтые пятна и тени, снующие у моих ног. Я слышал, как двигатель благодарно вздохнул и скончался; затем, после неспешной паузы, захлопнулась дверь, и шаги доктора Пэтчера захрустели на гравийной дорожке. Казалось, он был удивлен, увидев, что я стою у входа, и проницательно взглянул мне в лицо, будто говоря: «Вам больше нечего делать, Сисли?»

«Добрый вечер, доктор Пэтчер! – любезно приветствовал его я. – Прекрасная ночь! Персеиды очень хорошо видно… А! Вот еще один!» Я указал на один из мгновенно исчезавших белых следов.

Доктор Пэтчер покачал головой с тем ослиным покровительственным добродушием, которое выводило меня из себя с тех пор, как я впервые с ним встретился: «Прошу прощения, Сисли. Не могу терять ни минуты такой чудесной видимости». Он протиснулся мимо меня, обернулся через плечо и заметил: «Надеюсь, все в полном порядке?»

Я промолчал. Не мог же я сказать «нет»! А если бы я сказал «да», он принялся бы рыться и вынюхивать, пока не нашел бы что-нибудь – что угодно – позволявшее ему поднять брови: маслянистый след, незначительное смещение раскрыва крыши по отношению к продольной оси телескопа, окурок сигареты на полу. Что угодно. После чего я услышал бы презрительное фырканье – он бросил бы на меня быстрый взгляд, демонстративно устраняя замеченный недостаток. В конце концов он занялся бы работой – если это можно назвать работой. Лично я считал его занятия тривиальной, мелочной, пустой тратой времени, повторением уже достигнутого более способными людьми, располагавшими лучшим оборудованием. Доктор Пэтчер искал новые звезды. Он не мог успокоиться, ему хотелось, чтобы такую звезду назвали его именем: «новая Пэтчера». Так что ночь за ночью, каждый раз, когда была хорошая видимость, доктор Пэтчер отгонял меня от телескопа – меня, ведущего существенные, важные исследования! Но сегодня Пэтчеру предстояло действительно увидеть нечто новое.

Он был уже внутри – шелестел бумагами, что-то передвигал, куда-то заглядывал; но сегодня все было на своих местах… Я ошибся. «О, Сисли! – послышался его голос. – Вы очень заняты?»

Я поспешил внутрь. Пэтчер стоял рядом с платяным шкафом, предназначенным только для старшего преподавательского состава – его потертый твидовый пиджак уже аккуратно висел на плечиках. Я сразу понял, чем он был недоволен. Пэтчер любил носить белый лабораторный халат, который называл своим «пыльником». Примерно два раза в месяц уборщик, протиравший его платяной шкаф, вынимал этот «пыльник» и перемещал его в шкаф младших научных сотрудников. Почему он так делал – в качестве злорадного подвоха или просто по недосмотру – я никак не мог решить. Так или иначе, уборщик повторил этот обряд сегодня вечером.

«Вы не видели мой пыльник, Сисли? Он не висит на своем месте в платяном шкафу».

У меня готова была сорваться с языка фраза: «Доктор Пэтчер, я – профессор астрономии, а не ваш лакей». На что он желчно возразил бы: «Адъюнкт-профессор, дражайший Сисли!» Тем самым приводя меня в ярость. Но сегодня – особенная ночь. Сегодня следовало делать все возможное, чтобы создать впечатление полной нормальности происходящего, так как предстоящее событие должно было стать настолько любопытным и единственным в своем роде, что обстоятельства оказались бы убедительными только на фоне самой непримечательной, монотонной рутины.

Поэтому я сдержал вспышку раздражения, открыл шкаф младших сотрудников и передал Пэтчеру его халат. «Кто бы мог подумать? – как обычно, изобразил удивление Пэтчер. – Что тут происходит?»

«Надо полагать, уборщик опять все перепутал».

«Ему придется объявить выговор, – сказал Пэтчер. – В обсерватории небрежность такого рода недопустима».

«Полностью с вами согласен», – произнес я. И я с ним действительно был согласен. Я – методичный человек, каждый аспект моей жизни подчиняется жестким правилам, обеспечивающим максимальную эффективность.

Застегивая «пыльник», доктор Пэтчер смерил меня взглядом с головы до ног: «Вас сегодня что-то беспокоит, Сисли?»

«Меня? Ни коем случае. Может быть, я немного утомился. Сегодня я поднялся на гору Тинсли в поисках минералов и нашел несколько превосходных образцов сфалерита». Пожалуй, мне с самого начала следовало упомянуть о моем пристрастии к минералогии. Я – страстный «сборщик камней» и посвящаю большое количество времени своей коллекции образцов породы, минералов и кристаллов.

Доктор Пэтчер слегка покачал головой: «Не могу позволить себе такие затраты времени и энергии. Мне нужно сосредоточить все внимание на работе».

Провокационное, лживое заявление! Доктор Пэтчер был одержим садоводством и дошел до того, что устроил бордюр из розовых кустов вокруг обсерватории.

«Что я могу сказать? – откликнулся я, пожалуй, несколько напряженным тоном. – У каждого из нас свои вкусы и предпочтения». Я взглянул на часы. Двадцать пять минут одиннадцатого. «Оставлю обсерваторию в ваших руках, доктор. Если сохранится хорошая видимость, вернусь примерно в три часа…»

«Боюсь, что я буду пользоваться инструментом всю ночь, – сказал Пэтчер. – Несмотря на ветер, установилась идеальная погода…»

Я подумал: погода была идеальной именно из-за ветра.

«Не могу терять ни минуты», – закончил Пэтчер.

Я кивнул: «Хорошо. Если вы все-таки решите сделать перерыв, позвоните мне».

Пэтчер взглянул на меня с подозрением; я редко проявлял подобное великодушие: «Спокойной ночи, Сисли».

«Спокойной ночи, доктор Пэтчер. Может быть, я несколько минут полюбуюсь Персеидами».

Он не ответил. Я вышел наружу, прошелся вокруг обсерватории, снова зашел внутрь: «Доктор Пэтчер! Скорее, идите сюда!»

«Да-да, в чем дело?»

«Невероятная вещь! Я, конечно, не садовник, но никогда раньше ничего подобного не видел – светящиеся розы!»

«Как вы сказали?»

«На одном из розовых кустов, насколько я понимаю, светятся цветы».

«А, чепуха! – пробормотал Пэтчер. – Вас обманывает зрение».

«Если так, это весьма необычная иллюзия».

«Никогда не слышал о светящихся розах, – сказал Пэтчер. – Не понимаю, как это возможно. Где этот светящийся куст?»

«Рядом, буквально за углом, – ответил я. – Не могу поверить своим глазам!» Я провел его вокруг обсерватории, где в нескольких шагах шелестели и покачивались на ветру высаженные ровной чередой розовые кусты: «Вот здесь».

Доктор Пэтчер произнес свои последние слова на этой Земле: «Не вижу никаких…»

Я поспешил спуститься к своей машине, запаркованной носом к дороге, завел мотор и понесся вниз по склону настолько быстро, насколько позволяли состояние дороги и мои превосходные рефлексы. Три дня тому назад я проверил продолжительность пути: шесть минут от обсерватории до окраины города. Сегодня ночью я проделал тот же путь за пять минут.

Замедлившись до не привлекающей внимания скорости, я сделал последний поворот и остановился на бензоколонке Сэма в месте, которое я точно определил еще несколько недель тому назад. И теперь мне неожиданно повезло. Ближе к магазину при бензоколонке остановилась белая полицейская машина – офицер стоял, прислонившись к крылу.

«Привет, господин Сисли! – сказал Сэм. – Как сегодня ночью поживают звезды?»

В любое другое время я ответил бы на эту любезность сухо, с прохладцей – так, как она того заслуживала. Сэм, коренастый молодой человек с вечно сопливым носом – типичный невежда, не имеющий ни малейшего представления о точных наблюдениях и фундаментальных исследованиях астрономов. Сегодня ночью, однако, я приветствовал его замечание: «Звезды поживают как обычно, Сэм – но если ты приглядишься повнимательнее, ты увидишь множество падающих метеоритов».

«Неужели? Кто бы подумал?» – Сэм из вежливости взглянул на небо.

«Да! – я взглянул на часы. – Их называют Персеидами. Ежегодно примерно в это время Земля пролетает через метеоритный поток. Отсюда кажется, что они вылетают из созвездия Персея – вот оно, видишь? Позже начнут падать Леониды, метеориты из созвездия Льва».

Сэм с восхищением покачал головой: «Моя мать сходит с ума по таким вещам, но я не знал, что она заразилась этим от вас, астрономов». Он повернулся к полицейскому: «Как по-вашему? Я-то думал, что эти звездочеты в обсерватории… как бы это сказать… просиживают там штаны, а теперь по словам профессора Сисли получается, что это они выпускают книжки из серии „Знаки зодиака“ – вы их видели, наверное. Такие брошюрки с практическими советами типа „сегодня не вкладывайте деньги в компанию, принадлежащую блондинке“…»

«Кто бы подумал? – пожал плечами полицейский. – Я всегда считал, что это бред собачий».

«Конечно, бред! – с готовностью согласился я. – Сплошные глупости. Я указал на созвездие Льва, но ничего не говорил о „льве“ как о знаке зодиака!» Я снова проверил время: «Налей мне пять галлонов с добавкой этилового спирта, Сэм».

«Сейчас! Не могли бы вы немного отъехать назад? Нет, подождите, по-моему, шланг достает…» – Сэм стоял, повернувшись именно туда, куда, по моим расчетам, ему следовало смотреть.

В небе полыхнуло яркое зарево; в созвездии Персея разгоралось падающее белое пламя, и через мгновение за ним последовал оранжевый светящийся хвост.

«Боже ты мой! – воскликнул Сэм, застыв с открытым ртом и со шлангом в руке. – Что это было?»

«Метеорит, – ответил я. – Падающая звезда».

«Метеорит что надо! – похвалил полицейский. – Редко приходится их видеть так близко!»

Сверху, с горы, послышался резкий хлопок, словно там что-то взорвалось.

Сэм недоуменно покачал головой и принялся заправлять бак бензином: «Похоже на то, что этот метеорит упал где-то рядом с обсерваторией».

«Верно, – сказал я, – где-то рядом. Позвоню доктору Пэтчеру, спрошу, заметил ли он его».

«Заметил ли он! – воскликнул Сэм. – Хорошо, если эта штука не свалилась ему на голову!»

Я зашел в контору станции, опустил десятицентовую монету в прорезь телефона-автомата и набрал номер обсерватории.

«Прошу прощения, – сказал через несколько секунд оператор. – Абонент не отвечает».

Я вернулся наружу: «Он не отвечает. Наверное, заперся в кабинке у телескопа и не хочет, чтобы его беспокоили».

«Ворчливый старый черт! – прокомментировал Сэм. – Но опять же – прошу прощения, профессор – все вы, астрономы, немножко не в себе, в том или ином смысле. Я не имею в виду, что вы спятили или что-нибудь в этом роде – просто странные какие-то. Рассеянные, что ли».

«Ха-ха! – отозвался я. – Тут-то ты как раз ошибаешься. Такие методичные и организованные люди, как я, встречаются не часто».

Сэм пожал плечами: «Не могу с вами спорить, док».

Я залез в машину, поехал по городу к университету, оставил машину перед преподавательским клубом, зашел в салон и попросил заварить мне чаю.

Ко мне присоединился Джон Далримпл, преподаватель кафедры английского языка: «Кстати, Сисли, это по вашей части – несколько минут тому назад я видел, как свалился огромный огненный болид. Все небо осветилось, чудесное зрелище!»

«Да, я его видел на бензоколонке. По-видимому, он упал где-то рядом с обсерваторией. В это время года их много, вы же знаете».

Далримпл погладил подбородок: «Кажется, их можно видеть в любое время года».

«Совершенно верно! Но сегодня часто падают Персеиды – из особого пояса метеоритов или, скорее всего, из хвоста кометы, регулярно пересекающей земную орбиту в своем движении вокруг Солнца. Земля сталкивается с крупными и мелкими обломками кометы. Когда мы смотрим на эти метеориты, возникает впечатление, что они появляются в созвездии Персея – поэтому их называют Персеидами».

Далримпл поднялся на ноги: «Все это страшно интересно, старина, ты здорово рассказываешь… Но мне нужно перекинуться парой слов с Бенджамином – до скорого!»

«Спокойной ночи, Далримпл».

Я прочитал несколько заметок в журнале, сыграл в шахматы с Ходжесом, профессором экономики, и обнаружил, что было уже полпервого ночи. Я поднялся на ноги: «Прошу меня извинить – доктор Пэтчер остался один в обсерватории. Думаю, что следует ему позвонить и проверить, как долго он будет занят с телескопом».

Я еще раз позвонил в обсерваторию; оператор снова извинился: «Прошу прощения, сударь, абонент не отвечает».

«Наверное, он наверху, в кабинке, – сказал я Ходжесу. – Когда Пэтчер работает, он не любит сходить с места».

«Черствый старый сыч, этот Пэтчер…»

«Не самый склонный к сотрудничеству человек, должен признаться. Но у него есть несомненные достоинства. Что ж – всего хорошего, Ходжес, спасибо за интересную партию! Думаю, что я прикорну в одном из этих кресел прежде, чем подниматься в гору. Мне нужно быть в обсерватории примерно в три часа».

В два часа ночи меня разбудил уборщик Джейк: «Все ушли, сударь, и систему отопления выключили. Не думаю, что вы хотите простудиться до смерти, сидя в таком холоде».

«Нет-нет, конечно. Спасибо, Джейк, – я взглянул на часы. – Мне пора ехать, в любом случае».

«У вас и у меня, – сказал Джейк, – самое странное расписание».

«Ночь – лучшее время дня! – заявил я. – „Днем“, конечно, я называю звездные сутки».

«О, я вас понял, сударь. Я привык слышать странные разговоры и понимаю больше, чем может показаться некоторым профессорам».

«Не сомневаюсь, Джейк».

«Чего только я не наслушался, господин Сисли!»

«Да-да, очень любопытно. Что ж, спокойной ночи, Джейк. Мне пора на работу».

«Принести ваше пальто, господин Сисли?»

«Буду очень благодарен, Джейк».

Ночь выдалась неописуемо великолепная. Звезды, звезды, звезды! Чудесные небесные цветы, потоки мерцающих блесток, каждая на предназначенном ей месте. Я знаю ночное небо, как свои пять пальцев. Мне известны все легенды и сказания, все тайны созвездий. Я могу сразу найти Арктур, в одном из углов Ромба, с Денеболой сбоку, Спикой внизу и Кор Кáроли сверху. Мне знакомы Корабль Арго и Северный Крест, называемый также созвездием Лебедя, и маленькая лошадка-качалка созвездия Лиры, с Вегой на голове. Я знаю, как провести воображаемую линию вниз, чтобы найти три звезды Орла, с Альтаиром в центре, как найти Фомальгаут, когда он ненадолго выглядывает над южным горизонтом. Мне известно местонахождение логова воющего Большого Пса, со жнецом Виндемиатриксом неподалеку. Я могу найти звезду-демона, Алголь, и сказочную Миру на хребте Кита. Я близко знаком с Орионом и его вытянутой вверх рукой, с извилистой рекой Эридана, пересекающей двадцать миллионов световых лет пустоты. А, звезды! Поэзия, о которой несчастный обитатель дня даже не мечтает! Сколько поэзии в самих названиях звезд: Альфета, Ахернар, Альферац, Канопус, Антарес, Маркаб, Сириус, Ригель, Беллатрикс, Альдебаран, Бетельгейзе, Фомальгаут, Альфард, Спика, Процион, Денеб Кайтос, Альфа Центавра: звучные, величественные имена, каждое – повелитель мириада миров. И теперь, когда старый сыч Пэтчер получил по заслугам, небеса стали моими, я могу изучать их сколько душе угодно – вероятно, с помощью молодого Кэткаса, которого назначат на мое место, когда я возглавлю факультет.

Я ехал вверх по знакомой дороге, петляющей среди ароматных эвкалиптов, и остановил машину на стоянке, на самом гребне холма.

Вокруг обсерватории все было, как прежде – блестящий старый седан Пэтчера почти прижался к стене, такой одинокий и жалкий, каким тело Пэтчера никогда не выглядело бы в моих глазах.

Но не следовало сразу поднимать тревогу – прежде всего нужно было позаботиться о двух вещах.

Я нашел фонарик и прошел по склону за обсерваторию. Я знал, чтó мне следовало искать и где, примерно, должно было находиться то, что я искал. Там оно и было: кусочек картона, обрывок красной бумаги, торчащая из земли палка. Все шло по плану – и почему бы это было не так? Убить человека очень легко. Я всего лишь выбрал один из многих способов – пожалуй, несколько более изобретательный, чем требовалось, но он казался мне самым подходящим для старого сыча Пэтчера. Я мог бы, конечно, устроить так, чтобы его автомобиль сорвался в пропасть – именно таким образом погиб предшественник Пэтчера на посту старшего астронома обсерватории, профессор Харлоу Т. Кейн… Такие мысли копошились у меня в голове, пока я жег палку, картон и бумажку, после чего я тщательно рассеял их пепел.

Вернувшись к обсерватории, я уверенно зашел внутрь и взглянул на большой рефлектор глазами собственника… Пора было поднимать тревогу.

Я вышел наружу, направил луч фонарика на тело. Все было в полном порядке. Забежав обратно в обсерваторию, я позвонил в управление шерифа, так как обсерватория находилась за пределами городской черты: «Шериф?»

Сонный голос проворчал: «Кому, к чертовой матери, понадобилось будить меня посреди ночи?»

«Говорит профессор Сисли из обсерватории. Случилось что-то ужасное! Я только что нашел тело доктора Пэтчера!»

Шериф – толстый и добродушный человек, больше беспокоился о своей доле прибыли владельцев казино, чем о предотвращении преступлений. Он прибыл к обсерватории в компании врача. Они постояли, глядя на тело – шериф светил фонариком. Оба не проявляли никакого интереса или энтузиазма.

«Похоже на то, что его ударили камнем, – сказал шериф. – Постарайтесь определить, как давно это случилось, док».

Повернувшись ко мне, шериф спросил: «Что тут случилось, профессор?»

«На мой взгляд, – ответил я, – его убил метеорит».

«Метеорит, а? – шериф дернул себя за подбородок. – Вам не кажется, что это притянутая за уши гипотеза? Какова вероятность такой случайности? Меньше одной десятой процента?»

«Не могу сказать с уверенностью, конечно. Нужно, чтобы специалист проанализировал ударивший его камень или кусок металла – что бы это ни было».

Шериф все еще поглаживал подбородок.

«Когда мы попрощались, примерно в десять тридцать вечера, он сказал, что хотел бы посмотреть, как падают метеориты – как вам, наверное, известно, сегодня наблюдается поток Персеид. После этого, когда я уже был в городе, на бензоколонке Сэма, мы видели яркую падающую звезду – метеор, болид, называйте это, как хотите. Сэм ее видел, и офицер дорожной полиции тоже ее видел».

«Да… – протянул шериф. – Я сам ее видел. Полыхнуло здорово…» Он наклонился над телом Пэтчера: «Так вы думаете, это может быть метеорит, а?»

«С первого взгляда не могу ничего утверждать, но профессор Доэни с кафедры геологии сразу ответил бы на ваш вопрос».

«Хммф!» – отозвался шериф. Повернувшись к врачу, он спросил: «Так когда, по-вашему, он умер?»

«Примерно пять или шесть часов тому назад».

«Хммф! Значит, между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого… А этот метеор упал…»

«Точно без двенадцати одиннадцать».

«Да-да…» – шериф кивнул, взглянув на меня с некоторым подозрением. После этого я решил больше не предоставлять добровольно никаких сведений. Как бы то ни было, подозревать меня не было ни малейших оснований.

«Думаю, – сказал шериф, – что лучше подождать до рассвета, после чего мы обследуем место происшествия повнимательнее».

«Если вы зайдете в обсерваторию, я мог бы заварить кофе, – предложил я. – Здесь, на ветру, можно и простудиться».

Как только наступил рассвет, шериф позвонил к себе в управление, и на гору заехала машина скорой помощи. Задали еще несколько вопросов, сделали несколько фотографий, после чего тело увезли.

По всей стране газеты публиковали заметки о «невероятной случайности». Многие журналисты не преминули отметить иронию судьбы: астроному, «охотнику за кометами», прилетело по голове кометой. Конечно, метеорит никак нельзя называть «кометой», причем доктор Пэтчер не интересовался кометами, но в разгаре сенсации такие соображения никого не интересовали – надо полагать, с точки зрения общественности такие мелочи не имеют значения.

Президент университета позвонил мне, чтобы выразить соболезнования: «Вы займете место Пэтчера, конечно. Надеюсь, вы не откажетесь, руководствуясь ложной скромностью. Я уже говорил с Кэткасом, и он согласился заместить вас на прежней должности».

«Благодарю вас, сударь, – сказал я. – Сделаю все, что смогу. Пользуясь вашей поддержкой и с помощью Кэткаса постараюсь достойно продолжать работу Пэтчера – в самом деле, бедняга Пэтчер вполне заслужил, чтобы первую обнаруженную нами новую звезду назвали в его честь».

«Превосходно! – отозвался президент. – Ваше назначение будет утверждено безотлагательно».

Итак, жизнь пошла своим чередом. Я удалил заметки и книги Пэтчера из профессорского кабинета и заменил их своими. Явился молодой Кэткас, и меня порадовала скромность, с которой он воспринял привалившую ему удачу.

Прошла неделя, и шериф пришел ко мне домой.

«Заходите, шериф, заходите! Рад вас видеть. Присаживайтесь!» – я освободил стул от лежавших на нем журналов.

«Спасибо, это очень кстати», – шериф осторожно опустил на сиденье свое пухлое маленькое тело.

К тому времени я еще не совсем покончил с завтраком: «Не желаете ли чашку кофе?»

Шериф поколебался: «Нет, лучше обойтись без этого. Не сегодня».

«Так по какому делу вы пришли, шериф?»

Он положил ладони на колени: «По поводу все того же несчастного случая с Пэтчером, профессор. Хотел бы обсудить его с вами».

«Разумеется, давайте его обсудим, если хотите… Хотя я думал, что обо всем этом можно было бы уже и забыть».

«Как вам сказать… не совсем так. Мы не забыли об этом случае, мы просто притаились, если можно так выразиться. Может быть, это был несчастный случай – а может быть и нет».

Я сразу заинтересовался: «Что вы имеете в виду, шериф? Не понимаю…»

Как я уже упомянул, шериф – благодушный человек; он выглядит скорее как страховой агент, а не блюститель закона. Но в этот момент на его лице застыло довольно-таки упрямое, даже неприятное выражение: «Я навел кое-какие справки и немного поразмыслил. И, должен признаться, я в замешательстве».

«Почему же?»

«Видите ли, доктор Пэтчер действительно был убит метеоритом. Штука, ударившая его по голове – особая смесь никеля и железо, в которой можно различить характерный рисунок под микроскопом. Профессор Доэни говорит, что это метеорит, без всякого сомнения».

«Так в чем же дело?» – спросил я, прихлебывая кофе.

«Несомненно также то, что огненный след метеорита, падавшего с неба, видели примерно в то время, когда был убит доктор Пэтчер».

«Так оно и было. Я сам его видел. Впечатляющий феномен».

«Сначала я подумал, что горевший в атмосфере метеорит должен был раскалиться, и меня удивил тот факт, что волосы Пэтчера не обгорели. Но потом я узнал, что нагревается и светится только небольшой участок падающего метеорита, а остальная его масса остается холодной, даже ледяной».

«Правильно, – с готовностью подтвердил я, – совершенно верно».

«Допустим, однако, – сказал шериф, глядя на меня искоса с выражением, которое можно было назвать только лукавым, – допустим, что кто-то хотел укокошить несчастного старого Пэтчера…»

Я с сомнением покачал головой: «Маловероятно».

«Допустим также, что убийца подстроил все так, чтобы случившееся объяснили падением метеорита. Как бы он это сделал?»

«Но… кто и почему хотел бы избавиться от Пэтчера?»

Шериф натянуто рассмеялся: «Вот это и приводило нас в недоумение. Ни у кого не было никаких причин это делать – кроме, пожалуй, вас».

«Смехотворно!»

«Разумеется, разумеется. Но мы всего лишь…»

«Почему бы я хотел убить доктора Пэтчера?»

«Говорят, – шериф продолжал искоса на меня поглядывать, – что с ним трудно было иметь дело».

«Не так уж трудно – достаточно было привыкнуть к некоторым его причудам».

«Говорят также, что у вас с ним было несколько бурных споров по поводу использования телескопа в обсерватории».

«А вот это уже просто болтовня! – с чувством сказал я. – Естественно, между нами возникали расхождения. Я считал – так же, как многие мои коллеги – что Пэтчер начинал выживать из ума, о чем свидетельствует довольно-таки тривиальный характер его исследований».

«Чем именно он занимался, профессор? Если это можно объяснить кратко и понятно?»

«Чем он занимался? – я рассмеялся. – Прочесывал все небо, пядь за пядью, в поисках новых звезд. Должен признаться, меня иногда раздражало то, что он посвящал этому столько времени, тогда так мне нужно было выполнять важную научную работу…»

«Простите, а в чем заключается сущность ваших исследований, профессор?»

«Я произвожу статистический подсчет переменных звезд типа Цефеид в туманности Андромеды».

«Ага, понятно! – кивнул шериф. – Надо полагать, это очень трудно».

«Теперь работа продвигается, само собой. Но вы, конечно же не думаете, что… вы не допускаете…»

Шариф махнул рукой: «Мы ничего не допускаем. Мы просто прикидываем возможные варианты».

«Как мог бы я – или кто-нибудь другой – контролировать то, что можно буквально назвать только молнией, грянувшей с неба?»

«А, теперь мы подходим к сущности дела. Как вы могли бы это сделать, в самом деле? Должен признаться, мне пришлось раскинуть мозгами – и, кажется, я понял, где зарыта собака».

«Любезнейший шериф, вы обвиняете…»

«Нет-нет, успокойтесь. Мы просто обсуждаем возможности. Я как раз собирался вам объяснить, каким образом вы могли бы – если бы захотели, конечно – подделать удар метеоритом…»

«Неужели? – с нескрываемым презрением обронил я. – Как же я мог бы это сделать?»

«Вам нужно было, что небо озарилось ярким светом. Вам нужно было устроить заранее, чтобы это случилось. И вам нужно было устроить это так, чтобы это случилось в удобное для вас время».

«И?»

«Например, вы могли бы воспользоваться яркой шутихой – из тех, какие запускают на праздники».

«Да уж! Теоретически, можно сделать такое предположение. Но…»

«Я думал о самых разных вариантах, – продолжал шериф. – О самолетах и воздушных шарах, о птицах – обо всем, кроме летучих рыб. И напрашивался только один ответ: воздушный змей. Большой коробчатый воздушный змей».

«Меня восхищает ваша изобретательность, шериф. Но…»

«Кроме того, вам нужен был какой-то способ воспламенить шутиху и направить ее в нужное место. Вполне может быть, что я попал пальцем в небо, но легко себе представить, что вы привязали шутиху к воздушному змею и снабдили все это устройство направляющей веревкой, по которой горящая шутиха летела бы вниз в предназначенное место».

«Шериф, я…»

«А устроить запал с таймером – проще простого. Я, наверное, и сам смог бы соорудить нечто в этом роде. Удалить стекло с наручных часов, приклеить контакт к циферблату, изолировать остальную поверхность часов – так, чтобы цепь замкнулась после прикосновения минутной стрелки к контакту. Магниевую нить, обернутую магниевой лентой, достаточно подсоединить к запалу шутихи – и больше ничего, по сути дела, не требуется».

