Краскова Валентина Сергеевна

Кремлевские любовницы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Природа-мать, сотворяя все живое на земле, наделила существа многими общими чертами, которые объединяют их и становятся показателем степени развития. Мы не будем вдаваться в подробности эволюционного развития всех морально-психологических черт живых существ, а остановимся лишь на сексуальной сфере человека. Надо отметить, что секс присутствует в природе везде — даже деревья опыляются перекрестно — это неотъемлемая часть жизни всего сущего. И его следует рассматривать с той же точки зрения, что и остальные потребности человека. Почему-то на эксперименты с гастрономией, одеждой, имиджем и прочим мы смотрим снисходительно, когда же дело доходит до интимной стороны дела, тут же устраиваем мышиную возню. В особенности если речь идет о персонах известных, находящихся всегда на виду. Мы сами сначала создаем себе кумиров, а затем, захлебнувшись завистью к чужой славе, начинаем искать у них пороки, забывая о том, что они обычные люди со своими страстями, слабостями, привязанностями.

Один из основоположников германской социал-демократической партии, теоретик марксизма Август Бебель не без основания возмущался: «Знания о разнообразных предметах считаются добродетелью, целью, достойной прекрасных человеческих стремлений, но только не знание о ТЕХ вещах, которые находятся в самой тесной связи с существом и здоровьем нашего собственного «я» и с основой всего общественного развития.

Из всех естественных потребностей человека половая потребность, после потребности есть и пить, — самая сильная… Заповедью человека, которую он обязан выполнить по отношению к самому себе, если он желает нормально развиваться и быть здоровым, является то, чтобы он не пренебрегал в упражнении ни единым членом своего тела и не отказывал в удовлетворении ни одной своей естественной потребности».

Возможно, наш патологический интерес к интимной жизни советских и постсоветских вождей и их приближенных продиктован еще и тем, что эта сторона их жизни не только не афишировалась, но надежно скрывалась. Тем не менее история подтверждает старую добрую истину: «Все тайное когда-то становится явным». В последнее время появилось огромное количество материалов (в основном мемуарного характера), которые приподнимают завесу и проливают свет на пикантные страницы биографий тех, от кого зависели или зависят жизни миллионов людей.

Редко можно найти такого человека, который способен полностью отделять личную жизнь от общественной, оставлять дома груды мелких неурядиц. Одной из таких «мелких неурядиц» может быть неудовлетворенность в сексуальной сфере, приводящая к постоянному нервному возбуждению, взвинченности, бессонницам. Человек превращается в ходячий бочонок с порохом: стоит поднести спичку — и произойдет взрыв. А если индивид по природе замкнут, угрюм, то ситуация и вовсе может разрешиться инфарктом.

Одно дело, если человек в таком состоянии возьмет метлу и плохо подметет двор — человечество переживет, и совсем другое, когда подобный полубольной, балансирующий на грани психического взрыва субъект примет необдуманное решение и поставит под угрозу судьбы миллионов. Не учитывать это — значит, уйти от реальности, от объективного исследования и от объективных оценок.

Именно такому вопросу посвящена данная книга. Задумывая ее, мы ни в коем случае не имели намерения вытащить на свет чье-то грязное белье или развенчать кумиров. Мы всего лишь ненадолго «заглянем за кулисы» театра политической жизни страны.

* * *

Как только в общественной жизни какого-либо политического деятеля намечается значительный спад, он тут же пытается оформить свои воспоминания в литературный труд, который обычно посвящает себе же подобным. В таких работах отыскать детальное исследование любовных похождений крайне сложно. Оно и понятно: мужчину занимает политическая игра, а личная жизнь чаще всего в полном упадке. Подтверждением тому являются отношения Л. Кагановича со «слабым» полом (из книги «Кремлевский волк»):

«Интересно отметить, как мало Лазарь думал о женщинах. Они не имели для него никакого значения. Вообще они, по-видимому, не имели также значения и для его товарищей, для большевиков, или по крайней мере для тех, с кем он встречался. Кое у кого были жены, у некоторых — подруги. Многое зависело от того, в каком городе они находились. Однако по большей части все помыслы, разговоры, интересы сосредоточивались на державе и ее будущности: что делается в стране, что делает царь, что делает Ленин, что они сами будут делать в ближайшее время? Женщины оставались на заднем плане. Нет, нельзя сказать, чтобы он ими совсем не интересовался, но эта заинтересованность была сведена к минимуму, нельзя было допустить, чтобы она играла значительную роль.

Время от времени он оказывался в обществе какой-нибудь женщины, что обычно случалось в трактире, где собирались члены партии и рабочие для того, чтобы выпить и посплетничать. Здесь нередко можно было встретить одинокую женщину из числа работниц, которая сидела за соседним столиком, пила все — от дешевой водки до дешевого коньяка, — курила папиросу за папиросой и слушала разговоры мужчин.

В конце вечера, во время которого было слишком много напитков и слишком мало еды, эта женщина охотно ложилась с Лазарем на первую попавшуюся койку, которую, протрезвев, она признавала своей.

Все эти связи ничего не давали ни уму, ни сердцу. Для Лазаря они кончались еще до того, как он осознавал это. Он понимал, что все это неплохо. Но диапазон его внимания в этом вопросе был минимальным. Это просто приносило облегчение и ничего больше. Да это и не могло быть чем-то большим».

Однако встречались среди власть предержащих и потомки Казановы, правда, в худшем смысле этого звания.

Знатным сластолюбцем был печально известный Лаврентий Берия. Он постоянно находился в состоянии сексуального поиска. Плоды его возбужденного ума приводили в замешательство не только избранниц, но и следователей, позже работавших по его делу. Ввиду специфичности юридического языка, следователи, видно, не могли описать всех причуд Лаврентия, поэтому многие показания выглядят так:

«Берия предложил мне сношение противоестественным способом, от чего я отказалась. Тогда он предложил другой, тоже противоестественный способ, на что я согласилась».

Зачастую секс переплетался с политикой настолько прочно, что подробности интимной жизни использовались для устранения человека с арены общественной деятельности. Так случилось с Жемчужиной — женой Молотова. Она работала начальником Главного управления текстильно-галантерейной промышленности Мин-легпрома СССР. Как на многих других, в то время на нее было сфабриковано дело об утрате важных документов, которые, скорее всего, у нее выкрали намеренно. Кроме Жемчужиной под стражу попали еще несколько человек. Естественно, никто добровольно не стал признавать инкриминируемую им вину. Тогда на Лубянке решили пойти другим путем. Посредством побоев двоих мужчин из Минлегпрома вынудили дать показания о том, что они, дескать, сожительствовали с Жемчужиной. Когда на очной ставке те выложили навязанную им версию отношений с Жемчужиной, не забыв упомянуть все подробности, вплоть до излюбленной позы, женщина разрыдалась, а весьма довольный собой «забойщик» Комаров невзначай шепнул присутствующему здесь же следователю: «Вот будет хохоту на Политбюро».

* * *

Так как же жили преподносимые пропагандой как небожители политические деятели нашего столетия?

Палитра любовных связей «святейших из святых» весьма богата на имена. Скажем, Иосиф Броз Тито имел четырех жен. Двух законных — Пелагею Белоусову и Йованку Будиславович и двух гражданских — Герту Хаас и Даворянку Паунович. Это сведения из официальных источников. Что же касается неофициальных исследований, то они свидетельствуют, что Тито был весьма падок на женские ласки и имел еще по меньшей мере двадцать то ли жен, то ли любовниц из разных стран.

Незадолго до смерти он поведал о подробностях жизни в местечке Алатырь, где он водил тесную «дружбу» с дочерьми местного лекаря Чистаева.

Тито как военнопленный (он был в русском плену с 1915 по 1920 год) прокладывал железную дорогу на Урале. Там он сильно избитый попал в дом казака-охранника, где о нем «заботились» дочери хозяина.

В результате нежной «дружбы» и «заботы» в России остался сын Тито. А сам будущий президент Югославии отправился домой с молодой супругой — 14-летней Пелагеей Белоусовой, уроженкой Омска.

В 1947 году официально признанная жена Тито умирает от туберкулеза. 55-летний глава государства остается вдовцом. Тут же в его резиденции появляется миловидная горничная с безупречным прошлым (она была майором народно-освободительной армии Югославии) Йованка Будиславович. Молодая женщина разворачивает бурную деятельность и вскоре вполне готова выполнять роль «первой леди». Однако Тито особого внимания на нее не обращал… Несмотря на это, она вдруг становится его официальной женой. Этот странный брак заканчивается в 1977 году. Исследователи полагают, что к этому времени «первая леди» начала использовать свое «служебное положение» для делового продвижения близких ей людей.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМАЙ ЕЕ КУМИРЫ

Отношения мужчины и женщины изучены вдоль и поперек многочисленными психологами мира. Мы попытаемся найти принципиально новый угол зрения при рассмотрении этих отношений. Власть и любовь. Как эти два понятия существуют рядом?

Французский философ-материалист XVIII века Клод Адриан Гельвеций в одном из своих трудов размышляет «о том, что удовольствие приобретается с большим или меньшим трудом в зависимости от формы правления данной страны и от занимаемого поста».

Далее автор отмечает: «В Англии любовь вовсе не есть занятие, но только удовольствие. Вельможа или богач, занятые в верхней или нижней палате общественными обязанностями либо у себя дома своими торговыми делами, относятся к любви легко. Покончив со своей корреспонденцией и с делами, он отправляется к своей девушке, чтобы наслаждаться ею, а не сохнуть от любви.

Даже во Франции, если министр имеет любовниц, это находят вполне приличным. Но если он начинает тратить на них свое время, то непременно станет всеобщим посмешищем. Во Франции допустимо, чтобы высокопоставленный человек наслаждался женщинами, но порицаемо, если начинает страдать от неразделенной страсти. Поэтому дам просят относиться снисходительнее к печальному положению министров и быть по отношению к ним менее неуступчивыми.

Может быть, француженок вовсе не приходится упрекать в этом отношении. В них достаточно патриотизма, чтобы избавить государственных мужей даже от скуки признания в любви: они понимают, что они должны всегда соизмерять свое сопротивление со степенью праздности любовника».

Так обстояли дела в давние века в далекой Франции. Каким же образом разрешают свои сексуальные притязания нынешние министры и вожди?

Чтобы приоткрыть завесу тайны и попытаться ответить на этот вопрос, надо отправиться в одно из двух огромных зданий между Охотным рядом и Георгиевским переулком, на фасадах которых красуется гордая надпись «Государственная Дума».

У парадных подъездов — бесконечная деловая суета: темные «вольво», «ауди», «мерседесы», «Волги», люди в черных и серых костюмах.

Деятельность этих людей в стенах уютных кабинетов не терпит вторжения посторонних. Общественное же мнение поддерживается на уровне мифа о том, что там творится настоящее священнодействие. Однако есть и другая сторона жизни «полубогов», суть которой состоит в простом триединстве — деньги, вино и женщины.

Известный философ-материалист А. Бебель в своем труде «Женщина и социализм» отмечал: «Половая потребность есть самое совершенное выражение воли к жизни, вместе с тем концентрация всех желаний… Выражение воли к жизни концентрируется в половом акте, а этот акт есть ее самое решительное выражение».

В стенах Госдумы решить проблему этого «выражения воли к жизни» не так уж просто, хотя бы исходя из весьма прозаичной детали: диваны предусмотрены далеко не во всех кабинетах, этим атрибутом половой жизни обладают лишь начальники управлений аппарата, председатели комитетов и некоторые их заместители. Высшее руководство Думы и лидеры фракций пользуются еще одной немаловажной привилегией, облегчающей решение проблемы «где» и «на чем»: у них имеются комнаты отдыха со «спальными местами». Воспользоваться этими комнатами удается немногим. Но настоящую страсть не может испугать отсутствие комфорта, без липших претензий на неудобства похотливые парочки пользуются рабочими столами и креслами.

Проблема «с кем» решается и того проще. Возможно, читатель позволит себе предположить, что госдумовцы прибегают к услугам дорогостоящих московских проституток, с комфортом расположившихся в двух шагах — на углу Тверской, возле «Метрополя». Отнюдь. Это им ни к чему. Красотки имеются в достаточном количестве прямо на месте. По числу обладательниц длинных ног и коротких юбок Дума стоит чуть ли не на первом месте среди других государственных учреждений Москвы. Прелестницу можно найти почти повсеместно. В особенности велика их концентрация в ресторане, где обычно обедают депутаты, и, конечно же, в комфортабельных кабинетах фракции Либеральнодемократической партии России (ЛДПР) скандально знаменитого Владимира Вольфовича Жириновского. Особой любовью пользуются комнаты на третьем этаже старого здания со строгими надписями на дверях «Посторонним вход воспрещен». В этих кабинетах усердно трудится несколько десятков весьма привлекательных юных особ, занимающихся подготовкой стенограмм заседаний.

Девушки чувствуют себя в стенах Госдумы весьма вольготно. Несмотря на то, что их зарплата не слишком велика, всегда есть возможность увеличить ее за счет добровольного секса, один час которого стоит бутылку хорошего армянского коньяка или 50 долларов. Депутаты чаще расплачиваются натурой. Финансовое же свое положение молодые женщины поправляют за счет экспертов, помощников и консультантов. В последнем случае значительно увеличивается степень риска, так как народный избранник — лицо неприкосновенное, привлечь его к ответственности трудно, а порой и невозможно, а удовлетворяя меркантильное желание обычных сотрудников, можно попасть в лапы охраны. Так что за риск оплата выше и в твердой валюте. Однако не нужно преувеличивать степень этого риска. Несмотря ни на что, охрана за последние три года работы Думы не смогла застать ни одну парочку «в самый ответственный момент». Либо барышни, поднаторевшие в любовных делах, соблюдают все меры предосторожности, либо надзиратели имеют процент от сделки. Но, скорее всего, ни первое и ни второе, так как сексом обычно занимаются только в кабинетах, а они имеют надежные запоры. Да и удовлетворять половое влечение приходится обычно днем, а в это время у охраны и без «сладких парочек» забот хватает. Что касается общепринятого ночного секса, то в это время суток охрана имеет право войти практически в любое помещение. Однако избранник народа имеет такое же законное право не открывать эту дверь.

Несмотря на то, что стражи порядка не зафиксировали ни одного «неуставного» взаимоотношения между начальниками и подчиненными, многочисленные сплетники и наблюдатели до сих пор обсуждают весьма пикантный инцидент обнаружения супругой одного депутата своего полураздетого мужа на столе в объятиях его помощницы. Ошибка народного избранника заключалась в том, что он дал жене собственный ключ от служебного кабинета. Дальше стен Думы скандал не вышел. Незадачливый парламентарий был назначен высокопоставленным чиновником федерального уровня. Другой депутат (из соображений этики мы не будем называть его фамилию) был неоднократно замечен в компании прекрасных дам, все время разных, активно «помогавших» ему поздними вечерами работать над «законопроектами».

Основная масса сплетен, связанных с подозрениями в амурных делах, концентрируется, в основном, вокруг народных депутатов из числа членов ЛДПР под предводительством Жириновского. Так, Александр Шипов (бывший солист Большого театра) предпочитает прогуливаться по Думе в компании женщин, сильно напоминающих ночных бабочек «Метрополя». Конечно, можно предположить, что это его избиратели.

Секс, как правило, не путешествует по кабинетам один. Его эффект усиливается выпивкой. Обитатели Думы никогда не отличались скромностью и умеренностью в потреблении горячительных напитков. Конечно, случались и кратковременные кампании по борьбе с. «зеленым змием». Во времена Ивана Рыбкина в думских буфетах категорически не допускалась продажа алкоголя. Это, естественно, не говорит о том, что Иван Петрович был трезвенником, однако он считал, что на трезвую голову законы принимаются лучше. Но при этом существовали сезонные поблажки: с теплом в буфетах опять появлялось спиртное. Снятие запретов тут же давало о себе знать. В особенности, если летом случались внеочередные заседания. На одном из них Николай Лысенко подрался с другим депутатом. Наставив друг другу синяков, задиры едва успокоились. На другом заседании парламентский корреспондент, явно приняв лишнего, не смог самостоятельно покинуть стены здания: его пришлось выносить на руках. Но не надо думать, что это закономерность. Это всего лишь несколько частных случаев.

С приходом Геннадия Селезнева, любителя хорошей водки и известного сибарита, алкоголь полился рекой. И это было продиктовано не только желанием расслабиться в перерывах, но экономической целесообразностью: от трезвого образа жизни думские буфеты в финансовом плане пребывали в весьма плачевном состоянии. Нехитрые закуски и чай доходов не давали. Дефицит покрывался из госбюджета, то есть из кармана простых россиян. После того как на стойках заблестели бутылки с различными спиртными напитками, процент прибыли устремился в гору. Спикер ревностно следил за ассортиментом и лично его пополнял: скажем, визит в Ереван пополнил меню на несколько десятков сортов отборного армянского коньяка, а Хабаровск и Владивосток побаловали московских депутатов крепкими дальневосточными бальзамами и настойками, которые, надо сказать, быстро исчезли с полок.

Была в буфете и своя подпольная распродажа спиртного. Речь идет о продаже в разлив. Поначалу буфетчицы наливали только знакомым клиентам, при этом называя коньяк «холодным кофе», а водку — «минералкой без пузырьков». Но так было недолго. Вскоре спиртное на разлив стало продаваться в открытую. Это привело к весьма неприятным последствиям.

Обитатели и посетители зданий на Охотном ряду после шести часов вечера стали превращать думский буфет в третьесортный кабак Несмотря на то, что там никогда не разрешалось курить, в дымовой завесе едва были заметны люди. Выражения, в которых изъяснялись посетители, были далеки не то чтобы от парламентских, но и вообще от литературных. Тосты и пространные монологи то и дело прерывала трескотня пейджеров и сотовых телефонов. Публика была представлена в основном бритоголовыми молодцами, восседавшими за столиками с интересными девушками. Причем попадали они туда весьма прозаично: предъявляли красные книжечки — удостоверения помощников депутатов или экспертов при каком-нибудь кабинете. Доходило до того, что думский буфет становился местом разборок. А для некоторых посетителей веселье заканчивалось в милицейском участке.

В это время народных избранников в буфете практически не было. Они предпочитали выпивать у себя в кабинетах, закупая в буфете коньяк в огромных количествах. Подчиненные также не отставали от начальства. Охрана несколько раз обнаруживала ночью в кабинетах депутатских помощников и помощниц в невменяемом состоянии.

Однако долго так продолжаться не могло. Тем более, что во время одного из обсуждений поправок к какому-то очередному закону несколько изрядно подвыпивших человек устроили то ли потасовку, то ли возню у самого входа в зал заседаний. Это стало последней каплей в терпении руководства. Заместитель председателя Думы, курирующий хозяйственные вопросы, Артур Чилингаров категорически заявил с трибуны, что он намерен прекратить это безобразие. К чести Чилингарова следует заметить, что сам он ни разу не был замечен при покупке спиртного. Правда, мы слукавим, если не отметим тот факт, что он регулярно устраивал истинно кавказские застолья у себя в кабинете. Но они проходили чинно и респектабельно. Через месяц после бурного обсуждения алкогольного вопроса фракции, комитеты и подкомитеты наконец сошлись на том, чтобы ограничить торговлю спиртным. С тех пор коньяк, водку и шампанское в думском буфете больше не разливают, и привилегия употреблять спиртное на рабочем месте осталась только у обладателей собственных кабинетов, где они за запертыми дверями спокойно наслаждаются терпкими букетами дорогих коньяков. Остальные же могут себе позволить только пиво, так как согласно принятому думскому закону оно алкогольным напитком не считается.

Как уже мог заметить читатель, на депутатов манна с неба в виде девочек и спиртного не падает. За все надо платить. Конечно, быть депутатом выгодно. Довольно большая зарплата. Всегда служебный транспорт. Отдых в лучших здравницах. Кстати сказать, путевка для депутатов имеет 80-процентную скидку. При этом каждый может за небольшие деньги арендовать государственную дачу, которая обойдется обычным гражданам не в одну тысячу долларов. Избранники народа бесплатно ездят по всей России, а в придачу государство оплачивает им загранкомандировки. Но если депутаты Госдумы при этом столь интенсивно любят женщин, пьют вино и делают деньги — значит, они с честью выдержали испытания и не оторвались от своего народа. Шутки шутками, а при желании оправдать действительно можно все что угодно.

Не остались в стороне и ярые коммунисты во главе с товарищем Анпиловым. Пока его соратники в Москве зарабатывают денежки на народное телевидение, сам Виктор Иванович занимается тем, что вместе с экс-жириновцем Марычевым посещает стриптиз-бары, в частности — «Хали-Гали». Об этом рассказывает Алексей Зверев:

«Посещение такого злачного места само по себе стоит недешево. Тем более для коммунистов, вечно выставляющих напоказ свою бедность. Джек-пот в одной игре местного казино составляет 44 миллиона рублей. Не говоря уже о кухне и девочках, знаменитых на весь Питер».

Что же привело борца с угнетателями и проститутками в логово их тусовки? Может быть, рекомендация закадычного друга Виктора Ивановича товарища Марычева, который некогда шлялся по Госдуме, натянув пионерский галстук и резиновые груди? Или, может быть, сработала мужская солидарность с попавшим впросак экс-коммунистом министром Ковалевым? Ан нет — как следует из видеозаписи, Виктор Иванович пришел в стриптиз, чтобы дать интервью о невозможности захоронения своего учителя Ильича. «Для нас он дорог», — клятвенно заверял Анпилов на фоне танцующих девочек, рядом с картиной, изображающей подвыпившего Ленина. Плюс в коммунистическом лидере вдруг проснулся ревностный христианин. «Ленин захоронен по христианскому обычаю. Он лежит ниже уровня земли. У нас на Руси всегда так хоронили. Бабушка Лермонтова тоже так похоронена…», — вещал Виктор Иванович. А в это время проверенный товарищ Марычев поглощал еду и напитки, не забывая поглядывать на гордость заведения. Пробыв в общей сложности в «Хали-Гали» два часа и публично похвалив стриптиз с полным раздеванием, сладкая парочка удалилась. Уходя, Анпилов расписался и оставил на стене посетителей оптимистическую надпись: «А надо жить!»

Надо отдать должное Виктору Ивановичу: несмотря на исключение из рядов Коммунистической партии, «борьба» его, как мы видим, продолжается.

ПОЦЕЛУЙ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ

— Я не хочу, чтобы дедушка выставлял свою кандидатуру на президентских выборах, — так, слегка шокировав французских журналистов, определила свое самое большое желание Катя — дочь Елены Ельциной и Валерия Окулова, директора «Аэрофлота».

Вообще, эта девочка умеет преподносить сюрпризы, порой весьма неожиданные. Об этом можно судить по данному ею интервью французскому журналу «Пари матч». Пожалуй, это первый случай, когда отпрыски высокопоставленных российских политиков были бы так откровенны с прессой. Конечно, надо отдать должное журналистам, сумевшим договориться с Катей напрямую, не прибегая к услугам пресс-службы.

Разговор получился весьма любопытным. Катя поведала о том, как она 17-летней девушкой полюбила молодого студента-психолога-.

— Этот юноша в отличие от других особо за мной не ухаживал. Он просто поцеловал меня на вечеринке без моего согласия. Я, привыкшая к тому, что молодые люди за мной ухаживают, выполняя все мои капризы, была ошарашена такой смелостью.

Однако встречаться молодым влюбленным мешала бдительность охраны, неотступно следовавшая за «принцессой» повсюду.

Тогда Катя заявила своему отцу и матери, что больше не желает жить под неусыпным оком телохранителей.

— Я не выносила этих телохранителей, которые всюду за мной следовали. Мать мне ответила: «Я ничего не могу сделать, поговори с дедом».

Вскоре девушка переехала в семью своего жениха.

— Конечно, мои родители не были согласны. Но что они могли с этим поделать?

— А что же дед?

— Он долго ничего не знал. Но когда ему сообщили, он мне просто сказал: «Хорошо, Катя, представь его мне».

Семейный уклад Ельциных таков, что они привыкли жить все вместе под одной крышей, поэтому уход девушки переживался очень тяжело.

— Давно, в Свердловске, — вспоминает Катя, — мои бабушка и дедушка жили в центре города, а мы — в пригороде, в деревне Кольцово, — но когда мама и папа уезжали на работу, я оставалась у бабушки. В мае 85-го мы переехали в Москву.

В 1995 году все поселились в доме на Осенней улице. Но семья предпочитала дачу в Горках-9. Именно там чаще всего принимались ответственные решения. И писались страницы истории настоящего и будущего России.

Когда речь зашла о правах и законах окружающей ее политической жизни, девушка призналась, что они ее возмущают.

— Честолюбие путает меня. Я не способна все сметать на своем пути ради самореализации.

Ясно запомнился Кате путч, произошедший в августе 1991 года.

— Я помню, что утром 19 августа всех детей отвезли в незнакомую квартиру. Когда мы сели в машину, Борис, мой двоюродный брат (сын Татьяны), спросил: «Если они нас арестуют, то будут в нас стрелять?» Это было сказано в наивной детской манере, но у меня выступили слезы на глазах. Только недавно, вспоминая об этих событиях, я осознала, что действительно произошло.

Катя — студентка исторического факультета МГУ, она рада тому, что учится в Москве, в то время, как ее двоюродный брат Борис отправлен в престижный английский университет.

— Я была бы на это неспособна: я слишком связана с Россией, с моими друзьями и семьей.

Девушку совершенно не смущает то, что окружающие в университете знают, кто она такая:

— Меня просят об одолжениях, например, помочь получить обратно конфискованное водительское удостоверение. Конечно, я отказываюсь, потому что чувствую себя не вправе это делать.

С нескрываемой болью внучка Ельцина рассказывает о впечатлении, которое произвела книга Коржакова, бывшего начальника охраны президента. Долгое время семья была просто в шоке.

— Я пробежала глазами первые страницы и дальше не смогла. Важно не то, говорит Коржаков правду или нет. Важно то, что этот человек проводил большую часть своего времени в нашем кругу и что мы действительно считали его членом семьи. Я никогда не любила Коржакова из-за двуличного блеска в глубине его глаз. Но я не была готова к подобному с его стороны, а дед и того меньше. В тот день, когда вышла книга, он пришел домой с мрачным лицом и ни с кем не разговаривал. Дедушка вообще скуп на слова.’ Он не любит изливать душу. Со стороны всегда трудно понять, насколько ему плохо.

На свое 18-летие Катя получила от Бориса Ельцина в подарок небольшой красный автомобиль. Бабушка произнесла речь, дед же предпочел пропустить свою очередь, но при этом пообещал поговорить с именинницей позднее.

— Он не любит публично проявлять свои чувства, предпочитая общение один на один. Когда мы вдвоем, мы говорим о моей учебе, о моем друге… Он никогда не осуждает. Дед всегда уважал мой выбор. Я не знаю, как это происходит в политике, но с близкими дедушка очень дипломатичен.

«ГОЛУБАЯ» КОМАНДА

В 1926 году Максим Горький в своем предисловии к новелле Стефана Цвейга «Смятение чувств» писал: «…Стефан Цвейг первый в литературе изображает мученика однополой любви, и магия его таланта ставит читателя перед лицом еще одной тяжкой человеческой драмы. Об этой любви принято говорить с усмешкой презрения и отвращения к рабам ее, хотя она существует издревле, широко распространена среди восточных наций, оправдывалась Платоном. Современная наука доказывает, что эта любовь, охватывающая людей всех классов и наций, не каприз пресыщенных и извращенных, а злая игра природы…»

И действительно, история гомосексуализма древняя и богатая. Разнообразие культур рождало разнообразие отношений к гомосексуалистам. Зачастую они были диаметрально противоположными. К примеру, античные греки ассоциировали гомосексуальное поведение с храбростью, героизмом и мужественностью, а не как с проявлением слабости и тем более женственности.

Христианство, напротив, клеймило гомосексуалистов пропащими грешниками. В Англии до 1861 года за однополую связь могли казнить.

XX век внес свои коррективы во взгляды на сексуальные меньшинства. В 1934 году в СССР была введена уголовная ответственность за мужеложство. В 1964 году проходивший в Гааге IX Международный конгресс по правам человека потребовал отмены преследований за гомосексуализм при условии, что это не криминальное его проявление.

Современная наука отмечает: «Мнение о гомосексуализме как половом извращении в корне неверно. Это следствие безграмотности. Люди с любой формой гомосексуализма психически абсолютно полноценны, нормальны».

Достаточно вспомнить огромное количество известных композиторов, музыкантов, художников, архитекторов, бизнесменов, актеров, писателей, политиков, спортсменов, имевших необычные сексуальные пристрастия, однако принесшие славу своему народу и бессмертие своим именам.

Не так давно Александр Коржаков поведал миру о существовании «голубой» команды в Кремле. В своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката» он упоминает пресс-секретаря Бориса Ельцина, Вячеслава Костикова, который был рекомендован Полтораниным в тот период, когда Михаил Никифорович устраивал многочисленные протеже при назначении в президентскую команду. Костиков был охарактеризован Полтораниным как «…независимый, дерзкий, профессиональный журналист…» Характеристика отвечала требованиям должности, и Ельцин дал согласие.

Коржаков в своей книге подчеркивает, что предупреждал новоиспеченного пресс-секретаря о просчетах его предшественников. Главная их ошибка заключалась в том, что «…они не могли напрямую выходить на президента. Они обязательно «ложились» под кого-то из помощников». История карьеры Костикова в общем-то подтвердила опасения Коржакова. Видимо, молодому человеку не вполне хватило напористости и характера, чтобы избежать судьбы своих предшественников. И вскоре он попал в полную зависимость от Илюшина.

Понимая всю плачевность своего положения, Вячеслав, конечно же, попытался сделать несколько самостоятельных шагов, однако Илюшин пресек это на корню. И, по словам Коржакова, Костиков стал просто «профессиональным шутником» в президентской команде. Дерзость и принципиальность его моментально улетучивались при одном только более или менее жестком взгляде Ельцина. Этого не могли не заметить и остальные помощники, они с удовольствием пользовались безвольностью коллеги и не упускали случая подшутить над ним. По слухам, сам Костиков бесконечно давал для этого поводы.

Он создал аппарат пресс-службы, в котором (случайно, нет ли) работали в основном представители сексуальных меньшинств. Результат не замедлил себя ждать — команду пресс-секретаря стали звать «голубой».

По Думе упорно ходили слухи, что одному из коллег Костикова переломали все кости, а вдобавок выбросили из окна во время гомосексуальной оргии. Конечно, причина его длительного пребывания в больнице не афишировалась. Коржаков в своей книге подтверждает этот слух, говоря о том, что сотрудник пресс-службы «сам во всем признался».

Разумеется, Костикову все это было не на руку. Его авторитет в глазах Ельцина стремительно падал. Это подтверждает и широко известная история, произошедшая во время поездки Ельцина в Красноярск Отдыхая на очень крупном, трехпалубном теплоходе, Ельцин, раздраженный шутовским поведением подвыпившего пресс-секретаря, приказал выбросить Костикова за борт. Для жизни горе-журналиста инцидент закончился вполне благополучно, хотя все могло быть и по-другому — две нижние палубы значительно превосходили в размерах верхнюю.

И если бы сотоварищи не раскачали хорошенько Костикова, он мог бы и убиться. Кроме того, Вячеславу повезло еще дважды: температура в Енисее поднялась до тридцати градусов и теплоход стоял на мелководье. Так что ни утонуть, ни простудиться у него шансов не было.

Костиков постарался как можно более достойно выйти из создавшейся ситуации. Но вполне вероятно, что изрядно принятая доза алкоголя и не дала ему возможности оценить всю степень униженного положения. А то, что он выпил немало, хорошо было заметно наутро. Вот так об этом пишет очевидец:

«Костиков, видно, переживал из-за перенесенного унижения и утром не вышел к завтраку, хотя мы его ждали… Наконец пресс-секретарь явился. Его узнали только по вихляющей походке. Лицо Вячеслава заплыло так, будто он провел ночь в пчелином улье. На месте глаз остались лишь узкие щелочки, нос разбух… У бедного руки тряслись так, что он не мог не только морошку донести до рта, но и банан. Пресс-секретарь подозвал официантку и что-то прошептал ей на ухо. Она принесла полный заварной чайник. Костиков с трудом наполнил чашку и залпом выпил. Дрожь стихла, и он искренне поделился с нами:

— Наконец-то полегчало. Если кто хочет чайку, могу налить.

В чайнике оказался коньяк».

Легко можно догадаться, что Ельцина такой пресс-секретарь не устраивал. Однако с увольнением он медлил, видно, по мягкости душевной. Наконец, несмотря на активное сопротивление МИДа, Вячеслав Васильевич был отправлен в Ватикан.

Интересную шутку с ним сыграли на прощание Барсуков с Коржаковым. Вот что об этом говорит последний:

«У меня на столе стояла оригинальная деревянная фигурка монаха, подаренная туляками. Если приподнять сутану монаха, из-под рясы вылезает огромных размеров фаллос… Нашли коробочку, заклеили липкой лентой и пошли на вечеринку (мальчишник, устроенный Костиковым по поводу отъезда. — Автору…»

Вячеслав Васильевич юмор оценил. Позднее, будучи в Ватикане, Костиков написал книгу по мотивам впечатлений и воспоминаний о работе в Кремле. Он вытащил на свет исподнее всех своих друзей — Илюшина, Батурина, Сатарова. Репутация президентского окружения была сильно подмочена. Вот таким «шут» оказался на поверку.

ДЕПУТАТ ГОСДУМЫ — СЧАСТЛИВЫЙ ТРОЕЖЕНЕЦ

«Если б я был султан, я б имел трех жен», — поет популярный персонаж любимой народом киноленты. Пророк Магомет имел после смерти любимой жены Кхихии (с которой, кстати говоря, прожил около 20 лет) еще 14 жен и несметное количество наложниц. Генеральная линия его постоянных сексуальных изысканий была проста. Если женщина не отвечает всем требованиям мужчины, то последний имеет полное право поискать в другом месте. Успокаиваться следует, только найдя идеал.

Коран гласит: «Вступайте в брак с женщинами по вашему выбору — двумя, тремя, четырьмя, а если боитесь обойтись с ними несправедливо, то с одной или же с той, которой владеет ваша десница».

Защитники полигамии были всегда и везде — не только в исламских странах, но и у нас. Низводя до степени инстинктов отношения между отцами и их отпрысками, они оправдывают свою позицию так: на 3—4-м году супружеской жизни, когда немного подрастут дети, любовь между супругами умерщвляется биологической бурей, которая заставляет женщин и мужчин искать, новых партнеров, чтобы обеспечить человеческому роду максимально разнообразные сочетания генов. Приверженцы многоженства также считают, что такая форма брака предотвратит разводы и в случае войн решит проблему «армии» незамужних женщин.

Конечно, со всем этим можно спорить, можно не соглашаться. И все же самыми компетентными в этом вопросе будут люди, состоящие в таких браках, а если эти люди еще и парламентарии, это вдвойне интересно. Речь, естественно, пойдет не о каком-то гипотетическом парламентарии, свившем уютное гнездышко с двумя женами, а совершенно конкретном человеке. Это самый молодой госдумовец от партии ЛДПР Сергей Семенов. Этому весьма шустрому парнишке из Саратовской губернии, хлебнувшему лиха за свою недолгую жизнь, каким-то образом удалось обаять Владимира Вольфовича и даже сделаться его другом. Манерой говорить, интонацией, стилем, построением фраз — он во всем походит на Жириновского.

Темпераментным и напористым Сергей оказался не только в общественной, но и в личной жизни. Его плещущая через край любвеобильность не давала ему жить спокойно: не успел молодой парламентарий назвать женой очаровательную Настю, как безумно влюбился в Катю. Однако он не очень-то переживал по поводу выбора между двумя претендентками на место в его душе. Как оказалось, душа его широкая и комфортно разместиться там могут многие. Не мудрствуя лукаво, он предложил им обеим гражданский брак. И девушки, после тяжелых раздумий, согласились.

Сергей Сергеевич, окрыленный успехом, вскоре решает пополнить семейство еще одним членом… Даша особенно и не сопротивлялась, благо начало было положено, и ей оставалось только принять уже готовый «устав» чужого монастыря. Тем более, что «старшие жены» были не против.

Однако не в характере Сергея Сергеевича останавливаться на достигнутом. Следующим этапом развития его воззрений на полигамную семью было вынесение предложения законопроекта «О внесении дополнений и изменений в семейный кодекс РФ».

Надо отдать должное господину Семенову: логика его предложений железная. Одним из мотивов называется угроза вымирания русского населения и замещения его мусульманским. Это произойдет в результате того, что, скажем, в Башкирии, Татарстане сильны традиции многоженства и поэтому рождаемость там не падает. Наши же моногамные семьи производят на свет столь малое количество детей, что убыль населения в целом по России составляет 6 человек на тысячу, а в русских регионах — 12–15 на тысячу.

Также Сергей Сергеевич обращает внимание на то, что на сегодняшний момент в России женщин на 9 миллионов больше, чем мужчин. В этой ситуации над малочисленными народами нависает реальная угроза вымирания.

Говоря о нравственной стороне дела, он отмечает, что многоженство полностью снимет проблему измен, обмана в семьях (так как если у мужчины 3–4 жены, на любовницу сил уже наверняка не хватит).

Трудно спорить с утверждением, что физиология мужчин заставляет их быть полигамными, однако и обобщать не стоит. Но в то же время интересно было бы посмотреть на представителей сильного пола — борцов за полигамию — в деле. Возможно, в половой сфере они бы и не подкачали, а вот насчет финансовой… Если, конечно, не имеется в виду, что одного мужчину будут содержать четыре жены.

Проблема детей в таких семьях тоже видится Сергею Сергеевичу вполне решаемой. Материнская любовь к каждому ребенку автоматически увеличивается в 3–4 раза (в зависимости от количества мам). Все вроде бы замечательно, однако есть, по мнению Сергея, одна загвоздка, которая сильно портит всю картину: сознание, мораль, наконец, церковь — все это еще не готово к кардинальным переменам в отношениях полов.

Но Сергей настроен оптимистично: он — первая ласточка, тем более, что его позиция, судя по всему, поддерживается боссом, но в то же время не поддерживается законом, даже не то чтобы не поддерживается, скорее, законодательство находится в состоянии легкого замешательства. С одной стороны, по Семейному кодексу РФ многоженство не разрешено. И регистрация такого брака приравнивается к преступлению, а это уже Уголовный кодекс. Однако статьи по другому поводу там не предусмотрено. Так что вроде бы виновен, но наказать нельзя. С этой точки зрения урегулировать существующий де-факто полигамный брак необходимо.

Тем более, что в Европе уже есть робкие попытки к признанию де-юре необычных браков. Несмотря на то что они не регулируются государственными актами, широко распространенная практика брачных контрактов частично компенсирует это. Ведь в брачном контракте можно урегулировать все детали совместного сожительства нескольких людей.

В предложенном законе о многоженстве количество супруг не ограничивается, хотя и делается сноска на то, что без согласия уже имеющихся в наличии жен не может быть заключен каждый последующий брак. Что же касается собственности и ее наследования, то эти отношения урегулируются на манер европейских — посредством брачных договоров.

Но это еще только проекты. А как же обстоят дела в уже сформировавшейся полигамной ячейке общества, главой которой является Сергей Сергеевич? Там царит полная идиллия (по крайней мере внешне). Все члены семьи не гнушаются общением с назойливыми журналистами, охотно отвечают на одни и те же вопросы: «Кто что делает?», «Как вы между собой договариваетесь?». Особо наглые всякий раз пытаются «приподнять подол будуара».

На самом деле все как у всех: обычные мелкие разногласия решаются спокойным поиском компромиссов. В быту верховодит Катя, а Настя и Даша ей помогают. Следит за переменами в светской жизни — Даша. Иногда девочки позволяют себе развлечься самостоятельно: ходят в театры, на выставки.

Есть, конечно, специфические сложности: это родители жен и вопрос о потомстве. Первые категорически отказались понимать дочерей, а с последними не спешат до появления закона.

А этот момент, кажется, еще очень далек Но, несмотря на то что женщины-коммунистки категорически опротестовали проект, Сергей намеревается поставить этот вопрос перед Думой.

Конечно, далеко не каждый рядовой гражданин по-настоящему проникнется этой проблемой. Финансовое, социальное положение подавляющего большинства членов нашего общества заставляет ежедневно решать массу более актуальных и повседневных проблем. Однако кто знает, быть может, прав Сергей Сергеевич, говоря, что это завтрашний день, и почву для него надо готовить сегодня.

ИМПЕРИЯ СТРАСТИ

Жизнь политика, государственного деятеля в любой стране — это прогулка по лезвию бритвы. Один неверный шаг — и вокруг разрастается грандиозный скандал, как правило, приводящий к краху карьеры.

Не избежал такой участи и наш министр юстиции Валентин Ковалев. Обстоятельства его отстранения от должности весьма неоднозначны. С одной стороны, вроде «сам виноват», но с другой, чувствуется, что кому-то очень нужно было.

Началось все с того, что 17 апреля 1997 года по подозрению в хищении 7 миллионов долларов США был задержан и помещен под стражу председатель совета директоров акционерного коммерческого банка «Монтажспецбанк» (АКБ «МСБ») 35-летний Аркадий Ангелевич. В ходе обыска у него на даче, в сейфе, среди драгоценностей на крупную сумму, была обнаружена кассета с умопомрачительным компроматом на министра юстиции. На ней с трудом узнаваемый Ковалев резвился в бане с проститутками. Сама ситуация вроде бы не такая уж и из ряда вон выходящая. Однако некоторые детали наводят на определенные размышления. Съемки велись в сауне ночного клуба, который частенько становится местом встреч солнцевской мафии. Конечно, может быть, министр юстиции просто зашел помыться, а может быть, и нет. Занимая такой высокий пост, безусловно, нужно быть поосмотрительней и, направляясь в какое-нибудь место, заранее подумать о возможности скомпрометировать себя в глазах общественности. Конечно, Валентин Ковалев не знал, что выбранный им для утех ночной клуб буквально напичкан скрытыми видеокамерами, иначе наверняка поостерегся бы.

Каким образом эта кассета попала в сейф банкира неизвестно, но вот зачем она там так бережно хранилась, догадаться не трудно. Всегда приятно держать на коротком поводке чиновника такого ранга, тем более, что Ангелевич не особо чтил законы, и потому главный куратор судов и прочих соответствующих инстанций всегда мог пригодиться. Но мы не откроем Америку, если скажем, что большие деньги и большая политика редко бывают абсолютно чистыми перед совестью и законом.

Во всей этой истории удивляет другое: как легко попали эти материалы на страницы газет. Первая публикация принадлежит Л. Кислинской («Совершенно секретно», № 6,1997) — это был обычный «слив» информации из МВД. Тогда возникает еще один вопрос: почему передали материалы именно на Ковалева?

Родилось множество версий печального завершения карьеры министра, и все они имеют полное право на существование.

Господин А. Саргин в газете «Аргументы и факты» предлагает наиболее емкие и вероятные версии.

Во-первых, несмотря на то что политик — это прежде всего мужчина и его временами тянет к прекрасному полу, он должен помнить о ранге и не пачкать мундира.

Во-вторых, если баня, в которой был зафиксирован инцидент, принадлежит солнцевской мафии, то вполне вероятно, что господин Ковалев стал объектом шантажа.

В-третьих, вполне возможно, что после этого будет объявлено о роспуске Думы и досрочных выборах.

В первую очередь это выгодно коммунистам. В законе о выборах предусматривается избрание 50 процентов думцев по партийным спискам, и коммунисты могут вполне рассчитывать на 75 процентов мест в Думе. Единственная возможность не допустить конституционного большинства коммунистов в Думе — это провести изменения в законе о выборах. А так как министр юстиции Ковалев пришел из фракции коммунистов — его следует заменить.

В-четвертых, скандал вокруг Ковалева — это попытка избавиться от министра внутренних дел А. Куликова. Здесь все очень просто: надо только обвинить МВД в незаконных съемках, а сауну объявить контролируемой оперативниками.

Эта сексуально-помывочная история заставила многих политиков заерзать в своих креслах — практически все они пользуются услугами банных проституток.

Верные своей давней традиции «Аргументы и факты» дают высказаться о деле Ковалева и коммунистам, и демократам.

«Константин БОРОВОЙ: Я надеюсь, что после этой истории члены правительства не перестанут ходить в баню. Хотя, наверное, еще некоторое время каждый из них, снимая исподнее, будет думать: а правильно ли я поступаю?

Сергей ЮШЕНКОВ: Если то, что обнародовано, соответствует истине, то, конечно,'министр должен подать в отставку. Абсолютно неизвестно, насколько имела место его связь с преступными группировками, но все же, видимо, нужно возбуждать уголовное дело. Но досаду вызывает другое: это стало достоянием гласности не благодаря журналистскому расследованию, а благодаря «сливу» информации.

Борис ФЕДОРОВ: Если Ковалев замешан в каких-то неприличных вещах и тому есть подтверждающие документы, то он должен подать в отставку или его должны уволить независимо от того, связан он с «Монтаж-спецбанком» или нет, речь идет о моральном облике. С моей точки зрения, государственный деятель не имеет права влипать в такие вещи.

Но вся эта история пока загадочна и непонятна. Непонятно, когда начинают уплывать какие-то документы — милиция их почему-то передает в газеты. Я за то, чтобы всех выводить на чистую воду. Но надо, чтобы это было настоящее журналистское расследование. Одно дело, если аморален частный гражданин. Но министр юстиции — это совесть страны.

Станислав ГОВОРУХИН: Все это такая чушь, такая грязь! Худшее, что есть на Западе, мы и взяли. Все это из области падения нравов: и то, что за этим охотятся, и то, что это материал уникальный — и почему должна быть только одна кассета?

Виктор АНПИЛОВ: Пример Ковалева показывает, что класс, который пришел к власти, способен испортить кого угодно. Развелись самые гнусные черты той партийно-хозяйственной номенклатуры, тех лжекоммунистов, которых мы ненавидели еще при социализме.

Владимир ЖИРИНОВСКИЙ: Мало того, что некие господа нагло, без малейшей тени уважения влезли в личную жизнь министра юстиции Ковалева, отсняв некоторые будто бы «компрометирующие» материалы сугубо интимного толка, так они еще и пробуют на этом основании раскрутить кампанию шельмования. Сказалась их привычка бездумно «слизывать» все с Запада. Для «среднего» американца, по большей части патентованного ханжи и лицемера, любое проявление чего-то внебрачного у должностного лица — ужас. Хотя сам этот человек не против самых гнуснейших извращений. Но только для себя. Но нам-то что до этого? Сам материал не говорит ни о чем криминальном. В нем нет НИКАКИХ доказательств пресловутых связей с некой «солнцевской группировкой». Строго говоря, не доказано и то, что отснят именно министр юстиции.

Элла ПАМФИЛОВА: Вызывает отвращение не столько сам Ковалев, сколько те методы, которые против него используют. Думаю, мыться в бане с проститутками — не самый большой грех. Но если это действительно был он и если баня принадлежит какой-то преступной группировке — это очень серьезно. Эта история грязная со всех сторон. Журналистка утверждает, что запись ей передали в МВД, — это еще более противно. В любом случае карьере министра — конец. Но еще не ясно, замнут ли это дело или будут раскручивать его дальше. Все зависит от того, насколько договорятся между собой те могучие стороны, которые сейчас «жрут» друг друга в связи с этой ситуацией».

«ИНАЧЕ ОНА ОТ МЕНЯ УЙДЕТ…»

«Без женщины заря и вечер жизни были бы беспомощны, а ее полдень — без радости». Так писал П. Буаст, говоря о женщине как о существе созидающем, мудром и благородном.

В этом смысле представительниц слабого пола во все века рассматривали поэты и романтики. Более прагматично настроенные средневековые книжники называли ее «покоище змеино, диаволов цвет, без истления злоба, гостиница пагубная, торжище бесовское».

Как только мужчины теряют способность властвовать над женщиной, как только почувствуют, что она стала умнее, проницательнее, тоньше мужчины, они начинают тащить ее на костер, кричать об отсутствии идеала, рыться в историческом прахе, выискивая там «Наталий Долгоруких» или жен декабристов, чтобы потом носиться с этими идеалами, оправдывая свою неспособность жить, любить и понимать образованную современную женщину. А она не хочет быть «Натальей Долгорукой» и тащиться за мужем в ссылку, она хочет быть способной сделать так, чтобы его оставили дома, да еще и наградили.

А посмотрите, что мужчины во все века понимали под идеалом женщины? Кроткая, послушная, верная, во всем мужу покорная, почитающая его как бога и при этом страстная, сексуальная, загадочная, эдакая развращенная девственница, слегка туповатая, чтобы любой представитель мужского пола чувствовал себя рядом с ней гением. Единственное ценное в женщине, по мужским понятиям, это способность любить их, мужчин, единственных и неповторимых. Причем зачастую надо заставить женщину сделать это любым путем. И как правило, чем грубее методы, тем плачевней результат. При «умелом» подходе и «благоприятном» стечении обстоятельств из любой милашки может получиться очаровательная ведьмочка.

Можно подумать, что такая метаморфоза — удел бедных, несостоятельных семей, где огромное количество проблем и вечные финансовые трудности превращают женщину в фурию. Отнюдь. И свидетельством того является история любви одного видного финансового и политического деятеля современности.

Преамбулой их отношений была фраза, сказанная перед свадьбой счастливой невестой: «Я буду принадлежать тебе на сто процентов, если ты меня каждый день будешь раскладывать и каждый день давать деньги». Слегка обескураженный жених попытался смягчить ситуацию и, дабы их отношения не смахивали на отношения клиента и проститутки, выдвинул встречное предложение: «Давай так — я тебя раскладываю в один день, а деньги даю на следующий».

Таким образом женушка заимела гарантированный доход: раз в два дня кругленькую сумму в свободно конвертируемой валюте. Казалось бы, живи да радуйся, но не тут то было. Аппетит, как известно, растет во время еды. И вскоре эта сумма уже не могла покрыть все возрастающих потребностей молодухи. Начались скандалы.

Домашние скандалы — это как раз та вещь, которая даже у богатых способна отбить интерес к жизни. К счастью, для нашего героя — Владимира Брынцалова это всего лишь минутное замешательство. Истинным источником наслаждений и панацеей от всех бед он считает деньги.

«Деньги, — говорит он. — Деньги — самое великое произведение искусства, которое создал человек. Архитектура, изобразительное искусство, музыка, литература — это все глупости для бедных. Это ничто по сравнению с деньгами».

Небольшая справка. Владимир Брынцалов вырос в Черкасске, в очень небогатой семье, где отец был надомным рабочим, а мать прачкой. Их скромное жилище не имело ни туалета, ни умывальника. Юношу такое положение вещей не устраивало, и ведомый здоровой агрессивностью и недюжинными амбициями он устремился наверх. И, как мы видим, весьма преуспел.

Теперь он владеет фарфоровыми, текстильными, мебельными, водочными, фармацевтическими предприятиями по всей России. Кроме того, у Брынцалова имеется многочисленная недвижимость в Швейцарии, Америке и на Лазурном берегу. Стены его дома украшают настоящие художественные раритеты. А его портреты пишут лучшие художники современности. Сон и покой магната, как и полагается, охраняет частная армия.

Возможно, жизненные заповеди Брынцалова и нельзя приблизить к христианским, но называть его сумасшедшим скандалистом тоже не стоит. Вероятнее всего, он и добился многого в жизни только потому, что сконцентрировал в себе новый русский капитализм, воплотившийся в девизах: «Покажи соседу, что ты лучше, чем он», «К дьяволу то, что будет завтра», «Богатые — нормальные, бедные — сумасшедшие».

Так с чего же все начиналось? Сам Брынцалов, поедая рыбью печень в собственном ресторане, мычит: «Если человек желает стать непобедимым, он должен сожрать печень своего врага».

А началось все с диплома горного инженера и вступления в Коммунистическую партию, из которой, однако, в 1980 году он был исключен, поскольку заимел в собственность неплохой дом. Далее Владимир занялся не только весьма доходным, но и хлопотным делом — разведением пчел. Его хватка чувствовалась даже в малом, и к 1987 году он, имея достаточный капитал, открывает кондитерскую. Примерно в то же время в его жизни появляется лучшая подруга дочери — Наташа. Очаровательная бухгалтерша гостиничного управления покоряет сердце будущего миллионера. Обсудив все вышеупомянутые нюансы их будущей совместной жизни, чета направляется в Москву, на поиск удачи.

Сама госпожа Брынцалова позднее рассказывала, что вслед за молодой супружеской парой в Москву направилась и брошенная жена Владимира Алексеевича: «Лидия Тихоновна приезжала к нам в Москву и жила в нашем доме. Мирно сосуществовать, наверное, было не совсем возможно. Хотя я со своей стороны делала все для этого. Приглашала ее за стол. Мне неприятно вспоминать ее поведение».

Женские разборки настоящей и экс-жены миллионера ничем не отличались от обычных: от забрасывания разлучницы помидорами до заламывания рук и таскания отставной жены за волосы и тыканья ее носом в газовую конфорку с угрозами: попробуй только помешать нашему счастью! Но бывшая все никак не унималась, угрожая самоубийством, не давая развода, убеждая в перспективе стать рогоносцем (ведь разница-то в 20 лет!) или вообще брошенным.

Но Владимир Алексеевич хорошо понимал, чем можно удержать молодую красотку. Этим приворотным зельем были деньги, и он их добыл.

Обстановка в стране нашептывала Брынцалову: «Иди и возьми!» И он не упустил свой шанс. Во время преобразования некоторых государственных предприятий в акционерные общества, Владимир, используя политику то кнута, то пряника, убеждал рабочих продать ему «купоны». Экономическая безграмотность населения была Брынцалову только на руку: рабочие с удовольствием продавали ему акции, совершенно не представляя их ценности. Владимир Брынцалов обладает мертвой хваткой бультерьера и нюхом породистой ищейки: если ему что-то нужно, найдет это и обязательно заимеет в собственность. «Я — цивилизованный бандит», — чистосердечно признается миллионер.

Он гордится собой и своей фирмой. Тыча пальцем в железный забор вокруг здания, где она размещается, Брынцалов говорит: «За ним начинается хаос, начинается дерьмо. Снаружи еще долго не будет такого же порядка, как здесь, внутри». Даже выходя за пределы дома или офиса, Брынцалов не покидает своего мира крокодиловых ботинок за 5 тысяч долларов, армады «мерседесов», часов за 1,2 миллиона долларов. Он отменяет встречи с медицинскими работниками только потому, что «они тут все нищие, лучше я пойду за покупками». Он ворчит на продавца в часовом магазине за то, что там нет часов за полмиллиона долларов. Но раз уж зашел, покупает за 40 тысяч долларов — для сотрудника.

В его офисе чисто, как в реанимации. Штат уборщиц постоянно натирает мраморные полы, туалеты благоухают. В лучших традициях Саддама Хусейна везде висят его фотографии: «…чтобы они здесь не забывали, кому все это принадлежит до последнего гвоздя». А они и не забывают, тем более, что Брынцалова, с его оригинальной манерой общения, не очень-то и забудешь.

Пролетая по коридорам, он кричит женщине в сером костюме: «Вы выглядите дерьмово, дать вам взаймы?» «Как дела?» — спрашивает он у следующей сотрудницы. — «Не важно, жду зарплаты». — «Радуйся, что у тебя есть работа, — отвечает он. — Деньги когда-нибудь будут, ха, ха, ха!»

Вот такой веселый парень получается. От его громового смеха и ледяных голубых глаз хочется забиться в угол, начиная понимать, что чувствует кролик, находясь в двух шагах от пасти удава.

В мире Брынцалова все имеет свой денежный эквивалент: машина, женщина, ребенок и даже кресло президента.

Тысячу раз был прав Джек Лондон, говоря: «Жизнь всегда дает человеку меньше, чем он от нее требует…» В какой-то момент Владимир понимает, что деньги могут сделать человека счастливым, но не всемогущим. И он начинает новый проект — на сей раз это политика.

Вскоре в его портмоне, потеснив кредитные карточки, удобно располагается пластиковый чип, свидетельствующий о том, что Владимир Брынцалов — член российского парламента. Однако это не предел мечтаний, это только трамплин для прыжка в кресло президента. Зачем это ему? Зачем эта лишняя головная боль, когда и так всего в достатке? «От голода по власти», — поясняет Брынцалов.

Брынцалов разрабатывает свой собственный рецепт для процветания страны. В его утопическом государстве — гибриде капитализма и социализма — богатые не платят налоги, а бедные обеспечены по гроб жизни. Если этого будет не достаточно, можно реализовать запасной план: можно распродать Россию остальному миру — кусок за куском.

Кроме программы, для того чтобы попасть в список претендентов на президентское кресло, необходимо выполнить еще одно условие: собрать миллион подписей. Для Брынцалова это сущая безделица. Он отдает приказание своим работникам, количество которых исчисляется тысячами, чтобы каждый собрал определенное число подписей, кто не справится — тот уволен.

Брынцалов агрессивен во всем. В политике он похож на монстра капитализма, выдуманного стратегами КГБ во времена холодной войны. Но как бы то ни было, он вступил в борьбу за президентское кресло. Одним из моментов его предвыборной кампании было создание рекламного ролика. Во время съемок госпожа Брынцалова не преминула блеснуть своими потрясающими способностями в устраивании роскошных скандалов. На сей раз она потребовала гонорар за участие в проекте, на что получила решительный отказ мужа. Спор, как и водится, закончился слезами, и госпожа Брынцалова демонстративно Покинула зал. Разъяренный же миллионер, яростно молотя по мячику, рычал: «Я ее вытащил из халупы, где не было даже дивана, а теперь — полюбуйтесь! Когда нет мозгов, ничем уже не поможешь».

«…Чересчур хорошая жизнь часто портит характер так же, как чересчур обильная еда портит желудок..» К этим словам Ч. Диккенса можно еще добавить, что не только чересчур хорошая, а и совершенно праздная. А отсюда и беды богатых женщин — они не знают чем заняться.

ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ

Кто пьет из единой чаши

Любовь и ревность вместе, —

Тот неизбежно выпьет

Красный напиток мести.

Максим Горький написал эти строки много десятилетий тому назад. Однако и по сей день жизнь подтверждает их правоту. Любовь и месть (и даже смерть) очень часто идут рука об руку.

Когда чета Байковичей, Валерий — владелец магазина «Океан», его жена Людмила — директор крупнейшего не только в Екатеринбурге, но и на всем Урале, ювелирного магазина «Бриллиант» и их красавица дочь Белла садились в самолет, чтобы как обычно отдохнуть в Эмиратах, они не знали, что судьба уже подготовила для них страшное испытание.

В этом самом самолете Белла и познакомилась с молодым, без вредных привычек, симпатичным парнем, да к тому же еще и преуспевающим бизнесменом Олегом Бушмановым.

Мама девушки пришла от парня в восторг. Олег воспринял это как зеленый свет для сближения с дочерью. В Эмиратах, пользуясь лояльным отношением со стороны родителей, он устроил несколько своеобразную культурную программу их дочери.

Встречи продолжились и по возвращении в Екатеринбург: совместные посещения дорогих спортивных клубов, частые обеды дома у Олега.

Белла была девушкой не только красивой, но и умной. По наследству от мамы и бабушки ей передался ювелирный талант. Она определяла ценность камушков на глаз. Зная это, Олег решил сделать любимой подарок: он заказал ювелиру колье с бриллиантом. Мама и дочь оценили подарок по достоинству. Вопрос «откуда у него деньги на такой подарок?» даже не ставился. Олег работал в екатеринбургском филиале корпорации «Ява», которая одних только окорочков продавала по 150 тонн в неделю.

К папе молодой человек тоже нашел подход. Директору магазина «Океан» явно импонировало предпочтение Олегом рыбы мясу.

Подарки Бушманов делать любил. И это были не банальные коробочки конфет, а что-нибудь вроде замены паркета в квартире Байковичей. О серьезности намерений Олега говорило и то, что он завел собственный шкаф в квартире Беллы, который удивительным образом гармонировал с общим интерьером отремонтированной накануне квартиры молодой женщины.

Его джип все дольше и дольше задерживался у ее подъезда.

Однако вскоре идиллии пришел конец.

А началось все со звонка, раздавшегося в магазине «Бриллиант». Белла подошла к телефону.

— С тобой говорит Светлана Язева. Если ты немедленно не отстанешь от Олега, я тебя завтра же уволю!..

Кто такая Светлана Язева, догадаться было не трудно, — она дочь главы корпорации «Ява» Валерия Язева, одного из самых могущественных и влиятельных людей города.

Уволить, конечно, она бы ее не смогла, однако разобраться следовало. И Белла попыталась выяснить мотивы этого звонка у Олега. Он очень быстро успокоил девушку, поклялся в вечной любви. А Света — это так, ошибка молодости.

На следующий день «ошибка» заявилась прямо в магазин «Бриллиант», чтобы провести личную беседу с местной «драгоценностью». К слову сказать, сторонний наблюдатель был бы просто шокирован непостоянством вкусов любвеобильного парня — настолько девушки отличались друг от друга.

Увидев живот визитерши, Белла сразу поняла, что у них с Олегом все гораздо серьезней, чем он об этом говорил.

Хуже всего, что и Белла ожидала прибавления.

Узнав о сложившейся ситуации, отец девушки пригласил к себе будущего папашу и недвусмысленно намекнул, что ребенок сейчас совершенно некстати. Олег вел себя тихо, как и подобает провинившемуся, но просить Беллу избавиться от ребенка отказался наотрез, мотивировав это тем, что он не хочет обидеть их дочь. Родительское сердце дрогнуло. Да и сама Белла категорически отказалась от аборта. Между тем на семейном совете, при обсуждении этой проблемы Олег не проронил ни слова. «Не думала, что он такой», — сказала тогда Белла, однако очень быстро забыла об этом, простила любимого.

Райское затишье длилось еще около месяца. Затем начался ад. Бушманов опять стал разрываться между двух огней. Неделю там, две недели здесь. Светлана возобновила звонки, она не давала покоя Белле, угрожая по телефону. Причем угрозы были не шуточные. И пропускать их мимо ушей не следовало. Света стала опасной соперницей.

Олег и вовсе обнаглел. Его поведение не умещалось ни в какие рамки. Белла же готова была простить ему все.

Он мог позвонить и пообещать, что приедет, а сам пропадал на день или два. Девушка неизменно ждала его, прихорашивалась, готовилась. Казалось, она уже привыкла к вечному ожиданию то звонков Олега, то угроз Светы, но главное — она ждала ребенка. Шторы в ее комнате не поднимались, окна не открывались — она боялась, что угрозы станут реальностью.

А между тем судьба нанесла ей следующий удар — и это был не просто булыжник в окно. Совершенно случайно, как бы подталкиваемая внутренним чувством тревоги, она заглянула в паспорт Олега и нашла там свеженький штамп загса. Оказывается, предыдущее его исчезновение не было праздным времяпрепровождением.

Но, несмотря ни на что, Белла осталась девушкой гордой. Сама она никогда не пыталась ни найти Олега, ни выяснить отношения со Светланой, но при этом всегда была готова открыть ему дверь.

Света же продолжала войну. Она то звонила, то била джип любимого своим джипом, если застигала его у подъезда Беллы.

Примечательно, что влиятельные отцы семейств, соседи по дому, ни разу ни снизошли до беседы друг с другом, хотя проблема возникла в обоих семьях. Здесь взяли верх глупые амбиции: негоже хозяину корпорации «Ява» водить даже соседские отношения с каким-то владельцем магазина «Океан».

Байкович предпочел поговорить по-мужски с самим виновником. Он поставил Олега перед выбором: либо Белла, либо корпорация «Ява», идущая паровозиком за Светой Язевой.

Олег клятвенно заверил отца Беллы, что ждать осталось совсем не много, он закончит дела с Язевым и уйдет от Светы, интерес к которой был чисто экономическим. Интересно, а что говорил он Свете о своем интересе к Белле?

А тут еще у Олега нашлись какие-то непонятные болезни, вылечить которые можно было только в Нижнем Тагиле у какой-то бабки. К слову сказать, Нижний Тагил славится не столько своими бабушками-знахарками, сколько мощной криминальной группировкой, которая ведет чуть ли не войну за влияние во всем Урало-Сибирском регионе.

В одну из таких «оздоровительных» поездок Олег взял Беллу. Вояж оставил весьма тягостное впечатление у девушки.

Как оказалось, утонченной натуре Олега вовсе не чужд романтизм общения с практически уголовной средой — там он чувствовал себя в своей тарелке. (Может быть, сказалось личное уголовное прошлое?) В общем, толстые загривки с мощными цепями не произвели на Беллу впечатления, а Бушманов, поправив здоровье, принялся за старые «метания».

