Лори Фариа Столарц

История Джейн N

© Е. Музыкантова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается тем,

кому хватает смелости делиться

своими правдивыми историями,

и тем, кто по-настоящему их слушает.

Сейчас

Пролог

Дорогой (ие) читатель (и)!

Десять месяцев назад я не знала, что пружина из матраса может послужить самодельным оружием, а стержень из бачка унитаза – молотком.

Десять месяцев назад я никогда бы не подумала, что обоняние может настолько обостриться, что тяжелый запах собственного дыхания выдергивает даже из крепкого сна, а вареный рис обладает совершенно ясным ароматом, не слабее жареного попкорна.

Десять месяцев.

Тому назад.

Я никогда не задумывалась, насколько важен свет – и как без него алогичные мысли, словно крысы, грызут мозг, сводя человека с ума.

У меня также не было никаких причин предполагать, до какой степени я узнаю себя: маслянистый запах собственных волос, соленый привкус крови и четкое ощущение немытого тела (когда всю кожу покрывает ороговевший слой клеток и зуд, словно от ползающих по конечностям муравьев, доводит до исступления).

Можете звать меня Джейн N. Ради сохранности собственного рассудка я решила не раскрывать имя. Соответственно, имена всех других людей и названия мест – также выдумка. Я хочу рассказать историю в деталях, но не смогу, если придется до паранойи опасаться, что меня вычислят. Истории я люблю, но до сегодняшнего дня написать свою не пыталась. Хотя меня просили, и не раз. Киноагенты и издатели предлагали шестизначные суммы, только бы получить полный доступ к тому, что случилось за семь месяцев моего отсутствия. Я всех их послала подальше. Хочу сделать это сама, на своих условиях.

Может, я повела себя как стерва.

Но мне все равно.

Год назад в таком случае я бы запела совершенно иначе. Тогда меня волновало чужое мнение, а еще я верила в человеческую доброжелательность.

Теперь же я девушка, которая спит в шкафу с ножом под подушкой и никому, кроме себя, не доверяет.

Все говорят, мне нужно полечиться. Но у терапевтов свои цели, наименьшая из которых – помочь мне. Они просто хотят залезть ко мне в голову, прославиться на громком деле, продать полученную информацию желтым газетам и оплатить обучение своих детей. Я уже говорила, что параноик? (Вроде да.) В любом случае становиться чьим-то источником заработка я не собираюсь. Лучше сама все расскажу. А потом, однажды, кто знает… Возможно, мои слова уберегут какого-то беднягу от тех же ошибок, что совершила я.

Искренне ваша,

Джейн N

Тогда

1

Тем утром, десять месяцев назад, шел дождь. Я помню, потому что рано встала в надежде отправиться на пробежку. Но минутная стрелка дошла до четверти девятого, а небо упорно не желало проясняться. На улице были сплошь лужи, а я только-только купила новые кроссовки – фиолетовые «найки» с ярко-зелеными вставками и толстыми розовыми шнурками. Забавно сейчас о них вспоминать; если бы я так не тревожилась о чистоте новой обуви, то не потеряла бы почти год жизни.

Уже стоя в костюме для пробежки, я отвернулась от окна, понимая, что облака внезапно не рассеются, солнце волшебным образом не покажется, а покрытые сине-зеленой радужной пленкой бензина лужи в ближайшие минуты не высохнут.

Мне так хотелось выбежать в восемь. Надеялась увидеть симпатичного парня, который тоже бегал по утрам. Мы кивали друг дружке, пересекаясь у фонтана, всегда примерно в половине девятого. Отважится ли он выбежать в дождь? Может, просто послать все подальше и надеть старые кроссовки?

Я уже пошла за ними, когда на телефон пришло сообщение от Шелли.

«Сюрприз! Вернулась домой из чертова кемпинга на день раньше. Вкратце: оч надо повидаться. В 9 норм? В «Омлете и всем таком»? Спасем мой потерпевший крушение ДР».

Как я отреагировала? Пришла в восторг. Я больше недели не видела Шелли, свою лучшую подругу. Но не прошло и двух секунд, как мозг пришел в себя, и я вспомнила: подарок-то остался на работе.

«Давай чуть позже? – написала я. – Иду на пробежку».

«Пожаааалуйста», – ответила Шелли, сопроводив сообщение кучей хмурых смайликов.

Мне не хотелось ее разочаровывать. У подруги и без того выдалось на редкость дерьмовое лето – и встреча семнадцатого дня рождения в унылом кемпинге с семьей, обожающей распевать шлягеры, к тому же совершенно без сотовой связи, определенно счастья ей не добавила.

«Ау! Ты там?» – позвала Шелли.

Я глянула на часы. Если выйду сейчас, успею заскочить в магазин, забрать подарок и явиться в «Омлет и все такое» к девяти. «Увидимся на месте», – ответила я.

Мама уже встала и сидела за кухонным столом в халате с узором из снежинок (ну и что, что на дворе лето?).

– Привет. – Она подняла глаза от своего журнала «Вяжем с умом». На обложке был портрет какой-то ошпаренной курицы, вяжущей шарфик, причем полотно сильно смахивало на вспученный попкорн. – На пробежку собралась?

– Уже нет.

– Отлично, тогда можем поболтать за чашкой кофе.

– Прости, некогда. Поболтай с папой.

– Ага, только он еще в кровати, соня эдакий. – Мама скривилась. – Похоже, наши воскресные посиделки остались в прошлом.

– Не пора его поднимать?

– Я уже пыталась. Он вчера допоздна работал… лег далеко за полночь.

– Я бы осталась, но обещала Шелли позавтракать с ней, – объяснила я.

– Она уже вернулась?

– Да, и мне нужно срочно добыть ей подарок.

– Что ж, ты определенно по адресу. У меня куча сувениров.

Мне не хотелось спорить, но в том, что касалось дарения, мы с мамой условно жили на разных планетах. Если она обитала в мире «я купила это на распродаже, сама не знаю зачем, так что пока засуну это в и без того переполненный ящик со всяким хламом», я жила во вселенной «мои друзья мне как родные, так что я тщательно выбираю подарок каждому из них».

Тем не менее мама выскочила из-за стола и побежала через всю кухню к бельевому шкафу, где хранила свою сокровищницу. Похоже, перспектива найти-таки применение некоторым спонтанным приобретениям взбодрила ее даже больше, чем напиток из кофейных зерен, которые папа привез из Новой Гвинеи.

Пару минут спустя мама вернулась с ящиком и выудила бейсболку с принтом в виде дынь.

– Шелли очень пойдет, у нее как раз лицо в форме сердечка.

Как сочетаются сердца и дыни было за пределами моего понимания. Видимо, мама почувствовала мои сомнения, потому что вновь нырнула в ящик и достала устройство для лепки снежков (!), перчатки из искусственного меха и бирюзовые часы, которые своим видом кричали «нафталин!».

– Что не так? – спросила мама, заметив отвращение на моем лице.

Вместо того чтобы констатировать очевидное, я прикусила язык.

– Я уже купила Шелли подарок. Он в магазине у Нормы. Можно я съезжу туда на твоей машине?

Мама посмотрела в окно, и уголки ее губ опустились. Она всегда до смешного переживала, если мне нужно было ехать в дождь или снег (не говоря уже о тумане, слякоти, мокром снеге, граде и темноте).

– Нет, ты, конечно, можешь отвезти меня сама, – предложила я, точно зная, что мама не почует подвоха. – Подождешь, пока я упакую подарок, а потом подбросишь меня в «Омлет и все такое». Я напишу, когда соберусь домой. Если, конечно, у тебя не будет времени отвезти нас с Шелли в торговый центр или кино…

– Бери машину, – перебила мама. – Только езжай аккуратно.

– Спасибо. – Воспрянув духом, я схватила ключи с крюка.

Когда же почти семь месяцев спустя я наконец вернулась домой, мои чудесные кроссовки – фиолетовые, с ярко-зелеными вставками и толстыми розовыми шнурками – так и стояли в шкафу, спасенные от дождя и грязи. Совершенно как новые.

А вот я была разбита.

Практически сломлена.

Во всех.

Возможных.

Смыслах.

Сейчас

2

Наутро я просыпаюсь и вижу маму.

На полу.

Рядом со мной.

Посреди коридора, прямо у их с папой комнаты.

Мама касается шрамов на моей руке – темно-розовых полосок, что тянутся от костяшек к запястью, точно нити разорванной паутины. Мягкий свет моего фонарика отражается в маминых голубых глазах. Она начинает напевать одну из мелодий «Звуков музыки», как делала всегда, когда я прибегала к ним с папой, если мне снился кошмар.

Я укрыта теплым одеялом. Точно мама принесла. Я-то взяла с собой только подушку и холодную простыню с кровати.

Сколько мама уже лежит тут и смотрит, как я сплю? Хочу спросить ее, как-то объяснить, почему я здесь. Рассказать, что прошлой ночью шкаф уже не показался мне достаточно надежным укрытием.

Мама перестает петь. Я открываю рот… но не нахожу нужных слов.

– Спи, – шепчет она, подсовывая руку себе под голову. У мамы нет ни подушки, ни одеяла, только кости и плоть, да хлопковая ночная рубашка, что отделяет ее от холодного твердого пола. – Завтра будет новый день.

Вот только мне не хочется думать о завтра. Я мечтаю остаться здесь, в промежутке между днями, месте, где не нужно переживать, что кого-нибудь расстрою или скажу что-то не то.

Месте без ожиданий.

Тогда

3

Улицы были тихими тем утром, десять месяцев назад. Возможно, всему виной дождь – а точнее, глубокие лужи, из-за которых я и не отправилась на пробежку. Облака все никак не давали небу проясниться – это я запомнила, потому что ярко горели фонари, отбрасывая длинные полосы света на мокрый асфальт.

Я заехала на заднюю парковку «Шкафа Нормы», бутика, где работала. Хозяйка, Норма, пару месяцев назад вручила мне собственный комплект ключей, решив, что я заслужила ее доверие и могу открывать и закрывать магазин сама.

Я вошла через черный ход, чувствуя до странного затхлый запах восковых свечей, которые она все пыталась продать. Вообще Норма человек хороший, но у нее столько нерабочих идей касаемо того, что можно выставить у кассы, чтобы спровоцировать посетителей на спонтанные покупки. Вот у нас и торчало шесть громоздких ящиков, попусту занимающих место.

Я закрыла за собой дверь и включила свет. Подарок Шелли уже недели три лежал на полке за кассой и все никак не мог попасть ко мне домой. Почему – ведь я за него сразу заплатила, – можно объяснить только банальной ленью. Теперь это еще один повод упрекнуть себя.

Я открыла коробку. Внутри лежал браслет из стерлингового серебра с аметистами и подвеской-звездочкой. Шелли обожала аметисты – не только за их фиолетовый цвет, но и за предполагаемую способность отражать негативную энергию. А еще подруга увлекалась звездами – любовалась ими, загадывала желания… Всякий раз, когда мы возвращались домой поздно ночью, она смотрела на небо и расшифровывала небесные узоры.

На открытке тоже была звезда – металлическая, розовая, на непроницаемо-черном фоне, что напомнил мне ночное небо. Я уже написала внутри поздравление.

«Дорогая Шелли!

Никогда не забуду тот день, тринадцать лет назад, когда вы с твоей мамой постучались к нам, решив познакомиться с новыми соседями. Ты спросила меня, не хочу ли я поиграть, показала свою коллекцию слаймов, и моя жизнь изменилась навеки.

Знаю, я уже это говорила, но ты мне как сестра. И сегодня я загадаю на самую яркую звезду, чтобы мы всегда оставались так же близки. С Днем рождения, моя подруга навеки.

С любовью,

Джейн»

Я завернула коробку в лиловую бумагу, убрала в мешочек, затянула шнурки и завязала их затейливым узлом – и тут в дверь постучали. Через стекло заглядывал какой-то парень лет двадцати, может, двадцати одного года, не сильно старше меня.

Поймав мой взгляд, незнакомец помахал рукой и разулыбался, словно мы сто лет знакомы. Может, и правда встречались? В питомнике, где я подрабатывала волонтером? Или он видел меня на пробежке?

Я обошла кассу и указала на знак:

– Мы закрыты.

Он умоляюще сложил руки, мол, пожалуйста-пожалуйста.

– У нас с подружкой сегодня годовщина отношений. – Стекло приглушало его голос. – Через час мне за ней заезжать, а подарка нет. Пожалуйста… я такой дурак.

Стоит признать, парень был симпатичный, что определенно заставляло идти ему навстречу: высокий, с темно-карими глазами и легкой щетиной, словно он только что вылез из кровати. Выцветшая зеленая футболка намокла от дождя и облепила торс. Капли катились по лицу и стекали по шее.

Он выглядел таким беззащитным.

– Если опять облажаюсь, мне крышка. – Парень пронзил грудь воображаемым колом и закатил глаза.

Только тут я заметила, что его руки покрыты татуировками: ветви дерева словно вырастали из запястий, пробивались сквозь волоски на предплечьях и переплетались с мускулами.

Наконец парень рухнул на колени и вытянул сложенные руки, умоляя открыть.

Я невольно рассмеялась и ощутила укол зависти – вот бы кто-нибудь ради меня так убивался.

Я достала связку ключей из кармана и принялась возиться с замком. Рассмотрев, чем я занята, незнакомец еще пуще заулыбался. Я тоже повеселела. Исполню его желание и стану спасительницей.

Он поднялся и коснулся пальцами двери. В те три неловкие секунды, пока ключ поворачивался в скважине, я ощутила эту близость: трепет в груди, жар, что мгновенно разлился по лицу, точно от лихорадки.

Я вгляделась в незнакомца сквозь стекло: верхняя губа была чуть полнее нижней. Он медленно сглотнул – адамово яблоко на шее дернулось – и уставился на мой рот.

Внезапно мы оба прекратили улыбаться.

Атмосфера изменилась.

Никаких шуток.

Я открыла дверь и отступила назад.

– Спасибо, – произнес он, затворяя ее за собой. – Ты правда меня спасаешь.

Голос был хриплым, словно его хозяин давно не высыпался. Незнакомец пах дождем, мускусом и землей. Такой аромат мы с успехом могли бы продавать, запечатай его в бутылки. Карие глаза задержались на мне несколько дольше, чем положено.

Тому, у кого есть подружка.

Тому, кто сегодня отмечает годовщину отношений.

Парень тоже почуял неловкость, прикусил губу и замялся.

– Увидел свет в магазине и решил попытать счастья.

И я так была этому рада – внезапно даже перестала сердиться на дождь и эти лужи, грозящие испортить новые кроссовки.

– На самом деле мы открываемся позже, но я тоже заскочила за подарком.

Он снова ослепительно улыбнулся, отчего на щеке появилась ямочка.

– Прямо судьба.

Я заставила себя отвести глаза, все-таки у парня уже есть подружка.

– Тебе помочь с выбором?

Он повертел головой и сделал несколько шагов к витрине. «Шкаф Нормы» славился самой модной одеждой в городе, а также широким выбором аксессуаров, от повседневных шарфов до украшений, шляп и сумок.

– Что нравится твоей подружке? – спросила я.

– Ну, она девушка спортивная. Но украшения любит. Может, браслет подойдет.

Занятно, что и он пришел за браслетом. Я повела его к нужной витрине.

– Дай знать, если что-то приглянется.

– Она у меня не слишком яркая, не любит чересчур выделяться.

– Как насчет этого? – Я указала на браслет, о котором вздыхала с первой секунды, как увидела: цепочка сердечек из стерлингового серебра с изумрудами. Увы, даже со своей скидкой я не могла себе его позволить.

– Да, – кивнул парень. – Такой стиль она любит.

Я достала браслет и подала ему. Незнакомец глянул ценник – сто восемьдесят долларов.

– Знаю, дороговато, но камни настоящие, – заверила я его.

Он расправил браслет на ладони. Там, где заканчивались корни вытатуированного дерева, виднелась клешня краба.

– Слушай, а ты на себя примерить не можешь? Я бы так лучше понял.

Мне следовало тогда насторожиться, сообразить, что предположительно спешащий человек не станет тянуть время. Вместо этого я послушно нацепила браслет, одной рукой застегнув его на запястье.

Смотрелось великолепно, и чувства определенно отразились на моем лице: отчаянное желание обладать такой красотой.

– Ну как?

– Идеально, – ответил парень, снова ловя мой взгляд. – Беру.

Конечно, мне было грустно расставаться с браслетом. Я несколько раз уже надевала его, молясь, вдруг Норма выставит украшение на распродажу. И все же отрезала ценник, завернула подарок в бумагу и повернулась за коробкой.

Тогда все и произошло.

Оплетенные нарисованными ветками руки обхватили мою грудь.

Каким-то куском ткани зажали мне рот.

Я отшатнулась и попыталась закричать. Однако тряпка заглушала голос, а ноги двигались как-то неправильно: шаркали, заплетались, подкашивались.

Я слепо потянулась; пальцы наткнулись на что-то мягкое – детские комбинезоны. Я помнила их веселую расцветку в полоску и ромашки. С силой потянула, надеясь добыть вешалку и как-то ею отбиться.

Что-то упало – стойка? манекен? – и ткань выскользнула из моих пальцев.

– Просто расслабься, – сказал незнакомец, поймав мои руки и прижав к моей груди. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

В голове словно возник огненный оранжево-желтый шар; он ослепил меня, выплевывая разноцветные брызги, точно жерло вулкана.

Я хотела укусить похитителя, но тряпка не давала. Язык стал тяжелым и неповоротливым, слишком большим, чтобы говорить или кричать.

Пахло чем-то приторно-сладким.

А во рту образовался фруктовый привкус с нотками горечи.

Меня охватил водоворот мыслей и вопросов. Это все происходит на самом деле? Не может быть. Что я сделала? Откуда он знал?

В памяти всплыл пронзительный голос мисс Ромер, которым она читала нам лекции по самообороне на уроках медицины.

Мисс Ромер знала, о чем говорит.

Она встречалась с полицейским.

И, по ее словам, смотрела достаточно криминальных сводок по телевизору.

«Не давайте похитителю вас увезти. Боритесь изо всех сил. Пинайтесь, кричите, кусайтесь, царапайтесь. Делайте что угодно».

Голова была словно в дурмане, но я отказывалась сдаваться. Попыталась выдернуть руки, но те по-прежнему были прижаты к моей груди.

Огляделась, чем бы отбиться, но в пределах досягаемости стояли лишь ящики со свечами, потрепанные коричневые коробки с нарисованными на них серебряными фитильками. Их очертания размылись и поплыли. В глазах потемнело.

Тело стало слишком тяжелым.

А мир померк.

Сейчас

4

Мама приготовила на ужин наше любимое блюдо, пасту – домашние маникотти со сливово-томатным соусом бабушки Джин. Папа взял на себя десерт – брауни с помадкой. Вид шоколадных кексов всегда словно переносит меня назад, во времена средней школы, когда Шелли заявила, что может съесть их все меньше, чем за три минуты. Я поймала ее на слове. Подруга набила рот брауни. Я дождалась момента, когда Шелли станет похожа на хомяка, а затем исполнила танец маленьких утят, попутно еще и строя рожицы. Разумеется, проглотить Шелли уже ничего не смогла, слишком уж хохотала. Шоколад потек у нее изо рта, из носа, и мы рухнули на пол, содрогаясь от смеха. И нам стало не до пари, ведь очевидно было, что мы обе победили.

Я скучаю по Шелли.

Очень.

И по бабушке скучаю. Она умерла в последний год ДТКМП (До Того Как Меня Похитили), и теперь ее дух жил только в нашей пище – соусах, тушениях и самодельных клецках.

Сидя здесь, за обеденным столом, пока одно блюдо сменяет другое, я и саму себя чувствую лишь тенью прежней Джейн, и не могу не задаться вопросом: а в чем живу я?

Папа отпивает вина. Оно очень темное, почти как черничное. Мама говорит, за последние десять месяцев отец освоил виноделие.

– У него появилось хоть какое-то занятие. Клянусь, если б не вино и работа, думаю, он бы просто сошел с ума от переживаний.

Ее слова – точно кислота на мои открытые раны. Мало того что я испортила свою жизнь, еще и умудрилась навредить отцу.

– Как твоя комната? – спрашивает мама.

– Моя комната?

– Да, – кивает она. – Тебе удобно? Или что-то еще нужно?

– Еще?

– Если хочешь, пройдемся по магазинам. – Ее лицо проясняется. – Одежда, книги, постельное белье, канцелярские принадлежности…

– Можно в другой раз?

– Конечно. – Она выдавливает фальшивую улыбку.

Я отвечаю не менее фальшивой.

– Я тут еще хотела спросить… ты общалась с Энджи? – Мама вскидывает брови, словно уже знает ответ.

Энджи работает в приюте для животных, где я была волонтером. Доставили новых собак, и подруга хочет меня с какой-то из них познакомить.

– Она сегодня звонила, – отвечаю я, сосредотачиваясь на цветочной композиции по центру стола. Водяные лилии. Лепестки похожи на лезвия канцелярских ножей.

– Вы договорились встретиться?

Под столом вонзаю в бедро свой нож для масла и жалею, что он недостаточно острый.

– Джейн?

– Нет, не договорились. – С трудом сглатываю, давя на лезвие сильнее.

– А как Шелли?

Смотрю в окно, представляя, как стою на подоконнике.

– С Шелли ты разговаривала? – не унимается мама.

Ищу какое-нибудь оправдание. Украдкой смотрю на папу, не придет ли он мне на помощь, но увы. Отец смотрит в свою тарелку так, словно тоже мечтает выпрыгнуть из окна.

– Шелли звонила, – признаюсь я. Шелли постоянно звонит. Сегодня предложила принести мне ланч: один сэндвич с авокадо, помидорами и моцареллой, а другой – с начинкой из кокосового молока, взбитого блендером с бананом и арахисовым маслом. Мои любимые. Она знает. И все же я отказалась, мол, занята.

– И чем таким ты занята? – спросила Шелли.

– Может, в другой раз, – предложила я и тоже это почувствовала, в дыре, на месте которой когда-то было мое сердце, – ужасное тянущее ощущение, проникающее глубоко в грудь.

– В пятницу мы с Мелли и Таней идем в кино, – продолжила Шелли. – Хочешь с нами?

– С каких пор ты с ними зависаешь?

– С тех пор, как Мелли на физике нечаянно пролила мне на колени пепто-бисмол. Пришлось до конца дня ходить в лабораторном халате. При короткой юбке. В общем, долгая история, – рассмеялась Шелли. – В любом случае они хотели бы, чтоб ты пошла с нами.

– Прямо так и сказали?

– Конечно. Мы все не против.

Возможно, я подумала, они просто хотят расспросить меня про семь месяцев плена. А может… они меня жалеют. В любом случае ответ оставался прежним: ни за что.

Повесив трубку, я представила, как троица сидит в кино, ест шоколадные шарики и обсуждает планы на колледж, – и внезапно почувствовала горечь.

Горечь.

И одиночество.

И гнев.

И сожаление.

Ведь если они наслаждались жизнью, будто ничего и не случилось, я застряла в своей как раз из-за всего, что произошло.

– Вкусно? – спрашивает мама, стаскивая меня с воображаемого подоконника. – Ты едва притронулась к еде.

Она не понимает, что заправленные томатом блюда мне больше не по душе. Я пыталась объяснить в первую неделю после возвращения, когда мама сделала капеллини, похожие на спагетти, под томатным соусом маринара, но увидела лишь искреннее недоумение. Она не поняла. Не желала ничего слушать, ведь так старалась сама приготовить и пасту, и соус с нуля, прямо как бабушка Джин.

– Звонила доктор Уайт, – сообщает мама, когда я не отвечаю. – Думаю, стоит назначить еще одну встречу.

– Мне не нравится доктор Уайт.

– Потому что она слишком старая?

– Потому что у нее в кабинете пахнет восковыми свечами.

Мама морщится, словно мой ответ не имеет смысла. Мне хочется написать «услышь» на каждом ее ухе: «Услышь наконец мои слова, вложи их себе в рот, проглоти, как свою домашнюю пасту». Ведь на самом деле я уже пыталась поговорить.

С ней.

С папой.

С докторами.

С полицией.

Все заявляют, мол, ты можешь без стеснения излить душу, но на деле это работает, только если я говорю то, что они готовы услышать. В ином случае взрослые морщат лоб, поднимают брови, поджимают губы и качают головой.

Отводят взгляд.

Зажимают руками рты.

И оставляют меня.

Еще более одинокой, чем прежде.

Чем в те семь месяцев. Но взрослым не понять.

– При чем тут вообще восковые свечи? – спрашивает мама.

Папа тем временем продолжает пить. На дне его бокала кусочки чего-то. Ему нужно долить. А мне нужно вернуться в четыре серых стены своей комнаты.

– Обещай, что пойдешь, если я тебя запишу, – говорит мама.

Ненавижу доктора Уайт.

– Из-за нее я чувствую себя сумасшедшей.

– Почему?

– Потому что она считает меня сумасшедшей.

Родители переглядываются, однако не пытаются отстоять мое душевное здоровье.

– У меня есть идея получше, – предлагаю я. – Может, мне написать о том, что случилось?

– В смысле книгу? – Мама смотрит на отца, проверяя его реакцию.

Какого черта никто никогда не заботится о моей?

– Ты же не собираешься делиться своей историей? – спрашивает мама.

Я набиваю рот пастой, совсем как Шелли теми брауни, чтобы не пришлось отвечать – чтобы ни одну из моих инициатив не раздавили, как ягоды кислого винограда.

Тогда

5

Я лежала на спине, а поверхность подо мной качалась из стороны в сторону. Я открыла глаза, но ничего не увидела. Меня окружала темнота – и страх заполз под кожу, точно стайка пауков.

Я попыталась встать. Голова ударилась обо что-то твердое. Раздался гудок машины. Мое сердце начало колотиться.

Я попыталась на ощупь определить, что вокруг, обнаружила над головой что-то вроде крыши и постучала по ней костяшками.

Играла музыка – какая-то песня в стиле кантри – под аккомпанемент инструментов: гитары, клавишных, барабана и губной гармоники. Меня швырнуло вперед, и я впечаталась лицом в твердую поверхность. Что-то потекло по губе и попало на язык – кровь.

Я резко пришла в себя.

– Не отпускай свою любо-о-овь, – пел мужской голос.

Слезы покатились по моему лицу, а к горлу подступила желчь. Дрожа всем телом, я сунула руку в карман куртки и с облегчением обнаружила там телефон. Проверила – две палочки сигнала, три непрочитанных сообщения, пропущенный звонок от Шелли плюс еще один от мамы. Я не стала читать или слушать голосовую почту. Просто набрала пароль. Первая попытка – неверно. Вторая – нечаянно нажала «Удалить».

Наконец с третьей я разблокировала экран и позвонила маме.

– Ты где? – в панике спросила она. Наверное, Шелли связалась с ней, когда я не появилась в кафе.

Слова потоком хлынули у меня изо рта:

– Мам, он меня забрал… ты должна мне помочь, мам. Не знаю, где я. Не знаю, что происходит. Я в багажнике его машины.

Ужас вышел на новый уровень, ведь теперь, когда я произнесла эти слова, они стали реальностью. Я никогда еще не слышала, чтобы мой голос звучал так испуганно.

– Кто тебя забрал? – спросила мама.

– Парень. Из магазина.

– Нормы? Джон, – позвала она моего отца. – Сейчас же звони 911.

На заднем плане послышался голос папы. Что он говорит?

– Она в багажнике машины, – сообщила ему мама.

Вой вырвался из моей глотки, когда внезапно я осознала: парень, что меня похитил… он же когда-то остановится. Меня заставят выбраться наружу. И что тогда?

Что тогда?

– Мам, – прохныкала я.

– Слушай меня внимательно, – велела она. – Вокруг тебя нет никаких защелок? Что-нибудь светится в темноте? Потяни это. Там должен проникать свет. Багажник откроется.

– Нет! – заплакала я. – Нет никаких защелок, ничего не светится.

– Ладно, хорошо, осмотрись. Может, внутри есть что-то полезное? Какое-то оружие? Что-то острое?

– Инструмент или зонтик? – подсказал папа. – Отвертка, кабель, чистящие средства?

Я отчаянно прищурилась, но так ничего и не увидела. Только нащупала тонкий слой ковролина и внутреннюю поверхность самого багажника.

– Можешь определить, где задние фары? – спросила мама. – Скорее всего, их закрывает панель. Отдери ее и ударь по фаре – изо всех сил, чтобы выбить стекло. Потом высунь руку наружу и маши, чтобы другие водители тебя заметили.

Я снова принялась шарить вокруг, но ничего не нашла – ни панели, ни фар. Ну почему? Почему я не могу их отыскать?

А песня все звучала.

«Не отпускай свою любооовь… Дари себя ей вновь и внооовь… Чтоб не ушла твоя любооовь…»

– Джейн? – позвала мама.

– Не вижу, – пробормотала я. – Не знаю.

Разве у меня нет приложения для фонарика? Я же точно его скачивала! Я проверила экран, но не увидела характерного фиолетового значка.

– Ты должна сейчас отключиться от нас и набрать 911, – сказала мама.

– Мам, нет.

– Джейн. Дыши глубоко. Папа сейчас говорит с ними. Уже дал им твой номер, но они хотят, чтоб ты сама их набрала.

– Нет. – Слезы хлынули еще пуще. Я не хотела разъединяться с родителями.

– Джейн, – твердо произнесла мама, хотя по голосу я слышала, что она тоже плачет. – Позволь им тебе помочь. Они отследят сигнал. Найдут тебя. Мы тебя найдем. Джейн, слышишь?

Машина остановилась.

Хлопнула дверь.

Я нащупала панель – кусок закрытого ковролином пластика – и потянула. Пальцы наткнулись на провода.

Я за них дернула.

Что-то отломилось.

– Джейн?

– Он идет, – прошептала я. Все тело ужасно тряслось, я едва держала телефон.

От рыданий мама не могла произнести ни слова, отчего мне стало только хуже. Ведь именно мама должна была заверить меня, что все будет хорошо, что сейчас она бросится в бой и придет мне на помощь, как и всегда.

Ключ со скрежетом повернулся в замке.

– Не дай ему тебя забрать, – вмешался папа. – Пинайся, кусайся, царапайся, бей…

– Мы почти дома, – раздался хриплый голос парня.

Мороз продрал по коже.

– Не смей ее трогать! – закричал папа. – Я тебя найду. Я найду ее.

Что-то влажное прижалось к моему лицу – опять та тряпка. Знакомый сладкий запах наполнил рот, ноздри, обволок чувства. Я старалась не вдыхать, знала, что отключусь, но голова уже кружилась, а конечности тяжелели. В ушах нарастал звон.

Где телефон? В руке больше нет. Я повесила трубку? Или мама все еще на линии?

Какой-то противный писк донесся из моего рта – тряпка проехалась по зубам, скрипя, как пенопласт. Из самой глубины груди вырвался вопль – жуткий, животный.

По крайней мере, мне так показалось. Я ничего не услышала. Может, тряпка его заглушила? Он затерялся в слоях ткани? Язык снова стал огромным, слишком большим для рта. Может, поэтому звук и не прошел?

Я попыталась отмахнуться, глотнуть воздуха, принялась мотаться из стороны в сторону, но из-за кляпа видела совсем немного.

Каштановые волнистые волосы.

Проблеск светлой кожи.

И множество черных точек.

Пальцы наткнулись на что-то мягкое, кажется, на грудь похитителя. Вот бы добраться до глаз, как советовала нам мисс Ромер.

– Пять уязвимых точек, – говорила она. – Глаза, нос, горло, пах и колени. Пинайте туда, где это ощутимо. Бейте туда, где больно. Всерьез, без шуток.

Парень все зажимал тряпкой мое лицо, старался удержать на месте, ждал, пока я отключусь. В моем воображении я сражалась, пиналась, изворачивалась.

Кажется, даже сумела повернуться на спину.

И вроде бы врезала коленом ему по бедру.

Парень принялся доставать меня из багажника, обхватив за плечи. Я выгнулась. Верх спины ударился обо что-то твердое, и слепящая боль прокатилась по телу до самых ног.

– Не надо сопротивляться. – Его голос больше не хрипел, а казался медленным и тягучим, звуковой эквивалент патоки. – Будет только…

Хуже?

Больнее?

Он продолжал говорить, но я уже не могла разобрать слов. Я словно дрейфовала в океане: привязанные к ногам якоря тянули на дно, а я отчаянно барахталась, стараясь удержаться на плаву. Вот только все время ныряла под поверхность, куда не проникали звуки.

Парень потянул меня вперед – вверх, из океана. Подбородок уткнулся во что-то твердое. Его челюсть? Ключицу? Я впилась зубами, не глядя.

Мне показалось – или кто-то взвыл? Он или я? А может, это мама все еще всхлипывала по телефону?

Музыка продолжала играть. Замолкала ли она хоть на миг? Мотор по-прежнему работал? Мы были на лодке?

«Милая, не уходиии… Спрячемся от всех вдалиии… Так свободны мы теперь… Верь, родная, только верь».

Тогда

6

Когда я вновь пришла в себя, то первыми увидела пару глаз – насыщенного шоколадного цвета с изогнутыми ресницами – и родинку у нижнего века. Мне хотелось ткнуть в эти глаза, но руки не двигались. Я даже пальцем шевельнуть не могла. Тело казалось ужасно большим.

И тяжелым.

И медлительным.

И теплым.

Губы парня зашевелились, но я ничего не расслышала. В ушах гудело, а мозг отказывался работать.

Кажется, парень положил что-то мне на лицо. Я почти уверена, что он натянул одеяло до моего подбородка. Потом запел – хит из «Звуков музыки». У него что, белые лыжные перчатки на руках?

Я моргнула – или на какое-то время прикрыла глаза? – потому что когда вновь открыла веки, парень оказался ближе. Я чувствовала, как его дыхание обдает мою щеку.

Он что-то держал – чью-то руку. Не сразу я поняла, что именно мою – но да, на ней было мое кольцо из стерлингового серебра, моя родинка в форме листа клевера и мой недельный французский маникюр.

Уголки рта парня опустились, как у грустного клоуна. Что-то было не так. Он наморщил лоб, и кожу прорезали глубокие горизонтальные линии.

Парень перевернул мою ладонь и пощупал пульс. А у меня всегда были такие синие вены? И такая бледная кожа? Может, я вообще уже мертва? Но мертвые девушки не улыбаются, а именно улыбка расползлась по моим губам – и растянула щеки. Я смотрела в эти полные тревоги карие глаза и любовалась твердой челюстью. Его рот зашевелился, произнося какие-то слова. Будто смотришь фильм из первого ряда, только непонятно, где именно сидишь и сколько уже пропустил.

Я все еще в багажнике? Это кульминация? Или скоро пойдут титры, и его глаза будут последним, что я увижу?

Тогда

7

Я проснулась в светлой комнате с ослепительно-белыми стенами. Мебель тоже была белой – стол, стул, шкаф, мини-холодильник.

Я села. Голова пульсировала, словно кто-то пытался ее просверлить. В воздухе витал до тошноты знакомый запах – ни с чем не спутать, вроде гниющего дерева или преющих листьев. То был запах восковых свечей из магазина Нормы. Они где-то горели.

Я огляделась в попытках установить источник вони и внезапно поняла, что опять лежу. Ослепительно-белая простыня, две квадратные подушки. Что это за место? Почему я здесь?

Дыши.

Дыши.

– Делайте что угодно, только не паникуйте, – всплыл в памяти голос мисс Ромер. – Включите мозги. Оцените ситуацию. Подумайте, что и как из оказавшегося под рукой можно использовать.

Помещение было не меньше моей спальни в поэтическом лагере, только без окон и ручки на двери. Это подвал? Дверь раздвижная? Свечей не наблюдалось, но они определенно горели где-то неподалеку.

Я проверила карман – телефон исчез. Кровь заледенела в жилах. Нет, это все не по-настоящему.

Этого.

Просто.

Не может.

Быть.

С потолка светили две яркие лампы. Их закрывали запертые на замок металлические решетки.

Я встала. Ноги ощущались ужасно тяжелыми. Ступни кололо. Пол тоже был белым – окрашенный цемент. Я прошаркала к выходу и ощупала дверь. Не из дерева. Сталь? Или железо?

Я зажала ладонью рот. Слезы полились по щекам.

«Делайте что угодно, только не паникуйте. Включите мозги. Оцените ситуацию. Подумайте, что и как из оказавшегося под рукой можно использовать».

Итак. Справа от меня стоял высокий узкий шкаф, привинченный к стене толстыми стальными болтами, еще и закрепленный цепью. Та же история с холодильником, столом, стулом, кроватью и туалетным столиком – все надежно фиксировалось к стенам или полу.

Я прошлась по комнате. Ужасно чесались руки, сзади шеи и внутри ушей. Побочный эффект от наркотика? И поэтому же рот, по ощущениям, будто ватой набили, а меня знобило?

За туалетным столиком был дверной проем без двери. Открытое пространство размером с гардеробную. Заглянув внутрь, я обнаружила там туалет, раковину и душевую кабинку.

Глаза вновь наполнились слезами. Меня начало трясти.

Он собирается держать меня здесь. Никаких гребаных шуток.

Я вернулась к двери и принялась стучать в нее кулаками, орать, зовя кого угодно – пусть бы даже пришел он сам.

Я пинала.

Била.

Кулаком.

Ладонями.

Делала все, что следовало сделать до того, как похититель меня увез. Но слишком, слишком поздно.

Никто не отозвался.

Он не пришел.

В здании висела давящая полуночная тишина. Я постаралась набрать в грудь воздуха, но ее пронзила боль, прервав попытки дышать. Я без сил сползла на пол и уткнулась головой в колени. Это неправда. Этого просто не может быть.

Я снова посмотрела на дверь и заметила в самом низу панельку – дверцу, вроде тех, что проделывают для домашних питомцев. Совсем небольшую, где-то 30 сантиметров в ширину и двадцать в высоту.

Я пихнула ее, встала на колени и, опираясь на локти, попыталась просунуть наружу руки, но боковины лаза нещадно впились мне в бицепсы. Я только-только до плеч дошла, а конечности уже начали неметь; покалывание распространилось по всей их длине до самых кончиков пальцев. Нужно придумать иной способ.

Лежа на животе, я высунула в лаз голову. Петля дверцы больно уперлась в скальп. Что-то острое задело ухо. Я огляделась и увидела неподалеку груду сложенных коробок – а еще другую комнату, в трех ярдах от меня, на другой стороне коридора. В щель под дверью лился свет, внутри явно кто-то был.

– Эй! – крикнула я.

Никто не ответил. Ничего не произошло. Я выла как животное, пока не сорвала горло, а во рту не появился привкус крови.

Наконец я снова легла на кровать и устроилась на боку, слепо глядя в белоснежную стену. В голове крутились мысли. Сердце все так же грохотало. Но каким-то образом мне хватило сил расплакаться, и я рыдала, пока не уснула от истощения, провалившись снова в то временное состояние небытия, где реальности не существует.

Тогда

8

Проснувшись, я не стала открывать глаза, не хотела видеть то, что мозг и так уже знал: напротив будет все та же белая стена.

И все станет.

Совершенно реальным.

Я прикоснулась к ней, чтобы убедиться в верности своего предположения, провела кончиками пальцев по прохладной неровной поверхности; почувствовала, как горячие слезы наполняют глаза; поморщилась от резкой, мучительной боли глубоко в животе.

Меня затошнило. Кислота подступила к горлу и заполнила рот. Меня вырвало прямо у кровати, спазмы все продолжались, пока не осталось ничего, кроме обжигающих слез и прохладной неровной стены.

Я встала и неровным шагом прошла в ванную. Свет вспыхнул над головой, словно отреагировал датчик движения. Я встала перед раковиной. Передо мной висело зеркало, но не из настоящего стекла. Отражение выглядело искаженным, лицо и шея были слишком длинными – точно в комнате смеха. Однако похититель все же озаботился повесить мне хотя бы такое… Он явно переживал о внешнем виде и ждал от меня того же, это объясняло расческу на корзине и кусок мыла в пластиковом лотке.

Ярко-красная точка примостилась в углу глаза, словно пролитый кетчуп. Лопнул сосуд; у меня такое уже однажды было – когда я повисела вверх тормашками на спинке дивана Шелли во время нашего очередного состязания, на сей раз с участием тайской лапши и мармеладных червяков.

А это? Я слишком сильно плакала?

Слишком громко кричала?

Чересчур билась в судорогах?

Пятно зашло на зеленую радужку, превратив ее в коричневую. Добавьте сюда пепельно-серые щеки, опухшие красные губы – и получите зомби из «Ночи живых мертвецов».

Я снова зажмурилась, пытаясь от всего отгородиться, и на несколько секунд опять услышала рыдание мамы на том конце провода.

– Включите мозги, – сменил их голос мисс Ромер. – Оцените ситуацию. Подумайте, что и как из оказавшегося под рукой можно использовать.

Я оглянулась, гадая, не наблюдают ли за мной – вдруг похититель сейчас сидит где-то перед монитором.

Губы жгло. Я облизала их, проверяя, не поранилась ли, но все сейчас казалось одинаково кислым. Однако мне казалось, что в забытьи я их искусала. Мне снилось, будто я проколола губу, ем чипсы с солью.

Бегу под дождем.

В фиолетовых кроссовках.

Из пучка на голове выбилась длинная прядь волос. Я убрала ее на место, перекрутив резинку, а затем повернулась к высокому шкафу для хранения вещей. Как и мебель в основной комнате, тот был прикован к стене. Я открыла дверцу. Внутри обнаружились куски мыла марки «Сен-Джордж», того самого, которым я пользовалась дома. Шампунь и кондиционер тоже из числа моих любимых, от «Студии М», не менее двадцати бутылочек каждого. На средней и нижней полках лежали полотенца, мочалки, коробки с салфетками, пакеты с прокладками, туалетная бумага…

Я попятилась, качая головой. Странный булькающий звук вырвался из моего горла. «Просто возьми себя в руки, – напомнила я себе. – Оцени ситуацию. Найди полезное вокруг себя».

Я начала перебирать предметы на полках, но руки нещадно тряслись. Бутылки посыпались на пол. Дыхание перехватило.

Это что, банка с кремом для лица? Я узнала зелено-желтый логотип. И название: «Целестиал», от «Лаш», тоже мой любимый бренд. Я услышала свой хрип.

Подумай, Джейн.

Не психуй.

Тут куча вещей, которые могут пригодиться.

Я решила взять бутылку шампуня – проверить список ингредиентов на предмет того, что можно использовать, дабы нанести какой-то вред, – и тут заметила приклеенный к внутренней стороне дверцы блокнот. На каждой странице имелся контрольный список вещей, которые мне могли потребоваться дозаказать, – припасов из шкафа и продуктов из холодильника, куда я еще не заглядывала. Еще нашлась какая-то карточка и маленький деревянный карандаш.

ЗВЕЗДОЧКИ ЗА ХОРОШЕЕ ПОВЕДЕНИЕ

Получи по одной звездочке за выполнение каждого из следующих пунктов:

1. Каждый раз после еды выставляй грязную посуду наружу.

2. Собирай мусор в пакет и оставляй в коридоре минимум раз в неделю.

3. Еженедельно меняй постельное белье и оставляй за дверью вместе с одеждой, которую надо постирать.

Пожалуйста, отметь выполненное задание рядом со звездочкой. Собрав двадцать, сможешь выбрать одну из следующих наград: роман на твой вкус, тетрадь и набор ручек, колоду карт, журнал (напиши, какой именно), кроссворд или сканворд – или какой-то еще предмет на твое усмотрение.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Желаемая награда: ___________________________

Голова закружилась. Комната начала крениться. Я схватилась за дверь для устойчивости, но этого оказалось недостаточно. Колени подкосились. И я ударилась головой об пол.

Тогда

9

Позже я очнулась от крика. Распахнула глаза, но осталась в темноте.

Где я?

Лежу в кровати?

Поверхность подо мной была холодной и твердой. Кости лица ныли. Я приподняла голову, и вдруг женский голос крикнул:

– Этого больше не повторится!

Я с трудом села, и датчик света отреагировал на мое движение. Я по-прежнему была в ванной. У ног валялась табличка для звездочек вместе с деревянным карандашом.

Я поползла прочь, поближе к лазу, послушать. Девушка снова закричала – ее жуткий, исполненный страха вой эхом отдался в моей груди. Провалился в живот. Сотряс всю комнату.

Я толкнула панель. В коридоре в пределах досягаемости стоял поднос. Но я не обратила на него внимания, ведь девушка снова закричала, еще громче. Мое сердце заколотилось. Я попыталась высунуться, но увидела лишь площадь примерно в пять футов по обе стороны двери.

– Пожалуйста, – выла несчастная, – я больше не буду. Обещаю.

Ее голос кромсал меня на куски, точно нож.

Хотелось позвать ее, пробиться сквозь стену, сказать: ты не одна, я тоже здесь.

Где-то хлопнула дверь. Голос девушки стал звучать придушенно. Теперь казалось, что она дальше от меня, возможно на другом этаже.

Слезы покатились по моему лицу, но я осталась лежать там, скрюченная, испуганная, измученная.

Стало.

До жути.

Тихо.

Лишь голос мисс Ромер звучал в моей голове:

– Если вам все же не повезло и вас увозят, постарайтесь оставить следы. Они для следователя словно дорожка из хлебных крошек, которые отлично дополняют основное блюдо ДНК. – Она рассмеялась.

Мне было не до смеха: я ничего не оставила – ни мятной конфеты из кармана, ни резинки из волос.

Кто-нибудь вообще видел, как я заходила в магазин Нормы?

Установила ли она камеры? Как-то раз речь о них заходила, когда ограбили магазин дальше по улице. Но не помню, чтобы дошло до дела.

Или все же дошло?

А магазин с игрушками напротив? Или канцтовары по соседству? У них камеры установлены?

Что было после того, как я отключилась? Где парень оставлял свою машину? Рядом с моей, на парковке Нормы? Он меня нес (и оставил следы из своих ДНК)? Или я могла идти сама?

– Эй? – позвала я примерно вечность спустя и сама удивилась, услышав свой голос. Так это не я оглохла? Просто стало так тихо?

Что произошло? Почему та девушка больше не кричит?

– Эй! – снова попыталась я, но буквально выкашляла звук. Горло словно расщепилось. Нужна вода.

Я снова выглянула в лаз. На подносе стояла бутыль и стопка чашек. Я пододвинула его к себе и налила в чашку воды, только та расплескалась.

Тогда я сняла с бутыли крышку и стала пить прямо из горлышка. Голова кружилась, мысли лихорадочно метались. Все казалось быстрым, быстрым, быстрым – и в то же время медленным.

Медленным.

Медленным.

Вода на вкус была сладковатой. Почему у меня влажная шея?

Где мой телефон? Сможет ли полиция его отследить?

Я вновь посмотрела на поднос. Там лежало нечто, завернутое в фольгу, пачка чипсов, упаковка яблочного пюре и побитое яблоко. Я развернула фольгу и почуяла запах – горелое мясо, плохо пропеченная булочка. Бургер уже успел остыть. Сверху примостился оплавившийся и превратившийся в жир ломтик оранжевого сыра и толстый кружок помидора.

Желудок заурчал. Во рту скопилась слюна. Я запихала в себя бургер, не в состоянии достаточно быстро его прожевать и едва не давясь в процессе. Затем обшарила поднос в поисках ложки, чем вычерпать пюре. Ее не нашлось, и я воспользовалась пальцами, желая выудить все до последней капельки.

И уже почти расправилась с едой, как свет погас. Я топнула, надеясь, что датчик среагирует так же, как в ванной. Но ничего не произошло. Я осталась в полной темноте.

Тогда я встала и пошарила по обе стороны от двери – влево-вправо, вверх-вниз, – пытаясь нащупать выключатель. Почему я раньше не обратила внимание, есть ли он там?

Я продолжила шарить по стене, продвигаясь шаг за шагом, пока не почувствовала деревянный угол шкафа. Ничего.

Двинулась в обратном направлении – пока не наткнулась ногой на кровать. Тут что, вообще нет выключателя? Или он в коридоре? Может, прямо за дверью?

Я затряслась всем телом и прижала ухо к панели.

– Эй? – позвала я таким же трясущимся голосом.

Даже если похититель и отозвался, вряд ли я бы его услышала. В ушах оглушительно шумело – грохот сердца, стук крови, всплеск адреналина.

Он за мной наблюдает? Решает, когда мне спать? Играет с моим мозгом?