«Любезнейший шериф! – с достоинством отозвался я. – Если бы я устроил такую зловредную проделку, как я избавился бы от воздушного змея?»

«Ага! – шериф почесал подбородок. – Об этом я не подумал. Предположим, вы могли бы притянуть его к себе за веревку и сжечь вместе с веревкой».

Предположение шерифа ошеломило меня. В самом деле, я не представлял себе ничего настолько простого! Воздушного змея я взорвал небольшим зарядом динамита с запалом, сработавшим, когда шутиха полетела вниз, а веревку пропитал раствором бертолетовой соли – она сгорела, превратившись в пыль, как дорожка из пороха.

«Хм! Если вы обвиняете меня в изобретенном вами преступлении…»

«Нет-нет, ни в коем случае! – воскликнул шериф. – Я никого ни в чем не обвиняю. Мы просто сидим и обсуждаем всю эту историю. Но, должен признаться, мне любопытно было бы узнать, зачем три недели тому назад вы купили в хозяйственном магазине Фуллера большой моток крепкой тонкой веревки для запуска воздушных змеев».

Я с возмущением уставился на шерифа: «Веревка для запуска змеев? Вы шутите! Я купил эту веревку по просьбе самого доктора Пэтчера – она ему была нужна, чтобы подвязывать душистый горошек. Если вы заглянете к нему домой, вам скажут то же самое».

Шериф кивнул: «Понятно. Что ж, я просто хотел выяснить этот вопрос. Насколько я понимаю, вы – коллекционер минералов?»

«Совершенно верно, – согласился я. – У меня небольшая коллекция характерных образцов».

«А метеориты в вашей коллекции есть?» – как бы между прочим спросил шериф.

Я так же беззаботно ответил: «Кажется, есть – один или два».

«Не мог бы я на них взглянуть?»

«Конечно, как хотите. Мое собрание – на заднем крыльце. Я очень строго отношусь к этому делу и никогда не позволяю коллекционированию минералов и астрономическим исследованиям мешать друг другу».

«Да, любительские увлечения не должны мешать работе», – поддержал меня шериф.

Мы вышли на заднее крыльцо, переоборудованное мной в своего рода музей. Со всех сторон стояли сундуки с узкими ящиками; мои лучшие образцы красовались под стеклом на столах. Тут же хранились геологические карты и справочники. В дальнем углу была устроена небольшая лаборатория с реактивами, весами и термостатом. В середине стоял архивный шкаф, содержавший карточки каталога всех принадлежавших мне образцов минералов.

Шериф обвел взглядом лотки и полки, неубедительно изображая вежливый интерес: «А теперь давайте взглянем на ваши метеориты».

Несмотря на то, что я прекрасно знал, где они находятся, я нерешительно повернулся сначала в одну, потом в другую сторону: «Придется проверить по каталогу – признаться, я запамятовал, где они».

Я открыл ящик архивного шкафа и, перебирая пальцами закладки, нашел раздел на букву «М»: «Метеориты – RG-17. Ах да, вот они, шериф! Ящик R, лоток G, ячейка 17. Как видите, у меня все расположено аккуратно и систематически…»

«В чем дело?» – спросил шериф.

Я слишком откровенно уставился на лист бумаги и тем самым выдал свой испуг. В списке значилось:

«RG-17-A – МЕТЕОРИТ – НИКЕЛЬ И ЖЕЛЕЗО

ВЕС – 171 ГРАММОВ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ – РАНЧО БЕРНТ-РОК, АРИЗОНА

RG-17-B – МЕТЕОРИТ – ГРАНИТ

ВЕС – 216 ГРАММОВ

ПРОИСХОЖДЕНИЕ – КЕЛСИ, НЕВАДА

RG-17-C – МЕТЕОРИТ – НИКЕЛЬ И ЖЕЛЕЗО

ВЕС – 1842 ГРАММА

ПРОИСХОЖДЕНИЕ – КИЛГОР, ПУСТЫНЯ МОХАВЕ»

Будучи человеком методичным и организованным, я напечатал красным шрифтом в графе экспоната RG-17-C: «Изъят из коллекции 9 августа». За три дня до того, как Пэтчер был убит метеоритом, весившим 1842 грамма.

«В чем дело? – переспросил шериф. – Вы плохо себя чувствуете?»

«Метеориты, – прохрипел я, – в этом ящике».

«Дайте-ка взглянуть на эту бумагу».

«Нет – это просто памятная записка».

«Конечно – но я хотел бы взглянуть на нее».

«Я покажу вам метеориты».

«Покажите мне эту бумагу».

«Вы хотите взглянуть на метеориты или нет?»

«Я хочу взглянуть на вашу записку».

«Пойдите к дьяволу!»

«Профессор Сисли…»

Я подошел к ящику и выдвинул его: «Вот метеориты. Вы хотели их видеть – смотрите!»

Шериф подошел, наклонил голову: «Хм. Да, это просто камни». Он покосился на лист, зажатый в моей руки: «Так вы покажете мне записку или нет?»

«Нет. Она не имеет никакого отношения к обсуждаемому вопросу. Это перечень, в котором указано, где я нашел свои образцы. Ценную информацию о происхождении метеоритов раскрывать не принято, я обещал землевладельцам хранить ее в тайне».

«Ну-ну!» – шериф отвернулся. Я быстро прошел в туалет, закрыл за собой дверь на замок, поспешно разорвал список на мелкие клочки и спустил их в унитаз.

«Вот таким образом! – сказал я, возвращаясь на заднее крыльцо. – Этой бумаги больше нет. Если она содержала какие-либо свидетельства или доказательства, их тоже больше нет».

Шериф скорбно покачал головой: «Мне следовало подумать, прежде чем наносить вам дружеский визит. Мне следовало явиться с пистолетом и с ордером на обыск, в сопровождении двух внушительных помощников. А теперь…» Он помолчал и задумчиво пожевал что-то, находившееся у него во рту.

«Что теперь? – нетерпеливо спросил я. – Вы собираетесь меня арестовать или нет?»

«Арестовать вас? Нет, профессор Сисли. Мы-то с вами знаем то, что мы знаем – но как можно было бы убедить в этом присяжных? Вы утверждаете, что доктора Пэтчера убил метеорит, и тысячи людей видели, как метеорит упал туда, где находился доктор Пэтчер. Я сказал бы в суде: профессор Сисли ненавидел доктора Пэтчера; профессор Сисли мог огреть доктора Пэтчера камнем по голове, а затем запустить шутиху с воздушного змея. Вы потребуете, чтобы я доказал свои утверждения. А я отвечу, что профессор Сисли спустил в унитаз листочек бумаги. Судья пару раз стукнет деревянным молоточком, и на этом рассмотрение дела закончится. Нет, профессор, я не собираюсь вас арестовать. Если я это сделаю, мне не видать шерифской должности, как своих ушей. Но я скажу вам, чтó я сделаю – так же, как я сказал об этом доктору Пэтчеру, когда внезапно погиб его предшественник на посту старшего астронома».

«Так говорите же! Что вы намерены сделать?»

«Ничего особенного я сделать не могу, – скромно признался шериф. – Придется просто-напросто пустить события на самотек».

«Не совсем понимаю, чтó вы имеете в виду».

Но шериф уже ушел. Я высморкался, вытер пот со лба и взглянул на архивный шкаф, почти послуживший причиной моего провала. Даже в этот момент я в какой-то степени гордился тем, что меня чуть было не подвел именно мой систематический, методичный подход, а не так называемая «рассеянность», которую невежественная публика приписывает ученым.

Я – старший астроном обсерватории. Моя работа продолжается, я контролирую доступ к телескопу. Бесконечные просторы Вселенной – в моем распоряжении.

Молодой Кэткас быстро развивается, хотя в последнее время демонстрирует раздражающую склонность к непослушанию и независимости. Молокосос считает, что ему удалось проследить еще не открытую планету за орбитой Плутона и, если бы я дал ему волю, затрачивал бы каждую минуту хорошей видимости, направляя телескоп то на один, то на другой участок эклиптики. Нередко Кэткас мрачнеет и замыкается в себе, но ему придется ждать своего шанса – так же, как в свое время пришлось ждать мне, а до меня – доктору Пэтчеру и, предположительно, предшественнику Пэтчера, доктору Кейну.

Я не вспоминал о докторе Кейне с тех пор, как его автомобиль потерял управление и сорвался с утеса. Неплохо было бы узнать, кто занимал должность старшего астронома до Кейна. Для этого достаточно позвонить Нолберту в административный отдел… Оказывается, предшественником доктора Кейна был профессор Мэддокс, утонувший, когда на озере Ниблис перевернулась лодка, в которой Мэддокс находился в обществе доктора Кейна. По словам Нолберта, память об этой трагедии тревожила Кейна до самой смерти, каковая явилась не меньшим потрясением для всего факультета. Кейн рассчитывал ориентацию магнитных полей шаровых звездных скоплений – многие считали его исследования исключительно интересными, хотя доктор Пэтчер называл их бесплодными и педантичными. Иногда возникает искушение сделать вывод… Но зачем же? Все эти астрономы достойно погребены, а мне следует сосредоточить внимание на гораздо более актуальных вопросах. Например, на притязаниях Кэткаса, требующего предоставлять ему телескоп как раз тогда, когда воздух прозрачен и небо безоблачно. Мне пришлось безоговорочно указать ему на то, что его побочные изыскания можно производить только тогда, когда телескоп не занят в других целях. Он ушел, помрачнев и поджав губы. Меня не особенно беспокоят его переживания – так или иначе Кэткас вынужден будет приспособиться к расписанию наблюдений, составленному старшим астрономом.

Сегодня я встретил шерифа – он вежливо мне кивнул. Хотел бы я знать, чтó он имел в виду, когда сказал, что «пустит события на самотек»? Смысл этого выражения неясен, но оно попахивает угрозой – мне оно не дает покоя. Может быть, в конце концов, мне следовало бы вести себя помягче с Кэткасом. Вот он сидит за столом, притворяясь, что сравнивает новые фотопластинки с каталогом, и в то же время следит за мной краем глаза.

Что у него на уме?

ДЬЯВОЛ НА УТЕСЕ СПАСЕНИЯ

За несколько минут до полудня солнце поспешно бросилось на юг и зашло.

Сестра Мэри сорвала со светловолосой головы солнцезащитный шлем и швырнула его на диван – приступ, удививший и встревоживший ее супруга, брата Раймонда.

Он обнял ее дрожащие плечи: «Ну что ты, дорогая! Успокойся. Раздражение ничему не поможет».

Слезы катились по щекам сестры Мэри: «Как только мы собираемся выйти из дому, солнце прячется! Каждый раз!»

«Что ж… Нужно проявлять терпение. Скоро взойдет другое солнце».

«Когда? Через час? Через десять часов? А кто будет работать?»

Брат Раймонд подошел к окну, раздвинул накрахмаленные шелковые занавески, выглянул в сумрак: «Мы могли бы выйти сейчас и подняться в гору до наступления ночи».

«Ночи? – воскликнула сестра Мэри. – А это что? Как ты называешь эту мутную тьму?»

Брат Раймонд строго возразил: «Я имел в виду „ночь“ по Часам. Настоящую ночь».

«Часы… – сестра Мэри вздохнула и опустилась в кресло. – Если бы не Часы, мы все давно уже сошли бы с ума».

Брат Раймонд, не отходивший от окна, взглянул в сторону Утеса Спасения, где скрывались невидимые в темноте огромные Часы. Мэри присоединилась к нему – так они стояли вместе, глядя в сумрак. Через некоторое время Мэри вздохнула: «Прости меня, дорогой. Я просто волнуюсь».

Раймонд похлопал ее по плечу: «Жить на Ореоле – не шутка».

Мэри решительно покачала головой: «Мне нельзя распускаться. Мы обязаны думать о Колонии. Первопроходцы не могут быть слабаками».

Они стояли плечом к плечу, тем самым поддерживая и утешая друг друга.

«Смотри! – Раймонд указал пальцем. – Какой-то огонь наверху, в Старом Флитвилле!»

Оба в замешательстве наблюдали за далекой искрой.

«Они должны были спуститься в Новый Город, – пробормотала сестра Мэри. – Если только это не какая-то церемония… Ведь мы им дали соль…»

Раймонд угрюмо усмехнулся: «Кто их знает, этих флитов? От них можно ожидать чего угодно».

Мэри изрекла более фундаментальную истину: «От кого угодно можно ожидать чего угодно».

«Но прежде всего от флитов… Они даже умирать решили без нашего утешения, без нашей помощи!»

«Мы сделали все, что могли, – сказала Мэри. – Не наша вина!» Последние слова она прошептала так, словно боялась, что все-таки была в чем-то виновата.

«Нас никто не может ни в чем обвинить».

«Кроме инспектора… Флиты процветали, пока мы не основали здесь Колонию».

«Мы им не мешали. Ни во что не вмешивались, не нападали на них, пальцем их не тронули. По сути дела, мы из кожи лезли вон, чтобы им помочь. А в благодарность они сносят наши ограды, подрывают берега канала и забрасывают грязью свежую краску!»

Сестра Мэри тихо произнесла: «Иногда я ненавижу флитов… Иногда я ненавижу Ореол. Иногда я ненавижу всю Колонию».

Брат Раймонд прижал ее к себе и погладил ее аккуратно перевязанные пучком светлые волосы: «Как только одно из солнц взойдет, ты сразу почувствуешь себя лучше. Пойдем?»

«Еще темно, – с сомнением отозвалась Мэри. – На Ореоле и днем-то лучше не ходить далеко».

Раймонд выпятил подбородок и взглянул наверх, в сторону Часов: «День наступил. Так показывают Часы. Такова действительность! Мы обязаны не забывать о действительности! Это наша единственная связь с Истиной и здравомыслием!»

«Ладно, – сказала Мэри, – пойдем».

Раймонд поцеловал ее в щеку: «Ты у меня храбрая. Ты делаешь честь всей Колонии».

Мэри покачала головой: «Нет, дорогой. Я не лучше и не храбрее других. Мы прилетели сюда, чтобы поселиться и жить не по лжи. Мы знали, что нам придется тяжело работать. Слишком многое зависит от каждого, слабости здесь нет места».

Раймонд снова поцеловал ее, хотя она со смехом протестовала и отворачивалась: «И все равно я думаю, что ты храбрая – и самая лучшая».

«Возьми фонарь! – напомнила Мэри. – Несколько фонарей. Никогда не знаешь, сколько будет продолжаться эта… эта несносная тьма!»

Они направились вверх по дороге – пешком, потому что в Колонии частные экипажи с силовыми приводами считались общественным злом. Впереди, невидимая в темноте, высилась Гран-Монтань – резервация флитов. Но даже в темноте они ощущали грубую силу утесов – так же, как за спиной они чувствовали умиротворение аккуратных полей, оград и дорог Колонии. Супруги пересекли канал, отводивший извилистую реку в сеть ирригационных арыков. Раймонд посветил фонарем в бетонное русло. И они застыли в молчании, более красноречивом, чем проклятия.

«Канал пересох! Флиты опять проломили береговую насыпь».

«Но зачем? – спрашивала Мэри. – Зачем? Они же не пользуются речной водой!»

Раймонд пожал плечами: «Надо полагать, им не нравятся каналы. Что ж! – он вздохнул. – Все, что мы можем – это делать вещи по своему разумению».

Дорога петляла вверх по склону. Они миновали покрытый пятнами лишайника корпус звездолета, потерпевшего крушение на Ореоле пятьсот лет тому назад.

«Невероятно! – сказала Мэри. – Когда-то флиты были мужчинами и женщинами, такими, как мы».

«Не такими, как мы, дорогая», – ласково поправил ее Раймонд.

Сестра Мэри содрогнулась: «Флиты с их козами! Иногда флита трудно отличить от козла».

Через несколько минут Раймонд свалился в яму, полную грязи – в ней уже накопилась вода, грязь засасывала и не желала отпускать упавшего. Барахтаясь, отдуваясь, с отчаянной помощью Мэри брат Раймонд выбрался на твердую поверхность и стоял, промокший, дрожа от гнева и холода.

«Этой чертовой дыры вчера здесь не было! – Раймонд отряхивал грязь с лица и с одежды. – Как затрудняют жизнь эти ничтожества!»

«Победа будет за нами, дорогой», – пообещала Мэри. И яростно прибавила: «Мы будем бороться, мы все преодолеем! Как-нибудь мы наведем порядок на Ореоле!»

Пока они обсуждали вопрос о том, следует ли продолжать путь, Красный Робундус всплыл над северо-западным горизонтом, и они смогли лучше оценить положение вещей. Белая рубаха брата Раймонда и его гетры цвета хаки, разумеется, были заляпаны грязью. Платье сестры Мэри было немногим чище.

«Мне следовало бы вернуться в бунгало и переодеться», – удрученно заметил Раймонд.

«Разве мы успеем?»

«Я сваляю дурака, если явлюсь к флитам в таком виде».

«Они ничего даже не заметят».

«На что они вообще годятся?» – резко спросил Раймонд.

«Времени нет, – решительно заявила Мэри. – Инспектор прибудет со дня на день, а флиты мрут, как мухи. Нас во всем обвинят – и положат конец Евангелической Колонии». Помолчав, она осторожно прибавила: «Не то, чтобы это чем-то помогло флитам, в любом случае».

«Все равно я думаю, что произведу лучшее впечатление в чистой одежде», – с сомнением заметил Раймонд.

«Пфа! Плевать они хотели на чистую одежду – флиты только и делают, что возятся в грязи».

«Надо полагать, ты права».

Небольшое желто-зеленое солнце появилось над юго-западным горизонтом: «А вот и Урбан… Если не темно, как в подвале, так на небе сразу три или четыре солнца!»

«Без солнечного света на полях ничего не зреет», – ласково упрекнула его Мэри.

Они поднимались в гору полчаса, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух, глядя на дорогую сердцу колонистов долину. Семьдесят две тысячи душ жили на равнине, расчерченной прямоугольниками возделанной земли и рядами аккуратных, свежевыкрашенных и помытых беленых домиков с белоснежными занавесками за блестящими стеклами, окруженных газонами и разноцветными клумбами тюльпанов, огородами, где поспевали кабачки и капуста.

Раймонд взглянул на небо: «Пойдет дождь».

«Откуда ты знаешь?»

«Помнишь, под какой ливень мы попали в последний раз, когда Урбан и Робундус вместе взошли на западе?»

Мэри покачала головой: «Это еще ничего не значит».

«Но что-то должно что-то значить! Таков закон Вселенной – основа любого мышления!»

С хребтов подул сильный воющий ветер, несущий крутящуюся и стелющуюся по земле пыль. На фоне лучей желто-зеленого Урбана и Красного Робундуса пыльные вихри окрашивались в разные оттенки, переливались, отбрасывали сложные тени.

«Вот тебе дождь!» – перекрикивая рев ветра, усмехнулась Мэри. Раймонд упорно поднимался по дороге. Вскоре ветер затих.

Мэри сказала: «Я поверю, что пойдет дождь, когда увижу его своими глазами – на Ореоле по-другому жить невозможно».

«У нас просто недостаточно фактической информации, – настаивал Раймонд. – В непредсказуемости нет ничего магического».

«Магия тут ни при чем, конечно – но на Ореоле все непредсказуемо, – Мэри обернулась, взглянув на крутые склоны Гран-Монтани. – Слава Богу, у нас есть Часы – хоть на что-то можно положиться».

Дорога поднималась в гору между ороговевшими древостоями, зарослями серого кустарника и красновато-лилового терновника. Порой дорога исчезала, и ее продолжение приходилось искать, делая вылазки в разные стороны; иногда она обрывалась над крутым обрывом или перед отвесной стеной, продолжаясь в трех метрах ниже или выше. Супруги привычно преодолевали эти незначительные препятствия. Только после того, как Робундус переместился по небу на юг, а Урбан быстро нырнул на север, они снова встревожились.

«Не могу себе представить, чтобы солнца собрались заходить в семь часов вечера, – заметила Мэри. – Это было бы слишком нормально, слишком в порядке вещей».

В семь часов пятнадцать минут оба солнца скрылись за горизонтом. Величественные закаты продолжались минут десять, после чего пятнадцать минут сгущались сумерки. Наступила ночь – никто не мог сказать, надолго ли.

Землетрясение не позволило любоваться закатами. Поперек дороги стали с грохотом валиться камни; Мэри и Раймонд укрылись под выступом гранитной скалы и ждали, пока тяжелые валуны перекатывались мимо и, подскакивая, убегали вниз по крутому склону.

Камнепад закончился – только отдельные кусочки щебня прилетали сверху, напоминая о недавних сотрясениях. «Кончилось?» – хриплым шепотом спросила Мэри.

«Кажется, кончилось».

«Я хочу пить».

Раймонд передал ей флягу, она выпила несколько глотков.

«Сколько еще идти до Флитвилла?»

«До Старого Флитвилла или до Нового Города?»

«Мне все равно, – устало откликнулась она. – До того, который ближе».

Раймонд колебался: «Честно говоря, не могу точно сказать – и в том, и в другом случае о расстоянии трудно судить».

«Мы не можем здесь оставаться всю ночь».

«Уже светает», – возразил Раймонд; на северо-востоке серебрилась заря белого карлика Мода.

«Сейчас ночь! – с тихим отчаянием заявила Мэри. – Часы показывают, что наступила ночь. Пусть каждое солнце Галактики светит мне в глаза, даже земное Солнце – мне все равно! Если Часы показывают, что сейчас ночь – значит, ночь!»

«Но дорогу-то все равно видно… Новый Город близко, за гребнем холма – я помню этот высокий древостой. Он торчал на окраине, когда я тут был в последний раз».

Раймонд удивился больше, чем Мэри, когда Новый Город оказался там, где он ожидал его увидеть. Едва передвигая усталые ноги, они зашли в селение: «Здесь что-то слишком тихо».

Селение состояло из трех дюжин бетонных хижин с окнами из добротного прозрачного стекла; в каждую хижину подавалась отфильтрованная вода, в каждой были душ, ванна и туалет. Руководствуясь предпочтениями флитов, крыши покрыли прутьями терновника; внутренних перегородок в жилищах не было. Теперь все хижины пустовали.

Мэри заглянула в одну: «Ммфф! Кошмар!» Обернувшись к Раймонду, она поморщила нос: «Какая вонь!»

В окнах следующей хижины не осталось стекол. Лицо Раймонда помрачнело, он разгневался: «Я притащил эти стекла в гору на своей покрытой волдырями спине! И вот как нас отблагодарили!»

«Мне все равно, благодарны они или нет, – откликнулась Мэри. – Меня беспокоит только инспектор. Во всей этой грязи, во всей этой вони, – она обвела окрестности широким жестом, – он обвинит нас. В конце концов, предполагается, что мы несем ответственность за флитов».

Тяжело дыша от возмущения, Раймонд обозревал мерзость запустения. Он помнил тот день, когда было закончено строительство Нового Города: образцового поселка из тридцати шести чистых, аккуратных хижин, ничем не хуже бунгало колонистов. Архидьякон Бернетт приготовился благословить селение; работники-добровольцы преклонили колени на центральном дворе, чтобы вознести молитвы. Пятьдесят или шестьдесят флитов спустились по склонам, чтобы поглазеть на обряд – закутанные в лохмотья шкур, они стояли, широко открыв глаза – исхудавшие, задубевшие под солнцами и ветром мужчины со спутанными волосами, их озорные пухлые женщины. В Колонии считали, что женщины флитов распущенны и неразборчивы в связях.

После воззвания к небесам архидьякон вручил вождю флитов большой ключ из позолоченной фанеры: «Передаю тебе этот ключ во имя будущего благополучия твоего народа! Храни его! Не потеряй его!»

Вождь двухметрового роста стоял перед священником – тощий, как копье, словно вырезанный из дерева, с резким и жестким, как у черепахи, профилем. На нем были засаленные черные тряпки; в руке он держал длинный жезл, обвитый козьей шкурой. Только он один из всего племени умел говорить на языке колонистов, причем настолько хорошо, что это каждый раз шокировало поселенцев.

«Плевать я хотел на всех остальных, – безразлично и хрипло произнес вождь. – Пусть делают, что хотят. Так лучше всего».

Архидьякон Бернетт не впервые сталкивался с таким отношением. Человек терпимый, он не возмутился, но попытался возразить против того, что, с его точки зрения, было нерациональным подходом: «Неужели вы не хотите вернуться в лоно цивилизации? Неужели вы не хотите поклоняться Богу, вести чистую и здоровую жизнь?»

«Нет».

Архидьякон усмехнулся: «Что ж, мы поможем вам в любом случае – насколько это в наших силах. Мы можем научить вас читать и считать, можем лечить болезни. Конечно, вам придется соблюдать чистоту и привыкнуть к упорядоченной жизни – потому что в этом и заключается цивилизация».

Вождь хмыкнул: «Вы не умеете даже коз пасти».

«Мы – не миссионеры, – продолжал архидьякон. – Но когда вы будете готовы познать Истину, мы будем готовы вам помочь».

«Мф! Мф! Какая вам от этого выгода?»

Архидьякон улыбнулся: «Никакой. Мы такие же люди, как вы. Значит, мы обязаны вам помогать».

Вождь повернулся и что-то прокричал соплеменникам; те бросились гурьбой вверх по скалам, карабкаясь, как лихорадочные призраки – волосы развевались на ветру, козьи шкуры хлопали по ляжкам.

«Что это? Почему?» – всплеснул руками архидьякон. «Вернись!» – позвал он вождя, поднимавшегося в гору вслед за соплеменниками.

Вождь, уже взобравшийся на скалу, ответил сверху: «Вы все сошли с ума».

«Нет! Нет!» – восклицал архидьякон. То была величественная сцена, словно отрепетированная в театре: седовласый архидьякон призывал вождя дикарей и его рассеявшихся по скалистому склону соплеменников – неприступных святых-сатиров – в непрерывно меняющемся сиянии трех солнц.

Каким-то образом ему удалось уговорить вождя спуститься в Новый Город. Старый Флитвилл находился почти на километр выше, в седловине между вершинами, притягивавшей к себе все ветры и тучи Гран-Монтани – там даже козы с трудом удерживались на скалах. Флитвилл: холодное, сырое, мрачное место! Архидьякон убедительно разъяснял и подчеркивал каждый из недостатков Старого Флитвилла. Вождь упрямо заявлял, что предпочитал верхнее селение Новому Городу.

Решающим доводом стали двадцать килограммов соли – архидьякону пришлось поступиться принципами и прибегнуть к подкупу. Примерно шестьдесят флитов переселились в новые хижины с насмешливо-отстраненным выражением лиц – так, будто архидьякон потребовал, чтобы они разыгрывали какое-то глупое представление.

Архидьякон еще раз благословил селение – колонисты снова опустились на колени. Флиты с любопытством выглядывали из дверей и окон новых жилищ. Еще двадцать или тридцать флитов спустились, прыгая со скалы на скалу, и пригнали с собой стадо коз – животных они разместили в небольшой часовне. Улыбка архидьякона застыла и стала болезненной, но, к его чести, он не стал вмешиваться.

Через некоторое время колонисты побрели вниз, к себе в долину. Они сделали все, что могли, но при этом не совсем понимали, чтó именно им удалось сделать.

Через два месяца Новый Город опустел. Брат Раймонд и сестра Мэри обошли все селение – хижины смотрели на них пустыми темными проемами окон и дверей.

«Куда они делись?» – приглушенно спросила Мэри.

