Юрий Мамлеев

Собрание сочинений. Том 2

Последняя комедия. Блуждающее время. Рассказы

© Мамлеев Ю. В., наследник, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

* * *

Последняя комедия

Предисловие к роману «Последняя комедия»

В этом романе в каждой главе описывается определённая метафизическая, или «оккультная», ситуация. Так, в первой главе («Небо над адом») рассказывается о человеке, попавшем под воздействие дьявольских сил, последняя глава («Боль № 2») посвящена встрече человека с Великим Неизвестным. В «Эпилоге» дана заключительная картина, которая объединяет все главы.

Особо следует остановиться на третьей главе («Как вверху, так и внизу»). В ней говорится о Мессии, Богочеловеке по имени Панарель, и секте, которая не приняла его. Основной мотив этой главы — трагический разрыв между Богом и миром. В конце концов сектанты убивают Панареля, но убивают потому, что возлюбили его: они не могут вынести этой любви, которая несовместима с их тёмной сущностью («он так прекрасен… Ничего подобного в миру не было»).

Т. Горичева очень точно описала этот момент в своей рецензии: «Одержимые злой волей, сами себя наказывают, не в силах перенести силу более мощную, которая светится на дне сколь угодно глубокого кенозиса, пробивается через последнюю человеческую нелепость».

В целом этот роман — космос встреч человека со сверхъестественным.

Юрий Мамлеев

Глава I. Небо над адом

Старичок был толстенький, пузатенький, с мертвенно-красным носом и лиловыми подтёками на лице. Взгляд его был мрачен и фантастичен. Он знал, что скоро умрёт. Особенно это знание поразило его, когда он один раз взглянул на себя в огромное, бездонное зеркало, которое висело у него в ванной. «Неужели и моё привидение тоже исчезнет?» — подумал он. Но больше своего привидения ему стало жалко тело, поскольку оно было его, особенно задницу, которая перед смертью распухла у него с добрую лошадь. Вид этой задницы в зеркале холодеюще умилил его. Он дотронулся до неё рукой, как будто она не могла исчезнуть. Однако отражение было потенциально стирающимся. Ещё раз взглянув на своё тело, он завыл. Так и выл посреди полотенцев, мыла и зубного порошка. Было страшно потерять себя — потерять себя после смерти. Он попытался думать, стараясь медленно выпрыгнуть на тот свет. Ему хотелось, чтобы это течение его мыслей продолжалось и в том мире. Тогда бы он сохранил себя.

Но пока он не умирал.

Невозможно было думать всё время, нужно было припасти остаток мыслей на самый конец, чтобы выпрыгнуть, выпрыгнуть, выпрыгнуть!.. Кроме того, своё тело всё время приковывало его внимание. Пухлые ручки. Белые, женственные, которые он поднял вверх, как бы для защиты, так не гармонировали со старчески-твердеющим телом. Взгляд его тупо застыл на собственной заднице. Он стал, словно наездник невидимого.

Вообще, самое главное, что было в прошедшей, многолетней жизни Мироедова (так звали старичка) — это дьявольские плевки, плевки в изображение Бога, которое в виде иконы висело у него в комнате под горшочком с цветами. Правда, последнее время на иконе ему виделась (словно по наваждению) кошачья мордочка, причём с папиросой в зубах. «Приидите ко Мне, труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас».

В сочетании с кошачьей мордочкой эта надпись особенно веселила Мироедова своей наглостью. Не раз он одиноко принимался плясать вокруг этой «иконы», переваливаясь и хрустко давя клопов. Иногда махал невидимому платочком. Вообще, ему казалось странным, что кошки адекватны Творцу. Не раз поэтому он пытался ловить их за хвост. И страшно причитал при этом.

Но сейчас всё это осталось позади. Собственная смерть чудилась ему существенней бытия Бога. Он видел её в провалах окон, в бездне, открывающейся в небе. Волосы шевелились у него на голове. Он чувствовал всем потеющим телом её приближение. Казалось, от страха, который не мог осознаваться полностью, настолько он был ужасен, сперма капала с его языка. Часто, в полусне, он ползал по полу, слизывая пыль, стараясь соотнести свою смерть с чем-нибудь нормальным, вроде пола.

Но исчезающее тело своё он жалел всё больше и больше. Точно его тело стало для него Богом, который сошёл с ума.

Дёргаясь ляжками, он думал о том, что этих токов не будет на том свете. Часто он заворачивался в одеяло. И пытался спать целыми днями. Чем ближе приближался конец, тем более застывал его разум, пытаясь быть вне осознания смерти. Единственное, что Мироедов истерически совершал, было нервное и вместе с тем субстанциональное поглаживание собственной задницы, у которой он словно вымаливал прощение за то, что умирает и расстаётся с телом. Он чуял смрадно-сладострастное воздыхание своей плоти, воздыхание, которое мутило мозг последним чувственным желанием — броситься на себя. Казалось, зелёные миазмы, угрюмо-эротические и в то же время потусторонние, исходят из его постели, в которой он корчился, умирая. Ему хотелось поцеловать собственный зад. Тысячи ощущений он вкладывал в это своё поглаживанье. Здесь роилась и слеза, и страх потерять себя, и прощание с собственным живым куском, и неопределённость конечного итога. В конце концов он гладил потому, чтобы заднице было теплее в могиле. Именно теплоты он жаждал больше всего. Тело становилось для него нежной грелкой, которая согревала его душу, отстраняя внебожеский холод абсолютного одиночества.

И теперь ему приходилось расставаться с этой грелкой. По стуку сердца он чувствовал, что конец рядом. Ощущая себя уже совсем в могиле, он ещё истеричней гладил и согревал зад, пытаясь умилить себя и этим безнадёжным, как слеза засохшего детского трупа, умилением хоть немного смягчить собственную смерть. Не имело смысла вызывать врачей (всё было неотвратимо) и вообще брать нечто несуществующее от ненавистной, тупой и автономной галлюцинации — внешнего мира. В него можно было только мочиться — мочиться неиссякаемой потусторонней струёй, пока потусторонность не зальёт этот идиотически кривляющийся лик.

Старик не успел ни о чём подумать, как умер. Он только судорожно вскинул руку к отекающей заднице, чтобы проститься, но не успел дотянуться. Рука с белыми оттопыренными пальцами дёрнулась и застыла, точно наткнувшись на небытие.

…Потусторонний восход его сознания был дик и сумрачен. Целый свод, целая вселенная виделась ему, но словно в полумраке его залитого отчаяньем духа. Вместе с тем была некоторая инфантильность, странная инфантильность загробного мира. Ему почудился некий дурацкий писк, вроде бормотанья «ну те, ну те», но потом всё смолкло и отодвинулось. И он увидел собственный труп. Ярко, зримо, обыденно, как видят труп лошади на залитой солнцем лужайке. Мир и пространство, казалось, целиком зависели от его сознания, а его сознание метнулось к этому трупу, как к кубку шампанского. Да и всё вокруг было слишком сумрачно и отчуждённо. Однако собственный труп не казался отчуждённым. Наоборот, в нём было что-то бесконечно-умилительное и трогательное, как в трупе собственного ребёнка. Конечно, в конце концов можно было существовать и без плоти. Нет ничего проще, чем абстрагироваться от собственного тела. Но эта жуткая чуждость и потерянность потустороннего! Он даже не пытался понять, что его ждёт в конечном итоге. Был только холод и страх от ощущения, что он не умер, а сошёл с ума, вернее, умер и сошёл с ума одновременно. Чуждость всего, его оторванность и вместе с тем присутствие в его душе казались диким переворотом, поставившем всё вверх дном. В уме зияла мысль, что спасения не существует и впереди ждёт только абсолютная тьма и саморазрушение. Мучительно хотелось на что-то опереться и замкнуться в подлинном самом себе. Вместе с тем прежние бесконечные привязанности клокотали в душе. Это присутствие совершенно неизменного своего сознания посреди целиком изменившегося мира ввергло его в бесконечную дрожь. Одновременно он осознавал, что он — гений.

Внутренне старичок завыл.

И потом, это чувство, чувство к собственному трупу!

«Люблю», — произнёс старичок бесплотными устами, глядя на своё, точно выкинутое из него, тело.

«Люблю», — произнёс он, ужасаясь, и слёзы залили его душу. Но от слёз был уже только холод.

Он ринулся к собственному трупу. «Ведь я теперь невидим для живущих», — почему-то мелькнуло в его уме.

«Люблю-с», — залило его до глубины.

Но неприспособленность к условиям нового мира и бредовость его чуть остановили Мироедова. Он с сумасшедшим любопытством вглядывался в собственное тело, которое он видел, наконец, полностью, но уже не в зеркале.

Труп был удивительно похож. Он даже мысленно сравнивал его со своими фотографиями. Вот и рубец, который он получил в детстве, упав с крыльца. Немного пугающ был нос, который выделялся слепым кукольным клювом, точно в спокойствии ловя невозможное. Старичку захотелось сдёрнуть его с самого себя. Но это было почти кокетство. Мироедов, если только можно называть его так на том свете, даже улыбнулся. В остальном лицо было захолустно, и волна жалости затопила «старичка» (старичка, разумеется, теперь в кавычках).

Оглядевшись ещё раз и ужаснувшись, покойник почувствовал неодолимое желание изнасиловать свой труп. Изнасиловать, разумеется, в лучшем смысле этого слова. От избытка любви. «Мой домик», — возопил он, как потерянный. Необходимо было только приспособиться и осознать, что, хотя он уже на том свете, это ещё не значит, что он не живой-с. И что специфическим способом он может испытывать загробно-эротическое наслаждение, причём связанное с определённым объектом. Его единственный, желанный объект был его собственный труп.

Он видел, как бы в качестве теней, людишек, ещё пребывающих в земном, так сказать, светском мире. Но понимал, что они его теперь не ощущают и не видят и он может спокойно упиться своим трупом. Хотя этот труп видеощущался им уже иным, чем «живым» людям, важно было, что это его труп, и он в стоне решил не упускать свою добычу. Более того, он вдруг почувствовал, что может вступить в контакт со своим трупом и вообще видит его более тайную, неземную и скрытую от плотских людей сторону.

Ему даже показалось, что труп по-особому, понимающе улыбнулся своему бывшему обладателю. Но так, что, безусловно, никто из живущих не мог видеть этой улыбки. Единственное, что его раздражало, так это слезливая привязанность к трупу его бывших друзей. Он почувствовал в этом что-то нехорошее. Правда, его друзья были достаточно странны, особенно в эмоциональном отношении. Он и на земле ждал от них всяческих подвохов. Но теперь, после его смерти, они совсем осатанели.

Пока труп прибирали, пока он находился в своей комнате, все эти старички и старушки (впрочем, было также двое молодых людей) словно вцепились в своего дружка, так странно преобразившегося. У них не было никакого страха перед покойником, и они, как мухи, облепив его, жужжали вокруг. Чего они хотели? Было непонятно. Их извивные руки всё время тянулись к трупу; то ли они старались ущипнуть его, то ли, наоборот, обласкать. Один даже плотоядно похлопал его по животу, как будто труп только что сытно пообедал. Мироедов — с того света — дико ревновал свой труп. «Чего им от меня надо?» — слёзно застревал он. Но старички то ли не признавали труп за труп, то ли ощущением его как предмета пытались доказать бытовую иллюзорность смерти.

Давний друг Мироедова, толстомордый пожилой человек в пенсне, прямо-таки впился в лицо, скорее даже в нос, синий, кукольный нос трупа, и всё время его подёргивал. Родственников у старичка не было, и он весь был во власти своих друзей. Мироедов уже было совсем нашёл тайные пути к контакту со своим трупом, но вид нервных, озабоченных, охваченных какой-то параноидальной извивностью людей отвлекал, раздражал и озадачивал его.

«Кыш, кыш, кыш!» — хотелось крикнуть ему на всю комнату. Неожиданно старички заперлись на ключ. Душа Мироедова похолодела. «Хотят изнасиловать», — подумал он. «Не отдам, не отдам, не отдам!» — завопило в нём всё. Но между тем старички и старушки, извивнувшись и как бы проплясав нелепый танец вокруг трупа, бросились друг на друга в свальном грехе. «Ах, вот оно что!» — изумился Мироедов.

Людишки тем временем, охваченные поˆтом и внезапно появившимся страхом перед трупом, сладострастно впились друг в друга. Комната мгновенно превратилась в сумасшедший дом: полуголенькие, с обнажёнными, старческими, но ещё резвыми задницами люди, визжащие друг в друга; холодный и невозмутимый труп Мироедова с кукольным синим носом, торчащим из гроба наподобие члену; и сам Мироедов, невидимый и неслышный для всех, но «орущий» от ужаса с того света.

Одна старушонка, сцепившаяся с молодым человеком, чуть ли не залезла под стол, на котором покоился гроб, и раза три лягнула труп голой задницей. Мироедов — с того света — готов был убить её в отместку — хотел, но не мог. «А я ещё был влюблён в неё целых полжизни и несколько раз хотел удавиться», — застонал Мироедов, пытаясь укусить свою душу.

Наконец, не дождавшись конца хохотливой оргии, он погрузился в сладостный, смертный сон.

Своим неистовым сладострастием и причастностью к нему трупа старикашки как бы доказывали ненадёжность смерти как ворот, ограждающих от бездны. Кто-то, уходя, опять толкнул труп задницей. Но у всех были очень весёлые и мокрые лица. Одна старушонка даже грызла трость, не в силах успокоиться от внутреннего похотливого визга. Кто-то мокрый от страха унёс сыр вместе с иконой.

Когда Мироедов очнулся, в комнате, по земному определению, было темно. Он видел, что никого рядом с покойником нет. У него возникло желание стать вечным стражем вокруг своего трупа. И, как потусторонняя сова, — одним взглядом — охранять свой покой от сладострастных поползновений. И он действительно застыл около собственного трупа, обратив всё своё существо в загробный взгляд, исполненный ненависти к живущим. «Это моё», — говорило всё его существо. Вдруг в комнате скрипнула дверь. Душа старичка напряглась от чудовищного ожидания. Он судорожно захотел сделать знак, знак, доступный живущим, что он присутствует. Но в комнату вошла одна кошка. Она жалобно мяукнула, словно шла на свидание с необычным котом или просто с трупом. Но, почувствовав неладное, она опрометью — шерсть встала дыбом — выскочила из комнаты…

Наутро Мироедова положено было хоронить. Процессия была весёлая, суматошная, с маханием солнечными зонтиками и со всеми друзьями, которые извивались вечером в свальном грехе. У Мироедова полегчало на душе. «Скоро похоронят, — облегчённо подумал он. — Там, в могиле, никто не помешает». Кроме того, и с самим трупом контакт восстанавливался, правда, весьма необычно и пока односторонним образом. Мироедов чувствовал, что его труп — неслышно для окружающих — истерически, но по-каменному хохотал, пока его несли в гробу к могиле.

Перед исчезновением, когда раздалась страшная и надрывающая душу музыка, одна старушка — из тех, что были вечером — прямо-таки упала в гроб, всем похотливо-слезливым личиком, как будто труп долгие годы был её лучшим любовником; с какой-то безотносительной наглостью она облизала всё лицо мироедовского трупа шершавым, влажным и трясущимся языком. «Пошла вон, стерва!» — прошипел сам Мироедов, уже предвкушая свою победу. Старушке же, наоборот, послышалось «Не уходи!», и она завыла, вцепившись костлявыми руками в волосы трупа. Золотое кольцо нервно блестело на солнце, около трупных волос.

Мироедов при, так сказать, жизни очень не любил эту старушку, но знал, что она была влюблена в него с двадцатилетнего возраста. Он — если бы мог — с удовольствием прогнал бы её со своего трупа пинком ноги, как прогоняют собаку с тела любовницы. Та старушка, которую на протяжении половины жизни любил сам Мироедов и которая вчера лягала его труп голой задницей, не пришла, так как уехала на юг с любовником — близким другом Мироедова.

Итак, нелюбимая старушка выла дурным голосом около трупа, друзья пугливо хмурились, предчувствуя своё будущее, звучала торжественная, мрачная, доводящая до абсурда своей безнадёжностью музыка, труп мелко и невидимо хохотал, мяукал кот, принесённый кем-то в авоське, а сам Мироедов мучился от нетерпения и ждал, когда всё это кончится — и он очутится один в могиле, вместе со своим трупом. На этот раз навсегда. Когда на крышку гроба тяжело и грубо стали бросать комья чёрной и влажной земли весёлые и неповоротливые могильщики, на Мироедова нашло временное затмение. Возможно, он ещё не успел отучиться от земных ассоциаций. Но когда всё опустело, и над могилой покойника чирикали только птички, Мироедов, осознав, что земля и гроб для него теперь не препятствие, радостно завыл и злобно, но мысленно харкнув по адресу удаляющейся нелюбимой старушки, быстро юркнул в могилу. И тут случилось нечто совсем несусветное. Труп тоже завыл — разумеется, по-загробному — и как бы простёр к Мироедову свои непонятные пустеющие руки. Мироедову даже показалось, что труп по-настоящему оживает; что щёчки его порозовели и глаза наполнились слезами, что животик колышется; потом ему почудилось, что труп, ринувшись навстречу, стал поедать его, Мироедова, поедать без остатка, содрогаясь и стараясь вобрать его — своего бывшего владельца — целиком в себя. Только впоследствии, уже очнувшись в собственном трупе, Мироедов понял суть того, что с ним происходило. Труп подмигивал и хохотал, пока его несли, а потом и пожирал собственную душу, именно потому, что и сам Мироедов, из любви к своему трупу, фактически присутствовал в нём частью своего сознания, хотя в основном был уже отделёный от него. И, таким образом, он хохотал и перемигивался сам с собою. Поэтому живущие на земле и не могли слышать хохот хоронимого ими трупа, так как в физической сфере труп был мёртв, а хохот раздавался в сознании Мироедова, частично спроецированном в собственный труп. Который он тем самым оживлял, однако же, главным образом, для своего восприятия или уж для восприятия нечеловеческих существ.

И, наконец, очнувшись в трупе, Мироедов понял, что он не воскресил этим своё тело, а просто душа его присутствует в нём как во внешнем для неё месте, как, скажем, человек присутствует в лесу, и, с точки зрения земного мира, труп его по-прежнему мёртв и недвижим.

Но это нисколько не разочаровало его. Пожалуй, наоборот. Возможность ощущать свой труп как объект или, во всяком случае, как полу-объект (потому что некоторые мутные и непонятные, но живые и потусторонние связи между душой и разлагающимся телом всё-таки возникали) позволила Мироедову и привычней, и адекватней выразить свои любовные чувства к трупу. Он даже захохотал от восторга, и его хохот, распугав гномов, отдался странным эхом в его мёртвом мозгу. И началась восхитительная любовная поэма. Мироедов, находясь в собственном трупе и никем не встревоженный, обнаглел и стремился до конца обнажить свою страсть. Какие-то странные токи связали его с трупом, и вместе с тем он, находясь там, был отделён от него.

Небо — бездонное небо ада — открылось ему. Где были души других людей? Может быть, он опять общался только с самим собой? Или они превратились для него в символы? Он чувствовал это небо краем своего сознания и, страшась потонуть в нём, ещё судорожней впивался в своего разлагающегося любовника. Он испытывал нечто похожее на земной оргазм, но только в холоде и в духе. Труп, оживлённый его присутствием, подобно Лауре, воссозданной воображением Петрарки, очаровывал его. Воспоминания, как змеи, влекли старичка в каждый уголок его тела. Вот член, мёртвый, бессильный, с мухой внутри, но какой же он, голубчик, с того света! Вот брови, которые столько раз изгибались от страха перед смертью; вот глаза, которые с ужасом смотрели на мир; а вот кровь, кровь, запёкшаяся во рту, который когда-то пожирал живое, содрогаясь в вампирической страсти; рот, который был орудием убийства и пожирания — для себя, для себя! — но ведь и теперь, мёртвый, холодный, он также достоин нечеловеческой ласки, хотя бы за то, что там, на земле, он был одним из самых совершенных кругов наслаждения — наслаждения для себя. Старичок силою духа пытался внести жизнь в пустующий рот своего трупа; чтобы хоть на мгновение увидеть его сладострастное шевеление в гробу — чтобы проглотить, проглотить хотя бы формально, хоть толстого червя, ползающего по родному личику. Личику, которое так любило нежиться в пуховой постельке! Ах, ему самому в своём гниющем трупе было так хорошо и уютно, как в постельке!

Но мёртвые токи будили трагические ощущения. Иногда он добивался еле чувствуемого содрогания мёртвой задницы — содрогания, которое вводило его в потусторонний оргазм. И это подрагивание заменяло ему музыку сфер — музыку, ставшую столь чуждой его изломанному и ставшему на дыбы сознанию. Мёртвый зад распухал, заслоняя собой Бога. Он не мог не наслаждаться им — наслаждаться со всем неистовством потустороннего. Ему казалось, что он ощущает даже трупный пот, как будто бы выделяющийся на заднице, и этот пот был ему сладок, как слёзы Абсолюта. И он выл, выл из родимого трупа, заслоняя своим вознесённым существованием исчезающий мир.

Между тем в трупе оживали картины его прошлого. Вся его жизнь, как во сне, проходила мимо него. Но он впивался в каждую клеточку своего трупа — точно в ней, в этой разлагающейся клетке, было заложено бессмертие. Разговаривал с ней, выжимал слюну, и каждое ощущение, каждый мысленный акт был погружён в вечность. «Ха-ха! Люблю! Ха-ха! Люблю!» — кричал старичок, брыкаясь в самом себе (иногда на него находили шизофренические капризы!).

Иногда труп для него принимал форму девы — девы с его чертами лица (точно он сам раньше был девой), но с некоторой идеальностью, идеальностью небесной эротики, незримо присутствующей на её сизом трупном лице. «Мой труп — дева! Мой труп — дева!» — орал Мироедов из своего гроба. Но даже птички не слышали его. Но и ему было не до этих галлюцинативных птичек.

Впрочем, он уже не мог отличить свой труп как труп и свой труп как деву. Его бесчисленные поцелуи — поцелуи в чёрный рот собственного трупа — убаюкивали его, как верующего самой древней и странной религии. Этот нарциссизм небытия, тем не менее, был причастен Абсолюту. Почему труп не разлагался до конца? Несомненно, страстные поцелуи его бывшего обладателя сохраняли его на физическом плане. Старичку даже показалось, что труп приоткрыл глаз и этим чёрным, точно провалившимся в бездну глазом смотрел на то, что абсолютно непонятно. Мёртвый зад выделял духовные испарения, испарения, в которых было столько теплоты, нежности и секса и вместе с тем потустороннего ужаса, что старичок, постанывая, прямо-таки купал свой дух в этих испарениях. Он плыл в них, как в облаках, окружающих мысль Бога. И вместе с тем сознание, что эти испарения исходят из его собственной, пусть мёртвой, но всё-таки его задницы, придавало душе Мироедова дьявольское, бесконечное умиление. Старичок даже облизывался в духе. Созерцая свой мёртвый зад с небесной высоты, он лил сладострастные слёзы, и ему казалось, что его задница оживает, пламенеет и, как вечерняя звезда, восходит над пустым миром — восходит из земли, из могилы, из мрака! — подобно сокровенному спасению. Иногда он даже впадал в квази-слабоумие от нечеловеческого восторга. «Господи, какая она стала розовенькая, как поросёночек! — хихикал он, извиваясь. — В ней столько же самосознания, как и в духе… Это только с виду она телесна! Я вижу в ней бесконечность и свои лики, свои бесчисленные, родные лики! И потом, эти изгибы, эти линии, которыми я так упивался при жизни! От неё шло столько токов! Больше, чем от сердца! Даже когда я садился на стульчак!»

Он помнил, как раз — при жизни — задница спасла его от гибели. Потому что именно ею он, один, в поле, почувствовал за пять вёрст присутствие убийцы и побежал, стремительно побежал, спасая свою жизнь. «Даже обычная интуиция тут бы не помогла», — говорил он потом друзьям.

«Не поминай имя Властителя всуе!» — покрикивал он на себя, когда слишком часто вспоминал о своей заднице.

И тогда успокаивался. Мёртвый мир окружал его. Он не знал, что уже не принадлежит теперь к человеческому роду, что он вошёл в новую, странную форму бытия; а он всё наслаждался и наслаждался своим трупом и, казалось, этому наслаждению не будет конца, как не будет конца самому Богу. Только небо — чёрное, бездонное небо ада с его прозреваемыми в высоте провалами, провалами, которые уходили в высшую тьму и втягивали даже богов — простёрлось над ним.

Это было небо над адом — над вечным, непостижимым адом, терзающим всё живое, и божественная чернота этого неба, которая поглощала все страдания, исходящие из адской тверди, была непроницаема, как улыбка Бога.

Глава II. Шиши

Объявилось лето. Марья Ивановна Доилкина со своей подругой Катюшей шла по глухому парку. Марья Ивановна представляла себя толстой бочкой, наполненной веселием. Но отчего только дрожат листья на деревьях? Доилкина объясняла это тем, что за веселием скрывалась пустота, о которой она всегда боялась думать. Катюша была тоже раздута, как арбуз, но с дурцой во взгляде и даже в некотором роде в лице; лоб и правда нависал на глаза твердокаменной задницей, а подбородок выделялся жирно-острым углом, так что промежду лба и подбородка была впадина, в которой и произрастало само лицо с бегающими, затуманенными небесной грязью глазками. Соблазняла также лохматость всей головы в целом. Зад напоминал отвислую, непомерно большую физиономию, прикрытую, однако ж, платочками.

Воздух был напоён невидимым мраком. Солнце так нежило похотливые тела женщин, что они готовы были броситься сквозь это невидимое. Марья Ивановна вслух учила геометрию. «Хо-хо-хо!» — кричала иной раз Катюша. Всё было поразительно нормально.

Подруги подошли к огромному деревянному клозету, стоявшему у пыльной дороги наподобие дворца. Он был разделён на две половины, мужскую и женскую, и был так грязен и в полутьме, что как только подруги вошли, им показалось, что на них что-то опустилось. Катюша тоскливо осматривалась, пока Марья Ивановна гадила. Стояла угрюмая тишина.

— Бумажки вот, жаль, нету, — вздохнула Марья Ивановна на толчке.

В это время в дыру, которая светилась между досок, отделяющих мужскую половину от женской, просунулась огромная мужичья рука с ворохом бумаг в кулаке. Кулак был сер, самодовлеющ и в чёрных, гривистых, как у хорошего льва, волосах. Человечьего голоса, однако, не раздалось. Рука же, точно оторванная от её обладателя, застыла с комком листов. Впрочем, чувствовалось дыхание чьей-то мёртвой любезности — там, за перегородкой.

Марья Ивановна вскочила с толчка. В глазах её выражался непомерный ужас. Путаясь в белье, одёргиваясь на ходу, она побежала по дороге. Быстро, быстро, не оглядываясь и покрикивая в кошмаре. Катюша трусила за ней.

Из мужского клозета, однако, никто не выходил, и дверь в него была до мертвенности неподвижна.

Марья Ивановна бежала и вопила; потом начала бежать молча, но в этом было уже что-то угрюмое и бесповоротное, точно нарушилось равновесие в мире и вылезло нечто ужасное, тёмное и липкое.

— Да погоди же ты, трусоватая, — задыхаясь от быстрого бега, останавливала её Катюша, дёргая за руку. — Давай вернёмся… Может, мужик-то хороший… Ну, чего ты испугалась? Давай вернёмся и познакомимся.

Марья Ивановна остановилась. Неподалёку были уже дома, и уборной за лесом не было видно. Но лицо Марьи Ивановны было скошено в какой-то беспричинной бесповоротности.

— Катя, никогда, понимаешь, никогда не говори мне об этом случае, — сурово, по-мужски, оборвала она.

— Тьфу ты! Да может, я счастье своё там потеряла, твоему страху поддамшись, — скуксилась Катюша и топнула слоновьей ножкой.

Лицо её сдвинулось в том смысле, что лоб ещё больше округлился и лицо провалилось под него. Только глазки по-лохматому блистали из телесной бездны.

— Ох, какая ты недотрога, — вздохнула она. — Я вот иная птаха.

До дому шли молча. Молча открывали дверь, ведущую в узкий проходной коридор. Домик был одноэтажен, деревянно-старенький, с оконцами-глазками, и делился на две половины: в одной, как всё равно две сестры, жили подруги. На подокошках стояли цветочки, прикрытые от внешних взоров уютными занавесками.

Марья Ивановна начала драить комоды. Сама по себе — внутренне — она ещё больше пыталась раздуться, словно хотела допрыгнуть до солнца. Только боялась тихого шелеста занавесок за своей спиной. Катюша же совсем сморщилась: глазки глядели внутрь себя, а голос — словно из души — говорил:

— Недоглядели мы чего-то, недоглядели… Ох, озорницы…

Она бродила по комнате, как вслепую, швыряла ногой попадающееся и всё бормотала. Что потеряла своё счастье. При слове «счастье» она улыбалась так, что становилось жутко.

Кириллов между тем одиноко сидел — во тьме, у клозета. Когда дамы ушли, он не понял. Спустя вышел на свет, в лес. Потянулся и сделал вокруг себя гимнастическое упражнение. Был он приземист, весь в чёрном, словно и тело его было чёрное, но лицо, однако ж, выглядело бледным, как обычно; правда, само оно было маловыразительно: как будто что-то в нём было чересчур и потому спряталось. Когда прыгал он вокруг себя, порой головой вниз, то был похож на прыгающую чёрную точку. Опростившись и как-то съёжившись, пошёл вниз по дороге. Шёл медленно, где-то застревая. Когда же вышел к городу, где дома, оживился. Бойким и точным глазом, как говорят, интуитивно, нашёл дом, где прятались подруги. Крякнув, пошёл туда…

Марья Ивановна и Катюша пили чай вприкуску. Тихо мурлыкал кот, сквозь сон видевший демонов. Горела древняя, притемнённая лампа: для уюта. Манила к себе пухлая, большая кровать с пятью подушками: подруги были духовными лесбиянками (правда, на сие время разведёнными).

Вдруг раздался стук в дверь. Марья Ивановна выглянула в окно: солнце уже садилось. «Кого это несёт», — подумала она.

— Кто? — спросила она у двери.

— Из Госстраху, — раздался надтреснутый, словно его разрубили топором, голос.

«И вправду, кругом пожары, — подумала Марья Ивановна. — Как бы совсем не сгореть».

И открыла дверь.

Перед ней стоял улыбающийся, весь в чёрном, приземистый человек в полувозрасте. Руку он поднял вверх, как бы приветствуя Марью Ивановну.

— Проходите, — сказала она.

Человечек увёртливо проскочил вперёд. Оказавшись перед Катюшей, он даже руки расставил от радостного изумления.

«Из Госстраха, — подумала Марья Ивановна. — То-то мне дети снились; значит, и взаправду к диву».

Пришлось зажигать верхний свет. Кот, недовольный, поплёлся в другую комнату.

«Господи, до чего же оне грязны, словно у меня в заднице, — неприязненно прошипела про себя Марья Ивановна, оглядев незнакомца. — Как это я сразу не заметила. И ширинка не застёгнута, тоже мне агент. Впрочем, всё бывает».

Катюша же, присмотревшись к неизвестному, глядела на него волком.

Кириллов вёл себя тихо, словно летел. Чёрный макинтош его распахнулся, и он чего-то деловито вертелся, ничего не делая.

— Ну? — тупо спросила Марья Ивановна, прислонившись животом к обеденному столу.

Бледное, протяжённое лицо незнакомца поворачивалось из стороны в сторону.

— Вещички осмотреть бы надо, — пробормотал он.

И, не дожидаясь согласия, подошёл к шкапу, в котором хранилось обычно что-то неопределённое. Подошёл и вдруг стал обнюхивать его, обнюхивать каждую щель, поводя своим, вдруг оказавшимся длинным и пропито-безжизненным, носом. Нос на глазах у подруг стал всё больше и больше синеть. Глаза Катюши смягчились; только поглядывали чуть вкось, на какие-то паутинки.

«Ненормальный какой-то», — спокойно подумала Марья Ивановна.

Человечек всё более удалялся в сторону, искоса бросая взгляды на стены и потолок, может быть, на лампу. Ощупывал занавески.

Оказавшись на полукухне, полузакутке, который, однако, был хорошо виден подругам, он, открыв крышку, заглянул в кастрюлю с супом. Улыбнувшись, оставил всё как есть.

«Да он голодный, — догадалась Марья Ивановна. — То-то такой оборванный. Небось недавно работает».

Катюша почесала зад.

— А это что? — вдруг воскликнул Кириллов, доставая из-под кровати пыльную галошу. — А это что?

Он поднял её наверх, на уровень лица, и подмигнул Марье Ивановне.

— Галоша, — ответила она.

— Да ну??? — съязвил Кириллов, швыряя галошу обратно под кровать.

— Да она недорого стоит теперь; совсем копейки, — вздохнула Марья Ивановна, и её женственный взгляд вдруг затвердел, словно она не видела вокруг ничего.

— Ну да ладно, пустяки, — бросил на ходу Кириллов. — Не будем.

Марья Ивановна огляделась. Всё шло своим чередом. Катюша стояла у окна и чесала, рукой внутрь, свою жирную спину. Лицо её было отсутствующее и как бы в синеве, которая, впрочем, пропадала у самого интимного места: у впадающих внутрь тела глаз.

Кириллов лихо подскочил к столу. Скинул макинтош.

«Сейчас будем оформлять», — подумала Марья Ивановна.

Кириллов сел и виделся ей со спины; вдруг она заметила, что из кармана его брюк (из того, что находился на какой-то необжитой его заднице) торчит пучок тех самых бумаг, которые предлагала ей огромная рука в земляном клозете.

Как небом поражённая, Марья Ивановна воскликнула:

— Это он!

Человечек, однако, не обратил на её слова никакого внимания; он словно ворошился в пустоте.

Марья Ивановна глазами указала Катюше на торчащий пучок бумаг и повторила:

— Это он.

Лицо Катюши засветилось в смрадной полуулыбке; свет пронзил её изнутри до самой кожи; она взвизгнула, но внутрь себя, так что крик был не слышен. Взгляд её упал на огромные руки приземистого гостя: они были в точности схожи с той.

Наступило молчание.

— Оформилось, — вдруг бодро произнёс Кириллов, подавая Марье Ивановне пустой листок бумаги. — Подпишите.

Марья Ивановна остолбенело заглянула в чистый лист, словно в зеркало, и скованно-грубым, словно не её движением руки поставила подпись: «хуй».

Кириллов удовлетворённо кивнул головой.

Марью Ивановну объял такой ужас, что ей почудилось: её тело почернело, и волосы на голове и внизу стали, как проволока. Она хотела было встряхнуться, да не могла; душа словно заледенела, и мысли в ней поникли, как на похоронах. «Да ну», — всё хотела она вскрикнуть, но крик гас в самом начале. Катюша же, напротив, выглядела веселей; глаза её светились из-под нависшего лба, как лихие демонические точки; рот кривлялся, и только что не срывались весёлые, матерно-богохульные словечки. Пальчики её извивались и теребили свой живот.

Кириллов вдруг стал непомерно угрюм и мрачен; Марье Ивановне показалось, что волосы его стали дыбом, в то время как именно он навевал на всех страх, а не его пугали, спина сгорбилась, и глаза строго осматривали пространство.

«Господи, до чего же он строг!» — подумала Марья Ивановна механически, но так, что по коже прошёл мороз.

Катенька невпопад сделала слабую попытку заигрывания: она вдруг подошла к Кириллову и похлопала его по спине, заранее, в улыбке ожидая кокетливый ответ; однако ответа не последовало, а от пиджака Кириллова поднялась такая пыль, что на минуту в комнате ничего не стало видно: ни Кириллова, ни Марьи Ивановны, ни мебели. Когда пыль рассеялась, Марья Ивановна стояла посреди с приподнятыми руками, как будто в молитве; Кириллов же угрюмо сидел в кресле у книжного шкапа и читал рваный старый журнал; мрак исходил от его фигуры.

Катенька долго не могла очухаться от пыли: она забилась ей в нос, в глаза, в маленькие уродливые ушки; она тряслась, чихала и размахивала ручками; в шёпоте всё же приговаривала: «До чего же оне грязны! Словно ему тыща лет, и он с того света».

Наконец Марья Ивановна почувствовала, что ещё одна минута, и она не выдержит: закричит, забьётся в истерике, запрыгает вверх ногами; собственно, это сделать было уже давно пора, но Марью Ивановну сковывало появление какого-то нового мира.

В эту минуту Кириллов вдруг резко приподнялся с кресла, так, словно встал не только он один, но с ним ещё кто-то, невидимый (хотя в действительности второго не было) и, подойдя к Марье Ивановне, вежливо и осторожно похлопал её по плечу, проговорив:

— Всё в порядке.

Глянул на неё птичьим, вымершим взором.

— Листочек я возьму с собой, а копию вам пришлю или принесу, — продолжил он, направляясь к выходу.

Катюша чихнула.

— Куда же вы… Апчхи… Не скрывайтесь, — замахала она ручками.

Но Кириллов между тем уже был во дворе. Марья Ивановна, захлопнув дверь, быстро вернулась в комнату, и тут с ней произошло что-то совсем непонятное и дикое: ей показалось (или это было во всех сферах также?), что она начала танцевать вверх ногами, вниз головой, на руках, причём очень бойко, истерично и подпрыгивая чуть ли не до потолка. Кастрюли сыпались ей в матку. А Катюша стояла в стороне и, сморщенно улыбаясь, аплодировала.

Когда Марья Ивановна как бы очухалась, то испугалась: везде, во всех ли мирах происходил этот танец или в земном было спокойно? Она тревожно заглянула в лицо Катюши: оно было расщеплено, разорвано в хищной улыбке, но по прятавшимся глазкам было непонятно, видела она этот танец или нет.

— Продолжим чаёк? — уютно спросила Катюша.

Внутренне взвыв, Марья Ивановна присела к столу.

— Сахарку, сахарку подложи, Мария, — подмигнув, отозвалась Катенька. — Нехорошо.

Было темно. Марья Ивановна взглянула в окно. Там виднелись зимние узоры, и стекло наполовину было окутано льдом, словно на улице посреди лета стоял лютый мороз.

— Как изменилась погода, — вздохнула Марья Ивановна.

— Почему же; по-моему, очень жарко, как всегда, — равнодушно ответила Катюша.

— Как теперь жить-то будем? — надрывно спросила Марья Ивановна. — А?.. А?..

— А вот посмотри, — Катюша кивнула своей круглой, нечеловеческой головой на угол стола.

Там, одинокие, лежали сложенные листы бумаги, те самые, которые предлагала огромная рука в лесном клозете.

— Он придёт, он придёт! — завопила Марья Ивановна, не помня себя, в чёрном страхе. На ум ей пришла знаменитая любезность Кириллова. — Теперь мы от этого никуда не уйдём, — добавила она шёпотом.

— А я тебе не дам сжечь эти листы, — сурово пригрозила ей Катенька. — И не дам ими подтираться. Не для того они были даны.

— А для чего, для чего же? — закричала Марья Ивановна, словно превращаясь в воющее чёрное облако на своём стуле.

Впрочем, ей и в голову не приходило их сжигать, и крик «для чего?» скорее вопрошал об определённости, чем о реальности, которая и так вошла в дом с этими листами. Марья Ивановна боялась к ним даже прикасаться. Кот сбёг из дому; он предпочитал бродить по улице и спокойно видеть людей, огни, демонов, фантомы, находясь между тем и этим миром, никого не трогая и ничего не касаясь, только испытывая лёгкий кайф от такого положения и от своего бытия.

Дома же стало непонятно и вместе с тем торжественно. Точно все комнаты залил свет, прорвавшийся из иного. Катюша так прямо и купалась в этом свете. Впрочем, она его принимала за другое, за своё. Марья Ивановна же бесилась, хотя ужас не позволял особенно раздрызгиваться. Листы по-прежнему лежали на столе. Марья Ивановна не ставила рядом даже чашек и тянулась обедать в стороне, на полу, рядом с собственной тенью. Катюша же была весела и всё бормотала, что скоро, скоро придёт агент из Госстраху. И сурово грозилась куда-то в пустоту. Марья Ивановна чувствовала, что долгого ожидания она не вынесет, что терпение её вот-вот лопнет, но тем не менее сделать было ничего нельзя, тем более что Кириллов о себе напоминал: то какая-нибудь пташка залетала в окно, то в ночи верещал в стене голос, то хлопал что-то у трубы, то приходила молочница.

Так шли дни. Наконец звуки и явления начали исчезать, но от этого стало ещё страшнее, потому что нахлынула тишина. И Кириллов присутствовал в ней ещё резче, чем прежде, так как его присутствие было теперь полностью невидимым. А может быть, таился не Кириллов и не какое-нибудь существо, а что-то совсем нечеловеческое, протяжённое, не связанное с Кирилловым. Ушки Катеньки поэтому были навострены теперь на глубь вещей, точно их одинокость уже не зависела от её сознания. «И-гу-гу!» — тихо улюлюкала она, глядя на стену. Марья Ивановна, остолбенев, ходила из угла в угол. Больше всего она боялась, что разорвётся сердце. Был отпуск, и не надо было ходить на работу.

Вдруг пришло письмо. Принёс его светлый растрёпанный мальчик с остановившимися глазами. В конверте лежал большой белый лист. Когда Марья Ивановна развернула, там было всего два слова, крупными буквами: «Приду сам».

Катюшенька, искоса заглянув в письмо, подпрыгнула от радости, но тут же злобно посмотрела на Марью Ивановну. Та потаённо, как-то не по-своему урчала: словно в её брюхе появился железный ребёнок, который передавал свои звуки через её гортань. Тело её оформилось и стало как-то крепче. Казалось, что отворились все чёрные двери в невидимое, и непостижимость входила в мир, принимая вид обычного, чтобы не раздавить аборигенов; но та, самая страшная дверь, в которую могло пройти то, от чего немедленно разорвётся сердце, была пока ещё прикрыта.

Поэтому Марья Ивановна и могла жить. Но тьма охватывала горло. Наконец, ночью, при свете звёзд, нечеловечьи дрыгнув голой ногой, она соскочила с постели. На босу ногу, с распущенными волосами, в белой длинной рубашке она подбежала к Катюше, грезившей в полусне, полуоскале. В руках Марии был крест с распятым Люцифером; этот крест в своё первое посещение принесла ей молочница.

Сурово она толкнула съёжившуюся Катюшу.

— Я выйду за него замуж, — проговорила Мария, и её глаза на уже изменённом лице загорелись. — Выйду за его замуж, вот в чём выход.

Кирилов, который проживал в доме № 21 по улице Чехова, в коммунальной квартире № 8, отдыхал в своей комнате.

— Лексей Никитич, — громко окликнула его из коридора соседка, Капитолина Петровна, — в кипяточке не нуждаетесь, я могу отлить, а то у нас воду сейчас отключат.

— Нет, нет, спасибо, — отозвался из комнаты Кириллов. Он отдыхал в кресле, у окна, выходящего в чёрное. Два члена его, обнажённые, покоились по бокам на брючинах, словно Кириллов их просушивал. Один, поменьше, был бирюзовый, небесно-голубого оттенка, другой, огромный, был неприятно красного цвета, до того кровяной, что напоминал нездешнюю вытянутую геморроидальную шишку. В руках у Кириллова была гитара, протяжённое лицо плыло в полуулыбке, а знаменитые волосатые пальцы так и ходили по гитаре, выбивая мелодичные, нечеловеческие звуки.

Вдруг Кириллов вскочил. И быстро-быстро, с недоступной юркостью поскакал вдоль стен, срывая обои. Когда на стенах остались лохмотья (всё произошло за какие-нибудь две-три минуты), он опять присел и углубился в чтение. Волосы его чуть-чуть встали дыбом, впрочем, было впечатление, что просто поднялась какая-то тёмная полоса. Два члена опять выпали из брюк, но Кириллов взглядывал на них чересчур строго, так что они были как в химере. Очень, до неприятности, странны были глаза, которые глядели в разные стороны, точно Кириллов мог видеть два оторванных друг от друга пространства.

Смрадный, но тихий кашель шёл от его спины. Гитара валялась на полу. Книга в руке слегка дрожала. Было такое впечатление, что читал он наоборот, но тем не менее от смысла прочитанного в его душе поднимался холод. Тусклые глаза, вдруг объединившись в одно выражение, иногда подымались вверх, к окну, где виделось чёрное провальное небо с бессмысленными звёздами. Кириллов тогда улыбался и гладил себя за ухом. Неслышный смех рассыпался от его существа по всей комнате.

А между тем у подруг всё пошло невпопад. Чашки падали из рук, надоедали птахи, залетавшие в окно. Но самое истеричное (истеричное посреди мрака!!) было то, что Катюша стала дико ревновать Марию к незнакомцу. Ещё раньше ужас Марии перед Кирилловым она принимала за любовь. Теперь же, когда Мария решила сама броситься в омут, прежде чем он её поглотит, и обозначила себя, воскликнув: «Я выйду за него замуж!», Катюша совсем осатанела. Она точно не хотела знать, что решающее слово остаётся за Кирилловым.

Незаметно подкравшись, со сморщенным, уходящим в непонятное личиком, она щипала Марию за жирные ляжки, как будто в её ляжках была заключена вся жизнь. Мария страдала, но молча, словно ушла в остолбенение.

Катюша кусала её нежный, матовый платок в цветах и сумрачно старалась вызвать её на контакт. Но Мария упорно молчала; её глаза заледенели, и сердце, видимо, было погружено в мертво-водяное ожидание, ожидание прихода Кириллова. Знаки опять разгорались. Но были ли это знаки?! Чем больше становился её ужас, тем ярче чувствовала Катенька, что это не ужас — а любовь. (Впрочем, ужас, после согласия выйти замуж, стал уже другим, скорее это был уже за-ужас и относился он не столько к Кириллову, сколько, главным образом, к некоему миру, который становился тождественным её сознанию). Глядя в холодно-мерцающие, с пустыми льдинками вместо мыслей глаза Марии, Катюша сжималась, лже-чувствуя в них огонь любви, всё время пускала слюну и пыталась укусить Марию.

Наконец её терпение, подтачиваемое молчанием Марии, кончилось. Ночью Катюня оголилась. Голая она была особенно, до непомерности безобразна: голова с сократовским лбом и маленькими, истинно вонючими глазками была точно приставлена к отчуждённому туловищу, которое — по высшему ощущению — всё было в каких-то ямочках, каракулях и отростах. Ноги болтались, как будто приставленные из страха. А маленький, но юркий животик свисал к гениталиям каким-то асексуальным комком. В глазах же, напротив, выражался непомерный эротизм. Оголившись, Катюша с хриплым воем бросилась к кровати Марии (после развода они спали отдельно) и сдёрнула с неё одеяло. Мария изумлённо уставилась на неё.

— Пусти, — прошипела Катюша. — Я к тебе, я хочу любви.

И она ринулась, головой вниз, как потусторонняя крыса, к животу Марии. Та своими белыми, мощными руками обхватила её голову, не давая Катюше проникнуть глубже, к самому похотливому нутру. Впрочем, её губы коснулись живого, мягкого живота Марии, и Катюша несколько раз лизнула языком эту плоть. Зад же Катеньки томно выделялся на фоне этой безобразной картины.

— Ты что? — спросила Мария, не выпуская из своих цепких рук её головы.

— Я хочу с тобой поговорить, — прошипела Катюша из-под рыхлого брюха Марии.

— И всё?? И зачем же надо лезть целоваться??

— А ты молчи побольше.

— Как у тебя распух зад, — вздохнула Мария, слегка обмякнув, но не выпуская головы Катюши.

— Ты так любишь его, что не даёшь мне куснуть тебя как следовать, — пробормотала Катюша в темноте. — Отпусти голову… Ты мне не нужна, я только хотела проверить твою любовь к нему и поговорить с тобой по душам, молчунка…

— Не пущу, — угрюмо проговорила Мария. — Врёшь ты всё.

— Ты любишь его! — взвизгнула Катюша. — И всегда любила, ещё начиная со знакомства в клозете… Я это поняла потом, по твоим глазам.

— Не говори мне о нём, — завыла Мария нечеловеческим голосом, — не говори мне о нём… Лучше кусай моё нутро… — она со слезами отпустила голову Катюши.

Голова со зловещими глазками тут же оказалась рядом, супротив лица Марии.

— Так вот как ты любишь его, — прошептала Катюша, хрустнув зубами.

— Не говори мне о нём, — отшатнулась Мария в угол кровати, — не говори мне о нём. Я его не люблю, я за него выхожу замуж.

— Ты отнимаешь у меня моё счастье, — лицо у Кати сморщилось, как у развратницы при виде Бога. — Не отнимай.

Ручки её сжались в самоё себя.

— Ты мечтательница и психопатка, Катюша, — вдруг спокойно ответила Мария. — Как можно в таком человеке, как он, видеть счастье?

— Дура! — вырвалось у Катюши.

Разговор закончился в криках, бормотании, в начинающемся бледном рассвете, в полушёпоте, с выкатываньем глаз. Мария стояла на своём.

А вскоре появился Кириллов.

— Из Госстраху, — опять раздался хрипловатый, с дурцой, голос из-за двери.