Я отвернулась от двери, по-прежнему стараясь уловить хоть какой-то звук – щелчок замка, шорох шагов. На ощупь двинулась через комнату и наконец обнаружила вход в ванную. Мое появление там запустило датчик. Свет над раковиной вспыхнул.

Я облегченно выдохнула; здесь можно оставаться сколько угодно. Однако я все же предпочла темноту. Схватила расческу и легла у дверцы – так я оказывалась ближе к той девушке. Знание, что в любой момент можно вернуться в ванную за светом, не особо успокаивало.

Вооружившись расческой, я закрыла веки, представляя, как ручкой выкалываю похитителю глаза.

Льется кровь.

Он воет от боли.

Стиснув зубы, скрючившись на полу, я сотню раз проиграла сцену в голове, ожидая крика бедняжки. Я не обрету покоя, пока вновь его не услышу.

Сейчас

10

Сижу в приемной у кабинета доктора Уайт. Пора входить, но лучше я землю есть буду. Мама, разумеется, настаивает, чтобы я зашла.

– Ни на минутку отсюда не отлучусь, – обещает она, хотя это больше смахивает на предупреждение.

Шагаю в кабинет и прикрываю за собой двери. В помещении по-прежнему пахнет восковыми свечами – как сено и горящие листья. В первое же посещение я отметила вслух, что это меня беспокоит, но доктора определенно все устраивало, и ничего менять она не собиралась.

Отворачиваюсь к двери и берусь за ручку, испытывая ужасное искушение выскочить наружу. Можно сказать, мол, желудок скрутило. Мама поймет, что я лгу, но главное – предлог.

– Проходи, присаживайся, – весело приглашает доктор Уайт, будто мы подружки и собрались поболтать за кофе. – Прошло уже несколько недель. Я очень рада тебя видеть.

Поворачиваю ручку – удостовериться, что та не заблокировалась автоматически, когда я закрыла дверь.

– Присаживайся, – настаивает доктор.

Представляю коробку с салфетками, мысленно пересчитываю каждую, поочередно их доставая.

– Все в порядке?

Двадцать семь… двадцать восемь…

– Подойди, поговорим.

Двадцать девять… тридцать…

– Джейн?

Резко оборачиваюсь и осматриваю комнату, дважды проверяя окна. Вдоль одной стены их целых четыре. Отхожу от двери и сажусь напротив доктора Уайт. Позади нее висит картина: несколько женщин разных возрастов и народностей держатся за руки. Похоже, доктор Уайт за феминизм и права женщин. Вот почему мама ее выбрала; доктор Уайт знает, как меня починить.

Ведь у меня есть права. (У кого их нет?)

И моя ситуация как-то связана с тем, что я именно женщина (в противовес общечеловеческой).

Тайком нажимаю запись на телефоне, вдруг терапевт скажет что-то полезное, и я потом смогу переслушать (сомнительно, но хочется верить).

ДОКТОР УАЙТ: Как ты себя чувствуешь?

Я: Так же, как в прошлый раз.

ДОКТОР УАЙТ: И как же это?

Я:…

ДОКТОР УАЙТ: Ты ходила в питомник, о котором мы говорили?

Я:…

ДОКТОР УАЙТ: Джейн? Тебе нужна салфетка? Я вижу, ты смотришь на коробку.

Я: Не возражаете, если я просто ее подержу?

ДОКТОР УАЙТ: Конечно. В прошлый раз мы говорили, что тебе стоит наладить общение с кем-то из друзей.

Я: Мне пока как-то не до общения.

ДОКТОР УАЙТ: У тебя все еще панические атаки?

Я: Да. Раз или два в неделю.

ДОКТОР УАЙТ: Когда они происходят?

Я: Посреди ночи, когда я лежу в кровати и слишком много думаю.

ДОКТОР УАЙТ: О чем конкретно?

Я: О нем.

ДОКТОР УАЙТ: О нем? О похитителе? Человеке, который увез тебя в багажнике и продержал пленницей семь месяцев?

Я: Нет, о Мейсоне. Я думаю о нем.

ДОКТОР УАЙТ: Ясно.

Я: Я по нему скучаю.

ДОКТОР УАЙТ: Дать тебе кубик-антистресс?

Я: Что?

ДОКТОР УАЙТ: Ты повытаскивала все салфетки.

Я: Ой. Простите.

ДОКТОР УАЙТ: Итак, вернемся к паническим атакам… помогло ли какое-либо из упражнений, которым я тебя научила?

Я:…

ДОКТОР УАЙТ: Джейн? Тебе что-то нужно?

Я: Нет. Просто разомну ноги. Тяжело так долго сидеть.

ДОКТОР УАЙТ: Может, воды? На полке за тобой есть чашки.

Я: Вода?

ДОКТОР УАЙТ: Ты держишь бутылку. Иди и сядь обратно. Я спрашивала, помогли ли упражнения против панических атак.

Я: Визуализация – да. Когда становится легче дышать, я иду в шкаф. Это тоже помогает. Мне там удобно.

ДОКТОР УАЙТ: В шкафу?

Я: Это настолько необычно?

ДОКТОР УАЙТ: Просто люди, пережившие заключение, часто жалуются на симптомы клаустрофобии. У тебя когда-нибудь случались панические атаки в шкафу?

Я: Нет. Говорю же, там мне спокойнее… там я спрятана.

ДОКТОР УАЙТ: Ясно.

Я: Так это неправильно?

ДОКТОР УАЙТ: Все-таки возьми кубик.

Я: Где они?

ДОКТОР УАЙТ: Кубики? Целая корзина стоит за… Джейн?

Я: Где они?

ДОКТОР УАЙТ: Что – где? Джейн, что ты ищешь?

Я: Почему тут пахнет восковыми свечами?

ДОКТОР УАЙТ: Джейн, пожалуйста, займи свое место.

Я: Я точно знаю. Я их чую. Это же восковые свечи, да?

ДОКТОР УАЙТ: Джейн…

Я: Где вы их взяли?

ДОКТОР УАЙТ: Дело же не в свечах, так? Пожалуйста, сядь. Давай поговорим о том, что тебя тревожит.

Я: Как насчет гребаных свечей?

ДОКТОР УАЙТ: Хочешь, чтобы я их выкинула?

Я: Не трудитесь. Я ухожу.

ДОКТОР УАЙТ: Но сеанс еще не закончен. Джейн…

Выхожу из кабинета. Мама перестает вязать и роняет спицы на колени.

– Что случилось? – спрашивает она. – Едва двадцать минут прошло.

– Джейн? – снова зовет доктор Уайт.

– С меня хватит, – говорю маме, отказываясь оглянуться.

– Не глупи. У тебя еще полчаса. – Мама возвращается к вязанию: по ее мнению, она жестока из милосердия.

– Я хочу уйти сейчас, – заверяю я.

– Нет, – настаивает мама. Тук-тук-тук. – Мы договорились. Ты обещала. Мне пришлось передвинуть два занятия ради этого сеанса.

– Все в порядке, – до тошноты спокойно говорит доктор Уайт.

– Нет. – Пальцы мамы мелькают быстрее, словно вязание все исправит.

– Давайте на выбор, – предлагает доктор Уайт. – Можем попытаться еще раз сейчас или перенесем сеанс на другой день.

– Нет, – рявкает мама, отвечая за меня. – Давайте будем вести себя как взрослые и придерживаться расписания.

Накид.

Петля.

Протяжка.

Еще раз.

– Я даю тебе выбор, Джейн, – говорит доктор Уайт. – Что ты скажешь?

– Я ухожу, – отвечаю уже на ходу.

– Джейн… нет! – кричит мама.

Но уже поздно. Ей еще выпутываться из пряжи, а мне ужасно хочется бежать. Я иду к выходу, спускаюсь на два пролета, миную вестибюль и выхожу на улицу, где воздух не такой душный и не пахнет сотами.

Пробегаю пять кварталов, оглядываясь по сторонам, подпрыгиваю от рева пожарной машины и хлопнувшей дверцы. Девушка переходит улицу и что-то кричит в мою сторону. Я замираю, думая, что она мне, но потом ее лицо озаряется, когда женщина с голубыми косами машет ей в ответ.

Продолжаю двигаться вперед, пробегаю через Парк Без Названия и оказываюсь перед Очень Известным Отелем. Здесь я ловлю такси и забираюсь на заднее сиденье, осторожно закрывая дверь: не нужно громких звуков.

Блокирую замок и стараюсь выровнять дыхание. Почему я не захватила телефон? Почему у меня нет с собой ничего острого?

– Куда едем? – спрашивает водитель. Он сильно в годах, ему не меньше семидесяти. Выглядит довольно безобидно, но, если придется, постоять за себя смогу.

Проверяю карманы: четырнадцать долларов.

– На час поездки хватит.

– Это не адрес.

Моя единственная цель – убежать от собственных мыслей. Не хочу больше отвечать на вопросы или нести за что-то ответственность. Хочу просто смотреть в окно на пробегающую мимо жизнь: буйство цветов, форм, всплесков красок и темноты.

Чтобы все было размыто и не требовалось принимать решения.

Чтобы отвлечься и не думать о будущем.

Чтобы оказаться так далеко от людей, чтобы точно никого не расстроить.

– А можете просто доехать до 95-й и по кольцу обратно? – спрашиваю я.

К счастью, водитель больше не произносит ни слова. Просто заводит машину и отъезжает от обочины.

Тогда

11

Монстр контролировал свет. Настенных выключателей не было. Мне приходилось по графику угадывать, какое сейчас время суток. Свет совпадал со временем приема пищи, включался непосредственно перед доставкой завтрака и выключался вскоре после ужина.

На завтрак в то первое утро похититель оставил мне вафли, йогурт и контейнер с томатным соком (но опять же без ложки). Закончив, я присела на корточки у комода и попыталась подтянуть его к себе, насколько позволяла цепь: едва ли десять сантиметров. Просунула руку в получившуюся щель и поскребла стену, надеясь оставить след ногтем.

Не сработало. Ноготь гнулся. Мне нужно было что-то поострее.

Я обшарила везде – в шкафу с едой, под кроватью, за холодильником и внутри туалета в ванной – прежде чем наконец обнаружила на своей толстовке зазубренный край молнии, там, где металл тронула ржавчина. Я использовала его как ручку и сделала свою первую отметку, обозначив День Первый, не зная, насколько точно угадала.

Сколько дней я уже пропустила?

И правда ли сейчас утро?

С тем же успехом могла быть и полночь, но без окон, с одним только флуоресцентным светом и доставкой еды я только так могла отсчитывать время.

На тринадцатой отметке я услышала мужской голос – одновременно злой и отчаянный вопль, от которого по коже побежали мурашки. Это монстр орет? Полиция наконец приехала?

Я наконец узнаю, кто меня похитил?

И что на самом деле случилось?

Я присела у лаза, и тут закричала женщина:

– Выпустите! Пожалуйста, я сделаю что угодно!

Еще один крик; девушка зашлась в истерическом смехе.

Я пихнула панель и услышала новые голоса – мужские и женские, из разных концов здания, разной степени громкости:

– Эй?

– Кто здесь?

– А ну тихо!

– Он идет?

– Я не хочу умирать. Не хочу умирать. Не хочу умирать…

– Да сдохни уже наконец!

Полиции не было. Я ошиблась. Нас держали в клетке, точно животных, но сколько здесь всего людей? Насколько большое это место? И чего мы все ждали?

Казалось, что каждый сидит на расстоянии в пару этажей друг от друга. Сначала я предположила, что люди переговариваются. Но потом поняла, что никто никому не отвечает.

Мы были слишком далеко, чтобы как-то общаться, помимо этих криков. Но я все равно орала вместе с ними, радуясь возможности присоединиться к хору.

Тогда

12

К шестнадцатой отметке я поняла, что еще ни разу не мылась. И не чистила зубы. И не распускала волосы из хвоста. На мне была все та же спортивная одежда. Все те же резиновые сапоги.

В течение первых двух недель я толком не рылась в ящиках комода, только отметила, что в них полно одежды, но нет ничего острого, чем бы можно защититься. В холодильнике стояло много бутылок с напитками (все пластиковые, ни одной стеклянной), но я к ним не притрагивалась. Шкафы ломились от сладостей – тоже из числа моих любимых, например батончики мюсли со вкусом ванили, что я брала на пробежки, крендели с арахисовым маслом, за которыми маме приходилось ехать в магазин по тридцать минут, и обожаемая мной каша (с кусочками сушеного манго).

Но у меня не было аппетита. И я чувствовала запах своей кожи: словно кто-то на неделю забыл в холодильнике курицу. Голова все время зудела. Может, я подцепила вшей? Скорее всего, волосы засалились; каждый раз, когда я чесалась, под ногтями собирались кусочки кожи.

Я порылась в комоде в поисках свежего нижнего белья. Оно выглядело слишком знакомо: те же зелено-желтые полосы, те же цветочные и клетчатые узоры.

Моего размера.

С кружевной оторочкой.

Из того же мягкого хлопка.

Я отдернула руки. Желудок завязался в узел. Это что, мои вещи? Из дома?

Я моргнула, будто это что-то изменит – полоски превратятся в звездочки, хлопок в шелк… Затем осторожно взяла трусики и подвесила их на пальце. У края обнаружился ценник «Ча Ча Ля Мер», одного из моих любимых магазинов в городе. Вещь была новой.

Он купил их специально для меня, зная, что лежит у меня в комоде дома? Как это вообще возможно?

Это невозможно.

Должно существовать иное объяснение.

Я проверила лифчики. Тоже моего размера, без косточек (как я обычно ношу), бледно-розового цвета (всегда такие покупала, их не видно под топиком). Затем я вытащила штаны и футболку – и они под меня, от «Бегай Как Волки», бренда, который я любила, но одежду которого редко могла себе позволить.

В воздухе пахло лавандой и сосной. Это был аромат магазина «Ча Ча Ля Мер». Однажды я спросила консультанта, что же так приятно пахнет? Можно ли приобрести аромат – и продавать его у Нормы, например? Девушка ответила, что их запах – тайна, которую фирма хранит под семью замками.

Неужели это купил мой похититель?

Он знает мои любимые марки?

Что я предпочитаю есть?

Ни одно объяснение не имело смысла, кроме очевидного: он следил за мной задолго до похищения.

Подсматривал, как я раздеваюсь?

Рылся в моих вещах?

Где-то под ребрами образовался тугой ком, стало трудно дышать. Я выдернула из комода худи, осела на пол, а потом плакала в мятый рукав, пока не уснула.

Тогда

13

«Что ж, ты определенно по адресу. У меня куча сувениров».

«Шелли очень пойдет, у нее как раз лицо в форме сердечка».

Я проснулась от голоса мамы. Села, чувствуя, как грохочет сердце, почти ожидая увидеть ее – но обнаружила, что я все в той же комнате, все так же на полу.

Мамин голос играл в голове, точно заевшая пластинка. Я представила, как она стоит у кухонного стола в своем халате со снежинками и корзинкой всякой всячины: бейсболкой с принтом из дынь, приспособлением для лепки снежков, перчатками с искусственным мехом, бирюзовыми часами…

Меня затошнило.

– Помогите! – кричала я снова и снова, будто монстр услышит меня и передумает. Подползла к двери и стала слушать, вдруг он придет.

Тишина.

Ни других голосов, ни шагов.

Только звук льющейся по трубам воды – напоминание, что я так и не помылась. После обнаружения белья перспектива раздеваться была даже хуже запаха моей кожи и вони пота (вроде концентрированного уксуса).

В конце коридора застонала дверь. Я пригнулась у лаза, ожидая щелчка замка и звона ключей. Двадцать два шага спустя его ноги наконец появились в поле моего зрения – потертые джинсы, обтрепанные края, тяжелые коричневые ботинки.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Чего ты хочешь? Что мне сделать?

Почему я здесь?

Кто остальные?

Он со стуком опустил поднос на пол. Я мельком разглядела простую красную футболку и ярко-зеленые часы. Никакой татуировки в виде дерева. Может, она выше? Или монстр, который приносит пищу, не тот же, что меня похитил.

– Кто ты? – взвыла я после тридцать шестой отметки. – Ты работаешь на него? Сколько он тебе платит? Мои родители дадут в четыре раза больше.

Я попыталась ухватить его за ботинки; к этому моменту я знала их досконально – каждую черточку, пятно, отметину и царапину. Иногда шнурки были завязаны двойным узлом, иногда поверхность была влажной, иногда от них пахло намокшей от дождя почвой.

Временами я бы отдала что угодно, лишь бы безликий тюремщик просто вошел в комнату и избил меня – пусть душит, швыряет об стену, режет ножом, поджигает волосы. Зато мне бы выпал шанс побороться. Зато я хотя бы отчасти ощутила извне ту грызущую боль, что пожирала меня изнутри.

– Выпусти меня! – заорала я после тридцати девяти отметок, бросилась к двери и стала бить ее кулаками. Потом схватилась за край шкафа и попыталась оторвать его от стены. Но упала и сильно ударилась головой о каркас кровати. Перед глазами вспыхнули белые огни. Но все равно меня это не остановило.

Я швыряла подносы, бросала сапоги, звенела цепями, пинала стол.

Трясла холодильник.

Разбросала снеки.

Вытащила ящики.

Вывернула одежду.

Я перевернула матрас, разорвала простыни. Хрипло кричала и билась, пока не увидела кровь.

Излишне говорить, что я была очень плохой девочкой, и это не дало мне абсолютно ничего, кроме беспорядка, который следовало убрать, шишки размером с яйцо на голове и порезов под глазом. Кровь из раны скапливалась на цементе. Несколько секунд я наблюдала за ней, гадая, сколько нужно ее потерять, прежде чем отключишься.

А что потом?

Нетронутые подносы скопятся в коридоре? Монстр решит, что я умерла, и зайдет проверить?

Что вообще нужно, чтобы умереть? Сколько придется истекать кровью? Голова раскалывалась от вихря вопросов и этого внезапного прилива сил.

А потом я ее увидела.

Словно знак судьбы.

Коробку брауни «Коко Локо».

Должно быть, я швырнула ее через комнату, не заметив улыбающегося шоколадного квадратика на крышке. В противном случае я бы остановилась, потому что это было любимое лакомство Шелли, со слоем измельченных грецких орехов и тонкой белой глазурью.

Неужели парень решил, что и я их люблю – может быть, из-за того, что разглядел коробку в нашем шкафу через окно на кухне? Или, может быть, он видел, как моя мама запасалась брауни в маленьком красном магазинчике в городе.

Забавно, ведь мы держали «Коко Локо» только для Шелли, поэтому обнаружение их в шкафу монстра среди моих любимых закусок и понимание, что он ошибся, сколь бы тривиальной ни была деталь, принесло мне легкое удовлетворение.

Он не знал обо мне всего.

Я прижала коробку к груди, думая о том, как всегда сияло при виде лакомства лицо Шелли. Когда ее парень, Митчелл, врал, что якобы пошел на вечеринку с ребятами, или когда подруга проваливала тест в школе, все, что мне нужно было сделать, это взмахнуть «Коко Локо» – и вуаля, мир снова полон надежды.

Свет в комнате мигнул и погас, оставив меня в темноте. Но внезапно это больше не пугало, ведь у меня была коробка брауни.

Я подошла к кровати, притворившись, будто нахожусь в доме Шелли во время одной из ночевок у нее, мы только что посмотрели страшный фильм и решили сворачиваться.

– Я скучаю по тебе, – прошептала я в темноту, прижимая к себе коробку крепче и представляя улыбающееся лицо подруги.

Тогда

14

Когда я проснулась, у меня болела голова. Я лежала в постели и ждала, когда зажжется свет, не в силах прогнать воспоминание, что прокручивалось у меня в голове: однажды поздней летней ночью, незадолго до того, как меня похитили, я пришла домой и обнаружила, что окно в моей спальне – вместе с сеткой – распахнуто настежь. Я тогда не спросила об этом родителей, подумав, что мама просто решила проветрить комнату.

Но зачем ей было открывать окно вместе с сеткой? Особенно ночью, когда на свет могут слететься мотыльки и комары? И его распахнули не днем. Когда я ушла на ужин к Шелли, окно было закрыто.

Не так ли?

Иначе я бы заметила. Разве нет?

К тому же лето – это кондиционер, а значит – закрытые окна.

Закрытые окна.

Мама всегда напоминала мне, чтобы я следила за своим. К тому же дом нашего соседа ограбили. И я не спрашивала родителей, не обнаруживали ли они мое окно открытым. А вдруг я сама его так оставила? Не говоря уже о том, что домой я вернулась поздно ночью, уже после отбоя. Кто б захотел нарываться?

Свет все не зажигался. Я села, не в силах избавиться от образа монстра, пролезающего в окно моей спальни, рыскающего в моем шкафу и перебирающего мои вещи. Эта картинка грызла меня большую часть ночи, точно поселившаяся в мозгу крыса. Вряд ли мне удалось поспать больше тридцати минут кряду.

Который сейчас час?

Я встала и двинулась вперед, чувствуя под ногами скомканную одежду – результат моей истерики. Я опустилась на четвереньки и ощупала все вокруг, натыкаясь на коробки со снеками, разбросанные футболки и бутыль с водой. Последнюю я пододвинула к себе и сделала глоток. По подбородку и шее потекла вода. Бутыль показалась мне слишком тяжелой. Мои мускулы начали слабеть. Я почувствовала дрожь в большом пальце.

Несмотря на темноту, я принялась выжимать бутыль точно гирю, чтобы разработать бицепс и трицепс – по тридцать раз каждой рукой, все так же ожидая света. Еще я сделала пятьдесят подъемов ног и тридцать приседаний.

Света.

Все еще.

Нет.

Но физическая активность придала мне энергии. Я спрыгнула с кровати, вспомнив фильм, где главная героиня вскрыла матрас ножом для резки бумаги.

Я надавила на ткань и почувствовала под ней пружины. Насколько сложно было бы вырвать одну и превратить ее в оружие? Я проиграла в голове сцену: парень входит в комнату; я валяюсь на полу, притворяясь мертвой. Еда за несколько дней скопилась в коридоре, якобы что-то не так. Засунув пружину в рукав, я жду, пока парень наклонится, чтобы поднять меня. И тогда ударяю его импровизированным ножом в шею, прямо в яремную вену.

Где вообще расположена яремная вена?

Недалеко от сонной артерии.

Почему я так невнимательно слушала учителя на биологии?

После удара я пинаю тюремщика в живот и бегу к двери. Он наверняка оставит ее открытой. Как еще ему меня вынести?

Я провела пальцами по ткани матраса. Та была толстой, как винил. Мне понадобится что-нибудь острое.

А еще мне нужно больше света.

Я направилась к ванной, спотыкаясь об одежду и снеки. Наконец моя нога ступила на холодную керамическую плитку. Вспыхнул свет, и это было похоже на маленькую победу. Он лился в главную комнату, освещая примерно четверть помещения – ровно столько, что стало видно образовавшийся там беспорядок.

И достаточно.

Чтобы чувствовать себя.

Не такой беспомощной.

Я обыскала ванную комнату – шкаф, душ, – но самым острым обнаруженным мной инструментом по-прежнему оставалась молния на толстовке. Не лучшее решение, но сойдет.

Я осталась в ванной, сделала больше подъемов ног, даже пару отжиманий, нарисовала зубной пастой полосы на унитазе и цветы на плитке, а сама все проверяла и перепроверяла свет в главной комнате.

Там оставалось темно.

Что-то пошло не так.

Мысли обрушились на меня, точно несущиеся составы товарного поезда: вдругэтотпареньумерибольшеневернется, светникогданевключится, ияумруотголода? Какдолгоможнопродержатьсябезводы? Еслипареньнемертв, придетлионкомне, чтобы/понаблюдать/изнасиловать/запытать/убитьменя? Вдругяизрасходуювесьсветвваннойиостанусьвполной темноте?

Я поспешила обратно к лазу и выглянула в коридор, но и там было темно.

Не паникуйте.

Включите мозги.

Оцените ситуацию.

Подумайте, что и как из оказавшегося под рукой можно использовать.

Крепко сжав молнию в руке, я легла на кровать и стала терзать край матраса. Ткань казалась сверхпрочной. Сначала поддались лишь несколько ниток. Тем не менее я тянула каждую, пытаясь расшевелить и другие, пока пальцы не начало жечь. Я представила себе крошечные красные точки, образующиеся у меня под кожей, как сижу в темноте целыми днями, пытаясь остаться в здравом уме.

Мне очень нужна была еда, хотя я не чувствовала голода. Может, с ней я сумею мыслить ясно.

Я чувствовала запах готовящейся пищи – аромат чеснока и тушеных помидоров, как в итальянском ресторане. Почему не появился завтрак? Сколько времени прошло с тех пор, как парень приносил мне теплую пищу?

Со времен истерики.

Как давно это было?

Как долго я спала?

Почему я постоянно такая уставшая?

Я ждала у лаза, опустошая одну из коробок со снеками – упаковку соленых крекеров, – а мысли метались, внутренности тряслись.

Раздался стук – от стены, где-то возле комода. Поначалу я не двинулась. Время от времени в здании раздавался какой-нибудь шум: скрип клапанов, гул труб, хлопанье дверей, смыв туалетов…

Я сделала глоток воды. Снова раздался стук, точно по некоей каденции: тук, тук-тук, бум, бац. Я поползла в сторону комода. Присев рядом, прижалась ухом к стене. Удары все не стихали – сначала быстрые, затем медленные, потом громкие и тихие. Я легонько постучала в ответ.

Звук оборвался. И мое дыхание тоже. Я встала на колени и прижалась губами к стене.

– Ты кто? – Я снова постучала.

– Мейсон, – ответил мужской голос.

Мое тело напряглось и замерло – всё, кроме сердца – оно, наоборот, сильнее забилось в груди. Я почувствовала его вибрацию во всех костях.

– Он тебя тоже похитил? – спросил Мейсон.

Я открыла рот, но не издала ни звука. А вдруг это уловка?

– Нас много, – сказал незнакомец. – Я пробирался сквозь стены, через вентиляционные шахты.

Из коридора донесся шорох. Я подобралась, ожидая, что дверь распахнется и монстр ворвется внутрь.

– Эй? – позвал Мейсон.

Я задержала дыхание и сосчитала до пяти, пытаясь отодвинуть комод подальше от стены, но цепочка оказалась слишком короткой. Мейсон снова заговорил – что-то о трубах отопления и паре месяцев.

– Что? – переспросила я, стараясь говорить тише.

– … скажешь ему, ладно?

Моему мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы заполнить пробелы в услышанном вопросе. Но прежде чем я ответила, Мейсон сообщил, что должен уйти.

– … завтра, – сказал он.

– Подожди. Что завтра?

Из коридора послышался лязг, словно упала труба; за ним последовал пронзительный свист.

– … по плану, – ответил Мейсон. – Ладно?

– Хорошо, – ответила я, даже не понимая, на что соглашаюсь.

– Подожди, как тебя зовут? – спросил он.

– Джейн, – сказала я и тут же об этом пожалела.

– Увидимся завтра, Джейн.

Правда? Он меня увидит? Я не знала, что думать. Но в кои-то веки мне захотелось дождаться завтра.

Сейчас

15

За завтраком мама садится напротив. Она уже поела, но теперь хочет просто посмотреть на меня.

– Всё в порядке? – Она неловко улыбается каждый раз, когда моя вилка ударяется о тарелку, а затем кивает, когда я откусываю, будто я маленький ребенок, который учится есть сам.

Ковыряю блин.

– Очень вкусно. – Наверняка, только вот я не чувствую.

Она смотрит на мои бедные ногти. Я обрезала их под корень. Памятуя, как я любила менять лаки, мама недавно купила мне десять бутылочек вместе с набором для маникюра.

– Тебе понравился какой-нибудь цвет? – спрашивает она.

– Да, все. – Но я еще не пользовалась ими, потому что жду, когда наберу достаточно баллов. Сейчас в моей карточке шесть звезд. Моя цель – десять, и я награжу себя маникюром.

Я ставлю себе по одной звездочке за следующие задачи: обед с родителями; двадцать с лишним минут пребывания вне комнаты; разговор с Шелли дольше пяти минут; сеансы терапии; прогулки; общение со старыми друзьями; посещения приюта.

– Но твои ногти не накрашены. – Ее рот слегка кривится.

Снова я ее разочаровала.

– Эй, я тут подумала, может, нам пойти на концерт на этих выходных? – предлагает она. – Или по магазинам? Что скажешь? Джейн?

– Да?

– Почему ты ешь пальцами? Я же положила тебе вилку.

– Ой. Точно.

– А может, мне отвезти вас с Шелли пообедать? Куда угодно, я угощаю. Джек тоже хотел бы тебя видеть. Я разговаривала с его мамой. Она сказала, он все время спрашивает о тебе.

Беру еще кусок, не забыв про вилку, мечтаю, чтобы мама остановилась, и не понимаю, почему моя стопка блинов, кажется, не уменьшается.

– Мы также должны обсудить твой сеанс с доктором Уайт.

– Прости, что сбежала, – говорю я ей. – Что просто бросила тебя там.

– Я беспокоилась о тебе. Ездила по округе, искала. Ты не отвечала на мои звонки…

– У меня не было телефона.

– Все равно…

Я знаю.

– Прости. – Но слова не улучшают ситуацию.

– Ничего страшного, если ты не хочешь возвращаться к доктору Уайт, но тебе нужно продолжить терапию. Если хочешь, найдем кого-нибудь еще.

– Я лучше напишу о том, что произошло, – говорю я, еще раз проверяя реакцию на свою идею.

– Дневник может быть чудесным средством, – кивает мама. – Но как он на самом деле поможет, если страницы записной книжки не могут отвечать?

На самом деле это их самый большой плюс.

– Джейн…

– Что?

– Мы найдем другого терапевта.

Прожевать.

Проглотить.

Отпить.

Повторить.

– Что скажешь? – спрашивает она.

– А вдруг меня уже не починить? Что, если я сломалась навсегда?

– Каждое сердце можно исцелить.

– Даже твое?

Ее губы складываются, образуя крошечную дырочку. Интересно, совпадает ли она с той, что у меня в груди, там, где раньше было сердце.

– Не беспокойся обо мне, – говорит мама. – Я исцелюсь, когда исцелишься ты.

Как будто мне и без того мало ответственности. Я встаю из-за стола.

– Доем наверху.

Она трет виски; от разговора у нее заболела голова.

– Ты слишком много времени проводишь в комнате. Теперь ты свободна, но все равно стараешься запереться. Тебе нужно выйти и восстановить связь со всеми своими друзьями.

Мне нужно.

Оказаться в своей комнате.

Поэтому я иду туда и запираю за собой дверь.

Сейчас

16

Долго я одна не сижу. Едва успеваю закончить главу, как мама стучит в дверь, настаивая, чтобы мы пошли за покупками.

– Что скажешь, если мы освежим твою комнату? – спрашивает она. – Сменим обстановку и все переделаем?

Не успеваю ответить, как уже сижу в машине.

Папа везет нас в торговый центр.

Музыка льется из динамиков – поет женщина, но все равно инструментальные партии слишком похожи на ту самую, поэтому я прошу выключить.

Странно ехать по магазинам с ними, сидя на заднем сиденье, точно маленькая. В конце концов машина останавливается. И тут я замечаю: мы приехали. Папа припарковался у входа. Я смотрю в окно на ряды машин.

– Джейн? – спрашивает мама. – С какого магазина ты бы хотела начать?

Мимо нашей машины проходит рыжеволосая девочка лет пяти. Какой-то парень пытается взять ее за руку, но она все время уворачивается.

Я присматриваюсь. Мой нос расплющивается об оконное стекло. Девочка меня видит. Наши глаза встречаются. Я машу ей, чтобы она знала: я здесь, смотрю, вижу, на какой машине приехал парень. Если нужно, я смогу позвонить в полицию.

Беру свой телефон, включаю его и на всякий случай фотографирую парня. Ему лет тридцать, у него румяное лицо и светло-каштановые волосы. Навожу камеру на девочку и тоже ее фотографирую.

– Джейн? – окликает папа.

В ответ на мое внимание девочка морщится и вцепляется в руку парня, словно в любимую куклу. Я для нее – угроза. А мне становится легче.

Откидываюсь на сиденье и выдыхаю.

Оба родителя пялятся на меня: папа в зеркало заднего вида, мама – через спинку кресла.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Опять этот вопрос.

– Все отлично.

– С какого магазина ты бы хотела начать? – повторяет она.

Смотрю на торговый центр.

– «Вуд & Крейт», – отвечаю я, читая первую попавшуюся вывеску.

– Отлично! – сияет мама. – Купим ковры, шторы, постельное белье, картины…

Мы все заходим внутрь. Но как только папа замечает удобное место, то садится, достает телефон и говорит, что ему нужно ответить на несколько рабочих писем.

– Это тебя не беспокоит? – спрашиваю маму, как только мы уходим из зоны его слышимости.

– Что не беспокоит?

– Что он всегда работает? Даже по выходным…

Она хватает подушку с ближайшего дивана:

– Как тебе?

– Поэтому у нас больше нет воскресных посиделок?

Мама сникает.

– Хочешь снова устраивать посиделки, дорогая? Можем начать завтра, когда угодно… Блины? Омлет?

Слегка киваю. Не нужны мне посиделки.

А ей не нужна реальность.

И где же мы в итоге остаемся? Потерянные? Одинокие? На острове Красивых Подушек?

Мама гладит ту, что держит в руках, словно подбадривая меня сделать то же самое.

– Что ты думаешь об этой ткани?

– Красиво, – говорю я, поглаживая мягкий искусственный мех.

– Мы могли бы подобрать шторы в тон.

Я оглядываю магазин, чувствуя себя не в своей тарелке. Но потом вижу его – посреди кухонного отдела. Мой взгляд останавливается на квадратном белом обеденном столе.

Бегу к нему, отмечая широкие коренастые ножки. Провожу ладонями по гладким скошенным краям.

– Вот, – говорю я, мечтая поставить его к себе в комнату. Приседаю. Нижняя сторона выглядит иначе, чем стол в неволе: покрашенная, а не голая. К тому же ножки у этого скорее резные, чем прямые, но всё же достаточно толстые, чтобы я могла за них ухватиться.

– Стол для завтрака? – переспрашивает мама.

– Да, – виновато киваю я, ведь не заслужила подобной награды.

– Что ты собираешься с ним делать?

– Поставить в угол, справа от окон. Было бы удобно делать за ним домашнюю работу и все такое. Мой стол маловат.

– Знаешь, ты всегда можешь разложиться внизу на обеденном…

Я сажусь на один из стульев.

– Так будет проще. Мне не придется каждый раз убираться после, и я вам не помешаю.

– Ты никогда мне не мешала. Но, конечно, мы его купим. – Она улыбается, радуясь, что делает меня счастливой.

Позже, в моей комнате, пока папа собирает стол, привинчивая ножки, мама задерживается перед моим книжным шкафом, где я освободила две полки от книг и заменила их бутылками с водой и коробками «Коко Локо».

– Это же любимое лакомство Шелли, – говорит она. – На случай, если она придет?

Я молча пожимаю плечами.

– Знаешь, на кухне всегда полно еды и напитков. Вы с друзьями в любой момент можете туда нагрянуть.

– Знаю, но мне просто нравится, когда и здесь что-то есть.

Мама смотрит на меня, наклонив голову, как будто я – загадка, которую ей нужно решить.

– Нормально, – говорит папа, вставая из-под стола.

Более чем нормально. Стол идеальный.

– Спасибо, – говорю я, готовая заключить папу в объятия.

Стол здесь, в моей комнате, на острове Красивых Подушек, и я чуть больше чувствую себя дома.

Сейчас

17

Чуть позже звонит Шелли, предлагает принести мне кофе.

– Я немного занята, – говорю я.

– Тем хуже, потому что отказ не принимается. Тебе со льдом или горячий?

– Я в порядке, правда.

– А я встречаюсь с принцем Гарри, к вящему сожалению герцогини.

– Ты о чем?

– Значит, со льдом. Скоро приеду.

– Нет, постой. – Я оглядываю свою комнату, начиная с нового стола. Мне не хочется объяснять его появление Шелли, и я не хочу оправдываться за бутылки с водой или запасы брауни. Все это довольно сложно, в том числе и то, что я повытаскивала из шкафа платья, обувь, сумки и ремни и бросила тут же, на пол, чтобы освободить место, где можно спрятаться на ночь.

– Пойдем куда-нибудь, – говорю я, обещая дать себе в награду две золотые звезды.

– Серьезно? – спрашивает Шелли.

– Если не хочешь перенести на другой раз.

– Повторяю: отказ не принимается. Мне заехать за тобой?

– Нет. Я хочу прогуляться. Встретимся в кафе Et Cetera?

– Отлично. До встречи.

Вешаю трубку, ощущая пустоту в животе. Та словно граната, и моим лекарствам никак ее не обезвредить. Кафе Et Cetera – в десяти минутах ходьбы от дома. Я заправляю волосы под толстовку-худи и оглядываюсь через оба плеча каждые двадцать шагов.

Мистер Миллер, наш сосед, поливает розы. Как только он замечает меня, он отвлекается, и вода из шланга устремляется прямо на открытый ящик для хранения. Я натягиваю капюшон на лицо – и тут слышу громкий хлопок.

Внутри у меня все переворачивается.

Резко оборачиваюсь, сжимая сотовый телефон в кармане, и оказывается, что это кто-то захлопнул багажник машины. Проверяю улицу на предмет любой подозрительной активности.

– Джейн? – раздается мужской голос.

Это что, кантри играет?

– Джейн?

Мистер Миллер. Он все еще смотрит на меня. Его губы шевелятся. Вода из шланга льется ему на ботинок, но сосед, кажется, этого не замечает.

Я отворачиваюсь и бегу прочь, чувствуя себя глупо из-за того, что вышла на улицу. Серьезно, о чем я только думала?

Вдох.

Выдох.

Когда я добираюсь до Et Cetera, Шелли уже припарковала машину и ждет меня у входа. Заведение – на окраине города, в противоположном от школы направлении, поэтому мало кто из наших знакомых часто здесь оказывается – по крайней мере, так я думала. Когда я открываю дверь, то вижу Майка Джейкоби из дискуссионного кружка, Сару Снелл – из драматического, тройняшек Уильямс в их похожих ободках и печально известный клан Гласных Имен (Аня, Эрик, Исайя, Оуэн, Ума и Энья).

Я не видела ни одного из них со времен ДТКМП.

– Ты хочешь уйти? – спрашивает Шелли.

Прежде чем я успеваю ответить, из мужской уборной выходит Джек, и мои внутренности сжимаются, как пружины кровати.

– Почему бы тебе не занять нам стол, – говорит Шелли.

Я прохожу в заднюю часть помещения, залезаю в угловую кабинку и тереблю солонку, пытаясь сосредоточиться на крошечных кристаллах внутри, а не на гранате, которая грозит вот-вот разорваться. Десять вдохов спустя я поднимаю голову.

Джек смотрит на меня.

Сара хватает его под руку, заявляя свои права.

– Ну вот, – говорит Шелли, ставя передо мной кружку с чем-то пенистым. В ее кошельке карта. С двумя пробитыми звездами. После десяти она получит свой приз, прямо как я. Подруга смотрит через плечо на остальных. – Знаю. Так неловко. Но постарайся не обращать на них внимание. Им просто любопытно.

– Из-за меня?

– Ну да. – Она улыбается. – И их нельзя в этом винить. В конце концов, они были твоими друзьями.

– Когда это я дружила с Гласными или тройняшками Уильямс?

– Ладно, может, не с ними, но с Джеком-то.

Джек.

У нас с ним были планы на вечер того дня, когда меня похитили: концерт Джиджи Гарви. Джек знал, что она моя любимая певица, и удивил меня, достав билеты в третий ряд. Официально между нами ничего не было, но определенно что-то назревало.

– Кстати, он спросил у меня твой новый номер, – говорит Шелли.

– Он с кем-нибудь встречается?

– С кем-то вроде Сары? Если только в ее мечтах. Эта девица коллекционирует парней, как обувь. Она просто надеется, что он станет ее следующими Джимми Чу, хотя не могу ее в этом винить. В смысле, кто бы не захотел себе лишнюю пару таких.

– Прошу прощения?

– Статус твоего номера?

– Ты о чем? – Она будто говорит на совершенно другом языке.

– Каков сейчас статус твоего номера телефона? Совершенно секретно? Открыт для широкой публики? Доступен только для своих? Другими словами, ты хочешь, чтобы я его выдала?

Хочу ли я?

На кухне гремят пластиковыми тарелками. Я представляю, как, скрючившись, жду у лаза.

Шварк.

Скрип.

Дзинь.

– Потому что люди хотят тебя видеть, – настаивает Шелли. – Им любопытно.

Снова это слово. Оно у меня мурашки вызывает. Я делаю глоток, жалея, что не сижу в такси и не еду по мосту куда-нибудь далеко.

– Думаю, мне тоже очень любопытно, – заявляет подруга. – В смысле, мы можем поговорить о том, что произошло? Как по мне, это было бы полезно.

– Кому?

– Ну, тебе, конечно. Иначе как со всем этим справиться? Да, ты ходишь к терапевту, но все-таки…

– Все-таки? – У меня кружится голова.

– Ты с кем-нибудь общаешься?

– В основном я пишу о своем опыте – тоже в рамках лечения.

– Круто, – тянет Шелли, как будто мы обсуждаем планы на лето. – В смысле, я знаю, как ты любишь писать. Но ты же и поговорить хочешь, да? Например… каким был тот парень…

Я снова хватаю солонку, ненавидя себя за то, что решила прийти сюда.

– Он был таким ужасным, как все говорят? Заставлял тебя… что-то делать? – Конец предложения она произносит очень тихо, прикрывая рот рукой, но это не смягчает удара.

Я зажмуриваюсь. Ветерок от потолочного вентилятора пробегает по моей коже.

Мне.

Нужно.

Уйти.

Шелли касается моего предплечья. Я невольно вздрагиваю и резко открываю глаза. Мои руки – в соли.

– Ничего страшного, – продолжает Шелли. – В смысле, я понимаю, почему ты замкнулась. Мне просто тяжело. Мы ведь раньше говорили обо всем на свете.

Это правда. Так и было. Но то, что она хочет по мановению руки вернуться к тому состоянию, которое было ДТКМП, – еще одна преграда между нами.

– Я пытаюсь понять. – Шелли делает глоток. – Но в то же время я вроде как больше не знаю, что сказать. В смысле – говорить тебе, как у меня дела? Тебе вообще интересно? Ты ничего не спрашиваешь, и я начинаю лепетать, как абсолютная идиотка, что, наверное, тоже до чертиков раздражает.

Иссиня-черная челка будто разрезает лоб Шелли надвое.

Раньше я челки у подруги не замечала; она всегда ходила с одной и той же прической. И когда она сделала двойной пирсинг в ушах? И начала пользоваться блеском для губ?

– Ау? – Она машет рукой перед моим лицом. – Скажи что-нибудь, ладно? Скажи мне, что ты думаешь.

– О чем?

– О том, что я только что сказала, об этих моих чувствах.

Чувствах? Ее?

Джек снова смотрит в нашу сторону, и я вспоминаю выпускной бал в средней школе. Джек вывел меня на палубу и неожиданно поцеловал – и целовал, пока у меня не онемели губы. От него пахло лакрицей, и он признался, что влюблен в меня с пятого класса.

Так что же Джек делает сейчас, обнимаясь с Сарой? Каковы шансы, что он повел на концерт Джиджи Гарви ее?

– Не обращай на них внимания, – говорит Шелли.

Но их взгляды громче слов, их невозможно игнорировать, они тянут чеку из моей гранаты.

– Эй, что случилось? – Шелли указывает на шрамы на моей руке. – Выглядит серьезно.

– Ничего страшного, – отвечаю я, прикрывая отметины рукавом.

– Ты снова замыкаешься.

Она права. Неважно, что мы сидим лицом к лицу. Я отсекаю подругу, заставляю ее чувствовать себя одинокой. Как глупо: где-то в глубине души я хочу сказать ей, например, что, после того как меня похитили, я вела с ней мысленные разговоры, пытаясь обмануть себя, заставить поверить, будто она каким-то образом со мной.

Хочу сказать, но вместо этого изображаю Снежную королеву.

– Просто чтобы ты знала: не сработает, – говорит Шелли.

– Что не сработает?

– Твои попытки саботировать нашу дружбу. – Она отмечает свое заявление звоном ложки. – Валяй, игнорируй мои звонки и сообщения. Не задавай мне ни единого вопроса – ни как прошел день, ни как прошел год. К слову, было хреново. Может, ты слышала: моя лучшая подруга пропала, потому что пошла за подарком мне на день рождения. Потому что я вернулась из кемпинга раньше, чем собиралась; потому что вела себя с родителями как избалованная стерва и умоляла поскорее вернуться домой.

Хорошая подруга заверила бы, что все это – не вина Шелли. Но дружба – дорога в обе стороны, а я сейчас превратилась в тупик.

– Я никуда не уйду, – продолжает Шелли. – Закрывайся от меня сколько хочешь. Я все равно тебя люблю. Ты все равно мне как сестра.

Я не смогла бы ненавидеть себя больше, даже если бы постаралась.

До. Последней. Крошки.

Каждый.

Уцелевший.

Осколок.

Потому что я не заслуживаю ее дружбы. И лишь вопрос времени, когда это поймет Шелли.

Сейчас

18

Я не иду сразу домой, а захожу в библиотеку тремя кварталами ниже, потому что знаю: у них есть уборная комната на одного человека, а еще знаю, где взять от нее ключ. Пригнув голову, я беру его из корзины на столе. Затем запираюсь в уборной и остаюсь совсем одна в четырех белых стенах, под совершенно белым потолком, стою на серо-белом полу в помещении, где нет окон, чтобы выглянуть наружу. И, что еще лучше, окон, в которые можно было бы заглянуть.

Здесь я дышу – или по крайней мере пытаюсь отдышаться, чтобы ослабить оковы в груди, замедлить учащенное сердцебиение. Но мое существование абсолютно бесконтрольно – как машина, буксующая по льду. Расслабиться – значит разбиться.

Но я не разбиваюсь.

Никогда не разбиваюсь.

Есть лишь постоянный страх, постоянное ожидание худшего.

Я поднимаю крышку бачка и вытаскиваю стержень – без всякой уважительной причины, кроме того, что знаю, как это сделать и где он находится.

Сажусь в углу, прижимаюсь щекой к плитке и представляю, как стучит Мейсон, хочу, чтобы он был здесь, хочу почувствовать его руки, до смерти хочу услышать его голос. Вонзаю конец стержня в бедро, но кожа не рвется. Может, уже нечего рвать.

Не знаю, как долго так сижу, но, прослушав слишком много звуков, из которых ни один не относился к Мейсону, я возвращаю стержень в бачок и иду домой.

У входа припаркована машина Шелли. Подруга ждет меня на ступеньках и встает.

– Все нормально? – спрашиваю я, когда подхожу ближе.

– Я забыла тебе кое-что показать. – Она поднимает рукав и демонстрирует браслет из стерлингового серебра, который я купила ей на день рождения. Кристаллы аметиста мерцают на запястье. Подвеска в виде звездочки болтается у большого пальца.

– Ты его получила, – говорю я, чувствуя, как моя кожа вспыхивает.

Должно быть, Норма нашла браслет на прилавке в магазине. Там же я его оставила? Успела достать его из-за кассы?

– Никогда не снимала, – говорит Шелли, зажимая звезду пальцами. – Это единственная вещь, которая помогала мне держаться.

Она, очевидно, ожидает, что признание сблизит нас, но вместо этого от вида украшения меня разрывает на части, потому что, как бы эгоистично ни прозвучало, я никогда больше не хочу видеть этот браслет.

Делаю шаг назад, пытаясь взять себя в руки, и тут замечаю. Шелли держит подарочный пакет – тот самый, что я так тщательно выбирала, со словами «С Днем рождения», набранными большими вычурными буквами. Сверху торчит блестящая фиолетовая папиросная бумага. Лента по-прежнему закручена.

Я зажимаю ладонью рот, вспоминая, как сама делала эти завитушки с помощью ножниц.

– Вот, – говорит Шелли, протягивая мне пакет; открытка тоже внутри.

– Ты хочешь, чтобы я оставила себе упаковку?

Она качает головой. Смотрят вниз. Слезы пополам с тушью катятся по ее щекам.

– Я не знаю, что еще сделать, – бормочет Шелли, затем отворачивается и идет к своей машине.

Я закрываю входную дверь и пытаюсь дышать с нормальной скоростью. Голова кружится. Я не могу перестать дрожать.