«Все они спятили! – отозвался Раймонд. – Свихнулись, чокнулись, сбрендили!» Он подошел ко входу в часовню, просунул голову внутрь. И схватился за дверную раму так крепко, что побелели костяшки его пальцев.

«Что случилось?» – тревожно спросила Мэри.

Раймонд не позволил ей подойти: «Трупы… десяток – дюжина – может быть, пятнадцать тел».

«Раймонд! – они смотрели друг другу в глаза. – Почему? Каким образом?»

Раймонд покачал головой. Движимые одной и той же мыслью, они повернулись и взглянули наверх, в сторону Старого Флитвилла.

«Похоже на то, что нам придется сходить туда и узнать, в чем дело».

«Но здесь было… здесь было такое приятное место! – выпалила Мэри. – Они… они просто звери! Им должно было здесь понравиться!» Она повернулась лицом к долине, чтобы Раймонд не видел ее слезы. Запустение Нового Города огорчало ее необычайно – она своими руками складывала и белила аккуратные бордюры из камней вокруг хижин. Кто-то пинками разбросал эти бордюры, что причиняло ей боль: «Пусть флиты живут, как хотят! Грязные, бестолковые твари! У них нет никакого представления об ответственности! – говорила она Раймонду. – Никакого!»

Раймонд кивнул: «Давай сходим наверх, Мэри. Таков наш долг».

Мэри вытерла слезы: «Конечно, они тоже твари Божии, хотя я не могу понять, зачем такие нужны». Взглянув на Раймонда, она прибавила: «И не надо мне повторять, что пути Господни неисповедимы».

«Ладно», – откликнулся Раймонд. Они начали взбираться вверх по скалам, к Старому Флитвиллу. Внизу долина становилась все меньше и меньше. Белый карлик Мод поднялся к зениту и, казалось, остановился там.

Супруги остановились, чтобы передохнуть. Мэри смахнула пот со лба: «Я тоже спятила – или Мод становится больше?»

Раймонд взглянул на белое солнце: «Пожалуй, он немножко распух».

«Значит, скоро взорвется – или мы в него падаем?»

«Надо полагать, в этой системе возможно все, что угодно, – вздохнул Раймонд. – Если орбита Ореола подчиняется каким-то закономерностям, еще никому не удалось их определить».

«Значит, мы можем упасть в одно из солнц», – задумчиво заметила Мэри.

Раймонд пожал плечами: «Звезды и планеты этой системы кружились как попало много миллионов лет. Хотя бы поэтому есть повод надеяться, что Ореол не свалится в одно из солнц».

«У нас есть повод надеяться? И это все, что у нас есть? – Мэри сжала кулаки. – Если бы только на что-то можно было положиться с уверенностью – если бы только можно было на что-то взглянуть и сказать: вот это не изменится, это навсегда, на это можно рассчитывать! Но ничего такого нет! Одно этого достаточно, чтобы сойти с ума!»

Раймонд натянуто улыбнулся: «Не надо, дорогая. В Колонии и так уже достаточно проблем».

Мэри мгновенно успокоилась: «Прошу прощения… Правда, Раймонд, мне очень жаль».

«Мне все это не нравится, – сказал Раймонд. – Вчера я говорил с Берчем из Дома Покоя».

«Сколько их уже?»

«Почти три тысячи. И каждый день поступают новые, – Раймонд вздохнул. – На Ореоле что-то постоянно действует людям на нервы – в этом не может быть никаких сомнений».

Мэри глубоко вздохнула и сжала руку Раймонда: «Мы будем бороться, дорогой, мы все преодолеем! Мало-помалу приведем жизнь в порядок, как-нибудь все утрясется».

Раймонд склонил голову: «С помощью Господней».

«Мод заходит, – сказала Мэри. – Нам нужно добраться до Флитвилла засветло».

Через несколько минут им встретилась дюжина коз – их пасли больше десятка детей-оборванцев. На некоторых висели какие-то тряпки, другие носили одежду из козьих шкур, а остальные бегали голышом, открывая всем ветрам свои напоминающие стиральные доски ребра.

По другую сторону тропы паслось другое, большое стадо коз – примерно сотня – под наблюдением одного-единственного голодранца.

«Флитов не поймешь, – пробормотал Раймонд. – Двенадцать пацанов пасут дюжину коз, а сотню коз пасет один».

«Они явно страдают от какого-то психического заболевания… Как ты думаешь, безумие передается по наследственности?»

«Так или иначе, это не имеет практического значения… Уже воняет – чую Старый Флитвилл».

Мод подкрадывался к горизонту под углом, обещавшим продолжительные сумерки. Болезненно напрягая уставшие ноги, Раймонд и Мэри добрались до селения. За ними бежали беспорядочной гурьбой козы и дети.

Мэри с отвращением заметила: «Они ушли из Нового Города – опрятного, чистого – и вернулись в эту грязь!»

«Не наступай на это!» – воскликнул Раймонд, удерживая жену, чтобы она обошла лежавший на тропе гниющий труп козы. Мэри закусила губу.

Супруги нашли вождя, сидевшего на камне и неподвижно смотревшего в пространство. Он приветствовал их, не выражая ни удивления, ни радости. Стайка детей собирала нечто вроде погребального костра из хвороста и сухого древостоя.

«Что тут готовится? – с притворным энтузиазмом спросил Раймонд. – Пиршество? Пляски?»

«Четверо мужчин, две женщины. Спятили, умерли. Мы их сожжем».

Мэри взглянула на кучу хвороста: «Я не знала, что вы сжигаете мертвых».

«На этот раз их сожгут, – вождь протянул руку и прикоснулся к блестящим золотистым волосам Мэри. – Ты могла бы стать моей женой на какое-то время».

Мэри отступила и отозвалась дрожащим голосом: «Нет уж, спасибо. Я замужем за Раймондом».

«Все время?»

«Все время».

Вождь покачал головой: «Вы спятили. Скоро все вы умрете».

Раймонд строго спросил: «Зачем вы разрушаете канал? Мы чинили его уже десять раз, и десять раз флиты спускались с горы в темноте и подкапывали береговую насыпь».

Вождь поразмышлял немного: «Дурацкий канал».

«Ничего подобного! Он помогает орошать поля, помогает фермерам».

«Он все время одинаковый».

«Тебе не нравится то, что он прямой?»

«Прямой? Что такое „прямой“?»

«Тянется вдоль одной линии – в одном направлении».

Вождь посмотрел по сторонам: «Смотри – гора! Она прямая?»

«Нет, конечно».

«Солнце – прямое?»

«Послушай…»

«Моя нога, – вождь вытянул левую ногу, узловатую и волосатую. – Она прямая?»

«Нет, – вздохнул Раймонд. – У тебя кривая нога».

«Тогда почему канал прямой? Дурацкий канал, – вождь снова поджал ногу; с его точки зрения, вопрос был исчерпан. – Зачем вы пришли?»

«Флиты слишком часто умирают, – ответил Раймонд. – Мы хотим помочь».

«Пусть умирают. Не я же умираю, и не ты».

«Мы не хотим, чтобы вы умирали. Почему вы не живете в Новом Городе?»

«Там флиты сходят с ума, бросаются со скал, – вождь поднялся на ноги. – Пойдем, можно поесть».

Сдерживая отвращение, Раймонд и Мэри попробовали по кусочку жареной козлятины. Тем временем четыре человеческих тела бесцеремонно бросили в костер. Некоторые флиты начали танцевать.

Мэри подтолкнула Раймонда локтем: «Говорят, культуру людей легче понять, если разобраться в закономерностях их танцев. Смотри».

Раймонд смотрел: «Не вижу никаких закономерностей. Кто-то прыгнет пару раз и присядет на корточки. Другие бегают кругами, а остальные просто размахивают руками».

«Они спятили, – прошептала Мэри. – Все до одного, полностью свихнулись».

Раймонд кивнул: «Похоже на то».

Начался дождь. Восточный небосклон озарился Красным Робундусом, но Робундус не позаботился взойти. Дождь превратился в град. Мэри и Раймонд спрятались в хижине. К ним присоединились несколько мужчин и женщин. Не зная, как еще провести время, флиты занялись шумными любовными утехами.

«Они собираются это делать прямо у нас на глазах! – в отчаянии пробормотала Мэри. – У них нет никакого стыда!»

«Я не выйду под дождь, – мрачно отозвался Раймонд. – Пусть делают, что хотят».

Мэри отвесила затрещину флиту, пытавшемуся приподнять ее юбку. «Чем они лучше собак?» – ахнула она.

«Их ничто не сдерживает, – апатично отозвался Раймонд. – Подавление инстинктов вызывает психозы».

«Значит, у меня психоз, – фыркнула Мэри. – Потому что я подавляю свои инстинкты».

«Значит, я тоже ненормальный».

Град кончился, ветер прогнал тучи над седловиной гор, небо прояснилось. Раймонд и Мэри с облегчением выбрались из хижины.

Костер залило дождем. Четыре обугленных трупа лежали в мокром пепле – никто не обращал на них никакого внимания.

Раймонд задумчиво пробормотал: «Я почти догадался – начинаю понимать…»

«Что?»

«Как справиться со всем этим бедламом».

«Как?»

«Подумай сама. Флиты – сумасшедшие, нерациональные, безответственные существа».

«Правильно».

«Скоро прибудет Инспектор. Мы обязаны продемонстрировать, что Колония не создает никакой угрозы существованию аборигенов – в данном случае, флитов».

«Мы не можем заставить флитов жить по-человечески».

«Нет. Но мы могли бы избавить их от безумия. Могли бы начать исцеление их массового психоза».

Мэри довольно-таки тупо взглянула на мужа: «Это была бы непосильная задача».

Раймонд покачал головой: «Логика прежде всего, дорогая! Перед нами настоящая проблема: группа аборигенов, погибающих от психозов. А нам нужно, чтобы они выживали. Решение проблемы: устранить психозы».

«Все это звучит очень логично, но с чего, во имя всего святого, начать?»

Вождь, жевавший обрывок вяленых козьих кишок, спускался по скалам на тощих, как палки, ногах.

«Начать нужно с вождя», – сказал Раймонд.

«Легче заставить кошку залезть в корыто с горячей водой».

«Соль! – возразил Раймонд. – За соль он готов содрать шкуру со своей бабушки».

Раймонд подошел к вождю – тот явно удивился тому, что посетители еще не покинули селение. Мэри стояла поодаль и наблюдала.

Раймонд спорил и убеждал. Вождь сначала казался шокированным, потом помрачнел. Раймонд рассуждал и жестикулировал. Он упомянул о самом важном обстоятельстве: о том, что мог бы подарить вождю соль – столько соли, сколько тот мог унести в гору на своих плечах. Вождь посмотрел на Раймонда с высоты двухметрового роста, всплеснул руками, отошел в сторону, сел на камень и принялся жевать обрывок козьих кишок.

Раймонд вернулся к Мэри: «Он придет».

Директор Берч обратился к вождю в любезнейших выражениях: «Ты оказал нам честь! Нам редко приходится принимать столь выдающихся посетителей! И ты пришел как раз вовремя!»

Вождь, безразлично царапавший жезлом на земле какие-то каракули, терпеливо спросил у Раймонда: «Когда мне дадут соль?»

«Скоро, скоро. Сначала тебе нужно сходить кое-куда с директором Берчем».

«Пойдем! – сказал Берч. – Проедемся с ветерком!»

Вождь повернулся и решительно направился обратно к высотам Гран-Монтани.

«Нет-нет! – закричал Раймонд. – Вернись!» Вождь только ускорил шаги.

Раймонд побежал за ним и схватил его за узловатые колени. Вождь грохнулся, как старый мешок с садовым инструментом. Берч сделал ему инъекцию сильнодействующего успокаивающего средства; через несколько минут вождь смирно сидел с потускневшими глазами в машине скорой помощи.

Брат Раймонд и сестра Мэри провожали глазами машину, вперевалку удалявшуюся по дороге. За ней в воздух поднималась плотная пыль, продолжавшая висеть в зеленых солнечных лучах. Казалось, тени окрасились в синевато-лиловый оттенок.

Мэри заметила дрожащим голосом: «Очень надеюсь, что мы все сделали правильно… Бедняга вождь выглядел таким жалким. Как одна из его коз, связанная перед закланием».

«Мы можем делать только то, что считаем правильным, дорогая», – сказал Раймонд.

«Но ты уверен, что это правильно?»

Машина скорой помощи скрылась вдали, пыль осела. Над Гран-Монтанью на фоне зеленовато-черных грозовых туч мелькали молнии. В зените, как кошачий глаз, светился Фаро. Часы – надежные, внушающие трезвость, незаменимые Часы – показывали полдень.

«Правильно, неправильно… – размышляла вслух Мэри. – Все относительно».

Раймонд возразил: «Если мы избавим флитов от психозов – если мы сумеем научить их опрятной, упорядоченной жизни – конечно, мы все сделаем правильно». Помолчав, он прибавил: «В любом случае, так будет лучше для Колонии».

Мэри вздохнула: «Надо полагать. Но вождь выглядел таким несчастным».

«Завтра мы его навестим, – пообещал Раймонд. – А сейчас пора спать!»

Когда Раймонд и Мэри проснулись, сквозь задернутые занавески просачивалось розовое сияние: взошел Робундус – возможно, вместе с Модом.

«Посмотри на часы, – Мэри зевнула. – Сейчас день или ночь?»

Раймонд приподнялся на локте. Их встроенные в стену часы – реплика Часов на Утесе Спасения – показывали время, принимая радиосигналы механизма главных Часов: «Шесть вечера – десять минут седьмого».

Они встали, надели чистые гетры и белые рубахи и закусили в безукоризненно прибранной кухоньке, после чего брат Раймонд позвонил в Дом Покоя.

Из репродуктора послышался четкий голос директора Берча: «Бог в помощь, брат Раймонд».

«Бог в помощь, директор. Как поживает вождь?»

Берч ответил не слишком уверенно: «Пришлось дать ему снотворное. У него наблюдаются глубокие, застарелые психические проблемы».

«Но вы сможете его вылечить? Это очень важно».

«Попытаемся – это все, что я могу сказать. Начнем сегодня вечером».

«Может быть, нам лучше было бы при этом присутствовать», – предложила Мэри.

«Как вам угодно… В восемь часов?»

«Договорились».

Дом Покоя – продолговатое приземистое здание – находился на окраине Славного Города. Недавно к нему пристроили пару новых флигелей; на заднем дворе расположились также временные бараки.

Директор Берч смущенно приветствовал супругов: «У нас очень мало времени и места. Этот флит имеет большое значение?»

Раймонд заверил Берча в том, что от психического здоровья вождя могла зависеть судьба Колонии.

Директор развел руками: «Колонисты требуют, чтобы их обслуживали в первую очередь. Видимо, им придется подождать».

Мэри серьезно спросила: «Неприятности… все еще продолжаются?»

«Дом был первоначально рассчитан на пятьсот коек, – ответил Берч. – У нас теперь три тысячи шестьсот пациентов – не считая тысячу восемьсот колонистов, эвакуированных обратно на Землю».

«Говорят, однако, что в последнее время ситуация улучшается? – заметил Раймонд. – Основные трудности Колонии позади – больше нет причин для тревог и опасений».

«Тревоги и опасения – не самое главное».

«А в чем состоит главная проблема?»

«Как вам сказать… В том, что мы живем в необычных, непривычных условиях. Мы предназначены природой для существования на Земле. Здесь нас окружает чуждая среда».

«Не такая уж она чуждая! – возразила Мэри. – Мы воссоздали условия земной общины. Причем приятной, благополучной общины. У нас земные дома, земные цветы, земные деревья».

«Так где же вождь?» – поинтересовался Раймонд.

«Сейчас он… в палате для буйных пациентов».

«Он опасен?»

«Не слишком, в целом вождь настроен дружелюбно. Но он хочет выбраться отсюда. И ломает все вокруг! Никогда не видел ничего подобного».

«Вы сделали какие-нибудь заключения – хотя бы предварительные?»

Директор Берч угрюмо покачал головой: «Мы все еще пытаемся классифицировать его состояние. Взгляните! – он протянул Раймонду отчет. – Вот результаты его зонального обследования».

«Интеллектуальный уровень – нулевой, – прочел Раймонд и поднял глаза. – Я могу поручиться, что он вовсе не глуп».

«Да, с первого взгляда так не скажешь. В сущности, это очень неопределенный показатель. Мы не можем подвергать флита обычным проверкам на тематическое восприятие и тому подобное; они предназначены только для людей с нашим культурным наследием. Но вот эти тесты, – он постучал пальцем по отчету, – носят фундаментальный характер. Они позволяют оценивать способности любых испытуемых, даже животных – подбор штырьков, подходящих к отверстиям, поиск совпадающих цветов, распознавание изображения, не согласующегося с закономерностью, общей для других картинок, нахождение выхода из лабиринта».

«И каких успехов добился вождь?»

Берч пожал плечами: «Если можно было бы выставить отрицательную оценку, он бы ее получил».

«Почему так?»

«Ну, например, вместо того, чтобы вставить узкий штырек круглого сечения в круглое отверстие небольшого диаметра, он сначала сломал штырек звездчатого сечения и вставил его под углом, а затем сломал доску с отверстиями».

«Но почему?»

Мэри предложила: «Пойдем, навестим его».

«Он безопасен, не так ли?» – спросил Берча Раймонд.

«О, совершенно безопасен!»

Вождя держали взаперти в удобном помещении площадью три на три метра. Для него устроили постель с белыми простынями и серым покрывалом. Потолок был успокаивающего зеленого оттенка, пол – неброского серого.

«Ай-ай-ай! – приветливо упрекнула пациента Мэри. – Чем ты тут занимался?»

«Да уж! – процедил сквозь зубы Берч. – Он не сидел без дела».

Постельное белье вождь разорвал в клочья; опрокинутая кровать лежала посреди комнаты, все стены были испачканы. Вождь восседал на сложенном пополам матрасе.

Директор Берч строго спросил: «Почему ты устроил такой ералаш? Ты же знаешь, как это глупо!»

«Вы меня заперли! – выпалил вождь. – Я все устроил, как мне нравится. У себя дома вы тоже все устраиваете, как вам нравится». Взглянув на Раймонда и Мэри, он спросил: «Сколько меня тут будут держать?»

«Еще немного, – ответила Мэри. – Мы пытаемся тебе помочь».

«Дурацкая болтовня, все вы спятили! – произношение вождя явно ухудшалось, к его речи примешивались раздражающие слух фрикативные и глоттальные звуки. – Зачем меня сюда привезли?»

«Обследование займет всего лишь пару дней, – примирительно сказала Мэри. – А потом ты получишь соль – много-много соли».

«День – это когда взошло солнце».

«Нет! – возразил Раймонд. – Видишь эту штуку? – он указал на часы, встроенные в стену. – Когда вот эта стрелка пройдет по кругу два раза – тогда пройдет день».

Вождь цинично усмехнулся.

«Мы руководствуемся часами, – объяснил Раймонд. – Они нам помогают».

«Так же, как большие Часы на Утесе Спасения», – прибавила Мэри.

«Большой Дьявол! – серьезно сказал вождь. – Вы – хорошие люди. Но все вы спятили. Приходите к нам во Флитвилл, я вам помогу. У нас полно прекрасной козлятины. Будем сбрасывать камни вниз, на Большого Дьявола».

«Нет! – тихо отозвалась Мэри. – Так не пойдет. А теперь постарайся делать то, что говорит доктор. Вот этот беспорядок у тебя в комнате, например – это очень нехорошо».

Вождь обхватил голову руками: «Отпустите меня! Не нужно мне вашей соли – я хочу домой!»

«Пойдем! – мягко позвал его директор Берч. – Тебе никто не сделает ничего плохого». Он взглянул на часы: «Тебе пора пройти первый курс лечения».

Для того, чтобы отвести вождя в лабораторию, потребовались усилия двух санитаров. Его усадили в мягкое кресло, а его руки и ноги привязали ремнями, чтобы он не мог нанести себе ущерб. Вождь испустил ужасный хриплый вопль: «Дьявол! Большой Дьявол! Он спускается, чтобы отнять мою жизнь…»

Директор Берч приказал санитару: «Закрой занавеской часы на стене – они беспокоят пациента».

«Просто полежи спокойно, – уговаривала вождя Мэри. – Мы хотим тебе помочь – тебе и всему твоему племени».

Санитар сделал вождю укол Д-бета-гипнидина. Вождь расслабился, его открытые глаза смотрели в потолок, тощая грудь ритмично вздымалась и опадала.

Директор Берч вполголоса объяснил Мэри и Раймонду: «Теперь он полностью поддается внушению – поэтому ведите себя тихо, ни звука!»

Мэри и Раймонд уселись рядышком на стулья у боковой стены.

«Привет, вождь!» – сказал директор Берч.

«Привет».

«Тебе удобно?»

«Слишком яркий свет – слишком много белого».

Санитар притушил лампы.

«Так лучше?»

«Лучше».

«У тебя есть какие-нибудь проблемы во Флитвилле?»

«Козы повредили копыта, убежали в горы. Дурацкие люди из долины не хотят от нас отстать».

«Почему ты считаешь их „дурацкими“?»

Вождь молчал. Берч прошептал Мэри и Раймонду: «Анализируя его представление о нормальности, можно угадать сущность его ненормальности».

Вождь лежал и молчал. Директор Берч произнес успокоительным тоном: «Может быть, ты расскажешь нам о своей жизни».

Вождь с готовностью ответил: «У меня хорошая жизнь. Я – вождь. Я понимаю, что говорят люди из долины. Больше никто их не понимает».

«Значит, у тебя хорошая жизнь, а?»

«Конечно, все хорошо». Вождь продолжал говорить разрозненными фразами; иногда его слова невозможно было разобрать, но в общем и в целом его жизнеописание было достаточно понятным: «У меня легкая жизнь. Никаких забот, никаких беспокойств. Все хорошо. Когда идет дождь, хорошо согреться у огня. Когда жарко светят солнца, дует ветер – и становится хорошо. Много коз, все едят».

«Разве у тебя нет никаких проблем, трудностей?»

«Конечно, есть. В долине живут дурацкие люди. Они построили хижины – Новый Город. Ничего хорошего. Все прямое – прямое – прямое. Нехорошо. Прямое, дурацкое. Плохо. Нам дали много соли, но мы ушли из Нового Города, убежали наверх, в прежнее место».

«Тебе не нравятся люди из долины?»

«Они хорошие люди, но они спятили. Большой Дьявол привел их в долину. Большой Дьявол следит за ними. И все они начинают тикать, как один – тик-так, тик-так – как Большой Дьявол».

Берч удивленно нахмурился и повернулся к Раймонду и Мэри: «Тут что-то не так. Он слишком уверен в себе, отвечает слишком решительно».

«Вы сможете его вылечить?» – осторожно спросил Раймонд.

«Прежде, чем я смогу исцелить психоз, – сказал Берч, – я должен определить, в чем он заключается. Пока что я даже не приблизился к этой цели».

«Дохнуть, как мухи – ненормально! – прошептала Мэри. – А флиты дохнут, как мухи».

Директор снова повернулся к вождю: «Почему твои люди умирают, вождь? Почему они умирают в Новом Городе?»

Вождь хрипло ответил: «Смотрят вниз. Внизу некрасиво. Все расчерчено по-дурацки. Реки нет. Вместо нее прямая вода. От этого больно глазам. Мы открываем канал, чтобы снова была хорошая река… И хижины тоже дурацкие. Все одинаковые. Люди сходят с ума – приходится их убивать».

Директор Берч сказал: «Думаю, на сегодня хватит. Подождем с дальнейшим гипнозом, пока не изучим ситуацию повнимательнее».

«Да! – тревожно откликнулся брат Раймонд. – Об этом нужно подумать».

Покидая Дом Покоя, они прошли через зал ожидания. На скамьях теснились нуждающиеся в помощи, их родственники, назначенные опекуны и прочие заботившиеся о них люди. Снаружи небо затянуло тучами. Желтоватый свет позволял угадать, что где-то за тучами прятался Урбан. В пыль стали падать большие, вязкие капли дождя.

Брат Раймонд и сестра Мэри ждали автобуса у поворота кольцевой транспортной развязки.

«Да, что-то не так, – уныло констатировал брат Раймонд. – Что-то неправильно, здесь какая-то ошибка, большая ошибка».

«Может быть, что-то не так с нами, а не с флитами. Может быть, это мы ошибаемся», – сестра Мэри смотрела вокруг – на недавно посаженные фруктовые сады, на проспект Сары Галвин в центре Славного Города.

«На странной, чужой планете борьба за жизнь неизбежна, – сказал брат Раймонд. – Мы обязаны верить, доверять Богу – и бороться!»

Мэри схватила мужа за руку. Он повернулся к ней: «Что случилось?»

«Я видела – мне показалось, что я видела… Кто-то пробежал за кустами».

Раймонд вытянул шею, посмотрел вокруг: «Никого не вижу».

«Мне показалось, что это вождь».

«Ты что-то воображаешь, дорогая».

Они сели в автобус и через некоторое время прибыли, в целости и сохранности, к своему беленому домику, окруженному цветниками.

Прозвучал сигнал вызова. Звонил директор Берч. Он был явно раздражен и встревожен: «Не хотел вас беспокоить, но вождь сбежал. У нас его нет – и никто не знает, где он».

«Я так и знала!» – пробормотала Мэри.

Раймонд серьезно спросил: «Вы не думаете, что он опасен?»

«Нет. Склонности к насилию у него нет. Но я все равно закрыл бы входную дверь на замóк – на всякий случай».

«Спасибо за предупреждение, директор».

«Не за что, брат Раймонд».

Насколько секунд супруги молчали. «Ну, что теперь?» – спросила Мэри.

«Закрою двери на замóк – нам нужно хорошенько выспаться».

Посреди ночи Мэри внезапно проснулась и приподнялась в постели. Брат Раймонд повернулся к ней: «Что такое?»

«Не знаю, – сказала Мэри. – Который час?»

Раймонд взглянул на настенные часы: «Без пяти час».

Сестра Мэри лежала и молчала.

«Тебе что-то послышалось?»

«Нет. Меня просто что-то… задело внутри. Мы что-то делаем неправильно, Раймонд!»

Он прижал ее к себе – так, чтобы ее светловолосая голова приютилась у него на плече: «Мы можем делать только то, что считаем правильным, дорогая – и молить Бога о том, чтобы он наставил нас на путь истинный».

Они забылись беспокойным сном, часто ворочаясь и почти просыпаясь. Раймонд встал, чтобы сходить в туалет. Снаружи наступила ночь – почернело все небо, кроме северной окраины, где брезжила розовая заря: где-то за горизонтом блуждал Красный Робундус.

Раймонд сонно прошлепал обратно к кровати.

«Который час, дорогой?» – снова спросила Мэри.

Раймонд присмотрелся к часам: «Без пяти час».

Он улегся в постель. Мэри испуганно напряглась: «Как ты сказал? Без пяти час?»

«Ну да», – откликнулся Раймонд. Но уже через несколько секунд он выбрался из кровати и направился в кухню: «Здесь часы тоже показывают без пяти час. Я вызову Часы, попрошу их передать сигнал».

Подойдя к устройству связи, но нажал несколько кнопок. Часы не отвечали.

«Не отвечают», – сообщил Раймонд.

Мэри приподнялась на локте «Позвони снова».

Раймонд набрал номер: «Странно!»

«Позвони в информационное бюро», – сказала Мэри.

Раймонд вызвал информационное бюро. Прежде, чем он успел задать вопрос, четкий голос произнес: «Большие Часы кратковременно вышли из строя. Пожалуйста, сохраняйте терпение. Большие Часы не работают».

Раймонду показалось, что он узнал этот голос. Он нажал кнопку установления видеосвязи. Голос произнес: «Бог в помощь, брат Раймонд».