Обе женщины переживали такую вопиющую беспринципность возлюбленного по-разному, однако получили один результат — у обеих пропало молоко. Валерий Байкович окончательно разуверившись в порядочности Олега, наотрез отказался признавать в нем не то что отца внучки Кристины, но и приличного человека вообще. Да к тому же он здорово обиделся на то, что внучку назвали не Софой, а почему-то Кристиной. (В свое время он настоял на том, чтобы дочку назвали именно Беллой, в честь лермонтовской героини.)

Говорят, рождение ребенка делает женщину мягче, добрее. Может быть. Но наш случай этого не подтверждает. Света продолжала прогуливаться под окнами Беллы — теперь уже с коляской. Она регулярно звонила — чтобы сообщить, за сколько именно сможет ее «закопать».

Белла снова зашторила окна… Развязка близилась.

Как-то во время ужина в ресторане у Беллы зазвонил сотовый телефон. Это была Света. После недолгого разговора, девушка положили трубку и огорошила присутствующих там родителей: «Света сказала, чтобы я забирала своего Олега вместе с вещами».

Однако уже через пару дней наследница «Явы» вновь позвонила со старыми угрозами. Терпение Беллы кончилось, и она объявила Олегу, что в следующий раз она примет его только насовсем и с вещами.

Еще через несколько дней Бушманов позвонил Белле и сообщил, что во второй половине дня переберется к ней окончательно. Белла отменила все встречи, сделала прическу, привела себя в порядок — она ждала Олега.

Верный своим привычкам, Олег не появился до самого вечера, ограничился звонком: мол, вещи привезут сегодня, а он будет следом, буквально завтра.

На следующий день весь дом был взбудоражен неистовым криком Кристины. На звонки в дверь Белла не реагировала. Обеспокоенная няня сообщила обо всем матери Беллы.

Приехавшие тут же Байкович с Бушмановым взломали дверь… Беллы в квартире не оказалось. На просьбу Байковича позвонить по сотовому телефону Олега, чтобы вызвать оперативников, последний замялся — мол, барахлит он у меня…

Взбешенный Байкович после прибытия опергруппы обвиняет во всем Олега — и на него надели наручники. Однако в милиции Бушманов провел только одну ночь. Утром его отпустили и тут же установили наблюдение за одним из подозреваемых, Буньковым.

Валерий Байкович предпринял собственные попытки разыскать дочь и обратился за помощью к женщине-экстрасенсу. Та заявила без обиняков: «Даже не надейтесь».

А в это время рассерженные Светлана и ее мама пытались вызволить Олега из отделения милиции, они еще не знали, что он давно на свободе и далеко отсюда.

По информации задержанного Бунькова, труп Беллы нашли закопанным на полигоне. И зять депутата Госдумы РФ, главы корпорации «Ява» был обвинен в умышленном убийстве. Правда, непонятно, как заказчик или непосредственный исполнитель.

Сбылись угрозы Светланы, хотя, конечно, они могли быть сказаны в сердцах, и совсем не имелся в виду летальный исход. Скорее всего, она не собиралась никого нанимать, а убийцы нашли ее сами. И Светлана не смогла отказаться от заманчивого предложения.

А если это сделал Бушманов, то что толкнуло его на убийство любимой, матери своего ребенка? А он ее, похоже, действительно любил. Когда однажды Олег увидел Беллу в компании другого парня, то моментально покрылся густой краской. Кровь к лицу просто так не приливает — это ревность.

И Белла любила его. Это признают все, даже органы, расследовавшие убийство.

Так как же это произошло? Возможно, виной всему стала гордость Беллы, которая вынудила Олега сделать выбор: деньги или любовь… А может быть и нет.

Друзья, знакомые, родители отмечают крайнюю осторожность Беллы — она никогда ни открывала дверь квартиры, пока не убедится, что там действительно свои.

В тот злополучный вечер она открыла дверь после звонка по домофону. Она ждала, что привезут вещи Олега и, возможно, ждала его самого, иначе вряд ли открыла бы дверь совершенно посторонним людям, среди которых, возможно, был и Олег. Но его присутствие на месте преступления не доказано. Сумку она узнала, какязевскую. Поклажа была слишком большая и тяжелая, поэтому Белла попросила незнакомцев внести вещи в комнату.

Попав в помещение, наемники начали действовать: связали девушку, бросили на кровать и стали душить. Уже бездыханное тело положили в сумку, забрали из квартиры ценные вещи, в том числе и подаренное Бушмановым колье, и ушли.

Хоронили Беллу чуть ли не всем городом. На могиле выбили ее девичью фамилию (в последние годы она носила фамилию первого мужа).

Отец был безутешен. Он, избитый в начале девяностых бандитами за неповиновение, ожидал нападения в области бизнеса, а не вот так — исподтишка. Он и не подозревал, насколько сложными были отношения его дочери с Бушмановым. У Валерия Байковича осталась последняя радость в жизни — внучка Кристина, которой он дорожит больше всего на свете. Насчет отца Кристины Байкович двух мнений не имеет: этот человек навеки вычеркнут из его жизни.

На фоне этой человеческой драмы не теряли хладнокровия только сыщики — они продолжали раскручивать дело. И вскоре в Каменск-Уральском арестовывают подельщика Бунькова — Исханова, в прошлом спецназовца. Исханов одно время работал охранником в фирме, тесно сотрудничавшей с корпорацией «Ява», тогда же он охранял самого Валерия Язева.

Быстрому раскрытию этого дела способствовало и то, что сыщики твердо решили, что здесь нет никакой политики, и никакого депутата Язева, а есть только чистая уголовщина. Возьмись они за версию, по которой бы рассматривалась причастность к убийству знатного семейства, следствие превратилось бы в бесконечное блуждание впотьмах.

Язев контролирует в городе все. Не без его подачи местный телеканал превратил это убийство в банальный грабеж с летальным исходом. Журналисты все понимали, однако ничего поделать не могли. В то же время телеканалы, контролируемые губернатором Эдуардом Росселем, величали Олега Бушманова не иначе как «зять Валерия Язева».

Сам Язев поспешил откреститься от участия в войне между дочерью и Беллой Немыкиной — мол, я и представления не имел, что все так серьезно. И дал понять, что в этой истории для него нет роли.

В итоге он и его дочь прошли по делу всего лишь как свидетели. А его пресс-служба заявила, что обе семьи пострадали одинаково.

Бушманов скрылся и, судя по всему, надолго — имея аптеку в Эмиратах, можно не очень-то беспокоиться о деньгах. С Буньковым и Исхановым суд разберется без него.

Байковичи решили сменить место жительства, чтобы избавить себя от тяжелых воспоминаний. Кристина будет расти далеко от города гибели ее матери.

Белла для всех останется красавицей, с огромными улыбающимися глазами и царской осанкой…

СВОЕНРАВНЫЙ ХАРАКТЕР ГАЛИНЫ БРЕЖНЕВОЙ

«Во времена расцвета страна рождает певцов и героев. Во времена упадка — пыль и много начальства». Это замечание Константина Паустовского удивительно точно отражает положение вещей во время, получившее название «застойного».

Это было наше время, мы в нем рождались, росли, мужали, глядя на одетых исключительно в черное вельможных сановников, периодически вещавших с трибуны: «Пленум единогласно избрал Генеральным секретарем ЦК КПСС товарища Брежнева Леонида Ильича». После этого по сценарию должны были начинаться бурные аплодисменты. И они начинались, переходили в овацию, по залу раскатывалось дружное: «Ура! Ура! Слава! Слава!..» Так продолжалось ровно до тех пор, пока властная рука оратора не делала красноречивого жеста, означающего «Довольно, садитесь!»

После этого на трибуну выходил сам оратор — Брежнев — и зачитывал состав Политбюро и Секретариата ЦК (свое имя он называл неизменно первым, остальные же — по алфавиту).

Несмотря на пятнадцатилетнее старание, которое предпринимала наша пропаганда для создания культа Брежнева — «великого ленинца», «великого борца за мир», «великого теоретика», культ Брежнева так и не вошел в сознание советских людей, относившихся к нему с равнодушием, перешедшим в последние годы его жизни в плохо скрываемое пренебрежение.

Перед самой смертью, 7 ноября 1982 года, он последний раз поднялся на трибуну ленинского Мавзолея. Его беспомощное тело поддерживали с обеих сторон помощники. Однако у старика еще хватило сил простоять там несколько часов, держа в приветственном жесте руку. Лицо вождя отекло, мускулы окаменели, даже десятиградусный мороз казался для него невыносимым. Это был не обычный парад — это было прощание. Прощание со всем, чем он с таким наслаждением владел долгие годы.

Пройдет всего несколько дней — и Юрий Владимирович Андропов проведет траурный митинг у гроба усопшего вождя. Леонида Ильича похоронят у Кремлевской стены, между Мавзолеем и могилой Сталина. Именно с ним Брежнев впервые поднялся на Мавзолей, правда, тогда от народа его отделяли широкие спины вождей первого ранга. Затем пришел черед Хрущева — прослужив ему верой и правдой до осени 1964 года, Брежнев не без помощи интриг сменил Никиту Сергеевича на высоком посту.

Из своей свиты — Политбюро — полностью Брежнев доверял только Андропову, особенно это стало заметно к старости, когда уже была утрачена острота ума и нюх на политическую интригу явно притупился. В это время Юрий Владимирович должен был оберегать трон от потенциальных захватчиков. На какое-то время служба высокопоставленного стража действительно внесла покой в жизнь вождя, однако агония последнего года была страшной. Андропов превратился в беспощадного врага, а у Брежнева уже не осталось сил, чтобы защитить друзей, соратников, семью.

Наиболее одиозной фигурой в его семействе была дочь Галина. Это необузданное, взбалмошное создание иногда своим поведением просто пугало отца.

Еще в школе она отличалась дерзостью и строптивостью. Ее совершенно не занимала политическая карьера отца, ее вообще мало что занимало по-настоящему.

Учась в Кишиневском университете, Галина наотрез отказалась вступить в комсомол. И тогдашний первый секретарь ЦК Молдавии Л. Брежнев просил ее однокурсниц, чтобы те оказали влияние на непутевую дочь. Однако комсомольская работа Галину совершенно не прельщала. Уже тогда у нее проснулся интерес к мужчинам.

Первый ее брак случился в 1951 году, весьма соответствующим ее характеру образом. Галина сбежала, бросив университет, с молодым силачом-акробатом Евгением Милаевым. Вернулась она домой только через год с маленькой дочкой на руках. Евгений запросто мог удержать на себе пирамиду из десятка людей, однако справиться с взбалмошной женушкой не смог. Через восемь лет, вымотанные бесконечными ссорами, они развелись. К чести четы Брежневых надо сказать, что они сумели сохранить добрые отношения с отцом внучки, и судя по тому, как быстро тот сделал карьеру, их общение не ограничивалось открытками к празднику. Евгений Милаев оставил сцену, затем на него как из рога изобилия посыпались звания: сначала заслуженный артист РСФСР, затем народный артист Советского Союза, далее Герой Социалистического Труда и, наконец, директор Московского цирка на проспекте Вернадского.

Разрыв с первым мужем был перенесен Галиной без истерик. Муж ушел, но цирк остался. И остались влиятельные друзья. При непосредственном участии начальника управления всех цирков страны Анатолия Колеватова Галина под видом гримерши преспокойненько путешествовала по всему миру с различными цирками. Конечно, никто не знал, кто есть на самом деле эта скромная гримерша.

В 1960 году, когда Брежнев стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР, он рискнул взять с собой в официальную поездку не только жену, но и дочь, которой к тому времени исполнилось тридцать два года. После он об этом пожалел. Галина шокировала публику не только своим поведением, но и туалетами. Пресса смаковала инцидент по всем статьям. Больше Брежнев не рисковал.

К 35 годам Галина созрела для очередного брака. На сей раз избранником стал 20-летний Игорь Кио (сын Эмиля Кио). Их роман был крайне быстротечным. Повстречавшись совсем немного, они решили пожениться. Воплотить это решение в жизнь Галине хотелось немедленно. Поэтому она потребовала срочно оформить их отношения в ближайшем загсе какого-то южного курорта. Поначалу служащая отнекивалась, мотивируя отказ тем, что в СССР немедленная регистрация невозможна, молодожены должны ждать своей очереди как минимум месяц. Однако грубое и напористое поведение дочери Брежнева не оставило ей выбора. И брак был зарегистрирован. Впоследствии ни в чем не виноватая женщина пострадает в этой истории больше всех. Ее не только снимут с должности, но и накажут судом за служебное нарушение.

Когда известие об очередной выходке дочери достигло Брежнева, он был вне себя. И вскоре на виллу к счастливым молодоженам прибыли «гости». Несколько крепких ребят предложили Галине немедленно вернуться в Москву, а Игорю в местном отделении милиции выдали новенький паспорт без каких-либо пометок о браке. Что случилось с зарегистрировавшей их работницей загса, сказано выше.

Конечно, такую дочь надо было держать в строгости. Ни о какой отдельной квартире не могло идти и речи. Жить она должна была с отцом и матерью, работать и даже вести научную работу.

Научная ее карьера закончилась защитой диссертации и получением степени кандидата филологических наук. И в этом нет ничего удивительного, страсть к литературе у нее наследственная — через несколько лет Брежнев получит Ленинскую премию за блестящие достижения в области литературы.

Разлука с Игорем Кио не заставила Галину впасть в уныние. Вскоре она заводит роман с подполковником милиции Чурбано-вым, который, правда, был на 7 лет младше ее, женат и имел двоих детей. Однако жажда влиться в семью Брежневых победила — и он стал третьим зятем Леонида Ильича. Брежнев был тихо счастлив — ну, этот-то сумеет обуздать строптивицу!

В качестве свадебного подарка он преподнес молодоженам отдельную квартиру в Москве, собственную дачу и, конечно же, умопомрачительно быструю карьеру для зятя. Судите сами: в 1970 году — он один из руководителей Политотдела МВД СССР, в 1977 году — уже заместитель, в 1980 году — первый заместитель министра внутренних дел СССР. Чурбанов из подполковника вырос до генерал-лейтенанта, обладал широкими полномочиями. Однако жена совершенно ни во что его не ставила. Она продолжала заводить себе новых друзей.

На сей раз в ее фавориты попал двадцатидевятилетний цыган с серо-зелеными глазами, изысканными манерами и хорошим вкусом. Это был Борис Буряце. Он закончил отделение музыкальной комедии ГИТИСа и имел весьма неплохие певческие данные. Одевался он всегда исключительно в джинсы и джинсовую шляпу. Неизменным атрибутом его внешнего вида была толстая крученая золотая цепь на шее и перстень с огромным бриллиантом на безымянном пальце. На пляже он появлялся, как правило, в компании своих знакомых или младшего брата Михаила — не очень умного, но чертовски красивого кареглазого юноши. Принимая воздушные ванны, Борис развлекал себя либо чтением, либо игрой в карты.

Несмотря на устроенное Галиной в его номере гастрономическое изобилие (черная икра, раки, виноград и т. д.), он не излишествовал, пил только шампанское и никогда не напивался. Сама Галина изредка навещала его, приезжая на белой «Волге».

К этому времени она уже превратилась в грузную женщину. Дочь Брежнева была довольно высокого роста, и ее даже отдаленно нельзя было назвать красавицей. Грубые черты лица, темные волосы, густые отцовские брови. Но несмотря на почтенный возраст (она к тому времени уже стала бабушкой), эта особа никак не могла успокоиться.

По словам Бориса, их отношения начались очень давно, но несмотря на их длительность, вряд ли юноша любил Галину. Она в свою очередь, похоже, была влюблена в него. Галина закатывала любовнику постоянные сцены ревности, причем поводом для них могла служить любая мелочь. Она требовала от него полного повиновения и подчинения. Об устройстве личной жизни Бориса не могло быть и речи, он практически стал ее собственностью.

Живший вместе с ним брат едва выносил это заточение в шикарном номере люкс. Его обуревали нормальные человеческие желания: послушать музыку, познакомиться с девочками. От отчаяния он пил и начинал ругать явно ненавистную ему «мадам».

Борис был намного умнее, хитрее, тоньше и дальновиднее своего брата. Он прекрасно понимал все перспективы общения с Галиной и не хотел упустить свой шанс.

Галина часто напивалась у них в номере и тогда начинала поносить своего мужа, называть родителей «двумя одуванчиками». Но при всем при этом ее восхищала их преданность друг другу, иногда она говорила об отце.

Очень сильно раздражало Галину, когда Борис напоминал ей, что пора уезжать. Она закатывала истерики и позволяла себе весьма не литературные выражения.

В Москве Буряце жил припеваючи. Он давно уже забыл скромную комнатку в чужой квартире и службу в цыганском театре «Ромен». Теперь в его распоряжении была шикарная кооперативная квартира и место артиста в Большом театре.

И совершенно не важно, что на сцену он выходил крайне редко. Галина Брежнева своим покровительством делала его влиятельным человеком. Помимо этого, Борис имел экономические связи с подпольным миром Москвы, ему покровительствовала жена румынского посла, по национальности тоже цыганка. В общем, парень был обласкан судьбой со всех сторон.

Квартира Буряце часто служила местом встреч друзей Галины, ставших и его друзьями. Частым гостем здесь был и Ю. К Соколов — директор Елисеевского магазина.

Веселье часто затягивалось за полночь, и Галина оставалась ночевать там же. Утром, небрежно одевшись, она шла в ближайшую парикмахерскую. Зная это, московским управлением туда были направлены первоклассные мастера.

Само собой разумеется, что то, о чем знала чуть ли не вся Москва, было известно и Юрию Чурбанову. Безусловно, главный милиционер знал о Борисе Буряце все. Однако ничего радикального он предпринимать не стал. Правда, Бориса несколько раз избили неизвестные, но по существу это ничего не изменило. Чурбанов прекрасно понимал, что Галина — это золотой ключик от его карьеры, потерять ее — значит лишиться благосклонности отца, а этого он допустить не мог.

Любовная связь Галины и Бориса породила множество слухов. Одним из них является «воспоминание» Стэнли Лаудана. В своей книге он рассказывает о том, как, якобы разоткровенничавшись, Борис поведал ему свою самую сокровенную мечту — уехать на Запад. Он жаловался на судьбу и сетовал на то, что он самый банальный альфонс, затем он якобы раскрыл все карты План оказался прост как все гениальное. Несколько уроков эстрадного мастерства, и он «поп-звезда». Далее работа в каком-нибудь ансамбле турне за границу и… Все это слабо похоже на правду, хотя никто не может сказать наверняка.

Молодые люди были не единственной страстью Галины Не меньше, чем юные тела, ее взгляд ласкал и душу радовал холодный блеск бриллиантов. Она была в курсе всех ювелирных новинок города. Расплачивалась Галина чаще деньгами, но случалось ей и писать расписки. Обычно деньги у нее водились и не маленькие Субсидировали ее существование то отец, то муж. Работая в Министерстве иностранных дел, Галина оказывала всевозможные услуги частным лицам, обращавшимся к ней по поводу уголовных преследований или продвижения в карьере. Много она могла уладить сама, но иногда приходилось подключать отца или мужа. Услуги, конечно, не были бесплатными.

Не брезговали Галина и ее подруга Наталья Щелокова (жена министра внутренних дел) и вульгарной спекуляцией бриллиантами. Благо, время было благоприятное: в 70-е, 80-е годы наблюдалось неоднократное повышение цен на ювелирные изделия, и возможность узнан» о предстоящем повышении цен тоже, естественно, была. Далее — обычный алгоритм действия спекулянтов: за несколько дней до повышения цен Галина с подругой скупали огромные партии дорогих ювелирных товаров, затем выставляли их в том же магазине, но уже по новой, более высокой цене. Таким образом, деньги возвращались с процентами.

Роскошная, полукриминальная жизнь, которую вела Галина, никого особенно не возмущала, тогда так поступали практически все чиновники, занимающие более или менее приличные посты.

Однако событиям 1981 года суждено было повернуть жизнь в другую сторону.

Началось все с проведения советским цирком своего праздника. Галина Брежнева, Наталья Щелокова и артистка Лариса Пашкова нарядились на прием в самые лучшие свои бриллианты. Однако перещеголяла всех семидесятилетняя дрессировщица Ирина Бугримова. Бриллианты из ее фамильной коллекции были просто фантастически красивы — многие из них находились на специальном учете.

Как известно, история всех крупных коллекций драгоценностей рано или поздно свидетельствует о их похищении. Эта тема, взятая их реальной жизни, успешно кочует по страницам романов, возбуждая воображение читателей невероятной хитроумностью похитителей и ловкостью сыщиков.

Одним из довольно громких дел в советской уголовной хронике стало дело о похищении коллекции драгоценностей Давида Ойстраха. Пострадала от похитителей и коллекция драгоценностей и редких картин, принадлежавшая некогда Алексею Толстому, а затем перешедшая во владение к его жене Людмиле. А произошло это после того, как на приеме в румынском посольстве она рискнула показаться с редкой по красоте французской брошью с огромным бриллиантом. Через несколько дней в ее квартиру вошли трое грабителей представились работниками литературного музея и связав вдову и домработницу профессионально очистили квартиру. К счастью, это дело удалось раскрыть, однако многие драгоценности были уже распроданы, но кое-что удалось вернуть вдове. Французская брошь найдена не была.

Подобные дела в те времена особенно не афишировались О них мы узнаем только сейчас, и то имея весьма отрывочные сведения.

Не обошла участь сия и Бугримову. В канун нового 1982 года к ее дому подъехала машина. Прилично одетые люди попросили у дежурного по подъезду разрешения оставить подарок для любимой артистки Несмотря на то что ее самой дома не было, привыкший к странностям поклонников дежурный пропустил незнакомцев.

Посетители, однако, подозрительно долго не возвращались. Тогда дежурный решил сам проверить в чем дело. Поднявшись на этаж, где жила дрессировщица, он заметил оставленную у дверей елку и незапертый «черный ход». Дежурный незамедлительно вызвал опергруппу. Подошедшая вскоре Бугримова подтвердила, что все вещи на месте, кроме коллекции. Было очевидно: работу провели высококлассные специалисты, сумевшие проникнуть в квартиру, отключить сигнализацию, забрать коллекцию — и все это в кратчайшее время. Единственной их ошибкой было то, что они взяли именно коллекцию Бугримовой — коллекция имела столь высокую художественную ценность, что продать ее в стране было невозможно.

Оперативники установили свои посты во всех международных аэропортах и вскоре задержали гражданина, в одежде которого нашли три крупных бриллианта из разыскиваемой коллекции. Далее последовал арест всей банды.

Следственная группа действовала быстро, раскручивая все новые и новые связи бандитов. Одна из нитей привела их к Борису Буряце. Обыск, проведенный у него в квартире, укрепил подозрения следователей. Узнавший о сложившейся ситуации Юрий Чурбанов и пальцем не пошевелил, чтобы спасти «друга» жены, оно и понятно.

Сам Буряне не очень то беспокоился — привыкший при помощи Галины выходить из любых неприятностей незапятнанным, он облачась в дорогущую норковую шубу и норковые сапоги, направился в Лефортово, в следственное управление КГБ.

Допрос имел для Бориса печальный результат — его объявили арестованным. Борис тут же бросился искать защиты у Галины. Однако та была настолько возмущена, что даже не нашла что ему ответить. Разумеется, взятие под стажу Бориса повлекло за собой частое упоминание в протоколах имен Галины Брежневой и ее близких подруг (Щелоковой и Колеватовой), а их можно было вызвать на допрос только с санкции прокурора.

Непосредственным контролем за всеми этими событиями занимался первый заместитель председателя КГБ генерал С. Цвигун (свояк Брежнева). Он, по поручению Андропова, попытался обсудить сложившуюся ситуацию с Сусловым. Результатом этой беседы стало принятие Цвигуном ампулы с цианистым калием После его смерти газеты напечатали необычный некролог: под ним не стояли привычные ПОДПИСИ Брежнева, Суслова и т. д., а имелись подписи ставших широко известными в будущем Андропова, Горбачева. Устинова, Черненко.

Через несколько дней, не выдержав напряжения январских событий, от инсульта умер Суслов.

В то время, как тело Суслова предавалось земле, произошел арест Колеватова.

Москву будоражили слухи. Однако информация по делу Бориса держалась в строгой секретности, и никто не мог хоть вполуха или вполглаза узнать, что же происходит. Подогретые слухами иностранные корреспонденты хотели было получить фотографию Галины Брежневой, однако добыть им удалось только фото всей семьи.

Галину перевели на работу в архив МИДа и таким образом спрятали от глаз назойливых корреспондентов.

Вскоре после этих событий арестовали Соколова. При обыске на квартире и на даче было обнаружено огромное количество драгоценностей, полусгнивших упаковок с денежными купюрами.

Несмотря на то что в это время Брежнев еще был жив, арестам подверглись и некоторые его друзья. Андропов таким образом окончательно скомпрометировал клан Брежнева и открыл себе путь к власти.

И без того расшатанная нервная система Галины начинала сдавать. На похоронах отца к ней были приставлены охранники, призванные усмирить ее в случае очередных эксцентричных выходок.

За время своего недолгого правления Андропову удалось завершить большинство начатых ранее дел. Результатом явились расстрел Соколова, заключение Колеватова под стражу на 15 лет, присуждение 5 лет тюрьмы Борису Буряце. Пока он сидел, его персона обросла новыми слухами: то он якобы отравился, то умер во время какой-то банальной операции. На самом же деле бывший тенор по истечении срока благополучно вышел на свободу и сразу же окунулся в общественную жизнь театральной Москвы. Галина Брежнева в списке его визитов не значилась.

Против Щелокова было возбуждено уголовное дело, он был исключен из ЦК КПСС. Его жена, не выдержав всего этого, покончила с собой.

Смерть Андропова принесла всем временное облегчение. По ходатайству Черненко следствие против Щелокова было закрыто и он получил пост в Министерстве обороны СССР.

Галина Брежнева вышла «из подполья» и в 1984 году присутствовала даже на приеме в Кремле в честь 8 Марта. Громыко выхлопотал для нее персональную пенсию, так как работать она уже не могла. Когда же власть больного Черненко начала слабеть, КГБ возобновил дела, заведенные на многих влиятельных людей, в том числе и на бывшего министра внутренних дел.

Он, узнав об этом, надел парадную форму и застрелился.

После смерти Черненко Галина Брежнева утратила последнюю надежду на возвращение былого величия. В свои пятьдесят восемь она выглядела полной развалиной — была толстой и всегда неопрятно одетой. Ни с кем не общалась, жила на даче в поселке Жуковка. Несколько раз ее пытались лечить от алкоголизма, но безуспешно. Она продолжает много пить, ничего не понимает в политической жизни страны.

Говорят, что иногда она выходит ночью из дому и что-то роет в саду. Злые языки утверждают, что она там закопала свои драгоценности. Днем же Галина жалуется на бедность и распродает меха.

Ее брат Юрий Брежнев, тоже хронический алкоголик, утратил все свои посты и, не дождавшись шестидесяти, отправился на пенсию.

Прелести сладкой жизни для них остались лишь в воспоминаниях.

ГРОЗА ПОЛИТБЮРО И ПРАВИТЕЛЬСТВА

Маниакально-патологическое стремление молодых людей вступать в браки пытались лечить многие мыслители. Весьма осторожно относящийся к браку Гёте писал:

Жить в плену, в волшебной клетке,

Быть под башмачком кокетки,

Как позор такой снести?

Ах, пусти, любовь, пусти!

Мишель Монтень соглашался с Гёте, что это хоть и золотая, но все же клетка: «Птицы, не сидящие в ней, всеми силами стремятся туда попасть, а те, что внутри ее, мечтают выбраться». Этому вторит народная мудрость. «Никому не советуй идти на войну, плыть по морю и жениться», — гласит испанская пословица. Ирландская и того пуще: «Хочешь, чтобы бранили — женись; хочешь, чтобы хвалили — умри!»

Не всегда мотивы вступления в брак проникнуты любовной романтикой, очень часто это либо вынужденный шаг, либо расчет.

Брак монгольского руководителя Цеденбала и русской девушки Анастасии Филатовой не был событием рядовым и поэтому изначально оброс многочисленными слухами. По одному из них, Анастасию чуть ли не принудили к браку на самом высоком уровне, так как влюбленный Цеденбал категорически отказался покидать без «девушки своей мечты» Москву.

По версии самой Анастасии Филатовой, ныне вдовы, проживающей в Москве, это была настоящая любовь и брак состоялся по взаимному согласию.

Небольшая справка. Анастасия Филатова родилась в городе Сапожок Рязанской области. После окончания школы приехала в Москву и успешно отучилась в Плехановском. С 1943 года работала в Министерстве торговли, где вела активную комсомольскую деятельность и даже была секретарем местной организации.

С Цеденбалом познакомилась в 1947 году на дне рождения советника ЦК монгольской компартии. По словам Анастасии, это была любовь с первого взгляда. Далее события разворачивались по изъезженному всеми влюбленными сценарию: театры, парки, кино, мечты и т. д.

В то время они были молоды (Анастасии — двадцать семь, Цеденбалу — тридцать) и весьма расположены к романтике. Встречались часто, благо дел в Москве у Цеденбала хватало, был повод подольше оставаться в России.

Вскоре Цеденбал сделал девушке предложение.

Конечно же, Анастасия некоторое время колебалась: все-таки это нешуточное дело — другая страна, все сначала. А здесь у нее работа, намечалась неплохая карьера… И все же она согласилась. В этом месте нашего повествования уместно привести слова Франсуа де Ларошфуко: «Нередко женщины, нисколько не любя, все же изображают, будто они любят: увлечение интригой, естественное желание быть любимой, подъем душевных сил, вызванный приключением, и боязнь обидеть отказом — все это приводит их к мысли, что они страстно влюблены, хотя в действительности всего лишь кокетничают».

Она выхлопотала разрешение на брак, не забыв оставить советское гражданство (спустя годы она им воспользовалась, чтобы вернуться на родину).

К тому времени, как все формальности с разрешением были улажены, в страну приехал председатель совета министров Монголии Чойбалсан и любезно предложил услуги в организации свадебной церемонии. Для банкета он предоставил свою правительственную дачу «Заречье».

Основную массу гостей на свадьбе составляли военные. Кроме того, присутствовал монгольский посол в СССР. Так было положено начало тридцатипятилетней деятельности Анастасии Филатовой в Монголии.

Успешно совмещая воспитание троих сыновей с общественной работой, она многого добилась на ниве последней.

Усилиями Филатовой в Монголии был создан детский фонд, который признали даже буддистские монахи. Именно они были первыми и постоянными его спонсорами. Под эгидой фонда строились детские сады, был даже открыт международный пионерский лагерь, который существует и поныне.

Своего Анастасия умела добиваться — это подтверждает история строительства Дворца бракосочетаний в Улан-Баторе. Денег на строительство, естественно, не было, и жена вождя пошла на хитрость. Во время визита в 1974 году в Монголию Брежнева она прямо обратилась к нему с «пустяковой» просьбой: что стоит «старшему» брату сделать небольшой подарок для «младшего» — построить Дворец бракосочетаний, а заодно и станцию юных техников. Брежнев слегка оторопел от такой наглости, но пообещал обсудить вопрос с Сусловым. Через некоторое время он ответил согласием, но только на строительство Дворца бракосочетаний. «…А остальное — больно много просишь» — таков был его ответ.

Свое участие в делах управления государством Анастасия Цеденбал категорически отрицает. Для мужа политика была отдельно, жена — отдельно. Но на этот счет есть и другая версия. По словам лечащего врача семьи — Е. Чазова, дела обстояли несколько иначе. «Мягкий, добрый, интеллигентный Цеденбал» всецело находился под влиянием «не очень умной жены». Возможно, она и была не очень умна, однако имела довольно экстравагантный характер, и когда он помножился на неограниченную власть, из этого союза родился деспот.

Сенека писал: «Злой все обращает во зло, хотя бы в его распоряжение были даны лучшие блага; напротив, здравый и прямодушный исправляет ошибки судьбы, смягчает несчастия и горести умением их переносить, принимает удачу скромно и с благодарностью, переносит бедствия терпеливо и мужественно.

Тот, кто мудр и все делает после зрелого размышления, никогда не пытается сделать что-либо, превышающее его силы. Только на долю того, кто приготовился против всяких случайностей, выпадает неуязвимое, вне угроз судьбы лежащее благо.

Обратишь ли ты внимание на других людей (ибо легче быть судьей в чужих делах) или представишь самого себя пользующимся милостями судьбы — ты убедишься и поймешь, что ни один из желательных и дорогих для нас даров судьбы не может оказаться полезен, если не быть готовым к мысли о непорочности судьбы и даров ее.

Потому при постигающих тебя бедствиях повторяй себе почаще и без всяких жалоб: «Боги обещают иное». Я даже немного исправил этот стих, чтобы он мог служить тебе лучшим утешением в тех случаях, когда вышло что-нибудь не так, как ты надеялся: «Боги обещают лучшее…»

Анастасия стала настоящим тираном, грозой Политбюро и правительства страны.

Ее манера общения, мягко говоря, оставляла желать лучшего.

Единственный, кто мог справиться с ней, был глава Президиума Великого народного хурала Ж. Самбу. Этот старый партиец умел гасить не в меру разбушевавшиеся эмоции Анастасии. Самбу был закаленным бойцом старой гвардии, сумевшим до глубокой старости сохранить ясность ума и бодрость духа. Одетый всегда как типичный арат, с неизменной трубкой в зубах — именно таким он и запомнился нашему народу.

Смерть старого «арата» дала возможность развернуться жене Цеденбала на полную катушку. О том, что Цеденбал злоупотреблял спиртным, знали все из его окружения. Несмотря на это, его жена и по сей день пытается выгородить своего покойного мужа, заявляя, что его пристрастие к спиртному сильно преувеличено. Он якобы вынужден был соблюдать диету, которая не позволяла употребления большого количества спиртного. При этом она не отрицает, что на мальчишниках после официальных встреч он мог позволить себе лишнего.

Обратимся к воспоминаниям Чазова. Он утверждает, что руководитель Монгольской народно-революционной партии — Цеденбал на фоне злоупотребления алкоголем получил серьезное атеросклеротическое заболевание сосудов головного мозга, которое привело к полной недееспособности. Чазов неоднократно обследовал Цеденбала и все более убеждался в том, что данные компьютерной томографии, которые показывали выраженные изменения коры головного мозга, не могут быть ошибкой. Да и состояние самого руководителя Монгольской партии говорило о том, что он тяжело болен. Он утратил память, остроту восприятия и уже не мог удерживать бразды правления.

Обо всем этом в первую очередь была информирована его жена. Однако она категорически отказывалась слушать мнение специалистов. Эта психически неуравновешенная женщина просто третировала врачей 4-го управления, которые следили за состоянием здоровья вождя и его жены. Несмотря на то что это были лучшие специалисты, никто из них не мог сладить с русской красавицей. Например, доктор Г. Лувсан, когда получил направление в Монголию для работы в 4-м управлении, чуть ли не рыдая, умолял оставить его в Советском Союзе. При этом единственной причиной его отказа была боязнь попасть в немилость жены Цеденбала. И только усилия друзей, которые привлекли его к лечению Л. И. Брежнева, спасли врача от общения с Анастасией.

Болезнь Цеденбала оказалась нелегким испытанием для врачей и политических деятелей Монголии. Первые настаивали на его полной недееспособности и невозможности управлять страной. Однако монгольское руководство медлило с его смещением. В данной ситуации Анастасия начала активно вмешиваться в государственные дела, чем вызвала естественное раздражение партийных руководителей Монголии. Нездоровая обстановка, которая сложилась вокруг семьи Цеденбала с легкой руки его жены, породила массу недовольных людей. А так как Анастасия была уроженкой Советского Союза, то эта раздраженность переходила и на страну, из которой она приехала.

Брежнева и Андропова неоднократно информировали об экстравагантном характере Филатовой. Однако они не предпринимали никаких шагов, вероятно, из-за политической обостренности отношений с Китаем. Брежнев не хотел видеть реальных вещей и говорил: «…монголы любят Филатову, она много для них сделала в развитии как культуры, так и образования». Возможно, это была просто попытка оправдать собственную недееспособность в этом вопросе.

После смерти Брежнева обстановка накалилась еще более. Филатова совершенно потеряла контроль над своим поведением и практически полностью заместила мужа на его посту. Но, несмотря на очевидную необходимость смещения Цеденбала, никто из монгольских деятелей не находил в себе сил поставить этот вопрос на повестку дня.

В 1984 году Цеденбал проходил обследование в Москве. Компьютерная томография не дала ничего нового. Это был по-прежнему тяжелый атеросклеротик с выраженной потерей памяти. В очередной раз его жене сообщили результат анализов, однако она вместо того, чтобы выслушать врачей, набросилась на них с угрозами, говоря о том, что монгольский народ, включая армию и службу безопасности, будет до конца защищать своего руководителя.

На встрече в Москве членов Политбюро Монгольской народно-революционной партии Ж Батмунха и Д. Моломжамца с лечащим врачом Цеденбала, председателем КГБ В. И. Чебриковым и секретарем ЦК КПСС К В. Русаковым врач попытался представить объективную картину состояния здоровья Цеденбала. Однако, несмотря на очевидность ситуации, Ж. Батмунх категорически отказался ставить вопрос об освобождении Цеденбала от занимаемой должности. Чазову предложили выступить на собрании Политбюро Монголии, где он должен был представить те же факты, что и сейчас, и сделать свои выводы. При этом делался акцент на то, что во время визита Чазова в Монголию Цеденбал с супругой должны быть в Москве.

Возможно, они действительно опасались непредсказуемого поведения некоторых сил, которые все еще поддерживали Цеденбала. В первую очередь это было управление госбезопасности. А может быть, они опасались и жены Цеденбала.

Филатова продолжала нагнетать обстановку. Она поддерживала связь с некоторыми приближенными мужа в Монголии и высказывала заявления с угрозами. Мол, просто так вам освободиться от Цеденбала не удастся. Однако для выезда Цеденбала на заседание Политбюро в Монголию не было никакой возможности. К этому времени он практически перестал ориентироваться в окружающем мире и событиях.

Обстановка в Улан-Баторе была непростой. Провожавшие делегацию в Монголию работники ЦК не скрывали тревоги, так как отъезжавшим предстояло сместить видного государственного деятеля, который долгие годы (25 лет) руководил страной. Причем сделать это надо было спокойно и без эксцессов. Факты, которыми располагали члены делегации, были неопровержимы, и это придавало уверенности в себе.

Заседание Политбюро началось даже без объявления повестки дня. Десяток людей собрались за большим столом. Они напряженно молчали. Все понимали, что это не обычное заседание и сейчас решится судьба каждого из них и руководителя.

Чазов выступил с речью, в которой подробно изложил обстоятельства дела. Все это сопровождалось снимками компьютерной томографии мозга Цеденбала и мозга здорового человека.

Для многих факты, изложенные в выступлении Чазова, не были неожиданными. Все уже давно отмечали, что Цеденбал стал неадекватен и потерял работоспособность. Однако, основываясь на собственных наблюдениях, они не могли поставить вопрос о смещении Цеденбала, Теперь, имея доказательства, это можно было сделать с чистой совестью.

Несмотря на ожидания многих, политической бури не случилось. Смена руководства прошла тихо и спокойно. Надо отдать должное выдержке и чувству такта Чазова, который сумел разрядить накалившуюся до предела обстановку в монгольском Политбюро. О тех трудных днях у него на память осталась редкая ручка, подаренная заместителем начальника отдела аппарата ЦК и большая шкура монгольского волка, которую ему подарили в посольстве.

Несколько по-другому смотрит на ситуацию 1984 года Анастасия Цеденбал. Она непоколебима в своей уверенности, что муж ее был вполне здоров и дееспособен. А его смещение — интрига и политический заговор. Она утверждает, что болезнь Цеденбала «сделали». По ее мнению, это чисто политический вопрос и удобный способ сместить руководителя.

О том, что политика соцстран формировалась в Кремле, в отделе ЦК, ни для кого не секрет, и Монголия не была исключением. Однако и здесь у вдовы Цеденбала имеется свое мнение. Она утверждает, что, несмотря ни на что, Цеденбал проявлял большую самостоятельность в делах правления страной. В доказательство она приводит отказ мужа на требование Хрущева убрать памятники Сталину. Звание Героя Монголии по решению Цеденбала можно было получить только один раз, и он так решил только потому, что Брежнев попросил присвоить это звание дважды. Историкам еще предстоит сказать по этому поводу свое слово.

В настоящее время вдова Цеденбала живет в России на небольшую пенсию. Но ее поддерживает вера в то, что в Монголии и по сей день жив культ ее покойного мужа и что монголы, чтя память о Цеденбале, наконец «…повернулись к правильному освещению его деятельности».

Порой поражает способность некоторых людей создавать проблемы себе и окружающим. Их мнительность нередко просто отравляет жизнь тех, кто с ними общается. «Жалок тот, — писал Сенека, — кто тревожится за будущее, и несчастен более самого несчастного, кто заботится, чтобы приятное ему осталось с ним до конца. Такой человек всегда тревожен и в тревоге за будущее теряет то настоящее, которым мог бы наслаждаться. А между тем боязнь утраты не менее тягостна, чем сама скорбь по утрате.

Истинное безумие — предвкушать зло. Скажу, однако, коротко и в нескольких словах охарактеризую несчастье тех вечно тревожных и несносных для самих себя людей, которые столь же нетерпеливы в самих бедствиях, как и раньше их: кто печалится раньше времени, тот страдает больше, чем мог бы страдать. Та слабость, которая не давала ему дождаться наступления несчастья, не дает возможности стойко принять его.

В своем неразумии он воображает, что ему на долю выпадает вечное счастье, что все, чего он достиг, должно не только сохраниться, но и преумножиться, и забывает о колесе фортуны, вращающей все земные дела, он воображает, что на долю его должны выпасть только вечные блага».

«СЕРДЦЕ МОЕ ПОЧЕМУ-ТО РАСКРЫЛОСЬ…»

Лев Толстой писал: «Любовь есть истинное, высшее благо, которое разрешает все противоречия жизни и не только уничтожает страх смерти, но и влечет человека к жертве своего существования для других». Ни один человек не может жить без любви. Она то ярким костром вспыхивает в его груди, то на время затихает, ожидая своего часа. Французский моралист Жан де Лабрюйер писал: «Люди перестают любить по той же причине, по какой они перестают плакать: в их сердцах иссякает источник слез и любви». Даже тираны были способны на проявление этого чувства. Однако любовь их иногда принимала уродливые формы.

Когда у Сталина родилась дочь, он, как любой нормальный родитель, любил ее всем сердцем. Но любовь эта, как и вся деятельность Иосифа Виссарионовича, проходила под знаком авторитаризма. И стоило девушке, достигнув юношеского возраста, усомниться в идеалах отца, ослушаться его, как он превращался в знакомого нам деспота. Не видя в ней человека, он относился к дочери, как к любимой вещи. 17-летней школьницей Светлана Сталина полюбила журналиста А. Я. Каплера, который был на 20 лет старше ее. Любовь эта была чиста и невинна. Умудренный опытом журналист проникся к девушке таким же нежным чувством, несмотря на гнев отца и явное недовольство окружавших семью «оперуполномоченных». Влюбленные гуляли по Москве, ходили в кино, разговаривали. Возникло удивительное взаимопонимание между разными по возрасту и социальному положению людьми.

Конечно же, журналист понимал, чем он рискует. И в какой-то момент даже собрался покинуть Москву. Но его опередили. Как и сотни ни в чем не повинных людей того времени, он был обвинен в шпионаже, арестован и выслан на пять лет на Север. Затем к этим пяти годам прибавились еще пять. Светлана не сомневалась, что дело было сфабриковано, причем не без участия ее отца.

Случай с ее возлюбленным навсегда воздвигнул стену между Светланой и ее отцом. Цена, которую пришлось заплатить за первую любовь, была огромной. Но вытравить из юного сердца желание любви, поиска понимания и тепла она не смогла. Будучи студенткой университета, Светлана познакомилась со студентом Григорием Морозовым, который учился в Институте международных отношений, и вскоре вышла за него замуж. В 1945 году она стала матерью — у нее родился сын Иосиф.

Сталин был категорически против этого брака. Помимо всего прочего, его раздражало и то, что Морозов был евреем. За все время жизни дочери с этим человеком он ни разу не пожелал встретиться с зятем. В 1947 году супруги разошлись.

Через два года Светлана вышла замуж второй раз. Ее мужем становится Юрий Жданов, сын верного соратника Сталина. Диктатор был доволен. Но, несмотря на отцовское благословение, и этот брак не прожил долго. От Юрия Жданова у Светланы осталась дочь Катя. Оставшись с двумя детьми, молодая женщина с головой ушла в работу. Она изучала историю русской литературы, делала переводы для издательств, писала внутренние рецензии для московского издательства «Детская литература».

Смерть отца в 1953 году практически не изменила устоявшегося уклада жизни Светланы. Как и прежде, она вела скромный, несколько уединенный образ жизни.

В. Г. Белинский писал: «Человек влюбляется просто, без вопросов, даже прежде, нежели поймет и осознает, что он влюбился. У человека это чувство зависит не от головы, у него естественное непосредственное стремление сердца к сердцу».

Совершенно неожиданно, как ураган, в жизнь Светланы врывается любовь и переворачивает все с ног на голову.

Встреча произошла в октябре 1963 года, в больнице, где им обоим делали операции. Ему удаляли полипы из носа, а ей — миндалины из горла. Какое-то время они не замечали друг друга. Однообразная больничная одежда, изможденный вид не могли быть привлекательными. Вскоре внимание Светланы привлек обедавший за соседним столиком невысокий сутулый человек в очках. По виду можно было предположить, что это либо итальянец, либо еврей. Как потом она выяснила, это был индиец. Светлана тайком наблюдала за ним. Он был на удивление вежлив и улыбчив, и ни ватные тампоны в носу, ни серая больничная одежда не могли скрыть удивительного внутреннего обаяния, светившегося из его близоруких глаз.

После операции Светлана некоторое время не могла говорить, хотя ей нестерпимо хотелось общаться с Сингхом (так звали индийца). Когда раны в горле немного зажили и Светлана смогла более или менее свободно пользоваться речью, она решилась. Для того чтобы сделать будущую беседу содержательной, она пару дней просидела в библиотеке, выискивая там максимальное количество информации об Индии.

Их первая встреча длилась около двух часов. Они говорили об Индии. Сингх по обыкновению поинтересовался, какую организацию представляет Светлана. В те времена в загородной правительственной больнице лечились исключительно выдающиеся коммунисты со всего мира. И каждый из них, как правило, говорил от лица коллектива, который он представлял. Услышав, что Светлана никого и ничего не представляет, что она сама по себе, Сингх обрадовался.

Небольшая справка. Браджеш Сингх — сын богатого раджи. В юности жил в разных странах мира: Германии, Англии, Франции, Австрии. Как коммунист оказывал поддержку всем коммунистическим организациям Европы. Был близким другом М. Роя.

Несмотря на приверженность Сингха к идеалам классовой теории, борьбе за независимость Индии, человеческое в нем преобладало гораздо сильнее. Ни одна, даже самая великая цель, не смогла бы заставить его поднять руку не то что на человека, но и на любое другое живое существо. Уже позднее, когда он, будучи безнадежно больным, лежал в больнице, Сингх не позволял Светлане убивать даже мух, залетевших в палату. Он просил, чтобы она их просто выпустила в окно. Сильно расстроился он и тогда, когда увидел, как поступают врачи с пиявками, используемыми в лечебных целях.

Но это будет потом. А во время их первой беседы Сингх еще даже не знал, с кем разговаривает. Невзначай разговор перешел на тему «Советский Союз до и после смерти Сталина». И Светлана призналась, что она и есть дочь великого вождя. Единственной реакцией Сингха было восклицание: «О!» Больше он никогда за все время их совместной жизни не спрашивал ее об отце.

По счастливому стечению обстоятельств, продолжить лечение им было предложено в одном и том же санатории. Это было лечебное заведение для элиты партийной и государственной, словом, для «высшего света». И его представители начали бросать косые взгляды на более чем странную (в их глазах) парочку. Светлане намекали, что не стоит увлекаться общением с иностранцем. Их раздражало и то, что она предпочитала его компанию им, и манера говорить Сингха. Он не пытался разговаривать на пониженных тонах, вполголоса. Его английский был чистым и звонким, а смех непринужденным и искренним. Этот человек был воспитан свободной Европой и не понимавший местной замкнутости.

Сингх был болен хроническим бронхитом. Ухудшала его состояние и эмфизема. Все это вместе давало безрадостную картину перспективы. На какое-то время антибиотики могли снять приступы, но холодный климат опять приводил к осложнениям. Воспитанный в лучших индийских традициях, он, как и все индийцы, не умел жаловаться и к возможной близкой смерти относился философски и даже с юмором. Болезнь вынудила его отойти от партийной работы и он зарабатывал литературными переводами. В Индию возвращаться Сингх не хотел. Москва тоже не произвела на него должного впечатления, и он планировал осесть где-нибудь в Польше, Германии или Югославии.

Теплый сочинский ноябрь, который они провели вместе в здравнице, сыграл благотворную роль в их отношениях. Даже несмотря на терзавших со всех сторон «доброжелателей», пытавшихся всякими способами расстроить их отношения.

Светлана огорчалась, когда совершенно незнакомые люди подходили к ней, просили сфотографироваться вместе, всячески высказывая верноподданнические чувства. Они не знали, что, избавившись в 1953 году от отцовской тирании, она, как и весь народ, задышала свободней.

Кроме посетителей санатория, об их отношениях знал и весь персонал. Судя по поведению врачей и сестер, они были соответствующим образом проинструктированы. Под любыми предлогами они заходили в палату к Сингху, когда там была Светлана, явно опасаясь оставить их наедине.

Браджеш Сингх, проникнувшись нежным чувством к молодой женщине, решил круто изменить свои планы. Он пообещал, что уехав в декабре, обязательно вернется через полгода и останется работать переводчиком в московском издательстве, чтобы быть вместе со Светланой.

Сингх был дважды женат. Первый раз — на индуске. Это был обычный традиционный индийский брак, который заключается без согласия молодых. Такие браки, как известно, редко бывают счастливыми. В конце концов его жена и две дочери стали для него совершенно чужими и уже более двадцати лет жили отдельно. Во второй раз он женился на европейской девушке, с которой прожил шестнадцать лет. Затем она уехала в Англию, чтобы дать хорошее образование их сыну. Так как Сингх не мог устроиться в Лондоне, то вынужден был вернуться в Индию. По сыну он очень сильно тосковал.

Теперь же, когда его личная жизнь наполнялась новым смыслом, он во что бы то ни стало решил остаться в Москве, тем более, что Сингх хорошо знал многих индийцев, живших в столице. В том числе и посла Т. Н. Кауля, который был другом юности.

Он искренне удивлялся тому, что Светлана всю жизнь прожила в одном и том же городе, не была в Европе, Индии и других странах. Они вместе мечтали о том, как поедут туда.

В декабре 1963 года он вынужден был уехать в Индию. Светлана и ее дети стали ждать возвращения полюбившегося им человека. Дети на удивление хорошо поняли мать и приняли ее отношения с Сингхом. Ведь индус был удивительно образованным, духовно богатым и интересным человеком, сразу покорившим молодые сердца. Несмотря на разное прошлое, на 17-летнюю разницу в возрасте, Светлана и Браджеш искренне любили и бесконечно доверяли друг другу.

Перед отъездом Сингх не мог сдержать горечи и высказал опасение, что они больше никогда не увидятся. Затем, взяв себя в руки, он твердо пообещал: «Через несколько месяцев я снова буду здесь». Он увозил с собой в Индию наполненное любовью сердце и единственное слово по-русски, которое он узнал: «Света».

Несмотря на все усилия, Сингх вернулся в Москву только через полтора года. Это время превратило его в старика, с трудом дышащего и тяжело передвигающегося. Лицо стало одутловатым, землистого цвета. Неизменными остались только искренняя улыбка и взгляд за толстыми стеклами очков. Находясь с сыном в аэропорту «Шереметьево», Светлана еще не знала, что пройдет совсем немного времени, и она будет стоять в этом зале, прощаясь с сыном и увозя прах мужа в Индию.

Кроме них Сингха пришли встретить и представители издательства. Они устроили его на квартире, которая была предоставлена по условиям контракта. Светлана с сыном отправились домой.

Видя тяжелое состояние возлюбленного, Светлана предложила ему переехать в свою квартиру. Она прекрасно понимала, что этот человек нуждается в помощи.

Сингх во время их беседы предупредил Светлану о том, что болезнь его сильно прогрессировала и что в конце концов он может оказаться для нее обузой. Однако Светлана настояла на своем и привезла Сингха домой.

После появления Сингха в доме Светланы сохранилась нормальная обстановка. Не было ощущения того, что появился чужой человек. Скорее наоборот — кто-то родной и близкий вернулся после долгой разлуки.

За упомянутые полтора года в Советском Союзе сменилась политическая обстановка. Хрущевской оттепели пришел конец.

Всякие попытки Светланы и Сингха зарегистрировать брак не приводили ни к каким результатам. Неожиданные трудности окончательно разрушили здоровье индуса.

Узнав о намерениях Светланы выйти замуж за иностранца, ее вызвали в Кремль. Холодным майским днем она вошла через Спасские ворота туда, где не была уже много лет. В сердце закралось неприятное чувство тревоги. С чего бы это такой интерес к ее, казалось бы, забытой персоне?

Косыгин принял Светлану в бывшем кабинете ее отца. Время ожидания в приемной превратилось в вечность. Казенная обстановка, хорошо знакомые зеленые суконные скатерти, ковры, стены заставляли сжиматься сердце.

С Косыгиным она встретилась впервые, и он ей сразу не понравился. Разговор он начал издалека. Поинтересовался жизнью, материальным положением, работой. Услышав, что у нее все хорошо, спросил, почему она ушла с работы. Всякие объяснения Светланы разбивались о глухую стену непонимания. Казалось, каждый говорил о своем. Косыгин старался вести разговор по своему заранее намеченному плану. Он игнорировал ответы Светланы, все время старательно уводя ее от темы замужества. Когда же не говорить об этом было уже невозможно, тем более, что в разговоре Светлана назвала Сингха мужем, Косыгин подскочил, как ударенный током. Он чуть ли не закричал: «Что вы надумали? Молодая, здоровая женщина, спортсменка, неужели вы не могли найти себе здесь, понимаете ли, здорового молодого человека? Зачем вам этот старый, больной индус? Нет, мы все решительно против, решительно против!»

Светлана оторопела от неожиданности. Она не могла поверить в существование такой бессердечности. В тот момент она не думала, что сменился премьер, что в стране все по-другому. Она была в отчаянии. Когда Светлана начала уговаривать Косыгина, пытаясь объяснить ему, что этот больной человек приехал в Москву ради нее и не может просто так уехать отсюда, Косыгин ее немного успокоил, сказав, что никто Сингха из страны не гонит, однако и разрешения на брак ему не дадут. Мотивом отказа была боязнь того, что он может увезти Светлану в Индию. Всякие попытки убедить Косыгина в том, что они не собираются покидать Советский Союз, а намерены жить и работать в Москве, были тщетными. Косыгин опять вернулся к старому: «Оставьте вы это. Вам нужно работать, в коллектив возвращаться. Никто его не тронет, пусть работает, условия хорошие, но вам это ни к чему». Светлана на это ответила категорическим отказом: «Он болен и приехал только ради меня Это на моей ответственности.»

Они попрощались.

Сингху сложившаяся ситуация была совершенно непонятна. Он был растерян. Единственное, что он сказал «Нет, мне не нравится жить, как в казарме. Я не преступник. Я должен им объяснить.»

Сингх и Светлана составили письмо Косыгину, в котором пытались объяснить сложившуюся ситуацию, пытались доказать, что они как личности имеют право на самостоятельное принятие решения.

Это письмо так и осталось без ответа. Для такой махины, как Советское государство, Сингх был не уважаемым ученым, с которым необходимо считаться, а тихим, незаметным человеком, которого можно раздавить и не обратить на это никакого внимания.

Холодная московская зима, непонимание властей — все это способствовало ухудшению здоровья 57-летнего индуса. Узнав о том, что правительство ему не доверяет, от Сингха отвернулись все друзья.

А. И. Микоян одно время пытался несколько успокоить Светлану: «Формальный брак не имеет значения для любви. Я сам прожил с женой 40 лет не зарегистрировавшись, и никто никогда не сказал мне, что наши пять сыновей — незаконные дети». Но вскоре и Микояны прекратили общение с ними.

Сингх постепенно терял трудоспособность. Даже работа переводчика становилась для него изнуряющей. Но совершенно отказаться от нее он не мог. Несколько раз ему приходилось ложиться в больницу. Персонал относился к нему доброжелательно, в отличие от начальства. В. Н. Павлов, приверженец политики Сталина, никак не мог смириться с тем, что какой-то иностранец стал мужем дочери его любимца.

Даже медицина не могла остаться в стороне от политического аспекта их отношений. Сингха пытались положить в туберкулезную лечебницу, и только хлопоты Светланы, которая без устали доказывала всем, что бронхоэктазия — незаразная болезнь, что она позволяет работать в коллективе, оградили его от «заточения».

Смена хрущевской оттепели должна была повлечь за собой не только перемены в политической жизни, но и смену диагноза больного индуса. Его пытались изолировать, отстранить от общения с людьми. Сил и времени на борьбу оставалось совсем мало. Благо, что лечиться приходилось все в той же Кунцевской больнице, которая их познакомила. Работавшие там с прежних времен сестры и врачи не видели причин в одночасье менять отношение к доброму и обаятельному индусу.

С октября 1966 года Сингх все чаще говорит о смерти, о том, что умереть ему хотелось бы в Индии, попрощавшись с близкими и дорогими ему людьми. Изможденный болезнью, лекарствами, он понимал, что конец его близок. Но, несмотря на это, даже будучи в больнице, он строил планы на будущее, старался подбодрить жену и себя. Болезнь брала свое. Легкие Сингха клокотали и шипели. Светлана не отходила от больного ни на шаг. Возвращаясь домой только вечером, она обсуждала состояние здоровья Сингха со своим сыном Осей, ставшим к тому времени студентом-медиком. Юноша понимал, что времени у них оставалось очень мало.

Все реже и реже Сингх мог позволить себе небольшие прогулки по коридору. В теплые дни Светлана вывозила его в сад подышать свежим воздухом. Все разговоры их были о прошлом, так как настоящее не предвещало ничего хорошего. Переосмысливая свою жизнь, Сингх неоднократно говорил, что если ему суждено вернуться в Индию, то он непременно выйдет из компартии. Очень встревожили его сообщения о культурной революции в Китае. Когда он ознакомился с программой председателя Мао, то тут же провел параллель с первыми днями фашизма в Германии, свидетелями которых он был.

Светлана была в отчаянии. На ее глазах угасал человек, которого она ждала всю жизнь. Она чувствовала вину перед ним и отчаяние от своей беспомощности.

Чтобы каким-то образом облегчить кончину мужа, она решила добиться выезда Сингха вместе с ней в Индию. Именно такую просьбу содержало письмо Брежневу. Она умоляла позволить им встретить смерть Сингха на его родине.

К Брежневу письмо, по-видимому, не попало. Обстоятельствами дела занялся Суслов. Худшего поворота событий Светлана ожидать не могла. Направляясь на встречу к нему, Светлана не надеялась ни на что хорошее.

Разговор с Сусловым прошел по тому же сценарию, что и с Косыгиным. Тот же перечень вопросов: «Как живете? Как материально?» и так далее, и тот же перечень рекомендаций. Светлана поняла, что она должна сама перейти к сути вопроса. Суслов занервничал. Его желчное лицо с исступленным взглядом фанатика говорило о том, что все мольбы тщетны. Светлана пыталась выяснить, почему все против нее? Почему закон о разрешении браков с иностранцами на нее не распространяется? Суслов нервно одернул ее: «За границу мы вас не выпустим».

«Он умрет! — сказала Светлана. — Он здесь умрет, и очень скоро. Это на весь мир будет стыд и позор». На что Суслов ей спокойно ответил: «Почему позор? Его лечили и лечат. Умрет так умрет». Далее шла пространная речь о каких-то провокациях за границей, которые непременно будут чинить Светлане журналисты. Она никак не могла понять, кому и зачем это нужно? Она не могла понять, почему ей так не доверяют? Почему считают, что она не сможет ответить на какие-то вопросы прессы?

Разговор зашел в тупик. Казалось, они говорили на разных языках. Выхода не было. Очевидно было одно: договориться с Сусловым невозможно. Как и Косыгина, его мало интересовала моральная сторона дела. Он настаивал на особом происхождении Светланы и на том, что она должна вести себя по заранее запланированному правительством сценарию.

На прощание он совершенно обескуражил молодую женщину, задав вопрос: «Что вас так тянет за границу?» Как будто бы все это время Светлана умоляла отпустить ее в увеселительное турне.

Кабинет Суслова Светлана покинула с тяжелым камнем на сердце. Ей было больно и трудно осознавать, что последняя надежда умерла.

Сингх, узнав об этом разговоре, был искренне удивлен поведением Суслова, которого в Индии считали великим интернационалистом и сильнейшим современным марксистом. После он махнул рукой и перевел разговор на другую тему. Затем неожиданно погрустнел и тихо сказал Светлане: «Света, заберите меня домой. Мне надоели эти белые стены и халаты, эти пропуска и все эти каши! Я сам сделаю омлет, они не умеют здесь готовить. Поедемте домой завтра же!»

В больнице никто его удерживать не стал. Это был обреченный больной.

Дома он провел неделю. За ним наблюдала местный врач, которая постоянно нервничала из-за боязни лечить иностранца. Она даже не могла сделать внутривенное вливание, не могла найти вену. Для этого приходил другой врач. Но Сингха это уже не беспокоило. Он радовался возвращению домой, возможности сидеть в кресле в красивой гостиной. Иногда его навещали немногочисленные друзья.

Радовали его и грядущие перемены в семье. 30 октября Ося объявил, что женится. Они подняли бокал за счастье молодых. В тот же день попрощаться с Сингхом зашел бывший поверенный в делах индийского посольства Р. Джайпал с женой. Они уезжали в Англию. Еще одно событие принес этот день. Сотрудник издательства, где работал Сингх, передал ему письмо от брата. Все эти волнующие события немного утомили больного и к вечеру он почувствовал себя хуже.

Несколько раз перечитав письмо брата, Сингх повернулся к Светлане, как всегда сидевшей рядом с ним, и тихо сказал: «Света, это мой последний день. Мне холодно. Я пойду лягу».

Состояние его ухудшалось. Началась сильная одышка. Следовало немедленно вызвать врача и сделать укол. Между тем у Светланы хватало силы воли и выдержки немного ободрять его и себя.

Приступы следовали один за другим, нарастала сердечная слабость. Несколько раз за ночь приходилось вызывать «скорую». Лекарства, вводимые в организм, давали временное облегчение. Каждая приехавшая бригада предлагала отвезти больного в больницу, но он был тверд: «Оставьте меня здесь». Светлане то и дело приходилось пересказывать историю болезни новым врачам, которые каждый по-своему пытались помочь больному. В перерывах между обострениями он брал руку сидящей рядом Светланы и, с нежной тоской глядя ей в глаза, говорил, что ему лучше.

Она не могла поверить, что это конец. Утром Сингх сказал: «Света, я знаю, что сегодня умру». В голосе не было ни страха, ни сожаления.

Приехавшая утром «скорая помощь» попыталась снять приступ вливанием строфантина. Это сильное лекарство обычно не применяли для лечения Сингха, но врачи «скорой» не знали этого. Они делали то, что обычно делают при таких приступах. Через несколько минут после укола сердце больного остановилось.

Светлана разбудила Осю и прибежала вместе с ним в комнату, где врачи пытались вывести Сингха из состояния клинической смерти. Светлана не понимала, зачем они это делают. Это был конец, и с этим надо было смириться. Она прижалась к сыну. Ося побледнел, как полотно. Молодой врач, делавший искусственное дыхание, был в отчаянии: на его руках умер человек Он с мольбой посмотрел на Светлану…

Сингх умер рано утром. По индусским поверьям именно в это время умирают праведники. Утром смерть легкая, и душе не трудно отлететь.

Две смерти, которые видела Светлана за свою жизнь (смерть отца и смерть любимого человека) были так же непохожи друг на друга, как и жизни этих двух людей. По завещанию Сингха, тело его должны были кремировать, а прах бросить в реку по индусскому обряду. Вероятнее всего, он имел в виду реку Ганг, но зная безграничную мудрость индусской религии, можно было предположить, что подойдет любая река, так как все реки соединяются в одном великом океане.

Светлана решила выполнить посмертную просьбу мужа и отвезти урну с прахом, находившуюся теперь в ее спальне, на родину Сингха. Она не могла себе представить, что это сделает кто-то кроме нее. Невидимая сила соединяла ее душу с душой усопшего. Привязанность и преданность, порожденные любовью, родили в ней уверенность, что она добьется своего и все-таки выедет в Индию.