Лишь несколько часов спустя, в убежище в своем шкафу, с коробкой салфеток на коленях, я могу вытащить открытку из конверта. Розовая металлическая звезда сверкает на блестящем черном фоне. Открываю. Собственный почерк поражает меня – то, что я писала с наклоном, то, что люблю наугад вставлять заглавные буквы. Кажется, будто я сделала эту открытку только вчера.

Читаю слова, чувствуя, как каждое из них отдается в глубине сердца, и, наконец, становится ясно, зачем Шелли решила мне ее отдать. Подруга хочет напомнить, что я испытывала к ней в тот день, когда меня похитили.

День, который мне никогда не вернуть.

Тогда

19

Света по-прежнему не было, но я все равно продолжала возиться с матрасом. Это давало мне возможность сосредоточиться: цель, задача, отвлечение от сумасшествия. Кончики пальцев болели там, где лопнула кожа. Зато теперь я могла похвастать двадцатью семью разорванными нитями. Я распушила их и представляла, что это белые пышные усы Санты после кровотечения из носа, а не испачканные кровью из моих порезов.

Я также начала перебирать воспоминания, пытаясь выяснить, кем же был монстр. Кто мог так пристально наблюдать за мной, изучать мои привычки, в том числе что я ношу? Кто-то из школы? Но она была не такой уж большой, и я знала почти всех. Симпатичный мальчик-бегун из парка? Но волосы у него были короткие и черные, а не песочно-каштановые и волнистые.

Может, завсегдатай из приюта для животных? Год или два назад был один парень, который просился работать только со мной – даже ждал целый час, пока я помогала другим людям. Мне думалось, что он просто получил рекомендацию от одного из моих бывших клиентов, но, к сожалению, я так и не спросила. Вместо этого ходила с ним, указывая на кошек и собак и отвечая на все его вопросы о породе, уходе и дрессировке.

Он был примерно моего возраста, так?

С вьющимися каштановыми волосами…

У него были голубые или карие глаза?

Еще тот неуклюжий парень в доме Шелли на школьном барбекю, один из друзей ее брата. Произвел на меня странное впечатление. Пялился всю ночь, как будто откуда-то меня знал. Когда я спросила его, в какую он ходит школу, парень ответил, что приехал по обмену из Уэльса (что, как позже сказала мне Шелли, было ложью). Судя по всему, чудак познакомился с ее братом на каких-то подготовительных курсах в городе. Я вспомнила, что у него на бейсболке был логотип в виде льва. Шелли плохо его знала, и я больше ее не расспрашивала.

Но зачем ему меня похищать?

Зачем вообще кому-то это делать?

Что я такого сделала? Почему я здесь?

На моем большом пальце лопнул волдырь; внезапно из него хлынул поток жидкости. Я провела рукой по полу, чтобы почувствовать, куда падают капли, а затем нарисовала на цементе улыбающуюся рожицу, гадая, был ли волдырь заполнен кровью и получился ли смайлик красным. Я сунула большой палец в рот, чтобы проверить. Определенно кровь: соленый, металлический привкус.

Мне нужно было больше краски. Я надавила на рану, и в этот момент раздался характерный сигнал Мейсона.

– Ты там? – позвал он.

Я подползла ближе и постучала в ответ.

– Ты же не рассказывала ему обо мне?

Я прижалась ухом к стене.

– У меня есть план, – заявил он. – Я нас вытащу.

– Сейчас? – Мое сердце сжалось.

– Если бы. Я все еще прорабатываю маршрут, пытаюсь найти выход. Думаю, их как минимум пять, учитывая масштабы здания. Рано или поздно я обязательно на какой-нибудь наткнусь – в буквальном смысле. В шахтах темно, в этой комнате тоже, а все, что у меня есть, – это лампа для чтения, размером меньше моего большого пальца. Я попросил ее за набранные очки, чтобы читать в темноте, вот и хватает на площадь размером со страницу.

– Как ты вообще выбрался? Тебя держали в комнате? – Неужели и у него кончился свет?

– Я нашел в своей камере вентиляционное отверстие за тумбочкой. Тебе тоже лучше обыскать свою – за мебелью, под кроватью… Я сбегаю в разное время суток, когда он не делает обходов.

– Как давно ты здесь?

– Может, несколько месяцев. Шахты пронизывают все здание. Вчера я решил двинуться другим путем. Вот как тебя и нашел.

– Сколько всего пленников?

– Помимо нас? Может быть, трое или четверо. Сложно сказать. Это место огромное. Есть по крайней мере еще один парень. Но разговаривал я только с тобой и одной из девушек – Самантой.

– Сколько ей лет? Откуда она?

– Я не уверен. Может, моя ровесница… лет восемнадцать? Она в двух комнатах от меня, так что мы особо не могли поговорить.

Я представила себе всех нас, разбросанных по зданию в камерах, похожих на эту, как мы сидим в ожидании, когда же что-то произойдет.

Но что?

И когда?

– А он когда-нибудь… – начала я, и вдруг из моего горла вырвался странный сосущий звук. Грудь сжалась, легкие сжались. Я сложилась вдвое и уткнулась лбом в землю.

– Джейн?

– Он когда-нибудь… – попробовала я еще раз.

– Подожди, кто? Что?

– Парень, который нас похитил… Он когда-нибудь заходил к тебе в комнату?

– Ответ отрицательный. Подожди, а почему ты спрашиваешь? Он заходил к тебе? Что-то случилось?

– Нет, по крайней мере, насколько мне известно.

– Вот дерьмо. Ты меня напугала.

– Ты знаешь, чего он от нас хочет?

– Вопрос на миллион долларов, но я не собираюсь выяснять. Ты в деле?

– В каком?

– Побег?

– Откуда мне знать, что я могу тебе верить?

– Думаю, не можешь. Но что тебе терять? Пентхаус? Пятизвездочное обслуживание?

– Нет никакого обслуживания. Он перестал приносить мне еду и выключил свет.

– Черт, серьезно?

– Серьезно, – пробормотала я, сдерживая рыдания.

Похоже, он это почувствовал, так как начал тараторить, чтобы мне не пришлось говорить.

– Парню нравится, когда ты играешь по правилам: ставишь подносы и тарелки в коридоре, выкидываешь мусор раз в неделю… Он, кстати, проверяет, что именно ты выбрасываешь. И заметит, если ты ничего не просишь, то есть не израсходовала свои припасы. Так что пользуйся всем, заполняй дурацкие контрольные списки и следуй его грандиозному плану, каким бы он ни был, просто чтобы выиграть время. А поскольку я умею читать мысли, держу пари, ты хочешь спросить, знаю ли я, кто он такой. Ответ – нет. Я встретил его на вечеринке. Он казался вполне нормальным. Мы поболтали, обсуждая достоинства спорткаров и классических машин. Он спросил, не хочу ли я глянуть на его тачку – вроде бы «Камаро» 1968 года. Я пошел за ним на улицу, но ничего не увидел. Следующее, что я помню, – это как очнулся в багажнике его машины.

– Значит, он накачал тебя наркотиками.

– Мягко сказано. Дело в том, что я не помню, как он на меня напал или чтобы я отбивался.

– Раз вы были на вечеринке, его наверняка видели и другие.

– Может быть. То есть скорее всего. Но я не уверен, что он там кого-нибудь знал. Парень казался каким-то потерянным, просто болтался рядом. Единственная причина, почему я вообще пошел вниз: Хейли – девушка, которая устроила вечеринку, – попросила меня принести немного еды. Парень сказал, мол, искал туалет, свернул не туда, а затем признался, что ненавидит толпу. Вот так мы и разговорились.

– Ну, если он был на вечеринке, значит, должен был знать Хейли.

– Может быть.

А может, и нет. Ничего не было ясно.

– А теперь скажи, что ты такого сделала? – спросил он. – Раз тебе перестали носить пищу и отрубили электричество.

– Ты действительно хочешь знать?

– Поэтому я и спрашиваю.

И поэтому я рассказала ему, этому незнакомцу, этому человеку, которому не знала, могу ли доверять, гораздо больше, чем он хотел услышать: о моей истерике и о том, как сильно я скучаю по Шелли; о телефонном звонке, который сделала родителям из багажника машины монстра, и о том, как все еще слышу рыдания матери.

– Моя мама – самая храбрая, сильная, самая крепкая женщина из всех, кого я знаю. И слышать ее крик… – Я глубоко вздохнула, не в силах удержать слезы. – Прости.

– Не извиняйся. Я тоже через это прошел.

– Когда только сюда попал?

– Тогда, на следующий день и большинство ночей после этого. Только найдя вентиляционное отверстие, я перестал жалеть себя.

– А когда ты его обнаружил?

– Около недели назад. Но будь уверена, раз я зашел так далеко, то вытащу нас отсюда. Так что во время долгих пауз, когда кажется, что вот-вот сорвешься, думай обо мне: как я ползаю в лабиринте воздуховодов и прокладываю нам путь.

Мысль, что Мейсон включил меня в свой план, была слишком большой, чтобы просочиться через мое истерзанное горло, поэтому я ею подавилась.

– Мне пора, – сказал он. – Не хочу, чтобы он меня застукал. Мне прийти завтра?

– Пожалуйста, еще не уходи.

– Хорошо, но только минут пять. О чем ты хочешь поговорить?

– О чем угодно. – Я прижалась к стене, посасывая сочащийся кровью большой палец, и слушала, как Мейсон рассказывает мне о ферме, где жил с отцом, о разведении цыплят и пчел и продаже яиц и меда.

Не знаю, как долго Мейсон говорил, потому что в какой-то момент я заснула под успокаивающие переливы его голоса. Он обволакивал меня, как бархат, и защищал от темноты.

Тогда

20

Едва проснувшись, я двинулась в ванную комнату, прокладывая путь среди вещей. Внезапная вспышка света опалила глаза, и я зажмурилась. Затем подошла к шкафу и заглянула за него. Никаких вентиляционных отверстий.

Я проверила унитаз и раковину. Похоже, вентиляцией служил лишь плинтус вдоль дальней стены главной комнаты.

Тем не менее я продолжала искать, ползая под кроватью, ощупывая стены, напоминая себе, что отсутствие зрения не останавливает слепых. Нужно быть храброй. Нельзя развалиться.

Еще мне нужна была коробка брауни. Где же она? Я подняла одеяло, зная, что лакомство лежит там, предвкушая, как нащупаю острые углы длинной тонкой упаковки.

Но ее там не оказалось.

Под подушкой тоже.

И за изголовьем.

В темных, помутившихся уголках моего разума потеря пирожных была равносильна потере друга.

Я продолжала искать, рылась в одежде на полу, распутывала паутину простыней и разбирала груду коробок с крекерами и печеньями. Я обшарила каждый квадратный сантиметр комода и шкафа.

Ничего.

В последнем рывке я добралась до ручки холодильника, и, как по волшебству, меня осенило: в нем же должна быть подсветка. Почему я не подумала об этом раньше?

Я распахнула дверцу. Все, эта печать сломана. По лицу пробежал холодок. Но вокруг по-прежнему было темно. Рабочий холодильник без лампочки.

В комнате раздался пронзительный хриплый звук. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: его издаю я – это вопль моего разочарования, моего отсутствия контроля. Просто дыши, сказала я себе. Брауни где-то здесь.

В этой комнате.

Где еще можно проверить?

А вдруг их тут нет? Неужели монстр вошел в комнату, пока я спала, и утащил коробку?

Раздался стук, и я вздрогнула. Мейсон пришел. Я кинулась к стене, как мышь за сыром.

– Я принес тебе кусок торта, – сказал он.

– Что? – У меня голова закружилась.

– Торт, – повторил Мейсон. – Со свечой. Ты ведь любишь торты?

– Да. – Я все еще не понимала, о чем он.

– Какой твой любимый?

– С запеченным внутри ножом.

– Ладно, а менее любимый?

– Ванильный с голубой глазурью.

– Какое совпадение. Именно его я и принес. – Судя по голосу, Мейсон улыбался. – Ну вот. Поняла?

– Да. – Ничего я не поняла. Он что, тоже свихнулся?

– Только свечку не задувай. Держи у кровати.

– Ты ведь не серьезно, да? Никакого торта у тебя нет.

– Нет, но если бы был, я бы непременно с тобой поделился. Передал бы его как-нибудь через стену, может, даже с помощью волшебства.

– Что ж, спасибо, – сказал я, отчаянно желая заполучить кусок торта.

Следующие восемь дней Мейсон приходил к стене. Именно восемь, потому что каждый раз он спрашивал напоследок:

– Мне вернуться завтра?

Как будто такой вопрос вообще мог стоять. Да я жила его визитами.

– Мне бы хотелось представить себе, с кем я разговариваю, – сказал он однажды.

Я тоже хотела его представить. Но в моем представлении образ уже сложился. Я решила, что Мейсон сильный и жилистый, раз может карабкаться между стенами, с длинными волосами, поскольку ему, вероятно, нечем их подстричь, и темными глазами.

– Хорошо? – спросил он.

Я провела рукой по впавшему животу, затем по тазовым костям, которые выступали чуть не на десять сантиметров. В этой комнате я потеряла как минимум пять килограммов. Внутренняя поверхность коленей была фиолетовой, желтой и черной – изукрашенной синяками на разной стадии заживания – из-за того, что ночами, когда я лежала на боку, кости давили друг на друга.

– Ты первый, – сказала я.

– Я чуть выше метра восьмидесяти, – начал Мейсон, – отчего ползание по шахтам становится еще более интересным. У меня каштановые волосы и карие глаза, а нос – кривой, с тех пор как мне врезали по лицу на хоккее. Обычно я ношу линзы и жалею, что сейчас у меня их нет – или хотя бы каких-то очков, – но мне пришлось выбросить старые, потому что они высохли. Твоя очередь.

Я попыталась представить его кривой нос, вспомнив мальчика из школы, который дважды ломал свой, играя во фрисби.

– У меня темные волосы.

– Длинные или короткие?

– Чуть ниже плеч. – Я пощупала их, чтобы убедиться. – Люди говорят, типа у меня фарфоровый цвет лица, но это просто вежливое обозначение призрачной бледности. У меня зеленые глаза, и я невысокого роста, как мама – едва ли метр шестьдесят, – и с кучей веснушек, как папа.

– Веснушки где, на лице?

– Да почти везде, – призналась я и тут же пожалела об этом. Где он их представил? Зачем я это ляпнула?

– Ну, я люблю веснушки.

Я внезапно почувствовала каждую на своем лице; они горели, точно угли, а кожа пылала.

– Так что ты любишь делать, когда тебя не держит в заложниках сумасшедший? – спросил он.

– Я много пишу, в основном стихи. Еще бегаю. И люблю животных.

– Тебе бы понравилось на ферме у моего отца. Лучше всего было, когда он пытался вырастить барашка. Ягнята такие милые… все время прыгают. Ты когда-нибудь видела, как прыгает ягненок?

Я покачала головой, почти забыв, где нахожусь и что Мейсон меня не видит.

– Еще я очень люблю гулять пешком, – продолжил он.

– В горах?

– На самом деле где угодно – даже если идти надо дни или недели. Жизнь коротка, и я хочу увидеть как можно больше интересного, понимаешь?

– Ага, – сказала я, хотя совсем не понимала. Я могла только представить, каково это – сорваться с места, просто чтобы увидеть что-то красивое. – Ты учишься?

– Школа жизни считается?

– Конечно, – пробормотала я, а в голове роились вопросы. Где Мейсон теперь живет? Все так же, с отцом? Чем он зарабатывает?

– А ты учишься? – спросил Мейсон.

– Ну сейчас технически летние каникулы.

– А на Ямайку тебя почему-то не повезли, как я понимаю.

Я засмеялась – впервые с тех пор, как оказалась в плену, – и почувствовала в груди напряжение давно не используемых мышц.

Мейсон ушел вскоре после этого разговора, намного раньше, чем мне хотелось. На следующий день, в промежутках между терзанием матраса и поисками коробки, я ждала его, расхаживая по комнате, спеша к стене, когда слышала малейший стук.

Потом я села под столом и обняла одну из ножек. Прижавшись щекой к гладкому полированному дереву, я закрыла глаза и представила, что это человек, и я обнимаю кого-то, о ком скучаю, – сначала маму, потом папу, потом Шелли, Джека. И Мейсона.

Кроме того, в ванной, чтобы измерять время, я вытащила из коробки салфетки и отложила шестьдесят штук (по одной на каждую секунду в минуте). Я пересчитывала их снова и снова, наконец остановившись на ста двадцати семи заходах – два часа и семь минут с момента предыдущего щелчка двери. Я понятия не имела, что он на самом деле означал, но почему-то это было похоже на прогресс.

Наконец раздался знакомый стук, и я поспешила к комоду.

– Спишь? – спросил Мейсон.

– Я не могла заснуть. – А еще ночь? У меня до сих пор не было горячей еды. Я ем снеки, пытаясь набрать килограммы.

– Хочешь поиграть в игру? – предложил Мейсон.

– Конечно. – Я села поближе.

– Я загадываю слово. Ты задаешь мне только те вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет».

– Это человек?

– Нет.

– Хорошо, значит, это вещь? У нее есть ноги?

– Снова нет.

– У нее есть определенный цвет?

– Да. Ну, вроде того.

Он загадал ромашку, а я – очарование.

Я была.

Бесконечно.

Очарована дружбой с ним, жаждала его внимания.

Мы продолжили нашу игру, по очереди загадывая слова, пока ему не настало время уходить.

– Я вернусь завтра, – сказал Мейсон. – Принести тебе мороженое с шоколадом?

– Подожди. – Я ломала голову, пытаясь придумать способ его задержать. – Где твоя комната?

– В другом конце коридора, через туннель.

– Сколько этажей вниз?

– А что? Собираешься меня навестить? Мне оставить дверь незапертой? Ты так и не сказала, нашла ли вентиляционное отверстие в своей комнате. Ты ведь ничего от меня не скрываешь?

Я прижала кончики пальцев к стене.

– Если бы только в моей комнате было вентиляционное отверстие – или хотя бы любая дыра, в которую я могла бы пролезть.

– Я знаю точно, сколько комнат отделяют мою от твоей, так как не выходил в коридор. Но если наугад… десять, может, двенадцать. Затем еще надо пройти через туннель. Моя камера на другой стороне.

– Ух ты, это место, должно быть, огромное.

– Мягко сказано, но я прогрессирую. Нашел путь в комнату рядом с Самантой. Мы с ней наконец-то смогли поговорить.

– Правда? – Я тяжело сглотнула.

– Всего минутку – просто чтобы убедиться, что и она тоже.

– Что – тоже?

– Готова бежать, – сказал Мейсон так, словно ответ очевиден.

И, вероятно, так оно и было, но я просто ничего не могла с собой поделать – волна незащищенности ошпарила меня, как кипяток. Теперь, когда Мейсон может болтать с Самантой, он станет реже приходить ко мне?

– Джейн?

– Да?

– Ты меня не слышала? Говорю, Саманта передает привет.

– Ты ей обо мне рассказал?

– Конечно. Разве это плохо?

– Я просто устала. – На самом деле да, устала и проголодалась. К тому же у меня начались месячные – то еще оправдание, но я ужасно вымоталась.

– Хочешь сказку на ночь?

Я хотела ни о чем не думать. Но мысли все равно лезли в голову. Поэтому я свернулась калачиком у стены в гнезде из разбросанной одежды и слушала, пока Мейсон рассказывал мне о Хьюи, Дьюи и Луи, трех диких индейках, что жили на его ферме, еще о лошади Либби и кролике по имени Мистер Пинкни. По правде говоря, он мог болтать о чем угодно. Важнее всего было его общество – оно, точно дурманящий наркотик, проникало в мои вены, согревая все холодные места, прогоняя самые темные мысли.

– Хочешь послушать, как я однажды нашел курицу в постели отца? – спросил Мейсон.

Его голос обволакивал, как заварной крем. Мне хотелось утонуть в нем и никогда не выплывать, поэтому я сказала «да» и прижалась ближе.

Тогда

21

Я начала день с уборки комнаты, нащупывая остатки снеков и пустые бутылки из-под напитков и собирая их в мешок для мусора. Я также сложила одежду в ящики, а в кладовку – нераспакованные коробки с едой, пытаясь угадать содержимое каждой по звуку. Что это, шелест кристалликов соли? Шуршание мюсли? Треск печенья?

В холодильнике справа я поставила полдюжины бутылок с водой. Те, что с газировкой, были шире и плотнее. Их я поместила слева, о чем мысленно сделала пометку. Кроме того, я слила шампунь из двух бутылок в емкость на полгаллона и выбросила пустые упаковки, создавая впечатление, будто мыла волосы. То же самое я проделала с несколькими кусками мыла – выбросила их обертки.

Мейсон был прав. Мне нужно играть по правилам, и это подразумевает подсчет содержимого моего мусора.

Чтобы протолкнуть получившийся мешок через лаз, потребовалось немало маневров, но я справилась. Также я сложила одежду – нижнее белье, спортивные штаны и футболки – и постельное белье. Их я тоже оставила в коридоре.

Последними ингредиентами были оценочная карточка и форма для заказа дополнительных принадлежностей (шампунь, мыло, батончики мюсли, кешью, картофельные чипсы, салфетки и вода). Но прежде чем положить их в коридоре, я взяла коробку с хлопьями и вытащила изнутри пакет из вощеной бумаги. В ванной я разорвала упаковку и на обратной стороне написала своему похитителю записку:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,

пожалуйста, отпусти меня. Я никому о тебе не расскажу – рассказывать-то, в общем, и нечего. Я не знаю, где нахожусь. Даже не помню, как ты выглядишь. Можешь снова меня усыпить, отвезти куда-нибудь подальше отсюда и бросить там. Я сама доберусь домой. Пожалуйста, умоляю, подумай над таким вариантом. Я скучаю по друзьям и родным и хочу назад.

Искренне твоя,

Джейн».

Когда позже я проснулась, моему мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать то, что глаза уже увидели: ярко-белые стены, шкаф для закусок, стол, комод и мини-холодильник.

Я снова видела.

Свет горел.

Я вскочила с кровати и выглянула в коридор. Все, что я оставляла, пропало. На месте мешка я нашла контейнер с зити – запеканкой из пасты, стопку свежего постельного белья, кусок мыла, две бутылки шампуня, коробку салфеток и шесть упаковок воды. Еще я заработала две звезды – за стирку и вынос мусора.

Я пододвинула зити к себе и принялась за еду, пальцами запихивая макароны в рот, по три-четыре штуки зараз. Густой томатный соус стекал по моему подбородку. Я почти плакала – в жизни не ела ничего вкуснее.

Попутно я оглядывала комнату в поисках коробки брауни. Я хорошо прибралась. Пол был почти чистым. На поверхности стола, комода и мини-холодильника ничего не осталось.

И наконец я могла увидеть плоды моей кропотливой работы: матрас был потрепан и измазан бледно-красными и коричневыми пятнами крови. Сперва я даже не поверила, что все это мое, но состояние моих пальцев говорило об обратном. Мне следовало попросить бинты.

Желудок все еще урчал, я поднесла к губам чашку зеленой фасоли и вылила ее себе в рот, практически глотая содержимое, точно сок. Бобы я запила лимонадом, затем подошла ближе к кровати и заглянула под нее.

Что?..

Прямо за изголовьем…

Едва видимый уголок белой коробки. Я придвинулась ближе и различила кусочек букв «к» и «л» – а еще украшенную перчаткой руку улыбающегося кусочка шоколада.

Я вскарабкалась на постель. Внутри все звенело, словно от электрического напряжения. Я просунула руку между кроватью и стеной. Ухватила коробку за угол и потянула. И наконец увидела их – брауни «Коко Локо». Я прижала коробку к груди и рухнула на постель.

За всеми этими победами, что вызвали у меня больше радости, чем, по идее, следовало, я упустила один факт: Мейсон не появлялся уже несколько дней.

Я свернулась калачиком с коробкой, представляя лицо Шелли, и практически услышала ее голос: «Тебе что, напомнить – тебя держат в ловушке, точно какое-то животное! Кого волнуют звездочки за хорошее поведение или какой-то парень, что разговаривает с тобой через стену? Почему ты не пытаешься найти выход?»

Она была права. Вдруг с Мейсоном случилось что-то плохое? Вдруг он ранен или болен, или его поймали за пределами комнаты?

«Или того хуже: вдруг он проводит свободное время с Самантой? – издевался голос Шелли. – Вдруг они сбежали вместе, а тебя бросили?»

Мне нужно было взять себя в руки. В ванной я сполоснула лицо водой. Кожа выглядела желтоватой. На щеках и подбородке появились крошечные красные прыщики. Я коснулась макушки. Волосы превратились в жирное гнездо. Но что еще более поразительно – зрачки казались больше, чем обычно. Побочный эффект отсутствия света? Неправильного питания? Отказа купаться или переодеваться?

В воздухе витал запах шампуня и мыла, смесь маргариток и мелиссы. Я двинулась к душевой, пытаясь представить, каково это – стоять под водой.

Последний раз я купалась перед похищением; было уже далеко за полночь, когда я вернулась с вечеринки, поэтому в душе провела всего несколько драгоценных минут.

Как давно это было?

Последняя сделанная мной отметка означала тридцать девятый день. А потом я сидела в темноте… Казалось, прошли недели, но, вероятно, всего несколько суток. И сколько же? Два месяца с последнего душа?

Я включила кран и представила, как теплая вода льется мне на спину. Пар поднимался к потолку. Я вдохнула. Глаза заслезились от жара.

Я оглядела комнату в поисках камеры. Рациональной частью мозга я понимала, что ее нет (раз уж никто не остановил мой проект по вскрытию матраса). Но другая часть шептала: нельзя доверять предположениям; и я не могла избавиться от ощущения, что за мной наблюдают.

Я начала с толстовки – расстегнула молнию спереди, высвободила руки и позволила ткани упасть на пол. От соприкосновения с воздухом кожу закололо. У меня появилась какая-то сыпь. Желто-коричневые пятна неровными островками растянулись по моим предплечьям. Я сунула руку под футболку, расстегнула бюстгальтер, затем поочередно вытянула лямки через рукава.

Лифчик я сняла, но майку оставила. Я коснулась груди, где отпечатались следы от швов, и вздрогнула – по телу словно бегали огненные муравьи. Мне следовало раньше снять бюстгальтер и носки. Но это была моя последняя связь с домом – последнее, что осталось оттуда. Снятие этих вещей (и купание здесь) было чем-то вроде принятия своего положения.

Я стянула тренировочные брюки до щиколоток, пинком отшвырнула их в угол и вошла в душ. Кожа пульсировала, ссадины жгло. Тем не менее я позволила воде течь по всему телу – в нижнее белье, под футболку, по спине и в рот – почти опьяненная ее способностью заставлять меня чувствовать себя чем-то вроде человека.

Сжимая кусок мыла, я терла руки и ноги, соскребая грязь ногтями. Мои икры поросли двухдюймовыми завитками волос. Я не брилась со времен ДТКМП.

Я пощупала себя под мышками. Там тоже были волосы – длинные, как шерстка хомяка. Совершенно немыслимо. Это не могло быть моим телом.

Но было.

И вот я принялась яростно мыться.

Отчаянно пытаясь доскрестись до своего прежнего «я».

Мыло обожгло все места, где лопнула кожа: пальцы, ладони, икры, предплечья и за ушами. Но это была приятная боль, я нисколько не возражала.

Когда уже нечего было чистить, я села на пол, укрытая струей воды, убаюканная ее звуком. Это было немного похоже на сон – временный отрыв от реальности. И я не хотела уходить.

Тогда

22

Мейсон наконец снова пришел – шесть горячих блюд, упаковку кешью и пакет рифленых чипсов спустя. Едва заслышав знакомый стук, я молнией метнулась через комнату, уронила коробку брауни, скрючилась у комода и приложила ухо к стене.

– Я тут.

– Прости, что так долго, но я болел, – сказал он. – Желудок скрутило.

Я зажмурилась. Напряжение внутри ослабло. Эгоистично, но я радовалась, что причиной отсутствия Мейсона послужила болезнь, а не Саманта.

– Ты уже поправился? – спросила я.

– Мне получше, но я не ел. Однако тарелки забирал, притворялся, будто все в порядке.

– Почему?

– Чтобы заработать последнюю звезду.

– Да плюнь ты на звезды. Здоровье важнее.

– Голова еще побаливает, зато уже не знобит. И я кое-что для тебя добыл.

– Сладкий рулет? – спросила я, решив ему подыграть.

– Нет. На сей раз кое-что настоящее – в смысле, купил за звезды.

Стоп.

– Что?

– У меня для тебя сюрприз. Не знаю, какие именно стихи тебе нравятся, но ты вроде говорила, что любишь поэзию?

– Да. – Я по-прежнему не понимала, куда он клонит.

– Ну вот, я достал тебе сборник… на свои звезды. Решил, почитаю тебе через стену.

У меня в голове не укладывалось: Мейсон купил мне сборник стихов – потратил свои звезды на меня. Он же мог попросить что угодно: имбирный эль для желудка, детективный роман, колоду карт, кубик Рубика…

– Мейсон, ты не должен был этого делать.

– Знаю, что не должен. Мне захотелось.

Я прижалась лбом к стене, жалея, что ничем не могу ему отплатить.

– Знаю, не идеальный вариант, – продолжил Мейсон. – И, как я уже сказал, не уверен, в твоем ли вкусе эти стихи, но решил их тебе почитать. Слушай, если ты не хо…

– Я бы очень хотела.

Его доброта казалась мне почти чрезмерной. Но я проглотила ее как сладкий рулет, обнимая ножку стола и слушая изысканные строки неизвестных мне поэтов.

Тогда

23

Используя молнию как нож и коробку с пирожными в качестве вдохновения, я смогла проделать дыру в ткани матраса. Натянув манжеты толстовки на кисти, чтобы защитить открытые раны, я засунула большие пальцы в отверстие и потянула в разные стороны. Один приятный рывок – и в ткани образовалась прореха длиной в двадцать пять сантиметров.

Я заглянула внутрь, чтобы осмотреть конструкцию. Не так я ее себе представляла: сеть пружин, собранная в металлическую сетку и зажатая меж двух слоев пены. Пена оказалась плотной. Я села на пятки, не зная, пробить ли пену, чтобы добраться до катушек? Или лучше порвать ткань матраса со всех сторон, чтобы получить лучший доступ к пружинам? Оба варианта стоило попробовать, но сначала мне нужно было отдохнуть. Предплечья дрожали. Голова не переставала болеть.

Я сделала глоток воды. В животе бурлило от голода. Воздух наполнился запахом нагревающихся зерен попкорна. Скоро будет еда. Я с нетерпением схватила форму вознаграждения: наконец заработала свои двадцать звезд, пришло время заказать награду.

«Ты серьезно? – спросил голос Шелли в моей голове. – Если бы ты действительно хотела выбраться из этой ямы, то продолжила бы трудиться».

Я проигнорировала его и нацарапала слова «блокнот» и «ручка».

«Почему бы не попросить что-нибудь, что поможет сбежать? – продолжал голос. – Например, шпильки, спицы или металлическую вилку. В смысле серьезно? Блокнот? Ты что, собираешься зарезать его бумагой? Даже Мейсону хватило мозгов попросить лампу для чтения, которая теперь служит ему фонариком».

Я посмотрела на лежащую на подушке коробку «Коко Локо». Если снова не начну писать, то всерьез поеду крышей.

– Так я смогу наполнить смыслом этот испорченный мир, – возразила я. – Так я заканчивала каждый день.

«Лучше закончить свой день на улице, чем в этой каморке в обнимку с кучей мрачных стихов. Разве не очевидно?»

Я накрыла коробку подушкой, чтобы мне больше не приходилось «слушать». А через пять секунд, словно это был недостаточно идиотский поступок, убрала вышеупомянутую подушку, чтобы «Шелли» не рассердилась.

Знаю.

И я правда знала.

Голос Шелли, то есть мой внутренний адвокат дьявола, говорящий им, был прав. Мне следовало сосредоточиться. Но все же я протолкнула карточку через лаз (подальше, чтобы не дотянуться и не вносить никаких правок) и вскоре почувствовала себя виноватой.

Мне нужно было повидаться с Мейсоном. Он все исправит, заверит, что я не сделала ничего плохого, напомнит мне о дурацком сборнике стихов, который выменял на свои баллы. И книга не была дурацкой. Благодаря ей я впервые почувствовала себя нормально.

Это должно было насторожить. Меня заперли в камере, удерживали против моей воли и обращались со мной как с животным.

Ничто не должно было казаться мне нормальным.

Сейчас

24

Забавно, как работает память, особенно долговременная, когда забытые картины пронзают мозг, точно разряд электричества. Мы думаем, они приходят случайно. Но в их появлении нет ничего случайного. Наш мозг умнее нас, он способен вспоминать вещи в решающие моменты, когда мы можем извлечь максимальную пользу из полученной информации.

Я кое-что вспоминаю. Образ поражает меня как молния, пробуждая от крепкого сна. Я сажусь в постели и все еще его вижу – тот день, несколько лет назад. Кто-то врезался в меня в центре города. Шел снег, и тротуары были покрыты белым одеялом толщиной не менее пятнадцати сантиметров.

Я упала. Снег попал под одежду, под свитер. Синяк, который я позже обнаружила на внешней стороне бедра, походил на мертвые розы под кожей.

В то мгновение я не особо задумывалась об этом – то есть о падении. Я засмеялась. Парень, что на меня налетел, тоже.

Он помог мне встать. На нем были белые лыжные перчатки – мужская версия тех, на которые я заглядывалась в магазине спортивных товаров на Мейбель-сквер.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я стряхнула снег с джинсов.

– Прости. Я виноват, – продолжил парень.

– Все хорошо. В смысле я в порядке.

– Ты уверена? Я могу как-то загладить свою вину? – спросил он.

И кивнул в сторону пекарни «Чико». Но я не поняла его. Он приглашал меня туда зачем? Чтобы посмотреть, нет ли у меня синяков? Или выпить с ним кофе? Парень снова посмотрел на пекарню, а затем на меня. Невысказанный вопрос повис над его головой, точно комиксный пузырь без слов.

– Прошу прощения? – переспросила я.

Он взглянул на пекарню в третий раз. Неоново-розовая вывеска в переднем окне сообщала о горячих булочках, но ничего не проясняла.

– Я просто подумал, может… – Он осекся, неловко улыбнувшись.

А вот ухмылка на моем лице таяла, как снег в летний зной. Я отступила на шаг. По коже пробежали мурашки.

Но все же парень договорил:

– Я просто подумал, может… хочешь чего-нибудь выпить? Или перекусить?

На нем была вязаная шапка, большая парка и пара солнечных очков с синими стеклами. А еще парень отличался высоким ростом.

Как он.

И на лице была щетина.

Как у него.

А я не знаю – и никогда не узнаю, – наблюдал ли он за мной с тех пор.

Сейчас

25

Мама зовет меня спуститься, мол, внизу ждет сюрприз. Я слышу улыбку в ее голосе, но все равно вылезаю из постели, обещая вознаградить себя звездой за хорошее поведение.

Сюрприз сидит на диване в гостиной.

Джек встает, когда видит меня, и я вновь переношусь в ночь выпускного вечера в средней школе, когда он сидел на том же самом месте, ожидая моего грандиозного спуска по нашей лестнице из красного дерева.

На его губах появляется легкая улыбка.

– Надеюсь, ничего, что я зашел?

– Конечно, ничего, – отвечает за меня мама.

Он держит букет полевых цветов. Мама подчеркнуто уходит искать вазу, оставляя нас наедине.

Джек не такой, как я помню. Конечно, прошел почти год, но его лицо все равно кажется более худым, чем раньше. Волосы на макушке длиннее. Он что, вырос на пять сантиметров? Его глаза всегда были бутылочно-зелеными? Он так хорошо смотрится в этих темных джинсах и серой хлопковой толстовке. А вот я чувствую себя разбитой и отчаянно пытаюсь исчезнуть.

Сажусь на край дивана и приглаживаю растрепанные волосы.

– Я тебя видел, – начинает Джек, пристраиваясь рядом со мной. Его рука лежит на подушке сиденья, всего в нескольких дюймах от моей. – На днях, в кофейне, только у меня не было возможности поздороваться.

– Привет, – отвечаю я.

– Я знал, что ты вернулась, и подумал, раз уж ты вышла на улицу, то, возможно, согласишься принять гостя. Я бы позвонил или написал, но ты сменила номер. В любом случае, если я перегнул, заявившись сюда, просто скажи.

Вместо ответа я убираю руку.

– Я действительно рад, что ты дома, в безопасности, – говорит Джек. – Как и все. Думаю, это очевидно.

Для меня больше нет ничего очевидного.

– Все равно приятно слышать.

Он поворачивается ко мне. У него над головой словно выскакивает невидимая повестка дня.

– Я пытался представить, каково тебе… В смысле вернуться домой после столь долгого отсутствия. Все изменилось…

– Да, странно, – признаю я.

– Но перемены могут быть и хорошими, – подхватывает он. – Например, в городе появился новый ресторан тако – «Каса Буэла» или «Буэна»… что-то в таком роде. Я подумал о тебе, когда они начали обустраиваться.

– Я люблю мексиканскую кухню.

– Именно, поэтому я сказал себе, что не пойду туда, пока ты не вернешься и мы не сможем сходить туда вместе.

– Как мило с твоей стороны. – Я слегка улыбаюсь. – Мило, что ты вообще обо мне подумал.

– Смеешься? Я все время о тебе думаю.

– Что ж, спасибо, – все, что я смогла придумать в ответ.

– Когда ты пропала, я вроде как… не знаю… словно часть меня тоже пропала. То есть знаю, это может показаться странным, или пошлым, или каким-то еще, но мы были довольно близки, не так ли?

– Были, – соглашаюсь я, хотя никогда не понимала, к чему ведет наш флирт.

– Мы были частью жизни друг друга с четвертого класса, – говорит он. – Каждое утро перед школой ты стояла там, у моего шкафчика, со своими хрустящими батончиками мюсли и ежедневной порцией здорового юмора. Каждое соревнование, зубрежка, каждое серьезное разочарование или повод для радости… ты была со мной, предлагала поддержку, совет, плечо, свои записи… Все, что мне нужно, в любое время дня и ночи. А потом, вот так…

– Пропала, – киваю я.

– Было ужасно… жить изо дня в день, не зная, где ты.

Легкий румянец ползет по его лицу, сливаясь с пятнами на шее; они напоминают мне цветы с кровоточащей сердцевиной.

– Я очень терзался, что так и не смог тебе кое-что сказать, – продолжает Джек.

– Что?

Он поднимает взгляд. Кажется, будто его глаза тоже кровоточат.

– Знаю, это может показаться странным. Большинство парней не имеют привычки говорить о чувствах… Но ты мне небезразлична. Всегда была и будешь. И я сожалею, что не сказал тебе об этом раньше, не прояснил ситуацию. Может, если бы я…

– Что?

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Может, ты оказалась бы со мной тем утром, а не бежала в магазин. Вечером мы собирались на концерт Джиджи Гарви. Может, поехали бы в город пораньше и целый день провели вдвоем. Вот чего я хотел, но не осмелился попросить.

– А может, ничего бы и не вышло.

– Пожалуй, нам никогда не узнать, но с того момента, как ты пропала, я спрашивал себя об этом каждый день.

Вернувшись, я не удивилась, что родители лелеют какие-то сожаления. Мама корила себя, что сама не отвезла меня в магазин. Папа – что проспал тем утром.

Шелли винила себя, что вынудила родителей раньше поехать домой.

Норма – что решила дать мне собственный комплект ключей.

Мы все таскали за собой эти сожаления, точно якоря, и барахтались, пытаясь не утонуть. Но мне и в голову не приходило, что Джек тоже терзается. Сколько же человек поплатилось за мою ошибку?

– Мне просто нужно было, чтобы ты узнала, – говорит Джек.

Хочу сказать ему, что знаю о его чувствах, что и он мне небезразличен, но не могу протолкнуть слова в крохотную дырку, в которую превратилось мое горло.

– Я очень хотела пойти с тобой на тот концерт, – наконец произношу я, придя к некоему компромиссу.

Джек улыбается такой знакомой улыбкой: кривой, односторонней, от которой на щеке появляется ямочка.

Он отводит взгляд, сжимая край дивана. Я натягиваю манжет на свои шрамы и кладу ладонь рядом с его рукой, примерно в двадцати сантиметрах. Он, наверное, и не замечает. А для меня этот жест огромен.

– Ты все-таки пошел на концерт? – спрашиваю я, сомневаясь, что хочу получить ответ.

Джек снова смотрит мне в глаза и качает головой.

– Как только стало известно, что ты пропала, весь мир будто остановился. Собрали поисковую группу. Сотни людей тебя разыскивали.

Мои родители сказали то же самое, но было приятно услышать это снова. И было приятно сидеть с Джеком в этом пространстве – пространстве без вопросов и ожиданий, вне четырех серых стен моей комнаты.

Сейчас

26

Стоит Джеку уйти, как мама выскакивает из кухни, не давая мне шанса сбежать к себе. Ее лицо сияет: огромные, полные ожидания глаза; румяные круглые щеки; улыбка, которой я у нее не видела со времен ДТКМП.

Мама складывает руки, точно в молитве.

– Ну… как все прошло?

– Думаю, нормально.

Ответ ее явно не устраивает. Улыбка блекнет. Щеки тускнеют. Свет гаснет. А сложенные руки падают.

– Джек – по-настоящему хороший парень, – медленно произносит мама, будто я сама этого не понимаю. – Он о тебе заботится.

– Знаю. Так и есть. – И что мне прикажете делать? Плюнуть на свои чувства? Измениться ради него?

Ради нее?

Ради всех?

Кроме меня самой.

– Он так помогал нам в поисках, – продолжает она. – Тратил все свое время. Делал листовки, расклеивал фотографии, трудился день и ночь. Обыскивал парки, велосипедные дорожки, переулки, лес за вашей школой… Буквально весь город прочесал.

– Знаю. – Мой голос срывается. – В смысле я ему благодарна.

– Он так помогал, – повторяет мама.

Я прикусываю язык. Будто бы меня нашли благодаря усилиям Джека. Вот только никто меня не нашел. И я ищу сама себя до сих пор.

– Джек очень милый, – киваю я.

– Так почему ты недовольна?

– Я довольна. Я рада, что он зашел.

– Правда? – Она запускает пальцы в волосы: пряди на пятнадцать сантиметров седые, от корней до уха, остальное каштановое. Мама не была в салоне со времен ДТКМП.

– Прости, – бормочу я, не зная, что еще сказать или сделать.

– Дело в Мейсоне, да? Поэтому ты застряла? Поэтому всех отталкиваешь?

Пулей бегу в комнату. Мама следом. Она встает в дверях. Ее взгляд останавливается на шкафу – на бутылках с водой и запасом коробок брауни.

– Ты в любой момент можешь позвать настоящую Шелли, но вместо этого складируешь некую искусственную ее замену. Это нездорово. Что творится у тебя в голове?

Делаю шаг назад и натыкаюсь на стол.

– Я люблю тебя, – вздыхает мама. – Но на каком-то этапе тебе придется…

«Люблю тебя, но…» Это все, что мне требуется услышать – три слова оставляют свежую рану на сердце, а ведь мне казалось, от него уже остались только ошметки.

– То, что с тобой произошло, – ужасно, отвратительно, горько и несправедливо, – продолжает она. – Но ты вернулась. Ты дома, слава богу. И должна жить дальше.

Словно бы я не чувствую себя мертвой.

– Тебя не было семь месяцев, – говорит мама. – Не позволяй тому злобному существу отнять у тебя еще хоть один день.

При словах про «злобное существо» мне будто наждачкой по коже проводят. Мамы там не было. Как она может такое говорить?

– Я люблю тебя, – подытоживает она, на сей раз без «но». Вместо него повисает тяжелая пауза, и наконец мама качает головой.

Но я просто не могу, не могу сказать, что тоже ее люблю. Я не произносила этих слов с момента возвращения. Глаза мамы наполняются слезами. Ее лицо сморщивается, точно бумага в языках пламени, а капли влаги на щеках ничем не облегчают боль.

– Прости, – снова говорю я, жалея, что не могу заплакать. По крайней мере, это показало бы, что у меня по-прежнему есть чувства, что я стою времени и терпения окружающих.

Она выходит из комнаты, а я опускаю жалюзи, задергиваю шторы, выключаю свет и запираю за ней дверь. Сидя в темноте, трусь щекой о коврик, пока кожа не начинает гореть, затем головой о стул, пробуждая в памяти то время, когда я была полна решимости убежать и пыталась пробиться сквозь лаз. С головы отрывается клочок кожи. Волосы впитывают кровь, точно губка, и становятся ярко-красными.

Но я все равно не могу заплакать, хотя тогда так много плакала.

Пролезаю под стол и обвиваюсь вокруг ножки. Прижавшись щекой к дереву, я думаю о пропущенных концертах. И пропущенных днях. И о том, как сильно я скучаю по Мейсону.

Ужасно.

Скучаю.

Пустота такая, что я чувствую ее на языке, словно пепел трупов, кремированных после медленной и мучительной смерти. Тем не менее мои глаза остаются сухими. Все слезы пролиты. Если бы я не стала писать, у меня бы и голоса не было.

Тогда

27

Едва проснувшись, я выскочила из постели и метнулась к лазу. У меня подпрыгнуло сердце. Прямо как в рождественское утро, Санта оставил мне подарок. Я знала, что там, но все равно волновалась. Втянула сумку из коридора к себе и заглянула внутрь.

Обложка блокнота была мраморной, серебристо-синей, с переплетом из блестящей золотистой спирали. Я вынула его. Страницы тоже были окантованы золотом. На дне сумки лежала ручка. Я вытащила ее и проверила, не смогу ли использовать в качестве ножа кончик или колпачок. Но оба оказались пластиковыми.

Я открыла блокнот, и тут раздался стук Мейсона. Я поспешила к стене, желая поведать ему о своем призе.

– Я же сказал, – ответил он. – Играй по правилам, тогда получишь, что хочешь.

– Чего я действительно хочу, так это вернуться домой.

– Вот почему я пытаюсь вытащить нас из этого дерьма. Кстати, я тут нашел кое-что полезное.

– Что же?

– Отвертку. Валялась в одном из отопительных каналов. Наверное, какой-то рабочий забыл. Пожалуй, ей можно взламывать замки, делать дыры в гипсокартоне или защититься, если потребуется.

Я открыла рот, чтобы поведать о своей борьбе с матрасом, но в последний момент промолчала. Вдруг Мейсона поймают? Вдруг он решит спастись, рассказав монстру все, что знает?

– Я как раз хотела тебя кое о чем спросить, – начала я вместо этого. – Когда ты впервые попал сюда, в комнате были твои любимые снеки?

– Снеки?

– То, что ты любишь есть. Все было подобрано индивидуально, как будто специально для тебя?

– Теперь, когда ты об этом упомянула, думаю, да. Но, честно говоря, я не очень разборчивый. Ем все, что увижу.

– Хорошо, а как насчет одежды – той, что обнаружилась в комоде, когда ты очнулся? Твоя любимая? Бренды, которые ты обычно покупаешь?

– Я не особо модный парень. Там были просто свитшоты и футболки, плюс одна толстовка на молнии.

– Все твоего размера?

– Да, а что? Что ты думаешь?

– Я думаю, он выбрал нас по какой-то определенной причине. Не знаешь, украшена ли комната Саманты ее любимыми вещами?

– Нет, но я могу спросить.

– Как по-твоему, он мог забрать нас ради выкупа?

– Что ж, если так, я в дерьме. У меня богатых знакомых нет.

– Может, тебя он выбрал по другой причине.

– Или вообще случайно.

– Почему тебя – случайно?

– Из-за моего неотразимого обаяния?

– Я серьезно.

– А я нет?

– Мои родители отдадут что угодно, лишь бы меня вернуть, – сказала я.

– Вы были настолько близки?

– Мы и сейчас близки.

– Прости. Я это и имел в виду.

– У родителей синдром единственного ребенка – то есть, по сути, они подмечают каждую мелочь в том, что я делаю, говорю, чувствую или хочу. Стоит мне хлюпнуть носом, они практически бегут с салфетками наперевес.

– Вот бы ты приболела, когда тот урод тебя похитил, да?

– Ага. Вот бы мама настояла поболтать за чашкой кофе. Вот бы папа встал пораньше, а не проспал.

– А почему он вообще проспал?

– Заработался допоздна накануне.

– Но ты ж говоришь, тебя похитили в воскресенье. Твой отец что, работает по субботам?

– Да, с некоторых пор. – Все чаще и чаще, все дольше и дольше.

– Дай угадаю – он трудится в больнице? Или в круглосуточном колл-центре?

– В банке.