Кириллов влетел, словно сумасшедший. Хватался за голову, рвал обои. Мария никак не могла на чём-нибудь остановиться. Катюша ползала за ним чуть ли не на четвереньках, иногда совсем опускалась на пол; шипы от корявого, разбитого пола ранили её в нижние губы, и её верхнее лицо вздрагивало и томилось тогда в сладострастной улыбке. «Кириллов, Кириллов!» — вдруг вспомнила она своим за-подсознанием обозначение незнакомца и закричала. Потом опять поползла и протянула к нему смятые, пугливые руки. Кириллов совсем обалдел от неё, фыркал, сверкал своими невыразительными глазками и, казалось, ничего не понимал в Катюше. Впрочем, он несколько раз отпихнул её ногой. Наконец Мария, опомнившись, собралась с духом. Похолодев, точно ей на спину опустилась чья-то огромная, но невидимая рука, она посмотрела в глаза Кириллову и сказала:

— Я хочу выйти за тебя замуж. Навсегда.

Кириллов вдруг посерьёзнел, опустил глаза. В комнате стало душно от невидимого потока. Волосы на голове Кириллова опять встали дыбом, и он успокоился.

— Хорошо, — ответил он. — Завтра в семь часов утра у остановки «Бор» шестого трамвая.

Хлопнув дверью, он вышел. Мария на крыльце проводила его долгим, холодным взглядом. «Точно в наш дом опустилась небесная родина», — подумала она.

Катюня, забившись в угол и сжимая пухлые ручки, чернела от мыслей. Но вместе с тем возникал в её душе свет, от которого мысли исчезали и рыдания томно превращались в лёд, и кружилось в голове, как на танце.

Когда Мария, к вечеру, взглянула на неё, Катюша совсем примирилась. Губы только по-чёрному дрожали в оторванной злобе, но глаза улыбались.

— Я знаю свою судьбу, — сказала она занавеске.

Всю ночь Мария не спала, но в то же время видела сны. К шести часам утра пришла небывалая трезвость. Убралась, умылась, сухо попила чайку. Катюша наблюдала за ней выдолбленным, осторожным взором.

— Я пойду туда пешком, — кивнув ей, сказала Мария.

Катюша осталась одна. Быстро мелькали в голове непонятные линии, она прямо подпрыгивала от света внутри себя. Говорила со стульями, но трезво, с расчётом. Просто хотелось петь. Дверь в комнате слегка качалась от ветра. «Ну-ну», — говорила Катюша. Душа словно разлилась в пространстве, и от этого ей было больно, как листьям. Слёзы возвращали душу к себе, но это были уже не просто слёзы, но чёрненькие бесноватые существа, вернее, стихии. За спиной обливали водой, хохотал ветер, игриво гоготала смерть в заднице. Себя не было. Не было и тела. Но в то же время было так страшно за себя, что Катюша разучилась думать. Появилось своё, непомерное, весёлое, похожее на божество в шаманской пляске. Прошло всего несколько минут. И Катюша, одна, заплясала, заходила по всей оголённой комнате. Опухлившиеся плечики вздрагивали, тело становилось змеевидным, зад расширялся, как смачное облако, а знаменитая сократовская голова на бездушной шее покачивалась из стороны в сторону. Катюня пела, но про себя. По углам ходили вещи. На кресле лениво облизывался приблудший кот. Вдруг Катюня взглянула на время. Часы на стене бились по-прежнему тяжело, неумолимо. «Отчего в нашей комнате нет зеркал?» — подумала Катя. «Надо, надо бежать… бежать к ним, к Марии… от себя и от смерти… к ним… Ах уж эта наша небесная родина!» — встрепенулась она, заплакав. Холодно одевшись, вышла из дому.

На улицах было пусто, как после пришествия Христа. Багровое солнце поднималось вдалеке. «Смерть, где твоё жало, ад, где твоя победа?» — подумала она.

Никого не было. Пошла в одиночестве по прямой.

— Я ещё успею их опередить, — усмехнулась она, садясь в одинокий трамвай. — …Марию и Кириллова.

На остановке «Бор» было пустынно. Мария, подходя, вглядывалась в одинокие фигуры. Несмотря на вставшее летнее утро, было холодно и даже как-то сумрачно, хотя отчуждённое красное солнце быстро поднималось вверх. В душе Марии был лёд и беснование; а внутри, в бездне, чернело так, как будто непознаваемое сорвалось с цепи. Рот кривлялся, хотя взор был строг и спокоен; но, приблизившись к остановке, она захохотала. По этому хохоту можно было предсказывать будущее. Юркая старушонка, вздрогнув, бросилась от неё наутёк.

Невдалеке стоял Кириллов и приветливо махал Марии рукой. Лицо его выглядело обычным, даже слегка вялым.

— Пошли, — коротко сказал он.

И указал на огромный раскинувшийся пруд в стороне от домов, но также и от всего, что можно назвать вечным. Как это Марья его сразу не заметила! Он серел, серебрился не так уж далеко, всего в шести минутах ходьбы по пустой, безлюдной дороге.

Цепкие, выжженные глаза Кати наблюдали за ними из тьмы своих впадин.

Она стояла невдалеке, незаметно, под деревом, и смеялась. Тьма не сходила с её глаз, но из уст лился улюлюкающий дикий смех. Нехорошим, тайным бугром вздымались груди… Катюша смотрит. Вот Мария и Кириллов стоят совсем близко друг от друга, вот вместе идут к пруду. Почему солнце опускается вниз, к горизонту, на востоке? Или это потому, что видимость? Вот они медленно, почти касаясь друг друга, идут. Одни.

— Я буду прислуживать им… в их протяжённом и безличном браке, — бормочет Катя.

Мария и Кириллов, как чёрная, устремлённая нелюдь, подходят к самому пруду. Медленно идут вперёд. Скоро вода коснётся их ног.

— Через минуту их не станет, — вздохнула Катюша.

Глава III. Как вверху, так и внизу

1

— Он жив?! — истерически спросила мужа красивая, вычурная женщина в ободранном платье, остановившись посреди чёрного двора.

— Лиза, ты каждый раз спрашиваешь о его здоровье. Это неприлично, особенно при мне. Уверяю тебя, что это ещё молодой, здоровый кот лет трёх-четырёх, не больше.

Муж даже строго схватил женщину за рукав. Кругом были деревья, летнее ночное небо, сумрачные облака в нём, и домишки, точно хоронившие богов.

Лиза всплакнула и, размахивая руками вдаль, бросилась в тёмную дыру своего подъезда. Мокрый пёс выскочил из дыры ей навстречу. Муж — его звали Костя — нервно поспешил вперёд. Дом был двухэтажен, но по внутреннему ощущению огромен. Казалось, в нём могли бы разместиться сонмы чудовищ. Но и так там жило достаточное количество существ. Пёс, лизнув пустоту, поднял морду вверх, на облака, словно видел там миски с пропахшим мясом мамонта. Тьма облизывала дома, и в ответ кто-то деревянно хохотал в окнах. Редкие огоньки за тихими занавесками были неподвижны.

Лиза, в такт луне, тяжело поднималась по деревянной лестнице на второй этаж. «Легка она не той лёгкостью, — думал внизу Костя, глядя на неё. — А так тяжела». Скрипнул потолок.

— Почему, почему ты не ревнуешь меня к коту?! — нечеловечьи визгливо закричала Лиза с высоты на мужа.

— Сначала не зови его Господь, — ответил Костя, поправив шляпу. — У него и так есть красивое имя: Аврелий.

Растворилась дверь в узкий, чёрный, как мысль Дьявола, коридор с бесчисленными дверцами по бокам. Вместо статуй — по сторонам — стояли вещи: комоды, тюки, чемоданы с ночными горшками и картинами. Звонко запела где-то кровать.

— Проходи, проходи, — не глядя, сказал Костя.

— Всё равно я тебе этого не прощу, — прошипела Лиза и попыталась что-то ущипнуть.

Стукнул какой-то котелок.

— Я опять забыл, где клозет, — сказал Костя.

— Но ты живёшь здесь пять лет, — прошептала Лиза. — Пойдём, пойдём скорее… к себе.

— Так и знала, знала, знала! — раздался вдруг дикий вопль из клозета.

Клозетная дверь распахнулась. Изнутри, как из мешка, вылетели полуголые, уже в летах, супруги Мамоновы — Ефим и Натали. Натали, бушуя грудью, двинулась на отчуждённо-сжавшегося Костю.

— Сколько раз я вам говорила, — заорала она, — что мы не можем иметься у себя в комнате: нет места, кругом вещи и дети!

— Предупреждали ведь: не лезьте в клозет, а стучите! — завыл Ефим и упал на пол.

— Сколько мук, сколько мук, — завизжала Натали, схватившись за волосы. — Ночью спишь, усталая… Днём невозможно полюбиться: стучатся в клозет, как крысы… Так и ночью, ночью в кои раз соберёшься, не дают покоя… Покоя, покоя! — закричала она, точно зовя на помощь.

— Я не виноват, — посерел Костя, — в коридоре двадцать пять человек…

— А мы объявление для кого вывешиваем?! — злобно зарыдала Натали. Она рванула Костю на себя. — Читайте: «Занято». Занято, занято было! — неестественным, плотски металлическим голосом закричала она. — Чорт образованный, читай: «Занято»!

Из комнат стали молча выходить соседи. В перерывах между криками Натали стояла мёртвая тишина. Вышел малоухий, серый мужик — Лепёхин — и, призрачно посмотрев на Мамоновых, погрозил кулаком в открытый, пустой клозет. Старушка Низадова выползла с зеркальцем. Зевнул появившийся пёс.

«Где Лиза? — тоскливо подумал Костя. — Где Лиза?»

Лизы нигде не было.

«Наверное, ушла к коту… Теперь всё», — ужаснулся он.

— Будьте вы прокляты, — прохрипел вставший на ноги Ефим.

Он схватил Натали за обширную талию и швырнул жену обратно в клозет.

— Хоть рож ваших никогда не увидим! — крикнул он, захлопнув клозетную кровать.

Костя у себя в комнате долго не мог найти подходящий сосуд для мочеиспускания. Как лунатик, в полутьме он бродил от буфета к кровати и к столу. Тень от взъерошенной головы пучком росла на стене. Плюнув, помочился в футляр от охотничьего ружья. Лиза не возвращалась.

Луна взглянула в тёмное окно. Наконец стукнуло в дверь, и Лиза вошла. Костя уже лежал в постели, скуксившись, словно покойник, которого не так положили в гроб.

Лизонька быстро разделась и нырнула в холодную постель, рядом с Костей… Ей казалось, что муж отключён и расписывает картины чужого воображения. Но неожиданно, с лёгким гортанным криком, он потребовал любви. Лизонька, распластавшись, покраснела: в уме виделся образ кота.

— Прости, прости, прости! — почти закричала она этому образу.

Без прощения у кота она не смогла бы даже кончить.

Но сейчас было особенно тяжело. Несмотря на внутренний визг «прости», чёрная морда Аврелия с укором смотрела на неё из глубин. Костя, как чемодан, болтыхался наверху. Но даже чувственно наслаждение не было наслаждением — всё снимали униженность и стыд за соитие перед котом. Даже кожа трепыхалась от безобразия.

«Ну, прости же, прости!» — чуть не закричала она, дрыгнув ногой, и конец был вял и безразличен, как осеннее сморкание в носовой платок. «Лучше уж так, чем так», — подумала она облегчённо.

Костя, отпыхтев, опять помолодел и был бледен, как труп водяного.

— Ты слишком много приписываешь ему, — сухо сказал он, надев очки.

При упоминании о коте Лизу бросило в жар.

— Но прежде всего не называй его Господь; это вредит нашим отношениям, — проговорил Костя. — …Подумай о том, что на самом деле он более прост.

Рано утром в коридоре опять раздался истерический крик. Кричал сосед Савелий по прозванию «лохмотун» — кричал просто так, из пустого клозета, откуда только что выкатились супруги Мамоновы, оставив после себя клубок пыли. Утро наступало тяжёлое, пасмурное, ещё более мрачное, чем ночь, именно потому, что был день, а тьма не сходила. Грязно-серый свет лился в прямое, длинное, нелепое горло коридора. Где-то зашурушились занавески.

Строгий старичок Панченков, заглянув в клозет, всё-таки увидел, что Савелий не просто орёт, но ещё, по обыкновению, сбирает с себя вшей и целует их. (У него была такая странная привычка, на которую никто не обращал внимания.) Но Панченков, однако же, взвился.

— Безобразие! Безобразие! — заголосил он. — Почему Савелий здесь не гадит! Клозет не молельня и не столовая, чорт побери! Я буду жаловаться милиции!! Мне жить осталось совсем ничего! — неожиданно, тонким голоском, взвыл он. — Не потерплю! Обманщики!! Кругом надувательство!! Несправедливость!

Его уняли, бросив на него одеяло. Выходной этот день начинался, как во тьме, впопыхах, точно на головы всех были накинуты мешки. Только Мамоновы не подавали знаков. Савелий вышел из клозета совсем захмурённый и пошёл на кухню: спать. Костя ещё дремал, как выкатилась Лизонька, заплаканная и с гитарой в руках. Оно прошла на кухню и села на подоконник, открыв окно: там виделся мир: двор с деревянными постройками, лужайками и много котов, собак среди странных, монстровидных людей, теряющихся в серой мгле. Лизонька вздохнула свободней: наконец-то повеяло чем-то лёгким. Голова её стала твёрже, как чугун, наполненный мыслью. Бренькая на гитаре, она запела. На странный, не то таинственно-германский, не то мастодонтный рёв посыпались все — поближе к ней, к Лизе. Даже Савелий — на полу — дохнул во сне. Пришла старушка Низадова, молодящаяся под самоё себя, со своим вечным зеркальцем. Она неизменно подмигивала себе, молодой, квази-виднеющейся там, в зеркале. Пришёл и угрюмый Николай, который никогда ничего не понимал. Он сел на пол и закурил. Только деловое существо — Семёнкина — хлопотала возле ведра. Она рада была бы всех прогнать, но любила, когда её видели в деле.

— Грустно поёте, Лизонька, — сказала одинокая жирная дама, Екатерина Ивановна, обычно натыкающаяся на столбы.

Старичок Панченков поднял руки вверх.

— Мне жить осталось немного! — прокричал он высоким, бабьим голосом.

«Где Аврелий, — тоскливо подумала Лизонька, — красота моя предвечная, где ты?» Она отдыхала от стыда перед ночным соитием с мужем. Во время таких отдыхов томно кружилось в голове, и луна точно входила в сердце.

— Лиза, Лиза! — вдруг раздался крик, и появился Костя в одних трусиках.

Но никого не пугал его вид.

— Уходи, уходи! — пробормотал он, вдруг сконфузившись. — Ведь сейчас Сыроедов принесёт твоего, то есть своего, кота — кормить…

Соседи переглянулись. У Лизы появились слёзы на глазах. Костя, пожав плечами, мгновенно исчез. И правда, вдали, из соседского коридора, дверь в который была полуоткрыта, послышался хриплый лай мятущегося Сыроедова. Аврелий был его собственный кот, и он держал его на свободе, однако же кормил по утрам при себе. Сыроедов был маленько сильный, коряжистый, красный и со взором, точно исходящим из стали, в которой появился скованный разум. Даже спал он всегда в кепке. Все не любили его за складки на шее и потому разошлись, кроме Низадовой, которая сжимала своё старчески-миловидное, круглое личико, смотрясь в зеркало, поставленное на стол. Когда она это совершала, то ни на кого не обращала внимания; высшая цель её была — выжать из своего похотливо-сморщенного личика настоящую мужскую сперму, точно она была ею наполнена изнутри. И чтобы она — эта сперма — потекла масляной, жирной струёй из корявого носа, из больных ушей, из жизненных, с истерией, глаз. Это было бы пределом её мечтаний; иными словами, своё личико Низадова рассматривала, как думающий член. Такое своеобразное извращение прямо-таки убаюкивало её, погружая в водяную смерть.

Сыроедов, наткнувшись на спящего Савелия, выругался и чуть не уронил облизывающегося кота. Лизонька побагровела и, закрыв глаза, читала молитвы. Она всегда была не в себе, когда Сыроедов по утрам своими огромными красными лапищами кормил кота, похлопывая его по морде. То, что над котом издевались, она принимала за сон. Но тем не менее страшно боялась, что его убьют. Когда Костя возражал, что Бога нельзя убить, Лизонька плакала и говорила, что Бога — нельзя, а возлюбленного — можно, а этот, кот шептала она, не только Господь, но и мой возлюбленный в образе. Однако ещё больше возможной смерти она страшилась отчуждённости кота, особенно во время еды или молитвы. Тогда она рвала на себе волосы и рыдала целыми ночами. «Он опять не смотрел на меня, — говорила она про себя. — Как тяжко быть оторванным от собственной красоты».

Но иногда, вглядываясь в Аврелия, — даже когда он был обычным — она в муке чувствовала, что Красота и Блаженство, исходящие от кота, невыносимы, как божественная ноша, для её души. Что они столь огненны и сладчайши, что её душа сгорает в этом свете, только приблизившись к ним и не вкусив и малой доли. «Недоступно, недоступно!» — кричала она тогда и билась в забытьи.

Сыроедов, между тем, сев на корточки, кормил кота с пальцев. Лиза, осознав, что чем больше мучений коту, тем больше Небесного Света, запела. Вообще, у неё бывали состояния, когда она пела, глядя на кота. И глаза её горели тогда любовью, пред которой стушевались бы любовники-люди.

Наконец Лиза бросила петь. Костя угрюмо поглядывал на всё из щели. Дитя старика Панченкова, стоя на четвереньках сзади Кости, щекотало его пятку. Несмотря на утро, было темно.

Так и бывали они: приземистый Сыроедов, облапив Аврелия, всё совал ему в рот свежее мясо, стекающее ему по пальцам; Лизонька с размётанными волосами сидела на подоконнике и грубо-пристально, не отрываясь, смотрела на кота; только старушонка Низадова, глядя на себя в зеркало, попискивала, выжимая из своего личика что-то родное и липкое, напоминающее ей сперму, да доносились обрывочные, не то скотские, не то людские выкрики со двора.

Вдруг откуда-то взвился старичок Панченков. Пошевелив задом, он прямо-таки взмыл над Лизою и, деревянно повернув голову, посмотрел в окно.

— Никак Мессия опять во дворе, Мессия! — прокричал он, обращаясь к спящему Савелию.

2

Мессия, или, как он сам себя иначе называл, Панарель, появился здесь недавно, поздней весной. Откуда Он пришёл и кто Он такой — никто даже формально не знал. Жители вышеописанного дома № 7 вообще не обратили на него большого внимания. Но кое-кто, из других окружающих, зашевелился.

Внешний вид Панареля вполне соответствовал представлению о Мессии: он был высок, худ, с женственно-мужественным лицом и глубокими, не из мира сего, глазами. Общее впечатление было как от стремительного, но величественного существа. Он утверждал, что учит как власть имеющий и говорит не от Себя, а от Небесного Отца, его пославшего. Проповедовал он религию любви и обещал не более и не менее как спасти погибшее. Это последнее особенно вызывало какое-то мутное беспокойство и даже подозрение. Укусов, садист-эзотерик, который был склонен причислять самого себя к погибшим, часто, прислонившись к помойке и прожёвывая крупу, покачивал головой: «Да ведь Он идёт против мирового порядка, который не есть любовь… И что это у Него за Папенька, который противопоставил Себя Творцу». Но соблазн, однако же, был велик. Тем более что Панарель обещал «давать воду жизни даром». Часто Укусов, насладившись убиением курицы (у него не бывало оргазма без умерщвления), потный и понурый, чуть подпрыгивая, брёл на проповеди Панареля.

«Не так, как мир даёт, Я даю… Но человек возлюбил тьму…» — доносилось до него издалека.

Из понимающих один Грелолюбов, который считался извращённым гностиком, первое время не был озабочен действиями Панареля. Грелолюбов жил через забор от дома № 7. Он не раз приходил послушать Панареля, посмотреть его чудеса, но относился к нему равнодушно-спокойно, хотя и как-то по-братски. Сам Грелолюбов считал тварный мир результатом трансцендентного эротического акта Единого, а самих тварей, таким образом, — феноменами эротического воображения Творца. Духи и люди, например, — по Грелолюбову — существуя, как и весь мир, в уме Единого Бога, быди игрушками, персонажами Его трансвоображения.

Строгая иерархичность мира была следствием неравномерности отдельных моментов истечения высшей фантазии; иными словами, все существа в равной степени возбуждали Единого, и ценность неповторимость каждой личности зависела от её способности пробудить трансцендентное «вожделение» и вызвать его на себя. Тем более что в какой-то степени все разумные существа были автономны, и свобода воли не нарушалась.

В этом пробуждении и состоял смысл закулисной жизни Грелолюбова: он считал, что если он будет более сладострастен и неповторим, то и торжества, и бытия выпадет на его долю побольше. Он даже потаённо возжаждал заработать на этом личное бессмертие. С грустью смотрел он на мир: люди, твари, не зная, что они существуют ради трансцендентного эротизма Всевысшего, мало занимались собою в этом отношении, и Творец терял к ним интерес. Как окаменевшие, бездушные истуканы коченели они, теряя свой смысл, душу, эстетический шарм, превращаясь в грубую и телесную материю, то есть в отходы. Лишь некоторые ещё возбуждали нарциссическую волю Творца (такой путь был весьма двусмыслен, так как период, когда мир не существовал, соответствовал абсолютному нарциссизму Единого, Его самотождеству, и мир, чтобы существовать, потенциально должен был стремиться заинтересовать собой Творца, однако, желательно не через пробуждение до конца Его нарциссизма). Сейчас, по мнению Грелолюбова, дело обстояло особенно плохо: возгорался особый период, который в нашем сознании мог преломляться как период бреда Всевышнего, и история была переполнена кошмарными фантомами; добавьте ещё прежние окаменелости, к которым интерес был уже навеки потерян и которые, однако же, — может быть, из милости — автоматически существовали, как смердящие трупы разочарованности; плюс различные отходы, нюансы, феномены самоуничтожения; поэтому было понятно, отчего Грелолюбов так вздыхал и жаловался, что он один ещё, по существу, сознательно заигрывает с Вожделением Единого, правда, без декаданса… Таков был гностик тьмы и дьявола, и такова была его теория.

Однако Грелолюбов не прочь был по-своему оценить «дикую» религию добра Панареля. Правда, Небесного Отца, к которому взывал Панарель и Сыном которого он себя объявлял, Грелолюбов относил к одному из высших начал, а отнюдь не к самому Абсолюту.

Когда во дворе дома № 7 целый смрад малых сил (сих?) собирался послушать Панареля, рассаживаясь, где кто мог: на пнях, на деревьях, на скамейках, на земляных клозетах, Грелолюбов, отвиляв задницей, тоже шёл туда.

Не обижал Панареля вниманием и Иров, угрюмый монстр, главарь некой метафизической банды, занимающейся непотребными духовными операциями. Сам Иров лицом был тяжёл, словно окаменевшее божество, но со взглядом водянисто-властным и неподвижно-беспокойным (кроме того, лицо его было в серых буграх).

Венцом всего был Виталий, у которого сам Грелолюбов ходил в учениках, да и Иров подучивался (Укусов был более сам по себе). Виталий основал школу нового гнозиса, гнозиса, порвавшего со светоносными религиями и заключившего союз с мраком.

Сразу же после первой большой проповеди Панареля, когда малые разошлись, Виталий решил поговорить с Панарелем по душам. Около были и Укусов, и Грелолюбов, и Иров. Панарель покойно согласился.

Решили пройти тропкой, между высоким, раздражающим своей нелепой таинственностью забором и пустой канавой. Тропинка, виляя по чахло-зелёным лужайкам с облёванными бумажками, вела к одинокой, словно не от мира сего в своей мирности, пивной. Панарель шёл впереди, высокий и лёгкий, Виталий чуть сзади, покачивая точно превращающимся в мысль животом; остальные — сбоку. В пивной, напоминающей летнюю веранду, почти никого не было: только пил молоко хмурый, неразговорчивый молодой человек. Укусов, крикнув, пошёл за пивом — равнодушная официантка чуть пролила на пол. Было тепло, и дул свежий ветер, точно деревья стали живые, но по-смертному. Расселись за столиком. Панарель не отказался от пивка, но пил, не пьянея. Остальные как-то нехорошо оживились. Грелолюбов, своим видом обычно жабообразно-мистический, на этот раз был подтянут и строго смотрел на Панареля, словно требовал от него отчёта. Иров выглядел каменно-оживлённо: может быть, ему хотелось узнать вести оттуда. Но Панарель был по-прежнему светел и, казалось, находясь с ними, улетал.

Засвидетельствовали о себе. Панарель сухо улыбнулся.

… — Ну, как вам наш тёмный гнозис? — подмигнув Панарелю, проговорил, наконец, Виталий. — Я не говорю о Грелолюбове, он у нас юродивый зла, а о том… Ну, сами понимаете…

— Я пришёл сюда не для того, чтобы открывать, а для того, чтобы спасать, — ответил Панарель. — Что говорить о том, что всё равно не вместится в человеческие головы… Что я и сам-то не до конца знаю, ибо Отец мой Небесный больше меня. Но один спасённый больше любого знания, говорю я вам…

— Так это вы серьёзно: спасать! — расширив глаза от удивления, воскликнул вдруг распустившийся Грелолюбов. — Дорогой мой, вы не туда попали, — продолжил он, бесцеремонно толкнув в бок Панареля. — Здесь некого спасать… Может быть, вы не так поняли своего Папу… Или не туда занесло… Знаете, всё бывает.

Виталий, однако, одёрнул Грелолюбова. Укусов, тревожно блуждая глазами, всматривался в Панареля, забыв о пивке. Виталий грустно улыбнулся (был он приземист, и тень от его странных ушей падала на Панареля). Напротив зевала продавщица.

— Ну-с, ну-с, — пробормотал Виталий, подвинув соль в солонке к себе поближе, — ведь не скажете же вы, что для их спасения достаточно одной воли творца, а каковы они сами, какова их воля — это безразлично… Тогда вся история мира превратится в комедию, в театр марионеток… А если от них тоже зависит — то вам здесь, в миру, делать нечего… Сами Себя вы только и спасёте… Меньшая, лучшая часть человечества — давно глубоко наша, до последней капли спермы, по последнего вздоха, сами же вы говорили, что «человек возлюбил тьму»; а как возлюбил, это мы даже лучше вас знаем, ибо тьма стала их душою… Другая часть, подавляющее большинство людей на земле, — вообще несущественны; они сдёрнули с себя все маски и пришли к своей сущности, а сущность их — небытие… Не мешайте им навечно умереть… У них нет даже пародий на богов, есть только пародии на обезьян… Духовная и вечная жизнь для них непосильное и нелепое бремя… Спросите любого из них об этом, он даже не поймёт, о чём вы его спрашиваете… А я уверен, что если бы даже поняли, не захотели бы никакого бессмертия. Небытие в виде «жизни», то есть грязное ничто — их сущность здесь и, надеюсь, полное небытие — их будущее там…

— Только поэтому Я и пришёл сюда: чтобы победить мир, — ответил Панарель.

— Послушайте… дорогой мой, — уркнув, по-своему интимно опять обратился к нему Виталий, — зачем вы здесь?.. То, что мы здесь, это понятно: мы любим ад, мы теплы к нему, наша душа и его геенна — сродни, и потому его боль — наш хлеб насущный; мы посланы адом, который желает преобразиться, чтобы объять весь мир. И если вы, как вы говорите, сын Божий, то мы тоже знаем, чьи мы сыны… Мы сыны ада, и на земле потому, что возлюбили ад. Вы даже здесь, среди этих скотов, зверо-роботов слышите то, что они не услышат даже волею Бога — хи-хи, — ибо есть в душе нечто, куда не имеет доступ даже Бог… (вспомните вашего Мейстера Экхарта)… Да, да, вы и здесь слышите музыку сфер, зато мы здесь слышим адский хохот, который они тоже не слышат, но который нам слаще, чем ваша музыка сфер… И неизвестно, что ещё приведёт к высшему Концу… Зачем, зачем вы здесь?!!

— Сыну Божьему надлежит отдать свою жизнь за род сей, неверный и лукавый, — ответил Панарель. — Он будет предан, распят и убит, но воскреснет из мёртвых и вознесён будет… И оставлю здесь церковь для спасения их.

— Ничего у вас в этом мире, везде, среди людей, где бы вы ни были, не выйдет, — пухло вздохнул Виталий. — Они способны только жевать да изобретать свои машины, чтоб лучше жевалось… Если спасёте, то считанных, кто и сами, может быть, спасутся. Ваша церковь превратится в камень… Ад? Спасение от него? Думаю, даже подвалы ада побрезгают ими… Ад им ещё надо заслужить. Они выбрали своё будущее. Они «думают», что после смерти ничего нет — и так действительно будет, для них. Для них и здесь в духе ничего нет. И это своё «ничего нет» они перенесут в вечность. Те же, кто «верят», по сути, неотличимы от неверующих… Их невозможно спасти.

— Неужели вы думаете, что Я это всё не знаю? — вдруг раздражённо прервал Панарель. — Но помните: то, что невозможно человеку, возможно Богу…

— Да полно… Уж не ошиблись ли там — нелепо! — случаем, — вдруг захохотал Грелолюбов. — Скорее, они всего-навсего просто трупы. Знаете, бывает такое квази-воскресение мёртвых… Так что тут всё беспредметно.

Ожирев личиком, он подмигнул Панарелю. Укусов расплескал пиво. Панарель встал. Через минуту они уже выходили из пивной. Грелолюбов, опять набросив жабообразность, семенил около Панареля, отламывая веточки с попадающихся деревьев.

— А всё-таки, — подкрикивал он, обращаясь руками на себя, — может быть, то, что мир сейчас, в некотором смысле, так воплощён и утратил связь с потусторонним — это тоже своего рода спасение. Может быть, будет совсем утрачена эта связь, и после многих столетий они утвердятся только здесь, даже в смысле физического бессмертия, защитив себя таким образом от нечеловеческого. Ведь здесь, под защитой тела, они смогут стать, как господа в хлеву… А сейчас к этому только переходят — отсюда неизбежно то, что видим: жертвы, трупы, омертвение и исчезновение… Тогда наша задача — тоже устроиться здесь, в посюстороннем (в конце концов и для нас это тоже безопасно и выгодно: ведь от добра добра не ищут, плевать на невидимое, останемся здесь), но так как мы не можем без духа, без отчаяния, без провалов и абсурда, без всего высшего, то мы в конце концов перенесём потустороннее сюда и хотя спасём мир от вечности во скоте, но и привнесём бездны… Хотя, может быть, и без всяких тамошних крайностей… Нам же лучше… Любовь к аду любовью, но иногда и у самого дух захватывает… Хочется передышки… А? — Грелолюбов на ходу, болтая ножками, заглянул в глаза Панарелю.

Наступила тишина. Панарель вдруг медленно стал уходить от них. Виталий тоже куда-то исчез.

На истоптанной, точно слонами, тропке остались трое: Грелолюбов, Укусов и Иров. Где-то выл не то человек, не то кошка. Хохотали дети.

— А всё-таки: Он так прекрасен, — вдруг сказал Укусов. — Ничего подобного в миру не было… Что мы можем ему противопоставить?

— Мерзость, мерзость нашу! — вдруг закричал Иров, до того молчавший. Лицо его словно тяжело задымилось в сером. — Про мерзость нашу забыли!? Ибо как Он велик в Красоте своей Неизреченной, так мы мерзки в своей бездности. Мерзости, мерзости побольше! Не гнушайтесь даже малой, человеческой.

3

Дальнейшие события приняли несколько странный, вычурный оборот, когда выяснилось, к кому конкретно пришёл Панарель. Во-первых, он старался обходить обитателей дома № 7, то есть Лизоньку с Костей, кота Аврелия с его хозяином, Низадову и т. д., точно они действительно были хоть и живые, но намертво в лапах Виталия (про Виталия говорили, что он может совершать чудеса, даже будучи мёртвым). Учил же Панарель в основном близживущих обитателей, соседей. Но вскоре оказалось, что и к ним он пришёл, может быть, не как к главным: потому что с особенной страстью учил Панарель среди различных животных. Когда весть об этом дошла до гностиков, Грелолюбов даже запрыгал от смысла. «Звери, по существу, во всяком случае многие из них, — души людей, отставших в своём развитии, — подумал он. — И Панарель решился на великий подвиг: прийти не только к малым сим, но совсем к окостеневшим!.. Только на каком языке он будет с ними разговаривать?» И правда, здесь были трудности. Собрав вокруг себя, на заброшенной лужайке, между помойками, целое море разнообразных тварей, Панарель, разумеется, не говорил по-человечески: он то оборачивался в полукота-полусобаку, то вставал на четвереньки, то выл. Укусов, не раз наблюдавший за этими сценами из-за помойки, плакал, вытирая грязным рукавом лицо: велико было смирение Панареля и желание его спасти самую, казалось, ничтожную тварь. «Приидите ко Мне, труждающиеся и обременённые, и Я вас успокою… ибо Я кроток и смирен сердцем, и бремя Моё легко», — вспоминал Укусов слова Панареля.

Не раз Панарель бегал наперегонки с дворовыми собаками, ел с ними из одной миски. «Возможно, тут какие-то непонятные для нас шифры, — морщась, думал Укусов, — и магия, действующая только на животных… Он внушает им некоторые данные на их же движении или языке… Возможно, в их уме отражается Панарель как высшая сила в виде собаки-кота, и это ведёт к сдвигам в их душах… Ну и ну… А может быть, он хочет их убедить, что он и они — это одно и то же, и он в них, а они нём… Хе-хе».

И Укусов уходил к себе — мраковать.

Нередко люди тоже присоединялись к этим сборищам, и Панарелю приходилось то лаять, то говорить человеческим голосом. Великолепны же были эти картины, когда Панарель, как некий дух, метался среди этой разношёрстной толпы трубочистов, профессоров, идиотов, собак и истерически мяукающих кошек. Постепенно люди со своей назойливостью стали вытеснять животных, но разницы было мало. «Что вы время зря теряете, — шептал на ухо Панарелю Виталий. — Они вас за огородное чучело принимают, и люди, и собаки». И точно, Панарель дивился неверию их. «Кусни, а то не поверим», — сказал ему один пожилой человек, повернув к нему ухо. Панарель куснул и сказал: «Блаженны не видевшие, но поверившие».

Тяжело было также с учениками: никто не шёл. Панарель выбрал, правда, одного старого изодранного кота и толстого человека, полудурка. Кот, однако же, от страха обмочился и чуть не издох, а с человеком тоже получился конфуз. Панарель хотел было для начала, чтоб испытать его веру, перепрыгнуть с ним с крыши одного сарая на другую, соседнюю: расстояние было пустяковое, иной, даже самый плохонький, физкультурник вполне мог бы перескочить. Но человек, однако же, умудрился провалиться и упал в канаву. Панарелю пришлось его подлечить и отпустить с миром.

Между тем весть о Панареле охватила окрестности. От скуки к нему стекалось много народу. Особенно развлекали людей чудеса, которым они тут же находили «объяснения». Последнее было настолько смешным, что Грелолюбов ждал, что Панарель вот-вот рассмеётся: однако улыбку Панарель оставил где-то далеко, может быть, у отца. Больше всего чудес было связано с воскресением из мёртвых: причём попадались преимущественно собаки и кошки.

Нередко люди звали его к какой-нибудь жуткой, только что погибшей кошке; окружали тесной толпой: все такие взлохмаченные, с красными лицами; дети пытались его ущипнуть; некоторые большие дяди дышали ему в затылок; насторожившись, смотрели, как Панарель прикасается рукой к трупу; и дико хохотали, когда кошка оживала и вскакивала; под трубное улюлюканье она обычно, наметавшись, бросалась сквозь толпу вон; хохот всё время возрастал и преследовал кошку; нередко её потом ловили и снова убивали. Детишки с добродушной хитрецой по нескольку раз в день теребили Панареля воскрешать одну и ту же кошку, которую они — после каждого воскресения — неизменно вешали. «Кто не будет, как это дитя, не войдёт в Царствие Небесное», — сказал как-то Панарель про одного ребёнка.

Но взрослые особенно любили играть с ним в шашки. Вечерами, после проповеди, нередко устраивались сеансы одновременной игры, где Панарель сражался один на ста — ста двадцати досках.

Взрослым было лестно обыграть Сына Божьего. Потные, издавая какие-то странные, петушиные выкрики от страсти, они во что бы то ни стало стремились выиграть. Коты вертелись тут же. Если кто-нибудь выигрывал — из наиболее развитых, — то прямо-таки возносился душою, считая себя равным Господу («может быть, он и взаправду Сын Божий, чем чорт не шутит», — думал иной). Он смеха некоторые показывали Ему язык. Другие — себе на уме — насмехались: «Сын Божий, а в шашки не у всех выигрываешь». Но всё же такой он был им более приятен, нежели когда творил чудеса. Вызывал же недоумение он у многих через воскресение мёртвых. Были, которые страшно обозлились на него из-за этого. Прежде всего, от воскрешённых собачек и кошечек не стало отбою на всей улице. Они вертелись под ногами, нагло заглядывая в глаза своим бывшим хозяевам, урчали, просили еды. Вообще же, после воскресения они стали необычайно нервны: кусали свои хвосты, гонялись за тенями. Гвалт стоял во всех дворах.

Иной раз ночью в окна заглядывало и чьё-нибудь усопшее человеческое рыло. Деточки гонялись за ним по утрам.

Слава Панареля росла. Всё больше и больше народу по-своему симпатизировало ему. Кое-кто предлагал свои услуги; один сиворылый, стриженый человек, озираясь, судорожно отозвал его в сторону и сказал, что может помочь ему устроиться на работу: продавцом в пивной ларёк.

Под конец Панарель взмолился. Отойдя от всех к реке, белой, словно слёзы, Он, прислонившись к дереву, возопил:

— Отче! Не о себе молю, а о том, чтобы Слово Божие пришло к ним. Пусть, если надо, оно оденется во все земные, глухие одежды: пусть это будет стон кошки, крик птицы, мычание коровы. Если через Меня недоступно им это, обрати Меня в змею, в барабанного идола, во что хочешь, лишь бы Оно пришло к ним во спасение их. Пусть они поверят ему в устах идиота или ребёнка, в устах женщины или ослицы, но пусть придёт!.. Святый Отче!

После молитвы мало кто видел Панареля. Часто Он оставался один. Изредка — в стороне — замечал людей, играющих в футбол или свистевших про себя. Какой-то голос шептал ему: «Если ты даже спасёшь их от ига материи и скотоумия, о их ада и от их небытия, то уверен ли ты в том, что высший мир в конечном итоге дарует им благо? Выдержат ли они там непосильную ношу? Не уничтожит ли их свет? Может быть, есть возможность для них здесь обособиться, храня лишь горстки света?»

Этот голос удивил Его: как будто кто-то упорно не желал понимать Его миссию. Но больше всего поразило его молчание Отца. Он всегда чувствовал: Я в Отце и Отец во Мне, и это «чувство» было больше, чем обычное горение духа в нём. Горение, которое всё-таки распаляло его тело, перенося в бездную, бессмертную реальность, с которой Земля с её хлопушками и взрывами была видна только как грязный и зловонный плевок. Это было пламя, благодаря которому Он мог сказать: «Радуйтесь, Я победил мир!» Но связь с Отцом была ещё беспредельней; в Отце он видел себя вынесенным в столь мощную, но далёкую от мира область, о которой бессмысленны всякие вопросы, но которая несла его в себе, как серебристую звёздочку. И в то же время была каким-то непостижимым образом в нём. Но теперь эта связь неожиданно и грозно порвалась. Он чувствовал в себе всё тот же дух и огонь, и свет вечности, но то самое запредельное вдруг померкло для него. Это было настолько неожиданным, что Он и не знал, что решить. Погрузившись в Себя, Он слушал вращение времени, шёпот духов, вздох Неизречённого, тайны стирающихся клише; видел мерцание ада и пересечение сил, игру знаков; но теперь Он был один. Почему?

Однако ничего не оставалось, как продолжать свою миссию. Надеясь, что связь восстановится, вспыхнет снова…

В миру продолжалось всё то же… Учеников не было… Но слава его росла… Однажды Укусов обомлел: он увидел Панареля стоящим на балконе второго этажа; балкон выходил в тесный проулок между высокими заборами. По этому проулку или, вернее, канаве шли толпы людей и приветствовали Панареля; некоторые плясали, но большинство очень резво пело лихую песню: «Он хороший парень, он хороший парень» и хлопало в ладоши; Панарель же, стоя на балконе, преобразился: он выглядел не то обезьяной, не то монстром, не то просто каменной глыбой. Дети махали ему ручками.

Укусов обернулся к проходившему мимо Грелолюбову и кивнул головой:

— Дальше идти уже некуда… Это последняя точка. Даже когда Он лакал из миски и оборачивался псом, было не то.

А на следующий день у Панареля появился двойник: откуда-то из помойки вылез человечек, точь-в-точь похожий на Панареля, в таких же жестах и одухотворённости, но как-то уже в иной интерпретации.

Первым делом он подскочил к двум здоровым, отолстевшим от одурения котам и, потрепав одного по белой мордочке, провизжал:

— Помните, что вы — боги!

И потом быстро скрылся за помойкой, подмигнув напоследок истинному Панарелю.

Иров прозвал этого двойника очень просто и коротко: Саша.

Иной раз этот Саша грозился кулаком из-за какого-нибудь прикрытия — самому Виталию.

Панарель неожиданно исчез.

В этот же день уставший от своих операций Иров наткнулся около забора на пятерых старичков, несущих кое-как холодильник. Про них с подобострастием говорили, что они уважают холодильник, как божество и отчитываются перед ним, стоя на четвереньках.

— Ну… Ну, — сказал Иров, когда старички остановились, чтоб передохнуть. — Вы считаете себя ниже холодильника и его — вечным!

— Конечно, — пугливо ответил один старичок. — Он нас переживет… А потом: по нему топором ударишь — и ему ничего, а по нам топором — и нас не будет… Разве нас с ним сравнишь!

И старички двинулись с места.

Старичков этих, поклоняющихся холодильнику, однако ж, скоро сурово одёрнули за ересь. Но Панареля никто из милиции и других местных властей не разыскивал: они его принимали за затейника и даже собирались наградить. Так что тюрьма ему не грозила.

4

Панарель снова, через несколько дней, появился у дома № 7, утром, как раз, когда там разыгралась известная сцена с котом Аврелием, и старичок Панченков, выглянув в окно, покричал: «Никак Мессия опять во дворе, Мессия!»

Этот крик равнодушным эхом отозвался в коридорах дома № 7: его обитатели никогда не ходили на проповеди и чудеса Панареля — точно чувствуя на себе — во сне — тяжёлый взгляд Виталия.

Лизонька — когда Сыроедов унёс кота — укатила к себе: плакать. Костя ушёл за пивом. Кажется, был выходной, и наступила своеобразная тишина.

Что творилось за окнами дома? В три часа дня раздался, однако ж, стук в квартирную дверь: то ломился Грелолюбов. Его по неестественности уважали в этом обществе. В хохотке, по тёмным уборным, рассказывали друг другу, что-де у Грелолюбова — ушастый член. Ушки-де рудиментарны и маленьки и находятся у основания члена, однако же перед соитием разбухают, и Грелолюбов помахивает ими, как слон, перед тем как броситься на женщину. Ещё говорили, что он может подслушивать этими ушами. Более тайные уверяли, что во время соития ушки уходят внутрь, словно бестелесные, и Грелолюбов ими там непрерывно махает, так что женщине кажется, что она летит на шабаш. «Люблю ушки евойные», — говорила обычно Екатерина Ивановна, которую Грелолюбов чаще других выделял.

На сей раз Грелолюбов был немного не в себе. Повертев головой, он посторонился и всё спрашивал про Лизонькиного кота Аврелия. Сыроедов, позабыв обо всём, тут же выскочил из какого-то угла со своими расспросами. У него была привычка криком обо всём расспрашивать, больше о непостижимом. Грелолюбов еле укрылся от него в закутке. Сам он был пьян и плохо держался на ногах, но внутренне был трезв, так как всё утро чувствовал своей задницей нацеленный на неё невидимый член. Перепутавшись в уме, Грелолюбов вилял задом, куда-то скрывал его, гладил, обливал одеколоном, но ничего не помогало. Из своей комнаты Екатерина Ивановна гулким, грудным голосом зазывала его.

— Не до тебя, не до тебя, Катька, — бормотал Грелолюбов, путаясь в тайнах своих последних снов.

Дикий крик застал его где-то у света. Неподалёку стоял Лепёхин и, повернув своё серое лицо к окну, в котором виделись смутные черты какого-то явления, мёртво орал — он всегда орал, когда видел что-нибудь вечное. «Опять, опять эти узоры», — бормотнул Грелолюбов. Землистость поглощала лицо Лепёхина, но из маленького, красно-сморщенного рта, всё время уменьшающегося, лился крик, точно вечность была непознаваема. Чей-то мелкий-мелкий хохот раздавался то там, то сям. Но как только появлялся Грелолюбов — все в страхе разбегались.

Вдруг Грелолюбова рвануло к Екатерине Ивановне. Она, распустив свои пышные руки, тянулась к нему, приподнимаясь с постели (дверь была полуоткрыта). Чёрным кустом мелькнул ничего не понимавший Николай. Грелолюбову же захотелось вылить себя в Екатерину Ивановну, может быть, тогда не так остро будет чувствоваться этот невидимый член, нацеленный ему в задницу. В ней — в заднице — он предощущал холод адского соития с потусторонним. Извиваясь спиной, как будто она превратилась в змею-искусителя, подмигивая затылком Невидимому, он с визгом бросился на Екатерину Ивановну. «Зад, зад утепли только… руками, руками!» — визжал он каждую минуту, словно чувствуя себя не только в Екатерине Ивановне, но и ощущая на себе — сверху, у зада — слепую волю холодного сладострастия.

Крик стоял во всём коридоре. Только одна Семёнкина драила на кухне свои кастрюли. Когда вопли стали затухать, из комнаты с измученным, воспалённым лицом вышла Лизонька. Аврелий мяукал где-то на чердаке. Дверь в квартиру была почему-то открыта, словно обозначая перелом, и какие-то типы то и дело мелькали на лестничной клетке, заигрывая со своей тенью.

Вдруг в дверях обозначилась фигура Панареля. Курчавое дитё бросилось от него в сторону. Усталый, с горящими глазами, Панарель тяжело шёл по коридору. Супруги Мамоновы юркнули перед его носом — в клозет. «Я умру, умру скоро!» — завыл в своей комнате старичок Панченков. «Скоро!» — точно отозвались все стены. Савелий, проснувшись, глотно урчал, глядя на Панареля и приглашая его выпить на двоих. «…а тому радуйтесь, что имена ваши написаны на небесах», — говорил Панарель, словно про себя. У какой-то лестницы, опять ведущей во двор, его остановил взъерошенный, астеничный, с бледным, точно лающим лицом, человек. Он уже давно преследовал Панареля, и фамилия его была Ферченко.

— Я хочу вас спросить! — закричал он. — Укусов… Укусов…

— Что Укусов?

— Укусов повадился, говорят, маленьких девочек пятилетних насиловать… Но ведь это же бонапартизм, — завизжал Ферченко, меняя свой голос на другой, нечеловеческий. — Да, да… бонапартизм… Потому что я могу насиловать только их куколки… Да, да, я брожу по детям, когда они играют у песка, краду их куколки и тотчас убегаю… Насилую рядом, где-нибудь в кино… Если не нравится, то несу обратно, девчонкам… Расколдуйте меня, освободите!

— Веруешь? — спросил Панарель.

— Расколдуйте!!

— И хочешь освободиться?

— Не хочу, не хочу! — вдруг заверещал Ферченко уже третьим голосом. — Я только завидую Укусову. Ведь бонапартизм: насиловать малолетних… А я только куколки! Да ещё за мной бегут!!! Не хочу, не хочу, не хочу!

Панарель молчал. Странные, сверхживые глаза его были в глубокой тоске и точно по стенам.

Откуда-то сверху послышался вопль Лизоньки и её мутное хихиканье, мигом она оказалась около Панареля. Снизу, из щели, выглянула голова Савелия.

Лиза с ненавистью взглянула на Панареля.

— Пошёл вон! — закричала она. — Опять пришёл в наш двор проповедовать?.. Люди, люди! — завыла она, обращаясь к голове Савелия. — Он хочет съесть моего кота!.. Да, да, он его выслеживает и скачет за ним по ночам по крышам!.. Чорт немазаный, на кого ты руку поднимаешь?!

Появился, как тень, Лепёхин. Панарель молчал.

— Помалкиваешь, — злобно взвилась Лизонька. — Я тебе покажу, Сын Божий! — подступилась она к нему, заглядывая в лицо. — Ишь… Мой кот — и Сын Божий, и Дух, и Отец, и возлюбленный мой во плоти… А ты — нечисть, водяной, оборотень, загогулинка! А ну, поцелуй меня, если любишь моего кота…

И Лизонька пристукнула ножкой.

Панарель был недвижим.

— Убирайся вон! — взвизгнула Лизонька, как-то неестественно подпрыгнув.