«Бог в помощь, брат Рамсделл… Во имя всего святого, что происходит?»

«Один из ваших протеже, брат Раймонд – один из флитов – полностью обезумел. Стал сбрасывать на Часы тяжелые валуны».

«И он… и это…»

«Начался обвал. Больших Часов больше нет».

Никто не встретил инспектора Кобла в космопорте Славного Города. Озираясь по сторонам, он стоял на посадочном поле в полном одиночестве. Ветер принес издали обрывок бумаги – больше ничто не шевелилось.

«Странно!» – подумал инспектор Кобл. Его всегда приветствовала комиссия, предлагавшая программу мероприятий, льстившую его самолюбию, но отнимавшую слишком много времени и сил. Сначала они направлялись к бунгало архидьякона, где устраивали банкет с жизнерадостными речами и отчетами о достигнутых успехах, затем начиналась служба в центральной часовне, и только после этого его сопровождали, соблюдая все формальности, к подножию Гран-Монтани.

С точки зрения инспектора колонисты – бесспорно, превосходные люди – пожалуй, были слишком откровенны и фанатичны для того, чтобы они могли вызывать особый интерес.

Отдав указания двум астронавтам, составлявшим команду его служебного звездолета, инспектор направился пешком в сторону Славного Города. Красный Робундус все еще оставался высоко в небе, но уже начинал склоняться к востоку. Повернувшись к Утесу Спасения, инспектор хотел взглянуть на Часы, чтобы проверить время, но клочковатая дымка тумана заслонила утес.

Деловито шагая по дороге, инспектор Кобл вдруг остановился, поднял голову, словно нюхая воздух, и посмотрел вокруг – направо, налево, назад. Нахмурившись, он медленно продолжил путь.

«В Колонии что-то изменилось», – думал он. Что именно и каким образом, он не мог сразу определить. Детали, однако, невозможно было игнорировать. Часть ограды повалили на землю. В придорожной канаве буйно разрослись сорняки. Задержавшись еще раз, инспектор заметил какое-то движение в высокой веерной траве за канавой – оттуда доносились детские голоса. Кобл заинтересовался – перепрыгнув канаву, он раздвинул пряди веерной травы.

Парнишка и девушка, лет шестнадцати, бродили по колено в мелководном пруду. Девушка держала в руке три поникших водяных тюльпана – они целовались. Услышав шорох, подростки испуганно обернулись, и Кобл тут же отступил.

Вернувшись на дорогу, инспектор снова осмотрелся: куда, черт возьми, все запропастились? В пустых полях никто не работал. Пожав плечами, Кобл пошел дальше.

Проходя мимо Дома Покоя, инспектор с любопытством взглянул на это сооружение. Оно значительно увеличилось с тех пор, как он видел его в прошлый раз: пристроили пару флигелей, добавили несколько временных бараков. Он заметил, однако, что гравий на подъездной дороге выглядел так, словно по нему давно никто не ездил. Машина скорой помощи, стоявшая поодаль, покрылась пылью. Весь больничный комплекс казался заброшенным. Инспектор снова застыл. Музыка? Звуки доносились из Дома Покоя.

Он подошел ко входу по подъездной дороге. Музыка становилась громче. Инспектор Кобл осторожно открыл дверь и зашел внутрь. В зале ожидания бродили восемь или десять человек в самых странных костюмах, украшенных перьями, пучками сухой травы, фантастическими ожерельями из стекла и металла. Из открытой двери соседней аудитории слышалась громкая музыка – нечто вроде дикого быстрого танца.

«Инспектор! – воскликнула миловидная светловолосая женщина. – Инспектор Кобл! Вы приехали!»

Инспектор пригляделся к ее лицу. На ней было нечто вроде сшитого из разноцветных лоскутьев жилета с маленькими чугунными колокольчиками.

«Как же так? Вы – сестра Мэри Дантон, не правда ли?»

«Конечно! Вы прибыли в самое чудесное время! Мы устраиваем бал-карнавал – с костюмами и всякой всячиной!»

Брат Раймонд дружелюбно хлопнул инспектора по спине: «Рады вас видеть, старина! Налью вам сидра – раннего розлива».

Инспектор Кобл отступил на шаг: «Нет-нет, спасибо». Он прокашлялся: «Я займусь обычным осмотром… И, может быть, загляну к вам попозже».

Инспектор продолжил путь по дороге к Гран-Монтани. Многие бунгало теперь были выкрашены в яркие оттенки зеленого, синего и желтого цветов; многие ограды покосились и даже повалились, а сады и огороды заметно разрослись и выглядели диковато.

Инспектор поднялся по крутому склону в Старый Флитвилл, где ему удалось поговорить с вождем. Судя по всему, никто не эксплуатировал туземцев, не подчинял их себе, не обманывал их, не заражал их болезнями, не порабощал их, не обращал их насильно в какую-нибудь веру и не беспокоил их слишком часто. Вождь очевидно был в прекрасном настроении.

«Я убил Большого Дьявола! – заявил он инспектору. – Теперь жить стало лучше».

Кобл надеялся незаметно проскользнуть обратно в космопорт и улететь, но брат Раймонд позвал его, когда инспектор проходил мимо бунгало супругов Дантон: «Вы уже завтракали, инспектор?»

«Нынче обед, дорогой! – послышался изнутри голос сестры Мэри. – Урбан только что зашел».

«Но Мод только что взошел».

«Как бы то ни было – яичница с беконом, инспектор!»

Кобл устал; из бунгало доносился аромат горячего кофе. «Спасибо! – отозвался он. – Мне не помешает отдохнуть и подкрепиться».

Закусив яичницей с беконом и покончив со второй чашкой кофе, инспектор осторожно заметил: «Вы оба хорошо выглядите».

Сестра Мэри, с распущенными светлыми волосами, выглядела особенно привлекательно.

«Никогда не чувствовали себя лучше! – заявил брат Раймонд. – Все дело в ритме, инспектор».

Инспектор моргнул: «В ритме?»

«Точнее говоря, в отсутствии ритма», – пояснила сестра Мэри.

«Все это началось, – продолжал брат Раймонд, – когда мы лишились Больших Часов».

Инспектор Кобл постепенно разобрался во всей этой истории. Через три недели, вернувшись в Исходный Порт, он рассказал о происходившем на Ореоле инспектору Киферу:

«Они тратили половину энергии на то, чтобы придерживаться… ну, скажем так, ложной реальности. Все они боялись новой планеты. Притворялись, что живут на Земле – пытались подчинить себе планету, победить ее, внушить планете силой воли, что она – Земля. Естественно, они потерпели поражение с самого начала. По своим характеристикам Ореол – один из самых случайных, непредсказуемых обитаемых миров. Бедняги хотели навязать земной ритм, земной распорядок жизни этому беспрецедентному беспорядку, этому монументальному хаосу!»

«Неудивительно, что у них у всех крыша поехала».

Инспектор Кобл кивнул: «Сначала, когда вождь флитов уничтожил Часы, колонисты думали, что им пришел конец. Они вручили души Богу и почти что сдались. Прошло дня два, я думаю – и, к своему удивлению, они обнаружили, что все еще живы-здоровы. По сути дела, они даже начали получать удовольствие от жизни: спать, когда становилось темно, работать, когда светили солнца».

«Хорошо, наверное, было бы там поселиться после выхода на пенсию, – заметил инспектор Кифер. – А как на Ореоле обстоит дело с рыбалкой?»

«Так себе. Зато для любителей пасти коз там раздолье!»

ПРИЗРАК РАЗНОСЧИКА МОЛОКА

С меня довольно, больше не могу. Нужно вырваться отсюда – как можно дальше от стен, от стекла, от белого камня и черного асфальта. Я вдруг поняла, какое ужасное место – город. Фонари жгут глаза, голоса лезут под кожу, как навязчивые насекомые – начинаю замечать, что люди тоже напоминают насекомых. Наглые бурые тараканы, тонконогие мужики-комары в черных брюках в обтяжку, угрюмые суетливые женщины-вши, богомолы и скорпионы, маленькие толстенькие навозные жуки, девушки-осы, скользящие мимо с ядовитой грацией, дети – отвратительные мелкие мушки… Неприятные мысли; не следует так думать о людях, подобные представления могут надолго запечатлеться в памяти и причинять беспокойство. Кажется, я в сотни раз чувствительнее всех остальных обитателей этого мира и предаюсь в высшей степени странным фантазиям. Могла бы припомнить кое-какие из этих фантазий, вы были бы шокированы – но лучше этого не делать. Меня не покидает, однако, лихорадочное желание покинуть город – вопрос решен. Я уезжаю.

Просматриваю карты. Вот Анды, вот Атласский хребет, вот Алтай; горные вершины – Чогори, Килиманджаро, Стромболи, Этна. Сравниваю Сибирь к северу от Байкала с Тихим океаном между Антофагастой и островом Пасхи. В Аравии жарко; в Гренландии холодно. Остров Тристан-да-Кунья очень далеко; остров Буве еще дальше. Тимбукту, Занзибар, Бали, Большой Австралийский залив. Бесповоротно: я уезжаю из города! Нашла коттедж в Кленовой долине, в шести километрах от Санбери. Коттедж под двумя высокими деревьями – в тридцати метрах от дороги, петляющей по Кленовой долине. В нем три комнаты, веранда, камин, добротная крыша, рядом действующий колодец и ветряк.

Госпожа Липском настроена скептически, даже слегка потрясена: «Такой привлекательной девушке, как ты, не пристало жить в глуши, в полном одиночестве. Прятаться от людей нужно в старости, когда ты никому не нужна». Она предвещает всевозможные опасности, от которых волосы встают дыбом, но мне все равно. Я была замужем за Пулом шесть недель – ничего хуже со мной не может случиться.

Теперь я в новом доме. Придется много работать: чистить полы, колоть дрова. Зима еще не кончится, а я, наверное, уже стану мускулистой, как гимнастка.

Коты рады переезду. Их зовут Хомер и Мозес. Хомер – рыжий, Мозес – черный с белыми пятнами. Что напомнило мне о молоке. Видела на дороге грузовичок молочной фермы из Санбери. Сейчас же напишу им, чтобы привозили мне молоко.

«14 ноября

Владельцам молочной фермы «Санбери»

Уважаемые господа!

Пожалуйста, оставляйте для меня литр молока три раза в неделю – по тем дням, когда это будет для вас удобно.

Я буду платить по счетам.

Изабель Дерброу

Маршрут №2 бесплатной

доставки сельской почты

П/я 82

Санбери»

Мой почтовый ящик помят и заржавел; в один прекрасный день я выкрашу его в красный, белый и синий цвета, чтобы порадовать почтальона. Он доставляет почту в десять утра, в старом синем автофургоне.

Отправляя заказ, заметила в ящике адресованное мне письмо. Его переслала из города госпожа Липском. Медленно подобрала конверт. Не хочу его читать – сразу узнала почерк. Оно от Пула, мрачного подлеца, за которым я оказалась замужем, еще не очнувшись от детства. Разорвала его письмо на кусочки – даже не интересно знать, что ему от меня нужно. Я еще молода и хороша собой, но сейчас мне никто не нужен – и меньше всех мне нужен Пул. Всю зиму буду носить голубые джинсы и писать все, что придет в голову, у камина. А весной – кто знает, что будет весной?

Ночью поднимается ветер; ветряк вопит от холода. Лежу в постели с Хомером и Мозесом в ногах. Угли в камине мелькают язычками огня… Завтра напишу госпоже Липском: ни в коем случае нельзя сообщать Пулу мой адрес.

Написала госпоже Липском. Пробежала вниз по склону к почтовому ящику. Поздняя осень – великолепный день! Бодрящий ветерок, холмы подобны золотистому океану с прибоем из багряной и желтой листвы.

Открываю почтовый ящик… А вот это странно! Моего заказа для молочной фермы «Санбери» в нем уже нет. Может быть, почтальон сегодня приехал пораньше? Положила в ящик письмо госпоже Липском, посмотрела вокруг… Никого. Кому мог понадобиться мой заказ? Коты стоят с хвостами трубой, пристально глядя на дорогу – сначала в одну сторону, потом в другую – как землемеры, планирующие новое шоссе. Что ж, идите домой, кисоньки, сегодня вам придется пить разведенную сгущенку!

В десять утра проезжает почтальон в пыльном синем автофургоне. Нет, раньше он не приезжал. Значит, кто-то другой взял мой заказ.

Теперь все ясно, все понятно! Я здорово разозлилась. Сегодня утром нашла на веранде литровую бутылку молока с фермы «Кленовая долина». У них нет никакого права копаться в моем почтовом ящике! Они думали, что я ничего не замечу… Не возьму я их молоко, пусть стоит и киснет. Сообщу об их проделках на ферму «Санбери» – и в почтовое отделение тоже…

Пришлось тяжело работать. Я не очень сильная женщина – как бы мне этого ни хотелось. Мне удалось распилить бревна, наколоть дрова и сложить их, но поленница кажется очень маленькой по сравнению с затраченным на нее временем. Хомер и Мозес мне совсем не помогают. То сидят на бревнах, то путаются под ногами. Их пора кормить. Придется дать им разведенную сгущенку, они ее ненавидят.

По ближайшем рассмотрении оказывается, что даже сгущенки не осталось. Осталось только молоко с фермы «Кленовая долина»… Вынуждена им пользоваться – хотя бы на протяжении одного месяца.

Наливаю молоко в миску; коты трутся ребрами о мои голени.

Надо полагать, коты не голодны. Хомер полакал немного и отступил от миски, смешно поморщившись. Мозес поднял голову и взглянул на меня, словно спрашивая: ты пошутила? Я хорошо знаю своих котов – в какой-то степени понимаю их язык. Они не только мяукают и мурлыкают, они по-разному топорщат усы и прижимают уши. Конечно, друг друга они понимают лучше, но, как правило, мне удается угадать их настроения и мнения, в общем и в целом.

Ни тому, ни другому молоко не понравилось.

«Хорошо! – строго говорю я. – Так или иначе, свежему молоку незачем пропадать – больше вы ничего не получите».

Коты пробежались по комнате и уселись. Может быть, привезли уже скисшее молоко? Нюхаю молоко – нет, пахнет очень неплохо, с привкусом сена и пастбища. Это ни в коем случае не какое-нибудь пастеризованное молоко! Гляжу на крышку бутылки. Написано: «Молочная ферма „Кленовая долина“. Свежее молоко. Чистое, душистое, от беззаботных коров!»

Надо полагать, под «беззаботными» коровами подразумеваются коровы, которых ничто не беспокоит, а не коровы, отлынивающие от своих обязанностей.

Независимо от беззаботности коров из Кленовой долины, однако, Хомер и Мозес воротят носы от их молока. Я могла бы сочинить чудесную поэму в эдвардианском стиле:

«Хомер и Мозес воротят носы, Хомер и Мозес топорщат усы:

Не по душе им, как я замечаю, все, что сегодня подали им к чаю —

Гренки как будто иссохли от злости, рыбьи хвосты – просто кожа да кости!

А в молоке из Кленовой долины привкус отчетливый есть чертовщины —

Этому пойлу объявит бойкот каждый себя уважающий кот»

Плутишкам придется, однако, полюбить свежее молоко – или вообще без него обходиться.

Драила полы и белила кухню. Больше не буду пилить бревна и колоть дрова. Заказала дрова у фермера, живущего дальше по дороге. Теперь в коттедже стало гораздо веселее. У меня занавески на окнах, книги на каминной полке, веточки с осенними листьями в большой голубой бутыли, найденной в сарае.

Кстати о бутылках: завтра утром должны доставить молоко. Пустую бутылку нужно выставить на веранду.

Хомер и Мозес по-прежнему отказываются пить молоко из Кленовой долины… Смотрят на него с тоской, когда я наполняю миску. Думаю, что придется сдаться и придумать что-нибудь другое. Это прекрасное молоко – сама его пила бы, если бы мне нравилось молоко.

Сегодня ездила в Санбери и – просто чтобы попробовать – привезла домой бутылку молока с фермы «Санбери». Посмотрим, посмотрим… Наливаю молоко в миску. Мысли Хомера и Мозеса можно угадать по их движениям. Они спрашивают себя: неужели это опять та же самая дрянь, что на прошлой неделе? Опускаю миску. Коты принялись лакать это молоко так жадно, что оно течет у них по усам и капает на пол. Все ясно. Сегодня же оставлю в бутылке записку с требованием прекратить доставку молока с фермы «Кленовая долина».

Ничего не понимаю! Ведь я написала четко и понятно: «Пожалуйста, больше не привозите молоко». А их разносчик, наглец, оставил на веранде целых две бутылки. Ни в коем случае платить за них не буду! Необъяснимая, невыразимая наглость!

Оказывается, ферма «Санбери» не доставляет молоко в Кленовую долину. Буду просто покупать молоко, заезжая в бакалейную лавку. А сегодня вечером напишу еще одну строгую записку владельцам фермы «Кленовая долина».

«21 ноября

Уважаемые господа!

Больше не доставляйте мне молоко! Я не хочу его получать. Мои кошки отказываются его пить. Вот пятьдесят центов за первые использованные мной две бутылки.

Изабель Дерброу»

Я в замешательстве, я злюсь. Наглость просто невероятная! Забрали две бутылки и оставили мне еще одну. Вместе с запиской на шершавой серой бумаге:

«О ЧЕМ ПРОСИЛИ, ТО И ПОЛУЧИТЕ».

В высшей степени неприятное, грубое сообщение. Выглядит, как своего рода угроза – надеюсь, что это нет так… Мне не нравятся эти люди. Надо полагать, они доставляют молоко очень рано утром; я даже не слышала, чтобы кто-нибудь заходил на веранду.

Фермер, живущий дальше по дороге, привозит мне дрова. Я ему говорю: «Господин Гэйбл, у молочной фермы „Кленовая долина“ очень странная манера вести дела».

«Ферма „Кленовая долина“? – Гэйбл явно не понимает. – Кажется, никогда о таких не слышал».

«О? Разве вы не покупаете у них молоко?» – спрашиваю я.

«У меня четыре коровы, своего молока хватает».

«Наверное, ферма „Кленовая долина“ – дальше по дороге?»

«Не думаю, – качает головой Гэйбл. – Не замечал я там никакой такой фермы».

Показываю ему бутылку; он удивляется и пожимает плечами.

Многие местные жители проводят всю жизнь на одном месте и редко отъезжают от дома дальше, чем на два-три километра.

Завтра – день доставки молока. Постараюсь встать пораньше и сказать разносчику все, что я думаю по поводу возникшей ситуации.

Шесть часов утра; пасмурно и холодно. Бутылка молока уже стоит на веранде. Когда же они его доставляют, во имя всего святого?

Завтра снова день доставки молока. На этот раз я встану в четыре часа утра и буду ждать прибытия разносчика.

Звенит будильник. Испуганно просыпаюсь. В комнате еще темно. Хочется спать, а не вылезать из теплой постели. Сначала не могу вспомнить, зачем нужно было вставать так рано… Молоко! Чертова молочная ферма «Кленовая долина»! Может быть, лучше подождать до следующего раза… Слышу шаги на веранде. Вот он, разносчик! Вскакиваю, впопыхах накидываю халат, подбегаю к выходу, открываю дверь.

Молоко уже на веранде. Разносчика не видно. Не видно никакого фургона, никакой машины. Ничего не слышно. Как он успел так быстро уехать? Невероятно! Вся эта история начинает меня не на шутку беспокоить.

Еще этого мне не хватало! В почтовом ящике снова лежит письмо от Пула. На это раз я его прочла – и совершенно зря. Пул намерен возражать в суде против развода. Он хочет вернуться и жить со мной. Он подробно и многословно объясняет, какое влияние я на него оказываю; самодовольная болтовня, местами просто отвратительная. Куда я пропала? Ему надоели мои попытки от него скрываться. Типичное для Пула письмецо: ничтожная душонка в большом пышущем здоровьем теле. Я никогда не была для него личностью; я служила ему декоративным сосудом, в который он мог разряжать свои страсти, комком терапевтической глины, который он мог мять, плющить и скручивать. Отвратительный мужчина, и я была его женой целых шесть недель… Ни в коем случае не хочу, чтобы он меня нашел. Но госпожа Липском ничего не скажет…

Фермер Гэйбл снова привез дрова. Говорит, что в воздухе пахнет зимой. Надо полагать, скоро выпадет снег. Как хорошо будет сидеть у камина!

Звонит будильник. Пол четвертого. Поймаю этого разносчика молока во что бы то ни стало!

Опускаю босые ноги на холодный пол. Хомер и Мозес не понимают, какого черта я встаю в такую рань. Нахожу шлепанцы и халат. Выглядываю на веранду.

Молока еще нет. Хорошо! Проснулась вовремя. Подожду. На востоке небо только начинает сереть; веранда озарена бледным лунным светом. Склон холма напротив, за дорогой, чуть серебрится инеем, но кроны деревьев еще черные.

Я жду… Четыре часа. Луна заходит.

Жду… Пол пятого.

Пять часов утра.

Разносчик молока не пришел.

Мне холодно, все затекло, ноют суставы. Подхожу к дровяной печи, развожу огонь. Замечаю, что Хомер настороженно смотрит на дверь. Подбегаю к окну. Бутылка молока стоит на обычном месте.

Здесь что-то не так, что-то неправильно. Гляжу на долину вверх по течению ручья, вниз по течению. Широко раскинулось пасмурное небо. Деревья торчат на гребнях холмов, как люди, смотрящие в морской горизонт. Невозможно поверить, чтобы кто-то вздумал со мной шутить таким образом… Сегодня поеду искать молочную ферму «Кленовая долина».

Я ее не нашла. Проехала по всей долине, из конца в конец. Никто даже не слышал о такой ферме.

Остановила автофургон молочной фермы «Санбери». Водитель никогда не слышал о другой ферме.

В телефонной книге она не значится.

Никто не знает о такой ферме в почтовом отделении… В полицейском участке – тоже… И в бакалейной лавке про нее не слышали.

Возникает впечатление, что молочная ферма «Кленовая долина» не существует. Но они оставляют молоко у меня на веранде три раза в неделю.

Не знаю, что делать – видимо, придется их просто игнорировать… Все это было бы даже любопытно, если бы не вызывало такой страх… Но я не уеду, не вернусь в город…

Сегодня вечером идет снег. Снежинки мягко падают за окном, огонь ревет в дымовой трубе. Приготовила себе чудесный горячий ром с мускатным маслом. Хомер и Мозес сидят и мурлычут. Я очень уютно устроилась – но все время поглядываю в окно: мне кажется, что кто-то за мной следит.

Завтра опять доставят молоко. Не могут же они бесплатно навязывать свои услуги! Не может же быть, что… Я вздрогнула. Пул? Он достаточно жесток и достаточно изощрен. Но я не вижу, каким образом он мог бы все это устроить.

Лежу и не могу заснуть. Раннее утро. Не думаю, что молоко успели принести – ничего не слышала.

Снег больше не идет – как всегда после снегопада, снаружи чудесная тишина.

Еле слышный глухой стук. Молоко! Я уже встала с постели, но я в ужасе. Заставляю себе подойти к окну. Кто знает, чтó я увижу?

Молоко – на веранде: блестящая белая бутылка… И больше ничего. Отворачиваюсь. Обратно, в постель! Хомер и Мозес выглядят так, словно им надоела моя суета.

Вскакиваю, внезапно охваченная возбуждением. Где мой фонарик, где? На снегу должны были остаться следы!

Открываю дверь. Всюду ровный покров снега – искрящийся, мерцающий, чистый. Никаких следов… Ни малейшей отметины!

Если я еще в своем уме, мне нужно уехать из Кленовой долины и никогда не возвращаться…

На горлышке бутылки с молоком висит карточка с печатным текстом.

Приоткрыв дверь, впускаю морозный воздух, протягиваю руку, достаю карточку:

«УВАЖАЕМЫЙ ПОКУПАТЕЛЬ!

УДОВЛЕТВОРЯЕТ ЛИ ВАС НАШЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ?

ЕСТЬ ЛИ У ВАС КАКИЕ-НИБУДЬ ЖАЛОБЫ?

ЖЕЛАЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТОБЫ ВАМ ДОСТАВЛЯЛИ КАКИЕ-ЛИБО ДРУГИЕ ТОВАРЫ?

ДАЙТЕ НАМ ЗНАТЬ! ВЫ ИХ ПОЛУЧИТЕ, И ВАМ ВЫСТАВЯТ СЧЕТ».

Я написала на карточке:

«Моим кошкам не нравится ваше молоко, и вы мне не нравитесь. Все, чего я от вас хочу – чтобы вы оставили на веранде следы уходящих ног. Не доставляйте больше молоко! Я не буду за него платить!

Изабель Дерброу»

Не могу завести машину – аккумулятор сдох. Снова идет снег. Подожду. Когда кончится снег, пройдусь к ферме Гэйбла, попрошу его подтолкнуть машину.

Снег не кончается. Завтра – день доставки молока. Я попросила разносчика оставлять следы. Подожду до утра…

Я не спала. Лежу с открытыми глазами и слушаю. Из леса доносятся какие-то звуки, ветряк стонет и поскрипывает – унылый, надоедливый шум.

Три часа ночи. Хомер и Мозес с мягким стуком спрыгивают на пол. Прохаживаются взад и вперед, после чего снова запрыгивают на постель. Сегодня они не находят себе места. Хомер говорит Мозесу: «Мне все это не нравится. В городе никогда ничего такого не было».

Мозес с ним согласен, целиком и полностью.

Тихо лежу, завернувшись в одеяла, и прислушиваюсь. Доносится едва слышный скрип снега. Хомер и Мозес поворачивают головы.

Глухой стук. Вскакиваю с постели и бегу к двери.

Молоко стоит на веранде.

Выбегаю наружу в шлепанцах.

Следы!

Два следа на снегу, рядом с бутылкой молока. Следы двух босых ног. Босых ног!

Я кричу: «Трусы! Жалкие, трусливые мерзавцы! Я вас не боюсь!»

С меня хватит. Легко кричать, когда знаешь, что тебе никто не ответит… Впрочем, я в этом не уверена… Что, если ответят?

На бутылке – записка:

«ВЫ ЗАКАЗАЛИ МОЛОКО – ВАМ ВЫСТАВЯТ СЧЕТ.

ВЫ ЗАКАЗАЛИ СЛЕДЫ – ВАМ ВЫСТАВЯТ СЧЕТ.

ОПЛАТА ПРИЧИТАЕТСЯ В ПОЛНОМ РАЗМЕРЕ 1-ГО ЧИСЛА КАЖДОГО МЕСЯЦА».

Сижу в кресле у камина.

Не знаю, что делать. Ужасно боюсь. Не смею выглянуть в окно – боюсь увидеть лицо. Не смею выходить в лес.

Я понимаю, что мне нужно уехать. Но как я могу позволить кому-нибудь или чему-нибудь выгнать меня из дома? Должно быть, кто-то надо мной издевается… Но это не шутка… Как им платить, какой монетой? Какова стоимость следа на снегу? Или шести литров колдовского молока, на которое коты даже смотреть не хотят? Сегодня тридцатое ноября.

Завтра первое декабря.

В десять часов утра мимо проезжает почтальон. Выбегаю и умоляю его помочь завести мою машину. Это заняло всего лишь минуту – мотор сразу завелся.

Приезжаю в Санбери и звоню по междугородной линии Ховарду Мэнсфилду – молодому инженеру, с которым я познакомилась прежде, чем вышла замуж. Поспешно рассказываю ему обо всем, что со мной происходит. Он заинтересован, но смотрит на вещи с практической точки зрения. Говорит, что приедет послезавтра и проверит, в чем дело. Думаю, что он больше заинтересован в том, чтобы просто навестить меня. Не возражаю – Ховард сумеет себя вести, если я его об этом попрошу. Хотела бы, чтобы рядом со мной кто-нибудь был, когда в следующий раз доставят молоко… То есть послезавтра утром.