– Серьезно?! В банке?

– Да, а что?

– Тебе не кажется немного странным… работа допоздна в банке? У них что, круглосуточное обслуживание?

Я закусила губу. И правда странно. Так почему я никогда не задавалась этим вопросом? Работа допоздна, даже в выходные…

– Моя мама ушла, когда мне было восемь, – сказал Мейсон. – Папа не выдержал и начал пить.

– Мне так жаль.

– Да, это отстой, особенно паршиво было по ночам, когда отец напивался в хлам. Он запирал меня в подвале, чтобы я не путался под ногами, а потом говорил, что я сам виноват.

– Мейсон, это ужасно.

– Но жизнь продолжается, да?

– Наверное…

– Точно. Я живое тому доказательство.

– Ты знаешь, куда ушла твоя мама? Или почему она вообще ушла?

– Не-а. С тех пор я ее ни разу не видел.

На мгновение я задумалась, не стоит ли его мать за похищениями. Но и в этом не было смысла. Ведь зачем ей красть меня? Или Саманту? Или кого-то еще?

– Отец скончался пару лет назад, – сказал Мейсон. – Я говорю себе, что теперь ему, наверное, лучше. Он ненавидел жизнь без моей мамы, стал озлобленным человеком. Думаю, иногда по ночам он просто ждал, когда придет его час – в смысле, чтобы больше не проснуться.

– Это так грустно.

– Знаю. Но на все есть причина, правда? Мама бросила нас с папой, я рос с алкоголиком, и мне пришлось бросить школу, чтобы оплачивать счета…

– У тебя не было родственников?

– Если и были, то я никого из них не знаю. Но не все так плохо. В смысле я определенно многому научился – наверное, большему, чем половина людей моего возраста.

– Какой урок стал для тебя самым ценным?

– Не изображать из себя жертву. Даже когда в жизни все плохо, я стараюсь найти в ней что-то хорошее.

– Что хорошего в том, что тебя похитили и держат против твоей воли?

– По крайней мере, в итоге мне будет чем похвастать.

– Ты шутишь.

– Возможно, немного. – Он рассмеялся. – Но мне не впервой сидеть в тюрьме. Однажды меня арестовали за кражу из круглосуточного магазина. Так что я большой специалист в плане того, как сохранять оптимизм.

– Ты украл еду?

– Наличные.

– Ой. – Я тяжело сглотнула, чувствуя, как отламывается кусочек моего сердца.

– Это было не так драматично, как показывают по телевизору. Никто не пострадал.

– У тебя был пистолет?

– Нет, но я притворился, что есть. Это было действительно очень глупо. Но отец только что умер – хотя это не оправдание, – а я отчаялся и хотел есть. В любом случае срок я честно отмотал. А еще старался сохранять оптимизм. Ведь что иначе? Сдаться? Сгнить? Потерять сознание в снегу, как отец, и не проснуться?

– Ого, – протянула я, пытаясь осознать услышанное.

– «Ого, с каким опасным типом я говорю?»

– Ого, через что тебе пришлось пройти.

– Ты теперь хуже обо мне думаешь?

Честно говоря, я не знала, что думать. С одной стороны, меня будто в живот ударили. С другой – я пыталась представить себя на его месте; мать ушла, отец пьет, надо бросить школу, чтобы сводить концы с концами… Пошла бы я на ограбление?

– Сложный вопрос, да? – спросил Мейсон. – Не могу сказать, что виню тебя.

– Не то чтобы я хуже о тебе стала думать. Просто узнаю новые слои твоей личности.

– Так теперь я луковица? Надеюсь, ты не будешь из-за меня плакать.

– Шутка так себе.

– Знаю, но не удержался.

– Если вытащишь меня отсюда, буду плакать – от радости.

– Я работаю над этим.

– Я тоже. Обдумывала идеи побега.

– И что надумала?

– Что, если я заболею и мне потребуется доктор?

– Но ты же на самом деле не больна?

– Нет. Но что, если я притворюсь? Знаешь, как в школе, когда надо прогулять? Как думаешь, тот парень откроет дверь?

– Может, он просто даст тебе парацетамол.

– Я серьезно.

– Хорошо, предположим, он действительно откроет. Тогда что?

– Тогда я буду бороться изо всех сил и постараюсь вырваться на свободу. – Стоило озвучить затею, и она показалась просто смехотворной.

– Я просто думаю, он вычислит, что ты не больна, например измерит тебе температуру. Хотя можно положить на лоб теплую ткань или прополоскать горло горячей водой…

– Точно, как в средней школе.

– Тебе придется сильно постараться, много кашлять, быть вялой и слабой… У тебя в комнате есть газировка? Ее можно закапать в глаза, чтобы стали красными. Но он все равно поймет, что ты притворяешься.

– Даже если я действительно слягу? – Например, если бы у меня заболела голова или живот, и я просто подчеркнула бы симптомы.

– Ты ведь не собираешься делать никаких глупостей?

– Вроде чего?

– Вроде того, чтобы постараться заболеть.

Впервые такая идея пришла мне в голову – можно выпить бутылку шампуня или съесть мыло; ужасный выбор и не менее ужасные последствия, зато я сохранила бы немного контроля над ситуацией.

– Джейн?

– Что?

– Вряд ли я выдержу, если ты правда заболеешь, – тихо и с надломом признался Мейсон. – Или как-то пострадаешь…

Я прижалась лбом к стене, гадая, как же именно на него повлияли уход матери и смерть отца.

– В смысле мы едва знакомы, – продолжил Мейсон, – но, веришь или нет, наше общение… оно много для меня значит.

Жар моего дыхание отразился от стены, согрел щеки, отчего лицо стало еще горячее.

– Джейн?

– Я ничего с собой не сделаю.

– Обещаешь?

– Обещаю, – сказала я, радуясь, что могу чем-то ему отплатить.

И вся моя решимость испарилась.

Тогда

28

Позже той ночью я ворочалась в постели, прокручивая в голове разговор с Мейсоном.

Почему отец работал допоздна в ночь перед моим похищением? В субботний вечер? Почему стал засиживаться дольше, даже по выходным? Его банк не был крупным, просто отделение в маленьком городке, где папа оформлял кредиты на ипотеку и автомобили – ничего такого, что требовало бы интенсивного труда. Или таких частых командировок.

Возможно ли, что он изменял маме? Поэтому больше не мог ужинать с нами? Поэтому прошлой весной пропустил мой поэтический вечер? Папа сказал, что опоздал из-за аварии на шоссе, но теперь я задумалась.

Интересно…

Почему на самом деле он начал ходить в тренажерный зал? Даже закупаться стал по-другому – в торговом центре, а не в магазинчиках или на дисконтных складах. Примерно за месяц до похищения отец попросил меня пойти с ним.

– Покажи мне, где одеваются все крутые папы, – попросил он.

Я привела его в «Клот и Стоун» и помогла выбрать брюки, рубашки и футболки общей стоимостью более шестисот долларов.

– Извини, – ахнула я, когда продавец назвал сумму.

– Не беспокойся, – улыбнулся отец. – Я знал, на что иду. Считай, ты мой личный стилист. Теперь я буду хорошо выглядеть для твоей мамы.

Он и правда заботился о ней?

– Твой папа – хороший парень, – незадолго до похищения напомнила мне мама.

Я еще глянула на нее тогда, не понимая, к чему это она. Мама словно бы обронила фразу вскользь; мы выбирали фильм для просмотра и ни словом не обмолвились об отце. Она ничего не знала? Или, что еще хуже, как раз таки знала?

Я перевернулась в постели, изо всех сил пытаясь вызвать в воображении более приятные воспоминания, например, когда в детском саду я обожглась сумахом, нырнув в кусты за земляникой. Хотя, вероятно, это звучит странно в качестве «приятного воспоминания». Но папа тогда так заботился обо мне, что в моей памяти это хороший эпизод. В два часа ночи, когда я не могла заснуть из-за постоянного зуда, он уложил меня на диван в гостиной и принялся чесать мне ноги, пока мы смотрели «Джилл и Джесси». В конце концов я отключилась, а когда проснулась на следующий день, папа все еще был рядом. Он взял выходной на работе, чтобы просто побыть со мной – приготовить мой любимый обед (макароны с сыром) и поиграть в мои любимые настольные игры.

Способен ли такой отец на двойную жизнь? Откуда мне знать. Но почему я не догадалась?

Я накрыла подушкой голову, словно это могло отогнать дурные мысли. Однако недавний разговор с Мейсоном все звучал в моем сознании:

Твой папа работает по субботам?

Дай угадаю, он трудится в больнице? Или в круглосуточном колл-центре?

Серьезно? В банке? Тебе не кажется немного странным… работа допоздна в банке? У них что, круглосуточное обслуживание?

Я попыталась вырваться из этого порочного круга мыслей, вновь призвав на помощь воспоминания об отце. Подумала о том, как пятилетняя корчилась на диване в гостиной, вооружившись пультом, пока на экране шли «Джилл и Джесси».

– Чеши, папа, только чеши, – умоляла я.

Он послушался, позаботился о каждом ожоге, а в три часа утра сделал мне начос с рутбиром. Так что отец не был плохим. Никогда и ничем не навредил нашей семье. Как мне вообще такое могло в голову прийти?

Однако же пришло.

Тогда

29

– Что, если я напишу монстру письмо?

Я посмотрела на коробку брауни на другой стороне стола, будто та могла ответить.

– Я могла бы написать длинное прочувствованное послание, – продолжила я, – подобрать самые точные фразы, сосредоточиться на том дне, когда меня похитили.

Я все еще не понимала, что послужило триггером. В то утро монстр следил за домом, решив, что я выйду на пробежку, как и всегда? Неужели его сбила с толку моя поездка в магазин? Хотя он довольно ловко подстроился, не так ли? Выдумал про девушку, про их годовщину… Какую историю он бы сочинил, встреться мы на беговой дорожке? Что заблудился и хочет спросить дорогу? Или что откуда-то меня знает?

Я схватила блокнот и начала набрасывать черновик:

«Уважаемый (не знаю, как тебя зовут),

наверное, мне следует начать с начала. Меня зовут Джейн N. Мне семнадцать лет, я живу с родителями в Пригороде, штат Новая Англия. Я должна была пойти в старшие классы, но вместо этого сижу здесь и гадаю, что будет дальше.

Я люблю стихи, бег и животных – именно в таком порядке. Писать – это практически моя жизнь, так что спасибо за блокнот и ручку. Полагаю, ты уже все это знаешь, раз в курсе, какие снеки я люблю, какие продукты использую и какую одежду ношу. Но я также не могу предположить, что человек, читающий это письмо, – тот же самый, кто меня похитил.

Но если это ты, парень, что пришел в тот день к Норме, мне любопытно, откуда ты меня знаешь. Мы раньше встречались? Может, в целом оно и неважно, но для меня существенно.

Мне также интересно, есть ли у тебя план. Может, тебе нужны деньги? Или план был, но все пошло не так, и ты не знаешь, что делать? Между прочим, ты можешь поговорить со мной – объяснить, что будет дальше, или обозначить свою точку зрения. Я готова выслушать. Я даже готова помочь, если потом смогу выйти на свободу.

Подумай об этом и напиши мне. Если уж у меня есть вопросы к тебе, полагаю, у тебя ко мне тоже найдутся.

С уважением,

Джейн»

По правде говоря, я сомневалась, что у него есть ко мне вопросы. Но пусть почувствует себя так, будто я не считаю его сумасшедшим, будто верю, что у него могла быть веская причина, чтобы меня похитить.

На составление идеального письма потребовалось двадцать шесть черновиков.

Я вырвала лист из записной книжки и просунула его в лаз, прикидывая, что могу оставлять по письму каждый день. Я представила, как где-то на столе постепенно скопится целая стопка. Сколько мне придется написать, пока он не решит, что мы друзья? Или случайно не оставит послание на виду у кого-то другого?

После тридцать первого письма без ответа я поняла, что мне нужен более хитрый подход. Пришла в голову идея спрятать настоящее послание среди прочих слов – на сей раз сочинить не письмо, а стихотворение. Когда закончу, можно скомкать бумагу и выбросить ее в мусорное ведро. Каковы шансы, что какой-нибудь случайный человек найдет послание и разгадает код?

«Да такие же мизерные», – сказал наконец голос Шелли.

Тем не менее я готова была рискнуть.

слоМанная

выжМи, как губку,

дО капли послЕдней,

вскрой, как пИсьМо,

и разверни

растЯни, как ириску, Докуда смоЖЕшь,

до тоненькоЙ Нити,

до звоNа в груди

ПрОсто запоМни,

я тОлько скручусь,

туГо

совьюсь,

Извернусь,

наТянусь,

а после нить лопнЕт,

и тебе останутся

обрывки нити,

осколки меня.

Я переписала стихотворение по крайней мере дюжину раз, меняя слова, фразы и играя с буквами, чтобы попытаться сделать послание (МОЕ ИМЯ ДЖЕЙН N. ПОМОГИТЕ.) менее очевидным. А в итоге смыла работу в унитаз вместе с последними остатками надежды.

Тогда

30

Разорвав матрас с обеих сторон, я оттянула ткань, верхний слой пены и обнажила сеть винтовых пружин. Схватилась за одну и попыталась ее выломать, но металл оказался на удивление прочным.

Я продолжила раскачиваться вперед-назад, представляя, что моя рука – это механизм, а пружина – рычаг. Стоит хорошенько поднажать, и я добьюсь своего.

Наконец, металл поддался – чуть-чуть, у самого основания, – но я больше не чувствовала своего предплечья, а кожа покрылась пузырями. В центре ладони образовались глубокие красные линии. Нужно было попробовать это сделать как-то по-другому.

Мне предстояло проверить каждую плитку в ванной и обстучать стены в поисках пустот.

«Наконец-то ты включила мозг, – сказал голос Шелли в моей голове. – Вообще-то подвалы не отличаются аккуратной постройкой и изысканной отделкой».

Она была права. В подвале моего дома был дешевый подвесной потолок и тонкие, как бумага, стены.

Я встала и вошла в ванную комнату, как обычно, включив свет посредством детектора движения, и внезапно у меня возник вопрос: что произойдет, если какая-либо из лампочек погаснет – здесь или в главной комнате? Монстр не оставил никаких запчастей, хотя чем бы они мне помогли, если каждую лампочку защищала металлическая сетка? Придет ли он сюда и поменяет их? Или не собирается держать меня так долго? Оба этих предполагаемых ответа напугали меня больше, чем вероятность того, что я останусь в темноте.

Я осмотрела настенную плитку, ища хоть малейшую трещину в растворе. Но сосредоточиться было так сложно. Перед глазами плясали пятна. Я зажмурилась, чтобы отдохнуть, затем проверила и перепроверила места вокруг унитаза и шкафа для хранения. Ничего не нашла.

Войдя в душ, я покачала вентили, чтобы убедиться, что они хорошо закреплены, затем провела пальцами по вставке для душа: большому листу акрила, приклеенному к трем стенам кабинки. Чем растворить клей? Жидкостью для снятия лака? Медицинским спиртом? Даст ли тюремщик мне эти вещи за баллы? Чутье подсказывало, что нет.

Я подошла к раковине, и комната вдруг начала раскачиваться. Пол под ногами поплыл. Он всегда был наклонным? А стены кривыми?

Я схватила полотенце и сунула его под кран. Прижав влажную ткань ко лбу, посмотрела в зеркало и тут же заметила – позади себя, на стене.

Одна из керамических плиток треснула прямо в уголке. Я обернулась. Тонкая, как нитка, линия пересекала белый квадрат. Я попыталась подцепить его, но все ногти давным-давно обломались. Мне нужно было что-то острое.

Я открыла шкафчик с туалетными принадлежностями и стала перебирать содержимое. Бутылки шампуня посыпались на пол вместе с коробками салфеток, тюбиками зубной пасты, дезинфицирующим средством для рук и упаковками ватных дисков. Я схватила расческу, гадая, можно ли выдернуть щетину. Но та оказалась слишком мягкой, как конский волос.

Я села на пол в центре комнаты, надеясь оценить пространство по-новому. Так учил меня отец: важно мыслить нестандартно, уметь разглядеть неочевидное решение. И вот я посмотрела. Еще раз. На унитаз и вентили в душе. На трубы под раковиной и ручку шкафа. Визуально прочесала каждый дюйм цементного пола, прежде чем растянуться на нем и уставиться в потолок, размышляя о сетках, что закрывали лампы. Получится ли выдрать какой-то прут? Или найти, чем взломать замки?

Наконец я встала, мне нужно было в туалет; голова все еще кружилась, разум не успокаивался.

Я уже начала натягивать спортивные штаны, когда мне в голову пришла идея. Я подняла крышку бачка и заглянула внутрь. В лицо пахнуло вонью застоявшейся воды.

Тонкий металлический стержень внутри резервуара соединял неподвижную часть с плавающим резиновым шариком. Я положила крышку на сиденье, погрузила пальцы в воду и потянула стержень из мяча. Удивительно, но получилось. К моему полному изумлению, стержень отделился от поплавка. В холодной влажной руке я держала пятнадцатисантиметровую металлическую трубку.

Я вернулась к сломанной плитке и засунула кончик стержня под край, где, как я подозревала, плитку уже отрывали. Потянула, чувствуя, как раствор поддается. Плитка упала со стены. Я поймала ее, не дав разбиться, и заглянула в отверстие. Оно было совсем небольшим – максимум пара сантиметров.

Я хотела поставить плитку на место, но вдруг заметила на обратной стороне какие-то каракули, сделанные карандашом: «Если ты это читаешь, я, вероятно, уже мертв».

Я моргнула и заново перечитала слова. Что они значили? Хотела ли я вообще выяснять?

Я поплелась обратно в комнату и свернулась калачиком на кровати. Мое сердце не переставало биться. Легкие словно наполнились стеклом. Глядя в стену, я молча сосчитала до пятидесяти, пытаясь замедлить мотор в своем мозгу. Стояла тишина, но она казалась громкой, как гул в мастерской.

«Пожалуйста!» – мысленно крикнула я. Если бы только родители водили меня в церковь – если бы у меня был бог, которому я могла бы молиться. И тем не менее я принялась молиться – любому духу, который удосужился бы меня услышать: «Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста, направь меня. Укажи, что мне делать. Я понятия не имею, как быть. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Я все сделаю. Просто дай мне еще один шанс».

Я молилась.

Пока.

Все звезды в моей галактике не стали черными, как ночное небо.

Пока стекло в моей груди не оплавилось и я не смогла заснуть.

Тогда

31

Меня разбудило царапанье. Оно доносилось из коридора. Я схватила коробку с брауни. Плитку из ванной я по-прежнему зажимала в руке.

А куда девался стержень?

В руках нет.

Я что, вернула его в бачок?

«Джейн? – позвал голос Шелли. – Ты что творишь? Вставай. Вставай!»

Я хотела, правда, но не могла пошевелиться, а царапанье все не умолкало. Прямо за дверью: шарк, шарк, шарк, швырк, шарк, бац.

«Послушай меня, Джейн, – скомандовала Шелли. – Я вытащу тебя отсюда». Неужели за дверью она?

Я попыталась подняться, но ноги будто налились свинцом, а на грудь давила тяжеленная гиря.

«Джейн, милая?» – Мамин голос.

Сердце заныло. Я хотела крикнуть – дать понять, что я здесь. Но голоса не было. И двинуться я все так же не могла.

«Оглядись, – предложила мама. – Есть вокруг что-нибудь полезное? Оружие? Что-то острое?»

– Джейн? – Голос Мейсона. – Все в порядке?

«Джейни? – Бабушка Джин. Это что, она? – Не сдавайся».

Где они все – в коридоре? Полиция тоже едет?

«Я здесь, – словно в ответ на мои мысли сказала Шелли. – Встретимся?»

Встретиться с ней?

«В «Омлете и всем таком», – пояснила она. – Давай спасем мой день рождения».

– Джейн? – Снова Мейсон.

Тук-тук-тук, бам, бух.

Тук.

Тук-тук.

Бах.

Бум.

Наконец моя нога пошевелилась. Я дернула ею – бах. Это что, хлопнул багажник машины? Я подпрыгнула.

Я лежала в постели и наконец полностью пришла в себя.

Голоса Шелли, мамы и бабушки Джин стихли. Осталось только царапанье. Оно доносилось от стены.

Я встала.

– Джейн? – Голос Мейсона.

Знакомый стук. Я прокралась к комоду и увидела дырку, точно мышь прогрызла. Мейсон с помощью отвертки расковырял гипсокартон.

– Ты там? – спросил он.

– Да.

– Я уже начал сомневаться. Я все стучал и звал. – Не говоря больше ни слова, он просунул руку в отверстие. Его кожа была сухой и мозолистой. Складки на суставах выглядели растрескавшимися и глубокими.

На запястье Мейсона росли волоски медового цвета, а еще на нем красовалась россыпь веснушек – оранжевых, коричневых и темных. Без единой мысли я вложила свою руку в его и закрыла глаза, когда наши пальцы сцепились. Горячее покалывание распространилось по моей коже, как лесной пожар.

Сколько времени прошло с тех пор, как я испытывала человеческое прикосновение? Так себя чувствовали люди после заключения? Будто тысяча разрядов бежит по венам? Танцует вдоль позвоночника? Опаляет каждый нерв? Что-то странное происходит с телом – с сосудами или нейронами – после такого долгого одиночества? Кожа становится более чувствительной, словно конечность, которая сперва затекла, а потом кровь к которой снова прилила?

– Все нормально? – спросил Мейсон.

Я не хотела портить момент, расспрашивая о дыре или рассказывая о плитке. Вместо этого я свернулась калачиком на полу, надеясь увидеть лицо Мейсона. Я лежала, прижавшись щекой к цементу, но дыра оказалась слишком низкой – всего около десяти сантиметров в высоту, в нее едва пролазило его запястье, не говоря уже о том, чтобы кто-то из нас мог заглянуть в нее.

Тем не менее я смотрела, как пальцы Мейсона скользят по моей ладони, по моим порезам и волдырям. Его ногти были неровными, словно обгрызенными. Безымянный палец слегка изгибался, как будто его когда-то сломали.

Мейсон потирал большим пальцем мое запястье, и каким-то образом ощущение отдавалось в коленях. Все, что я могла, – это не застонать.

Никто из нас не разговаривал, и я не знаю, как долго мы лежали так, просто держась за руки, – два или десять часов. Но в какой-то момент я, должно быть, задремала.

А когда проснулась, его руки не было.

Но дыра осталась.

Тогда

32

Набрав достаточно звезд для второго приза, я долго думала, что же попросить. Хотелось, конечно, что-то полезное для побега (пинцет, столовые приборы, художественные инструменты, пилочка для ногтей…) – но все это было слишком очевидным.

А монстр отнюдь не дурак.

Я постоянно вспоминала одну прочитанную книгу – первую из серии «Выжившая». Джордан, главная героиня, отставной военный, спаслась в авиакатастрофе и вынуждена была жить на безлюдном острове в глуши. Самым интригующим аспектом истории я считала уникальный талант Джордан превращать самые, казалось бы, обычные предметы в важные, например, как она сделала охотничье копье из палочек от мороженого, телескоп из увеличительной линзы и пару туфель из клейкой ленты и банановых листьев…

Мне нужно было вдохновение – черпать откуда-то идеи, мыслить нестандартно. Что можно сделать с простынями? Как использовать петли на шкафу? Есть ли другое применение винтовой пружине?

Я вспомнила, что хотела прочитать вторую книгу из серии – где Джордан оказалась в ловушке в подводном резервуаре, – но так и не успела.

Отличная идея.

Крошечным деревянным карандашом я нацарапала свой заказ: «Книга 2 из серии «Выжившая».

Через несколько дней, когда мой приз прибыл, я втянула его внутрь – и меня словно ударили под дых. Обложка была розовой, точно сахарная вата, а не оливкового цвета, как я ожидала. Название тоже отличалось: «Под запретом». Оно было набрано довольно замысловатым шрифтом, и не имелось никаких указаний, что это одна из книг нужной мне серии. На фото спереди красовалась закутанная рыжеволосая женщина, идущая к лыжной базе.

Я перевернула книгу и прочитала описание на обороте. «Под запретом»: двадцатидвухлетняя студентка колледжа влюбляется в друга семьи, с которым знакомится на зимних каникулах, восстанавливаясь после тяжелого разрыва отношений.

Это была не та книга. Монстр явно не хотел, чтобы я читала истории, где главный герой выжил. Я опустила голову на пол и глубоко вдохнула, преодолевая желание закричать.

«Просто держись, – сказал голос Шелли в моей голове. – Нет времени себя жалеть. Нужно продолжать двигаться вперед».

Она была права. Мне нужно придумать следующий ход, и он должен быть намного хитрее.

Сейчас

33

Я сижу в гостиной, чтобы заработать десятую звезду. Знаю, это глупо. Мне не нужны звезды, не нужно их зарабатывать. Но, несмотря на отсутствие в этом здравого смысла, они – одна из немногих вещей, которые у меня есть.

Часы на камине отсчитывают еще пять минут. Потом десять.

Пятнадцать.

И наконец двадцать…

Мама замечает, что я сижу.

– Так приятно видеть тебя за пределами твоей комнаты, – говорит она. – Мы с папой думали устроить семейный обед. Что скажешь?

– Может быть, – говорю я. – Но у меня есть дела.

– Домашняя работа? Мы ненадолго. – Она садится в кресло напротив. – Кроме того, я хотела поговорить с тобой о том дне… когда пришел Джек. Прости за то, как все закончилось.

– Все хорошо, – говорю я, больше не понимая, что означает слово «хорошо».

– Я должна была тебя предупредить. Просто подумала, что его визит станет приятным сюрпризом.

– Так и было.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если уж Джек не поможет… – Она перебирает пальцами, как будто вяжет без спиц.

– Дело не в Джеке.

– Понимаю, – вздыхает она. – Неудачно выразилась. Кажется, я теперь не знаю, что и сказать.

Что ж, я тоже.

– Мне кажется, я просто из раза в раз продолжаю извиняться, – говорит она.

– Все хорошо, – повторяю я.

– Но я много читаю, – добавляет мама. – Пытаюсь лучше понять.

– Читаешь про что?

– Про людей, которые столкнулись с ситуацией вроде твоей. Есть одна девушка в Монтане… – начинает она, даже не осознавая, что возводит между нами невидимую стену. – Ей было пятнадцать, когда ее похитили с остановки на шоссе. Она считалась пропавшей без вести более десяти лет.

– Десять лет.

– Да. – Мама качает головой и прикрывает рот ладонью. – Видела б ты ее фотографию. Такая красивая девочка. Люди говорили, что она хорошо училась и у нее было много друзей…

Как будто не очень красивая девушка, которая отстойно училась и не имела друзей, не заслуживала бы сочувствия.

– Не могу представить, что пришлось пережить ее родителям.

– Не говоря уже о том, что ей пришлось пережить.

– Да, конечно. – Мама смотрит мне в глаза, возможно, понимая, что сказала. – Но знаешь что? Сейчас у нее все отлично. Она вернулась в школу и получила аттестат о среднем образовании. Сейчас учится в колледже, изучает психологию. Надеется однажды стать семейным консультантом.

– Потому что миру необходим еще один паршивый психолог.

– Прошу прощения? – Ее лицо морщится.

– Ничего, – говорю я, мечтая оказаться у себя в комнате.

– Во всяком случае, я подумала, что тебе станет легче – знать, что есть следующая страница, вторая глава, второй акт… – Мама улыбается.

Я тоже растягиваю губы.

– В общем, поедем через час или около того.

– Куда?

– На обед… Мне еще нужно сложить белье. А папа заканчивает оформление документов для клиента.

Я киваю, хотя не хочу никуда ехать. Я просто хочу, чтобы она ушла. Наконец через тридцать минут я поднимаюсь наверх, чтобы забрать свой приз. Маникюрный набор уже стоит на столе. ДТКМП уход за ногтями был одним из моих любимых занятий – так я расслаблялась. Включала музыку и выбирала форму и оттенок: серый для пасмурного дня, оранжевый и черный на Хэллоуин, французский маникюр – изысканность, квадратная форма – «по-европейски»…

Я начинаю с кутикулы, а затем скругляю края. Ногти короче, чем обычно, и даже близко не так ухожены, как мне бы хотелось, но они, как и я, еще восстанавливаются.

Я наношу слой цвета черничного чизкейка. Чудесный оттенок с жемчужным финишем. Держу ногти под лампой, прежде чем использовать защитное верхнее покрытие. Метаморфоза разительная. Мои руки выглядят как-то мягче – возможно, не такими поврежденными.

А вот я все равно не могу расслабиться. Напротив: каждый сантиметр тела кажется тесным, я задыхаюсь…

На лестнице слышатся мамины шаги. Я считаю – одиннадцать, пока она не дойдет до верха, половина числа, которое требовалось монстру. Задерживаю дыхание, когда мама проходит мимо моей комнаты, и слышу, как закрывается дверь в ее спальню.

Мой шанс уйти.

Я бегу вниз, мимо кухни, где папа работает за столом спиной ко мне. Распахиваю дверь шкафа в коридоре. Мои симпатичные фиолетовые кроссовки лежат на полу, практически неношеные, практически новые, и я возвращаюсь в то дождливое утро, ДТКМП. Я могла бы выбросить обувь или отдать на благотворительность. Но не желаю их отпускать – не позволяю себе забыть, как сильно облажалась.

Обуваюсь в старую пару и натягиваю бейсболку на голову, стараясь спрятать волосы. Последний элемент, который помогает мне почувствовать себя невидимкой, – солнцезащитные очки. Я надеваю их и убегаю за дверь.

С каждым шагом – каждым сантиметром, что отдаляет меня от дома, – давление спадает. Никто меня не поймает. Ничто не может меня остановить. Пока я не выхожу на шоссе, не совсем понимая, как сюда попала.

Я стою, застыв на траве, всего в метре от трассы, а мимо несутся машины со скоростью больше ста километров в час. Провожаю взглядом каждую в поисках старых седанов примерно восьмидесятых годов, вспоминаю, как лежала в багажнике, тянулась к крыше над головой, хватала ртом воздух.

Дыши.

Дыши.

Кожа горит. Мимо проезжает темно-зеленый седан. Задние фонари целы; я пристально слежу за ними, не махнет ли кто-то рукой из багажника.

Расслабься, говорю я себе, закрываю глаза, мысленно выбиваю кол из груди. Подхожу к деревьям в трех метрах от дороги.

Телефон в кармане вибрирует. Вытаскиваю и проверяю экран. Там целая серия сообщений от мамы и папы.

Папа: Джейн? Все нормально? Куда ты ушла?

Мама: Джейн??? Где ты? Почему не попрощалась?

Папа: Мама думала, мы идем на обед.

Мама: Папа разъезжает по округе, ищет тебя.

Мама: Позвони или напиши нам, чтобы мы не волновались.

Я: Извините.

Я: Решила побегать. Скоро буду дома.

Как будто им и так мало досталось… Я снова это сделала – исчезла без предупреждения. Подхожу к краю шоссе. Гудит автомобиль. Водитель, должно быть, решил, что я слишком близко. Если бы мне хватило мужества, я остановилась бы здесь, сняла солнцезащитные очки, бейсболку и посмотрела прямо на солнце.

Яркие лучи, потоки воздуха от проезжающих машин обжигают глаза, вызывают у меня иллюзию слез. Потому что я должна плакать. Мне бы так этого хотелось.

Но пока я могу лишь притворяться.

Сейчас

34

Когда я возвращаюсь домой, мама ждет у двери. Лицо бледное. Глаза опухли.

– Прости, – снова говорю я.

Она все еще хочет вывезти меня на обед. Папа дома.

– Давайте проведем время вместе, – говорит мама.

Я виновато соглашаюсь, и мы оказываемся в заведении недалеко от площади, где мы с Шелли купили парные черно-белые платья на Хэллоуин, ДТКМП, когда решили нарядиться шахматными фигурами.

Заходим внутрь, и я осматриваю зал. Повсюду окна (всего двенадцать). На дальней стене напротив коридора с уборными указатель аварийного выхода. Оглядываю посетителей, нет ли кого из знакомых. К счастью, похоже, все в порядке.

Мы садимся в угловой кабинке – мама с одной стороны, папа и я с другой. Официантка протягивает мне меню и щурится, будто узнала. Я опускаю голову и заказываю омлет с сыром.

– Ты уверена? – спрашивает мама. – Я слышала, здесь очень вкусные клубничные блины.

– Омлет с сыром, – повторяю я.

– Но ты даже не заглянула в меню.

– Ой, а я вас знаю? – вдруг спрашивает официантка.

Я смотрю вверх, готовясь к удару.

Глаза официантки выкатываются, точно у куклы.

– Вы та девушка, которая пропала без вести? Из новостей… С тем парнем – тем чудовищем, – поправляется она и понимающе усмехается, показывая, что на моей стороне.

Команда «За Джейн».

Сила девушек.

Женщины заодно.

Меня тошнит. Тарелки за прилавком все время гремят. Плаксивый мужской голос завывает в динамиках о потерянной любви. Я сжимаю ложку в кулаке и втыкаю в бедро, представляя на ее месте прут из бачка.

Мама изображает улыбку.

– Наша Джейн теперь дома.

– И она может заказать все, что захочет, – говорит официантка. – За счет заведения.

– Очень мило с вашей стороны. Разве не так, Джейн? – спрашивает мама.

– Я буду омлет с сыром.

– Я тоже. – Папа собирает наши меню и приходит мне на помощь. – И мне омлет.

– Как вы быстро управились. – Мама продолжает рассматривать меню. – Мне понадобится еще минутка. А можно нам пока кофе?

– Конечно, – щебечет официантка. – И не торопитесь.

Когда она отворачивается, входная дверь со звоном открывается, и входят Шелли, Мелли и Таня. Они замирают у прилавка, ожидая, пока их посадят.

– Возьму клубничные блины, – объявляет мама, откладывая меню. – Джейн, разве тебе не дали столовые приборы?

– Что?

– У тебя нет ложки или вилки?

– Есть. Я просто… – Кладу их на тарелку, желая залезть под стол. – Мне нужно в туалет.

Не спуская глаз с Шелли и остальных, я вылезаю из кабинки. Они меня еще не заметили.

Дверь туалета легко распахивается. К сожалению, никакой щеколды. Внутри шесть кабинок, включая одну для инвалидов, плюс большая раковина и три окна. Я захожу в кабинку для инвалидов, запираю ее и сажусь на унитазе, подобрав ноги под себя.

Дышу, вспоминая последний раз, когда видела Шелли: у своей двери с прошлогодним подарком на день рождения. С тех пор мы не звонили и не писали друг другу. Как давно это было? И что я скажу сейчас? Что все отлично?

И да, хорошо бы встретиться.

Знаю; мне тоже нравится эта погода.

Уверяю себя, что разговор будет быстрым и безболезненным. Не нужно выдергивать стержень. Но тут дверь в уборную со свистом открывается. И комнату заполняют голоса Шелли, Мелли и Тани.

МЕЛЛИ: Подожди, это ее родители, верно?

ШЕЛЛИ: Да, а теперь мне нужно поздороваться. Ее мама спросит, почему я не зашла.

ТАНЯ: А ты не сможешь честно сказать, что ее дочка ведет себя как засранка?

МЕЛЛИ: Но как ее винить? Я слышала, тот парень ее изнасиловал.

ТАНЯ: Нет, он ее не насиловал.

МЕЛЛИ: Откуда ты знаешь?

ТАНЯ: Папа мне сказал. Он знает человека, который работал над этим делом.

МЕЛЛИ: Значит, ее как-то пытали?

ТАНЯ: Кто знает? Люди говорят, она совсем запуталась, не понимает, что с ней случилось.

МЕЛЛИ: Я видела фотографию того парня в новостях, и неприятно об этом говорить, но при иных обстоятельствах я бы с таким встречалась. Как думаете, так легче?

ТАНЯ: В смысле? Разве не главное, что он похититель?

МЕЛЛИ: Я просто имею в виду, что бы ни случилось… по крайней мере, это был не какой-нибудь здоровенный урод с рябой кожей и плохими зубами. Да?

ТАНЯ: Я постараюсь забыть, что ты только что сказала.

ШЕЛЛИ: Я действительно хочу ей помочь. Но она вроде как даже не пытается.

МЕЛЛИ: Она, наверное, не в состоянии.

ШЕЛЛИ: Ладно, пошли? Мне нужно поскорее с этим покончить. К тому же наш стол наверняка готов.

ТАНЯ: Блинчики с клубникой, я иду к вам.

Я считаю до пятидесяти, затем слезаю с унитаза, открываю бачок и выдергиваю стержень. Прячу его в рукав и возвращаюсь в столовую.

– Шелли здесь, – восклицает мама, словно это сделает меня счастливой.

– Я плохо себя чувствую. Пойду домой.

– Что случилось с твоими ногтями? Был такой красивый цвет.

Я смотрю вниз. Весь лак облупился. Это я сделала? Пока сидела в туалете?

– Я плохо себя чувствую. Я пойду домой.

– Что? Нет. – Лицо мамы морщится, точно чернослив. – Посмотри на себя, тебя трясёт. Держи. Глотни моего сока. Тебе просто нужно что-нибудь поесть.

– Мне просто нужно вернуться домой.

– Нет. Сиди, – настаивает она. – Мы уже сделали заказ.

Я качаю головой.

– Ты не понимаешь. – У меня внутри все горит.

Шум.

Лязг.

Хлопок.

Запах чеснока наполняет воздух, напоминая мне тушеные помидоры с орегано, что готовил монстр.

Папа выуживает ключи из кармана.

– Я отвезу тебя домой.

– Нет, – в третий раз говорит мама. – Я думала, именно этого ты хотела.

Я испортила ужин. Все должно было пройти гладко. Папа вылезает из кабинки.

– Это безумие, – настаивает мама. – Мы должны быть в состоянии пережить обычный ужин.

Тем не менее папа проводит меня через зал, мимо Шелли и ее друзей.

– Давай, девочка, – кричит официантка, вскидывая кулак.

Папа отвозит меня домой, не издав ни звука. Вместо этого он предлагает мне свой свитер, хотя на улице двадцать семь градусов. Я с радостью принимаю одежду, вонзая стержень глубоко в бедро, все еще слыша голоса Шелли и ее подруг.

У себя в комнате я закрываю за собой дверь, залезаю под стол и обвиваюсь вокруг ножки. Но этого недостаточно. Тогда я заползаю в шкаф. Там слишком тихо.

Я не могу дышать.

Мне нужен воздух.

Но чем заглушить мысли?

Все еще сжимая стержень, я иду по коридору в ванную и запираюсь внутри. Включаю душ. Пар бьет мне в лицо. Тепло замедляет мой пульс.

Я захожу в кабинку прямо в шортах и футболке и сажусь на пол. Бедро красное от уколов. Я бью по нему – снова и снова, – а вода льется мне на голову. Я пытаюсь взять себя в руки и напоминаю себе, что дома лучше, чем взаперти.

Дома лучше, чем взаперти.

Дома.

Лучше.

Чем.

Взаперти.

Тогда

35

В комнате монстра, крепко сжимая стержень из бачка, я присела на корточки у кровати, чтобы в очередной раз попытаться добыть пружину матраса. Прут оказался удивительно прочным для своего размера и формы – около пятнадцати сантиметров в длину и окружностью шариковой ручки.

Я просунула стержень за пружину и принялась дергать вперед и назад, снова и снова, толкая и толкая из стороны в сторону.

Только когда плечо занемело, я заметила некоторый прогресс. Пружина стала напоминать искореженную букву S. Я продолжила работать. Теперь металл казался более пластичным – слабее, тоньше.

Устав, я принялась выкручивать пружину в разные стороны, пытаясь ее ослабить. Я ворочала конструкцию по крайней мере тысячу раз – пока наконец это не случилось. Верхний конец пружины оторвался от сетки.

Натянув манжеты свитшота, чтобы защитить покрытые волдырями ладони, я обхватила пружину руками и сильно потянула. Тщетно. Матрас проехался ко мне на несколько сантиметров, но пружина осталась на месте.

Я попробовала еще раз, упираясь в него ногами. Сосчитала до трех и резко дернула.

Я упала на пол. Голова с глухим стуком ударилась о цемент. Глядя в потолок, я внезапно поняла, что пружина все еще у меня в руках, но больше не крепится к матрасу.

Я сделала это – выломала ее, заработала свой приз.

Лежа посреди пола, я прижала трофей к губам, почти опьяненная победой. Мне хотелось рассказать о ней Мейсону; но победа уже не казалась такой значительной вне пределов моей головы. И все равно было так страшно: вдруг приятеля допросят?

А если бы стали допрашивать меня? Я бы сдала Мейсона, чтобы спастись?

Я посмотрела на коробку с пирожными и помахала своим трофеем; и пусть мысленно услышала ободряющий голос Шелли, это было не то же самое. Мне требовалось увидеться с Мейсоном – даже если это означало делиться не новостью, а близостью.

– Я кое-что нашла, – заявила я, когда он наконец приполз. И рассказала ему о кафеле в ванной и сообщении на обратной стороне.

– Что ты делала за кафелем в ванной? И как это вообще возможно?

– Ты не уловил сути.

– Ты ведь мне не врешь? Есть какой-то секретный ход, о котором ты мне не рассказываешь?

– Мейсон, нет.

– Ладно, а что было сказано в сообщении?

– «Если ты это читаешь, я, вероятно, уже мертв».

– Стой, что?

– Как думаешь, это правда? Человек, что жил в этой комнате до меня, мертв?

– Ну, я ничего не хотел говорить…

– Что такое? – Кровь отхлынула от моего лица.

– Саманта пропала.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, ее больше нет в комнате – или, по крайней мере, она не отвечает, когда я ее зову.

Я прижала конец пружины к ноге, гадая, не Саманта ли тогда молила о пощаде. Она повела себя слишком дерзко или пыталась вырваться на свободу?

– Я тоже кое-что нашел, – сказал Мейсон. – Окно. Мне просто нужно выяснить, как разбить стекло, чтобы меня не поймали. Оно на третьем этаже, где, я почти уверен, спит похититель, поэтому мне нужно правильно рассчитать время.

– Подожди, ты шутишь?

– Про окна я не шучу. Боюсь только, что стекло может быть под сигнализацией. В разное время в здании я слышал пронзительный писк, как будто кто-то набирает пароль. Обычно за этим следует хлопок двери. Ты тоже слышала?

Я не была уверена, но точно слышала свист, как будто из водопровода, но, возможно, приняла сигнализацию за него.

– Разве тревога – это не хорошо?

– Ну да, если сигнал идет в полицию – а если нет? К тому же задачу усложняют решетки на окне.

– Решетки, как в тюрьме, значит, нам не выбраться?

– Поверь, найти окно – уже большой прогресс. Когда я точно пойму, что тюремщика нет рядом, то разобью стекло. Если сработает тревога, приму удар на себя. Договорились?

Я вонзила пружину глубже – сквозь ткань штанины, в плоть бедра.

– Джейн?

– Да, – пробормотала я, пробивая кожу.

– У тебя все нормально?

Нет. Я вздрогнула от боли, представив лицо матери. Что она сейчас делает? Люди все еще меня ищут? Или решили, что я уже мертва?

– Я просто очень хочу домой. – Мой голос задрожал.

– Я знаю, и ты вернешься, но пока должна держаться, хорошо?

– Хотела бы я знать, как дела у моих родителей.

– Что, если лучше, чем ты думаешь? Что, если твое исчезновение сделало их сильнее или ближе друг к другу?

– Они и так были близки.

– Я просто пытаюсь быть оптимистом. Надо верить, что мы тут не зря – что чему-то научимся или каким-то образом морально вырастем, все, включая твоих родителей. Потому что иначе – в чем смысл? С тем же успехом можно просто умереть.

Я закрыла порез, останавливая кровь тканью.

– Так что скажешь? Ты со мной? – спросил Мейсон.

– С тобой?

– На поезде под девизом «Я отказываюсь быть жертвой»? Доверься мне; это лучший состав в городе.

– От твоего оптимизма иногда подташнивает.

– Но ведь за него ты меня и любишь.

– Любовь – довольно сильная штука.

– Кофе тоже.

– Прошу прощения?

– Слово из четырех букв, нечто крепкое и вызывающее привыкание. Хочешь поиграть?

– Я бы предпочла, чтобы мы разрушили эту Великую стену отчуждения.

– Кому ты рассказываешь?

– Так ты согласен? Увеличим отверстие? Тогда мы действительно смогли бы видеть друг друга, когда разговариваем. Кроме того, я могла бы помочь тебе лазить через стены.

– Я тоже об этом думал, но тебя правда не беспокоит, что это будет выглядеть так, словно ты пыталась выбраться?

– И что произойдет?

– Ничего, если только этот парень не зайдет и не увидит. Готова ли ты рискнуть? Потому что я определенно мог бы расширить дыру, если ты действительно этого хочешь. Не так уж и сложно.

Я очень хотела рискнуть. Но, возможно, он был прав.

Когда я больше ничего не сказала, Мейсон просунул руку в отверстие. Я натянула рукав на порезы и вложила ладонь в его.

– Подумай об этом, ладно? – попросил он. – Может быть, польза перевесит риски. Или я смогу найти что-нибудь, чем замаскировать дыру. Вот только как я протащу это «что-нибудь» по воздуховодам…

– В твоей комнате ничего подходящего нет?

– Я мало что сумел разглядеть с этой дурацкой лампой для чтения. Если только… Не уходи. – Мейсон убрал руку.

Я слышала, как он двигается по другую сторону стены – хруст костяшек и скрип обуви.

– Мейсон?

– Может, отодрать одну из потолочных плиток. Хотя они не очень большие. Где-то тридцать пять на тридцать пять…

– Давай спать.

– Ты уверена? Мы бы наверняка что-нибудь придумали. Я мог бы соединить пару плит.

– Поговорим об этом завтра. Мне действительно нужно отдохнуть.

– Как насчет того, чтобы отдохнуть вместе? – Он снова сел: опять скрипнули ботинки.

– А вдруг тебя поймают?

– Да плевать.

– Нет, тебе не плевать. – Хотела бы я ошибаться.

– Знаю. Ты права. – Он снова просунул руку через отверстие и забрался под манжету моего рукава, так что мы соприкоснулись кожей. – Спокойной ночи, – сказал Мейсон, оставив меня желать большего.

После того как он ушел, я лежала, прижавшись лицом к отверстию. Агония в моем сердце не была похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывала: мучительная жгучая боль.

«Неправда, – сказал голос Шелли в моей голове. – Ты на взводе, потому что жаждешь общения. Не позволяй этому ощущению затуманивать твой разум».

– Нет, – сказала я, снова садясь.

Затем коснулась дырки на штанине. Я все контролировала, мой ум был полностью невредим. Я снова вонзила пружину в ногу.

Тогда

36

– У меня для тебя сюрприз, – сказал Мейсон однажды у стены.

– Сладкие булочки? – спросила я, радуясь возможности подыграть.

– Лучше. – Он просунул в отверстие плитку шоколада. – Выменял на баллы.

– Так почему же не съел?

– Потому что хотел поделиться с тобой. – Он взял плитку обратно, разорвал обертку и снова просунул через отверстие.

Я откусила гладкий темный бок лакомства. У него был сладко-горький вкус – такой шоколад, с бархатистой текстурой и высоким процентом содержания какао, любил есть мой отец. Я вернула угощение.

– Вкусно, правда? – Голос Мейсона был густым, сладким.

– Изумительно. – Я снова взяла плитку, заметив оставленный им след укуса – отпечаток в форме полумесяца в верхнем углу. Я прильнула губами к тому же месту и зажмурилась.

– Надо было еще попросить маршмеллоу, – сказал Мейсон и принялся болтать – что-то о походах и крекерах.

Я откусила еще раз. Шоколад растаял на языке и как сироп просочился по горлу. Так мы и обменивались до самого последнего кусочка: Мейсон настоял, чтобы его съела я. Но мне не хотелось так скоро заканчивать. Вместо этого я прижала остатки лакомства к губам, представляя наш поцелуй, гадая, на что он был бы похож.

– Хотела бы и я чем-нибудь с тобой поделиться.

– Как насчет секрета?

– Какого?

– Любого. Скажи то, что никто не знает.

– Хм… – Я задумалась.

– Или как насчет поступка, которым ты не гордишься? Вроде моей выходки в магазине…

Вытянувшись на полу, я прижалась щекой к его ладони и поднесла кончики пальцев Мейсона к своим губам. На вкус они были как шоколад.

– Так что? – спросил он.

Судя по звуку, Мейсон тоже лежал – совсем близко, по ту сторону дыры.