Ося был всецело на стороне матери.

Светлана написала письма Косыгину и Брежневу. Неожиданно вопрос решили очень быстро. Буквально на следующее же утро она была приглашена к Косыгину, который после пятиминутной беседы выдал ей разрешение на выезд с одним единственным условием: избегать контакта с прессой.

Уехав в Индию, Светлана назад уже не вернулась. Первый выезд за границу продлился для нее почти всю оставшуюся жизнь.

ЖЕНЩИНА, РОЖДЕННАЯ ДЛЯ СЛАВЫ

«Галка-артистка», как называли ее близкие, родилась в семье матери — полупольки-полуцыганки и отца-пьяницы. Единственный человеком, который заботился о ней, была бабушка, жалостливо называвшая ее сироткой при живых родителях. Очень рано Галка начала петь. Своим от природы хорошо поставленным грудным голосом она удивляла окружающих, никак не ожидавших такого внезапного проявления таланта.

Подростком она жила в блокадном Ленинграде и каждый день видела такое, что и взрослому человеку пережить трудно. Вокруг случались бесконечные смерти близких, соседей. Умерла бабушка. Покидали силы и ее. Она была совершенно одна в холодном и голодном Ленинграде.

Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, она становится артисткой Ленинградского областного театра оперетты, а вскоре впервые выходит замуж за молодого моряка Георгия Вишневского. Именно его фамилию она прославит на весь мир. Брак их продлился несколько месяцев.

Судьба была к ней немилостива. Рано осиротевшая, испортившая здоровье голодом, эта девушка все-таки сохранила в себе невероятные страсть и стремление к победе. Она была рождена для поклонений, успеха и славы. Всего этого она добилась сама.

В 18-летнем возрасте Галина вышла замуж второй раз. Мужем ее стал Марк Ильич Губин — 40-летний директор театра оперетты. Вместе они много работали, ездили на гастроли. Молодая певица уже солировала и выступала с концертами.

Вскоре после замужества она забеременела в первый раз. Неокрепший после блокады организм, бесконечные гастроли, тяжелые условия работы привели к мучительным родам и смерти младенца. Первенца она хоронила сама.

По счастливому стечению обстоятельств в судьбе Галины в этот период появляется Вера Николаевна Гарина — учитель пения. Она разглядела в Галине Вишневской недюжинный талант и положила немало сил на то, чтобы исправить ошибки предыдущих педагогов. Галина начала петь сложнейшие арии из опер. Окружающие ее не понимали. Не понимал и муж. Но Галина поверила словам Гариной и поверила в свою звезду.

Неожиданно врачи обнаружили у нее открытую форму туберкулеза. Казалось бы, карьере певицы пришел конец. Все шло к тому, что надо было делать операцию, от которой она категорически отказалась. В 23 года она была отправлена из больницы домой умирать.

Несмотря на запреты врачей, Галина продолжала петь, лечиться контрабандным стрептомицином и упрямо верить в то, что ей предназначена длинная и счастливая жизнь. Кроме того, именно в этот период она проходит по конкурсу в Большой театр. Муж, считавший ее занятия вокалом блажью, был немало удивлен. По сути своей это был человек неплохой. По-своему он любил Галину, заботился о ней, но больше их отношения напоминали не супружеские, а трогательную любовь между отцом и дочерью. После приглашения Галины работать в Большом они переехали в Москву. Галина быстро завоевала популярность как оперная певица. Ее окружали поклонники, заметили в правительстве. Внешне эффектная, талантливая, она постоянно притягивала к себе внимание мужчин. И последние с удовольствием ублажали свою королеву. Молодой виолончелист Мстислав Ростропович не был исключением.

Ростропович, постоянно окруженный поклонницами, к тому времени уже прославившийся как гениальный музыкант, вдруг встретил женщину, абсолютно противоположную ему по воспитанию, взглядам, ни на кого не похожую, да к тому же еще и замужнюю. Но хуже всего было то, что Галина Вишневская им совершенно не интересовалась.

Судьба свела их в 1955 году в Праге. Они встретились в маленьком кафе, и он все время пытался выделиться из компании и привлечь ее внимание. Когда Галина собралась уходить, он вежливо напросился к ней в провожатые. Тогда же Мстислав подарил ей первые цветы. Это была охапка ландышей, купленных у женщины возле отеля. Затем произошло романтическое признание в любви. Вот как о нем вспоминает сама Галина Вишневская: «Зашел ко мне в комнату, сел за рояль, играет… И вдруг!.. Выскочил из-за рояля и опустился на колени!

— Простите, я еще в Москве при первой нашей встрече заметил, что у вас очень красивые ноги, и мне захотелось их поцеловать…»

Роман их был коротким и завершился бракосочетанием. Ростропович буквально украл Вишневскую у ее мужа.

Их любовь основывалась исключительно на человеческом общении. До первой встречи они не видели ни разу друг друга на сцене. Впоследствии выяснилось, что он гениальный музыкант, а она гениальная певица, и это только помогло их отношениям. Первое же впечатление осталось самым сильным: она для него — прежде всего женщина, а он для нее — тот мужчина, который сумел за четыре дня уговорить ее вступить в брак и потом никогда не пожалеть о своем решении.

Кроме Ростроповича не на шутку увлекся красивой женщиной и председатель тогдашнего правительства Булганин. Свои притязания он высказывал в открытой и несколько грубой форме.

В первые же дни после бракосочетания Слава и Галина, скрываясь от всех, наслаждались обществом друг друга.

Булганин все это время лихорадочно разыскивал Галину по всей Москве. Никто не мог дать ему вразумительного ответа: куда делась прима. Булганин отправляет своих «вассалов» в розыск. Вскоре через знакомого Галины они вышли на ее след. На квартиру, где Галина и Слава прятались от людей, позвонил сам министр культуры и пригласил Галину Вишневскую на день рождения к Булганину. Через полчаса у крыльца уже стояла машина. Галина, едва успей одеться и прибрать волосы, поехала за город на личную дачу к Николаю Александровичу Булганину. Эта дача располагалась в Жаворонках. Отметить предстояло его 60-летие.

Хотя изначально Галина Павловна приглашалась на прием, по приезде она обнаружила самую банальную пьянку. На крыльце ее встретил сам Серов — председатель КГБ. Как только первая красавица Большого появилась в зале, обрадованный Булганин бросился усаживать ее на самое почетное место (между ним и Хрущевым). Галина себя чувствовала в этой компании крайне неуютно.

За столом сидели члены Политбюро с женами, несколько маршалов. Галина могла видеть совсем близко всех тех, кого с детства должна была боготворить, чьи портреты висели во всех учреждениях. И вот теперь они сидели в такой «домашней» обстановке. Это были совсем не те приветственно машущие с трибуны руками люди. На фоне стола, заваленного бутылками и снедью, эти грубые, властные, много пьющие мужчины выглядели как-то неестественно. И вовсе не потому, что их громкие голоса, обрюзгшие лица, почти вульгарные манеры не гармонировали с общим духом пьянки. Скорее, дело было в том, что им никак не удавалось расслабиться, быть естественными — они по-прежнему не доверяли друг другу, и казалось, что они боятся повернуться друг к другу спиной. За столом сидели все те, кто в свое время верой и правдой служили Сталину, а значит, были соучастниками его злодеяний. Отсутствовал только Берия, расстрелянный совсем недавно.

Собравшиеся громко говорили, беспрестанно перебивая друг друга. Особенно старался Каганович, его резкий, с сильным еврейским акцентом, хриплый голос заметно выделялся из общего шума. Вместо тостов здесь, как на собрании, звучали лозунги и цитаты из газет: «Слава коммунистической партии» и т. д.

Каждый пытался льстить Булганину. Причем лесть, как правило, была грубой, топорной. Хорошо зная его слабости, всякий норовил назвать его «наш интеллигент». Дамы за столом больше молчали. Внешне эти женщины были еще менее привлекательны, чем их мужья. Невысокие, полные, неестественно напряженные, они, вероятнее всего, мечтали только об одном: поскорей бы это все закончилось и можно было уйти домой. Их туалеты и прически оставляли желать лучшего. Женщины были настолько серыми, что случись им попасть в одно место два раза, вряд ли бы их там узнали.

Немного поактивней вела себя жена Лазаря Кагановича — некрасивая, мужеподобная женщина. Иногда она даже позволяла себе кое-какие реплики, которые касались прошлого именинника.

Беззубый, глухой Ворошилов пытался перекричать всех, вспоминая кавалерийские подвиги именинника.

Вполне вероятно, что некоторые из сидевших за столом женщин не так давно вернулись из сталинских лагерей. В свое время мужья принесли их в жертву системе. Трусливо думая прежде всего о своей шкуре, они не пытались Защитить своих жен. Теперь эти женщины вернулись к прежней жизни. Никто никогда не узнает, о чем думали они, сидя на этом празднике, простили ли они своим мужьям нанесенные обиды.

Конечно, сидя за этим столом, нельзя было понять: кто есть кто. В воздухе витали цинизм, ложь, и Галина вдруг почувствовала жгучую ненависть ко всем здесь собравшимся и в особенности к этому старику с именем, как у последнего русского государя, — Николай Александрович. Он возомнил себя барином, положившим глаз на крепостную девку. По сути дела так оно и было. Он был новым царем и мог себе позволить все что угодно.

За беседой Булганин невзначай завел разговор о ее замужестве. Галина решила ему подыграть. Она подробно отвечала на его вопросы: кто ее муж, как его зовут, хотя прекрасно знала, что Булганин осведомлен о жизни Славы, может быть, еще больше, чем она. Говоря о Ростроповиче, Галина очень сильно разволновалась и едва сумела выговорить сложное имя мужа.

Подняв глаза, она поймала на себе взгляд Жукова, сидевшего неподалеку. Это был средних лет, коренастый, крепко сложенный мужчина, одетый в генеральский мундир. Единственный на этом вечере, кто не проронил ни слова.

Неожиданно для всех он несколько грубовато вытащил Галину на середину комнаты и начал плясать «русскую». В его танце чувствовалась злоба, а неистовство, с которым он стучал сапогами об пол, пугало. Было заметно, что этот человек танцует не от счастья, а, скорее, скрывая свою ярость.

Утро следующего дня началось с сюрприза. В коммунальную квартиру, где жила Галина, спозаранку пришел молодой полковник с огромным букетом цветов. Открывшая дверь Софья Николаевна несколько растерялась. Полковник не обратил внимания на смущение женщины и прогремел на весь этаж:

— Николай Александрович Булганин просил передать Галине Павловне цветы.

Женщина едва удержала тяжелую ношу и, поблагодарив за подарок, закрыла дверь.

А между тем у Галины начинался медовый месяц. Ей меньше всего хотелось, чтобы кто-то его портил. Однако эгоистичные планы Николая Александровича вовсе не хотели учитывать этого обстоятельства.

Уже к вечеру в коммунальной квартире раздался звонок из Кремля. Конечно же, это Булганин. В первую очередь Галина поблагодарила его за цветы и попыталась свести разговор к уровню светской болтовни. Но, как говорится, не на того напала. Булганин был тверд в своих намерениях и не собирался отступать. Он разговаривал с ней так, будто был единственным мужчиной в ее жизни. В конце концов он добился ее согласия поужинать.

Вечером возле ее дома случилось невероятное по тем временам зрелище. К подъезду подъехали три черных «ЗиЛа». В среднем сидел сам «хозяин». Всем своим видом он давал понять, что намерения у него крайне серьезные и просто так от него не отделаешься.

Это было начало тяжелых и сложных отношений. Булганин чуть ли не ежедневно приглашал чету то к себе, то на дачу. Все это сопровождалось бесконечными пьянками. Сам Николай Александрович это дело очень любил. Слегка подвыпив, он начинал рассказывать Ростроповичу о том, как любит его жену, о том, что она его «лебединая песня», и намекал на то, что его время обладания этой женщиной еще не пришло. Булганин вел себя так, будто Ростропович и не был мужем Вишневской. Он постоянно говорил ему о том, что любое желание Галины может быть исполнено, так как он обожает ее.

На одном из таких увеселительных мероприятий встал вопрос о квартире. Мстислав попытался убедить Булганина в том, что скоро построится кооперативный дом, где у них уже оплачена жилплощадь. Также он сказал, что потратил на эту покупку всю Сталинскую премию. Николай Александрович попытался было убедить Ростроповича воспользоваться его услугами: «Я вам в любом доме квартиру устрою, какую только пожелаете!» Мстислав вежливо отказался, говоря о том, что эта квартира им честно заработана и она его собственность — так спокойней.

Вероятнее всего, Булганин часто сожалел, что вся эта история случилась не несколькими десятками лет ранее, когда у власти был Сталин и можно было с легкостью избавиться от соперника.

Николай Александрович иногда пускался в воспоминания и рассказывал о похождениях Берии, который насиловал несовершеннолетних девочек. После того как Берия выбирал жертву, КГБешники просто хватали ее на улице, заталкивали в машину и привозили «хозяину». Больше всего возмущало в этих рассказах то, что такие негодяи были у власти и десятилетиями правили страной.

Булганин был выходцем из той же среды. Наследник Сталина, сумевший несколько смягчить политический режим учителя, внешне Николай Александрович выгодно выделялся среди других членов правительства. Он имел действительно интеллигентный вид, довольно приятные манеры, в осанке чувствовалась «голубая кровь». Общаясь с Галиной, он всегда был подчеркнуто вежлив, но излишне напорист и даже нагловат. Иногда он даже мог внушить жалость к себе со стороны Мстислава и тот, несмотря на обстоятельства, начинал мягко отзываться о Булганине: «Ведь он очень милый человек. Только зачем он за тобой ухаживает! Если б не это — я с удовольствием с ним дружил бы».

Конечно же, не дружбы с Ростроповичем искал Николай Александрович и, вероятнее всего, если бы была такая возможность, он бы вообще избавился от этого юноши, который так лихо опередил его. За глаза Булганин называл Ростроповича «мальчишкой» и не скрывал раздражения. Ростропович, в свою очередь, называл его «кукурузой» и тоже нервничал. Сначала Ростроповичу даже льстило, что он вышел победителем в поединке с самим «хозяином». Но вскоре двусмысленность его положения стала слишком явной и пугающей.

Круг знакомых Мстислава резко расширился. Его считали большим удачником и норовили поздравить при встрече. Никто и не думал осуждать чету за столь необычную связь с Булганиным. В рабском подхалимаже и лживом восхищении с ними искали знакомства. И все это делалось для того, чтобы через них решить свои насущные проблемы: звание, квартира, установка телефона. Мстислав в такой ситуации не выдержал. Он вдруг ощутил себя униженным и подавленным. После очередной попойки, на легком хмельке, раздевшись до трусов, влез на подоконник и пригрозил выброситься вниз, если Галина не предпримет никаких попыток усмирения престарелого ухажера. Высота, конечно, там была небольшая, метра четыре, но ноги переломать можно было запросто. От необдуманного поступка его отговорила жена, крикнув на весь дом: «Куда ты прыгать собрался? Я беременна!..»

Таким образом он узнал о том, что у них будет ребенок Забыв про все на свете, пьяный от счастья Ростропович схватил книгу Шекспира и с упоением стал читать великие сонеты. Он хотел, чтобы Галина прониклась гениальностью этих произведений и зародившаяся в ней новая жизнь наполнилась прекрасным высоким смыслом. С тех пор он с этой книгой не расставался. Каждый день заканчивался чтением сонетов.

Отношения с Булганиным надо было как-то сводить к минимуму, но это было слишком опасное решение. Чтобы избавиться от Булганина, нужна была серьезная причина. И что бы они ни предприняли в тот момент, они рисковали нажить себе всесильного врага.

Под разными предлогами Галина начала отказываться от приглашений домой или на дачу. Тогда Булганин пошел другим путем. Он попытался воздействовать на Вишневскую через Министерство культуры. Потянулась череда приглашений петь на приемах в Кремле. Срывались репетиции, спектакли, а если Галина отговаривалась тем, что устала, этого вообще не хотели слушать. В министерстве были убеждены, что оказывают ей большую честь, а значит, ни о какой усталости не может быть и речи. После звонков из министерства последовали приглашения от самого Булганина.

Вскоре Галине надоели эти бесконечные звонки-приглашения, надоело выискивать слова для отказов, и она «…стояла в вонючем коридоре коммунальной квартиры и в ярости орала в телефонную трубку: «Что вы валяете дурака! Звоните по нескольку раз на день, будто не понимаете, что мы не можем бывать у вас дома! Мне надоели сплетни вокруг меня! Я не хочу петь на ваших приемах. Почему? Потому, что мне противно! Я не желаю во время пения видеть ваши жующие физиономии… Помните, что меня это унижает. И хотя, по вашим понятиям, это большая честь, я прошу вас раз и навсегда избавить меня от подобной чести…»

Булганин выслушал тираду Галины и, перезвонив через какое-то время, извинился и тут же пригласил их вечером на ужин. Все началось сначала за исключением правительственных приемов: туда ее больше не приглашали никогда. Для Галины Вишневской Булганин сделал еще одно доброе дело: избавил ее от необходимости общения с Василием Ивановичем Серовым, который неоднократно предлагал Галине Павловне заняться написанием доносов. На одном из обедов у Булганина Вишневская решила пожаловаться ему на шефа КГБ. Николай Александрович был возмущен до крайности: «Что?! С ума они сошли, что ли? Федька! — позвал адъютанта. — Соедини меня с Васькой Серовым!» Разговор с председателем КГБ был далеко не лицеприятным. Обрывки грубых фраз доносились и до обедающих, но после этого Галину оставили в покое. В этот период ее жизни это была немаловажная поддержка. В конце концов даже слухи о ее высоких связях делали людей в общении с ней более осмотрительными.

Оказал Булганин чете Ростропович—Вишневская еще одну услугу, и сделал он это, сам того не подозревая. В 1956 году был достроен дом, где Мстислав купил квартиру. Молодые впервые ощутили себя хозяевами собственного жилья. Квартира была большая: четыре комнаты, ванная, кухня. После тесноты коммуналок она была просто дворцом. У них не было ничего — ни мебели, ни посуды, но они были счастливы. Через три месяца должен был родиться их первенец — и произойдет это событие в их собственном доме.

Новоселье справляли, устроившись по-турецки на полу. За несколько часов до этого Галина купила в свой дом первые вилки, ножи и тарелки. Кроме них в квартире поселилась домработница Римма. С большим трудом удалось купить столовый гарнитур.

Как часто бывало в жизни у Галины, радость не шла отдельно от печали. Не успели молодожены привыкнуть к мысли о том, что у них есть собственная квартира, как выяснилось, что ордер на нее им никто не даст, несмотря на то, что деньги были заплачены заранее. По законодательству Советского Союза норма жилплощади на одного человека — 9 квадратных метров, а у них оказалось 100 квадратных метров на двоих. Мстислав пытался решить этот вопрос в райсовете, Моссовете, но везде он слышал решительный отказ. Он пытался убедить чиновников в том, что намеревается иметь много детей и, в конце концов, заполнит все лишние метры. Но чиновники и слушать его не хотели. Предлагалось немедленно освободить квартиру и въехать в двухкомнатную в том же доме.

Галине Вишневской не очень хотелось обращаться к Булганину, но все случилось само собой. Под Новый год Ростропович и Вишневская были приглашены в Кремль, но Галине вот-вот надо было рожать, и поэтому они решили остаться дома. После боя курантов, поздравив друг друга, они легли спать. В два часа ночи их разбудил Булганин и напросился в гости. Булганин приехал не один. Гости, прибывшие прямо с кремлевского банкета, шумели и разбудили весь дом. Лифтерша чуть не упала в обморок, увидев в подъезде самого Булганина. Двор был забит машинами с охраной.

Не один день после этого весь дом гудел разговорами о том, как в квартире Ростроповича встретил Новый год сам Николай Александрович. Люди стали считать их очень важными людьми. Не прошло и двух дней, как из Моссовета им принесли ордер на квартиру. Извинились и пообещали отныне во всем содействовать.

Теперь, анализируя события прошлой жизни Галины Вишневской, даже не хочется думать, что было бы, если б она не повстречала Ростроповича. Возможно, она бы поддалась на ухаживания советского монарха и чем бы это закончилось, еще не известно.

Дальнейшая жизнь Вишневской и Ростроповича не была безоблачной. Ничто не могло защитить их от произвола властей, когда они позволили жить у себя на даче Солженицыну. Тогда же им было отказано в работе, а затем их попросту выслали из страны. В их жизни было много поклонений, любви, восторга, но было столько же позора и унижений. Все это они с честью вынесли вчетвером. Их дочери — Оля и Лена всегда оставались их верными друзьями.

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ

Бальзак писал: «Любовь — это удивительный фальшивомонетчик, постоянно превращающий не только медяки в золото, но нередко и золото в медяки».

Вокруг красивых, незаурядных людей рождались такие же красивые легенды, передаваемые, как по испорченному телефону, из уст в уста. Это добавляло в рассказы несуществующие подробности и сомнительные факты. Писатели-биографы, берущиеся отделить ядро от шелухи, иногда бросались в крайности и начинали безжалостно обнажать скандальные подробности романов.

Татьяна Окуневская начинала свою профессиональную и личную жизнь королевой. Ею она была везде: на экране, на сцене, в жизни. Вокруг нее всегда было много мужчин, готовых положить к ее ногам и партбилет, и карьеру. Все поклонники ее страстно обожали. Она действительно была красивой, эксцентричной и независимой. Из-за нее потеряли голову югославский посол Владо Попович, маршал Тито. Последний звал ее в Югославию, где обещал золотые горы. Дай она согласие, он подарил бы ей дом в Загребе и собственную киностудию. На спектакли от его имени приносили букеты из двух сотен черных роз.

Не остался равнодушен к Татьяниной красоте известный своей любвеобильностью Берия. Она дважды против собственной воли стала его гостьей. В первый раз он пригласил ее будто бы для выступления на концерте. После того, как концерт не состоялся, Берия ее попросту изнасиловал. Во второй раз он уже ничего не придумывал. Однако ослушаться она не могла — это означало смерть.

От сталинских застенков Окуневскую не спас никто. Она была объявлена иностранной шпионкой и отправлена на допросы к Абакумову — палачу не по профессии, а по призванию. Пытками и лишениями он пытался добиться от нее согласия на интимное общение с ним. Но она предпочла пройти все муки ада.

Окуневская общалась со многими знаменитыми писателями, поэтами, актерами. Она любила свою профессию, любила людей. Благодаря браку с Борисом Горбатовым — секретарем Союза писателей и лауреатом Сталинской премии, она попала в общество писательско-артистической номенклатуры. Пост мужа открывал большие возможности для улучшения материального положения: это и новая квартира, и дача в Серебряном Бору, и лучшее медицинское обслуживание. Она часто посещала кремлевские приемы, общалась с партийной элитой страны.

Но это была только одна сторона ее жизни. Другая же — мрачная и безнадежная: бабушка и отец Татьяны были репрессированы. Сама Окуневская провела в сталинских лагерях 6 лет. Они вымотали ее, лишили здоровья — в общем, сломали всю жизнь. Несмотря на опухшие ноги, отсутствие жилья и полное одиночество, дух ее оставался крепким, и она, вернувшись, становится писательницей. Ей есть что сказать людям: она может рассказать правду о сталинской эпохе. Ее мемуары дают ощущение того, что вместе с ушедшими временами возвращаются и люди, возвращается и сама она — молодая и красивая Татьяна, женщина, которую предавали и любили, ненавидели и восхищались.

Первая поездка Татьяны за границу оставила глубокое впечатление в душе. Она поняла, что та тревога, которая сквозила в наших фильмах о загранице, несколько далека от истины. Она воочию увидела свободную страну и свободных людей. По возвращении она долго не могла избавиться от ощущения ущербности нашего духа и, может быть, поэтому она отличалась эксцентричностью суждений и оригинальным мировоззрением.

Одним из первых, кто позвонил Татьяне после ее приезда из-за границы, был Берия. От его противного хихиканья ее начало подташнивать. На это раз он опять прибегнул к хитрости, чтобы выманить ее из дома и отвезти к себе на дачу. Ровно в 23 часа к ее дому подъехала машина. Вышедший офицер грубо затолкал Татьяну на заднее сиденье. Там был Берия. О том, что он был охотником за женскими телами, Татьяна знала не понаслышке, и она понимала, зачем и куда ее везут. Машина рванула с места.

Берия продолжал мерзко хихикать, и когда они уже выехали за город, он признался, что обхитрил ее… Единственная мысль, которая пульсировала в голове у Татьяны: «Убью его! Убью его! Убью!» Ничего подобного, конечно, на самом деле совершить было невозможно. Ее привезли в двухэтажный дворец с зимним садом. Офицер испарился. Его заменила горничная, с презрением глянувшая на гостью.

За столом Татьяна сидела молча. Ничего не пила и не ела. Берия же, напротив, ел руками, много пил. Наконец, насытившись он схватил девушку, раздел и поставил на стол. Это была страшная, унизительная картина. Безобразный, жирный Берия не отрывал своих маленьких мерзких глазенок от Татьяны. Он хрипел, задыхаясь от счастья. Вероятно, так хрипит дикий зверь, поймавший свою жертву.

Ночью он исчез. Но недалеко. Она чувствовала его присутствие где-то рядом. Татьяна, окаменев от унижения и ужаса, сидела в спальне.

Назад возвращались на той же машине. Он по-прежнему был игрив и нагл. Неожиданно Берия заговорил о Тито. В едкой форме поинтересовался, как ей жилось в Югославии. Затем он взял девушку за подбородок, но встретил поток ненависти, струящийся из ее глаз. Это несколько охладило тирана.

— Что вам надо?' — заревел он. — Я второй раз с вами, и это честь для вас, я за ваш поцелуй многое могу для вас сделать! А что, спать и целоваться с этим дураком Горбатовым, вонючим жидом, трусом, карьеристом, приятнее?! Ха-ха.

Татьяну просто вытолкнули из машины возле ее подъезда.

Профессиональная жизнь складывалась лучше. Татьяна сыграла немку-иммигрантку в пьесе американской писательницы и драматурга Лиллиан Хелман. Причем игра была настолько удачной, что актриса удостоилась похвалы самого автора.

Постепенно Татьяна начинает приходить в себя после посещения Югославии Начинает замечать окружающих, приглядываться к городу. Он потрясает ее своими переменами, причем в худшую сторону. Она чувствует наплыв странных чужих людей. Между ними идет постоянная война за комнаты, квартиры. Законные владельцы никак не могут заселиться в оставленные перед эвакуацией жилища. А хлынувшее в столицу Подмосковье грубо, поспешно завладевает всем, что попадает под руку…

Неожиданно в Москву прилетает маршал Тито. Татьяна по газетным публикациям следит за его встречами, интервью. Татьяну приглашают на прием, посвященный Тито, но не в официальную резиденцию, а в ресторан гостиницы «Метрополь». Там ее ждет шикарный банкет…

Ее потряс внешний вид маршала. Мундир, который был на нем одет, делал Тито еще более привлекательным. Посол Попович, встречавший гостей, двусмысленно сжал ее руку и, давая понять, что он знает что-то важное, заглянул в ее глаза.

Воздух «Метрополя» напоен тонкими ароматами, смехом и музыкой, которая разливается в огромном пространстве зала. Знаменитый фонтан, служащий частенько бассейном для сильно перебравших дам и джентльменов, искрится разноцветными блестками. Наконец свет гаснет. Начинаются танцы. Вместо люстр включается серебристый шар, который разбивает потоки света на мириады мерцающих огоньков.

Зазвучал вальс. Тито, взволнованный и возбужденный, направился к Татьяне. Пары расступились, давая простор для одной-единственной: партнер в мундире с золотом и блистательная партнерша в алом панбархате. Тито был великолепным танцором. Так держались с дамой только царские офицеры.

Во время танца маршал сделал ей странное предложение. Он хотел, чтобы Татьяна переехала жить в Югославию. Он попытался объяснить ей, что как бы он ни хотел, но жениться на ней он не может, так как народ вряд ли примет его женитьбу на иностранке, в особенности, в данный период, когда политическая ситуация в Югославии нестабильна. Но в то же время, если бы она поехала туда одна, он сделал бы все, чтобы она ни в чем не нуждалась.

— Я все продумал. — сказал он. — Вы видели, как к вам отнесся народ, вы забудете все тяготы..

Татьяна понимала, что она никогда не примет этого предложения, и поэтому ответила:

— Я не могу уехать из своей страны… Но у меня тоже есть идея: приезжайте вы к нам, вам будет уготовано шикарное место в ЦК. Улыбайтесь. Мы же говорим по пустякам.

Тито попросил у нее разрешения прийти на спектакль, но Татьяна понимала, что это невозможно, театр в котором она играла, не имел правительственной ложи и принять такого высокого гостя не смог бы.

Танец заканчивался. В воздухе повисло волнующее напряжение. Тито в последний раз предпринял попытку уговорить ее переехать жить в Югославию, а на случай, если она вдруг согласится, посоветовал передать о своем решении Владо.

Свет зажегся, присутствующие зааплодировали. Маршал подвел Татьяну к Борису. Ей было очень неприятно видеть сиявшего от счастья мужа, заискивающе смотревшего на маршала. Наутро до Татьяны дошла радостная новость Тито пригласил их театр приехать в Югославию. Берсеньев был на седьмом небе от счастья.

— Вы представляете, восторженно кричал он в трубку, — мы наконец вырвемся за границу! Видите, какой успех у спектакля!

Вдохновленные известием актеры играли в тот вечер блистательно. После пятого акта, когда занавес закрылся, зал буквально захлебнулся шквалом аплодисментов, актеров засыпали цветами Среди прочих восторженных зрителей был и Владо. Они встретились глазами. Татьяна тут же отметила про себя, что он удивительно красив Она подумала, как умело он носит мундир, как хорошо держится. Именно в этот вечер она получила от Тито знаменитую корзину черных роз.

Маршал покинул страну. Больше они не виделись. Но всякое ее появление в главной роли отмечалось корзинами теперь уже кроваво-красных роз. Вместе с волнующей романтикой эти цветы породили массу сплетен, очернили ее имя и развили идиосинкразию к запахам у матери.

Свой дом… Как давно она мечтала о нем. В нем она могла быть полновластной хозяйкой, общаться с тем, с кем она хотела общаться, и отмечать свой любимый Татьянин день. Теперь этот дом у нее был.

Деятельность мужа привела к тому, что на них посыпались блага, словно манна небесная. Они отдыхали в Переделкино, лечились в кремлевской больнице и получали продовольственные пайки, содержащие немыслимые для тех времен деликатесы.

Меньше всего Татьяне хотелось посещать больницу, но с легкой руки ее шофера Юрки, разбившего «мерседес», а заодно и ее, она все-таки туда попала. Ссадина была ерундовой (рассечена бровь), и то количество заботы, которое она встретила в больнице, просто поразило ее.

Белобрысый, курносый 19-летний Юрка попал в эту аварию по глупости. Обычно он возил Татьяну на «москвиче», но когда тот забарахлил, Юрке пришлось пересесть на «мерседес». Эти обе машины, конечно, здорово отличались друг от друга и Юрка просто не учел этих обстоятельств.

В 6 часов утра они возвращались с ночной съемки. Погода была мерзкая холодная. Татьяна сидела на переднем пассажирском сиденье. По дороге домой им пришлось пересекать трамвайные пути. Юрка решил что успеет проскочить через рельсы, прежде чем показавшийся вдали трамвай доедет до этого места. Однако, когда автомобиль переезжал через вторые рельсы, мотор неожиданно заглох. Трамвай словно лишенный управления, несся прямо на них. Юрка бросился к нему, стал размахивать руками, но трамвай будто был без водителя. Отскочив в сторону, Юрка не своим голосом крикнул Татьяне, чтобы она выскакивала. Та успела только открыть дверцу — и ее ударом выкинуло в сугроб.

Чуть позже выяснилось, что вожатая просто задремала, а когда очнулась сделать было уже ничего нельзя. Протокол составлять не стали — пожалели женщину.

Карьера Бориса развивалась как нельзя лучше. Он получил Сталинскую премию за «Непокоренных». Татьяна нашла это очень странным, так как не считала «Непокоренных» каким-то особенным произведением Она понимала, что премию он получил только потому, что умудрялся издавать эту книгу огромными тиражами на всевозможных языках.

Татьяну несколько обескуражили вдруг свалившиеся на их голову блага. Борис приносил ей самые невероятные пропуска. Один из них: «Пропуск на паперть Богоявленского патриаршего собора на праздник Пасхи». Она и не представляла о существовании таких пропусков. Обычно они выдавались православному дипкорпусу, но иногда еще и тем, кто мог достать их по блату.

Приемы не очень-то радовали ее. Единственное, что там было привлекательным — это еда и питье. Сами же люди, несколько напряженные, неумеющие общаться, подозрительно встречающие всякого нового, отталкивали ее. Незаметно для себя она сравнивала эти приемы с приемами за границей, где все было продумано до мелочей. Вплоть до того, что переводчики появлялись именно тогда, когда нужно было, и там, где необходимо. Ни у кого не возникало проблем с общением. Люди вели себя спокойно и раскованно.

Татьяна очень любила обращаться к опыту прошлых лет. Она болезненно воспринимала современную ей интеллигенцию и видела, как невыгодно та отличалась от интеллигенции дореволюционной. Она видела обласканных правительством выскочек-писателей, художников, специализирующихся в написании портретов членов ЦК Ее охватывал ужас, когда она не могла найти в интеллигенции тех настоящих, предопределяющих черт, которые и позволяют назвать человека интеллигентом.

Современное ей высшее общество представляло собой группу однообразных вождей, их жен и детей. Они все были одинаково неприятны ей. В глазах Татьяны они были серыми, с пустыми глазами и лицами, лишенными каких бы то ни было человеческих страстей. Говорить с ними было сложно и неинтересно. Творческая интеллигенция с течением времени становилась похожей на них. Не исключением были и Борис, и Садкович, и Костя Симонов. Идеология изменила их не в лучшую сторону.

Куда с большим удовольствием она посещала приемы, устраиваемые Всесоюзным обществом культурных связей с заграницей (БОКС). Там собирались, как правило, по-настоящему воспитанные, интеллигентные люди, витал совершенно другой дух. Этом воздухом хотелось дышать и наслаждаться. Старинный особняк нежно-голубого цвета, в котором находился БОКС, уже сам по себе располагал к приятному общению. Все здесь — деревья, гардины, мебель, свет — настраивало на духовность. Именно здесь Татьяна встретила Зою Федорову — актрису прошлого поколения. В тот момент у Зои был роман с американским морским офицером. Это была на удивление красивая пара. Они не стеснялись своей любви и не скрывали ее.

Здесь же Татьяна встретила своего давнего возлюбленного — выдающегося советского пианиста Гилельса. Он был искренне рад встрече. На Татьяну сразу нахлынули воспоминания. Много лет назад они встретились в Горьком, и талантливый пианист полюбил ее на всю жизнь. В эту встречу он признался, что не пропускал ни одного спектакля с ее участием, по нескольку раз смотрел фильмы, в которых она снималась. Он следил за всеми переменами в ее жизни. Знал о муже, дочери, ее поездках за границу, любви к ней Тито. Татьяна испытывала к Гилельсу такие же нежные чувства и могла бесконечно слушать музыку, рождавшуюся под ого волшебными пальцами.

Однажды Татьяна, забеременев от Бориса, решила во что бы то ни стало избавиться от ребенка и сделала аборт у какого-то кустаря.

И вот она снова попала в Кремлевку. Ее откачали. Едва-едва, но откачали. Татьяну стали мучить кошмары, тревоги, она впадает в депрессию, ей чудились странные вещи. Вытащивший ее с того света доктор Корчагин предложил обратиться за помощью к психиатру — пожилой еврейке. Вопреки ожиданиям, врач оказалась холодной и безразличной. Она чуть ли не открытым текстом сказала больной: «Что, с жиру бесишься?» Татьяна расстроенная пошла к своему доктору. Он как мог утешил ее, говоря о том, что нельзя винить эту женщину. Через ее руки проходит вся гниль нынешней власти, и особенно невыносимо общаться с женами партийных боссов. Эти крестьянские девки в коронах и соболях представляли из себя настоящий театр абсурда. В большинстве своем они были здоровы, больница же для них служила эдаким развлечением. Тем более, что меню здесь не уступало меню в ресторане «Националь». Среди них трудно было найти действительно умное, обаятельное лицо, даже красивые черты не могли скрыть неприглядной сути.

Пока Татьяна лежала в больнице, она порядком устала от бесконечных назойливых приставаний этих женщин, которые ради престижа постоянно искали знакомства с ней.

Татьяна очень тяжело пережила этот аборт. У нее пропал аппетит, пропало желание видеть людей и вообще жить. Она не могла найти оправдания для себя. Ситуацию усугубило и общество неприятных для нее людей, находившихся в больнице. Выписавшись, она уехала в Переделкино.

Татьяна всегда тяжело переживала непонимание, зависть, обращенную к ней. На одном из приемов, где она была вместе с Валей Серовой, до ее ушей донесся чей-то громкий шепот. Говоривший явно надеялся на то, что она это услышит: «Две продажные суки продали свою красоту и талант цековским холуям».

Только неимоверным усилием воли она заставила себя сдержаться. На всеобщее счастье заводная Валя этого не слышала. Иначе непременно бы устроила скандал, а может быть, даже и побила обидчика. Вот бы иностранцы повеселились.

Оскорбитель специально улучил момент и произнес свою бестактность так, чтобы не слышали мужья. Хотя, по правде говоря, они вряд ли чем-нибудь бы помогли.

Отношения с Борисом постепенно усложнялись. По вышедшему новому закону, незарегистрированные браки официальными не считались. А Татьяна с ним расписана не была. И желанием огромным посещать казенное заведение, называемое загсом, не горела.

Она не хотела уподобиться потоку молодоженов, терпеливо выслушивающих фальшивые напутствия чиновницы с равнодушным лицом, а затем по одному и тому же сценарию, под одну и ту же музыку надевающих обручальные кольца на пальцы друг друга. От всего этого ее коробило.

Как уже говорилось, единственным местом, где она отдыхала душой, были приемы в ВОКСе. Об одном из них она вспоминает так: «…когда подъехало много машин и мы все пошли через скверик, хлынул проливной дождь. Мы влетели в холл, отряхиваясь, хохоча, сама собой сложилась непринужденная обстановка».

Она любила общество «старых звезд». Татьяна искренне восхищалась великой русской певицей Неждановой и главным режиссером Большого театра Головановым, для нее они были образцом для подражания. Она считала их неповторимыми и недосягаемыми в величии таланта.

Однажды она разглядела в толпе присутствующих Владо Поповича. После короткого общения с ним ее долго не оставляла мысль, что посол уже давно перестал действовать от имени Тито — похоже, он сам заинтересован в близких отношениях с ней.

Это не огорчило и не обрадовало ее. Татьяна готовилась к гастролям по Югославии. Она знала: ее там ждут.

Но планам этим не суждено было сбыться. По каким-то невероятно нелепым причинам ей и артисту Иванову было отказано в открытии визы. Иванову потому, что он бог знает сколько лет назад был женат на иностранке, а Татьяне потому, что она уже в Югославии была. Берсеньев не находил себе места: с одной стороны, ломался спектакль; с другой — он понимал, кто и зачем устроил эти гастроли в Югославию. Татьяну же такой поворот дел избавил от лишних объяснений с Тито.

Как раз в это время ее мужа с группой журналистов отправили в Японию. Она еще и не знала, что в ее жизни наступил, быть может, самый романтический период.

Незадолго до поездки Борис устроил ей очередной неприятный разговор. Все сводилось к тому, что она должна быть осмотрительнее в высказываниях, повежливее в разговорах с государственными людьми и, в конце концов, она просто обязана вступить в партию!

Татьяну этот разговор только рассмешил. Конечно же, она не была настолько наивна, чтобы не понять, о чем говорит Борис. Но ей было очень трудно переступить через себя, уподобиться этим мерзким подобострастным физиономиям. Она хотела быть свободной в суждениях и поступках. Ее только радовало, когда Борис говорил, что она не такая, как все, «не наша». Она этим гордилась. Очень удивило и обидело Татьяну в этом разговоре то, что муж ничего не сказал по поводу отказа ей в визе. Именно об этом она тогда думала. Она смотрела на распаленного монологом Бориса и никак не могла понять, что же на самом деле на душе у этого человека. Ей виделась там пропасть, заполненная ложью и лицемерием. Эти два качества генеральной линией прошли через всю его жизнь.

Борис продолжал уговаривать ее: «На носу 30-летие Советской власти, вы же играете главную роль в юбилейном спектакле и вы единственная не получите звание…»

Татьяну же в этот момент больше беспокоило то, что она будет делать, если после отъезда Бориса снова позвонит Берия. Ее возмущали слова мужа. Однако она решила не расстраивать его перед поездкой в Японию и пообещала подумать над его словами.

Звонок Владо Поповича не был для нее неожиданным. По телефону он сообщил ей, что маршал уполномочил его поговорить с Татьяной по поводу очень важного дела.

Они встретились в небольшом кафе, так как это было хоть какой-то гарантией, что их не подслушают. Владо был явно чем-то взволнован. Оказалось, что маршал, удивленный и возмущенный ее отсутствием на гастролях, намеревался поднять скандал. Татьяну встревожило это. Она знала, что любой скандал по этому поводу может пагубно отразиться на ее судьбе. Она попыталась объяснить это Владо, и тот на удивление быстро ее понял и согласился с ней.

— Но маршал спрашивает, — продолжил он, — о вашем переезде в Югославию… Вы уверены, что не поедете?

— Нет, я не передумала, я буду жить в своей стране.

Владо эти слова еще сильнее заволновали. Татьяна отметила, что в своем волнении он удивительно красив. Чистокровный черногорец, взявший от своего народа все самое лучшее, боевой генерал, он был удивительно привлекателен в этот момент. Наконец, собравшись с мыслями, Владо начал говорить:

— Простите мне все — и бестактность, и вмешательство в личные отношения с маршалом. Я потерял голову, я впервые люблю, люблю вас всем существом, безоглядно, с первых кадров вашего фильма. Я сам прилетел в Белград к вашим гастролям, я не сумел даже придумать предлога…

Это было начало красивого романа. Татьяна не могла поверить, что все это происходит с ней. Ничего подобного в своей жизни она не ощущала. Владо постарался превратить их встречи в сказку. Он нашел домик, в котором все было пронизано его заботой и любовью. Собираясь на свидание, Татьяна испытывала юношеское волнение, всякий раз это было трепетное ожидание встречи..

Друзья поражались, замечая, как она изменилась: еще более похорошела, глаза светились счастьем и вдохновением. Домашние Татьяны полюбили Владо.

Однако всему хорошему когда-то наступает конец. Близилось возвращение Бориса из командировки. Владо начал все чаще заговаривать о том, чтобы Татьяна ушла от мужа. Может быть, она бы и сделала это с удовольствием, но Владо вдруг повел себя каким-то странным образом. В одночасье из мягкого и ласкового он превратился в грубого и настойчивого. И когда к нему пришло понимание, что он собственными руками рушит свое счастье, Владо совсем потерял голову. Он пытался воздействовать на Татьяну через ее друзей и знакомых, обещал поговорить с Борисом. Он умолял Татьяну переехать в гостиницу, но получил отказ. Несмотря на это, он снял для нее в гостинице «Москва» номер «люкс». С Борисом он все-таки поговорил, но содержание этой беседы никому не известно. Этот разговор поставил точку на их встречах. Но Борис никогда не упрекал Татьяну Владо.

После они еще неоднократно встречались на приемах. Для обоих это было мучительным испытанием. Владо пытался вернуть Татьяну. Молодая женщина мучилась теми же желаниями. Ей было больно видеть его рядом, но не иметь возможности обнять его, говорить с ним. Она хотела каждый день видеть его улыбку, она помнила все: его привычки, походку, манеру держаться… Татьяна понимала, что справиться с этим выше ее сил, поэтому ей нужно было одно: чтобы Владо исчез. Она и хотела, и боялась этого. Сердце переполняли прежние желания, но умом она понимала: лучше будет, если Владо отзовут и он вернется в Югославию. Другого выхода не было.

В один из Татьяниных дней к ней в гости на новую квартиру приехал брат. Она едва узнала его. Он сильно изменился, похудел, глаза ввалились, волосы стали почти седыми. Заметив ее встревоженный взгляд, Лев попытался подбодрить сестру, мол, ничего страшного, небольшая усталость от поездки. Она понимала, что все далеко не так просто.

В Минске, где он жил, опять началась «охота на ведьм», и Лев очень рисковал снова попасть в немилость властям: лишиться прописки и в 24 часа покинуть квартиру. Татьяна с братом не виделась два года. Им было о чем поговорить. Лев был единственным человеком в мире, с которым она могла быть до конца откровенной, рассказать ему все, как на исповеди. Он молча слушал ее и, как в детстве, гладил своей старшей рукой ее шелковые волосы. В тот вечер Татьяна так и не решилась спросить у Льва о его невесте Люде Врангель, о жене Ирине. Эти женщины исчезли из его жизни в тяжелые минуты лишений.

К чести своей, Лев не потерял чувства юмора, он по-прежнему веселил Татьяну анекдотами и дразнил, как в детстве, Татьянкой-обезьянкой.

Когда сестра рассказала об обществе, в котором она живет, о том, как тяжело ей найти общий язык с этими людьми, Лев попытался все превратить в шутку, дабы не усугублять мрачные мысли Татьяны. Они долго говорили о Владо. Наконец она могла излить душу, могла не прятать ни от кого своих истинных переживаний. Лев нежно заглянул ей в глаза:

— Бедняжка моя… Пришла любовь, подразнила, ушла… И все равно это счастье, что она заглянула…

Никола-Себастьян де Шамфор писал: «Когда мужчину и женщину связывает непреоборимая страсть, мне всегда кажется, что, какие бы препятствия ни разлучали их — муж, родня и т. д., — все равно любовники созданы один для другого самой природой, что они принадлежат друг другу по божественному праву, вопреки всем людским законам и предрассуждениям».

ВЕРА ДАВЫДОВА — АРТИСТКА, ДЕПУТАТ И ЛЮБОВНИЦА

1947 год… По всей Москве пестреют плакаты, с которых смотрит на сограждан красивое лицо выдающейся женщины. Текст под плакатом призывает трудящихся Москвы голосовать за кандидата от блока коммунистов и беспартийных, заслуженную артистку РСФСР и Грузинской ССР, лауреата Государственной премии Веру Александровну Давыдову-Мчедлидзе.

Народ действительно восторгается ею как выдающимся мастером оперного искусства, удивительно обаятельной женщиной. И он обязательно изберет ее своим депутатом и сейчас, и в 1951 году. Тем более, что ей покровительствует сам Сталин!

Во время своих встреч с избирателями Давыдова будет искренне обещать служить верой и правдой своему народу. Сердце ее вновь переполнится благодарностью за то, что обычной девчонке из глухой деревни было позволено реализовать свой талант, достичь невероятных высот карьеры. Она скажет:

— Нигде не могло бы так случиться, чтобы артистку оперного театра народ избирал в верховный орган государства. Это может быть только у нас, в Советской стране.

Каков же он — этот путь наверх?..

Философ-моралист Плутарх херонейский учил: «За трапезою персидских царей их законные супруги восседают рядом и едят с ними вместе, когда же цари хотят пить и веселиться, тогда, отсылая законных жен своих, призывают музыкантш и наложниц, и правильно делают, что не допускают жен до участия в своих развратных попойках. Но если обыкновенный муж, к тому же сластолюбивый и распущенный, иной раз и согрешит со служанкой или гетерой, жена пусть не бранится и не возмущается, а считает, что именно из уважения к ней участницей непристойной, разнузданной пьянки он делает другую».

Вряд ли кремлевские мужи забивали свои головы учениями мудреца, но жен своих на банкеты и приемы не брали. Там задавали тон красавицы от искусства.

Какому бы событию ни посвящался банкет и каких бы людей он ни собирал, неизменным оставалось одно: блистательные короли и королевы сцены должны были своим присутствием украшать праздник. Приглашались, как правило, артисты и артистки Большого, Малого, Художественного и Вахтанговского театров. Это было очень мудрым решением. Красивые, остроумные люди разряжали обстановку напряженности и скованности. Да и к тому же именитые колхозники, рабочие, инженеры, часто приглашавшиеся на такие вечера, имели возможность увидеть сразу столько знаменитостей. Для них это были незабываемые впечатления.

Обставлялись эти банкеты с особой тщательностью. В приглашениях обязательно указывалась форма одежды. Обычно это были темные костюмы для мужчин и вечерние туалеты для дам. Если же официальная встреча намечалась в Министерстве обороны или иностранных дел — предпочтение отдавалось фраку или черному пиджаку.

В приглашениях, рассылаемых гостям, редко делалась пометка о том, что приходить нужно с супругой (или супругом). Это было не принято. Исключения составляли те случаи, когда оба супруга были достаточно знамениты. Эта практика распространялась не только на гостей, но и на самих хозяев, предпочитавших «холостевать» на пышных банкетах Зачастую их жен вообще никто никогда не видел.

Сталин вел себя на таких приемах достаточно непринужденно, позволял себе короткие беседы с актерами и актрисами, некоторым из них он делал особые знаки внимания.

Так было и с Давыдовой. На одном из таких приемов (новогоднем банкете) он подошел к ней — высокой, эффектной женщине в сильно декольтированном серебристом платье — и чуть ли не довел до слез своими бестактными высказываниями.

— Зачем вы так пышно одеваетесь? — начал он после достаточно продолжительного рассматривания молодой певицы в упор. — К чему все это? Неужели вам не кажется безвкусным ваше платье? Вам надо быть скромнее. Надо меньше думать о платьях и больше работать над собой.

Далее последовало унизительное для любой женщины сравнение с другой красавицей. Он ставил в пример Давыдовой артистку Большого Наталью Шпиллер. Та действительно была настоящей русской красавицей: рост, стать, черты лица — все это завораживало. В одежде она всегда была подчеркнуто скромна, игнорировала косметику и драгоценности.

— Вот она не думает о своих туалетах так много, как вы, а думает о своем искусстве… — заметил Сталин.

Обе талантливые певицы молча выслушали монолог вождя. Ответа он не ждал, да и что они могли сказать!

Кроме пышных званых вечеров практиковались и вечеринки другого типа. Как правило, встречи устраивались в честь какого-нибудь вождя. Проходили они иногда на квартирах известных актеров, но чаще всего дома у самих членов Политбюро в Кремле.

На такие вечера приглашались актрисы. Их редко предупреждали заранее. Большей частью это была импровизация, и как правило, ночью.

Актрисе или балерине звонили среди ночи и приказывали быть готовой через несколько минут. Само собой разумеется, что никакие отказы не принимались.

Среди прочих часто оказывалась гостьей таких вечеров и Наталья Шпиллер. Однажды ее вызвали на ночной концерт в 4 часа утра. Женщину подняли с постели и привезли в компанию мертвецки пьяных мужчин. Те, кто еще мог шевелить языком, заставили ее петь русские народные песни. Домой она попала, когда было уже совсем светло.

Любовь к театру просыпалась у наших вождей не только на пьяную голову — они любили лично посещать театры. Сталин в том числе. Именно там он и увидел впервые Веру Давыдову. В то время она пела в ленинградском Мариинском оперном театре. Приглянувшуюся Сталину актрису тут же переводят в Москву, в Большой театр и зачисляют в труппу на положении первой меццо-сопрано…

Надо ли говорить, сколь велико было счастье Веры. Шутка ли — солистка Большого театра Союза ССР!

Первое время в Москве Вера Александровна жила у своей подруги по консерватории Елены Кирилловны Межерауп. Елена Кирилловна вместе со своим мужем, крупным военачальником, жила в хорошей просторной квартире. Но Вера Александровна не могла чувствовать себя уютно, зная, что хоть немного, но стесняет чужих людей. Она обратилась в дирекцию Большого театра с просьбой предоставить ей отдельную жилплощадь. На то время у Большого не было вообще никаких вариантов и единственное, чем он мог ей помочь — это поселить в гостинице «Националь».

Молодая певица начала делать стремительную карьеру: Колонный зал Дома Союзов, Большой зал консерватории — выступления в таких местах были для нее огромной честью.

В канун празднования 15-й годовщины Октябрьской революции судьба преподнесла ей еще один подарок Ее пригласили участвовать в правительственном концерте. Она должна была исполнить сольную партию в только что законченной Виссарионом Шебалиным драматической симфонии «Ленин». Это была большая ответственность. Ей придется петь перед всеми членами Политбюро, перед самим Сталиным.

Она очень волновалась. Несмотря на то что и Шебалин, и Мелик-Пашаев хвалили и подбадривали ее, Вера Александровна не находила себе места. Она попыталась вызвать в Москву мужа, общество которого всегда вселяло в нее уверенность, но у него оказалось много работы, откладывать которую нельзя было.

Наступил долгожданный день. Театр заполнили выдающиеся, заслуженные люди страны.

В президиуме сидела государственная и партийная элита.

Давыдова ожидала своего выхода в артистической уборной. Когда до ее ушей донеслось пение «Интернационала», она поняла: скоро ее выход. Сердце забилось чаще. Через несколько минут ее вызвали на сцену…

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда она повернула голову в сторону правительственной ложи. Всех сидящих там она сразу узнала: Сталин, Калинин, Микоян, Орджоникидзе. В это время Мелик-Пашаев взмахнул палочкой и Вера, не успев испугаться, запела.

По аплодисментам, как шквал обрушившимся на нее, актриса поняла: все прошло удачно. Она в очередной раз повернула голову в сторону правительственной ложи… Сидевшие там улыбались и дружно аплодировали. От сердца отлегло. Из-за кулис кто-то шепнул: «Поклонись правительству…» Она склонилась в поклоне, полном искренней признательности.

По завершению концерта всю труппу пришел поздравить секретарь Президиума ВЦИК Авель Енукидзе. Особо он отметил пение Давыдовой. Она поблагодарила его по-грузински. На Авеля это произвело должное впечатление.

— Откуда вы знаете грузинский язык? — спросил он.

— А у меня муж грузин…

— Это сюрприз для меня! Неужели вы говорите по-грузински?

— Нет, Авель Сафронович, говорить я пока не умею, но несколько песен по-грузински пою.

Сейчас уже трудно сказать, какую роль в переводе Давыдовой из Мариинки в Большой сыграли личные мотивы, но они наверняка имелись.

Близился новый 1933 год… Начинались предновогодние хлопоты. Тамара Церетели, Мелик-Пашаев, Касимовский намеревались отметить его вместе и пригласили к себе Веру Александровну. Но она отказалась. Ей хотелось провести этот вечер в кругу пусть не полной (она жила с мамой и сыном), но семьи.

На следующий день она получила предложение, от которого отказаться не могла. Ей позвонила Мария Платоновна Орахелашвили и попросила составить им с мужем компанию в поездке на дачу Енукидзе.

Вера Александровна с радостью согласилась и пообещала (если на даче есть рояль) спеть что-нибудь.

Через некоторое время она уже мчалась на черном «линкольне» по заснеженному Подмосковью. За беседой дорога показалась совсем недолгой.

Вера с интересом и восхищением смотрела на Мамию Орахелашвили. Она помнила рассказы мужа о нем. Вера знала, что он долгое время был партийным руководителем высшего ранга в Закавказье, а теперь — директор Института Маркса — Энгельса — Ленина. Его жена, Мария Платоновна — народный комиссар просвещения Грузии.

Разговор в машине шел в основном о музыке, хвалили искусство Веры, Мамия заметил, что Авель Енукидзе — большой любитель оперы, знает многие партии и даже сам их иногда поет.

Дача Авеля располагалась в Мещерино. Хозяин встретил гостей радушно, позволил себе пару безобидных шуток и предложил гостям располагаться.

Через некоторое время прибыли еще приглашенные и гости уселись за праздничный стол.

Вера была на высоте: сначала она покорила всех знанием грузинского, а затем спела «Мравалжамиер». Собравшиеся ей дружно подпевали.

Когда с трапезой было покончено, Вера, аккомпанируя себе на рояле, спела «Иав-нана» на грузинском языке. Хозяин дома пришел в полный восторг. Он поспешил сообщить ей, что в доме имеется оперный клавир «Царской невесты».

Вера Александровна искренне удивилась и предложила дуэтом исполнить партию Любаши и Грязного. Получилось довольно неплохо. Енукидзе пел хорошо поставленным голосом.

— Вы, должно быть, учились пению? — поинтересовалась Вера.

— Был такой грех… — признался хозяин дома.

Из его дальнейших разговоров Вера Александровна поняла, что Енукидзе довольно внимательно следит за ее выступлениями. Но больше всего ей польстило его признание, что они с Иосифом Виссарионовичем часто обсуждают ее успехи в творчестве.

Все это время Вера Александровна жила в гостинице. Отсутствие рояля, стесненная обстановка угнетали ее.

Наконец Вере Давыдовой была предоставлена отдельная квартира на Кузнецком мосту. По соседству с ней жили певцы, музыканты, актеры. На противоположной стороне — друг детства ее мужа, бас Серго Гоциридзе.

Существует мнение, что блага, сыпавшиеся на голову Давыдовой, не были простой платой за талант. Многие считают, что большую роль сыграли личные отношения певицы с главой Советского государства. Некоторые источники утверждают, что Вера Давыдова долгое время была любовницей Сталина.

…После новогоднего вечера в Кремле, где она ужинала вместе со Сталиным и Ворошиловым, Вера Александровна нашла в кармане своей шубы записку: «Около Манежа вас будет ждать машина. Шофер доставит вас на место. Записку сохраните». На встречу она, конечно же, пошла, хотя и не знала, кто автор послания. Она догадывалась, что его ей подбросили на вечере, а, значит, сделал это кто-то очень важный. В назначенном месте ее встретил мужчина, вежливо поздоровался и пригласил сесть в автомобиль.

Машина мчалась на огромной скорости. Вера Александровна не представляла, куда ее везут. Неожиданно водитель заглушил мотор. Вера Александровна заметила, что они подъехали к наглухо закрытым воротам. Подошедшие к ним военные проверили ее документы и пропустили внутрь двора. Глазам Давыдовой открылся великолепный особняк, вероятнее всего, конца XVIII века. На пороге ее встретила женщина с ничего не выражающим лицом и проводила внутрь. Вера Александровна села на диван. Вскоре появился и сам хозяин. Это был Сталин. Он распорядился, чтобы Давыдовой помогли снять шубу и предложил ей пройти в гостиную. Все это время Вера Александровна пыталась прочесть в его глазах хотя бы какие-то эмоции, но они были бесстрастны и ничего не выражали. Сталин говорил с ней мягким, спокойным голосом.

Ужинали они в красивой гостиной, пользуясь великолепной посудой. Даже избалованная разнообразными деликатесами из буфета Большого театра Давыдова была поражена изысканностью стола. Ароматные вина очень большой выдержки, свежие огурцы, помидоры, груши, — на то время все это было невидалью, тем более зимой. Она ела с аппетитом. Когда ужин подошел к концу, Сталин предложил ей пройти в другую комнату. Возражать ему трудно было не только потому, что это был Сталин, но и из-за его ужасного акцента. Она его понимала через слово. Слегка опьяненная грогом Давыдова, не испытывая боязни, пошла за ним, попутно отметив для себя, что Сталин, оказывается, гораздо ниже ее ростом.

Далее события разворачивались молниеносно. Он не принимал никаких возражений, и нежные ухаживания были тоже не для него. Сталин потушил свет и, очутившись в темноте, начал обнимать Давыдову. Она молчала. Сопротивляться было бесполезно. Надо было это пережить и с достоинством выйти из создавшейся обстановки.

Утром Сталин поинтересовался: есть ли у нее квартира? И услышав в ответ, что нет, дал понять, что проведенная вместе ночь открывает в ее жизни еще и не такие блага.

Шофер, который отвозил Веру Александровну домой, едва смог справиться с тем количеством коробок с продуктами, которые Сталин распорядился выдать Вере Давыдовой. Буквально через несколько дней ей был выдан ордер на трехкомнатную квартиру. Еще по прошествии небольшого срока квартира была обставлена модной мебелью и туда провели телефон.

На то время в Большом театре постоянно осуществлялись постановки опер советских авторов. Все они были проникнуты идейной борьбой, написаны в основном на исторические темы и долго в репертуаре удержаться не могли.

В скором времени намечалась постановка новой оперы, которая должна была привлечь к себе внимание. Это было произведение композитора Ивана Дзержинского «Тихий Дон». В ней Вере Давыдовой предстояло сыграть роль Аксиньи. Для нее это была совершенно новая работа. Создать образ современной женщины для Веры Александровны было делом новым и трудным.

То, что этой опере придавалось огромное значение, было заметно сразу: на всех спектаклях присутствовали Михаил Шолохов и Иван Дзержинский. На эту роль Вера Александровна потратила много сил и не напрасно. Роль ей удалась как нельзя лучше.

Присутствовавший на премьере Сталин оценил усилия авторов и исполнителей.

— Я думаю, — сказал он, — что вы на правильном пути. Создавать современные, советские оперы — большая задача, но на то вы и Большой театр, чтобы решать большие задачи.

Около месяца Сталин Веру Александровну не беспокоил. Она уже начинала думать, что все это было всего лишь эпизодом. Но однажды после спектакля к ней подошел уже знакомый шофер и предложил поехать с ним. У нее было время только переодеться и снять грим.

Опять знакомый особняк, тонущий в звенящей тишине, обслуга с пустыми глазами… А вот и он…

— Нам сказали, что вы, товарищ Давыдова, получили замечательную трехкомнатную квартиру.

— Огромное вам спасибо! Квартира действительно чудесная.

Далее все по старому сценарию: шикарный стол, грубые фразы.

— Хочу увидеть тебя голую при свете, не надо стесняться. Ты обязана мне во всем помогать Ну, что вы сидите, как истукан!Мы зря теряем драгоценное время.

..Обычное утро- апельсины, вино, шоколад, миндаль.

Взгляд Веры останавливается на томике Фореля «Половой вопрос», лежащем на ночном столике. Заметив ее взгляд. Сталин любезно позволяет взять книгу:

— Это наш подарок.

Иногда он умел быть и нежным.

— На пути нашем не будет остановок и привалов, мы идем дальше Ты красивая, возбуждаешь, горячишь кавказскую кровь Мне трудно сдерживать себя.

Утром он часто уходил не попрощавшись И Вера Александровна оставалась с экономкой. Они завтракали, и она уезжала.

Весна 1945 года. Война заканчивалась.

Первомайские праздники отмечались пышно, насколько это позволяла обстановка Большой театр устраивал по этому поводу концерт.

Первое отделение Вера Александровна провела в ложе Ее поразило обилие орденов, еще более усиливавших бриллиантовый блеск люстры Настроение в зале царило радостное приподнятое.

Этот вечер открыл целую серию концертов, проходивших по всей Москве.

Апофеозом праздника был концерт состоявшийся в Георгиевском зале Кремлевского дворца Конечно же Вера Давыдова в нем участвовала. Она воодушевленно исполнила несколько произведений из своего репертуара.

Присутствовавшая там же Лидия Русланова дважды, на «бис», порадовала всех «Валенками». Иван Козловский предложил публике несколько гитарных романсов.

Во время концерта Анастас Микоян попросил Веру Александровну исполнить какую-нибудь грузинскую песню. Она согласилась и спела «Цицинатели».

Сталин был тронут, он лично поблагодарил певицу и крепко пожал ей руку…

Трудно сейчас судить об истинных отношениях между Сталиным и Давыдовой. Читатель должен это решить для себя сам. Материалы, которыми располагают архивы, слишком противоречивы, чтобы мы смогли взять на себя ответственность утверждать что-либо определенное.

ЗЛАЯ, ЖЕСТОКАЯ И ХОЛОДНАЯ

Пути господни неисповедимы…

Разве мог много лет назад талантливый студент Московского института международных отношений Аркадий Шевченко предполагать, что так блестяще начатая им карьера бесславно закончится вдали от родины, скандалом.

По служебной лестнице Аркадий поднимался быстро и без особых проблем Вскоре он стал помощником Громыко, работая на него как проклятый Аркадий писал тексты выступлений, составлял речи. Именно в это время нервные перегрузки привели его на больничную койку Воспользовавшись ситуацией. Громыко присвоил все успехи себе Потому ненависть к советской власти, возникшая еще в 13-летнем возрасте когда агенты КГБ пытались выведать у Аркадия, кто из односельчан ходит в церковь, росла.

В 40 лет ему предложили поехать послом в Швейцарию, но он предпочел Америку и выехал в советскую миссию в ООН.

Вскоре после этого последовала серия разоблачений, и его обвинили в том, что он долгое время был «кротом» ЦРУ. «Кротом» на жаргоне разведчиков называли тех, кто длительное время занимался сбором информации и передавал ее только тогда, когда решался уехать из страны навсегда.

Оставив на родине взрослого сына и дочь-подростка, Аркадий Шевченко навсегда покинул СССР.