Безоблачный холодный день. Подзарядила аккумулятор в машине, закупила продукты, приехала домой. Дрова в печи догорели; снова разожгла печь, вдобавок развела огонь в камине.

Поджарила две бараньи отбивные, приготовила салат. Покормила Хомера и Мозеса, поужинала сама.

Стало очень тихо. Снаружи потрескивает мороз; примерно в десять вечера начался сильный ветер. Я устала, но нервничаю настолько, что не могу спать. Наступают последние часы тридцатого ноября, срок истекает…

Тихие шаги на веранде, кто-то стучится. Ручка двери повернулась, но дверь закрыта на засов. Почему-то смотрю на часы. Пол двенадцатого. Первое декабря еще не наступило. Приехал Ховард?

Медленно подхожу к двери. Хотела бы я, чтобы у меня был пистолет!

«Кто там?» Мой собственный голос кажется мне странным.

«Это я!»

Сразу узнала голос за дверью: «Уходи».

«Открывай! Или я сломаю дверь».

«Уходи». Внезапно меня охватывает страх. Холодная темная ночь. Я одна, далеко от всех. Как он смог меня найти? Кто проболтался? Госпожа Липском? Ховард?

«Я все равно зайду, Изабель. Открывай – или я проломлю дыру в стене!»

«Я тебя застрелю…»

Он смеется: «Не застрелишь ты меня… Я – твой муж».

Дверь трещит – Пул навалился плечом. Шурупы вылезают из трухлявого дерева, засов отскакивает, дверь распахнулась.

Пул с усмешкой задерживается в дверном проеме. У него черные, как смоль, волосы, острый тонкий нос, бледная кожа. Его щеки покраснели от мороза. Он выглядит, как избалованный молодой римский сенатор – и я знаю, что он способен на любое извращение, на любую жестокость.

«Привет, голубушка! Пришел тебя забрать».

Я знаю, что мне предстоит долгая, тяжелая сцена. Просить его уйти, приказывать ему убраться – бесполезная трата времени.

«Закрой дверь». Возвращаюсь к камину. Не покажу, что боюсь – не доставлю ему такого удовольствия.

Пул медленно заходит в комнату. Хомер и Мозес прижались к постели – надеются, что он их не заметит.

«Ты неплохо спряталась».

«Я не прячусь», – говорю я и при этом думаю: наверное, все-таки, за проделками молочной фермы «Кленовая долина» стоит Пул. Не иначе.

«Явился предъявить мне счет за молоко, Пул?» – тихо спрашиваю я, как будто давно разгадала его трюки.

Пул смотрит на меня с полуулыбкой. Вижу, что он в замешательстве. Но притворяется, что понял: «А как ты думала? Я еще не снял с тебя сливки».

Сижу и смотрю на него, стараясь всем своим видом выразить презрение. Пул хочет, чтобы я его боялась. Он знает, что я его не люблю. Страх и любовь – для него одно и то же, его вполне устраивает и то, и другое. Но безразличие для него невыносимо.

Уголки его губ опускаются. Выглядит это так, словно он чем-то опечален или о чем-то тоскует, но я знаю, что он начинает злиться.

Не хочу, чтобы он злился. Говорю: «Мне скоро пора спать, Пул».

Он кивает: «Удачная мысль!»

Я молчу.

Он подхватывает стул, усаживается на нем задом наперед, положив локти на спинку. У него на лице пляшут отражения языков пламени.

«Тебя почему-то все это не волнует, Изабель».

«У меня нет никаких причин волноваться».

«Ты – моя жена».

«Нет».

Пул вскакивает, сжимает мои запястья, смотрит сверху мне в глаза. Он играет со мной в кошки-мышки. Мы оба знаем, чего он хочет – и мало-помалу он продвигается к своей цели.

«Пул! – холодно говорю я. – Меня от тебя тошнит».

Он дает мне пощечину. Не слишком сильно. Но достаточно ощутимо, чтобы показать, кто здесь хозяин. Неподвижно смотрю на него; я намерена сдерживаться до конца. Пусть он меня убьет – я не покажу, что боюсь, не покажу ничего, кроме презрения.

Пул читает мои мысли и принимает их за вызов. Уголки его губ мягко опускаются. Он отпускает мои руки, садится, ухмыляется. Что бы он ни чувствовал, когда пришел ко мне, теперь он меня ненавидит. Потому что я вижу насквозь его позерство, потому что мне нет дела до его привлекательности, до черноты его волос, до белизны его кожи, до его румянца.

«Насколько я понимаю, – говорит Пул, – ты здесь развлекаешься с двумя или тремя другими мужчинами».

Я краснею – ничего не могу с этим поделать: «Думай, что хочешь».

«Может быть, только с одним мужчиной».

«Если он тебя здесь найдет, он устроит тебе хорошую взбучку».

Пул смотрит на меня с любопытством, смеется, потягивается, разводя великолепные руки, напрягая выпуклые мышцы плеч. Он гордится своим телосложением.

«Не притворяйся, Изабель. Я тебя знаю – ты все еще воображаешь себя девственницей…»

Часы бьют полночь. Кто-то стучится в дверь. Пул резко оборачивается, смотрит сначала на дверь, потом на меня.

Я испуганно поднимаюсь на ноги и тоже смотрю на дверь.

«Кто это?»

«Я… в самом деле, не знаю». Я ни в чем не уверена. Но уже полночь, наступило первое декабря. Кто еще это может быть? «Это… это разносчик молока». Делаю медленный шаг к двери. Конечно же, я не намерена ее открывать.

«Разносчик молока, вот как? В полночь?» Пул вскакивает, хватает меня за руку: «Пора платить по счету за молоко, надо полагать».

«Вот именно», – странным, сухим тоном отзываюсь я.

«Может быть, ему понравится, если я с ним рассчитаюсь».

«Я об этом позабочусь, Пул». Пытаюсь вырваться, прекрасно зная, что Пул не позволит мне делать то, чего, по его мнению, я хочу: «Пусти меня!»

«Я заплачý за твое молочко… В конце концов, дорогая, – ласково говорит он, – я твой муж».

Он отталкивает меня к стене, идет к двери. Я закрываю лицо ладонями.

Дверь открывается настежь. Пул говорит: «Ага! Вот он какой, разносчик молока…» Его голос прерывается. Слышу резкий вздох ужаса. Не открываю глаза.

Пул платит по счету за молоко.

Дверь закрывается – медленно, со скрипом. С веранды доносится шорох быстрых шагов по скрипучему снегу.

Через некоторое время я встаю, пододвигаю стул к двери так, чтобы спинка упиралась под ручку, развожу огонь поярче. Сижу и смотрю на пламя. Не подхожу к окну.

В окно пробиваются холодные желтые лучи рассветного солнца. В комнате холодно. Развожу ревущий огонь, завариваю кофе, смотрю вокруг. Я тут много потрудилась, но пожитков у меня мало. Сегодня приедет Ховард. Он мне поможет.

Солнце ярко светит в окно. Наконец собираюсь с духом – открываю дверь, выхожу на веранду. Снег ослепительно сверкает. Кто знает, где теперь Пул, что с ним? Около двери – путаница следов, но дальше на веранде и на ступенях лежит чистый, никем не потревоженный снег. Автомобиль Пула с откидным верхом стоит на обочине дороги.

На бутылку налеплен счет за молоко с пометкой:

«УПЛАЧЕНО СПОЛНА».

Возвращаюсь в коттедж, пью кофе, поглаживаю Хомера и Мозеса. У меня трясутся руки.

ТАМ, ГДЕ УПАДЕТ «ГЕСПЕРУС»

Смотрители не позволяют мне себя убить. Я пытался покончить со своим существованием всеми возможными способами, от простейшего вскрытия яремной вены до применения хитроумных предписаний йоги, но до сих пор им удавалось сорвать мои самые изобретательные планы.

Меня все больше раздражает это положение вещей. Что может быть более личным, поистине не принадлежащим никому другому имуществом, чем собственная жизнь? Жизнь – основное достояние человека, он имеет право сохранять ее или отказываться от нее по своему усмотрению. Если моими желаниями будут и впредь пренебрегать, пострадать придется кому-то другому, а не мне. Гарантирую!

Меня зовут Генри Ревир. Моя внешность ничем не примечательна, мои умственные способности тоже нельзя назвать выдающимися, а в эмоциональном отношении я вполне уравновешен. Я живу в доме из синтетической оболочки, украшенной деревом и нефритом, посреди приятного для глаз сада. С одной стороны открывается вид на океан, с другой – на долину, усеянную примерно такими же домами, как мой. Меня не держат взаперти, хотя смотрители наблюдают за каждым моим движением. Их первоочередная задача заключается в предотвращении моего самоубийства – так же, как моя первоочередная цель состоит в совершении самоубийства.

В этой игре все преимущества – на стороне смотрителей: они руководствуются детальным анализом моих психологических характеристик и следят за мной из проходов за стенами, пользуясь целым арсеналом устройств и приборов. Они – представители той же расы, что и я, по существу – мои кровные родственники. Но они неизмеримо чувствительнее и проницательнее меня.

Моя последняя попытка была достаточно ловкой – хотя я уже прибегал раньше, безуспешно, к тому же методу. Я глубоко прикусил язык и хотел инфицировать рану, положив в рот комочек садовой почвы. Но смотрители либо заметили, как я засунул в рот то, что подобрал в саду, либо обратили внимание на необычное напряжение моих челюстных мышц.

Они действовали без предупреждения. Я стоял на террасе и надеялся, что нагноение во рту останется незамеченным. Затем, без какого-либо сознательного перехода, я очнулся, лежа на койке. К этому времени грязь из моего рта уже удалили, а ранка на языке зажила. Меня анестезировали, пользуясь подавляющим мышление излучением, после чего эффективное лечение, при содействии моего почти неуязвимого организма, нанесло мне очередное поражение.

Как обычно, я скрыл раздражение и удалился к себе в кабинет. Это помещение я спроектировал по своему вкусу – другими словами, его интерьер отличается настолько, насколько возможно, от сложного криволинейного стиля, отражающего дух нынешней эпохи.

Почти сразу же после этого ко мне зашел субъект, ответственный за мое содержание. Я называю его «доктором Джонсом» потому, что не могу произнести его настоящее имя. Он выше меня – стройный, тонкокостный человек. У него мелкие, изящные черты лица – за исключением подбородка, на мой взгляд слишком острого и длинного, хотя мне известно, что именно такие подбородки соответствуют современным представлениям о красоте. У доктора Джонса очень большие, слегка выпученные глаза; кожа его полностью лишена волосяного покрова – как в связи с общей для всей расы тенденцией к облысению, так и в результате профилактической депиляции, которой подвергают каждого ребенка вскоре после появления на свет.

Джонс облачен в исключительно причудливый наряд из зеленой пленки с дюжиной разноцветных дисков, медленно вращающихся вокруг его тела, как вокруг оси. Символизм этих дисков – их расцветка, сочетания и направления вращения – обсуждается в отдельной главе моей «Истории человека», в связи с чем здесь я не буду подробно останавливаться на этом вопросе. Диски служат также в качестве отражателей гравитации, повседневно используемых в одиночном полете.

Доктор Джонс вежливо приветствовал меня и уселся на невидимую антигравитационную подушку. Он говорит на современном жаргоне, достаточно для меня понятном, хотя сам я не умею произносить все эти носовые трели, гортанные, свистящие и шипящие призвуки и не поддающиеся описанию фрикативные согласные.

«Что ж, Генри Ревир, как дела?» – спросил он.

Я ответил ни к чему не обязывающей фразой, пользуясь упрощенным диалектом.

«Насколько я понимаю, – продолжал доктор Джонс, – вы снова попытались лишить нас своего общества».

Я кивнул: «И, как обычно, не преуспел».

Джонс слегка улыбнулся. В процессе эволюции люди почти утратили инстинктивную реакцию, называемую «смехом» – по всей видимости, происходившую от торжествующего рева, вырывавшегося из груди пещерного человека, размозжившего голову противника дубиной.

«Вы эгоцентричны, – заметил доктор Джонс. – Все, что вы делаете, вы делаете только для того, чтобы доставить удовольствие самому себе».

«Моя жизнь принадлежит мне. Я хочу с ней покончить, и препятствовать мне в этом – огромная несправедливость».

Джонс покачал головой: «Но вы не являетесь своей собственностью. Вы находитесь под опекой всей человеческой расы. И было бы лучше всего, если бы вы наконец смирились с этим фактом!»

«Не могу с вами согласиться», – отозвался я.

«Необходимо, чтобы вы откорректировали свое поведение, – задумчиво разглядывая меня, продолжал Джонс. – Вам примерно девяносто шесть тысяч лет. С тех пор, как я начал вести наблюдения в этом доме, вы попытались совершить самоубийство не менее ста раз. Причем готовы были это сделать и самыми примитивными, и самыми болезненными способами».

Он помолчал, чтобы проследить мою реакцию, но я ничего не ответил. Джонс всего лишь констатировал факт; именно по этой причине мне не разрешали пользоваться никакими острыми, длинными или тяжелыми предметами, позволявшими зарезаться, задушить себя или разбить себе голову, а также никакими веществами, позволявшими отравиться – даже в том случае, если бы мне удалось избежать слежки достаточно долго, чтобы применить то или иное орудие самоубийства.

Мне девяносто шесть тысяч двести тридцать два года; жизнь давно потеряла для меня придающие ей смысл свежесть и ожидание новизны. Существование стало не столько неприятным, сколько скучным. События повторяются с отупляющим постоянством. Я чувствую себя так, словно мне приходится тысячу раз наблюдать одну и ту же, довольно-таки бездарную театральную постановку: скука становится почти осязаемым страданием, и ничто не кажется более желательным, нежели забвение.

Девяносто шесть тысяч двести тридцать два года тому назад, будучи биохимиком, я предложил себя в качестве подопытного участника серии лабораторных экспериментов, связанных с функционированием желез и характеристиками соединительных тканей. Необъяснимая, не поддающаяся расчетам погрешность привела к искажению условий, извращенным последствием чего стало мое бессмертие. С тех пор, как закончился эксперимент, я не постарел ни на час – а я тогда был очень молод.

Само собой, мне пришлось переживать трагедию за трагедией по мере того, как мои родители и друзья, моя жена и, наконец, мои дети и внуки старели и умирали, тогда как я оставался молодым. Так проходила вся моя жизнь. Я видел, как нарастали и откатывали в прошлое бесчисленные волны поколений. Каждый раз, когда я задумываюсь, перед моим внутренним взором пролетают, как снежинки, тысячи лиц. Процветали и приходили в упадок государства, крепли и рушились империи, всеми давно забытые. Герои жили и умирали; моря высыхали, пустыни орошались и зеленели, ледники таяли, горы превращались в холмы. А я продолжал существовать – почти сто тысяч лет – изучая человечество и стараясь как можно меньше обращать на себя внимание. Результатом стал мой великий труд, «История человека».

Сам я не менялся – но проходили века, и человеческая раса развивалась. Мужчины и женщины становились выше и стройнее. С каждым столетием черты их лиц становились все более утонченными и выразительными, их мозг – крупнее и восприимчивее. Таким образом я, Генри Ревир, homo sapiens двадцатого столетия, превратился сегодня в ходячий рудимент – в примитивного урода, немного более продвинутого по сравнению с неандертальцем, но, по существу, не более чем предка современного человека.

Я – живое ископаемое, музейная редкость, драгоценный экспонат, охраняемый обществом и лишенный возможности выбирать жизнь или смерть. Именно это явился объяснять мне доктор Джонс – так, как если бы я был умственно отсталым ребенком. Как всегда, он вел себя настолько любезно и дружелюбно, насколько умел, но при этом проявлял необычную настойчивость. Через некоторое время он удалился и оставил меня наедине с самим собой – в той мере, в какой одиночество возможно под непрестанным наблюдением дюжины невидимых смотрителей.

Убить себя труднее, чем может показаться на первый взгляд. Я тщательно рассматривал этот вопрос, изучая потенциальную смертоносность каждого из предметов, находящихся в моем распоряжении. Но мои смотрители сверхъестественно внимательны. Ничто в этом доме не смогло бы даже поставить мне синяк. Когда я выхожу из дома – мне предоставлена такая привилегия – отражатели гравитации не позволяют мне пользоваться преимуществами возвышенностей, а в условиях нынешней изощренно организованной цивилизации нет опасных транспортных средств или тяжелого оборудования, с помощью которых я мог бы нанести себе травму.

В конечном счете, мне остается надеяться только на свои собственные ресурсы. У меня возникла идея. Сегодня ночью я крепко обхвачу голову руками и попробую сломать себе шею…

Как всегда, пришел доктор Джонс, поглядывая на меня с привычной укоризной: «Генри Ревир, всех нас беспокоит ваша неудовлетворенность. Почему вы не можете смириться с жизнью – такой, какой всегда была ваша жизнь?»

«Потому что мне скучно! Я все испытал. Нет никакой возможности столкнуться с чем-то новым, неожиданным, удивительным! Я настолько привык к любым последовательностям событий, что мог бы с уверенностью предсказывать будущее!»

На этот раз Джонс отнесся к моим словам серьезнее, чем обычно: «Вы – наш гость. Вы должны понимать, что наш долг заключается в обеспечении вашей безопасности».

«Но мне не нужна безопасность! Я хочу, чтобы меня избавили от безопасности!»

Доктор Джонс игнорировал мои слова: «Вам придется заставить себя сотрудничать. В противном случае… – он сделал многозначительную паузу, – вы будем вынуждены принять меры, не вполне совместимые как с вашим, так и с нашим достоинством».

«Никакое унижение не может быть несовместимо с моим достоинством, – с горечью возразил я. – Какое достоинство может сохранять животное в зоопарке?»

«В сложившейся ситуации нет ни вашей, ни нашей вины. Все мы обязаны оптимально выполнять свои функции. В настоящее время ваша функция заключается в том, чтобы служить незаменимой связью настоящего с прошлым».

Джонс ушел. Я снова остался наедине с моими мыслями. Угрозы Джонса завуалированы – но, тем не менее, вполне очевидны. Меня предупредили о том, что дальнейшие попытки самоубийства приведут к применению дополнительных средств сдерживания.

Я вышел на террасу и стоял, глядя в морской горизонт – туда, где Солнце заходило за грядой пламенеющих золотом облаков. Я ощущал отверженность – настолько чудовищную, что у меня захватило дыхание. Я окончательно устал от чуждого мне мира, но мне отказывали в возможности его покинуть. Всюду, куда ни посмотри, передо мной открывались перспективы смерти: глубины океана, высоты скалистого обрыва, пульсирующая огнями энергия города. Смерть была привилегией, даром судьбы, наградой – и мне в ней отказывали.

Вернувшись в кабинет, я просмотрел несколько старых географических карт. В доме наступила тишина – такая, как если бы я действительно был один. Но я знал, что это не так. За непроницаемыми для меня стенами бесшумными шагами передвигались смотрители – с их стороны стены выглядели прозрачными. Невесомые ажурные сети искусственной нервной ткани наблюдали за мной над различными участками помещения. Мне достаточно было сделать внезапное движение – и меня снова парализовал бы анестезирующий луч.

Вздохнув, я обмяк в кресле. Приходилось сделать неизбежный, неопровержимый вывод: мне никогда не удалось бы убить себя самостоятельно. Значит, я должен смириться с невыносимым существованием? Я сидел, мрачно глядя на перламутровую стену, следившей за каждым моим поползновением.

Нет, я никогда не подчинюсь! Нужно найти какое-то не зависящее от меня средство, какую-то разрушительную силу, способную нанести удар без предупреждения – молнию, лавину, землетрясение.

Стихийные катастрофы, однако, были для меня полностью недостижимы и даже непредсказуемы.

Я рассмотрел возможность радиоактивного облучения. В первые десятилетия развития атомной промышленности радиоактивные отходы иногда захороняли под землей, а иногда смешивали с бетоном и погружали на дно океана. Если бы только я мог… – нет. Доктор Джонс вряд ли позволит мне раскапывать шахты в пустыне или спускаться на морское дно, причем излучение отходов вряд ли сохранило свою смертоносность по прошествии тысячелетий.

Нужно найти какое-нибудь другое стихийное бедствие, жертвой которого я мог бы оказаться. Если бы, например, я знал заранее о времени и месте падения какого-нибудь большого метеорита…

Мысль о метеорите пробудила почти забытое воспоминание. Я выпрямился в кресле. И тут же, понимая, что очень проницательные умы делали выводы на основе жестикуляции и выражения лица, я снова расслабился, изображая бессильное отчаяние.

Тем временем под угрюмой маской лица мой ум лихорадочно работал, восстанавливая в памяти события древности. Это было слишком давно – обстоятельства оставались расплывчатыми. Но подробности можно было найти в моей многотомной «Истории человека».

Необходимо отвести от себя подозрения всеми возможными способами. Я зевнул, притворяясь бесконечно уставшим и раздраженным. Напустив на себя выражение капризного уныния, я взял коробку с пронумерованными стержнями – мой архив. Опустив один из стержней в отверстие перед смотровым экраном, я принялся просматривать информацию, записанную на молекулярном уровне.

Кто-нибудь мог наблюдать за тем, какими данными я интересовался. Поэтому я блуждал в информационном пространстве, консультируясь со статьями и эссе, никак не связанными с моей идеей. «Происхождение и кульминация развития дифирамбов», «Калмыцкие тираны», «Новый Камелот, 18119 г. от Р.Х.», «Эстеотика», «Пещеры Фригии», «Изучение Марса», «Запуски спутников». На экран, содержавший данные о запусках спутников, я бросил лишь беглый взгляд – было бы непредусмотрительно проявлять более чем мимолетный интерес. Но тем, что я прочел, подтвердилось предположение, зародившееся в глубине моей памяти.

Это случилось в двадцатом веке – на протяжении срока, который соответствовал бы нормальной продолжительности моей жизни.

В одной из заметок о запуске спутников говорилось:

«Сегодня на орбиту вокруг Земли выведен «Гесперус», новейший из автоматизированных спутников. Этот огромный механизм будет кружиться над экватором на высоте более чем полутора тысяч километров, где атмосферное сопротивление настолько ничтожно, что им пренебрегают при расчетах. Тем не менее, это сопротивление существует: по оценкам специалистов, примерно через сто тысяч лет «Гесперус» замедлится настолько, что ему придется вернуться на Землю.

Будем надеяться, что никто из обитателей будущей Земли не пострадает, когда «Гесперус», наконец, упадет».

Я хмыкнул и беззвучно выругался. Безмозглое сентиментальное пожелание! Будем надеяться, что по меньшей мере один из обитателей нынешней Земли пострадает достаточно, чтобы исчезнуть с лица той же Земли!

Я продолжал просматривать страницы монументального труда, на который я потратил невероятное количество времени. Я послушал акваклавную музыку эпохи древней Политихоокеанской империи и прочел несколько страниц «Восстания Манитобы», после чего, позевывая и притворяясь проголодавшимся, заказал ужин.

Завтра нужно будет найти подробные данные и освежить в памяти орбитальную математику.

«Гесперус» упадет в Тихий океан в пункте с широтой 0° 0» 0.00» ± 0.1» и долготой 141° 12» 36.9» ± 0.2» в 2 часа 22 минуты 18 секунд после стандартного полудня, 13 января следующего года. Он будет падать со скоростью примерно 1600 километров в час, и я надеюсь находиться в этом месте и в это время, чтобы поглотить какую-то процентную долю его кинетической энергии.

Уточнение цифр заняло у меня семь месяцев. Учитывая необходимые меры предосторожности, притворство и сложность расчетов, семь месяцев – не такой уж продолжительный срок достижения полученных результатов. У меня нет никаких оснований предполагать, что мои расчеты недостаточно точны. Исходные данные зарегистрированы исключительно аккуратно, причем отсутствуют какие-либо переменные факторы или отклонения, способные привести к дополнительной погрешности.

Я принял во внимание световое давление, гистерезис и метеоритную пыль, а также все реформы календаря, проведенные за прошедшие тысячелетия. Я откорректировал результаты с учетом возмущений, предусмотренных теориями Эйнштейна, Гамбаде и Кольбинского. Что еще могло бы вызвать смещение «Гесперуса»? Плоскость его орбиты совпадает с экваториальной плоскостью, то есть находится южнее траекторий взлета и посадки космических кораблей; о «Гесперусе» забыли давно и надежно.

Последнее упоминание о «Гесперусе» появилось примерно через одиннадцать тысяч лет после его запуска. Я нашел сообщение, согласно которому его положение на орбите и скорость точно соответствовали теоретическим предпосылкам. Таким образом, я могу быть уверен в том, что «Гесперус» упадет по расписанию.

Самое забавное во всей этой истории – тот факт, что никто, кроме меня, не подозревает о надвигающейся катастрофе.

Сегодня девятое января. Слева и справа перекатываются убеленные барашками протяжные синие валы. Наверху – голубое небо и ослепительно-белые облака. Яхта тихо скользит на юго-запад, примерно в направлении Маркизских островов.

Доктор Джонс не выразил энтузиазма по поводу моего океанского плавания. Сперва он пытался отговорить меня от этого «каприза», но я настаивал, напоминая ему о том, что в принципе я оставался свободным человеком. Ему пришлось уступить.

Грациозная, быстроходная яхта кажется хрупкой, как мотылек. Когда мы разрезаем длинные волны, однако, нет никаких сотрясений или вибрации – только ощущение мягкого, плавного подъема. Если бы я попытался броситься за борт, меня ожидало бы очередное разочарование. Здесь меня стерегут так же внимательно, как и в моем доме. Но впервые за многие годы моя вечная подавленность разрядилась, я счастлив. Доктор Джонс это замечает и одобряет.

Прекрасная погода! Синее море, яркое солнце, воздух – свежий и бодрящий настолько, что я почти ощущаю сожаление по поводу необходимости покончить с собой. Тем не менее, у меня появился редкий шанс, я обязан им воспользоваться. Жаль, что доктору Джонсу и команде яхты придется умереть вместе со мной. Тем не менее, что они потеряют? Очень мало. Несколько коротких лет. Они взяли на себя этот риск, когда согласились стать моими надзирателями. Я позволил бы им выжить, если бы это зависело от меня – но у меня нет такой возможности.

Я потребовал, чтобы мне предоставили командование яхтой, и по меньшей мере формально мое требование выполнили. То есть я могу прокладывать курс и определять скорость движения. Доктор Джонс наблюдает за происходящим со снисходительной усмешкой, довольный тем, что я заинтересовался чем-то кроме моих внутренних проблем.

Двенадцатое января. Завтра – последний день моей жизни. Сегодня утром мы преодолели несколько ливневых шквалов, но впереди тучи уже развеялись. Можно надеяться, что завтра будет хорошая погода.

Я приказал замедлиться до самого малого хода, так как до пункта назначения осталось всего несколько сот километров.

Тринадцатое января. Я в напряжении, я бдителен, мое восприятие обострено. Весь мой организм наэлектризован. Сегодня, в день моей смерти, жить хорошо! И почему? Потому что я наконец чего-то жду, к чему-то стремлюсь, на что-то надеюсь.

Я стараюсь скрывать эйфорию. Доктор Джонс исключительно проницателен. Не хотел бы, чтобы он начал что-то подозревать теперь, на последнем этапе плавания.