Сверху, с каких-то дыр и провалов, послышалось шмыганье Кости — он по обыкновению измерял логарифмической линейкой тело Лизонькиного кота. Голова Савелия погрузилась в сон: он умел спать стоя. Лепёхин изумлённо, как на несвойственную вечность, смотрел на Панареля. Его маленький рот совсем вобрался в себя, а большое, серое лицо было, как землистая луна, светившаяся своим мутным светом.

Панарель стал удаляться. Все трое — он, Лепёхин и Лизонька — оказались во дворе. На лестнице осталась одна сонная голова Савелия, торчавшая снизу. Ферченко же куда-то исчез.

— Я натравлю на него своего кота! — вопила Лизонька, распустив руки в воздух. Взгляд её стал тяжёл и упёрся в одну точку. — Да, да… Он будет лаять и гнать тебя со двора!

Панарель уходил в сторону. Из-за помойки высунулось личико его двойника и прокричало, обращаясь к Лизоньке:

— Дерзай, дщерь! Вера твоя тебя спасла!

Лепёхин сел на траву.

День окончился как-то сумрачно и непонятно.

Следующие дни потекли, как во сне в снах и в то же время реально, словно обнажилась бездна. Всё смешалось — и трупы, то есть обычные жители, и Панарель, и гностики, и обитатели дома № 7. Панарель совершал какие-то таинственные, может быть, не предусмотренные им самим обряды. Сонмы котов вились около его ног. Но молчание Отца становилось всё глубже, словно верхняя связь между ними теперь отсутствовала. Лизонька среди оргий (кот Аврелий казался сонным) бросалась на Панареля: «Кто Тебя послал — знаешь. А кто нас послал, таких мерзких? Ответь!» — и смотрела на него взлохмаченным, словно сквозь сетку, ненавидящим взором. Костя вдруг стал совсем сморщен: то ли его добило Лизонькино отношение к коту (он уже не мог с ней полноценно совокупляться, а только кричал, как кошка), то ли ещё что. Он стал более приземист, ручки сделались, как слабоумные крылышки, которыми он только махал, бездействуя, глаз же получился сосредоточен и словно оторван от его существа. Он начал почему-то голыми руками охотиться на голубей, и иногда ему удавалось поймать. Душить же не душил, а только поглаживал, сидя на корточках, и приговаривал: «Глазки у голубей мерзкие, как у ангелов; недаром они имеют к ним отношение».

Стоявший обычно рядом с ним Ферченко, вожделея, смотрел на голубей: ему казалось, что пуговичные, жестокие в своей вещественности и отчуждённости глаза голубей отражают отношение ангелов к человеку. От этого у него незримо, словно у богини, вставал член и ум мутился от желания изнасиловать голубя, особенно эти пуговичные стеклянные глазки. Это была бы победа над его слабостью к куколкам.

Не раз Костя приподнимался и махал издалека руками Панарелю: тот призрачно виднелся где-то за деревьями. Ферченко же весь дрожал: задница его подрагивала, глаз стремился к голубке, а из кармана торчала куколка.

Однажды разыгралась совсем уже безобразная сцена. Костя поймал голубку и, ужаснувшись через её глазки Подножию Ангельскому, возопил от радости, что ангелы не воплощены и им нет доступа в физический мир. «Вот уж воистину — бодучей корове Бог рога не даёт!» — кричал он. От счастия он предложил млеющую голубку на изнасилование Ферченко. Ферченко смущённо повёл ушками и даже раскраснелся от стыда. Но Костя был настроен по-доброму: бери. (Сам Ферченко почему-то не решался ловить голубей). Панарель виделся где-то далеко за заборами, как шагающая башня. Но из-за помойки уже вылезал, готовый на всё, его двойник Саша. Через некоторое время картина получилась несусветная и жуткая: Ферченко упал на колени, куколка выпала на траву, и сам он, накрыв голубку, являл собой престранно и вполне непристойное зрелище; а вокруг чуть ли не хороводом кружились какие-то люди. Некоторые падали. Дело в том, что Грелолюбов решил немного оживить трупы. Он так устал от бесконечного томления в заднице, от неги, от ожидания совокупления с незримым, что почти заболел: то есть решил пообщаться с людьми. Ничего, разумеется, не вышло. Только самые лучшие, и то под хмельком, положительно и с хохотом восприняли внешнюю сторону соития Ферченко с голубем. Их пришлось чуть ли не ткнуть носом в эту сцену, иначе они решили бы, что ничего нет. Пьяненькие, весёлые, одурманенные водкой, они подумали, что Грелолюбов нарочно подкупил Ферченко для их веселия. Как людовидные столбы, они подплясывали вокруг свернувшегося в клубок и раскрасневшегося Ферченко. Лепёхин, раздув рыло, серое, как туман, грозился на них кулачком, ни в чём не принимая участия. Вдруг из угла вышел вечно молчащий Николай с гитарой. Сел около Ферченко, у бревна, и запел. Грелолюбов изумлённо уставился на него. «Как-то идёт не так!» — остолбенело подумал он.

Но он был доволен. Вскоре выползла сама Низадова с миской каши: погреться на солнышке да посмотреть на умом ретивого Ферченко. Но больше смотрела в миску, которая ей казалась миловидным зеркальцем. Хохотал Костя. Где-то из щели появилась настороженная голова Савелия. Из-за помойки шелестел двойник Панареля Саша и приговаривал: «Не чтит, не чтит Панарель своего Папеньку… Папа велел всем во мраке жить…» С крысой в зубах перебегал дорогу почему-то встряхнувшийся кот Аврелий. Уже слышно было томное, изнебесное, но с провалами, пение Лизоньки.

Грелолюбов, распустив брюхо, словно командующий, бродил вокруг своего хаоса. «Люблю зло наше», — похрюкивал он, похрюкивал он, поглаживая себе живот и лоснясь от непознаваемого. Изредка он слегка подпрыгивал и делал плавное движение рукой около своей задницы, словно отгоняя нацеленный на неё член. При этом глазки его теплели от удовольствия во безумстве. Дрыгнувшись, осмотрел мир: шипение извивающегося Ферченко, столбовидных людей, мадам Низадову, чтящую самоё себя в миске с кашей, безмолвного Панареля вдалеке, Свершающего свои непонятные действа. С особенной неприязнью взглянув на Панареля, Грелолюбов ещё раз оглядел всё и вздохнул, обращаясь к своему Богу: «Обрати, Господи, их всех в тени, а оставь только меня».

Скоро как-то стало нехорошо, словно между разномирностью появились щели, и подул ветер. Ферченко, нелепо улыбаясь, встал на ноги, и голубка выпорхнула из-под его мокрых ног. Вдруг из-за подвалов, из-за заборов, просто из травы стали вылезать какие-то потные, разгорячённые люди. То были воскресённые. Шум стоял вокруг, точно пространство изменилось. Так просто и вместе с тем уже не отсюда. Среди воскресённых виделись всякие: Грелолюбов различал даже необычайных. Костя, покраснев, сжав кулачки, уже бросался на огромного рыжего дядю, вылезающего с упорным выражением глаз. Но вдруг откуда-то появился Виталий. Он взмахнул рукой, точно ударяя всех, и сказал:

— Предоставьте мёртвым оживлять своих мертвецов.

5

Одним летним, нечеловеческим в своей отрешённости утром Грелолюбов вышел на полупустынный двор дома № 7. В окне Кости и Лизоньки кто-то махал длинным платком. Поглядев на кота Аврелия, Грелолюбов, обнажившись, присел на столик: погреться и помечтать. Иногда одиноко махал ручкой, словно отгоняя от зада что-то невидимое, но в то же время антропоморфичное. Хохотал, глядя на солнце. Но личико было в тоске по неслыханной, трансцендентной мерзости. Тенью почувствовал где-то сбоку Виталия; тот шёл мимо, точно на чей-то зов из глубин потустороннего пространства. Только ушки невидимо морщились. (Майка сползла ему с плеч, обнажая неестественное в своём самодовлении тело).

Грелолюбову показалось, что Виталий совершил перед этим такую чудовищную мерзость, которую нельзя выразить даже на языке ангелов. «Как он огромен, как до дрожи огромен… там, на закате», — подумал Грелолюбов. Одинокая фигура Виталия виднелась где-то у черты, точно ничего рядом с ним не существовало. Не хватало ещё, чтобы он поднял руку, как бы приветствуя то, что должно появиться на горизонте.

— О зле, о зле нашем, — воздыхал между тем в уме Виталий. — О двуединстве молюсь: о Боге и Тьме… О том, что отрицает самого себя и открывает бездну… Об абсолютном отрицании молюсь: об отрицании Богом самого себя и об истечении этого отрицания к нам, к тварям… Полюбить хочу это зло до конца, ненасытно… Ибо в любви этой нет уничтожения зла и она абсурдна… Она есть разрыв, свет перед тьмой, который не разгоняет тьму, а, напротив, её сгущает; любовь эта есть светильник тьмы, и возгорание её и сладко, и коротко… Двуединый, пошли мне эту любовь, чтобы она повела мой разум во мрак… Дай мне светильник тьмы!

На этом закончил Виталий. И вдруг пошёл, пошёл не только по земле, но куда-то ещё, хотя по видимости просто шёл. «Скоро, скоро… увидимся», — махнул он рукой Грелолюбову.

Грелолюбов так и замер, оставшись. Его доброе лицо и толстая задница точно подёрнулись грустной дымкой.

Между тем вдали от дома № 7, там, где обрывался город и начиналась поляна, небольшой лес и овраг, бродил одинокий Панарель. Его мысли были об одном: об Отце и о великом разрыве с Ним. «Я в Отце, и Отец во Мне», — вспоминал он, и ему виделись огромный круг, незаходящее солнце и то, что Он и Тот, который за пределом мира сего — одно. Как бесконечно ему было быть ещё до сотворения в предмирном круге, в руках Того, Кто был Им. И пылать в сверхнебесном, солнечном море любви, идущим от Себя, который больше, к Себе, который рядом. И потом, здесь, на земле, хотя многое исчезло, этот жар не оставлял его: он чувствовал его в сиянии, исходящем от своего лица; чувствовал, когда смотрел в холодное, пустое небо; ибо Он был не только в Себе, но и ещё где-то далеко-далеко, перед миром, у самого исхода, и в то же время у Себя. Он любил себя в Отце и Отца в Себе. Но «Я и Отец — одно» и «Я люблю Отца» и «Отец возлюбил Меня», и это так торжествующе, так безмерно отрадно, так беспредельно, ибо Любящий и Любимый сливались в одно, и в сути это была Любовь Самого Себя, который больше, к Себе. Он был там и в то же время был здесь, и тот, который был там и который был беспределен, лелеял его в своих руках. Здесь, на земле, это была его личная религия, в отличие от той, которую он хотел оставить людям во спасение их. Их спасение было его главной задачей на земле; его же религия или, скорее, сверхвера, могла быть только для него. Да, да, Он любил Себя Собою, любил прежде основания мира такой бесконечной любовью, что сейчас ему казалось странным, каким образом Её можно было вынести… Но и здесь, на земле, до разрыва, эта сладчайшая радость единства с Отцом, то есть единства с Собою, была с ним!! Но ведь не для этого Он пришёл сюда, в мир, это с большим блеском существовало и в вечности, нет, он пришёл «спасти погибшее». И Отец, несмотря на всю свою любовь к нему, послал его в этот бездонный мрак, называемый миром, в окружающий подземный холод, где слышалось даже внебожественное пение!! Да, да, ради этой чаши он и пришёл. Но почему тогда вдруг всё переменилось, точно его Я, которое больше и которое был там, ушло от него, почему померк свет, что сдвинулось во вселенной?!! Всё шло, как было задумано, до того как померк свет. Но теперь всё переменилось. Уже нет учеников, а одни беззубые, хохочущие трупы. Уже нет знания оттуда, а есть только стон из бездны. Неужели Отец оставил его одного?.. Неужели здесь он не восполнил чего-то в Отце? Как он может быть разлучён — даже на время — с Тем, который «возлюбил Меня прежде основания мира»? Новая тайна угнетала его, и взор был обращён в Самого Себя; дул ветер, и несуществующие деревья покачивались, как призраки; и вместе с тем нужно было завершать свою миссию уже Одному, без Него. Мимо, не обращая внимания, проносились некие человечки, гоняясь друг за другом в каком-то странном, неестественном подскоке… Прошёл парень, дующий в трубу. Быстро юркнула чёрно-красная кошка.

Особенно потрясло Его изменение предначертаний. На Его глазах — на глазах у всех потрясённых ясновидцев — рухнуло астральное клише будущего. Уже не быть Ему преданным и распятым, не быть вознесённым на небо. Не восстать из мёртвых и не встретить Марию на дороге. Не стонать на кресте рядом с распятыми разбойниками. Некому будет сказать: дети. Но за всем этим разрушением уже виднелись новые черты… Взамен Голгофы и распятия и казни еле прозревал иная страшная картина… И темнело у Него в глазах, не потому что он не хотел идти до конца, а потому что не знал, что всё это значит. «Ибо Отец мой покинул Меня». Но нужно было совершить и выпить чашу до дна, несмотря на катастрофу в потустороннем. И Он решился не противиться новому, непонятному предначертанию, хотя перед глазами стояла всё более выявляющаяся в своей чёрной безысходности и вырванности картина, картина, имя которой было: Его будущее.

Медленно Панарель удалялся от этого запустелого места. Мелькнул человечек, убегающий от самого себя. А как же те, ради которых Он пришёл, малые сии посреди чёрного неба?.. Но их судьба была уже вне.

…Через несколько дней Иров решил поговорить с Ним. Его каменно-блуждающее лицо было воспалено от злобы.

— Я ненавижу тебя, — тихо сказал он, приблизившись к Господу.

Они были одни за пустынными домиками, у леса.

— Прежде, нежели пропоёт петух, полюбишь меня так, что не сможешь этого вынести, — ответил ему Господь.

И Иров ушёл к себе, во тьму.

Там, ворочаясь в самом себе, ночью, почувствовал он прилив нечеловеческой любви к Господу. Словно его существование раскололось надвое.

К утру он вышел в сад и встретил там Валерия… в светлом миру — Укусова.

— Ты скорбишь, потому что полюбил Его? — содрогнувшись, спросил у него Иров.

— Его невозможно не любить, — заплакал Валерий, как женщина. — Я не могу теперь целовать своих деток!! — закричал он высоким голосом, в истерике, поднимая лицо вверх, к небу. — Его образ стоит передо мной… Что-то уходит от меня… Я люблю Его, и этого я Ему никогда не прощу.

— Этого и я Ему не прощу, — медленно ответил Иров, и его неподвижное лицо с водянистыми глазами сдвинулось.

— Что же ты предлагаешь?

На следующий день Господь появился один на поляне, у реки, вдали от домов. «Сыну человеческому суждено быть съеденным, — думал Он. — Вот скоро солнце опустится за деревья, и там, на дороге, покажутся они… Отче! Избавь от часа сего, и для сего ли часа Я пришёл?!.. Но пусть будет воля неведомая!»

Там, на дороге, показались одинокие фигуры Ирова и Валерия. Как чёрные, потусторонние точки надвигались они. Когда спутники приблизились к Господу, Иров бросил на Него взгляд, прямо в глаза, и заплакал, потому что понял, что Господь знает всё. Знает, что суждено Ему здесь, на земле, и не хочет этому противиться.

— Что делаешь, делай скорее, — сказал им Господь.

Валерий пошёл в лес за сучками. Иров разгрёб яму. Когда всё было готово, Иров, зарыдав, ударил Его несколько раз ножом в грудь и руки. Господь стоял, прислонившись к дереву. Его мысли были о Небе и о Себе — там. Его миссия спасения была закончена, и завеса опустилась, но оставалась неразгаданной тайна: разрыв с Отцом, обозначивший чёрную перемену на земле; оставалась будущая жизнь в Нём. «Отец мой имеет жизнь в самом себе», но, может быть, и в самом чистом свете заключена тайная трагедия, недоступная всему воплощённому??..

Когда Иров, словно в забытьи, наносил свои последние удары, глаза Господа были уже закрыты для мира: Он в духе посылал только предсмертные лобызания Себе, Небесному, столь внезапно отдалившемуся от Него, и видел бездонный свет, в котором были глубина и тайна, столь далёкие от всего живущего… Последнее Его слово было: «Свершилось…»

Иров и Валерий, мокрые от слёз, поедали тело Господа, отрезая от него кусочки и поджаривая их на костре. Земля была пуста и мертва.

Глава IV. Куры и трупы

Конец длинного коридора строения номер восемь, что в Лианозове по Пыльной улице, делает загиб, образуя тёмный угол, вернее, обширный закуток, в котором пять или шесть комнат-квартир. Рядом, в глубине, собственный клозет с несколькими толчками. Но решительнее толчков здесь выделяются лица людей. Да и сами обитатели хороши. Они выходят из тьмы, как одеревенелые боги неизвестного, тайного племени.

Взять хотя бы Саню Моева. До описываемых здесь событий никто о его внутренних странностях и не слыхивал. Если не считать, конечно, пения рожка. Но об этом сам Саня охотно и, пуская слюну, рассказывал по вечерам. Дело состояло в том, что когда он мочился (а мочился Саня по нескольку раз в день), то неизменно откуда-то из глуши — только для его уха — раздавалось таинственное пение рожка. От этого у Сани не раз бывали нервные расстройства, и он пытался даже расчёсывать свой член гребешком. Больше никто ни из какой глуши пение рожка никогда и не слыхивал. Хотя сам Саня просил подслушивать. На последнее особенно клюнула сластёна Евгения — гибкая женщина лет тридцати, жиличка комнаты номер три. Именно благодаря своей сладостности. А сластёной она действительно была до абсурда и даже после половой оргии подмывалась компотом. Её били за это, ругали, но она от себя никогда не отказывалась. Часто, особенно летом, только прослышав, что Саня, тяжело крякая, идёт в дворовый клозет, она выскакивала из своего окна, туда, где бледное небо и просторы, и настраивала своё ухо на «глушь». Оттуда, из «глуши», и доносилось до Сани нежное, хотя и немного диковатое пение рожка.

Но сама Евгения никогда ничего не слышала. Нередко, вернувшись в комнату, она залезала в слезах под кровать. И какие-то томные запахи порой через полураскрытые двери доходили до нюха одиноко бродивших по коридору обывателей.

Её муж — Миша — жил рядом, в углу и, наоборот, никогда не шевелился ни на какие знаки. Это было потому, что вся чувствительность Миши сосредоточилась в половой сфере. В быту, в обыденной жизни, он даже надевал на свой член байковый чехол, который заботливо сшила ему родная сестра. А во время соития часто кричал: «Ой, мама… Ой, мама!»

Отпадали также угрюмая старуха Анфиса, любившая в жизни только плясать, и работящий мужик Григорий, который (по отключённости своей) с течением жизни потерял членораздельную речь, объясняясь занырливо, односложно и улюлюкая, как живая труба. Напротив, единственный интеллигент в закутке-коридоре, несколько странный Семён Петрович, прислушивался. Однако ж ничего не слышал. И после этого, как правило, пытался писать свои доносы на кошек.

Жена Моева — Груня — не принимала всерьёз слух о пении рожка; она, мясистая и пристукнутообразная (в здоровом смысле этого слова), на вопрос о моче и рожке только повторяла, выпятив на собеседника вместо глаз огромные груди:

— Санька уврёт… Уврёт Санька… Ничего не было.

И после этих слов всем хотелось выть. Выть, потому что такой уж был у Груни голос.

Но больше всего нервозен Саня становился, когда пение рожка связывали с его платонической возлюбленной Евдокией, у которой от разврата выпали почти все зубы и которую Саня в мечтах своих особенно выделял. Эта тридцатипятилетняя женщина жила у самого края закутка и любила петь. «Горемычная», — говорила о ней бабка Анфиса, проплясав.

На бабку иногда нападали приступы слезливости, и тогда она, промелькнув вонючей тенью, неслышно заскакивала к кому-нибудь в комнату и, подобравшись сзади, тяжело клала руку на плечо, что-нибудь просюсюкав потом. Жильцы шарахались, порой падали, но Анфиса отвечала:

— Родные мы друг другу… Родные… Ведь в один тувалет ходим, один… Да после этого мы все друг другу матеря, — и убегала, оскалясь.

Итак, кроме пения рожка, на виду вроде не было особенных тайн. Исключая намёки. Например, около строения, поскольку место было полупригородное, стоял общественный курятник, где держались подсобные куры. Да и вообще, на воле гуляло много кур, принадлежащих Бог знает кому. Из-за этого, между прочим, часто бывали драки.

Но однажды… Впрочем, день этот начался как обычно: с очереди. Дело в том, что клозет в закутке коридора был единственный на весь этот бесконечно длинный, с заворотами, коридор, и хотя в клозете стояло несколько толчков, как в женской, так и в мужской половине, всё равно трудно было уложиться, и, по множеству жителей, порой, особенно в часы пик, возникали огромные очереди. Некоторые приходили с книжками, с картами строения мозга, с научными брошюрами о том, что ни Бога, ни души нет. Надо было скоротать время, а науку любили все, тем более что иные работали специалистами. Гоготали, обменивались мнениями о том, что ничего нет, хлопали друг друга по задам. Впрочем, не всегда. Иногда возникала мертвенная, нелюдимая тишина. Как в могилах, из которых ушли покойники. Только вдруг возникавшие визг и полудраки напоминали о жизни, о бытии.

На этот раз всё было сумрачно и одиноко. Даже плакат о том, что «нет загробного мира», упал на пол. Груня, супружница Сани, стояла в очереди уже полчаса. Терпение кончалось. Она была последней. Как только распахнулась клозетная дверь под буквой «Ж» и выскочила рваненькая старушонка с газетами, Груня забежала внутрь.

В этой кабине было почему-то два толчка, почти рядом, и на одном из них сидела профессорша, не жена профессора, а сама специалистка, оказавшаяся по воле судеб в этой коммунальной квартире. Груня, мысленно харкнув, юркнула на толчок, который заскрипел. Профессорша изучала карту головного мозга и до того была погружена в своё занятие, что плакала. Она думала о том, что, наконец, нашла в мозгу человеческую индивидуальность, и теперь в сотый раз доказано, что души нет и что всё содержится только в мозгу. Грязные слёзы, слёзы счастья, текли по её щекам, и она вспоминала, как трудно ей приходилось в этом практическом мире из-за слишком большой направленности её работ на идеальное, на теорию, на Добро, а не на святую практику по обработке действительности. Груня, отличавшаяся стыдливостью, чуть не уснула — для защиты — под слёзы и всхлипы профессорши. В последний момент, перед соскоком, Груня вспомнила, что надо подтереться, и механически сунула руку в щель, где хранились газеты. Оцарапав кисть, она рванула что-то вроде тетради и вместо газет на самом деле увидела тетрадку, на обложке которой слезливым почерком было написано: «Интимный дневник Саши Моева».

— Ну и ну, — обалдела она и чуть не плюхнулась вниз. — Надо почитать.

Но то, что Груня прочла в первых строках, так поразило её, что, грубо соскочив с толчка, — под возмущённый вопль профессорши, которой помешали думать, — она убежала в свою комнату. Но и в комнате туман (который она почему-то назвала «научным») плыл перед её глазами. Сквозь «научный» туман выплывали строчки, а больше всего мокрые места на тетрадке, явно напоминавшие размытые слёзы.

Слова же были совершенно несусветные, вроде: «Пеструшка сегодня опять не дала… Весь вечер тайком гонялся за белой курицей… Весь живот в пуху… Как больно клюётся петух… За что?». И кроме того, было нечто совсем неприличное.

Наконец Груня ахнула, но тут же подумала, что её наверняка разыгрывают. Пожевав язык, она вспомнила, что Саню действительно недолюбливал большой серый петух, надутый и надменный, который частенько подскакивал и клевал его в зад. Саня не раз скрывался от него по чердакам. Решив, что такая дурашливость петуха очень некстати пришлась к этому розыгрышу, Груня решила всё-таки в намёке расспросить соседей. Она сразу же направилась в клозет, к думавшей профессорше. Мимо просеменил запоздавший старичок с ночным горшком.

Профессорша ещё сидела на толчке. Груня зашла и с несвойственной ей робостью прижалась к стене кабины.

— Что тебе, Груня? — строго спросила профессорша, поправив очки.

— Бывает, что мужик живёт с курою, как с бабою, или не бывает, Софья Олимпиадовна?! — протрубила Груня, прикрывая застенчивость похабным смешком.

— Выйдите вон! — взорвалась профессорша. — Вон отсюда… Наука… Наука!! — закричала она громким, зазывающим голосом.

Груня, выругавшись и ничего не осознав, выскочила из кабины. Но почему-то тупо успокоилась. Однако ж спустя полчаса, по бабьему любопытству, задала этот же вопрос странному старичку Семёну Петровичу. Тот — к её удивлению — сначала промолчал, а потом вдруг осторожно повернул к ней заросшую седыми волосами головку и подмигнул. Этот подмиг разозлил её, и ей захотелось швырнуть в старичка кастрюлей…

Незаметно, в хлопотах, прошёл вечер. Груня, у которой был отгул, тихо, в комнате, поджидала Саню, попивая чай из самовара и навалившись грудями на липкий стол. Тетрадка, в доказательство гнусного розыгрыша, лежала на самом видном месте.

В дверь что-то стукнуло, и на пороге показался Саня. По её мыслям, он возвращался с работы, но был почему-то весь в пуху и с неестественным, диким взглядом, как будто только что сошёл с небес.

Увидев тетрадку, он закричал, взвизгнув что-то про пьянку, из-за которой он тетрадь не в тот тайник засунул, и начал, бегая по комнате и стуча грязными подошвами, мерзко каяться. Почему-то вскрикивал, упоминая о курах, что имел дело не с естественными отверстиями, а с поверхностью куриного тела, которое бьётся и т. д. Груня завыла. Глаза её заблестели, и она встала. Грудь (на которой, по сновидениям Сани, росли, как сочные огурцы, мужские члены) высоко вздулась и обнажилась. Она колотила себя в эту обнажённую грудь красными кулаками и кричала:

— Это от мене — к курам!!! Это от мене — к курам!!!

Больше она ничего не могла выговорить. Казалось, красные сосцы её взбухли от крови и возмущения. Саня до того перепугался, что опрометью выбежал из комнаты.

Как ни странно, к ночи гнев Груни немного поулёгся. «Чему бывать, тому не миновать», — успокаивала она себя (Груня любила здравый смысл). Но ярость всё же не давала покоя. Саня, тихий и присмиревший, всё время назойливо лез со своими поцелуйчиками. Груня, по бабьей слабости, не отказала. Саня на этот раз был старателен, не кряхтел и держал добрые полтора часа. После чего разомлевшая Груня не знала, то ли ему дать по морде и простить, то ли обласкать и простить. Однако утро показало всё в ином свете. Проснувшись, Груня обнаружила, что она вся в курином пуху; пух забился чуть ли не в матку, обложил бигуди. Ярость и желание отомстить за измену закипели снова. Дала затрещину полусонному Сане. Тот промямлил, что-де куры хорошие, и, желая польстить Груне, пробормотал, что любил их из-за ихнего сходства с нею. Получил ещё затрещину. Обмываясь, Груня ещё больше была не в себе. Внутри настойчиво сверлило: надо донести, чтоб Саня понёс суровое наказание. Но одно удерживало её: ещё ночью появилась у неё успокоительная мысль: Саня крепок, как мужик, только с нею, а-де к курам он почти импотентен. Но в этом ещё надо было убедиться. Поэтому за завтраком Груня предъявила опять перетрусившему Сане ультиматум: или она на него донесёт, куда следует, или он покажет ей свою куриную любовь. Для чего ей это было нужно, Груня, конечно, не упомянула, и судьба Сани теперь зависела от его импотенции.

При слове «донос» сам Саня так одурел, что только кивнул головой, но потом подскочил и, схватив Груню за руку, как в забытьи, потащил её в курятник. Груня, матерясь, кричала, что ей надо сначала позвонить на работу, чтобы попросить отгул.

Наконец, отзвонившись, Груня вбежала к курам, но то, что она увидела, удовлетворило её уже с обратной стороны: куры летали по всему сараю, кудахтали, Саня плакал, кидался на них, как в объятия, и особенно норовил настичь одну большую и жирную курицу… «Хорош… Хорош… Мой-то», — только и приговаривала Груня.

Наконец Саня повернул к ней заплаканное лицо и проревел, что у него ничего не получается. Он был в истерике. На дикий шум потянулись соседи. Груня решила, что надо закругляться; «непутёвый», — сурово-ласково одёрнула она Саню. Анфиса плясала уже где-то невдалеке. Бежал Миша, на ходу надевая на свой член байковый чехол. Улюлюкал, как живая труба, Григорий. Казалось, сами куры понимали его. Впрочем, все решили, что была милиция. Только Евгения, высунувшись из окна, настраивала своё ухо на пение рожка. Компот тёк по её губам.

Груня затолкнула Саню в дворовый клозет и, несколько обрадованная, вприпрыжку побежала на работу. Саня заснул в клозете. И во сне видел Бертрана Рассела.

Раскрытие такого порока осложнило дальнейшую Санину жизнь. Порой он цеплялся за свою платоническую влюблённость в Евдокию, в ту, у которой от разврата выпали зубы. Груня одним напоминанием о возможности доноса держала Саню в чёрном теле. Заставляла теперь стирать бельё, мыть пол, выносить горшки.

Саня пытался найти злополучную тетрадь, но она как в воду канула: так надёжно Груня её припрятала. С течением времени ей даже стало нравиться такое положение: действительно, Саня был тих, как мышка. В отношении кур Груня убедила себя, что Саня-де впал в слабоумие и что эти куры для него — как игрушка для сопливого дитя. Правда, иногда ревность укалывала её в самое сердце, и она бросала сердитые взгляды на какую-нибудь чересчур крупную курицу. И никогда не отказывала себе в удовольствии полакомиться курятиной. «Что ж, женщина есть женщина», — меланхолично думал тогда Саня, поглядывая на жующую жену. Сам он никогда не притрагивался к курятине, проявляя несвойственный ему гуманизм. На этой почве происходили иногда сцены, нарушавшие более или менее стабильный ход семейной жизни.

— Будешь жрать или нет?! — однажды, совсем рассвирепев, заорала на него Груня в присутствии гостей.

— Не буду, — побледнев, ответил Саня.

— Жри, жри и не выплёвывай, — протрубила Груня.

— Да для меня это всё равно что человечину есть, пойми ты, в конце концов! — завизжал Саня, вскакивая со стула. — Дай я лучше их съем! — закричал он, указывая на гостей.

— Саня, донесу, — сурово пригрозила Груня.

Саня сразу обмяк, сел за стол и, давясь, начал жрать. Гости переглядывались…

И хотя после таких сцен вроде всё опять входило в своё обычное русло, Саня внутренне всё больше грустнел. Появился даже намёк на религиозность.

Так текли дни. Но одно событие совсем доконало Саню. Началось оно в один чистый воскресный день, уже ближе к осени, когда все разбрелись по лужайкам, а в клозете, на толчке, осталась одна платоническая Санина возлюбленная Евдокия, которая надрывно пела там, бренча на гитаре. Рано утром она «выблевала» в толчок своё дитя, зародыша, и её тянуло к этому месту. Саня, как кот, жмурясь от удовольствия, сидел на полу коридора, подслушивая это пение из клозета. Он любил, когда Евдокия пела. Незаметно к нему подошла бабка Анфиса. На этот раз она не плясала.

— Профессорша-то помирает… Недолго ей осталось жить, — прошамкала она.

Саня вскочил: слово «смерть» больше значило для него, чем «любовь».

— А я не знал, — оторопел он.

Действительно, дни профессорши, как говорится, заканчивались.

Бедняжка недавно узнала об этом и поэтому целые дни грезила о пересадке мозга. Она считала, что её «я» заключено в мозгу, причём буквально, даже без всяких намёков на современные варианты психофизического параллелизма и т. д., не говоря уж об ином. Странно, что её так взволновало приближение собственной смерти. Точнее, не столько взволновало, сколько ввергло в дикое, какое-то антинаучное недоумение. Раньше она относилась к этому проще: для неё главным было доказать, что всё в мозгу, в материи, причём особенно её раздражало всякое упоминание о бессмертии души. Она готова была скорее сама издохнуть, уйти в ничто, лишь бы, как она выражалась, «ничего такого не было». Не раз, услышав где-нибудь слова «дух», «бессмертие», она тяжело плевалась, как верблюд, и швыряла в обидчика, чем попало. В этом отношении приближение смерти ничего не изменило. Но зато ей страшно захотелось выжить (чтобы, между прочим, иметь возможность доказывать, что ничего нет) и при этом выжить строго научным путём. Иного пути, кроме пересадки мозга, она не видела. Поэтому профессорша ужасно боялась, что её соседи-враги, пока она будет в забытьи, оторвут и стащат её голову вместе с мозгами и спустят в толчок. От страха она нацепила на голову шлем и так и бродила в полусне по коридорам и клозетам. Её домработница, полуняня, следовала за ней. Письма, информации, мольбы и угрозы сыпались в Академию наук, в Министерство обороны, здравоохранения и т. д. Больше всего норовила профессорша, чтобы её мозг (её «индивидуальность», как она говорила) пересадили свинье.

Почему именно свинье, а не человеку, она, конечно, не могла почувствовать, а просто ссылалась на то, что-де трудно сразу для такого эксперимента найти существо. А ей до рёва не терпелось, тем более что оставшиеся дни всё уплывали и уплывали. Когда сделалось совсем плохо и уничтожение ощущалось уже всей шкурой, до печёнок, профессорше особенно яростно захотелось увидеть себя свиньёй. Ей даже снилось, что пересадка удалась и она выбрана Главным Учёным Мира; в Лондоне собрался конгресс; хрюкая, она поднимается на кафедру; читает доклад по генетике; ей рукоплещут… Сон, правда, странно окончился: вдруг присутствующие учёные коллеги разом обратились в свиней, и все они, вместе с ней, с визгом и хрюканьем, сквозь которые прорывались научные формулы, бросились в море…

Проснувшись, профессорша мучительно думала, при чём здесь море и куда делось стадо свиней, но надумать ничего не могла. Настойчиво звонила даже в милицию, чтобы торопили с пересадкой. Впрочем, все инстанции молчали.

Тем временем Саня, поражённый страшной новостью, всё время вертелся у дверей профессорши, расспрашивал врача, который отмахивался от него, как от буки.

Неожиданно произошёл ещё один сдвиг. К дому подкатили две роскошные машины, из которых вышли более или менее элегантные люди. Из них пятеро были иностранцы, а один — московский учёный, друг профессорши. Оказывается, этот друг решил хотя бы утешить профессоршу в ответ на её письмо и захватил с собой приехавших с визитом американцев — в основном своих учёных коллег и одного художника. Все пятеро были знаменитости.

Они быстро выпрыгнули из машины. Худощавый и высокий мужчина, мистер Брант, мировой специалист по грядущей пересадке мозгов, однако, был до чудовищности манекенен. Сане даже показалось, что у него нет глаз. Другой, генетик, выглядел так, что его жену вполне могли бы судить за скотоложство. Один же внутренне был до того элементарен, что вообще находился ниже уровня всякого восприятия, и описать его нет никакой возможности.

Моментально вся компания, за исключением куда-то скрывшегося художника, втиснулась в комнату профессорши. Сане, благодаря знанию языка, удалось тоже пролезть, вроде бы в качестве своеобразного гида. Хохотали, шутили, хлопали друг друга по плечам, обнажая золотые зубы.

Профессорша смердела на кровати. Саня рванулся было объяснить мистеру Бранту, в каком смысле надо понимать всё окружающее, но учёный оказался так глуп, что не нуждался ни в каких объяснениях. Кроме того, он считал себя агностиком, и это тоже помогало ему сохранять невозмутимость всегда и везде.

Удобно расположившись на стуле, мистер Брант развлекал профессоршу показом вполне пристойных фотографий. Профессорша весело гоготала, указывая пальцем на книжную полку с работами Бранта. До смерти ещё оставалось дня три-четыре. Хохот то и дело вспыхивал в комнате. Ради шутки кто-то предложил сымитировать (разумеется, вполне театрально) пересадку мозгов. Не было только свиньи. К всеобщему удовольствию, Саня припёр небольшую грязную свинью. Профессорша хохотала больше всех; она прямо тряслась от восторга на своей железной кровати. Домработница испуганно жалась в углу, за шкаф; ночные горшки пролились под ноги мистеру Бранту, но он оставался холоден и, лишь обыграв всё чисто прагматически, каменно хохотал…

Иностранцы улыбались в автоматически-пьяном восторге. Громовой хохот временами просто сотрясал комнату. Неожиданно появился художник, он был явно выпивши. Осмотревшись, он подошёл к Сане. Тут же оказался человек, описать которого нет возможности.

— Вы знаете, — обратился художник к Моеву, — пересадка мозга — дело будущего… Я уже не говорю о несовместимости тканей… Но у каждого есть своя мечта, я бы даже сказал Золотая Мечта, пусть и выходящая за границы возможного на сегодня… У мистера Бранта, моего друга, Золотая Мечта такова: он хочет, чтобы ему — именно ему — пересадили, хотя бы частично, мозг свиньи. Это было бы великое самопожертвование: для науки и во имя будущего человечества. Мистер Брант способен на такой подвиг. Наука знает много жертв но превратить себя ради науки в полусвинью — это уже сверхпрогресс. Конечно, в этом случае мистера Бранта ждут также и почести: подлинная мировая слава, поездки, речи, балы, большие деньги, памятник после смерти, полёт на Луну…

Человек, который был вне восприятия, безразлично молчал. Саня в основном вежливо улыбался; он хотел было спросить что-то у художника, но его поразил нарастающий гогот и хохот.

Вдруг двери распахнулись. На пороге стояла бабка Анфиса с метлой в руке.

— А ну вон отсюда! — закричала она. — Вы гогочете, а человек подыхает… Тьфу, помирает…

Но увидев, что профессорша ржёт больше всех, она так и остолбенела. Впрочем, иностранцы её и не поняли. Вскоре, однако же, одарив профессоршу электрическими игрушками-безделушками, компания с хохотом выкатилась к машинам. Через минуту «посетители», как тихо назвал их про себя Саня, умчались в центр.

А профессорша осталась одна. Она довольно похлопывала себя по животу: после такого строгого посещения ориентация понемногу возвращалась к ней. Она знала, что через несколько дней умрёт, но от этого ей было только весело. Наконец-то она убедится, что «ничего нет». Как долго ждала она этого часа, как мечтала о нём! Сколько брошюр написала об этом, сколько лекций прочла! При таких воспоминаниях румяное самодовольство появлялось на её смертельно бледнеющем лице. Правда, в глубине души она теперь бредила случайно подслушанными словами о пересадке мозга свиньи человеку, мистеру Бранту. В тайне ей самой очень захотелось, чтобы уже не её мозг пересадили свинье (она и раньше не раз говорила, что устала от своей интеллигентности и от постоянного умственного напряжения), а мозг свиньи частично, для обновления, пересадили бы ей. Чтобы хоть немного пожить другою, мечтала она.

Между тем жизнь в квартире протекала своим чередом; Саня только ходил совершенно обалдевший, и внутри его зрело решение; на время он оставил даже своих кур. Притих и петух, раньше клевавший его в задницу. О чём-то переговаривались соседи, нечленораздельно трубил Григорий; Евгения же совсем засластилась; Мишина сестра шила брату новый, в цветочках, байковый чехол на член. Вздыхал врач: положение профессорши было настолько безнадёжным, что не имело смысла не только класть в больницу, но и приходить к ней, тем более что была домработница.

В самый день смерти профессорша как-то по-железному расплакалась; желание пересадить себе мозг свиньи выплыло наружу и стало устойчивым.

— Наука… наука… наука! — громко кричала она, так, что было слышно в коридоре.

— Ась? — отзывалась иной раз бабка Анфиса, заходя в комнату.

А учёная грезила. Ей уже казалось, что пересадка совершена, и ей хотелось хрюкнуть — громко и уверенно. Но вместо хрюка выходил пустой звук, подобный гудению в трубе, звук, совершенно лишённый сладострастия. Однако профессорша в этом ничего не понимала, и ей с облегчением казалось, что она действительно хрюкает. Неожиданно ей захотелось самца, и именно свинью. Надтреснутым голосом она попросила домработницу. Та, испуганная, отошла в угол. Профессорша ворочалась. «Я — свинья, я — свинья, — бормотала она сквозь смертельную дрёму, — наука совершила чудо: я стала свиньёй… Хрю… хрю… хрю!» Огромное, тяжёлое ватное одеяло она временами принимала за самца, жирного и расплывчатого, навалившегося на неё. Машинально она задирала ноги, гудела (а ей казалось, что хрюкала) и комкала край одеяла, пытаясь впихнуть его в разлагающуюся матку.

Позвали Саню. Он робко присел рядом, на стуле. Профессорша затихла и поглядела на него наполненным пустотой взглядом.

— Александр Дмитриевич, с незаконченным высшим образованием вы, — проговорила она. — Назовите, когда я умру, ту свинью, которую пригоняли, моим именем. Зовите её именем Софьи Олимпиадовны… Она умрёт, её детей назовите… И так далее. Чтобы память осталась.

Потом учёная забылась. Свиньи пропали. В уме всплывали одни формулы. Особенно долго почему-то реяла таблица умножения, и этот инфантилизм отдавался в её ноге мучительной болью. «Только бы не было бессмертия, — бормотала она, ничего не узнавая, — только бы ничего там не было…»

Вдруг, выпучив глаза, точно увидев какую-то научную формулу, по-водопроводному крякнув, профессорша отошла в высший, не существующий для неё мир.

Труп сразу же начал разлагаться, точно отрицал самого себя. Омерзительная, но какая-то особая вонь исходила от растекающегося мяса. Домработница плакала, а свинья имени Софьи Олимпиадовны сначала было лезла в дверь, привлечённая нечеловеческим смрадом, но потом почему-то испугалась и с хрюканьем понеслась по коридору во двор.

Поэтому похороны собрали быстро. За гробом, в котором уже было одно тесто и выделялись лишь очки, почему-то нацепленные на него (может быть, в знак того, что хоронят научного работника), поплелись обыватели. Саня шёл последним. Среди провожающих было много баб. Они были до того сладострастные, пухлые и подвижные, до того наглые в своём безразличии к торжеству похорон и вместе с тем человечные, что Саня просто пускал слюну. Но когда он забегал вперёд и видел лица, от испуга член его съёживался, как мышка: до того каменны и зверины были лики, точно выдолбленные топором…

Поминки прошли совсем лихо. Саня не забыл притащить свинью имени Софьи Олимпиадовны. Груня опять заставила его жрать курятину. Саня плевался, всем мешал и чуть не сорвал с Мишиного члена новый байковый чехол. Разразился скандал. Мишина сестра прямо-таки вцепилась в лицо Сани. Миша кричал, что всё равно не сорвано, и целовал сестру. В углу ела компот его жена — сластёна Евгения. Громко плясала бабка Анфиса. Мат, смешанный с бульканьем водки, раздражал Евдокию: она любила лунное, тревожно-спокойное сладострастие. Семён Петрович, известный своими доносами на кошек, до того обожрался, что длинный, белый селитер вылез из его рта и свалился кому-то в тарелку.

Вызвали «Скорую помощь.» Свинья носилась среди врачей, улюлюкал Григорий. Но Саня был ото всего отчуждён: даже Евдокия не могла настроить его на спокойно-возвышенный лад. Все эти события, а главное, видение смерти и дамоклов меч доноса, до того измотали его, что он был на грани решения, к которому исподволь шёл всю жизнь. Это решение было связано, конечно, с христианством. Надо сказать, единственное, во что верил Саня, было: современному человеку — со всей его ситуацией — что-что, а спасение уже никак невозможно. Сколько бы он ни бился головой об стену — всё равно конец один. Поэтому Саня не обольщался найти для себя что-либо приличное в христианстве, хотя и решил креститься; наоборот, если он чем-то себя и баловал, то это лишь мыслью о том, что можно продать душу дьяволу — продать, разумеется, за долголетие; причём в сокровенных мечтах своих Саня грезил о вечном теле; крещение же нужно ему было только потому, что за крещёную душу ещё можно что-то выпросить у Сатаны, а нехристь и так уже в его власти.

Саню прямо-таки до оргазма умиляла эта идея. Она распирала его. «И так, и эдак — конец один: погибель, — думал он, — все эти бредни о спасении — просто наркотик; потусторонне так ужасно и путь настолько чудовищен, что рано или поздно погибнешь, а через Сатану всё-таки хоть поживёшь здесь, на земле, в ограждении ото всего, самостоятельно и подольше. Только надо обязательно креститься, за христианскую душу — хо-хо-хо — и больше дадут. Хорош путь, — хихикал он, — через церковь — к дьяволу». Саня — по доброте душевной — не прочь был и других привлечь на эту стезю. Единственное, что его смущало: мало дадут. В маниакальных мечтах своих он бредил вечным телом. А по трезвости иногда даже был согласен на годика два-три лишних, и то стеснялся: «за такое дерьмо — и три года жизни, — краснел он под одеялом, — да за теперешние души месячишко покинут — и то слава Богу. А что значит месячишко — тьфу!» Но потом вспоминал мгновения любви к курам, течение спермы, и выл, что не только за месячишко, но и за минуты две-три продал бы всё на свете. К тому же можно ещё было улучшиться, подрумяниться, подпотеть, набить цену, но без крещения это всё оставалось беспредметным.

Итак, события нарастали. Подгоняемый вдруг развившимся утробным страхом перед случайной смертью, Саня прямо-таки летел навстречу Сатане, правда, летел через церковь. Он всячески торопил события, хотел быстрее креститься, но мешали те же нелепые страхи: а вдруг раздавит машина, и не успею продать? Вечерами он чуть ли не забивался за диван и никуда оттуда не выходил. Груня гудела своими грудями.

В день крещения, перед походом в церковь, Саню прослабило. Его воображение, расстроенное соитиями с курами, рисовало быль — одну кошмарнее другой. То ему казалось, что ангел не допустит такого надругательства, то он будет разбит параличом прямо в церкви, на полу. То просто кто-нибудь Недоступный схватит его за шиворот и оттащит в сторону, как поганого щенка. Только созерцание куриц успокаивало его. Подхватив одну из них подмышку, Саня поплёлся в церковь. По пути он всё время визжал про себя — чтобы, как он выражался, «успокоить Провидение», — что, мол, возможно, он и не сунет своё рыло к Сатане, и крещение выплеснет его в христианство. У церкви, под нервное кудахтанье куры, он прозрел картину: к нему подходит огромный чёрный петух, величиной с одноэтажный дом, и, злобно клюнув в темя, поднимает в клюве, как червяка.

Когда Саня пришёл в имманентный вид, он стоял чуть ли не на паперти, а кура с кудахтаньем улетала прочь от церкви. Ругнув странного петуха, Саня ринулся в храм. Обряд, на удивление, прошёл очень спокойно… Отец был так смирен, что и самого Дьявола мог принять за образцового христианина.

После своего обращения Саня уже окончательно распустился, обнаглел, точно ему всё дозволялось. Он начал было даже кидаться на Груню с кулаками. И осмеливался поругивать свою платоническую возлюбленную Евдокию, не молился ей, как бывало, и упрекал за сгнившие от минетов зубы. Но знал: время не ждёт. К тому же в любой момент, к примеру, его могли бы пристукнуть. Пора уже было идти напрямик, к Сатане.

Но одно лихое изменение произошло в душе: обнаглев, Саня зарился теперь только на вечное тело. «Лишь бы не продешевить», — мокрый от пота, думал он, одинокий, под одеялом, поглаживая ляжки. Душа разрывалась от наслаждения при мысли, что он сможет вечно (по крайней мере, до конца этого мира) смердеть и стирать пот со своих жирных ног. «Только вечно тело», — выл он про себя.

В уме всё время плыла неприятная история, случившаяся с одной московской студенткой, история, хорошо им пронюханная. Девочка (она была очень проста, как все) полюбила человека, который, как выяснилось впоследствии, прошёл чёрное посвящение. Неожиданно он показал ей свою силу; о реальном мире она, конечно, не имела никакого представления: всё было вычитано из учебников; поэтому ей и в голову не пришло подумать об источнике этой силы, она приняла её как факт. Возлюбленный спросил, хочет ли она, хотя бы частично, обладать этой силой. Она с радостью согласилась, подпрыгнув при этом и вспомнив любимую химию. Немного рассмешило её, правда, то, что нужно было раздеться, распустить волосы, надеть белую рубаху и, взяв образ (картину, как она называла), босиком выйти с учителем на улицу (дело было летом)… Вечером они вышли, таким образом, и никто не обратил на них внимания. Обнажилась луна, и они очутились у безлюдного перекрёстка. Девочка, с золотистыми распущенными волосами, была по-ночному прекрасна. Учитель приказал ей встать на пересечении дорог и попрать босой ногой образ Бога, что девочка, нимало не сомневаясь, и сделала. К её изумлению, явственно послышалось ржанье лошадей, и перед ней предстал феномен эманации Дьявола. Это была великолепная тройка, царская карета, и в ней юноша с короной на голове. «Чего ты хочешь, дочь моя?» — последовал роковой и знаменитый во все века вопрос. Девочка вспомнила, что можно попросить всё, что хочешь — так говорил возлюбленный — и громко воскликнула: «Хочу японские чулки!» «Да будет так», — ответил юноша, и всё скрылось.