– Я отказалась попить кофе с мамой в то утро, когда меня похитили. Побежала отвечать на сообщение, и вот я здесь.

– Хорошо, но неужели ты думаешь, это можно сравнить с ограблением круглосуточного магазина и тюрьмой?

– Почему нет? Это достойный сожаления поступок, не так ли?

– Попробуй копнуть глубже.

– Насколько глубоко?

– К тому крохотному месту внутри тебя, где хранятся тайны – то, о чем не хочется думать.

– Ты еще и терапевтом подрабатываешь?

– Я просто читал много статей.

– Много статей, потому что…

– Скажем так, моя жизнь до сих пор давала мне предостаточно мотивации для самокопания.

– И, видимо, продолжает давать, – сказала я, имея в виду его нынешний статус пленника.

– Ну расскажи, пожалуйста, – настаивал он.

– Мне слишком неловко.

– Ну, теперь ты просто обязана мне сказать.

Мое лицо вспыхнуло при мысли о том инциденте. Почувствовал ли Мейсон?

– Это было в третьем классе, – сказала я ему. – У нас в классе был хомяк.

– Серьезно? – Я услышала ухмылку в голосе Мейсона.

– Учитель разрешал нам по очереди кормить хомяка и менять ему воду. Я много лет мечтала о домашнем животном, но родители считали, что я еще маленькая и не смогу заботиться о нем. И вот я видела хомяка в школе и мечтала принести его домой.

– Мило.

Не мило.

– Однажды я первой пришла в класс. Учительница опаздывала, застряла в пробке в городе, а другие дети все еще были в коридоре, раздевались и собирали сумки. Мне пришла в голову идея: что, если я принесу хомяка домой и оставлю его у себя в комнате? У меня было десять секунд, чтобы принять решение, и за это время я открыла защелку на дверце клетки, забрала хомяка и сунула в свою коробку для завтрака. В какой-то момент я передумала. Это было слишком рискованно. Меня бы поймали, либо учитель, либо родители. Но я все равно это сделала – затолкала его в коробку, закрыла металлическую крышку и села за свой стол, как будто ничего не произошло. Только случилось непредвиденное: у меня заболел живот. На коже образовалась сыпь. Все в классе спрашивали, хорошо ли я себя чувствую. Лишь к обеду люди заметили пропажу школьного питомца. К тому времени пути назад уже не было. Я сказала всем, что у меня болит живот, поэтому мне не пришлось открывать коробку для завтрака. Когда мистер Тернер заметил распахнутую дверцу клетки, то принялся винить себя, якобы не запер ее правильно, и поэтому питомец улизнул. А к тому времени, как я вернулась из школы домой, хомяк задохнулся.

– Фу.

– Знаю. – Я по сей день помнила виноватое лицо мистера Тернера. Он все качал головой и отворачивался, как будто не мог смотреть нам в глаза. Наблюдать, как учитель признается в том, чего не делал, было почти так же ужасно, как обнаружить мертвого питомца в своем ланч-боксе. – Мне до сих пор снятся кошмары.

– Мне жаль.

– Нет, это мне жаль.

– Неудивительно, что ты стала работать в приюте для животных.

– Ты действительно еще и терапевт.

– И как твой терапевт я говорю, что тебе пора простить себя. Не забывай, ты была ребенком. Увидела то, что хотела, и поддалась импульсу.

– Как мы вообще дошли до этой темы?

– Я попросил тебя поделиться секретом.

– Ах да, ты пытаешься проникнуть в мою голову, чтобы увидеть все мои недостатки.

– Поправка: пытаюсь узнать тебя получше. Но раз уж ты заговорила о головах…

– Что?

– Я тут гадал, что же творится в голове парня, который нас похитил… например, какие у него секреты? Что его мотивирует? Что подтолкнуло собрать группу, казалось бы, случайных людей?

Я тоже пыталась понять монстра, по крайней мере, на каком-то этапе, когда писала письма.

– Думаешь, он сожалеет о том, что похитил нас?

– Не знаю. Но легче думать о нем как о человеке, который допустил ошибку, – о ком-то, кто все еще в силах ее исправить. В смысле сама пораскинь мозгами. Мы не мертвые хомяки в коробке. Он все еще может нас выпустить.

– Как по-твоему, для родных мы уже… мертвые хомяки?

– О ком конкретно ты говоришь?

– Мои родители, друзья, Шелли…

– Шелли – это ведь твоя лучшая подруга?

– Да, – говорю я. – Она корит себя?..

– За?..

– За то, что вернулась раньше из поездки и выдернула меня из дома в день похищения… Я собиралась на пробежку, но Шелли очень хотела увидеться. Буквально умоляла меня.

– Почему она вернулась раньше?

– Это был ее день рождения, и ей не хотелось проводить его в палатке с семьей.

– Ого.

– Знаю. – Оправдание звучало глупо. Если бы Шелли заболела, или произошел несчастный случай, или что-то грандиозное заставило бы ее вернуться раньше… Ничего подобного. А я оказалась здесь.

– И теперь ты бесконечно терзаешься вопросом «что, если?..». Что, если бы она не вернулась раньше? Что, если бы она не написала тебе тем утром?

– К сожалению, да. Я все время об этом думаю.

– Что, если бы ты не попала в плен? Мы бы никогда не встретились.

– А ты всегда ищешь во всем хорошую сторону?

– Стараюсь. А как насчет парня?

– То есть?

– Как получилось, что в то утро за тобой не присматривал парень?

Я закусила губу, не зная, как ответить, но понимая, что не хочу говорить о Джеке.

Мейсон поиграл пальцами под моей щекой, чтобы привлечь внимание.

– Это сложный вопрос?

– У тебя есть девушка?

– Не совсем, но до похищения была та, с кем я хотел встречаться. Это считается?

– Она знала о твоих чувствах?

– Не-а. Она даже не знала, что я существую. Пусть трудно в это поверить, но за пределами нашей тюрьмы я вовсе не тот очаровательный, уверенный и харизматичный парень, которого ты знаешь и любишь.

– Тогда какой ты?

– Застенчивый, неуклюжий, часто косноязычный с хорошенькими девушками.

– Где ты впервые с ней встретился?

– Скорее, где я впервые ее увидел и безнадежно влюбился?

– Ладно, давай так.

– На пляже, где-то четыре или пять лет назад. Она была с друзьями. Я слышал, как они говорили о том, чтобы пообедать и пойти поплавать… В любом случае я не мог влезть в беседу.

– Постой, ты увидел эту девушку четыре или пять лет назад, а она до сих пор не знает, что ты существуешь?

– Эй, не суди строго. Я пытался поговорить с ней пару раз – на вечеринке и однажды, когда работал в городе, – но оба закончились катастрофой.

– Почему? Что произошло?

– На вечеринке я внезапно онемел. Пообещал себе, что, если мне когда-нибудь выпадет еще один шанс, я по крайней мере попрошу у нее номер телефона. Повезло: я увидел ее на улице. Мысленно пригласил пообедать. На деле же издавал странные гортанные звуки.

– Уверена, все было не настолько плохо.

– Скажи об этом моему психоаналитику.

– Ха.

– Именно. Мои романтические потуги довольно нелепы. Но вернемся к твоей личной жизни… Если бы ты была моей девушкой, я бы глаз с тебя не сводил. Всегда бы о тебе заботился.

Я прижала его пальцы к своему лицу, желая, чтобы Джек относился ко мне так же – чтобы тем утром позвонил и написал мне он, а не Шелли.

– Наверное, мне пора, – сказал Мейсон.

– Еще нет. – Я держала его руку в плену.

– Не хочу, чтобы меня поймали. – Он потянул кисть.

Я отодвинулась.

– А я не хочу, чтобы ты уходил.

– Даже после того, как мы выберемся?

– Особенно тогда.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– Ладно. Не уйду.

Я прильнула к его ладони и закрыла глаза.

Тогда

37

Я прошагала по комнате не менее тридцати километров. И заполнила шестьдесят четыре страницы в дневнике, чтобы скоротать время.

Я также дважды поменяла постельное белье, вымыла посуду, лежавшую в раковине, выставила три мешка с мусором, нарисовала животноводческую ферму, вынула и пересчитала восемьдесят девять салфеток (сорок три раза), поотжималась с бутылками, почитала роман «Под запретом» (не в силах от него оторваться) и заработала звезды на что-нибудь новое.

На случай если всего этого оказалось бы мало, я приняла душ (в одежде), вырезала из мыла фигурки животных краем тюбика с зубной пастой и задумала побег. Мол, пролезу через нагревательный канал, подкрадусь к похитителю и заколю его во сне – со спины. Я представила металлическую пружину, торчащую из его груди.

Вдобавок я подружилась с пауком. Назвала его Тигром из-за оранжево-коричневых полос на спинке. Я наблюдала, как он плетет паутину – она напоминала растянутую ткань и соединяла комод со стеной. Почему я никогда раньше не задумывалась о чудесности умения пауков плести сеть из шелковых веревочек?

Наконец, я составила еще одно взвешенное письмо своему тюремщику:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,

возможно, тогда, у Нормы, ты решил, что подвернулся удобный момент, и действовал, не особо задумываясь. И вот я здесь. А ты тем временем стоишь по ту сторону двери, не зная, как исправить ситуацию.

Я права?

Хоть чуточку?

Если да, то знай, я готова помочь. Поверь, я тоже делала то, о чем потом жалела.

Пожалуйста, ответь.

Джейн»

Все это я проделала, пока ждала Мэйсона. Я не видела его в течение двенадцати доставок еды и понятия не имела почему. Ляпнула что-то обидное? Его поймали не в комнате? Он где-то застрял, в вентиляционном отверстии или отопительном канале? Каждый раз, когда мне казалось, будто я слышу знакомый стук или шум, я летела к стене – и разочаровывалась.

Где?

Он?

Был?

Онсбежалбезменя? СолгалоСаманте? Может, онбольшелюбилее. Может, онисбежаливместе. Может, онинесобиралсяменяспасать.

После пятнадцатого приема пищи со времени последнего визита Мейсона я почувствовала себя плохо. У меня скрутило живот. Я легла на кровать, свернувшись клубочком и пытаясь вспомнить, что говорил мистер Йегер на уроке биологии… о том, в каком положении лучше спать для переваривания пищи. Я попробовала сначала на левом боку, потом на правом. Но легче не стало, и меня стало тошнить.

Я свесила голову с матраса. Слюна текла изо рта, капая на пол. Аллергия на съеденное? Но все было вкусным: маникотти под соусом маринара, запеченные зити, кусочки пиццы… Да я практически тарелки облизывала. Может, брокколи? Я все еще ощущала ее вкус с каждой кислой отрыжкой.

Нож в моем животе повернулся. Я застонала и вспомнила девушку с уроков французского, которая вызывала у себя рвоту. Я сунула пальцы в рот и надавила на язык, гадая, получится ли так и у меня, но подавилась и издала вопль.

Дверь в конце коридора открылась. Снова пора обедать? Я прислушалась к щелчку задвижки, звяканью ключей, а затем отсчитала двадцать два шага, пока он шел к моей двери.

– Пожалуйста! – крикнула я в ответ на стук подноса. – Мне нужна помощь!

Я все умоляла, пока тюремщик шуршал мусором и гремел посудой.

Нож снова повернулся. Желчь хлынула мне в рот. Содержимое желудка полилось на пол, забрызгав край матраса: красная томатная кашица с зелеными кусочками.

– Пожалуйста, – повторила я. Слезы навернулись на глаза, горло жгло от кислоты.

Я попыталась встать, взять салфетки и убрать за собой, но режущее ощущение перекочевало в голову, прямо в макушку, будто разрубив череп пополам.

Скрючившись у комода, я просунула руку в дыру, все еще ожидая прихода Мейсона, даже еще четыре подноса с едой спустя. В какой-то момент я встала и схватила табличку. На строчке выбора приза я нацарапала слова «лекарство для желудка». На обороте же оставила еще одно послание:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,

я плохо себя чувствую. Меня пару раз рвало. Болит голова, и бьет озноб. Не знаю, какое лекарство подходит, может, антацид. Или ты мог бы показать меня врачу?

Кроме того, у меня закончилась бумага, а я хотела бы писать, поэтому, если не возражаешь, подари мне новые блокнот и ручку. Спасибо.

Джейн»

Когда наконец пришел мой приз, он представлял собой поднос с тостами без масла, бутылкой имбирного эля, дневником и ручкой – и никаких антацидов. Я мгновенно упрекнула себя: не следовало просить так много.

Я попробовала откусить тост. Он прошел легко, но боль не заставила себя ждать. Я корчилась на полу, издавая стоны, глаза слезились, тело горело изнутри. Меня снова вырвало, но на сей раз мне не хватило сил привести себя в порядок. Я только смогла схватить одеяло и накрыться им, пытаясь унять озноб. Затем я легла у дыры, моля бога смерти усыпить меня.

Тогда

38

– Пора, Джейн.

Пора? Для чего?

Кто-то сжал мою руку?

– Джейн? Ты как ледышка.

Голос Мейсона.

Мое тело дернулось.

Глаза распахнулись.

Я лежала на полу у дыры. Мейсон держал меня за руку.

– Пора, – снова сказал он. – Я нашел выход.

Стоп, что?

– Я бы пришел раньше, – сказал Мейсон, – но этот парень явился ко мне в комнату с бейсбольной битой, пока я был в душе.

– Что? – простонала я. Мне не хватало сил осмыслить услышанное.

– Я пытался сопротивляться, но оказался совершенно не готов.

– Мейсон… – Я сжала его пальцы.

– Первый удар был самым тяжелым – прямо по ребрам. Я услышал громкий хлопок, подумал, что сейчас умру, что он забьет меня до смерти. Все задыхался, свернувшись в клубок на полу, не в силах сопротивляться.

Мейсон замолчал на несколько секунд – по крайней мере, так мне показалось, но, может быть, я просто отключилась.

– В чем дело? – спросил он.

У меня скрутило живот; если бы внутри что-то осталось, оно бы выплеснулось еще раз.

– Джейн?

Мои ноги были влажными. Мейсон что-то у меня спросил? Я обмочилась? Он продолжал говорить – что-то про окно, но я уловила только слова про сломанную решетку. Мое сердце бешено колотилось, зубы стучали.

– Джейн? Черт, твоя рука как лед.

Я чувствовала слезы на глазах, они жгли, как горячий воск.

– Ты можешь идти? Сумеешь пробраться через лаз? Может, я добуду какое-нибудь лекарство? Обезболивающее? У меня еще осталось кое-что с того раза, как я сам заболел – антациды, я выменял их на баллы.

Я закрыла глаза. Комната закружилась.

– Я вернусь, – пообещал Мейсон.

Не знаю, сказал ли он что-нибудь еще, потому что мир почернел, и я уснула.

Тогда

39

Когда я снова проснулась, Мейсон был по ту сторону стены. Его пальцы сжимали мои. У меня не было сил ответить. Поначалу я решила, что задремала, а он просто еще не уходил.

Но потом Мейсон сказал:

– Прости, что так долго. Прошлой ночью я почти не спал. Тот парень бродил возле моей комнаты. У меня уже паранойя.

Я тоже стала параноиком. Вдруг тюремщик войдет ко мне? Вдруг Мейсон снова пропадет на несколько дней? Еще меня беспокоила температура. Насколько она высокая? В какой момент начнет поджариваться мозг?

Мейсон отпустил мою руку и просунул в отверстие пластиковый контейнер. Внутри лежали бледно-розовые диски размером с монету в полдоллара – примерно три сантиметра – и горсть белых таблеток.

– Это обезболивающее от мигрени, которая у меня случилась на вторую неделю здесь, плюс несколько таблеток антацида. Я тогда принял две таблетки обезболивающего. Мигрень не прошла, но мне определенно стало легче. Антацид я не трогал, он пах мятой, а у меня аллергия. В следующий раз, когда меня похитят и я заболею, обязательно укажу: не мятные антациды. Живи и учись, правда? У тебя есть вода?

Я потянулась за бутылкой и сунула в рот обезболивающее. Затем глотнула воды, отчаянно мечтая об облегчении.

– Такой антацид вроде надо растворять в воде.

– Вдруг меня потом вырвет этой водой?

– Глупышка. В этом весь смысл антацида – чтобы тебя не рвало. Ты должна поправиться.

– А если не смогу?

– Не думай так. Ты поправишься, и как только это произойдет, мы уйдем отсюда. Я нашел выход, но тебе понадобятся силы лазить, прыгать…

– Мне страшно, – призналась я и услышала дрожь в собственном голосе.

– Я останусь, пока тебе не станет легче.

– Я не хочу, чтобы тебя поймали.

– Ты мне важнее. Надеюсь, таблетки подействуют. Если нет, я потребую привести к тебе врача. Пробью стену, даже если для этого придется пожертвовать собой.

Я попыталась сломать антацид пальцами, но сил не хватило. Мышцы дрожали. Суставы болели. Я сунула диск в рот и раскрошила его зубами, затем выплюнула кусочки в воду и стала наблюдать, как они растворяются – было похоже на метель, только розовую. Я выпила жидкость. Пахло мятой, но на вкус напоминало жидкий мел.

Мейсон просунул в отверстие руку с раскрытой ладонью.

– Я останусь здесь, пока ты спишь. На случай если…

– Если?..

– Не волнуйся. Просто сосредоточься на том, чтобы поправиться.

– Нет, скажи.

– Ничего такого. Просто, как я уже и сказал, обезболивающее сработало, но я не пробовал антациды. Они наверняка в порядке. Но лучше убедиться в этом, хорошо?

Не хорошо. Мое сердце наполнилось паникой.

– Послушай, если бы он хотел отравить кого-нибудь из нас, то мог бы сделать это уже раз сто. Сама подумай: парень готовит нам всю еду.

Я слишком устала, чтобы говорить. Поэтому свернулась калачиком на полу, сжимая ладонь Мейсона, закрыла глаза и стала ждать, когда подействует лекарство.

Тогда

40

Той ночью полосатый паук сплел паутину в форме сердца. Я упала в это сердце, как в колодец – только он обратился пастельно-розовой метелью. Внизу я нашла магазин канцелярских товаров с целыми рядами бумаги и ручек.

Я принялась грести блокноты, но никак не могла найти тележку. Обложки сладко пахли, как мятная конфета. Я сунула их в рот, потому что они всё время выскальзывали у меня из рук. Бумага таяла на языке и была на вкус как булочка из пекарни «Чико».

Я принесла блокноты в кровать и расправила страницы, точно одеяло. Спиральные переплеты тянули меня за волосы. Углы вдавливались в спину. Мятые страницы свернулись под шеей, как подушка. А розовый снежный шквал навис над головой, помогая мне уснуть, облегчая боль.

– Я люблю тебя, – сказал паук.

Мое сердце распирало от чувств.

– Я тоже люблю-люблю-люблю тебя.

Сейчас

41

Не в силах заснуть, я брожу по коридору и заглядываю в комнату родителей. Мягкое сияние ночной настольной лампы освещает пустую кровать, а также пятно на полу – открытки и письма, разбросанные по маминой стороне комнаты, точно бумажный ковер. После моего исчезновения люди слали моим родителям слова сочувствия и поддержки. Мама хранит эти письма в наволочке и перечитывает их снова и снова, как будто все еще ищет утешения в поисках пропавшей дочери.

Я прохожу через комнату, тоже в поисках утешения. Сажусь на краю кровати, выуживаю из кучи письмо.

«Дорогие Джон и Мэри,

не могу передать, как меня тронули новости о вашей дочери. Я знаю, через что вы проходите, потому что два года назад мой сын пропал без вести.

Его похитили из ресторана, куда я повела его, чтобы побаловать. Он пошел в туалет и не вернулся. В то время ему было девять – наверное, еще не стоило отпускать его одного. Не проходит и дня, чтобы я не винила себя за это.

Иногда по ночам, когда я засыпаю, мозг напоминает сердцу, что Натаниэля все еще нет, и я просыпаюсь с болезненной стесненностью в груди – так мое тело говорит мне, что я не заслуживаю отдыха.

Люди твердят, что я не виновата, но это не помогает заполнить пустоту внутри. Я никогда не буду целой без моего Натаниэля.

А пока я существую дальше и часто удивляюсь, обнаруживая, что люди по-прежнему живут своей жизнью – что мир не остановился в тот день, когда исчез Натаниэль.

Я говорю это не затем, чтобы сделать вам хуже. А чтобы вы знали: вы не одиноки в своей боли. Надеюсь, мое признание поможет вам, по крайней мере в какой-то степени.

Пожалуйста, знайте, я молюсь за вас.

Лиза Стоун,

Городок, штат Мичиган»

Я провожу пальцами по словам, понимая женщину (по крайней мере, отчасти). Но все же одного ей не постичь: если Натаниэль когда-нибудь вернется, то исключительно физически. Жив он или мертв, его душа давно исчезла.

Возвращаю письмо в стопку и спускаюсь. Мама сидит в гостиной спиной ко мне.

Телевизор не включен.

Музыка не играет.

В доме полная тишина, только потрескивает стул, оттого что она раскачивается взад-вперед. На столе рядом стоит стакан чего-то золотистого. Рисунок на ночной рубашке – большой воздушный шар в форме сердца – просвечивает сквозь планки стула. Мама надела сорочку задом наперед.

– Ты еще не спишь? – говорю я, обозначая свое присутствие. – Папа дома?

– Он работает.

– Скоро полночь.

– Он всегда работает. Ты уже должна привыкнуть. Это его наркотик. – Она поворачивается ко мне лицом. У нее на коленях сидит моя старая кукла, Пэмми.

Мама гладит ее по волосам, словно кошку. Глаза Пэмми все такие же зеленые, несмотря на то что она долгое время пролежала в коробке. Веснушки усеивают нос и щеки. Когда я была маленькой, мама говорила, что Пэмми похожа на меня – что мы как две неразлучные сестры.

– Узнаешь? – спрашивает мама.

– Зачем ты ее достала?

– После того как ты пропала, детектив попросил нас собрать как можно больше информации о тебе и вещей, связанных с тобой. Спальню обшарили вдоль и поперек, но никто не заглядывал в подвал, поэтому я взяла эту миссию на себя и прочесала бесчисленные ящики и коробки. Нашла твои детские костюмы на Хэллоуин: Чудо-Женщина, Амелия Эрхарт… Старую пластиковую посудку и коллекцию кукол Полли Покет… Кусочки твоей жизни, от которых я никогда не могла отказаться, включая Пэмми.

Представляю, как мама горбится на полу в подвале и пытается собрать все детали, чтобы обосновать мое исчезновение.

– Я сидела здесь, с Пэмми на коленях, почти каждую ночь, – продолжает она. – И твердила себе, что скоро ты будешь дома.

Я подхожу ближе и узнаю улыбку Пэмми. От зубов почти ничего не осталось. Нижняя губа облупилась, когда кукла выпала из моей велосипедной корзины.

– Ты действительно верила, что я вернусь?

Вместо ответа мама напевает, прижимая Пэмми к себе, – напевает мелодию из «Звуков музыки». Ярлык ночной рубашки торчит спереди, впивается в кожу на шее.

– Мама?

Она кивает на стол у входа.

– Тебе письмо от Джека – может быть, приглашение.

На сей раз мама не сияет.

Ее лицо не выражает ничего.

Как будто она ничего больше не ждет, и ситуация от этого кажется еще хуже.

Мама снова поворачивается к стене, делает глоток из стакана и продолжает раскачиваться и напевать.

Я беру конверт, поднимаюсь в свою комнату и закрываю за собой дверь. Крепко прижимаясь спиной к панели, вдыхаю и выдыхаю, но это не помогает. Воздух, кажется, поступает в легкие недостаточно быстро.

Я пролезаю под стол и обвиваюсь вокруг ножки. Коробка салфеток стоит у моих ног. Я выдергиваю все девяносто шесть и четырежды пересчитываю их, прежде чем вспомнить о письме Джека. Вскрываю его.

«Дорогая Джейн,

было действительно приятно повидаться. Я хотел навестить тебя с того момента, как услышал, что ты вернулась. Сколько раз я проезжал мимо вашего дома, испытывая искушение зайти, но хотел дать тебе время.

Я помню, как оно понадобилось мне после смерти Бекки. Как только стало известно, что ее больше нет, к нам пришло так много людей, чтобы предложить свою поддержку, но сейчас я даже не вспомню, кто именно. Я был слишком занят осмыслением того, что ее смерть значила для меня в то время – больше никаких туннелей между нашими комнатами. Никаких драк за обеденным столом. Никаких сражений из-за последнего куска торта. Или из-за пульта. А еще я никогда больше не услышу, как она произносит мое имя.

Ничто из этого не означает, что наши переживания одинаковы. Смерть брата или сестры совсем не то же самое, через что прошла ты. Но я надеюсь, ты все еще готова поговорить, хотя бы немного, потому что потеря есть потеря, а ты потеряла семь месяцев.

Еще одна причина, почему я вспоминаю о Бекки, – в том, что после ее смерти все изменилось. Родители присутствовали физически, но отсутствовали эмоционально. Между тем все хотели обо мне позаботиться – водили в парки, в магазин игрушек или за мороженым – в основном, чтобы помочь заполнить дыру в существовании. Но речь шла о Бекки, и никакая игрушка не могла ее заменить.

В любом случае я не знаю, через что ты проходишь, и, возможно, ошибаюсь, сравнивая наш опыт. Но я здесь, если хочешь поговорить. Если нет – тоже здесь. Мы можем просто встретиться, сесть и дышать. Или ты можешь позвонить мне и тоже подышать. Обещаю не вешать трубку. Не стесняйся присылать мне «дышащие» смс, если захочешь.

Наконец, если ты дочитала до этого места (и не выбросила письмо в мусор), я хочу, чтобы у тебя был мой номер (на случай, если еще нет). Надеюсь скоро подышать вместе с тобой.

С любовью,

Джек»

Его номер нацарапан внизу. Я сохраняю его в телефоне и открываю сообщения.

Я: Привет, это Джейн.

Я: Получила твое письмо.

Джек: Рад слышать.

Я: Спасибо.

Джек: Не за что.

Я: Ты кое-что сказал в письме…

Джек: Что?

Я: Не знаю.

Я: Может, когда-нибудь мы сможем подышать вместе.

Джек: В любое время.

Я: Хорошо, теперь у тебя тоже есть мой номер.

Джек: Ага. Сохранил.

Я: Спокойной ночи.

Джек: Спокойной ночи, Джейн.

Сейчас

42

На следующее утро я отправляюсь на пробежку. Но вместо того чтобы пройти мимо приюта, останавливаюсь и захожу внутрь.

– Так рада тебя видеть! – восклицает Энджи.

Я стискиваю зубы, ожидая, что она спросит меня о моем семимесячном перерыве, однако подруга протягивает мне пакет кошачьей мяты и предлагает посмотреть отремонтированную комнату для кошек.

Я следую за ней, думая, что с тех пор, как я вернулась, слово «отремонтированный» применимо практически ко всему вокруг. Мой любимый кинотеатр сгорел пять месяцев назад. На площади открылись два новых ресторана. Джей и Лекси снова вместе на «Прокторвилле», моем любимом телешоу. А мисс Лейси, моя учительница из пятого класса, которая привила мне любовь к стихам и сонетам, скончалась за время моего отсутствия. А меня не было попрощаться. Изменились даже волосы Энджи: они выросли уже до плеч. Помню день, когда она обкорнала их прямо над бочкой для мусора возле своего стола с помощью обычных ножниц и приложения-зеркала на телефоне.

– Ну как? – спрашивает Энджи, стоя в дверях кошачьей комнаты.

Я заглядываю внутрь. Сделанные в виде веток полки для лазания образуют вдоль стен настоящий лабиринт. Пол и лежанки украшены тканью с гепардовым принтом.

– Супер, – говорю я, заметив Лемон, местную кошку. Она сидит высоко на полке, на фоне гнезда из нарисованных листьев.

Лемон поднимает голову, видит меня, спускается и останавливается рядом с моими ногами. Я беру ее на руки. Она больше, чем мне помнится; задние лапы свисают мне до бедер. Но ее мурлыканье прежнее – глубокое и осязаемое; я чувствую, как оно отдается у меня в груди. Лемон кладет голову мне на плечо, как в старые добрые времена, словно я и не пропадала. Почему-то для нее я все та же прежняя Джейн.

– Пошли, – говорит Энджи. – Хочу познакомить тебя с кем-то особенным.

Нехотя отпускаю Лемон и следую за Энджи в собачье крыло. Она ведет меня к клетке в самом конце. Внутри – собака средних размеров с коричневыми, белыми и черными пятнами. Морда заостренная, как у добермана, но при этом голубые глаза колли, пушистый хвост сибирского хаски и морщины шарпея.

– Ну, что я говорю? – спрашивает Энджи, словно читая мои мысли. – Абсолютная дворняга. Но мне кажется, вы двое подружитесь.

Собака, как по команде, начинает лаять: глухо, голодно.

– Как его зовут? – спрашиваю я.

– Ее, – поправляет меня Энджи. – И я решила оставить это на твое усмотрение, Заклинательница собак.

– Что, если я не готова вернуться?

– Тогда лучше приготовься, потому что нужна этой бедняге, и я знаю, ты не захочешь ее подвести.

Я знаю, что делает Энджи. Ее затея до жути прозрачна – как будто приручение собаки каким-то образом даст мне цель в жизни, повод не исчезать в четырех серых стенах моей комнаты.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы встретиться глазами с дворнягой. Ее хвост торчит горизонтально, и она продолжает лаять, как будто хочет разорвать меня в клочья. Откуда ей знать, что рвать уже нечего.

– Она приехала с дефицитом веса примерно в девять килограммов, – говорит Энджи. – С обожженной задней ногой и инфекцией в глазу.

Я вижу ожог. Шерсть выше голеней обрита.

– Что с ней случилось?

– Не лучшая из ситуаций, но нам не привыкать.

Перевод: собака подверглась насилию. Мы уже видели это бесчисленное количество раз: животные из Страны Прискорбных Ситуаций, оставленные на улице в холодную погоду, связанные в подвалах и брошенные в клетках без еды и воды. Единственное отличие этого случая: я теперь тоже из Страны Прискорбных Ситуаций.

Подхожу немного ближе – просто показать, что могу. Лай превращается в пулеметную очередь, но меня это нисколько не беспокоит, потому что в глубине души мне тоже хочется залаять.

– Так что скажешь? – спрашивает Энджи. – Думаешь, мы сможем составить график?

– Хорошо, – соглашаюсь я, но делаю это не для Энджи и не для собаки. Приход сюда позволяет мне вновь стать прежней, пусть даже на несколько мгновений, а в качестве бонуса я снова услышу этот лай.

Тогда

43

Когда я снова проснулась, то лежала в постели. Желудок впервые за несколько дней заурчал от голода. Из-за двери доносился запах приготовленной еды – запеченной курицы и отварного риса.

Откуда-то из глубины здания донесся отчаянный женский крик. Может, она только что приехала. Видимо, я стала слишком бесчувственной, раз меня это даже не обеспокоило.

Я скатилась с кровати в футболке и нижнем белье. Где мои спортивные штаны? Я бросила их в лаз? В приступе озноба и жара? Я выглянула за створку. В пределах досягаемости стоял поднос с едой. Я потянула его к себе и сняла куполообразную крышку, от души желая, чтобы плачущая заткнулась уже наконец.

Миска с курино-рисовым супом стояла рядом с упаковкой крекеров и контейнером с яблочным пюре. Я отнесла суп к дыре и выпила бульон, ожидая Мейсона.

Но он не пришел – даже два душа и семь обедов спустя. Его поймали не в комнате? Когда он шел обратно после того, как принес мне лекарства? Неужели слишком долго просидел со мной?

Я легла рядом с дырой, пытаясь мыслить позитивно, как он. Вдруг Мейсон просто трудится над планом побега. Я смутно припомнила, как он что-то говорил о сломанной решетке на окне. Может, раскачивает ее, как я пружину матраса, не имея времени ни на что другое?

Тем не менее после доставки еще трех блюд даже намек на оптимизм растаял, как снег по весне. Я просунула руку в отверстие и закрыла глаза, мне нужен был какой-то след – какой-то осязаемый предмет, – чтобы понять: Мейсон мне не привиделся.

Вдруг он плод моего воображения – вдруг мой разум выдумал его существование в попытке справиться с ужасом от похищения? Я попросила у монстра лекарства; может, это он принес их, а не Мейсон. Так? Могло ли это быть правдой?

Я потянулась глубже в дыру, отчаянно пытаясь найти доказательства, воображая – без всякой на то логической причины, – что Мейсон оставил свою толстовку по ту сторону стены. Но узость дыры остановила мое запястье. Я старалась изо всех сил, говоря себе: цель стоит того, чтобы порвать кожу.

Сначала это была просто царапина; необработанный край гипсокартона повредил мне кисть. Я стиснула зубы и боролась с болью – пока царапина не превратилась в рану. Хлынула кровь, окрашивая стену в красный. Я захныкала, но все равно продолжила тянуться. Еще несколько сантиметров.

Кусок гипсокартона оторвался и упал в другую комнату. Я вытащила руку, морщась от жжения, боли и пульсации, ощущения, что кожа отрывается от плоти.

Я побрела в ванную. Несмотря на головокружение, сняла крышку с бачка унитаза и засунула внутрь здоровую кисть. Выудила стержень. По полу текла кровь: в воздухе стоял запах сырого мяса; внутри все горело, как будто внутренности вот-вот взорвутся и вылетят – из кишечника, вверх по пищеводу, изо рта.

Я вернулась к комоду, открыла ящик и достала футболку. Вцепилась в ткань зубами, как собака, и забинтовала поврежденную кисть, создав импровизированный бандаж.

Крепко сжимая прут в здоровой руке, я присела у дыры и изо всех сил стала ее долбить. Гипсокартон продолжал крошиться, но этого было недостаточно. Мне требовалось больше мощи. Левая рука была не такой сильной, как правая.

Я натянула резиновые сапоги и откинулась назад. Опираясь на локти, принялась пинаться – снова и снова, – молотя пятками по отверстию, даже не останавливаясь, чтобы задаться вопросом, услышит ли меня монстр, войдет ли в мою комнату, изобьет ли битой, как Мейсона.

Трещины зигзагами исчертили гипсокартон. Нужно было бить еще сильнее. Я встала на колени. Кровь просочилась сквозь ткань. Тем не менее я взяла прут в правую руку и вскинула, точно нож. А потом принялась наносить удары в стену – снова и снова, – продвигаясь вверх от пола до уровня глаз, представляя лицо монстра, как прорезаю его яремную вену.

Видимо, он ненадолго вышел или был на верхнем этаже здания, раз не заметил шума. В глубине души мне хотелось закричать: я ломаю стены, и ты не можешь меня остановить! Я найду Мейсона и остальных, и мы выберемся отсюда.

Я молотила стену, предплечье горело, пальцы пульсировали. Наконец я смогла заглянуть в другую комнату. Там было совершенно темно – никаких окон. Я продолжила работать, увеличивая отверстие. Гигантский кусок гипсокартона рухнул на пол, обнажив пару фанерных досок, идущих вертикально от пола до потолка на расстоянии четверти метра друг от друга.

Свет из моей комнаты проникал в соседнее помещение, позволяя мне видеть примерно на полметра вперед. Как и сказал Мейсон, комната была почти пустой. Это была не еще одна камера. Без кровати.

Я встала и протиснулась сквозь доски. Из-за отсутствия циркуляции воздуха там пахло плесенью. Я подошла к стене, где должна была находиться дверь, и пошарила рукой, пытаясь отыскать выключатель. Нашла и включила – бледно-желтое свечение полилось из лампочки у двери; ни одна другая не работала.

Размером комната походила на мою – примерно два с половиной на три метра, с цементными стенами, плиточным подвесным потолком (о чем также упомянул Мейсон) и лампами (но без сеток). На полу у стола, стоявшего у дальней стены, скопилась кучка изоляции. Стол был ненастоящим; просто конструкция из цементных блоков и фанеры.

В отличие от двери в моей комнате, дверь здесь имела обычную ручку, и замочная скважина находилась по эту стороны стены. Я схватилась окровавленной ладонью за ручку и попыталась повернуть ее, но та не поддалась.

Я обыскала комнату на предмет вентиляционного отверстия. За исключением одного, что шло вдоль плинтуса, вроде системы в моей комнате, я не обнаружила никаких следов воздуховодов – ни вдоль стен, ни на полу. Я пристально посмотрела на потолок прямо над грудой изоляции, решив, что за плиткой спрятан канал, а изоляция осыпалась во время частых визитов Мейсона.

Я забралась на стол, представив, как Мейсон делал то же самое. Фанерная поверхность покачивалась у меня под ногами. Я пригнулась, чтобы не удариться головой, а затем толкнула одну из плиток. Та приподнялась примерно на три сантиметра. За ней я увидела еще больше изоляции – она валялась пригоршнями, как сахарная вата.

Я сунула руку внутрь, ища стальную дверцу или решетку. Ледяной сквозняк коснулся моих пальцев. Я хотела потянуться дальше, но тут конец фанерной доски дернулся вверх. Благодаря хорошей реакции я успела сделать шаг назад и не упасть.

Мое сердце колотилось, я продолжала вглядываться в пространство за изоляцией, но там было слишком темно. Если я хотела найти вентиляционное отверстие, мне пришлось бы оторвать все плитки.

Я спрыгнула обратно, прикидывая, как использовать оторвавшуюся доску стола, чтобы зачистить потолок или даже разбить одну из ламп. Как мне могло пригодиться стекло? Помимо выполнения роли условного оружия… Разве мне нужно что-то, кроме пружины?

Кстати, где она? Почему у меня ее нет? Я вернулась за ней, напоминая себе об уходящем времени. Монстр скоро вернется. С последней кормежки прошло несколько часов.

Итак. Чем взломать замок? Кончик пружины оказался слишком большим. Молния на толстовке – слишком потрепанной и широкой. Мне требовалось что-то тоньше, длиннее…

Представляя себя героиней книги «Выжившая», я обшарила шкафчик в ванной, проверяя конструкцию. Можно ли что-нибудь разобрать? Я попыталась открыть дверь и вырвать петли, но каждая была закреплена восемью латунными винтами.

Я посмотрела вверх. От яркого света перед глазами затанцевали крошечные черные точки. Лампы в другой комнате – без сеток – наверняка соединялись проводами. Можно ли соорудить из них ключ?

Я поспешила обратно через стену и подняла доску со стола, обнажив цементные блоки под ней. И тут мне в голову пришла идея: решение, которое было намного лучше, чем перспектива обдирать потолочную плитку или скручивать проволочный ключ.

Снова используя зубы, я затянула футболку вокруг раны. Затем взяла блок, радуясь тому, что не бросила тренировки. Он весил не меньше десяти килограммов.

Отнесла блок к двери. Мышцы предплечий дрожали. Одним резким движением я уронила блок на ручку. Тот с громким треском упал на пол, едва задев край металла.

Я отпрыгнула, чтобы не зашибить ноги, потом задержала дыхание и прислушалась, нет ли шагов, звуков приближения тюремщика, сигнала, что моему миру пришел конец. Но, к счастью, висела все та же тишина.

Я снова подняла блок, прикинула насколько отойти – на три длинных шага, – чтобы задать нужный импульс и разбить ручку.

Я сделала вдох и подняла блок высоко над головой. Бицепсы задрожали. Рана на руке продолжала пульсировать. Но я сумела ударить под нужным углом.

Раздался глубокий лязг. Ручка упала на пол.

И дверь со скрипом открылась.

Сейчас

44

Я просыпаюсь от ужаса. Включаю фонарик. Я в своем шкафу, а не лежу на кровати с порванным матрасом, не сжимаю спиральную пружину.

Не окружена четырьмя белыми стенами.

Это был просто дурной сон, но я все еще чувствую жесткую, холодную простыню на своих голых ногах и теплую, мягкую ладонь, что гладит мое колено.

Я до сих пор это вижу: горящие восковые свечи, расставленные в форме сердца, розовую метель на потолке, полосатого паука, ткущего вокруг кровати шелковую паутину, похожую на балдахин принцессы.

Чьи-то опущенные веки.

Вкус сладких булочек.

Чьи-то пальцы разминают мне спину, обхватывают талию, а шею осыпают горячие поцелуи. Палец выписывает спирали у меня на груди.

Сидя в шкафу, а не лежа на кровати с изорванным матрасом, я напоминаю себе, что это всего лишь сон. Не надо воспринимать его слишком серьезно. Нет абсолютно никакого повода для внезапного приступа паники, особенно потому, что в моем сне были и другие образы – как из дыры в стене ладонью вверх появляется рука Джека. На ней плетеный кожаный браслет. Я узнала его оливковую куртку и длинные жилистые пальцы. Во сне я взяла его за руку, и он крепко держал меня – не прекращая целовать.

Мять.

Обнимать.

А жесткие простыни все так же холодили мне ноги.

– Скоро все закончится, – пообещал он.

Но я все еще сижу и жду, пытаюсь выровнять дыхание, убедить себя, что я на свободе. Это только сон. Не надо воспринимать его слишком серьезно.

Нет абсолютно.

Никакого повода.

Для внезапного.

Приступа.

Паники.

Сейчас

45

Я встаю и переодеваюсь. Внизу натягиваю пальто, не в силах побороть озноб.

Мама отрывается от кружки и видит меня. Ее взгляд останавливается на черном пальто.

– Сегодня будет жарко.

– Пойду в приют, – говорю я, как будто это объясняет теплую одежду летом.

– Хочешь, я тебя отвезу?

– Спасибо, но я лучше прогуляюсь. Мне нужен свежий воздух. – Что еще более важно, мне нужно уйти.

– Как насчет завтрака? Я купила черничные кексы.

– Энджи обычно приносит пончики. – Неправда.

– Ладно, может, пообедаем, когда ты вернешься. – Она тянется к тарелке. Та скрежещет о гранит, как ногти по грифельной доске. Как тарелки, сложенные в коридоре за лазом.

Кажется, я прощаюсь. Вроде даже закрываю за собой дверь. Отсчитываю двадцать два шага двадцать два раза, твердо маршируя в приют, чтобы сдержать слово.

При виде меня Энджи сияет.

– Я знала, что ты не устоишь перед собачьей девицей в беде. Не правда ли, мой доморощенный кинолог?

Я хочу увидеть Лемон. Иду в кошачью гостиную. Лемон сидит в центре комнаты, мордой к двери, как будто ждала меня все утро.

Я подхватываю ее, гадая, вела ли она себя так же, пока меня не было. Сколько дней, недель или месяцев Лемон просидела на одном и том же месте, пока это не потеряло смысл? Беру ее в кресло-качалку и баюкаю, как мама куклу Пэмми.

Кошка мурлычет у меня на шее. Тепло ее тельца на груди помогает мне почувствовать себя чуть менее сломленной. Я остаюсь здесь, в этом моменте, точно так же, как сидела в душе, стремясь задержаться в промежутке между днями.

Но вскоре появляется Энджи, несколько раз проходит мимо двери. Мне пора.

Ее проект лает, едва меня завидев. Я лезу в карман за пригоршней угощения и бросаю его в клетку. Пока собака обнюхивает и поедает лакомство, я трусь о прутья, распространяя свой запах так же, как Мейсон. Столько ночей я сидела у дыры, нюхала руки и вдыхала стойкий аромат его кожи, похожий на запах лавандового мыла.

Съев последний кусочек, собака снова смотрит на меня. Я сажусь перед ее клеткой и вытаскиваю из кармана игрушку – веревку с петлей на одном конце и жестким резиновым мячом, размером с теннисный, на другом. Просовываю его через решетку. Собака бросается на мяч, впивается в него зубами, рычит с пеной у рта.

Я держусь за веревку обеими руками и тащу дворнягу по полу к себе. Она упирается. Я ослабляю хватку, чтобы собака победила. Она выплевывает игрушку и отступает, все еще желая поиграть, все еще стремясь дать отпор.

Я беру веревку и продолжаю нашу игру в перетягивание каната и наконец выбираю питомице имя. Я собираюсь назвать собаку Отвагой, и каждый раз, произнося кличку, вспоминать, что мне нужно.

Тогда

46

Я представляла себе коридор другим – не таким длинным и широким. Детектор дыма на потолке мигал неоново-зеленым светом. На стене висели два крошечных ночника – Микки-Маус и Даффи Дак – как будто в детской комнате.

Я оставила дверь открытой, чтобы наружу попадал дополнительный свет, затем двинулась по коридору и тут заметила на стене синие и зеленые меловые отметки – выцветшие слова, написанные рукой ребенка:

ПРОСТИТИ.

ПРОСТИТИ МЕНЯ!!!!

Я БУДУ ХАРОШИМ МАЛЬЧИКОМ.

ПАЖАЛУЙСТА ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!!!

Еще там имелись карандашные рисунки: футбол, фрисби, карты и баскетбол.

Здесь что, держали и детей? На кафеле в моей ванной писал ребенок? Он или она сбежали из комнаты? И если да, то где они сейчас? Я вообще хотела знать?

Я двинулась по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя всего несколько минут назад чувствовала себя такой храброй, гремела, сколько мне хотелось.

Я миновала пару комнат; двери были закрыты. Я вообразила за ними домашнюю технику – духовку, резервуар для воды, выключатель. Я насчитала до конца коридора десять шагов – десять, а не двадцать два. Он что, специально дольше ходил каждый раз, когда приносил мне еду? Хотел, чтобы я поверила, будто коридор длиннее, чем есть на самом деле?

Я схватила ручку и попыталась повернуть ее, уже зная, что произойдет. Тем не менее, когда она не двинулась, у меня все сжалось в животе. Я прильнула лбом к двери, слыша стук ключей, щелчок замка, топот и лязг подносов с едой: призрачные звуки преследовали меня, эхом отзывались в мозгу, играли с разумом.

Я вернулась в комнату за блоком, по пути уронив пружину; та покатилась по земле. Я поспешила поднять ее и сунула за пояс спортивных штанов. Взяв блок, я вышла назад в коридор и направилась к двери, стиснув зубы от напряжения.

Наконец я обрушила груз на ручку. Раздался громкий лязг, когда камень встретился с металлом. Блок упал на пол и приземлился мне на ногу – на носок ботинка. Я взвыла.

Нога заболела. Палец запульсировал.

Ручка же осталась на месте.

Я снова подняла блок, прижала его к груди и отступила на пару шагов; жжение пронзило мою лодыжку. Подняв блок высоко над головой, я грохнула его на ручку изо всех сил. Та поддалась, но осталась в гнезде, вися под углом вниз. Я повторила подход еще два раза.

Наконец сработало.

Ручка упала на пол.

Но дверь все равно осталась закрытой.

Почему?

На месте ручки теперь зияло отверстие с металлической планкой, проходящей через пространство внутри дерева. Мне нужно было его открыть.

Дрожащими руками я ударила блоком по отверстию. Тщетно. Я попробовала еще раз.

Что-то треснуло.

Дверь распахнулась.

Я поковыляла наружу в поисках Мейсона. Где туннель, о котором он говорил? Его комната должна быть через несколько дверей, с другой стороны.

Передо мной маячила лестница. Может, дверь спрятана в стене, сбоку от ступенек? Я провела рукой по панелям в поисках шва или трещины.

– Мейсон? – позвала я, стараясь говорить тихо.

Я поднялась по лестнице, надеясь найти другой путь. Очередная дверь ждала меня наверху. Я тронула ручку, подозревая, что и та не повернется, но она поддалась, и я поспешила внутрь, закрыв за собой створку.

Здесь, на втором этаже, все было по-другому – светлые деревянные полы, кремовые стены. Я сделала еще один шаг. Слева от меня располагалась кухня. Справа – гостиная. Я оглянулась. По обе стороны коридора тянулись двери.

– Мейсон, – прошептала я в полном замешательстве. Это был не заброшенный склад. А чей-то дом. Тишину нарушало только мое дыхание.

Я поискала телефон. На стене висел телевизор. Окна были закрыты шторами. На столе стояла грязная посуда.

У меня закружилась голова. Я не могла унять дрожь. Следует ли мне выглянуть наружу, чтобы попытаться понять, где я?

Или проверить двери.

Или поискать туннель.

Или телефон.

Я прошла по коридору и открыла дверь справа. Маленькая ванная. Я узнала шкаф для хранения вещей; точно такой же, как в моей комнате. Я попробовала ручку второй комнаты, но та была заперта, как и следующая.

– Эй? – Я постучала.

Никто не ответил.

Где же Мейсон?

А что насчет остальных?

Я глубоко вздохнула и попыталась открыть дверь слева – и обнаружила спальню, очень похожую на мою. Я включила свет. В центре комнаты стояла односпальная кровать, вокруг высились комод и деревянный стол. Была ли это комната Саманты? А раз пленницы нет, то и запирать дверь никто не стал?