Уже полдень. Черед два часа и двадцать две минуты состоится мое свидание с «Гесперусом». Яхта легко дрейфует по волнам. Светящейся точкой на карте обозначено ее местонахождение – всего лишь в нескольких километрах от пункта назначения. Двигаясь с прежней скоростью, мы прибудем туда примерно через два часа пятнадцать минут. После чего я остановлю яхту и подожду…

Яхта остановилась посреди океана. Координаты точно соответствуют расчетным: широта 0° 0» 0.00», долгота 141° 12» 36.9». Погрешность может составлять не больше одного-двух метров. Моя грациозная яхта с непроизносимым названием находится в центре мишени. Ждать осталось только пять минут.

Доктор Джонс выходит из кабины и с любопытством изучает мое лицо: «Возникает впечатление, что вы чем-то очень возбуждены, Генри Ревир».

«Да, я возбужден, я взбодрился. Плавание доставляет мне большое удовольствие».

«Превосходно! – Джонс подходит к карте. – Почему же мы остановились?»

«Я решил полюбоваться на океан в тишине и покое. Вы куда-то торопитесь?»

Проходит время – минуты, секунды. Я смотрю на хронометр. Доктор Джонс прослеживает направление моего взгляда. Он вдруг о чем-то вспомнил – нахмурился, подошел к телеэкрану: «Прошу прощения, я хотел бы кое-что увидеть. Вас это тоже может заинтересовать».

На экране – безжизненные песчаные барханы.

«Пустыня Калахари, – поясняет Джонс. – Смотрите!»

Я смотрю на хронометр. Осталось десять секунд – пять – четыре – три – две – одна. Нарастающий свист, рев, удар, взрыв! Все это – на телеэкране. Яхта спокойно покачивается на волнах.

«Так закончил свой век „Гесперус“, – говорит доктор Джонс. – Точно по расписанию!»

Он смотрит на меня – я обмяк и прислонился к перегородке. Джонс прищурился, взглянул на хронометр, на карту, на телеэкран, снова на меня: «А, теперь я понимаю! Вы хотели всех нас убить!»

«Да, – бормочу я, – всех».

«Ага! Варвар!»

Я не обращаю внимания на его реакцию: «В чем я просчитался? Я учитывал все факторы. Энтропическую потерю массы, лунное притяжение – я знаю орбиту „Гесперуса“, как свои пять пальцев. Каким образом он переместился так далеко?»

В глазах доктора Джонса зажглись злорадные огоньки: «Значит, вам известна орбита „Гесперуса“?»

«Да. Во всех ее аспектах».

«И, по-вашему, спутник переместился?»

«Другого объяснения не может быть. Спутник был выведен на экваториальную орбиту. А теперь он упал в пустыне Калахари».

«Нужно было учитывать два тела».

«Два?»

«Спутник как таковой – и Землю».

«Земля постоянна… не меняется…» – медленно, неуверенно говорю я; меня посетила ужасная мысль.

А доктор Джонс – впервые на моей памяти – смеется! Неприятный, режущий уши звук. «Земля постоянна, она не меняется? Вы забыли о либрации полюсов. Орбита „Гесперуса“ не изменилась. Но Земля под ним переместилась».

«Да! Какой я глупец!»

«Бесчувственный, кровожадный глупец! Вам невозможно доверять!»

Я бросаюсь на Джонса – и успеваю огреть его кулаком в лицо прежде, чем теряю сознание, пораженный анестетическим лучом.

РУКОВОДСТВО ДЛЯ ПРАКТИЧНЫХ ЛЮДЕЙ

Ральф Бэнкс, главный редактор ежемесячного журнала «Популярные ремесла» – коренастый коротышка с круглой розовой физиономией и короткой стрижкой военного образца – отличался весьма энергичными манерами. Он носил габардиновые костюмы и галстуки-бабочки и жил в Вестчестере с женой, тремя детьми, ирландским сеттером и парой сиамских кошек. Подчиненные уважали Бэнкса, хотя было бы преувеличением сказать, что он им нравился.

В основе характера Бэнкса лежала практичность: умение безошибочно отличать добротное от поддельного, целесообразное от бессмысленного. Практичность имела большое значение при выполнении его обязанностей, без нее он не продержался бы на работе дольше одного дня. Сидя за столом в редакции, Бэнкс имел дело с бесконечным потоком статей, идей, набросков, фотографий и действующих моделей, и все это он должен был оценивать с первого взгляда. Рассматривая чертеж дома, гаража, жаровни для барбекю, орхидариума, океанского судна, планера или катамарана, он немедленно представлял себе проект в завершенном виде, соответствующем или не соответствующем его функциональному назначению – интеллектуальное достижение, с не меньшим успехом доступное ему в отношении технических чертежей газовых турбин, гидравлических домкратов, любительских телескопов, электромагнитных муфт, монорельсовых систем и одноместных подводных лодок. Ему достаточно было просмотреть перечень ингредиентов гербицида, антифриза, симпатических чернил, мелкозернистого проявителя, синтетического корма для скота, глазури для керамики или краски на резиновой основе, чтобы предсказать эффективность этого состава. У него под рукой всегда были технические условия обслуживания и эксплуатационные характеристики автомобилей «Стутз», «Беркат», «Мерсер», «Стернберг», «Добл», «Стэнли стимер», «Бугатти», «Ягуар», «Порше», «Нэш-Хили» и «Пегасо», не говоря уже о таких моделях, как «Форд», «Шевроле», «Кадиллак», «Паккард» и «Крайслер империал». Бэнкс умел изготовлять садовую мебель, ковать медь, полировать агаты, ткать высококачественный твид, чинить часы, фотографировать амеб, литографировать, наносить батик, гравировать на стекле, выявлять подделки инфракрасным фонарем и надолго выводить из строя противников значительно тяжелее себя. Разумеется, Бэнкс поручал значительную часть работы экспертам и редакторам специализированных рубрик, но в конечном счете ответственность нес Бэнкс. Оплошности сопровождались насмешками конкурентов и язвительными письмами читателей – Бэнкс редко ошибался. Двенадцать лет редактор Бэнкс держал в руках бразды правления этим бедламом и настолько отточил навыки, что непосвященный мог бы принять его за ясновидящего – теперь он мог слегка расслабиться, получая удовольствие от работы, и позволял себе время от времени развлекаться. Его любимое развлечение заключалось в коллекционировании странных и причудливых изобретений.

Каждое утро секретарша сортировала почту; когда Ральф Бэнкс заходил к себе в кабинет, все поступившие материалы были уже распределены по категориям. Особая большая корзина была обозначена надписью «ЧОКНУТЫЕ». Именно в ней редактор Бэнкс находил редчайшие, самые драгоценные экспонаты для своего собрания.

Во вторник утром, 27 октября, дела шли своим чередом. Бэнкс зашел в кабинет, повесил на крючки пальто и шляпу, уселся, привычно пододвинув стул к столу, ослабил туго затянутый пояс и отправил в рот темно-зеленую желейную конфету. Взглянув на подготовленное секретаршей расписание, он обнаружил, что в десять часов утра его должен был посетить Сет Р. Фрамус, высокопоставленный консультант Комиссии по атомной энергии, согласившийся опубликовать статью об атомных электростанциях. Фрамус, пользовавшийся допуском к секретной документации, предложил нечто вроде «запланированной утечки информации», намекнув на некоторые новые, довольно-таки неожиданные проекты. Такая статья повысила бы престиж «Популярных ремесел» и добавила бы красивое перо к плюмажу редактора Бэнкса.

Бэнкс нажал клавишу внутренней связи: «Лоррена!»

«Да, господин Бэнкс».

«Сегодня в десять зайдет Сет Фрамус. Я хотел бы его видеть, как только он появится».

«Хорошо».

Бэнкс вернулся к просмотру почты. Прежде всего, конечно, он проверил содержимое корзины «ЧОКНУТЫЕ». Сегодня утром таких материалов было немного. Вечный двигатель… но Бэнкс устал от такого рода изобретений. В его собрании их было предостаточно… А, это уже лучше! Хронометр для слепых, закреплявшийся на лбу. Уколы иглы оповещали владельца по прошествии каждых пятнадцати минут, а небольшой молоточек ударял по черепу от одного до двенадцати раз по наступлении каждого часа… Еще в корзине лежал план орошения Долины Смерти посредством установки конденсирующего облака оборудования вдоль хребта Панаминт… Далее – рукопись на шагренированной бежевой бумаге, озаглавленная «Что прячется под маской: руководство для практичных людей».

Ральф Бэнкс поднял брови и взглянул на записку, подшитую скрепкой к титульному листу:

«Уважаемый господин редактор!

На протяжении своей долгой жизни я научился тому, что чрезмерная скромность не приносит существенных выгод. Поэтому не стану скрываться под маской самоуничижения и не буду «стесняться в выражениях», как говорится. Находящийся перед Вами документ – величайший вклад в сокровищницу человеческих знаний. По существу, он выбивает опоры из-под всей основы нашего существования, лишает нас оплота, на котором зиждется нравственный распорядок жизни. Последствия – неопровержимые фактические выводы – станут разрушительным потрясением для всех, кроме нескольких редких индивидуумов. Вы сами убедитесь в том – и мне вряд ли следует дополнительно подчеркивать это обстоятельство – что к этой области знаний не следует относиться легкомысленно! Поэтому в предисловии я привожу краткое описание методов, сопровождающееся сводкой моих собственных наблюдений, с тем, чтобы заранее предупредить каждого, кто стремится удовлетворить поверхностное любопытство, свойственное дилетантам. Вы спросите: почему я выбрал Ваше периодическое издание с целью публикации моей работы? Отвечу откровенно. Ваш журнал посвящен практическим приложениям мысли; Вы – практичный человек, а моя работа представлена в форме практического руководства. Могу прибавить также, что некоторые другие журналы, редактируемые на столь способными людьми, вернули мой труд, объясняя свой отказ вежливыми, но бессодержательными отписками.

С искренним уважением,

Энгюс Макилвейн.

Отправлено из архивного отдела Смитсоновского института в Вашингтоне, округ Колумбия».

«Интересное письмо!» – подумал Бэнкс. Несомненно, документ относился к категории «чокнутых», но при этом отличался любопытным стилем… Бэнкс взглянул на рукопись, пролистал несколько страниц. Типографские навыки Макилвейна заслуживали похвалы. С обеих сторон он оставил двухдюймовые поля шагренированной бежевой бумаги. В черном тексте параграфов некоторые предложения были выделены красным шрифтом, а иногда и подчеркнуты лиловыми чернилами. В левом поле время от времени появлялись зеленые звездочки, дополнительно отмечавшие важность того или иного утверждения. Все это, вместе взятое, создавало колоритный, драматический эффект.

Бэнкс вернулся к началу рукописи и прочел несколько предложений:

«У меня возникали серьезные опасения, но я терпеть не могу трусость, готовность отступать перед трудностями. Невозможно спорить с тем, что Маскерейн – безоговорочное зло. Но Маскерейн – это знание, а человеку не подобает отказываться от знаний. Кто может сказать наверняка? Может быть, в конечном счете это принесет какую-то пользу. Огонь принес человечеству больше пользы, чем вреда; опасные взрывчатые вещества оказались полезными, и в конечном счете можно надеяться, что полезной станет атомная энергия. Поэтому – так же, как Эйнштейну пришлось преодолеть опасения и заставить себя вывести формулу E = mc^2, я заставляю себя изложить результаты своих экспериментов».

Бэнкс ухмыльнулся. Самый что ни на есть чокнутый псих, чистопородный! Редактор нахмурился, однако: «Отправлено из отдела архивов Смитсоновского института». В этом чувствовалось какое-то несоответствие… Бэнкс продолжал читать, пропуская иные параграфы, но уделяя особое внимание то какой-нибудь строке, то заинтересовавшей его фразе:

« – процесс, при котором ты всматриваешься вглубь, глубже, еще глубже, напрягаясь, заставляя себя, а затем, достигнув предела, словно разворачиваешься на месте и смотришь наружу…»

Бэнкс внезапно поднял голову – прозвучал зуммер внутренней связи. Он нажал клавишу.

Послышался голос Лоррены: «Консультант Сет Фрамус уже здесь, господин Бэнкс».

«Попроси его присесть и подождать, пожалуйста, – отозвался Бэнкс. – Я приму его сию минуту».

Лоррена, уже готовая пригласить Фрамуса пройти в кабинет, удивилась. Фрамус тоже, судя по всему, слегка удивился, но терпеливо уселся на стул, похлопывая по колену сложенной вчетверо газетой.

Бэнкс вернулся к просмотру рукописи:

«Здесь бывает очень тихо и спокойно – но только тогда, когда Эго может прятаться за вышеупомянутыми вязкими молочными столбами. Здесь легко заблудиться, в самом повседневном смысле слова. Что может быть смехотворнее, трагичнее? Стать узником самого себя, если можно так выразиться!»

Бэнкс вызвал секретаршу: «Соедините меня со Смитсоновским институтом».

«Да, господин Бэнкс!» – Лоррена взглянула на Сета Фрамуса: расслышал ли он слова редактора? Он их слышал – и стал еще чаще постукивать газетой по колену.

Тем временем Бэнкс перелистывал страницы:

«Естественно, меня это никогда не останавливало. Я не позволял себе поддаваться, сдерживал нервную дрожь и позывы к рвоте – и продолжал. Должен отметить при этом, что мне вполне удавалась приходить и уходить, возвращаясь с несколькими красными устройствами, причем многие из них все еще оставались теплыми».

Звонок заставил Бэнкса вздрогнуть. Он ответил с некоторым раздражением: «Да, Лоррена?»

«Смитсоновский институт, господин Бэнкс».

«О! Алло? Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из отдела архивов, э… если это возможно, с господином Макилвейном?»

«Одну минуту, – отозвался женский голос. – Сегодня в архиве работает господин Криспин».

Бэнкса соединили с Криспином. Редактор представился; Криспин поинтересовался: «Чем я могу быть полезен?»

«Я хотел бы поговорить с Энгюсом Макилвейном», – объяснил Бэнкс.

Криспин был очевидно озадачен: «С Макилвейном? В каком отделе он числится?»

«В отделе архивов, насколько мне известно».

«Странно, не припомню… Конечно, у нас выполняется ряд особых проектов – приглашены группы исследователей и тому подобное».

«Не могли бы вы, пожалуйста, проверить поточнее?»

«Разумеется, господин Бэнкс – если это необходимо…»

«Я был бы очень признателен, если бы вы могли это сделать, после чего позвонили бы мне за мой счет. Или я мог бы просто подождать на линии».

«Это займет пять или десять минут».

«Замечательно! Я подожду».

Бэнкс нажал клавишу внутренней связи: «Не клади трубку, Лоррена, и свяжи меня с Криспином снова, как только он вернется».

Лоррена покосилась на Сета Фрамуса, уже начинавшего раздраженно поджимать губы: «Хорошо, я так и сделаю, господин Бэнкс».

Сет Р. Фрамус вежливо спросил: «Хотел бы поинтересоваться – что редактору Бэнксу понадобилось в Смитсоновском институте?»

Лоррена развела руками: «Не могу сказать, господин Фрамус… Надо полагать, возник какой-то важный вопрос. Раньше он просил меня сразу провести вас в кабинет».

«Ммф!» – Фрамус развернул газету.

Бэнкс просматривал последние страницы рукописи: «А теперь – неизбежный вывод. Он исключительно прост: очевидно, что все мы – жертвы кошмарной шутки…»

Бэнкс перевернул последнюю страницу:

«Для того, чтобы продемонстрировать это на собственном опыте…»

Прожужжал зуммер внутренней связи; Лоррена сказала: «Господин Криспин снова на линии. Кроме того, мне кажется, что господин Фрамус очень спешит, господин редактор».

«Я приму его сию минуту, – повторил Бэнкс. – Попросите его, пожалуйста, еще немного подождать». Бэнкс приложил к уху телефонную трубку: «Алло, господин Криспин?»

«Очень сожалею, господин Бэнкс – у нас не работает человек по имени Энгюс Макилвейн».

Бэнкс задумчиво почесал в затылке: «Возможно, он пользуется псевдонимом».

«В таком случае, надо полагать, он желает остаться неизвестным», – вежливо предположил Криспин.

«Скажите мне вот что. Если бы я написал Энгюсу Макилвейну в отдел архивов, кто получил бы мое письмо?»

Криспин рассмеялся: «Никто, господин Бэнкс! Вам вернули бы письмо. Просто потому, что у нас нет никакого Макилвейна. Если, конечно, кто-нибудь не договорился заранее о том, чтобы ему передавали такие письма… Подождите-ка! Может быть, я знаю, о ком вы спрашиваете. В том случае, разумеется, если это действительно псевдоним…»

«Очень хорошо. Не могли бы вы соединить меня с ним?»

«Как вам сказать, господин Бэнкс… Думаю, мне следовало бы сначала поговорить с ним об этом. Возможно… ведь он желает сохранить анонимность, вы же понимаете».

«Не могли бы вы, пожалуйста, убедиться в том, что это и есть человек, называющий себя Энгюсом Макилвейном, и попросить его позвонить мне за мой счет?»

«Да, это я могу сделать, господин Бэнкс».

«Очень вам благодарен».

Бэнкс приготовился нажать клавишу внутренней связи. Ему давно пора было принять консультанта Фрамуса… Но просмотр рукописи почти закончился – оставалось прочесть лишь несколько параграфов… Кто бы он ни был, Макилвейна следовало признать первосортным кандидатом в пациенты сумасшедшего дома; тем не менее, у него был талант – способность к настойчивому убеждению. Бэнкс интересовался когда-то – весьма поверхностно – психологическими нарушениями; ему было известно, что галлюцинации нередко создают впечатление устрашающей реальности. Несомненно, Макилвейну были свойственны, в той или иной мере, признаки всевозможных психических расстройств… «Что ж, – думал Бэнкс, – посмотрим, каким образом он рекомендует сорвать маску с „чудовищного издевательства над человечеством“; проверим, насколько эффективны его инструкции по проникновению в Маскерейн…»

«Демонстрация этого презренного, ужасного обмана – простая и безошибочная – занимает всего несколько минут. Если вы достаточно отважны – точнее говоря, достаточно безрассудны – чтобы избавиться от ослепляющих вас успокоительных шор, последуйте моим указаниям.

Прежде всего запаситесь следующим: кувшином или графином чистой воды, шестью стаканами, шестью булавками, стальной вязальной спицей, квадратным куском матового черного картона со стороной 122 сантиметра…»

Лоррена вызвала Бэнкса по линии внутренней связи: «Господин Фрамус говорит, что…»

«Попроси его подождать, – поспешно откликнулся Бэнкс. – И сделай список, Лоррена. Мне нужны литр воды в стеклянном кувшине, шесть стаканов, стальная вязальная спица и большой лист черного картона. Возьми все это в отделе художественных ремесел – причем нужен матовый, а не блестящий черный картон. И еще – белый мел, банку эфира…»

«Вы сказали – эфира – господин Бэнкс?»

«Да-да, именно эфира».

Лорена поспешно записывала; тем временем Бэнкс продолжал перечислять материалы: «Мне потребуется небольшое количество красной и желтой масляной краски. Краска тоже найдется в художественном отделе. Еще – дюжина новых гвоздей, больших, длинных. Бутылка высококачественных, сильно пахнущих духов. И полкило риса. Все понятно?»

«И полкило риса – да, редактор».

«Какого черта ему понадобилась вся эта дрянь?» – прорычал Фрамус.

«Не имею ни малейшего представления, – торопливо ответила Лоррена. – Прошу меня извинить на некоторое время, господин Фрамус. Нужно все это собрать и принести редактору».

Она выбежала из приемной. Фрамус приподнялся – он никак не мог решить, как ему следовало себя вести: еще подождать или выйти из приемной, хлопнув дверью? В конце концов он снова опустился на стул – теперь он хлопал газетой по колену громко и размеренно: еще пятнадцать минут, и с него хватит!

Тем временем Бэнкс, сидя в кабинете, перешел к последнему параграфу рукописи:

«Выполнив эти инструкции, вы преодолеете иллюзорные препоны зрения, ориентации, замешательства и воображаемой боли. Вы обнаружите сдвоенные каналы – я предпочитаю называть их „артериями“. Любой из них позволит безопасно проникнуть внутрь Кордона, и там вы сможете наблюдать за прогрессиями – за событиями, наполняющими отвращением при одной мысли об обратном пути, но заставляющими отшатнуться от еще большего отвращения».

И это было всё. На этом рукопись кончалась.

Лоррена, с помощью подростка-посыльного из отдела художественных ремесел, принесла перечисленные предметы и материалы.

«Господин Бэнкс! – сказала при этом секретарша. – Может быть, мне не следовало бы об этом упоминать, но господин Фрамус уже готов взорваться от нетерпения».

«Я приму его сию минуту, – пробормотал Бэнкс. – Сию минуту».

Лоррена вернулась в приемную. Оглянувшись через плечо, она успела заметить, что Бэнкс наливал воду в каждый из шести стаканов.

Пятнадцать минут прошли. Сет Р. Фрамус поднялся на ноги: «Прошу прощения, барышня – я просто не могу больше ждать».

«Господин Бэнкс сказал, что сможет принять вас сию минуту, – встревожилась Лоррена. – Думаю, что он занят какой-то экспериментальной демонстрацией…»

Фрамус тихо сказал: «Хорошо, я подожду еще минуту». Он снова опустился на стул, крепко сжимая газету в кулаке.

Минута прошла.

«Здесь чем-то странно пахнет», – пожаловался Сет Р. Фрамус.

Лоррена понюхала воздух и смутилась: «Наверное, это принесло ветром с реки…»

«И почему там такой шум?» – удивился Фрамус, глядя на дверь кабинета.

«Не знаю, – призналась Лоррена. – Как правило, у редактора тихо».

«Как бы то ни было, – сказал Фрамус, – я больше не могу ждать». Он нахлобучил шляпу на голову: «Господин Бэнкс может позвонить мне, когда освободится».

Фрамус вышел из приемной.

Лоррена сидела, прислушиваясь к звукам, доносившимся из кабинета редактора: судя по всему, там журчала вода, но к журчанию примешивался какой-то шипящий звук – как если бы что-то жарилось на сковороде. Затем послышался голос Бэнкса, приглушенный и огорченный; затем раздался кратковременный рев – будто кто-то приоткрыл дверь, ведущую в двигательный отсек судна, и тут же закрыл ее.

Кто-то что-то пробормотал, наступила тишина.

Прозвенел телефон. «Приемная редактора Бэнкса», – подняла трубку Лоррена.

Говорил Криспин из Смитсоновского института: «Не могли бы вы соединить меня с господином Бэнксом? Я нашел человека, с которым он хотел поговорить».

Лоррена вызвала Бэнкса по линии внутренней связи.

«Алло, господин Бэнкс?» – теперь вместо Криспина по телефону говорил другой человек: самым глубоким, самым печальным голосом из всех, какие когда-либо слышала Лоррена.

«Он еще не поднял трубку», – объяснила секретарша.

«Скажите редактору, что ему звонит Энгюс Макилвейн-Хантер».

«Я так и сделаю, господин Хантер, как только он отзовется». Лоррена снова вызвала Бэнкса: «Он не отвечает… Наверное, он куда-то вышел на минуту».

«Что ж, все это не так уж важно. Хотел бы я знать, прочел ли он мою рукопись?»

«Насколько мне известно, он ее прочел, господин Хантер. И она его весьма заинтересовала».

«Хорошо! Сообщите ему, пожалуйста, что последние две страницы он получит завтра. Я забыл их вложить в конверт, а они имеют огромное значение – решающее значение, можно сказать… В качестве противодействующего средства…»

«Я так ему и скажу, господин Хантер».

«Большое спасибо».

Лоррена снова вызвала кабинет Бэнкса, после чего подошла к двери, постучалась, заглянула внутрь. Материалы и предметы, которые просил принести редактор, были разбросаны на столе и вокруг стола в полном беспорядке. Самого Бэнкса в кабинете не было. Скорее всего, он вышел в коридор через боковую дверь, чтобы налить себе кофе.

Лоррена вернулась в приемную, села за стол и стала ждать возвращения Бэнкса. Через некоторое время она достала пилочку для ногтей и занялась маникюром.

ДОМАШНИЕ ГОСПОДА

I

Двое не говорили ни слова, но их явно что-то нервировало до крайности. Один, по имени Каффридж, поднялся на ноги и стал торопливо прохаживаться из угла в угол. Подойдя к окну, он взглянул на небо в направлении далекой звезды BGD 1169. Его гость, Ричард Эмерсон, волновался еще больше. Бледный, он обмяк в кресле, тяжело дыша и поблескивая широко открытыми глазами.

В полном молчании и в отсутствие каких-либо происшествий невозможно было сказать, чтó именно вызывало у присутствующих такую тревогу. Они находились в обычной гостиной пригородного дома, отличавшейся разве что изобилием сувениров, причудливых редкостей и прочих безделушек, закрепленных на стенах, заполнявших полки и подвешенных с потолка.

Услышав скребущиеся звуки, Каффридж отвернулся от окна и резко позвал: «Сарвис!»

Белый кот с черными пятнами, азартно точивший когти о резную стойку из тропического дерева, прижал уши, но продолжал свое преступное занятие.

«Мерзавец! – Каффридж подхватил кота и вытолкнул его из гостиной через специальную „кошачью дверцу“, после чего вернулся к Эмерсону. – Похоже на то, что мы думаем об одном и том же».

Эмерсон крепко сжимал ручки кресла. «Как мне это не пришло в голову раньше?» – пробормотал он.

«Странная ситуация! – отозвался Каффридж. – Ума не приложу, чтó мы могли бы с этим сделать».

«Слава богу, теперь я не несу за это никакой ответственности!» – глухо произнес Эмерсон. Через несколько секунд он прибавил: «Я не вернусь в космос. По меньшей мере, не в ближайшие годы».

Каффридж взял небольшую белую кассету, содержавшую отчет Эмерсона: «Хотите пойти со мной?»

Эмерсон покачал головой: «Мне больше нечего сказать. Я больше не хочу это видеть». Он указал на коробку кивком головы.

«Хорошо! – угрюмо кивнул Каффридж. – Сегодня это увидит совет директоров. После чего…»

Эмерсон улыбнулся – устало и цинично: «После чего – что?»

«Пусть меня повесят, если я знаю, что тут можно было бы сделать. Или даже что следовало бы сделать. Надо полагать, лучше всего предоставить решение этого вопроса кому-нибудь в правительстве».

Сарвис вернулся в гостиную через «кошачью дверцу» и тихонько сидел, пока Каффридж и Эмерсон раздумывали над возникшей проблемой.

II

Астрографическое общество функционировало в качестве бесприбыльной организации, посвятившей себя изучению внеземных объектов и космическим исследованиям. Взносы более чем миллиона действительных членов общества дополнялись доходом, извлеченным на основе различных патентов, особыми субсидиями, лицензионными сборами и гонорарами консультантов – в результате по прошествии многих лет финансовые возможности общества стали весьма существенными. Более десятка звездолетов, обозначенных сине-зеленым шевроном Астрографического общества, посещали неизведанные уголки Галактики, ежемесячный журнал общества пользовался популярностью как среди школьников, так и среди умудренных жизнью старцев, а в Астрографическом музее хранилось чудесное собрание самых разнообразных экспонатов со всех концов известной части Вселенной.

В оснащенном специализированным оборудованием куполе на крыше музея ежемесячно проводилось собрание совета директоров общества; совет рассматривал текущие дела, а также представленные с помощью виталископа отчеты исследовательских групп – видеозаписи со звуковым сопровождением. По прибытии на собрание Теодор Каффридж, председатель совета директоров, опустил в механизм виталископа кассету, содержавшую отчет капитана Ричарда Эмерсона, руководителя группы исследователей. Каффридж молча стоял – высокая мрачная фигура – пока не смолкли разговоры вокруг стола.