В Америке Аркадий первое время живет под охраной ФБР. Но это не мешало его общению со своенравной проституткой Джуди Чейвез. Познакомился он с ней через фирму, поставляющую проституток 22-летняя Джуди специализировалась на «англичанах», что в переводе с местного жаргона означало «мазохисты». За 200 долларов в час она унижала, оскорбляла, имитировала ампутацию полового члена. Клиенты заставляли ее пристегивать их к биде и часами полосовать лезвием по спине. Надо было иметь стальную нервную систему, чтобы все это выдержать.

В этой работе были свои особенности Несмотря на то что мазохисты предпочитают, чтобы издевались над ними, но случается и так, что они сами готовы испробовать методы пыток на других. Общение с «англичанами» научило ее ловко играть словами, она узнала их силу. Джуди нравилось манипулировать людьми, она упивалась ощущением власти над мужчинами.

Хотя Шевченко и не подпадал под разряд «англичан», отношения у них сложились довольно длительные.

Придя к Аркадию впервые, она считала, что идет к французскому дипломату. Лишь по прошествии какого-то времени Джуди узнала, кем на самом деле является ее клиент Через несколько встреч Аркадий заключил с ней сделку: за 5 тысяч долларов она должна ублажать его в течение месяца.

Для Аркадия это был не самый лучший период в жизни. Он много пил, был подавлен Когда его пытались предостеречь от очередного запоя, он отговаривался: «Если я не выпью, мне будут сниться кошмары» В гаком состоянии ему необходимо было с кем-нибудь говорить, иначе он мог совершенно сойти с ума или спиться. И Джуди в его представлении была идеальной подругой. Возможно, он даже полюбил ее, так как неоднократно просил оставить занятия проституцией и жить вместе с ним. Но она была категорически против.

Работавшие с Шевченко ФБРовцы поначалу противились его связи с проституткой, однако он призвал па помощь весь свой талант дипломата и убедил их в том. что нет ничего страшного в этих встречах.

Шевченко не собирался всю жизнь прятаться и жить под чужим именем. Это были временные меры Далее он планировал написать книгу и, получив за нее деньги перейти на легальное положение В его планы входил публичный отказ от коммунистических идеалов и советского гражданства. Аркадий рассказывал Джуди, что в личном письме Брежневу он все это уже сделал.

В осуществлении этих планов он не видел никаких сложностей Тревожило его другое — судьба дочери. Он прорабатывал всевозможные каналы, чтобы вывезти ее в Америку. Даже написал письмо Картеру Опасения за дочь были не напрасными Аркадий был почти уверен, что загадочная смерть жены, насильственно вывезенной из США, — дело рук КГБ.

Джуди продолжала скрашивать его одиночество. И учитывая, что все это делалось за деньги, не искренне, можно предположить, что их отношения не были лишены фальши с ее стороны. Тем более, что между свиданиями с Аркадием, она частенько «исповедовалась» агентам ФБР.

ФБРовцы, с которыми сотрудничал Аркадий, были не на шутку обеспокоены состоянием его нервной системы. Расшатанная ревностным служением отечеству, она разрушилась сейчас немыслимыми дозами алкоголя. Ему подыскали подходящую больницу, где Шевченко провел 8 месяцев Цирроза у него не обнаружили, но предупредили, что печень увеличилась в три раза. После выписки он заметно посвежел, стал меньше пить. Почувствовав себя намного лучше, он опять предлагает Джуди переехать к нему, даже обещает позволять ей курить марихуану прямо у него в квартире. Но Джуди воспринимает это как ущемление свободы и соглашается лишь на то, чтобы приходить к нему каждый день.

В это время Аркадий переехал на другую квартиру, охраняемую ЦРУ. Джуди, водившая дружбу с прежними охранниками, была недовольна. Ей сразу же не понравился курносый толстяк в коротких брюках, с отвратительными манерами.

Аркадий продолжал платить ей за общение и, кроме этого, заваливал различными подарками, которые, к слову говоря, она сама себе выбирала.

В этот период кроме Джуди у него была еще одна страсть книга воспоминаний, которую он начал писать Работа над ней захватывала его полностью, он отменял важные встречи, не выходил из комнаты часами. При общении с другими людьми было заметно что он где-то в другом месте. Шевченко не слышал даже то что говори ли непосредственно ему.

Свои рукописи он не показывал никому даже Джуди.

Работа над книгой давалась нелегко, так как дневников он не вел и приходилось все мелочи вспоминать. Чтобы как-то облегчить эту задачу, Аркадий перечитывал мемуары Садата, Никсона и т. д., что помогало вспомнить даты и некоторые события. Несмотря на то что к Никсону он относился очень хорошо, его мемуары не произвели на Шевченко должного впечатления. Ему не понравилась манера изложения материала от первого лица.

Рукописи писались Аркадием на русском языке, затем он отдавал их опытному переводчику.

В своих беседах с Джуди бывший дипломат часто делился с ней впечатлениями, которые остались у него от советских руководителей. В особенности доставалось Хрущеву и Брежневу. Если первый, по словам Аркадия, и представлял что-то из себя, пока не впал в маразм, то второй и вовсе был лишен каких-либо убеждений и принципов. Он, по словам Шевченко, не был круглым дураком, но и умом особым не отличался. В сравнении с Громыко Брежнев проигрывал еще и в том, что не знал ни одного иностранного языка.

В свободное от трудов праведных время любил Шевченко побаловаться чтением «Пентхауза», хотя и очень смущался, если его заставали за этим занятием. Этот журнал обычно покупала ему Джуди. Ее забавлял интерес такого солидного человека к подобного рода литературе. Более того, когда она начинала с большим интересом рассматривать девушек, Аркадия захлестывали вспышки ревности (она плюс ко всему была еще и бисексуальна). Ей это льстило.

Однажды охранники принесли ему очередной номер «Пентхауза», где он прочел довольно внушительную статью об ООН, КГБ и себе самом. Аркадий отнесся к ней спокойно, тем более, что информация, изложенная в статье, была более или менее достоверной. Особо польстило ему то, что автор отметил его непричастность к Комитету государственной безопасности. Он считал оскорбительным отождествление его с этой организацией. Он стоял значительно выше и обладал достаточно широким спектром сведений, чтобы быть полезным иностранным разведкам.

Эту публикацию Шевченко не без гордости показал Джуди. Но из всего информационного вороха в ней ее привлекло только то, что КГБ обычно занимается розыском перебежчиков, для того чтобы затем физически или морально уничтожить их и тех, кто с ними связан.

— Они могут похитить тебя, чтобы склонить меня к сотрудничеству, — сказал Шевченко, заметив интерес девушки именно к этой части статьи.

По всей вероятности, он боялся встречи с агентами КГБ. Аркадий понимал, что им ничего не стоит расправиться с проституткой, чтобы свести с ним счеты.

Понимала это и Джуди, тем более, что в статье подробно рассказывалось об убийстве секретаря ООН — эта акция приписывалась КГБ. Значение ее персоны было куда меньшим, а значит и стесняться в выборе мер они не станут.

Шевченко с ней был предельно откровенен. И даже признался, что долгое время был «кротом» ЦРУ. Она на это признание никак не отреагировала. Джуди вела свою игру. Девушке важно было удержать его на крючке (Шевченко довольно щедро оплачивал ее услуги), и поэтому она, с удовольствием разыгрывая равнодушие, заставляла Аркадия быть все более и более щедрым.

Джуди не на шутку встревожилась, когда работа над книгой заставила Аркадия отказаться от спиртного. Он постепенно начал приходить в форму. Она опасалась, что, окрепнув окончательно, он полностью выйдет из-под ее влияния.

Шевченко же продолжал видеть в ней единственную женщину во Вселенной.

Аркадий тосковал по своему былому величию: роскошным лимузинам, светлым кабинетам. Одну из глав своей книги он так и назвал: «Вид с тридцать шестого этажа». Там находился его личный кабинет. Подчиненные располагались на трех этажах под ним. Иногда он говорил обо всем этом с Джуди, но она подходила к такой информации с чисто профессиональной точки зрения: интересно, сколько зарабатывают девушки, обслуживающие клиентов в черных лимузинах?

Шевченко тосковал не только по внешним атрибутам своей работы. Сама деятельность дипломата привлекала его. Всякий раз, когда по телевизору транслировались какие-нибудь переговоры, он впивался взглядом в экран, и в глазах его был не только живой интерес, но и боль.

По воспоминаниям Джуди, кроме политики, к телеэкрану его могли привлечь только ужасы и фантастика.

«Это совсем другой мир. Непохожий на наш», — так оправдывал он свои странные привязанности.

Джуди была тоже из другого мира, может, именно это и привлекало в ней Аркадия. Их отношения напоминали сложную политическую игру. Деньги и свободное время Джуди — вот два вопроса, которые находились в постоянном обсуждении. Аркадия приводило в ярость то, что она продолжает встречаться со своими постоянными клиентами. Кое-как ему удалось убедить ее бросить всех мужчин, женщин решено было оставить.

Джуди никогда не идеализировала их отношений. Любая мелочь, которую она делала для Аркадия, имела свою цену. Она была прагматична до мозга кости. Один из ее приятелей, зная, что она связалась с русским из ЦРУ, посоветовал ей написать книгу. Идея ей сразу понравилась. Той информации, которую выдавал ей Шевченко, хватило бы на написание бестселлера.

С этого времени Джуди тайно начала вести дневник. Ни Шевченко, ни ЦРУ об этом не знали. Вероятно, для последних она была хорошим информатором, так как они постоянно покрывали ее делишки с наркотиками, опекали девушку, как могли.

Джуди проводила с Шевченко больше времени, чем кто-либо. И уже неплохо изучила его. Но даже она была удивлена тому, как сильно он расстроился, получив письмо сына. Разумеется, он не рассчитывал, что сын его поймет, но надежда увидеть дочь еще оставалась. В письме же ясно давалось понять, что она не желает его больше знать.

«Он писал под диктовку, — сокрушался Аркадий, — у Геннадия совсем другая манера. Наверняка под диктовку».

До этого он неоднократно связывался с адвокатами по поводу дочери, но все тщетно.

Джуди попыталась отвлечь Аркадия от мрачных мыслей весьма своеобразным способом. Она сообщила, что хочет купить новую машину. Намек был моментально понят. Затем ей понадобилась пара-тройка романтических фраз — и вот она уже хозяйка двухместного спортивного «корвета».

Деньги Шевченко не особенно считал. Он был уверен в успехе своей книги. И не просчитался. Его литературный агент продал рукопись за 600 тысяч долларов нью-йоркскому издательству. Часть этих денег предназначалась для Джуди.

Окончание работы над книгой должно было ознаменовать выход Шевченко из подполья. И он вновь настойчиво стал звать Джуди замуж. Но у той были свои планы. Она активно работала над книгой, которая должна была принести ей успех и деньги.

Шевченко чувствовал, что она в любой момент может предать, и это угнетало его. Джуди же с упоением использовала Аркадия: «Он чем-то напоминал мне золотых рыбок, которыми я кормила моих пираний…»

В данном случае пираньей должна была быть она…

ЛЮБОВНЫЕ УТЕХИ И ИНТЕРЕСЫ РОДИНЫ

О нелегкой жизни шпионов написана масса литературы. Они, постоянно рискуя жизнью, добывали и добывают информацию о состоянии дел в других странах. Они перестают принадлежать себе — только делу. Именно интересы дела предопределяют их поступки, мысли, гасят переживания.

Леонид Колосов — советский разведчик, работавший под журналистской крышей в Риме, сполна ощутил все это на себе.

Небольшая справка. Леонид Колосов — москвич. Закончил Московский институт внешней торговли. Кандидат экономических наук Журналист-международник. Действительный член Международной академии информатизации.

Безупречные анкетные данные (отсутствие евреев в трех поколениях, чисто пролетарское происхождение), а также высокие отзывы начальства и сотрудников (грамотный работник, примерный член КПСС, активист, общественник и т. д.) — все это плюс благоприятное стечение обстоятельств позволило ему в 1960 году стать агентом внешней разведки.

Случилось это в разгар лета. Его вызвал к себе некто Акулов, — невысокого роста чиновник с весьма посредственной внешностью — и в доверительной беседе поведал о том, что госбезопасности позарез нужны такие толковые парни, как Леонид. Затем он сделал ему весьма заманчивое предложение поработать заместителем торгпреда в Италии «с исполнением, естественно, ваших прямых обязанностей…» Колосов понимал, о каких обязанностях идет речь. Первые секунд двадцать он колебался, но волшебное словосочетание «в Италии» развеяло всякие сомнения.

Вскоре его направили в разведшколу.

Колосов оказался способным разведчиком. Но и с праведниками случаются проколы.

В марте 1964 года произошла внешне весьма безобидная история, которая, однако, чуть не превратилась в крупные неприятности.

В Италии март — чудный месяц года: свежая зелень, золотое солнце, море цветов… Именно в это весьма романтическое время года в Генуе открылась советская торгово-промышленная выставка. Надо сказать, что это было первое мероприятие в рамках советско-итальянских отношений. Шли годы «холодной войны» и именно это определя-. ло политику во всем мире.

О том, насколько важна была эта выставка для Советского Союза, говорит тот факт, что на ее открытие прилетел сам Алексей Николаевич Косыгин. Все было обставлено по самым высоким европейским стандартам. Среди гостей были видные политические деятели, литераторы, артисты. Вместе со столь высокой командой в Италию впервые в истории советско-итальянских отношений прибыла группа манекенщиц. Это были настоящие красавицы. Облаченные в роскошные русские меха, они сразили видавших виды итальянцев наповал. И не их одних.

Одна из девушек (Таня) после выступления подошла к Леониду и передала ему небольшую посылочку от их общей московской знакомой. Кроме небольшого сувенира — буханки черного хлеба и бутылки водки — была еще и записка. Старая приятельница нижайше просила Леонида показать Тане Италию, насколько это возможно.

Пока Колосов читал послание, девушка с надеждой смотрела на него. Даже камень дрогнул бы под взглядом этих удивительно красивых серых глаз.

Они договорились, что встретятся утром. Колосов понимал, что прогулка с манекенщицей может быть расценена руководством вовсе не как невинная шалость, и поэтому очень обрадовался, когда девушка попросила разрешения взять с собой подругу Катю.

Как только Таня грациозно удалилась, к Леониду подошел его приятель — корреспондент «Правды» Володя Ермаков. Вид буханки черного хлеба и бутылки водки возбудил в нем мечты о предстоящем ужине. Когда же Колосов рассказал ему о беседе с молодой красавицей, он и вовсе пришел в восторг и взмолился: «Возьми меня в компанию, будь другом. Я дам своего шофера Марио».

На том и порешили.

Место для прогулки было выбрано изумительное. Компания направилась в Пор-тофино. Кто когда-нибудь бывал в этом райском уголке планеты, будет бредить его красотами до конца своих дней.

Колосов знал, что в составе прибывшей из СССР делегации был некто Иван Иванович, призванный по долгу службы внимательно следить за работой соплеменников. Но Леонид здраво рассудил, что коль они из одной организации, то наверняка смогут каким-либо образом договориться и если все же инцидент возникнет, его можно будет легко уладить.

Серебристый «фиатик» уютно разместил пассажиров у себя в салоне. Спереди сел Колосов, заднее сиденье заняли девушки и расплывшийся в улыбке от блаженства Володя. За рулем — шофер корпункта Марио Молтони.

Существует легенда, по которой господь Бог, распределяя земные угодья между народами, решил оставить Портофино себе, таким прекрасным было это место. Но по каким-то причинам расчеты его оказались неверными, и когда все уже были расселены, один маленький народец остался без клочка земли. Тогда господь решил подарить им этот райский уголок.

Когда по прибытии на место девушки вышли из машины, то единственное, что смогли сказать, пораженные открывшимися видами, это глубокое и многозначное «Ох!» Они очутились в сказке, она вдохнула романтизм в их души, подогрела кровь и заставила на время забыть о реальности.

Набродившись вдоволь по окрестностям, компания заглянула в ресторанчик. Ассортимент блюд поразил всех своей изысканностью. Опьяненный весной, девушками и райскими красотами Володя заказал такие блюда и в таком количестве, что, когда принесли счет, чуть не упал со стула. Наличных, даже если собрать все деньги по карманам, у них бы ни за что не хватило. Предложенный чек был воспринят официантом без энтузиазма, но выхода у него не было.

На обратном пути, подогретые дивной едой и отличными напитками, молодые люди разместились сообразно возникшим симпатиям: Леонид с Таней — на переднем сиденье, Володя и Катя — на заднем. Оставшийся не у дел Марио едва не получил удар при виде нежностей, которыми одаривали друг друга парочки. Его итальянский темперамент взбунтовался, но он, мужественно потея и сопя, продолжал аккуратно вести машину. Дорога домой несколько омрачалась бесконечными пробками, в которые то и дело попадали путешественники. А между тем времени у них было не так уж и много. Скоро начинался показ мод, и девушкам кровь из носа надо было успеть. Несмотря на все усилия Марио, они опоздали. Леонид отправил Таню с Катей переодеваться, а сам как истинный джентльмен, пошел утрясать неприятность с Иваном Ивановичем. Колосов в двух словах обрисовал ситуацию, и оказавшийся на редкость дивным человеком Иван Иванович пообещал похлопать за девушек перед начальницей.

Он по-отечески похлопал Леонида по плечу, слегка пожурил за поездку и попросил помочь в покупке подарков для родственников. Колосов с радостью согласился.

Когда все дневные хлопоты были позади и солнце неумолимо клонилось к закату, новые знакомые опять встретились в номере у девушек. Бутылочка «Цинандали» еще более сдружила их. И друзья просидели у девушек до самого утра, затем незаметно выскользнули на улицу и договорились купить девушкам по букету шикарных роз.

Предложение исходило от Володи, и Леонид, видя как восторженно-романтично настроен друг, не £тал ему перечить. Поспав пару часиков, они съездили на рынок, купили цветы и, тихонько пробравшись в номер к девушкам, положили подарок им на постели. Затем так же тихо и незаметно удалились восвояси.

А между тем работа выставки подходила к концу. Настал момент прощания. Милые дамы настолько покорили сердца кавалеров, что те едва не разрыдались, прощаясь с ними. Все было мило, трогательно, невинно, а значит прекрасно и быстротечно.

Через несколько месяцев Колосов приехал в Москву, в отпуск.

Шеф, несмотря на многочисленные заслуги подчиненного, принял его сухо и даже где-то сурово. После довольно длительной беседы он объявил:

— Леонид Сергеевич, вам надлежит завтра явиться на заседание парткома ПГУ.

То, что ему там не собираются петь дифирамбы, Колосов понял сразу. А как только увидел перед секретарем парткома пухлую папку с «телегами» на него и Ермакова, все понял. Из последующих пространных объяснений секретаря стало ясно, что из романтического увлечения манекенщицами здесь уже состряпали жуткую аморалку. Среди сочинителей, приложивших к этому руку, лидировал уже упоминавшийся Иван Иванович, его фантазии позавидовал бы любой создатель эротических фильмов. Не обошлось без участця старой знакомой Колосова, которая передала через Таню посылку: она «откровенно» признавалась в том, что и на родине Леонид слыл жутким бабником.

Обвинителям было известно все: и о розах, и о Портофино, и о ночи, проведенной за бутылочкой вина. Но по всем законам испорченного телефона все это было вывернуто наизнанку и поставлено с ног на голову.

Во время разбора Колосов почувствовал, что центр тяжести постепенно смещается на Ермакова и искренне забеспокоился о друге. Это было бы уже совсем не по-товарищески: подставить его голову и спасти свою.

Леонид попытался, как мог, распределить вину на двоих, а заодно и объяснить собравшимся, что все было совершенно не так, как говорят злые языки. Они просто поступили, как радушные хозяева, к которым прибыли гости. Не более того. Однако строгий суд был неумолим. Вердикт однозначный — виновен и все тут. Когда дошли до пункта «наказание», мнения разделились. Наиболее радикальные борцы за моральную чистоту в своих рядах предлагали строгий выговор с занесением в учетную карточку и постановку вопроса перед руководством ПГУ об отзыве Леонида из загранкомандировки.

По позвоночнику Колосова пробежала стайка мерзких, холодных червячков.

Но возразили более либерально настроенные члены парткома. Зачем же, мол, так круто, ну, подумаешь — человек оступился, не стоит из-за этого ломать ему жизнь.

На всех этих прениях поставил точку Валентин Кованов. Его блестящая речь на тему «Великие достижения и неограниченные способности товарища Колосова» произвела должное впечатление. В конце Валентин выдвинул следующее предложение: «строго указать товарищу Колосову на недопустимость такого поведения в сложной оперативной обстановке, без занесения в учетную карточку». Уважаемое собрание, потрясенное страстной речью, согласилось с ним.

Когда все уже было позади, Кованов по-дружески предупредил Леонида, что ему только что крупно повезло. В другой раз он уже не отделается легким испугом.

Колосов запомнил эти слова твердо и надолго.

Именно это обстоятельство не дало развиться другой любовной интрижке.

В 1964 году итальянский режиссер Ко-менчини выпустил на экраны киноленту «Девушка Бубе». Картина была не блестящей, но сюжет вполне соответствовал коммунистическим идеалам (в фильме итальянский партизан-коммунист влюбляется в простую девушку и т. д.). Наличие в фильме партизана-коммуниста не могло оставить равнодушными партийных руководителей нашей страны. Леониду была заказана хвалебная рецензия на этот фильм. Со своей задачей Колосов справился блестяще: министр культуры Екатерина Фурцева посоветовала купить фильм всем социалистическим странам.

Главную роль в этой картине исполнила никому еще не известная Клаудия Кардинале. Сам того не подозревая, Колосов внес свою весомую лепту в ее будущую популярность.

Актриса оказалась женщиной благодарной и вскоре после выхода статьи позвонила Леониду и предложила встретиться. Колосов пригласил ее в гостиницу.

В знак признательности она подарила ему коллекционный коньяк и лукавый, преисполненный тайным смыслом взгляд. Колосов занервничал: подогретая спиртным и ублаженная икрой одна сторона разума говорила ему: «Ты же мужчина, в конце концов! Не будь тряпкой! Смотри, она совсем не против!». Другая, более трезвая сторона нашептывала: «А если вместе с ней приехала итальянская “наружка” и вас застукают вместе?» Решение пришло само собой. Колосову позвонили по телефону: его срочно вызывал резидент. Леонид объяснил актрисе, что ему пора идти. Клаудия только насмешливо взглянула на него и сказала, садясь в лимузин: «Мне кажется, мой друг, что второго такого случая не будет».

Через некоторое время агент, с которым встречался Леонид, закончив деловую часть беседы, заметил: «Между прочим, коллега, мне стало известно из осведомленных источников, что у тебя в корпункте побывала сама Клаудия Кардинале. Смотри, мой друг, среди актрис тоже бывают агенты контрразведки». Была ли эта встреча действительно «рабочим» визитом, сказать сложно.

Прошло несколько лет. И судьба подарила им еще одну встречу. В Милане проходила «Неделя советских фильмов». По случаю этого события был устроен прием. Там-то они и встретились. Клаудия была искренне рада и первая подошла к Леониду. Она отвела его в сторонку и, лукаво взглянув в глаза, спросила:

— Скажи, Леонид, только честно скажи… Почему ты тогда удрал от меня?

Он честно признался, что его вызвали в посольство. Ну а о том, что слегка струсил, естественно, умолчал.

Случались в жизни разведчика и ситуации, требовавшие совершенно иного — делового — подхода к назревающей романтической ситуации.

Ежегодно все зарубежные посольства устраивали прием в честь очередной годовщины Октябрьской революции.

Праздник обставлялся с особым шиком: шампанское, семга, икра и прочие деликатесы. Но для агента такие мероприятия не просто праздное времяпрепровождение. Он и здесь продолжает работать. Завязывает новые знакомства, выясняет: кто, откуда, чем может быть полезен.

Вечер, о котором пойдет речь, на первых порах не сулил ничего хорошего. Леонид уже устал бродить меж гостей с бокалом в руках и нацелил взгляд на аппетитное блюдо. Но не успел он протянуть руку к кушанью, как к нему подошла жена с двумя элегантными дамами.

Надо сказать, что жена Колосова, прекрасно понимая, чем занимается муж, всячески старалась помочь ему. И глядя на ее заговорщицкий вид, Леонид понял, что сейчас как раз тот случай. Подошедшие представились. Одну из них звали Милиса Сергеевна — это была пожилая женщина, американка русского происхождения. Вторая — Элен Смайле — ее племянница: черноволосая 40-летняя красавица. Она довольно неплохо владела русским, как все американцы, была достаточно раскрепощена и охотно повела беседу.

По ходу разговора выяснилось, что она является секретарем американского военно-морского атташе. Сердце Колосова замерло. Это была редкая удача. Жена, поняв важность момента, быстро увела Милису Сергеевну подальше от Колосова и его «золотой рыбки».

Мадам Смайле, конечно же, ничего не подозревала. Она охотно поведала Леониду основные вехи своей биографии, рассказала о жизни в Вашингтоне, о том, как попала в Рим.

Оставалось убедиться, что это не «подставка». Колосов начал по обычной программе развивать отношения. Обеды, пикники, совместные просмотры кинолент. Пока агент проверял досье Элен, Леонид, пустив в ход все свое обаяние, просто очаровывал женщину.

Несмотря на то что он ни разу ничем не выдал своих истинных намерений, мадам Смайле все же однажды спросила: «Леня, почему ты не интересуешься моими делами? Тебе не любопытно, чем я занимаюсь?»

Колосов и бровью не повел. А через пять минут она уже была уверена, что их связывают чисто человеческие симпатии.

После тщательной проверки агент окончательно убедился, что Элен чиста и для них является «ценнейшим источником». Он вызвал к себе Колосова и объявил ему в лоб: «Отправляй жену в Москву на зимние каникулы к детям, а сам начинай любовную интригу с госпожой Смайле».

Леонид опешил: еще недавно его бичевали за невинную шалость с манекенщицами, тыкали в нос счастливым семейным очагом, ни с чем не сравнимым горем детей, у которых отец — развратник. А тут — на тебе: сами толкают его в постель к дочке генерала-белогвардейца, пусть себе и бывшего!

Собеседник явно был недоволен такой вопиющей непонятливостью Колосова, он оборвал его на полуслове и сказал:

— С женой, если что случится, мы переговорим, и она поймет, что интересы Родины превыше всего. И потом: вам давно уже пора начать отличать блуд от дела. Вот к последнему и приступайте…

НЕРАЗГАДАННЫЕ ТАЙНЫ

Женская красота и обаяние во все времена были и остаются одним из самых эффективных способов в деле добывания секретной информации. Генералы, дипломаты, ученые — словом, все, кто имеет отношение к секретам страны, будут стойко молчать на допросах, но моментально «расколются» в нежных объятьях прелестницы. Ну разве могут они предположить, что утонченный ум и сверхъестественное обаяние способны предать? А между тем, сколько себя помнят секретные службы, они частенько прибегали к помощи слабого пола.

Это секретное оружие особенно часто использовалось при решении особо важных задач.

Когда Сталин решил ослабить влияние Берии внутри страны, он поступил следующим образом: поручил Лаврентию Павловичу решение технических проблем, связанных с ядерным оружием. На тот момент это было сверхважное и сверхсложное задание. Работа эта была Берии не по душе, она угнетала и изматывала его. Но он был не главным в этой игре — его поступки четко контролировались секретными сведениями, поступавшими из-за границы.

Труды советских разведчиков не были напрасными, им удалось узнать очень многое, однако для ученых этих сведений было недостаточно. Работа продолжалась. Необходимо было выведать все. Или почти все.

На решение этой задачи были мобилизованы все имеющиеся средства: официальные и полуофициальные источники, друзья, просто симпатизирующие Советскому Союзу люди и т. д. Словом, если бы даже слепоглухонемой младенец что-либо знал, к нему нашли бы подход и выведали максимум возможного.

На ноги подняли даже не использовавшуюся более десяти лет глубоко законспирированную агентуру в США.

Роль, которую сыграли женщины в этой работе, нельзя недооценивать. Особо отличилась очаровательная авантюристка Елизавета Зарубина. Это была на редкость умная, образованная женщина. Она свободно владела шестью языками, умело пользовалась своими обаянием и сексуальной притягательностью.

В ЧК Елизавета Зарубина попала еще при Дзержинском. После этого сменила фамилию и окунулась в захватывающий мир политических авантюр. Первым ее мужем был Яков Блюмкин — известный авантюрист и пройдоха. В 1918 году его опрометчивый поступок (он убил немецкого посла Мирбаха) сильно осложнил отношения между Россией и Германий. Тогда его просто слегка пожурили, но вот позднее махинации Блюмкина стоили ему жизни.

Веселая вдова, поскорбев над убиенным некоторое время, благополучно вышла замуж за дипломата и разведчика Василия Зарубина. В скором времени молодожены отправились в США. Елизавета, будучи капитаном госбезопасности, сразу же взялась за дело. Своей красотой и обаянием она вскоре покорила не только дипломатов, но и ученых. Причем предпочтение отдавалось ученым-ядерщикам. Вербовала Елизавета блестяще. За короткий период она убедила работать на себя нескольких сотрудников секретных лабораторий Лос-Аламоса. Кроме того, она поддерживала нежную дружбу с женой Роберта Оппенгеймера — будущего «отца американской атомной бомбы».

Кроме Елизаветы и ее мужа над ядерной проблемой трудилась еще одна парочка. Он — довольно оригинальный, талантливый скульптор и график Сергей Тимофеевич Коненков, она — стройная, высокая красавица Маргарита Ивановна Коненкова (в девичестве Воронцова), хорошо образованная бывшая дворянка, умевшая так ловко расположить к себе человека, что он выкладывал все, как перед пастырем.

Сергей Тимофеевич был выходцем из крестьян, но его талант и невероятная работоспособность позволили достичь весьма солидных успехов в творчестве и карьере. Еще до революции, в 1916 году, он стал действительным членом Императорской Академии художеств. Это высокое звание получали только настоящие таланты.

Приход революции он воспринял горячо, с энтузиазмом. Активно включился в разработку ленинского плана монументальной пропаганды, возглавил даже какой-то союз, связанный с Пролеткультом. С Владимиром Ильичом он был накоротке. Тогда же познакомился со Сталиным, Дзержинским, Андреевым.

В 1924 году Коненков уезжает за границу в довольно длительную творческую командировку.

В то время он, как член Императорской Академии художеств и видный деятель Пролеткульта, поехал в Нью-Йорк с выставкой русских и советских художников. В США он получил несколько интересных заказов и остался там на 20 лет. За это время ему неоднократно предлагали американское гражданство, однако он вежливо отказывался.

В Соединенных Штатах Сергей Тимофеевич писал портреты ведущих американских ученых и выдающихся политиков. С особой тщательностью он работал над образом Альберта Эйнштейна — «дедушки атомной бомбы». Работа над картиной сблизила их. Вскоре Коненков стал частым гостем в доме Эйнштейнов.

Из США он иногда писал письма Сталину — вроде обычные, приходившие с обычной почтой. Но после того, как их читали Сталин и Поскребышев, письма на несколько дней забирал Андреев, затем они попадали в канцелярию Берии.

Про эти послания говорили: «У него главное между строк… Хитры смоленские мужики — что Андреев, что этот Сергей Тимофеевич. Никому не известно, что он английский знает, болтают при нем, не стесняясь, не опасаясь, а он все понимает».

А между тем Эйнштейн, все более проникаясь чувством дружбы к Коненкову, знакомит его с Оппенгеймером.

Были вхожи в их компанию и другие атомщики.

Как уже упоминалось выше, Сергей Тимофеевич всячески скрывал свое знание английского языка. Беседовать с новыми друзьями ему «помогала» жена, свободно владевшая немецким и английским.

Брак Маргариты Ивановны и Коненкова не был однозначным. Глядя на них, можно было предположить, что это обычный фарс с элементами шпионской деятельности. Но с таким же успехом можно было предположить и обратное — это были две вполне состоявшиеся в любви судьбы. Всю жизнь они прожили вместе.

Коненков наверняка любил свою жену. Она была для него музой, дарила озарение. Именно с нее он создал одно из лучших своих произведений: «Обнаженная фигура в рост».

За волнующим обаянием Маргариты Ивановны скрывался решительный, твердый характер. Она обладала недюжинными организаторскими способностями. Во время пребывания в Америке именно она исполняла ведущую роль в их деятельности. Коненкова вела расчеты, заключала договоры, заводила и поддерживала нужные связи. Делала она это тонко, умело, с большим профессионализмом.

Особо трогательные отношения у нее сложились с Альбертом Эйнштейном. В общем-то, удивляться тут нечему. Гений был столь любвеобильным, что родись он простым сапожником, его звали ли бы просто бабник. Они встретились, когда Альберту уже перевалило далеко за пятьдесят.

И 40-летняя Маргарита стала для него лебединой песней.

Несмотря на далеко не юношеский возраст, оба они были полны жизненных сил и творческих планов. Маргарита Ивановна не утратила стройность и выглядела несколько моложе своих лет. Более того, ее выгодно оттеняла внешне, да и внутренне, весьма непривлекательная жена Эйнштейна.

Маргарите Ивановне было позволено часто бывать у Эйнштейнов. Они с Альбертом проводили много времени наедине. Он делился с ней всеми достижениями своей научной деятельности. Причем старался объяснять доходчиво, сопровождая маленькие «лекции» иллюстрациями, формулами.

Несколько раз Маргарита Ивановна встречалась с непосредственным руководителем работ по атомной бомбе Робертом Оппенгеймером. Это был довольно моложавый, обаятельный человек Оба выдающихся деятеля нашли в Коненковой благодарного слушателя, с которым можно было быть предельно откровенным.

Она всегда с удовольствием и очень внимательно слушала все, что они говорили. А откровенничали друзья с ней, что называется, на всю катушку.

Эйнштейн проникся к Маргарите Ивановне столь серьезным чувством, что, даже будучи больным и старым, продолжал писать ей письма. Скучая в разлуке, он даже написал в ее честь стихи.

А между тем в СССР велась тяжелая, кропотливая работа по расщеплению атомного ядра. В 1945 году близилось к завершению строительство первого атомного реактора. Но сведений по-прежнему не хватало. Необходимо было устроить встречу наших атомщиков с американскими: Ферми, Оппенгеймером и Сципларрардом. Ученые вряд ли отказали бы в поддержке, но вот спецслужбы… Их-то как раз и надо было обойти.

В создавшейся ситуации чета Коненковых получает очередное задание: свести Павла Михайлова — крупного советского разведчика — с Эйнштейном.

Дело было нелегким еще и потому, что сами Коненковы уже попали под подозрение американской контрразведки. Но Маргарита Ивановна все же устроила эту встречу. После чего они с мужем спешно погрузили вещи на корабль и благополучно отбыли на родину.

В Москве их уже ждала отдельная уютная квартира, а в скором времени Сергей Тимофеевич получил в пользование большую, удобную мастерскую. На родине у него открылось второе дыхание. В 1954 году он повторно становится российским академиком — действительным членом Академии художеств СССР.

Художник умер на 98-м году жизни, оставив после себя прекрасные художественные работы и замечательный пример патриотизма.

КОРОЛЕВА НАЦИСТСКОГО РЕЙХА

Если бог соединяет в одной женщине ум, красоту, сексуальность и трезвый расчет, то любая разведка тут же старается заполучить ее в свои агенты.

Особое влияние наши очаровательные амазонки имели на агентов ее величества королевы Англии. Изнеженные британские юноши просто теряли головы от русских интеллектуалок. Не прошел мимо их сетей и агент экстракласса Дональд Маклин — дипломат ее величества. Направленная в 1938 году на берега Сены восхитительная брюнетка Норма завязала прочные и благодатные отношения с Лириком (псевдоним Маклина). Все было хорошо до тех пор, пока сластолюбивый Маклин не изменил своей пассии с богатой юной американкой. Это было то, что мы называем большим и светлым чувством. Американка внимательно выслушала его исповедь об агентурной деятельности и осталась ему верна.

Норма, получившая сильный удар по тщеславию, тут же посвятила в ситуацию своего руководителя. Москва приказала не обращать внимания и работать дальше. Даже после женитьбы Маклин продолжать сотрудничать с Нормой, вплоть до занятия гитлеровцами Парижа. После этого советская шпионка бежала в Англию.

Редкая разведывательная операция обходилась без участия женщин. И занимали они в них, как правило, не второстепенные роли.

Именно женщина устроила встречу марксистского мечтателя Кима Филби и ловкого австрийского вербовщика Арнольда Дейча. И снова женщина разоблачила их шпионскую деятельность. Ольга Грей, работавшая на британскую секретную службу, сумела внедриться в коммунистическую партию Англии, результатом чего явилось спешное бегство Дейча и Филби в советскую столицу.

До сих пор многие факты, связанные с деятельностью разведслужб, умалчиваются. Конечно, это имеет свой смысл — разведка должна уметь хранить свои тайны. По сей день скрываются имена многих известных личностей, причастных к шпионской деятельности во время войны. Одной из таких агентов, как утверждает Серго Берия, сын Лаврентия Павловича, была Ольга Чехова, родственница Антона Павловича Чехова.

Опубликованные в 1992 году некоторые сведения из ее биографии опровергают это заявление. Между тем в семье Гитлеров она была, наверное, самым частым гостем и вовсе не случайно. Долгое время она была подругой Евы Браун, ей симпатизировал и сам Гитлер, многие даже считают, что они были любовниками.

Небольшая справка. Ольга Чехова родилась в 1896 году в пригороде Петербурга. Отцом ее был инженер путей сообщения. В 1916 году она вышла замуж за Михаила Чехова — артиста Московского художественного театра. В 1920 году они развелись и Михаил покинул родину. Ольга до 1922 года жила в Москве, затем выехала за границу: в Берлин. Там она получила известность как киноактриса. Ее приглашали сниматься во Францию, Австрию, Чехословакию, в США. Кроме этого, Ольга играла в частных театрах. В 1936 году она получила звание «Государственной актрисы Германии».

Как известная актриса Ольга часто бывала на различных приемах, устраиваемых главарями рейха. Она часто встречалась с Геббельсом, Герингом, Риббентропом.

После падения гитлеровского режима в 1945 году Чехова была доставлена в Москву. Ее поселили на конспиративной квартире Главного управления «СМЕРШ». На допросах Ольга подтвердила, что бывала в качестве гостьи на приемах в министерстве пропаганды Германии. Встречи, которые там проходили, носили сугубо официальный характер. Приглашать на такие вечера литераторов, ученых, актеров было обычной традицией. Она категорически отрицала близкую связь с Гитлером или другими высокопоставленными офицерами рейха.

На конспиративной квартире под видом сотрудницы «Интуриста» вместе с Ольгой жила агент Главного управления «СМЕРШ». Ей Чехова неоднократно говорила, что в Германии ее будут стараться очернить. Тем более, что однажды такие попытки уже были.

В 1945 году радиостанция «Атлантик» сообщила, что Ольга Чехова вышла замуж за афганского посла в Германии и приняла магометанскую веру. В другой раз то же радио поведало миру, что она бежала из Берлина и начала активную политическую деятельность вместе с германскими руководителями. Повествуя про это, Чехова понимала, с кем говорила и куда будут переданы эти ее «жалобы».

Живя на конспиративной квартире, Ольга тайно на немецком языке вела дневник. Само собой разумеется, его нашли и перевели. Таинственный дневник содержал ее впечатления о Москве, а также возмущение по поводу того, с каким упорством распространяются слухи о ее близости с Гитлером.

Чехова рассчитывала, что дневник найдут и прочтут. Надо быть сверхнаивным человеком, чтобы прятать ценную вещь на конспиративной квартире и надеяться, что ее не отыщут. Ольга не была столь наивна, но, видимо, ей очень хотелось выглядеть такой. Это была обычная игра с военной контрразведкой «СМЕРШ».

Во время допросов она еще раз подтвердила, что является великой актрисой. Даже начальник Главного управления контрразведки Абакумов не заподозрил ее в том, что она является советской разведчицей.

Органы государственной безопасности не смогли выявить причастность Чеховой к работе советской разведки, потому что документов, подтверждающих это, просто не существовало. В разведке такое случалось сплошь и рядом. Имена сотен особо законспирированных агентов нигде не значились. Об их существовании знали только люди, которым Орлов доверял безоговорочно. Именно они и поддерживали с ними связь. При такой организации работы утечка информации сводилась к нулю.

Агенты, занимавшие особые посты в руководстве Германии и Великобритании, имели прямую связь с Орловым. Некоторых из них знал и Сталин, но интереса к этому он не проявлял. Для Иосифа Виссарионовича был важен конечный результат. Он ставил задачу, а каким образом она решалась, его уже не беспокоило. Сталина вполне удовлетворяли составленные по разведданным заключения.

Но и в этой работе дали о себе знать его подозрительность и недоверие. Он создал своеобразный параллелизм каналов, по которым поступала информация. Этими каналами были: разведки НКГБ, «СМЕРШ», ГРУ, стратегическая разведка.

Между спецслужбами частенько практиковался обмен информацией. Исключение составляла стратегическая разведка. Получить выход на их агента было невозможно. Вся работа проводилась в режиме особой секретности.

Подобные обмены информацией, стремление различных разведывательных служб первыми завладеть данными порой приводили к крупным неудачам. Так получилось и с Ольгой Чеховой — произошла небольшая накладка: «СМЕРШ» сунул нос не в свое дело.

Как только Орлов узнал о задержании Ольги Чеховой, он тут же попытался убедить кого надо отпустить актрису обратно в Германию.

В скором времени актриса уехала, теперь уже навсегда.

Ольга Чехова сотрудничала с Орловым много лет. Весьма ограниченный круг людей, приближенных к Орлову, могут это подтвердить, но вряд ли согласятся сделать это публично.

Актриса работала на стратегическую разведку долго и бескорыстно.

Ценность той информации, которую она поставляла, переоценить трудно. Никогда и нигде она не допустила и полунамека на причастность к разведке. Даже в своих мемуарах она обошла стороной эту значительную часть своей жизни.

Чехова держалась молодцом, несмотря на то, что в 1945 году в западной печати то и дело можно было прочесть следующие высказывания о ней: «русская шпионка, которая овладела Гитлером», «королева нацистского рейха». Кроме того, писали, что она за свою шпионскую деятельность награждена орденом Ленина.

С течением времени и благодаря усилиям многих людей занавес над таинственной судьбой актрисы немного приоткрылся, и мы сейчас знаем, что «королева нацистского рейха» явила огромное мужество, борясь с фашизмом на незримом фронте.

Среди работавших на советскую разведку женщин была и актриса Марика Рокк. Она была так же близка с домом Геббельса, как Ольга с домом Гитлера. Жена Геббельса — Магда, слывшая женщиной суровой, симпатизировала знаменитой актрисе. Сам же Геббельс, известный своими любовными похождениями, был просто очарован подругой жены. Таким образом, Марике Рокк был открыт доступ к самым ценным сведениям, которые благополучно перекочевывали из Берлина в Москву. После окончания войны она поселилась в Австрии и создала там кинофирму.

«ИСТИННО БЛАГОРОДНАЯ ДУША…»

Время брежневского правления родило множество анекдотов. Причем многие из них исходили от самого генсека.

Как-то медсестра, ухаживавшая за Леонидом Ильичом, сообщила ему, что всем известный «агент» Москвы Штирлиц-Исаев жив и поныне и что прозябает он всеми брошенный и позабытый. Брежнев воспринял это слишком близко к сердцу и просто извел служащих настоятельными просьбами во что бы то ни стало разыскать Исаева. Человека так и не нашли, а Золотая Звезда досталась актеру Тихонову.

Советский народ внимательно и не один раз просмотрел легендарную киноленту. И многие заметили странную особенность в поведении разведчика. За все время пребывания Штирлица в Германии он ни разу не позволил себе неуставных отношений с женщиной. Правда, однажды полковник был замечен в обществе беременной радистки, но, как выяснилось позже, ее ребенок — это вовсе не его заслуга. Только однажды тень амплуа промелькнула на экране: Штирлиц встретился со своей женой, да и то в пивной и за разными столиками.

Зритель негодовал: «Здоровый ведь мужчина! За что же он себя так!»

Надо сказать, что Юлиан Семенов, когда придумывал своего героя, был поставлен в жесткие условия: моральный облик разведчика должен укладываться в рамки дозволенного советскому человеку. А как вы помните, в то время у советского человека «секса не было».

Но жизнь есть жизнь, и ситуация, описанная Семеновым, могла случиться только на экране. В действительности же разведчики варьировали рамки по своему усмотрению.

В 30-е годы в Западной Европе действовал один из лучших советских резидентов — Игнатий Рейсс. Это был очень умный и талантливый человек. Отличный вербовщик, блестяще владевший даром убеждения.

Завербованные им агенты, в частности, Гедда Массинг, отзывались о нем как о человеке глубоко порядочном и тонком. Для Гедды он стал идеалом, воплотившим в себя все имевшие для нее ценность черты. Госпожа Массинг определила его просто: «Истинно благородная душа…». В те годы Гедда Массинг — молодая обаятельная венка — вместе со своим мужем Паулем (американец немецкого происхождения), примкнула к коммунистическому движению. Это решение было продиктовано тем, что именно коммунисты составляли наиболее реальную силу в борьбе с фашизмом.

Именно тогда Рейсс и завербовал Гедду. К тому времени как СССР установил дипломатические отношения с Америкой, госпожа Массинг уже активно работала на русскую разведку в Европе. Гедда проводила с Рейссом все больше и больше времени и сильно привязалась к нему. Их часто видели вместе в романтической обстановке.

Договоренность с президентом Рузвельтом дала возможность Сталину приступить к развертыванию в США своей агентурной сети. В связи с этим Гедду с мужем отправили в Соединенные Штаты. Там Гедда занималась поиском безопасных явок, подбирала курьеров, связных, организовывала финансирование. Словом, эти первые ласточки должны были построить базу для будущей советской разведки в Америке. Возглавить всю операцию должен был Рейсс как резидент НКВД. Такое назначение служило подтверждением полного доверия к нему со стороны московского руководства.

Но случилось то, что и должно было случиться: Рейсс полностью разочаровался в социалистической системе и потерял веру в партийные идеалы.

Его высокодуховная натура не могла принять ужасов репрессий, которые захлестнули страну. Гедда могла догадываться об этом. Но подтверждение этих ее догадок стало для госпожи Массинг полной неожиданностью.

В 1937 году они с мужем получили письмо из Парижа от Игнатия. Это была копия обращения к генсеку. Послание напоминало памфлет большевиков-идеалистов ранней формации. В конце он выражал надежду на то, что Гедда и Пауль присоединятся к нему. И он не ошибся.

В 1936–1938 годах, когда Сталин на пост наркома внутренних дел (а соответственно и шефа тайной полиции) назначил Ежова, по стране прокатилась вторая волна перебежчиков. Среди прочих был и Рейсс. «Старая гвардия» спасала свои жизни. Оставшись, можно было легко попасть под жернова тоталитарной чистки.

«Сталинская метла» прошлась не только по партии и армии, но и по тайной полиции, погубив реальных, потенциальных и воображаемых врагов.

В связи с создавшейся ситуацией сотрудники НКВД спешно паковали чемоданы и бежали, пытаясь сохранить жизнь. Исчезновение же Игнатия Рейсса было связано больше с желанием сохранить чувство собственного достоинства. И это ему удалось.

Даже по прошествии нескольких десятилетий Гедда Массинг не может спокойно говорить о событиях тех лет, о том полном боли за родину письме.

«Мы испытали ошеломляющее чувство радости и облегчения. Слезы катились у нас по щекам, и, не сговариваясь, мы бросились друг к другу в объятия. Будто тяжкий груз свалился с плеч, и мы тоже почувствовали себя наконец свободными!»

Вскоре после исчезновения Игнатия Гедду, как его ближайшую сотрудницу, вытребовали в Москву для допроса. Уповая на то, что американский паспорт может защитить ее, госпожа Массинг поехала в Советский Союз. Уже на месте она решила обеспечить себя дополнительными мерами предосторожности: дала о себе знать группе иностранных журналистов, живших с ней в одной гостинице. Допрос длился несколько недель, после чего она благополучно вернулась в Штаты.

С этого времени начинается ее постоянный отход от шпионской деятельности, но окончательно порвать с НКВД Гедде удалось только после войны.

По глубокому убеждению госпожи Массинг, Рейсс, становясь перебежчиком, знал, что подписывает себе смертный приговор.

Вероятно, он хотел умереть с чистой совестью.

4 сентября 1937 года тело Рейсса нашли недалеко от швейцарской границы, на шоссе, ведущем из Шамбланда в Лозанну.

ПОЧТИ ШЕКСПИРОВСКИЙ СЮЖЕТ

«Нельзя представить себе лучшего состояния души, чем то, когда она находится во власти какой-нибудь великой страсти. Пусть всякий разумный человек ищет себе предмет любви, ибо, если человек не стремится к чему-то всеми силами, все представляется ему пустым и скучным», так писал Фрэнсис Бэкон.

Именно такая страсть перевернула все в жизни советского резидента Георгия Агабекова.

Причины безумных любовных страстей никому не ведомы, а последствия порой бывают самыми трагическими. Французский философ Блез Паскаль по этому поводу писал: «И эта малость, которую и определить-то невозможно, сотрясает землю, движет монархиями, армиями, всем миром».

Когда молоденькая Изабель Стритер взялась обучать уже солидного джентльмена Георгия Агабекова английскому языку, она и не думала, что очень скоро страсть, вспыхнувшая между ними, сожжет их судьбы дотла.

На то время Агабеков работал управляющим в фирме, занимавшейся торговлей, и одновременно возглавлял действующую в Стамбуле сеть ОГПУ. Это было очень высокое положение в контрразведке, его занимали только те, кто пользовался особым доверием начальства.

Любовь к Изабель Стритер заставила Георгия пренебречь всем: карьерой, родиной и в результате — жизнью. Он решает порвать с ОГПУ и бежать на Запад. В свою очередь Изабель прониклась столь же страстным и глубоким чувством к Георгию. Им не мешали ни разница в возрасте, ни различия в происхождении.

Изабель была дочерью английского чиновника, работавшего в Стамбуле. Несмотря на то что она производила впечатление скромной, хрупкой девушки, Изабель проявила чудеса стойкости и упорства, когда родители попытались разрушить ее связь с Агабековым.

В свою очередь Георгий решает круто изменить свою жизнь и обращается к английским структурам в Стамбуле с просьбой предоставить ему политическое убежище. Он мечтает порвать с Москвой, уехать на Запад, жениться на Изабель и начать новую жизнь.

В консульство направлено письмо следующего содержания: «По причинам личного характера я не намерен возвращаться в Россию. Обращаясь к вам, я снова подтверждаю, что готов выехать в Лондон или в любое другое место, которое вы установите, для окончательных переговоров. Если же в конечном счете выяснится, что вы не заинтересованы в моих услугах, я буду просить только оплатить мне расходы по переезду. Остаюсь в ожидании ответа».

Несмотря на то что сотрудники английского консульства в Стамбуле были осведомлены о его ухаживаниях за Изабель, они не придали этому должного значения. На то время мисс Стритер и ее сестра работали в английском посольстве и имели доступ к секретным документам. Именно это англичане и приняли за наиболее вероятную причину ухаживаний.

Около 6 месяцев Агабеков ожидал ответа на свое письмо, однако Лондон хранил молчание. Таким образом, первоначальные планы влюбленных рушились. Ясно было, что Англия не принимает его всерьез. А в этой ситуации ни о какой благополучной жизни с Изабель и речи не могло быть. Ситуация осложнялась еще и тем, что родители девушки принялись оберегать ее от нежелательного кавалера всеми дозволенными и недозволенными способами. Случалось, они даже запирали ее на ключ. Несмотря на все это, Изабель держалась мужественно и не прекращала надеяться на лучшее.

Агабекова охватило отчаяние: он страстно желал быть с Изабель и вместе с тем опасался, что та не выдержит такого прессинга со стороны родителей и обстоятельств и откажется от него. Георгий решает бежать на Дальний Восток вместе с любимой.

Но чета Стритеров оказалась проворней его — родители услали дочь во Францию. Там жила ее сестра, с готовностью согласившаяся помочь в этой маленькой войне.

В конце июня 1930 года Изабель прибыла в Париж. А вслед за ней и Агабеков. Узнав о намерениях родителей любимой, он круто изменил свои планы и решил навсегда поселиться во Франции.

Во Францию Изабель привезла рукопись мемуаров Агабекова и приличную сумму денег, врученных ей Георгием.

Прибыв в Париж, пылкий влюбленный поселился недалеко от дома, где прятали Изабель. Весь июль прошел в перманентных войнах между окопавшейся на улице Лорен семьей девушки и безнадежно влюбленным «Ромео».

Закончился июль — и родители решили вернуть непокорную дочь в домашнюю клетку. Ей еще не исполнился 21 год, и они имели полное право распоряжаться судьбой несовершеннолетней.

Агабекова в августе того же года выслали из Франции в Бельгию. И сделано это было не без вмешательства матери Изабель.

Но Георгий не терял надежды и предпринял очередной шаг. Он дал интервью парижскому бюро газеты «Чикаго трибун», где подробно обрисовал создавшуюся ситуацию. Он описал тяжкое положение человека, бежавшего от большевизма и не принятого ни Англией, ни Францией. Георгий говорил о том, что такая ситуация почти наверняка отобьет охоту у других агентов ОГПУ решиться на дезертирство, а это значит: Запад не получит огромного количества ценнейшей информации, которую могут принести с собой перебежчики.

Расчет Агабекова оправдался. Через несколько дней Лондон пошел на организацию обстоятельного допроса перебежчика, который состоялся 17 сентября в Брюсселе.

Английская сторона, полагала, что за свою сверхценную информацию Георгий потребует крупную сумму денег, сомнений на этот счет не было. Но то, что услышал в ответ на вопрос «Сколько?» проводивший допрос капитан Дени, повергло его в состояние легкого шока.

Агабеков категорически отказывался от денег. Сколь бы значительной ни была сумма (ему предлагали 100 тысяч фунтов стерлингов). Он сказал, что готов рассказать все, и согласился сотрудничать с единственным условием: каким угодно способом ему должны помочь жениться на Изабель Стритер.

Сотрудники Интеллидженс сервис взялись за это. Они пообещали убедить бельгийские власти предоставить ему вид на жительство, для мисс Стритер предполагалось выхлопотать визу. Таким образом, она могла бы приехать к Георгию и выйти за него замуж.

Несмотря на категорический отказ Агабекова брать деньги, английские власти все же пообещали, что вознаграждение будет выплачено, как само собой разумеющееся. Но тут же поспешили добавить, что в случае его отказа сотрудничать они аннулируют свой договор, вышлют его из Бельгии и откажут в визе Изабель. Георгий категорически отмел эти подозрения. Внешне казалось, что дело сдвинулось с мертвой точки. Однако основная трудность состояла в том, чтобы вызволить девушку из Турции. К тому времени ей уже исполнился двадцать один год и на ее отца уже можно было как-то надавить. Агабеков предложил попросить британского консула в Стамбуле повлиять на отца девушки. И если не удастся убедить его вернуть Изабель паспорт, то выдать ей новый.

Капитан Дени, будучи настоящим профессионалом своего дела, выработал следующую стратегию.

Он счел необходимым установить неусыпное наблюдение за мисс Стритер, фиксируя все ее передвижения. И вместе с тем тактично проработать вопрос об высвобождении Изабель в британском посольстве. Дени не исключал возможность того, что как только Агабеков встретится с возлюбленной, то тотчас же будет потерян как информатор. Поэтому капитан немедленно приступил к подготовке подробного опросника, чтобы, как только мисс Стритер покинет Стамбул, начать допрос и закончить его незадолго до ее появления в Брюсселе.

Когда Георгий убедился, что делу дан ход в самых высоких инстанциях, он подробно сформулировал условия договора.

«Настоящим я, Г. Агабеков-Арутюнов, обязуюсь, если моя невеста выедет из Стамбула в Брюссель до 1 октября 1930 года, раскрыть предъявителю этого документа следующее:

1. Каким образом, где и через кого большевики получают документы Форин офиса (сообщу все подробности, а в случае необходимости окажу личную помощь).

2. Обязуюсь ответить на все вопросы, которые мне будут заданы и в которых я считаю себя компетентным».

Вряд ли мировая история шпионажа видела документ более странный, чем этот.

До срока, указанного в договоре, оставалось 10 дней. Именно за это время необходимо было осуществить невероятно сложную и деликатную операцию по освобождению Изабель. Сотрудник Интеллидженс сервис явно недооценил серьезность обстановки. Как и следовало ожидать, к октябрю ничего не решилось.

В первых числах октября капитан Дени спешно прибыл на встречу с Агабековым в Брюссель, чтобы договориться об отсрочке. Бывшего советского разведчика он нашел морально и физически изможденным. Георгий сильно похудел, осунулся.

Как можно тактичнее капитан попытался объяснить Георгию, что рано или поздно будет принято благоприятное решение, заверил почти отчаявшегося Агабекова, что высшие инстанции делают все возможное, чтобы воссоединить влюбленных.

Несмотря на все старания капитана Дени, Георгий оставался безутешен. Его и без того безрадостное положение усугублялось письмами, которые приходили от Изабель. Совершенно отчаявшаяся девушка намеревалась наложить на себя руки Все это привело Агабекова к мысли самому направиться в Стамбул и лично заняться решением проблемы. Но на тот момент у него не было ни денег, ни легального паспорта. Он отчетливо понимал, как может поступить с ним турецкая полиция, а соседство Турции с Советским Союзом удваивало, а то и утраивало опасность задуманного предприятия. Но он готов был рискнуть всем. Единственной просьбой его было: оказать помощь с проездом на одном из английских судов.

Отговорить Георгия от этой безумной затеи смог только глава бельгийской контрразведки барон Ферхюльст. Он был сильно заинтересован в показаниях Агабекова, потому приложил максимум стараний уберечь Георгия от рискованных шагов.

Трудные для обеих сторон переговоры закончились продлением срока еще на две недели. Дени и Ферхюльст клятвенно заверили, что сделают все возможное, чтобы ускорить приезд Изабель. Кроме того, в случае острой нехватки денег Георгию предлагалось получить их через бельгийскую службу контрразведки.

Однако английская сторона не смогла выполнить свои обязательства в срок. Агабеков согласился еще на неделю, но результата не было. Тогда он решается осуществить свой собственный план, суть которого заключалась в следующем. Используя свой удивительный дар убеждения, он уговорил квартирную хозяйку мадам Банкой и ее приемную дочь Сильвию принять участие в спасении Изабель. Женщины настолько прониклись ситуацией, что даже не подумали о последствиях. А ведь в случае провала им могло грозить тюремное заключение.

Расчет был прост: Сильвия и Изабель были одногодки, кроме того, несколько похожи внешне. Именно на этом и собирался сыграть Агабеков. Мадам Банкой с приемной дочерью должна была прибыть в Турцию. Там, тайно встретившись с Изабель, передать ей паспорт Сильвии. А когда Изабель по этому документу покинет Турцию, девушка должна заявить, что утеряла его. Ей выдадут новый, и она вернется назад.

23 октября, обеспеченные финансовой поддержкой, мадам Банкой и Сильвия покинули Брюссель. 27 октября они прибыли в Стамбул. Очень скоро они поняли, что осуществить этот на первый взгляд простой план будет очень сложно. Оказывается, отец Изабель оповестил полицию, что его дочь якобы завербована Советами. А посему всякий, кто к ней приближался, тут же попадал под подозрение. Мадам с дочерью исключения не составили.

Постоянная нервотрепка и, возможно, нехватка денег заставили мадам Банкой через два дня покинуть Стамбул. Но ее упрямая падчерица осталась. Это было рисковое предприятие, замешанное на весьма романтической любви, и Сильвия во что бы то ни стало хотела в нем участвовать. Она постоянно крутилась возле дома Изабель, ни на минуту не задумываясь о последствиях. Девушка надеялась, что сможет без труда выпутаться из любой ситуации.

Пока Сильвия искала приключений в Стамбуле, английские власти деликатно, без особого шума завершили это длительное предприятие. Неожиданно Агабекову, ожидавшему известий в Брюсселе, сообщили, что генеральный консул в Стамбуле получил распоряжение действовать радикально: отобрать паспорт мисс Стритер у ее отца, в противном случае девушке будет выдан новый документ.

2 ноября 1930 года Георгий получил известие, которого он ждал долгие месяцы. Это была телеграмма от Изабель: «Все хорошо. Счастлива. Изабель». В скором времени вернулась домой и Сильвия. Она была несколько разочарована, что все завершилось без ее участия, но это ей не помешало искренне порадоваться за влюбленных.

Архивы не сохранили никаких сведений относительно встречи Изабель и Агабекова. Возможно, никто при этом и не присутствовал.

Свадьбу сыграли незамедлительно. Торжество было скромным, на церемонии присутствовало всего несколько человек, среди них мадам Банкой с Сильвией. Отца и матери невесты, разумеется, не было. Они на долгие годы вычеркнули дочь из своей жизни, точно так же, как страна навсегда вычеркнула ее мужа. Но в отличие от родителей Изабель, которые считали, что их непутевую дочь покарают небеса, страна Советов намеревалась отомстить сама.

Вот такие события предшествовали образованию новой семьи: мадам и месье Агабековых-Арутюновых. Судьба была к ним безжалостна, она наносила один удар за другим.

Бывшее начальство Агабекова-Арутюнова не собиралось мириться с тем, что он сделал. Дезертировать с такого высокого поста безнаказанно было просто невозможно. При этом Москва трезво расценила: останься он невредимым, не последуют ли его примеру другие? Нужно было спасать пошатнувшиеся сваи, на которых держалась советская разведка. Ликвидация Агабекова тщательно планировалась и прорабатывалась. Опускаться до рядового убийства на улице никто не хотел. Все должно было пройти с размахом, достойным страны и организации, которую предал Георгий.

Тщательно разработанную операцию по расправе с дезертиром назвали «Дело Филомены». В общих чертах план действий выглядел так. Агабекову, как опытному агенту ОГПУ, пусть и бывшему, следовало устроить побег двух женщин (матери и дочери) из Советского Союза. Разумеется, за это надо было хорошо заплатить. Сама по себе операция не являлась особо сложной, тем более для Георгия. Обеих женщин можно было переправить морем, зафрахтовав какое-нибудь иностранное судно, в какой-нибудь ближайший порт, скажем, в болгарскую Варну. У Георгия осталось немало связей на Черном море, а значит, сделать это будет несложно. Разработчиков плана, между тем, мучил один вопрос: каким образом сказать об этом Агабекову, чтобы он — искушенный профессионал — не заподозрил неладное. Учитывая трудное финансовое положение, он мог бы польститься на деньги, но здесь важно было не переборщить. ОГПУ рассчитывало заманить Агабекова на борт корабля, а затем любыми правдами и неправдами доставить его в Одессу. Однако это им так и не удалось.

Хотя Агабекову на этот раз удалось избежать физической расправы, «Дело Филомены» принесло ему массу неприятностей. Возвратившись в Брюссель, он получил сообщение, что его обвиняют в попытке похитить двух гражданок Советского Союза. В связи с этим ему надлежало немедленно покинуть страну. Это предписание не следовало рассматривать как окончательное, его могли и отменить, поэтому жене, в ожидании пересмотра, позволено было жить в Бельгии.

Несмотря на активное вмешательство барона Ферхюльста, высылка Агабекова не была отменена. Изабель опять ожидала разлука с возлюбленным.

Агабеков обосновался в Берлине. Там он завел новые знакомства и провел переговоры относительно издания своих мемуаров. Георгий достиг также договоренности с английской разведкой и фактически стал агентом британской секретной службы.

Все, что происходило вокруг семьи Агабековых, в конце концов переполнило чашу терпения Изабель. В 1936 году она развелась с мужем, возвратила себе девичью фамилию и уехала в Англию. Там 27-летняя женщина решила начать новую жизнь. Для начала она закончила шестимесячные курсы секретарш и поступила на работу.

Изабель оставила мужа не в самый лучший период его жизни: он остро нуждался в деньгах и был совершенно выбит из колеи. Когда Георгий снова остался один и терять ему было нечего, его планы по добыче денег стали носить все более авантюрный характер. Словом, для ОГПУ сложилась как нельзя лучшая ситуация для того, чтобы все же привести план мести в исполнение.

1937 год. Испания захлёбывается гражданской войной. Сталин активно поддерживает республиканцев. Те в свою очередь чувствуют себя обязанными и стремятся хоть как-то отплатить за «братскую помощь»…

Агабеков дает вовлечь себя в большую авантюру. Но так как речь шла и о больших деньгах, он не мог упустить шанс. Георгий должен принять участие в хищении сокровищ испанского искусства. Не без помощи Советов была организована бесперебойная система вывоза картин, статуй, драгоценностей из захваченных повстанцами монастырей, замков, дворцов. Раритеты вывозились в Париж, Брюссель и другие места. Руководивший этой акцией Зелинский предложил использовать выгодную коммерцию для достижения давно задуманной цели.