Следующая комната была еще одной спальней. Ярко-белые стены и белое постельное белье, плюс примыкающая ванная комната и стол со стулом. Почти точная копия моей комнаты, за исключением одного существенного отличия: окон в дальней стене. Неужели это стальные прутья выглядывали из-за экрана?

Об этом окне говорил Мейсон? Вот только я стояла не на третьем этаже.

Или нет?

Может, на всех окнах были решетки?

Я хотела проверить, но не могла заставить себя войти в комнату, боясь, что дверь закроется и я снова окажусь в плену. Стоило подумать, что кто-то наблюдает за мной, и мне стало не по себе.

– Эй? – крикнула я, на этот раз громче. Все шла по коридору, стучала в запертые двери, дергала ручки. Может, спуститься вниз, принести бетонный блок и взломать эти комнаты прямо сейчас?

– Мейсон?

Где он? Застрял в вентиляционных шахтах? Я хлопнула ладонями по стене – проверить, нет ли пустот или скрытых дверей, и внезапно осознала, что перевязь исчезла; рана была полностью открыта, по пальцам текла кровь.

Мятая повязка валялась на полу. Я поспешила поднять ее, посмотрела на кухню и заметила окно над раковиной.

Без решетки.

Полуопущенная штора разрезала стекло пополам.

Я подошла ближе. Сердце заколотилось при виде пейзажа снаружи: обнаженных ветвей без листьев; тонкого слоя снега, покрывавшего землю; поленницы, сложенной в углу. Я коснулась стекла. Холод пробежал по моему телу.

Я хотела на волю.

Мне нужно было подышать свежим воздухом.

Небо озарялось насыщенным янтарным светом. Он окрасил снег в розовый. Мне хотелось прыгнуть прямо через стекло.

Дверь из кухни, казалось, вела на заднюю террасу, но я еще не могла уйти – не без Мейсона.

Где он?

Что мне делать?

Я двинулась обратно в коридор и тут заметила холодильник. Он был выкрашен в синий, будто маркерами. Магнит в форме клубники удерживал фотографию.

Мою фотографию.

В синем свитере с круглым вырезом.

Я вычислила, когда был сделан снимок, потому что надевала этот свитер лишь единожды; он жутко чесался, и я отдала его на благотворительность.

На фото я переходила улицу возле почты. Середина осени; все листья были оранжевыми и красными.

Рядом с фотографией висело стихотворение, которое я написала за пару лет до этого: «Любовь по распродаже». Его опубликовали в школьном литературном журнале весной следующего года.

Откуда оно здесь, на этом холодильнике? Мы с похитителем знакомы по школе? Он выбрал стихотворение наугад? Или потому, что оно про безответную любовь?

Трясясь, я продолжила обыскивать дом – гостиную, два туалета, прихожую и кладовую – и наконец обнаружила искомое. Маленькую дверь в конце коридора.

Она была еле видна; металл закрасили под цвет стены. Ручка представляла собой обычный обломок дерева, едва ли в пару пальцев шириной. Я дернула. Ручка не сдвинулась с места. Я ударила кулаком по панели.

– Мейсон! – крикнула я, веря, что он по ту сторону. Мне нужно было что-нибудь острое, чтобы открыть замок.

Я вернулась на кухню и начала перерывать ящики. Наконец нашла посуду и выудила нож с заостренным кончиком.

Вернувшись к двери, я воткнула лезвие в замок. К моему изрядному удивлению, нож вошел. Я попыталась повернуть его. Замок сдвинулся как минимум на миллиметр, но не щелкнул. Я вытащила нож и перевернула его, направив кончик в другую сторону.

И в тот же момент услышала щелчок.

Но не от дверцы.

А где-то в другом месте, внутри дома – как поворот ключа в замке. Звук проник в мои уши, пробил кости черепа.

Я отступила на шаг. Все мое тело дрожало.

Это действительно происходило наяву.

Я не спала.

Это что, скрип дерева? Шаги? Где главный вход? Видела ли я его вообще? Это что, стон дверных петель?

Я обернулась. Коридор казался чистым. Мелкими шажками я двинулась в сторону кухни. В моей груди образовался ком, он бил меня по ребрам, позвоночнику.

Ноги казались полыми, как будто могли сломаться от одного неверного шага. Тем не менее я продолжала идти вперед, заметив слева лестницу. Она вела ко входу. Ею он пользовался? Он спустился вниз? Или, может быть, я чего-то не видела. Еще одна скрытая дверь?

Та, что приведет меня в туннель?

Раздался треск – словно заскрипели деревянные доски. Открылась дверь. Затем последовал шум, словно кто-то рылся в ящиках.

Я сделала еще шаг; нога горела огнем. Руки не переставали дрожать. Нож выскользнул из ладони и упал на пол.

Возня прекратилась.

Воздух кинжалом застрял в груди, пронзив легкие. Я прикрыла рот, пытаясь сдержать хрип, и гигантскими шагами рванула через кухню.

Добралась до раздвижной стеклянной двери и взялась за ручку. Свежая кровь из пореза капала на стекло. Я попыталась открыть дверь.

Ничего.

Я повернула защелку.

Снова тщетно.

Кинжал глубже вошел в грудь. Из горла вырвался придушенно-сосущий звук. Я посмотрела через плечо. От резкого движения комната накренилась, и перед глазами возникла вспышка белого света.

В пределах досягаемости стоял кухонный стул, спрятанный под стойкой. Я было пошла за ним, чтобы пробить стеклянную дверь. Но в тот же момент заметила нож для масла, что торчал в направляющей между полом и нижней частью створки, как импровизированный упор. Дрожащими руками я вытащила нож и открыла дверь.

От свободы меня отделял только экран. Я просунула пальцы в прорезь для ручки, ожидая новое препятствие.

Но дверь открылась.

Я вышла на улицу.

Холодный воздух проникал в мои поры, пробирался под кожу, заставляя меня дрожать всем телом. Я заковыляла к воротам, все еще пытаясь отдышаться, и заметила керамическую кадку в форме лягушки и старый гриль.

Где-то сломалась палка – резкий звук пронзил мое сердце. Но я продолжала двигаться вперед, не оглядываясь.

Тогда

47

Я побежала как только могла быстро – через ворота, поднялась по короткой лестнице и спустилась по длинной грунтовой дороге. Где находится это место?

Тяжело дыша, я свернула на улицу. С обеих сторон ее окаймлял лес. В поле зрения не было домов или построек, ни единого человека, к которому я могла бы обратиться за помощью.

Позади меня зашуршал гравий. В ухе раздался пронзительный гул. Я сосредоточилась на деревьях, но тут у меня дернулась лодыжка. Что-то отчетливо хлопнуло. У меня подогнулись колени, и я рухнула на землю. И сразу обернулась, ожидая увидеть монстра.

Но его там не было.

Я встала.

Прихрамывая, продолжила идти в лес, что все еще маячил в нескольких метрах от меня. Я протиснулась между парой высоких обнаженных деревьев. Солнце висело низко. Лучи оранжево-золотистого цвета плавили стволы, освещая ледяную землю. Скоро наступит ночь. Было уже холодно.

Я металась по лесу, проклиная свое тело за малейший шум, за топот по веткам и выпавшему снегу. Большинство деревьев растеряли свою листву, но были и вечнозеленые: вершины сосен возвышались надо мной, создавая своего рода лабиринт.

Я помедлила, чтобы отдышаться. За мной гонятся? Неужели я действительно сбежала? Я побрела вперед, продираясь через ветки и кусты. Где была улица? Почему я больше не могу ее найти? Звук моего дыхания прорезал внезапную тишину. Монстр тоже меня слышал? Загонял, как зверя на охоте?

Я присела на корточки, представив себя белкой – животным, способным сливаться с окружающей средой, – и стала ждать, не услышу ли я его следующий шаг. Но вместо этого уловила другой звук – свист проезжающей по улице машины. Я посмотрела вверх и увидела красные задние фары. Сколько прошло времени?

Рука пульсировала. Я затянула повязку. На четвереньках поползла на свет, царапая смесь снега и гравия. Какой сейчас месяц? Когда пришла зима? Камень впился мне в ладонь. Еще двадцать метров, сказала я себе. Еще пятнадцать, вот до того бревна…

Ладонь наткнулась на что-то острое; боль прострелила руку до плеча. Я повернула кисть. В ней торчал кусок стекла – наискось, прямо в плоти. Кровь текла по запястью.

Я схватилась за угол осколка и попыталась выдернуть его перевязанной рукой, но стало невыносимо больно. Следовало потянуть сильнее; кусок вошел слишком глубоко и задевал нервы. Пальцы начало покалывать. Может, лучше оставить стекло на месте. Вдруг вытащу и только сделаю хуже.

Я снова двинулась вперед, стиснув зубы от боли, поддерживая вес на кончиках пальцев, осторожно, чтобы не надавить на рану.

Еще пять метров.

Еще метр.

Наконец я добралась до асфальта. Легла, прижавшись щекой к тротуару, и положила руки на снежную прогалину; меня трясло от холода. Кажется или рука посинела? Неужели здесь ранили животное? Или это из меня вылилось столько крови?

Я посмотрела на звезды. Они действительно вращались? Улица правда идет под наклоном? Я качусь с холма?

Я зажмурилась и попыталась выровнять дыхание, пока не услышала его: гул приближающейся машины. Я открыла глаза. Вдалеке горели фары: яркие белые лучи освещали асфальт, отражаясь от дороги.

«Что ты творишь? – Голос Шелли снова звучал в моей голове. – Вставай. Вставай! Это, может, твой последний шанс».

Я послушалась и с трудом поднялась на ноги, споткнувшись о тротуар. Звезды продолжали вращаться. Кости болели, в ушах звенело.

Я стояла лицом к фарам, ожидая, когда же машина притормозит. До нее еще оставалось приличное расстояние. Но автомобиль не замедлялся. Моя одежда была слишком темной, слишком незаметной ночью. Я попыталась помахать водителю, но мышцы пронзила боль, не давая толком поднять руки.

Между тем машина была уже близко. Неужели она и правда ускорилась? Я отскочила назад, споткнулась и приземлилась на бок.

Машина с визгом остановилась. Синий пикап. Водитель – парень с лохматыми каштановыми волосами, такой же бородкой и миндалевидными глазами – высунулся в окно. Его рот шевелился; он что-то говорил.

Я встала. Голова продолжала кружиться, но я велела себе оставаться в сознании. Машина, на которой меня увезли… тоже пикап? Нет, это был седан. Но монстр мог сменить машину после моего похищения. Может, он купил как раз такой пикап – синий с помятым крылом…

– Ну? – спросил парень.

Что – ну?

– Ты по-английски говоришь? Я спросил, все ли в порядке.

Я посмотрела на его руку – нет ли на них татуировок с ветвями деревьев, – но запястье закрывало тяжелое пальто и потрепанный кожаный ремешок часов.

– Хочешь прокатиться или нет? – спросил он.

– Что – нет? – уточнила я, пытаясь осмыслить его слова и оценить ситуацию.

– Я могу подкинуть тебя до ближайшей автобусной остановки. Тебе правда не следует… – Он замолчал. Его взгляд остановился на моей руке – импровизированная повязка, хлопковая ткань, пропитанная кровью.

Это что – лопата в багажнике?

Резиновые перчатки на пассажирском сиденье?

И царапины у него на шее… они от ногтей? Жертва пыталась бороться?

– Слушай, с тобой что-то произошло? – Он смотрел на мою вторую руку – на торчащий из нее кусок стекла. – Тебе нужно к доктору.

Я уставилась ему в лицо. Его губы еще шевелились, бледные тонкие губы с опущенными уголками.

Громкий пронзительный вопль разрезал тишину. Словно дикая кошка взвыла. Я не сразу поняла, что он исходит из моего горла, – сработал какой-то примитивный инстинкт, подсознательная реакция.

Что-то в голове перещелкнуло. И я рванула обратно в лес – уже охотница, а не жертва.

Тогда

48

Я летела по лесу, виляя между деревьями, валунами и кустами, как будто всю жизнь провела в дикой природе. Слабое сияние растущей луны озаряло мой путь, давая мне возможность двигаться вперед.

Дыхание срывалось с губ облачками пара. Какая сейчас температура? Около нуля, не больше; я вообразила, как снег клубится внутри моих костей, грохочет в ушах.

В какой-то момент мне показалось, будто я слышу гул приближающейся машины. Я остановилась поискать взглядом фары или задние фонари, ловя неизбежный свист воздушного потока.

Но ничего не произошло. Я никого не увидела.

Возможно, этот звук был у меня в голове, точно так же, как голос Шелли. «Тебе нужно попить», – сказала она мне, как будто я сама еще не догадалась. Горло саднило от жажды.

Я присела на корточки и поскребла землю, а затем принялась запихивать снег в рот. Он таял на языке. На зубах скрипел гравий. Я выплюнула его и продолжила скрести. Земля промерзла, но тем не менее я ковыряла ее перевязанной рукой и сумела расшевелить слой почвы. Я измазала лицо грязью. Заправила волосы под толстовку и натянула капюшон, надеясь хоть так укрыться от холода. И снова двинулась вперед – в более темную часть леса, ступая очень осторожно.

Наконец решив, что ушла достаточно далеко, я направилась к улице, пересекла дорогу и вошла в лес на другой стороне. Здесь я наткнулась на поляну с тянувшимися к небу серебристо-белыми березками. Луна освещала пространство, позволяя видеть утрамбованную грязную тропу, что вела дальше через лес.

Я шла по ней, представляя, как люди выгуливают здесь своих собак или срезают путь. Куда она приведет? Было слишком темно; ночь поглотила меня целиком. Тем не менее я размеренно шагала, больше не видя собственного дыхания. Время шло. Мейсон все так же отсутствовал.

Тропинка оборвалась. Нога обо что-то ударилась. Я наклонилась и ощупала преграду. Каменная стена высотой около метра. Мне вернуться? Или попробовать ее перелезть?

Я села на стену, свесив ноги с края, затем медленно повернулась, опираясь на локти. Перекинула ноги и потянулась вниз в поисках опоры. Но ее там не было. Между тем мои мышцы дрожали, и обе руки пульсировали.

«Помогите», – мысленно закричала я. Стиснула зубы, почувствовала, как соскальзываю, услышала собственное хныканье. Еще несколько сантиметров, еще несколько секунд.

Но мои руки не выдержали. Ноги ударились о землю, и я полетела лицом вперед, не в силах прикрыться. Веточка вонзилась чуть ниже глаза и вошла в кожу, как игла. Я ее выдернула. Глаза слезились. На кончиках пальцев виднелась кровь.

Я встала с земли, но колено подкосилось. К счастью, я сумела удержаться на ногах. Пошла вперед, все еще ничего не видя. Не похоже, чтобы меня окружали деревья или кусты. Неужели еще одна поляна?

За мной послышался треск ломающихся веток. Я ускорила шаг. В тот же момент включился свет.

Сельский дом.

С пристроенным сараем.

Я стояла у кого-то во дворе. Прожекторы освещали круглое крыльцо и боковую подъездную дорожку. Среагировал датчик движения? А может, свет стоял на таймере?

Я направилась к крыльцу и поднялась по ступенькам, перепрыгивая по две зараз, чуть не споткнувшись по пути. Лодыжка болела. Свод ступни пульсировал.

В ушах все так же гудело. Я занесла ногу, чтобы пнуть дверь, но резко остановилась.

А что, если здесь жил монстр? Вдруг это его главный дом, а то место, где меня держали, – какой-то тайник?

Снова раздался треск, и я подпрыгнула. Резко повернулась к лесу и прищурилась. Что, если я забрела прямо в ловушку?

Какое-то время я стояла, выжидая, не случится ли что-нибудь, не появится ли кто-то. Когда ничего не произошло, я заглянула в окно рядом с дверью. Внутри было темно, несмотря на внешнее освещение. Никого нет дома?

Вот только на дорожке стоял джип.

Какие шансы, что?..

Я медленно подошла, думая, что джип примерно как у Джека – старая модель семидесятых, с наклейкой в виде гигантского орла на капоте. Я попробовала водительскую дверь. Та открылась, но свет в салоне не вспыхнул. Я села за руль, вспоминая, как однажды Джек воткнул отвертку в замок зажигания, когда не смог найти ключ.

Что я могла использовать? Я открыла бардачок, случайно задев застрявший в руке кусок стекла. Боль пронзила запястье, на глаза навернулись слезы. Я проверила содержимое бардачка, стараясь использовать только пальцы. Руководство по эксплуатации, стопка салфеток, пластиковая посуда и мяч для гольфа.

Наконец, я нашла кое-что полезное: открывашку для бутылок. Провела пальцем по заостренному концу, отметив, что подушечка еще сильнее занемела. Я начала терять чувствительность?

«Держись», – настаивал голос Шелли.

Смогу ли я завести машину с помощью открывашки? Я посмотрела на замок, и сердце мгновенно сжалось. Ключ уже был там.

Я повернула его.

Двигатель поперхнулся.

Я попробовала еще раз.

Раздался мерный гул.

Где-то позади меня вспыхнул еще один прожектор, освещая загон. Я посмотрела в зеркало заднего вида.

Затем включила передачу, нажала педаль газа и выехала с дорожки, почти не в силах поверить, что это действительно, действительно происходит. Я неслась по улице, не зная, куда еду. Вокруг было темно. Я включила дальний свет. Газовый манометр на приборной панели показывал почти пустой бак.

Похоже, я была на холме. Дорога вела вниз по спирали. Мне заложило уши. Я сильнее сжала руль и сбавила скорость, пытаясь сосредоточиться на пунктирных линиях разметки, чтобы не заехать за край.

Наконец, когда мне показалось, что спуск закончился, я снова ускорилась, заметив в конце дороги машину. Я последовала за ней, отчаянно мечтая выехать в город. Номера принадлежали штату Новая Англия. Относительно недалеко от дома.

Автомобиль остановился. Я проехала мимо, свернула налево, затем направо. Впереди маячил знак. Я притормозила, чтобы его рассмотреть. В тот же момент я заметила машину, которую обогнала, – красный седан. Его дальний свет падал мне на боковое зеркало; водитель мигал фарами, как будто хотел привлечь мое внимание.

Я ускорилась и резко вывернула руль, заложив крутой поворот на узкой дороге. Джип накренился. Я приготовилась к неизбежному, но машина вновь встала на все четыре колеса и затормозила.

Незакрепленные предметы – банка содовой, горстка монет – разлетелись по джипу, загрохотали об окна. Что-то твердое ударило меня по голове.

Я глубоко вздохнула, пытаясь сориентироваться. Другая машина уже исчезла. Ее шины скрипнули где-то ниже по улице. Я вдавила педаль газа, мне не терпелось продолжить движение.

Наконец-то я его нашла.

Крошечный городок.

Я с усилием моргнула, но город никуда не делся. Это был не сон или мираж. Два уличных фонаря освещали мини-маркет, почту и полицейский участок. Если бы не светящаяся буква «П» над последним, я бы поклялась, что вижу город-призрак.

Я остановилась под буквой, распахнула дверь джипа и вошла в участок.

Сейчас

49

После пары недель встреч с Отвагой я вывожу ее на прогулку по территории приюта, до ворот. Можно было бы спустить дворнягу с поводка и предоставить ей полную свободу действий, поскольку других собак тут сейчас нет, но ей нужно приучиться ходить с другим человеком. Это часть реабилитационного процесса, мало чем отличного от моего.

Ей тоже нужно научиться доверять людям. До сих пор у нее, вероятно, не было особых на то причин, но я пытаюсь изменить ситуацию, приходя, принося ей угощения и слушая ее лай.

Она тоже меня слушает. Большинство встреч я начинала с того, что садилась возле ее клетки и рассказывала о Мейсоне – как он приползал к стене, насколько я держалась за его визиты.

– Иногда мне кажется, что я все еще слышу его голос, – говорю я Отваге. – Когда я глубоко сплю, мне мерещится, как он уверяет меня, что все будет хорошо, что я сильнее, чем думаю, и что он обо мне заботится.

Я позволила Отваге вести меня по территории, гадая, что бы случилось, если бы я пропала на несколько дней. Заболеет ли она в конце концов, как и я? Будет ли лежать без сна, ожидая лязга двери в собачьем крыле, как я ловила стук Мейсона? Будет ли вслушиваться в приближающиеся к ее клетке шаги, только чтобы разочароваться, когда окажется, что это не я? Зависимость питомицы от меня – лишь одна из причин, которые заставляют меня возвращаться сюда снова и снова.

Мы с Отвагой делаем несколько кругов, прежде чем я завожу ее внутрь. Собачий вольер пуст – идеально. Отвага еще не готова к социализации, зато может привыкнуть к этому пространству, вдыхая запахи других собак.

Я отстегиваю поводок и позволяю ей свободно перемещаться. Телефон вибрирует – пришло сообщение от Джека.

Джек: Ты свободна?

Я: Я в приюте.

Джек: До скольки? Надо встретиться, буквально на минутку.

Я: Зачем?

Джек: Можно мне заскочить за тобой после смены? Надо кое-что отдать.

Наблюдаю, как Отвага облизывает игрушку – медленно, осторожно и под разными углами, – как будто проверяет, не решит ли та внезапно воспламениться. Убедившись, что нет, собака берет игрушку в рот и относит в угол комнаты, где принимается грызть прорезиненную ручку.

На экране чата появляется серия вопросительных знаков. Джек ждет моего ответа. Я знаю, что у него добрые намерения, но, как и Отвага, еще не готова к социализации.

Я: Может, в другой раз.

Джек: Пожалуйста. Обещаю, я ненадолго.

Я: Хорошо.

Я: В 4?

Джек: Отлично. Где?

Я: В Парке?

Джек: Еще лучше. Увидимся.

Парк находится всего в квартале от приюта и обычно полон пешеходов, бегунов, детских колясок и любителей кофе… Мы сможем устроиться на одной из скамеек, но все равно оставаться в окружении людей.

Крепко сжимая телефон в руке, я считаю шаги до условленного места (восемьдесят четыре). Джек уже ждет на скамейке у качелей. Он машет мне рукой. Я машу в ответ, желая испытать радостное предвкушение, но меня переполняет страх.

– Привет, – говорит Джек, вставая, когда я подхожу. Смотрит на мои плечи и слегка наклоняется вперед, как будто хочет меня обнять (потому что раньше мы всегда обнимались). Но затем отступает, предпочитая меня не пугать.

Я сажусь. Он тоже – примерно в сорока пяти сантиметрах от меня.

– Спасибо, что пришла, – говорит Джек. – Как дела?

Я открываю рот, чтобы выдать стандартный ответ: хорошо, неплохо. Но тут Джек сам себя поправляет.

– Прости. Глупый вопрос, да? Лучше так: как прошел твой обед?

– Мой обед?

– Ага, разве это не интереснее? Что ты ела?

– Бейгл с авокадо.

– И как?

– Вкусно. – Я улыбаюсь – искренне.

– Видишь?

– Может, тебе стоит стать моим терапевтом. Задаешь хорошие вопросы, пишешь замечательные письма…

– Тебе нужен терапевт?

– Мама настаивает, но лично я считаю, что все они – отстой.

– Так и есть. Готов поспорить, если собрать десять мозгоправов, только один или два из них окажутся хорошими. Я знаю, о чем говорю; я сменил шестерых, прежде чем наконец на седьмой раз мне не повезло. Видела бы ты четвертого. Он вообще заснул посреди сеанса.

– Врешь.

– Правда. Храпел, как пылесос.

– Ужасно.

– Для него или для меня? Но затем, еще три попытки спустя, я встретил доктора Джима, который действительно помог мне разобраться в себе. К тому же он никогда не засыпал и не чесал пах, как терапевт номер два.

– Шутишь.

– Да кто б стал так шутить? Я не знал, куда глаза деть.

– Последнее время я пишу в качестве терапии.

– Что пишешь?

– Свою историю, что произошло – во время плена, потом…

– Потом?

Я киваю.

– Жизнь после плена – не сахар. Все пугает и сбивает с толку, а иногда бывает очень одиноко… Во всяком случае, записывать все это – вести хронику «тогда» и «сейчас»… Это просто мой способ все осмыслить и как-то разобраться в этом.

– И как получается?

– День на день не приходится – наверное, как и со всем остальным.

– Собираешься когда-нибудь поделиться своим произведением?

– Возможно, однажды.

– Что ж, если что – я первый в очереди. – Его взгляд падает на мою руку, лежащую на коленях.

Я тоже смотрю туда, замечая, какие яркие мои шрамы на солнце. Натягиваю на них рукав.

– Я тебе кое-что принес, – говорит Джек, залезая в рюкзак. И протягивает мне коричневый бумажный пакет для завтрака.

– Ты принес мне еду, – удивляюсь я, заглядывая внутрь. Достаю квадратную упаковку, но это не еда. Это компакт-диск Джиджи Гарви.

– Из ее концертного тура, – говорит Джек.

– Концерт, который я пропустила.

– Который мы оба пропустили. Ничего страшного; просто пойдем на следующий. А пока у тебя будет это. – Он переворачивает диск. И там – автограф Джиджи Гарви со словами: «Будь храброй, милая Джейн. С любовью, Джиджи».

Я зажимаю рот рукой.

– У тебя есть CD-проигрыватель? – спрашивает Джек. – Я не знал, но не мог упустить возможность. Решил, ты сумеешь как-нибудь его послушать.

– У родителей наверняка где-то есть.

– Хорошо. – Он улыбается. – Потому что тебе точно понравится.

Я провожу пальцами по надписи, гадая, сказал ли Джек, что писать, или Джиджи слышала о моей истории.

– Как ты вообще это провернул?

– У меня свои методы.

– Невероятно… – Я качаю головой, от потрясения не понимая, что же чувствую: ликование, сожаление, жалость к себе, благодарность…

– На здоровье, – говорит Джек. – И ничего невероятного. Это была необходимость. Там есть несколько хитов. Тебе пригодится. И это не вопрос.

Слова благодарности плывут в моей голове, но не доходят до рта. Вместо этого кровь приливает к вискам, и я сжимаю край скамьи.

– Джейн? Ты в порядке?

Нет. Я пытаюсь отдышаться. Это уже слишком. И я не знаю почему. Лицо вспыхивает. Внутренности дрожат.

– Прости, – говорю я ему, чувствуя себя в полном раздрае.

– Хочешь воды? – Он достает бумажник. – У баскетбольной площадки продают.

– Нет, со мной все будет хорошо. – Я встаю со скамейки. Земля слегка кренится. – Спасибо за диск, но мне пора.

– Я тебя провожу. – Джек тоже встает.

– Не надо, – возражаю я, отворачиваюсь, выхожу из парка, ненавидя себя за каждый шаг, особенно когда понимаю, что не взяла диск. Я оставила его на скамейке, как будто он мне даже не нужен, хотя на самом деле ничего на свете так не хочу.

Сейчас

50

Несколько часов спустя, сгорбившись в постели, я отправляю Джеку сообщение. К счастью, он сразу отвечает.

Я: Прости.

Джек: Не за что извиняться.

Я: Есть за что. Я распсиховалась и даже не знаю почему.

Джек: Поверь мне. Все нормально.

Я: Не просто распсиховалась, а бросила диск, как полная идиотка!

Джек: Ничего страшного. Не беспокойся.

Я: Ты слишком милый.

Джек: Закинуть диск тебе в почтовый ящик?

Я: Еще раз большое спасибо.

Я: Серьезно…

Джек: Без проблем.

Джек: Спокойной ночи, Джейн.

Я: Спокойной.

Тогда

51

Стены полицейского участка были увешаны листовками – о запрете курения, городских собраниях, регистрации избирателей и правилах лицензирования собак…

Я заковыляла к стойке регистрации. К моему потрясению, там сидела мисс Ромер, моя учительница. Сначала она меня не заметила – увлеклась набором текста на ноутбуке. Я подошла к ней медленно, как если бы она была призраком и слишком быстрое движение могло ее спугнуть.

Мисс Ромер подняла голову. Сначала я обратила внимание на красные очки, затем на морщинистую кожу и впалые щеки. Это была не мисс Ромер. Я отступила на шаг.

– Я могу вам помочь? – спросила она.

Помочь мне? В мозгу образовался мысленный блок. Нет, вопрос не с подвохом.

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить… – прохрипела я. – С полицейским. Мой друг в беде.

Взгляд женщины упал на перевязь – залитую кровью футболку. Мои пальцы тоже были в крови – засохшие капли коричневой инкрустацией покрывали ногти. Я показала ей застрявший в ладони кусок стекла.

Женщина встала и сделала знак офицеру в кабинке позади нее – пожилому жилистому парню, который напомнил мне мистера Йегера, моего старого учителя биологии. Почему все казались знакомыми?

Даже я сама.

Мое прежнее лицо.

Висело на стене.

Я подошла ближе к флаеру. Фотография была сделана на банкете прошлой весной, я тогда еще выпрямила волосы утюжком. Слова ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ пересекали мою шею, не давая вздохнуть.

– Я хочу, чтобы вы поговорили с офицером Джонсом, – сказала женщина, проводя меня через дверь за стойкой регистрации.

Офицер Джонс представился. Затем оценил взглядом мои раны – лицо, руки, плечи. И вдруг мне захотелось спрятаться. Я последовала за ним по коридору в крошечную комнату.

– Можешь присесть, – сказал он.

– Моему другу нужна помощь, – настаивала я, представляя Мейсона где-то в ловушке: застрявшим в воздуховоде или запертым в секретной комнате.

– Похоже, тебе самой тоже, – сказал он, кивая на мои руки. Та, где торчало стекло, сильно пульсировала. – Врача уже вызвали, – продолжил офицер.

– У нас нет времени.

– Это стандартная процедура. Садись, я сейчас вернусь.

Я осталась стоять, поставив одну ногу за дверь. В центре комнаты виднелись стол и четыре металлических складных стула. В стену было встроено двустороннее зеркало. Я мельком увидела свое отражение – грязь на лице, порез под глазом и колтуны на голове. Когда я распорола щеку? Ее пересекала пятнадцатисантиметровая красная черта.

– Эй? – позвал офицер из-за стола. Когда он вернулся? – Врач скоро придет. А пока можешь назвать мне свое имя?

Я села напротив него. Он приставил ручку к странице записной книжки. Затем поднял голову, не услышав ответ сразу.

– Джейн N.

Его глаза встретились с моими, а верхняя губа дернулась.

– Не могла бы ты повторить?

– Мое имя? Джейн N.

Он встал и вылетел из комнаты, а через несколько мгновений вернулся с женщиной-полицейским. Та выглядела слишком молодой для своей должности; может, только закончила академию.

– Меня зовут сержант Мерсер, – представилась девушка. – А тебя?

– Джейн N, – повторила я; разве тот парень, Джонс, ей не сказал? – Мой друг Мейсон в беде.

– Джейн N из Пригорода, штат Новая Англия?

– Да.

Она выдвинула стул рядом со мной. Я не хотела, чтобы сержант сидела рядом, но она все равно там устроилась и принялась задавать пустые вопросы, которые только отнимали у меня время, пока Мейсон оставался в опасности.

– Как зовут твоих родителей? Ты меня не слышишь? Как зовут твоих родителей, Джейн?

Я глубоко вздохнула, ненавидя эту игру, отчаянно желая уйти. Скрип-скрип, скрип-скрип. Ножки ее стула скребли по полу, издавая противный звук, от которого у меня по спине бежали мурашки.

– Джейн? Как зовут твоих родителей?

– Джон и Мэри.

– Ты ученица…

– Старших классов – по крайней мере, туда я собиралась.

– В каком ты классе?

Я посмотрела на стекло в руке. Кончики пальцев выглядели серыми. Где же врач?

– Должна быть в первом. Какой сейчас месяц?

– Ты не знаешь?

А с чего бы я еще спросила?

– Где я вообще?

– Сейчас март, – сказала она, – а ты в Беркшире, штат Новая Англия.

Три часа езды от дома.

Прошло семь месяцев.

Который час?

– Где ты была последние несколько месяцев? – спросила сержант.

– В здании, под замком.

– Если ты не против, я бы хотела провести тебя в одну из наших комнат для допроса.

– Против. Моему другу нужна помощь. – Зачем я сюда приехала?

– Хорошо, пойдем в комнату и узнаем все подробности, чтобы мы могли помочь твоему другу. А пока что тебе принести? Воды, газировки, что-нибудь поесть? Скоро врач осмотрит твои раны.

– Вы меня не слышите.

– Слышу, – возразила она и почти вплотную приблизила свое лицо к моему, отчего-то решив, что я не буду кусаться.

– Мейсону нужна помощь, – огрызнулась я. – Он остался там. Я убежала без него.

– Подожди, кто остался? – спросил Джонс.

– Мейсон! – закричала я. Почему они не слушали? – Он в здании. Я не смогла найти его комнату.

– Какое здание? Где оно находится?

– Давай сделаем глубокий вдох. – Сержант Мерсер вздохнула за меня, избрав новую форму пытки.

Мне хотелось ее задушить.

– Не надо торопиться, – сказала она.

Вот уж действительно.

– Мейсон все еще там. Вы должны его найти.

– Мы хотим его найти, но ты должна нам помочь. Можешь ли ты что-нибудь рассказать о месте, где тебя держали? Что-нибудь примечательное – автомобили, здания или цвет дома? Как оно выглядит, какой пейзаж вокруг?

– Оно в горах. – Меня будто засасывало в воронку. – Кругом лес, подъездная дорожка и ранчо.

– Здание на горе? – Мерсер нахмурилась.

– Может, это был дом. – Разве я сама об этом не подумала? Когда поднялась на второй этаж и увидела кухню и гостиную, здание напомнило мне обычное жилище. Там еще была задняя терраса. – Или не было?

– Чего не было? – спросила Мерсер.

– Задней террасы.

Она записала детали и добавила в конце игривый вопросительный знак, который взбесил меня не меньше, чем ее идеально ухоженные ногти.

– Как ты сюда попала?

– Приехала. Кто-то меня видел. Загорелся свет. – Разум метался; слова не успевали за ним. Где моя пружина? В поясе штанов ее больше нет. – Кто-нибудь сообщал об украденном джипе?

Бинго.

Правильный ответ.

Кто-то побежал проверить; я услышала топот шагов.

– Так, позволь уточнить, – начал Джонс, – тебя держали в плену в доме владельца джипа. Ты считаешь, что там до сих пор находится твой друг?

– Мне надо идти.

– Пожалуйста, ответь на вопрос.

– Нет! – закричала я. – Где-то поблизости было ранчо. По крайней мере, я думаю, что это было ранчо. Может быть, просто загон и асфальтированная улица. Дорожка в лесу привела меня к дому за каменной стеной.

– Дом с загоном находился за стеной, – повторил Джонс.

Кажется, я кивнула. А потом поняла, что встала и пошла к двери. Ручка повернулась.

Меня остановил третий офицер. Его грудь была похожа на стену. Тем не менее я хлопнула по ней руками, забыв про боль в запястьях и онемевшие пальцы, воображая, что он и есть монстр – с теми же волнистыми волосами и светлой кожей. Офицер схватил меня за предплечья и развернул.

– Просто расслабься, – сказал он. – Я не причиню тебе вреда.

Монстр сказал то же самое. «Я не причиню тебе вреда».

«Он не причинит тебе вреда», – подхватил голос Шелли.

Мама всегда говорила мне: «Никто намеренно не захочет тебя обидеть».

Мисс Ромер постоянно напоминала нам: «Если у вас есть мозги, вы не пострадаете».

Я оскалилась, желая вонзить зубы глубоко в плоть монстра. Но внезапно подавилась тканью повязки. Во рту был сладкий металлический привкус. И пахло лавандой: моющим средством, которое любил использовать монстр, когда стирал мое белье; я чувствовала аромат, лежа на свежих простынях.

Я зажмурилась, представив ослепительно-белую стену и мою ослепительно-белую кровать, а также стук Мейсона.

Тук.

Тук-тук.

Бац.

Бум.

Когда я снова открыла глаза, то все еще была в коридоре, но лежала на полу. Офицер все так же меня удерживал. Прошло много времени? Я как-то заснула?

– Теперь ты в безопасности, – сказал мужской голос.

Вовсе я не в безопасности. Эти люди не помогали. Никто меня не слушал.

– Джейн? Я пришла тебе помочь. – Другой голос. Женский, мелодичный.

Я увидела ее коричневые замшевые ботинки из овчины. Подняла взгляд выше. Синие джинсы, бахрома пурпурного шарфа. Не полицейская форма. Ее вызвали. Специально для меня.

Футболка все еще зажимала мне рот, я втиснула ее глубже – прямо в горло, – вызывая рвотный рефлекс.

Чьи-то пальцы раздвинули мне губы, потянули ткань. Люди продолжали говорить, как будто меня там не было, будто я уже отключилась:

– У нее гипервентиляция.

– Она теряет сознание.

– Ей нужно что-то дать.

Она.

Она.

Она.

Потому что даже они поняли: я больше не была собой.

Тогда

52

Когда я снова открыла глаза, передо мной стояла белая стена. Простыни тоже были белыми, как и подушка. Я уставилась на ярко-белый потолок, гадая, не приснилось ли это все мне – побег сквозь стену, из комнаты, через лес и на джипе.

Я перевернулась в постели. Одеяло сдвинулось. Что-то с грохотом ударилось об пол. Пружина? Стержень из бачка?

– Джейн? – Голос мамы. Она встала со стула, зажав ладонью рот.

Я села. Я была в больнице. На стене висел телевизор. На столе рядом с кроватью примостилась коробка салфеток и какое-то растение в горшке. Листья были заостренными, красного и желтого цвета; вроде ядовитого плюща.

Рот мамы двигался, пытался выдать слова, но получался только плач – тихое хныканье, как стоны раненой птицы, которая сломала крылья.

– Джейн? – повторила мама, качая головой; слезы текли по ее лицу.

Она радовалась или горевала? Я не могла сказать. Я чувствовала замешательство. Что случилось? Где Мейсон?

Мама продолжала плакать.

Непреодолимое желание исправить ситуацию заглушило все прочие эмоции.

– Все хорошо, – заверила я. – Я в целости и сохранности. – Просто разбита на части.

Мама тоже выглядела сломленной – ростом меньше, чем я помнила, хрупкая, как зяблик, – с покатыми плечами и морщинами на лице. Когда у нее появилось столько морщин?

– Как я сюда попала? – Я хотела потереть ноющую голову и обнаружила, что мои руки перевязаны. Стекло удалили. – Мне наложили швы? – Я попыталась вспомнить последовательность событий: как смотрела в двустороннее зеркало, как упала в полицейском участке, как увидела пару ботинок… Я потеряла сознание? Или кто-то сделал мне укол?

Мама выронила ключи; у нее тряслись руки. Я узнала ее платье: темно-синее, с поясом на талии и круглым вырезом, которое она приберегала для заседаний присяжных или родительских собраний.

Мама осторожно присела у изножья моей кровати, словно ее приближение могло причинить мне боль. Я хотела спросить, знает ли она что-нибудь о Мейсоне, но не успела открыть рот, как мама сложилась на кровати пополам. Ее крошечные плечи дрожали. Рыдания вырывались изо рта, как будто кто-то умер. Может, я.

– Где папа? – спросила я.

– Он приедет, – произнесла она, потирая мою ногу рядом с коленом, точно лампу джинна, как будто от этого прежняя я могла волшебным образом появиться.

– Мама? – позвала я.

Она только усилила нажим. Бульканье вырвалось из ее губ, как будто мама подавилась собственной слюной. Она села, распахнула рот и начала хрипеть. Ее руки прижались к груди, к сердцу.

Я посмотрела на дверь. Закрыто. Мое лицо вспыхнуло. На столе виднелась кнопка вызова сестры. Я принялась бить по ней перевязанной рукой – снова и снова. Мама смотрела на меня; зрачки казались расширенными. Язык медленно высунулся между зубами.

– На помощь! – крикнула я, выскакивая из постели.

Медсестра перехватила меня у двери и пошла за подкреплением.

Прикатили инвалидную коляску.

Вывезли на ней маму.

И вот так я снова оказалась одна в совершенно белой комнате.

Тогда

53

Но долго я одна не просидела. Пришла женщина – лет тридцати пяти, с гладкими черными волосами, в сером костюме. Ее кожа была цвета мокко. За гостьей маячил мужчина постарше – волосы с проседью, темный костюм, лет пятьдесят минимум.

– Доброе утро, – сказала женщина, протягивая руку для пожатия. – Я специальный агент Энн Томас, а это специальный агент Натан Броуди.

– Как поживаете? – подхватил мужчина.

Я посмотрела на окна, но шторы были закрыты.

– Который сейчас час?

Женщина взглянула на часы.

– Сейчас восемь тридцать утра. Я хотела бы задать тебе несколько вопросов, если можно.

– Как моя мама?

– С ней все будет хорошо. Ее поместили в палату.

– А папа?

– Я слышала, он сел в самолет и должен быть здесь сегодня утром. – Агент Томас вытащила из угла стул – тот, на котором в прошлый раз сидела мама, – и устроилась рядом со мной, оставив мужчину стоять. – Он был в отъезде, когда ему позвонили, что тебя нашли.

– Я сбежала, – поправила я.

– Верно. – Она улыбнулась.

Мужчина притащил из холла второй стул и сел у двери, вынув из пиджака блокнот и ручку.

– Мейсон все еще там? – спросила я. – Вы нашли его… или кого-нибудь из остальных?

– Хорошая новость в том, что нам удалось найти место, где тебя держали.

– А Мейсона?

Она покачала головой.

– Кто такой Мейсон? Не могла бы ты рассказать мне о нем? Как вы познакомились? Как он выглядел?

– Его похитили, как и меня. Но мы с ним никогда не виделись. Он лазил ко мне по вентиляции, путешествовал по всему зданию, пытаясь найти выход. Мы разговаривали через стену. Иногда держались за руки.

– Понятно, – кивнула агент. – Значит, в стене была дыра?

– Вы ее не нашли? Хотя она была совсем крошечной, как мышь прогрызла, так что, может, вы не заметили.

– Мы нашли развороченную стену. Что-нибудь об этом знаешь?

О, верно.

– Это сделала я. – Я посмотрела на свои забинтованные руки. Только кончики пальцев выглядывали.

– Впечатляюще.

– А вентиляцию тоже нашли? Она была за потолочной плиткой.

– Мы всё еще исследуем здание.

Сколько времени прошло?

Больше двенадцати часов.

– А другие комнаты, где держали людей? – спросила я. – Остались какие-нибудь подсказки?

– Ты знаешь фамилию Мейсона?

– Гм, нет. – Я сделала глубокий вдох. Почему у меня будто лезвия в груди?

– А откуда он?

– Он сказал, что жил на ферме, где его отец выращивал цыплят и пчел и продавал яйца и мед.

– Местной?

– Не знаю. Наверное.

– Сколько ему было лет?

– Девятнадцать, но он не ходил в университет… если не считать школу жизни – путешествия и осмотр достопримечательностей…

– Ты знаешь, как он туда попал – в смысле, как его похитили?

– Его забрали с вечеринки.

– Чьей? Что произошло?

Я рассказала ей всю историю – о девушке по имени Хейли и о том, как монстр обманул Мейсона, выманив на улицу якобы посмотреть несуществующий «Камаро».

После множества вопросов о вечеринке агент Томас спросила:

– Еще что-нибудь полезное о Мейсоне знаешь?

Я посмотрела на ее часы. Тик-так, тик-так. Сколько еще времени прошло?

– Джейн? Ты можешь рассказать что-нибудь еще?

– Просто если бы не он, меня, наверное, сейчас бы здесь даже не было.

Она подняла бровь.

– Почему ты так думаешь?

– Вы что, не слушали? Он рисковал жизнью, чтобы встречаться со мной, давать мне надежду, добывать то, что мне было нужно.

– Он был верным товарищем.

– Вы говорите о нем, как о собаке.

– Я этого не хотела.

– Вы должны хотеть его найти.

– Как я уже сказала, мы над этим работаем. Группа следователей обшаривает каждый квадратный сантиметр того места. Если Мейсон там, мы его найдем. Можешь мне поверить. А теперь, если ты не против, я хотела бы сменить тему.

Я была против. Я хотела, чтобы они ушли. Мужчина, сидящий позади – специальный агент Как-его-там, – лихорадочно делал заметки, ловя каждое мое слово.

– Не могла бы ты рассказать, что произошло утром в воскресенье, одиннадцатого августа? – спросила Томас.

Что это был за день? Я недоуменно нахмурилась, а затем наконец сообразила: именно одиннадцатого меня похитили.

Я методично перебрала детали – от дождя до коробок восковых свечей. Рассказала агенту о багажнике машины, как очнулась и увидела лицо парня – карие глаза, родинку под нижним веком… Я также рассказала, как торчала в комнате, почти ничем не занимаясь, кроме общения с Мейсоном.

К тому времени как она закончила, прошло два часа.

Нет, монстр в комнату не заходил.

Нет, я не знала, кто он такой и зачем меня забрал.

Да, он показался мне немного знакомым в тот день у Нормы, но я не совсем уверена.

Нет, насколько я знаю, он не трогал меня каким-то странным образом. Во время похищения был только очевидный контакт.

Нет, я не видела его после той первой ночи и понятия не имею, каковы были его намерения.

Да, были и другие. Я слышала их крики. Я нашла записку на кафеле в ванной. Мейсон также разговаривал с девушкой по имени Саманта.

Наконец, удовлетворившись допросом, агент Томас встала.

– Я попрошу художника сделать набросок подозреваемого. Также кто-нибудь придет, чтобы провести тщательный медицинский осмотр.

– И вы дадите мне знать, когда у вас появятся новости о Мейсоне.

– Договорились, – улыбнулась она.

Я свернулась калачиком на боку. Желудок роптал из-за отсутствия еды. Я не сразу заметила поднос на столе и белую пластиковую посуду, как в комнате. Я подняла куполообразную крышку и обнаружила под ней бисквит и сосиску в тесте, сбрызнутую соусом, по консистенции напоминающим ил. Меня передернуло. Мне хотелось чего-нибудь мягкого, я скучала по тостам, которые ела в неволе.

Какой-то парень постучал в мою дверь. Он держал блокнот.

– Джейн N?

И сел рядом со мной, не дожидаясь ответа.

Следуя моим описаниям, он набросал лицо парня, который меня похитил. Еще нарисовал татуировку в виде дерева.

– Кто-нибудь зайдет, чтобы ты посмотрела фотографии. Мы также делаем компьютерный фоторобот.

– Того парня засняла камера наблюдения? – спросила я. – Ты что-нибудь слышал о Мейсоне?

Нет.

И нет.

Голова бесконечно болела. Забинтованные руки чесались.

Вскоре после художника ко мне заглянули специальные агенты Томас и Броуди. Они снова заставили меня подробно описать каждую мелочь того воскресенья, одиннадцатого августа, вплоть до ткани комбинезона, который я сдернула с вешалки, пытаясь спастись (шелк, для протокола).

После этого ко мне пришла медсестра. Не издав ни единого звука, она тыкала и пихала мое тело, осматривая каждый сантиметр кожи, спину, зубы, скальп.

Каждое.

Доступное.

Место.

Когда она закончила, я перевернулась в постели спиной к окну. Внутри все тряслось. Я не могла перестать дрожать. Представила, как по венам течет ледяная вода: вот что получила медсестра, когда взяла у меня кровь – пузырек с холодом, словно из трупа.

Я закрыла глаза, пытаясь забыть, где нахожусь. В конце концов я заснула, и мне приснился Мейсон – мы держались за руки через дыру в стене.

Когда несколько часов спустя я проснулась, то все еще чувствовала жар в центре ладони, как будто Мейсон действительно приходил. Я плотнее закуталась в простыню, мечтая, чтобы сон оказался явью. Так ли наивно полагать, что следователи нашли его и привели к моей постели?

Я открыла глаза и с удивлением обнаружила сидящего рядом со мной папу.

– Привет, солнышко, – сказал он. Мое старое прозвище. Оно больше мне не подходило. Папа сжал мою руку. В его глазах стояли слезы. – Слава богу, ты вернулась. – Он придвинулся ближе и обнял меня.

С каких это пор мой отец упоминает бога? Почему он никогда не водил меня в церковь?

Он погладил мои спутанные волосы. Я все еще не приняла душ. От отца пахло молотыми кофейными зернами – вроде тех, которые он покупал и хранил в серебряной банке.

– Я приехал, как только смог, – сказал папа.