«Господа! – глуховатым невыразительным тоном произнес Каффридж. – Я уже просмотрел отчет Эмерсона. У меня он вызвал большое беспокойство – и, должен заметить, не меньшее беспокойство испытывает руководитель группы Эмерсон».

Каффридж помолчал. Директора с любопытством поглядывали на него. «Помилуйте, Каффридж! – сказал один из них. – Вы начали доклад в положительно заупокойном тоне».

Другой попытался пошутить: «Что случилось? Вторжение инопланетных роботов?»

«Хотел бы я, чтобы все было так просто», – отозвался Каффридж.

«Так что же?»

«Не тяните, Каффридж, не говорите загадками!»

«Мы вас слушаем, Теодор!»

Каффридж бледно улыбнулся – едва заметной улыбкой сожаления: «Отчет здесь – судите сами».

Он прикоснулся к переключателю; внутренние поверхности купола растворились в серой дымке, прояснились мутные разноцветные вихри – совет директоров превратился в скопление невидимых глаз и ушей посреди салона звездолета «Гея». Запись производилась сферическим устройством на навершии шлема Эмерсона. Директора видели то, что видел Эмерсон, и слышали то, что он слышал.

Из громкоговорителя послышался голос Эмерсона: «Мы находимся на орбите второй планеты звезды BGD 1169 в секторе IV созвездия Корабля Аргонавтов. Нас привлекла в эту систему последовательность волновых пакетов, излучаемых в фазе c^3. По всей видимости, такие сигналы свидетельствуют о существовании высокоразвитой технологической цивилизации – естественно, мы задержались, чтобы изучить это явление».

Изображение на стенах купола перемещалось по мере того, как Эмерсон поднимался по ступеням в рубку управления. В смотровом иллюминаторе директора смогли увидеть появившуюся внизу планету, ярко освещенную невидимым солнцем.

Эмерсон перечислил физические характеристики этого мира, сходные с характеристиками Земли: «Судя по всему, атмосфера здесь пригодна для дыхания, а растительность более или менее сравнима с нашей». Эмерсон подошел к телеэкрану – и снова изображение на стенах переместилось: «Сигналы позволяли ожидать, что планета населена разумными существами. В этом мы не были разочарованы. Аборигены обитают, однако, не в организованных поселениях, а в изолированных жилищах. В отсутствие более подходящего термина мы называли эти жилища „дворцами“». Эмерсон отрегулировал круговую шкалу на пульте управления; масштаб изображения на телеэкране увеличился в десятки раз – теперь директора увидели лес, по плотности растительности не уступавший джунглям. Перемещаясь влево над вершинами древесных крон, камера сфокусировалась на обширной прогалине, километра полтора в диаметре. «Дворец» занимал центральную часть прогалины – дюжина стен, отвесных и высоких, как утесы, соединенных, на первый взгляд, под случайными углами. Стены были изготовлены из какого-то переливчатого, похожего на металл материала, а пространство между ними находилось под открытым небом. В стенах не было заметно никаких проходов или отверстий.

«С такой высоты невозможно получить более детальное изображение, – продолжал Эмерсон. – Обратите внимание, однако, на отсутствие крыши и на пустоту внутренних помещений: в них нет никакой мебели, никакого интерьера. Это сооружение мало напоминает жилище. Обратите внимание также на то, как аккуратно выглядит ландшафт опушки, окружающей „дворец“ – он напоминает английский сад».

Эмерсон отошел от телеэкрана и вернулся в салон звездолета: «Мы передавали международные символы на всех полосах частот, но до сих пор никто не ответил. Думаю, что мы приземлимся на этой поляне. Конечно, это связано с некоторым риском, но я считаю, что очевидно высокоразвитую расу не слишком удивит и не испугает появление незнакомого космического корабля».

III

«Гея» погружалась в атмосферу планеты BGD 1169—2; корпус звездолета дрожал в потоках разреженного газа.

Обращаясь к микрофону виталископа, Эмерсон отметил, что космический корабль повис над участком, ранее наблюдавшимся с орбиты, и вскоре должен был приземлиться.

Амортизаторы столкнулись с плотной поверхностью; вслед за первоначальным сотрясением в течение нескольких секунд корабль покачивался – но сработали стабилизаторы, и возникло ощущение устойчивости. Импульсные двигатели автоматически отключились – быстро понижаясь, характерный для них едва слышный подвывающий звук сменился полной тишиной. Астронавты стояли у смотровых иллюминаторов, глядя на прогалину.

В центре открытого пространства возвышался дворец: огромные плоскости, блестящие, как металл. Даже теперь, вблизи, в них не было заметно никаких окон или дверей – вообще никаких отверстий.

Несомненно, кто-то внимательно ухаживал за территорией, окружавшей дворец. Рядами выстроились белоствольные деревья с большими, как подносы, прямоугольными черными листьями, обращенными перпендикулярно к солнечным лучам. Несимметричными, но аккуратными грядками выделялись черный мох, перистые красновато-коричневые папоротники, а также пушистые розовые и белые поросли, консистенцией напоминавшие сахарную вату. Поодаль начиналась стена дикого леса – чаща сине-зеленых деревьев и кустарников с красными, черными, серыми и желтыми широкими листьями.

В салоне «Геи» команда продолжала напряженно следить за происходящим снаружи, готовая взлететь при появлении первых признаков враждебности.

Тишина во дворце и вокруг него ничем не нарушалась.

Примерно через полчаса под стеной дворца ненадолго появилась небольшая фигура. Первым ее заметил молодой второй помощник капитана – повернувшись к Эмерсону, он протянул руку: «Смотрите!»

Эмерсон сфокусировал в этом направлении корабельный макроскоп: «Это ребенок – человеческий ребенок!»

Астронавты замерли, широко открыв глаза. Разумная жизнь на планетах далеких звезд встречалась исключительно редко; обнаружение такой жизни в человеческом облике представлялось невероятным.

Эмерсон дополнительно увеличил изображение: «Мальчик, лет семи или восьми. Он на нас смотрит – но возникает впечатление, что мы ему не слишком интересны».

Ребенок повернулся к дворцу и пропал. Эмерсон отозвался тихим удивленным возгласом: «Вы это видели?»

«Что именно?» – спросил первый помощник Вильгельм, высокий широкоплечий блондин.

«Он прошел сквозь стену! Как через воздух!»

Шло время; вокруг больше не было никаких признаков движения. Астронавты начинали беспокоиться. «Почему никто не любопытствует по поводу прибытия корабля? – пожаловался стюард Светт. – Даже дети уходят и не возвращаются».

Эмерсон недоуменно покачал головой: «Не думаю, что здесь ежедневно приземляются звездолеты».

Вильгельм неожиданно позвал его: «Вот они! Два, три человека, шестеро… целое чертово племя!»

Люди выходили из леса – боязливо, почти крадучись – поодиночке и парами, пока к звездолету не приблизилась дюжина туземцев. На них были длинные рубахи из грубой волокнистой ткани и примитивные кожаные башмаки с раструбами сверху. На поясных ремнях у них висели кинжалы различных размеров и сложные маленькие устройства из дерева и перекрученных жил. Люди эти, со скуластыми грубыми лицами и прищуренными блестящими глазами, явно привыкли к не слишком цивилизованным условиям существования. Они ходили осторожно, слегка подгибая колени на каждом шагу, что, по-видимому, свидетельствовало о скрытности. При этом они постоянно держались таким образом, чтобы звездолет находился между ними и дворцом, то есть явно старались не попадаться на глаза обитателям дворца.

«Ничего не понимаю! – сказал Эмерсон. – Это не просто гуманоиды, это люди – во всех отношениях!» Он взглянул на биолога Бойда, производившего окончательный анализ: «Каковы результаты?»

«Все в полном порядке, – ответил Бойд. – Никакой опасной пыльцы, никаких взвешенных в воздухе вредоносных одноклеточных, вообще ничего достопримечательного».

«Тогда я к ним выйду», – решил Эмерсон.

Вильгельм возразил: «Судя по внешнему виду, им нельзя доверять. Кроме того, они вооружены».

«Придется рискнуть, – сказал Эмерсон. – Если бы они были настроены враждебно, вряд ли они подошли бы так близко».

Вильгельм не соглашался: «Никогда не знаешь, чтó на уме у неизвестного племени».

«Тем не менее, – пожал плечами Эмерсон. – я к ним выйду. А вы прикрывайте меня корабельными орудиями. Кроме того, приведите в готовность двигатели – на тот случай, если нам придется поспешно ретироваться».

«Вы пойдете туда один?» – с сомнением спросил Вильгельм.

«Зачем рисковать двумя жизнями вместо одной?»

На угловатом лице Вильгельма застыло выражение ослиного упрямства: «Я выйду с вами. Две пары глаз лучше, чем одна».

Эмерсон рассмеялся: «Моих двух вполне достаточно. Кроме того, вы остаетесь за главного – ваше место на корабле».

Второй помощник Коуп, худощавый темноволосый юноша двадцати с чем-то лет, вызвался: «Тогда с вами пойду я, капитан».

«Ладно, Коуп! – уступил Эмерсон. – Пойдем!»

Через десять минут оба астронавта спустились по наклонному трапу звездолета и вступили на землю планеты BGD 1169—2. Мужчины и женщины, вышедшие из леса, все еще стояли под прикрытием корабля, время от времени выглядывая в сторону дворца. Когда к ним приблизились Эмерсон и Коуп, лесные жители сплотились, очевидно готовые напасть, обороняться или бежать. Двое схватились за деревянные устройства на поясах – теперь Эмерсон понял, что это были миниатюрные катапульты, выпускавшие дротики. Аборигены не делали никаких других движений – ни приветственных, ни угрожающих.

Астронавты остановились метрах в семи от лесных людей. Эмерсон поднял руку и улыбнулся, пытаясь изобразить дружелюбие: «Привет!»

Туземцы уставились на него, после чего стали обмениваться бормочущими замечаниями. Эмерсон и Коуп подошли еще на пару шагов; теперь они могли расслышать голоса аборигенов. Высокий худощавый мужчина с седеющей гривой волос, очевидно пользовавшийся авторитетом среди соплеменников, энергично и раздраженно возражал – так, словно его пытались убедить в какой-то глупости: «Нет-нет! Они никак не могут быть свободными людьми!»

Другой – старик с узловатыми конечностями и глазами-пуговками, язвительно отозвался: «Не могут? А за кого ты их принимаешь, если они – не свободные люди?»

Эмерсон и Коуп застыли в изумлении. Лесные люди говорили по-английски!

Кто-то другой заметил: «Это не домашние господа! Кто-нибудь когда-нибудь видел таких господ?»

Четвертый голос не менее убежденно прибавил: «На служителей они не похожи – это уж точно!»

«Болтаете без толку! – прикрикнула на соплеменников одна из женщин. – Почему вы их самих не спросите, кто они такие?»

Английский язык! Произношение изменилось, интонации стали необычными, но язык как таковой был тем же языком, на котором изъяснялись астронавты! Эмерсон и Коуп приблизились еще на шаг – лесные люди замолчали, нервно переминаясь с ноги на ногу.

«Меня зовут Ричард Эмерсон, – сказал капитан. – Мой помощник – Ховард Коуп. А вы кто такие?»

Седовласый вождь посматривал на астронавтов с лукавым, дерзким прищуром: «Кто мы такие? Мы – свободные люди, как вам должно быть хорошо известно. Что вы здесь делаете? Из какого вы дома?»

«Мы с Земли», – ответил Эмерсон.

«С Земли?»

Эмерсон переводил взгляд с одного непонимающего лица на другое: «Вы не знаете, что такое Земля?»

«Нет».

«Но вы говорите на нашем языке!»

Вождь ухмыльнулся: «А как еще могут говорить люди?»

Эмерсон удивленно рассмеялся: «Есть множество других языков».

Вождь скептически покачал головой: «В это трудно поверить».

Эмерсон и Коуп обменялись насмешливо-изумленными взглядами. «Кто живет в этом здании?» – Эмерсон указал на дворец.

Невежество Эмерсона поразило вождя: «Домашние господа, конечно. Дженарро, Хесфор и другие».

Эмерсон смерил глазами высокие стены, на первый взгляд плохо соответствовавшие человеческим потребностям: «И они – люди, такие же, как вы?»

Вождь разразился издевательским хохотом: «Если этих изнеженных тварей можно назвать людьми! Мы их терпим только потому, что крадем их девиц». Из группы мужчин помоложе послышался похотливый полушепот: «О да! Свежих, нежных домашних девушек!»

Лесные женщины зашипели от негодования. «Они еще бестолковее домашних мужчин!» – воскликнула старуха с задубевшей морщинистой кожей.

На краю группы лесных людей возникло тревожное движение: «Они идут сюда! Домашние господа!»

Быстрыми длинными шагами на полусогнутых ногах дикари отступили и скрылись в лесу.

Эмерсон и Коуп обошли звездолет. По прогалине к кораблю направлялись, неторопливо и беззаботно, юноша, молодая женщина, девочка и тот мальчик, которого они заметили раньше. Земляне никогда еще не видели людей столь великолепной внешности. Юноша носил плотно облегающее кожу одеяние из изумрудно-зеленых блесток и сложно устроенный головной убор из серебряных спиц; на мальчике были красные штаны, темно-синий жилет и синяя кепка с длинным козырьком. Молодая женщина и девочка обернули себя чем-то вроде простых белых покрывал с голубыми узорами – но эти покрывала эластично растягивались, приспосабливаясь к каждому движению при ходьбе. Девочка и женщина не носили никаких платков или головных уборов; их бледные волосы спускались на плечи волнистыми прядями.

Остановившись в нескольких шагах от звездолета, обитатели дворца принялись серьезно, с любопытством разглядывать астронавтов. На их одинаково сосредоточенных умных лицах сохранялось какое-то подспудное неопределенно-высокомерное выражение. Юноша как бы невзначай взглянул в сторону леса и поднял небольшой стержень. Стержень испустил черное облачко, плывущее в сторону леса и мало-помалу расширявшееся, превращаясь в огромный черный пузырь.

Из леса послышались вопли ужаса и торопливый топот множества ног. Черный пузырь взорвался среди деревьев, разбрасывая сотни черных пузырей поменьше – новые пузыри тоже расширялись и взрывались в свою очередь.

Голоса улепетывавших лесных людей замерли вдали. Небрежно улыбаясь, четверо домашних господ снова обратили внимание на Эмерсона и Коупа.

«И кто же вы такие? Конечно, не дикие люди?» – спросил юноша.

«Нет, мы не дикие люди», – заверил его Эмерсон.

Мальчик сказал: «Но вы – не домашние господа».

«И во всяком случае не служители», – прибавила девочка, на несколько лет старше мальчика – ей было, пожалуй, четырнадцать или пятнадцать лет.

Эмерсон терпеливо объяснил: «Мы – астрографы, ученые с Земли».

Так же, как у лесных людей, у домашних господ это заявление вызвало замешательство: «С Земли?»

«Черт побери! – воскликнул Эмерсон. – Вы тоже никогда не слышали о Земле?»

Домашние господа покачали головами.

«Но вы же – человеческие существа, люди с Земли!»

«Нет, – ответил юноша. – Мы – домашние господа. Мы ничего не знаем ни о какой Земле».

«Но вы говорите на нашем языке, по-английски!»

Домашние господа пожимали плечами и улыбались: «Вы могли когда-то научиться нашему языку, для этого существуют сотни способов».

По всей видимости, вопрос о своем происхождении мало интересовал туземцев. Молодая женщина обернулась к лесу: «Будьте осторожны с дикарями – если они осмелеют, вам не поздоровится». Она направилась ко дворцу: «Вернемся домой».

«Подождите!» – воскликнул Эмерсон.

Домашние господа обернулись – вежливо, но сурово: «Да?»

«Неужели вас не интересует, кто мы такие и откуда мы прибыли?»

Юноша улыбнулся и покачал головой – серебряные спицы его головного убора тихо звенели, как колокольчики: «Почему бы это нас интересовало?»

Испытывая изумление, смешанное с раздражением, Эмерсон рассмеялся: «Мы – незнакомцы, прилетевшие из космоса, с Земли! Причем вы заявляете, что никогда ничего не слышали о Земле».

«Совершенно верно. Мы никогда ничего о вас не слышали – почему бы мы вами интересовались?»

Эмерсон развел руками: «Как вам угодно. Тем не менее, мы интересуемся вами».

Юноша кивнул, воспринимая такое утверждение как нечто само собой разумеющееся. Мальчик и девочка уже уходили; молодая женщина задержалась, ожидая спутника.

«Пойдем, Хесфор!» – тихо позвала она.

«Я хотел бы с вами поговорить, – сказал Эмерсон. – Здесь скрывается какая-то тайна – нечто, нуждающееся в разъяснении».

«Никакой тайны здесь нет. Мы – домашние господа, и это наш дом».

«Могли бы мы зайти к вам в дом?»

Юноша колебался, взглянул на свою молодую спутницу. Та поджала губы и покачала головой: «Господин Дженарро не разрешит».

Юноша поморщился: «Служители в отлучке. Дженарро спит. Они могли бы ненадолго зайти».

Молодая женщина пожала плечами: «Если Дженарро проснется, ему это не понравится».

«Да, но Дженарро…»

«Дженарро, – поспешно прервала его женщина, – старший домашний господин!»

На мгновение показалось, что Хесфор обиделся: «Дженарро спит, а служители в отлучке. Пусть эти чужеземные дикари к нам зайдут».

Он подал знак Эмерсону и Коупу: «Пойдем!»

Домашние господа прошлись по парку ко дворцу, тихо о чем-то переговариваясь. Эмерсон и Коуп последовали за ними, наполовину разгневанные, наполовину смущенные. «Просто невероятно! – бормотал Эмерсон. – Через полчаса после прибытия нас уже поставили на место какие-то аристократы!»

«Боюсь, нам придется с этим смириться, – отозвался Коуп. – Им известны вещи, о которых мы не имеем представления. Например, этот черный пузырь…»

Мальчик и девочка дошли до стены дворца. Не задерживаясь, они прошли сквозь блестящую поверхность. Юноша и молодая женщина прошли за ними. Когда Эмерсон и Коуп достигли той же стены, она оказалась твердой, непроницаемой и неожиданно холодной. Ощупывая гладкую поверхность, они безуспешно пытались протолкнуть ее внутрь или раздвинуть.

Сквозь стену вернулся мальчик: «Так вы заходите или нет?»

«Мы хотели бы зайти», – откликнулся Эмерсон.

«Там, где вы толкаетесь, стена сплошная, – мальчик насмешливо смотрел на астронавтов. – Вы что, не видите, где через нее можно пройти?»

«Нет, не видим», – признался Эмерсон.

«Дикие люди тоже не видят, – заметил мальчик и показал пальцем. – Пройдите здесь».

Эмерсон и Коуп проникли сквозь стену, как через тонкую пленку прохладной воды.

Они стояли на тускло-голубом полу с серебристыми петлеобразными прожилками. Со всех сторон возвышались отвесные стены. Метрах в тридцати над головой из стен выступали какие-то брусья или перекладины из черного материала; воздух вокруг концов перекладин дрожал, как над раскаленным дорожным покрытием.

В помещении не было никакой мебели, никаких признаков человеческого обитания.

«Пойдем!» – позвал астронавтов мальчик. Он пересек помещение и прошел сквозь противоположную стену. Эмерсон и Коуп последовали за ним. «Надеюсь, мы сможем отсюда выйти, – пробормотал Коуп. – Не хотелось бы карабкаться по этим стенам».

Они остановились в зале – почти таком же, как первое помещение, хотя в нем пол состоял из упругого белого материала. Здесь каждый шаг переносил их на большее расстояние, чем раньше – астронавты почувствовали, что их вес уменьшился. Юноша и женщина ждали их. Мальчик вернулся сквозь стену в предыдущее помещение; девочки нигде не было видно.

«Мы можем остаться с вами, но ненадолго, – сказал юноша. – Служители ушли, в доме тихо. Может быть, вы желаете подкрепиться?» Не ожидая ответа, он протянул руки вперед – они исчезли по локоть в воздухе. Юноша вынул «из воздуха» стойку с лотками и мисками, предлагая на выбор закуски и напитки: клиновидные ломтики красного желе, узкие белые конусы, черные вафли, небольшие зеленые сферические фрукты, фляжки с разноцветными жидкостями.

«Ешьте!» – молодая женщина пригласила их жестом.

«Спасибо!» – Эмерсон и Коуп осторожно попробовали несколько блюд. Местные закуски отличались странным насыщенным вкусом и пощипывали язык, как газированная вода.

«Откуда вы берете эти продукты? – спросил Эмерсон. – И как вы их вытаскиваете, казалось бы, просто из воздуха?»

Молодой домашний господин взглянул на свои руки: «Я беру их там, где их оставили служители».

«А откуда их берут служители?»

Юноша пожал плечами: «Зачем задаваться такими вопросами, если все и так уже приготовлено?»

Коуп приподнял брови: «Что бы вы стали делать, если бы вас не обслуживали?»

«Такого не может быть».

«Я хотел бы взглянуть на ваших служителей», – заметил Эмерсон.

«Сейчас их нет, – юноша снял серебристый головной убор и спрятал его в невидимой нише. – Расскажите нам о Земле».

«Земля – планета, похожая на вашу, – объяснил Эмерсон. – Хотя на Земле мужчины и женщины живут совсем по-другому».

«У вас есть служители?»

«Теперь ни у кого из нас нет никаких слуг».

«Ммф! – молодая женщина фыркнула, едва скрывая презрение. – Вы живете, как дикие люди!»

Коуп спросил: «Как давно вы здесь живете?»

Этот вопрос, по-видимому, привел господ в замешательство: «Как давно? Что вы имеете в виду?»

«Сколько лет?»

«Что такое „лет“?»

«Это продолжительность периода времени. Каждый раз, когда планета совершает оборот вокруг солнца, проходит год. Количество таких оборотов называют количеством лет. Так же, как оборот планеты вокруг своей оси называют сутками».

Домашних господ эти пояснения явно забавляли: «У вас какие-то странные представления, изумительно беспорядочные. Кому пришло бы в голову измерять время, и зачем?»

«Мы находим измерение времени полезным», – сухо отозвался Эмерсон.

Домашние господа обменялись улыбкам. «Вполне может быть», – заметил Хесфор.

«Кто такие „дикие люди“?» – спросил Коуп.

«Просто бродяги, – неприязненно повела плечами молодая женщина. – Те, кого выгнали из домов, когда там не осталось места».

«Они на нас охотятся – хотят украсть наших женщин», – сообщил юноша. Он поднял руку предупреждающим жестом: «Слушайте!» Домашние господа переглянулись.

Эмерсон и Коуп ничего не слышали.

«Господин Дженарро! – сказала молодая женщина. – Он уже идет».

Хесфор тревожно взглянул на стену, покосился на Эмерсона и Коупа, после чего упрямо занял место посередине помещения.

Послышался шорох. Сквозь стену вошел высокий человек в блестящей черной одежде и в черном шлеме. У него были волосы золотисто-медного оттенка и ледяные голубые глаза. Он сразу заметил Эмерсона и Коупа и приблизился к ним одним решительным, длинным шагом: «Что здесь делают дикие твари? Вы с ума сошли? Выгоните их сейчас же!»

Хесфор вступился за гостей: «Это чужеземцы с другой планеты, они совершенно безвредны».

«Выгоните их немедленно! Они пришли насыщаться нашей едой! И похотливо любоваться на леди Фаэльму!» Дженарро угрожающе подошел еще ближе: «Убирайтесь, дикие твари!» Эмерсон и Коуп отступили.

«Как вам будет угодно, – сказал Эмерсон. – Покажите нам, как отсюда выйти».

«Один момент! – вмешался Хесфор. – Я их пригласил, под свою ответственность».

Дженарро недовольно повернулся к молодому домашнему господину: «Ты хочешь присоединиться к дикарям?»

Хесфор неподвижно смотрел на старшего господина; тот встретился с ним непреклонным взглядом. Хесфор слегка опустил плечи и отвернулся.

«Хорошо! – пробормотал он. – Гости уйдут». Он присвистнул; сквозь стену вошел мальчик. «Отведи чужеземцев к их кораблю».

«Быстро! – взревел Дженарро. – От них воняет, они покрыты грязью!»

«Сюда!» – мальчик торопливо скрылся за стеной; Эмерсон и Коуп поспешили за ним.

Проникнув через две стены, они снова оказались под открытым небом. Коуп глубоко вздохнул: «Гостеприимство господина Дженарро оставляет желать лучшего».

Девочка вышла из дворца и присоединилась к мальчику.

«Пойдем! – сказал мальчик. – Я провожу вас до корабля. Вам лучше улететь прежде, чем вернутся служители».

Эмерсон обернулся, взглянул на дворец и пожал плечами: «Что ж, пойдем».

Следуя за мальчиком и девочкой, они прошли по саду мимо белоствольных деревьев, грядок черного мха, пучков розовой и белой «сахарной ваты». Силуэт «Геи», стоявшей в конце прогалины, казался знакомым и уютным. Когда они проходили рядом с плотной изгородью из серых стеблей, напоминавших бамбук, послышался шорох быстрого движения – их мгновенно окружила группа диких людей. Мозолистые руки схватили Эмерсона и Коупа, у них тотчас же отняли оружие.

Дикие люди схватили также мальчика и девочку – те вырывались, пинались и вопили, но их обвязали веревочными петлями и потащили к лесной чаще.

«Отпустите нас! – кричал мальчик. – Служители разорвут вас на клочки!»

«Служителей еще нет! – радостно откликнулся вождь диких людей. – А я получу то, за чем охотился много лет – свежую, красивую дочку домашних господ».

Девочка всхлипывала, кричала и пыталась сорвать веревочные путы; мальчик тоже продолжал вырываться и пинаться.

«Потише! – предупредил их вождь. – А то мы перережем вам глотки, и дело с концом!»

Руки толкали пленников; их заставляли спешить туда, где кончался сад и начинался густой лес.

«Зачем мы вам понадобились? – запыхавшись, спросил Эмерсон. – От нас вы ничего не получите».

Вождь обернулся и понимающе усмехнулся: «Получим только то, что дадут ваши друзья за то, чтобы вас вернули. Оружие! Добротную одежду! Добротную обувь!»

«У нас с собой нет ничего лишнего!»

«Придется подождать – рано или поздно вас выкупят».

До леса оставалось каких-нибудь пятьдесят метров. Мальчик кинулся плашмя на землю, лицом вниз. Девочка сделала то же самое. Эмерсон почувствовал, что хватка державших его рук ослабела, вырвался, размахивая кулаками, и ударил дикого человека – тот упал. Вождь выхватил из-за пояса катапульту и прицелился: «Еще одно движение, и я тебя пристрелю!»

Эмерсон застыл. Дикие люди подхватили детей домашних господ, и вся группа двинулась вперед.

Но похищение уже заметили во дворце; в воздухе разнесся странный пульсирующий свист. Дикие люди стали лихорадочно торопиться.

Из дворца над садом разлетелось веером что-то черное, быстро растущее и спускавшееся по диагонали подобно темной лопасти – лопасть эта вонзилась в землю перед краем леса.

Дикие люди тут же остановились. Впереди путь был закрыт. Они повернули и побежали параллельно кромке прогалины.

Из дворца вышли Дженарро и Хесфор, вслед за ними – Фаэльма и еще одна женщина. По всему саду разнесся рев Дженарро, страстный и угрожающий.

Дикие люди начинали задыхаться. «Скорее, скорее! – хрипло кричал вождь. – Это Дженарро, старший домашний господин».