На следующий день исчез возлюбленный; во всяком случае, больше его никто не видел. Девочка осталась одна. Японские чулки немедленно пришли к ней: вдруг познакомилась в универмаге с женщиной, только что вернувшейся из Японии. Но скоро стала расти невыносимая тревога. Не находила себе места и т. д. Всё удивлялась: при чём здесь икона; повесила себе, из интереса, сразу три и подолгу, тупо уставившись, смотрела на них. Появился беспричинный хохот. Или просто смотрела в одну точку. Из точки иногда почему-то выплывала обезьяна, причём очень похожая на Дарвина; по ночам ей казалось, что этот обезьянодарвин расставляет по углам книги об эволюции; днём в слезах она читала своего любимца, пытаясь найти там ответы, напоминая дебила, копошащегося в детских раскладных игрушках.

Дальнейший ход Саня потерял из виду, но во всей этой истории его особенно задел мотив японских чулок. «Ну, как так можно, ну, как так можно!!!» — мысленно подпрыгивал он на одном месте. Финал этой антидрамы казался ему настолько трупным, что в его уме происходило какое-то смешение. Особенно изводила его мысль о том, каким образом такое существо — эта девочка — сможет воспринимать собственное бытие после смерти, отданное во власть нечеловеческой иерархии. И с особым неистовством он жаждал вечного тела. Путаясь в предположениях о том, как его заслужить, он тем не менее решил сначала попытать счастья сразу и обычным путём: церемониал и т. д. ему был известен.

Но чем ближе было к установленному им самим сроку, тем больше страх овладевал им. Как бы не совершить роковую ошибку, не слишком запросто угодить в ад, прозевав при этом земную жизнь. Теперь он решительно был согласен только на вечное тело; всё другое блёкло перед потусторонним огнём ада. «Надо быть осторожным, как можно более осторожным», — урчал он про себя. Вспоминал свою осторожность при переходе улиц. И решил, что, пожалуй, надо видоизменить ситуацию (пот так и стекал с дрожащей задницы). Прямое и наглое требование вечного тела могло не понравиться Сатане. Поэтому-де имело смысл совершить как бы предварительный вызов, на котором не заключать договор (при мысли о договоре у Сани сразу же ёкало сердце), а просто спросить, возможно ли для него получить вечное тело и при каких данных. Одним словом, оговорить всё до мельчайших деталей.

Наконец Саня, из патологического страха, стеснённого, правда, истерическим желанием сделать через Сатану своё бытие непрерывным, решился даже несколько сюрреально видоизменить обряд. Чтобы-де, как он успокаивал себя, не слишком воплотить для первого раза, чтобы тихонечко снизить ситуацию, обсыпать юморком и сгладить, тем более что вызов как бы предварительный. «Сглаживанье» частично заключалось, например, в том, что местом вызова был избран знаменитый общественный клозет. Образ был отклонён, и выбор пал на механическое распятие, бессознательно оставленное мистером Брантом и т. д.

Обмыслив всё и, наконец, потихонечку осмелев («безопасность, безопасность самое главное!» — визжал он по ночам в ухо Груни), Саня двинулся к цели.

Ночь была тёмная и до идиотизма безлунная. Впрочем, в клозете горел ровный, но какой-то умирающий свет. Саня, стремясь всё-таки развязать страшный узел, загнал страх в самые тайники, чуть ли не в член. Только там, в самом кончике, он, дрожа, надеялся на безответность своего призыва.

К ужасу его члена, вдруг из толчка раздался голос. Если бы затем появилось видение, Саня бы не выдержал: упал в обморок и, вероятно, член бы его оторвался (по инерции страха) и, окровавленный, свалился в толчок — в этот чёрный алтарь. Странный гул и бульканье воды сопровождали голос. Слова были: «Дам вечное, но только куриное», и так было повторено два раза. Смысл этих слов под конец неожиданно вернул Саню к реальности и к своим желаниям. Он даже завизжал, хотя где-то был совсем остолбеневши.

— А душу… душу!? Душа-то моя останется или куриная?!? — завопил он, упал на колени перед толчком. Голос оттуда надменно молчал. Внеземная тишина охватила Саню. Душа была отлетевшая и точно не здесь. Внезапно он почувствовал, что вызов окончен. Тогда дико захохотал.

— Не куриное, а голубиное!! — закричал он, вскочив на ноги.

В глазах виделся только угол с паутиною, у потолка клозета.

— Не куриное, а голубиное! — застонал он, леденея.

«Ко-ко-ко», — почудилось ему в глубине какое-то женственное кудахтанье. Не в себе, он вылетел из клозета в коридор. Там, из другого конца, навстречу ему на четвереньках полз Семён Петрович.

— Голубчик мой… голубчик! — по-бабьи, рыдая, выкрикнул Саня, выбежав во двор, в окружающую распростёртую ночь. — Вот она, вечность! — закричал он, схватившись за голову и осматриваясь кругом.

Везде была бездонная тьма.

Боль № 2

Илья Садовников, тогда ещё молодой парень лет двадцати пяти, как-то летом, на даче, вышел во двор, чтоб испражниться около чёрной, уходящей вдаль, ямы. Он сидел опустошённо, ни о чём не думая. В это время огромная, ни на что не похожая свинья выскочила из-за кустов и намертво, как некий упырь, впилась ему в задницу, как раз в то место, откуда уже выходил кал. Илья завизжал и упал ничком, головой в землю; внешне положение у него было такое, как у истово молящихся, бьющих лбом об пол.

Свинья, возможно, и озверела бы, вгрызаясь мордой в кал и зад Ильи, если бы не птичка, вдруг стремительно вылетевшая Бог весть откуда и севшая на ухо свинье. Свинья почему-то страшно испугалась и, с хрюканьем ломая кусты, унеслась в темноту трав и деревьев… Илья долго болел: неистовое животное вырвало кусочек его задницы, который оно, наверное, успело проглотить вместе с калом.

Первое время у Ильи болезненно ныло сердце и вообще, был полный разброд в мыслях: ему стало казаться, что этот вырванный кусочек его тела имел когда-то тайно-интимный, несколько даже эзотерический смысл; он нередко в слезах гладил изуродованное место.

Но потом более значительные переживания смыли этот прилив странной, почти астрологической жалости к себе.

Дело в том, что по ночам, во сне, ему стала являться эта свинья или, как говорят некоторые мистики, «приходить». Он ясно видел её ощеренную, безобразную морду и, главное, глаза — очень тупые, но наполненные патологически-животной силой, и эта сила, выраженная в таком, как удар кулака, взгляде, была направлена только на одно — на зад Ильи, который он тоже видел во сне как бы сквозь флёр собственного, родного сознания.

Теперь Илью — и во сне, и наяву — мучили извивающиеся, копошащиеся вопросы. И главный из них был: какое он сам, в конце концов, его чистое «я», имеет отношение к этой свинье и вообще к свиньям. «До какой степени мы связаны с ним одной верёвочкой?» — думал он. И почему свинья так пристально смотрит на него во сне; и почему его родное, субъективное тело так странно, в качестве еды, притягивает свинью? А может, и в другом его качестве?

Даже нюансы мучили его: например, что именно влекло свинью к нему: его задница или кал?..

Илюша совсем обессилел от этих задач; ему были смешны «биологические» ответы, так как за всем этим он видел реальные, не поддающиеся формальному мышлению бездны…

В конце концов, совершенно травмированный и физически, и психологически, он уехал лечиться в санаторий, но поскольку понятие «травмы», как медицинское, не выражало и сотой доли его состояния, которое было вызвано обострённой метафизической реакцией, то санаторий тут был не при чём. Физическая травма, разумеется, прошла, но не больше. Вернувшись из санатория, Илья на многие годы запил. Но боль № 1 — так называл он теперь «это» — не проходила.

Да и жизнь его была достаточно одинокая. В бессмысленно-юркой комнатушке, где он жил, обитали ещё мать Антонина Ивановна и сестра Галя. Когда появилась боль № 1, он и их стал воспринимать как-то нереально, через призму этой боли. Кроме того, когда он чувствовал позыв, но него всегда теперь нападала страшная тоска. Она была вызвана не только общим унижением, но и тем, что он ощущал во время испражнения какую-то непосредственную, мракобесную связь со свиньёй, и вообще с некоей крикливой, идиотической, но вместе с тем жизненной силой, направленной в бессмысленно расширяющуюся вселенную. От тоски у него мутился ум, и мамаша вместе с сестрёнкой находились уже не в пространстве, а как бы в сгустке тоски. И плясали они тоже в этом сгустке. Иногда в припадке бессмыслия, перед тем как пойти в клозет, он жестоко избивал своих родных ночными горшками.

Впрочем, они — родные — были тоже достаточно патологичны, но только мелко, суетно. Старушка Антонина Петровна была чрезмерно похотлива и потихоньку удовлетворялась, обмусоливаясь об толстых, объёмных мужчин где-нибудь в густо набитых трамваях, троллейбусах.

— Курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает! — лихо, обращаясь в пустоту, приговаривала она, приплясывая у себя в доме, посреди комнаты…

Галя же часто жевала, и когда жевала, то беспрестанно говорила, в обычное же время была тиха, забита и пряталась, нередко даже под кроватью.

Часто, когда Илья собирался по-большому — а это все заранее потаённо предчувствовали — мать и сестра замирали у себя на местах и настороженно смотрели на него из своих смирных щелей большими опустошёнными глазами. Этот раздражающий мистицизм совсем расшатывал Илью. Иногда в клозете с ним творилось чёрт знает что. Со всех углов и даже с потолка на него смотрели свиные морды и тянулись к нему, но не телесно, а больше взглядом, как будто взглядом можно прижаться к человеку.

Нравственно утомлял его и выматывал также сам процесс испражнения.

Часто, встав с толчка, он был не в состоянии надеть даже брюки, и так и застывал, облокотясь об стену, задумываясь, как бы улетая вдаль…

Надо сказать, что когда он кончал испражняться, свиные морды тотчас исчезали, и он мог спокойно обдумывать своё положение… Говорят, что время лечит даже любовь, и Илья утешался этой мыслью, надеясь, что по крайней мере к старости всё это у него пройдёт, а пока надо привыкать и мучиться…

Но неожиданно — уже года через три после появления боли № 1 — его охватило странное состояние, на которое вначале он не обратил особого внимания, но которое вскоре овладело им настолько, что боль № 1 стала тускнеть. Началась вся эта история с пустяка: на вечеринке кто-то из знакомых уронил карандаш и тотчас поднял его. Илью вдруг это страшно и внезапно обозлило. И обозлил почему-то именно тот факт, что человек этот прикоснулся рукой к полу. Эта неожиданная злость была настолько странна и непонятна, что Садовников не на шутку испугался.

— Тьфу ты, чертовщина какая-то, — плюнул он с перепугу, — что он мне сделал плохого?

Но дикая мысль не оставляла его.

«Как всё это плохо, плохо», — бормотал он про себя.

— Что плохо? — вдруг завопил он. — Что, собственно, трагического случилось?

И вдруг бесконечное ощущение какой-то скрытой трагедии пронзило его насквозь. Но сознание взбунтовалось.

— Тьфу ты, сумасшествие, ерунда какая-то, просто я переел, — хихикнул он в пустой бокал.

Но смешок был гаденький, патологический, такой, каким смеются перед тем как вешают собственную дочь…

— Просто наваждение, — хлопнул себя Илья по ляжке и вышел на балкон подышать свежим воздухом.

Самое странное было то, что все остальные события происходили своим чередом: кто-то пил, ел, разговаривал о звездолётах. Илья тоже понемногу включался в эту жизнь. Вечеринка должна была длиться ещё долго-долго, несколько часов. Илья почти не пил, беседовал, даже танцевал, но иногда, например, посреди танца, мысль о каком-то большом, чудовищном горе сжимала его сердце и заставляла его биться ровно, холодно и до дикости опустошённо, как перед психической смертью.

В конце вечеринки кто-то из мужчин уронил на пол спички, естественно, поднял их. Илье вдруг стало так нехорошо, что он подошёл, побледнев, и укусил этого человека в шею.

— Педераст, педераст! — завизжали на всю комнату дамы. — Уложите его спать.

Илья глупо улыбнулся и заперся в уборной… Возвращаясь к себе домой, старался не думать о ерунде. Спал тревожно, с пронизывающими, хаотичными мыслями, но очень отвлечённо, точно он не спал, а путешествовал в пустом пространстве. Проснулся он со смутным ощущением какой-то большой случившейся неприятности, но в чём дело, он никак не мог понять. Перебирая все последние события своей жизни, он повторял: «Это в порядке, это в порядке… Так в чём же дело?»

Неожиданно его взгляд остановился на его голой матушке, которая в это время, сидя на кровати, нагнулась до полу, чтобы достать ночной горшок. Уже через секунду он так подозрительно на неё смотрел, что матушка вздрогнула и приподнялась.

— Что ты, что ты, Илья, чего ты так на мня смотришь, — махнула она на него рукой, как на чёрта. — Ты же никогда не ворчал, когда я мочилась перед тобою… Чево ты, — бормотала она, голая, прячась от него в кровать (Галя в это время была, как всегда, под кроватью).

Илья выскочил на улицу. И долго, долго бродил.

«О, какая суета! Суета! — думал он. — Разве они могут меня понять??. Но что произошло?»

У него было такое ощущение, что произошло что-то грозное и неотвратимое.

«В конце концов, — анализировал он, — установим факты. — Мне, неизвестно по какой причине, становится ужасающе неприятно, если я вижу, что кто-либо из людей прикасается рукой к полу. Я чувствую, что они почему-то становятся мне чужими, чужими… О, как это страшно… Ведь и так люди чужие, но этого часто не замечаешь, кроме того, иногда они бывают одновременно родными, а здесь… здесь… словно трое людей, которые на моих глазах прикоснулись к полу, оказались за какой-то вечной, непреодолимой стеной, и с ними нельзя уже обменяться даже человеческим взглядом. Они ненавистны».

Так думал он, и его ужасало присутствие новой боли. Когда он забрёл по нужде в клозет, то был поражён тем, что свиные морды не появлялись, если только не считать намёков, и вообще, на сей раз испражнялось не так психологически болезненно, как обычно, почти легко и радостно. Боль № 2, как всуе, на толчке, назвал он новое состояние, затмила реальность прежней боли.

В таком смятении он провёл несколько дней.

Пытаясь разобраться в самом себе, он обнаружил, что, во-первых, это страшное чувство отчуждения и злобы появляется в нм лишь тогда, когда кто-либо прикасается рукой именно к полу, а не к чему-нибудь ещё. Например, если кто-нибудь прикасался к земле, это чувство не возникало.

Во-вторых, очевидно было, что за всю жизнь каждый человек не раз прикасался рукой к полу, но для Ильи это не имело значения. Боль № 2 возникала, только когда прикосновение происходило у него на глазах и, конечно, начиная со дня той удивительной вечеринки. И, наконец, это чувство могло относиться только к объекту, а к нему самому, чего бы он ни касался, оно не относилось.

За эти несколько дней Садовников наблюдал немало случаев, когда люди прикасались рукой к полу. Его сестра Галя вообще часто всем телом лежала на полу под кроватью, и она стала быстро внушать Илье ужас и отвращение… Дома происходили скандалы из-за того, что он отказывался есть с ней за одним столом. Галочка, напомним, умела говорить только во время еды. «Тогда силы в меня входят», — объясняла она, а в обычное время молчала. Поэтому Илья особенно не выносил теперь этих трапез.

Видел он также, как соседка-старушка мыла пол, как девочка мучила на полу кошку, как упал в коридоре мальчик. На этого последнего Илья так разозлился, что украдкой обмочил его с головы до ног.

Тянулись дни, месяцы. Илья видел, что не только отдельные люди, прикоснувшиеся к полу, раздражали его, но постепенно боль № 2 простёрлась как бы на весь мир, который стал ещё более чужд, нереален, судорожен и враждебен.

Но всё-таки ведь не это отчуждение от людей и мира так испугало его с самого начала. «Ну и чёрт с ними, с людьми, да и со всем миром», — думал он. А близкие — мать с сестрой — уже и так давно смущали его сознание. Так что в злобе не было ничего катастрофического. Судорожно поразило его — и понемногу стало разрушать душу — другое: почему боль № 2 появляется от такой патологически нелепой, бессмысленной причины, как прикосновение к полу?

Действительно, чем уж так отличаются люди, прикоснувшиеся на его глазах к полу, от других?! «Да ничем не отличаются!» — пожимал плечами Илья. Так почему же одних он ненавидит лютой ненавистью, а с другими может быть иной раз ласков, добр и почтителен?

Злоба и отчуждение, таким образом, были лишь конечными результатами действия каких-то сил, находящихся вне всякого понимания.

Этот яростный мистицизм доводил Илью до исступления. Ночью, босой, в одной рубашке, он метался по сонной комнате и выл: «Почему, почему, почему?» Копаясь в самом себе, расспрашивая мать, он страстно желал найти в своём детстве, в своём подсознании что-либо указывающее на его неприязнь к полу, на сексуальные травмы, связанные с ним и т. д. Но ничего не находил. С полом у него было связано только одно — пустота. Пол никогда не занимал хоть какое-нибудь микро-место в его душе. Илья просто не подозревал о его существовании. Он даже не мог выдумать причину своей неприязни к нему. Эта бессмыслица не просто бесила, но и пугала его. «Конец, конец, — стучал он часто зубами, съёжившись у себя под одеялом. — Конец».

Он не видел никакого основания для возникновения боли № 2; словно её окружала одна бездонная вечная пустота, ничто, из которого неожиданно выплывало это чудовище. Он с ужасом чувствовал, что у этой боли нет причины, и последнюю бесполезно искать; что эта боль — голова без туловища, лес без планеты, дождь без туч. Он вспоминал свои прежние странности. Но даже самая яркая из них, боль № 1, несмотря на некоторые причудливые детали, в основном имела вполне достойное человеческого разума объяснение. Действительно, не очень-то льстит тщеславию богочеловека всё время испражняться, да ещё после того, как твой зад привлёк пристальное внимание свиньи. Тут не просто галлюцинации могут появиться.

Илье теперь казалось, что его мать и сестра ведут вполне нормальную жизнь, ибо их патология заключалась в самом существе жизни, а его последняя патология была бессмысленна и вообще лежала вне мира.

— Ну и что ж, что мать обмусоливается, — говорил сам себе Илья, — она же не виновата, что, так сказать, мир вложил ей в чрево половые органы, а мужиков у неё нет, да они и злющие… А что удивительного, что Галя говорит с нами только тогда, когда жуёт, и кроме того, спит под кроватью?!. Ведь она так напугана… Только моя патология — не от мира сего, — жаловался он самому себе.

Иногда Илья пытался мысленно возвратиться к начальному пункту, к вечеринке, и восстановить в памяти, как, откуда, из какой тьмы появилась в нём злоба на человека из-за того, что тот поднял с пола карандаш. Может быть, она появилась из воспоминаний о прошлой жизни? Или, может быть, пол — это некий символ, и она — эта ненависть — как волна дошла до него из бездны времён, из бездны первоначального, когда все мы были единый комок навсегда для нас теперь Неизвестного?

— А, воспоминания, символы, — безнадёжно махал рукой Илья, — это ещё больше запутывает дело. Я в электричестве-то, как все, по сущности ничего не понимаю, а тут воспоминания, магия, символика! Просто боль № 2 появилась из пустоты… но, возможно, связанной с какой-то чудовищной катастрофой, постоянно присутствующей в мире.

Но шли годы. В конце концов, отчуждение от людей само по себе мало угнетало Илью. «Не целоваться же мне с ними», — успокаивал он себя. Иногда он срывался: однажды, в гостях, он страшно разозлился и наорал на человека, нагнувшегося, чтобы поправить себе ботинок.

Но постепенно главная причина транса — нелепость боли № 2 — перестала так давить на него. «Ну, непонятно, и ладно, — думал Илья. — Мне от этого ни холодно, ни жарко; есть же в мире беспричинные явления, например, сам мир».

Понемногу он успокаивался и окончательно привык как к боли № 1, так и к боли № 2, как привыкают к сознанию смерти, хронической болезни, вечной разлуке…

Что касается боли № 1, то она хоть и далеко не исчезла, но, однако ж, значительно потускнела: квазигаллюцинации совсем не появлялись, оставалось только общее угнетённое состояние при испражнении, прерываемое иногда взрывами хохота; часто теперь он переключал своё сознание с одной боли на другую, когда одна из них чересчур надоедала и утомляла его… Обе они придавали необычайную мрачность всему миру, но жить всё-таки было возможно, и иной раз даже неплохонько… Ведь были всякие гаденькие развлечения…

Так прошло ещё два года. Илья избегал людей, на его глазах прикоснувшихся к полу, и был добр и ласков со всеми остальными. И вот, наконец, произошло событие, перевернувшее всю его жизнь и в какой-то мере развеявшее весь прежний кошмар.

Он встретил свою любовь в лице молоденькой девушки по имени Тамара. С отчаянием обречённого, измученного человека он бросился в это чувство, как в чистую, бездонную, всё смывающую реку.

Сразу всё прежнее — и кошмарно-жизненная патология матери, и обе боли, и смерть, и бич Божий — куда-то исчезло, и в мире ничего не стало: ни язв, ни усмешки Дьявола, ничего, кроме этой чистой, маленькой девушки, которая своей улыбкой преобразила весь мир.

Тамара обладала удивительно богатым, тонким, казалось, бездонным подсознанием, которое было озарено, однако, скорее даже не верой, а ясным, хотя и, разумеется, априорным чувством того, что в мире, несмотря ни на что, есть абсолютная чистота и Бог.

В другой раз Илья, может быть, назвал бы это инфантильностью, но сейчас он с отвращением отбросил всякое копание; Тамара была чиста, тонка, почти всё понимала, её душа откликалась почти на всякое внутреннее движение; она вызывала в нём глубокое чувство, сама полюбила его — что же ещё нужно для спасения от этой мерзости запутавшегося в грязи и рефлексии мира? Так думал Илья. Естественно, что он пошёл на свет, зажжённый во мраке пещеры.

И действительно, ничто больше, никакие сомнения, никакая боль не мучила его, когда он был вместе с Тамарой или думал о ней. Он просто забыл обо всём.

«Тамара — это ребёнок, устами которого говорит Бог», — любил повторять он про себя.

И роман прошёл все самые утончённые стадии: от платонического восхищения до постельного экстаза. И трудно было отдать предпочтение той или иной форме. У каждой находились свои неповторимые, единственные черты, своя нега, своя мистика, своё озарение, своя теплота, свой жар. Илья забросил всё на свете, ни с кем не встречался, на родственников совсем не обращал внимания, предпочитая проводить время в маленькой комнате Тамары. Даже о Господе он вспоминал, приплюсовывая к нему Тамару.

Уже прошло несколько дней после полного обладания, и, казалось, счастью не видно конца. Все нюансы предшествующих стадий сплелись в один венок. Весь остальной мир виделся, как во сне…

Однажды Илья, упоённый, проснулся на постели и влюблённо смотрел, как Тамара одевается. Вдруг его неприятно поразило, что пальцы Тамары, надевавшей чулки, слегка коснулись пола. Неожиданно сердце его заныло от тяжёлого, даже жуткого предчувствия. Это предчувствие возникло где-то глубоко-глубоко, в подсознании, и обнаружило себя только в странной, почти физической тоске сердца. Душа его ещё яснела и улыбалась Тамаре.

Прошло полдня, однако ж подспудная внутренняя тревога не оставляла его. Вместе с Тамарой он вышел на улицу; всё по-прежнему было во сне. По-прежнему его сознание упивалось Тамарой, но внутри, под сознанием, в еле проглядывающей глубине, уже бушевали какие-то тёмные, не выразимые на человеческом языке бури. От этого в глазах Ильи начала уже пробиваться тоска.

Он поехал на работу — читать лекции. По дороге, вспоминая боль № 2, он возмущался её нелепостью и убеждал себя в том, что всё это чушь, абракадабра, и, тем более, это не может влиять на его вечную, божественную любовь.

Такой ход мыслей выглядел ясным, понятным и разумным, но тем не менее он со страхом прислушивался к чёрному голосу Неизвестного в своей душе и с содроганием чувствовал, что в нём есть силы, которые не контролируются ни разумом, ни волей. Всё же он усиленно, подгоняемый страхом перед прошлым, убеждал себя в том, что боль № 2 — это чушь, и она не выдерживает критики даже ребёнка; и когда Илья заставляя действовать в своей душе только рассудок, то ему становилось даже смешно. «Ведь надо же — считать людей чужими только потому, что они коснулись пола!» — говорил он самому себе. И ему действительно делалось смешно и радостно, что такой пустяк является для него единственным препятствием в жизни.

«Пора забыть о такой ерунде!» — напуская на себя важный вид, думал Илья. Но ему сразу приходилось убеждаться, что Неизвестное также имеет свой язык, человеческая душа — не только рассудок. Когти неведомого впивались в его сознание, начинало опять ныть сердце, и он чувствовал, что, совершенно независимо от его доводов, в его душе мечется ужас.

На лекциях Илья попытался уйти в абстрактность формул, но никакие хитросплетения не могли скрыть поднимающуюся даже во время работы до боли реальную тоску. Тоску оттого, что втайне Илья уже чувствовал Тамару чужой, страшно чужой, только из-за того, что она прикоснулась рукой к полу.

Поехал он домой совершенно надломленный, но ещё не веря тому, что ему не удастся — усилием воли — подавить эту мерзкую, прилепившуюся к нему чушь.

…До чего же прекрасным бывает на земле утро! Но и на это утро, и на следующее Илья просыпался в холодном поту: боль № 2 не оставляла его. Но он по-настоящему ужаснулся только тогда, когда обнаружил, что он, стремясь подавить боль № 2, думает уже не о том, что она — чушь, а о том, что, может быть, он ошибся, и Тамара не касалась рукой пола. Что же больше всего его мучило? То, что патологически разрушились любовь и наслаждение, разрушилось счастье, которое, казалось, он наконец-то достиг.

Любовное состояние блаженств упорно, минута за минутой, подтачивалось мыслью о том, что Тамара коснулась пола и, следовательно, она чужая; как только он мысленно, всей душой порывался обнять её образ, срабатывала тёмная глубь подсознания, и внутренний, спятивший с ума Дьявол вопил в нём, визжал и пришёптывал: «Так ведь она коснулась пола… Значит, она чужая тебе… Чужая, чужая… Она далеко от тебя… Ты любишь своего врага… Это иллюзия, что она тебе друг… Она коснулась пола… Тсс!»

Этот голос, сначала еле слышный, особенно когда Илья видел перед собой ясный облик Тамары, был с нею, потом, точно сорвавшись с цепи, стал звучать не только в её отсутствие, но и моменты высшего экстаза. Он визгливым чёрным упырёнком верещал, когда Илья целовал лицо Тамары, её руки, жестоко и бессмысленно срывая блаженство; замыкал душу в тяжёлый камень, когда они прогуливались где-нибудь вдоль реки; вертляво и глубинно-гнойно срывал каждый яростный, ставший уже истерическим, порыв к Тамаре.

Боль № 2 сокрушала любовь, не давала ей опомниться, не оставляла ни минуты передышки, жгучим, смрадным гвоздём засев в душу Ильи. Всё счастье рушилось.

Илью доводило до слёз, до исступления это нелепое уничтожение; ведь Тамара было по-прежнему рядом, ничуть не изменилась и, ни о чём не подозревая, по-прежнему любила его; вот её родные черты, вот голос, который всё тот же, как в начале любви, вот она — рядом, и вместе с тем он не может её коснуться без боли, без распада и отчаяния; любовь рядом, но он не может любить, у него парализовано сердце, душа, мозг. Стоило хоть лёгким ветерком пронестись в его душе мысли о прикосновении к полу, как сердце его сжималось от тоски, чёрная тень падала на ещё свободную часть сознания, которая пока могла любить. Дело стало доходить до того, что эта смертоносная мысль, если только она не загонялась на какие-то минуты в подполье, нередко мешали Илюше овладевать Тамарой как женщиной.

«Ты целуешь ехидну, врага, ведь она коснулась пола! Она совсем не та, за кого ты её принимаешь!» Дрожью пробегала эта мысль по всему его существу, даже в тем мгновения, когда он обладал Тамарой. Это слова звучали во сне, и чей-то голос хрипло надрывался в своей властной и бесконечной нелепости; иногда ему казалось, что он слышит вой одинокого чёрта, брошенного в послесмертное пространство. Душа Ильи была расколота на две половины: одна отчаянно и беспомощно любила Тамару; другая сжигалась огнём боли № 2, и дым от этого уничтожения обволакивал ещё свободную часть души.

Жить рядом с любимой — и быть бессильным; целовать её — но механически, без всякого блаженства, убитого нелепой идеей; обладать любимой — и ничего не чувствовать; знать, что счастье — около, но реально его нет, — вот на что был обречён Илья. Это доводило его до слёз, до визга, тем более что он страдал один. «Лучше уж совсем её не встретить, — думал Илья, — чем любить женщину, которая на моих глазах превращается для меня в труп. Каждый мой поцелуй отравлен этим ядом. И, главное, было бы уж совсем всё кончено, а то ведь нет — я, допустим, целую её и в первый момент чувствую всю прежнюю прелесть, душа плещется в неземном тепле, и вдруг раз — появляется она, мысль, гадюка, и всё разбито, блаженство сорвано, тепло превращается в жуткий мёртвый холод. Мои глаза, только что растопленные в нежности, стекленеют».

— Иметь и не иметь, — рыдал Илья, метаясь по бесконечным московским улицам. — За что такие муки?.. Садизм, садизм!

Этот действительно садистский механизм действия боли № 2, когда она на какой-то момент позволяла Илье по-прежнему любить Тамару, а потом — когда нежность нарастала — жестоко уничтожать любовь, этот жуткий механизм держал Илью в капкане: он и не в силах был оторваться от Тамары, потому что мгновениями чувствовал прежнее бесконечное обожание, и в то же время блаженство неожиданно срывалось, и начинались неповторимые, единственные в своём роде мучения. «И почему, почему в самом начале?! Хотя бы год, год счастья!» — стонал Илья.

Скоро он убедился, что у него нет такой власти, чтобы подавить боль № 2; её нелепость ощеренно-потусторонне смеялась над всеми доводами разума; оказывалось, что дорогие ему люди вызывали у него дикое, непреодолимое отвращение, если они при нём касались рукой пола, но объективно ненавистные ему люди, если они, конечно, не касались пола, были ему неизмеримо менее противны, чем те, дорогие и близкие…

Лишь величайшими усилиями воли и разума ему удавалось на какие-то жалкие минуты или часы загонять боль № 2 глубоко в подполье сознания и хоть немного отдыхать около Тамары…

Но тем болезненнее становился обратный выход чудовища. Однако он продолжал упорно, с яростью маниакально влюблённого, день за днём отстаивать своё счастье. Но поражений было неизмеримо больше, чем побед.

Одно время он впал даже в самообман: не в силах побороть боль № 2 лобовой атакой, он стал бредить: вдруг в действительности Тамара, когда надевала чулок, не коснулась рукой пола, — воображал он. Целыми днями, на работе, в столовой, на улицах Илья коченел, пытаясь в деталях припомнить эту зловещую секунду, положение Тамариных пальцев, движение руки.

Иногда ему казалось, что она на самом деле коснулась пола; иногда — нет. Когда он об этом думал, лицо его было опустошено, хотя чувствовалось, что он погружён в лихорадочные мысли, а взгляд был дик и целеустремлён. И поражало ещё выражение отчаянного мученичества и поиска, поиска какого-то «философского камня».

Иногда по его лицу пробегало радостное, жалкое, детски-беспомощное облегчение: в этот момент Илья думал о том, что если Тамара лишь слегка, на одну секунду, мизинчиком коснулась пола, то, может быть, всё не так страшно, и боль № 2 почти не распространяется на неё, если не считать капельки, а «капельку» можно и потерпеть, ради любви, святой, великой, единственной…

Но он мучился не «капельку». Задавал своей матери нелепые вопросы: какой шанс коснуться пола, если надеваешь чулки?.. Антонина Ивановна пугалась и пряталась от него в шкафу.

Ему пришла тогда в голову мысль: если Тамара, может быть, почти не коснулась, то не лучше ли предупредить её, объяснить всё, сказать — ведь она родная, должна понять! — сказать, что совместная жизнь невозможна, невыносима, если она будет прикасаться к полу… Но его страшила реакция Тамары: наверняка она сочтёт его сумасшедшим и, возможно, даже порвёт с ним или, наоборот, ни во что не поверит… Но всё же лучше предупредить, чем так мучиться… Но пока он колебался, роковое свершилось: Тамара уронила на пол гребёнку, на его глазах подняла её, явственно коснувшись рукой пола…

Последние слабые надежды рухнули. Всё было кончено. Тьма объяла его. Он даже не замечал, что постоянно плачет — наедине с самим собой.

Последним усилием воли он заставил себя частным образом обратиться к известному психиатру. Врач, очень мыслящий в своей сфере старичок, внимательно выслушал его. Заставил повторить всё в мельчайших деталях, несколько раз. Ездил к родным, подробно расспрашивал их о детстве Ильи, мать — о течении беременности. Запросил копии всех историй болезни. Потом пробовал лечить Илью гипнозом, но совершенно безуспешно. Пробовал ещё кое-что. И, наконец, велел Илье прийти к нему на последнее собеседование. Это был памятный день, по-психиатрически рваный, с ветрами.

Старичок встретил Илью явно обескураженный и даже озлобленный.

— Знаете что, молодой человек, — сказал он, внимательно и ехидно вглядываясь в Илью. — Иль вы очень нехорошо шутите, или… Дело в том, что никакого объяснения вашему состоянию не может существовать… Оно настолько нелепо, что, естественно, напоминает бред, но бред возникает как проявление общего психического заболевания, а вы психически в настоящее время абсолютно здоровы, понятно вам?!. Самое тщательное обследование не обнаружит у вас сейчас и намёка на какой-либо психоз. Если же принять версию невроза или пограничного состояния, то, кроме всего прочего, эти заболевания связаны с реакцией на внешний мир. Понятно вам?!. Ваше же состояние абсолютно нелепо, между ним и всей вашей жизнью — да и жизнью вообще — нет никакой связи. Кроме того, у вас нет картины заболевания; такое ощущение, что в вашей душе есть одна абсурдная точка, не связанная ни с внешним миром, ни с вашей жизнью, ни с вашей психикой, ни с состоянием вашего здоровья. Мы, как видите, ничем не можем вам помочь, кроме общеуспокоительных средств, — смягчился он. — Я даже боюсь давать вам какие-либо советы, так как не знаю, к чему они приведут.

Врач кончил и вдруг неожиданно потерял всякий интерес к Илье. Он просто ждал, когда тот уйдёт.

Илья весь вечер пробродил по свистящим, как змеи, московским улицам и холодел при одной мысли о том, что теперь он уже не может рассчитывать на помощь людей — даже наука оказалась бессильной. Приходилось надеяться только на самого себя. Потрясло его также и то, что боль № 2 оказалось загадочней самих душевных болезней, загадочней самого безумия.

Между тем эта боль неугасимо мучила Илью. Он даже чувствовал, что слабеет физически. В конце концов Тамара не на шутку встревожилась. Увидев, что депрессия обнаружена, Илья махнул на всё рукой и, усталый, уже не скрывал своего молчаливого отчаяния.

— Что с тобой, милый, что с тобой? — шептала ему Тамара по ночам…

Но Илья медлил, страшась безумного открытия, несмотря на то, что он яростно желал облегчить душу, разделить горе, чуть параноидно надеясь, что, может быть, от этого боль № 2 будет стихать.

Вдруг Илье пришла в голову, как ему показалось, блестящая мысль.

«А что, если, — подумал он, — подать Тамаре естественную причину моей тоски; порок в ней самой; что я не могу отделаться от страшной памяти о нём… Таким путём я, скрыв за занавес жуткую, сверхъестественную причину отчуждения, всё же смогу разделить с Тамарой само чувство тоски и отчаяния… И, возможно, мне будет легче. Но какой недостаток, какой порок выбрать?!»

Илья долго думал над этим, отбрасывая те или иные варианты. Один не подходил из-за своей надуманности, другой — из-за своей ничтожности и смехотворности…

Однажды Илья, прокопавшись полдня в грязном белье, которое он хотел в прачечную отнести, радостно взвизгнул:

— Эврика, эврика!

«Я скажу ей, что она лишь формально верит в Бога, — решил он. — Значит, на самом деле не верит. В Бога великого, недоступного! Скажу, что это страшит, пугает меня, что я боюсь за будущее её души; что, наконец — при моей религиозности — это чудовищно отдаляет её от меня…»

Выбрав подходящий момент у себя дома, когда они были почти вдвоём — только Галя спряталась под кровать и заснула там на целые сутки — Илья начал своё жуткое, кровавое объяснения… Он внимательно следил за реакцией Тамары. Сначала Тамара была немного поражена и шокирована такой странной и абстрактной причиной. Откровенно говоря, она ожидала — и боялась этого больше всего — что тут замешана другая женщина. Однако потом она вдруг осознала значимость этой причины и глубоко оскорбилась — прямо застыла в слезах — от такого грубого недоверия к её душе.

Поначалу Илья действительно не скупился на выражения, называя её даже тупой по отношению к бессмертию, но, видя её отчаянный, немой протест, судорожно стал напирать на свои нервы, на смещение каких-то пунктов, на повышенную, патологическую требовательность к ней.

Она поняла одно: он глубоко страдает. Но причина, как ей казалось, внутри души, была поправима: не то что самое страшное — любовь к другой; ведь Тамара считала, что верит в Бога. Она бросилась изо всех сил утешать и убеждать Илью. Прошёл час. Пока Илья, ощутив искру надежды в душе, лежал на диване, бросив тело в пустоту, Тамара, бродя по коридору и комнате, болезненно искала дефективность своей долгой, ещё с детских, ясных времён, веры и любви к Богу. «Как всё же он чувствителен и глубок, мой Илья, — металась она. — Действительно, мучительно жить с человеком, который духовно трупен… Но всё же я не такая, не такая… У меня есть свои слабости, но неужели всё то, что я чувствую, веря в Бога, не существует?»

— Атеистка, атеистка! — визжал ей вслед Илья, отчаянно стремясь подбодрить себя и этим криком заглушить истинную причину: боль № 2.

От ретивости ему даже стало казаться, что Тамара и взаправду атеистка.

Разыгралась безобразная, нелепая сцена. Даже Галя проснулась у себя под кроватью и завыла… Илья так подпрыгивал, так неистовствовал, внутренним криком своего сознания стараясь как бы убежать от боли № 2, что Тамара совсем разрыдалась.

Когда всё угомонилось и звёзды начали улыбаться им в окна, Тамара робко подошла к Илье и, погладив его, сказала:

— Пойдём в церковь… Я буду молиться. Там нам будет легче; ты увидишь, что я искренне верю, и всё пройдёт.

Поцеловавшись, они с разными, но жаркими надеждами пошли в храм.

В этот вечер начинался праздник, внутри церкви было светло, как будто от ликов восходило солнце, и раздавался колокольный, тайный, как плач Бога, звон.

Тамара сразу настроилась на возвышенное, и слёзы текли по её лицу. Илья сначала тупо стоял около неё. Одна интеллигентная старушка, стоящая рядом, вдруг рухнула наземь в молитве и поклоне. Рукой она коснулась пола. Это так разозлило Илью, что он чуть-чуть поддел её ногой. По чистоте своей старушка, правда, в это не поверила.

Между тем служба текла своим чередом. Звон кругом стоял, благолепие. А Илюша только смрадно наблюдал, коснулся ли кто пола.

Наконец Тамара, облегчив свою душу, каждым движением, порывом молчаливо обращалась к Илье. «Ты видишь, я верую, верую, верую!» — она уже прямо, безмолвно и отчаянно смотрела на него.

— Нет, не веришь, голубушка, — трупно шевелился Илья в своей душе, пристально глядя на Тамару. — Нет, не веруешь… Явное дело — хитришь… Не веришь, и всё.

Глаза Тамары наполнились слезами от сухого блеска глаз Ильи. Так прошло ещё полчаса. Тамара умоляюще, но с укором смотрела на Илью.

«Да не вера мне твоя нужна, дура, — вдруг нервно взвизгнул он про себя. — Не вера… Снять боль № 2… Перенести на другое… Поэтому мне надо, наоборот, твоё отчаяние, а не вера…»

…Тамара пробивалась к выходу. Илья шёл значительно впереди.

И вдруг он захохотал, прямо в лицо верующим, патологическим таким, не потусторонним небесно, а потусторонним с другой, чёрной стороны жизни, хохотом… Никто из верующих даже не поверил в этот хохот… А он, содрогаясь, так и пошёл с ним, с этим хохотом, на улицу из церкви…

Когда Тамара подошла к нему, он уже успокоился, и вид у него был чуть благостный.

— Мне легче, дорогая, — сказал он. — Будь со мной… Будь со мной… Не всё ещё прошло… Помоги развеять тоску.

— Что ты, всё будет в порядке, просто у тебя расшатались нервы, — успокаивала его Тамара, прижимаясь к нему. — Я с тобой, и мы оба верим в Бога…

Эта странная, смещающаяся игра продолжалась ещё два дня. Тамара была с ним особенно ласкова, делила грусть; Илья пытался увериться в том, что она атеистка, и закопаться таким образом в своих мыслях о её атеизме, но как он ни старался заглушить боль № 2, она давала себя знать резкими и внезапными ударами. Он хотел не обращать внимания, уверяя себя, что всё идёт хорошо, но на третий день боль № 2 уже плыла по его душе, как огненный шар по пространству. Все ухищрения были уничтожены. Однажды днём Илья сидел с Тамарой за обеденным столом. Вдруг всё его сознание охватила мысль о том, что даже и будь Тамара самой чёрной, пакостной атеисткой, он всё равно любил бы её, любил судорожно, ничуть не меньше; а вот теперь, когда она коснулась пола, он почти ненавидит её.

…Тамара ласково улыбалась ему: «всё идёт хорошо, туман рассеивается, ты видишь, я верю в Бога». Вдруг лицо Ильи исказилось. Никогда оно не было таким ужасным и патологическим. Он опрокинул чашку.

— Да не вера мне твоя нужна, дура! — заорал он, вскочив. — Не вера… И не Бог твой воображаемый… Дура!

Он заметался по комнате.

— А что же, Илья?! — в страхе залепетала Тамара.

— Хочешь скажу, хочешь?! — Илья приблизил своё горящее, трясущееся лицо к лицу Тамары; глаза его злобно, нечеловечьи блистали, а руки так и извивались на месте. — Хочешь?.. Я ненавижу тебя за то, что ты прикоснулась рукой к полу… Понимаешь?.. Я ненавижу тебя за то, что ты рукой коснулась пола! — и он потянулся, чтобы сдавить её.

Тамара упала на пол около его ног, обхватила их руками.

— Илюша, Илюша, что ты говоришь, — бормотала она в слезах. — Ты с ума сошёл, с ума сошёл… О чём, о каком поле ты говоришь?.. О какой руке?!!

Но Илья уже тряс её, ни на что не обращая внимания.

— Встань с пола, дура, — неистово кричал он, — не смей при мне касаться его руками!.. Идиотка, ты губишь нашу жизнь… Встань, встань же!..

Илья резко поднял её, так что Тамара вскрикнула от боли.

— Я запру тебя в шкаф, — вопил он. — Я запру тебя в шкаф, идиотка… Чтобы ты никогда, никогда не видела пола!

Вдруг он, чего-то не выдержав, как-то бессмертно, навзрыд разрыдался и упал в кресло…

А через некоторое время, придя в себя, они долго-долго разговаривали. Мёртвое солнечное небо, видное из окон, проплывало мимо их сознания. Иль подробно, шаг за шагом, рассказывал Тамаре о боли № 2, о всех своих мучениях, о психиатре, о церкви, обо всём, вплоть до последней сцены. Тамара была совершенно потрясена, но что-то в Илье заставляло её верить, что всё это действительность, а не клинический бред.

Окончательно её убедил подробный разговор со старым психиатром, который раньше обследовал Илью. Это была действительность, а не кошмарный сон. Но иногда странная нереальность происходящего вынуждала Тамару повторять Илье, что он всё выдумал, для того, чтобы уйти к другой женщине или просто скрыть то, что он разлюбил её и хочет жить один. Но Илья не уходил ни к себе, ни к другим женщинам, наоборот, он судорожно цеплялся за Тамару, и это окончательно обескураживало её, заставляя верить в странное, а происходящее. Потянулись невыразимые, и земные, и в то же время изнутри охваченные непонятно-нереальной силой, дни. Тамара всё время тревожно заглядывала в глаза Ильи: есть ли там боль № 2.

Она старалась всячески развеселить и отвлечь его: они носились по театрам, по концертам, по знакомым.

Тамара помогала ему и лаской, и в то же время старалась занять его ум чем-нибудь великим: они оба — она ради него — взялись за серьёзное изучение кантианства и всех его последствий.

В конце концов, она верила в то, что любая нелепость — пусть с большими усилиями — сожжет быть преодолена жизнью и любовью. А любила она Илью беззаветно. Поэтому Тамару не охватывала полная безнадёжность, когда временами, серди знакомых, среди шуток и танцев или на концерте, когда величественно звучала музыка Баха, глаза Ильи явственно наливались дикой, непонятной тоской и отвращением.

Однако нервная, неистребимая дрожь пробирала её, когда внезапно Илья отходил ото всех куда-нибудь в сторону, в уголок, чтобы его не видели…

Но всю серьёзность положения она поняла однажды, спустя несколько месяцев после объяснения, ранней весной, ночью, когда Илья, мучимый кошмарным сном про людей, коснувшихся пола, вдруг проснулся и завыл. В этот момент он почему-то напомнил ей Офелию.

— Я не могу больше так жить, — бормотал Илья. — Это продолжается каждый день… Сплошная пытка… Но я люблю тебя… Уедем, уедем отсюда…

— Куда? — в ужасе спросила Тамара.

— Туда, где нет полов, — и Илья остановил на ней тяжёлый взгляд.

Тамаре с дрожью показалось, что под «местом, где нет полов» Илья подразумевает что-то дикое и жуткое, возможно, тот свет или невыразимо потустороннее… В страхе она подумала, не предложил ли ей Илья повеситься вместе с ним. Но всё оказалось проще. Илья всего-навсего хотел уехать — хотя бы временно, на лето — в деревню и поселиться в избе, где нет пола… После того как Илья настаивал на этом в течение недели, Тамара согласилась.

Теперь уже она решалась на многое, на то, о чём раньше не могла и побредить. Закончив все свои социальные дела, супруги выехали в глушь, в поисках избы без пола… Место они облюбовали в краю, где стояли подтреснутые старинные церкви и монастыри.

Деревушка, в которой они поселились, как раз расположилась у подножия знаменитого полуразрушенного монастыря. Вся она так и тонула в беспредельности русской природы и в умиротворённости. Людей здесь уже почти не было, так что Садовниковы сначала вроде легко нашли не то избу, не то часть избы с полуразрушенным полом, так что оставалось доконать его собственными силами. Достав топор, супруги принялись за работу. Тамарочка особенно старалась и неистовствовала — что не сделаешь ради любви! Но тут как-то случаем их застукало пьяное, не то местное, не то иное начальство. Формально изба кому-то принадлежала — и разразился нелепый скандал. Кто кричал о притеснении религии, кто о расхищении соц. собственности на дрова. В конце концов, то ли напугавшись того, что Садовниковы из Москвы, то ли просто умилившись от трёх поллитр столичной водки, начальство угомонилось, но потребовало всё же с Садовниковых письменного объяснения с указанием — самое главное! — причин уничтожения пола.

Тамара сослалась на то, что они с Ильёй — «дикари». Пока шла вся эта суета вокруг вечных стен, Илье даже чуть полегчало с болью № 2.

Но, наконец, всё успокоилось, пол был уничтожен, и супруги зажили на земле, несмотря на то, что лето стояло достаточно сырое и дождливое.

Первое время они жили хорошо, хотя и сумрачно, и Илья, обрадованный некой тихостью и приглушённостью боли № 2, был в странном возбуждении. Ему казалось, что, словно пристыжённая всей этой обстановкой старины и покоя, боль № 2 стала какой-то благолепной и умиротворённой; Илья даже считал, что в ней появился религиозный дух. Но он был в возбуждении — потому что не знал, к чему всё это придёт — и страшно волновался за конечный исход.

Тамара плескалась в реке, думала о Боге и об остатках пола.

Всё выявилось и стало на место не каким-то днём, не каким-то часом, не каким-то событием, а невидимо и постепенно, по мере того как Илья убеждался, что боль № 2 нисколько не угасает; что она по-прежнему существует, вечно и неподвижно; что этой нелепой жизнью без пола нельзя уничтожить воспоминания о том, что Тамара всё-таки прикоснулась к нему; что всей этой своей беготнёй с гитарой по полям и лесам да по монастырям Божьим Илья лишь засуетил боль № 2, но никак не уничтожил её; что вот она по-прежнему стоит перед ним — невозмутимая и холодная, жестокая и неподвижная, как будто вся вселенная, и небо, и земля, прошли, как дым, перед её лицом.