Воспоминания закрутились на экране проектора в моей голове:

Папа чешет мне ноги на диване в гостиной, мне пять, и я не могу заснуть из-за тяжелого ожога ядовитым сумахом.

Я учусь управляться со шнурками, а пока вяжу узлы из красной лакрицы на запястьях папы, пока он читает мне сказки.

И я сижу у дыры, а Мейсон задает мне вопросы, почему мой отец остался в постели в то утро, когда я пропала:

– Заработался допоздна накануне.

– Но ты ж говоришь, тебя похитили в воскресенье. Твой отец что, работает по субботам?

– Да, с некоторых пор.

– Дай угадаю – он трудится в больнице? Или в круглосуточном колл-центре?

– В банке.

– Серьезно?! В банке?

– Да, а что?

– Тебе не кажется немного странным… работа допоздна в банке? У них что, круглосуточное обслуживание?

Повисла неловкая пауза.

– Джейн? – позвал папа.

Я отстранилась, разрывая объятия. Медсестра с широко распахнутыми глазами, приоткрытыми губами и сцепленными руками стояла в дверях, как будто вот-вот должно произойти что-то волшебное. Она надеялась на шоу. Для нее это было похоже на то, что показывают по телевизору: отец воссоединяется со своей давно потерянной дочерью. Но мои воспоминания соткались в лоскутное одеяло, которое душило любую радость.

– Я не хотела мешать, – сказала медсестра. – Джейн, может, хочешь перекусить или чего-нибудь выпить?

– Вы что-нибудь слышали? – спросила я ее.

– О чем? – уточнила она. Ее улыбка исчезла.

– Насчет Мейсона, – сказала я.

– Мейсона? – озадаченно повторил отец. Он был на два шага позади всех.

У меня не было времени его просвещать.

– Кто-нибудь слышал о Мейсоне? – рявкнула я.

Медсестра отвернулась и молча вышла из комнаты. Что это значило?

– Что это значит? – крикнула я, вставая с кровати.

Папа тоже встал, как будто хотел меня остановить, но я уже была в дверях. Медсестра стояла у стола.

– Вы что-то знаете? – спросила я ее. – Почему не скажете?

Папа хотел коснуться моей перевязанной руки, но я вырвала ее и закричала:

– Верните детективов!

– Все будет хорошо, – сказал папа. – Тебе просто нужно немного отдохнуть.

– Меня не было семь месяцев. Откуда ты знаешь, что мне нужно?

Папа отступил на шаг, как будто я его ударила. Я вышла в холл в поисках агентов.

За мной увязалась другая медсестра.

– Тебе нужно вернуться в палату.

Мне нужно было выбраться.

Я толкнула выходную дверь. Что-то зажужжало. Кто-то схватил меня сзади, впился пальцами в бицепс.

Вцепился в запястье.

Уперся локтем мне в позвоночник? Вонзил иглу мне в кожу?

«Вот бы ты приболела, когда тот урод тебя похитил, да?» Голос Мейсона.

– Вот тебе и счастливое воссоединение, – заметил незнакомый голос.

«Чеши, папа, только чеши».

– Простите, – сказала я. По крайней мере, мысленно. Не знаю, сумела ли вытолкнуть слова наружу. Мне было жаль, что я задохнулась, что не поблагодарила бога тоже и что разорвала объятия после сказок с лакричными кружевами и снов с ядовитым сумахом.

Сейчас

54

Я сижу в постели, не могу заснуть. Все продолжаю ворочаться. Ноги постоянно чешутся. Я подтягиваю брючины пижамы. Волоски на голенях стали длиной в несколько сантиметров. Провожу ладонями по коже, борясь с ощущением дежавю.

Когда я чувствовала это прежде? Подергивание отросших волосков? Напряжение нервных окончаний? Смесь боли и удовольствия кажется до жути знакомой.

Через несколько секунд я замечаю, что натворила: процарапала ярко-красные следы на коже. Она вся усеяна кроваво-красными точками. И лезвия не потребовалось. Когда кто-то сломлен, кровь просто течет. Воспоминания просачиваются.

Я иду по коридору, захожу в ванную и беру бритву. Мне надо забыть. Включаю кран и смачиваю каждый миллиметр кожи от щиколотки до колена, потому что эти волосы должны исчезнуть.

Опираясь ногой на сиденье унитаза, я сбриваю их рядами, представляя трактор в поле, на ферме с цыплятами и барашками. Волоски собираются в раковине, плавают на поверхности. Я трижды смываю их, устраняя улики.

Доказательств нет.

Ничего особенного.

Но все же, когда закрываю глаза, то представляю себе руку, гладящую мою голень. Вижу пальцы, кружащие по коленной чашечке. Чувствую, как по моим бедрам разливается жар.

Я смотрю в зеркало и вижу лицо жертвы. Но жертвы чего именно? Я вообще хочу знать?

Хватаю ножницы из аптечки и начинаю стричь – сначала прядь волос около уха, затем целую охапку размером с хвостик.

Но этого недостаточно. Я все еще выгляжу по-прежнему.

Беру пригоршню на макушке и уже хочу обкорнать и ее, но слышу треск половиц.

– Джейн? – Голос мамы. Она стоит в дверях. Ее взгляд падает на пол – на пряди волос у моих ног.

– Все нормально? – спрашивает она. Тот же глупый вопрос.

– Да, – отвечаю я столь же глупо. Видно ли, как горит у меня лицо? Разве я не закрыла дверь? Разве не помню, как повернула замок?

Мама делает шаг ко мне. Она щурится, как будто ей слишком тяжело смотреть.

– Что делаешь?

– Просто стригусь.

– Ты раньше ходила в салон.

Я кладу ножницы.

– А можно сейчас сходить? – Я дергаю себя за волосы, желая от них избавиться.

– Все, что пожелаешь. – Мама улыбается, она просто счастлива меня порадовать.

Я спрашиваю, можем ли мы поехать куда-нибудь подальше – как будто километры имеют значение, когда речь идет о новостях национального масштаба. Мама соглашается, подхватывает мысль представиться выдуманными именами (поскольку тоже будет стричься) и заплатить наличными. Итак, я Джейн Лейн (почему бы и нет), а она Вероника Лейк, как актриса из старых фильмов, чьей шевелюре мама всегда завидовала.

«Сливовый салон» понравился мне с первого взгляда. Внутри все было лиловым – стены, полы, потолок, мебель – вплоть до палочек для завивки. Пока маму уводят мыть волосы, я сажусь с Мавен, стилистом, у которой в ушах тоннели размером с добрую монету. Высокий пурпурный ирокез разделяет ее голову надвое.

Она хватает кончики волос, которые я срезала, где они как минимум на десять сантиметров короче всего остального.

– Что случилось? Перестаралась, решив постричься самостоятельно? Хорошо, что передумала и пришла к мисс Мавен. Итак, какой у тебя вкус?

– Вкус?

– Традиционный шоколад или клубника? Или что-то более экзотическое, например, мятный леденец или карамельный крендель с солью?

– Гм, что?

– Ну, у тебя внушительная грива. – Она держит большую часть моих волос в хвосте. – Может, с ней и поработаем? Дай подумать. – Мавен перекручивает мои локоны. – Возможно, придется немного уйти в сторону ванили… если только ты не готова к серьезным переменам, потому что… святые болиголовы, милая! Без обид и все такое, но что с тобой произошло? Ты дреды носила? Поэтому и пыталась управиться сама?

Я почти ее не понимаю, но это и не важно. Важно то, что Мавен меня не знает – не видела в новостях, и ей плевать, сколько времени я провожу в своей комнате. Для Мавен я не более чем парик на подставке.

– Так каков приговор? – спрашивает она.

Я представляю себя, ДТКМП, с гладкими темными прядями и мелированием карамельного цвета.

– Думаю, нам нужно начать все с чистого листа.

– Сколько убавляем по длине? По твоим ощущениям?

– Сможете отрезать все, что повреждено?

Украшенные гантельками брови Мавен взлетают.

– Уверена? Получится коротко – вот совсем коротко.

Я киваю, готовая стать кем-то другим – не собой прежней, а новой версией Джейн, что бы это ни значило.

– Хорошо, должно получиться весело. – Мавен хрустит костяшками. Ее пальцы унизаны резиновыми радужными кольцами, которые напоминают мне конфеты. – Мы могли бы поиграть с цветом, чтоб вышло поживее. Насколько ты готова рискнуть? Красный, синий, розовый, угольно-черный?

– Платина, – говорю я, кивая на плакат на стене – на нем женщина с высоко поднятыми кулаками, как будто собирается драться. Она выглядит чертовски свирепой. Я вдруг хочу стать ею.

– Круто, – соглашается Мавен.

Мне моют волосы, я сажусь в кресло и стараюсь не смотреть на лицо. Вместо этого сосредотачиваюсь на тридцати сантиметрах мертвого груза, который отделяют от моей головы. В итоге у меня остается ежик примерно в сантиметр длиной самого бледного оттенка блонда, который я когда-либо видела.

– Нравится? – спрашивает Мавен.

Провожу рукой по коротким блестящим волосам.

– Очень, – говорю я, испытывая облегчение от того, что больше не выгляжу как жертва. Встаю и иду к залу ожидания, спешу показаться маме, а также увидеть ее волосы. Но меня перехватывают.

– Простите, – говорит женщина. Длинные щупальца из фольги торчат на ее голове, словно змеи научно-фантастической горгоны Медузы. – Не хотела навязываться, но я тут наблюдала за вами и… Вы та самая девушка?

– Та самая? – спрашиваю я, прекрасно зная, что она имеет в виду.

– Извините. – Женщина смеется. – Я, как только села, все хотела задать этот вопрос.

Качаю головой. Инстинктивная реакция, но не самый умный ответ.

– Та, что показывали по телевизору, – настаивает женщина. – Девушка, которую похитили…

Я снова качаю головой. В комнате шумно. Почему все пялятся? Лишь мгновение спустя понимаю, что зажала уши ладонями.

Женщина делает шаг назад, словно решает дать мне пространство.

– Я не хотела… Я просто не могла не подойти и не сказать, что считаю вас очень храброй. Я следила за вашим делом; о нем говорили по всем новостным каналам… – Она продолжает что-то болтать о своей сестре, но я улавливаю только пару слов: – … истинное вдохновение.

Если бы только она знала.

Или на самом деле смотрела.

Или действительно слушала.

Или подумала, прежде чем говорить.

– Джейн? – Голос мамы. Она уже стоит рядом со мной. Проводит ладонью по моей руке. Я вздрагиваю – кожа будто вспыхивает.

Мама убирает ладонь и вместо этого осторожно берет меня за запястье. Следующее, что я помню, – как она ведет меня через дверь на тротуар; под ногами внезапно оказывается каменная мостовая, а не пурпурная плитка.

Мы проходим четыре полных квартала, пока я считаю свои шаги, представляя, как выщипываю по салфетке на каждый из них.

Сто десять салфеток.

На земле.

Путь к нормальному дыханию.

Наконец я останавливаюсь перед магазином. Его витрина с зеркальным покрытием. Иду прямо к ней, чтобы увидеть свое отражение. С новой стрижкой родинка на шее теперь более заметна. Она размером со шмеля и точная копия папиной.

Я ищу на своем лице более знакомые черты: крошечные мочки ушей, острый подбородок и светлые веснушки на переносице. Шрам под глазом новый, как и волосы.

– У тебя все нормально? – спрашивает мама. Ее пряди приобрели цвет мускатного ореха.

– Будет нормально, – бормочу я, почти веря, что не лгу. Новая стрижка, стиль и новый оттенок, очевидно, не панацея, но, возможно, они – только начало. Подобно символическому сбросу кожи, они, вероятно, помогут мне стать человеком, которым бы я хотела.

А может, и нет.

Тогда

55

Длинноногий паук соскользнул с потолка на своей шелковой нити и остановился всего в нескольких сантиметрах от моей груди. Лежа в постели, я любовалась его лапками; они блестели в воздухе, напоминая мне елочную мишуру.

Я невольно задумалась – неужели это Тигр? Вдруг он каким-то образом увязался за мной сюда, в больницу, залез под капюшон толстовки, чтобы присматривать за мной, точно ангел-хранитель.

– Тигр? – окликнула я, заметив его коричневые полосы. Я протянула палец посмотреть, заползет ли он на руку.

Тигр приземлился мне на большой палец, заполз в центр ладони и сплел паутину в форме сердца.

– Джейн? – спросил Тигр, глядя на меня своими жемчужно-черными глазами. – Ты проснулась?

– Тигр? – повторила я. Он что, может говорить?

– Джейн? – Другой голос, женский.

– Думаю, она еще спит, – сказал Тигр.

Что-то хлопнуло, и у меня заколотилось сердце. Крышка багажника? Я проснулась. Мои глаза резко открылись.

Надо мной нависали специальные агенты Томас и Броуди – а вовсе не Тигр. Багажника не было.

Специальный агент Томас села рядом с моей кроватью.

– Ты всегда разговариваешь во сне?

Броуди занял свое обычное место у двери с записной книжкой наперевес.

Я села, пытаясь отдышаться. Что издало тот звук?

– Вы нашли Мэйсона?

– Мы здесь из-за него.

– Вы его нашли?

– К сожалению, нет. Ни следа.

– Что значит – ни следа? Вы искали внутри вентиляции? Проверяли стены?

– Мы нашли тело, – сказала она.

– Что? – Я моргнула, переваривая слово. – Чье тело? Где оно было?

– У нас есть основания полагать, что это тело человека, который тебя похитил. Похоже, он застрелился. Похоже на самоубийство.

– Что? Вы уверены?

– Я бы ничего не сказала, если бы не была уверена. Его отпечатки пальцев повсюду – на всех чашках и мисках в твоей комнате, на подносах с едой, дверных ручках; наверху в доме… К тому же его внешность подходит под твое описание.

– И татуировка дерева на руках?

– Кроме татуировки, – уточнила Томас. – Иногда преступник подделывает татуировку, шрам или какую-то другую отличительную черту.

– Вроде парика, цветных контактных линз или очков… – добавил Броуди.

– Совершенно верно, – подтвердила агент Томас. – Они делают это, чтобы обмануть жертву.

– Как обмануть? – Я схватилась за голову. Мне нужно было время все осмыслить.

– Давай подумаем, – предложила она. – Ты сбежала, пришла к нам, описала, что у твоего похитителя есть татуировки. Что, если мы будем придерживаться этой детали? Станем искать только подозреваемых с рисунками на коже, независимо от того, была ли татуировка настоящей. К счастью, теперь у нас есть научные доказательства: ДНК. Нам не нужно полагаться на детали, которые могли или не могли быть сфабрикованы.

– А ДНК Мейсона? Может ли это дать какую-то подсказку о его местонахождении?

Томас достала из кармана телефон.

– Я хочу тебе кое-что показать. – Она поискала фото, а затем показала мне на экране изображение записки (вырванная из блокнота страница с черными печатными буквами).

ПОЖАЛУЙСТА, ПРОСТИ МЕНЯ.

Я НИКОГДА НЕ ХОТЕЛ НИКОМУ НАВРЕДИТЬ.

– Что ты об этом думаешь? – спросила Томас.

– Где вы ее нашли?

– На столе, в кабинете – за дверцей, практически спрятанной в стене…

– Вы нашли в этой комнате какие-нибудь следы Мейсона?

– Как я уже сказала, мы нигде не обнаружили никаких следов Мейсона, что подводит меня к следующему вопросу. Ты упомянула, что тебя держали… на складе. Что заставило тебя так думать?

– То, что все мы были по нему разбросаны.

– Вы все – то есть ты веришь, что в здании были и другие пленники?

Я кивнула.

– Наши голоса звучали далеко друг от друга – словно на разных уровнях. К тому же Мейсон сказал, что добрался до третьего этажа здания. Он упомянул об окне с решеткой. Вы его нашли?

– Зарешеченное окно? Нет. Это традиционное ранчо с двумя входами. Состоит из основного этажа и подвала. По опускающейся лестнице можно попасть на небольшой чердак.

– Там есть окно?

– Да, но без решетки.

Мейсон вообще говорил про решетки? Или это я выдумала? Я была не в себе в то время, когда он рассказывал мне об окне.

– Вы обыскивали вентиляционные шахты?

– Там нет таких вентиляционных шахт, куда мог бы пролезть человек. Ты случайно не заметила плинтус в своей комнате… насколько он был узким?

– Вы, должно быть, невнимательно смотрели. А как насчет воздуховода? В потолке?

– Джейн…

– Что? – Моя кожа чесалась. Кто-то включил обогреватель?

– В этом доме нет никаких следов кого-либо еще – ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни предметов одежды, ни других личных вещей – кроме домовладельца, человека, который застрелился, и тебя.

У меня закружилась голова.

– Что это значит?

Что случилось с остальными?

– Может, они сбежали все вместе, в смысле, Мейсон и другие.

Но как объяснить отсутствие отпечатков или ДНК?

– Нам нужно сделать перерыв. – Томас положила телефон в карман. – Принести тебе что-нибудь поесть?

– Мне не нужен перерыв.

– Думаю, нужен. – Она встала и кивнула Броуди. Он тоже поднялся и сунул блокнот в карман.

– Скажите мне, – настаивала я, представляя, как Мейсон лежит, скрючившись в углу какой-то потайной комнаты, без сознания, неспособный ответить на чей-либо зов.

– Мы вернемся завтра, – сказала агент Томас.

Завтра? Какой уже день? Как долго я спала?

– Я хочу поговорить сейчас.

Агент Томас нажала кнопку вызова.

Не прошло и двух секунд, как вошел парень в синем халате с больничным бейджем.

– Здесь все в порядке?

Выходя из палаты, агент Томас что-то прошептала ему – что-то про жертву.

– Просто расслабься, – сказал парень, проверяя мой монитор. – Как ты себя чувствуешь? Хочешь горячего чая?

Я легла на подушку. Мое сердце не переставало грохотать. Перед глазами захлопнулась стальная клетка, удерживая меня внутри.

Через несколько секунд в палату вошел мой отец. Я слышала его голос – слышала, как он разговаривает с медсестрой, как будто меня вовсе здесь нет.

– Я принесу ей еще одно одеяло. А вы чего-нибудь хотите? Воды? Чаю?

– Спасибо. Чай был бы очень кстати.

– Ей, наверное, нужно немного отдохнуть.

– Как и всем нам. Я не спал несколько дней.

– Кому вы рассказываете? У меня это вторая смена подряд. О, и к вашему сведению: последнюю дозу ей ввели пару часов назад, так что она все еще может быть немного вялой.

– Я просто посижу рядом и составлю ей компанию.

– Везучая девочка.

Везучая.

Девочка.

Она, она, жертва.

Где же была я?

Никто не задавался этим вопросом.

Тогда

56

Когда я снова проснулась, мои родители сидели на противоположных углах больничной койки. По выражениям их лиц я решила, что кто-то умер.

– Что-то случилось?

– Надо позвать ту женщину, – сказала мама.

– Какую? – спросила я.

Лицо мамы сморщилось, точно бумага.

Папа отвернулся от меня.

– Мы должны ей сказать.

Сказать мне что? Я зажмурилась и представила, как привязанные к моим ногам якоря утаскивают меня под воду. Мейсон тоже был там. Он поплыл ко мне. Я переплела свои пальцы с его.

– Все будет в порядке, – сказал Мейсон. – Ты всегда была в порядке. Вот что привлекло меня в тебе. – Он обхватил мое лицо руками и поцеловал в губы, даря свой последний вздох.

Я резко села.

У изножья моей кровати стояла специальный агент Томас с темно-красной папкой под мышкой.

– Доброе утро. Вернее сказать, добрый день. – Она посмотрела на часы.

– Где Мейсон? – спросила я, заметив, что в палате были и другие: мама, папа, агент Броуди, медбрат и еще какая-то женщина. Кто она?

Агент Томас кивнула медбрату. Каким-то образом тот понял, что ему велят уйти.

– Я могу остаться, – сказала женщина, сверкнув неловкой улыбкой. У нее был бейджик, который я не могла разобрать, а на ней – темно-синий костюм не по размеру: брюки и рукава слишком короткие, блузка слишком просторная.

– Хочешь, чтобы мисс Дэвис осталась в комнате? – спросила меня агент Томас.

Я покачала головой. Кто вообще такая мисс Дэвис? Я хотела, чтобы они все ушли. К чему это сборище? И почему свет такой яркий?

Папа: Я пойду прогуляюсь.

Мама: Я останусь.

Мисс Дэвис: Я заеду немного позже.

Специальный агент Томас заняла свое обычное место у моей кровати, мама села в углу, а агент Броуди принялся строчить заметки у двери.

Сколько еще раз.

Нам придется повторять.

Тот же сценарий.

Прежде чем они расскажут мне о Мейсоне?

– Вы его нашли? – спросила я.

– Мы кое-что нашли, – признала агент Томас.

– Что?

– Аудиотехнику. Мы полагаем, что голоса, которые ты слышала в плену, были записями… из фильмов ужасов и плей-листов, посвященных Хэллоуину. Мы попросим тебя послушать для верности, но…

– Постойте, что?

– Похоже, там держали только тебя.

– И Мейсона.

– Как я уже сказала, мы не смогли найти доказательств того, что кто-либо, кроме тебя и подозреваемого, находился в этом доме.

– Вы искали отпечатки пальцев внутри вентиляции? Похоже, что нет. – Зачем они зря тратили мое время?

– Мы нашли кое-что еще. – Она вытащила из папки фотографию: изображение изумрудного браслета – того самого, который монстр якобы собирался купить. Рядом с браслетом была серебряная шкатулка и пурпурная лента.

– Ты видела его раньше? – спросила агент Томас.

– Он из «Шкафа Нормы».

– Фото из кабинета подозреваемого. Мы нашли завернутый браслет на его столе. – Она показала мне снимок прикрепленного ярлыка. На нем было написано мое имя, а также слова «Люблю навечно, Мейсон».

– Как Мейсон получил этот браслет?

– Подозреваемого звали Мартин Грей.

Агент Томас вытащила еще одну фотографию: снимок парня, который меня похитил. На фото он был виден только выше плеч, но все же я узнала темно-карие глаза, волнистые волосы и квадратный подбородок.

– Узнаешь этого человека? – спросила агент Томас.

– Это он, – подтвердила я.

– Мужчина, который тебя похитил?

– Да.

– Мартину Грею было двадцать четыре года, он имел одну судимость и владел домом, в котором тебя держали. Ты впервые увидела его в тот день у Нормы? Или уже встречала раньше?

Я покачала головой.

– Я не совсем уверена.

– Хочешь сказать, что могла видеть подозреваемого до похищения?

– Я хочу сказать, что последние семь месяцев ломала голову, пытаясь вспомнть, знакомы ли мы, встречались ли… Но я просто не знаю.

– У нас есть другие фотографии. Может, какая-то из них поможет тебе вспомнить.

Доверяла ли я своей памяти?

– Подозреваемый унаследовал дом после смерти отца, – продолжила Томас. – По словам соседки, мать уехала за несколько лет до этого. Мы все еще пытаемся выстроить временную линию и выяснить местонахождение матери. Похоже, вскоре после ее отъезда дела пошли под откос, отец начал пить.

– Откуда вы все это знаете?

– Когда-то дом был действующей фермой, – сказала агент Томас. – Владельцы поставляли яйца и мед местным фермам. Еще продавали выпечку. Что-нибудь из этого тебе знакомо?

– Нет, – соврала я. Они что-то напутали.

– В кабинете подозреваемого мы нашли другие предметы: твои фотографии, стихи, которые ты опубликовала в школьном литературном журнале. – Томас зачитывала по списку. – Еще был зеленый шарф, пара варежек, красная расческа для волос… Мы хотели спросить, сможешь ли ты их опознать.

– Зеленый шарф, – сказала я, размышляя вслух, и вспомнила, как потеряла кашемировый шарф цвета мяты. Еще у меня была красная расческа, но наверняка та валялась в моей сумке для бега.

– И последнее, прежде чем мы закончим. – Агент Томас взяла из папки еще одну фотографию: снимок руки Мейсона.

Я узнала шрам на его большом пальце, изогнутый безымянный, глубокие складки на костяшках и волоски медового цвета на запястье вместе с россыпью веснушек.

Мои глаза наполнились слезами.

– Вы его нашли.

Агент Томас покачала головой.

– Это фотография руки подозреваемого, хозяина дома, человека, который застрелился.

– Нет, – возразила я, качая головой.

Она оглянулась на мою маму, что, очевидно, было сигналом. Мама подошла ко мне.

– Это неправильно, – сказала я им. – Я не сдамся. Как только выйду отсюда, поищу Мейсона.

– А пока тебе нужно отдохнуть, – сказала мама, нажимая кнопку вызова медсестры. Пора еще немного накачать меня лекарствами.

Тогда

57

Следующие несколько недель я провела в отделении психического здоровья, где встретила несколько терапевтов разного возраста на разных этапах их карьеры. Но говорили они все об одном и том же: я через многое прошла. Разум удивительным образом приспосабливается, когда надо преодолеть трудности; он разделяет правду на части, пока мы не будем готовы ее принять. Нормально сердиться, если гнев направлен на должного человека. Как только я переадресовывала его куда-нибудь еще – на полицию, на себя, на моих родителей, на Шелли, – терапевт начинал писать.

Скоро войдет медсестра.

Мне дадут больше лекарств.

К сроку моего пребывания здесь добавится еще один день.

Однажды утром, после группового занятия, в мою комнату вошла еще один терапевт. Она была моложе остальных, поэтому я подумала, что стоит дать ей шанс. Девушка носила красные туфли вместо сестринских тапочек и, вероятно, жила в своем собственном ритме. Она принесла мне бутылочку фиолетового лака для ногтей – явно хорошо подготовилась. И поэтому, когда терапевт спросила меня о Мейсоне, я сказала ей правду:

– Я очень, очень по нему скучаю.

– Чего тебе больше всего не хватает?

– Того, как я себя с ним чувствовала – будто все в моем мире могло идти наперекосяк, но он заставлял меня верить в себя.

– Похоже, между вами действительно была связь.

Я схватила подушку и прижала к себе, чувствуя облегчение: казалось, девушка верила, что Мейсон существует. Не все терапевты разделяли эту позицию.

– Ты бы сказала, что любишь его? – Она придвинулась ближе, царапнув ножками стула о пол. – Я спрашиваю, потому что иногда мы стараемся защитить тех, кого любим.

– Я определенно его не защитила.

– Ты его любила? – снова спросила она.

Любила ли?

– Не знаю. Я не уверена. – Уверена ли? Думаю, да.

– У вас когда-нибудь были физические отношения?

– На самом деле мы не виделись. Только говорили через стену.

– Но в твоем досье написано, что вы соприкасались.

– Руками, – пояснила я. – Мы держались за руки.

– Ты уверена, что это все? – Она пристально посмотрела на меня, ловя импульс каждой мышцы на моем лице. – Я спрашиваю только потому, что физический контакт имеет тенденцию запечатлеваться в мозгу, усиливая эмоции, которые мы испытываем в данный момент. Эксперты говорят, у женщин эта склонность еще более выражена, что объясняет, почему некоторые девушки особенно привязываются к партнеру после физической близости.

– Мы держались за руки, – повторила я.

Она продолжала изучать меня, ее глаза сузились в щелочки, как будто я была бактериями в чашке Петри, которые собирались во что-то мутировать.

– Ты когда-нибудь переживала физическую близость?

Я схватила еще одну подушку, подсознательно возводя между нами стену.

– Ну, я встречалась с парнями.

– Возможно, ты склонна привязываться.

– Привязываться?

– В прошлых отношениях… с бывшим парнем, например… ты не замечала, что твои чувства усиливаются с физической близостью?

Что она делала?

Насколько это актуально?

– Нечего стыдиться, – настаивала терапевт. – Вы с Мейсоном когда-нибудь касались друг друга иначе, чем за руку?

Разве я уже не ответила на этот вопрос?

– Ладно, давай оставим эту тему и перейдем к другой, – предложила терапевт. – Мейсон когда-нибудь заводил разговоры, которые заставляли тебя усомниться в других твоих связях?

– Каких?

– С друзьями, родителями, учителями, парнем… Потому что нередки случаи, когда подобные люди задают острые или веские вопросы о тех, кто тебе небезразличен. Такой способ манипулировать связями – изменять твое к ним отношение.

Подобные люди?

– Подумай, – настаивала терапевт. – Он задавал вопросы, которые заставили тебя пересмотреть чей-то характер?

Задавал?

– Так он создал бы у тебя иллюзию, что является единственным достойным человеком в твоей жизни, – пояснила она.

– Ясно.

– Ясно и?..

Я посмотрела на дверь, отчаянно желая выйти, подышать воздухом. По шее стекал пот.

– Я не думаю, что он так делал.

– Ты не думаешь, но не уверена? Ты когда-нибудь слышала о такой вещи, как стокгольмский синдром?

Да. На уроке английского мы читали книгу о солдате, взятом в заложники. К концу романа, когда солдат смог сбежать, он больше не хотел этого, потому что слишком заботился о человеке, который держал его в плену.

– Это не мой случай.

– А твой тогда какой?

Я отвернулась к стене и схватила коробку салфеток.

– Ладно, Рим не за один день построился, – заключила терапевт, – вот и мы начнем продвигаться вперед шаг за шагом. Согласна?

Я не ответила.

– Я вернусь завтра, – сказала она.

Четыре. Пять. Больше ни за что – шесть – я не буду говорить – семь – с этой женщиной – восемь.

Когда я пожаловалась маме, что терапевт на меня давила, заставила почувствовать себя неловко и расспрашивала о моих свиданиях, моя мать, как в старые добрые времена, надела плащ суперженщины и спасла положение, добившись моей выписки и пригрозив судом, мол, терапевт пыталась влезть в мою частную жизнь.

Перед отъездом я переоделась в те вещи, что принесла мне мама: фиолетовые спортивные штаны, простое хлопковое белье и новую пару уггов.

– Спасибо, – сказала я ей по дороге домой.

Мама снова просияла.

– Я сделаю все, что захочешь. Только скажи.

Я просто хотела, чтобы она не чувствовала моей боли.

Прежде чем свернуть на нашу улицу, мама сказала мне пригнуться.

– На случай, если репортеры ошиваются поблизости. Я заеду прямо в гараж.

Я послушалась, свернувшись калачиком на полу машины, и мама включила стереосистему на полную громкость.

Мы вошли в дом через гараж. Папа уже нас ждал. Он обнял меня. Позади него на стене висел приветственный баннер. Всего на секунду я задумалась, для кого это.

– Надеюсь, ты проголодалась, – сказал папа. – Я делаю свои знаменитые макароны с сыром.

В доме пахло вареной курицей. Желудок внезапно скрутило. Мама проводила меня до моей комнаты, как будто я только въехала или забыла, где что находится. У изножья кровати стояла корзина со свежими туалетными принадлежностями. На скамейке для переодевания были разложены пижама и тапочки. А на тумбочке стояла неоткрытая бутылка с водой. Но помимо этих дополнений, мама поддерживала такой же порядок, как и обычно: расшитое тюльпанами покрывало с подходящими наволочками, постеры Les Mis над столом и набор расчесок на туалетном столике. Я взяла одну из них, заметив, что на ней до сих пор мои волосы.

Книга, которую я читала, «Все великолепные лошади», так и лежала на моем ночном столике, равно как и дневник, что я вела. Я открыла его. Страницы были исписаны стихами и незаконченными рассказами. Я провела пальцем по последним написанным мною строчкам.

И когда порвались лунные одежды,

Залепила их я клочком твоей надежды.

Простегала швы

я свободной ниткой,

свив ее из чужой веры,

взяв иглу

из моих ран.

Я больше не была поэтом, написавшим эти строки.

Книжным червем, что глотал романы полками.

Модницей с кучей обуви в шкафу.

Я посмотрела на доску с фотографиями. Прежняя я улыбалась мне с них: вот мы двумя годами ранее едим в походе маршмеллоу; вот я с друзьями на тематическом ужине Марди Гра; вот позирую с Джеком на выпускном балу средней школы в потрясающем платье от Тори Берч, маминым подарком.

Я посмотрела в зеркало: темные волосы, темные глаза и темные изжеванные губы, – и почувствовала себя так, будто на мне костюм.

– Я старалась ничего не двигать, – сказала мама. – Хотела, чтобы ты чувствовала себя тут как обычно, будто никогда не уходила.

– Спасибо, – кивнула я. Вот только я ушла. Я все еще… отсутствовала. И ничто из этого не могло меня вернуть.

– Если ты не против, я помогу папе приготовить ужин.

Пока она спускалась по лестнице, я растянулась на кровати – на красивых весенних цветах, только они больше походили на засохшие стебли, вонзающиеся в мою кожу. Я смотрела в потолок, как и много ночей подряд, не в силах заснуть от волнения. Подумать только, я провела семнадцать лет в том пузыре радости, который представляла собой моя жизнь… и потребовалось всего семь месяцев, чтобы лопнуть этот пузырь. И разбить меня.

На миллион крошечных кусочков.

Осколков зеркального стекла, отражавших то, чем я стала, – искаженную версию той, кем была раньше.

Тогда

58

В течение тех первых недель дома мне казалось, будто что-то внутри меня умерло, будто мои внутренности разлагались, сотни голодных мучных червей разъедали мое гниющее сердце. Я сидела у окна и ждала, когда придет Мейсон. Приходили другие – репортеры, фотографы, соседи, друзья моих родителей, Норма… Каждый раз, когда к обочине подъезжала машина, я садилась, надеясь, что это будет Мейсон. Но человек выходил из автомобиля, и мое сердце снова падало.

Мама вызывала меня из комнаты пообедать. Я возила еду по тарелке, а живот затягивался в узел. Как я могла есть, если Мейсона еще не нашли?

– Сделать тебе что-нибудь еще? – спрашивала мама, заметив мою нетронутую еду.

Я всегда отвечала одинаково:

– Я не очень голодна.

– Но ты так сильно похудела.

– Я отнесу тарелку к себе в комнату.

Так начался ритуал ношения подносов с едой вверх и вниз по лестнице, что было не столь ужасно, как может показаться, ведь, по крайней мере, это дало мне повод говорить, будто мне нужен стол в моей комнате.

Сидя за оконной занавеской, я сжималась в клубок, мечтая об отверстии, куда можно было бы просунуть руку. Прижавшись лбом к ковру, я мысленно считала ворсинки – до тех пор, пока комната не переставала вращаться и у меня наконец не получалось выровнять дыхание.

Я закрывала глаза, представляя баннер «Добро пожаловать домой», и прокручивала в голове нарезку из голосов:

– Это те крики, которые ты слышала в плену? Ты абсолютно уверена? Так вот, это звуковая дорожка. Диск продается в магазинах на Хэллоуин.

– Я испекла торт в честь твоего возвращения, Джейн!

– Все очень рады видеть тебя, Джейн. Ты вернешься в школу?

– Иногда преступник подделывает татуировку, шрам или какую-то другую отличительную черту.

– По крайней мере, ты вернулась к выпускному балу, да? Вдобавок тебе удалось пропустить промежуточные экзамены.

– Ого! Что случилось с твоей рукой?

– Добро пожаловать домой, Джейн!

Добро пожаловать.

Домой.

Вернувшись сюда, в первую ночь я попыталась заснуть в своей постели, но там было недостаточно безопасно. Не с окнами. Я закрыла обе задвижки и опустила шторы. Еще я заперла дверь, хотя знала, как легко ее взломать. Я пробовала в детстве – просто посмотреть, смогу ли, – ножом для масла и заколкой для волос. Оба способа сработали.

Итак, я лежала в кровати, смотрела на ручку, ожидая, что она вот-вот повернется, и видела полоску ночного неба в окне, сбоку – ту часть, которую не закрывала штора.

Я встала и отнесла подушку и одеяло в шкаф. Растянулась на полу среди туфель и свитеров, оставив пятнадцатисантиметровый просвет в раздвижной двери, чтобы выглядывать наружу.

Наконец я задремала. Но когда несколько часов спустя проснулась, мама сидела на моей кровати и слезы текли по ее лицу. Сначала я подумала, она просто рада, что дочь вернулась домой.

Я села и открыла дверь пошире, собираясь рассказать ей о своем сне – о том, что мне каким-то образом удалось хотя бы пару часов отдохнуть. Но мама схватилась за щеку.

– Что он с тобой сделал! – воскликнула она, качая головой, не в силах смотреть на меня – дочь, которая больше не могла спать в постели.

В пасхальное воскресенье приехали мои родственники: три бабушки и дедушка, две тети, дядя и четыре кузена. Взрослые вели себя осторожно, беседовали о прохладной погоде, поездке дяди Пита в Токио и новом кулинарном шоу, которое бы понравилось бабушке Джин. Никто из них не упомянул о моем отсутствии, что как-то даже усложняло ситуацию.

Мои двоюродные братья и сестры в основном игнорировали меня, предпочитая играть в баскетбол на улице, и я оставалась внутри с Дженни, которой только что исполнилось семь. Мы играли в джин-рамми на диване в гостиной, а взрослые наблюдали за происходящим из-за обеденного стола. Мама тихо говорила, а папа следил за тем, чтобы все стаканы были полны наливкой его собственного приготовления.

Я изо всех сил старалась сосредоточиться на своих картах, а не на гримасе тети Сьюзи или том, как дядя Пит твердил слово «ублюдок».

Ублюдок.

УБЛЮДОК.

Уб.

Лю.

Док.

Перенесемся в одну дождливую ночь, когда я никак не могла согреться. Мама пришла в мою комнату с тарелкой куриного супа. Я знала, что она хотела как лучше, но от вида супа, когда я стала помешивать бульон и на поверхность всплыли мелово-белые кусочки мяса и кубики моркови под толстым слоем куриного жира, меня стошнило прямо на коврик. Я невольно вспомнила, как заболела в плену.

Пока я помогала маме убрать беспорядок, меня продолжало мутить от запаха вареной курицы. Я представила себе кастрюлю с костями и хрящом, и желчь вновь подступила к горлу. Я сплюнула в запасную миску, которую принесла мама, и уверилась, что это остатки куриного супа, который я ела в неволе, что они каким-то образом продержались в моем теле все эти недели.

– Иди ложись, – сказала мама.

Я послушно свернулась калачиком на кровати.

Мама принесла мне теплый компресс и пододвинула стул.

– Еще что-нибудь надо? Горячий чай? Одеяло с подогревом?

– Где папа? – спросила я.

– Работает.

– Он всегда работает. – Я прижала к себе еще одну подушку.

– Знаю. – Мама вздохнула. – Но, после того как ты пропала без вести, только работа его и поддерживала.

– А до того, как я пропала?

– Раньше он всегда пытался проявить себя.

– В банке, где уже проработал несколько лет?

Мама посмотрела на меня, как на привидение, которым я, пожалуй, и была.

– Твой отец уже больше трех лет не работает в банке. Он занимается рекламой.

Рекламой?

Что случилось с оформлением ипотечных и автокредитов?

– Он в «Лэнгстон Янг»… – сказала мама. – Изначально именно смена карьеры подтолкнула его так много работать. Он не хотел, чтобы новые боссы решили, будто совершили ошибку, наняв кого-то с банковским образованием, а не с чем-то вроде маркетинга или продаж.

Почему я не знала? Мне никто никогда не говорил? Или я был настолько увлечена собой, ДТКМП, что не слушала?

Мама встала, прежде чем я успела спросить что-то еще. Она уложила меня и выключила свет.

Когда я проснулась (дни или недели спустя), был выпускной вечер старших классов. Шелли спросила, не хочу ли я пойти, мол, собирается большая группа и все будут в ярко-красном. Я отказалась, предпочтя подоконник в своей комнате. Я торчала на этом насесте, глядя на улицу и представляя, что Мейсон подъедет к тротуару и удивит меня сборником стихов и планами устроить пикник на пляже.

– Джейн? – Мама постучала в дверь моей спальни.

Я отвернулась от окна.

– Только что звонила Шелли. Они с ребятами арендовали лимузин. Все пройдет в Отеле, прямо на воде. Они были бы рады подъехать сюда и забрать тебя.

– У меня нет билета.

– Шелли сказала, у нее есть запасной. Она в комитете по планированию выпускного бала.

С каких это пор?

– Нет, спасибо. – Я повернулась к окну.

Мой сосед в смокинге и его нарядная девушка позировали на лужайке.

– Ты уверена? – настаивала мама. – Это твой выпускной вечер. Как такое пропустить?

– Мне здесь хорошо.

– Ладно, если передумаешь…

Когда она спустилась вниз, я встала и открыла дверь шкафа. В глубине висело мое платье от Тори Берч с выпускного бала средней школы. Я достала его, вспомнив день, когда мама принесла подарок домой: платье в пол темно-ягодного цвета, из шелковистой шифоновой ткани.

Я заперла дверь в свою комнату и надела наряд прямо поверх майки и спортивных штанов. На талии и по бокам собрались складки. В таком виде я села у окна, продолжая ждать Мейсона.

В какой-то момент я заснула только для того, чтобы проснуться от гудения машин – сотен разноголосых сигналов на главной дороге, в паре улиц от меня. Я не сразу поняла, что прошло больше времени, чем мне показалось.

Дни продолжали сливаться воедино.

Я больше не сидела в платье. Было утро после выпускного. По традиции ребята сигналили, объявляя о своей свободе, а затем приходили в пижаме на поздний завтрак в местное кафе.

– Ты точно не хочешь, чтобы я тебя подбросила? – спросила мама. – Погудели бы по дороге.

Я знала, что могу написать Шелли; она забрала бы меня в мгновение ока. Я спустилась, обдумывая эту идею, проверяя, висит ли моя спортивная толстовка на крючке. Мама говорила по телефону на кухне. Дочь друга только что поступила в Нью-Йоркский университет. Мама пыталась порадоваться за нее, используя такие слова, как «удивительно», «достойно» и «поздравляю». Но ее радость была фальшивой, потому что именно в Нью-Йоркский университет я мечтала поступить с десяти лет, когда стояла в арке Вашингтон-сквер и загадывала желание на выпавшую ресничку, чтобы вернуться сюда же, но не как турист, а как студентка.

Услышав мучения мамы, я начисто забыла о кафе и вернулась в четыре серые стены своей комнаты: именно там сейчас было мое место.

Сейчас

59

Сегодня в приюте Энджи вытаскивает меня из кошачьей комнаты, чтобы я подежурила за стойкой регистрации.

– Кей опоздает на час, – говорит она.

Я смотрю на дверь. Снаружи выстроилась очередь. Меньше чем через три минуты начнется выдача питомцев.

– Может, лучше Дэн…

– Дэн мне нужен там. Кстати, неплохо. – Она кивает на мои волосы. – Убойный цвет.

Становлюсь за стойку, и Энджи впускает посетителей. К счастью, они следуют за ней прямо к животным. Я хватаю тряпку, начинаю протирать прилавок – и тут замечаю высокий белый шкаф возле стола Энджи.

Он совершенно новый, около шести футов высотой, у совершенно белой стены. Я моргаю, решив, что мне мерещится. У дверцы скошенный край, прямо как у той. Ручки слегка продолговатые с выгравированными спиралями. Они подходят к фурнитуре – потускневшим латунным петлям. Смотрю вниз; да, толстые клиновидные плиты, похожие на деревянные блоки.

Совсем как там.

Делаю шаг назад.

Тяжело дыша, чувствую, как пол под ногами кренится. Откуда взялся этот шкаф? Кто доставил его сюда? Он прикован к стене? Хочу проверить, но у меня скручивает живот. Желчь подступает к горлу. И комната начинает кружиться.

Хватаюсь за угол стола. Что-то падает. Комнатное растение: подарок мужа Энджи.

Цвета вокруг превращаются в вихрь – смесь коричневого, серого и зеленого, как в стиральной машине. Только я не мокрая.

– Держись, – говорит женский голос.

Я сижу на полу. У меня в груди щелкает мотор, внутренности дрожат. Нервы оголяются.

– Ты меня слышишь? – спрашивает женщина прямо мне на ухо. – Позвать «Скорую»?

– Нет. Просто…

– Паническая атака, – договаривает она за меня.

Я изо всех сил стараюсь выровнять дыхание, не отключиться. Женщина берет меня за руку и сжимает. Ее рука напоминает мне руку Мейсона – теплая, сильная, надежная. Я не отстраняюсь.

– Хочешь, помогу? – спрашивает женщина.

Кажется, я киваю. Может, даже что-то лопочу.

– Меня зовут Молли. Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на моем голосе. Мы пройдем через это вместе, хорошо? Помни, панику создают мысли, а не тело. Помни это. Ты не упадешь в обморок. Ты не перестанешь дышать. У тебя все будет хорошо. – Она рассказывает мне о том, как провела послеобеденное время в парке, наблюдая за игрой собак. Это вызвало у нее ностальгию по домашнему питомцу детства, английскому бульдогу по имени Пресли, который любил воровать тапочки и сидеть у всех на ногах.

Мы сидим так, рядом на полу, пока разноцветный вихрь не исчезает и мотор в моей груди не успокаивается.

Я смотрю на наши руки и с удивлением обнаруживаю, что женщина больше не сжимает мою ладонь. Вместо этого я сжимаю ее.

– Лучше? – спрашивает она.

Я смотрю ей в лицо. Оно все в веснушках. Морщины на коже образуют своего рода паутину, очерчивая бледно-голубые глаза. Я смущенно киваю. В горле встает ком. Что-то разбивается в моей груди.

Женщина кладет руку мне на спину; по позвоночнику разливается тепло.

– Рада, что смогла помочь. – Она улыбается, как будто это пустяк – поддержать совершенно незнакомого человека во время психического и физического срыва. Не сложнее, чем ручку одолжить.

– Спасибо, – говорю я, нехотя отпуская ее ладонь. Начинаю вставать.

Женщина помогает мне, обнимая за плечи, твердит, чтобы я не торопилась.

– Жизнь – это не гонка. Двигайся в своем собственном темпе, хорошо?

– Вы меня знаете? – спрашиваю я. Почему она так добра?

– Вряд ли. Я здесь впервые.

Она не спрашивает, как меня зовут или что вызвало у меня панику. Вместо этого женщина хватает метлу, чтобы подмести осколки.

Перед уходом она протягивает мне визитку:

Молли Блю, доктор философии.

Лицензированный психолог

123 Ньюбери-стрит

Большой город, штат Новая Англия

(617) 555–3109 звоните или пишите

«Исцеление начинается в тот момент, когда мы чувствуем, что нас услышали».

Сейчас

60

Позже, когда все двери приюта оказываются заперты и в здании остаемся только мы с Энджи (а она занята вакцинацией), я возвращаюсь в собачье крыло с контейнером угощений.

Присев на корточки перед клеткой Отваги, я прижимаюсь лицом к решетке. Лай начинается почти мгновенно, он выстреливает как пули – словно во мне еще есть что ранить.

– Хорошая девочка, – говорю я, бросая ей лакомство в форме сердца.

Она проглатывает и ждет еще. Ставлю контейнер перед клеткой – достаточно близко, чтобы шел запах, но слишком далеко, чтобы можно было дотянуться. Отвага рычит, желая большего.

Я встряхиваю угощение, стараясь усилить аромат. Отвага в ответ выставляет хвост, опускает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, и издает глубокий гортанный лай. Неважно, что посторонние видят ее раны, что ей, вероятно, потребуются годы, чтобы выздороветь или научиться доверять, или что она всегда начеку. Отвага продолжает сражаться, следуя своему инстинкту выживания.

– Ты такая храбрая, – говорю я, скармливая ей лакомства и поощряя ее лаять. Некоторые другие собаки тоже отзываются. Я кидаю печенье им в клетки, а затем лаю вместе с ними – так громко, как только могу, в экстазе от возможности отпустить себя.

Мой голос почти сливается с их. Но тем не менее я его слышу: давно назревший крик, который вибрирует в груди, пылает в горле и напоминает мне, что я жива.

Тогда

61

Я не знала, сколько прошло времени (оно оставалось таким же неясным, как и мое будущее), но после побега я вернулась в те четыре белые стены. Моим родителям затея не понравилась, но агент Томас сказала, что подобный опыт иногда действительно лечит. Лечит. Волшебное слово.

Мама проводила меня, дала свитер.

– Если так ты сумеешь отпустить ситуацию…

Но я не собиралась ничего отпускать, зато намеревалась показать агенту Томас вентиляционные отверстия и найти Мейсона.

Мама хотела пойти с нами, но Томас ее остановила.

– Посещение места, где вашу дочь продержали более семи месяцев, – не лучший опыт.

– Хорошо, тогда я пойду, – сказал папа, отметая всякие возражения.

Я сидела сзади, пока агент Томас везла нас по главной дороге, через несколько небольших городков и по длинной извилистой дороге среди моря деревьев. В конце концов мы остановились перед крошечным белым домиком, обмотанным полицейской лентой и с деревянным крыльцом спереди.