Агабекову, за определенную часть прибыли, было предложено принять участие в «Брюссельском синдикате». Конечно же, он отдавал себе отчет, в какую опасную авантюру ввязывается, иначе бы не поставил одно непременное условие: никогда и ни при каких обстоятельствах он не станет пересекать границу Испании (во время гражданской войны там наблюдалась огромная сосредоточенность агентов ОГПУ). От него требовалось следить за перемещением награбленного по территории Франции. Плата Георгию за работу составляла 10 тысяч франков, это были достаточно большие деньги за сравнительно небольшую работу. Раздобыв фальшивый паспорт, он в 1937 году прибывает к испанской границе.

Далее версии относительно его деятельности несколько разнятся. По одной из них, он получил свои деньги за отправку грузов от границы в Париж и другие пункты. Пару раз все прошло гладко. На третий раз он, видимо, утратив бдительность, решил отправиться в горы сам, чтобы передать товар. В тех диких местах граница проходит по весьма условной линии. И, возможно, он случайно пересек ее. Там на Агабекова и напали «разбойники». Они просто растерзали его тело, а останки сбросили в пропасть.

Другая, наиболее вероятная, версия гласит, что Агабеков никогда не терял бдительности. Он прекрасно понимал, что первый раз ему дадут беспрепятственно завершить свою работу. И это будет приманка. Далее обязательно убьют. Поэтому он решает прихватить одну наиболее ценную картину и, скрывшись вместе с ней, начать новую жизнь где-нибудь в Южной Америке. Но несмотря на все предосторожности, в конце августа он был убит недалеко от границы. Убийство было совершено под прикрытием широко развернувшейся в те годы компании по расправе над дезертирами. Тело было настолько изувечено, что опознать его не удалось.

Сейчас уже сложно установить, как именно был убит Агабеков, но то, что он погиб в Пиренеях, известно достоверно.

А что же случилось с той, которая привела лучшего агента к гибели? Жизнь ее после отъезда осталась унылой и безрадостной. Прожив 5 лет в Англии, ей удалось восстановить гражданство. Вслед за этим она вступила в женский вспомогательный корпус Военно-воздушных сил (шла вторая мировая война). К концу войны она дослужилась до капрала. Затем Изабель поступила на работу в ООН, где занималась расследованием нацистских преступлений. В 1949 году она получает должность секретаря в министерстве иностранных дел. Все вернулось на круги своя — двадцать лет назад, до встречи с Агабековым, она занимала именно эту должность.

Затем Изабель работала в парламенте, британском посольстве. Благодаря своей добросовестности и усердию, она дослужилась до положения личного секретаря посла. Но несмотря на все успехи, она оставалась замкнутой и с годами все больше уходила в себя.

Все, кто с ней общался, отмечали странный аскетизм ее жизни. Куда бы она ни направлялась, единственной ее поклажей был небольшой чемоданчик с личными вещами. Изабель никогда не покупала себе сувениров, предметов искусства. Она называла их ненужным барахлом.

Изабель никогда не вспоминала о своей молодости, никогда не высказывалась относительно конфликтов между Западом и Востоком. Она жила в своем мире, совершенно отгородившись от окружающих.

Умерла бывшая жена Георгия Агабекова 29 ноября 1971 года в возрасте 62 лет в Нью-Йорке.

ЖЕНЩИНЫ КАК ОРУДИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО ШАНТАЖА

Сталин, как известно, был весьма изобретателен в борьбе со своими явными и мнимыми врагами. Он не гнушался никакими средствами, в том числе и шантажом. Иосиф Виссарионович находился в состоянии постоянного сбора компромата на соратников.

Вот как это было, скажем, с Калининым. Михаил Иванович, не имея достаточно серьезного веса в политике, между тем славился обожателем молоденьких актрис. Одной из них была Татьяна Бах — известная оперная певица. Товарищ Калинин ублажал свою любимицу как мог: продвигал по служебной лестнице, задаривал подарками. Причем это были не цветочки с шоколадками. Одним из самых шикарных подношений было манто из соболя стоимостью в 37 тысяч рублей. Его когда-то носила императрица. И до того как перекочевать в гардеробчик Татьяны, манто хранилось в Кремле, среди царских ценностей. Само собой разумеется, что Михаил Иванович не купил его у государства.

В скором времени, после получения подарка, Татьяна в составе оперной группы театра собралась за границу. В список вещей, которые она хотела взять с собой, певица внесла и соболье манто. Озадаченные сотрудники ОГПУ направились к ней домой, чтобы выяснить, как столь драгоценная вещь попала к Татьяне. Поначалу та отпиралась, но когда ей пригрозили арестом, выложила все начистоту. Тут же позвонили Калинину. Высокопоставленный покровитель распорядился оставить в покое и актрису, и ее манто.

Но на этом агенты ОГПУ не успокоились — они поставили в известность Ягоду, своего непосредственного начальника. Ну а тот изложил суть дела Сталину. Иосиф Виссарионович распорядился представить ему подробную докладную записку и ничего по этому факту не предпринимать.

Это был отличный компромат, и им можно было воспользоваться в нужный момент.

Известный политический деятель Енукидзе и его товарищ, сотрудник наркомата иностранных дел, также были большими поклонниками искусства. Но в отличие от товарища Калинина они предпочитали балерин из московского Большого театра.

И надо сказать не без взаимности. Обе кремлевские шишки были весьма интересными мужчинами, да к тому же холостяками. Женщины общались с ними с удовольствием, видимо, надеясь заполучить в мужья.

Енукидзе, как истинный джентльмен, активно помогал своим любимицам. Двоим из них он выдал превосходные характеристики, снабдил приличной суммой и пристроил в советские торговые делегации, направлявшиеся за границу.

На его беду, обе девушки домой возвращаться не пожелали. И конечно же, информация об этом моментально стала достоянием пухлой папки Сталина, в которой он хранил компроматы.

Особого цинизма достиг прием личного шантажа в «деле врачей». Так как безупречная репутация именитых медиков не давала реального повода для нападок, его быстро состряпали. Ежову необходимо было добиться нужных показаний хотя бы от одного врача, далее можно было бы давить на остальных. И этой «первой ласточкой» стал профессор-кардиолог Плетнев. Это был один из выдающихся ученых, его именем назывались медицинские учреждения, среди его пациентов было немало выдающихся людей того времени. Выставить такого человека в дурном свете было делом нелегким. Пришлось прибегнуть к помощи женщины из НКВД, которую использовали большей частью для втягивания иностранных сотрудников в пьяные кутежи.

Ежов устраивает ее на прием к профессору. После нескольких визитов женщина вдруг поднимает шум, пишет разоблачающее заявление в прокуратуру. В нем она заявляет, что Плетнев три года назад во времена врачебного осмотра якобы укусил ее за грудь. Затем женщина начинает ходить домой к Плетневу и безжалостно третирует его дочь и домработницу.

Самым лучшим в этой ситуации Плетнев посчитал написать жалобу в милицию.

Там как будто бы посочувствовали и приняли факт домогательств к рассмотрению. На самом же деле ход дали контржалобе, которую написала на профессора шантажистка. Газета «Правда» по этому поводу опубликовала разгромную статью под заголовком «Профессор-насильник, садист». В ней подробно описывалось то, как профессор Плетнев 17 мая 1934 года в приступе сладострастия укусил за грудь пациентку. Это привело к неизлечимому заболеванию груди. Далее в статье говорилось, что Плетнев даже пытался лечить покалеченный женский орган, но убедившись в том, что у него ничего не получается, обратился в милицию. Кроме того, «Правда» напечатала отрывок письма пострадавшей. Его мы приведем дословно:

«Будьте прокляты, преступник, надругавшийся над моим телом! Будьте прокляты, садист, применивший на мне свои гнусные извращения. Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью, обезобразивший мое тело!»

Следственные органы заводят на Плетнева дело. Профессором занимается отдел по особо важным делам Прокуратуры СССР.

Плетнев, конечно, не догадывался, что пациентка подослана НКВД Он был в отчаянии и не мог понять, зачем понадобилось этой женщине столь странно себя вести. На очной ставке он всячески пытался получить ответ, но тщетно — женщина упорно стояла на своем. Тогда Плетнев попытался найти понимание и поддержку у бывших пациентов — членов правительства, влиятельных особ. Он умолял помочь ему, но все напрасно. Никто не протянул ему руки.

Профессор превратился в подопытного кролика инквизиторов НКВД. А те засучив рукава внимательно наблюдали за его конвульсиями.

После недолгого разбирательства состоялся суд. Председательствовал на нем один из ветеранов НКВД. На суде профессор попытался еще раз восстановить истину. Он говорил о безупречной 40-летней практике, научных трудах. Но для судий это не имело никакого значения. Исход дела был предрешен заранее. Плетнева признали виновным и приговорили к длительному тюремному заключению.

Обычно газеты не освещали подобные дела. На этот раз они отступили от своих принципов и посвятили «садисту Плетневу» огромное количество публикаций. Тяжелее всего профессору было перенести разгромные, позорившие его имя статьи, подписанные вчерашними друзьями, учениками. Вряд ли они писали их искренне — скорее всего, не выдерживали тяжелого прессинга НКВД.

Очернение имени Плетнева было только частью большой игры, задуманной НКВД. Суть ее состояла в следующем.

В период с 1934 по 1936 год страна понесла несколько тяжелых утрат. Умерли один за другим видные политические и культурные деятели. Среди них, — член Политбюро Куйбышев, председатель ОГПУ Менжинский, писатель Горький и его сын Максим Пешков. Несмотря на то что они все умерли естественной смертью, Сталин решил использовать простое стечение обстоятельств в собственных целях. Он представил это как результат действий террористов-заговорщиков. Такая ситуация должна была вызвать возмущение народа и облегчить разоблачение и наказание «виновных».

Единственной сложностью, несколько затруднявшей исполнение задачи, было то, что обстоятельства смерти каждого из этой четверки были подробно освещены в газетах. Пресса регулярно публиковала заключения врачей, лечивших Куйбышева и Менжинского, и всем было известно, что они долгое время страдали грудной жабой и умерли от сердечного приступа. По поводу Горького все знали, что он с юных лет болел туберкулезом. А когда болезнь резко обострилась, вышло правительственное распоряжение ежедневно печатать бюллетень о состоянии его здоровья. После смерти на вскрытии врачи обнаружили, что у него работала лишь треть легкого.

При такой информированности населения только безумец мог попытаться выставить эти смерти как террористический акт.

Сталин не был безумцем, он просто твердо верил в то, что партия все может. Это подтверждают его слова, сказанные как-то Крупской. Мол, если она не начнет относиться к нему лояльно, то партия объявит, что женой Ленина была не Крупская, а Елена Стасова. И это были не пустые угрозы. Сталин действительно мог это сделать. Партия могла позволить себе все: перекраивать факты, убивать свидетелей и ставить на их место провокаторов, заниматься подлогами и применять силу тогда, когда это выгодно. Учитывая все это, можно себе представить, с какой легкостью естественная смерть выдавалась за убийство.

Не имеет значения, что однажды правительство объявило смерть Куйбышева, Менжинского, Горького и Пешкова естественной. Теперь можно все переиграть и выставить покойников злостно убиенными. Никто не станет перечить Сталину. Сказал: убили — значит убили. А насчет врачей, которые их лечили, то мы уже видели, как можно с ними поступить. Плюс ко всему их самих и объявили убийцами и членами троцкистского заговора.

Вместе с Плетневым Куйбышева, Менжинского и Горького лечили еще два человека: талантливый, широко известный врач Казаков и старший консультант медицинского управления Кремля Левин.

Вся эта тройка предстала пред «ясны очи» НКВД. А там их могли бы заставить сознаться даже в том, что они инопланетяне. После того как врачи прошли через руки следователей НКВД они «подтвердили», что проводили заведомо неправильное лечение, результатом которого стала смерть.

Главным в этом «заговоре» фигурировал Левин, Плетнев с Казаковым шли как соучастники.

Впервые в практике процессов стоял перед судом и «признавался» не замешанный ни в какие политические противоречия, совершенно чуждый государственному механизму человек.

Профессор Плетнев был всего лишь представителем огромной массы беспартийных, по которой прокатилась государственная машина, раздавила их, даже не заметив.

Скорее всего, Плетнев не совершил и сотой доли тех преступлений, которые вменялись ему в вину. Он случайно попал в сферу политического маневрирования и, сбитый с толку, стал жертвой большой игры, в которой правда или жизнь — ничто.

НАСИЛИЕ ВО ИМЯ ВЫСШИХ ИНТЕРЕСОВ

Зная любовь Сталина к сбору компроматов, всеведущие агенты НКВД строчили ему одну бумагу за другой. Стоило руководителю высшего ранга не туда голову повернуть, как это тут же становилось известно Сталину. Среди серьезных донесений в папке с компроматами хранились и просто нелепые сведения, наподобие того, что жена какого-нибудь высокопоставленного сотрудника поколотила домработницу или на Пасху тайно сходила в церковь и осветила куличи. Львиную долю прегрешений составляли приписки дореволюционного партийного стажа.

В этом досье можно было найти и подробные донесения, связанные с половой распущенностью руководителей государства. Скажем, Куйбышев, занимавший должность заместителя председателя Совнаркома был уличен в «похищении» с банкета жены председателя правления Госбанка. Страстный любовник вернул мужу предмет своих желаний только через три дня. Его трехдневное отсутствие привело к отмене всех назначенных на эти дни заседаний Совнаркома.

Еще один интересный эпизод связан с именем члена Политбюро Рудзутака. Произошло это в 1932 году. После одного из приемов он изнасиловал сильно подпившую 13-летнюю дочь второго секретаря Московского комитета партии. Он же в 1927 году, находясь в Париже, устроил сотрудникам советского полпредства экскурсию по пользующимся дурной славой заведениям, где щедро раздавал проституткам чаевые.

Как только Сталин чувствовал определенную вольность в поведении сотрудников, он незамедлительно прибегал к услугам заветной папки — и все становилось на свои места. Если же он решался применить более радикальные меры, то не гнушался и банальными провокациями. Для этого, как правило, использовались специально обученные женщины-агенты НКВД. В их задачу входило соблазнить неугодного, а затем в интимной обстановке — развязать ему язык. Как правило, такая тактика срабатывала. Таким образом сотрудницы НКВД выполняли свой «священный долг» в постели.

Не обошлось без женщины и в истории, предшествовавшей аресту Карла Радека.

В кругах «старой большевистской гвардии» он не пользовался особым уважением.

Его считали человеком несерьезным, болтливым, склонным к хвастовству и фиглярству, да и к тому же его участие в революции и гражданской войне было более чем скромным.

В свое время Радек открыто симпатизировал Троцкому. Это привело к тому, что в 1927 году, после разгрома левой оппозиции Карл отправился в сибирскую ссылку. Там он активно упражнялся в эпистолярном жанре, забрасывая сталинское правительство едкими письмами и заявлениями. Оппозиционеров он призывал «держаться твердо». После того как в 1928 году Зиновьев и Каменев отказались от своих идей и капитулировали перед Сталиным, он написал: «Совершив насилие над своими убеждениями, они отреклись. Невозможно служить рабочему классу, исповедуя ложь. Те, кто остался, должны сказать правду».

Уже через полтора года Радеку явно наскучила пресная жизнь в сибирской ссылке и он решил переметнуться в сталинский лагерь, справедливо рассчитывая на то, что таким образом его бессрочная ссылка закончится.

Практика прощения покаявшихся грешников в то время еще практиковалась сталинским режимом. И те, кто сделал это раньше, получили право на довольно мягкие условия капитуляции. От них требовалось одно: подписать декларацию, в которой они публично отказываются от своих идей, признают, что отклонились от истинно большевистской линии, провозглашенной сталинским режимом. На таких условиях были прощены Зиновьев и Каменев. Радек вскинул белый флаг позже, поэтому перед ним поставили более жесткие условия: он должен был раскаяться и в дальнейшем вести активную борьбу с оппозицией. Радек согласился. С этих пор Сталин становится его музой-вдохновителем и всю силу своего пера Карл ставит в услужение хозяину и его системе.

«Мы уверены, — пишет он, — что народные массы всех стран, угнетаемые и терроризируемые маленькими кучками эксплуататоров, поймут, что в России насилие употребляется только во имя святых интересов освобождения народных масс, что они не только поймут нас, но и пойдут нашим путем.

…Если считать капитализм злом, то не может существовать злодеяний Советской власти. Это не значит, что при Советской власти не существует много злого и тяжелого. Не исчезла еще нищета, а то, что мы имеем, мы не всегда умеем правильно разделить: приходится расстреливать людей, а это не может считать благом не только расстреливаемый, но и расстреливающие, которые считают это не благом, а только неизбежностью.

…Насилие служит делу создания новой жизни, более достойной человека.

…Через десять лет удельный вес интеллигенции будет равен нулю. Начнет исчезать разница между умственным и физическим трудом. Новое крепкое поколение рабочих овладеет техникой, овладеет наукой. Оно, может быть, не так хорошо будет знать, как объяснился в любви Катулл коварной Лесбии, но зато оно будет хорошо знать, как бороться с природой, как строить человеческую жизнь…»

Еще недавно Радек говорил о Троцком так: «Мы не можем оставаться безгласными и пассивными, видя, как малярийная лихорадка сжигает бойца, который всю свою жизнь посвятил рабочему классу и был мечом Октябрьской революции».

Теперь же, стремясь угодить Сталину, он поливает Троцкого грязью, клеймит позором, называет изменником делу революции. Как будто по мановению волшебной палочки, Радек из оппозиционера превращается в ярого сталиниста и вплоть до судебного разбирательства 1937 года принимает активное участие в клеветнической кампании против Троцкого.

Вскоре после возвращения из ссылки у Радека происходит встреча с Яковом Блюмкиным — сотрудником иностранного управления НКВД. Тот, полагая что перед ним все тот же оппозиционер Радек, сказал ему, что получил служебное задание, требующее выезда в Турцию. Там Блюмкин намеревался встретиться с Троцким.

Таким образом, у Радека появляется реальный шанс выслужиться перед Сталиным. «Сдав» Блюмкина, он в мгновение ока восстановит свое положение в партии.

Тот факт, что даже в НКВД работают люди, разделяющие идеи Троцкого, очень встревожил Сталина. Он приказал Ягоде обеспечить постоянное наблюдение за Блюмкиным. Им нужно было узнать имя руководителя оппозиции, с которым он наверняка встретится перед отъездом. Затем предполагалось взять всех разом и, обвинив в двурушничестве, отправить в Сибирь.

Блюмкин был достаточно опытным сотрудником разведки, и поэтому обычным агентам вряд ли удалось бы что-нибудь узнать. Ягода решает добиться нужного результата другим способом. Он использует интерес Блюмкина к Лизе Горской и после проведения подробного инструктажа последней предлагает ей быть посговорчивее со своим сослуживцем. От нее требуется втереться к нему в доверие, затем изобразить разочарование в сталинской политике и признаться в сочувствии оппозиции, возглавляемой Троцким.

Через Лизу Ягода рассчитывал узнать имена вожаков оппозиции, а также их планы, связанные с поездкой в Турцию. Девушке намекнули, что она не должна пренебрегать никакими средствами. И если это будет необходимо, лечь с Блюмкиным в постель.

Отказаться Горская не могла. Ее, как бывшую дворянку, во время чистки исключили из партии и теперь она должна была делом доказать свою преданность делу Сталина.

Блюмкин не остался равнодушным к вниманию молодой женщины, выслушал ее «откровения», но не дал внезапно «вспыхнувшей» страсти притупить бдительность. Как Лиза ни старалась, он упорно молчал, ни разу не упомянув в разговорах о Троцком или о ком-нибудь другом, связанном с оппозицией. Кроме Лизы за Блюмкиным постоянно следили сыщики НКВД, но и это не принесло результата.

После трехнедельной кропотливой работы Ягода, окончательно убедившись в бесполезности дальнейших стараний, приказывает Иностранному управлению «направить» Блюмкина в Турцию. Вместе с этим он отдает распоряжение арестовать его по дороге на вокзал.

После серии утомительных допросов Блюмкин был расстрелян. Последним, что он успел сказать, было: «Да здравствует Троцкий!»

Лидерам оппозиции не составило труда выяснить, благодаря кому был арестован Блюмкин. Эти сведения они получили от Рабиновича — сотрудника секретного политического управления. Его тоже расстреляли без суда.

Совершенно ясно, что путь в оппозицию для Радека был отрезан навсегда, тем более, что обо всем происшедшем стало известно Троцкому. Карлу ничего не оставалось, как навсегда примкнуть к лагерю Сталина.

Расстрел Блюмкина в 1929 году произвел тягостное впечатление на всех членов большевистской партии, сочувствовавших оппозиции. Радека за его предательство стали бойкотировать даже те, кто не имел никакого отношения к оппозиции. В этой ситуации он еще больше привязался к Сталинскому блоку и стал покорным рабом «хозяина».

Сталин оценил усердие Радека: Карл становится главным редактором газеты «Известия», советником Политбюро по вопросам внешней политики, ему даже был выдан постоянный пропуск в Кремль. Все чаще и чаще он наведывается в кабинет Иосифа Виссарионовича и даже гостит на его даче. Позднее Радек оценит этот период его жизни так: «Я оказался в опасной близости к власти».

Но господская милость была недолгой. Уже в 1936 году по распоряжению Сталина Радека арестовывают и объявляют ближайшим приспешником Троцкого.

«После всего, что я сделал для Сталина, — такая с его стороны несправедливость», — негодовал арестованный.

Радек был достаточно безвольным человеком, но чувство досады и горькой обиды придали ему сил.

На суде Радек представлял собой жалкую картину бичующего себя грешника. Он клялся, что все осознал. Все его прежние дела были чистым безумием. Средства, выбираемые им для достижения целей, были никудышными… Радек пытался убедить суд, что понял суть чудовищных преступлений, которые замышлял Троцкий.

Карл говорил о том, как безумные директивы Троцкого поставили всех членов заговора в безвыходное положение. И рядовые троцкисты, за плечами у которых были десятки лет безупречной революционной работы, вынуждены были отправиться в НКВД и раскрыть «все карты»…

Радек превратил судебный процесс в «театр одного актера». Он усыпил бдительность судей раскаянием и разоблачениями Троцкого. Он незаметно подточил тот фундамент, на котором строились обвинения.

Его последнее слово стало логическим продолжением всех предыдущих речей.

— Нет таких оправданий, которыми взрослый человек, владеющий рассудком, мог бы объяснить свою измену Родине. Напрасно и я пытался подыскать себе смягчающие обстоятельства. Человек, посвятивший 35 лет рабочему движению, не может оправдывать свое преступление какими бы то ни было обстоятельствами, когда он сознается в измене Родине. Я не мог прикрываться даже тем, что меня совратил с пути Троцкий. Я был уже взрослым человеком с полностью сформировавшимися убеждениями, когда встретился с Троцким.

Далее Радек попытался высказать вслух кое-что совершенно неожиданное. Прокурор и следователь находились в благостном состоянии и он позволил себе следующий маневр.

Это заявление совершенно выбивалось из сценария. Но указания по поводу судебного спектакля, данные ему Сталиным, уже были выполнены, а значит пришло время для легкой пощечины «хозяину»:

— Слыша, что люди, сидящие здесь на скамье подсудимых, являются попросту бандитами и шпионами, я протестовал против этого! Имеются свидетельства двух человек — мое собственное признание в том, что я получал инструкции и письма от Троцкого (которые, к сожалению, я сжег), и признание Пятакова, который говорил с Троцким. Все признания остальных обвиняемых основываются на нашем признании. Если вы имеете дело с обычными бандитами и шпионами, на чем же основано ваше убеждение, что мы говорим чистую правду?

Надо признать, это был хоть и короткий, но довольно эффектный выпад.

20 января 1937 года по этому делу был вынесен приговор. Все, кроме Радека, были приговорены к высшей мере наказания. Карл получил 10 лет лишения свободы.

Радек не скрывал радости, лицо его сияло. А на губах заиграла немного виноватая усмешка…

«ЗНАЛИ МЫ ТАКИХ ИДЕЙНЫХ…»

Кант писал: «Хладнокровие характера по отношению к другим есть то, что не содержит в себе проявления любви и не обнаруживает ни малейшего движения души. Тот, кто не ощущает благожелательного движения души, тот — холоден.

Душевный холод — это недостаток любви, хладнокровие же — недостаток любовных страстей. Хладнокровие привносит в любовь постоянство и порядок, а душевный холод — недостаток чувств, выражающийся в неспособности реагировать на состояние других.

Мы должны любить других потому, что это хорошо, и потому еще, что, любя других, мы сами становимся добрее. Однако как же можно любить другого, когда тот недостоин этого?

В таком случае любовь означает не склонность, а желание, чтобы другой был достоин симпатии. Мы должны стремиться склонять себя к желанию того, чтобы другие были достойны любви. И тот, кто ищет в людях достойное любви, несомненно найдет в них это: так же, как человек, не любящий людей, всегда выискивает в других и действительно находит то, что недостойно любви.

Необходимо желать счастья другому, но нужно также желать найти его достойным любви.

При этом следует указать на одно правило: мы должны стремиться к тому, чтобы наши намерения любить другого и желать ему счастья не оказались бы безрезультатными».

Как только Бог создал Адама и Еву, не замедлили возникнуть и вечные проблемы. Коварство, вероломность, жестокость: вечные спутники любви. Это трагичное соседство приносит немало душевных травм мужчинам и женщинам. И особенно это касается натур тонких, способных чувствовать глубоко, а значит, и особенно тяжело переживать конфликты.

Надежда Сергеевна Аллилуева — вторая жена Сталина — была моложе супруга на 22 года. Уже будучи замужем и родив двоих детей, она сумела не замкнуться на семье, старалась активно участвовать в общественной жизни, училась в Промышленной академии. Но грубость и невнимание Сталина окончательно сломили женщину.

Поведение Сталина никогда не отличалось особой человечностью. Единственным исключением была отцовская любовь к дочери, но и ее надолго не хватило.

Сталин был малокультурен и плохо образован, отсюда и проистекала его просто патологическая грубость. Но долгие годы сражения в водах политических авантюр научили Иосифа Виссарионовича в нужных ситуациях это скрывать.

Скажем, с секретарями он был подчеркнуто груб и высокомерен. Приказания отдавал исключительно в односложной форме: «чаю» или «спички».

Заседания он проводил, как правило, утром, и длились они почти до обеда. На них часто присутствовала жена Надежда и сын Яков. После этого он любил погулять с кем-нибудь из присутствовавших по Кремлю, продолжая начатую беседу. Затем отправлялся домой. Там его уже ждала та, жизнь которой с замужеством превратилась в ад.

Надежда была абсолютной противоположностью Иосифа Виссарионовича. Хотя она и не была красавицей, но внутренняя чистота, порядочность и честность делали ее очень привлекательной.

Жена Сталина родилась в семье питерского рабочего Аллилуева (именно у него в 1917 году скрывался Ленин). Сталину она подарила сына Василия, дочь Светлану и всю теплоту своего сердца.

Несмотря на высокое положение жены вождя (а может быть и из-за этого), она. была очень одинока. Рядом с ней не было ни подруг, ни друзей. Люди просто боялись так близко приблизиться к этой семье.

Как всякий живой человек, она конечно же нуждалась в простом общении, человеческом участии. Одно время Надежда сблизилась с секретарем Сталина Борисом Божановым, она нашла в нем доброго друга и «теплую жилетку», в которую можно было поплакаться. Впоследствии ходили слухи, что они были любовниками, но вряд ли это соответствует действительности.

Приходя домой, Сталин не считал должным сдерживать себя. Все его гнусные качества выходили наружу и он превращался в тирана. Божанов вспоминает:

«Не раз Надя говорила мне, вздыхая: «Третий день молчит, ни с кем не разговаривает и не отвечает, когда к нему обращаются. Необычайно тяжелый человек».

«Выходя замуж за Сталина, Надежда не представляла, со сколь аморальным и бесчеловечным типом связывает свою жизнь. И постепенно открывая для себя Иосифа Виссарионовича, она чувствовала себя глубоко несчастным человеком.

Морально тяжелая, безрадостная жизнь в семье не могла не дать печальных результатов. Бессмысленно отрицать, что Сталин имел косвенное отношение к гибели жены. Конечно, не его палец нажал на курок, но будь в нем хоть капля человечности — трагедии бы не произошло. В ноябре 1932 года Надежда Аллилуева-Сталина покончила с собой.

Последней каплей в переполненной чаше страданий стала небольшая ссора, произошедшая на праздничном вечере, посвященном 15-летию Октября. Там присутствовали Молотов и Ворошилов с женами и еще несколько человек, близких к вождю. Сталин был по своему обыкновению груб и бестактен.

Наутро экономка нашла Аллилуеву мертвой, «вальтер» лежал рядом… По всем правилам случившегося, она должна была оставить предсмертную записку, но была ли она случайной — доподлинно неизвестно. Смерть Надежды не была случайной — Сталин прошелся по ее хрупкой душе с огнем и мечом, оставив после себя мертвое пепелище. А мертвому пепелищу всегда в тягость живое тело.

Весьма любопытно было бы проанализировать списки присылаемой Сталину в тот период литературы. Кроме всего прочего, он заказывал книги по семейной проблематике: Бернштам «Жена не жена», Брандербургский Я. «Брак и семья», Дюверенц А. «Супруги», Вагельд С. А. «О психологии половой жизни».

Возможно, Сталин и пытался разобраться в причинах семейных неурядиц, но в таком деле одной теорией не обойдешься. Скорее всего, он видел причину конфликтов в своей жене и пытался посредством книг поучить ее несению супружеского креста. Однако в любви «игра в одни ворота» никогда не приносит сладких плодов. Лишенный обычного сострадания, чуткости, доброты, он, кроме политических интриг, ничего вокруг не видел.

Была в библиотеке Сталина и еще одна книга: «Право на убийство» профессора Мельцера. Видимо, «вождя» привлекло ее название. Можно себе представить его разочарование после прочтения. Вместо ожидаемого оправдания убийства как средства политической борьбы он нашел там всего лишь рассуждения о морально-этической стороне лишения жизни ущербных, неизлечимо больных и смертельно раненных. Вряд ли книга ему понравилась, но она стала знаком беды для семьи Сталина. В книге был момент, где автор рассуждает о возможности добровольно лишить себя жизни при особо неблагоприятных стечениях обстоятельств.

По многочисленным воспоминаниям соратников Сталина, Надежда Сергеевна была своеобразным лучиком света в мрачном царстве сталинского дома. Она любила устраивать домашние обеды, со всеми была чуткой и приветливой. Несмотря ни на что, она и с мужем была добра и ласкова.

Н. С. Хрущев вспоминает.

«Накануне ее кончины, в октябрьские или первомайские торжества, я сейчас не помню этого, я стоял возле Мавзолея в группе актива. Шла демонстрация, Аллилуева была рядом со мной, мы разговаривали. Было холодно. Сталин на Мавзолее, как всегда, в шинели. Крючки шинели были расстегнуты, полы распахнулись. Дул ветер. Надежда Сергеевна глянула и говорит:

— Вот мой не взял шарф, простудится и опять будет болеть.

Вышло очень по-домашнему и никак не вязалось с представлениями о Сталине, о вожде, уже вросшими в наше сознание».

Подробности смерти Аллилуевой никому не сообщались. Никто и не задавал лишних вопросов.

На похоронах Сталин выглядел сильно расстроенным. Похоже, он действительно тяжело переживал случившееся, потому что вскоре слег: сердце сдало.

Н. С. Хрущев описывает историю, несколько приоткрывающую тайну смерти Аллилуевой. О случившемся ему рассказал начальник охраны Сталина. Ни подтвердить, ни опровергнуть его слова документально невозможно.

В Кремле существовала традиция: устраивать после парадов обеды у Климента Ворошилова — его большая квартира вполне позволяла подобного рода мероприятия.

Сам праздник прошел как обычно: выпивка, вкусная еда, светские разговоры. По окончании все разошлись домой. Ушел и Сталин. Но он не пошел домой…

Подождав немного, Надежда Сергеевна забеспокоилась и начала искать его, звоня то на одну дачу, то на другую. На одной из них дежурный офицер дал ей весьма исчерпывающую информацию: «Сталин был здесь». И не один. Он коротал время в обществе жены-красавицы Гусева, одного военного, который тоже был на том вечере.

Утром Сталину сообщили о смерти жены.

Смерть Надежды Сергеевны породила множество слухов. Одни говорили, что ее убил сам Сталин, но это звучит не очень правдоподобно, другие — что она умерла во время операции, у нее якобы развился перитонит и смерть наступила прямо на операционном столе. И все же версия о самоубийстве наиболее вероятная.

Лазарь Каганович, видя тяжелое состояние патрона, решил утешить его с помощью своей сестры Розы. Поползли слухи о «третьей жене» Сталина. Розе на то время исполнилось 37 лет. Несмотря на возраст, она была очень красива: огромные темные глаза, иссиня-черные волосы, отличная фигура. Кроме того, эта женщина отличалась редким умом. Роза работала врачом в клинике и вела научные разработки. Родство с Кагановичем помешало ей обрести счастье в личной жизни: все свободное время она проводила в обществе брата.

«Мужчины, да и женщины тоже, держались от нее — больше всего из страха — на расстоянии. Это была не настоящая жизнь, а ее тоскливая подделка. Но Роза отдавала себе отчет, что без своего брата она не была бы там, где сейчас… Она знала, что он ее вытащил из ямы и готова была сделать все, чтобы отплатить за заботу.

Встреча произошла в любимом кабинете Лазаря на площади Дзержинского в доме № 2 в сугубо официальной обстановке.

Жизнь и наставления брата приучили Розу смотреть на людей с точки зрения их полезности. И все, что бы ни происходило вокруг, она оценивала именно с таких позиций.

В общих чертах из истории семейной жизни Сталина Роза знала: первая жена — Екатерина умерла от туберкулеза, вторая — после 15 лет совместной жизни покончила с собой. А как бы то ни было, Сталин живой мужчина и ему иногда нужна здоровая женщина.

Лазарь посчитал нужным проинструктировать ее детально. Он рассчитывал, что наличие рядом с вождем интересной женщины снимет у Сталина приступы мании преследования, которые, как и у Ивана Грозного, начались сразу же после кончины жены.

Роза подходила по всем статьям — она и врач, которому Сталин сможет довериться, и обаятельная женщина, которая сможет скрасить его одиночество.

Роза понимала, о чем говорит брат. Она должна была проявлять такт и терпение, выслушивая все, что бы ни говорил Иосиф Виссарионович и вместе с тем взбадривать его.

Лазарь просил также, чтобы Роза, войдя в семью патрона, постаралась обеспечить там как можно более устойчивые отношения, построить эдакую тихую заводь, никогда с «хозяином» не спорить, не заводить разговоров о политике.

Закончив беседу, Каганович взглянул в глаза сестре и понял: она не пожалеет сил, чтобы исполнить данное ей весьма деликатное поручение.

Роза понимала, что выбор у нее невелик Либо обычное тусклое существование, либо хоть какие-то, но перемены.

Лазарю во что бы то ни стало нужно было получить ее согласие. И она не замедлила его дать.

Роза исполнила свою роль блестяще. Под ее руководством перестроили дачу, обновили мебель. Она оказалась отличной хозяйкой, умело организовывала развлечения, устраивала приемы. Среди гостей были только самые преданные ученики Сталина: Молотов, Булганин (с ним приезжала и жена, тоже врач), Микоян, Ворошилов и, безусловно, Каганович.

Своей деятельностью Роза помогла брату еще более сблизиться со Сталиным. Каганович время от времени докладывал выздоравливающему Сталину, что в связи с трудностями выполнения первой пятилетки, индустриализацией и коллективизацией страны, внутри партии возникло легкое брожение, образовалось несколько оппозиционных групп. Слова Лазаря подтверждали и другие. Каганович предлагал Сталину быть более бдительным и не дать рыхлым пока коалициям развиться в более твердые структуры' Тем более, что вопросы, которые поднимали неблагонадежные, были вовсе не пустячными: высказывались сомнения в трудоспособности Сталина, его компетентности и способности управлять государством. Пошатнувшееся положение Сталина могло отразиться и на Кагановиче, так как он был с ним в жесткой упряжке.

Факт существования Розы в судьбе Сталина начисто отрицает его дочь Светлана, более того, в своих воспоминаниях она категорически отрицает само наличие сестры у Лазаря.

«Нет ничего более неправдоподобного, чем распространенная на Западе версия о «третьей жене Сталина» — мифической Розе Каганович. Не говоря уже о том, что в семье Кагановича я никогда не встречала никакой «Розы», предположение, что отца могла увлечь интеллигентная женщина-еврейка (по этой версии — врач), говорит только о полном незнании натуры отца…»

По воспоминаниям Светланы, единственное, что ценил ее отец в женщинах, это их хозяйственность. Надежду он также воспринимал только в качестве хозяйки. Все остальные тонкости ее сложной натуры так и остались для него загадкой. Его раздражало стремление жены иметь собственное мнение, быть как можно более самостоятельной. В его доме не могло быть места свободомыслящей женщине. Конечно, иногда он позволял себе покривить душой и выступить поборником женского равноправия, но лишь тогда, когда надо было поощрить массовое трудовое движение. Однако это было обычной показухой.

Искренне он говорил своему сыну Василию, предпочитавшему интеллигентных женщин: «Ишь ты, идейную захотел! Ха! Знали мы таких идейных… селедок — кожа да кости!»

Сталин не выносил интеллигентных женщин. Его раздражали приходившие в дом гувернантки. Единственным исключением стала Надежда. Да и то — она стала образованной, интеллигентной женщиной уже после замужества и исключительно благодаря собственному упорству. Сталин не потакал ей в этом.

Поговаривали о том, что будучи в сибирской ссылке, он жил с крестьянской девушкой. От этого союза родился сын. В эту любовную историю верится гораздо охотнее. Для Сталина, с его узким крестьянским практицизмом, идеалом служила экономка Валечка: круглолицая, курносая, дородная, опрятная, умевшая ловко прислуживать за столом и не пускавшаяся в рассуждения.

Сталин постепенно вытравил из сознания людей идеал женщины первых послереволюционных лет. Тогда это были независимые, политически активные женщины. На их смену пришли трактористка Паша Ангелина, сборщица свеклы Мария Демченко, сборщица хлопка Мамлакат Нахангова и летчица Валентина Гризодубова. Изменялся и тип героинь в фильмах: предпочтение отдавалось «свинарке в платочке» (Марина Ладынина) и монументальной женщине (Тамара Макарова). Изящная Любовь Орлова теперь уже в эту компанию не вписывалась.

Подобный переворот «индустрии звезд» прямо соответствовал вкусам «вождя». Сталин просматривал все новые фильмы. Особое удовольствие «хозяин» испытывал от картин «Трактористы» и «Свинарка и пастух»: «Пырьев правильно показывает радость колхозного труда». Эти слова моментально превратили Марину Ладынину в звезду.

На книжной полке Сталина среди многочисленных книг по философии, военному делу, сельскому хозяйству хранилась и еще одна, категорически выбивавшаяся из общего ряда. Это была книга Сигала «Сифилис». Возможно, подозрительный, мнительный Сталин захотел побольше узнать об этой болезни. Именно страх заразиться удерживал его зачастую от случайных половых связей. Но этому воздержанию Иосиф Виссарионович нашел хорошую замену.

Примерно в 1933 году неожиданно открылось тайное сталинское пристрастие.

Помощник Сталина Паукер, занимавшийся наиболее деликатными поручениями, попросил чехословацкого резидента НКВД Смирнова об одном маленьком одолжении. Прежде чем перейти к сути дела, резидента предупредили, что все услышанное им должно остаться в тайне. Озадаченный Смирнов был буквально сражен наповал, когда Паукер извлек из сейфа альбом с порнографическими рисунками. Затем последовала просьба скупить в Чехословакии как можно больше произведений этого автора. Причем сделать это надо было тайно, чтобы никто не догадался, что товар предназначен для Советского посольства.

Смирнов был крайне возмущен и даже оскорблен таким поручением. Он, сын ссыльных революционеров, старый партиец, не мог допустить, чтобы к нему обращались с такими просьбами. Смирнов наотрез отказался. Все еще находясь под впечатлением увиденного и услышанного, он поделился всем этим с друзьями. Но его негодование быстро угасло, когда те сказали ему, для кого именно приобретаются рисунки. Через несколько часов после инцидента Смирнова вызвал к себе Агранов — заместитель наркома внутренних дел. Он повторил все то же самое, но это уже была не просьба, а приказ. Позднее выяснилось, что Паукер скупал порнографию для Сталина по всему миру.

Эта щекотливая услуга была щедро вознаграждена «хозяином». Паукеру подарили лимузин «кадиллак» и открытый «линкольн», а затем еще и наградили шестью орденами.

«ВСЯ ЖИЗНЬ ОТЦА ПРОХОДИЛА НА ГЛАЗАХ СЕМЬИ…»

Одно и то же событие можно, при желании, интерпретировать по-разному. Все зависит от того, какое отношение к нему имеет рассказчик. Даже документальная литература не может быть полностью объективной в передаче материала, не говоря уже о мемуарах.

Личность сталинского наркома Лаврентия Павловича Берии родила великое множество порой диаметрально противоположных трактовок его действий. При таком разнобое истину установить трудно. Поэтому сами решайте, что больше похоже на правду.

Вот небольшая выдержка из стенограммы июльского Пленума ЦК КПСС (1953 год). Речь идет о результатах обыска в его служебном кабинете.

«Нами обнаружены многочисленные письма от женщин интимно-пошлого содержания. Нами также обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника.

Эти вещи ратуют сами за себя, и, как говорится, комментарии излишни…»

Это документальный материал. Что же касается мемуаров, то в них сын Лаврентия Павловича — Серго — категорически отвергает патологическую любвеобильность отца. Он не отрицает, что Берии были присущи «известные человеческие слабости…», но все это не выходило за пределы нормы и носило весьма безобидный характер. А культивирование интереса к «постельным успехам» Лаврентия Павловича — обычная пропагандистская утка. Серго оскорбляет то, что за всей этой шумихой «потерялась» личность Берии как политического деятеля, немало сделавшего для страны. Он подчеркивает, что «люди старшего поколения прекрасно помнят, что при жизни никакие «страшные слухи» о нем по Москве не ходили. Правда, сегодня все чаще утверждают обратное, словно забыв о том, что живы те, кто без труда может это опровергнуть».

Но существуют и другие свидетельства. По словам людей, окружавших его, у Берии был просто полк любовниц. От студенток, которые делали аборты, до служащих различных министерств. Особых привязанностей он не имел и менял женщин, как перчатки. И поныне существует несколько списков, содержащих в себе имена его сожительниц. Их всего 9 — там перечислены 62 женщины. Берия и сам на допросах не отрицал всего этого. На вопрос Генерального прокурора СССР Р. А. Гуденко: «Признаете ли вы свое преступно-моральное разложение?» Он ответил: «Есть немного. В этом я виноват». Ходят слухи, что в результате половых связей с проститутками он заболел сифилисом и лечился по поводу этого заболевания в поликлинике МВД. Кстати, в этом он тоже признался на допросе.

На том же допросе ему предъявили обвинение в наглом совращении ученицы седьмого класса, результатом которого стало рождение сына. Саму связь Берия не отрицал, но заметил, что все происходило по согласию.

Из всех людей, соприкоснувшихся с судьбой Берии, лишь один-единственный человек свято верил в его непогрешимость — это законная жена Лаврентия Павловича Нина Теймуразовна. За всю свою долгую жизнь (она прожила 87 лет) она ни разу не усомнилась в том, что все это — грязные домыслы. И понадобились они лишь для того, чтобы очернить имя мужа.

Жена Берии была моложе его на шесть лет. Она была отпрыском дворянского рода по отцовской линии и княжеского — по материнской. В свое время она закончила сельскую школу, после — гимназию. Это была удивительно красивая девушка: блондинка с чудными голубыми глазами.

По словам сына Берии, его родителей познакомил дядя Нины — Саша Гегечкори. Берия сидел вместе с ним в тюрьме, а Нина часто навещала любимого родственника.

Но существует и другая версия знакомства Нины Гегечкори с Лаврентием Берией. Якобы Берия, будучи молодым и горячим, в конце 20-х годов похитил свою красавицу невесту. Он встретил ее в Абхазии, куда прибыл на специальном поезде произвести хозяйственные проверки. Около станции к Лаврентию подошла девушка лет шестнадцати. Она была родом из тех же мест, что и Берия, и пришла к нему просить за брата. Лаврентий Павлович быстро оценил прелести хорошо развитой девушки. Ее пышные формы, чувственный рот, маленькие груди, молодость и невинность быстро привели сластолюбца в соответствующее состояние. Он пригласил ее в свой вагон якобы для того, чтобы поговорить о брате. Там он приказал ей раздеться. Когда девушка начала сопротивляться, попросту изнасиловал ее. Несчастная просидела взаперти несколько дней. Днем ее хорошо кормил ординарец, а по вечерам приходил Берия. Этот факт категорически отрицается сыном Берии. Он настаивает на том, что молодой чекист Лаврентий Берия никогда не имел специального поезда — «не тот уровень». Что ж, может быть, это и неправда. Но если все было именно так, то это самая безобидная «шалость» Берии.

После переезда в Москву семья Берии поселилась в правительственном доме. Однако Сталин, зайдя в гости, остался весьма недоволен условиями их жизни и предложил переселиться в Кремль. Нина наотрез отказалась. «Ладно, — сказал Сталин, — как хотите. Тогда распоряжусь, пусть какой-нибудь особняк подберут».

Тогда же Лаврентий Павлович сменил небольшую дачку по Рублевскому шоссе на приличный домик по соседству с Кагановичем и Орджоникидзе.

По словам Серго, особой роскоши никто себе не позволял. Исключением был маршал Конев, у которого по даче гуляли павлины. Продукты домой привозила специальная служба. Жены членов Политбюро составляли заказы — и им доставляли все необходимое. Сын Берии подчеркивает исключительную скромность их быта: «Лишь один пример: вторых брюк у меня не было. Первую шубу в своей жизни мама получила в подарок от меня, когда я получил Государственную премию». Согласитесь, в это сложно поверить. Трудно представить себе такого высокопоставленного политика бедным. Но даже если речь идет об аскетическом образе жизни, то две пары брюк могут легко вписаться в скромный быт и не стать выражением роскоши.

Дома, в которых жили семьи членов правительства, конечно же охранялись, женам помогали домработницы. Никакими особыми льготами, как утверждает сын Лаврентия Павловича, партийная номенклатура себя не наделяла. В семье Берии служил поваром молодой парень, едва окончивший кулинарный техникум. Его стажировкой занялась Нина Теймуразовна и, не ропща на неопытность юноши, вскоре обучила его кулинарному мастерству. В пище Берия отдавал предпочтение грузинской кухне, хотя особым гурманом не был.

Возвращаясь к любовным похождениям отца, Серго признается лишь в одном случае внебрачной связи Берии. Это была молодая скромная женщина из семьи обычных служащих. Она родила Берии дочь. По словам Берии-младшего, об этой связи он узнал от отца, который в свою очередь просил свято хранить тайну и в случае чего не бросать сестру.

А теперь обратимся к воспоминаниям людей, не состоявших в родстве с Берией.

Они хорошо помнят холодок, пробегавший по спине, когда случалось проходить мимо приземистого особняка, спрятавшегося за высоким забором, что по улице Качалова. Под тяжелым взглядом наружной охраны прохожие прибавляли шаг, стараясь меньше говорить и побыстрее покинуть это место.

Не слишком раскованно чувствовали себя люди и внутри особняка. Вот что пишет Алексей Аджубей — зять Хрущева.

«Однажды в 1947 году я был там на помолвке сына Берии — Серго. Он женился на красавице Марфе Пешковой, внучке Алексея Максимовича Горького. И Марфа, и жених держали себя за столом сдержанно, да и гости не слишком веселились».

Вскоре Нине Теймуразовне пришлось проглотить еще одну горькую пилюлю. Берия привел в дом 17-летнюю любовницу с дочерью. Говорят, мать девушки слегка даже поколотила Дон Жуана, но он мужественно стерпел. Терпела присутствие не-званной гостьи и законная жена. Она была женщиной приветливой и скромной, с завидным мужеством несла свой горестный крест жены Берии. Девица же чувствовала себя в особняке весьма комфортно и не жаловалась.

А вот как описал сексуальные наклонности Берии Алан Вильямс:

«Гетеросексуален с явной склонностью к молоденьким девочкам. Не избегал зрелых женщин, особенно актрис и балерин, с которыми заводил длительные романы. Всегда играл перед своими жертвами роль джентльмена — если они не сопротивлялись. В противном случае применял снотворное или силу».

Берия был достойным соратником палача. Свою роль в перерождении общества и уничтожении личности он выполнял хорошо. Многочисленные свидетельства поражают: как нормальная психика могла родить столь чудовищные замыслы?

Женившись в свое время на 16-летней девушке из знатного и всеми уважаемого рода, он несколько облегчил свой путь наверх. Нина была племянницей министра иностранных дел Грузии в меньшевистской партии и члена Государственной думы — Гегечкори.

Кроме «новой семьи» у Берии была и «старая» — глухонемая от рождения сестра Тамара. После того как Лаврентий достиг исключительных высот в своей карьере, ее взял замуж Николай Квичидзе — мелкий делец. Он явно рассчитывал на благосклонность брата жены. И не ошибся. Берия сделал его начальником отдела рабочего снабжения управления Закавказской железной дороги.

Еще живя в Тифлисе, Берия умудрился стать главным героем огромного количества грязных сплетен. Что переживала в это время Нина, остается только догадываться.

Плутарх писал:

«Тут-то и надо разумной жене закрывать уши, остерегаясь нашептываний, чтобы к огню не добавлять огня, и пусть она следует изречению Филиппа. Когда друзья подстрекали его против эллинов, с которыми он, дескать, хорошо обошелся и которые его же хулят, Филипп, говорят, ответил: «Что же было бы, если б мы с ними еще и плохо обошлись?» Поэтому, когда клеветницы говорят: «Ты любишь мужа и хранишь ему верность, а он тебе причиняет только огорчения», им надо ответить: «Что же будет, если я начну еще оскорблять его и ненавидеть?»

Возможно, Нина и не читала наставлений Плутарха, но вела себя вполне достойно.

Одним из самых страшных слухов, который сросся с именем Берии, было то, что многие героини его романов умерщвлялись газом циклон после проведенной ночи.

«Купился» на «амурные» байки даже известный писатель (имеется в виду Ю. Нагибин, автор книги «Любовь вождей». — Автор.}, посвятивший этой теме рассказ, юные героини которого трагически погибают после ночи, проведенной в спальне члена Президиума ЦК, в газовой камере, умерщвленные циклоном. Камера, естественно, расположена в подвальном помещении дома Лаврентия Павловича Берии.

Само собой разумеется, что и этот факт Серго категорически отрицает:

«Чушь. Разве можно говорить об этом серьезно?

Какая камера, какой циклон?.. Понимаю, конечно, зачем плели такие вздорные вещи на Пленуме ЦК. Не было фактов, которые подтверждали бы участие отца в так называемом заговоре, его причастность к зарубежным спецслужбам или, как тогда говорили, империалистическим разведкам. Вот и решили показать народу разложившегося типа — пьяницу, развратника, садиста, якобы вознамерившегося стать диктатором и ввергнуть страну в пучину кровавого террора. А сейчас зачем все это сочинять, не понимаю… Разве можно поверить, что хозяин дома, изощряясь в любовных похождениях, годами устраивал ночные оргии в собственной спальне на виду у жены, сына, невестки и остальных домочадцев?»

В последнее время разговорились многие. Любовницы Берии исключения не составили. И наивысшую активность в этом вопросе показала некая Нина Васильевна Алексеева, бывшая артистка одного из ансамблей песни и пляски Москвы. Вот ее впечатления от общения с Лаврентием Павловичем.

«Никаких, конечно, насилий с его стороны не было. Вначале мы сели за стол. Чего только там не было!.. Если уж говорить откровенно, он был сильный мужчина. Очень сильный, без всяких патологий. Такому мужчине, наверное, было мало одной женщины, надо было очень много женщин… Когда он в первый раз овладел мной, и с такой, вы знаете, страстью, я чувствовала, что, конечно, ему нравлюсь…»

Анализируя воспоминания старушки, Серго Берия выявляет множество неточностей. Однако детальное описание госпожой Алексеевой спальни Берии он не опроверг.

Сын крайне возмущен непрекращающимся потоком негативной информации о своем отце. Ему постоянно хочется переключить внимание соотечественников с «постели» на «дело», но тщетно. Слишком уж упорны слухи, чтобы их можно было просто забыть или не обращать на них внимания. Серго настаивает на том, что Нина ни за что бы не стала терпеть такие выходки мужа. «Женщина-грузинка! Она могла со Сталиным спорить! Что ей стоило хлопнуть дверью и уйти от такого мужа…»

Все показания свидетелей, по его мнению, чистейшая липа, обман и подлог. Возможно, на допросе человек и может соврать, чтобы спасти свою шкуру. Но как насчет добровольных признаний? Неужели все женщины, вспоминавшие о своей связи с Берией, делали это из каких-либо корыстных побуждений. А если даже и из корысти, то почему все дружно выбрали «героем своего романа» именно его?

Многие из этих вопросов не имеют ответа. Правду о своей жизни может поведать нам только сам Берия, а это невозможно…

НИ ВИНА, НИ ЖЕНЩИН, НИ ПЕСЕН!

Всякое смутное время стремится тщательно скрыть за плотной завесой изнанку своего существования. Люди запирают в архивы то, что считают не особенно лицеприятным, стараясь забыть об этом. Но рано или поздно дым развеивается и события, персонажи, сливаясь в органическом единении, представляют на суд потомков более или менее объективную картину своей эпохи.

Сталинские времена оставили нам в наследство невероятное количество захватывающих дух сюжетов. Хватило бы только сил и желания потомкам исследовать их.

Жизнь Вышинского настолько плотно связана с жизнью страны, что рассматривать эту личность отдельно было бы столь же неестественно, как и говорить об одной руке, не принимая во внимание состояния всего тела.

Страна захлебывалась упоительным восторгом, связанным с трудовыми успехами. Патологическая эйфория рапортов об очередных успехах была тем сильнее и ярче, чем плотнее заполнялись тюремные камеры и чем больше лилось крови в тайных застенках. Появляющиеся как грибы после дождя многочисленные герои украшали своими улыбками полосы передовиц. Ежедневно люди узнавали о все новых и новых подвигах неутомимых пахарей, летчиков, полярников, музыкантов, спортсменов.

Вышинский в этом спектакле играл далеко не последнюю роль. Его имя не сходило со страниц газет и журналов. Наивысшей страстью Вышинского были речи.

Первая избирательная кампания добавила в образ Вышинского еще более помпезности и елейности. «Блестящий профессионал», «прекрасный публицист», «чуткий, отзывчивый человек» — именно такой имидж создали ему средства массовой информации. В газетах описывались вышибающие слезу «истории» о том, как этот «огромной души человек», едва оторвавшись от дел государственных, мчится спасать попавших в злые руки бюрократов несчастных старушек. Бескорыстно отстаивает их интересы в прокуратуре, при этом беспощадно расправляясь с нерадивыми служащими, посмевшими обидеть несчастную.

Вот отрывок из подобного рода истории.

«Работница Григорьева обратилась к Прокурору Союза с жалобой на то, что в течение года она не может получить присужденные ей алименты. Ее бывший муж упорно уклоняется от своих отцовских обязанностей, а местные органы города Гаврилова Посада, где живет ее муж, бездушно относятся к ее жалобам, не отвечают, бездействуют. Тов. Вышинский нашел время, чтобы по поводу этой жалобы созвать специальное совещание своих помощников, на котором со всей остротой поставил вопрос о том, какие меры надо принять по линии прокуратуры, чтобы усилить борьбу со злостными неплательщиками алиментов. А по поводу конкретной жалобы Григорьевой в Гаврилов Посад был послан представитель Прокуратуры Союза, который выявил волокитчиков, вместе с неплательщиком алиментов привлек их к ответственности и обеспечил взыскание всего, что с него причиталось».

И далее в таком же духе. То здесь, то там мелькали подобного рода яркие доказательства беспримерной чуткости.

Одно время (до 1936 года) попасть в Прокуратуру Союза можно было без особых трудностей. Система пропусков еще не была введена, и раз в неделю на прием к Вышинскому мог прийти любой. Прокурор вел себя во время бесед подчеркнуто вежливо, учтиво кивал, если этого требовала ситуация, негодовал и возмущался, если посетитель начинал рассказывать о бездушии чиновников, произволе местных начальников.

Затем по причине «резкого роста количества врагов», Прокуратура Союза перестала быть общедоступным местом. Временами Вышинский снисходил до приема посетителей, сумевших записаться заранее. Прежде чем проситель попадал к нему в кабинет, он проходил через усиленный кордон милицейских постов, помощников, референтов и т. д. Пройдя через столь частое сито, он, наконец, представал пред ясны очи «легендарного гуманиста».

Аудиенции никогда не были затяжными. Неулыбчивый, но исключительно корректный прокурор, всегда беседовал с посетителем стоя, явно давая понять, что он страшно спешит. Окружавшие его дежурные прокуроры спешно заносили в блокноты указания и поручения, касавшиеся дела посетителя. Порой он, не доверяя помощникам, сам выходил по прямой правительственной связи на больших начальников в регионах и требовал незамедлительно решить проблемы посетителя, указывал сроки и приказывал доложить об исполнении.

Окрыленный и потрясенный посетитель покидал кабинет и начинал ожидать результатов, но их, как правило, не было.

Начальники на местах были недоступнее Эвереста, а вторично пойти в Прокуратуру — затея еще более нереальная. Ведь Вышинский уже отдал приказания, а то, что их не выполнили, — это не его вина. Местные начальники вредят и саботируют!

От такой ситуации была двойная польза: за прокурором прочно утверждалась репутация великого гуманиста, борца за незыблемость прав простых граждан, сами же простые граждане еще раз убеждались в том, сколько еще врагов и вредителей вокруг.

1940 год принес провал финской кампании и новые заботы по обеспечению Советским Союзом западных границ. Летом прибалтийские государства получили ультимативные ноты с требованием впустить в страны дополнительный контингент советских войск. Сразу же после этого моторизованные соединения начали углубляться в литовские, латвийские и эстонские территории.

Москва усиленно готовилась к формированию в прибалтийских республиках лояльного для СССР правительства и юридическому оформлению процедуры вхождения этих республик в состав Союза. Три уполномоченных Сталиным эмиссара уже направились в Прибалтику.

В Литву был направлен Владимир Дека-нозов, в Эстонию — Андрей Жданов, в Латвию — Андрей Вышинский. На место он прибыл вслед за красноармейскими частями и официально именовался «особоуполномоченным Советского правительства для проведения в жизнь латвийско-советского договора о взаимопомощи». На самом деле визит был строго конфиденциальным: тихий, скромный прием, никакой шумихи и особой торжественности. Кроме него главный оперативный штаб составили: посол Деревянский, представитель Всесоюзного общества культурной связи с заграницей — Ветров, советник Чичев.

В посольстве Вышинский незамедлительно начал действовать по заранее одобренному сценарию, предусматривающему огромное количество митингов (на двух из них он присутствовал лично). Он всегда с большой неохотой выходил за территорию посольства, особенно после довольно глупого случая. Как-то он шел по улице, как вдруг к нему с криком: «Дорогой папочка!» бросилась девушка. Конечно, свита немедленно уладила этот казус, но слух о «гнусной провокации» уже пополз по городу. На самом деле ничего из ряда вон выходящего в этой ситуации не было. Молодая женщина действительно приняла Вышинского за своего отца, оставшегося по ту сторону границы. Тем более, что последний носил такую же фамилию и тоже был юристом. Несмотря на явную банальность создавшейся ситуации, Деревянскому незамедлительно позвонил Поскребышев и потребовал объяснений. Этот почти водевильный сюжет неожиданно выявил реальную расстановку сил. Вышинский, как, впрочем, и все, был по наблюдением, но кого к нему приставили, не знал.

О личной жизни Вышинского в Риге осталось очень мало воспоминаний. Единственно, что известно доподлинно, это то, что популярная певица Ирма Яунзем, находящаяся в Латвии на гастролях, по просьбе Вышинского продлила свое пребывание там. Часто она давала концерты в посольстве: пела цыганские романсы. Вышинский в ее присутствии ободрялся, с удовольствием слушал песни и горячо аплодировал.

Прожив в Латвии чуть больше месяца, полностью выполнив полученные указания, Вышинский вернулся в Москву. Уже 21 июля специально избранные «депутаты» обратились к Москве от имени только что провозглашенной Латвийской советской республики с просьбой принять ее в состав СССР. Конечно же, просьбу немедленно удовлетворили.

Вышинский и на сей раз блестяще справился с поставленной задачей.

Питая нежную слабость к речам, главный прокурор страны старался сделать их как можно ярче и оригинальнее. И достигалось это посредством невероятного количества пословиц и поговорок. Он пользовался на трибуне тем же коньком, что и великий вождь и учитель. Все настолько привыкли к этому, что где бы он ни выступал: будь-то комитет ООН или Генеральная Ассамблея, зарубежные коллеги ждали неизменных атрибутов его речей: «Мели, Емеля, твоя неделя», «Кот Васька слушает да ест», «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней» и так далее. Измученные таким обилием народной мудрости переводчики порой даже не могли точно перевести речь. Помимо этого довольно тривиального набора, Вышинский любил ссылаться на «великую мудрость Сталина» и то и дело сыпал цитатами из его речей. Все это вряд ли могло служить хорошим подкреплением его доводам. Но, скорее всего, мнение зарубежных коллег его мало волновало — главное, чтобы кумир, читавший за тысячи километров стенограммы его речей, был доволен. А Сталин был действительно доволен. Речь Вышинского напоминала смешение торжественной латыни и уличной брани. Ничего подобного история дипломатии не знала. Оратор же не изменял своему стилю ни в гостях, ни дома.

Вышинский позволял себе резко и нелицеприятно высказываться о многих государственных и политических деятелях всего мира. Скажем, про государственного секретаря США Бирнса было сказано следующее: он «снедаем жаждой славы, ускользнувшей из его рук», «с балаганной развязностью разглагольствует», «занимается саморекламой», его речи представляют собой «кучу всяких глупостей» и так далее.

Постоянный представитель США в ООН Уорен Остин удостоился следующей оценки: «Повторять слова умеет и попугай, но смысла повторяемых слов он не понимает». Речь делегата Канады была представлена Вышинским как «каскад истерических выпадов». Делегат Австрии, оказывается, «распространяет базарные сплетни и вранье, достойные знаменитого барона Мюнхгаузена», делегат Бельгии «несет несусветный вздор», а западные журналисты — это просто «головорезы психопатического типа, параноики и шизофреники, одержимые бредовыми идеями, или просто гангстеры, продажные перья которых готовы размалевать все, что им прикажут». И в довершение всего, в целом западные дипломаты — «психопаты и душевнобольные лжецы, матерые провокаторы», устроившие «разнузданный разгул клеветы», «льющие грязные потоки инсинуаций».

Если за подобные заявления других могли выгнать с трибуны или подать на них в суд, то на оскорбительные выражения Вышинского просто не обращали внимания. К ним привыкли и притерпелись. Сам оратор просто гордился обилием неприличных острот. И чем ниже был уровень экспромта, тем в больший восторг приходил прокурор.

Однажды пожилая мадам — сотрудник ООН спросила Вышинского: «Господин Вышинский, где же ваши рога?» Женщина совершенно не желала его обидеть, в эту фразу была вложена суть следующего высказывания: «Есть мнение, что у всех русских рога и копыта, а по Москве гуляют медведи, но, глядя на вас, этого не скажешь». Понял или нет шутку Вышинский, не известно, но женщина в ответ получила следующую пощечину: «Мадам, я оставил их дома для того, чтобы не вызывать глупых реплик со стороны пожилых леди».

Несмотря на вызывающую грубость, речи Вышинского снискали ему не только дурную славу среди высокочтимых людей в Париже, Нью-Йорке, Лондоне, но и очаровали многих дипломатов, в том числе Рузвельта. Если уж такая политическая громадина не смогла разглядеть, что в действительности прячется под обаянием Вышинского, чего же ожидать от других, менее проницательных дипломатов.

По сути своей Вышинский был универсальным политиком. Он сумел бы развить свой талант при любой системе, лишь бы это было ему выгодно.

Мемуаристы, говоря о нем, отмечали его «безупречные манеры», «галантность и аристократичность», «любовь к хорошим напиткам», умение их пить и «никогда не пьянеть», особо отмечалось его «остроумие, находчивость».