И он не находил для себя ни покоя, ни выхода. Илья чувствовал, что ненавидит Тамару, что каждое прикосновение к ней — яд, потому что возникает мысль о прикосновении к полу. Боль № 2 зияла в его душе, как и раньше, когда он впервые почувствовал её…

Всё было вечно и неизменно по-прежнему. И Тамара с ужасом убеждалась в этом по блеску глаз Ильи, по его нервным, негативным движениям… Одно время Илья чуть стыдился пере природой, пред избой без пола, пред Тамарой за своё окончательное, жуткое поражение и самообманничал, но увидев, что Тамара поняла всё, поплыл по течению. У него не было больше сил сопротивляться.

Только злоба, страшная злоба охватила его. Он носился по лесным полянам, мимо простых и напоённых жизнью деревьев с одной мыслью: «Ненавижу, ненавижу!»

Сейчас он ненавидел не только людей, прикоснувшихся на его глазах к полу, но и всё остальное человечество — за то, что оно допустило боль № 2. «Негодяи, комедианты!» — думал он. Часто, присев на какой-то пенёк, окружённый лесными цветами, он вынашивал детски-фантастические планы мести человечеству.

«Удрать, удрать бы куда-нибудь подальше, где нет полов», — рассуждал он иной раз.

Даже пенёк, на котором он сидел, он ненавидел за то, что, может быть, около него бродили люди, прикоснувшиеся к полу (в этой деревушке он заметил уже двоих прикасателей). Он чувствовал, что впадает в полную прострацию, особенно по отношению к Тамаре. Илья по-прежнему любил её, но всё большее место занимала ненависть, правда, какая-то идиотская. Ему иногда хотелось воткнуть ей в задницу иголку или захохотать во время полового акта. Он еле сдерживался, но потом и это состояние пустил на самотёк. Однажды, когда Тамара, стараясь спасти его, любовно-измученно, со слезами, точно говоря: «ещё не всё потеряно, ещё усилие, усилие», смотрела на него, у Ильи возникло неудержимое желание ударить её по щеке. Он взвизгнул и выполнил это. Трудно было представить что-нибудь более отвратительное, жалкое и патологическое. Закрыв лицо руками, Тамара забилась в угол. «Не будешь прикасаться к полу», — злобно прошипел Илья…

Уже через несколько минут он горько, истерически раскаялся, и им обоим стало так страшно, что они, прижавшись друг к другу, замерли в углу, болезненно-радостно и безнадёжно поглаживая друг друга. Но вскоре у него снова появилось желание бить её… «Мы в заколдованном круге», — с ужасом думала Тамара. В отчаянье она решилась поить его водкой, надеясь, что алкоголь трансформирует боль № 2, но ничего подобного не случилось: в опьянении Илья стал ещё более дик и свиреп. Он даже гонялся с топором за соседскими курами, которые часто бродили по полу в одной хозяйской избе.

Положение усугублялось ещё и тем, что Тамара, вынужденная спать на голой земле, простудилась и серьёзно заболела. Надо было срочно ехать в Москву. Но Илья вдруг заупрямился. Он ни за что не хотел возвращаться в дом, где существуют полы.

«Дай мне хоть каплю свободы!» — брызжа слюной, вопил он на Тамару, валяющуюся на земле в лихорадочном забытьи.

Наконец — после долгих препирательств — они возвратились в Москву. В глубине души Илье уже всё было безразлично. В Москве его сестра Галя по-прежнему большую часть жизни спала под кроватью, мамаша обмусоливала уже не мужчин в троллейбусе, а какие-то тумбы, но всё это была реальная, земная жизнь. Илья находился вне этого.

Тамара долечивала свою простуду. В один прекрасный день Илья осознал, что он живёт, по существу, с трупом. Суть заключалась в том, что за какой-то месяц после возвращения Илья окончательно разлюбил Тамару. В конце концов, его толкнул на это инстинкт самосохранения: если любовь сопровождается такими мучениями, которые никакой волей нельзя устранить, то единственный способ избавиться от мучений — убить любовь. Илья медленно, но неумолимо и органически, всей своей изувеченной душой подходил к этому выводу. Он долго, отчаянно боролся за свою любовь, наверняка теперь последнюю, но больше не было сил.

«Можно ведь жить без любви, — мучительно думал Илья, — как я жил раньше, до Тамары… И боль № 2 достигла такого апогея только потому, что она действовала по отношению к любимой, к самой близкой… А на остальных наплевать… Не так уж страшно… Терпимо… Ведь жил же я раньше».

Это был приговор. Любовь была раздавлена, втоптана в грязь, как дохлая кошка. С этого момента всё пошло в геометрической прогрессии. Тамара стала для Ильи трупом. Он, правда, цинично хотел сохранить её около себя в качестве домашней хозяйки.

Тамара же сама была парализована обрушившимся горем, видела, что Илья не любит её, и тоже плыла по течению.

Иногда только Илья судорожно и цинично-ласково заглядывал в её теперь уже умершие для него глаза и, внутренне безумствуя, целовал их. У него даже пропала охота избивать её.

Но, странное дело, хотя главная причина мучений — столкновение боли № 2 и любви — исчезла, Илья по-прежнему находился в состоянии какого-то потустороннего страдания. Боль № 2 сама по себе теперь не волновала его. Но когда исчезло чисто личное, интимное страдание, — открылось бездонное, чистое небо объективного ужаса, и имя этому было: нелепость, непознаваемость и всемогущество боли № 2.

Как будто она была часть великой, скрытой и страшной для людей силы, таящейся вне сознания.

Илья даже нервно ловил себя на мысли о том, что боль № 2 будет действовать против него самого и он возненавидит и отречётся от себя, прикоснувшегося к полу…

Он вспомнил, что для того чтобы уничтожить боль № 2, он прибегал к помощи самых великих философских идей, которые когда-либо существовали на земле, — и всё было бесполезно. К тому же он занимался самоанализом, пытаясь, используя все психоаналитические достижения, вырвать боль № 2 из подсознания. Но Илья везде наталкивался на пустоту — под конец он убедился, что боль № 2 вовсе не кроется где-то в подсознании, как он думал раньше. У неё как будто не было источника, поэтому она была неуловима.

Он вспомнил, что прибегал также к помощи религии, экстаза, молился Богу, погружался в небытие — и опять всё безрезультатно.

Особенно поразило его в своё время, что даже погружение в небытие, в сон без сновидений, не помогает ему; очнувшись от этого состояния, он сразу же, с первым утренним блеском сознания, чувствовал в душе раздирающее присутствие боли № 2, как будто и в небытии совершалось её подспудное, вечное движение…

И вот однажды, когда он в полутьме лежал один на диване и все эти картины снова прошли по его душе, ужас охватил его.

«Что же такое боль № 2, — думал он, — откуда она пришла? Где её цель, её смысл? Что ей нужно от человека? Если даже и вера, и разум беспредметны для неё, если все усилия разума и веры проходят мимо цели, как будто боль № 2 находится по ту сторону их, по ту сторону всего, что существует для духа?»

Он жадно уцепился за эти вопросы и продолжал лихорадочно, точно проваливаясь, думать: вспоминал весь ужас человеческой жизни, всю её игривую, сладострастную двойственность, весь её страшный, опустошённый бред; вспоминал он также боль № 1, её исступлённую унизительность и какую-то идиотическую обречённость; не обошёл и это вечное, раздражающее присутствие потустороннего в мире…

Но все его мысли бежали, стягиваясь, как к центру, к боли № 2. Она стала его Абсолютом. Углубляясь в идею этой бездонной потусторонности боли № 2, потусторонности даже по отношению к нашему потустороннему, Илюша чувствовал, что боль № 2 — это просто частное, видимое проявление какой-то огромной, сверхзапредельной силы, у которой даже бессмысленно спрашивать, кто она, куда она идёт, для чего ей мы, люди, и т. д. Может быть, эта сила когда-то случайно коснулась его, ни о чём, разумеется, не подозревавшего; в другом случае она могла бы пройти и куда-то мимо; но теперь это её воздействие сказалось на нём в виде совершенно нелепого и навеки закрытого для человеческого разума шифра — боли № 2.

Охваченный такими мыслями, Илья тут же ощутил, что больше всего его начинает мучить то, что эта сила, по-видимому, не только вне духа, но и сильнее, глубже, значительнее его, значительнее самого абсолютного духа, следовательно, значительней не только всего, что существует для человека, но и всех высших проявлений абсолютного духа, первозданней и Бога, и бессмертия, и самого Духа в его бесконечном и чистом виде.

Это ощущение ввергло его в дикий, мёртвый, неистовый трепет, потому что вся его жизнь основывалась на предположении, что Дух — самое высшее в мире; и Илье никогда не приходило в голову, что это действительно так, но только для человека.

Даже Бог, в конце концов, открывался как Дух; во всяком случае, он был близок Духу и человеку, и хотя в «определение» Бога входила и непознаваемость, но это была не та абсолютная потусторонность и непознаваемость силы, которая случайно проявила себя лёгким смешком в виде боли № 2; непознаваемость Бога, его потусторонность, была осмысленна, прочно укладывалась, как один из кирпичиков, в само понятие Бога, входила в число других близких Духу и человеку определений; потусторонность же этой силы была совершенно бессмысленна, абсолютна и античеловечна, и у неё не было никаких других определений, кроме этой ужасающей непознаваемости, да ещё странных, нелепых проявлений, хохотушек вроде боли № 2.

Возможно, сам «Дух» и весь «Бог» в целом были всего лишь игрушками в руках этой силы…

Вдруг, одновременно с нарастанием этих мыслей, Илью сковал явный, предгибельный ужас. И в тот момент, когда он всё больше углублялся в эту бездну, внезапно он увидел, что прямо из открытой дверцы письменного стола, находившегося рядом, протягивается костлявая, чёрная — вне всех миров — рука. И чей-то хриплый, чуть дружелюбный голос, переходящий в предсмертный хохот, проговорил:

— Иди… Иди… Сюда… Сын мой…

— Кто ты?! — теряя власть, выкрикнул Илья.

— Я тот, кто пришёл увести за собой даже спасённых, — произнёс голос.

Эти страшные слова, как пустой шар, наполненный непознаваемым, вошли в сознание Ильи, разом выбросив из него всё прежнее, чем он жил до сих пор…

И всё…

Когда в комнату, где жили Садовниковы, вломились соседи и близкие, никто не признал в трупе, лежащем у стола, Илью. «Очевидно, это труп другого человека», — решила врачебная комиссия.

Поэтому захоронили Илью посторонние люди, на отшибе кладбища, под чужим именем.

Эпилог

История трупа бедного Илья Садовникова этим не кончилась. Так как его труп не признали его личным трупом, а чьим-то чужим (причём по объективным данным), то захоронение, по существу, получилось мнимое и неизвестно чьё. Было непонятно также, что всё это значило.

Это особенно задело почти обезумевшую Тамарочку. Она теперь почти всё время касалась рукой пола — и даже часто ползала на четвереньках, чтобы уверенней себя чувствовать на полу. Но, главным образом, её несло куда-то вперёд — к неизвестной могиле любимого человека. Ей казалось, что если она увидит её, то разгадает тайну боли № 2. Но могилы, по существу, не было.

Ездила она часто далеко за город — по какому-то сумасшедшему наитию — и собирала там цветы с могил старух. Глаза её блестели при этом, но каким-то обратным блеском, как будто она плакала вовнутрь себя.

А потом стали исчезать все следы Садовникова. Сначала исчезла ложка, которой он ел суп у Тамарочки, потом — пиджак, оставленный у неё на стуле, потом она будто бы потеряла его записную книжку, со всеми именами и фамилиями. Но чем более Садовников исчезал, тем более он внушал ей ужас, от которого она не могла оторваться. Но она упорно продолжала искать пустоту.

С распущенными волосами, воздушная и полунежная, грезившая о том, чего нет, рыскала она по всем кладбищам, знакомясь порой с иначе настроенными нищими, истуканами или людьми, устремлёнными ввысь.

Вошла она, например, в кружок верующих в ушедшего Панареля — и оказалось, что уже везде по России были разбросаны его ученики. И учение, и жертва Его не прошли даром: сонмы людей, верующих в Бога и в любовь Его, всё возрастали и возрастали.

Угрюмый же монстр Иров и садист-мистик Укусов, съевшие тело Господа, тоже процветали на земле, но только в каком-то нехорошем смысле. Они до того похорошели, что даже обитатели дома № 7 шарахались от них по углам. Впрочем, злые, но метафизически осведомлённые языки говорили, что их скоро сдунет с лица земли и, повинуясь своей необъятной, предсказанной любви к Господу, они уйдут туда, где царит вечное благо, которое они ненавидят и которое, может быть, обернётся для них адом…

Не то произошло с отцом странного семейства «тёмных гностиков» — с Виталием. Он бросил своих учеников и, трижды непонятный, ушёл вдаль… искать других поклонников… или замирать в своей тьме…

Всё это слышала мимоходом Тамарочка от людей найденного ею кружка верующих в Панареля как в Сына Божьего.

Они смотрели на неё расширенными глазами, как на нездешнюю, не понимая, однако, в чём дело. И только тогда Тамарочка окончательно поняла — какой-то мутной полосой своего засознания — что она уже не та Тамара, которая ходила в церковь и боролась за свою любовь, и что произошло с ней нечто страшное и бесповоротное, хотя для мира она, видимо, как бы «сошла с ума»… И теперь она навеки отнята у себя самой.

Потом она понеслась дальше, не задерживаясь в кружке… Под одиноким мостом встретила она однажды ещё довольно блудливого молодого человека, вид которого, однако, был неопределёнен. В авоське у него была мёртвая курица, а сам он был мокрый и помятый. Часто он — прерывая свою речь — хохотал. Представился Саней Моевым. Кукарекал.

Тамара приняла его просто, как беду. Впрочем, она уже перестала различать счастье от беды. Лёжа с ним где-то в постельке (Тамара отдалась ему почти механически, и это не умерило её упорного желания найти могилу Ильи), она покойно выслушивала его речи о дьяволе.

— Душа у меня очень поганая, Тамара! — кричал Саня, голый. — Даже дьявол её не берёт. Взамен вечного тела! Всё суёт под нос куриное… Надо бы мне, любовь моя, улучшить душу, подчистить её — а потом уже к Сатане!!.

Во время любого соития держал он где-нибудь на буфете, рядышком, череп давно убитой свиньи имени Софьи Олимпиадовны, той самой умершей профессорши, которая мечтала перед смертью пересадить себе мозг свиньи и которая, видимо, уже доказала себе, что ничего нет. На могиле её лежало в жёлтой коробке письмо от мистера Бранта, в котором он писал о своих научных надеждах по трансформации человека.

Связь Тамары с Саней Моевым продолжалась недолго: оба они рвались в разные стороны. Саня так и норовил «улучшать свою душу»: за это он теперь был готов всё отдать. Тамара же была плохой партнёршей в этом отношении: она или молчала, или зевала всегда. И Саня называл её «лунная», считая, что у неё вообще перестала быть душа и обучаться «улучшением души» при ней нет никакой возможности. Тамара же вскакивала по ночам с общей постели — и убегала далеко-далеко, на какие-то кладбища. Хохот Моева преследовал её по пятам…

Естественно, так долго продолжаться не могло даже между ними, и хотя больше хулиганил Моев (то, например, убегал от клозетов, то запирался в них на три-четыре часа), он сам и ушёл от Тамары, а она почти ни на что не реагировала, включая и его курьёзы с курами… Последнее, что Моев в ней увидел: свет, исходящий от её фигуры…

Но в душе Тамары — хотя она этого и не замечала — вдруг стало темнеть… Пристроилась она вскоре в одном деревянном домике, в карликовой комнатушке. Ей уже давно дали инвалидность, но Тамаре её маленькой пенсии хватало по отсутствии жизни в ней (в нашем смысле)…

Через месяц стала замечать: кто-то приходит. Сначала появлялась голова в окне — огромная, сократовская, женская. Узнали — человек вокруг стал шляться, женщина, и всё время ищет чего-то. Цепкая, маленькая и жизнерадостная. «Я прислуживаю им… в их протяжённом и безличном браке», — часто бормочет она, не улыбаясь, поднимая палец вверх.

Тамаре эта голова стала надоедать. Особенно по ночам. И вдруг появился Кириллов. В два часа ночи. Тихий такой и пыльный, с двумя членами. Один, голубой, посинел, а другой, красный, побагровел, скорее даже почернел. Кашлял всё время, а Тамару опасливо обходил стороной, только Катьку (то была она) прогнал от Тамары тряпкою раз и навсегда.

Тамара улыбалась ему из глубины своей мирообъемлющей постели, комната словно раздвинулась, и Кириллов скользил в ней, как по воздуху. Потом, порхнув, пропал куда-то. Осталась от него наутро только гитара…

И со многим ещё пришлось встретиться Тамаре, о чём и сказать тяжело…

Одним неприятным осенним днём (словно всё ушло во мрак) набрела Тамара на одну могилу, ближе к краю кладбища. Надпись была еле видная: «Мироедов». Она сразу почувствовала, что всё здесь как бы сосредоточено в одной точке. Отчего так, она не могла понять; но по ауре учуяла наверняка, что это не могила Ильи (по фамилии же Тамара не искала его — она считала, что Илья уже давно потерял всякие обозначения)…

И она замерла рядом.

…Вдруг мёртво-покойная аура этой могилы (старичок продолжал в ней наслаждаться своим трупом) как-то оживилась и сгустилась, и Тамаре показалось, будто трупная сперма вытекает из гроба, пробиваясь сквозь землю наверх… Ошеломлённая, она понеслась вперёд, не забывая о своей цели…

…А через несколько дней никто её уже не видел — ни на кладбище, ни в миру. Она исчезла навсегда, словно нашла, наконец, могилу Ильи, которой нигде не было.

Конец

Блуждающее время

Часть первая

Глава 1

Шептун наклонился к полутрупу. Тот посмотрел на него отрешенно и нежно. Тогда Шептун, в миру его иногда называли Славой, что-то забормотал над уходящим. Но полутруп вовсе не собирался совсем умирать: он ласково погладил себя за ушком и улыбнулся, перевернувшись вдруг на своем ложе как-то по-кошачьи сладостно, а вовсе не как покойник. Но Слава шептал твердо и уверенно. И они вдвоем рядышком были совершенно сами по себе: вроде бы умирающий Роман Любуев и что-то советующий ему человек по прозвищу Шептун: ибо он обычно нашептывал нечто малопонятное окружающим.

Правда, окружение его было совершенно дикое. Дело происходило в конце второго тысячелетия, в Москве, в подвале, или, точнее, в брошенном «подземном укрытии» странноватого дома в районе, раскинувшемся вдали и от центра, и от окраин города. Однако окружающие дома здесь производили впечатление именно окраины, только неизвестно чего: города, страны, а может быть, и самой Вселенной. Некий жилец с последнего этажа небольшого дома так и кричал, бывало: «Мы, ребята, живем на окраине всего мироздания!! Да, да!!» Многие обитатели, особенно пыльные старушки, вполне соглашались с этим.

В «подвале» (точнее, в «подземном царстве») жили бомжи, а если еще точнее, бывшие видные ученые, врачи, эксперты, инженеры, но и бывших рабочих тоже хватало. Никакого социального расслоения там уже не было.

Полутруп расположился в углу, на кровати из хлама, где не было даже лоскутного одеяла, зато на воле стояло жаркое лето. Шептун шептал ему о том, чего нет.

— Да не полутруп он вовсе, не полутруп! — завизжал вдруг диковатый, как сорвавшийся с цепи, старичок из дальнего угла.

— Он уже сколько раз умирает, и все ничего! Сема у нас гораздо больше на полутруп похожий, если вглядеться как следует, особенно со стороны души! Правда ведь, Семен? — и старичок обратился к угрюмо бродящему в помещении среднего роста мужчине. Тот кивнул головой и промолчал.

В стороне кто-то выл:

— Все погибло, все погибло!

На него никто не обращал внимания.

Шептун Слава отпал. Это потому, что Роман-полутруп изумил его своей лаской. Он опять повернулся, причем на бок, и положил свою ручку под щечку, даже чуть-чуть замурлыкал себе под нос — правда, духовно Шептун, который уводил людей перед их смертью в фантастический разум, не понимал этого. Не понимал он и того, почему Роман все время умирает, но не до конца. Уже который раз Слава шептал ему, шептал и шептал о каких-то черных норах, о золотых горах после смерти, а Роман всегда возвращался. Возвращала его к жизни тихая нежность к себе. Один ученый, из заслуженных бомжей, так и сказал про него: «Нарцисс в гробу».

С тех пор это прозвище как бы закрепилось за Романом Любуевым, хотя называли его часто весьма разными именами. Известно, что бродяги и бомжи народ бестолковый.

И, когда Роман положил себе ручку под щечку, он еще имел смелость потянуться на своей измученной кровати, словно изнеженный императорский кот.

— Ну, этот будет жить, — определил молодой очкастый блондин из бывших экспертов.

— Жизнь сошла с ума, — заключил некто в стороне.

Да Роман и не был так уж болен и стар в свои тридцать шесть лет, чтобы запросто уйти из этого мира. Шептун и тот был чуть постарше.

— Семен, а ты о чем думаешь? — спросил постоянно воющий о гибели человек. Он перестал внезапно выть, точно остановленный какой-то мыслью, и вопросительно посмотрел на того самого, мерно шагающего взад и вперед мужчину по имени Семен, о котором было сказано, что он больше похож на труп, чем Роман.

Семен, кстати молодой и мощноватый человечище, остановился и так посмотрел на вопрошавшего, что тот опять завыл. Потом Семен как-то пристально добавил:

— Мне, Николай, думать и не надо. У меня взамен дум тоска есть.

Семен Кружалов этот наводил ужас на окружающих его, выбитых из ординарной жизни людей, хотя сам по себе он обычно был тихий и даже застенчивый. Ужас наводили его глаза, голос и иногда — поведение, в котором обозначалась порой страшная затаенная угроза, причем угроза совершенно неведомого рода: не убийство, не душегубство, а нечто пострашнее, а что именно — определить и понять было нельзя, потому что она никогда не переходила в действие. Но такой угрозы, скрытой и таинственной, было вполне достаточно, чтобы всякое сопротивление ему мгновенно увядало. Но особенно мучили его глаза: появлялось в них одно выражение, от которого просто отшатывались.

— Труп живой в меня вселился, вот что, — раскрылся как-то Семен Кружалов. — Вот в чем разгадка. Я уже не только Семен Кружалов, мудрый человек, но и поживший труп при этом. Потому и смотреть на меня жутко. Ведь это он, труп, часто сквозь мои глаза проглядывает. Он, а не кто-нибудь, — и Семен поднял указательный палец вверх. — Мне самому взглянуть бывает на себя страшно. Хорошо, что в нашем подвале нет зеркал.

В подвал, правда, заходил милиционер, но, глянув в глаза Семену, застрелился, выйдя оттуда. К счастью, событие списали за счет психики служивого, а на подвал махнули рукой. Семен по скромности редко рассказывал об этом. Но ясно было всем, что Роман Любуев, или Нарцисс в гробу, в смысле трупности был на десять очков ниже, чем Семен, тем более Роман слишком уж любовался своим отсутствием и безжизненностью, и даже жил этим любованием, особенно когда действительно был при смерти. Нарцисс в гробу — потому так и звали его. И, конечно, Семена он не оспаривал, он даже побаивался его. И Шептун тоже к Семе подластивался: чего, мол, шептать такому, живой труп в нем почище всяких шалопутов может этакое нашептать, что… Лучше не подходить.

Плакали в подвале очень часто, кроме Семена, конечно, но не очень глубоко, просто оттого, что, дескать, жизнь стала какая-то непредсказуемая. Но с другой стороны, и хохотали при этом много — причем от всей души.

Впрочем, шла нормальная жизнь. А хлеб повседневный каждый добывал по-своему, порой с фантазией.

У Кружалова, у единственного, была даже собственная комната, точнее, угол в этом подвале, но решительно отделенный от другого пространства, напоминающего скорее подземное общежитие или брошенное бомбоубежище, чем простой подвал. Вероятно, когда-то, лет шестьдесят назад, здесь действительно было бомбоубежище. Эта догадка веселила всех, но не больше.

— Какие бомбы на нас, бедолаг, сейчас могут падать? — тихо шептал Слава Роману Любуеву. — Невидимые, невидимые бомбы… Которые душу убивають…

Роман отнекивался и не верил, что душу можно убить.

Иногда точно свет какой-то возникал в этом подземелье: это приходил ночевать художник-бомж, приносивший сюда картины странного художника Самохеева, который дарил ему некоторые свои полотна. Бомжи считали, что эти картины вообще ничего не стоят, и именно этим хороши.

— Кому, кроме нас, нужны такие пейзажи, — утверждал воющий по дням и ночам бомж Коля. — Одни гробы, из гробов нечеловеческие руки высовываются, бабы, небо хмурое и земля больная… Правда, здорово написано. Пусть и висят у нас тут, под землею. Во-первых, видно плохо, во-вторых, красиво.

В подземелье приносили свечи, и некоторые внимательно по ночам рассматривали эти «загробные пейзажи».

Друг странного Самохеева бомжом скорее был по душе, чем по обстоятельствам, но часто, выпив стакан водки, плакал перед этими картинами…

— Мне так не нарисовать, — жаловался он.

Потом он уносил эти картины куда-то, и стены бомбоубежища долго тогда пустовали.

— От бомб жизни мы здесь спасаемся, бомжи, — нередко кряхтел старичок, указавший пальцем на Семена: дескать, какой Роман труп по сравнению с Кружаловым, хоть и нарцисс при этом. Роман всего-навсего обычный умирающий, а вот Семен — это да…

Кружалов выделял этого старичка и никогда не пугал его своим взглядом. Старичок очень гордился этим.

Кроме себя самого, с живым трупом внутри, Семен отличался еще одной особенностью: к нему в подземелье приходила женщина, причем красивая, молодая и очень образованная. Это поражало всех.

Глава 2

Марина Воронцова была не только образованная, но и загадочная, даже необычная молодая женщина. Было ей всего около тридцати лет, уже успела развестись, и жила она свободно, как хотела, преподавала в разных университетах историю мировой культуры…

Однокомнатная ее квартира, довольно просторная, не без антиквариата, но недорогого, располагалась в доме, отдаленном от «бомбоубежища» всего на расстоянии двух коротких автобусных остановок.

Несмотря на свою красоту, Марина, чуть не с ранней юности, ненавидела свои зеркальные отражения.

Как только ее взгляд падал на себя в зеркале, в ее глазах вспыхивал злой огонь, который говорил: это не я. «Это не я, — шептала самой себе Марина. — Пусть красива. Ну и что? Я больше и значительней, чем это существо, которое вижу в зеркале. К тому же — почему „существо“? Если существо, то, значит, я кем-то создана, а я не хочу быть кем-то созданной, даже Первоначалом».

Иногда это доходило до бешенства. «Глаза, нос, уши — зачем мне все это? — бормотала Марина, одиноко расхаживая по своей квартире. — Я бесконечна, я не это маленькое существо с распущенными волосами… Повешу-ка я на свои зеркала черную материю, как делают, когда покойник, как будто я умерла».

И решила она занавесить свои зеркала черным полотном. Даже близкие друзья испугались такого действа. Пришла тогда ее лучшая подруга, Таня Самарова, в некотором отношении даже противоположная ей по внутренним тайнам души, и сразу заявила, хотя и со смешком, что, дескать, не стоит. Не стоит, мол, играть со смертью в кошки-мышки, хотя смерть, конечно, в целом — пустяки, всего лишь смена декораций.

Они сидели за журнальным столиком. Марина смеялась и пила вино, глядя на занавешенное большое зеркало, расположенное в центре, у стены, как будто это была картина гениального художника. Смех редко был ее качеством, но именно со своей Таней она могла поддаваться некоторому веселию.

— Ты спроси у своего Главного, у Буранова, стоит ли ненавидеть свои отражения, — шутила Марина.

— Нет, лучше ты спроси у своего Главного, — ответила Таня.

— Кого это ты имеешь в виду? — осторожно спросила Марина.

— Конечно, того, кого никто не знает. Фамилия, правда, есть: Орлов, — обронила Таня.

— Ну, это уж слишком, — вырвалось у Марины. — Во-первых, ведь я сама по себе. Во-вторых, это единственный, так сказать, человек, который для меня невероятен, и никто не знает, кто он на самом деле… Твой Учитель, конечно, велик, но этот…

Она махнула рукой.

— Но все-таки они знакомы друг с другом, если вообще о них можно употреблять слова, взятые из обычного оборота жизни, — вставила Таня и хлебнула винца.

— Нет, нет «обычного не надо», — процитировала Марина. — Лучше пойду в свое подземелье, к бомжам… Пойдем со мной?

Таня отказалась: мол, это не мое. Марина странно улыбнулась, и подруги расстались…

Марина приходила к Семену раза два-три в неделю — хотя, понятно, никакой близости между ними не было. Ее просто тянуло к Семену как к некоторой (пусть не такой уж и чудовищной) загадке: Марина ценила по-настоящему людей.

Семен относился к ее приходам снисходительно, хотя во многом удивлялся ей. Поползновений не делал, а просто тупел от загадочности. Марина приносила ему не раз полевые цветочки.

Семен нюхал, причем именно в этот момент в нем появлялся труп. Понюхав, Сема-труп ставил цветочки в бутылочку из-под водки, а потом — в угол, где иногда появлялись крысы.

Марина ничего не боялась: она уже давно разучилась чего-либо страшиться, относясь к этому миру и ко всему, что происходит, как к бреду, в котором, однако, есть интересные дыры… только вот куда они вели, эти провалы…

Семен, впрочем, даже оберегал ее от пугливо-любопытствующих взглядов своих бродяг. Те вообще ничего не понимали в этой истории.

Кружалов обычно приглашал Марину сесть на свой помоечный табурет, другой табурет ставил перед ней, на нем, конечно, появлялись полбутылки водки, а сам садился на пол, скорее на землю: определить, что это — пол, земля или небо — действительно было трудно.

И на этот раз, после обсуждения с Таней «черных зеркал», Марина пришла и уселась на этот неустойчивый табурет.

После первой же рюмки Семен стал жаловаться на то, что он — труп.

— Ничего страшного. В каждом из нас гнездится труп, — утешила его Марина, — потому что все мы умрем, как выражаются люди. Да и весь этот мир — огромный труп, ведь все в нем погибнет, так что ж тут необычного, Семен, если ты считаешь себя трупом? — заключила она.

— Хитришь, Марина, хитришь. Зачем? — угрюмо ответил Кружалов. — Сама ведь знаешь, что во мне не простой труп, а живой. А это жутко. Я, Марина, в ад хочу.

— Как будто мы на этой планете уже не в аду, — усмехнулась Марина. — Сиди уж тут, на табуретке.

— Все-таки ответь: почему ты ко мне приходишь? Разве я человек?

Семой овладело какое-то бесконечное спокойствие. Это бывало, когда труп в нем совершенно обнажался. Марина знала эти моменты. И любила их. Дело в том, что в глазах Семена она улавливала при этом бытие смерти, если можно так парадоксально выразиться. И Семен тогда просто не находил себе места в этом мире, ибо он, мир этот, целиком не соответствовал тому, что было у него внутри. Поэтому Семен угрюмо высказывал в этом случае свое желание сбежать в ад, рассчитывая, что он найдет там себя, свое местоположение. Марина разубеждала его в этом, не советуя стремиться сломя голову туда, объясняя Семену, что ад — это не его место и что, вообще говоря, во всей Вселенной, видимой и невидимой, еще нет места для таких, как он, Семен.

Взгляд Семена при таких беседах становился до того парадоксальным, что у Марины захватывало дух, и она благодарила Себя за то, что видит такое.

Под словом «Себя» она имела в виду, естественно, нечто бесконечное. И ей иногда хотелось сломить свою «вечность», чтобы познать то, что не входит ни в какие рамки. Мрачная была девочка, одним словом, хотя выглядела она порой весело.

Семен втайне был согласен с ней. Так и сидели они одни, в подземелье, при свечах и крысах, за бутылкой водки, при шорохах — ибо любопытствующие бомжи ползали около угла своего Семена в надежде что-либо понять.

Семен знал об этой их слабости, только повторял про себя: «где уж им…»

Прошло некоторое время.

Тени на стенах все время видоизменялись, точно откуда-то возникали и исчезали допотопные существа. Марина внимательно посмотрела на Кружалова.

— Жуток ты сегодня чересчур, Семен, — улыбнулась она. — Что ты видишь?

— Смерть, смерть вижу, — прорычал неожиданно Семен. — Все вокруг меняется, черты уже другие, что-то рушится… И ты уже не та, и картина не та за твоей спиной.

Вдали, за камнями, завыли.

«Это опять наш Коля», — подумала Марина.

— Все формы, все уже другие и пространство тоже, — тихо рычал Семен. — Смерть, смерть везде вижу. Когда смертию умирают, это конец, и все, а я ее вижу, она живая, я живу смертию, а не умираю… Да, да, Марина…

— Может, помочь тебе? — участливо спросила Марина. Семен посмотрел на нее дико-потусторонним взглядом.

— Это пройдет, Сема, пройдет, это еще не самое страшное, — шепнула Марина, наклонившись к нему. — Ничего не бойся, наблюдай — и все…

Из какой-то норы выползло существо, похожее на человека.

— Где тут выжить? — прохрипело оно и исчезло в норе. Марина погладила неподвижное лицо Семена. Он молчал, как будто душа его превратилась в гору льда.

— Этот наш, наш, — проскрипел за спиной Марины чей-то почти нечеловеческий голос.

Она вздрогнула и обернулась.

— А, это ты, Никита! — успокоенно сказала она. — Садись, будешь гостем…

Но садиться было не на что.

Никита, так звали это существо, появлялся в «укрытии» очень редко, и вызывал у всех полное недоумение. И не потому только, что обычно не произносил лишних слов, а говорил если, то так странно, что его, как правило, никто не понимал.

Было в нем что-то совсем иное, не похожее на всех без исключения, но бомжи отказывались даже думать об этом. «Мы здесь не на том свете, чтоб думать», — сказал один бомж, бывший преподаватель древней истории.

Марина видела Никиту всего раза четыре, но он как-то врезался ей в ум.

Никита на приглашение не среагировал, но, посмотрев на ноги Марины, вдруг испугался и отшатнулся к стене.

— Что ты там увидел, Никита? — обрадовалась Марина. — У меня ноги правильные, человечьи, что ты так задрожал-то, милок?

Никита не смог ничего ответить, но с любовью посмотрел на лицо Марины. Возникло молчание.

— Мне бежать! — вдруг воскликнул Никита и побежал.

Семен как сидел неподвижно, так и оставался. Марина взглянула на картину. На нее смотрели глаза бабочки, хотя, как известно, у бабочек нет глаз в нашем понимании. И рук у них нет тоже. Но у этой была рука.

Довольная, Марина обернулась к Семену, помахала ему, неподвижному, рукой и выпорхнула из подземелья. Бомжи ее боялись, потому что за ее спиной стоял Семен. А с ним шутить было нельзя.

— Какая она красивая, — вздохнул ей вслед кто-то на полу.

— Если б у нас была воля к жизни, мы бы ее съели.

А Марина опять оказалась в своей квартире. Ей слегка взгрустнулось, что Таня ушла. Но это быстро прошло. Подойдя к зеркалу, она быстрым рывком, одним движением руки сорвала черное покрытие и увидела себя — родную, страшную, ибо эта фигура была она, а все, что касается себя, в глубине всегда страшно.

Она по-жуткому усмехнулась.

— И это все, — с ненавистью сказала она своему отражению.

— Ни за что. Никогда. Это не Я.

И взяв каменную фигурку Будды со стола, стремительно бросила ее в зеркало. Зеркало раскололось, упало, разбилось.

— Так-то вот, — с пеной у рта сказала она. — Никаких отражений, никаких образов, никаких форм. Я люблю только черную точку в своей душе, черную пропасть там…

Глава 3

Как чудесна и глубинна бывает Москва в своей непостижимости! Этой непостижимости не мешает даже нежная красота, которая очевидна, когда идешь, например, по Тверскому бульвару, и видны по бокам маленькие дворянские особняки с умильными окошечками. Вот-вот — и выглянет оттуда необыкновенная дворянская девушка XIX столетия, с томиком Пушкина в руке (а то, глядишь, и Достоевского).

Павел Далинин, молодой человек нашего времени, чему-то беспричинно радуясь и, в то же время тоскуя, прогуливался по Тверскому бульвару мимо памятника Есенину, поэзию которого он, конечно, очень ценил.

Постепенно, однако, грусть в нем вытеснила радужные чувства. Но это была, как говорится, светлая грусть. И он в конце концов очутился на скамейке, но уже вдали от памятника Есенину, в садике, где находится «сидячий» Гоголь — монумент всем известный, около Арбата.

Скамейка была пуста, вокруг тихо, но Далинин, взглянув, помрачнел из-за своего соседства с этим, несколько депрессивным творением, в чем-то даже пугающим его: Гоголь здесь был явно подавлен, а его герои, наоборот, как живые… Но его размышления прервало появление старичка, плюхнувшегося около него на свободное место. Старичок был толстенький, с розовыми щечками, он немного подозрительно, но как-то славно сиял. Глазки его выражали крайне беспричинную доброту.

Павел с сожалением посмотрел на него.

— А правда, этот памятник как живой, — дружелюбно заметил старичок, обращаясь к Далинину. — Вот-вот встанет наш Гоголь и чего-нибудь закричит. А то и напроказит как-то…

— Бросьте свои штучки, — угрюмо ответил Далинин.

— А что? Ведь он был человеком, а раз человеком, значит, и набезобразить может…

Тут Далинин даже улыбнулся.

— Не грустите, молодой человек, — поправил его старичок. — Пора нам расставаться со всякой грустью… Кстати, а что вы сегодня вечером делаете?

— Ничего, — коротко ответил Павел.

— Вот видите. Занять себя даже не можете. Хотите, я вас займу?

Павел выпучил на старичка глаза.

— Не бойтесь, все будет шито-крыто, и место очень приличное, не какое-нибудь развратное. Будет достойная компания, иных знаменитых вы, может быть, узнаете… Артисты, художники и деятели, очень активные в своей сфере. Познакомитесь.

Павел, которому действительно сегодня было как-то невмоготу, удивился, однако ж, тому, что его даже обрадовало внезапное приглашение, да еще незнакомого старичка, пусть и пухленького, аккуратного такого…

— А значит, люди там будут солидные, староватые для меня, — вдруг выпалил он, не ожидая от себя такого быстрого течения к согласию…

— Да что вы, там молодежь тоже будет. И девушки, образованные, умные такие.

— Да как же я, незнакомый им человек — и вдруг приду…

— Бросьте. Наверняка вы встретите там хорошо известных вам лиц. Развлечетесь, в конце концов, винцо дорогое будет, чего горевать-то зря…

— А вы там будете? — глупо спросил Павел.

— А как же, а как же! Я вас и представлю. Звать-то вас как?

— Далинин Павел.

— Вот и ладушки. Приходите сегодня к восьми часам. Тут я вам черкну адрес, — и старичок написал что-то на бумажке. — Очень просто. Если что не так, меня сразу не найдете, или если я не успею, не смогу прийти, скажите, что от Безлунного Тимофея Игнатьевича. Вас сразу пустят.

Павел взглянул на бумажонку: это в центре, недалеко, действительно просто: «Может, гульнуть? — подумал он. — А то настроение что-то быстро меняется не в ту степь, надо поправиться. Чего думать-то? Все мы люди свои, и старичок весьма доброжелательный, хоть бы не помер, пожил бы еще подольше, лет сто-двести. Я ведь людей люблю, — оживился Павел про себя, — хотя и скрываю это…»

Он не заметил, как старичок уже отплыл в сторону. Издалека он помахал Павлу женственной ручкой: дескать, скоро увидимся…

— Да, надо отвлечься, — окончательно решил Павел. — А то все разговоры о потустороннем, о жизни, о ее подтексте, Достоевский, Ницше, Блок, Платонов, Лотреамон, Мейринк… И так до бесконечности. Можно и отдохнуть, в конце концов, на халяву. — И он почему-то погрозил пальцем сидячему Гоголю…

…В восемь вечера Павел подходил к дому, указанному в записке толстенького и веселенького старичка.

Дом этот был заброшенный, но в общем, нормальный, в духе начала века: высокие потолки, широкая парадная дверь, но почему-то относительно узкая, темная и неопрятная лестница. Лифт не работал, но подниматься надо было всего лишь на четвертый этаж. Он подошел к высокой и обшарпанной двери указанной квартиры. Набрался вдруг лихости и настойчиво позвонил.

Изнутри раздался хрипловатый и какой-то пропитой женский голос:

— Кого еще черти несут?

Но дверь распахнулась, и перед Павлом оказалась весьма милая дама лет тридцати пяти.

Павел глянул внутрь: было темновато, но полно народу, кричащего, шумноватого, но старичка своего он не увидел.

— Я от Безлунного, — выпалил Павел, почему-то покраснев.

— Бог с вами, — миролюбиво наклонила голову дама. — Проходите не спеша.

Квартира показалась Павлу довольно просторной, но обычной, хотя одновременно он почувствовал в ней какую-то странность, но в чем дело, он так и не мог понять, настолько все было повседневно. У стола в гостиной толпились люди, не всем было место сидеть, некоторые ходили сами по себе по коридору и по комнатам, покуривая и беседуя. Павел, было, смутился от обилия вина и людей и потому решил сразу же выпить — и внезапно повеселел. Захотелось обнимать всех и знакомиться.

Сразу на него двинулся молодой человек, видимо, его возраста, даже чуть помоложе, но как-то не по-современному постриженный, и раскрыл руки для объятий. Павел от неожиданности отстранился в сторону и взглянул на благодушного. «Где-то я его встречал, — мучительно подумал Павел. — Помню это лицо… Но где? Где?»

Что-то до боли знакомое, даже родное, почудилось Павлу в этой физиономии. «Недаром старичок предупреждал», — мелькнуло в уме. Но воспоминания заглушили очередная порция водочки и объятья, а затем хитрые, лисьи, быстрые, даже нагловатые поцелуи странного молодого человека. Он даже хлопнул Павла по заднице — может, в знак дружеского расположения.

Закусь показалась Павлу неважной, простоватой слишком. Но люди были весьма спокойные, в меру довольные собой, уверенные, и чаще всего болтали о бабах.

«И это в наше-то время, — озлился вдруг Павел. — Когда страна вот-вот взорвется. Когда у всех нервы на пределе. Хамы стопроцентные, эгоисты, жрут, пьют, и, знай себе, одно бабье на уме… А Россия…»

Впрочем, баб было не поровну.

«А одеты, кстати, плохо, — заметил про себя Павел. — А где же старичок все-таки, пухленький мой…»

И он пошел искать старичка. Но его не было. Спросил: «А Безлунный-то где?» — но от него отшатнулись. «Опять что-то не то, — заскулил про себя Павел. — Но что „не то“: кругом так обыденно, даже скучновато. А еще соблазнял чем-то необычайным, старикашка поганенький… Где оно, необычайное, здесь? Да его тут с огнем не сыщешь. Если б не водка, совсем тут скиснуть можно», — подумал Павел.

— Хочу необычного, черт побери! — внезапно крикнул он на весь коридор.

— Какой же вы нервный, — улыбаясь, к нему подошла прелестная девушка лет двадцати. — Вера Малинина, — представилась она, — дочь хозяина этой квартиры, Малинина Петра Никитича, как вам известно.

«Ничего мне неизвестно», — подумал он. Вера вопросительно посмотрела на него.

— Мы же справляем такой день! Отец получил большую награду, повышение и орден. Кругом друзья, родственники, коллеги. Но мы и незнакомым сейчас рады, кто пришел косвенно, от друзей…

Павел слегка кивнул головой, не отводя взгляда от девушки, от ее нежных голубых жилочек, от глаз, полных власти жизни, от сияния неведомого света в них…

— Я и есть такой, — смущенно буркнул он. Девушка тихо рассмеялась.

— Я поняла это. Смотрите — там мой дядя Валерий Никитич, а за ним моя мама Анна Кузьминична — видите, какая красавица, с бокалом вина… А вы от кого?

— От Безлунного…

— Не знаю такого. Но неважно. Наверно, какой-нибудь папин сослуживец.

Девушка до глубин каких-то все больше и больше нравилась Павлу. Мелькнул опять благодушный паренек, опять почему-то хлопнул Павла по заднице и озорно подмигнул ему.

— Чего он хочет от меня? — подумал Павел. — Педераст, что ли? Нет, не похож. Просто шутник какой-то.

И он тут же забылся: уже вовсю действовало добротное, обжигающее вино. Водку он больше не пил, и вообще Далинин был крепок в отношении алкоголя, устойчив на ногах и не при таких дозах. Потому и решительно обнимался с кем попало, чего-то восклицал, кого-то обозвал лучшим другом, другого — родным братом, но при этом у него возникло и не покидало более, то затаенно-, то явственно-непонятное чувство тревоги, беспокойства и вообще какой-то серой мути, провала, хотя, вроде бы, все было ясно. Было трудно с этим чувством обращаться к кому ни есть с ласковыми словами, но помогал, как всегда, алкоголь.

Наконец в сердце явно вселилась совершенно уже неожиданная влюбленность в эту Веру. Уж очень она была чистая, как ребенок, таких он давно не видел, и чем-то задела она забытые им, скрытые уголочки его сна и сознания. Вера часто возникала рядом с ним.

— Вы какой-то странный, Павел, — вдруг сказала она ему. Павел искренне удивился.

— Это еще что? Почему?

— Я так чувствую. Но определить не могу. Что-то в вас есть чуть-чуть не то.

— Да это вы тут все чуть-чуть не то, — слегка возмутился Павел, — а вовсе не я. Я тоже это чувствую.

— Какие глупости! Что в нас странного?

— Все равно, — вдруг выпалил Павел, — все равно, ведь я в вас уже чуточку влюблен…

Вера мило и неожиданно покраснела.

«Ну и ну, еще находятся девушки, которые лет в восемнадцать-двадцать краснеют, — подумал Далинин. — И это в наше время! Какое очарование!»

…Вскоре он потерял Веру. Закрутил вихрь из нелепых слов, речей, в чем-то даже непонятных Павлу, лиц, дружеских улыбок, неожиданных ссор, мелких недоразумений. Он не заметил, как пролетело часа два, голова мутнела, все смешалось, позабылось, и вдруг где-то в сторонке, на кухне, удаленной коридорчиком от комнат, он, захотев найти что-то вкусное, столкнулся один на один с молодой женщиной по имени Алина. Еще минут десять назад он положил на нее глаз, где-то в гостиной, — телесно она была как раз в его вкусе, толстенькая, сладкая, с белой обнаженной шеей и нежными пухлыми руками. И здесь, наедине с ней в кухне, дикое, непреодолимое желание овладело им. Он готов был разорвать, съесть эту родную плоть, по имени Алина, выпить, вылизать ее пышненькие подушечки-груди, измять… Пьяная Алина была ошарашена, чуть-чуть сопротивлялась, но быстро поддалась. Он овладел ею в большом стенном шкафу, «чтоб было не видно», как он глупо пробормотал. Их мгновенный сладострастный вопль никто к тому же и не слышал за общим шумом…

Но после наступил срыв. Алина расплакалась еще в стенном шкафу. Паша вышел из стенного шкафа тоже сконфуженный и, несмотря на довольство, чем-то пришибленный и немного протрезвевший. Такой дикости с ним еще не случалось; вдали стучали ложками, вилками, слышался смех, опять произносили тост… К тому же, к его стыду, в голову полезла мысль о Вере, такой чистой, чарующей, и в которую он был к тому же чуточку влюблен…

— Вот те на, — ошарашенно бормотнул Паша и съел бутерброд.

Алина ускользнула в ванную.

Паша пошел к людям, уши были красные, как флаги. Он ничего не понимал. К тому же, восклицания, слова, которые здесь раздавались, стали раздражать своей неадекватностью. Чтоб заглушить все, выпил подвернувшиеся на столе грамм сто: чего — непонятно.

«Питье-то какое-то архаичное, — подумал он. — Но как же Вера, Вера… Что за кошмар я совершил… Чтоб мне провалиться… Где Вера? Где она?»

Пьяная мысль осенила его:

«Надо извиниться перед Верой. Стать на колени и попросить прощения».

Но потом утих.

«Такая чистая русская девушка, — бормотал он. — Что же мне теперь делать?» Вера была где-то в стороне. Изредка мелькала Алина, бросая на него злые, растерянные взгляды: к тому же она все время прикладывалась к водке. Павел и ее жалел, но все это было несовместимо с Верой. «Первый раз в жизни осрамился, — горевал он. — Что делать, что делать?»

Вдруг с ним что-то произошло. Сначала мелькнул парень-шутник, что хлопал его по заду, оказывается, его звали Костя. Потом он открыл дверь, и в квартиру вошла молодая женщина.