Лента служила явным указателем, однако я все равно изумилась. Все еще представляла себе гигантский заброшенный склад. То ли это вообще место?

– Готова? – спросила агент Томас.

Я вышла из машины и осмотрелась. Все выглядело знакомо: грязная поляна с лесом вокруг. Но теперь листья на деревьях распускались. А снег, покрывавший землю несколько недель или месяцев назад, растаял, уступив место зелени.

Папа положил руку мне на плечо.

– Уверена, что готова это сделать?

Я ни к чему не была готова. Но мы все равно зашли внутрь, нырнув под ленту. В холле стояло пианино. Оно использовалось как полка. Над ним висел семейный портрет: женщина, мужчина и маленький мальчик – я никого не узнала. Ничего знакомого. В воздухе витала затхло-землистая вонь восковых свечей. Я вздрогнула.

Затем прошла на кухню – маленькую квадратную комнату с кремовыми стенами и полом, застеленным линолеумом, – и направилась к раковине, по пути заметив раздвижные стеклянные двери. Застыла на месте и вспомнила то ощущение в груди, когда пыталась открыть дверную защелку и выдернуть нож из пола.

– Джейн? – окликнул папа.

Я кивнула – мол, все в порядке – и отвернулась. Передо мной стоял холодильник – магнит в форме клубники на дверце и пустой квадрат, где раньше были мои фото и стихотворение. Кто-то, должно быть, забрал их в качестве улик, оставив рамку с наклейками-напоминаниями о крекерах и зубной пасте.

Агент Томас стояла в дверях и смотрела на меня.

– Не очень похоже на склад, – сказала она.

Я ненавидела ее за это – ненавидела ее самодовольную ухмылку и сутулую осанку. Почему она просто стояла там? Следователь получше продолжил бы искать.

– Пойдем вниз? – спросила Томас, открывая дверь в подвал.

Я поплелась туда, почти надеясь, что Мейсон меня услышит. На стенах в коридоре виднелись детские рисунки и мольбы.

– Здесь были дети, – сказала я агенту.

– У нас нет никаких доказательств.

– Вот доказательства. – Почему она их не видела? Я кивнула на нарисованного мелками мальчика, играющего с фигурками животных.

– Эти отметины не недавние, – ответила Томас. – Пробы краски показывают, что они были сделаны более двенадцати лет назад.

И что это доказывало? У меня заболела голова.

Агент Томас открыла дверь в мою комнату.

– Готова? – спросила она. Опять этот вопрос.

Я сделала шаг ближе, чувствуя дрожь в коленях.

– Вдруг это неправильно, – сказал папа.

– Мы можем уйти в любой момент, когда Джейн захочет.

– Нет, – выпалила я, решив найти ключ к разгадке. Я шагнула в свою комнату и сразу заметила, насколько та стала меньше. Матрас забрали. Ящики опустели. Дверь шкафа со скрипом открылась, как будто здесь витал дух – призрак меня прежней. Исчезла дыра, которую проделал Мейсон. На ее месте на полу валялись груды гипсокартона.

Я встала над обломками и заметила кусок в форме звезды. Взяла его из кучи. Темные кривые черты выстроились рядами по поверхности – слишком много, чтобы можно было их сосчитать, но недостаточно, чтобы отразить общее количество дней, которые я провела в плену.

– Это твои отметки, – сказала агент Томас, утверждая, а не спрашивая.

Папа не стал комментировать. Вместо этого он положил руки на вертикальные деревянные доски, разделявшие две комнаты, и осмотрел конструкцию стены.

– Просто гипсокартон? – сказал отец, размышляя вслух.

Ни бетонного слоя, ни проволочной сетки, ни стальных стержней.

Просто.

Гипсокартон.

Хрупкий рассыпчатый гипсокартон. Более умная девочка выбралась бы раньше.

– Прости, – сказала я папе, обнимая обломок. Не знаю, услышал ли отец мои слова, потому что ничего не ответил.

Он просто продолжил осматривать стену, а потом перешагнул через доски, чтобы попасть в другую комнату.

Потолочная плитка была сорвана, за ней виднелись водопроводные трубы и что-то вроде воздуховода, проходящего через потолок, но он был не шире двухлитровой бутылки содовой.

– Есть шахты больше? – спросила я.

Агент Томас покачала головой.

– Они все такие.

– Как насчет проходов за стенами?

Снова отрицательный ответ.

– За этими стенами изоляция, электропроводка, медные трубы… но никаких секретных ходов. Мы позвонили двум подрядчикам и отопительной компании, чтобы убедиться.

– Должно быть что-то еще.

– Джейн. – Ее глаза сузились.

– Что? – огрызнулась я.

– Мейсон сказал тебе, что это склад.

– Потому что действительно так думал.

– И якобы здесь три этажа…

– Он, должно быть, тоже в это верил. – Я оглянулась на папу, надеясь, что он мне поможет. Но отец смотрел на разобранный стол, вероятно, задаваясь вопросом, почему я не использовала цементные блоки раньше.

– Вы должны проверить полы, – настаивала я, топая ногой по цементу.

– Это подвал, – сказала Томас. – У нас под ногами – только грязь.

– Тогда надо копать. – Я осмотрела комнату, ища другой возможный вариант – какой-нибудь нетронутый угол или расщелину.

– Как ты объяснишь отсутствие решеток на окнах? – продолжила агент Томас. – Или аудиооборудование со звуковыми фрагментами, которые опознала? Давай также не будем забывать об отсутствии иных ДНК.

Я не забывала.

Я не могла ничего объяснить.

Я очень хотела назад свою спиральную пружину.

– Ты сказала, Мейсон утверждал, будто его забрали за два-три месяца до твоего исчезновения, – настаивала она. – Как получилось, что дела о пропавших без вести не соответствуют его профилю?

Отец наконец встретился со мной взглядом, но на его лице не было никакого выражения, как если бы он все это слышал раньше, как если бы я была сторонним наблюдателем.

– Мейсона ведь похитили с вечеринки? – спросила Томас. – Которую устроила девушка по имени Хейли. Мы проверили и эту деталь, но в радиусе трехсот миль не нашлось девушек по имени Хейли, которые признались бы, что устраивали вечеринку, на которой пропал мужчина.

– Может, Хейли не знала, что кого-то похитили.

– Ты не думаешь, что новости о пропавшем человеке могли бы ее встревожить? Особенно с учетом того, что в таких отчетах всегда есть фотография пострадавшего.

– Может, стоит проверить дальше трехсот миль. А может, вечеринка была не в мае или июне.

Она воззрилась на меня – глаза выпучены, брови приподняты.

– Ты опознала фотографию руки Мартина Грея.

Я покачала головой.

Почему она все еще говорила?

Почему я все еще слушала?

Я прошла назад через стену и встала у изножья кровати. На спинке были царапины – длинные узкие вмятины.

Я их сделала?

Почему я так решила?

Я посмотрела на свой большой палец, ощущая фантомную боль от попавшей под ноготь древесины и чье-то теплое дыхание сзади.

Все вернулось: как я царапала дерево, веря, будто это вернет Тигра. Как кто-то оторвал мою руку от столбика кровати, не давая пораниться. И пусть я очень хотела снова увидеть Тигра, еще больше мне хотелось, чтобы меня трогали. Поэтому я закрыла глаза, а чьи-то кончики пальцев скользили по моей ладони, распространяя тепло по всей коже.

– Джейн? – спросил папа, возвращая меня в реальность.

И он, и агент Томас смотрели в мою сторону. По позвоночнику прокатилась холодная липкая волна. Я ощутила панику.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросила агент Томас.

Я покачала головой, а белая комната вращалась перед глазами. Все было слишком ярко и слишком запутанно.

– Джейн? – твердо позвал отец.

Он сказал что-то еще, но я хотела, чтобы они оба ушли, хотела закрыться в комнате и сесть под душ.

Агент Томас подошла ближе. Ее рот двигался, но я ничего не могла разобрать. Моя кожа горела. Сердце колотилось. Я снова посмотрела на столбик кровати, борясь с внезапным желанием почесаться.

– Я хочу увидеть кабинет, – сказала я им.

Агент Томас посмотрела на моего отца, словно спрашивая его разрешения.

– Сейчас, – настаивала я.

– Ты правда думаешь, что это хорошая идея? – уточнила она.

Папа снова обернулся на разрушенную стену.

– Нет, думаю, мы уже насмотрелись.

– Это был не вопрос, – заявила я ему. – Я хочу его увидеть.

Папа покачал головой; его губы дрожали, ноздри раздулись, как будто он меня больше не узнавал.

– Пусть делает все, что хочет, – тихо сказал отец.

Я посмотрела на его шею в поисках той самой родинки, что была похожа на мою. Хотелось доказательств, что, несмотря на то, как сильно я изменилась, я все еще остаюсь его дочерью. Он все еще был моим отцом.

– Ладно, пошли, – сказала агент Томас, двигаясь к двери.

Перед тем как уйти, я в последний раз оглядела комнату и почувствовала мучительную боль в животе, отдающую в позвоночник. Я закрыла глаза, представив дыру на месте своего сердца, которую одиночество заполнило густой смолистой грязью. Я не хотела здесь оставаться. Но мне также не хотелось покидать это место – каким бы больным, запутанным и необъяснимым ни казалось мое желание. Я продолжала сжимать обломок, решив взять его с собой.

Томас повела нас обратно наверх и по коридору, к комнате в конце – кабинету с дверью, спрятанной в стене. Агент встала снаружи и повернулась ко мне.

– Ты уверена, что хочешь войти?

Мой взгляд остановился на ручке, и я вспомнила тот момент – как пыталась взломать эту дверь, воткнуть нож в замок. Скважину едва можно было разглядеть, она скрывалась под как минимум несколькими слоями глянцевой белой краски. Я посмотрела на шрамы на предплечье, вспоминая, как била кулаками по дверной панели, несмотря на пульсирующий болью порез.

Агент Томас сунула ключ в закрашенный замок и повернула. Раздался глубокий щелчок. Она толкнула дверь.

Я вошла внутрь и сразу заметила меловой след – контур тела, где оно, должно быть, упало на пол. Но часть фигуры – на месте головы – покрывал брезент. Я предположила, что под ним были пятна крови.

– Это кабинет Мартина Грея, – сказала агент Томас. Она включила настольную лампу и вручила мне пластиковый пакет с бумагами – квитанциями на имя Мартина Грея.

Но что это доказывало? Я оглядела комнату, ища другие потайные двери, провела рукой по стенам в поисках трещин.

– Вот, – сказала агент Томас, протягивая мне пластиковую емкость размером с корзину для белья. Внутри лежали фотографии – по меньшей мере несколько сотен. Она вытащила горсть. Это были мои снимки, лето перед старшей школой – кадры, на которых были запечатлены откровенные моменты моей жизни, когда я думала, что одна, – вроде того, когда на первом курсе я плакала на школьной парковке: меня забраковали на отборочных матчах футбольной команды. Я еще сидела с номером 23 на груди.

– Это все еще ничего не доказывает касаемо Мейсона, – сказала я.

– Хорошо, тогда как насчет этого? – спросила она, беря со стола фотографию в блестящей серебряной рамке.

Это был снимок нас с монстром, парнем, который меня похитил. Мы стояли вместе.

– Где вы это взяли? – спросила я, как будто ответ и так не был очевиден; снимок хранился на столе монстра. – Есть другие? Фотографии Саманты?

– Только твои фото, – напомнила она мне. – Твои вещи. Та комната была создана специально для тебя…

Моя рука задрожала. Рамка зазвенела. Снимок выглядел почти как настоящий, как будто мы позировали вместе. Моя фотография была взята с выпускного средней школы. Я узнала платье и цветок в волосах. Я присмотрелась, пытаясь увидеть руки парня, но рукава его толстовки были натянуты на запястья.

– Это не Мейсон, – сказала я, возвращая снимок.

– Ты права. – Агент Томас вытащила листок бумаги из папки и передала мне – копия водительских прав. – Это Мартин Грей.

Лицо на правах соответствовало лицу человека, изображение которого было приклеено к моему снимку в фотошопе. Имя на правах: Мартин Грей.

– Тем не менее что это доказывает? Что вы знаете имя парня, который меня забрал? Хорошо. Но он не имеет ничего общего с Мейсоном.

Я посмотрела на папу, надеясь, что он меня поддержит, и тут заметила другие пластиковые баки. Они все были чем-то заполнены.

Это что, мой зеленый шарф?

Мои желтые варежки?

Мой дневник со стихами? Я думала, что потеряла его.

– Джейн? – позвала агент Томас.

Я покачала головой и повернулась, чтобы осмотреться. От движения комната поплыла. Папа бросился ко мне, но было уже поздно. Мои колени подкосились, и я рухнула на пол.

Сейчас

62

Я бегу.

Потому что не могу заснуть.

Потому что Память не сможет меня поймать, если я хорошенько разгонюсь.

Потому что дверь в комнату моих родителей закрыта, но Ночь не может меня не пустить.

Потому что мне нельзя выходить в этот час, особенно после всего, что произошло, особенно в одиночестве. И бунт придает мне немного сил.

Колокола ратуши бьют трижды. Я бегу по дорожке, ведущей к Безымянному парку. Фоном мелькает гавань. В это время года здесь полно парусников, но темнота их поглощает. Только мигающая лампа маяка напротив напоминает мне, где я нахожусь.

Я подхожу к краю обрыва и смотрю на гавань, представляя себя мазком черной краски на фоне моря и неба – неясным, невидимым, безликим. Ветер обдувает мое лицо, глаза слезятся.

Я остановилась, и в голове вспыхнули вопросы; они давят мне на затылок. Почему монстр так усердно старался запастись моими любимыми вещами, но не делал того же самого для Мейсона? Почему не предоставил Мейсону контактные линзы и раствор или хотя бы запасную пару очков? Почему он давал Мейсону антациды со вкусом мяты, если знал про аллергию? И почему в доме нашли только мои фотографии и вещи?

В доме, не на складе.

С застекленными окнами, а не зарешеченными.

Чистая кожа, а не с татуировкой.

В этот день в своей сумке для бега я поискала расческу, которую хранила в боковом кармане (ДТКМП), вспомнив, как агент Томас сказала, мол, нашла похожую в кабинете Мартина Грея и она может быть моя. Я хотела доказать Томас, что это не так – что ее теории в чем-то ошибочны.

Но карманы моей сумки были пусты.

И я нигде не нашла расческу – ни в своей комнате, ни в ящиках, ни в сумках…

Итак, что это значило? Что это означает?

Кто такой Мартин Грей на самом деле?

И почему он меня выбрал?

Делаю еще шаг, представляю, как лечу кувырком вперед, словно в замедленной съемке, гадаю, почувствовала ли бы я, как мое тело разобьется о камни – как сломаются кости и разорвутся артерии. Или я бы вообще ничего не ощутила?

Луна светит над морем, превращая его в серебряное зеркало. В нем я вижу, как бабушка Джин укоризненно грозит мне пальцем.

Мол, нельзя.

Я моргаю.

Телефон в кармане вибрирует. Смотрю на экран, и по коже пробегает холодок. Напоминание о дне рождения бабушки Джин – словно знак судьбы. Уже двадцать седьмое. Ей сегодня исполнилось бы семьдесят пять.

Также есть сообщение от Джека. Пришло несколько часов назад.

Джек: Просто хочу спросить, нашла ли ты компакт-диск в почтовом ящике.

Отвечаю.

Я: Да. Спасибо.

Собираюсь убрать телефон в карман, но замечаю на экране прыгающие точки чата.

Джек: Чего не спишь?

Я: Тот же вопрос.

Я: Вышла на пробежку.

Джек: В 3 ночи?

Джек: Ты уже дома?

Я: Нет. В Безымянном парке.

Джек: Родители в курсе?

Джек:???

Я: Сам чего не спишь?

Джек: Я спал. Твое сообщение разбудило.

Я: Прости.

Джек: Забей. Сам звук не выключил. Но хотел бы поболтать.

Джек: Ты ведь понимаешь, что прямо через гавань от меня, да?

Это правда. Джек живет у маяка на узкой извилистой улочке, которая всегда наводит меня на мысли о сказках. Еще в средней школе мы украшали ее на Хэллоуин туманом, паутиной и страшной музыкой.

Джек: Подожди секунду. Я выхожу на улицу.

Джек: Так. Я машу тебе прямо сейчас.

Я: Ты ведь не ждешь, что я увижу, правда?

Джек: Нет. Но надеюсь, что ты как-то телепатически почувствуешь мои взмахи.

Джек: Получается?

Удивительно, но да. Я представляю, как он стоит на пляже в конце улицы и смотрит через гавань на то же, на что и я.

Джек: Проводить тебя домой?

Я: Как? Тебе же до меня 20 минут только плыть.

Джек: Можешь говорить со мной всю обратную дорогу. Если только не хочешь, чтобы я тебя подвез.

Джек: Я иначе не смогу заснуть.

Я: Хорошо. Давай прогуляемся.

В следующую секунду телефон начинает вибрировать. Джек вызывает меня по видеосвязи. Принимаю звонок и вижу, как Джек движется сквозь темноту на фоне маяка. Его волосы выглядят слегка взъерошенными, все-таки он только что проснулся.

– Привет, – говорит Джек.

– Привет, – отзываюсь я, не в силах сдержать улыбку.

– Ого, твои волосы…

Провожу рукой по ежику.

– А, точно. Я их обрезала.

– Потрясающе!

– Спасибо. – Я широко улыбаюсь.

– Как пойдем, вдоль воды или по главной дороге?

– Ты точно хочешь это сделать?

– Смеешься? Чем еще я хотел бы заняться в три часа ночи? – Он садится на своей террасе, где мы тусовались как минимум сто раз, делая уроки и поедая пиццу.

– Ты действительно милый.

– И ты тоже. Так ты еще в парке? Не могу разобрать. – Он щурится, как будто пытается увидеть.

– Уже ухожу. – Я отворачиваюсь от обрыва и шагаю домой.

Сейчас

63

На кухне достаю из шкафа шоколадку папы. Девяносто процентов содержания какао, вроде той, что принес мне Мейсон. Откусываю, представляя, что это он вскрыл обертку – что это его следы зубов на плитке, а не папины.

На кухонном столе звонит мобильный телефон мамы. Это агент Томас; ее имя высвечивается на экране. Я принимаю звонок, шоколадный комок прилипает к щеке изнутри.

– Мэри? – спрашивает она, когда я отвечаю.

– Нет. Это Джейн.

– О, Джейн, привет. Приятно слышать твой голос. Как дела?

– Хорошо, наверное.

– Ты все еще ходишь на терапию? Продолжаешь учиться? Вернулась к прежней жизни?

И на какой из этих вопросов она хочет, чтобы я ответила?

– Вроде того. – Нейтральный вариант, относится по крайней мере к одному из вышеперечисленных.

– Рада слышать. Твоя мама рядом? Я должна была ей перезвонить.

– Она в душе, но я скажу ей, что вы звонили.

– Хорошо, отлично.

Я проглатываю горький шоколад.

– Можно вопрос?

– Конечно. Что угодно.

– В моей крови были следы наркотических веществ?

– Прошу прощения?

– Когда меня положили в больницу. Был ли в моем организме наркотик?

– Ничего не обнаружили, но это мало что значит. Некоторые препараты остаются в организме считаные часы. А что? Почему ты спросила?

– Я передам маме, что вы звонили. – Я выключаю телефон. Слова агента Томас перекатываются в моем мозгу, как шары для боулинга. Ничего не обнаружили, но это мало что значит.

Отламываю еще кусочек. Телефон мамы снова звонит. Агент Томас. Сбрасываю звонок, но ее слова продолжают звучать в голове. Ничего не обнаружили, но это мало что значит.

Может, причиной моего помутненного состояния была лихорадка? Поэтому я отключалась? И бредила? Галлюцинации бывают только визуальные или физические тоже?

Потому что когда я закрываю глаза, то все еще чувствую липкие влажные поцелуи на своей покрытой потом шее, волосатые икры, скользящие по моим голым ногам, и как кто-то рисует невидимые розы по всему моему телу.

– Джейн?

Мама стоит у холодильника. Ее голова обернута полотенцем, а в руке коробка с яйцами.

– Есть хочешь? – спрашивает она. – Я собиралась приготовить омлет.

– Почему ты звонила агенту Томас?

Мама кладет яйца на кухонный островок вместе с пластиковой миской; та стучит о гранит, отчего у меня мурашки по коже.

– Ты с ней разговаривала? – Мама хватает свой телефон.

– Она звонила, пока ты была в душе.

Мама видит пропущенный звонок.

– Я искала специалиста по травмам. Она упоминала об одном, но я так и не попросила его номер.

– Специалист по травмам для меня?

– Для нас обеих. – Она пожимает плечами, будто в этом нет ничего особенного, затем разбивает яйцо и кладет его в миску вместе со скорлупой и перемешивает осколки.

Сейчас

64

Вместо того чтобы идти прямо в приют, я снова сижу в уборной в библиотеке. Забилась в угол и зажала стержень в руке. Дверь заперта. Кондиционер работает как белый шум, но не заглушает бурю в моей голове.

До сих пор я держала определенные мысли взаперти.

И сейчас напоминаю себе, что они могут быть неправдой.

Но в то же время мне интересно, стоит ли копаться в том, что мой разум счел болезненным – с тем, что находится на карантине в моем мозгу.

Ручка двери покачивается взад-вперед. Я заявляю о себе, шаркая ногами. Прочищаю горло и тяну сумку по плитке.

Расстегиваю молнию.

Застегиваю.

Расстегиваю.

Застегиваю.

В основном отделении я просовываю пальцы в дыру в подкладке и вытаскиваю карточку, которую взяла у той женщины в приюте. «Исцеление начинается в тот момент, когда мы чувствуем, что нас услышали». Я плачу, впервые даже не знаю, за какое время.

О потере лучшего друга.

(И я не про Шелли.)

Сейчас

65

На входе в приюте я отворачиваюсь от стойки и иду мимо шкафа прямиком к Отваге. Как обычно, она лает, стоит мне только открыть дверь в собачье крыло. Я сажусь возле ее клетки и достаю из кармана несколько раскрошенных сердечек. И я взяла с собой CD-плеер. Диск Джиджи Гарви уже внутри.

– Как делишки? – спрашивает Энджи, выходя из-за угла.

– Пора. Я выпущу Отвагу побегать по двору.

– Уверена, что она готова?

– Да. Я выгуливала ее каждый день. Она держится рядом, не пытается сбежать и слушается слова «нет». И возвращается без проблем.

– Похоже, ты ее приручила.

– И это повод дать ей побегать.

Энджи хватает поводок с крючка в конце коридора, затем открывает клетку Отваги. Та выходит, виляя хвостом и обнюхивая Энджи, пока я застегиваю ремни.

Энджи наклоняется потрепать Отвагу по холке.

– Я знала, что именно ты ее перевоспитаешь.

Я вывожу Отвагу на улицу. Приюту повезло, что у него есть двор приличных размеров. Собаки бегают вокруг ямы, которая когда-то была большим кирпичным патио. Я отпускаю Отвагу на свободу. Раскрыв пасть, она нарезает круг за кругом; лишь примерно сотню заходов спустя собака останавливается пометить территорию, сделать ее своим домом.

Я сажусь на скамейку и нажимаю на проигрывателе кнопку воспроизведения. Голос Джиджи поет о жизни, которая изменилась до неузнаваемости. Представляю, будто она имеет в виду мою.

Несколько мгновений спустя Отвага идет в мою сторону, но задерживается в метре от меня. Ее широко раскрытые глаза мигают, и она нюхает воздух, словно чувствуя остатки лакомства в моем кармане. Я протягиваю руку, и Отвага слизывает крошки с пальцев, а потом снова убегает. Мы продолжаем эту игру, пока собака наконец не ложится у моих ног.

Я наклоняюсь к ней, чешу за ушами. Отвага кладет голову мне на колени, позволяя пристегнуть поводок, и соглашается остаться ради любви, даже если для этого придется жить в клетке.

Сейчас

66

Позже, после смены, я натыкаюсь у стойки регистрации на Джека. Он записывается для посещения.

– Привет, – здоровается Джек, заметив меня.

– Что ты здесь делаешь?

– А сама как думаешь? – Он кладет ручку. – Хочу завести домашнее животное.

– У твоей мамы аллергия на всех четвероногих существ.

– Я думал, ты знаешь какое-нибудь двуногое, которое я могу привести домой.

– Ну да. – Я улыбаюсь, чувствуя, как горит лицо.

– Твоя мама сказала, что ты здесь, – объясняет он. – Я надеялся, что мы сможем пообедать вместе.

– Конечно, – говорю я, хотя чутье подсказывает мне не делать этого.

Мы выходим на улицу, и Джек ведет нас к своему джипу. Я узнаю брелок в виде орлиных крыльев, болтающийся на зеркале заднего вида. Джек однажды сказал мне, что они символизируют безопасное путешествие, что амулет – подарок от деда, пилота ВВС, который большую часть своей жизни провел в небе.

Я останавливаюсь у переднего бампера, думая обо всех ночах, которые мы с Джеком провели в этом джипе, как ездили и болтали, пока окна не запотевали. Я знаю, что внутри совершенно безопасно, но не хочу чувствовать себя в клетке.

– Не возражаешь, если мы прогуляемся? – спрашиваю я.

– Вовсе нет, – говорит Джек. – В любом случае на Мейн-стрит не припаркуешься.

По пути в центр мы проходим мимо дома Шелли. Ее машина стоит на подъездной дорожке. Я смотрю в окно ее спальни, вспоминаю марафоны «Монополии», палаточный лагерь прямо в доме и то, как подруга утешала меня, когда я расстроилась, не попав в Почетный клуб (что сейчас кажется таким незначительным).

– Ты последнее время редко видишься с Шелли? – Джек следит за моим взглядом.

– С чего ты взял?

– Да так, слухи ходят. Не хочешь поделиться?

– Это сложно объяснить.

– Испытай меня.

– Даже если это не кажется логичным?

– На мой взгляд, логику сильно переоценивают.

– Ладно. Что ж, я знаю, что Шелли меня любит, что она всегда желала мне только самого лучшего… но отчасти она у меня все еще ассоциируется с тем днем.

– Не так уж нелогично, как тебе кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что понимаю. По крайней мере, на каком-то уровне. После смерти Бекки прошло некоторое время, прежде чем я смог хотя бы взглянуть на свою тетю. В ту ночь она была за рулем машины. И логически, да, я знал, что это не ее вина. Водитель грузовика заснул за рулем, наехал на них. Но это не помешало мне винить тетю. Почему она выжила? Почему Бекки должна была умереть?

– Тебе удалось простить тетю?

– Да, но это произошло не в одночасье. И мой мозг подбрасывал всевозможные вопросы: что случилось бы, сверни тетя, чтобы спасти мою сестру? Действительно ли она интуитивно повернула руль, чтобы защитить себя? Но в конце концов эти голоса утихли, и я смог признать, что на самом деле в случившемся никто не виноват.

– Кроме дальнобойщика.

– Да, но даже он… В смысле, кто знает? Может, его заставили работать двойную смену. Может, он не спал несколько дней, потому что у него были свои проблемы… Я не мог полагаться на вину; это лишь все усложняло. Жить без сестры и так было тяжело.

– Ого, – говорю я, на мгновение останавливаясь и поворачиваясь к нему лицом. – Ты действительно… переосмыслил жизнь.

– Надеюсь, в хорошем смысле… а не так, чтобы от этого тошнило.

– Ничего подобного. Возможно, ты единственный, кто меня понимает.

В глазах Джека появляется полуулыбка.

– Что ж, тогда обращайся, если надумаешь поговорить. Просто дай себе передохнуть. Все твое доверие пошло прахом. Восстановление займет какое-то время.

– Сколько же?

Джек поворачивается и срывает с земли одуванчик. Белые пушинки колышутся на ветру.

– Загадай желание, но не что-то грандиозное вроде окончить школу или вернуться к нормальной жизни. Пожелай чего-то реально достижимого в течение следующих шестидесяти минут.

– Что-нибудь вроде энчилады со шпинатом?

– В точку. Я слышал, «Каса Абуэла» получила отличный отзыв в журнале. Что скажешь, пойдем, оценим?

Я дую на пушинки одуванчика. Они парят над нашими головами, точно крошечные пузыри мыслей. Если бы я только знала, что за слова прячутся внутри них.

– А что будет через шестьдесят минут?

– Никто не знает. Нам всем нужно просто подождать.

– Как долго ты готов ждать?

– Не беспокойся обо мне. Я просто хочу быть в твоей жизни, где бы ты ни выделила мне место. – Он срывает еще один одуванчик и сдувает все пушинки.

– Я уже говорила, как благодарна тебе за дружбу? Мне действительно повезло.

– Удача тут ни при чем. Я дружу только с исключительными людьми.

– Как ты можешь такое говорить?

– Забыла, кто оказался рядом после того, как я сломал руку в четвертом классе, играя в Тарзана? Кто вызвался сидеть со мной в зале и потом на перемене, пока рука заживала? Кто приходил ко мне домой и часами играл со мной в морской бой после смерти Бекки? Кто помог мне сдать на первом курсе биологию, невзирая на старания жуткого мистера Уэббера? И не спал со мной до четырех утра, после того как Дарла разослала всему седьмому классу нашу с ней любовную переписку?

– Ладно, я поняла.

– Это была ты. Каждый раз. Не забывай об этом. А теперь идем за энчиладами?

– Пошли. – Я улыбаюсь. И на мгновение, пока мы идем по улице с моей любимой пекарней и независимым книжным магазином, где я раньше делала покупки, я чувствую себя собакой, которую наконец спустили с поводка и которая начинает заново узнавать жизнь.

Сейчас

67

Я не могу заснуть. Воспоминания ползут по коже, как пауки: они есть, но я не всегда их осознаю. Только когда замечаю какое-то, мне хочется его отбросить.

Лежу в постели, слушаю Джиджи Гарви. И вспоминаю.

Тот день.

Это было летом после восьмого класса. Я пошла на пляж с друзьями – не хорошими друзьями (вроде Шелли), а девушками, с которыми хотела сойтись. Солнце быстро садилось, и у этих девушек имелись другие планы. Марло встречалась с мальчиком. Сеси ждала, когда ее заберет парень; он водил машину. А Люси пыталась убедить какого-то типа из закусочной прокатить ее на его новом мопеде.

– А как же ужин? – спросила их я.

Когда Сеси написала мне в тот день, то обещала ужин и плавание. Но очевидно, девчонки надо мной подшутили, потому что я была единственной голодной и в купальнике.

– Может, в другой раз, – сказала Марло. – О, и если моя мама тебе позвонит – а она может, – просто скажи ей, что я в воде, а затем напиши мне, и я ее наберу.

– То же и для меня. – Сеси засмеялась. – Моя мама полностью тебе доверяет, поэтому проглотит все, что ты скажешь.

Отдав мне эти приказания, окрестив меня своим новым лучшим другом и обеспечив себе алиби, они бросили меня там.

Но на самом деле я была не одна. Рядом маячил какой-то парень, сидел чуть поодаль и пил кофе со льдом. Он был милым, очень милым. Мальчик из колледжа с волнистыми каштановыми волосами и загорелой кожей. Он пару раз смотрел в мою сторону, пока Сеси и остальные разговаривали. В какой-то момент даже послал мне понимающую ухмылку, мол, тоже понял, что эти девушки были эгоцентричными стервами, а я заслуживаю намного лучшего. И, надо признать, его внимание помогло мне почувствовать себя не так плохо.

Однако как только девочки ушли, все изменилось. Небо потемнело. Пляж опустел. Зачем я там осталась сидеть? И, что еще важнее, почему этот парень тоже задержался?

– Тяжелая ночь? – спросил он, когда я собирала свои вещи.

Я неловко ухмыльнулась ему и внезапно очень захотела уйти. Запихнула в сумку ключи, пляжное полотенце, фрисби и баллончик со спреем от насекомых, сунула ноги в шлепанцы.

Я пошла через парковку, чувствуя, как парень наблюдает за мной – как его взгляд скользит по моей коже. Я вытащила телефон и набрала Шелли.

Она сразу взяла трубку.

– Привет.

– Можешь говорить?

– Все нормально?

– Я просто немного напугана. Иду домой одна.

– Почему?

– Ты была права насчет Марло и ее клонов. Они просто бросили меня.

– Ух, извини. Хочешь, я попрошу маму приехать за тобой?

– Нет, все хорошо. Я всего в двух шагах от своего дома.

Шелли немного меня развеселила, рассказав, как у Кенни пошла кровь из носа на уроке математики, и он попросил Марло поделиться с ним ватой из ее лифчика (к унижению последней).

Когда я наконец добралась до дома, то больше не вспоминала об инциденте на пляже – образ всплыл только сейчас.

Сажусь в постели и хватаю телефон, чтобы отправить Шелли сообщение:

Я: Привет.

Я: Мне нужно сказать тебе пару вещей…

Я: Во-первых, спасибо, что ты всегда рядом.

Я: Во-вторых, пока я была в плену, то воображала, что ты со мной.

Я: Знаю, звучит бредово, но я разговаривала с тобой, ела с тобой. Держала тебя все время в голове. Иначе вряд ли бы справилась.

Я: Твоя дружба всегда очень много для меня значила. Знаю, мы последнее время не очень ладили. Но надеюсь, что однажды все снова станет хорошо.

Я: Мне просто нужно время и пространство, и я надеюсь, что, когда буду готова, ты еще захочешь со мной общаться.

Нажимаю «Отправить» и снова кладу телефон на ночной столик, но он сразу вибрирует. Шелли отвечает:

Шелли:!!!!

Шелли: Так приятно тебя слышать!!!

Шелли: Я рада, что смогла условно быть с тобой там. Это очень много для меня значит – что мысли о нашей дружбе помогали тебе чувствовать себя не так одиноко…

Шелли: И просто чтобы ты знала – я всегда буду рядом – днем или ночью, сейчас или через 50 лет. Просто смирись. Я люблю тебя как сестру – сейчас и всегда. Хoxoxo

Я кладу трубку и прибавляю громкость на плеере. Джиджи Гарви поет об утраченной невинности. Я почти уверена, что она имеет в виду ушедшую любовь, но все же слова кажутся подходящими. Я никогда не стану для Шелли той же подругой, что и ДТКМП. Но, может, и не надо. Может, этого достаточно.

Сейчас

68

Все еще не могу заснуть – даже несколько часов спустя, – поэтому иду по коридору и заглядываю в комнату родителей. Папа спит на раскладном диване. Кровать не заправлена и пуста.

На столе рядом с ним лежит раскрытая книга. Я подхожу ближе и освещаю фонариком телефона название: «Отец-неудачник». Он читает раздел под названием «Отсутствие».

Мамы нет. Я спускаюсь вниз и вижу, что она сидит в гостиной с моей куклой на коленях. Полная луна льется сквозь оконное стекло, окутывая маму светом.

Я прочищаю горло, чтобы привлечь ее внимание.

Она удивленно поднимает голову и сжимает ногу Пэмми.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я.

– Не могла заснуть.

– Папа слишком много ворочался? Я видела его на диване.

Ей удается улыбнуться, но глаза не лгут.

– В последнее время у нас с твоим отцом совершенно разные графики. Иногда проще спать на разных кроватях, чтобы не беспокоить друг друга.

Я чувствую, как слезы текут по горлу в желудок; запускается цепная реакция, мой живот содрогается, горло сжимается, а верхняя губа дрожит – и не из-за очевидных проблем, с которыми сталкиваются мои родители, а больше потому, что, несмотря на собственное беспокойство, мама все равно пытается меня защитить.

Я отворачиваюсь, чтобы она не видела моего лица, пытаюсь защитить ее в ответ.

– Ты все еще общаешься с доктором Уайт?

– Да, и папа собирается начать лечение. Хочешь назначить еще один сеанс?

– Думаю, я обращусь к другому человеку.

– Я его знаю?

– Давай поговорим об этом завтра? Я хотела лечь спать.

– Приготовить тебе сонный чай? Помнишь? Как в детстве…

Я помню. По ночам, когда я верила, что под моей кроватью живут вампиры и гоблины, мама заваривала волшебный чай, и я погружалась в блаженный сон.

– Ты сидела у моей кровати, пока я не засыпала.

Мама прижимает к себе Пэмми и целует ее в макушку.

– Сможешь сделать так сейчас? – спрашиваю я. – Посидишь у моей кровати, пока я не засну?

Мама поднимает глаза, словно проверяет, правильно ли меня расслышала. Когда я ничего больше не добавляю, ее глаза наполняются слезами.

Она встает, усаживает Пэмми на стул, все еще колеблясь, все еще не до конца веря. Затем прижимает руку к дыре, где было ее сердце.

Мы идем наверх. Мама ложится рядом со мной на моей кровати. Мгновение спустя я замечаю в постели коробку с пирожными, а также прислоненный к моему изголовью кусок гипсокартона – тот самый, с метками. Мама не говорит о них ни слова, я тоже. Мы просто лежим лицом друг к другу, как подставки для книг с подборкой трудов о самопомощи между нами.

Мама начинает напевать мелодию из «Звуков музыки». Я закрываю глаза и представляю себе какие-то образы (блокноты с золотой окантовкой, торт с голубой глазурью, гелевые ручки, романы и большие карие глаза Лемон), вспоминаю, как в детстве мама перечисляла в песне все мои любимые вещи, прямо как Мария в фильме.

В глубине души мне хочется поделиться с ней своим текущим списком, чтобы она могла вновь проделать то же самое. Но вместо этого я перекатываюсь на другой бок и засыпаю.

Сейчас

69

Я выхожу из поезда и миную несколько кварталов, высматривая машины и лица, прислушиваясь к хлопкам и голосам. Сжимая в руке телефон, как пружину, я использую приложение для навигации, чтобы найти дорогу.

Я знаю окрестности. Всякий раз, когда мы с Шелли приезжали в город, то всегда останавливались в «Канцелярии и сладостях» – потому что там не только самые крутые блокноты, но еще и вкуснейшие кексы.

Мне нужно здание чуть дальше по улице.

По пути я считаю свои шаги – пятьдесят шесть – и прохожу через турникет. До лифта шестнадцать ступенек. Поднимаюсь на седьмой этаж, затаив дыхание, глядя на цифры.

Шестнадцатый кабинет находится в конце коридора, девять дверей спустя. Мама предложила меня проводить, но я хотела сделать это самостоятельно в рамках личных поисков своего счастливого номера: кого-то, кто не засыпает и не чешет пах, кого-то, кто действительно искренне слушает, не говоря мне, как чувствовать, и морщась от моих откровений.

Имя доктора Молли на золотой табличке на двери. Я пришла куда надо. Захожу внутрь.

– Привет, – говорит она, пересекая комнату, чтобы полить растение.

Три окна и розовые стены. В комнате пахнет мятными конфетами – такими, в толстой вощеной бумаге, которые продают в автоматах в супермаркете.

Волосы доктора Молли собраны сзади. На ней летнее платье. Ее улыбка такая же теплая, как и в день нашей встречи, когда она села рядом и рассказала мне о своем бульдоге Пресли.

– Что-нибудь выпьешь? У меня есть вода, чай, минеральная вода, горячее какао…

– Какао, – прошу я, несмотря на теплую погоду.

Доктор Молли запускает какую-то навороченную машину, и мы садимся друг напротив друга на светло-коричневом бархатном диване.

– Я рада, что ты позвонила, – говорит она.

Изображаю улыбку и ловлю себя на том, что балансирую на самом краешке, едва не сползая на пол.

Доктор Молли чуть откидывается назад, словно давая мне больше пространства.

– Извините, – говорю я. – Думаю, я очень нервничаю. – Смотрю на коробку салфеток на столе между нами.

– Что тебя беспокоит больше всего?

– Наверное, перспектива столкнуться с правдой.

– Правдой о том…

– Что случилось, когда меня похитили. – Вглядываюсь в ее лицо, пытаясь понять, знает ли она мою историю, видела ли в новостях или читала в газетах.

Но в отличие от большинства других врачей, доктор никак не реагирует.

– Не расскажешь, что, по твоему мнению, произошло?

– В том и дело: я не знаю.

– Совсем?

– Ну, кое-что знаю; например, что я, вероятно, поверила не тому человеку.

Доктор Молли подталкивает ко мне коробку с салфетками.

– Прежде чем мы начнем… Ты должна об этом помнить. Ты человек, а люди совершают ошибки. В данном случае, как ты и сказала… ты поверила не тому человеку – и автоматически винишь себя. Тебе нужно стать к себе добрее – позволить себе быть человеком. Понимаешь?

– Я просто чувствую, что вообще ничего не контролирую. – Я выдергиваю салфетку. – То есть это совершенно на меня не похоже – на то, какой я была до того, как все случилось.

– Давай сосредоточимся на том, что ты чувствуешь в данный момент.

– Растерянность. Просто у меня так много вопросов.

– Можешь назвать хотя бы несколько? Даже если тебе кажется, будто я ничего не пойму… Не останавливайся, чтобы объяснить или подобрать другие слова. Просто озвучь те вопросы, что приходят на ум.

– Кто был этот парень? Почему он выбрал меня? Он впервые увидел меня в тот день на пляже? Или еще до этого? – Есть что-то еще, чего я не помню?

– Очень хорошо, – говорит она. – Что еще ты хочешь знать?

– Как я могла быть такой слепой – не видеть то, что происходило вокруг меня.

– Что-нибудь еще?

– Да. – Я киваю. – Я хочу знать, что произошло, пока я была без сознания. – Ограничилось ли все объятиями или было что-то еще? Есть ли разница? – Станет ли насилие от этого меньше?

– Насилие?

– Извините. – Щипаю себя. – Я несу чушь.

– Не извиняйся. Твои мысли выходят наружу, вероятно, быстрее, чем ты успеваешь их обработать. Здесь тебе ничего не грозит.

Ничего? Я оглядываю комнату, проверяя, на месте ли окна: одно, второе, третье. Почему я не подумала о дверном замке? Так ли странно встать и проверить его сейчас, убедиться, что ручка поворачивается?

– Джейн?

Я чешу ладонь – ободранную, потрескавшуюся кожу, – взвешивая последствия своих невысказанных слов.

– Джейн.

– У меня словно половина воспоминаний.

– Половина, а не все?

– Отрывки, – объясняю я. – И боюсь, у меня никогда не получится собрать воедино всю правду.

– Возможно, да. А может быть, и нет. Не существует никаких гарантий. Иногда мы просто не получаем желаемых ответов. А иногда получаем, но не раньше, чем будем готовы.

– Так, может, я просто не готова?

– Может быть.

– Из-за того, насколько я сломана?

– Ты не всегда будешь так себя чувствовать.

– А если буду?

– Мы все в какой-то мере сломаны; это часть испытания быть человеком, о чем я и говорила тебе раньше. Разгадка в том, чтобы научиться собирать эти осколки и двигаться вперед день за днем.

– А когда они становятся слишком тяжелыми?

– Надеяться уменьшить их груз, но стараться не думать о них, как о чем-то исключительно плохом. Наши осколки – то, что делает нас целыми.

Я делаю глубокий вдох и внезапно понимаю, что сижу на полу. Доктор Молли на корточках передо мной, держит коробку салфеток. Я вырвала большинство из них. Пол завален розовыми листками.

– Так что скажешь? – спрашивает она. – Приступим?

Киваю.

– Я готова.

Сейчас

Эпилог

Дорогой читатель,

Прошлой ночью мне приснилось, что Тигр залез мне в ухо и сплел там блестящую розовую паутину. И пока делал это, рассказывал всякое, например, то, что Мейсон любил меня много лет.

– И все, чего он хотел, – это чтобы ты полюбила его в ответ, – сказал Тигр. – Он просто не знал, как этого добиться. Но разве я тебя удивил? То есть ты и сама об этом уже догадалась, верно? А что до другого вопроса – того, который грызет твой разум… Ответ положительный.

Да?

– Он умышленно сделал тебя больной. Еще одна глупая затея. Но он хотел быть тем, кто тебя вылечит. Чтобы ты на него полагалась. Но ты ведь и об этом подозревала, не так ли?

Полагаю, да.

– Так и знал. – Тигр засмеялся; его смех походил на медные колокольчики – как звонок у моих соседей.

– Наконец, – продолжил Тигр, – самый туманный вопрос, о том, что случилось после того, как ты потеряла сознание… Будь уверена, я был там и все видел.

И?

– И он вошел в твою комнату, чтобы уложить тебя в постель, но не мог устоять перед возможностью подержать тебя, почувствовать твой запах. Еще он тебя помыл. Не помнишь? Когда ты проснулась? Свежая одежда. Чистое лицо, как будто ты умывалась. В комнате больше не пахло рвотой… Больше я ничего не припоминаю – и ты тоже, верно? По крайней мере, я не вижу других воспоминаний в твоем мозгу. У меня тут прекрасный вид из твоего слухового прохода, и я хорошо осветил тут все своими светящимися лапками. Я вижу аж до твоего… Ой, подожди. Еще кое-что. Ты знаешь, что говоришь во сне?

Агент Томас сказала то же самое.

– Ну, так это правда. Ты говорила во сне, когда потеряла сознание.

И что я сказала?

– Что любишь-любишь-любишь меня… если только ты не обращалась к Мейсону, но в таком случае я не хочу об этом знать. Мне приятнее думать, что это меня ты любишь-любишь-любишь.

В моем сне Тигр продолжил плести паутину; она тянулась через мой мозг и освещала его, точно звезды. Когда я наконец проснулась, то поковырялась в ухе, почти ожидая выудить оттуда мерцающую сеть.

До похищения я бы и не вспоминала о подобном сне, но сейчас только об этом и думаю. Разум, как и сердце, – удивительно сильная штука. Надеюсь, что однажды они оба у меня исцелятся. А до тех пор…

Спасибо, что «выслушали»,

Джейн

Благодарности

Большое спасибо талантливой команде Wednesday Books, которая с самого начала поддержала «Историю Джейн N» и чьи критические разборы побудили меня копнуть глубже и усерднее трудиться в моем стремлении найти правду о Джейн. Особая благодарность моему редактору Тиффани Шелтон. Было очень приятно с вами работать.

Как всегда, спасибо моему удивительному агенту Кэти Грин за то, что она верила в мою работу, подбадривала меня и предлагала столь необходимые художественные советы. Я бесконечно благодарна тебе за все, что ты делаешь.

Спасибо друзьям и родным, которые читали отрывки и/или наброски «Джейн»: Эд, Райан, Шон, Кэти, Сьюзан, Джулианна, Кейт, Деб и Эмили. Ваше время, вопросы и предложения принести мне кофе (черный, без сахара) поистине бесценны для меня.

Особая благодарность моей подруге Сьюзан О., которая часами обсуждала со мной такие темы, как травмы, сломленность и потеря. Наши разговоры помогли мне понять суть истории Джейн и позволили мне рассказать ее максимально честно.

Спасибо моему удивительному редактору Саре Энси за ее цепкий взгляд и Керри Резник за создание самой красивой обложки для моей работы.

И, наконец, огромное спасибо моим читателям, которые спрашивали, когда выйдет моя следующая книга. Наконец-то она перед вами. Спасибо, что прочитали ее!

Content

Лори Фариа Столарц
История Джейн N

Сейчас Пролог

Тогда 1

Сейчас 2

Тогда 3

Сейчас 4

Тогда 5

Тогда 6

Тогда 7

Тогда 8

Тогда 9

Сейчас 10

Тогда 11

Тогда 12

Тогда 13

Тогда 14

Сейчас 15

Сейчас 16

Сейчас 17

Сейчас 18

Тогда 19

Тогда 20

Тогда 21

Тогда 22

Тогда 23

Сейчас 24

Сейчас 25

Сейчас 26

Тогда 27

Тогда 28

Тогда 29

Тогда 30

Тогда 31

Тогда 32

Сейчас 33

Сейчас 34

Тогда 35

Тогда 36

Тогда 37

Тогда 38

Тогда 39

Тогда 40

Сейчас 41

Сейчас 42

Тогда 43

Сейчас 44

Сейчас 45

Тогда 46

Тогда 47

Тогда 48

Сейчас 49

Сейчас 50

Тогда 51

Тогда 52

Тогда 53

Сейчас 54

Тогда 55

Тогда 56

Тогда 57

Тогда 58

Сейчас 59

Сейчас 60

Тогда 61

Сейчас 62

Сейчас 63

Сейчас 64

Сейчас 65

Сейчас 66

Сейчас 67

Сейчас 68

Сейчас 69

Сейчас Эпилог

Благодарности