А вот как восторженно отозвался о нем Эдгар Сноу — журналист: «Красивый, умный, несколько эгоцентричный, он не лишен такого простительного человеческого качества, как тщеславие, которое трудно удовлетворить в России… А за границей Вышинский всегда в центре внимания. Наделенный блестящим, прекрасно тренированным умом, он знает все секреты увлекающего аудиторию красноречия… Его память феноменальна».

В 1951 году Вышинский, будучи в Париже, побывал на мольеровском спектакле «Мещанин во дворянстве». По окончании действа он оставил собственноручную запись в книге отзывов. Ее тут же отдали на анализ французскому графологу Анри Ро-куру. Вот к каким выводам пришел специалист: «Этот человек для достижения своих целей способен идти на все, даже на хитрость, он подчиняет поставленной перед собой задаче всю свою жизнь, включая и личную».

В этой самой личной жизни Вышинского была одна маленькая слабость — женский пол. Даже дожив до седых волос, он никогда не упускал возможности положить руку на обнаженное женское колено или остаться с дамой наедине. Об этом «простительном человеческом качестве» знали все, кто с ним работал.

Когда к нему обращались сослуживцы по поводу трудоустройства какой-нибудь родственницы, он с удовольствием беседовал с соискательницей и, как правило, выдавал два варианта ответа: «увы, ничем не могу вам помочь», или «деточка, сейчас я занят, спуститесь вниз и подождите меня в машине».

Надо отдать ему должное и отметить, что он никогда не позволял себе никаких садистских штучек Его отношения с женщинами вполне вписывались в рамки приличия. Этой своей слабостью Вышинский совершенно не гордился, более того, он ее страшился. Он все время боялся что, в нем изобличат сластолюбца. Эта боязнь даже породила в его мозгу своеобразный комплекс. В любой сказанной на эту тему фразе ему мерещился изобличающий намек.

Ярким примером тому является следующая ситуация. Когда Эдгар Сноу, беседуя с Вышинским, отметил, что его учительница английского «не только прекрасный учитель, но еще и очаровательная женщина…», Вышинский явно занервничал и, сверкнув голубыми глазами, ответил: «Очаровательная? У меня нет времени замечать такие подробности». Далее он добавил: «Ни вина, ни женщин, ни песен! Только работа! И так всю жизнь». Этим он явно хотел дать понять окружающим, что женский вопрос для него снят и закрыт навсегда. Зачем он так старался всем это доказать, неизвестно.

Не все в карьере Вышинского было гладко и безукоризненно — случались промахи и весьма крупные неприятности. Одно из таких потрясений произошло в 1923 году. Тогда во время очередной чистки его исключили из партии. Вышинский тяжело переживал случившееся. Не выдержав, он даже ходил к председателю юридической коллегии Верховного суда — Сольцу, в тот момент возглавлявшему Центральную комиссию партийного контроля и руководящему чисткой партии по всей стране. Что произошло в кабинете, не ясно, известно лишь, что через некоторое время оттуда выскочил испуганный Сольц и помчался за водой — в кабинете истерически рыдал Вышинский.

Коллеги сочувствовали ему. Все надеялись, что со временем ситуация изменится и партийное начальство отменит свое решение. Но произошедший зимой 1923 года довольно неприятный эпизод заставил коллег Вышинского посмотреть на него совершенно другими глазами.

Вышинскому, Орлову и еще нескольким сотрудникам поручили разобраться в материалах, собранных на представителей советских полпредств за рубежом. Команда работала в особняке прокурора республики Николая Крыленко. Следствие должно было либо подтвердить, либо опровергнуть факты коррупции и растранжиривания секретных денежных фондов. А также выяснить, не связан ли кто-нибудь из сотрудников с иностранными разведками.

Свои выводы каждый член группы должен был излагать на бумаге, там же помечая, куда необходимо передать дело.

Тщательно изучив документы, группа пришла к выводу, что в большинстве своем там содержались бездоказательные обвинения. Лишь незначительная часть дел содержала бумаги, действительно свидетельствующие о моральной распущенности, фактах растрат и так далее.

Время от времени работавший вместе со всеми Крыленко подходил к кому-нибудь и смотрел, как продвигается дело. Подойдя к Вышинскому, он полюбопытствовал о состоянии дел одного советского дипломата, который обвинялся во многих грехах. Вышинский в своих записях предлагал исключить его из партии и приговорить к трем годам лишения свободы.

Крыленко удивился:

— Вы тут написали, что он дискредитировал Советское государство в глазах Запада. Да за такое дело расстрел полагается!

Вышинский не ожидал такого поворота дел. Он густо покраснел, съежился. Волнение, охватившее его, было настолько сильным, что он не смог сказать ничего в свое оправдание. Несколько придя в себя, он промямлил, что признает ошибку. Крыленко смотрел на него в упор и наслаждался конфузом подчиненного. Затем он неожиданно заявил:

— Да здесь вовсе нет преступления. Пишите: закрыть дело!

Такой поворот совершенно сбил с толку Вышинского.

— Как вы меня разыграли, — начал он, угодливо хихикая, — когда предложили дать ему расстрел. Я совсем растерялся. Я думал, как же это я так промахнулся и предложил только три года! А теперь… ха-ха…

Вышинский, как человек лишенный совести и сострадания, но при этом умный и чрезвычайно чуткий к политической ситуации, был необходим и своему времени, и своему хозяину. Его появление на политической сцене отнюдь не случайно, оно обласкано и взлелеяно самим Сталиным и созданной им системой.

«Я НЕ ИМЕЛ МОРАЛЬНОГО ПРАВА ЖЕНИТЬСЯ…»

Борис Бажанов — один из приближенных Сталина никогда не был фигурой однозначной и простой. Во многом только благодаря личным симпатиям «хозяина» он избежал репрессий во времена массовых чисток Его интеллигентность, не скрываемое свободомыслие привели к тому, что руководитель ОГПУ Ягода зачислил Бажанова в списки самых неблагонадежных людей и всячески пытался поймать его на чем-нибудь серьезном, однако тщетно. Ягода испытывал просто патологическую неприязнь к Бажанову. Последний в свою очередь относился к начальнику ОГПУ подчеркнуто презрительно. Ягода всегда подозревал Бориса в намерениях покинуть страну. А этого никак нельзя было допустить: Бажанов был напичкан секретной информацией, как рождественский гусь яблоками. И даже когда в 1925 году Борис ушел со своей кремлевской должности, слежка за ним не только не прекратилась, но даже усилилась.

Но несмотря на предпринятые ОГПУ меры, Борис Георгиевич в 1928 году все же покинул родину. Он вместе с приставленным к нему агентом ОГПУ нелегально пересек советско-персидскую границу на юге Туркмении. Задачей напарника было никоим образом не допустить этого. Ягода намеревался схватить Бажанова при непосредственной попытке бегства за границу, но в конце концов все пошло совершенно не по плану, и сталинский секретарь благополучно пересек рубеж, прихватив с собой агента.

Уже живя в Париже, Борис Бажанов анализировал ситуацию в ГПУ, делая вывод, что хотя формально во главе были еще Дзержинский и Менжинский, имевшие вес в партии и пользовавшиеся популярностью у народа, однако они в делах ГПУ особого участия не принимали. Истинным руководителем был Ягода — малоприятный тип, не имевший никакого авторитета в партии и полностью подчинявшийся ее аппарату. Такая ситуация была выгодна партийному начальству — оно хотело, чтобы ГПУ всегда и во всем ему подчинялось, при этом не имея никаких претензий на власть.

Ягода проводил политику, полностью соответствующую этим пожеланиям. Партийные лидеры, захваченные борьбой за власть, никогда не интересовались непар-тайным населением. Оно было отдано на растерзание ГНУ. Этот заслон отгораживал народ от власти, ликвидировал любые очаги политической активности в народных массах, и тем самым защищал партийную элиту от каких-либо угроз. Коммунистическая диктатура, получив неограниченные возможности, все сильнее и сильнее сжимала пальцы на горле народа.

Сам Ягода любил хвастать тем, что он может любого сделать доносчиком, даже самого закадычного врага власти.

«Кому охота умереть с голоду? — говорил он. — Если ГПУ берет человека в оборот с намерением сделать из него своего информатора, то как бы он ни сопротивлялся, он все равно в конце концов будет у нас в руках: уволим с работы, а на другую нигде не примут без секретного согласия наших органов. И в особенности, если у человека есть семья, жена, дети, он вынужден быстро капитулировать».

Вот с таким монстром приходилось бороться Бажанову, осуществляя одну попытку за другой покинуть страну. Когда это ему все же удалось, Борис обосновался в Париже. Там он занялся журналистской практикой — делом не очень прибыльным, но позволявшим довольно сносно жить. Тем более что Бажанов еще с ранней юности привык вести удивительно скромный образ жизни. У него не было вредных привычек, всем напиткам он предпочитал чай, пища ему нужна была лишь для того, чтобы поддерживать силы. Одевался он также очень скромно.

Такое поведение было крайне не типично для русской эмиграции, привыкшей вести беззаботный, порой расточительный образ жизни. Появление в их среде сталинского секретаря было явлением удивительным и неожиданным. Это был первый коммунист, с которым белоэмигранты столкнулись во Франции.

Но несмотря на все разногласия, было у Бажанова одно качество, вполне соответствовавшее «парижскому стилю», — он был, мягко говоря, не равнодушен к хорошеньким женщинам. Ни одна из них так и не стала мисс Бажановой. Он предпочитал быстро проходящую любовь в отелях спокойным семейным узам. Когда же друзья спрашивали его, почему он не обзавелся семейным гнездышком в России, он отвечал:

— Я не имел морального права жениться. Моя жена автоматически стала бы заложницей в глазах Сталина. Кроме того, она легко могла бы остаться вдовой.

И это заявление было горькой правдой. Борис несколько раз подвергался нападениям, всегда лишь чудом избегая летального исхода. Среди них были автомобильные аварии, вооруженный испанский анархист, ревнивый муж, с чьей женой Бажанов якобы имел связь…

Бажанов был умным и чутким политиком, умевшим ловко обходить расставленные ГПУ подводные камни. Известен случай, когда он, посещая курсы английского, познакомился с молодой латышкой Вандой Зведре. Она была женой крупного чекиста и жила в доме ГПУ на Лубянке. Завязался легкий роман. Ванда часто бывала в доме Бориса, а как-то пригласила его к себе. Борис пошел — уж очень ему хотелось посмотреть, как живут чекистские верхи. Мужа дома не было, и Ванда, объяснив, что он в командировке, предложила остаться на ночь. Это запросто могло быть провокацией. Неожиданно вернувшийся муж мог застрелить Бориса, а потом сказать, что не представлял, в кого стреляет. Бажанов все это понимал, поэтому под благовидным предлогом отправился домой.

Бажанов с легкой грустью признавался, что в Советской России у него был «только один роман» — с Аленкой Андреевой — 20-летней дочерью директора Путиловского военного завода. За свою недолгую жизнь девушка хлебнула немало горя: бежавший от красных отец умер с голоду, мать, не пережив этого, сошла с ума. Сама Аленка в 15-летнем возрасте примкнула к комсомольцам и приехала в Москву. В 17 лет Андреева вышла замуж за генерального секретаря ЦК комсомола Смородина. Комсомольский лидер влюбился в юную красавицу без памяти. Позже она стала работать в аппарате ЦК партии. Там они с Бажановым и познакомились. Чувство, охватившее Аленку, было настолько сильным, что она решила оставить своего мужа, но переехать к возлюбленному не решилась. Однако они по соседству: она — в доме Советов, он — в 1-м доме Советов.

Постепенно эволюционируя в своих взглядах, Бажанов начал планировать побег за границу. Ему, конечно, хотелось открыться во всем Аленке и обсудить с ней план совместных действий, но она была слишком идеологизирована, и Борис опасался элементарного непонимания с ее стороны. Тогда он решил прибегнуть к хитрости.

Бажанов перевел Аленку на работу в Наркомфин и там придумал ей командировку в Финляндию. Он рассчитывал, что на обратном пути они встретятся в Гельсингфорсе (Хельсинки), где он ей все и расскажет. Пусть она решает сама, как поступить: остаться с ним или вернуться в Москву. Таким образом, риск для нее сводился к минимуму. Если она возвратится домой, то тем самым явит полную лояльность правительству и абсолютную непричастность к планам Бажанова. По началу все шло так, как задумал Борис. Но как только дело пошло через ГПУ, посыпались одна неприятность за другой. Подписывавший все заграничные паспорта Ягода намеренно не хотел выпускать Бажанова. Он избегал аудиенций, по телефону Борису ничего толком объяснить не могли. Бажанов слегка занервничал — ему срочно необходимо было выехать за границу еще и потому, что он вез спортивную команду конькобежцев на ответственные соревнования в Тронхейм. Спортсмены имели все шансы на победу.

Поняв, что в ГПУ ему толку не добиться, Борис отправился к Молотову и изложил суть дела. Мол, Ягода намеренно тянет время, добиваясь того, чтобы команда опоздала на соревнования и поездка тем самым сорвалась. Далее Борис напомнил, что едет по постановлению оргбюро ЦК Этого оказалось достаточно. Молотов незамедлительно позвонил Ягоде, и уже через десять минут Бажанову был доставлен конверт с паспортом.

Но время было безнадежно потеряно. Команда прибыла в Осло вечером накануне дня первенства. Попасть в Тронхейм уже не представлялось возможным. Спортсменам пришлось принять участие в соревнованиях с более слабой командой. Время, которое они показали, оказалось лучшим не только в Осло, но и на мировом первенстве. Газеты еще долго спорили, кто же на самом деле оказался победителем.

В один из дней пребывания за границей Бажанов решил посетить норвежскую оперу. Там шла «Кармен». В антракте в фойе к нему подошла прелестная девица. Она не представилась, но все говорило о том, что это хорошо образованная и воспитанная особа. Девушка говорила по-французски и по-английски. Они решили беседовать по-французски. Собеседницу очень интересовали вопросы политики, культуры, литературы — в общем, как можно больше информации о Советах. Бажанов оказался в неловкой ситуации: поскольку он собирался остаться за границей, Борис тщательно избегал прямых вопросов, больше юлил и отшучивался. Увлеченная беседой девушка продолжила разговор и в следующем антракте. Между тем Бажанов заметил, что с его собеседницей весьма почтительно здороваются проходящие мимо знатные норвежские особы. На его вопрос, чем занимается юная леди, он получил весьма простой ответ «живу с родителями и учусь».

На следующий день в полпредстве Коллонтай вносит ясность в тайну юной собеседницы. Ею оказалась норвежская принцесса. Слух об инциденте дошел до самого Сталина, но каких бы то ни было серьезных последствий не имел.

Между тем пришла пора возвращаться. Борис прибыл в Гельсингфорс в надежде встретить Аленку. Однако там он выяснил, что Ягода паспорт ей не подписал и возлюбленная осталась в Ленинграде. Ничего не поделаешь — пришлось вернуться и Борису — в противном случае она могла бы пройти как соучастница, которой не удалось бежать. А это грозило расстрелом. Подставлять ни в чем не повинного человека Бажанов не стал. Ко времени его возвращения в Москву Ягода уже накатал Сталину очередную «телегу» на Бориса. Сталин никак не отреагировал. Возвращение Бажанова оставило Ягоду в дураках. Ни Сталину, ни Ягоде и в голову не пришло, что причиной возвращения явились обычные человеческие чувства.

Эти события окончательно убедили Бажанова, что бежать вместе с Аленкой ему не удастся. Поэтому он принимает тяжелое, но необходимое решение: оставляет любимую, ничего ей не объясняя.

Аленка переживала разрыв тяжело, но без истерик Зато ГПУ использовало ситуацию в своих целях. Одна из подруг Андреевой, являясь агентом ШУ, получив задание настропалить Аленку против Бориса, убедив ее, что Бажанов контрреволюционер и антибольшевик В результате взвинченная до предела бывшая возлюбленная, выполняя долг коммунистки, подала заявление на Бориса в ЦКК. Конечно, само по себе это заявление ничего не решало. Необходимо было получить разрешение Сталина. Чтобы вызвать Бориса в ЦКК Ягоде помог случай. Бажанов, несмотря на то, что Зиновьев, Каменев и Сокольников уже были в оппозиции, продолжал встречаться с последним. Сталина это не особенно смущало — оба они работали в Наркомфине и могли иметь какие-то общие дела. Но вот визит Бориса к Каменеву привел к нежелательным последствиям. Каменев пригласил его к себе и попытался завербовать в оппозицию. Бажанов отказался, но ситуацией тут же воспользовался Ягода и доложил о состоявшейся встрече Сталину. О чем беседовали Каменев и Бажанов, Ягода, конечно же, не знал. Сталин дал свое разрешение на то, чтобы вызвать Бориса в ЦКК и выслушать обвинения Андреевой. Если бы Бажанов тут же пошел к Сталину и передал суть беседы с Каменевым, дело могло получить совсем другой оборот, но он этого не сделал.

На ЦКК разгоряченная Аленка пыталась выставить Бажанова отъявленным контрреволюционером, любившим постоянно повторять: «наш обычный советский сумасшедший дом» либо же «наш советский бардак». Его лексикон и вправду содержал такие выражения, но по своему положению Бажанов мог себе позволить этакую легкую хозяйскую критику.

После Аленки взял слово Борис. Он повел себя как истинно благородный человек, не сказав в адрес Аленки ни одного дурного слова. Более того, Борис всячески пытался выставить ее не нервной обиженной женщиной, а убежденной коммунисткой, которая свято верит в то, что говорит.

Бажанов знал, что ЦКК все равно ничего не постановит без санкции Сталина. На другой день Борис пошел прямо к «хозяину» и между прочим сообщил о том, что ЦКК занимается какой-то ерундой, разбирая жалобы обиженной женщины, в то время как он стойко сопротивляется попыткам оппозиционера Каменева переманить его на свою сторону. Сталин удовлетворился этой беседой и приказал ЦКК оставить Бажанова в покое.

Как бы благополучно ни закончились все эти истории, они оставили память о себе. Весной 1926 года Борис предпринял очередную попытку вырваться за границу под самым благовидным предлогом. Бажанов в то время занимался основами теории конъюнктуры и ему для работы требовались материалы Кильского института мирового хозяйства в Германии. Он выхлопотал себе эту командировку от Наркомфина. Осталось только осведомиться у Сталина, не возражает ли тот. Вот тут-то его Иосиф Виссарионович и огорошил: «что это вы, товарищ Бажанов, все за границу да за границу. Посидите немного дома».

Такая ситуация могла означать только то, что больше он за границу не ездок Видно, Ягода все же добился своего, и Сталин начал подозревать Бориса.

Через несколько месяцев Бажанов окончательно убедился, что легально пересечь границу он уже не сможет. На коллегии Наркомфина стоял вопрос о замене финансового агента во Франции. Занимающий эту должность профессор Любимов подозревался в финансовых махинациях. Кто-то из членов комиссии предложил вместо неблагонадежного профессора назначить финансовым агентом Бажанова. Это предложение поддержал нарком Брюханов. Затем он, вероятнее всего, согласовывал кандидатуру с Молотовым и получил отказ.

Но Бажанов настроен весьма решительно и решает бежать во что бы то ни стало. Он постепенно отходит от работы в ЦК, все реже и реже старается попадать на глаза Сталину и Молотову. Затем некоторое время работает в Наркомфине и методично организовывает побег…

Аленка Андреева, кое-как успокоившись, вернулась к Смородину, который уже перешел на партийную работу и дослужился до секретаря Ленинградского комитета партии и кандидата в члены ЦК. В 1937 году он попадает в волну репрессий и его расстреливают. Аленка тоже не избежала этой участи и сгинула в подвалах ГПУ. Их малолетнюю дочурку после войны сослали.

Близость к власти редко проходит даром. Обычно за нее приходится платить очень высокую цену…

ХРАБРЕЙШИЙ СРЕДИ СКРОМНЫХ И СКРОМНЕЙШИЙ СРЕДИ ХРАБРЫХ

Роль личности в истории, несомненно, высока. Катаклизмы начала века породили множество неординарных личностей, по-разному проявлявших себя в ни с чем не сравнимом театре под названием «политика».

Ясное московское небо с сизоватыми облаками шатром накрывает Москву. Редкие солнечные лучи скользят по куполам полуразрушенных церквей и играют задорными зайчиками среди нагромождений арматуры в новостройках.

На Красной площади в почетном карауле выстроилась пехота. Невдалеке пританцовывает кавалерия. Оркестры готовы взорваться торжественным маршем. По команде все замирают и направляют свои взоры на ворота Кремля. В назначенное время они медленно отворяются и на площадь выезжает крепкий, скуластый мужчина на породистом рысаке. Это Клим Ворошилов — в прошлом слесарь, а ныне — наркомвоен. Площадь наполняется неистовыми воплями приветствий, звоном фанфар. К нему подъезжают командиры, чтобы приветствовать вождя и отрапортовать о достижениях.

Немногим раньше через эти же ворота выезжал на автомобиле Троцкий. Его сторонники по этому поводу шутили: «Когда из кремлевских ворот показывался Троцкий, все говорили: «Глядите, глядите, Троцкий, Троцкий!» Теперь, когда из ворот выезжает Ворошилов, все говорят: «Глядите, глядите, какая лошадь, нет, как-к-кая лошадь!»

Видела Красная площадь и другого наркомвоена — Михаила Фрунзе. В 1925 году он умер под ножом хирурга от наркоза. Это Политбюро уговорило его лечь на операцию, когда он пожаловался на легкое недомогание.

После его смерти упорно начали распространяться слухи о том, что Фрунзе тайный заговорщик, что он замышлял переворот. Вскоре после этого жена Фрунзе покончила с собой.

В том же 1925 году недалеко от Одессы, в Чебанке, был убит Котовский. Загадка этой смерти до сих пор не разгадана. Весьма скудные свидетельства тех дней не дают полной картины происшедшего, однако позволяют сделать хотя бы приблизительные выводы.

В большинстве книг о Котовском история его гибели ограничивается фразой: «Предательски убит в совхозе Чебан-ка». Либо и того проще: «Похоронен в Бирзуле». Конечно, можно найти и что-нибудь более поэтическое: «Жизнь сорокачетырехлетнего полководца оборвала пуля, выпущенная безжалостной рукой из маузера».

У каждого убийцы есть свои причины лишить жизни жертву. Каковыми же были они у палача, убившего Котовского? Зачем понадобилась эта смерть?

Одной из самых распространенных версий гибели Котовского была та, что он погиб в результате возникшей ссоры на почве ревности. Якобы в Чебанке у него была женщина. Как-то отдыхая вместе с ней в компании, он заметил, что сидевший напротив него военный не совсем равнодушно смотрит на его пассию. Недолго думая, Котовский достал револьвер и пригрозил военному: «Я тебя сейчас застрелю». Адъютант Григория Ивановича попытался его утихомирить, зная что начальник слов на ветер не бросает. Он попытался отнять у него оружие, но во время возни Котовский случайно нажал на курок и выстрелил прямо себе в сердце. Было ли это так? Сегодня утверждать трудно. Существует и другая версия гибели знаменитого кавалериста.

Ольга Петровна Котовская совершенно по-другому представляла гибель мужа. Прежде чем перейти к рассмотрению ее версии, стоит немного остановиться на личности самой Ольги Петровны. Это был человек, проживший сложную, где-то даже трагическую судьбу. До конца своих дней она, несмотря на разочаровывающую действительность, оставалась верной своим идеалам — идеалам революции. Ольга Петровна была старой большевичкой. К этому движению она примкнула, еще работая вместе с сестрой Ленина — Ульяновой в социал-демократической газете. Редактором газеты был Елизаров. В 1918 году, будучи студенткой медицинского факультета Московского университета, она вступила в партию. Одним из ее учителей был великий русский хирург Н. Н. Бурденко. Он высоко ценил талант девушки и даже предлагал ей остаться в ординатуре. Но она предпочла в 1919 году поехать на фронт. Там они с Григорием Ивановичем и познакомились. Котовский привез юную Ольгу в свою кавбригаду. Вскоре они поженились и все время вплоть до смерти Котовского были вместе.

В 1926 году Ольга Петровна переехала в Киев и начала там врачебную практику. Она работала в Киевском окружном военном госпитале начальником гинекологического отделения. Когда во время войны госпиталь эвакуировали в Томск, Ольга Петровна возглавила хирургическое отделение командного состава. Затем снова вернулась в Киев и продолжала работать хирургом-гинекологом. Закончила свою хирургическую практику Ольга Петровна в 66-летнем возрасте.

В 20—30-е годы она неоднократно избиралась депутатом киевского городского Совета. Любовь и уважение многих людей она снискала прежде всего своей кристальной честностью и простотой. Ее любили и как врача, и как депутата. Все это говорит о том, что именно ее рассказам о гибели мужа можно доверять. Но и она не до конца могла ответить на все вопросы.

Ее глубоко оскорблял превратившийся в официальную версию слух об убийстве на почве ревности. Конечно, она в это не верила, как и не верили все, кто знал Котовского.

В 1934 году Ольга Петровна отдыхала в Кисловодске. Там в компании молодых командиров она еще раз услышала, как о смерти Котовского говорили присутствующие, но узнав, кто она такая, говоривший смутился и пояснил: «Такую информацию о гибели Котовского распространяет Политическое управление РККА».

Что же произошло на самом деле? В 1925 году семья Котовских отдыхала в Чебанке. Жили они в небольшом домике неподалеку от моря. Это был первый отпуск Григория Ивановича. Когда отдых уже близился к концу, Котовский получил сообщение, что Фрунзе назначает его своим заместителем. Надо было торопиться с отъездом, так как это назначение требовало переезда в Москву, а значит, следовало не мешкая сдавать корпус. Вторым обстоятельством прерывания отпуска было то, что Ольге Петровне подошло время рожать.

Вечером перед отъездом Котовский зашел в местное правление совхоза попрощаться с товарищами. За время пребывания в Чебанке он успел со многими подружиться. Сам в юности окончивший сельскохозяйственное училище, Григорий Иванович быстро нашел общий язык с работниками совхоза. Прощание несколько затянулось, и возвращался он домой поздним вечером. Когда до веранды дома оставалось несколько шагов, из кустов вдруг прозвучало три выстрела. Услышав эти выстрелы, Ольга Петровна выбежала во двор. Она увидела лежащего вниз лицом мужа с широко раскинутыми руками и ногами. Он был мертв. Пуля задела аорту, и это привело к мгновенной кончине. Пройди она рядом, могучий организм Котовского наверняка выдержал бы.

Выстрелы услышали соседи и поспешили на помощь. Они помогли внести тело в дом. Все были в полной растерянности, никто не понимал, как это могло случиться. Немного придя в себя, люди бросились на поиски убийцы, но тщетно.

События наступившей ночи были еще более удивительными. В дом к Ольге Петровне вбежал бьющийся в истерике Зай-дер. Он упал перед ней на колени и стал кричать, что это он убил командира. Ольга Петровна выставила его за дверь.

Убийцу задержали утром. Надо сказать, что он не особо сопротивлялся и ни одной секунды не опровергал предъявленного ему обвинения.

Небольшая справка. Майер Зайдер — давнишний знакомый Котовского. До революции он содержал в Одессе публичный дом, который сумел пережить и временное правительство, и приход большевиков. Всем было недосуг заниматься увеселительным учреждением Зайдера. К 1918 году Майер сколотил приличное состояние: его жена щеголяла в дорогом бриллиантовом колье и строила вместе с мужем планы насчет приобретения особняка с видом на море. Но покупку недвижимости приходилось откладывать, так как времена стояли смутные и в Одессе частенько стреляли.

Город был оккупирован огромным количеством военных, среди них были польские легионеры, греческие, французские, румынские, английские солдаты и офицеры, деникинцы и петлюровцы. Все они имели свою контрразведку и всех их объединяло стремление схватить неуловимого Котовского. В это время знаменитый бессарабец работал на подпольный большевистский ревком. Григорий участвовал в освобождении арестованных подпольщиков, переправлял партизанам оружие, устраивал диверсии на железной дороге. Однажды он даже устроил налет на деникинскую контрразведку.

Как-то в публичный дом Зайдера зашел огромных размеров артиллерийский капитан. Майер слегка опешил. Вошедший, не дав хозяину прийти в себя, сказал: «Я Котовский. Мне нужно пройти через ваш чердак». Получив ключ, незнакомец добавил: «Вы сегодня не видели ни одного капитана, не так ли?» Зайдер согласно кивнул и проводил Котовского к лестнице, ведущей на чердак. Там Григорий Иванович просидел до ночи. Затем, переодевшись в гражданскую одежду и надев парик, он покинул свое убежище. На прощание Котовский сказал Зайдеру: «Я ваш должник».

Григорий Иванович не забыл того, что сделал для него Майер.

В 1920 году публичный дом Зайдера прикрыли. Пару лет Майер перебивался кое-как, а потом решил отправиться за помощью к Котовскому в Умань. Григорий Иванович помог ему. Он сделал Зайдера начальником охраны Перегоновского сахарного завода. В то время военные активно участвовали в возрождении производства. Они поднимали заводы, брошенные бежавшими за границу прежними хозяевами. Майер Зайдер был человеком практичным, не лишенным организаторских способностей и коммерческой хватки. Он быстро приспособился к новым условиям и стал помогать Котовскому налаживать быт в его корпусе.

За месяц до убийства Зайдера вызвал Котовский. Он должен был помочь семье командира собраться в дорогу. Котовский доверял Майеру и не мог предположить, что вместе с ним едет беда. Тем более, что отношения между Григорием Ивановичем и Майером были вполне нормальными. Следуя самой простой логике, можно предположить, что Зайдер должен был быть благодарным Котовскому за полученную работу. В противном случае он, как бывший содержатель публичного дома, не мог бы рассчитывать ни на что. В те годы биржи труда были забиты безработными. В 1925 году их насчитывалось 1,5 миллиона.

Так что же заставило Зайдера нажать на курок пистолета?

Во время следствия Зайдер заявил, что убил командира, потому что тот не повысил его по службе. Надо отметить, что версия «преступник стрелял из ревности» на суде даже не всплывала.

Одновременно с судом над Зайдером в этом же здании проходил суд над уголовником, ограбившим зубного техника; Уголовник получил высшую меру, а Зайдер — 10 лет.

Но это еще не все. Майера поместили в харьковский допр, где он, просидев некоторое время, стал заведующим тюремным клубом. Затем Майер получил право выхода в город. А уже через 2 года после приговора его освобождают и Зайдер преспокойно устраивается на железную дорогу сцепщиком.

В 1930 году 3-я Бессарабская кавалерийская дивизия праздновала 10-летний юбилей боевого пути. На праздник были приглашены все ветераны дивизии. Среди них была и Ольга Петровна, прошедшая с мужем не одну версту огненных дорог гражданской войны. Во время праздника к ней подошли три котовца и сказали, что приговорили Зайдера к смерти. Жена Котовского начала было возражать, но котовцы и слушать не хотели. Ольга Петровна действительно не желала этой смерти: Зайдер был единственной ниточкой к разгадке тайны смерти мужа. Убедившись в том, что котовцы приведут свой приговор в исполнение, она рассказала об их плане командиру дивизии Мишуку, а затем поставила в известность политотдел дивизии.

Но несмотря на все ее старания, вскоре труп Зайдера был найден неподалеку от харьковского городского вокзала. Тело лежало на рельсах — видимо, те, кто его убил, рассчитывали на то, что проходящий в этом месте состав обезобразит труп до неузнаваемости.

Несмотря на то, что многим были известны фамилии котовцев, жестоко расправившихся с убийцей, их никто не стал искать.

Это и не удивительно, ведь в дивизии знали о готовящемся покушении, но не предприняли никаких мер. Более того, все информационные пути к расследовавшему дело районному отделению милиции оказались перекрытыми.

Вероятнее всего, сам Зайдер не имел никаких мотивов к совершению столь страшного преступления — за ним кто-то стоял. Но вот кто?

Этот «кто-то» обладал огромной властью, раз мог свободно манипулировать судьями и следственными органами, засекретить материалы процесса. В деле не промелькнуло ни одной более или менее правдоподобной версии случившегося в Чебанке.

За то, что Майер был всего лишь исполнителем, говорит и тот факт, что за несколько дней до случившегося знакомые жены Зайдера отметили появление у нее нового колье — не менее дорогого, чем подаренное мужем в дни процветания его бизнеса. Вряд ли Зайдер купил его на честно заработанные в котовской дивизии деньги.

В 1936 году Ольга Петровна узнала от Тухачевского, что в Варшаве вышла книга некоего польского офицера. В ней автор утверждает, что Котовского убила Советская власть. Произошло это потому, что Григорий Иванович имел слишком независимый, прямой характер да еще пользовался огромной популярностью в народе. Он обладал реальной силой, которая могла объединить под своим знаменем не только воинские соединения, но и народные массы.

Говоря об этой книге, Тухачевский хотел дать понять, что убийство Котовского имело явный политический оттенок Организовали его, вероятно, те, на чьем пути стоял М. В. Фрунзе, ставший в 20-е годы заметной фигурой в руководстве партии и государства. Котовский был очень дружен с Фрунзе, и вместе они составляли реальную силу. Сообща они сумели даже переубедить Сталина — большого противника образования Молдавской АССР, и республика была образована. В то же время, когда остро стал вопрос о модернизации кавалерии, они отстаивали позицию переделки кавалерийских частей в мотомеханизированные, в то время как Ворошилов и Буденный настаивали на сохранении крупных кавалерийских соединений. Полемика доходила до прямой конфронтации. Несмотря на то что тогда позиция Ворошилова и Буденного возобладала, вскоре даже Буденный понял, насколько были правы его оппоненты.

Котовский был талантливой, разносторонней личностью. И если Фрунзе настаивал на назначении его на должность заместителя Наркомвоенмора, Дзержинский видел Котовского начальником Трудфронта — организации, занимавшейся восстановлением фабрик, заводов и других гражданских объектов. Куйбышев при этом дал Григорию Ивановичу блестящую характеристику как хозяйственнику. Но Фрунзе упорствовал, считая, что Котовскому надо остаться в армии и всячески способствовать росту своей карьеры. Тем более, что на недавно завершившихся военных маневрах он проявил себя блестяще.

В 1925 году Котовского избрали членом Реввоенсовета СССР, членом ЦИК СССР, членом Всеукраинского ЦИКа — его политический авторитет был достаточно высок.

Когда в середине 20-х годов сильно накалилась внутрипартийная борьба, приведшая к образованию двух противоборствующих сторон — Сталина и Троцкого, тогда же речь шла и об образовании третьей линии — ее представителями были Фрунзе и Дзержинский.

После смерти Котовского власть пыталась предать забвению и его имя. Когда в 30-х годах Алексей Толстой задумал написать о нем книгу и уже собрал достаточно материала, командующий Ленинградским военным округом — Гарькавый посоветовал ему оставить книгу об этом «рубаке», а написать роман о Ворошилове.

На обочине оказалась и семья Котовского. Поначалу Фрунзе выхлопотал для них пенсию в размере 180 рублей, но после экономической реформы эти деньги обесценились и Ольга Петровна вынуждена была работать сразу в трех местах, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Только после 1937 года о них вспомнили и несколько повысили пенсию.

Был ли причастен Сталин к этому загадочному убийству? Трудно сказать. В свое время он весьма благосклонно отзывался о Котовском, он называл его «храбрейшим среди скромных наших командиров и скромнейшим среди храбрых».

«МОЙ БАТАЛЬОН НЕ ОСТРАМИТ РОССИИ…»

Всякая одержимая идеей женщина искренне считает себя святой мученицей, и ничто не может поколебать в ней веру в собственную непогрешимость. При этом совершенно не имеет значения, какие идеи она отстаивает. Глядя на таких женщин, бывает очень трудно определить, кто же из них настоящий герой, а кто преступник.

Август Бебель, анализируя положение женщин в социальной среде, писал: «Платон благодарил богов за восемь оказанных ему благодеяний. Первым он считал то, что они дали ему возможность родиться свободным, а не рабом, вторым — что он родился мужчиной, а не женщиной. Подобная же мысль высказывается в утренней молитве евреев-мужчин: «Хвала тебе, боже, господь наш и владыка мира, что не родил меня женщиной». Женщины-еврейки вставляют в молитву в соответствующем месте: «…который сотворил меня по воле своей». Противоположность в положении полов не может быть выражена более резко, чем это высказано у Платона и в молитве евреев.

По многочисленным местам Библии, только мужчина, собственно, — настоящий человек, также как в английском и французском языках мужчина и человек определяются одним и тем же словом. Точно так же когда говорится о «народе», то всегда предполагаются мужчины. Женщина — пренебрегаемая величина, и во всяком случае мужчина является повелителем ее. Весь мужской род считает такое положение в порядке вещей, а большинство женщин смотрит на это до сих пор, как на неизбежность судьбы. В этом представлении отражается все положение женщин.

Многочисленные преграды и препятствия, неизвестные мужчине, для женщин встречаются на каждом шагу. Многое, что позволено мужчине, ей запрещено: масса общественных прав и свобод, которыми пользуются мужчины, для женщин является проступками или преступлениями. Она страдает в двояком отношении: как существо социальное и сексуальное, и трудно сказать, в каком из них она страдает больше. Поэтому понятно желание многих женщин родиться мужчинами».

Судьба Марии Бочкаревой — создательницы и командира 1-го женского добровольческого ударного батальона смерти, полного Георгиевского кавалера — категорически опровергает мнение классика. Своей жизнью она доказала, что женщина может быть не только подле мужчины, но и рядом с ним, а то и впереди его.

Родилась Мария в семье бедных крестьян. На войну попала в 1914 году добровольцем. Она подала на имя Николая II телеграмму с прошением принять ее на военную службу. Царь рассмотрел просьбу положительно. Ее зачислили в 25-й Томский запасной батальон. Именно там она получила первые уроки военной науки. А уже через два с половиной месяца Марию с маршевой ротой отправили на фронт, под Молодечно. Во время боевых действий она была четырежды ранена и получила Георгиевские кресты всех четырех степеней.

В 1917 году на фронт приехал Родзянко. Ему сообщили о Марии, охарактеризовав ее как храброго, мужественного бойца. Его впечатлило знакомство со столь героической женщиной, и он приказал отправить ее в Петроград. Там, в Таврическом дворце, Бочкарева выступила с докладом перед членами Временного правительства. Она говорила о деморализации солдат на фронте, повальном неповиновении начальству и участившихся случаях братания с немцами. Тогда же Бочкарева предложила сформировать добровольческий женский бата-льон. Идею восприняли с восторгом. Но для принятия окончательного решения необходимо было заручиться согласием и поддержкой Верховного главнокомандующего Брусилова.

В его ставку она поехала вместе с Родзянко. Главнокомандующий отнесся к столь смелой идее осторожно, он высказал опасение, что женщины не смогут достойно противостоять врагу. Однако Бочкарева сумела убедить его в обратном: «…мой батальон не острамит России», заверила она Брусилова. Видимо, было в этой женщине нечто такое, что позволило Верховному главнокомандующему поверить ей. Более того, он пообещал всячески помогать в этом рискованном начинании.

Уже через пару дней Бочкареву представили Керенскому, который также согласился на формирование женского батальона смерти. Этому батальону дали ее имя.

В мае 1917 года Мария выступила в Мариинском театре с агитационной речью. Она призывала женщин вступать в батальон и, не жалея жизни, рядом с мужчинами сражаться за Родину. После этой речи к ней в батальон записалось 2 тысячи женщин, которых поселили в казармы на Торговой улице. Там Бочкарева начала их обучение. К июню в ее батальоне осталось 500 человек Оставившие Бочкареву 1500 женщин образовали самостоятельный Ударный батальон.

27 июня 1917 года в Исаакиевском соборе прошло освещение знамени вновь сформированного батальона смерти Бочкаревой. На этом мероприятии присутствовал генерал Корнилов, который и вручил Марии знамя, а также произвел ее в прапорщики. В начале июля Бочкарева отправляется на фронт. Уже 8 июля батальон Марии с честью вынес боевое крещение, храбро сражаясь под Крево. Там же произошел и весьма неприятный инцидент. Солдаты бросили женский батальон на произвол судьбы в Спасском лесу. На следующий день немцы перешли в наступление и Бочкаревой пришлось отступить. В этом бою ее тяжело контузило. Полтора месяца она пролежала в лазарете Кенига, что в Петрограде. Несмотря на то что за этот бой ее представили к золотому оружию, его она не получила, но была произведена в подпоручики.

Поправившись, Мария по приказу генерала Корнилова провела смотр женских батальонов. Посмотрев Московский женский батальон, она нашла его негодным и, разочаровавшись в женщинах, уехала в свой старый батальон.

С приходом Советской власти Мария получила телеграмму с требованием расформировать батальон, что она и сделала. После Бочкарева отправилась в Петроград, где прямо на вокзале была арестована и от-везена в Смольный. У нее отобрали документы, шашку, наган и на семь дней посадили в Петропавловскую крепость. Затем снова привезли в Смольный и предложили поступить на службу Советской власти. Она отказалась, сказав, что слишком измучена войной и в гражданской войне принимать участия не желает. Бочкареву снабдили деньгами и отправили на родину, в Томск.

Все это случилось уже после свержения Керенского, которому Мария была предана абсолютно. Она была убеждена, что Советская власть потворствует немцам и намеревается посадить на престол Вильгельма. Большевики были для нее врагами.

По возвращении домой в Томск Мария стала жить с отцом и матерью. Все свое время она проводила в хлопотах по дому и не помышляла более о ратных делах.

Неожиданно в 1918 году у нее открылась старая рана на ноге. Необходимо. бы-ло ехать в Москву на лечение. Но прямо на станции ее опять арестовали и посадили на гауптвахту, оттуда Бочкарева была переведена в Бутырскую тюрьму. Там ее продержали два месяца. Почти все это время она провела в тюремной больнице, мучаясь болями в ноге.

Домой Мария вернулась к Великому посту. Боль в ноге все чаще и чаще давала о себе знать. Кроме того, женщина очутилась в бедственном финансовом положении. Чтобы как-то исправить ситуацию, Бочкарева вместе с 15-летней сестрой отправляется во Владивосток Там она обращается за помощью к американскому консулу: ей нужны деньги и возможность уехать с сестрой в Америку. А вскоре она уже плыла на пароходе «Буква Ш» в Америку на лечение. В Сан-Франциско Марии была устроена пышная встреча. В ее честь местные женщины дали обед. После гостеприимного Сан-Франциско она отправилась в Нью-Йорк. Там Бочкаревой удалось пристроить на учебу сестру. Сама же Мария отправилась в Вашингтон, где легла в госпиталь.

Америка принимала ее тепло. Президент Вильсон пригласил ее как первую женщину-офицера на обед. Им даже удалось немного поговорить. Вильсона очень интересовала политическая ситуация в России, но Мария, чувствуя, что сама до конца не разобралась в этой ситуации, ответила уклончиво.

Закончив лечение, Бочкарева направляется в Лондон. Там она попадает под покровительство богатой суфражистки мисс Панкхерст. Эта женщина не только обеспечила ей финансовую поддержку, но и устроила свидание с военным министром Англии. Уже через него Бочкарева добивается пятиминутной аудиенции у короля. На ветре-чу Мария явилась при параде: офицерская форма, полный комплект наград. Король встретил ее радушно и сказал, что очень рад видеть вторую Жанну д’Арк За несколько минут их беседы королю удалось убедить Марию в том, что ей просто необходимо участвовать в гражданской войне — это ее долг как офицера. Единственное, что она сказала: «Сттушаюсь!»

Секретарь короля обеспечил ей каюту на пароходе, направляющемся в Архангельск, кроме того, к ней адъютантом был приставлен русский офицер Филипов.

По прибытии Мария направилась к командующему Архангельским фронтом генералу Мурашевскому. Разговор получился трудным. Бочкарева категорически отказалась возглавить формирование мужского отряда, да и вообще она не собиралась принимать участия в гражданской войне. Результатом отказа стал арест. И только благодаря хлопотам адъютанта и ходатайству генерала Пуля она отделалась легким испугом: ее посадили под домашний арест сроком на 7 дней. На дворе стоял сентябрь 1918 года.

Накануне Нового года Бочкареву ставят в известность, что в ее услугах больше не нуждаются и ей надлежит снять военную форму и погоны. Мария посчитала такое требование сверхоскорбительным и сказала об этом генерал-губернатору Архангельска Миллеру. Она рассказала о том, что отказалась выполнить приказ Мурашевского лишь потому, что считает себя инвалидом, а поэтому не следует искать в ее действиях следов измены. Миллер отказался ей помочь. Тогда она обратилась к заместителю генерала Пуля — английскому генералу. Он оказался более человечным. Уже через несколько дней в газете появился приказ, разрешающий поручику Бочкаревой носить форму, погоны и числиться в резерве чинов с окладом 750 рублей в месяц.

В июле 1919 года Мария узнала, что формируется экспедиция в Сибирь. В задачу экспедиции входило доставить оружие и обмундирование для армии Колчака. Возглавлял операцию офицер Савицкий. Мария добилась разрешения отправиться вместе с экспедицией на родину.

10 августа 1919 года 8 кораблей отчалили от архангельской пристани. Путь предстоял долгий и нелегкий. Домой Мария добралась только через несколько месяцев. Там она обнаружила совершенно обнищавших родителей. Те породили в ее душе первые зернышки сомнения в правоте белого движения. Немного поразмыслив, Бочкарева направилась в Омск к генералу Колчаку просить отставку.

В Омске ее принял генерал Белов. Она изложила ему суть дела и попросила отпустить ее с военной службы, оформить пенсию батальонного командира с мундиром штабс-капитана. Белов пообещал поговорить об этом с Колчаком.

Колчак не спешил с принятием решения, он назначил ей аудиенцию.

Встретившись с Марией, Колчак предложил ей сформировать и возглавить добровольческий женский санитарный отряд. Он говорил об огромном количестве раненых, тифозных, которым необходима помощь, а рук не хватает. На этот раз отказаться Бочкарева не смогла.

Где-то с середины ноября она активно принялась собирать людей в отряд. Весь город был увешан листовками, Мария выступила с речью сначала в театре «Гигант», затем «Кристалл». В общей сложности она объединила 170 женщин и 30 мужчин. Кроме того, назначение в ее отряд получили 4 офицера, полковник — начальник штаба, поручик — казначей и адъютант.

13 ноября вместе с отступавшей белой армией ее отряд также вынужден был оставить позиции. Это отступление стало еще одним испытанием для Бочкаревой. Колчак, Голицын и начальник гарнизона уехали, оставив ее отряд без денег и перевязочных средств. Мария вынуждена была обратиться в кадетский корпус и попросить принять ее людей. Сама же Бочкарева 14 ноября утром отправилась в Новониколаевск. Она была настолько разочарована в руководстве, что пришла к дежурному генералу с твердым намерением оставить военную службу и вернуться в Томск.

Времена были смутные, белогвардейскому руководству, терзаемому поражениями и нестабильностью в войсках, было не до проблем Бочкаревой. Так и не добившись никакого толка, она едет домой к родителям.

В Томске к тому времени уже сформировалась Советская власть. Отдохнув дней пять, Мария явилась к коменданту города, сдала оружие, рассказала, чем она занималась при белых и предложила свои услуги новой власти. Комендант не оценил этого поступка, отказался от ее услуг, взял подписку о невыезде и заверил, что арестовывать ее не будут.

Но несмотря на это заверение, в рождественскую ночь ее посадили в томскую тюрьму, затем перевели в Красноярск.

Когда военный следователь Поболотин проводил с ней допрос, она честно признала себя виновной перед Советской властью и спокойно, без истерик приняла известие о наказании. Она была настоящим солдатом. На то время ей был всего 31 год.

А приговор был суровым.

Цитата из протокола.

«Преступная деятельность Бочкаревой перед Р. С. Ф. С. Р. следствием доказана. Бочкареву, как непримиримого и злейшего врага Рабоче-Крестьянской Республики, полагаю передать на распоряжение Начальника Особого Отдела ВЧК при 5-й армии.

Справка: Вещественных доказательств — нет.

Резолюция: Бочкареву Марию Леонтьевну расстрелять».

Надо отметить, что документа о приведении приговора в исполнение не существует. Конечно, сотрудники ВЧК вполне могли опустить эту формальность.

В 1992 году Бочкарева Мария Леонтьевна была полностью реабилитирована в соответствии с Законом РСФСР от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий».

В наши дни тоже встречаются бесстрашные воительницы, но их энергия направлена далеко не на защиту идеалов.

Несколько лет назад во Франции была арестована террористическая организация «Аксъон Директ». Члены ее занимались похищением людей, налетами на банки, убийствами. Примечательно, что инициаторами и исполнителями многих акций были две женщины — Натали Меньон и Жоэль Юброн. Суд приговорил их к пожизненному заключению, причем пол разбойниц был рассмотрен как отягчающее вину обстоятельство.

Психологи часто задавались вопросом женской агрессивности. Некоторые из них, например Майкл Топалофф, считали, что «женщина идет на убийство, чтобы реализовать неудовлетворенные сексуальные амбиции, необузданные фантазии и заложенную в них агрессивность».

Может, это и так. Но не только разумные существа женского пола склонны к агрессии. Такое сплошь и рядом встречается и в дикой природе.

Вот что пишет по этому поводу Чезаре Ломброзо: «Самки-воительницы муравьев часто приходят в такую ярость, что набрасываются и кусают других самок, личинок и рабынь, которые стараются их успокоить, крепко держа, пока не пройдет припадок бешенства.

Одна муравьиная самка убила и сожрала травяную вошь, рассерженная ее сопротивлением».

КРАСА И ГОРДОСТЬ

Триумф победителя зачастую связан с низкой практикой массовых изнасилований. В воинах мужчины либо сдаются, либо погибают, а победители утоляют ненависть на слабейших — женщинах.

«Тело обесчещенной женщины становится церемониальным полем битвы, плацем для парада победителей», — пишет американская феминистка Сюзан Броунмиллер. Женщина всегда служила добычей для вовлеченных в войну авантюристов, пиратов, конкистадоров.

«Красой и гордостью коммунистической партии» называл Зиновьев Чрезвычайную Комиссию. На самом же деле одному богу и немногочисленным свидетелям известно, что приходилось терпеть женщинам от сотрудников ЧК.

В Холмогорском лагере выбранные из числа заключенных кухарки, прачки и другая прислуга должны были выполнять не только свои прямые обязанности, но и приходить к коменданту и его помощникам по ночам: известно с какой целью. От таких беспорядочных половых связей росло число венерических заболеваний. Хотя женщины знали, что большинство работников лагеря больны, отказаться от половой близости они не имели права. Со строптивицами расправлялись просто. Их истязали, а зачастую и убивали, особенно часто это случалось при коменданте Бачулисе.

Кубанские чекисты тоже не отстали: они ввели в практику устанавливать караул в бане, когда там мылись заключенные женщины.

Начальник контрразведки Кисловодской ЧК перед расстрелом молодой женщины изнасиловал ее, затем привел приговор в исполнение и продолжил издеваться над безжизненным телом.

В Чернигове сотрудники ЧК, прежде чем расстрелять жену и дочь генерала Ч, изнасиловали девушку. Все это происходило на глазах присутствовавших там же водителей — они-то и рассказали о случившемся.

В Саратове 17 ноября 1919 года расстреливали двух женщин. Палачи глумились над своими жертвами, срывали с них платья… Начальник тюрьмы пытался остановить сатрапов, но его уговоры утонули в пьяном смехе и грязной брани.

В газете «Революционная Россия» упоминался случай об изнасиловании двух социалисток из Астрахани.

Случалось, что надзирательницы сами предупреждали заключенных, что ночью к ним может прийти заведующий или надзиратель и потребует близости — у них входило в обычай «использовать» всех вновь прибывших.

При этом ежели какая-нибудь женщина попытается заявить о своем изнасиловании, конвой быстро представлял все так, будто бы она сама была согласна или даже ей чем-нибудь заплатили. В Бутырках, скажем, после аналогичного случая, насильники объявили, что женщина отдалась им за 1,2 фунта хлеба.

Как в каждом движении, и в этой гнусной армии насильников были свои лидеры. Особо отличился маленький станичный царек из Кубанской Чрезвычайной Комиссии Сараев.

Он чинил беспримерный произвол на своей территории: конфисковывал имущество, расстреливал. Он имел реальную власть над жизнью и смертью станичников. Если не дай бог на его глаза попадалась более или менее интересная женщина, он шел на все, чтобы заполучить ее.

Обычно арестовывался кто-нибудь из родственников жертвы. Само собой, женщина начинала хлопотать о судьбе мужа, брата, отца, которых Сараев уже приговорил к смерти. За всем этим следовал ультиматум: женщина соглашается на близость и ее родственники свободны, ежели нет, то их расстреливают. Конечно же жертвы были согласны на все.

Если после первой ночи Сараев находил женщину прелестной, то дело, как правило, затягивалось и бедная женщина должна была удовлетворять его похоть еще не одну ночь.

Председатель исполкома из станицы Пашковской положил глаз на жену бывшего офицера. Чтобы быть поближе к возлюбленной, тайный воздыхатель отдает распоряжение реквизировать половину занимаемого семьей помещения, а на освободившейся площади селится сам. Однако красавица по-прежнему не обращает на него никакого внимания. Тогда он решает применить более радикальные меры: мужа объявляют контрреволюционером и расстреливают.

Произвол большевистских властей был полным и безнаказанным. Бесправные женщины не имели возможности ни роптать, ни сопротивляться.

Зачастую случалось и так, что женщине в обмен на интимные услуги обещалось освободить супруга, но, добившись желаемого, следователи все же расстреливали законного супруга, а несчастную делали своей наложницей. Именно так случилось с сидевшей в особом отделе женой царского офицера. Для женщины следователь навсегда остался ненавистным врагом, но обстоятельства — трое детей, постоянные притеснения со стороны ЦК, боязнь ареста — заставили ее жить вместе с ним.

И таких искалеченных судеб — сотни по всей России. Не гнушались этой практики ни рядовые чекисты, ни высокопоставленные чиновники.

Во время «крымской эпопеи» опьяненные вседозволенностью матросы имели по 4–5 любовниц из числа жен расстрелянных офицеров. Некоторые женщины в такой ситуации кончали самоубийством, более слабые сдавались.

В Николаевских ЧК устраивались страшные оргии, в которых заставляли участвовать всех: от сестер милосердия до взятых в заложницы жен уехавших офицеров. Если женщина по каким-то причинам не устраивала зверей, ее расстреливали. Все представительницы слабого пола, приходившие ходатайствовать за своих родственников, проходили через эти оргии. Многим удалось таким образом освободить своих родных.

Одна из свидетельниц бесчинства чекистов — сестра милосердия Медведева — рассказывала о том, как принимал просительниц чекист Сорин. Женщины с письмами заходили в зал, в то же самое время на помосте три совершенно голые пианистки играли на рояле. Именно такой фон использовал извращенец для своей работы.

И это были люди, о которых говорили: «Чрезвычайка — это лучшее, что наши советские органы могут дать». Что же тогда можно назвать худшим?

Лицом всякой организации являются ее сотрудники. Именно они определяют атмосферу жизни в ней. Каковы же психологические портреты чекистов? Кем они были в прежней жизни?

Отвечая на первый вопрос, хочется привести слова С. П. Мельгунова: «Только маньяки и садисты по природе, только отверженные жизнью общественные элементы, привлеченные алчностью и возможностью властвования, могли идти и творить свое кровавое дело в таких размерах. И здоровая психика должна была надорваться в удручающей атмосфере кровавых оргий, ареной которых была Россия за истекшие пять лет после революции».

Патология самой общественной жизни породила на свет всех этих идейных коммунистов и коммунисток. Правительство дало им власть и позволило творить свое кровавое дело. Плохо и тяжело, когда из князей в грязи, но нет страшнее ситуации, когда из грязи в князи. Непомерные амбиции, неподкрепленные практикой общечеловеческих взаимоотношений, помножаются на неограниченную власть, и все это дает миру нового зверя.

Нет больше радости, нет лучших музык,

Как хруст ломаемых и жизней, и костей.

Вот отчего, когда томятся наши взоры,

И начинает буйно страсть в груди вскипать,

Черкнуть мне хочется на вашем приговоре

Одно бестрепетное: «К стенке! Расстрелять!»

Вот пример сентиментальной лирики того времени. Строки эти написал человек, хладнокровно убивавший людей ради «революционного дела».

Несколько особняком держались чекисты, вышедшие из кругов аристократии и буржуазии.

Совершенно ясно, что Чрезвычайная Комиссия с первых дней своего существования обречена была насквозь пропитаться преступными элементами.

Как ни старался в 1922 году Ф. Дзержинский представить государственный карательный аппарат «кристально чистым институтом народно-революционных судей и следователей, снабженных чрезвычайной властью», было уже слишком поздно.

Даже если попытаться поверить тому, что в сотрудники ЧК выбирались духовно чистейшие люди с безукоризненным прошлым, готовые честно выполнять поручения народа, это все равно никого не оправдает. Атмосфера, царившая в ЧК, неизменно развращала даже лучших из лучших.

И это признают даже те, кто считал ЧК лучшим порождением Советской власти. Уже несколько лет работы в «чрезвычайке» притупляли, а то и умерщвляли всякие моральные и этические качества.

В Ярославской губернии в те времена работал следователь, в прошлом водопроводчик. Этот малограмотный, некультурный пьяница развлекался тем, что приглашал на допросы своего друга-гармониста. И вот они вдвоем, изрядно под хмельком, ведут допрос: один с подследственным разбирается, другой на гармошке наигрывает. Как правило, процедура эта заканчивалась написанием заключения следующего образца: «белай расхот». Более он ничего писать не умел.

Чекисты были обласканы государством со всех сторон. Мало того, что они обладали неограниченной властью, так еще и находились на привилегированном положении в вопросе распределения материальных благ.

Московская ВЧК занимала целые кварталы реквизированных домов. В этом маленьком государстве было все: своя прачечная, столовая, парикмахерская, слесарная и т. д. Склады ломились от съестных припасов, реквизированных вещей. Ничто из всего этого нигде не учитывалось. Даже в самые голодные дни чекист всегда мог рассчитывать на продовольственный паек.

Культурная жизнь также не обходила их стороной: всякий театр обязан был обеспечить чекистов бесплатными билетами.

Другие города России не были исключением. Везде, где появлялись чекисты, они занимали лучшие дома и гостиницы. В Севастополе, скажем, это была непременно гостиница Киста. В Житомире ЧК имела даже свою театральную труппу.

Постепенно полупьяного матроса-чекиста сменил тип изысканно вежливых следователей и юристов, большинство из которых представляли собой недоучившихся студентов. Состав чекистов несколько изменился, и особенно ясно эти перемены были заметны в провинции. Теперь эти холеные, с иголочки одетые типы еще сильнее выделялись на фоне общего обнищания народа.

Только в Москве насчитывалось около 20 тысяч агентов ЧК по разным учреждениям, и все они пользовались привилегированным пайком. Одна только ВЧК в 1919 году имела в штатном расписании более двух тысяч служащих, причем три четверти из них были латышами. Представители этой национальности довольно прочно укоренились в ЧК — они служили там целыми семьями, устроив в Москве своего рода «чужеземную опричнину». Латыши в Москву ехали на разживу. Многие из них даже не владели русским языком, но при этом каким-то образом умудрялись вести допросы, писать протоколы и производить обыски.

Несмотря на то что первоначально задумывалось привлечь в ЧК идейных, преданных народу людей, в данное учреждение все больше попадали отбросы общества, зачастую и просто преступные элементы. Конечно, можно успокоить себя ленинским высказыванием: «на 100 человек порядочных 90 негодяев», но стоит ли?

Членом Чрезвычайной Комиссии мог с одинаковым успехом стать бывший биндюжник или малограмотный слесарь. В Одессе, например, бывший кучер сделался вдруг следователем. Но он по крайней мере не был бандитом, в то время как сплошь и рядом в следователях разоблачали убийц, воров и мошенников. Дошло до того, что по городу поползли слухи, что секретарем ЧК является никто иной как Мишка Япончик. Но вскоре газета «Известия» выступила с официальным опровержением этого слуха. В статье Мишка Япончик был назван грабителем и заклеймен позором. Через несколько дней газета «Коммунист» печатает письмо самого Япончика. В нем Михаил утверждает, что на самом деле он никакой не бандит, а самый что ни на есть честнейший борец за коммунистические идеалы, так как грабил исключительно богачей, буржуев и им подобных типов. После этой публикации он объявляет свою банду воров специализированным полком и делает сногсшибательную карьеру. В его полк получил назначение сам Фельдман, шедший в авангарде творческих сил Исполкома.

В Екатеринбурге, на квартире следователя Климова, местная шайка грабителей устроила притон. Там же агент секретно-оперативного отдела оказался главарем грабителей. Одесские оперативники от уголовников сами выписывали себе ордера для обысков, и под таким прикрытием вымогали и похищали ценности из квартир.

В Москве причастными к бандитизму оказались очень многие оперативники. Иной раз таким людям удавалось подняться довольно высоко по иерархической лестнице.

Осип Летний — глава царицынской советской администрации впоследствии возглавил банду убийц и грабителей. Недалеко от него ушел и бакинский председатель революционного трибунала Хаджи-Ильянс, который вместе с членами местной ЧК занимался грабежами и вымогательством. Его судили и приговорили к расстрелу. Во время следствия выяснилось, что он единолично выносил приговоры, а затем собственноручно расстреливал приговоренных. Число убитых им ужасает.

В 1918 году взятки и подлоги ассоциировались с буржуазным строем. В то же время Советская власть с завидной регулярностью объявляла «недели борьбы со взятками».

Такими же нелепыми в условиях «социализации женщин» были и «двухнедельники уважения к женщине». Новый советский быт породил и такое извращенное понятие, как «дни свободной любви». Несмотря на многочисленную критику в печати, эти факты имели место.

Март 1918 года принес в славный город Саратов еще большие волнения. Разъяренные толпы женщин чуть было не перебили анархистов, заседавших в здании биржи на Верхнем базаре.

Что же заставило представительниц слабого пола пойти на крайние меры и переломать все в помещении?

Причиной столь бурного поведения стал «Декрет об отмене частного владения женщинами». Его текст был расклеен по всему городу. Под декретом стояла ПОДПИСЬ: «Свободная ассоциация анархистов г. Саратова».

До сих пор историки спорят, существовал этот документ на самом деле или нет.

Скандально известный документ вышел 28 февраля 1918 года. Он состоял из преамбулы и 19 параграфов. В первой части раскрывались мотивы, побудившие к написанию столь странного декрета. Оказывается, авторы не хотели мириться с тем, что лучшие представительницы женского пола находятся в руках буржуазии, а это нарушает «правильное продолжение человеческого рода». Исходя из этого, все женщины от 17 до 32 лет объявлялись достоянием народа, спасти их от этой участи могло только наличие пятерых детей. В документе подробно описывались правила пользования «экземплярами народного достояния». Труд по регистрации и распределению брал на себя саратовский клуб анархистов. В декрете отмечалось, что мужчина может пользоваться одной женщиной не более чем 3 раза в неделю по 3 часа. «Доступ к телу» им обеспечивался только при наличии свидетельства от фабрично-заводского комитета, профсоюза или местного Совета о принадлежности к трудовой семье. Особой привилегией пользовался бывший муж: он имел право внеочередного «доступа». Если же он воспротивится обобществлению его жены, то автоматически лишится на нее всех прав.

Если мужчина хотел пользоваться «народным достоянием», то должен был отчислить 9 процентов от заработка, не имевший справки о принадлежности к «трудовой семье» — 100 рублей в месяц. Эти отчисления должны были поступать в фонд «Народного поколения». Фонд в свою очередь должен был обеспечить женщинам пособие в размере 232 рублей, дополнительные пособия беременным, помощь в воспитании детей (дети должны были содержаться до 17 лет в «Народных яслях»), кроме того, фонд брал на себя обеспечение престарелых и потерявших здоровье женщин.

Конечно же, вся эта чушь с декретом была не чем иным, как фальшивкой. Анархисты не имели к этому никакого отношения. Ее сфабриковал Михаил Уваров — владелец саратовской чайной. С какой целью он это сделал, не известно, может быть, хотел высмеять анархистов, а может, и скомпрометировать в глазах общественности. В начале марта его нашли убитым. Ответственность за совершенную акцию взяли на себя анархисты, следующим образом прокомментировав содеянное: «Акт мести и справедливого протеста за издание от имени анархистов пасквильного и порнографического «Декрета о национализации женщин».

Между тем убийство Уварова не положило конец всей этой истории — напротив, текст «декрета» с молниеносной быстротой распространился по стране. Одни газеты печатали его как курьезный документ, другие же пытались через него дискредитировать Советскую власть (дело в том, что в то время анархисты присутствовали в Советах наравне с большевиками).