В этот момент в сознание Павла мгновенно вошел странный туман, даже нечто похожее на взрыв изнутри, и он невольно пошатнулся. Но что случилось — он не понял. Да, ему плохо, но совсем не так, когда внезапно заболеваешь, он даже не мог определить, что этот удар и туманное безумие заключают в себе. Впрочем, такое состояние показалось ему почти невыразимым, и, пожалуй, безумие — было не тем словом. Скорее, он стал не самим собой — это было жуткое чувство, что он уже не он, что он, Павел, стал посторонним для самого себя существом, каким бывает прохожий на улице. Это было сильнее безумия, он как будто лишился чувства «я»… Но потом на мгновение возникло — как бы над его головой — иное Сознание, а сам он был внизу, маленький и смешной.

Внезапно он разглядел, что эта женщина, видимо, беременна, и что он ее знает, и знает давно и хорошо, но кто она? Несуразность такого знания, этой «информации» тоже ошеломила его. «Зачем это мне, почему, в чем дело?» — эти слова промелькнули, как молния. Он еле стоял на ногах, не понимая, что происходит. В передней был полумрак, от этого он неясно видел лицо женщины… Кто она?

— Лена, проходи, — быстро сказал ей этот парень, Костя — очевидно, они были близкими людьми…

«Какая-то Лена, — тупо подумал, понемногу приходя в себя, Павел, — была ли у меня какая-то Лена?.. Кажется, была… Лен много…» Состояние, пронесшееся как вихрь, ушло, оставляя следы. Лена прошла вперед, не заметив Павла. А Костя задержался и опять хлопнул Павла по заду. Этот хлопок, наряду с нелепым ощущением, что Костя ему где-то, но неизвестно где, знаком, вывел Павла из себя.

— Еще раз хлопнешь, морду набью, — прошипел он. Костя захохотал и хлопнул еще раз. Павел тут же нанес сильный удар в лицо — Костя пошатнулся, постоял на ногах секунду и рухнул. Раздался женский визг.

Павел, вне ума своего, схватил с вешалки чей-то плащ, стукнулся лбом об стену и, матерясь, выбежал из квартиры. Спустился вниз он стремительно, как будто превратился в рысь. Выбежал на темную улицу. Странно, совсем рядом оказался захудалый залапанный ларек, где толстуха торговала пивом, — Павел в жизни не видел такого обшарпанного ларька, ведь дело-то было в центре Москвы. Двое угрюмо-веселых мужиков смотрели, как добродушная жирная продавщица разливает им пиво в стеклянные пол-литровые кружки. Вдруг Павла захватило, стало затягивать что-то, туда, к ларьку… «Господи! Как запах этого гнилого пива туманит меня. Почему?» — подумал Павел, но у него хватило воли оторваться и побежать дальше. Через минут пять-шесть он оказался на одной из известных арбатских улиц, здесь, несмотря на глубокий вечер, вовсю горели огни, кругом вывески на английском языке, свет в ночных ресторанах. «Опять этот бред, — подумал Павел, — эти притоны, вся эта мразь, ворованные деньги, но, слава Богу, за мной никто не гонится». Он ошалело дошел до метро и поехал домой.

Глава 4

Очнулся Павел утром в своей однокомнатной квартирке, где жил один. Лежал он на полу, около дивана. Украденный ни с того ни с сего плащ валялся на стуле. Голова трещала, во рту все высохло, штаны мокрые.

«Ну и ну, — подумал он. — Никогда так не напивался. Хорошо еще, что жив».

Он встал и медленно поплелся на кухню, выпить соку, холодной воды в конце концов. Руки тряслись. Соображение почти не возвращалось.

«Что я там натворил? — вертелось в уме. — Избил человека моложе меня. И все старичок пухленький виноват. Зачем он меня туда привел?»

Дрожащей рукой налил соку, выпил.

«И назвал-то он, старичок, себя как-то странно: Безлунный, — продолжал Павел про себя. — Что это за фамилия такая? А в самом собрании ничего странного не было, обычная пьянка. Наговорил старичок с три короба… Кто же там был?»

Но голова отказывалась думать. Тянуло опохмелиться. Но тогда надо было идти на улицу, выходить в свет. Для этого, по крайней мере, нужна воля. А воля и ум были еще в похмельном расстройстве.

Поэтому Павел задумчиво бродил по квартире. Перелистывал разбросанные на столе книги. Мучительно вспоминал, кто же были эти вчерашние люди. Вдруг наткнулся на потрепанный семейный альбом фотографий. Стал листать его, тупо разглядывая хорошо знакомые и полузнакомые лица… Лица как лица, родственнички… Потом машинально открыл в середине, глянул на фотографию, и мгновенно животный непередаваемый ужас овладел им. Но, что хуже, этот ужас сразу перешел в нечто невообразимое, в за-ужас, непереносимый для его сознания. Павел опустился на стул и дико, непонятным совершенно голосом завыл. В глазах исчез обычный внутренний свет, и весь он превратился только в одно: в сумасшедший, раздирающий пространство вой, вой не от какого-то безумного горя, а от ощущения полной катастрофы всего и вся, и своей жизни, и Вселенной. Он стал исчезать как человек. Дергалось одно неуправляемое тело.

В старой фотографии своего отца — он был снят, когда был еще совсем юным, — Павел узнал вчерашнего Костю. Сомнений не было, все детали, нюансы, в одну секунду обжигающим ударом ворвались в его сознание. Костя был его отец, Константин Дмитриевич, умерший в восьмидесятые годы.

Это продолжалось некоторое время, потом логичность вдруг выплыла на поверхность: нельзя принимать за реальность то, что невозможно.

Павел как-то резво, истерично подскочил и побежал к плащу. Раскрыл его, осмотрел: безусловно, плащ был тридцати- или сорокалетней давности, такие сейчас не носят…

Тогда Павел запел. Пел он известную в богемно-интеллектуальных кругах Москвы старую песню:

Соберутся мертвецы, мертвецы

Матом меня ругать.

И с улыбкой на них со стены

Будет глядеть моя мать.

Опять дико закричал: «А ведь та, вчерашняя, Лена, это же его собственная, умершая от тяжелой болезни, мать, Елена Сергеевна, похороненная на Ваганьковском кладбище, в тиши берез». И вдруг убийственная мысль ужаснулась самой себе в его сдвинувшемся уме: «А кем же она, та Лена, была беременна, кто гнездился вчера в ее животе?»

— А-а-а-а! — заорал Павел в ту же минуту, как нашел ответ, и орал так минут пять-восемь, подпрыгивая. Потом вскочил и, дико озираясь на самого себя в зеркала, словно он стал чудовищем, выбежал на улицу, наскоро накинув что-то на тело. «Все понял, все понял!» — бормотал он с пеной у рта. Бежал он, чтобы добраться до вчерашней квартиры, по известному адресу, который дал ему пухленький старичок Безлунный.

По дороге, углубляясь с каждой минутой в происшедшее, он думал, что сходит с ума все в большей и большей степени, и от этого неспокойно орал. Никто, однако, не обращал на него внимания.

«Беременна? Конечно, им же самим, а кем же еще? Все сходится, и время, и то, что мама как-то говорила ему, что у нее была единственная беременность, именно им самим, Павлом.

Что же тогда получается?»

Павел остановился и взвизгнул: «Не верю, не верю, потому что не может быть!.. Надо скорей бежать туда, на квартиру, и все уяснить… Да здравствует солнце, да здравствует разум! Это ошибка, совпадение, галлюцинация наконец! Этого не может быть, потому что иначе я сойду с ума… Не хочу… Не хочу-у-у!»

Павел заставил себя чуть-чуть успокоиться и присесть на скамейку.

«Конечно, это недоразумение, — по-бабьи хрюкнул он внутрь себя. — Это несчастный случай, и поэтому я не сойду с ума, нет причины для этого… Ну а если, а если?! Ну, тогда я больше чем сойду с ума. Больше, больше, больше…»

— Мама, мама, — услышал свой собственный голос Павел.

На этот раз прохожие шарахнулись, а милиционер, оказавшийся рядом, почему-то вдруг улыбнулся, как будто уже что-то знал.

Прошли еще мучительные полчаса, и Павел подошел ко вчерашнему дому…

Отсутствие пивного ларька рядом, того самого, у которого ему захотелось выпить пивка, насторожило Павла. «Наверное, за ночь снесли», — подумал он. Зато дом стоял на месте. Дом как дом. Павел юркнул в подъезд. Вот и знакомая дверь, только обшарпанная, точно ее вчера облевали. Павел вздрогнул, потому что кто-то тронул его за ногу. Оказался кот. «Котик, — успокоительно заключил Павел, — это хороший знак». И, собравшись с духом, нажал на кнопку…

— Кто там? — вякнули за дверью.

— Это вчерашний посетитель, — ответил Павел. Отворила ему скуластая нервная женщина. За ее спиной — угрюмый, усатый мужик средних лет.

— Так вы не тот, не сантехник, — удивился хозяин. Павел обомлел, но решил действовать напролом.

— Вчерась я у Петра Никитича нахамил немного, — начал он. — Ну вот и пришел извиниться.

Хозяин вылупил глаза.

— Ну вот и идите туда, откуда пришли.

— Как? Разве он не здесь?

— Не тут.

— Так ведь вчера же у вас пьянка была, народу полно, Петр Никитич орден получил, праздновал от этого вообще…

— Так, так, молодой человек, — разъярилась немного хозяйка. — Так вы говорите, тут пьянка была?! Так что же это такое? В лицо врете! Мы с мужем в рот не то что водку, мы и воду водопроводную мало пьем.

Павел посерел, помрачнел, словно туча накрыла его сознание. Взглянул внутрь квартиры — боже мой, вроде та самая, но все как-то иначе.

— Что случилось? — угрюмо-серьезно спросил хозяин. — Вы ведь интеллигентный малый, не бандит, сразу видно, а в состоянии диком. Что натворили, кого ищете?

— Малининых, — побледнев, ответил Павел.

— Таких здесь нет.

— А в доме?

— И в доме таких нет. У нас фамилии все в подъезде, на табличке. Я тут, слава Богу, давно живу…

— Малинин Петр Никитич и его супруга Анна Кузьминична. Орденоносец. И дочка Верочка, — почти прошептал Павел.

К их разговору с интересом прислушивался совсем седенький, но уверенный в жизни старичок, вышедший откуда-то из глубин квартиры.

— Откель вы, дорогой? — вроде бы ласково спросил он у Павла.

— Не понял.

— Малинин Петр Никитич действительно жил в этой квартире, — сухо сказал старичок.

— Ну так вот и я говорил, — пробормотал Павел.

— Но он умер двадцать пять лет назад. Жена его вскоре тоже. Малинины здесь давно не живут. И потому пьянку здесь вчера они не могли устроить, при всем желании. Вот я и спрашиваю: откуда вы? Кто вы?

И старичок проницательно посмотрел из-за спины хозяина. Павел оцепенел, застыв в каком-то отупении.

— Родственник их, — пробормотал машинально.

— Ах, родственничек. Это бывает, — по-медовому пропел старичок. — А вчера, небось, были у покойника, соскучились, выпивали с ним? Даже нахамили ему, оскорбили беднягу? Нехорошо, нехорошо. Мертвых не надо забижать. Только извиняться надо на кладбище… Ну так, ладушки. Уходите себе по-хорошему, драгоценный.

Павел по-прежнему не мог выйти из леденящего оцепенения.

— А кстати, один человечек в доме остался, Катерина Павловна Малова, старушка восьмидесятилетняя, которая знала Малининых. Вот к ней и идите, дорогой, второй подъезд, квартира сорок. А что касается этой квартеры, то она стоит пуста, и вчера была пуста, а мы живем напротив, но внучок мой купил ее, и потому она будет всего нашего семейства, а не мертвецов ваших.

Павел наконец опомнился, взвизгнул (правда, вполне по-мужски) и с криком: «Все кончено, но понятно!» вылетел из подъезда. Вбежал во двор и сел на скамейку.

«Не умру», — подумал он. Внезапно вполне холодные мысли овладели им. Совершенно очевидно, что он попал в прошлое. Значит, такое возможно. Влип, но не насовсем. Хорошо еще, что ноги унес и остался жив. Хотя ведь там было неплохо. Но он-то не оттуда, а отсюда. В общем, можно считать, что все обошлось. Спокойней надо, спокойней. Он вспомнил тут же своего неразлучного друга Егора Корнеева, вместе они крутились вокруг самых таинственных метафизических центров в Москве. «Егорушка-то поумнее меня, более продвинутый (хоть немного моложе), — воскликнул Павел. — Но главное: к метафизикам надо, к метафизикам! Рассказать все, облегчить душу». В голове молнией восстановились чьи-то четкие слова, которые он слышал в одном центре: «Если с вами произойдет что-то явно сверхъестественное, не паникуйте, а главное, не пытайтесь понять, объяснить, это бесполезно, вне возможностей вашего ума. Примите случившееся как данное, и все».

Павел даже обрадовался, чуть не подскочил на скамейке. Именно, как данное. Не суетиться умом, понять такие вещи все равно невозможно. «Вспомни, Паша, Шекспира, — подсказал он самому себе. — В конце концов я жив, а это главное».

Павел, однако, задумался. «Нет, все-таки надо забежать к старушке, пусть и восьмидесятилетней. Что-нибудь да скажет». И Павел упрямо пошел вперед.

Старушка была совсем разваливающаяся, но разумом бодрая. Ничего не боялась, потому что считала, что скоро сама умрет, потому и открыла без расспросов. Усадила Павла чай пить — не смирялась она с одиночеством.

— Так Малининых родственничек, стало быть, — остро взглянув на Павла, сказала она. — Помню, помню, хотя сколько годов прошло. Все померли давно, а Анна Кузьминична меня очень любила. За что — сама не знаю, — старушка развела руками.

— Но как же все померли, — раздраженно сказал Павел. — А Верочка, дочка, она ведь молодая…

Старушка вдруг оживилась, расцвела, и в глазах ее вспыхнул синеватый свет.

— Ангел был, а не человек, — сказала она.

Какое-то щемящее, неостановимое чувство овладело Павлом, все в нем опять сюрреально сместилось…

— Петр Никитич какой-то орден высокого ранга получил и, мне рассказывали, отпраздновал широко… — невпопад бормотнул он, путая в уме время, место, людей…

— А потом, конечно, помню хорошо етот вечер. Я тоже там была. Плясала вовсю, — старушка облизнулась. — Только скандалом страшным все кончилось. Жуть одна, хотя время было спокойное.

— А что такое? — Павел насторожился.

— А гостью одну, Алину, на етом празднике изнасиловали. Прям в клозете.

Павел опять оцепенел. Жар поднялся изнутри.

— И что? И кто?

— «И кто», — передразнила дружелюбно старушка. — Да парень один очумевший. Дикий. Его никто не звал — откуда он взялся… А я с ним плясала, хоть старше его, но бойкая была. Но его мутно помню, из-за пьяни. На тебя немного похожий. Но тебя тогда еще на свете-то не было, — вздохнула старушка. — Тебе на вид лет двадцать пять дашь. А праздновали, почитай, гораздо боле четверти века назад.

Павел чувствовал, что он опять все углубленнее и углубленнее шалеет. Старушка заметила это.

— Какой вы жалостливый, однако… Парня этого потом, с ног сбились, по всей Москве искали. Но пропал, подлец, как ветром его сдуло. Убежал, а куда — кто его знает… Мир-то велик, — опять развела руками старушка. — А убегая, еще морду кому-то набил. Совсем обнаглел, как вот теперешние, такой же наглый.

— Дело замяли? — тупо спросил Павел. — Все-таки на празднике это произошло, хоть и в клозете.

— Какое! Мне Анна Кузьминична, Царствие ей Небесное, про все рассказывала, когда чай с вареньем приходила ко мне пить, душа ее ко мне тянулась! Подлеца долго искали, дело даже почему-то засекретили. Но никого и ничего не нашли. Хотя приметы были.

— Какие приметы? — насторожился Павел.

— Да, впервой он, когда пришел, сказал, что от Лунного какого-то. Но кто открыл ему, был уж совсем пьяненький, наверное, думал, что есть такой, раз парень идет. А никакого Лунного на свете не оказалось. Но главное это то, что он оставил записную книжку, телефонную…

Павел дернулся и полез в карман пиджака. Записной книжки не было. Старушка испуганно на него посмотрела, но потом пришла в себя.

— Ну так вот, — добродушилась она за крепким чаем, — звонили, конечно, по всем этим телефонам, но все они оказались не те. Тех лиц, что в его книжке, там не было. И их вообще нигде не было. Правда, было несколько младенцев под этими именами. Вот так. Дело прошлое, сейчас время другое, но по той причине, что в записной книжке никого не оказалось, окромя несуществующих людей, эти самые органы тогда заинтересовались, одним словом, этим.

«Какой я идиот, — с тоской шепнул самому себе Павел. — Телефоны будущего оставил, хорошо, что их там мало было…» Побелев, опять спросил:

— И что?

— «И што», — опять передразнила старушка. — А то, что Алина отказалась аборт делать. Взяла и родила, от ентого непонятного. Сыночка ему подарила.

Павел отпал.

— Да что с вами?! — взвизгнула старушка. — Кто вы такой, что так переживаете?

— И что сыночек?!!

— Да умерли все давно, умерли! И Малинины, а Алина вскоре померла. Сыночек жив был, его пристроили, что чичас с ним — не знаю.

— Да почему же все померли, почему? А Верочка-то, Верочка, дочка ихняя, молодая такая?!! — взвыл Павел.

Старушка хотела заорать, но воспоминание о Верочке вдруг сверхъестественно успокоило ее. В глазах вспыхнул свет.

— Не человек, а ангел была Верочка. Такие, как она, долго не живут на этом свете, тем более, свет-то к концу идет. Такая верующая, православная была, и не просто так, а такой чистой души, доброты небесной, что как вспомню, так плакать хочется.

Ее, бывало, увидишь — и веришь, что Царствие Небесное есть… Ну, она долго не задержалась, давно померла…

— Опять померла! — вскрикнул и вскочил с места Павел. — Да я любил ее, вы понимаете, я любил и люблю ее сейчас, — закричал он, размахивая руками.

Старушка дико завизжала.

— Я люблю и любил ее! — выкрикнул он и с яростью выбежал из квартиры, оставив бабулю в недоумении и испуге.

Опять оказался во дворе. Две истины — Верочка и сыночек — перепутались в его уме. Но о сыночке было страшно думать.

Между тем в голове назойливо вертелись слова сюрреальной песенки:

Голубой и рогатый сыночек

Тут как тут появился на свет…

Отгоняя от себя ужас, Павел вспомнил о пивном ларьке. Пугая собачонок, он ринулся к тому месту. Оно пустовало, поросшее травкой, — он отметил это еще когда подходил к дому. Но сейчас вдруг заорал:

— Где пивной ларек?! Я пивка хочу, пивка! Куда делся пивной ларек?!

Вдруг из кустов выглянула поседевшая женская голова, зубов не было:

— Пивной ларек тута стоял еще двадцать пять лет назад. Я любила тогда у его баловаться. Пивком.

Павел побежал прочь. «Все кончено, — думал он. — Мир не такой, как мы думаем. Мы видим только малую часть реальности. Очевидно, что я попал в прошлое. Или мне все приснилось? Но, может быть, именно сейчас мне снится, а тогда было все по-настоящему? Ведь я пил обжигающее вино, целовал Алину, а главное — Верочка, Верочка… Неужто и любовь снится?»

Над Москвой грозно сгущались тучи, пахло небывалой жарой, в воздухе плыли тени грядущего.

Глава 5

«Итак, подведем итоги, — проснувшись следующим утречком, лежа в постели, решил Павел. — Отца своего, молодого, я избил, мать свою увидел наяву, еще до того, как сам родился, в это же время соблазнил или изнасиловал, как угодно, Алину, получил от нее сыночка, который, может быть, старше меня самого, влюбился и люблю Веру, покойницу. Да, правильно учили нас с Егором Корнеевым господа-метафизики: главное — не пытаться понять».

— Где, где Верочка?! — вдруг вскрикнул он и соскочил с кровати. — Где Безлунный?

Нужно было что-то предпринимать. Но телефонная книжка осталась в прошлом. «Не звонить же в ФСБ, чтоб они порылись в архивах. Надо найти старую, но она где-то в шкафах. Главное, позвонить Егору, а его-то телефон я знаю наизусть».

Павел задумался: такая рань, но какие безумно-светоносные зори над Москвой! Не хватает только звона колоколов. Впрочем, Егора вызвать можно.

Павел встретился с Егором Корнеевым только в два часа дня, в тихом кафе внутри Домжура на Арбате.

— Ты понял? — спросил Павел, когда закончил свой рассказ.

— Я все понял, Паша, — ответил Егор, допивая индийский крепкий чай и откусывая бутерброд. — И не суй ты мне под нос этот пыльный плащ чуть не сталинских времен. Тоже мне, доказательство. Я и так тебе верю.

— Правда? — засомневался Павел.

— Да я уже понял в чем дело, когда ты мне позвонил. Ты, наверное, забыл, что ты все время проговаривался по телефону, кричал, даже взвизгивал, бормотал о каких-то мертвецах, которые ожили, вернее, которые пили… О своем сыночке, постарше тебя…

— Так что делать нам? Что делать?!

— Спокойней надо, спокойней… После твоего звонка я звякнул сразу Марине Воронцовой. И поразительно — она знает, что с тобой случилось.

— Как? Ты что?! — обомлел Павел. — Она знает?!! Боже мой!!

— Она сказала, чтоб мы срочно приехали к ней к четырем часам сегодня.

Павел поник.

— Знаешь, Егор, после всего, что было, я устал чему-либо удивляться. Если я встречу у Марины своего покойного отца, которого я избил вчера, — я тоже не удивлюсь…

— Вот и ладушки…

Павла передернуло.

— А от нее, — продолжал Егор, — мы, может быть, поедем даже к Буранову или самому Орлову.

— Да брось ты. Это невозможно!

— Через Марину возможно…

— Но ты понял?

— Что я понял? Я понял то, что ты попал в прошлое. Где-то я читал и слышал, что такое внезапно бывает: перелом времени, пространственная временная дыра…

— Да я не об этом. Как это в целом понять, как это возможно, каков же тогда мир, какой подтекст… Какие последствия?!.

— Да не волнуйся ты так. Не психуй. Даже бутерброд в руке дрожит. Ну, допустим, на обычном человеческом уровне это нельзя понять, тем более, полностью объяснить. Ну и что? Представь себе кошку, она смотрит в телевизор. Передача о Пушкине или о полете на Марс. Что она может понять в том, что происходит на экране? Она помоет лапкой мордочку смирно-уравновешенно и примет это по-своему, как есть, на ее уровне, и не будет психовать, как ты. Главное, что она существует, а мало ли там, чего не узнать. Она ничего не понимает, но, слава Богу, живет. Будь как кошка.

— Ну, знаешь, твой юмор, Егор, не к месту…

— Это не юмор, а психотерапия… Но на самом деле, все серьезней, гораздо серьезней, чем ты думаешь… Допивай чай, никакой водки, и — к Марине…

Марина в этот день встала рано утром. Обе ее комнаты были не очень прибраны: валялись осколки разбитого зеркала. Механически убрала, погруженная в свое сознание. Иногда вспоминала Семена, трупа. «Надо бы его пригласить сюда из подвала, пусть отдохнет часок в хорошей квартире. И я бы на него поглядела в новой обстановке, — вздохнула Марина, — если весь мир — огромный труп, то почему бы его часть не посидит у меня здесь в кресле? Попили бы чайку, непременно индийского».

В это время звякнул телефон.

В трубке раздался странно знакомый, весело-надтреснутый голосок Безлунного.

Безлунного Марина встречала всего раза три, но наслышана была о нем, по тайным источникам, достаточно. Впрочем, о нем знали только сугубо немногие, тем более, Безлунный обладал способностью куда-то исчезать. Никто, по существу, и не ведал, откуда он и где живет.

— Что, натворили опять что-нибудь, Тимофей Игнатьич? — спросила Марина. — Давненько о вас не было слышно. И беспокоите в такую рань…

— Да как сказать, как сказать, Мариночка, — заверещали в трубке. — Тут, правда, одного из вашего окружения направил в шестидесятые годы, на бал, можно сказать…

— Так и знала. Кто это?

— Павел Далинин.

— Ох, он же еще совсем дитя. За что вы его так?

— Ни за что, конечно… Просто так, побаловался. Старички же любят баловаться, лакомство для них такое, хи-хи-хи, — хихикнуло в трубке. — Да вы не беспокойтесь. По моим данным, он вернулся…

— Хватит ваших шуточек, Тимофей Игнатьич. А если б застрял? С его нервами. Он бы там всех переполошил. По тамошним временам сумасшедший дом ему был бы обеспечен.

— Ну, не говорите… И тогда были специалисты. Они бы разобрались, и его приютили бы в какое-нибудь секретное заведение.

— Зачем вам все это?

— Обижаете, Марина. Я ведь не шутник, я всегда по делу. Это вы в эмпиреях витаете… А я практик. Вот если на практике: мордой — и в какой-нибудь будущий сороковой век, к Антихристу… Хи-хи… Что, съели? Накося, выкуси! Это вам не Рене Генона по ночам читать! — заорали в трубке. — Или, наоборот, в прошлое, но к людоедам. Туда, сюда. То в прошлое, то в будущее. Чтоб на своей шкуре познали, что такое этот бредовый мир! А не по книжкам только!

— Послушайте, вы, дорогой Тимофей Игнатьич… У нас практика совсем другая, не связанная с вашей акробатикой. Но к моей практике надо подготовить. Что же вы нашего молодого человека ни с того ни с сего спровоцировали… Направили в жилое место, где провал во времени…

— Чтоб щенок научился плавать, надо его швырнуть в воду. И вас, уважаемая Марина Дмитриевна, при всей вашей легендарности, я бы зашвырнул, да не могу: вы защищены… Зашвырнул бы я вас в такое времечко, в далекое будущее, конечно, когда демоны воплощались бы на Земле и творили бы свои дела… Вот тогда бы вы почувствовали своей нежной русской кожей аромат вечной смерти.

— Да вы, прям, поэт, Безлунный. Оставьте в покое наших людей, учтите, мы примем свои, специфические меры…

— Меня не поймаете. Но больше не буду. И Безлунный повесил трубку.

Марина вздохнула. Выпила чайку. А потом позвонил Егор Корнеев, тоже из своих, но поинтуитивней Далинина, — и все точки над «и» расставил, хотя говорил языком малодоступным для посторонних, намеками. «Бедный Павлуша, вот влип так влип, — подумала Марина, уплетая пирог, — самое интересное в этой истории — это, несомненно, сыночек. Хорош тип, наверное. Поди, сейчас где-нибудь бродит. Но надо тут крепко подумать и посоветоваться. А ребятам надо кое-что пояснить, иначе еще сдвинутся, без метафизики здесь не обойдешься. И к Орлову, и к Буранову их надо сводить, чтоб в себя пришли, на ноги встали».

Глава 6

«Еще раз кто-нибудь при мне скажет „ладушки“ — убью», — истерично подумал Павел, подходя с Егором к дому, где жила Марина. Было уже два часа дня.

Между тем поджидавшая своих мальчиков Марина решила созвать некий форум. Для начала она пригласила Трупа, сама не зная почему. Наверное, потому, что выйдя за конфетами к чаю, она вдруг встретила Семена, он был по-прежнему с таким же жутким отрешенным лицом, но в чистом костюме. «Кто приодел-то?» — спросила Марина. «Друг», — коротко ответил Семен. «С кладбища, что ли», — усмехнулась про себя Марина, но раз встретились, то одно к одному: надо пригласить, чтоб видели мальчики… Семен ничему-то не удивился и спустя час, точно как ему и сказала Марина, пришел и молча сел в кресло. Немного раньше пришел и Артем Глубоковский, свой человек, лет тридцати пяти, сподвижник Марины по эзотерическим кругам, которого она и посвятила в историю с Павлом.

— Жалко и опасно, — проговорил Артем, — ты разбирайся с ним, а я послушаю и помолчу. Потом решим…

Появление трупа (именно такое Семен и производил впечатление) ничуть не удивило Глубоковского: он знал привычки Марины. Вспомнил, что даже Орлов иногда чуть-чуть покачивал головой как бы в легком удивлении, но и в одобрении полном, глядя на Марину в момент ее «взлетов». Семен же во всей этой ситуации почему-то попросил у Марины закурить, имея в виду обыкновенные сигареты.

Наконец в дверь позвонили, и ввалились мальчики.

Павел сразу бросился обо всем рассказывать, начиная с появления на скамейке Безлунного, точно стараясь освободить себя.

Они сидели в креслах вокруг журнального столика. Глубоковский только расположился чуть в стороне. Когда наконец Павел выговорился, Труп, не обращая на него никакого внимания, спросил Марину:

— Почему твой приятель так психует?

Такой подход совершенно ошарашил мальчиков, и они замерли, не зная, что и сказать.

Но Марина скоординировала, жалея Павла:

— Господа, Семен у нас человек особый…

Егор и Павел, как близкие к эзотерическим кругам, знали, конечно, Глубоковского, но присутствие Семена было для них совершенно непонятно. «Впрочем, Марине видней», — решил Егор.

Внутренне утихомирив всех, Марина взяла процесс в свои руки и, заявив, что сострадает Павлу, отметила все-таки, что она удивлена таким нервным его срывом.

— Павел, — довольно резко обратилась она к нему, — ведь вы готовились войти в наш круг, готовились принять и понять совершенно необычайные вещи, фантастические, с точки зрения обычного человека. А провал во времени — это только начало. Есть из-за чего впасть в истерику! Что же будет дальше?

Павел растерялся и даже покраснел, как школьник.

— Разве вы не знали, что время — иллюзия, что с высшей точки зрения нет ни прошлого, ни будущего, что на уровне, приближающемся к вечности, с этого уровня, все происходит одновременно? И что на этом уровне прошлое, следовательно, так же существует, как и, так называемое, настоящее, так же как и будущее, что это единая панорама, и что прошлое исчезает только на уровне нашего восприятия? Вы что, не знали эту азбуку?

— Понятно, конечно, понятно! — вдруг взвился Корнеев. — Речь ведь идет не об отражениях в тонком мире того, что происходило в нашем, а о действительном сохранении прошлого, но уже по ту сторону нашего восприятия. Но в отдельных случаях, в самой жизни вдруг происходит слом, и человек попадает в эту дыру и оказывается в прошлом или в будущем. Так ведь?

— На человеческом уровне такое объяснение годится, — подтвердила Марина, отпивая чаек. — Таких случаев, кстати, зафиксировано немало, особенно за последнее время. И за бугром, особенно в Великобритании, и я уверена, у нас. Есть и в прессе сообщения, так сказать. Такие сведения не то что засекречивают, но, во всяком случае, не стремились раньше обнародовать, чтоб у обывателя крыша не поехала, да и в плане естественнонаучного мировоззрения все может заколебаться… хе-хе… Хотя на него наплевать…

— Давно пора, — вставил Егор.

— Просто за последнее время щели в иные просторы начинают расширяться — вот и все. В сущности, Павел, с вами произошло самое банальное событие.

Тут уж Далинин взорвался.

— Самое банальное событие! Хотел бы я вас, Марина, видеть там, особенно если вы встретите самую себя, ну, скажем, в утробе своей матери, или на ночном горшке! Хотел бы я посмотреть на такую банальность, особенно на ваш вид при этом!!!

Марина расхохоталась. Труп поглядел в потолок.

— Это другое, Павел! Относительно себя самого нужны более сложные и весьма неожиданные для человечков объяснения…

Глубоковский вдруг пошевелился в своем кресле и что-то пробормотал, стараясь увести эту беседу в сторону.

Марина тут же догадалась, о чем Артем беспокоится, и высказалась в другом направлении:

— Не думайте, Павел, что я такая отпетая стерва, что вам не сочувствую. Угодить ногой или головой под колесо автобуса — тоже простая штука, чего уж проще, и вполне банально — но от этого не легче… В конце концов я хочу вывести вас из вашего состояния, и чтоб вы не задумывались…

— Вот ваш немного странный приятель почти то же самое говорит, что, мол, нечего психовать… — угрюмо перебил ее Корнеев.

— Он утверждает так по другой причине, — Марина бросила пристальный взгляд на Семена. Он был закован в неподвижность. — Семен у нас труп. И с его точки зрения, весь мир — мертв. Какая же тогда разница, где и когда находиться — при Цезаре, при Сталине или сейчас… Так ведь, Семушка? — и Марина встала и поднесла ему в бокале хорошего французского вина. — Давай выпьем, дорогой, раз все мертво!

Семен очнулся и пробормотал:

— Ты права, ты во всем права, Марина. Но мне нисколько не страшно. Боюсь, что миру страшно, а не мне.

Марина чокнулась с ним, выпила и, весело сияя, обратилась к Павлу:

— Павлуша, держись, дорогой! То ли еще будет! А тут что особенного: тайна времени! Известно же, что в конце голоса ангелов прогремят: «Времени больше не будет». Какая же это тайна, если ее не будет?!

Труп одобрительно кивнул головой и выпил.

— А кто такой этот Безлунный?! — выпалил Корнеев.

— Да, старичок один…

— Морду ему надо набить, — угрюмо проговорил Павел.

— Ну зачем же так бесчеловечно?! — ухмыльнулась Марина. — Специалист он у нас по темным местам и переломам во времени. Все об этом знает. Путешественник. Даже в Южной Америке побывал, там есть в этом духе кое-что. Но Тимофей Игнатьич, кстати, очень независим и действует сам по себе. Но все-таки приструнить его, думаю, есть возможность, если это понадобится.

— Так что же мне делать?!! — тоскливо вскрикнул Павел.

— Вы опять за свое… Что делать?! А мой вам совет, Павел, наоборот: вам именно надо ничего не делать! Избави вас Бог что-либо делать! — заключила Марина. — Соблюдайте диету, но при этом хорошо питайтесь, особенно чай полезен, даже крепкий, алкоголь исключен, кошек лучше не видеть, а главное, почитайте некоторые манускрипты о соотношении между вечностью и временем, я вам дам, это вас успокоит, это не то, что своему родному отцу зубы выбить, да еще учитывая, что он при этом в могиле…

Глубоковский зашевелился:

— Хватит, хватит, Марина. Ни-ни! — И он погрозил ей пальчиком.

Но Павел так был подавлен происшедшим, и авторитет Марины был так велик, что он не обиделся, а только краснел. В сущности, ему уже было стыдно за то, что он влип в такую историю. Провинился, одним словом.

Марина подошла к нему и нежно похлопала его по плечу:

— Вас будем беречь, но не вопреки судьбе или высшей силе. Но и вы, Павел, следите за собой. Если Тимофей Игнатьич появится и будет приглашать вас в лес по грибы или на рыбалку — ни в коем случае не соглашайтесь. Гоните его прочь…

— Лучше уж я сам приглашу этих мальчиков на рыбалку, — вдруг мрачно сказал из своего угла труп. — Им со мной будет веселее.

Все на минуту замолчали.

— Видишь, Павел, наш гость тоже вне времени, но не сверху, с Неба, где богоносная вечность, а снизу, из-под мира, это другая — мертвая Вечность, но Вечность, — тихо сказала Марина. Глубоковский опять зашевелился.

На Семена все, что случалось в этом мире, не производило никакого впечатления. Иногда уходящий в высшую трупность взгляд его останавливался на Марине — и тогда в его глазах зажигался маленький огонек недоумения, интереса и уважительности.

— Все это необыкновенно серьезно, — вставил вдруг Егор.

Павел все же не до конца обнажился, один момент по-прежнему мучил его, и он, к тому же под впечатлением мертвого взгляда Семена, вдруг направленного на него, почти закричал:

— А все же, Марина Дмитриевна, я никак не пойму: когда я увидел свою мать, она была уже беременна мной или нет? Был я там у нее в животе или нет, когда стоял и смотрел на нее? Помните, я же говорил, со мной что-то случилось тогда, неописуемо-невероятное, душа как будто ушла из меня, и я на секунды потерял сознание…

По лицу Марины прошла сардоническая, как показалось Павлу, улыбка, и она расхохоталась.

— Да, тут могло бы произойти нечто, — добавила она и замолчала.

Глубоковский незаметно дал ей знак выйти на кухню, и она вышла, якобы чтоб принести домашний пирог.

— Марина, умоляю тебя — не надо! — прошептал он ей почти в ухо. — Я знаю: ты скажешь наоборот: «обычного не надо». А я тебе скажу сейчас: «необычного не надо». Мальчики и так на грани. Знаешь, одно дело теории, другое — лицом к лицу. Нельзя их пугать. Я чувствую, что ты хочешь открыть им… Это твое… Не надо. Объясни им как можно проще, без переломов…

— Ну ладно, ладно, — Марина поправила волосы, — Бог с ними. Тише едешь — дальше будешь.

И они вернулись в гостиную, все-таки с пирогом. Труп зевнул и ушел.

— Ты меня прости, Марина, — сказал он ей в дверях, — мне пора в подвал. У меня там свое. Приходи ты ко мне почаще.

— Приду, обязательно приду, Семен, — чуть-чуть надрывным шепотом пробормотала Марина. — Ты у меня единственный такой.

И она закрыла за ним дверь.

— Ну, мальчики, — сказала Марина, вернувшись, — давайте сделаем первое, предварительное заключение. А потом план таков: по поводу ваших бед нас ждет, пусть встреча и будет недолгой, Юрий Николаевич Буранов. А потом — видно будет, — она непонятно, непостижимо почти, улыбнулась.

Мальчики замерли.

— Итак, — продолжила Марина, усаживаясь в кресло, — на самом деле все и серьезно, и не поддается полному объяснению, и крайне опасно. Чайку еще налить, Паша? — не удержалась она. И налила. — Ну так вот. Я имею в виду, конечно, не само прошлое, а встречи с самим собой в прошлом. У вас, Павлуша, не фантастическое тело, как у Кришны, чтоб так вот, запросто быть одновременно в разных пространствах и сознавать это. Вы человек смирный. Потому при такой встрече с самим собой могла произойти большая странность: трансфигурация реальности, онтологический взрыв, так сказать, по причине несовместимости явлений, с такими последствиями для вас, что боюсь даже сказать, что произошло бы в конечном итоге, в кого бы вы превратились… (В этот момент Корнеев хихикнул, и Павел ошарашенно на него взглянул, точно Егор его предал.) Успокою вас: к счастью, такие случаи, провалы, встречи с самим собой маловероятны, да и последствия могут быть неожиданно позитивны, но вы были, видимо, на грани или что-то в этом роде. Поэтому еще раз повторю: избегайте Безлунного.

Корнеев истерически захохотал. Марина продолжала:

— Вы попали в другую плоскость реальности, но ваше восприятие осталось прежним. Это весьма печально и опасно. Вы столкнулись с той очевидностью, что и прошлое, и настоящее, и будущее существуют одновременно, но, конечно, это так, не для вашего обычного восприятия, а для более высшего, другого, приближенного к вечному. Вечность и есть одновременность. В общем, влипли вы в историю, ничего не скажешь. К тому же, Павел, учтите, все это учение о времени — только одна из доктрин, объясняющая ваш случай. На самом деле, таких доктрин может быть несколько. Есть, наверное, и очень тонкие, поразительные. Пожалуй, именно их сочетание, сочетание парадоксов дает наибольшее приближение к реальности. И, к тому же, здесь явно есть элементы, неуловимые для нашего разума. И это естественно, и с этим надо смириться.

Марина заметила вдруг нервное состояние Егора. В то время как Паша оцепенел во время этой речи, Егор как-то встрепенулся, покраснел и что-то порывался сказать.

— Вот Егор упомянул о воплощении отражений того, что происходило в нашем мире. Тени прошлого тогда наливаются кровью и таинственно возвращаются на Землю из тонкого мира. — Она подмигнула Егору. — Наконец, не забудем об анормальных, чудовищных видениях, но совершенно необычных, которые имеют прямую связь с дневной реальностью, с ее вариантами, с прошлым и будущим…

Вдруг Корнеев вскочил и закричал, бредово и бессвязно:

— Хорошо, что ушел этот труп!.. А то мне было страшно… Но нет, нет, это не мой труп, не мой прошлый труп… Марина Дмитриевна, не пугайте нас! Я и так пуганый и ничего не боюсь! В детстве, когда мне было десять лет, учительница визжала мне: не смей верить в Бога, никакой бессмертной души нет, ты сгниешь, ты сгниешь, как и все… Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне попался тип, который учил меня верить в то, что я — вошь. Дескать, это освобождает от вечных проклятых вопросов, от достоевщины. И было время, когда я твердо верил, что я — разумная вошь, и наслаждался этим.

Его слушали не перебивая, а он бегал по комнате, все больше вокруг Марины.

— Вы, и ваш круг, общение с ним, открыли нам с Пашей невиданный мир, мы не просто поверили, а познали, что внутри нас бессмертное ядро, а этот мир — ничтожная часть неописуемой, невероятной реальности… Но бесконечность имеет и другую сторону: она ужасна, ужасна для нас, потому что мы привыкли к уюту… Но я ничего не боюсь… Я хочу знать свое будущее, я хочу встретить себя, будущего, может быть, какой я буду, пройдя невиданные космические циклы, и поцеловать себя, будущего! Мне на прошлое наплевать, я не хочу туда, куда попал Павел, я хочу видеть себя в будущем и будущее вообще, хотя бы человечества… Я не трупы хочу видеть, а богов!

Марина под конец так рассмеялась, что даже погладила себя по коленке.

— Экий вы неугомонный, право, Егорушка, — сказала она сквозь смех. — Смотрите, как Паша-то присмирел после путешествия в прошлое. Ну идите сюда, детишки мои, ко мне поближе, я вам кое-что нарисую. Такой простой рисунок, как в первом классе…

Павел и Егор подвинулись к ней.

— Ну вот, видите круг — на нем может быть неопределенное количество точек. Но для упрощения отметим три-четыре точки. Этот круг с центром — ваша душа, ваше истинное высшее Я, скрытое от людей в их обычном опыте. Точки — их может быть сколько угодно — частичные воплощения этой души, причем в совершенно разных условиях, в разных мирах; надеюсь, из наших теоретических занятий, — она кивнула головой в сторону Глубоковского, — вы поняли, что никаких повторений, бесконечных воплощений в одном и том же мире нет, реинкарнация в этом смысле — ошибка, популяризация, народный миф… Но речь сейчас не об этом. Для вашего высшего Я, для центра — никакого времени нет и никакого воплощения нет, эти трансвоплощения касаются только индивидуальной души, они могут быть последовательны, но с точки зрения высшего Я — они одновременны. Теперь подумайте, зачем одна точка будет искать другую точку, другое трансвоплощение, в иных условиях пространства и времени?.. Это невозможно, одна точка не найдет другую. Чтобы увидеть все точки, все свои бедствия и воплощения, надо вернуться в свой вечный центр, познать его, познать Себя метафизически, познать свое тождество с высшим, скрытым Я… Тогда для вас станет действительно очевидным ваше бессмертие, и если уж останется любопытство, то можно и узреть все свои бедовые и лихие путешествия по мирам. Иначе — абсурд… Корнеев, затаившись, пробормотал:

— Этот центр, в таком случае, весьма смахивает на Бога. Марина посмотрела на него и заметила чуть иронически:

— На Бога… Неважно, как называть вечность: Брахман, Абсолют, Бог, высшее Я — важно, что это и есть ваше собственное вечное Я… Сначала познайте себя, а потом называйте хоть вошью или Абсолютом — все равно. Истинная Реальность — выше человеческого определения.

— Похоже на адвайту-веданту, — вставил Павел.

— Ни на что это не похоже, а только на Самое Себя, — ответила Марина.

Корнеев между тем опять и совершенно неожиданно вспылил:

— Все это хорошо, но мне никогда не познать этот центр, не войти в него, пусть это и мое собственное высшее Я, — он опять забегал по комнате, как разумная собачонка. — Я пока еще не высшее Я, а просто Егор, — вдруг как-то истерично взвизгнул он и даже подпрыгнул. — И я хочу, чтобы Егор, Егор, «я» пусть и с маленькой буквы, увидел своих будущих Егоров, пусть это будут совсем другие существа, или человеки других космических циклов. Я понимаю: повторений нет, эта жизнь — уникальна… А потом, а потом, — Егор остановился посреди комнаты, посмотрел вокруг, как на волшебство и закричал: — Наконец, я хочу видеть свои прошлые трупы, встретиться с тем собой, который умер!.. Увидеть и поговорить с собой — мертвецом!!!

— Да успокойтесь, Егорушка, успокойтесь, — бросилась к нему Марина, подавая стопочку водки. — Что вы, право, так… Вот они — русские мальчики… Так и не терпится последние тайны разгадать… Да я и сама такая.

Егорушка посмотрел на стопочку и чуть не расплакался. А потом проговорил:

— Господи, когда кончится этот сон, когда я умру?

— Терпение, Егорушка, терпение, — ободрила его Марина. — Не все сразу. Не все коту масленица. Сначала поживите подольше… Вот так, — и она подала ему порцию водки прямо в руки. — Выпейте. Тут немного.

Егорушка выпил и повеселел.

— Ну, а теперь к Юрию Николаевичу, к Самому, — скомандовала Марина, — поймаем машину, и вперед! Нас ждут там!

Глава 7

Буранов был в центре небольшого круга людей, цель которых было изучение адвайты-веданты (адвайта-веданта, как и Веданта в целом — это не религия, это путь древнейшего традиционного метафизического знания, а не веры, это практическая и теоретическая метафизика. Ее конечная практическая цель — осуществление человеком реализации Абсолюта, реализации своего высшего Я или Освобождения) и практика на ее основе.

Надо сказать, что в Москве в 90-е годы было достаточно эзотерических кружков традиционного толка, включая и этот. Имя Рене Генона (великий метафизик XX века, показавший, что в основе всех мировых духовных традиций лежит единая Премудрость, раскрытая, однако, в разных религиях под разным углом зрения) становилось довольно популярным в Москве. Создавались также и некоторые обобщенные теоретические курсы, где изучался, например, Майстер Экхарт, апофатические христианские богословия, св. Палама, суфизм, буддийские и ведантийские традиционные учения. Но все преломлялось творчески и на основе своего личного опыта.

Глубоковский как раз читал один из таких курсов. Но многие шли в свои собственные невероятные измерения. Метафизика не просто изучалась, но и раскрывалась дальше, в своих еще невиданных доселе гранях. Не было полной фиксации на «старом». Традиция соблюдалась, но и была сильная тенденция к ее естественному продолжению, к иному раскрытию…

В квартире Буранова гостей поджидала Таня Самарова, небезызвестная подруга Марины. Она попросила у Юрия Николаевича разрешения представить ему попавшего в беду молодого человека, по имени Павел, который все-таки имел отношение к изучению метафизики. В общетуманных чертах Таня знала о ситуации, ибо Марина нашептала ей кое-что по телефону. Таню и ее мужа, художника Сергея, Юрий Николаевич хорошо знал по своему кружку.

По дороге Глубоковский сторонкой высказал некоторые свои тихие соображения Марине, по поводу того, как она себя вела с мальчиками. Марина возразила в ответ, что она все-таки включила в свои «объяснения» некоторые «успокаивающие таблетки», причем «нормальные», без всякой тенденции к иллюзорному умиротворению.

Глубоковский вдруг попросился домой, и его туда подбросили… Оставшиеся подъехали к цели и оказались около самой заурядной двухкомнатной квартиры недалеко от центра Москвы. Обставлена она была необычайно просто. Буранов не жил здесь, но нередко принимал приходящих к нему…

Дверь открыла Таня. Она была отрешенна и на мальчиков смотрела с некоторым сожалением.

Непонятно было, жалела ли она «прошлое», или Павла, попавшего в «прошлое».

Здесь все было иначе, чем у Марины. Таня провела гостей в комнату и усадила на жесткий диван. Марина села на стул рядом с мальчиками. Таня же оказалась чуть-чуть в стороне.

В комнату вошел человек — и в присутствии его мальчики замерли. Поразительны были его глаза, ни Егор, ни Павел никогда не видели таких глаз: их взгляд был направлен внутрь себя, как будто этот человек постоянно наблюдал что-то необычайное внутри себя, внутри своей души, и не мог или не хотел оторвать от этого созерцания своего взгляда. Впрочем, во внешнем мире он совершенно нормально ориентировался, но, видимо, этот мир был для Буранова всего лишь тенью. Центр находился в его сознании.

Человек прошел к столу, сел и взглянул на вошедших. В отличие от мальчиков, Марина, конечно, знала и встречала Буранова в разных кругах, но ее порадовало, кроме присутствия этого внутреннего взгляда, выражение бесконечного, совершенно уже вышечеловеческого милосердия в глазах, милосердия, которое распространялось абсолютно на всех. Несмотря на то, что мир для Буранова был как тень, милосердие все равно присутствовало парадоксальным образом. Но это не было эмоциональное или чувственное милосердие, выражение глаз при этом продолжало оставаться отрешенным и глубоким.

Обыкновенный, но тонкий человек, если бы вглядывался в эти глаза, мог бы получить срыв, хотя ничего зловещего в этом взгляде не было, как раз наоборот. Срыв мог произойти потому, что явно виделось наличие в нем иного сознания, чем просто человеческое. Оно всегда присутствовало в нем, без всяких усилий, как его естественное состояние.