«Убьем их! – воскликнул другой дикий человек. – Убьем их всех и убежим!»

Эмерсон снова вырвался и набросился на вождя. Они стали кувыркаться по траве, схватившись друг за друга, как пара дерущихся жуков.

Коуп тоже вырвался – державший его человек отбежал задом наперед и выхватил катапульту. Коуп упал ничком – дротик просвистел у него над головой.

Другие дикари нерешительно остановились, переминаясь с ноги на ногу.

Дженарро и Хесфор приближались; дикие люди подняли катапульты и выпустили залп дротиков. Дженарро пошатнулся и схватился за шею. Хесфор прицелился из какого-то ручного оружия, но не решился его использовать, опасаясь попасть в мальчика или в девочку. Дженарро опустился на колени и медленно упал головой вперед. Хесфор с удивлением воззрился на него.

Дикие люди зарядили катапульты новыми дротиками и приготовились стрелять, но тут же бессильно опустили руки. Их лица исказились испугом и отчаянием: «Служители!»

Дикари бросились под прикрытие леса. Эмерсон поднялся, оставив на траве неподвижное тело вождя, и обернулся в сторону дворца.

Над стенами дворца мелькали какие-то чудовищные тени.

Эмерсон схватил Коупа за плечо: «Пора убираться!»

«И чем скорее, тем лучше!»

Они припустили со всех ног к звездолету – до него уже было недалеко. Воздух дрожал у них за спиной, наполненный каким-то яростным бормочущим трепетом.

Эмерсон отважился оглянуться только однажды – он успел заметить диких людей, разбегавшихся кто куда. Один из дикарей вдруг превратился в кровавую лепешку, словно вдавленный в землю ударом гигантской кувалды. Преследуемые этим кошмарным зрелищем, Эмерсон и Коуп побежали еще быстрее. Звездолет уже высился над ними – они бросились вверх по трапу, в салон.

«В космос! – кричал Эмерсон. – Скорее, спасайтесь!»

Побледневшая от тревоги команда ожидала этого приказа – задержки не было. Люки захлопнулись, в дюзах взревело пламя – «Гея» поднялась над прогалиной.

Черная тень заволокла иллюминаторы; корабль задрожал, его стало трясти и раскачивать из стороны в сторону – так, словно он летел одновременно в нескольких невозможных направлениях. Астронавтов пронзила ослепительная, отупляющая боль, сжимавшая мозг раскаленными тисками.

Боль внезапно сменилась ощущением безопасного покоя.

«Гея» дрейфовала в космосе, далеко в межзвездном пространстве.

Бледные астронавты мало-помалу собрались с мыслями, настороженно глядя друг на друга.

Эмерсон сориентировался по звездам. Они оказались далеко – очень далеко – от звезды BGD 1169.

Не высказывая никаких замечаний, капитан взял курс на Землю.

IV

Изображение исчезло, виталископ погас. Директора Астрографического общества продолжали сидеть в полной неподвижности.

Тишину нарушил Теодор Каффридж – прозаическим, невыразительным тоном: «Как вы имели возможность видеть, капитану Эмерсону и его команде привелось стать свидетелями необычных событий».

«Необычных? – Бен Эйно присвистнул. – Мягко говоря! Я назвал бы это по-другому».

«Но чтó все это значит? – раздраженно откликнулся Притчард. – На этой планете люди говорят по-английски!»

«Причем ничего не знают о Земле!»

«Мы с Эмерсоном сформировали предварительную гипотезу», – тем же невыразительным тоном сообщил Каффридж.

Под куполом воцарилось молчание – все прислушались.

«Помилуйте, Каффридж! – не выдержал Бен Эйно. – Не заставляйте нас изнывать от нетерпения».

Каффридж мрачно усмехнулся: «Я всего лишь пытаюсь привести в порядок свои мысли… Вы наблюдали последовательность событий. Так же, как вас, они привели нас в замешательство. Кто такие эти „домашние господа“? Как они могут говорить по-английски, но не иметь никакого представления о Земле? Как домашние господа контролируют своих „служителей“ – каких-то чудовищных существ, почти невидимых, мелькающих, как тени на фоне неба?»

Каффридж помолчал. Никто ничего не сказал, и председатель совета директоров продолжил: «Капитан Эмерсон не мог ответить на эти вопросы. Я тоже не мог. Мы не были способны найти какое-либо объяснение случившемуся. А потом произошло нечто само по себе незначительное, повседневное, самое обычное. Но в результате осознание правды словно взорвалось у нас в головах.

Что произошло? Мой кот, Сарвис, вернулся домой с улицы. Он прошел внутрь через особую, устроенную для него «кошачью дверцу» на петельках. Мой маленький «домашний господин», Сарвис, вернулся в свой дворец и поспешил к миске, чтобы проверить, приготовлен ли его ужин».

Директора Астрографического общества замерли от неожиданности – их одновременно поразила шокирующая мысль.

Кто-то кашлянул наконец; кто-то с шипением втянул в себя воздух, послышался нервный смешок – присутствующие стали тревожно шевелиться и переглядываться.

«Теодор, что вы имеете в виду?» – хрипло спросил Бен Эйно.

«Я изложил фактические обстоятельства. Делайте свои собственные выводы».

«Надо полагать, это какая-то мистификация, – пробормотал Пол Притчард. – Другого объяснения не может быть. Общество умалишенных… издевательские развлечения отщепенцев…»

Каффридж улыбнулся: «Вы могли бы обсудить эту теорию с Эмерсоном».

Притчард замолчал.

«Эмерсон считает, что он и его команда легко отделались, – задумчиво сказал Каффридж. – И я готов с ним согласиться. Если бы какие-то дикие животные проникли ко мне в дом, и если бы в результате погиб мой кот Сарвис, мне бы это очень не понравилось – скорее всего, меня это привело бы в бешенство. Не думаю, что я смог бы проявить сдержанность так, как это сделали „служители“».

«И чтó нам теперь делать?» – тихо спросил Эйно.

Каффридж подошел к окну, взглянул на южный небосклон: «Можно надеяться, что у них достаточно „домашних господ“, и новые не потребуются. В противном случае ни о какой безопасности больше не может быть речи».

ТАЙНА

Косые солнечные лучи пробивались сквозь щели в стене хижины; со стороны лагуны доносились веселые голоса резвящихся в воде деревенских детей. Рона-та-Инга наконец открыл глаза. Он проспал гораздо дольше, чем обычно, до позднего утра. Вытянув ноги, он подложил ладони под голову и стал рассеянно смотреть в потолок из сухих пальмовых листьев. На самом деле проснулся-то он в обычное время, но снова задремал – в последнее время у него выработалась такая привычка. Только в последнее время. Инга нахмурился и резко приподнялся на циновке. Что это значило? Какое-то знамение? Пожалуй, нужно спросить у Такти-Таи… Но все это смехотворно! Он спал дольше обычного по самой простой причине: потому что ему нравилось лениво дремать и видеть сны.

Рядом, на циновке – там, где лежала Маи-Мио – остались мятые цветы. Инга собрал лепестки и положил их на полку, рядом со своим немногочисленным имуществом. Очаровательное существо, эта Маи-Мио! Она смеялась не больше и не меньше других девушек, ее глаза походили на другие глаза, ее губы почти не отличались от других губ, но ее причудливые привлекательные повадки делали ее неповторимой, единственной Маи-Мио во всей Вселенной! Инге привелось любить многих девушек. Все они были единственными в своем роде – но Маи-Мио восхитительно, прелестно отличалась от других. Маи-Мио лишь недавно стала женщиной – с большого расстояния ее все еще можно было принять за мальчика. Инга был гораздо старше нынешней подруги – на пять или шесть сезонов. Точно определить разницу в возрасте было бы трудно, да это и не имело практически никакого значения – в чем Инга убеждал себя уже неоднократно. Это его деревня, его остров, и у него не было ни малейшего желания их покидать. Нет, никогда!

Дети выбрались из лагуны на пляж. Двое или трое бросились к его хижине и принялись раскачиваться на шестах, распевая какую-то бессмыслицу. Хижина затряслась; пронзительные крики детей действовали Инге на нервы. Он раздраженно прикрикнул на них. Дети сразу замолчали – изумленно и почтительно – и припустили прочь, оглядываясь через плечо.

Инга нахмурился. Сегодня он уже второй раз чувствовал недовольство собой. Продолжая вести себя таким образом, он приобрел бы незавидную репутацию. Что на него нашло? Ведь он был тот же Инга, что и вчера… Не считая того обстоятельства, что с тех пор прошли сутки, и он стал на сутки старше.

Он вышел на крыльцо хижины и потянулся в солнечных лучах. Справа и слева среди деревьев можно было видеть сорок или пятьдесят таких же хижин, как у него. Впереди простиралась сверкающая под солнцем голубая лагуна. Инга спрыгнул на землю, прошелся к лагуне, поплавал и нырнул как можно глубже – к мерцающим камешкам, кораллам и водорослям, покрывающим дно. Вынырнув, он почувствовал себя довольным и безмятежным – снова самим собой, Рона-та-Ингой, таким, каким он был всегда, таким, каким он останется навсегда!

Сидя на корточках у крыльца, он позавтракал фруктами и холодной печеной рыбой, оставшейся после вчерашнего пиршества, размышляя о предстоящем дне. У него не было никаких неотложных дел, никаких обязанностей, никаких неудовлетворенных потребностей. Он мог присоединиться к шайке молодых людей, направлявшихся в лес, чтобы поймать в силки – если повезет – нескольких куропаток. Он мог сделать красивую брошь для Маи-Мио из резной раковины и ореха гоаны. Он мог просто развлекаться и сплетничать; он мог рыбачить. Инга поднялся на ноги. Он решил рыбачить. Прогулявшись по берегу к своему каноэ, он проверил рыбацкие снасти, столкнул каноэ в воду и проплыл по лагуне, работая веслом, к пролому в рифе. Как всегда, ветер дул с востока. Покинув лагуну, Инга бросил быстрый взгляд – почти что украдкой – в западном направлении, после чего пригнулся против ветра и стал грести на восток.

Уже через час он поймал шесть крупных рыб и позволил ветру отнести каноэ обратно к пролому в рифе, служившему входом в лагуну. Когда он вернулся, все плескались в лагуне: девушки, юноши, дети. Маи-Мио подплыла к каноэ и широко улыбнулась ему, положив локти на борт – капли воды блестели у нее на щеках: «Рона-та-Инга! Ты поймал рыбу? Или я принесла тебе неудачу?»

«Смотри сама».

Она заглянула в каноэ: «Пять – нет, шесть! И все – жирные тарпоны! Значит, я приношу удачу! Можно, я буду спать у тебя в хижине почаще?»

«Только если на следующий день будет ловиться рыба».

Маи-Мио отпрянула спиной в воду, обдала его веером брызг и нырнула. Инга видел, как ее стройная коричневатая фигура скользила над самым дном в волнующейся солнечной рябью глубине. Он вытащил каноэ на песок, завернул рыбу в большие листья пальмы сипи и сложил ее в прохладный глиняный чан, после чего бегом вернулся к лагуне, чтобы присоединиться к пловцам.

Позже он сидел в тени бок о бок с Маи-Мио; она плела декоративный шнур их разноцветной коры, чтобы впоследствии сплести из этого шнура корзину, а он просто откинулся назад, опираясь на руки, и смотрел в море. Маи-Мио простодушно болтала – о новой песне, которую сочинил Ама-та-Лалау, о странной рыбе, которую она видела под водой, и о том, как изменился Такти-Таи с тех пор, как начал строить лодку.

Инга рассеянно хмыкнул, но ничего не сказал.

«А мы вступили в сговор, – призналась Маи-Мио. – Нас шестеро: Ипа, Туити, Хали-саи-Йано, Зома, Ойу-Нго и я. Мы поклялись никогда не покидать остров. Никогда, никогда, никогда! Здесь так много радости. Мы никогда не поплывем под парусом на запад, никогда! В чем бы ни заключалась тайна, мы не хотим ее знать».

Инга улыбнулся – довольно-таки тоскливо: «В вашей клятве много мудрости».

Она погладила его по руке: «Почему бы тебе не сговориться с нами? Правда, мы все – девушки, но клятва есть клятва!»

«Верно».

«Ты хочешь плыть на запад?»

«Нет».

Маи-Мио взволнованно поднялась на колени: «Я позову всех шестерых – всех, кто сговорились – и мы снова поклянемся, что никогда не покинем остров! При том, что ты – старший в деревне! Подумать только!»

«Такти-Таи старше», – возразил Инга.

«Но Такти-Таи строит лодку! Он уже не в счет!»

«Ваи-Она не младше меня. Ну, или только немного младше».

«А знаешь что? Каждый раз, когда Ваи-Она уходит в море рыбачить, он сначала долго смотрит на запад. Как будто спрашивает себя: чтó там?»

«Каждый из нас хотел бы это знать».

«Только не я! – Маи-Мио вскочила на ноги. – Не я! И ни одна из нас, шестерых подруг. Никогда, никогда, никогда! Никогда мы не покинем остров! Так мы поклялись!» Она нагнулась, похлопала Ингу по щеке и побежала туда, где ее подруги окружили корзину с фруктами.

Пять минут Инга неподвижно сидел и размышлял, после чего нетерпеливо махнул рукой, поднялся и прошел по берегу туда, где Такти-Таи строил свою лодку – катамаран с широкой палубой, с убежищем из плетеных прутьев, покрытым связками сушеных листьев сипи, с крепкой мачтой. Не говоря ни слова, Инга стал помогать Такти-Таи очищать острыми раковинами-скребками мачту – высокий, выдержанный в сухой тени ствол молодого пасиао-туи. Через некоторое время Инга прервался и отложил раковину: «Давным-давно нас было четверо. Ты, я, Акара и Зан. Помнишь?»

Такти-Таи продолжал выравнивать мачту: «Конечно, помню».

«Однажды вечером мы сидели на пляже у костра – все четверо. Помнишь?»

Такти-Таи кивнул.

«Мы поклялись никогда не покидать остров. Мы поклялись никогда не падать духом и пролили кровь, чтобы скрепить нашу клятву. Клятву никогда не плыть под парусом на запад».

«Помню».

«А теперь ты тоже уплывешь, – сказал Инга. – И я останусь последним из четверых».

Такти-Таи перестал работать и взглянул на Ингу так, будто хотел что-то сказать, но снова пригнулся к мачте и стал ее скрести. Через некоторое время Инга вернулся по пляжу к своей хижине, присел на корточки на крыльце и стал вырезать брошь для Маи-Мио.

Подошел юноша, присел рядом. Инга, будучи не в настроении разговаривать, демонстративно сосредоточился на резьбе. Но юноша, поглощенный своими проблемами, не заметил этого: «Посоветуй мне, Рона-та-Инга. Ты – старший в деревне, ты все знаешь».

Инга поднял брови, нахмурился, но ничего не сказал.

«Я влюбился в Хали-саи-Йано, отчаянно тоскую по ней, а она смеется надо мной, убегает и обнимается с Хопу. Что мне делать?»

«Все очень просто, – ответил Инга. – Она предпочитает Хопу. Тебе придется выбрать другую девушку, ничего не поделаешь. Как насчет Талау-Йо? Она привлекательна и заботлива – кроме того, судя по всему, ты ей нравишься».

Юноша глубоко вздохнул: «Ладно. Последую твоему совету. В конце концов, все девушки почти одинаковы». Молодой человек ушел, не обратив внимания на язвительный взгляд, котором его проводил Инга. Инга спрашивал себя: «Почему они приходят ко мне за советом? Я всего лишь на два или три сезона – ну хорошо, на четыре или пять сезонов – старше любого из них. Как будто я какой-то неиссякаемый источник знаний, фонтан мудрости!»

Вечером родился ребенок – у Омеи-Ни, почти целый сезон ночевавшей в хижине Инги. Так как родился мальчик, она назвала его «Инга-та-Омеи». Состоялась церемония наречения; председательствовал Инга. Песни и танцы продолжались до глубокой ночи – и, если бы это не был его ребенок, названный в его честь, Инга давно уже потихоньку удалился бы к себе в хижину, чтобы выспаться. Он был сыт по горло церемониями наречения младенцев.

Через не делю Такти-Таи собрался плыть на запад, и состоялась церемония совсем другого рода. Каждый вышел на берег, чтобы прикоснутся к корпусу его лодки и благословить ее пригоршней воды. Слезы катились ручьями – Такти-Таи тоже рыдал. В последний раз он обвел взглядом лагуну и посмотрел в лица тем, кого он оставлял на острове. Потом он повернулся и подал знак: молодые люди столкнули его лодку в воду, зашли в лагуну и оттащили лодку к выходу в океан. Такти-Таи поднял большой квадратный парус и подтянул фалы – парус наполнился ветром, катамаран понесся на запад. Такти-Таи, стоявший на палубе, попрощался последним взмахом руки, и все стоявшие на пляже повторили его жест. Лодка удалялась навстречу вечерней заре и, когда солнце зашло, ее больше не было видно.

За ужином все говорили тихо и неподвижно смотрели на костер. В конце концов Маи-Мио вскочила. «Только не я! – нараспев закричала она. – Не я – никогда, никогда, никогда!»

«И не я!» – воскликнул Ама-та-Лалау, лучший музыкант младшего поколения. Протянув руку, он взял гитару, вырезанную из черноствольного клейкого соа, набрал несколько аккордов и начал петь.

Инга молча наблюдал за происходящим. Теперь он стал старшим в деревне – казалось, все остальные относились к нему с особым почтением. Смехотворно! Какая чепуха! Он был всего лишь ненамного старше других, это не могло иметь никакого значения! Но он не мог не заметить, что Ама-та-Лалау пользовался особым вниманием смеющейся Маи-Мио и с искусной галантностью отвечал на ее ухаживания. Инга смотрел на все это с тяжелым сердцем и через некоторое время удалился к себе в хижину. Этой ночью, впервые за несколько недель, Маи-Мио не спала рядом с ним. «Неважно! – говорил себе Инга. – Все девушки почти одинаковы».

На следующий день он прогулялся по берегу к той площадке, где Такти-Таи строил лодку. Площадка была аккуратно прибрана, а бережно подвешенные инструменты хранились рядом, под навесом. В лесу, дальше от берега, росли прекрасные маккары – из них выдалбливали самые прочные лодочные корпуса.

Инга отвернулся. Он вытащил в воду каноэ, чтобы порыбачить, и, покидая лагуну, взглянул на запад. Там не было ничего, кроме пустого горизонта – точно такого же, как на востоке, на севере и на юге… Весь оставшийся день Инга ощущал беспокойство. За ужином он переводил взгляд с лица на лицо. Среди окружавших его людей не было никого из его ближайших друзей – все они построили лодки и уплыли под парусом. Друзей больше не было – друзья узнали тайну.

На следующее утро, не принимая никаких решений сознательно, Инга наточил инструменты и повалил две крепкие маккары. По сути дела, он еще не строил лодку – так он заверял себя – но приготовить выдержанные стволы заранее было полезно.

Тем не менее, на следующий день он очистил стволы от ветвей и обрубил их, чтобы получились два длинных бревна равной длины, а еще через день все юноши из деревни собрались, чтобы помочь ему оттащить эти бревна на площадку. Никто не удивлялся происходящему – каждый понимал, что Рона-та-Инга собрался строить лодку. Маи-Мио теперь откровенно сожительствовала с Ама-та-Лалау. Работая на площадке, Инга видел, как они играли в воде, и не раз у него перехватывало дыхание от огорчения. «Да! – говорил он себе. – Я буду только рад присоединиться к настоящим друзьям!» К старым друзьям, к тем, кого он знал с тех пор, как его перестали называть «молочным именем», с кем он играл и соревновался – все они уплыли за горизонт, он тосковал по ним в одиночестве. Инга прилежно выжигал и долбил корпуса, выскребал их, выравнивал долотом. Потом он закрепил палубу и соорудил на ней маленькое убежище из плетеных прутьев, с защищавшей от дождя крышей из сухих листьев. Он изготовил мачту из идеально прямого ствола молодого пасиао-туи, зачистил ее, установил в вырезе палубы и снабдил оттяжками. Собрав лыко, он сплел грубый, но прочный парус и подвесил его так, чтобы он растянулся и подсох. После этого он стал запасать провизию – собирал орехи, сушил фрукты, коптил рыбу, завернутую в листья сипи, наполнял питьевой водой пузыри иглобрюхих рыб. Никто не знал, как далеко и как долго предстояло плыть на запад. Лучше было не голодать, лучше было приготовить достаточные запасы – для тех, кто плыл по ветру, обратного пути не было.

Наступил день, когда он подготовился – почти такой же, как все остальные дни его жизни. Солнце светило тепло и ярко, воды лагуны рябились и мерцали, увлажняя кромку пляжа маленькими игривыми волнами. У Рона-та-Инги все напряглось внутри, пересохло в горле, он сомневался в своей способности выдавить хоть слово. Молодежь выстроилась вереницей на берегу – все благословляли его лодку пригоршнями воды. Инга взглянул в каждое из лиц, взглянул на хижины, на деревья, на берега, на все, что он любил так горячо… Все это уже казалось далеким. Слезы текли ручейками по его щекам. Он поднял руку на прощание и отвернулся. Он чувствовал, как лодка двигалась по песку, как она стала покачиваться на воде. Пловцы вытолкнули катамаран из лагуны в океан. В последний раз Инга обернулся, чтобы взглянуть на деревню – его охватило безумное желание спрыгнуть в воду и плыть назад, к берегу. Инга поднял парус, сразу раздувшийся под напором ветра. Вода зашумела под катамараном – он плыл на запад, остров остался за кормой.

Синие валы непрестанно поднимали и опускали лодку, за кормой бурлила кильватерная струя. Вечернее небо долго бледнело, становясь золотистым, пылающий закат потускнел, наступили безмятежные сумерки. Появились звезды – Инга, молчаливо сидевший у руля, правил прямо по ветру. В полночь он опустил парус и заснул в на палубе тихо дрейфующей лодки.

Утром он впервые проснулся один посреди пустынного безбрежного океана. Инга поднял парус и снова помчался на запад – так прошел этот день, так прошли еще несколько дней. Инга радовался тому, что взял с собой обильный запас провизии. На шестой день ему показалось, что ветер стал прохладнее. На восьмой день он плыл под небом, затянутым высокой пеленой – он никогда раньше не видел такого пасмурного неба. Синий океан посерел, а через некоторое время приобрел зеленоватый оттенок. Вода под катамараном стала холодной. Ветер налетал яростными шквалами, раздувая сплетенный из лыка парус; Инга горбился, сидя в убежище – в какой-то степени оно предохраняло его от беспощадно налетавших брызг. Утром девятого дня прямо по курсу уже виднелась туманная темная полоса, к полудню превратившаяся в череду высоких утесов – прибой разбивался о зазубренные скалы под утесами, с ревом накатываясь на крупную гальку и откатываясь в море. Ближе к вечеру катамаран уткнулся в один из галечных пляжей – Инга осторожно спрыгнул на берег. Дрожа под хлещущими порывами холодного ветра, он оценил обстановку. На всем каменистом берегу не было никаких живых существ, кроме трех или четырех серых чаек. Поодаль, справа, лежал разбитый прибоем корпус другой лодки, а еще дальше – неразборчивая груда дерева и волокон: скорее всего, остатки еще одной лодки.

Инга перенес на берег оставшуюся провизию, связал ее в тюк, чтобы нести его за спиной, и стал подниматься между утесами по едва заметной тропе. Наверху перед ним открылась просторная, волнистая серо-зеленая равнина. Вдали виднелась гряда пологих холмов – судя по всему, тропа вела именно туда.

Инга посмотрел по сторонам: опять же, вокруг не было никаких живых существ, кроме чаек. Взвалив на спину свой тюк, он направился по тропе.

Приближаясь к холмам, он заметил хижину, сложенную их камней и торфа, а рядом с ней – участок обработанной земли, где чем-то занимались двое: мужчина и женщина. Инга сделал еще несколько шагов, пригляделся. Что за странные существа! Они напоминали людей, но у них была серая, морщинистая, иссохшая кожа. Их руки торчали, как сучковатые палки – сгорбленные, они едва передвигали ноги! Инга быстро прошел мимо – судя по всему, морщинистые существа его даже не заметили.

Теперь Инга торопился, так как приближалась ночь, а впереди все еще возвышались холмы. Тропа провела его по долине, заросшей кряжистыми дубами и низкорослым лиловато-зеленым кустарником, после чего стала подниматься по склону, углубляясь в каменное ущелье, где ветер производил мелодичные посвистывающие звуки. Поднявшись по ущелью, Инга увидел еще одну обширную долину и стал медленно спускаться по тропе. Человек, работавший в поле неподалеку, поднял голову. Инга задержался – ему показалось, что он узнал этого человека. Неужели это был Ома-та-Акара, уплывший под парусом десять или двенадцать сезонов тому назад? Или Инге почудилось? Перед ним был тучный, почти полностью облысевший человек с обвисшими щеками. Нет, это не мог быть стройный Ома-та-Акара! Инга поспешно отвернулся и поспешил дальше. Вскоре он зашел в деревню. Поблизости, у хижины, стоял человек, которого он с радостью узнал: «Такти-Таи!»

Такти-Таи кивнул: «Рона-та-Инга. Я знал, что ты скоро придешь».

«Как я рад тебя видеть! Но давай покинем эти ужасные места и вернемся на остров!»

Такти-Таи усмехнулся и покачал головой.

Инга горячо протестовал: «Только не говори мне, что ты предпочитаешь эту унылую страну! Пойдем! Моя лодка еще хорошо держится на плаву. Нужно только как-нибудь отплыть от берега, не разбившись о скалы, и выбраться в открытое море…»

Ветер выл над горами, кроны деревьев громко шелестели. Слова замерли у Инги на языке. Отплыть от скалистого берега под утесами было очевидно невозможно.

«Дело не только в ветре, – сказал Такти-Таи. – Нам нельзя возвращаться. Нам известна тайна».

Инга потрясенно уставился на старого приятеля: «Тайна? Мне она не известна».

«Пойдем! Теперь ты ее узнаешь».

Такти-Таи провел его по деревне к каменному строению с крутой высокой крышей, выложенной шифером: «Войди, и ты узнаешь тайну».

Рона-та-Инга неуверенно зашел в каменное здание. На каменном столе лежала неподвижная фигура, окруженная шестью высокими свечами. Инга остановился, глядя на сморщенное белое лицо, на белое покрывало поверх неподвижной узкой груди: «Кто это? Человек? Как он исхудал! Он спит? Почему ты мне это показываешь?»

«В этом и заключается тайна, – сказал Такти-Таи. – Она называется „смерть“».

Content

Мыслитель Миров и другие рассказы
Джек Вэнс

МЫСЛИТЕЛЬ МИРОВ

I

II

III

IV

V

КАК ПОСТРОИТЬ МЕЧТУ

ДЕСЯТЬ КНИГ

БОГ И ХРАМОВЫЙ ВОР

ТЕЛЕК

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ШУМ

I

II

III

СЕМЬ ВЫХОДОВ ИЗ БОЧА

ПЕРЕМЕЩЕННЫЕ ЛИЦА

РАССЕЯННЫЙ ПРОФЕССОР

ДЬЯВОЛ НА УТЕСЕ СПАСЕНИЯ

ПРИЗРАК РАЗНОСЧИКА МОЛОКА

ТАМ, ГДЕ УПАДЕТ «ГЕСПЕРУС»

РУКОВОДСТВО ДЛЯ ПРАКТИЧНЫХ ЛЮДЕЙ

ДОМАШНИЕ ГОСПОДА

I

II

III

IV

ТАЙНА