Публикации пасквиля вызвали широкий резонанс. Так, некто эсер Виноградов из Вятки напечатал текст горе-«декрета» в газете «Вятский край», за что газета чуть было не поплатилась своим существованием: Вятский губисполком после публикации постановил закрыть газету. И только благодаря лояльности членов губернского съезда Советов решение было отменено. Съезд резко осудил публикацию этого недостойного документа и решил сделать предупреждение редактору.

А между тем в стране процветали разруха и голод. То там, то здесь вспыхивали голодные бунты. На фоне всего этого ужаса «Декрет о национализации женщин» выглядел еще более уродливо, нагнетая и без того сложную обстановку. Советское государство принимало все более радикальные меры по борьбе с распространителями пасквиля.

Но было уже слишком поздно. «Декрет» начал рождать свои модификации. Так, во Владимире национализированной объявлялась каждая девица, достигшая 18 лет и не вышедшая замуж. Она обязана была под страхом смерти зарегистрироваться. Затем девушке предоставлялось право выбрать себе мужчину в сожители.

Белое движение во время гражданской войны приписало авторство «декрета» большевикам и использовало в агитационных целях. Имел свой дежурный экземпляр документа и сам Колчак — при аресте в 1920 году бумагу нашли в кармане мундира.

«Декрет об отмене частного владения женщинами» широко распространился не только на территории России, но и сумел проникнуть за рубеж. Там с его помощью в сознании обывателей рождался стереотип большевиков — разрушителей семьи и брака.

Конечно, теперь этот документ не воспринимается так серьезно — его текст способен вызвать лишь улыбку.

Не успели женщины «переварить» скандальный декрет, как на их головы свалилась новая беда.

Владимирский Совет объявил женщин с 18 до 32 лет государственной собственностью. Более того, летом 1918 года в Екатеринодаре бравым красноармейцам выдавали на руки следующий документ:

«Предъявителю сего предоставляется право социализировать в городе Екатеринодаре 10 душ девиц в возрасте от 16 до 20 лет, на кого укажет товарищ».

В общем, «товарищи на местах» изгалялись как могли. К чести центральных органов Советской власти, следует отметить, что они не грешили подобного рода документами.

Начало нэпа совпало по времени с бурными дискуссиями по половому вопросу, в них не принимал участия разве что ленивый. Большевистские теоретики во главе с А. Коллонтай горой стояли за теорию «Эроса крылатого» — мужчины и женщины окончательно освобождались от формальных уз.

И без того никогда не отличавшиеся строгостью нравов низы получили теоретическую основу для блуда.

Подобная практика вольных отношений полов быстро распространилась по городам и селам России. В одном только небольшом городишке Шуя 60 процентов комсомольцев имели параллельно 2–3 интимных партнеров. На каждом шагу заявлялось об отмирании семьи и в подтверждение этому пропагандировалась жизнь в коммунах.

В 1927 году была введена непрерывная рабочая неделя со скользящим графиком. У разных членов семьи смены не совпадали, к чему это приводило — не трудно догадаться.

Теоретик Ю. Ларин и вовсе заявил о 100-процентном обобществлении быта. По его проекту рабочие должны жить в семейных коммунах, спать там по 6 человек в комнате, а ежели кто-то пожелает уединиться с женщиной, то для этих целей предполагалось иметь один двухместный номер.

Подобная бесконтрольность в половых связях привела к огромному количеству внебрачных детей и невероятно широко распространившимся венерическим заболеваниям. В 1922 году в Московском университете имени Я. М. Свердлова 40 процентов студентов были больны триппером, а 21 процент имели более чем два венерических заболевания.

Вольность взглядов породила еще одно нелицеприятное явление: участились случаи изнасилований и убийств женщин — видимо, жертвами становились чаще те, кто отказывался участвовать в «свободной комсомольской любви». Все чаще и чаще специальным комиссиям приходилось расследовать случаи «нетоварищеского отношения к девушкам».

На рубеже 20—30-х годов сексуальная революция постепенно пошла на убыль. Заметно ужесточились нормы социальной жизни, идеология была направлена на резкую деэротизацию общества.

Теоретиком нового движения выступила заведующая женотделом ЦК ВКП(б) П. Виноградова, она говорила: «Излишнее внимание к вопросам пола может ослабить боеспособность пролетарских масс». Еще один теоретик А. Залкинд утверждал, что «класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов».

Новая ситуация рождала новые курьезы. На московском заводе «Серп и молот» парня исключили из комсомола за то, что тот пытался склонить девушку к сожительству. Но в процессе разбирательства все же не это оказало решающее влияние на вердикт. Хуже, чем приставание к девушке, было то, что парнишка оказался сыном кулака, а отсюда и вердикт: «блокировался с кулаками и противодействовал политике Советской власти».

В 30-х годах подобные разбирательства были уже не редкостью. Интимная жизнь оказалась предельно политизированной. Журналисты перестали устраивать дискуссии по половым проблемам, с городских улиц исчезли легкомысленно одетые девушки, а ВЛКСМ занимался тем, что разбирал на собраниях молодых людей, исключая их из комсомола за то, что «он гулял одновременно с двумя».

Власти активно поощряли новый социалистический аскетизм. Примерно с 1937 года любая бытовая неурядица могла принять размах громкого дела. Газеты на своих страницах сетовали на то, что враги «привили молодежи буржуазные взгляды на вопросы любви и брака и тем самым разложили молодежь политически».

Жестоко клеймились добрачные половые связи и разводы. Последний мог поставить крест на всей карьере коммуниста или комсомольца.

Таким образом, вторая половина 30-х годов прославилась не только нетерпимостью и фанатизмом, но жестоким подавлением естественных человеческих стремлений.

ДЛЯ ВКУСА К ЖИЗНИ

Лариса Рейснер вызывала восхищение у всех, кто хотя бы однажды ее видел. Она была необычайно красива и умна. Темные волосы, огромные серо-зеленые глаза, восхитительные белые руки.

Незнакомые мужчины провожали ее взглядом, а знакомые навсегда попадались в сети ее ума и таланта.

Лариса Рейснер была действительно незаурядной личностью: 18-летней девушкой она писала декадентские стихи и мечтала о революции. Вопреки всем сложившимся в дореволюционной России традициям об образовании женщин, в 1915 году она посещала лекции Петроградского университета. И это была не блажь — ее тянуло к наукам, к поэзии. Даже став комиссаром Генерального морского штаба, она не утратила способности тонко чувствовать и понимать высокое искусство.

Этой женщиной восхищались, в ее честь слагались стихи. А Всеволод Вишневский сделал ее прообразом своей героини в «Оптимистической трагедии». Ларису боготворил Карл Радек Они тесно дружили, а может быть, и не только…

В студенческие годы Лариса была дружна с Всеволодом Рождественским.

Первый раз юноша увидел ее на лекции в университете. Когда ее точеная фигура появилась в дверном проеме, шум, неизбежно присутствующий перед началом занятий, резко прекратился, взоры присутствующих обратились к вошедшей. Внимание такого количества мужчин, конечно же, смутило новую студентку, но она и бровью не повела. Окинув надменно-холодноватым и в то же время слегка насмешливым взглядом аудиторию, Лариса решительно направилась к скамье Рождественского, так как там еще было свободное место. Попросив разрешение сесть, Лариса спокойно открыла портфель и достала тетрадь. Мужская аудитория, как завороженная, следила за ее плавными движениями, она чувствовала их взгляды на своих руках, лице, они жгли ей затылок. Но девушке хватило самообладания, чтобы ничем не выдать своего волнения. И только Всеволод краем глаза мог заметить легкий румянец на ее щеках.

Лариса пришла в университет вольнослушательницей, и этот статус не давал ей полного чувства уверенности. Но по-другому в 1915 году девушка в университет попасть не могла.

Лекцию читал профессор Ф. Ф. Зелинский. Речь шла о классической филологии и античной литературе. Во время занятия Лариса была очень внимательна, поспешно что-то записывала.

Тогда, на первом занятии, Всеволод еще не знал, что эта удивительно красивая девушка с серыми глазами вскоре станет его большим другом. Первое время они встречались только на лекциях — и то изредка. Лариса училась на юридическом факультете и к ним — филологам — приходила не часто.

Дала повод для продолжения знакомства сама Лариса. Она неожиданно подошла к Всеволоду на перемене и, весело поприветствовав, протянула руку. Юноша был ошеломлен. Все уже начали привыкать к ее надменно-холодной манере держаться, а здесь вот так запросто, даже несколько театрально…

Но как бы то ни было, беседа завязалась, и вскоре Всеволод, избавившись от смущения, заметил, что милые серые глаза умеют улыбаться, пусть и несколько насмешливо, иронично. Лариса была остра на язык, ее стремительный ум рождал такие же стремительные вопросы и ответы.

Она явно симпатизировала демократически настроенной части молодежи, так же, как и они, носила в душе непримиримую вражду к «маменькиным сынкам» барского сословия. Постепенно формировались и более серьезные взгляды, носившие чисто политический характер.

Встречи Всеволода и Ларисы становились все более частыми и продолжительными. Она с удовольствием рассказывала о Петербургской женской гимназии Д. Т. Прокофьевой, которую закончила с отличием, о Психоневрологическом институте, в котором училась параллельно с посещением университета.

Молодые люди гуляли по островам, катались на ялике по Неве. Они любили свой город. Могли часами любоваться на гранитные глыбы фасадов, их захлестывала неповторимая эстетика Петербурга.

Несмотря на романтичность таких прогулок, Лариса все чаще и чаще говорила о рабочих окраинах, о том, как о них пишет Александр Блок или Валерий Брюсов.

В студенческие годы они вместе участвовали в университетском «Кружке поэтов». Туда входили одаренные молодые юноши и девушки, и Рейснер, как редактор печатного журнала «Рудин», дружила со многими из них.

Лариса сама писала стихи, но все же с большим воодушевлением она поднимала на заседаниях клуба острые, принципиальные споры. Это был ее конек Никто не мог сравниться с ней в красноречии, остроумии и находчивости. Лариса обладала действительно «мужским умом», но как бы она ни старалась подчеркнуть силу своего характера, ума, Рейснер оставалась воплощением женственности, с легким, едва уловимым налетом тонкого кокетства. Дерзкая, решительная, она умела ни при каких обстоятельствах не терять самообладания.

В беседах со Всеволодом она часто жаловалась, что перестала понимать простые вещи. Ее огорчало постоянное стремление все усложнить. Природа с ее простотой форм и проявлений не особенно привлекала Ларису. Другое дело — человек. Но и здесь ей был интересен не сегодняшний обыватель, а человек будущего. Она вообще любила говорить о будущем, любила мечтать о нем. Но подобные разговоры, как правило, заходили в тупик Лариса любила неразрешимые загадки и неожиданные повороты. Порой ее острый язык и несколько ироничный взгляд могли обидеть кого-нибудь, но с друзьями она всегда была предельно честной и простой. Лариса любила танцы, кататься верхом, читала все подряд: от научной литературы до легких романов, в общем, ничто человеческое ей было не чуждо.

Она немного стеснялась своего романтизма, но и отказаться от него не желала.

1916 год поставил точку на их студенческой юности. Несколько курсов были призваны в армию. Судьба разбросала старых друзей по разным воинским частям. Рождественский на несколько месяцев потерял из виду Ларису Михайловну, правда, до него доходили слухи о ее активном участии в Октябрьском перевороте, да еще о том, что она связала свою судьбу с моряками Кронштадта. Зная решительный характер Ларисы, его это не удивляло. Ее вечное желание находиться на гребне истории не могло оставить девушку в стороне от столь значительных событий. Рейснер приняла участие в защите памятников старины и искусства, одно время даже работала с А. В. Луначарским. Затем ее увлекла за собой гражданская война и она вместе с моряками-балтийцами героически сражалась на фронтах революции.

В 1920 году, после долгой разлуки они снова встретились в Петербурге. К этому времени Рождественский был уже младшим командиром Красной Армии.

Его часть дислоцировалась в Петроградском гарнизоне. Сам Всеволод занял небольшую комнатку в «Доме искусств».

Однажды, направляясь на работу и проходя мимо Адмиралтейства, он услышал позади себя легкое шуршание автомобильных колес. Неожиданно машина остановилась и Всеволода окликнула женщина в морской форме с удивительно знакомой улыбкой. Подойдя поближе, он узнал ее. Это была Лариса — элегантная, подтянутая и, как всегда, очаровательная.

Она пригласила старого друга в машину и, не скрывая радости, принялась расспрашивать о бывших членах клуба, о жизни самого Всеволода. Времени было очень мало, а поговорить хотелось обо всем. Лариса вспоминала студенческие времена — наивные подробности юношеского бытия странным образом увлекали ее, несмотря на суровую действительность, подмявшую под себя былой романтизм.

Лариса Михайловна настаивала, чтобы Всеволод пришел к ней в гости, прихватив кого-нибудь из поэтов. В то время она жила на казенной квартире в здании Адмиралтейства.

Через несколько дней Рождественский вместе с Кузьминым и Мандельштамом направились к старой знакомой «на чашечку кофе». У дверей их встретил моряк и повел гулкими, мрачными коридорами в квартиру бывшего морского министра Григоровича, именно ее и занимала Лариса.

Больше всех растерялся в этой обстановке несколько рассеянный Михаил Кузьмин, он то и дело отставал и с тайным благоговением осматривал висевшие на стене полотна с изображением батальных сцен и расположенные здесь же портреты знаменитых флотоводцев. Подойдя к двери Ларисиных апартаментов, матрос церемонно доложил о прибытии гостей.

Лариса встретила их в тяжелом, прошитом золотыми нитками халате, чистый, строгий пробор на ее голове украшала тугая каштановая коса, аккуратно уложенная кольцом. Старые друзья расположились в небольшой комнатке, задрапированной экзотическими тканями, широкая низкая тахта была завалена английскими книгами, исключение составлял толстый древнегреческий словарь, лежавший по соседству. По углам комнату украшали бронзовые и медные будды, а на фоне сигнального корабельного флага красовался наган и гардемаринский палаш. Низкий восточный столик украшало бесчисленное количество флакончиков с духами, каких-то сосудиков и ящичков — все было выдержано в восточном стиле и удивительно гармонировало друг с другом.

Гости удобно расположились в комнате, завязалась оживленная беседа. Делились впечатлениями о войне, о боях. Затем разговор плавно перешел на литературную тему: обсуждались последние новинки в поэзии и вообще в литературной жизни Петербурга. Обойти эту тему было невозможно, тем более, что полным ходом шла подготовка к маскараду, который должен был состоятся в «Доме искусств».

Об этом событии стоит рассказать несколько подробнее.

В то время писатели всех поколений нашли себе пристанище в двух верхних эта-жах красивого здания на углу Невского и Мойки, в бывших апартаментах братьев Елисеевых. Здесь же, в холодных гостиных они устраивали свои диспуты, вели занятия различных студий. В общем, это было чуть ли не единственное место, где интеллигенция города создавала новое советское искусство. Инициатором создания этого дома стал А. М. Горький. Он одновременно являлся как бы ангелом-хранителем для его питрмцев. Горький неустанно хлопотал в разных инстанциях, стараясь обеспечить литераторов дровами, светом, продовольственными пайками.

В особом душевном и творческом подъеме находилась литературная молодежь. Их оптимизму и веселью не могли помешать ни голод, ни холод.

Именно в такой обстановке обитатели «Дома искусств» решили устроить маскарад. Он должен был стать символом рождения новой эры в литературной и общественной жизни страны.

К подготовке подошли со всей серьезностью. Сумели даже договориться с тогдашним директором государственных театров — Экскузовичем насчет костюмов из Мариинской оперы. Продовольственный отдел Петрокоммуны помог с продуктами, а «Главтоп» пообещал отопить весь дом. На праздник были приглашены деятели литературы, музыки, театра.

Костюмы, привезенные из театральных мастерских, оказались далекими от идеалов, и устроителям маскарада пришлось в кратчайшие сроки приводить их в порядок В результате пестрая толпа маскарада состояла из гостей ларинского бала в деревне, стрелецких жен, днепровских русалок, офицеров из «Пиковой дамы», севильских табачниц, были здесь даже мыши из балета «Щелкунчик».

В периодподготовки именно к этому балу и зашли три товарища к Ларисе. Она хотела непременно присутствовать на празднике, но никак не могла выбрать костюм.

Мандельштам посоветовал ей нарядиться в тунику Артемиды-охотницы, но Лариса высказала опасения, что в ней она попросту замерзнет, да и такой вид «может смутить чопорных дам из «Дома искусств».

Тогда Всеволод высказал почти криминальную мысль. Он пожелал видеть ее в бело-голубом платье с кринолином из балета «Карнавал».

Тонкие ноздри Ларисы дрогнули. Она прекрасно знала этот шедевр портняжного мастерства. Платье было подлинной драгоценностью: во время спектакля, когда актер выходил в нем на сцену, за кулисами дежурила целая бригада портных и гардеробщиц во главе с Экскузовичем. Последний ни за что бы не согласился одолжить этот раритет даже на четверть часа.

Но все это уже не имело значения, у Ларисы загорелись глаза, она на секунду задумалась, прикусив нижнюю губу. Весь ее вид говорил о том, что она будет на балу в этом платье, чего бы это ни стоило.

Наконец, настал долгожданный день. «Дом искусств» заметно преобразился: стены были задрапированы самым немыслимым образом, везде, где только возможно, висели декоративные лампочки, художники создали галерею дружеских шаржей. Апофеозом всего было огромное панно, изображавшее красноармейский штык, безжалостно вонзенный в толстое пузо «Мирового капитала».

Постепенно начали собираться гости. Они поднимались по мраморной лестнице парадного входа. Зеркала отражали веселую пестроту маскарадного шествия. В зале слышались звуки настраивающихся скрипок, буфет издавал порядком подзабытые запахи.

Вдруг на мгновение все затихло — и грянул вальс. Веселая толпа, разбившись на пары, завертелась в безумном цветном вихре.

Рождественский, туго затянутый в старинный офицерский мундир, стоял у стены и смотрел на танцующих. Толпа напоминала рассыпанный по стеклянному полу бисер: свет люстр отражался в каждой блестке, монистах, бусах. Он чувствовал себя поручиком Тенгинского полка. Неожиданно его взгляд упал на только что появившуюся маску в бело-голубом платье. Открытые ослепительные плечи отражали все огни в зале, блестящие локоны были перехвачены лиловой лентой, и знакомый дерзкий взгляд смотрел из прорези полумаски. Она была ослепительна. Гости расступились, чтобы дать дорогу прекрасной незнакомке. Она подошла к Всеволоду, положила руку на плечо — и их понесла бессмертная музыка Штрауса. Они кружились среди цыганок, гусаров, рыцарей, все ускоряя и ускоряя движения. Музыка окутала и опьянила их.

Лариса торжествовала. Всеволоду пришлось в очередной раз признать, что для этой женщины нет ничего невозможного.

Неожиданно огромные глаза Ларисы еще более расширились. Всеволод оглянулся и все понял: в дверях стоял директор государственных театров Экскузович. И лицо его не предвещало ничего хорошего. Лариса постаралась затеряться в пестрой толпе, затем они в мгновение ока проскочили через буфет и едва ли не кубарем скатились по внутренней лестнице. Лариса накинула шубку на плечи, и через секунду автомобиль Морского штаба уже нес их к костюмерным мастерским.

Еще немного — и они у цели: узкие коридоры, развешанные везде костюмы, картонный реквизит… Их встретила маленькая круглая костюмерша, бережно приняла платье и вздохнула с облегчением.

А в это время Экскузович, крича на весь елисеевский дом, сообщал кому-то по телефону:

— Я сам видел его здесь десять минут назад. Собственными глазами…

Конечно, тот, кто хорошо знал Ларису Михайловну в домашней обстановке, не удивится этому эпизоду из ее жизни. В то время, как на работе она была строгим и требовательным начальником, дома, сняв бушлат, Лариса превращалась в утонченную женщину, живо интересующуюся искусством, литературой, поэзией.

Наступившая весна принесла в жизнь Всеволода и Ларисы забытый запах юности. Они снова гуляли по старым местам, вспоминая прожитые годы. Лариса любила смотреть на свой город, невольно подмечая перемены: к помпезной величественности зданий, темной северной зелени прибавились удивительная скромность и простота — город на глазах перерождался, этот неуловимый процесс угадывался по тысячам примет.

Петербург не умер, он сохранил все лучшее в себе, уберег от гибели порывы человеческой гениальности, воплощенные в скульптурах, памятниках, дворцах.

От наших дружб, от книг университета,

Прогулок, встреч и вальсов под луной

Шагнула ты, не дописав сонета,

В прожектора, в ночной Октябрьский бой…

Сгорали дни и хлопали, как ленты

Матросских бескозырок. В снежный прах,

В огонь боев, в великие легенды

Входила ты на алых парусах…

Во всех советских очерках о Ларисе говорится как о девушке незамужней, но на самом деле у нее был муж — Федор Ильин (больше известный как Раскольников). В 1919—1920-х годах он командовал Волжско-Каспийской военной флотилией, далее его перевели на Балтийский флот. С 1921 по 1923 год он — полпред в Афганистане. Все это время Лариса была рядом с мужем. Так почему же биографы стыдливо обходят этот факт ее жизни?

Дело в том, что именно Раскольников написал то знаменитое письмо Сталину, в котором обвиняет Иосифа Виссарионовича в репрессиях. Написав это послание, Федор, боясь ареста, остался за границей. На родине его заочно исключили из партии, лишили советского гражданства и объявили врагом народа. Вскоре после этого он умер на чужбине. Но это было потом…

А в те бурные после революции годы Лариса Рейснер с мужем на море. Поначалу моряки ее не приняли. «Женщина на корабле — плохая примета», — считали многие, но мужество, обаяние, ум Рейснер помогли развеять этот миф.

Имя Лариса переводится как «чайка». Возможно, именно поэтому во многих ее произведениях этот образ несет в себе внутреннее состояние самой Рейснер.

«Чайки плачут и смеются, опьяненные своим неустанным полетом, как на воздушных качелях, с безумной скоростью падают и поднимаются их ангельские крылья. А он (ворон. — Автор.} тяжело бьется среди них и налитыми очами ищет неба, высоты и дали»…

Лариса была авантюристкой по сути, она любила рискнуть. Адреналин в крови не выбивал ее из седла, напротив, он вносил в сознание ясность, загонял куда-то вглубь страх перед смертью.

Однажды Лариса Михайловна беседовала с писателем Львом Никулиным. Последний как бы между прочим сообщил ей, что в химической лаборатории его приятеля хранятся цианистый калий и синильная кислота. Ларису эта информация очень заинтересовала, и, немного поколебавшись, она попросила Льва Вениаминовича достать ей этот яд:

— Если, например, попадешь в лапы белогвардейцев… Если обезоружат. Я — женщина, а это — звери. Разумеется, это только на крайний случай.

Эта беседа имела неожиданное продолжение в жизни.

В то время как Казань и ее пригороды были заняты белыми, Лариса Михайловна решила под видом крестьянки проникнуть в город и разведать силы противника. Это была очень опасная операция, но Рейснер со свойственным ее характеру упрямством убедила командование, что ей это удастся.

Проникнув в Казань, она действительно выяснила, где у белогвардейцев штаб, артиллерия и кое-какие другие детали дислокации войск. Утомившись после долгого хождения по городу, Лариса присела отдохнуть. Тут-то и разглядел красивую женщину молодой белогвардейский поручик. Не мудрствуя лукаво, он начал грязно приставать к ней, а когда получил решительный отпор, позвал солдат. Так Рейснер попала в контрразведку.

На допросах она продолжала вести себя, как обычная крестьянка, старательно разыгрывая святую невинность. Неожиданно среди арестованных Лариса заметила двух матросов-балтийцев. Конечно же, они ее узнали. Ребятам оставалось жить несколько часов: беспомощные, окровавленные, они сидели неподалеку от нее. Матросы несколько раз переглянулись между собой, но Ларису не выдали.

Поняв, что отсюда опасности ждать не стоит, Рейснер продолжила разыгрывать глупенькую крестьянку. Белогвардейцы поверили, но все же зачем-то заперли ее в сарае. Просидев там несколько часов, Лариса бежала. Она неслышно выбралась из своего заточения и вскочила в проезжавшую мимо пролетку. Возничий правильно оценил намерения измотанной, в изорванной одежде девушки. Долго петляя по городу, он привез ее домой. Как выяснилось позже, его сын тоже служил в Красной Армии.

Авдотья Марковна — жена извозчика — накормила беглянку, снабдила одеждой, едой, деньгами, и Лариса отправилась назад к своим.

Немного позже, на Волжском фронте, Лев Вениаминович вспомнил о ее просьбе добыть яд. Лариса ответила на это:

— Хорошо, что не дали… Не пригодился. Хотя, с другой стороны, если бы не удалось удрать, что со мной сделали бы…

К великому сожалению, жизнь Ларисы оборвалась очень рано. Она умерла в расцвете своей молодости, красоты, таланта.

МУЗА ФЕДОРА РАСКОЛЬНИКОВА

Федор Раскольников — имя, которое незаслуженно забыто потомками. А между тем он был настоящим героем-революционером, талантливым публицистом, удивительно тонким и чутким человеком. Его первая жена — Лариса Рейснер умерла очень рано. И ее место подле Федора долго оставалось свободным. Трудно было отыскать женщину, сумевшую бы заменить ее. Ум, красота, талант сочетались в этой женщине удивительно гармонично.

Но время — заботливый лекарь: залечивает любые раны. И вот в жизни Раскольникова появляется новая женщина — Муза. Она моложе его ровно в два раза, но это не мешает рождению поистине прекрасного и редкого по чистоте чувства. Они проживут вместе богатую на события, увлекательную жизнь: дипломатическая работа в Эстонии, Италии, Швеции, Болгарии, путешествия. Вместе Муза и Федор отопьют из чаши презрения и ненависти. Раскольникова объявят врагом народа, и они навсегда потеряют родину.

Имя Федора до 1963 года будет забыто и вычеркнуто из всех учебников по истории.

Но юная Муза еще ни о чем об этом не догадывается. Она учится в Плехановском институте, общается с подругами, в общем, живет обычной жизнью студентки.

Однажды ранней весной Муза вернулась с занятий, поужинала и приготовилась лечь спать, как вдруг к ней зашел Гейнц Нейман и уговорил пойти на вечеринку в грузинское посольство. Грузинским представителем был в то время Орехалашвили — истинный грузин: веселый, гостеприимный. Он умел устроить на празднике легкую, непринужденную, дружелюбную обстановку.

Муза была знакома с ним.

В тот вечер она чувствовала себя уставшей но, через силу собравшись, поехала с Гейнцем. По дороге он сообщил ей, что сегодня на вечеринку приглашен Раскольников. Сердце Музы екнуло: неужели она вот так запросто сможет пообщаться с прославленным героем революции. Молодежь того времени искренне восхищалась такими людьми. Комсомольцы зачитывались книгой Ларисы Рейснер о ратных делах Волжско-Каспийской военной флотилии, которой и командовал Раскольников.

В тот вечер грузинское посольство собрало у себя довольно большое количество людей. Было много иностранцев: из КИМа и Коминтерна. Блюда издавали пряный аромат грузинской кухни, в качестве напитков гостям предлагали кахетинское и напареули.

Муза села между Бессо Ломинадзе и красивым, интеллигентным незнакомцем. Девушка ждала приезда Раскольникова. Она несколько раз обвела взглядом присутствующих и, наконец, решилась спросить у Ломинадзе: «А Раскольников разве не приедет?» Бессо как-то странно усмехнулся и уклонился от ответа. Сосед же слева, напротив, живо откликнулся, он спросил Музу, как она представляет себе Федора, и не дождавшись ответа, сам описал его как высокого, плечистого, усатого богатыря. Ломинадзе, внимательно слушавший их разговор, не удержался от смеха, и тут Муза поняла, что беседовавший с ней человек — с открытым, приветливым лицом, синими глазами и аристократичными манерами — и есть сам Раскольников.

Она не стушевалась, а, пользуясь тем, что беседа уже завязалась, постаралась получше рассмотреть его. Чем больше Муза присматривалась к Федору, тем сильнее было ее удивление. С виду он никак не походил на солдафона, наоборот — был похож на дипломата, писателя. Как же ему удавалось, будучи таким аристократичным, интеллигентным, управляться с буйным содружеством кронштадтских матросов. Из книг она знала, что Раскольников участвовал в боях на Черном море, сидел в английской тюрьме, благодаря его усилиям англичане вернули все военное имущество, вывезенное ранее из Баку, лично Федором был разработан и осуществлен план спасения на Каме баржи с 452 рабочими. И это только малая доля всего того, что совершил этот человек Только несколькими годами позже Муза поймет, какая огромная сила воли скрывалась в Федоре.

Около полуночи Гейнц отвез Музу домой. Конечно, девушка не смела даже мечтать о каких-либо близких отношениях с Раскольниковым, он был для нее героем, и в этом смысле она им восхищалась.

И вот через несколько недель — другая, столь же неожиданная встреча.

Муза решила навестить свою приятельницу — жену члена КИМа. Они жили в общежитии Коминтерна, занявшем здание бывшей гостиницы «Люкс». Вскоре к их милой компании примкнул Борис Вильямс — молодой человек с истинно британской выправкой и кембриджским акцентом (он работал по заданию Коминтерна в Индии, где выдавал себя за чистокровного англичанина). Посетовав на то, что у девушек нет ничего к чаю, Борис пригласил их к своему другу. Пообещав, что там обязательно найдется что-нибудь вкусненькое.

Другом Вильямса оказался Раскольников. Федор немного удивился и вместе с тем обрадовался гостям. Тут же на столе появился кишмиш, привезенный им из Узбекистана. Молодые люди разговорились. Остроумный Вильямс веселил всех забавными историями. Рассказывал он весьма талантливо.

Когда пришло время прощаться, Вильямс пошел провожать Зину, а Федор — Музу. Прощаясь, он попросил номер ее телефона.

Уже через пару дней он пригласил девушку в театр. Муза была несколько обескуражена — еще бы! — впервые настоящий мужчина заинтересовался ей. Поначалу она чувствовала неловкость, но простое, дружеское отношение к ней Раскольникова вскоре сняло последние барьеры. Муза любила слушать его, ей нравилось его заботливое отношение к ней. Рядом с Федором она чувствовала себя защищенной. Они много говорили о его работе (на то время он был начальником Главискусства). Конечно, Федору нравилось работать в этой области, но несколько угнетало то, что многие пьесы приходится запрещать.

Время бежало неумолимо быстро. Настала пора зачетов. Муза с головой ушла в учебу и с Раскольниковым общалась больше по телефону.

После экзаменов она уехала отдыхать в Краснодар. С Федором пришлось расстаться до осени.

Хмурая московская осень развеяла последние воспоминания о лете. Муза вернулась домой, с тоской отмечая, что в столице ничего не изменилось: та же пустота в магазинах, хлебные карточки. В институт ей тоже не хотелось — год обещал быть тяжелым: сплошные лекции технического характера. Музу ничего не радовало. Она все больше времени проводила одна. Отец и мать были в отъезде, и ей приходилось коротать вечера в пустой квартире.

В один из таких грустных, дождливых вечеров ей позвонил Раскольников. Она этого никак не ожидала. Конечно, он несколько раз писал ей в Краснодар, но письма были настолько дружескими и шутливыми, что заподозрить Раскольникова в нежной привязанности к Музе было невозможно.

Девушка откровенно обрадовалась его звонку.

Федор не мешкая пригласил ее в Большой зал консерватории. Муза пришла в восторг от этого приглашения. Она положила трубку и оценивающе взглянула на свое отражение в зеркале — ее тусклые грустные глаза и лицо обрамляли выгоревшие, походившие на солому волосы. С этим надо было что-то делать. На следующий день Муза уже сидела в парикмахерской. Оттуда она вышла аккуратно постриженной и со слегка накрашенными ресницами. Девушка была готова к встрече с тем единственным человеком, который мог принести радость в ее жизнь.

Они снова стали часто встречаться, ходить вместе на концерты, в театры. Жизнь Музы постепенно вошла в нужное русло. С Раскольниковым все ее беды отходили на второй план. Федор делился с ней своими литературными замыслами, рассказывал о новых книгах. Он познакомил ее с членами литературно-артистического клуба «Кружок». Среди них был актер Юрьев, умевший мастерски рассказывать истории. Познакомилась она и с Пильняком, Всеволодом Ивановым, Пантелеймоном Романовым.

Раскольников любил расспрашивать Музу о ее планах на будущее. С ним девушка чувствовала себя настолько раскованно, что могла излить любую тревогу. Он понимал ее и умел поддержать в нужную минуту.

Холодным ноябрьским вечером они возвращались домой с концерта. Душу Музы грели услышанные мелодии. В воздухе кружились первые снежинки, они падали на лоб, нос и таяли, превращаясь в невесомые прозрачные капли.

Вот уже и дом Музы. Федор неожиданно задержал ее руку в своей и просто сказал: «Муза, будьте моей женой».

Девушку захлестнула волна растерянности и смущения. Она едва нашла в себе силы, чтобы пролепетать нечто вроде: «Я не знаю, это так неожиданно!» Раскольников дал ей время прийти в себя и подумать. Они продолжали встречаться, но в душе Музы уже бушевали песчаные бури Сахары, теперь она знала, что Раскольников смотрит на нее не просто как на друга — она интересна ему как женщина! Все это, конечно, льстило ее самолюбию, но в то же время она боялась что-либо поменять в своей жизни. Боялась расстаться с чем-то знакомым, близким и шагнуть в совершенно неведомую жизнь. Она боялась стать взрослой. Но как бы она ни опасалась всего этого, мысль отказать Раскольникову даже не приходила ей в голову.

Федор очаровал ее, окружил заботой, вниманием, она растворялась в его нежных глазах и ласковых словах. Не прошло и месяца, как Муза поняла, что она любит Раскольникова со всей страстью юношеского сердца.

Родители девушки были не против их брака, хотя ее маму и смущало то, что Федору уже 38 лет, а Музе — 19. Но как раз это обстоятельство меньше всего беспокоило саму девушку. Никого моложе в роли жениха она и не представляла.

Приближалась премьера инсценировки романа Льва Толстого «Воскресение». Сценарий написал Раскольников. Муза, конечно же, была приглашена. Она сшила у портнихи супермодное платье из серебристого шелка, заказала у нэпмана черные туфли на высоком каблуке и отправилась в театр.

Во время спектакля она сидела рядом с Раскольниковым, и он представил ее всем как свою невесту. Пьеса имела громкий успех и десятилетиями не сходила со сцены. Она пережила даже имя Раскольникова: когда его объявили врагом народа, «Воскресение» продолжало идти на сцене Художественного театра, но с афиши исчезло «презренное» имя.

В декабре Федор и Муза сыграли свадьбу. В узком кругу родителей и близких друзей они отпраздновали это событие.

Муза переселилась в «Люкс» к Раскольникову. Там они разместились в двух небольших комнатах. В их распоряжении был умывальник, примус, несколько тарелок, платяной шкаф, маленький комод и несколько сундуков. Ванная была одна на этаж, и ее приходилось заказывать по утрам у горничной.

Но там они прожили не долго. Вскоре Раскольникову предложили пост полпреда в Эстонии. Он пришел посоветоваться с Музой. Конечно, молодая жена была в восторге от этого предложения и пообещала, закончив институт, непременно приехать к нему. Как Раскольников ни пытался уговорить ее оставить занятия и поехать с ним немедленно, девушка стояла на своем.

Обоим им было очень тяжело расставаться.

Перед самым отъездом они побывали на обеде у эстонского посланника Селья-маа. Раскольников мгновенно расположил к себе посланника и его жену удивительным знанием эстонской культуры, литературы, истории. Муза немного нервничала — ведь это было ее первое знакомство с капиталистическим миром. И оно оказалось весьма приятным.

Назначение Раскольникова в Таллинн было встречено эстонской стороной с недоверием, еще не забылся коммунистический путч 1924 года, явно инспирированный Москвой, а тут вдруг новый посланник — знаменитый революционер, герой гражданской войны. Вот что писал сам Раскольников жене.

«Я вынужден, Музочка, обратиться к тебе с просьбой о твоем скорейшем приезде сюда не только из эгоистических побуждений, но и с точки зрения дела. Ты знаешь, с каким предубеждением я был здесь встречен. Только что начал таять лед, как произошло убийство начальника Ревельского гарнизона. Мое положение до чрезвычайности затруднилось. Мне прямо до зарезу необходим твой приезд, чтобы ты смогла своим обаянием несколько разрядить атмосферу. Если бы тебя не было, тебя нужно было выдумать… Я хочу, чтобы ты была жена-друг, жена-помощник, жена-соратник… Милая, неужели ты мне откажешь?.. Ты не представляешь, как сильно ты можешь облегчить здесь мою работу… Я получаю кучу дурацких угрожающих писем. На днях какая-то террористическая организация вынесла мне смертный приговор и прислала по почте, в отдельном конверте, петлю. Это ерунда, которой, пожалуйста, не придавай значения. Если будут стрелять — промахнутся…»

Муза забеспокоилась, тем более, что за границей уже погибли несколько полпредов: Воровский в Лозанне, Бойков в Варшаве. Она решила ехать, как только будет готов паспорт.

Из сводки таллиннской прессы Муза узнает, что западная общественность связывает убийство генерала Утня с приездом в Эстонию Раскольникова. Парижская газета «Возрождение» отмечала: «…печать единогласно обвиняет большевиков в преступлении».

В сердце Музы поселилась тревога — она корила себя за то, что не поехала сразу с мужем, не оказалась в трудную минуту рядом.

Неожиданно ранним майским утром в ее комнату постучало счастье — вернулся Раскольников. Они старались не расставаться ни на минуту. Федор провожал ее в институт, встречал после экзаменов. Если ему случалось отлучиться из дому по неотложным делам, Муза, возвратившись после занятий, находила нежное, полное любви послание. Она чувствовала себя счастливейшей из женщин. Судьба ей позволила вдоволь искупаться в любви, чуткости, нежности, исходившей от человека, которого она тоже горячо любила.

Муза вспоминает: «…появление Раскольникова в моей жизни имело огромное значение, и мой отъезд с ним за границу спас мою жизнь и не дал жутким, нечеловеческим условиям существования в СССР в те годы сломать мою душу».

Раскольников увез свою избранницу сначала в Эстонию, затем были Дания, Болгария, Франция.

Все время их совместной жизни Раскольников относился к ней как к равной, он видел в ней подругу и безгранично доверял. Муза была в курсе всего, что случалось в его дипломатической работе. И это налагало на нее определенную ответственность. Вот как она сама пишет в своих воспоминаниях: «Жить с Раскольниковым было легко и трудно в одно и то же время. Легко, потому что он был необыкновенно внимательным, нежным, потому что он принадлежал к той редкой категории людей, которые действительно уважают личность и свободу живущих с ними. Трудно, потому что с ним невозможно было жить в обыкновенном житейском плане: нельзя было распускаться, жить «кое-как», со дня на день».

Федор умел оставаться мужчиной в любых ситуациях. Даже в самые трудные времена он не позволял себе ничего такого, что могло бы нарушить гармонию их совместной жизни. Так было до самой его смерти.

ЛЕНИН И ДАМЫ

Если попытаться описать ленинскую «историю любви», то быстро придет разочарование. За всю свою жизнь он успел сблизиться только с двумя женщинами: Надеждой Крупской и Инессой Арманд. Да и то — при ближайшем рассмотрении возникают обоснованные опасения, что эта близость была скорее духовной. Никто и никогда не видел Инессу в объятиях Ленина с намеком на интим. А Крупская с Лениным имели на двоих один чемодан, но зато всегда две койки.

Но там, где есть недостаток в фактах, всегда с избытком рождаются сплетни и домыслы.

Одни утверждают, что Ленин был просто развратником. В доказательство приводится мифический эпизод с цюрихской проституткой, которая заразила его сифилисом. Именно это заболевание стало причиной прогрессирующего паралича.

В 1923 году Ленина на самом деле лечили от сифилиса, но всего лишь потому, что не смогли поставить точный диагноз. И на всякий случай использовали препараты ртути и мышьяка.

Вторая группа недругов подозревает у него давнюю импотенцию. С этой точки зрения можно объяснить и его безудержную политическую страстность. У сторонников этой версии несколько больше фактов, говорящих в ее пользу. Весь народ с детства знал три, ставших трафаретными, образа вождя: Ленин-младенец, Ленин-отрок и Ленин-дедушка. Ленин-мужчина выпал напрочь.

Известно, что в Юности Володя любил заниматься всем тем, чем занимались его сверстники: кататься на коньках, ловить рыбу, мог с друзьями выпить пива, но никогда он не был замечен в компании девушки. Ходил, правда, слух, что якобы была у него первая любовь — Елена Ленина, любила его, обещала все невзгоды пополам делить, но в ссылку за ним не поехала. Расстроенный Ленин оставил себе на память партийную кличку, взятую в ее честь, и послал письмо старому другу — Крупской с предложением выйти за него замуж.

Бракосочетание состоялось. Но что там было дальше, достоверно не известно никому. В 1926 году, когда Крупская поддержала оппозицию, Сталин ей сказал: «Партия может вспомнить, кто был настоящей женой Ленина». Крупская долго рыдала, но перечить не стала.

С Инессой Арманд она всегда была в хороших отношениях, обращалась к ней на «ты», в то время как Ленин — на «вы». В письмах он неизменно называл ее «дорогим другом», в конце приписывал: «Крепко, крепко жму Вашу руку». И это несмотря на то, что почти всю эмиграцию они прожили под одной крышей.

Инесса Арманд была моложе Ленина на 8 лет и слыла весьма привлекательной женщиной. Ее мужем был наследник семейства промышленников и богачей. Но тихая размеренная жизнь богачки была не для Инессы, она активно занималась благотворительностью, председательствовала в дамском обществе помощи падшим женщинам, много читала, живо реагируя на любую книгу. И при всей этой кипучей деятельности к 28 годам, она уже имела 5 детей. Причем последний был рожден не от мужа Александра, а от его младшего брата.

Конечно же, муж обо всем узнал, но, будучи приверженцем теории свободной любви и горячим поклонником Чернышевского, разводиться с женой не стал, а предложил дружить до гроба.

То, что за Инессой сохранилась фамилия — Арманд, очень помогло ей выбираться из разных кутузок Как-то за нее был внесен огромный залог в 5400 рублей (рабочий в то время получал 40 рублей).

Говорят, что впервые Инесса увидела Ленина на похоронах Лауры и Поля Лафаргов (дочери и зятя Карла Маркса), которые покончили с собой. Ленин произнес речь и навсегда покорил сердце Инессы. Она представилась вождю и вскоре стала своей в квартире Ульяновых.

Для Ленина и Крупской бытовых проблем не существовало, они их попросту не замечали. Могли неделями не менять белье, не прибираться. Стряпню Крупская называла «мурой». Ей какое-то время помогала Мария Эссен — симпатичная жизнерадостная социалистка, но Надежда Константиновна выгнала ее вон, устроив мужу сцену ревности, наверное, единственный раз в жизни. В это время у нее начала развиваться базедова болезнь и она становилась все более раздражительной.

Инесса заменила им домоправительницу, секретаршу, переводчика (она блестяще владела французским), агента, информатора, завхоза и т. д. Она, как могла, старалась развеселить Крупскую и Ленина: таскала их на концерты, в театры, музицировала по вечерам. Она полностью отдала себя и свое время друзьям. Временами, правда, истосковавшись, вызывала к себе детей.

Инесса взахлеб читала Чернышевского и Виктора Гюго. Видно, этот синтез и породил в ее голове романтическую драму, в которой Мария Бланк имеет любовную связь с Великим князем, результатом которой становится рождение старшей дочери Анны. Александр, желая отомстить, покушается на царя и погибает, Володя же идет дальше и мстит за всех.

«Драму высоких отношений» Инесса перенесла из книг в жизнь. Едва выбравшись из одного любовного треугольника — муж, его брат, она, Инесса с головой окунается в другой — Ленин, Крупская, она. Арманд следует за четой повсюду — Краков, Цюрих, Париж, Австрия, Германия. Пять лет скитаний вымотали ее и нравственно, и телесно. Она решает изложить свои мысли относительно свободной любви в брошюре. Но прежде чем приступить к работе, советуется с Лениным. Тот разнес ее идею в пух и прах — ведь она просто захлебывается в яростном потоке рассуждений о свободе «пролетарской» и «буржуазной». Возможно, он не хотел, чтобы Инесса скомпрометировала себя, а может быть, не только себя, но и его? Как бы то ни было, Инесса эту затею оставила.

В памятном феврале все втроем возвращались в Петербург. Общее купе, опломбированный вагон. После революции жили отдельно.

В 1918 году Инесса по просьбе Ленина едет во Францию под видом миссии Красного Креста. В ее задачу входит вернуть домой несколько тысяч солдат, отправленных в 1915 году в помощь союзникам — срочно требовались новые силы на фронтах гражданской войны.

В миссии сразу что-то незаладилось, и Инессу арестовали. Ленин пришел в ярость. Он в ультимативной форме потребовал немедленно отпустить ее домой — в противном случае вся французская миссия будет расстреляна. Французы спорить не стали и вернули Арманд вместе с тысячей пленных. Инесса превратилась в народную героиню.

То смутное время родило моду на героический стиль. Старые партийцы спали не раздеваясь, работали до полуобморочного состояния, ели что попало и в любую погоду, в любом состоянии ездили в окопы агитировать. Все они были больны чахоткой, тифом и всем остальным, что только можно было подхватить, ведя такой образ жизни.

Инесса не была исключением — она горела вместе с остальными. За несколько лет ослепительная красавица Арманд превратилась в отощавшую и одичавшую развалину. Она все время чем-нибудь болела и таяла на глазах. Ленин, не выдерживая этого жуткого зрелища, нежно заботился о ней. Если не мог дозвониться, посылал мотоциклистов с записочками, доставал для нее дрова, лекарства, приглашал врачей. А однажды даже подарил ей калоши. Конечно, Инессе все это было приятно, но здоровья не прибавлялось. Поэтому в 1920 году Владимир Ильич отправляет ее отдохнуть на Кавказ. Но и там злой рок не позволяет Инессе расслабиться. Очередная военная заварушка вынуждает ее покинуть Кисловодск По дороге Инесса заражается холерой и умирает.

Хоронили ее слякотным ноябрьским днем. Черные, отощавшие клячи едва тащили катафалк с цинковым гробом. Ленин висел на руке Крупской, обессилев от горя и слез. На Красной площади процессию уже ждали люди. Толпа сомкнулась у стены, прижав Ленина к гробу — у него не было сил оторваться. За гробом несли венки с чудовищными надписями на лентах: «Шагайте бесстрашно по мертвым телам». Среди этого ужаса выделялся белый, выполненный из живых цветов, перевязанных лентой: «Инессе от Ленина».

В 1921 году вождь просит Каменева высадить на ее могиле цветы и поставить плиту…

ДОРОГОЙ СТАТУС ЖЕНЫ

В начале 1924 года правительство просто лихорадило от слухов вокруг состояния здоровья Ленина. Никаких перспектив на выздоровление не было, и кремлевские обитатели устроили своеобразный тотализатор. Только ленивый не делал ставок на то, когда все же умрет Ленин. Спорили на бутылку водки, сигареты, банки с помидорами, в общем, кто во что горазд. Но все это происходило исключительно в правительственном здании. За его стенами народ свято верил в то, что Ленин по-прежнему бодр и крепко держит власть в своих руках. Система не допускала утечки информации, а держать людей в неведении превращалось в привычку. В те годы Лазарь Каганович только выходил на большую политическую арену. Он сделал ставку на Сталина и теперь в его планах было втесаться в ряды особо приближенных.

21 января 1924 года Ленин скончался. Троцкий по этому поводу написал: «Смерть явилась для него только избавлением от физических и нравственных страданий».

Не успело тело вождя остыть, а народ еще не осушил слез по поводу утраты, как вокруг трона началась нешуточная борьба за власть. Ленин превратился в персонаж для учебников истории, а многое из того, что он говорил, предали забвению.

Из Ленина сделали идола, мессию, полубога. Художественная, научная литература рисовала образ исключительного человека. Те же, кто знал его ближе, отмечали безжалостность Ленина. Он превратил ЧК в вездесущего монстра, обличенного неограниченной властью распоряжаться жизнями людей. Он подписывал приказы о массовых расстрелах, многие члены партии с его легкой руки лишались своих постов, а то и жизней, за проявление малейшей тени сомнения в правильности директив партии. Такие люди моментально объявлялись изменниками новой Советской власти. Именно Ленин приложил максимум усилий, чтобы закрыть церкви, разогнать приходы, многие из прихожан также были расстреляны.

И вот его не стало. Среди потенциальных наследников власти находилась и Надежда Крупская. Но шансы у нее были невелики — слишком жесткая развернулась борьба.

Особо резво взялся за дело Сталин. Он порвал отношения с Каменевым и Зиновьевым, свел политическое влияние Троцкого до минимума, а сам стал на сторону Бухарина и выступил ярым сторонником нэпа. Сталин начал активно проводить в жизнь политику облегчения налогообложения крестьянства. Одновременно с этим он постарался изолировать своих политических противников. Сталин для себя уже давно все решил. Он четко представлял состав будущего окружения, поскольку знал, что победит. Уже вовсю работала группа его сторонников, призванная ругать всех, кто выступал против Сталина и в то же время выражать безудержное ликование по поводу его побед.

Правой рукой у Сталина в этой борьбе стал Каганович. Постепенно он превратился в «архитектора обстановки страха».

30 декабря 1922 года состоялся I съезд Советов СССР, на нем намечалось утвердить Договор об образовании СССР, его должны были подписать несколько республик: Поволжье, Северный Кавказ, Туркестан, Украина, Беларусь и республики Закавказья. Правительство решило создать многонациональное государство.

На этот съезд был приглашен и Лазарь Каганович. Незадолго до этого события он один из первых ознакомился с завещанием Ленина, в котором вождь давал оценки своим соратникам и отмечал, что никто из них не сможет достойно занять его места. Троцкий, с одной стороны, был отмечен как человек «выдающихся способностей», с другой же, как политик «чрезмерно хвастающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», Зиновьев и Каменев были не совсем надежны, Пятаков — человек, на которого «положиться в серьезном политическом вопросе» не представляется возможным, Бухарин — «никогда не понимал вполне диалектики» и обладал мягким, как воск, характером. По поводу Сталина отмечалась его патологическая тяга к власти и неумение пользоваться ею осторожно. Кроме того, в завещании Ленин настоятельно рекомендовал «обдумать способ перемещения Сталина» с его поста. Говоря о личностных качествах Иосифа Виссарионовича, Ленин отмечал его грубость и капризность. И это было еще мягко сказано.

А между тем Сталин уже начал действовать: он напичкал аппарат своими людьми и начал работу по изменению всей системы власти в стране.

Незадолго до своей смерти Ленин начал отмечать негативные перемены в политическом строе, он говорил, что «наше государство рабочих деформировано», «влияние бюрократии слишком велико», «разногласия между Сталиным и Троцким грозят опасностью». Владимир Ильич уже ясно видел, к чему клонит Сталин, и всеми силами пытался помешать этому. Он требовал осудить решение Иосифа Виссарионовича о вводе войск в Грузию, Ленин категорически настаивал на мирном решение вопроса. Сталин упорствовал. И тогда вождь потребовал снять Иосифа Виссарионовича с поста генсека. Затея провалилась. К тому времени Сталин уже прочно заручился поддержкой руководителей многих республик и твердо шел к своей цели.

Каганович получил право посещать заседания ЦК. Они, как правило, проводились в доме № 4 на Старой площади. Лишь немногие знали это место, большинство же были уверены, что все заседания проходят в Кремле. На самом деле страной управляли из небольшой, обставленной во вкусе Сталина комнаты. Там не было ничего лишнего: обычный стол, несколько жестких стульев с абсолютно прямыми спинками, маленький столик с кувшином, наполненным водой, простые кружки и две миски, используемые как пепельницы. Комната освещалась одной лампочкой и имела одно, всегда зашторенное, окно.

Лазарь всегда приходил раньше других и занимал место, с которого хорошо был виден Сталин.

В тот день намечалось обсуждение вопроса об индустриализации страны. Советский Союз здорово отстал в этом плане от других держав и с этим надо было что-то делать.

Комната постепенно наполнялась людьми и сигаретным дымом. Курили все часто и много, исключение составляла Крупская. Она сидела на жестком стуле совершенно прямо и буравила присутствующих своими черными глазами. Улыбалась она лишь тогда, когда отпускала язвительные замечания в сторону Сталина или его окружения. Крупская не пропускала ни одного заседания — она считала, что как вдова Ленина имеет полное право присутствовать.

На том заседании Крупская как обычно защищала политику нэпа. Оппонентам отвечала резко, в общем, вела себя как строгий учитель в классе с неразумными, непослушными учениками.

Лазарь молчал и неотрывно следил за реакцией Сталина. Тот явно нервничал, но вида не показывал. Публично Крупскую трогать нельзя было — народ воспримет это как богохульство и не поверит ни одному слову обвинения. Нужен был другой ход.

Крупская же держалась совершенно спокойно. Она знала, что никто не посмеет открыто выступить против планов Ленина, по крайней мере, так скоро. Но она и не подозревала, что Сталин уже копает под нее.

Сталин обожал все делать секретным и поэтому тайную полицию любил, как родное дитя. Каганович знал эту его слабость.

Он придерживался тактики порционного выпускания информации: там фактик подкинет, там — догадку. Коньком этой закулисной интриги стала гипотеза, что Крупская вовсе и не была женой Ленина. В этой игре всплыли имена Стасовой и Землячки, а также некоторых других женщин. Лазарь понимал, что просто так с этим не сунешься, нужно было дождаться подходящего момента. Тем более, что Каганович еще не решил, на что именно он обменяет у Крупской эти сведения. Для него было важно не опоздать и начать игру раньше Сталина. В случае удачного исхода дела он обеспечивал себя доверием хозяина на долгие годы.

На заседаниях Лазарь все больше молчал, внимательно наблюдая за другими.

Наконец, его час пробил. Крупская по своему обыкновению заговорила о ленинском завещании. Она требовала реабилитировать Троцкого и исполнить последнюю волю Ленина — прогнать Сталина с должности. Возник бурный спор, в который Лазарь поначалу не вмешивался. Киров и Орджоникидзе с пониманием относились к словам Крупской, в то время как Калинин и Рудзутак горой стояли за Сталина. Прения ни к чему не привели.

Когда дебаты утихли, Крупская решила поднять еще один вопрос. Она холодно и прямо спросила у Сталина, кто именно ведет тайную игру и распускает грязные слухи о ее отношениях с Лениным. Сталин молчал. Кое-кто из присутствующих заерзал на стуле. Вступить в открытый бой со Сталиным никто не решался. В памяти еще были живы факты незавидных судеб Троцкого, Зиновьева, Каменева, Томского, Рыкова и рыбешек помельче.

Тишину прервал сильный и властный голос Лазаря. Он обращался к Надежде Константиновне.

Крупская замерла на полуслове и, казалось, даже несколько растерялась от его пронзительного голоса. Она повернулась в сторону говорившего. Лазарь выдержал небольшую паузу, желая привлечь внимание всех остальных, затем сказал:

— Надежда Константиновна, полагаю, вам известны слухи, говорящие о ваших действительных отношениях с Лениным.

Крупская попыталась было возразить, но была решительно остановлена Лазарем.

— Конечно, товарищ Крупская, вы можете усомниться в достоверности такой молвы и будете правы, но дело не только в этом. Многие ваши высказывания здесь отнюдь не в интересах нашего нового Советского государства. А мои избиратели не желают больше слушать сплетни о тех, кто признан вести нас к новым высотам. Поэтому, если вы и дальше будете зудеть на заседаниях, то нам придется подыскать для Ленина другую вдову.

Комната наполнилась звенящей тишиной. Взглядом Лазарь искал поддержки у Сталина. Все присутствующие тоже смотрели на вождя. Крупская пришла в полное замешательство и не могла оторвать глаз от Кагановича. Сталин наконец поднял глаза и одобрительно глянул на Лазаря. Было видно, что он знает, о чем пойдет речь дальше.

Далее Лазарь обвинил Крупскую во всех смертных грехах. Она-де ставит свои интересы выше других, не желает прислушиваться к мнению товарищей. Но несмотря на все это, ЦК согласно оставить Крупскую вдовой Ленина, признать ее заслуги как педагога. Взамен от нее требуется не присутствовать больше на заседаниях ЦК, более того, навсегда покинуть политическую арену.

Крупская спросила: что будет, если она не примет предложения Кагановича?

Глаза Лазаря превратились в льдинки, он повернулся к Сталину. Тот неотрывно следил за его действиями.

— Тогда, товарищ Крупская, в народной памяти от вас останется совсем немного.

На этом же заседании было принято решение не публиковать завещание Ленина.

Лазарь праздновал победу: отныне он ближайший соратник Сталина.

Каганович следил за каждым шагом Крупской, он доносил Сталину обо всем, что она говорит, делает, с кем встречается. Постепенно кроме Крупской он начал присматривать за всеми, в ком не был уверен Сталин. Частенько Лазарь проявлял инициативу и сам выбирал жертву.

В конце концов Крупская была полностью нейтрализована.

Москва стала столицей державы, а Лазарь — ее палачом. Власть его была неограниченной. Если в беседе с кем-либо он опускал слово «товарищ», то все понимали, что человека ищет ужасная участь. Как правило, вскоре этот член партии переставал появляться на своем рабочем месте, но никто вопросов не задавал. Все понимали: это дело рук ОГПУ. Конечно, можно было поверить и в версию о длительной секретной командировке, но на самом деле никто в это не верил.

ЛЮБОВЬ И ДЕНЬГИ

Женщины в революции — явление не удивительное. Профессиональная революционерка Людмила Сталь тому лучший пример. Ей пришлось пережить многое. По одной из легенд, в нее даже был влюблен Иосиф Джугашвили. Именно в память об этой любви он выбрал себе псевдоним «Сталин».

Ее арестовывали с транспортом «Искры», она перевозила шрифты и оружие, вела пропаганду в лейб-гвардии (Семеновский полк), редактировала подпольные газеты. Пришлось Людмиле принять участие и в одном достаточно авантюрном предприятии: она устроила брак племянницы Викулы Морозова Лизы Шмит с потомком знатного рода Игнатьевым. Это не было романтичным соединением двух влюбленных сердец. Все обстояло гораздо банальнее: партии требовались деньги. Ради них многие добровольно искалечили свои судьбы.

Николай Шмит — молодой человек с блистательными перспективами: студент университета, владелец приносящей хорошие доходы фабрики стильной мебели. Этой мебелью пользовался «Его Величество». Но Николай выбирает делом всей своей жизни революционную борьбу. Его деятельность на этом поприще приводит молодого человека в тюрьму, там он кончает жизнь самоубийством. Но перед тем как наложить на себя руки, молодой Шмит вызывает к себе нотариуса и с его помощью составляет завещание. Своей последней волей он завещал сестрам передать все деньги на дело революции: «Любезная сестрица Екатерина Павловна, прошу Вас принять на себя заведование и управление всеми делами и всем без исключения принадлежащим мне имуществом, движимым и недвижимым, где бы такое ни находилось и в чем бы ни состояло, для чего можете Вы производить всякого рода платежи… Распорядитесь всем моим имуществом по Вашему усмотрению…»

После смерти Николая каждая из сестер получила по 128 983 рубля. Правда, Екатерине Павловне пришлось из своей доли заплатить неустойку заказчикам, так как в то время на фабрике случился пожар и многие вещи пострадали, затем она из своих денег выдала пособия рабочим, а кое-что съели судебные процессы. В довершение ко всему «шмитовцы» после восстания потеряли работу. Многие рабочие голодали. Она помогла и им. Оставшиеся деньги Екатерина Павловна отдала партии.

Младшая сестра Елизавета была еще несовершеннолетней и находилась под опекунством Викулы Морозова. Тот вложил ее долю в текстильное предприятие. Старый купец цену деньгам знал и так просто расставаться с ними не собирался.

Елизавета Павловна отправляется в Женеву к Владимиру Ильичу. Она полна решимости выполнить волю брата и передать все деньги партии. Но как это сделать? Все должно произойти так, чтобы ни охранка, ни кто-либо другой не узнали о добровольной передаче денег.

Именно в Женеве Лиза сблизилась с Людмилой Сталь.

Людмила Николаевна знала, где можно найти Ленина. Однажды, когда срочно понадобилось разыскать Ильича, чтобы решить важный вопрос, она твердым шагом направилась к собору святого Петра. Рядом располагалось небольшое сумрачное здание из серого камня — в нем находилось общество чтения. Она прошла через калитку, глубокую арку, минула двор с фонтаном, открыла глухую дверь и зашла внутрь.

В прихожей ее встретила пожилая женщина. Она что-то говорила в телефонную трубку приятным, мягким голосом.

Подождав, пока женщина закончит разговор, Людмила сказала ей, что разыскивает Ульянова. Женщина в ответ приветливо улыбнулась и сказала, что месье Ульянов сейчас находится в одном из залов.

Людмила отправилась на поиски. Комнаты общества чтения были меблированы довольно скромно. Несколько оживляло обстановку присутствие изящных каминных часов и мраморного бюста основателя общества. На небольшом столике лежала книга почетных посетителей. В ней расписался сам Наполеон.

В первом зале Владимира Ильича не оказалось, и Людмила, соблюдая тишину, отправилась дальше.

Ленина она нашла сидящим на ступеньках лестницы и просматривающим немецкие журналы. Он был так увлечен этим занятием, что Людмила не решилась подойти сразу. Она остановилась в нескольких шагах и, как зачарованная, стала наблюдать за тем, как быстро он перелистывает страницы, делает пометки на клочке бумаги. Через несколько минут Ленин поднял голову, видимо, почувствовав на себе взгляд. Он сразу узнал Людмилу и улыбнулся ей. Однако тут же жестом дал понять, чтобы она не шумела и не разговаривала — неподалеку какой-то пожилой человек что-то искал в картотеке. Ленин поставил книги на полки, и, посетовав на то, что не успел закончить начатое дело, направился к выходу.

Людмила Николаевна чувствовала себя несколько виноватой за это внезапное вторжение, но дело не терпело отлагательства. Надо было срочно решать вопрос с наследством Шмита.

Они отправились на квартиру к Ленину, который в то время жил с Крупской на улице Марше — в крохотной квартирке на третьем этаже. Вдоль стен стояла дешевая мебель: стол, сундук, одновременно служивший постелью для Ленина.

Дома их встретила Надежда Константиновна. Решили расположиться на кухне, тем более, что время близилось к обеду. На столе появились фаянсовые тарелки, нарезанный крупными ломтями хлеб. Запахло супом.

В кухне шумно болтали гости: Елена Кравченко, Лиза и Виктор Таратута — член подпольного Центрального Комитета. По всему было видно, что Виктор явно симпатизирует Лизе Шмит.

Владимир Ильич протянул руку Таратуте и сел за стол. Надежда Константиновна налила в тарелки протертый суп. Ленин ел быстро, живо реагируя на рассказ Таратуты о Мартове. Покончив с обедом, он обратился к собравшимся:

— Так что пишет Викула Морозов?

Елена Кравченко в двух словах объяснила ему ситуацию. Новости были безрадостными. Морозов категорически отказался перевести Елизавете наследство. Его удивляла непрактичность родственницы, собравшейся изъять деньги из такого прибыльного производства и потратить на европейские бриллианты (Лиза именно этим мотивировала свое желание взять деньги).

Вполне уяснив ситуацию, Ленин посмотрел на Лизу, а затем спросил ее, как она сама оценивает ответ Викулы.

Лиза знала своего родственника и могла совершенно определенно сказать, что потребуются действительно серьезные причины для того, чтобы он отдал деньги. Лиза заметно волновалась, ее бледные щеки залил густой румянец. Виктор волновался не меньше Лизы, на его лбу выступили мелкие бисеринки пота.

Крупская мечтательно вздохнула:

— Наследство для партии… На них можно послать людей, поставить в России нелегальные типографии…

Таратута поднял глаза на Лизу. Она молчала.

Неожиданно заговорил Ленин. Он не обращался ни к кому, скорее, его монолог можно было назвать мыслями вслух. Владимир Ильич говорил о том, что просто необходимо найти правильный подход к сердцу Морозова. Ждать, пока Лиза станет совершеннолетней, времени не было. Поэтому он предложил, как один из вариантов, выдать Лизу замуж за дворянина.

Разбогатевшим российским купцам всем до единого до смерти хотелось получить титул. И поэтому они охотно шли на браки с обедневшими дворянами, почитая такое родство за честь.

Поначалу все восприняли эту мысль как шутку. Присутствующие понимали, что Лиза и Виктор любят друг друга и говорить в данной ситуации о каком-то другом замужестве было просто нелепо.

Первой пришла в себя и поняла, что Ленин не шутит, Надежда Константиновна. Она достала из кармана небольшую записную книжку и начала листать ее, ища подходящую кандидатуру в женихи.