— Павел, расскажите вы, что с вами произошло, — сказала Марина.

Павел, обретя вдруг какое-то нервное спокойствие, стал рассказывать. Иногда Марина перебивала его.

Лицо Буранова оставалось неизменным — все то же выражение бездонного внутреннего созерцания.

«Что этот человек может видеть такое в себе?» — подумал Егор.

Когда Павел закончил свою историю, воцарилось молчание, но ненадолго. Но оно действовало не менее, а более, чем слова: глядя на лицо Буранова, Корнеев вдруг стал забывать, зачем он сюда пришел.

— Ваша ошибка в том, что вы принимаете мир за реальность. Но реально только то, что неизменно и вечно, а не то, что меняется и разрушается. Реальность — это вы сами, точнее, ваше вечное бессмертное Я внутри вас, чистое Сознание и Бытие, по ту сторону всяких мыслей и объектов. Когда вы найдете в себе это, отождествите себя с этим Я, вы познаете, что вы бессмертны. Потому что на самом деле вы — и есть это вечное Я, а не тело, психика, ум и это, мелкое, временное Я, с кем обычно человек себя отождествляет. Вы на самом деле не Павел, или Егор, или Джон — а это чистое Я, вечно сознающее себя, самосветящееся. Какое тогда вам будет дело до прошлого, настоящего и будущего? Все это вторично, это ваши одежды, все это проходит, поток событий, пусть и принимающий иногда фантастические формы, чем это так уж отличается от потока сновидений? Вы пытаетесь понять вторичное, третьестепенное, которое имеет для вас самодовлеющее значение, между тем как оно — ничтожно. Вы мучаетесь, потому что пошли не в том направлении. Познайте исходное состояние, самого себя. Что для вас дороже — какое-то прошлое, или вы сами, ваше вечное Я? Чем это прошлое отличается от настоящего, которое также становится прошлым? Или вы не в состоянии выйти из этой игры? Но выйти можно, это дано человеку.

— Но ведь трудно осуществить эту реализацию вечного Я, — вдруг пробормотал, возражая, Егор.

Буранов посмотрел на него, и Егор увидел в самой субстанции его взгляда, в его свете, ответ: это возможно. Опять возникло молчание, большее, чем слова.

— Почему вас взволновал такой пустяк, как попадание в прошлое? — сказал Буранов, обращаясь к Павлу. — Я не говорю сейчас о характере и механизме того, что с вами случилось. Что произошло с вами в так называемой «действительности» — не имеет никакого значения. Вселенная причудлива, и здесь могут быть разные варианты. Вы ищете не там, где надо, надо — внутри себя, в центре, вокруг которого все эти тела, зародыши, оболочки, одежды, так сказать, события и так далее вращаются. На самом деле и пространство и время — все это состояния вашего Сознания, но необходимо выйти на такой уровень высшего Сознания, при котором это очевидно. Тогда станет понятно, что все, что происходит — по существу, внутри вас. Ищите свой Центр, свое вечное Я, тогда все остальные проблемы отпадут сами собой… Время и смерть станут тогда бессильны.

Паша тяжело вздохнул после этого. Марина рассмеялась.

— Видите, Юрий Николаевич, — сказала она, — он все понял, остается только одно маленькое «но»: как осуществить это именно Павлу, а не человеку вообще.

Егора снова и снова поражало постоянное присутствие непостижимого внутреннего созерцания, которое он видел в глазах Буранова, даже когда тот говорил, обращался к ним.

— Начните с того, — тихо сказал Буранов, — что откажитесь от отождествления себя со своим телом, это и умом, который вечно болтает… Теоретически вы знаете об этом, но я имею в виду осуществление… Постарайтесь хотя бы освобождаться от деспотизма мыслей, остановите их поток, чтобы проявилось, хотя бы на мгновение, Чистое Сознание, этот первый всплеск высшего Я, Чистое Сознание, которое осознает только Себя. Это уже будет первый важный шаг. Пусть даже на мгновение. Если зафиксируете на этом внимание — эти мгновения будут повторяться. Ваше бессмертное чистое Я дано вам, и оно вас тогда не покинет. Наконец, у нас ведь есть группа адвайта-ведантистов, вот та же Танечка, она вам расскажет.

Таня, сидящая в стороне, согласно кивнула головкой.

— Есть книги, на русском, например, — продолжал Буранов, — Рамана Махариши, величайшего индуса нашего века, там все очень ясно изложено, причем таким образом, что если вы будете понимать этот текст по-настоящему, он неизбежно будет раскрываться практически. В адвайте-веданте, в Веданте вообще, теория неотделима от практики. Конечно, нужно иметь данные, кто спорит, ведь, чтобы стать, например, поэтом, тоже нужно иметь данные. А если есть данные, некая изначальная основа, то, следовательно, будет и понимание, а дальше все зависит от воли к запредельному, которое на самом деле близко. От усилий и способности к концентрации. Без этого даже в человеческой практике ничего не получается… Только потом, если вечное Я раскроется полностью, это состояние станет естественным. Ведь речь идет о реальном состоянии сознания, которое в Индии называют Турией, четвертым состоянием, которое в обычной жизни человеку неизвестно. Это переход на другой уровень бытия, со всеми последствиями… Вселенная — ничто по сравнению с высшим Я, с Абсолютом, а это и есть ваше истинное Я.

Опять воцарилось молчание. Взгляд Буранова выражал не только отрешенность, но и необычайную внутреннюю духовную энергию, которая возникала как бы из пустоты, из «ничто» внутри него самого…

— Юрий Николаевич, — прервал молчание Егор, — фактически реализовать такое, означает быть Богом, или стать с ним единым, неотличимым от него, скажем помягче, или почти неотличимым…

— Бог, Абсолют, Брахма, в конце концов это только идеи в вас самих. Это только намеки. Реальность выше слов и идей. Когда вы погрузитесь в вечную непостижимую Реальность, все станет иным, какое значение имеет то, как люди, которые пока внизу, это называют? Все равно они имеют дело с тенью, с отблеском, а не с Абсолютной Реальностью. Важно то, что вы окажетесь на другом берегу, где Вечность, где Покой и движение, за пределами всех Вселенных, видимых и невидимых…

— Это так, — грустно заключил Павел. — Но чувствую, что ко мне это на сегодняшний день не имеет отношения. Кто, действительно, такое может осуществить за свой век, реализовать полное Освобождение при жизни?.. В наше время случай с Раманом Махариши — скорее исключение… Конечно, исключений бывает несколько…

— Это неправильный подход, — спокойно ответил Буранов. — И малое пребывание в своем центре, в Атмане, даже мгновение, или не постоянное, прерываемое на большое время, — даже это имеет реальное значение для судьбы человека. Такое неизбежно, пусть не за эту жизнь, пусть после смерти, приведет его рано или поздно к полному Освобождению. Притяжение своего высшего Я, своей истинной природы станет неодолимым. Само собой понятно, что такой опыт уникален, ничто с ним не может сравниться. Ищите не рай, не сотворенное, и тем более не оккультные силы, а то, что абсолютно вечно в Самом Себе. К счастью, это и есть ваше подлинное Я, ваша подлинная природа. Но такое надо реализовать, а не просто грезить о бессмертии души.

— А как же дьявол? — вдруг истерично выпалил Павел.

— Ну, это действительно вопрос вопросов, — улыбнулся Буранов. — Забудьте об этом гротескном персонаже раз и навсегда. Это не значит, что его нет, он есть, и на каком-то уровне от него надо уметь защищаться, и церковь это прекрасно делает, но, к сожалению, он все-таки почти стал полным хозяином здесь по причине отпавшего современного мира. Хотя я не исключаю, что и его тошнит от этого хозяйства, — рассмеялся Буранов. — Но как только вы входите в трансцендентную, чисто духовную сферу — там его нет и не может быть по определению, эта сфера — не место для падших духов, им закрыт туда доступ. И вам не от кого там будет защищаться. Перед одним атомом Чистого Сознания, перед бесконечной сферой высшего духовного Я, Атмана, все оккультные силы вместе взятые — как писк бессмысленной крысы. Там некого и нечего бояться. Может быть, вы боитесь Самого Себя? Своей бесконечности?

Танечка вдруг заликовала и осмелилась прервать, воспользовавшись паузой.

— Вот когда бесконечное входит в конечное и имеет руки и ноги, как мы, грешные, — тогда начинается испуг, приключения разные, полеты в прошлое, могилки, смешение всего и вся, истерики — все, что нас окружает, — хихикнула она.

— Таня, Таня, не шали, — заметила ей Марина, улыбаясь. Впрочем, Павлу и Егору было не до Тани. Слова Буранова вошли в них, однако до какой степени? Что будет дальше?

Но мелькнувшее ранее замечание о «причудливости» Вселенной совсем умилило Павла. Если у Вселенной есть склонность к причудам, то тогда его, Павла, внезапное появление в прошлом как-то становится на свое место. Еще, слава Богу, что не влип в какую-нибудь иную «причуду», более кошмарную.

Легко отделался, одним словом.

Павел даже взбодрился и повеселел.

Буранов взглянул на него:

— Не мешает вам и сходить в православную церковь, есть ведь очень понимающие, тонкие и образованные батюшки… Только не вздумайте идти в секты.

— Ну что вы, Юрий Николаевич, — смутился Павел, — до такого ни я, ни Егор никогда бы не докатились, даже в пьяном виде. Мы все-таки традиционалисты.

— Ну, ну, — улыбнулся Буранов. — Я пошутил. Встреча закончилась.

— Это — нормальность, — заявила Марина на улице, — что может быть более естественным, чем реализация бессмертия.

— Тут и возразить нечего, — вздохнула Таня.

— Он сам где-то похож на Рамана Махариши, только очень русский… И, видимо, все осуществил, или почти все, — добавил Егор.

Но Марина уже оповестила:

— А завтра утром — последний рывок: не к кому-нибудь, а к Орлову. За город. Надо расставить точки над «и», в том числе, имея в виду и ваше путешествие, Павел.

После этого они разъехались по домам.

Глава 8

Рано утром Таню разбудил звонок мужа из Сибири, куда он уехал подработать: волновался, как жизнь, как здоровье…

Спать после уже не захотелось, и она прикатила к Марине. У нее, Тани, вообще было какое-то внутреннее ощущение, что Марина всегда готова к встрече с ней.

— Не совершим ли мы безумие, если отвезем наших мальчиков к Орлову? — с ходу спросила она, войдя. — Павел ведь благодаря Буранову только-только пришел в себя…

— Ничего, пусть теперь придет в себя с другой стороны, — усмехнувшись, заметила Марина. — Ему сейчас полезны метафизические встряски, авось забудет о своей встрече почти что с самим собой или с собственным зародышем…

— Не надо так, Мариночка, — уютно сказала Таня, усаживаясь на диван. — Не пугай демонов. И согласись, как велик мой Учитель.

— Не он велик, а высшее Я. Между ними нет разницы, имею смелость так утверждать. Но я-то сама, я-то хороша…

— А в чем дело, Танюша? — спросила Марина, разливая кофе и указывая на тарелку с плюшками.

— А в том, что сама-то я плохая адвайто-ведантистка. Да, я переживала это состояние, это было мне дано, с юности…

— Ну еще бы, как же без высшего Я-то жить, — прихлебывая кофе, жалостливо добавила Марина…

— Ох, уж ты — пальчиком тебе надо погрозить, вот что… Разве можно шутить над Божественным, а, Марина?.. Что за век сейчас, беспредел даже в юморе…

— Ничего, ничего… Бог дышит где хочет… И юмор его не покоробит, — засмеялась Марина.

— Ладно, хватит. Так вот, я всегда теряла это состояние, не могла его долго удержать…

— Ну, знаешь, если б ты могла это постоянно удерживать, в вашей Индии, в Индии духа, в твою честь строили бы храмы как Шанкаре… Многого ты хочешь.

— Ой, Марина, ты замучила меня своей иронией… Я не Шанкара… И не об этом я говорю…

— А о чем же?

— А о том, что помимо этих прорывов, я подло люблю свое «это», временное Я, воплощение, свое тело в конце концов, ведь в нем тоже присутствует отраженная энергия высшего Я…

— Да знаю, знаю я тебя… Ты лучше своему мужу открой душу… Кому ты все это говоришь?.. Слишком, слишком ты нежной родилась, Танечка. Опасно это, конечно. Но я и люблю тебя поэтому. Потому что ты — мое прошлое.

— Правда, Марина?!. Значит, ты — мое будущее?!

— Ну, не обязательно. Может быть, Бог тебя милует. Пока ты — мое прошлое, и потому единственная настоящая подруга. Ничего, ничего, все будет хорошо здесь, если Россия продолжится…

Марина посмотрела на время:

— Через час нам идти. Они будут ждать нас на вокзале.

— Идти к Орлову? Знаешь, Марина, надежда у меня только на то, что он просто не заметит мальчиков.

…О том упомянутом Орлове Григории Дмитриевиче по тайне говорили разное и в разных кругах.

«Орлов наводит на меня непостижимый ужас», — сказал как-то Марине ее приятель, претендующий на духовидение.

«За всю свою жизнь не видел более доброго человека», — утверждал родной брат первого, тоже духовидец.

Иные высказывания были совершенно нелепы «Я умру, если еще раз его увижу», — высказался молодой, подающий надежды поэт.

Вообще говоря, никто не мог понять, кто он, хотя в его духовном влиянии на тех, кто с ним хоть чуть-чуть общался, не было сомнений. Но никто не мог осознать, в чем оно состояло. Оно было тотально ниоткуда, вне всякой школы и традиции, захватывающее, жуткое, и было непостижимо, из какого источника оно исходит. Некоторые быстро теряли веру в то, что Орлов — человек.

Относительно Буранова, каким бы ошеломляюще высоким не был бы его дух, было, по крайней мере, ясно, откуда все это идет, из каких глубин и тысячелетий. Здесь же не было и тени каких-либо аналогий…

Саму Таню поразил до какого-то огня внутри ее сознания один случай. Марина привела ее к Орлову, за город. На его участке была потаенная деревенская банька с низеньким потолком, приспособленная для сугубых разговоров или молчания. Втроем они сидели там у маленького окошечка вечером со свечкой. И в конце странной беседы Орлов сказал:

— Запоминайте, есть такой уровень, по сравнению с которым все, что когда-то было известно человечеству из сферы метафизики, религий, философии высшей мудрости, включая самые глубинные мистические озарения — все это в лучшем случае невинный детский лепет, первые шаги обучения в детском саду, ибо более не вместят… Но об этом уровне мы пока помолчим.

Тане после этого стало жутко, ибо в ее воображении пронеслось нечто настолько непредставимое, от чего мир и душа, ум человеческий превратятся в безотрадную куколку…

Когда она по нервозности пересказала эту речь одному молодому человеку, из кругов Глубоковского, тот, покраснев, процедил: «Убить его надо… Убить…»

Но Таня заметила, что Марине нравились такие глубины. Да и Орлов ее выделял своей жутью. Таня сама порой ужасалась своей подруге, но и тянулась к ней.

В действительности, Марина, возможно, была единственный человек, в душе которого жила какая-то тайная близость к Орлову. Большинство же людей он чаще всего непроизвольно вводил в состояние космического ступора и ошаления.

Неудивительно, что после «беседы» в баньке Таня, уединившись с Мариной в ее квартире, истерически потребовала:

— Марина, ты, ты — моя подруга, я — твое прошлое… скажи же, скажи своему прошлому — кто он? Кто он? Ну скажи до глубин, что ты думаешь?

И Марина ответила:

— Я думаю, что, во-первых, его человеческий вид — только оболочка. Это очевидно. Но он и не существо. Он — некий мистический туннель, по которому проходит абсолютно запредельное. Это не человек, не монстр, не демон, конечно, оставим эти глупости для профанов… не ангел, не аватар, а некая глыба запредельного, то, что еще никогда не входило в мир. Никто не знает, кто его, извини, родители, я даже думаю, что он вошел сюда каким-то иным способом. Просто появился и все. Он — манифестация того, что не может быть. Люди, которые достаточно общаются с ним — сами трансформируются…

…Вот к такому-то «человеку» и собрались они сейчас. На вокзале их ждал один Павел. Егор не приехал.

Электричка несла их в глубь России. Проходили невыразимые по своей глубинной сути поля и леса, бесконечность входила в сердце, маленькие домики поражали своим уютом и заброшенностью, от пространства веяло тихим и молчаливым торжеством непостижимого. Таня не могла долго смотреть на это: на глаза наворачивались слезы… Марина знала об этом и пожимала ее руку так, как будто Таня уже не была ее прошлым…

— Я бы хотела, чтобы моя душа хотя бы на минуту стала этим пространством, — прошептала Таня. — Можно сойти с ума от такого непонятного, мистического счастья, видя это.

Марина кивнула головой и ответила:

— Но Россия в целом в состоянии дать гораздо больше, чем человек может вместить. И любовь к ней, наша любовь, может привести к взрыву… духовному взрыву…

Павел молчал: он еще далеко не совсем вышел из своего состояния, хотя после посещения Буранова ему стало легче…

Глава 9

Первое, что почувствовал Павел, когда они вошли в садик перед скромным одноэтажным домиком Орлова, была ясно выраженная определенность: на этот раз он попал не в прошлое, а на тот свет.

Перед домиком, под размашистым деревом, расположился стол, за которым сидели четверо человек. Но одно место — самое центральное — занимало большое кресло, совершенно пустое. На нем никто не сидел, но все взоры были прикованы именно к нему. Женщина в черном платке, вида абсолютно интеллигентного, но в то же время простого, что-то бормотала, обращаясь к жуткому месту. Рядом сидел лохматый полуголый человек, фантастического вида, он не то подпевал ее разговору, не то просто подвывал. С другой стороны сидела совершенно уже полузагробная старушка, но очень живая: она что-то быстро записывала, прислушиваясь к разговору с пустым креслом. Четвертый, уже пожилой мужичок, явно и странно прыгал вокруг стола.

На вошедших они сначала не обратили никакого внимания.

Павел прислушался:

— Спиридон у нас не летун, Григорий Дмитриевич, не летун, — почти кричала в пустое кресло женщина в платке. — Он еще летать не может. Он бегает. Бегает не от мира сего, а от себя самого. Потому что Спиридон у нас — мудрый.

Лохматый около нее дико завыл при слове «мудрый». Сам Спиридон — он оказался тем, который прыгал, — не прислушался к этому слову: он неистово прыгал и молчал.

Записывающая толстая старушка блаженно улыбалась в ответ.

К ней и обратилась Марина:

— Григорий Дмитриевич где?

— Как где? — пролепетала толстая старушка. — Вот он, — и она указала на пустое место. — А мы вокруг него, как дети.

— Но там пусто, — смиренно сказала Марина.

— Конечно, пусто, — ответила старушка. — Что у нас, вы думаете, глаз нет, мы не видим, что ли? Но с самим Григорием Дмитриевичем, когда он в теле, мы и не осмеливаемся говорить. Мы молчим при ем обыкновенно.

— И что? — спросила Таня.

— И что? А когда он пустой, без тела, мы с ним и беседуем. Сам Григорий Дмитриевич вышел, скоро придет, а мы пока с его пустотой разговариваем.

— Ах, вы буддисты мои дорогие, — усмехнулась Марина. — Давайте знакомиться. Нам тоже охота с пустотой пообщаться.

— Улита Петровна, — скромно заметила старушка.

Тот, кто выл, звался Колей. Марина вспомнила свой подвал — но Коля выл по-другому. Разговорчивая женщина оказалась Анфисой.

А Вдали уже появился он, Гриша Орлов. Был он довольно мощным, рослым, лет как будто бы сорок, но среди такого тела выделялось огромное — по внутреннему ощущению — лицо, и на нем глаза — несоразмерные и совершенно, казалось, не связанные духовно и жизненно ни с этим лицом, ни со Вселенной вообще.

Внешне взгляд был непонятно ошалелый, но внутренний мир глаз был, наоборот, неподвижно-глубок, с мерцающими огоньками. На голове пролысина, и обнажившийся череп был в чем-то бездонно неестественен.

— Одни глаза его с ума сводят, — пробормотала Улита Петровна. — Как же нам с ним при нем разговаривать!

Орлов молча сел в кресло.

«И определить его невозможно. Нету для него метафизических понятий», — подумала Таня.

Спиридон перестал прыгать, и все как-то смирились.

— Мы все записали, о чем мы с вами разговаривали в ваше отсутствие, Григорий Дмитриевич, — как-то по-деловому, вполне рационально вдруг сказала Анфиса, которая и вела разговор с пустым креслом.

Орлов молча кивнул головой.

Таня не всегда могла выдерживать его взгляд: что-то в ней разрушалось от него. Все же пришедшие поздоровались с ним.

— Помогите нам, Григорий Митрич! — провыл Коля.

— Если я тебе помогу, — помрешь, — отдаленно ответил Орлов.

Коля сразу повеселел и забыл подвывать.

— Он вас любит, Григорий Дмитриевич, — умиленно прошипел переставший прыгать Спиридон. — Хоть робеет, но любит.

— Я любить меня никому не запрещаю, — холодно ответил Орлов. — А ты все балуешься, Спиридон? Летун эдакий?

— Какое, Григорий Дмитриевич, — сам оробел Спиридон. — Ничего у меня пока не выходит.

Он даже пошатнулся, задел стол, отчего качнулся бачок квасу на нем.

Выражение лица Орлова все время менялось на поверхности: то он было насмешливым, то жутким, то серьезным, то ошалелым — но все эти выражения не имели никакой связи с его внутренним состоянием. Там были бездонность, глубина и огоньки — если смотреть, конечно, только человеческим, земным взглядом.

— А ты меня любишь, Марина? — вдруг спросил Орлов, резко и безотносительно, даже не глядя в ее сторону.

— Кого — «тебя»? Кого? Кто ты? — Марина выговорила все это быстро и тоже резко.

Спиридон — то ли от страха, то ли от неожиданности — соскочил со стула и упал. Но взгляд снизу был острый, направленный на Марину.

— Хорошо сказала девочка, хорошо, — также отсутствующе ответил Орлов.

— Мы виделись последний раз… — выпалила Таня.

— Во сне, — поправил ее Орлов.

— Григорий Дмитриевич! — внезапно вмешался, покраснев, Павел, который после первого шока (дескать, попал на тот свет) стал приходить в себя. — Все, что здесь происходит — очень напоминает надругательство над разумом человеческим. Это замечательно, давно пора! Эта, своего рода, инициация.

— Ну есть над чем подсмеиваться, — возразил Орлов и даже улыбнулся, но улыбка его была, как на луне. — Разум, ну и что? Это то же самое, что надругаться над мышью. Бог с вами, молодой человек. Гораздо жутче надо смотреть. Вот Марина это знает…

— Мы к вам по делу, Григорий Дмитриевич, — заметила Марина.

— Думаю, что да. — Орлов наклонил голову. Глаза его, большие, ошалело-потусторонние, смотрели в никуда. — Тогда, Спиридон, вставай с земли, собирай своих, завтра продолжим. Страх перед пустотой опять прогонять будем… А мы пойдем в горницу.

Прежние гости послушно исчезли, а новые, Марина с Таней и Павлом, пошли в горницу.

Выл ветер, но очень осторожно, боязливо; облака на тускнеющем небе неслись быстро, образуя какие-то фантастические лица и фигуры на небе, которые тем не менее быстро распадались.

Но, когда вошли в горницу, стало уютней. На столе квас, хлеб, яблоки. Забывая о безумии, гости расселись, как бы вокруг Орлова.

— Кваском-то угощайтесь, обидите, — скромно сказал Григорий Дмитриевич.

Марина хихикнула. Налили все с удовольствием. Квас пили словно какое-то небесное пиво, чуть ли не как амброзию, но немного протухшую к концу времен.

— Что вы с ними все-таки делаете, Григорий Дмитриевич, с этими милыми людьми, которых вы только что видели? — спросила покрасневшая от мыслей Таня.

— Да вреда им никакого, — добродушно ответил Орлов. — Я их просто трансформирую на время. И восприятие, конечно, тоже. Посидят они пред пустым креслом или еще как — и другими становятся. Но когда домой возвращаются — почти как все становятся. Они у меня тихие, работящие, все это им идет на пользу.

— Зачем? — коротко вырвалось у Марины.

— Да отдых это, Марина, отдых. А у них-то, во время этих трансформаций, стены этой пещеры, люди Вселенной ее называют, что ли, да?., расшатываются: то смерть свою высшую увидят, то небывалый мир, то спляшут… Это ли не на пользу — чтоб не протухали и не думали о себе много. Чтоб расшатались чуток, живей стали. И для смерти ихней и для жизни — это хорошо. Они сами лезут ко мне: быть хотят немного иными. А мне что — я могу в этом помочь. Это не вредно даже для кошек. Но они и в обычной смерти и жизни от этого веселей становятся. Такая уж у них всех натура. Один Спиридон иногда отбивается: бегун он. Бегает по всей Рассее, от одной загадки к другой. А загадки на каждом шагу. Милые они детки, это правда, Тань.

— Григорий Дмитриевич, вы вот сказали, что видели меня во сне, — опять раскраснелась Таня.

— Да я пошутил, Танюша, пошутил. Не во сне я тебя видел, а наяву, в действительности, но в далеком мире, таком далеком, в смысле пространств и времен, что и сказать я тебе не решаюсь: испугаешься еще… А я пугать не люблю, хотя люди меня пугаются, но я от страха этого лечу. Ты и сейчас там, Таня, а по человечьему раскладу и пониманию — только еще будешь там. Но не скоро, ох, не скоро, Танюша…

— Да… а где же? — нелепо пробормотала Таня.

— А, Танюша, голосок твой задрожал, — хмуро прохрипел Орлов. Глаза его огромные слегка улыбнулись. Он посмотрел отвлеченно на нее. — Вот ты какая здесь. А там ты будешь совсем другая. Другая, дочка, другая. Ты даже и вообразить сейчас не сможешь, какая ты будешь. Воображение рухнет, и не представишь. Вот так, — добродушно закончил он.

Таня смутилась не то от страха, не то от радости.

— Не бойся, не бойсь. Ты же бессмертная, чего тебе бояться. Не утка ведь… Пей, квасок-то, пей.

— Что в нас вечно, ее Юрий Николаевич учит, — улыбнулась Марина, разряжая ситуацию. — И меня когда-то кто-то учил…

— О, Буранов — это настоящее, — развел руками Орлов и выпил кваску. — Правильно учит. Как же без вечного. Срам один жить без Абсолюта. В пылинку превратишься, черти, и те засмеют, — чуть даже с жалостливой интонацией, но не без потусторонней иронии проговорил Орлов.

— Мы не раз Буранова спрашивали о вас, Григорий Дмитриевич, — сказала Марина. — Но на этот вопрос он все время молчит.

— Хорошо молчит, хорошо, — ответил Орлов. — Недаром говорят, что слово — серебро, а молчание — золото. — Человеческие выражения на его лице мелькали и исчезали, как тени.

— А о чем же вы говорили со мной там, то есть бог знает где? — собралась с духом Таня. — Если можно так выразиться…

Орлов остолбенело и серьезно на нее посмотрел.

— Но это же передать невозможно! Вы что, Таня? Там все иное. Не мечтайте о том, что вы говорили там. Для вас же лучше будет…

Танечка даже глотнула слюнку:

— Я чувствую, что вы говорите правду, истину. Так вот какая я буду… Непостижимая себе…

— Обычная история, — поддакнул Орлов. — И не пытайтесь проникнуть. Не дай бог… Кстати, могу вас поздравить: вы дали мне там один очень полезный совет… Я им непременно воспользуюсь… Когда меня здесь не будет.

У бедной Тани даже появились слезы на глазах, но волосы, казалось, чуть-чуть встали дыбом.

— Таня, не переживай из-за непостижимости себя… Не переживай, — быстро проговорила Марина и сжала ее нежную ручку.

Павел обалдело молчал, думая. Квас не пил.

— О, я порезался тут, — вдруг сказал Орлов и показал руку, из которой небольшой струйкой текла кровь. — За гвоздь задел. Ничего.

Таня была потрясена этим не меньше, чем намеком о себе, «будущей»: как, у Орлова есть кровь, и она течет?! Она с диким недоумением посмотрела на руку и потом на лицо Орлова. Марина расхохоталась. Орлов улыбнулся. Кровь перестала течь. Павел по-прежнему цепенел.

— А мы совсем забыли нашего юного друга, — обратился Орлов к своим гостям. — Чую я, вы из-за него ко мне приехали? Что случилось?

Павел взял себя в руки и все подробно рассказал. Орлов расхохотался так, что еле удержался на стуле. И, наверное, минут пять потом хохотал, не унимаясь.

— Вот угораздило вас, беднягу, в этакую ловушечку, молодой человек, — наконец выговорил он. — Извините, в связи с этим я вспомнил один эпизод из моей одной очень отдаленной жизни… Весьма тайно-забавный… Со значением… Потому и хохотал так долго.

— Мне было не до смеха, — вставил Павел. Орлов немного поостыл.

— Дети вы, дети, — сказал он, опять отпив кваску.

— Ну ладно, — он махнул рукой в сторону Павла. — Что вы переживаете: вы же остались живы и вернулись. Если б застряли, было бы хуже.

— Я не могу понять! — вдруг закричал Павел. — Как может сохраняться прошлое не в виде проекции, тени, а в живом физическом виде?!! Как это может быть?!! Моя мать умерла, и, значит, в то же время она осталась жива, пусть и в прошлом? Она живая и мертвая одновременно? Или это не она, а кто-то другой в ее теле!! У меня ум раскалывается, я не могу жить так больше!

Павел даже стал топать ногами, сидя.

Орлов отрезал ему черного хлебца, намазал маслом, посыпал солью и сказал:

— Съеште. Вкусно. По-деревенски. — Павел ел.

— Удивляюсь я людям, — развел руками Орлов. — Ну так, слушайте. Здесь и понимать нечего. Это просто реальность, относительная, конечно, как и все в этом мире полуиллюзий, — но бывает, и все. Это надо принимать как есть. Вы же пытаетесь объяснить то, что по принципу вне человеческого разума, вне понятий и концепций, вы пытаетесь объяснить то, что объяснить полностью на таком детском уровне невозможно. Отсюда и ощущение краха… Конечно, можно и по этому поводу легко воссоздать какое-нибудь приличное объяснение, но к действительности это будет иметь весьма вялое отношение. То, что вы увидели — просто есть, и все. Понимать такое — то же самое, что топором рисовать китайские миниатюры… плюньте вы на свои ум, тоже мне сокровище, это просто маленькое приспособленьице. Забудьте об уме. Есть ведь такое помимо вашего ума… огого-го-го! — и Орлов даже как-то дико произнес это «ого-гого!», так что Павел испугался.

— Мне и говорить на языке ума тошно, — добавил Орлов. — Но уж ради вас…

— Вспомните, наконец, моих гостей, — продолжал он, — сегодняшних. Увидев меня, пусть в виде пустоты, они пляшут, иногда рвут на себе волосы, прыгают, древние былины поют — никому не известные, кстати, включая и их самих, естественно… Почему они так? Да если бы они это пытались понять или объяснить, я бы их прогнал. Они именно и не пытаются понять, но, увидев мою пустоту, прыгают, вопят, ползают, открывают в себе свои миры… Вам прыгать не надо, но ум свой не тревожьте зря.

Павел вдруг просветлел.

— Он согласен, — добавила Марина.

— А дьявола-то вы… как?! — вдруг выпалил Павел.

— Опять за свое, — удивился Орлов. — Неужели не надоело?.. Да знаю я его, знаю. Ну и что?.. Как его не знать, когда он везде… Князь мира сего… Один даже вот тут, на вашем, Павел, стуле сидел, условно говоря. Быстро сбежал. Они меня боятся. Не выносят, — задумчиво, и даже с огорчением, заключил Орлов. — Власть у них маленькая, Павлуша, как у слонов в джунглях. В своей сфере они сильны, даже очень. Но вне отведенного им региона — они ничто. Нашли кого бояться, никаких подлунных бездн у них нет. Люди и то — выше, интересней бывают по своей скрытой природе. Драчливы они к тому же, с неземными комплексами, и вообще, на мой взгляд, смешные существа. Метафизически, может быть, негодяи, не спорю… Хотя и их понять можно. Но вы меня отвлекаете всякой ерундой… Из-за вас, Павел, в какой-то быт уйдешь. Вы еще русалок вспомните…

Марина с каким-то совершенно потусторонним нетерпением перебила его:

— Григорий Дмитриевич, вы вот спросили, люблю ли я вас?! Как это можно понять?

Гриша медленно повернул свою почти бычью по огромности голову к ней и проговорил, вздохнув:

— Ну, наконец-то! Вот это уже серьезный разговор. Так вот, послушайте, Марина. Если бы вы сказали, что любите, это означало бы, что вы принимаете меня не за то, кто я есть. Это было бы очень печально, потому что еще означало бы, что я ошибался в вас. К счастью, вы так не ответили… Меня нельзя любить, Марина, потому что любить можно только то, что относится к бытию, к жизни, проще говоря, к тому, что существует. А я, Марина, далеко, далеко ушел от всего этого, от всего, что есть, хотя как будто я тут… Ты вот, Таня, — Орлов взглянул на Самарову, — себя любишь, я имею в виду, твое высшее Я, вечное Я, ибо Бытие в нем… Да, да, ты любишь Себя, и ваш Буранов этому учит, и хочешь к Себе прийти… А я, Таня, ушел от Себя, далеко, далеко… Меня нет, кого же тогда любить?

Орлов встал и, медленно подойдя к Марине, положил ей руку на плечо.

— И ты, Марина, любишь Себя, но совсем по-иному, конечно, совсем по-иному. Например, страшную черную точку внутри себя — ведь любишь?.. А я, Марина, от Себя далеко ушел, а ты все-таки к Себе идешь, пусть и к жуткой. Но я, Марина, не у Себя, далеко, далеко, и никаким языком этого не выразишь.

И он отошел от Марины.

У нее вдруг побежали слезы — внезапные, живые.

— Я знаю, знаю, — сказала она, — и как же?

— Ко мне нельзя испытывать, — холодно ответил он, — любовь или ненависть и так далее, все человеческое… Ко мне можно испытывать нечто иное… — по его лицу прошла молния… но чего? Другого сознания, духовного огня, света, тьмы — было непонятно.

Марина вдруг встала.

— К вам можно испытывать тоску. Запредельную тоску.

— Это уже ближе к истине, — усмехнулся Орлов. Не обо мне тосковать, конечно, а я могу вызывать некую притягивающую, запредельную тоску? Так тебя понимать?

Марина кивнула головой.

— Да. Вы, кстати, Марина, при мне становитесь еще более дальней. Смотрите, не потеряйтесь.

Марина опять села на стул в какой-то растерянности, точно не знала, что с собой делать.

— Вы ушли от своего вечного Я, — тихо сказала она, — от Абсолютной Реальности в какую-то иную бесконечность…

— Что вы, плачете, Марина? — спокойно спросил Орлов. — Вот уж не ожидал от вас. Нельзя же в конце концов так реагировать на то, что лежит за пределом мира людей. Вы это сами отлично знаете… Как велика все-таки слабость у человеков. Как они слабы… Надо же… И все потому, что считают себя смертными, — искренне удивился Орлов. — Ну, Таня, понятно, она сверхнежная, но и она, кажется, пока не плачет… а вы-то что?.. Значит, и вы немного… что-то осталось, Марина… да?.. от прошлого, от человеческого?.. Что ж, бывает, бывает…

И он с неуклюжей симпатией, видимо, с трудом заставляя себя проявлять «человеческое», подошел и слегка похлопал Марину по руке.

Потом медленно сел в свое кресло.

— Значит, все-таки жизнь, существование? Да?.. Ну вот посмотрите все трое, и вы, Павел, очнитесь, взгляните на эту пустую тарелочку посередине стола… Так… А что вы теперь видите?

Сначала в пространство вошло что-то незнаемое, а далее… все оцепенели от ужаса.

— Правильно. Голову. Пока овечью. Отрезанную. В крови. Браво!.. Ну что, жалеете?!. Глазки у овечки беспомощно прикрыты…

Безмолвие было ответом.

— Можно ее поджарить… Видите ее?.. А теперь видите?.. Нет! Окровавленная голова исчезла. Так и этот мир. Он есть, и его нет.

— Да-а-а, — наконец медленно протянула Таня, покрытая поˆтом.

— А что? Чувствуете себя неловко? Вот следы крови остались на скатерти… Но это же сущая ерунда, Танечка… В древности, так сказать, квалифицированные младенцы знали, когда это вызывается. Я же не сотворил эту голову из воздуха… Но и ваше сознание в этом участвует. Вы тоже в некотором роде адепты… Кстати, даже когда вы спите — никакого мира для вас нет. Он исчез, пока вы не проснетесь.

Орлов взглянул на Таню.

— Значит, головка больно жалкая была… отрезанная… Это потому, что в вас жалость есть…

— Но вы нас не жалеете, Григорий Дмитриевич! — выпалил Павел.

— Нет, это неправда. Жесткость сейчас стала гораздо более человеческой чертой, чем жалость, но все это ниже моего восприятия… А я вас, кстати, жалею, хотя мне это не очень свойственно. Но что делать, — добродушно вздохнул Орлов, — с кем поведешься, от того и наберешься… Я, например, легко мог бы вам продемонстрировать иную картину… И отрезанную человеческую голову… Взаправдашнюю, но из так называемого прошлого… Ну, к примеру, XVI век, и головка-то из предков, родственников, так сказать, ваших… Называть кого — не буду, не буду… Но главное — головка-то женская, красивая, казненная, причем по ошибке, невинная, значит, особа была, молоденькая… После отпадения голова еще шептала что-то… минуты две-три… в корзине… одна. Мы вот и расшифровывали бы ее шепот. Это бывает… Палачи рассказывают, что иной раз целые корзины голов шепчут… Не все плачут, иные ругаются, или о первой любви шепчут. Крепитесь, крепитесь, друзья… Показать? — В ответ — замогильная тишина.

— Можно увидеть и нечто гораздо более худшее… Но я вижу, вы и так расстроены. И к тому же, по большому счету, зачем вам этот театр времен, я — не маг, не волшебник, мне самому это противно…

Орлов добродушно поморщился.

— И вас травмировать к тому же не хочу. Моя цель была самая детская, воспитательная: показать вам мир, сущее, так сказать, в его голом виде, чтобы вы хоть немного набрались потом мужества, хотя бы поняли лицом к лицу, что вам мужество необходимо, до тех пор, пока вы не выберетесь из этого круговорота… Может, посмотрим все-таки головку-то в крови, нежную, невинную, молодую, женскую, что-то шепчущую там, в корзине, скорее всего молитву?.. Нет, нет, и не просите, не надо, хватит с вас овечьей головы… Та хоть не шепчет… Покорная… Но элементарного мужества надо набираться… а, интеллигенция? — Орлов посмотрел на Павла. — Иначе трудно будет: головки женские — это ведь пустяки по сравнению с тем, что может быть…

— Простите меня, Григорий Дмитриевич, — нелепо сказал Павел.

— Ничего, ничего, вы же у нас маленький пока. А вот перед Мариной и даже где-то Таней я извинюсь за свои слова. Я имел в виду только физическое мужество, и оно сейчас необходимо. А духовного мужества у Марины той же, слишком даже много, я бы сказал, а это в конечном счете несравнимо важней и действенней, но иногда опасней… А теперь сеанс закончен. Будет что вспомнить. Может, пивка выпьем?.. У меня есть домашнее. По древнему способу приготовленное, наше родное, российское, одна старушка мне сотворяет такое…

Все как-то молча, но с удовольствием согласились. Быстро накрыли на стол, кровь овечки смыли («в тот мир пролилась, что ли», — подумал Павел), появилось пиво в деревенских кувшинах… Выпили… Понемногу тишина рассеялась.

К Танечке первой вернулся земной разум.

— Скажите, Григорий Митрич, — начала она, отпивая душистое пивко, — суету мира сего вы нам показали убедительно. Наглядно. И его бытие тоже. Но ведь есть вечное нетварное Я внутри нас. И вы тоже от него ушли… Может быть, и это вы нам объясните, в таких же ярких красках, так же впечатляюще? С телом понятно, а что с ним, с этим нетварным светом?

Орлов расхохотался.

— Много хотите, Танечка… Если серьезно, — его лицо вдруг стало совершенно отрешенным, — то вот здесь наши коммуникации обрываются, телефон не работает… Забудьте… Язык, понятия здесь беспомощны, бездна недоступна, и полна она не звездами, а непроницаемой тьмой… Это насчет так называемого «ухода» от вечного Я и Света.

— Но мы ведь, наоборот, именно это Вечное и хотим реализовать. Вершина мировой духовной традиции… — ответила Таня.

На лице Орлова проявилось какое-то малозаметное усилие, словно он вернулся памятью к чему-то безумно отдаленному.

— Конечно, Таня… — усмехнулся он. — Так и надо… Вы стремитесь… Похвально. Без вечного Я вообще не о чем говорить, люди ведь не мыши все-таки.

Таня согласилась.

— Да и мир этот презирать надо в меру, есть в нем особые, скрытые аспекты, ой-ей-ей! — Орлов расхохотался, — так что давайте выпьем за эти неведомые аспекты…

…Они мчались обратно, в Москву, родной железной тропой, направление было на Ярославский вокзал.

Тьма за окном — там, в пространствах — была необыкновенно живая, она точно обнимала человека, и давала ему рождение, прорыв… В самом вагоне, кроме них, было очень мало народу, в дальнем углу только тихонько пели народную песню. Песня была какой-то сумасшедшей красоты.

Глава 10

Павлушу все эти походы к таинственным и великим интеллектуально, и даже духовно, успокоили, но внутри все равно сидел нехороший, подозрительный, точно с двумя головками, червь. Не наш этот червь был, а, скорее, потусторонний. Поэтому порой, когда находило, Павлуша внезапно для окружающих срывался. То старушку, пенсионерку одинокую, в троллейбусе в щечку поцелует: мол, молодая еще, нам время нипочем, с его бегом. То, наоборот, на какого-нибудь ребеночка годовалого в колясочке так кинет взглядом, что тот уйдет в себя…

Но все-таки сдвинул его со спокойствия не старушка, не младенец, а звонок Безлунного.

— Нехорошо, Паша, успокаиваться, нехорошо, — задребезжал в трубке старчески-надрывный голос Безлунного. — Одни только покойники успокаиваются, а ты у меня вон какой прыткий: боле чем на четверть столетия назад забежал. То ли еще будет…

Павел рявкнул и повесил трубку. Но уже водоворот мыслей захватил его.

Три мысли особенно назойливо выплывали из этого водоворота: о Вере, о сыночке и о родителях.

Перед родителями он чувствовал себя виноватым: зачем, хоть и не разобрался, выбил зубы папаше, да к тому же еще до своего появления на свет. Отец тогда, наверное, все-таки почувствовал что-то неладное, возможно, это заело его, оттого и скончался рано.

«О сыне ничего не знаю, — думал Павел, — но если встречу — поклонюсь, просто от нервов или от безумия. Верочка — тоже в могиле. Как и где искать? С другой стороны, все, что было, что прошло, по-прежнему вертится на каком-то своем уровне, пока высшие силы не смахнут эту Вселенную вместе с ее бредом. Так почему же опять не заглянуть туда, в прошлое, встретить Веру, поцеловать в щечку, объясниться, как и что, предупредить, чтоб не хворала. Да и папаше неплохо было бы принести извинения. Только поверит ли, если явлюсь?»

Тут как раз опять звякнул Безлунный: по-стариковски беспокоился о своем подопечном. Павлуша, к тому же хлебнувший с горя стакана полтора водки, попросился назад. Безлунный долго хохотал, словно лопнувший бегемот.

— Ах, какие вы сладкие у меня, — бормотал он сквозь смех. — Но ведь такие нарушения Божественной гармонии случаются не часто, даже в наше время, дорогуша… Не я ведь нарушитель-то. Я только знаю, направляю вас, недоумков, — туда, в дыру… Терпение, потерпите чуток, молодой человек…

— Старик, ты лучше, чем звонить, пришел бы ко мне, попили бы чайку… с вареньем…

И Павел опять повесил трубку. Втайне-то он вовсе не хотел туда, в дыру, боялся, но главная причина страха была не в том, например, что не возвратишься, нет, он до судорог страшился встретиться в прошлом с самим собой, лицом к лицу. И, хотя гипотеза о Высшей Душе, как о Боге (или, на худой конец, Его подобии) могла бы примирить с чем угодно, но Павел, во-первых, почему-то не совсем верил в такую мощь собственной души, во-вторых, чувствовал, что в любом объяснении «такого» феномена всегда может быть что-то не то, и потому порой он думал только об одном: бежать. Бежать и от прошлого, и от настоящего! Почему-то иногда, но с опаской, хотелось бежать в будущее, потому что там можно было бы окончательно пропасть, но в эдаком, высшем смысле. И, наконец, удовлетворить возрастающее тупое любопытство: что будет со всей этой планетной и ее тревожными, нередко убивающими друг друга, обитателями?

Егорушка, посещая друга, журил его за все это, за слабость человеческую, грозился опять насторожить Марину. Но сам плакал, пил и утверждал, что, наоборот, не боится встретиться с собой физически, никакого взрыва и распада единства-де не будет, невозможно и сумасшествие, потому что они подготовлены, но хочет он видеть себя не в прошлом, а именно в будущем. И скорее, даже в совсем далеком будущем, перед концом всех времен и начал, но еще в виде существа… увидеть, подмигнуть, хлопнуть по брюшку и спросить: как дела? гибнем? не получается? Если да, может, сбежишь к нам, в двадцать первый век, вместе гулять будем, как безумные, все разнесем… Так говорил Егорушка…

Павлик щурил глаза, улыбался и лез целоваться с пьяным другом. Но свое не оставлял. Говорил, что все-таки нырнет, спасет Веру, и получится другой вариант того, что прошло и неизменно. Подшутить надо над этими высшими законодателями мира сего, — бормотал он.

В конце концов все выстроилось в одну точку: найти сынка. Он, выпавший из времени, с умом, расщепленным провалом последовательности, наверняка что-то подскажет своему фантастическому папаше. Тем более сын-то чуть-чуть постарше его, Павла, глядишь. И если бежать в будущее — думал Павел, — то уже вовсе не затем, чтобы встретить себя, не дай Бог, а просто, чтоб вперед, вперед и вперед. К концу начал… И сынка обязательно надо прихватить с собой, ему сподручней… Но как найдешь такого сынка?

И вдруг в один незаметный, дождливый день, когда солнце стыдилось светить, Пашу осенило.

— Да что же это я… — хлопнул он себя по лбу, сидя за чашкой бульона в кафе. — Ведь тетя Тамара-то не ушла от нас никуда, тута она.

Тетя Тамара была Павлу почти троюродной родственницей, но отношения были теплые. И Павлуша сразу же побежал к ней, прямо из кафе, не позвонив, бегом, бегом, словно в будущее.

Остановился перед заспанным жилым домом, пятиэтажкой, разваливающейся на ходу, но квартира у Тамары Ивановны была большая, обставленная по-теплому, по-древнему, с антиквариатом и запахом хорошего кофе, с мягкими креслами и позолоченным самоваром.

— Тетя Тамара, я к вам, сгоряча, — объявил Павел, входя.

— Входи и иди вглубь. К столу, в кресло…

Тамара Ивановна, располневшая дама лет сорока с лишком, белая от изнеженной жизни, уселась рядом. Она пила кофе с пирогами и продолжала его пить. Пирогов было много, и на долю Павла вполне хватало, но он нервически не притронулся.

— Сыночка ищу, тетя Тамара. Помоги, — заявил он.

— Где и когда ты нашалил?

— Где — плохо помню, а когда — сказать страшно… Давно. — Тетя Тамара в ответ только подмигнула Павлу.

Но он надеялся на нее, беря грех на себя: Тамара Ивановна была на редкость способна к экстрасенсорике и прочим банальным видениям, но практиковала редко — а что касается черной магии, то, конечно, ни-ни, этого Тамара Ивановна сторонилась как могла и ярко осуждала. Зато кое в чем другом была мастерица.

— Приметы есть? — певуче спросила Тамара Ивановна.

— Ну какие там приметы! Боюсь, на меня-то не похож. — Тетя Тамара бросила на Павлушу прозорливый взгляд.

— Ну хорошо, ради твоего отца попробую. Все-таки браток он мне был, хоть и двоюродный. Давай-ка с тобой медленно порассуждаем, — и Тамара Ивановна отрезала ему и себе по куску слоеного пирога.

— Скорее, скорее! — чуть не взвыл Павел.

Тетя Тамара еще раз внимательно вгляделась в Павлушин глаз. В левый, конечно.

— Тише, тише, Павлуша, — проверещала она. — Я тебе скажу прямо, ты не обижайся, знаешь ведь, что я к тебе благосклонна, так вот: когда твоя мать рожала, я братцу своему, а твоему отцу говорила: непутевый будет паренек у тебя, непутевый…

— А что так?

— Да я карты свои, особые, в день твоего выхода на свет разложила… Ужасть, Паша, ужасть, что выпало. Но ты не волнуйся, сейчас ты на пути к правде, не бойся. А тогда — хоть святых выноси. Но не подумай только, что в смысле мирового зла, чертей, Черного Козла и так далее. В этом плане было смирно.