Таратута не на шутку разволновался. Еще бы — его возлюбленную пытаются выдать замуж!

Лиза сидела молча, напряженно сжав губы. Крупская подняла глаза на Таратуту. Ей было жаль парня, искренне жаль, но, похоже, другого выхода не было. Затем она снова вернулась к записям. Жених требовался сановитый. Чтобы купить достойный титул, Морозовы денег точно не пожалеют.

Когда все уже казалось решенным, все доводы выслушанными, Ленин неожиданно обратился к Елизавете Павловне, сказав, что все это он высказал умозрительно. А уж она пусть сама решает: пойти на этот шаг или нет.

Крупская попыталась несколько смягчить ситуацию. Она посоветовала Лизе все хорошенько обдумать, ведь речь идет о ее будущем.

Таратута тоже пытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле.

Людмила Николаевна сокрушенно покачала головой, пожалела несчастных влюбленных, но тут же добавила:

— И деньги партии так нужны… Каждая копейка на учете: либералы перепугались, отшатнулись. В общем, денег у партии нет…

Бедная Лиза попала под слишком мощный прессинг. Она не могла не согласиться. Тем более, что за идеи этой партии умер ее брат. Девушка приняла решение сделать так, как необходимо партии.

Брак необходимо было оформить по всей строгости закона, чтобы никто не смог в будущем его оспорить. Для этой процедуры требовалось разрешение посла.

Таратута бросился в рассуждения, что брак все равно фиктивный и все это ничего не значит, но было заметно, что в душе у него идет яростная борьба: с одной стороны — безумная, сжигающая ревность, с другой — гордость за действительно мужественный поступок Лизы.

Посмотрев на Таратуту, Крупская еще раз попросила Лизу все обдумать. Она отдавала себе отчет, что вовлекает молодых людей в опасную игру. В этой драме пострадают все.

Виктор сидел, опустив могучие плечи, и нервно теребил папироску. В последний раз он попытался увести беду:

— Но, может быть, Морозовы отдадут деньги, если Лиза просто выйдет замуж, по любви?

Комната погрузилась в отчаянную тишину. Ленин прохаживался, как каменные, застыли Елена и Лиза, Людмила Николаевна отрешенно смотрела в окно. Крупская сложила посуду в тазик и, оставив предложение Таратуты без ответа, предложила первую кандидатуру: Красин. После недолгих обсуждений этот молодой человек отпал, так как был слишком занят делами. Следующий — Буренин. Но он сейчас был вместе с Горьким и не мог приехать. Далее предложили Игнатьева — сына генерала, племянника министра, дворянина, занятого все больше разработкой каких-то эфемерных планов, в общем, фантазера. Его-то и решили вызвать в Женеву.

С Игнатьевым Людмила Николаевна встретилась уже после его свадьбы — в Берне, где он занимался транспортировкой оружия. Жила Людмила Николаевна в Давосе, работала фельдшером в санатории для туберкулезных больных.

Работа отнимала у нее все время, тем более, что приходилось заниматься и пропагандистской деятельностью. Кроме всего прочего, Людмиле Николаевне приходилось выдерживать жесткую конкуренцию со стороны представителей других политических убеждений. Жила она в маленькой мансарде. Там никогда не было пусто — собирался народ, разгорались горячие споры, иногда кто-нибудь оставался жить у нее, заканчивая лечение.

Встретиться с Игнатьевым Людмила должна была в отеле «Колесо». Это было очень дорогое заведение, но, породнившись с семьей Морозовых, он должен был соответствовать новому положению. Бракосочетание состоялось недавно, и деньги еще не успели передать в кассу. Но дело уже шло к завершению: опытный юрист с доверенностью на днях должен был выехать в Россию.

Людмила Николаевна очень волновалась, идя на встречу с Игнатьевым. Она могла только догадываться, на какие жертвы пришлось пойти этому молодому человеку.

В назначенное время Игнатьев подошел к ее столику, поздоровался и передал привет от Елизаветы Павловны.

Людмиле Николаевне безумно хотелось услышать подробный рассказ об их бракосочетании, но она посчитала это бестактным и позволила Игнатьеву сказать только то, что он посчитает нужным.

Молодой человек немного помолчал, затем как-то глухо произнес:

— Свадьба состоялась. Я теперь муж Елизаветы Павловны Шмит и прямой родственник богатеев Морозовых.

Людмила Николаевна опустила глаза и покраснела.

Игнатьев подробно рассказал о пышной, чисто купеческой свадьбе. Даже рассказал забавную историю о том, как знаменитый портной суетился возле его костюма.

Игнатьев был простым, открытым человеком. Он рассказывал об этом довольно трагичном повороте в его жизни спокойно, никого не виня. Людмила понимала, что ему просто необходимо выговориться, и она стала для него идеальным слушателем.

— Красину и Буренину, их также прочили в женихи, повезло, — неожиданно сказал Игнатьев. Он на минуту замолчал. Затем поднял глаза на Людмилу и подробно рассказал все, что произошло с самого начала.

Получив необычное задание, он сразу же поехал во Францию к русскому консулу. Тот, узнав, зачем приехал Игнатьев, пожалел его, как родного сына: «Это очень дурной тон — брать родовитому дворянину в жены купчиху! Да-с, плохо… Но я все понимаю. Деньги, каналья, до всего доведут!»

Игнатьев отметил, что Елизавета Павловна перенесла процедуру бракосочетания мужественно — несмотря на то, что ждет от Таратуты ребенка. Теперь Елизавета поселилась с Виктором в богатой квартире, а Игнатьев снял комнату в Латинском квартале.

Сразу после бракосочетания Елизавета послала Викупе письмо, в котором сообщила, что вышла замуж за потомственного дворянина, и попросила перевести деньги в соответствии с завещанием брата. Конечно же, Морозов одобрил этот брак и попросил прислать доверенное лицо в Россию, чтобы оформить документы. Рассказывая об этом, Игнатьев не скрывал своей радости. Жертвы оказались не напрасными.

Людмила Николаевна с благодарностью пожала руку Игнатьеву. Он действительно совершил мужественный поступок Деньги нужны были партии позарез: люди голодали, многие эмигранты, доведенные до крайности, кончали самоубийством. И этот человек пожертвовал своим будущим счастьем для общего дела.

— Скорее бы в Россию — дни считаю! — закончил Игнатьев с неподдельной тоской.

Людмила Николаевна нахмурилась, но все же решилась задать, может быть, не совсем деликатный вопрос:

— А как ваша настоящая невеста?

Игнатьев пожал плечами:

— Не знаю, поймет ли она меня.

Затем он признался, что они собирались обвенчаться сразу же после возвращения из Женевы. Он не мог себе представить, что скажет ей, сумеет ли объяснить.

Людмила Николаевна высказала мысль о гражданском браке, но Игнатьев безнадежно махнул рукой и закурил. Его невеста была дочерью слишком строгих родителей, чтобы они согласились на такое.

— Когда Владимир Ильич предлагал мне фиктивный брак, — продолжил Игнатьев, — он знал об Ольге и не неволил меня. Я уверен, мой отказ не обидел бы его. Как только переведут деньги на женевский счет, начну бракоразводный процесс.

Людмила Николаевна слушала его и прекрасно понимала, что добиться развода будет очень трудно. Это понимал и сам Игнатьев, но, как говорится, надежда умирает последней, и ему очень хотелось верить, что все обойдется…

Какой все-таки удивительной и ошеломляющей бывает порой жизнь. Четыре искалеченных судьбы. Игнатьев, живущий призрачной надеждой, Лиза — жена человека, которого она видела только раз в жизни, Таратута — не смеющий дать своим детям собственное имя, и Ольга, чье девичество омрачено страшным разочарованием.

БРУСИЛОВСКИЙ ПРОРЫВ

Старые письма, ветхие фотографии — все эти свидетельства давно отгоревшего времени помогают хотя бы мысленно вернуться в прошлое.

Миллионы личных дел многих выдающихся деятелей долгое время хранились в строжайшем секрете. Семейный архив генерала Алексея Алексеевича Брусилова и его второй жены Надежды Владимировны не стал исключением. Долгое время эти документы хранились в Пражском архиве. И только в 1946 году они были перевезены в Россию, в Государственный архив Российской Федерации.

Отчего вдруг такая секретность? Ведь имя легендарного царского генерала, безоговорочно перешедшего на сторону большевиков, никогда не умалчивалось. И все же его личный архив не рассекретили даже в 60-х годах. Причина кроется в той части его воспоминаний, которая относится к периоду с 1917 по 1925 год. Там он дает далеко нелицеприятные оценки тогдашним большевистским вождям. Только в 1987 году эти документы увидели свет.

В 1930 году овдовевшая Надежда Владимировна путем неимоверных стараний получает разрешение на выезд из СССР. Покинув родину, она останавливается в Чехословакии. Правительство этой страны, еще помня вклад Брусилова в дело восстановления государственности, назначает ей пенсию. И Надежда Владимировна вместе с сестрой принимается за кропотливый и долгий труд — она решает привести в порядок вывезенный архив…

Вдова генерала очень хотела, чтобы в народной памяти ее муж сохранился именно таким, каким он был на самом деле. И только она могла более или менее точно, без сносок на политические пристрастия, написать его портрет.

«Мой муж не был ни белым, ни красным по своим чувствам человеком, он был русским генералом и защищал русские границы и русский народ… Он настолько любил свою старую русскую армию, что остался с нею, когда она взбесилась, и не выдал ни большевикам, ни иностранцам всех минусов и пороков ее в царское время…»

Другие, большей частью тенденциозные источники, то назвали генерала выдающимся полководцем, беззаветно служившим Советскому государству, то объявляли белоэмигрантом и злейшим врагом советского народа.

Его бывшие сослуживцы по царской армии порой отказывали ему даже в военных заслугах в период первой мировой войны.

Но даже заметки и свидетельства вдовы генерала не открывают полностью его внутреннего мира, не дают ответ на серьезные вопросы: почему, например, он не стал воевать на стороне белых, почему не эмигрировал, почему пошел служить красным?

На эти вопросы еще предстоит ответить.

Надежда Владимировна гордилась своим мужем. Она была уверена, что он делает великое дело и потомки по достоинству оценят его старания. Она считала необходимым вести дневники, и в них фиксировать все события, которые происходили с ее мужем.

Но позже, глубоко разочаровавшись в людях, Надежда Владимировна напишет: «Теперь вижу, что человечество вообще и русские люди (в России и эмиграции) настолько изменились, настолько чужды всему былому…» Ее ужасала ложь, пронизавшая общество сверху донизу. В своих воспоминаниях она отмечала, что вокруг генерала постоянно велись какие-то интриги, как снежный ком росли безумные фантазии, рождались невероятные сплетни.

Она стала свидетельницей морального разложения офицеров царской армии. Она видела, как обворовываются госпитали, как за взятку богатые родители освобождают своего отпрыска от фронта, в то же время нищие матери лишаются единственных сыновей.

Она видела, как после революции эти самые люди объявляли себя героями белого движения в эмиграции или же становились «преданными коммунистами» на родине.

Брусилов открыто презирал таких людей, он рвал с ними всякие связи. И озлобленные его отношением, они начинали мстить ему самыми низменными способами.

Для того чтобы получше понять натуру Брусилова, следует подробнее познакомиться с историей его женитьбы. В 57 лет он женился на 45-летней Надежде Владимировне Жилиховской. Причем сделал это молниеносно, нетрадиционно. Эта его женитьба стала одной из первых ошеломляющих побед.

Далее перед вами пройдет череда писем, иллюстрирующих этот удивительный процесс.

«Многоуважаемая Надежда Владимировна!

На всякий случай пишу Вам, не будучи уверен, что мое письмо до Вас дойдет, и не зная, захотите ли Вы мне ответить. Жи-вуя теперь одинокий в г. Люблине по занимаемой мною должности командира 14–20 армейского корпуса. Должность высокая, власть большая, подчи нных пропасть, но, благодаря всему этому, нахожусь в так называемой англичанами splendid isolation, а это тоскливо. Вот я и подумал со старыми знакомыми и друзьями начать переписку.

Ваше семейство, и Вы в частности, долго дружили со мной и моей покойной женой. Если мы и разошлись одно время, то, как Вы сами говорили при свидании в Петербурге, пора это забыть. В то время мы были молоды и я вмешался в чужой спор и совершенно напрасно. Теперь все участники спора — покойники, вероятно, они оттуда иначе смотрят на прошедшее время и их распри, так не пора ли и нам забыть старое неприятное и вспомнить хорошее былое. Если Вы на это согласны, то отвечайте мне на это письмо и сообщите, что Вы делаете, где Ваши сестры, что Растя и как он поживает? Я случайно узнал Ваш адрес, но, право, не знаю — впрок ли он. Пишу наудачу.

Мне много приходится разъезжать по войскам, а потому не сетуйте, если Вам не сейчас отвечу, но, пожалуйста, отвечайте мне сейчас, если только желаете мне ответить и пишите подробно о себе.

Азатем, и главное, не сердитесь на старого друга.

А Брусилов»

«3 октября 1910 г. Люблин

Секретно

Многоуважаемая и дорогая Надежда Владимировна!

Вы будете, вероятно, очень удивлены читая это письмо, но прошу Вас дочитать его до конца, обдумать его содержание и ответить вполне искренне, в той же степени, в какой и я Вам теперь пишу: 2 ½ года тому назад, как Вам известно, я, к моему большому горю, овдовел. Я крепко любил мою жену, и ее потеря была для меня тяжким ударом. Будучи глубоко верующим благодаря милости Божией, я безропотно перенес испытание, посланное мне Провидением, и решил нести свой крест в одиночестве.

Одиночество, однако, оказалось мне прямо-таки не по силам. Невзирая на видное положение и большой служебный успех, дающий мне полные основания полагать, что моя карьера не остановится должностью корпусного командира, ничто меня не радует и отсутствие подруги жизни меня страшно угнетает. Вы хорошо понимаете, что особ, желающих выйти за меня замуж, имеется в достаточном количестве, но жениться на них я не могу потому, что прямо мысль сочетаться с незнакомой девушкой или вдовой мне страшно противна. Единственная женщина в мире, с которой я мог бы связать опять свою судьбу, это Вы, и вот почему. Вы мне очень нравились, и было время, когда я тайно был в Вас влюблен. Я думаю, что Вы добрая, честная и чистая. Вы уже не молоды теперь, и это, в моем 57-летнем возрасте, я очень ценю. Вы знаете мою прежнюю жизнь так же, как я знаю все Ваше семейство, люблю Вашего брата и люблю Вас. В итоге я хотел бы просить Вас принять мою руку, и только, чтобы узнать верность Вашего адреса, я и писал Вам.

Вы меня можете спросить, почему же я не поехал для этого к Вам в Одессу? Очевидно, это было бы правильнее, но дело в том, что у меня теперь совершенно нет времени, до такой степени я занят службой, а, кроме того, начать ухаживать, просить руки и т. д. по шаблону мне непреодолимо противно, ведь Вы меня знаете так же, как и я Вас. Конечно, мы долго не видались, но оттого, что я бы пожил в Одессе неделю или две, мы лучше друг друга не узнаем. Поэтому я, лично, предпочитаю объясниться письменно. Если мысль связать свою судьбу с моей Вам не противна и если Вы сами свободны вполне духовно, душевно и телесно, то скажите «да», в противном случае Вы скажете «нет» и все будет окончено. Очевидно, если бы Вы в принципе приняли бы мое предложение, то нам было бы необходимо предварительно о многом переговорить, ибо как с Вашей стороны, так и с моей, это шаг огромной жизненной важности. Что меня касается, то около полу года я все колебался и не решался на него, даже не зная, где Вы, и с трудом получил Ваш адрес.

Надеюсь, что, если Вы согласитесь на мое предложение, Вы не будете каяться, тем не менее, я считаю своим долгом сказать, что у меня теперь никакого состояния нет и после моей смерти, которая, по всей вероятности, будет раньше Вашей, Вы будете получать только пенсию. Если бы Вы были теперь моей женой и я бы скончался в звании корпусного командира, вам причиталось бы получать пенсию от 3–4 ш. р. При дальнейшем моем повышении и пенсия, очевидно, повышается Вам.

Вы, я надеюсь, не можете не признать, даже если и отвергнете меня, что в смысле материальных благ мое предложение совершенно бескорыстно: мне ничего не нужно кроме Вас, дабы, по словам апостола Павла, мы составляли вдвоем одно тело и одну душу, если же Вы чувствуете, что это нельзя, то лучше, конечно, мне отказать, ибо брак я понимаю только христианский, чистый и твердый.

Если Вы согласны на него, то я не хотел бы долго тянуть, повидать бы Вас и переговорить в последних числах этого месяца, когда у меня будет несколько свободных дней, а 1–2 ноября мы бы повенчались, если наши переговоры увенчаются успехом. Все будет зависеть в этом случае от Вас.

В заключение у меня к Вам большая просьба: пока дело не решилось, не откажите держать его в строжайшем секрете, если же Вы мне откажете, то будьте милостивы вернуть мне это письмо обратно, оно Вам не будет нужно тогда, а ведьмы смертны и я бы не желал, чтобы праздное любопытство посторонних услаждалось чтением его.

Еще одна просьба: чтобы меня не томить, по принятии решения протелеграфируйте Ваш ответ по следующему адресу… Согласна или нет, это будет лишь условное Ваше согласие переговорить со мной по этому поводу.

В заключение целую Ваши ручки и во всяком случае остаюсь Вашим другом

А. Брусилов.»

«Милая и дорогая Надежда Владимировна!

Отвечаю по пунктам на Ваше письмо от 10–11 окт.

Вопрос 2-й: почему я именно к Вам обратился, а не к кому-либо другому, почему я предпочел Вас?

Точно на это я, откровенно говоря, ответить не могу, знаю лишь, что я ½ года боролся с мыслью вообще жениться, а потом мне было прямо отвратительно даже думать о какой бы то ни было женщине, кроме Вас одной. Почему — не знаю. Вы мне раньше, давно, очень нравились, но ведь мне случайно многие нравились. Раньше, чем отправить Вам мое решительное письмо, я долго боролся. Находил диким, невозможным с бухты-барахты, после 20-летн. промежутка, послать письмо с моим предложением, и вот — все-таки послал. Объясняйте это, как хотите. Гипнозу я не поддаюсь и, по мнению окружающих, обладаю сильной волей. Сам о себе судить не могу.

Могу еще добавить: от жены, по принципу, никогда никаких протекций или ден. средств не искал. Да теперь я сам, с Божьей помощью и милостью, не нуждаюсь в них: выбился и имею большие связи без посторонней помощи, содержание получаю хорошее, а богатства мне не нужно, никогда его не домогался.

Вот Вам и все. Остальное договорим при свидании. Целую Ваши ручки в надежде, что скоро увидимся и, авось, сговоримся.

Горячо и сердечно Вам преданный

А Брусилов.»

«Дорогая Надя!

Пишу потому, что со мною случилась странная история, которую необходимо изложить теперь же только для Тебя и Дены и прошу настоятельно это письмо прислать мне сейчас назад.

Сегодня, в 5 ч. у., меня разбудили перед Ковелем. Я сначала не мог понять, откуда и куда еду, но, одеваясь, увидел Твой мундштучок и сразу все вспомнил, страшно удивляет, что все это было. Ради Бога, не думай, что я не в уме, я только что вернулся после осмотра двух полков, совершенно спокоен, ни в чем не раскаиваюсь и остаюсь без изменения своих намерений, но если я, человек трезвого практического ума, что доказывается всею моею жизнью, действовал, и только по отношению к одной Тебе, в течение нескольких дней как бы в сонном экстазе, то не случилось ли то же самое и с Тобою? Ведь у нас вышел, исключительно по моей вине, как бы роман из сумасшедшего дома. Я только теперь проснулся и наяву охотно и сознательно подтверждаю мною совершенное, но вот как обстоит дело с Тобою? Не раскаиваешься ли?

Если да, то есть еще время отказать, ибо 1 000 р., данные на расходы, Ты можешь мне отдать, когда получишь наследство, а я ведь могу одолжить старым друзьям, как и мне многократно одолжали. А Тебя не должно останавливать в данном случае, ведь я ездил не за покупкою жены?

Еще раз утверждаю, что я лично остаюсь без всяких изменений, но очень прошу Тебя поразмыслить, нужен ли я Тебе и не какой-либо гипноз, либо самовнушение на Тебя действовали. Ведь за всю мою жизнь первый раз случилось со мною столь невероятное происшествие, да, вероятно, и с Тобою. Все это до того странно, что, если рассказать все мною совершенное в этом деле знающему меня, прямо последует вывод, что я спятил, хотя во всем остальном совершенно трезв. Итак, я ни в каких моих решениях ничего не изменил и не изменю, но еще раз прошу самой поразмыслить свой шаг. Ведь это на всю жизнь.

Трудно в письме выразить все, что я испытал, но дело не во мне, так или иначе, а я все рассчитал и очень охотно иду на все последствия, но подумай о себе, можешь ли сделаться мне любящей, преданной женой? Не штурмом ли я взял Твое согласие? Если это так, то тогда откажи, ибо это лучше, чем ад для оставшейся жизни. Я пишу совершенно спокойно и как бы Ты ни решила, я буду всегда помнить и думать о Тебе с благодарностью за Твою доброту.

Умоляю, напиши мне сейчас же ответ, а если можно, то телеграфируй одно слово: «желаю», если не изменила решения, «отказываюсь», если раздумала. Это нужно для того, чтобы успеть все устроить к нашей свадьбе, если Ты не изменила решения.

А. Брусилов.»

«Милая, дорогая Надя!

В дополнение к письму моему из Ковеля теперь, когда я вполне спокоен, не дождавшись еще Твоего ответа, я считаю долгом сказать: считаю Тебя перед Богом и людьми своей невестой и потому пишу на «ты», которое Ты разрешила мне.

Ты сама видела, что я в Одессе был в каком-то экстазе, в котором я никогда в своей жизни не бывал и, уповаю, впредь не буду. Уж, право, не знаю, что это такое было. Нет, в хладнокровном состоянии скажу следующее: желаю на Тебе жениться и буду рад назвать Тебя своей дорогой женой.

Дело не во мне, а в Тебе и вот почему: в течение 3 дней, которые я провел в Одессе, Ты мне несколько раз дала ясно понять, что я Тебе более, чем не нравлюсь. Теперь я это ясно понимаю, а тогда, в таком диком состоянии, в каком я был, оно как-то не доходило до ума и скользило по ушам. Пожалуйста, не думай, что я обижаюсь. Нисколько. Да ведь это все и дело относительное, ибо в моей жизни было несколько женщин, которые меня сильно любили, может быть, более за такие достоинства, которые Ты не знаешь. Но дело не во мне, а в том, что, сравнив меня по типу с одним из Твоих предков редкой уродливости, было ясно, что я Тебе скорее противен и я это не понял потому, что был в каком-то диком экстазе, который себе и теперь объяснить не могу. Почему при таких условиях Ты приняла мое предложение, я никак понять не могу. Думаю, что обстоятельства принудили, ибо связать себя на всю жизнь с физически неприятным существом — дело очень тяжелое, чреватое тяжкими последствиями: является позднее раскаяние и каторжная совместная жизнь или развод с церемонией или без оной.

Так вот, теперь в спокойном, обычном, нормальном своем состоянии я думаю: дело сделано, мы — жених и невеста, это переменить нельзя (не для меня, а для Тебя, бедная и милая), но безумно спешить со свадьбой не следует — было бы грешно по отношению к Тебе. Если Ты согласна, то назначим днем свадьбы 15 января. За это время Ты все хорошо обдумаешь, взвесишь и решишь, хочешь ли меня или нет. Если «нет», то откажешь, но если «да», то помни, что я не хочу лишь тела, но и души! Теперь Ты меня видела лишь в горячечном состоянии, я могу приехать повидать Тебя на Рождественских праздниках, спокойно будем наблюдать друг друга и, может быть, Ты станешь на меня иначе смотреть.

Ты видишь, я нисколько не обижаюсь, да и физиономию переменить не могу, она не помешала мне быть очень счастливым и, делая Тебе предложение, не предполагал, что своим циферблатом Тебя огорчу. Да и все это сделалось так странно, что я до сих пор удивляюсь и себе, и Тебе. Попробуем поправить свою грубую ошибку, в которой я один виноват страшно перед Тобой. Может быть, все хорошо устроится, а нет — то Ты мне дашь отзывной паспорт. Откладывание же свадьбы на непродолжительный срок никого шокировать не будет, ибо мои служебные занятия до Рождественского поста действительно служат важной помехой. А за сим целую Твои ручки, если захочешь, то пиши, я Тебе буду аккуратно отвечать. Шлю горячий привет сестрице Лене, которую очень люблю.

До свидания, дорогая, прости меня и напиши, что Ты обо всем этом думаешь.

Сердечно Тебе преданный А Брусилов.»

«Драгоценная моя невестушка!

Получил Твое длинное письмо. Бесконечно счастлив, если это так. Тебе лучше знать.

Из этого письма я вижу, что Ты очень удручена. Теперь, когда до свадьбы осталось 6 дней, а когда Ты получишь это письмо, то останется каких-нибудь 2–3, объясняться не стоит. Переговорим после венца, а то в письмах недоразумения только накапливаются. Но мне необходимо объяснить Тебе, в чем было дело, в кратких словах, ибо, по-видимому, Тебе показалось, что я намерен тянуть, чтобы отказаться. Нет, это не так. Ты, видимо, знаешь и чувствуешь, что я Тебя люблю и сам ни в коем случае от Тебя отказаться не хотел и не хочу.

Это был бы подлый поступок, я на него не способен по свойству моей натуры, какова бы она ни была. Кроме того, убежден, что Ты мне предназначена. Но, по многим данным, в Тебе я уверен не был. Это правда, что я ворвался в Твою жизнь, как ураган, и я опасался, что в вихре его Ты не разобралась и будешь потом жалеть об этом непоправимом шаге, а потому, оставляя себя связанным по отношению к Тебе, я предоставлял Тебе свободу мне отказать или же отложить свадьбу, чтобы осмотреться. Как только Ты заявила, что желаешь теперь же связать свою жизнь с моей, я тотчас же это и устроил с радостью.

Не знаю, почему Тебе кажется, что я — какой-то ходячий клокочущий плотской любовью вулкан. Откуда Ты это, голубка моя, взяла?

Почему Ты думаешь, что я хочу Тебя вырвать из Одессы так, чтобы прервать Твои любимые занятия? Неужели мне было бы приятно видеть скучающую жену? Можешь быть уверенной, что насильно никогда удерживать не буду. Будем вместе жить, сживемся, и убедишься, что все это страхи напрасные. Ближе меня узнаешь — и тогда легко будет нам понять друг друга. Теперь я думаю, что в Тебе сидят ангел и чертенок. По очереди они выскакивают. Ангела люблю, чертенка — нет. Писать нежностей не буду. Ты их не любишь, да и к чему? Господь да сохранит Тебя.

Сердечно любящий Тебя жених Алексей.»

«Дорогая моя невесточка!

Просил Тебя прочесть оба письма, подлежавших уничтожению, потому что Ты их не уничтожила. Могла бы строить себе бес знает что, так лучше, чтобы Ты их прочла и знала, что я передумал. Ведь через 4 дня Ты будешь, если Господу угодно (а я на это надеюсь), моей дорогой женой и нужно, чтобы в отношениям Твоих кму-жу было все чисто. Я верю Тебе и Твоим письмам, а потому верю, что Ты меня любишь также, как я Тебя люблю. Мне не тело Твое нужно, а душа. Уверен, что Ты ее мне отдашь…»

10 ноября они обвенчались, и произошло это в Ковеле, в церкви драгунского полка. Невеста была одета в серое дорожное платье и белую шляпу, жених по этому случаю нарядился в парадный мундир…

В мемуарах С. Ю. Витте кроме всего прочего есть упоминание о том, что его двоюродная племянница Н. В. Желихов-ская вышла замуж за корпусного командира.

Тогда еще Брусилов не был выдающимся генералом, принесшим славу своей родине.

Изначально ничто не предвещало такой героической карьеры выпускнику пажеского корпуса. Он принял участие в кампании 1877–1878 годов, затем стал преподавателем, далее — начальник офицерской кавалерийской школы, командир гвардейской кавалерийской дивизии, начальник армейского корпуса. Его жизнь должна была пройти тихо и мирно. Но в 1916 году он, может быть, несколько неожиданно для всех демонстрирует великолепные способности, командуя Юго-Западным фронтом. Его войска прорывают австро-германский фронт и занимают Голицию и Буковину. Эти действия едва не нейтрализовали Австро-Венгрию, заметно улучшили положение французов, помогли итальянцам в Трентино и заставили Румынию присоединиться к державам Антанты.

Эту блистательную операцию назвали в честь Брусилова его именем…

ПАДШИЕ АНГЕЛЫ

Странные иногда вещи проделывает с нами судьба. То ласкает и нежит, даруя высокое положение и благородное происхождение, то вдруг, как бы ставя безжалостный эксперимент, бросает вниз, лишая всего. Будто ей интересна наша реакция: будем ли роптать или же смиренно понесем свой крест, свято веря, что справедливость в конце концов восторжествует.

Трудно представить себе, что чувствовали те, кто прямо из уютных кабинетов и фешенебельных особняков попадал в сталинские лагеря.

Многие из них, еще не вполне придя в себя и не осознав до конца случившееся, верили, что это ненадолго, что это просто дурной сон. Компетентные органы во всем разберутся, накажут виновных, а они вернутся к своим привычным делам, и все будет по-старому.

Все эти люди объясняли свое падение происками врагов и агентов капитализма. Без вины виноватые, они верили, что именно эти «враги», стремясь навредить Советскому Союзу, стараются истребить всех его верных сынов. Они клевещут на преданных партийцев, добиваясь их морального, а то и физического устранения. Что бы ни происходило вокруг, люди продолжали верить в отеческое отношение к ним любимого вождя. Он непременно защитит их и позволит с двойным рвением снова и снова доказывать свою преданность.

Партия непогрешима, она всегда права и решения ее всегда справедливы. Люди вставали и ложились с единственным лозунгом на устах: «Да здравствует великий вождь Сталин!»

В лагеря отправлялись целыми семьями. Сначала отцы, затем жены, а после и дети. Не дай бог оказаться членом семьи «врага народа» — человек сурово карался даже за это. Особенно тяжело было пережить падение с пленительных кремлевских высот. В далеких лагерях томились сотни жен высокопоставленных «врагов народа» — Гамарника, Постышева и других.

Попадая в лагерную среду, все они очень по-разному реагировали на этот удар судьбы. Кого-то обуревала ярость, кто-то жил там долгие годы с наивной надеждой, другие принимали все со сдержанным достоинством. Но почти все они писали письма тем, кто мог хоть как-то облегчить их судьбу.

Попала в лагерь и дочь Бонч-Бруевича — Елена Владимировна. Она была женой Леопольда Авербаха — литературного и партийного функционера 20—30-х годов. Его мать была родной сестрой Якова Свердлова — шефа ОГПУ, в довершение ко всему Генрих Ягода был мужем сестры Леопольда — Иды. Но и это еще не все. Двоюродный брат Авербаха — Адик Свердлов являлся одним из ведущих следователей НКВД. Как видим, более элитную семью еще поискать надо. Но никакое родство в результате не спасло Иду от ареста. Сначала она получила 5 лет лагерей, но уже через год приговор пересмотрели и Иду расстреляли.

Через Ягоду Леопольд был теснейшим образом связан с органами. Вот его собственное признание: «Я действительно причастен к делу Ягоды в том отношении и потому, что на протяжении нескольких лет я, не работавший в НКВД жил на дачах НКВД, получал продукты от соответствующих органов НКВД, часто ездил на машинах НКВД. Моя квартира ремонтировалась какой-то организацией НКВД, и органами НКВД старая была обменена на новую. Мебель из моей квартиры ремонтировали на мебельной фабрике НКВД По отношению ко мне проводилась линия… иждивенчества, услужливого и многостороннего… Я понимал, что это делается мне не по праву, а как родственнику Ягоды, как вообще близкому к нему человеку».

Авербах в своих показаниях не жалел нелицеприятных эпитетов в адрес Ягоды: и «гнуснейший», и «подлежащий ликвидации», и «местечковый комбинатор». Словом, бывший патрон получил по всем статьям. Но как ни старался Леопольд, он разделил участь Ягоды.

Вскоре после гибели мужа арестовали и жену. При этом описали имущество: рояль, письменный гарнитур и огромное количество книг — все это передали Бонч-Бруевичу. С дедушкой остался и внук Виктор. В 1942 году власти спохватились: оказывается, конфискованное имущество следовало сдать в Госфонд. Но было уже поздно — Бонч-Бруевич все снес в комиссионку.

Елена Бонч-Бруевич, как и многие другие, уповая на великодушие власть держащих, писала письма Ежову. В них она отмечала, что «всегда любила Ленина, росла рядом с ним». Елену откровенно возмущало, что ее «ставят на одну доску с такими чужими людьми, как Серебрякова, Эйдеман».

Отец тяжело переживал за дочь. Он старался как-то облегчить ее участь и написал следующее письмо самому Сталину.

«Дорогой Иосиф Виссарионович.

Обращаюсь к Вам с личной просьбой по крайне важному для меня делу и прошу Вашего совета и помощи.

У меня есть единственная дочь Елена Владимировна Бонч-Бруевич. Она по специальности доктор-хирург-травматолог. Успешно работает в Басманной больнице в Москве. Вся в медицине, в своей специальности, а все свободное время отдает изучению классиков марксизма и истории партии. Знает и то и другое порядочно. Сделала уже несколько небольших, но обративших на себя внимание специалистов научных работ в своей области. Она все время была партийка, сейчас ее исключили из партии из-за мужа.

Воспитанная в крепких традициях нашей партии как мной, так и ее покойной матерью В. М. Величкиной, она радовала меня своей постоянной активной партийной работой как вместе своей службы, так и не однажды будучи командированной партией в колхозы и пр. Все это выполняла она с величайшей охотой, энтузиазмом и радостью, что ей партия доверила эту работу. В ее семье стряслась беда: ее мужа Леопольда Авербаха арестовали. Я самым внимательным, образом расспросил мою дочь о ее жизни за последние десять лет и убедился, что для нее и этот арест и все то, что писала об Авербахе «Правда», было полной и совершенной неожиданностью. Никаких его литературных дел она действительно не знает, так как вся в медицине и литературой мало интересуется. Теперь ей предложено органами НКВД выехать из Москвы. Вот по этому поводу я и пишу Вам и прошу разрешить остаться ей в Москве, отдав ее мне на поруки. Она до сегодняшнего дня работает в больнице. Я самым внимательным образом буду наблюдать за всем ее поведением и образом мыслей, и верьте мне, дорогой Иосиф Виссарионович, что у меня не дрогнет рука привести в НКВД и дочь, и сына, и внука, — если они хоть бы одним словом будут настроены против партии и правительства. Самая суровая расправа, как я думаю, должна быть применена к каждому, кто только посмеет это сделать. Прошу Вас за мою дочь, — не только потому, что она моя дочь, — а потому, что наверное знаю, что она была, есть и всегда будет твердой и последовательной большевичкой. Эта высылка, конечно, крайне депрессивноморально на нее и сына ее действует, хотя она бодра духом и говорит, что все выполнит, что решит партия и правительство.

Личные мотивы не должны быть примешиваемы к общественным делам, но позволю себе сказать Вам, что для меня лично это большой удар: я нередко болею и очень одинок. У меня есть еще внук — ее сын 14 лет, который сейчас болен: лежит в постели после операции. Более, кроме жены, никого нет. Простите меня за это личное объяснение и обращение к Вам, но глубокое сознание, что дочь моя — верная дочь партии и правительства — это самое главное — и некоторые личные мотивы на склоне моих лет позволили мне впервые в жизни обратиться с такой личной просьбой к Вам, к которому я обращаюсь с таким же глубоким уважением и простотой, как привык долгое время ранее обращаться к Владимиру Ильичу.

Извините меня!

С коммунистическим приветом Вл. Бонч-Бруевич.

Дочь моя должна выехать 17 июня в З ч дня.»

В письме Ежову уже сама Елена Владимировна пыталась убедить его в своей преданности партии. Она отмечала, что с самого раннего детства ни разу не усомнилась в правильности ее генеральной линии.

Говоря об Авербахе, она также отмечала его честность и бескорыстную преданность родине и Сталину.

«Я не понимаю, почему я должна так страдать, когда вся моя жизнь, все мое существо было отдано партийной работе. Я не могу это связывать с Ягодой, который вызывает во мне чувство ужаса и отвращения, но который ко мне лично никакого отношения не имеет, и для моей судьбы, кажется, никакого значения иметь не может. Я не понимаю, почему мой старик отец, так гордившийся своей дочерью, должен терпеть такое унижение, что его дочь сидит в лагере».

(Письмо из Темниковского лагеря — ИТЛ Чкаловской обл., 107—7.1938 г.)

Ответ из НКВД:

«Заявление, ходатайствующее о возвращении вещей, принадлежащих его дочери Авербах-Бонч-Бруевич Е. В., рассмотрено и в ходатайстве им отказано».

Великая эпоха террора поглощала детей революции одного за другим.

Нина Павловна Герасимова — это пример еще одной искалеченной судьбы.

В 1918 году Есенин вместе с Михаилом Герасимовым, Павловичем и Клычковыским работает над киносценарием «Зовущие зори». Есенин высоко отзывается о таланте Михаила.

Но в одночасье немилосердная судьба ставит на всем крест. В 1922 году Герасимов выходит из партии, в 1937 его арестовывают как «активного участника антисоветской троцкистской террористической организации» и расстреливают.

Перед смертью Герасимов писал Ежову:

«Я благодарен следствию, которое сумело снять пелену с моих глаз и показать, на краю какой бездны я находился, и долгими слезами раскаяния омыть свое лицо. Я искренне и чистосердечно признался во всем следствию. Толчком к этому было то, что я увидел вас, Николай Иванович. Однажды ночью вы заглянули в комнату, где я давал показания. Такая неизъяснимая отеческая доброта струилась из ваших глаз, такая сила света и правды излучалась от вас. Солнце взошло на полночном горизонте. Я был ослеплен, уничтожен, расплавлен до конца. Я понял, что перед лицом такой правды я не могу скрыть ни одного штриха, ни одного темного пятнышка своей души.

Не уничтожайте меня. Я прошу о снисхождении. Разрешите суровым, но прилежным трудом искупить свои преступления, чтобы после вернуть почетное высокое звание старейшего пролетарского поэта и гражданина СССР. Дайте возможность развернуть творческие силы мои. Я чувствую буйное лирическое цветение в себе. И целым рядом стихов и поэм готов быть нужным революции. Я хочу положить обнаженное сердце поэта к ногам вождей и великой родины. Я хочу воспитать четверых детей в духе беспредельной любви к величайшей святыне человечества, к Сталину, чье бессмертное имя пылает неугасимым огнем в сердцах людей и на девственных снегах полюса ослепителъным звездным сиянием и горит в космических пространствах миров.

Я раздавпен страданием и болью.

Заключенный Михаил Герасимов

18 июня 1937 года».

Вслед за мужем пошла и жена — ее арестовали почти сразу же после его гибели. Приводимое ниже ее письмо Берии датировано 1953 годом, то есть написано Ниной Герасимовой после освобождения. Этот потрясающий душу документ является подлинным произведением искусства.

«Дорогой товарищ Берия Лаврентий Павлович! Обращаюсь к вам, умоляю вас о помощи. Ваше назначение на пост Министра внутренних дел было встречено мною с горячей радостью. Надежда вспыхнула снова. В прошлом я жена бывшего пролетарского поэта Михаила Герасимова. В 1937 году была изолирована в Казахстан, а в 1945 году вернулась.

В нескончаемые зимние вечера, когда страшный буран стирал с лица земли наш одинокий барак, мы с красавицей грузинкой, скрывшись в угол, страстно мечтали о детях. Когда на пост Министра вступили вы, надежды наши загорелись солнечным светом. Затаив дыхание, слушала я рассказы о вас, и из этих рассказов вставал ваш облик талантливейшего государственного деятеля, необыкновенного, чуткого, непреклонного, но справедливого во всем его обаянии.

Вскоре ушла Тина. За ней десятками стали уходить счастливые матери. Ваше бережное отношение было наяву. Но вот началась война, и положение осложнилось. Каждая преданная из нас своей родине и своему правительству осознала свой долг за этой роковою чертой. Женщины, которые еще вчера блистали тонкостью рук и манер, сегодня, поднимая тяжелый саман, начинали в глухих степях строительство. А это был Казахстан с его звериными адскими бурями, где в двух шагах человек замерзал, где в июльский зной лопались и кровоточили губы. Где волки, как к себе домой, заходили в наши кошары. Но для меня и здесь была родина с ее животворящими снегами. Получив там специальность агронома, я вся ушла в новое интересное дело. Когда нам во время войны говорили: ваш участок — второй фронт, хлеб — это наша победа! — я не знала большего вдохновения. Три тысячи гектар по защите растений легли на мою ответственность. Был такой подъем, как будто какая-то чудодейственная сила двигала меня извне. И действительно, несметные россыпи золотого зерна проходили через мои руки.

Яровизация, прокраска и — драки, драки без конца. Старые агрономы методы Лысенко принимали в штыки. Считали пустой затратой времени. Приходилось с боем брать каждую рабочую единицу… А мне часто говорили — если ты не сделаешь, никто не сделает. Так хотелось оправдать доверие.

Весенняя посевная стала для меня величайшей симфонией вдохновенного творческого труда, и мне казалось, что ни одна посевная без меня, пока я жива, не обойдется. Спала по два — три часа в сутки и спать не хотелось.

Весна не ждет. Как-то раз в один из таких горячих дней на меня налетел уполномоченный, приехавший из центра, и, взмахнув рукой на поля, где ярчайшим бархатом, нежным, как головка младенца, пробивалось новорожденное зерно, угрожающе и резко спросил: «Чьи это поля?» Я, поднимая голову, твердо и раздельно сказала: «Мои!» Не могу забыть чувства, охватившего меня, когда я торопливо спешила к себе на участок.

Да, это только в нашей стране ты можешь себя чувствовать хозяином, даже здесь, и за этой роковою чертой. Мне землю доверили, я в нее вложила мою любовь и всю свою силу, и она была моя. К тому же природа, страшная, дикая, но поразительно прекрасная. Возникали стихи:

Какая тишина, безлюдье.

Огромный, синий, дикий мир.

Орел степной, горячей грудью

Ту синеву перекрестил,

Затихло все, как будто умерло.

Закаты солнца в багрово-оранжевых облаках, развернувшихся как библейское небо, воздух, уходящий серебряными миражами в горизонты, и солнце, ослепительное солнце, оно играло и билось в зените так, что казалось — вот-вот оборвется и упадет прямо под твои ноги.

В разгаре, в труде наше утро горячее,

Я к солнцу подкинув, провею зерно.

Его убирать торопливо мы начали,

А степь опьяняет тебя, как вино.

Нестерпимо прекрасны и лунные ночи, когда прозревшие мохнатые птицы слетают с древних казахских могил, бесстрашно задевая твое плечо, и тень от их крыл плывет по голубой земле, делает какие-то странные очертания. Да вот раздается приглушенный писк Это властелин степей — отважный беркут вылетел на охоту. Он сцапал грызуна, уничтожающего мои посевы. Спокойно, набирая высоту, поднимается надменный хищник, захватив суслика вместе с моим новым капканом. Я кричу ему, воздеваю руки к небу, но гордо, не взирая на землю, парит степной орел, поднимаясь в свое воздушное царство. Все, что ниже его, все презренно. Он еще не знает человека здесь. А там, вдалеке, — станция, переливается манящее ожерелье огней. Гудят паровозные гудки, надрывая мне серд-це. Идет война. Грузятся военные эшелоны. Идет кровопролитный смертный бой за великую правду коммунизма. И, поливая землю своею кровью, несем мы эту правду всему человечеству. И что бы со мной ни случилось и где бы я ни была, как бы меня ни жгли и ни пытали, эту правду у меня из сердца никто не вырвет. Стихи, посвященные товарищу Сталину:

Пускай бураны жгут меня, как плетью,

Пускай пески застелют мне глаза,

За ровное его дыханье умереть мне,

За слово каждое, которое сказал

Я родилась в городе Подольске Московской области, в семье рабочего П. С. Стукова. Он тридцать лет прослужил на Подольском заводе и, ослепнув на чертежах компании «Зингер», в наши дни последние десять лет мог нести только работу сторожа на механическом заводе. Он был удивительной доброты человек и страстный любитель природы. Мать моя тоже была на редкость отзывчивая и добрая женщина, труженица, очень скромная, благонравная. И никому у нас в городе не приходило в голову, что по ночам она часто возилась с революционной литературой (пряча по чуланам), которую ей приносили рабочие.

Мои родители были настоящими трудовыми русскими людьми, добрыми, предан-ними своей родине. И память о них в Подольске самая светлая.

Забастовки. Ночные посетители, отдавшие себя революции. Проклятья отца по адресу англичан-эксплуататоров — все вместе давало ясное и здравое миропонимание. Мать умерла в самом расцвете красоты и сил, 37 лет, в 19-м году от сыпного тифа. Отец заболел нервным продолжительным расстройством, и мне пришлось оставить школу и пойти работать в четырнадцать лет на Подольский патронный завод. Голодовка. Коммуны и огороды. С мешками на крышах вагонов, чтобы не дать умереть с голоду больному отцу и маленьким детям.

Тяжело прошли отрочество и юность. Когда дети подросли и отец поправился, я уехала в Москву и поступила на Высшие литературные курсы, ныне Институт имени Горького. В 1937 году, в роковой год моей жизни, начала восходить звезда моей литературной карьеры. На конкурсе при ЦК партии мой роман «1935 год» был признан одним из лучших. Хвалили. Удивлялись образному языку рабочих персонажей. А это был мой собственный язык, язык моего отца, моего завода, товарищей, которые оживали в литературных образах. В это же время, закончив новую повесть, отдала Ал. Фадееву как самому строгому и беспощадному критику. Многие специалисты новую вещь хвалили, пророчили будущее. Замирало сердце, страшно хотелось работать и печататься. И уже окончательно пойти по своему призванию.

Фадееву, приехавшему из командировки, не успели доложить об аресте Герасимова. Он в присутствии всей редакции настоял, чтобы я пришла к нему для переговоров о моей повести на квартиру. Я не только в чем-либо, но даже в своих помыслах не была виновата перед правительством.

Оставшись с маленьким ребенком совершенно без средств, в полном ужасе, совершенно растерянная, на другой день предстала в назначенный час перед Фадеевым. Встретив меня очень тепло, он начал хвалить мою повесть в самых горячих выражениях.

Большей иронии судьбы себе трудно было представить. Признание генерального секретаря ССП, когда все рушилось и земля под ногами шаталась. Не выдержав, я упала у него на столе и разрыдалась. Фадеев недоумевающе смотрел на меня. Я только тогда поняла, что он ничего не знает.

— Что с вами!

— Михаил арестован, — ответила я.

— Как арестован? — закричал Фадеев. И, отшатываясь от меня, оттолкнул от себя мою рукопись.

Это было самое страшное, самое тяжкое горе из всех горестей, перенесенных мной в жизни.

Моя любовь к природе, ко всему прекрасному, беспрестанное участие со стороны начальства МВД, их помощь в сохранении моего творческого дара не только оставила, но еще и укрепила веру в добро, дало мне ту же четкую идейную направленность моих трудов и мыслей. Все мои стихи и проза были проникнуты бодростью, оптимизмом, верой в победу во время войны. И они всегда с успехом исполнялись в больших аудиториях, при самом серьезном начальстве.

Когда наши красные войска подступали к Берлину, я написала поэму о наших летчиках-героях… Не только окружающие меня, но и все проверяющие меня люди были уверены в моих дальнейших успехах в области литературы. И вся эта вера пронесла меня сквозь сырые и тяжкие тюрьмы, через ледяные бураны, сквозь опаляющее пекло Казахстана, оставив нетронутой мою душу, мой жизнерадостный и живой характер. Хватить пришлось всего! Я замерзала в бешеный буран в степях, возвращаясь зимой с работы, тонула в ледяной речке, когда поехала за ядохимикатами перед посевной. Чуть не погибла на строительстве плотины, куда меня упрятал начальник Вахминин, так как я у него обнаружила много нехорошего на зерноскладах, приехавши как агроном-ревизор. Была искусана взбесившейся собакой. В последнее время работала в питомнике ВОХР, так как ослабела, работая по защите растений, годами на хлорпикрине и мышьяке без маски. Собака разорвала мне лицо, от глаз и до уха, а также хрящи левого уха.

И, наконец, заразившись там от мяса тяжелым овечьим бруцеллезом, в 1945 году вышла на волю.

Почему случилось так, что мне там все верили, относились ко мне больше чем хорошо — Машин, Митин, Якуб, Жариков, Завадский? Последний приезжал со своей женой к моей дочери в 46-м году, желая со мной повидаться. А когда я вернулась, мне все верить перестали.

Я по приезде взялась за переводы украинской литературы. Взяла рассказы Михаила Стельмаха. В журнале «Огонек» мои переводы были встречены хорошо. Приняты все рассказы. Снова счастливая волна заливала меня. В это время пришло постановление партии и правительства о журнале «Звезда», и на место редактора Беляева пришел в «Огонек» редактор Сускер. И он, выбросив все, что принял Беляев, вернул мне и мои рукописи. Но все же, наговорив приятных слов, просил заходить.

Я тогда на собственном производственном материале написала рассказ о саранче, назвав его «Розовые крылья».

Рассказ читали многие и одобряли Сус кер мне заявил, что он может его напечатать только тогда, когда Фадеев на него наложит резолюцию, что его надо печатать Фадеев отмахнулся.

Дорогой Лаврентий Павлович!

Вы, как талантливейший и образованнейший человек нашей эпохи, можете понять, какое горе и какая мука, когда тебе все время приходится душить свой творческий огонь, который тебя сжигает. Все мои душевные силы остались во мне неизрасходованные. Кипят и не находят хода.

Вот сейчас начинается посевная. Как бы я хотела писать о нашей плодоносной земле, о ее труженицах, героях. Тем более, я сама ее обрабатывала собственными руками несколько лет. Неужели я не заслужила права писать о моей родине с тем, чтобы меня слушали и читали?!! Я всю жизнь выступала и как художественная чтица. И даже в первые годы своего возвращения я выступала и преподавала в санаториях и домах пионеров. А сейчас не знаю, куда и как применить свои силы. Мне больше 33 лет никто и не дает. И это не случайно: А работы непочатый край. Я в последние годы много бывала на Ставрополье. Вот пример Маяковского в открытую молодежь здесь не любит. А причина та, что учителя совсем не умеют его читать и не могут донести до школьника. И сколько я ни пыталась где-нибудь преподавать художественное чтение, никому оно здесь и не нужно, несмотря на то, что после выступления товарища Маленкова на последнем съезде партии вопрос о художественном чтении как лучшей пропаганде нашей идейно направленной литературы поднялся во многих газетах. Директора культдомов, пионерских домов хотят только пляску и балалаечные оркестры: «Вот если бы вы балет преподавали!» Я не против веселья, но всему нужна мера. А с ними мне договориться трудно.

Я бы хотела жить в Подольске, где я родилась, где начала свою трудовую жизнь, где меня знают с неплохой стороны, невдалеке от своей дочери, которая учится в Москве. И мне бы возле нее было теплее и легче.

Дорогой Лаврентий Павлович, умоляю вас о помощи. Я склоняюсь перед вами на колени — помогите мне вернуться к моему творческому труду. Только нечестные люди могут сказать обо мне плохо. Клянусь вам памятью нашего дорогого вождя товарища Сталина, клянусь жизнью своей единственной и любимой дочери, клянусь своей жизнью, отданной от всей души моей земле за те восемь лет, что я провела в Казахстане, что я оправдаю ваше доверие и буду работать. И отдам свою жизнь своей родине и ее родному и любимому мною народу.

Только вы своей могущественной рукой можете вернуть меня к жизни. Без искусства для меня нет жизни. А меня все боятся. И наши литературные столпы не решаются мне помочь. Да и не «узнают» меня. А я, находясь там, иногда себя чувствовала легче, находя разрядку в моих честных выступлениях при многочисленных аудиториях, начиная с серьезных, проницательных чекистов.

Желаю вам долгих, долгих здоровых лет. Желаю, чтобы ваше назначение на пост Министра МВД еще больше укрепило и прославило наше гениальное отечество. И имя ваше было прославлено и врезано золотыми буквами в историю всего счастливого человечества.

От всего сердца — Нина Герасимова, 24 марта 1953 года.»

Судьба жены Шепилова заметно отличается от того, что произошло с Еленой Бонч-Бруевич и Ниной Герасимовой. Она всего лишь была в глубокой опале.

Марьяна Унксова уже с детства была приближена к кругу «вождей» второго разряда. Ее отчим — Геральд был редактором «Экономической жизни» — достаточно важной в 30-е годы газеты. Мать — Анна Николаевна являлась членом женотдела ЦК.

Семья жила в трехкомнатной квартире в доме на Тверской.

Комната Марьяны не отличалась какой-либо роскошью: рояль, пара кресел, книжный шкаф, комод да письменный стол.

Столовая была меблирована еще проще: обеденный стол и несколько стульев. С ванной дела обстояли хуже. Пожилая домработница любила во время стряпни поставить на нее примус и керосинку, а посему, если кто-то хотел принять ванну, прежде должен был разобрать всю эту баррикаду.

Кабинет отчима отличался от всей другой обстановки. Это была достаточно светлая комната с обширной библиотекой, большим письменным столом и диваном. Но самым ценным в кабинете было то, что на столе стояла «вертушка» — показатель важности партийного работника.

Иногда Марьяна с подругами любила позвонить кому-нибудь в Кремль, зачастую не столько для того чтобы обменяться информацией, сколько для того, чтобы почувствовать себя элитой.

Отчим, как весьма занятой человек, часто отсутствовал дома, да и у матери было дел невпроворот, к тому же работа в женотделе требовала частых командировок. За бытом смотрела домработница Наташа, она и готовила для Марьяны. Родители предпочитали обедать на работе.

Наташа старалась разнообразить меню и приготовить из партийного пайка что-нибудь повкуснее. Московские магазины в то время не радовали покупателей изобилием.

Лето Марьяна проводила в Серебряном Бору, на небольшой даче. Все было скромно и с определенной долей аскетизма. В то время была еще жива среди партийцев тяга к ленинской спартанской жизни. И все, от чего веяло элегантностью, беспощадно критиковалось. Не пожалела молва и жены Луначарского — знаменитой актрисы Натальи Розенель. Когда один из зарубежных журналов напечатал ее фотографию с подписью: «Самая элегантная женщина СССР», соотечественники поспешили опровергнуть мнение капиталистов едким СТИШКОМ:

Сбирая жадно рублики,

Нарком наш метит в цель:

Дает «лохмотья» публике,

А «бархат» — Розенель.

Недалеко от дачи Марьяны жила невестка Троцкого — Анна Самойловна, милая, живая женщина.

Они часто ходили вместе купаться на местный пляж, где купальщики обоего пола, не стесняясь друг друга, раздевались до трусов и лифчиков, а то и, отойдя на приличное расстояние, вовсе обнажались до костюмов Евы и Адама.

Геральд и Анна Николаевна редко посещали дачу, предпочитая отдыхать в различных санаториях и домах отдыха.

Марьяна была непростой девушкой. На своих однокурсниц она смотрела несколько свысока, и те, чувствуя это, недолюбливали ее. Однажды Марьяна назвала одну из них кухаркой, и была немедленно вызвана на комсомольское собрание. Но благодаря природному уму и находчивости, сумела поставить в тупик комсомольское начальство. Когда у нее спросили, как она посмела так некорректно отозваться о подруге, девушка спокойно ответила:

— А что, собственно, обидного в слове «кухарка»? Сам Ильич сказал, что при социализме каждая кухарка может управлять государством.

Спорить с Лениным никто не посмел. И Марьяна отделалась тем, что ей «поставили на вид нетоварищеское отношение к комсомолке».

В 1929 году, проходя практику, Марьяна знакомится с молодым студентом Дмитрием Шепиловым. Этот серьезный, трудолюбивый, весьма привлекательный парень сразу понравился ей. И несмотря на то, что он не принадлежал к элитной молодежи, Марьяна серьезно увлеклась им, а через два года они поженились.

Благодаря собственному усердию Шепилов вскоре сделал блестящую карьеру. Некоторое время он работал секретарем обкома партии в Новосибирске, затем перешел в ЦК партии и очень сблизился со Сталиным. При Маленкове он уже был министром иностранных дел. Находясь на этом посту, он неоднократно посещал западные державы. В этих поездках местные послы, дипломаты и их жены просто на руках носили Марьяну — как-никак жена министра! Каждое утро кто-нибудь из них обязательно справлялся о ее здоровье, жены регулярно приглашали пройтись по магазинам. Послы водили ее в казино, рестораны, клубы. Закончилось все в одночасье…

В то время Марьяна находилась в Париже. Поначалу все шло так, как и всегда: выставки, рестораны, казино. Но вот в одно утро ей никто не позвонил, никуда не пригласил. Марьяна встревожилась и пошла в посольство узнать, в чем дело. Там ее никто не принял, а на недоуменный вопрос: «Что произошло?» ей просто ответили: «Ваш муж больше не министр».

С приходом Хрущева к власти звезда Шепилова закатилась.

Им выделили маленькую квартирку в доме на Кутузовском проспекте и, хотя они сумели сохранить некоторые из былых привилегий, для Дмитрия началась жизнь опального сановника. Он перешел работать в Госархив, стал писать работы на исторические темы, которые, к слову сказать, нигде не печатались.

«Человек страдает не столько от того, что происходит, — писал французский философ Монтень, — сколько от того, как он оценивает то, что происходит».

Для того чтобы изменить материальные и психологические условия жизни, человеку стоит однажды радикально поменять свои мысли — и тогда из слабого и жалкого он превратится в сильного и способного подняться над обыденностью.

ЛИТЕРАТУРА

Аллилуева С. Только один год. М., 1990.

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М., 1990.

Бажанов Б. Кремль, 20-е годы // Огонек. 1989, № 38–40.

Балканский. Любовник // Народная воля. 1995,11–17 октября.

Бегиашвили И. Путь большой певицы. — Тбилиси: Хеловнеба, 1977.

Берия: конец карьеры. — М.: Политиздат, 1991.

Берия С. Мой отец — Лаврентий Берия. — М.: Современник, 1994.

Бросс А. Групповой портрет с дамой // Иностранная литература. 1989, № 12.

Брук-Шеперд Гордон. Судьба советских перебежчиков // Иностранная литература. 1990, № 7.

Ваксберг А. Окровавленные сюжеты // Театр. 1991, № 1, 3.

ВелидовА. // КОД. 1996, № 2.

Вестник. 1996, № 3.

Вишневская Г. Галина. История жизни. — Чимкент: Горизонт, 1992.

Гендлин Леонард. Исповедь любовницы Сталина. — Мн.: Крокуперад, 1996.

Грибайло В. Все мы дети одного Бога, или Проблемы гомосексуальности // Золотая орхидея. 1996, № 1(9).

Дума как зеркало российской жизни. // Для вас. 1997, № 33.

Дунаевский Е. Квадрига депутата Госдумы /Двое. 1997, № 6.

Зверев А Некоторые любят погорячее… / Московский комсомолец. 1997,3 июля.

Каган С. Кремлевский волк М., 1991.

Казаков В. После выстрела // Знамя. 1989, Май.

КислинскаяЛ. А министр-то голый / Совершенно секретно. 1997, № 6.

Колосов Л. Секретная миссия в Риме / Новости разведки и контрразведки. 1995, № 15–18.

Коржаков А Борис Ельцин: от рассвета до заката. М. 1997.

Куняев С. «Умоляю вас о помощи…» / Наш современник 1992, № 6.

Лариса Рейснер в воспоминаниях современников. — М.: Советский писатель, 1969.

Лаудан Стэнли. Красные бриллианты для Галины / Неделя. 1991.

Лебина Н. // КОД 1996, № 2.

Левина Е. Первый мужчина Натальи Брынцаловой / Комсомольская правда. 1996,24 мая.

Ленин и дамы /Лица. 1997, № 10.

Медведев Р. Конец «сладкой жизни» для Галины Брежневой / Совершенно секретно. 1990, № 2.

Медведев Р. Л И. Брежнев. Личность и эпоха /Дружба народов. 1991, № 1.

Медведев Р. Н. Они окружали Сталина. М.: Изд-во политической литературы, 1990.

Мельгунов С. П. Красный террор в России. Симферополь, 1991.

Мир и эрос. М.: Изд-во политической литературы. 1991.

«Мой батальон не острамит России…» / Родина. 1993, № 8—9-

Морозова В. Мост вздохов. — М.: Детская литература. 1976.

Нагибин Ю. Любовь вождей. — М.: Аст-пресс, 1994.

«На день рождения дедушка подарил мне красную машину!» / Народная воля. 1998, № И.

Никулин Л. Правда, ставшая легендой. М., 1969.

Окуневская Т. Татьянин день / Искусство кино. 1992, № 11.

Орлов А. Тайная история сталинских преступлений. М., 1991.

Радек С. К. О своем отце и о себе / Огонек 1988, № 52.

Раскольникова М. Тень быстротечной жизни. М., 1991.

Рейснер Л. Избранное. — М., 1980.

Рыбьянов М. Анастасия Цеденбал: «Я не хотела, чтобы мой муж много пил» // Комсомольская правда. 1995,6 октября.

«Считаю Тебя, перед Богом и Людьми, своей невестой» // Источник 1996, № 4.

Успенский В.Д. Тайный советник вождя // Роман-газета. 1995, № 6.

Чазов Е. Здоровье и власть. — М.: Новости, 1992.

ЧейвезД. Мой любовник советский посол // Совершенно секретно. 1992, № 4.

Шур Э. Любовь втроем // Совершенно секретно. 1997, № 9.

Эхо планеты. 1991, № 32.

Content

Краскова Валентина Сергеевна
Кремлевские любовницы

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМАЙ ЕЕ КУМИРЫ

ПОЦЕЛУЙ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ

«ГОЛУБАЯ» КОМАНДА

ДЕПУТАТ ГОСДУМЫ — СЧАСТЛИВЫЙ ТРОЕЖЕНЕЦ

ИМПЕРИЯ СТРАСТИ

«ИНАЧЕ ОНА ОТ МЕНЯ УЙДЕТ…»

ЛЮБОВЬ ВТРОЕМ

СВОЕНРАВНЫЙ ХАРАКТЕР ГАЛИНЫ БРЕЖНЕВОЙ

ГРОЗА ПОЛИТБЮРО И ПРАВИТЕЛЬСТВА

«СЕРДЦЕ МОЕ ПОЧЕМУ-ТО РАСКРЫЛОСЬ…»

ЖЕНЩИНА, РОЖДЕННАЯ ДЛЯ СЛАВЫ

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ

ВЕРА ДАВЫДОВА — АРТИСТКА, ДЕПУТАТ И ЛЮБОВНИЦА

ЗЛАЯ, ЖЕСТОКАЯ И ХОЛОДНАЯ

ЛЮБОВНЫЕ УТЕХИ И ИНТЕРЕСЫ РОДИНЫ

НЕРАЗГАДАННЫЕ ТАЙНЫ

КОРОЛЕВА НАЦИСТСКОГО РЕЙХА

«ИСТИННО БЛАГОРОДНАЯ ДУША…»

ПОЧТИ ШЕКСПИРОВСКИЙ СЮЖЕТ

ЖЕНЩИНЫ КАК ОРУДИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО ШАНТАЖА

НАСИЛИЕ ВО ИМЯ ВЫСШИХ ИНТЕРЕСОВ

«ЗНАЛИ МЫ ТАКИХ ИДЕЙНЫХ…»

«ВСЯ ЖИЗНЬ ОТЦА ПРОХОДИЛА НА ГЛАЗАХ СЕМЬИ…»

НИ ВИНА, НИ ЖЕНЩИН, НИ ПЕСЕН!

«Я НЕ ИМЕЛ МОРАЛЬНОГО ПРАВА ЖЕНИТЬСЯ…»

ХРАБРЕЙШИЙ СРЕДИ СКРОМНЫХ И СКРОМНЕЙШИЙ СРЕДИ ХРАБРЫХ

«МОЙ БАТАЛЬОН НЕ ОСТРАМИТ РОССИИ…»

КРАСА И ГОРДОСТЬ

ДЛЯ ВКУСА К ЖИЗНИ

МУЗА ФЕДОРА РАСКОЛЬНИКОВА

ЛЕНИН И ДАМЫ

ДОРОГОЙ СТАТУС ЖЕНЫ

ЛЮБОВЬ И ДЕНЬГИ

БРУСИЛОВСКИЙ ПРОРЫВ

ПАДШИЕ АНГЕЛЫ

ЛИТЕРАТУРА