— А в каком же буйно?

— В странностях и непонятности. Я тогда братцу не говорила, а тебе скажу: по картам и другим моим данным выходило, что ты, Павлуша, своему родному отцу однажды, извини, морду в кровь разнесешь. Вот что выходило, к примеру. И таких странных случаев на твоем пути я обнаружила тогда много…

— В чем же странность этого случая? Мало ли, бывает же, что и самые родные дерутся.

— Да странность, Павлуша, в том, что ты ему набил морду, прости за выражение, когда еще младенцем был. Ну, по моим картам выходило, что тебе должно было быть в то время недели две-три, а то и значительно меньше… То-то, мое дитятко…

Павел так устал все время напрягаться и встречать на каждом шагу «необычное», что среагировал на такие прозрения довольно вяло.

— И странно, что примерно в это время твоему отцу действительно в кровь лицо разбили, но, конечно, не ты, а какой-то незнакомый тип, баловень судьбы, — на гулянке. Вот какие бывают совпадения или несуразицы.

И тетенька так пристально посмотрела на Пашу, что на этот раз ему стало не по себе.

— Ну что ж, — вздохнула она, — что было, то прошло, сейчас ты взрослеешь, Павел, и вижу, что идешь ты по правильному пути. А об сынке твоем я крепко подумаю, вдруг что-нибудь да найдем. Никаких примет не надо. Я другой способ применю.

— А сколько ждать-то? — загрустил Павел. Тетя округлила глаза.

— Чего ты такой торопливый-то стал? За скоростью света гонишься?

— Снять надо одну тоску.

— Ты мне скажи, ты из любви его ищешь или по любопытству, какому-то необычному любопытству, я бы сказала? Или страдаешь по нем?

— И так и так.

— Ну, если и так и так, то приходи завтра, торопыга. Ох, и нескучная ночь мне сегодня предстоит…

И Далинин пришел «завтра». Хозяйка встретила его обескураженно и озабоченно… Усадила на сей раз за самовар. Такое же мягкое кресло, в котором утонешь. Только кот у самовара — получерный, огромный и ласковый, как медведь.

У Тамары Ивановны даже голубые жилки на шее нервно дергались.

— Вот что я тебе советую, — сказала, — не ищи ты его. Не то, что беда тебе от него будет, но намного хуже. Он жив. А большее от меня скрыто. И могу только добавить: если встретишься с ним и тебе повезет, будет большая удача, которая всю жизнь твою перевернет. Но риск великий. Понимаешь? Так сказал мой Наблюдатель.

— А сынка-то как искать?

— Это от меня закрыто. Видно, защищен он. Или просто не надо людям про него знать. Не лезь ты в это дело, Паша. Если свыше угодно, — тетя Тамара закатила глаза, — то он сам тебя найдет, будь ты хоть в луне.

— Но он жив? Это ты точно можешь сказать?

— Клянусь, жив. Пущай мне три дня наливочки малиновой не хлебать, если я ошиблась… Говорю: жив.

Паша хлебнул два стакана этой самой наливки, напился чаю, поцеловал кота, а потом и тетю Тамару в лоб — и утек…

— Жизнью своей не дорожишь, Паша!.. Смотри! — и не связывайся… — на прощанье взвыла ему тетя Тамара, когда он уже спускался по облеванной парадной лестнице вниз.

В смятении на другой день он помчался, по старому обычаю — без звонка, к Корнееву. Егор, не в пример Далинину, в меру толстенький, но с глазами более нездешними, чем у Паши, незамедлительно открыл дверь. То, что Павел увидел, заставило его чуть не подпрыгнуть от радости. За столом, в гостиной, сидели Артем Глубоковский и Марина. «Одно к одному», — подумал он.

И сразу же выложил, что было на душе.

Тут уж Артем неожиданно вспылил. (Марина же была, напротив, совершенно молчалива в этот вечер, сдержанна, и взгляд ее был направлен внутрь себя. Что-то, видимо, происходило в ней свое.)

Артем даже встал с дивана.

— Ну, мальчики, вы совсем с ума сошли… Все-таки, я гляжу, встречи с великими не подняли вас… Один целый час мне говорил, что хочет видеть не будущее, а Себя в будущем, перед концом всех миров… А ты, Павел, вознамерился сбежать туда, ну может, в недалекое будущее… Или в прошлое, за своей Верой… Еще не определился, мол, там видно будет.

— Егор, — продолжал Глубоковский, — ну зачем видеть, узнать себя в этих новых формах, в «будущих» оболочках… Неужели тебе не надоели эти одежды здесь. (Ведь принципиальной разницы не будет). Войди, будь своим вечным бессмертным Я, а не этими… прыгунами… Неужели вечное, абсолютное Я хуже этих временных будущих, прошлых, позапрошлых?! Сколько можно кувыркаться от рождения к смерти, от смерти к новому рождению. Даже самая длительная высшая жизнь здесь в творении, в космосе — не вечная в подлинном абсолютном смысле…

— Легко сказать: будь своим скрытым божественным Я, Атманом, — ответил Егор и тоже встал и заходил по комнате. — Даже в нашей великой старшей сестре, в Индии, — это доступно единицам. Я не Буранов и не Шанкара, чей храм стоит в Индии. Так что, во-первых, я, все еще не готов. Во-вторых, Артем, неплохо было бы понять, чем все эти миры, все эти создания, удаленные от Бога, от Абсолюта, кончат. И чем кончу я, если не войдем в Абсолютную Реальность. Может быть, в мире лежит некая величайшая тайна, истинная причина появления его, пока недоступная. А не просто — мир, всего лишь препятствие, помеха, мешающая войти в Божественное…

Вот тут-то наконец разговор прервала Марина.

— Хватит, мальчики, — резко сказала она. — Приглашаю вас, Павел, Егор, на пир… не во время чумы, а во время высшего бреда. Пир назначен в том подвале, где проживают мои бродяги, бомжи, шептуны, трупы, нарциссы…

Глава 11

В «Маринином» подвале тщательно и круто готовились к пиру. Художник, друг Самохеева, принес его картины и развесил. Одна, огромная, висела прямо у стола, тоже огромного, раздвижного, притащенного с помойки. На картине был, естественно, гроб, но из него тянулась к звездам длинная, истеричная рука, точно хотевшая сорвать звезду и утащить с собой в могилу. На другой картине был путник, вышедший из могилы и бредущий к новому миру…

— Почему эти персонажи не хохочут? — умилялся часто воющий по дням и ночам Коля.

— Потому что пока еще они не сошли с ума, — ответил из угла диковатый старичок.

С трудом, из предпоследних сил натащили табуретки, полуразвалившиеся стулья, скатерть из помойного бака. Угощение поставляли на деньги Марины, но весьма скромно: Марина и сама почти не уделяла внимания такой прозе, как заработки. Она считала это нелепо смешным занятием, но родственники ей порой помогали, хотя она их об этом никогда не просила. Таня была побогаче подруги, из такой же интеллигентной семьи, была даже лишняя квартира, которую она сдавала, — и Танюша, когда надо, охотно делилась с Мариной.

Итак, на столе в основном были водка и черный хлеб. Правда, немного черной икры. Хлеба было вдоволь, да они и раньше как-то его добывали достаточно, у некоторых бомжей, из ученых, еще оставались хорошие связи.

Во тьме поставили свечи. Один подсвечник был даже антикварный. Такие уж тут собрались бомжи.

На стене почти кровью были написаны слова величайшего поэта:

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала, —

Я верю, то Бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

И наконец началось! Как только расселись, Коля сразу же завыл. И от тоски и от радости одновременно. Стол был длинный, и на месте хозяйки, потусторонней немного, восседала Марина, и рядом с ней, по бокам, Паша Далинин и Егорушка Корнеев. Недалеко от них, самые главные в подвале: Живой труп, то есть Семен Кружалов, Шептун и Нарцисс в гробу, т. е. Славочка и Роман. Затем все остальные. Преподаватель древней истории сидел в самом конце и читал. Свечи странно освещали их лица: они становились более неживыми, но в то же время таинственными. Пахло мочой, но никто на это не обращал внимания. Впрочем, может быть, это и не была человечья моча, а просто какая-то сырость. Ученый, тот, который определил Романа как Нарцисса в гробу, обещал вскоре организовать здесь читальню.

Первый тост произнес живой труп. Кружалов угрюмо встал, когда произносил его. Естественно, за Марину. Странно, что пили рюмками, а не стаканами. И как только выпили первую, из черного, почти незримого провала у стены появился Никита. Он стоял около картины, где рука из могилы протянулась ввысь к небу. Недалеко от Марины зияло пустое место — только оно было мертвое, точно приготовленное для выходцев с того света. И Никита, ошарашенно и недоуменно, покачиваясь, но уверенно пошел к нему и сел. Его, как известно, никто не понимал, кто он и откуда, да и молчалив был Никита, поэтому на него никто особенного внимания и не обратил.

Только у Марины дернулись губы в загадочной усмешке, и она взглянула на Корнеева. Никита с ужасом посмотрел на стол, на угощение, и ни есть, ни пить не стал. Впрочем, он всегда глядел на еду с ужасом. Но Слава-шептун, который оказался рядом с Никитой, сразу же начал что-то ему шептать на ухо величественное и лихое. Не то про смерть, не то про бессмертие. Лицо Никиты, лишенное возраста, вытянулось, в ответ он закричал, а потом поцеловал шептуна — но как-то сверхабстрактно и отчужденно, точно целовал камень. Но крикнул тонко и истерично, даже по-бабьи. Облик его и вид были довольно страшной и ассиметричной конфигурации. Глаза же светились странным тупоумием, как будто он видел этот мир в первый раз и так и застыл в изумлении. К тому же глаза эти, бледные, совсем водянистые, как у жабы, ставшей вдруг человеком, по нашим понятиям казались даже потусторонними. Пальцы же его были весьма тонкие и длинные.

— Захохочи, Никита! — вдруг уже третий раз обратился к нему диковатый старичок.

И Никита наконец захохотал. И на такой смех все разом повернули головы. Хохотал Никита неестественно, и непонятно было, хохотал он или плакал — настолько неопределенны были эти звуки. Но водянистые глаза его при этом были неподвижны и лишены всякого доступного выражения.

Семен, как главный администратор при Марине, к тому же наводящий ужас, прикрикнул на диковатого старичка:

— Уймись, родной! Не трогай непонятного человека!

— Правильно, Сема, правильно! — завизжали вдруг на другом конце стола. — Не трогай! А то сам непонятным станешь!

Диковатого старичка напугало это последнее восклицание, и он полез под стол, боясь стать непонятным.

Но веселие продолжалось.

Роман сразу выпил подряд четыре рюмки и отпал, почувствовав ласку к своему бытию. Корнеев, разгадав его суть, тихо взвизгнул, подошел и погладил Нарцисса в гробу по головке. Чем хуже было Роману, тем нежнее он чувствовал себя и ласковей. Коля не переставал выть. С перерывами, и тоже хлестал водку.

«Кто бы мог среди них быть моим сыночком? — раздумывал Павел. — Не иначе как этот старичок под столом».

Семен, труп, вдруг ожил, и мрак сошел с него, никуда далеко не уходя. Труп стал рассказывать анекдоты.

Но Марина, царствуя надо всем, над этой безумной жизнью, глаз не сводила с Никиты, несмотря на то, что временами отключалась на свое.

— Жить, жить надо долго! — кричал на своем конце преподаватель древней истории.

Вдруг встал с места с рюмкой водки, словно хотел произнести тост, художник, друг Самохеева.

Но вместо этого провыл, и довольно надрывно, стихи:

…Но снова был я опозорен.

Бежали бесы от меня,

Сам Сатана с протяжным стоном

Сказал: «Мне жутко за тебя»…

И вот тут-то Никита вдруг преобразился, или, скорее, что-то внутреннее, запрятанное вышло у него наружу. Он прервал поток стихов и грозно на весь подвал заголосил:

— Бежать надо им, бежать!.. На нас тучи из крови нашли, и черти среди нас в ужасе… Не пьют душу, а носятся, как полоумные… Машины все погибли — зачем они?.. Пространство взяли, а время — нет… Плясать, плясать надо!

Он встал, не такой уж огромный, но лохматый, вдруг похожий на седого старика, табуретка рухнула, и он стал приплясывать, вертясь на одном месте, подняв одну руку вверх. Но при этом продолжал голосить:

— А жизнь для этих короткая стала… Ой, короткая! Не успевают созреть, раздуться — и раз… помирать пора!.. Я ушел, я ушел, я ушел! Ужо не приду назад… Ку-ка-ре-ку!! Ку-ка-ре-ку!!!

Потом понесся поток каких-то диких формул, на слух математических. Стал рисовать руками в воздухе геометрические фигуры и бормотать во время этого — причем звуки были то нечленораздельные, то, может быть, из какого-то уж совершенно загробного языка. Глаза при этом у Никиты вылупились, со лба лил пот, и длинные пальцы дрожали.

Все замерли, глядя на него, даже Коля перестал выть. Диковатый старичок вылез из-под стола.

— Хочу домой, хочу домой, но не туда! — заорал, вдруг остановившись, Никита.

Шептун подполз к нему и только тихо сказал: «Прости меня, Никита!»

Но Никита сел куда-то и неподвижно уставился в одну точку, точнее, в пространство перед собой, и только грозил в пустоту пальцем. И потом вымороченно, но спокойно добавил:

— Тело у тех меняется… И у нас тоже тела страшнеют… Страшнеют тела.

И потом заорал вдруг: «Где я?!»

Семен в трансе подбежал и велел вывести Никиту на воздух, в утро. Но никто не пошевелился.

— На луне плохо тогда стало, — горестно возразил Никита. Семен слегка отпрянул.

Никита вдруг рассердился, глаза его помутнели, и он выпалил опять:

— Мы им покажем!!. Да-да!.. Я к Повелителю уйду, чтоб не горевать здесь от вас… Уйду… Уйду.

И потом вдруг успокоился, поднял табурет, сел и внезапно выпил рюмку.

Коля завыл, но уже не своим голосом. Марина внезапно встала и отозвала Корнеева и Далинина в сторону.

— Ну, надеюсь, вы все поняли, — сухо сказала она. — Этот тоже попал в дыру, как и вы, Павел. Но не вернулся. Он из будущего, из очень далекого будущего. Хуже того, вероятно, он еще и безумец. Безумец — пришедший к нам оттуда, из грядущих времен.

…Возвращались втроем на все той же машине, которую Марине иногда одалживала ее родная сестра. Паша еще с утра плохо себя чувствовал, и Марина обещала его подбросить.

— Отчего же он спятил-то? — мрачно спросил Корнеев. Москва мигала дальними огоньками.

— Видно, хорошие времена нас, человечество, ожидают под конец, — усмехнулась Марина. — Я знаю его историю. Когда он попал к нам, сюда, в наше время, его приняли за обычного душевнобольного. Его лечили, но ничего не поняли и быстро отказались. Врач был идиот. Но Никита потом попал в крепкие, тайные руки, неофициальные, конечно. Его исследовали, и я по своим каналам совсем недавно все уточнила. Хотя и сама догадывалась…

— И как же убедились, что он из будущего?

— Долгая история. Во-первых, язык, с которым он заявился к нам. Такого языка еще никогда не было, хотя какие-то корни есть. Во-вторых, одежонка и кое-какие вещицы. Ну и исследование психики… Хорош он, одним словом, вылупился…

— Какой кошмар. Вот несчастный!

— Такое ощущение, что наоборот: он и сбежал к нам от очень большого горя.

— И что потом?

— Тяжело ему было и легко. Назвали его Никитой. Ни отчества, ни фамилии, ни отца родного, ни матери… Где-то прятали… Но он попривык, стал говорить по-нашему…

— И какая же картина будущего?

— Трудно отделить, где он якобы бредит, а где действительно черты этого будущего, — вздохнула Марина. — Но кое-что любопытное найдено. Но это не моя сфера интересов, как вы понимаете, мальчики… Надеюсь, вы постигнете…

Павлуша во время этого разговора подавленно молчал.

— Но я хочу найти себя в будущем, а не психопатов там, — отпарировал Корнеев. — И, надеюсь, в лице Никиты я не увидел свою судьбу.

— О, ну что вы, Егорушка… Но ведь бывает гораздо хуже, чем этот случай… Лучше бы вы сейчас, в данной жизни подумали о себе, пока не поздно… Впрочем… ну да ладно, — прервала себя Марина.

Часть вторая

Глава 12

Клим Черепов вылез из канавы. Отряхнулся и пошел вперед. Было уже раннее утро.

В его окружении Клима иногда называли просто «череп». И даже в потоке истерики читали ему стихи:

Ты — череп, пляшущий на троне

Под обезумевшей луной…

Но в сущности Черепов был одинок. И это несмотря на свои тридцать с лишним лет. Да и трон тоже не виделся. Но он неутомимо шел по пути, которому, казалось, не было конца. Вокруг — поле-полюшко, шоссейная дорога с редкими машинами, и пространство бесконечно, втягивает в себя, и до Москвы пешком не добредешь…

Но железнодорожная станция при подмосковном городке не так уж и далеко. Бесконечность сама по себе, а городок и пивная там — тоже сами по себе.

Лицо Черепова выражало полное отсутствие всякого беспокойства и тревоги. Он был уверен, что мир этот рано или поздно рухнет, его не будет, поэтому отчаиваться не в чем. Не будет, так и не будет. И без Вселенной можно обойтись.

Шел он не спеша и наконец достиг полужеланного городка. Сразу отыскал странно-пустую не то пивную, не то столовую, почти какую-то деревенскую, взял три пива и присел у столика с мухами, но у окошка. Летнее солнце светило, но не очень. Черепов хмуро поглядел на него, потом на баб, полных скрытой жизни, и бредущих по улице гусей, и кур в стороне. Удовлетворенно зевнул, но тут заметил кота, тупо глядящего на него с подоконника.

Как только Черепов взглянул на него, кот сам пошел и прыгнул на стул рядом.

«Вот он прав, — подумал Черепов. — Он не рвется незнамо куда, как эти все московские, метафизические, мистики, эзотерики, а просто ждет, что с ним будет. И никаких истерик, никаких вопросов».

Черепов и сам себя считал таким «ожидающим», потому и почесал кота за ухом. Подошла кухарка и сказала, что кота нельзя чесать, он волнуется после этого. Черепов не удивился, это качество давно исчезло в нем, но он посмотрел на кухарку так, что она ушла. А кот замер на стуле.

Клим довольно хорошо знал метафизическую московскую компанию, и Далинина и Корнеева, и Таню и Марину, практически всех, наиболее сложных, и даже Орлова видел один раз, но слышал многое о нем.

И все их стремления он отрицал, хотя перед Орловым испытывал какой-то неприятный ужас. Отрицал он их потому, что считал, что человеку не дано, просто невозможно проникнуть в абсолютно запредельное, в последние тайны. Метафизическая революция возможна только сверху, то есть когда Нечто высшее, что люди обычно называют Богом (хотя, Черепов полагал, что это слово слишком измызгано мелким человеческим разумом), или уж лучше сказать, Абсолютная Реальность смахнет, как бред, этот, до комизма несовершенный мир. Сверху придет Новая Бездна и сметет все (и природу, и культуру, и религии, и надежды на единство с Ней Самой, с этой Бездной), и из ее Пропасти воздвигнется совсем иное, иное Бытие… Но вовсе не глупо-райское, а непостижимо-бездонное, великое, сверхзагадочное, и воссозданное вовсе не для так называемого счастья каких-то глупых тварей. В этом Черепов был убежден. Но немыслимо людям как-то вызывать, хотя бы косвенно участвовать в этом космическом перевороте, они бессильны в этом, могут только предаваться иллюзорным играм в постижение последних тайн. Совершить такое может только Бог, Пропасть сверху. Человек должен только сидеть и ждать такого исхода, и ничего больше. Правда, у него был приятель, которого он называл «Юродивый Бездны», — этот считал, что метафизически сделать что-либо невозможно, не по рылу, мол, задача, но можно как-то провоцировать Бездну на ее скорейшее вторжение. Как провоцировать? Нелепым поведением, действием, образом жизни, показывающим, что этот мир, с его фокусами, бредом, короткими жизнями и т. д. окончательно надоел людям. И этот парень выкидывал такое, что при воспоминании об этом ничему не удивляющийся Черепов жмурился, как кот, сидящий сейчас напротив него на стуле.

Но их пути разошлись (ученик отошел от учителя), ибо Клим полагал, что даже такое, и даже еще более изощренное провоцирование бесполезно: Бездна придет сама и только когда захочет. Глупо ее торопить. Воля человеческая тут не играет никакой роли. Надо сидеть и просто ждать, поэтому Черепов и относил себя к абсолютно ожидающим, а своего «юродивого» — к психопатичным, нервным ожидающим.

По поводу всех этих путей в потустороннее у Черепова была такая схема:

1) Все религии — детский сад, они хороши для приготовишек, для «малых сих», и действительно, дают облегчение, спасение, но, по большому счету, временное, и, конечно, только в пределах этого «творения» и его принципов. В Откровениях Бог сообщил людям только те истины, которые, во-первых, им необходимы и понятны, а во-вторых, чтоб избежать окончательного распада и гибели «погибших», и наконец, только то немногое из океана высшей Реальности, что мог вместить узкий человеческий ум. И это они все же вместили, но в достаточно искаженном виде, сквозь туман, особенно благодаря вмешательству «посредников» и по мере удаления от Первоисточника. Но и это хорошо, иначе бы совсем пропали. Многое, как известно, мир не вместил.

2) Метафизическая реализация, великая адвайта-веданта, не дуализм между душой человека и Богом — это, конечно, иное дело, это тебе не «погибшие», не приготовишки, но с точки зрения Бездны — все равно: то, что связано с принципами этой духовности и этой Вселенной будет сметено.

Например, считал Черепов, возьмем самое элементарное: соблюдать или нет законы религий? Лучше, конечно, соблюдать (для спасения), но с точки зрения Бездны, это безразлично. В некотором смысле неплохо даже быть «атеистом», спокойно полагал Черепов, ибо Бездне лучше войти в пустое, не загруженное ничем сознание. Относительно Бездны для человека нигде, ни в каких законах и религиях, ни в метафизике, ни в абсолютном повиновении — нет опоры. Он может только жутко ждать.

О запредельных, типа Орлова, частично Марины, Черепов полагал следующее: они думают, что идут в Бездну, но сами идут не в ту Бездну, которая придет и сметет. Их Бездна еще в этой цепи, в этой «иерархии» бытия и небытия. Она отступит, эта их Бездна.

И все же здесь Черепов чуть-чуть колебался. Он испытывал непонятный ему трепет перед Орловым, ибо последний, практически, был там, где Черепов не мог быть. Клим только ждал. Кроме того, во время их единственной встречи Черепов смешался, потерял себя, ум его провалился под одним только взглядом Орлова. Но он быстро вышел из этого внезапного состояния.

«Иначе бы я погиб», — думал впоследствии Клим.

Нет, относительно Орлова было очень и очень непонятно, подозрительно, но Клим не сдавал свою позицию: должна прийти новая Бездна, которая сметет все существующее, всю эту Вселенную, этот мир Абсолюта…

Все это молниеносно пронеслось снова в сознании Черепова, как некое заклинание, пока он сидел в этой пивной лачуге, пил пиво и смотрел на кота.

Вспомнил он сейчас и то, что сам Орлов считал его позицию весьма опасной. Почему — Григорий Дмитриевич не объяснил.

Черепов вздохнул и вдруг проявил слабость в душе. Зачем ему надо было, подумал он, разойтись со своим «юродивым от Бездны» — тихеньким, странным существом, несколько фантастическим, но способным целовать руки Черепову, настолько он обожал гениальность и прозрения Клима. «Юродивый» считал, что он провоцирует Бездну, но ведь и сам Черепов — в этом Клим иногда признавался себе — имел порой женственность считать, что сам факт, простой факт ожидания Бездны может способствовать Ее приходу….

Черепов, если бывал сентиментален, то только на минутки две-три…

И вдруг прямо на него с кружкой пива попер совершенно дикий человек, но главное — загадочный. На вид ему было всего лет тридцать, а загадочность состояла, во-первых, в сгорбленности, какой-то непотребной асимметрии тела, не так чтобы уж совсем в уродстве, но близко к этому, а во-вторых, в проницательно-безумных глазках, незаурядном выражении лица. Все вместе и давало ощущение какой-то хищной затаенности. К тому же уродство скрашивалось внутренней энергией и извращенным светом в глазах. Черепов даже слегка вздрогнул и вспомнил, что он человек, и к тому же смертный. Но на лице незнакомца засияла весьма добрая, но с извивом улыбка.

— Я к вам, я к вам, — заскрипел он странным голосом. — Я-то вас давно знаю, хе-хе…

— Садитесь поближе, — хмуро ответил Черепов, сразу пришедший в себя.

Незнакомец сел и назвал себя Севой. Черепов тоже представился. Сева хлебнул из кружки и вдруг истерично, как ворона, затараторил:

— Вы ведь сюда давно ходите. Я вас приметил. Вы из Москвы в эту пивную почему-то приезжаете. Всегда один. Сидите обычно у окна, такой задумчивый. Мне интересно, хи-хи…

— У меня родная сестра здесь живет, — холодно ответил Клим, — Ульяна. А сам я Клим Черепов.

— Так, так, так, сестренка, значит. Хорошо иметь близкого человека. И фамилия какая у вас любопытная. Мне бы с такой фамилией жить да жить.

— А вы-то кто?

— Да как вам сказать?! Сам не знаю.

В глазах Черепова мелькнул слабый интерес.

— Значит, бродяга, бомж, недотыкомка, персонаж из потустороннего мира.

При слове «потустороннего» незнакомец подскочил и вдруг прямо зарычал:

— Ненавижу, ненавижу…

— Кого?

— Потустороннее. Загробный мир ненавижу. И слова эти. Помешались все на них. Какой потусторонний мир, с нас этого мира хватит! Вон, какой огромадный… Не хочу, не хочу!

— Да кто вас туда тянет? Вы же молодой, хоть и с горбом, прямо скажем.

— Я в принципе ненавижу… Развелись тут. Здесь, у нас в мире этом страшно-о, но хорошо-о-о!! — и незнакомец даже широко раскрыл рот.

— Нравится? — холодно спросил Черепов.

— А вам как будто нет?! Вот вы сидите все время, пиво пьете и о чем-то размышляете — разве плохо? Я бы все время так сидел. Только без всяких дум. Наслаждался бы и все… Мне и горб не помеха… Кстати, о чем вы думаете? О чем можно сидеть и так долго думать?

Незнакомец положительно развеселил Черепова. Даже его горб веселил Клима. Он расхохотался и решил поиграть в кошки-мышки с этим Севой.

— О чем думаю? Ну конечно, о Вечности, о чем еще можно думать. Точнее, погружаюсь в нее внутри себя, как делают великие индусы, созерцаю, но это с одной стороны. Это слабость моя. Бессмертия-то хочется. Да, слаб человек… Но с главной стороны — ни о чем не думаю и жду, когда придет свыше иная Вечность, иная Запредельность и разнесет этот мир вдребезги. Но при любом раскладе — времени больше не будет… Вот так призываю, можно сказать.

Незнакомец вдруг прямо-таки опупел. Он вскочил со стула, стал бегать вокруг стола, махать руками, горб у него почему-то немного съехал, и он стал причитать:

— Да вас в тюрьму надо, в тюрьму!.. Дорогой мой, разве можно так?!. Вы что, шутите?! Времени не будет! А как же пиво, как же бабы?! Какой же вы не сладострастный все-таки! В тюрьму, в тюрьму!

Тут уж Черепов удивился.

— Тюрьмой высшие силы не напугаешь… А я-то тут при чем?!

— При чем, при чем!.. Никаких высших сил нету, если их не призывать… А вы природу и людей смущаете. Закона международного на вас нет. Платон вы поганый!

Черепов опять удивился.

— Вы и про Платона слышали? Непохоже на вас.

— А вот и похоже. Вы еще не знаете, с кем я знаюсь. Только вас удавить надо.

Черепов снова изумился такой прыти.

— Какой вы, однако ж, нервный. То, что вас лично не касается, и то вас тревожит…

Незнакомец остановился и как бы протрезвел.

— Извиняюсь, конечно, — сказал он. — Это у меня от жизни. От реформ. С ума сойдешь, когда одни жиреют, а другие худеют… Давайте чокнемся с вами кружками…

— Ну вот, заговорили как все. А то вдруг, ни с того ни с сего — «ненавижу загробный мир»… Эк, куда вы хватили!

И Черепов добродушно чокнулся с незнакомцем, который стал перед ним на колени.

— Ладненько! Ладненько! — Черепов даже почесал незнакомца за ушком. — Вставайте!

— Перед умным человеком не беда и на коленях стоять! — как-то минорно рыкнул растрепанный незнакомец.

На этом они расстались.

— Ульяна! — говорил Черепов в бреду своей сестре. — Этот человек непрост. Он еще проявится!

Глава 13

На самом деле незнакомца не звали Севой. Имя его было Юлий, а фамилия Посеев. Через два дня после встречи в пивной с Череповым Юлий, припрыгивая, резво, несмотря на уродство, приближался к одиноко заброшенному, в стороне, многоэтажному дому на окраине Москвы. Казалось, само время забыло этот дом.

Прыгуном эдаким взлетел на далекий этаж (на лифте, конечно) и нажал громадной ладной лапой кнопку около железной двери. Открыл ему дверь худой, ошалело-строгий, даже суровый, старик, по нему было видно, что энергичен он до беспредела. И в то же время осторожен. Квартира, правда, была какая-то заброшенная, со следами фанатизма.

— Проходи, проходи, Юля, — добродушно встретил его старик.

Звали его Крушуев Артур Михайлович, но Юлий называл его Артуром, так как Крушуев имел некоторую слабость к нему. К остальным Крушуев был угрюм.

Юлий быстро, прыжком проскочил в гостиную и сбросил с себя горб. Крушуев расхохотался.

— Конспиратор ты этакий!

— Да я и так, Артур, полугорбун, — заскулил Юлик, — а этот прибавок — для большего впечатления. А то мой природный горб плохо виден!

— Садись, садись, разговор будет.

— И у меня тоже разговор, — глаза у Юлика разгорелись.

— У тебя какой? — Они сели за стол.

— Так вот, приметил я за последний месяц в пивной человека, которого хорошо бы убрать…

— Слушай, Посеев, — резко прервал его старик. — Не своевольничай! Кого мочить, решаю я. И те, неизвестные, которые в тумане…

Юлик взвился.

— Да он точно такой, каких мы того!!. — Крушуев серьезно посмотрел на него.

— Юлька, ты мне как сын родной. Я ведь тебя, беспутного, приметил! И главное — в нашу идею веришь и предан ей. Но смотри — не безобразь! Дисциплина прежде всего.

— Я и в идею, и в организацию верю, Артур, — смиренно наклонившись, ответил Юлик.

— Я тебе еще и еще раз повторю, чтоб ты проникся до конца. Повторенье — мать ученья. Философски повторяю, Юлик. Слушай. Идея у нас такая, чтобы никаких идей у человечества больше не было. Потому что от идей все зло. Поэты, пророки, писатели, мессии, святые и так далее — наши враги. Их надо уничтожать. Но самые опасные это те, которые непредсказуемы, которых никто не знает, но в какой-то момент они выходят на поверхность и могут перевернуть весь род человеческий. Какая-нибудь философская книжка может смутить людей на тысячелетия и определить их жизнь. Или религия. Нам все равно, от дьявола, или от Бога — лишь бы не тревожили род наш человеческий. Чтоб было спокойно, глупо и тихо. Жрут, пьют, сладострастничают — это пожалуйста. В телевизор глядят — это еще лучше. Умствуют по-глупому, рассуждают как интеллигенты какие-нибудь — милости просим! Но чтоб никакой реальной мистики, никаких прозрений, никаких дыр в другие миры! Ничего высшего! От высшего — вся и беда. Пусть сидят тихо, как мыши. Никаких великих книг, а только подделки под великие книги. Никакого великого искусства, а только фальшивки, объявленные великими. Религии мы превратим в дурдом или в свою противоположность. Но ученых, естественных наук, конечно, мы не тронем. Надежда есть: когда мир станет тихим, они откроют наконец ключ к биологическому бессмертию в том или ином виде, только сейчас реально появились такие возможности, и тогда всем этим религиям и пророкам — конец. Не нужны станут. Ведь они сильны только страхом человеческим перед смертью. Это их главное орудие. Потому и религии так долго еще держатся. Не будет смерти — не будет и религии. Даже если просто жизнь будет длительна, крайне длительна. Все равно — всей мистике будет конец. То есть, не ей конец, а люди бросят этим заниматься. Мир наш станет замкнутым, как пещера без выхода, но жить в ней будет сладко, жирно, безопасно, а главное — смерти нет. И ты согласен на такую жизнь?!

Юлик прямо-таки завизжал от радости.

— Правильно! Что к душе-то стремиться, Артурчик! Здесь, в теле этом, навечно быть хочу! Так хорошо! Так хорошо! Ведь страшно в другой мир идти — что там ждет, кто знает? Лучше синицу в руке, чем журавля в небе! Эх-ха!

И Юлик похлопал себя по животу и опять подвзвизгнул:

— Не в том даже дело, Артур, что здесь хорошо, здесь, может, и неважно, но жить все-таки можно, все ладненько, понятно, а «там» что будет?! А??! — и он замахал своими огромными жуткими руками. — Безопасность нам нужна — вот что главное!!!

— В этом ты прав, Посеев, прав, — одобрил его старик. — Обещают вечную жизнь, а получишь фиг. Здесь, на земле, надо обустроиться навечно. Вот эта современная генетика с биологией нам и помогут, там фантастические вещи могут быть! Через сто-двести лет мы и не узнаем этот мир. Недаром миллиардеры, подлюги, замораживаются, жить хотят, паразиты, знают, если в другой мир попадут — то в ад и угодят. Надолго. Вот и получится тогда у них вечная жизнь. Потому и на все идут. Органы молодых или детей пришивают себе, рыщут их наемники по всему миру…

— Хи-хи-хи! — хихикнул Юлик.

Воцарилось молчание. Старик встал, достал из шкапа водку, разлил «по маленькой». Закуска была простая, суровая: огурцы, колбаса, черный хлеб, соль. Разлили, выпили.

Юлик мрачно взглянул на Крушуева и сказал:

— Значит, другие миры, потусторонние, все-таки есть… Старик усмехнулся.

— Конечно, есть. Что ж ты думаешь, человечество тысячелетиями одним бредом занималось? Но наша задача — чтоб их не было. Для нас. Закрыть все дыры, замкнуть пространство. А как только наметится какой-нибудь мессия, непредсказумец, визионер — тут же удушить, пока еще никто не знает, кто он…

Юлик дико захохотал.

— Я всей душой за это! Мне это даже, Артур, дивное сладострастие доставляет — послан Богом, а я его удушу! Своими огромными руками, с длинными пальцами. Я кончаю при этом… Хе-хе-хе… Год назад ведь я одного удушил по твоей указке. Ради человечества чего не сделаешь! Чтоб не смущал! Хи-хи-хи!

— Цыц! — старик строго прервал его. — Знаю: идею ты понял. И твоей душе она соответствует. Но сейчас дам тебе дополнительные понятия о нашей организации и ее методах раннего распознавания мессий и подлинных гениев духа. В этом, ты, по-моему, все-таки путаешься…

— Но зато я предан, предан, до конца, лучше собаки, тебе, Артур, и нашей идее, — закричал Юлий и замахал руками. Ему показалось, что с его рук падает кровь на тарелку с пищей. Но это только вдохновило его. Глаза загорелись странным синим пламенем, точно пламя на газовой плите. А старик видел лишь слюну, которая капала на тарелку. — Дело ведь в том, что эта идея — она моя, моя. Я об этом думал еще раньше!!! Ты же знаешь, Артур, мою жизнь — дикая она, одинокая, битая была!

— Знаю, знаю! Цыц! — старик строго взглянул в пустоту. — А теперь об организации. Ты знаешь, что шеф ее — я, у меня сеть разных людей, среди них главные, конечно, не убийцы. А те, кто находит пророков, поэтов, писателей, провидцев, святых, создателей мироучений, опасных, разумеется. Тех, кто может предложить что-то исключительное… Как находит? Это мои секреты и их тайны, каждый действует отдельно. Труднейшая задача в том, чтобы обнаружить гадину прежде, чем она чего-нибудь напишет, или научит, потому что тогда будет поздно. Раздавить змееныша в колыбели.

— Как же вы узнаете, ежели он в колыбели?

— Подумай.

Юлий угодил лапой в горчицу.

— Ну ежели он уже начал что-то делать, — тогда понятно. Тут-то мы его и…

— Лучше «до». — Артур Михайлович оживился, и глаза вдвойне заблестели: от водки и от полета. — На меня работает нечисть: полуведьмы, экстрасенсы, гадалки, колдуны… Тебя это не смущает, Юлий?

Юлик обалдело поглядел вокруг, особенно на портреты каких-то людей, развешанных по квартире Крушуева.

— Цель оправдывает средства, дорогой! — продолжал старик.

— Оккультисты против метафизиков! Знающий человек может не только по ручке дитяти, — старичок хихикнул, — но и по другим разным признакам распознать… Год, час рожденья, детали… Да мало ли чего… Их много, много признаков… Есть и прямое виденье… По одной такой прямой наводке мы недавно мальчика семи лети придушили… Насовсем…

— Юлий икнул.

Не икай. За дело задушили. Мы просто так никого пальцем не тронем. Из мальца опасный человек бы вырос: и политический лидер, и провидец одновременно. Опасно. С сильной волей и не в нашу сторону направленный… Хе-хе-хе… — старичок вдруг задребезжал блеющим смехом и стал потирать ручки.

— Вот мы и изменим курс истории куда надо… А еще говорят: предопределено… Хе-хе-хе!!!

Юлий хлопнул полстакана водки на радостях.

— Мальчик трепыхался?

— Раздавили такого нежного, гладкого, с большими глазами… Мы его бревном… Провидец и бревно!!! Хе-хе-хе-хе!!!

Старичок почти перешел на визг от счастья.

— Два года назад зарезали юношу. Всю мировую философию знал: и христианскую, и греческую, и индийскую, и самую-самую древнюю… За все это и прирезали… Во время… У нас есть один такой: горло перерезает перышком. И кровь любит пить льющуюся. Черт с ним! Главное, убивать может — всех этих, исключительных…

— Юноша-то дрожал?

— Не знаю. Может, и дрожал — все жить хотят, и попы, и черти, и гении — еще молодой был, лет девятнадцать всего…

У старика руки дрожали от восторга.

— Но учти, Юлий, мы убиваем по делу, по идее, за людей, за всех людей. По делу. Журналистов, интеллигентов, гуманитариев мы же не трогаем, к примеру, пусть они хоть семи пядей во лбу, хоть сто языков каждый из них знает. Потому что известно, что интеллигенция продажна и глупа, их любой купит, или, на худой конец, внушит что надо и убедит работать на себя. Не одна сила, так другая. Они только корчат из себя независимых талантов. Такие кретины пусть живут. Мы убиваем настоящих, кто действительно может дать что-то уникальное и перевернуть мир. Или, хотя бы, затормозить наше движение к покою. Кстати, жертв наших, гадин, истинных врагов рода человеческого, мы не насилуем, не грабим, не издеваемся даже. Все по-культурному. К тому же, мотивов внешне никаких нет, причин как бы, потому и найти нас трудно. Да кого сейчас ищут-то! Так, для виду… Если только не из сильных мира сего… А сеть и люди в ней у нас надежные, друг друга не знают, все скрыто, через цепочку, профессионально… Истинные цели полностью никто не знает… Ты один только мне по душе пришелся, потому и сидишь здесь, слушаешь… Юлик! Хряпнем за человечество, чтоб спокойно всем жилось, без всяких визионеров, Достоевских и прочих… — Юлик кивнул головой.

— Я ведь, Артур, не знал, что ты детишек, будущих гадов, успокаиваешь… Я ведь мочил, которые уже появились, в начале… Но, конечно, лучше с детства. Оно вернее.

— Это еще не все, Юлий, — посерьезнел старик. — Ты спросишь, откуда деньги, платить убийцам, к примеру… Хотя сейчас и за сто рублей замочат. Капитализм, деньги нужны… Но все-таки. Неужто ты думаешь, что все на мне лежит?

— Не знаю.

— Конечно, не знаешь. Так вот, есть некие неизвестные, которые меня поддерживают. Неизвестная сила. Я сам не знаю, кто они точно. Но они существуют во всем мире. И цели, и идеи их, возможно, такие же как у меня. Потому и поддержка. Если мы придем к власти — все осуществим как надо. Тогда не нужно будет из-за «угла» кого-то мочить. По-научному сделаем.

Юлий остолбенел.

— Вот это да! Что же вы мне так мало платите?

— Ты работаешь за идею. Потом это окупится. Гадалка есть еще одна, Зоря, прямовидящая оккультистка — тоже за цель работает. Мужик такой же есть. Три-четыре человека, а остальные, большинство, по иной схеме работают. Меня в лицо или по фамилии — не знают.

Помолчали.

— Нас никто не подслушивает? — вдруг осведомился Юлик. Крушуев расхохотался.

— Да кому нужен такой нищий старик, бывший профессор, как я? Никто и не догадывается!

Юлик удовлетворенно протянул руку к бутерброду с жирной сальной колбасой.

— Артур, а когда ребеночка-то мне укажешь?

— Будущего Платона? — расхохотался Крушуев.

— Мне все равно, лишь бы был гений. Но истинный, как ты говоришь. Может, сжечь его? Я пожары люблю.

— Терпение, Юлок, терпение. Их же мало. Работа у нас трудная. От Зори много зависит, от ее глаза.

— А если я откажусь?!! Ребеночка-то?! — кокетливо спросил Юлик.

— Но для блага ведь… Не из ворон же, а из младенцев невероятные гады выходят! Нечего слюни пускать… А потом, я даю задание каждому по душевным силам его… А не просто ни с того ни с сего…

Наступила тишина, как во гробе. Только тикали стенные часы. За окном — тьма, только мелькали какие-то светлые огоньки. Мухи, и той в этой квартире не было.

Юлик задумался. Крушуев тоже чуть-чуть загрустил.

— Вот что я скажу, Артур, — наконец выговорил Юлик. — Идея у нас-то, в конечном счете, на высоте, а уж если эти идеи станут властью… Всех, кого надо изведем… Но ведь ты всегда учил и подчеркивал, что все у нас получится, только если наука найдет ключ к физическому бессмертию, по мне, хотя бы, примерно, не к самому бессмертию, хотя бы, несколько тысяч лет пожить со смаком…

— Хе-хе, у тебя губа не дура, — оживился старик.

— Короче, скажем так: к бессмертию. А вдруг не найдут этот ключик-то, не выйдет ничего у ученых этих, как бы не старались! — Юлик даже вдруг заржал от такой мысли. — Это ж легко сказать: смерть победить! Да вся наша природа на смерти построена, я это еще с детства своего дикого понял. Смерть везде, она и в нас сидит, как только мы родились. Мы вроде бы живые, а на самом деле — трупы. В нашем теле будущий труп и есть. Так и ходят все трупами. Конечно, ты скажешь, чего в этом хорошего! Да ничего нет хорошего, но факт! Попробуй такое победить! Ну, болезни, пожалуй, можно, лет сто двадцать пожить, сделают — но ведь это дела не меняет! Что такое сто двадцать лет — пустяк! А раз смерть не истребят, то все равно останется страх, ужасть перед неизвестным, опять попрут пророки, мессии, писатели, сколько их не истребляй… У меня руки длинные и сильные, — и Юлий, осклабясь, протянул их на грязный стол, — и то всех не передушишь тогда…

— Продолжай, продолжай! — Лицо старика даже раскраснелось от внимания.

— Так вот что я думаю. Этой самой современной науке, генетике-бинетике… Как там, черт ее побери… одной никогда, ни в жисть смерть не одолеть. Вот ежели к современной науке, самого высокого, как говорится, уровня, добавить черную магию, то тогда… Вместе они одолеют…

Крушуев даже подпрыгнул от неожиданности и стал бегать по комнате вокруг сидящего на стуле непомерного Юлия.

— Ох, молодец, Юлька, ох, молодец! — взвыл Крушуев и, не удержавшись, даже поцеловал Юлика в немытую голову. — Тогда, конечно, одолеют, шутка ли сказать: черная магия плюс наука! До этого пока еще не дошли, но дойдут! Обязательно дойдут! Ты сам пророк, Юля! Но ты наш пророк!

Вдруг Артур Михайлович сел за стол и сразу, без перехода, угрюмо сказал:

— А все-таки одновременно ты глуп, Юлий. Ведь пытались же раньше, без всякой науки, одной черной магией — средство-то больно мощное. Ты хоть и не так образован, но должен знать…

— И что?

— «И что?» — мрачновато передразнил Крушуев. — А то, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, тем более бесплатное бессмертие. Ты что, дьявола перехитрить захотел? Даже при науке мы будем зависеть тогда от него, платить надо будет по большому счету. Это тебе не гены, не атомы — с ними можно делать почти все что хочешь. У него своя воля, своя линия, и он, как всегда, над нами насмеется… Никакой зависимости, никаких чертей! Мы, человечество, должны добыть бессмертие собственными силами. Только так.

И Крушуев стукнул кулаком по столу. Пролилась рюмка водки.

— А вдруг не получится? — тревожно спросил Юлик.

— Не получится, значит, мы обречены. Опять появятся мессии, будды, богочеловеки, мистика, истерия и так далее, снова весь этот круговорот.

— И не говори, Артур, не говори! — слезливо вякнул Юлий.

— Хотя тут и без бессмертия есть один вариант… Но молчу, молчу, — прошипел Крушуев.

— Не доверяешь? — вспыхнул Юлик.

— Доверяю. Но ты не вместишь, — холодно осадил его старик.

Помолчали. Юлик расстроился. Попросил кока-колы или чего-нибудь американского. Старик нехотя принес.

— Ладно, ладно, — наконец задумчиво произнес Крушуев. — В утешение могу тебе сказать, что ты все-таки пророк. Союз человечества и дьявола возможен, но в несколько отдаленном будущем. До этого человечеству еще надо дорасти. В таком виде, в каком оно сейчас, думаю, ни для Бога, ни для чертей оно никакого интереса не представляет. Так, насекомые. Юлик обиделся за себя.

— Обижаешь, Артур.

— Интерес у дьявола может возникнуть, когда человечество станет действительно сильным, в науке, в воле, в магии, во всем… И интерес возникнет, конечно, не к отдельным личностям, тоже мне боги, — фыркнул Крушуев, — а к человечеству в целом. Как к своему союзнику. Дашь на дашь. Он нам физическое бессмертие, даже если относительное, но все же… они ведь это могут, сами-то ведь — какая мощь, для них этой проблемы нет… А мы им союзничество в общей космической борьбе, в раскладе вселенском. Тогда, наверное, не побрезгает. Раз мы будем сильны, то не обманет, да и помощь понадобится.

— Религии будут сопротивляться, Артур, — пожаловался Юлик, и потом вдруг разъярился, стукнул кулаком о чашку.

— Цыц! Попы?! Тоже мне! — презрительно ответил Крушуев. — Да я изъездил полмира, знаю их. Некоторые из них и сейчас на наше дело готовы, тепленькие… Да и на деньги падки. Многие из них глупы, а к тому времени еще более поглупеют. Дьяволу их ничего не стоит обмануть: и при всех своих догмах, и при всех своих традициях прекрасно пойдут за ним, думая, что идут за Богом. Подмену при таких легко совершить. Ну, может быть, какие-нибудь отдельные настоящие, духовные поймут в чем дело, зашевелятся, но они не в счет. Их будет мало, изолируем или уничтожим. Все человечество получит то, чего хочет. Дьявол станет с ним, с человечеством, рядышком.

— Ну это еще когда будет, — горько вздохнул Юлик. — Мы не доживем, даже если заморозимся или продлимся как-то в двадцать первом веке… от твоих слов запьешь только, Артур, — проскулил он.

— Ничего, ничего, — Крушуев встал и добродушно похлопал Юлика по плечу, — поэтому запомни: нам надо на себя только надеяться. Никаких чертей, понял?!. Полагаемся только на человеческий разум. На свет его и добро. Ты же слышал об эпохе Просвещения?

— Небось.

— Ну так вот: беседа окончена. А завтра с утра приедешь ко мне на дачу для конкретного разговора, задание дам.

Юлик оживился, грусть прошла.

— А вот тебе и денежки, аванс. Идея идеей, а жрать-то надо, — и Крушуев передал ему увесистую пачку, — к тому же, ты ведь воробышков любишь кормить, не так ли?

— И голубков тоже.

— Тебе этих баксов на всех хватит. И на себя. На этом простились.

Глава 14

На следующий день Посеев сел в ободранную электричку, чтобы вовремя прибыть на дачу Крушуева.

В вагоне было мало народу, но это не смутило Юлика. Он быстро огляделся, не зная, куда убрать руки. У него, огромного, была привычка разговаривать с самим собой, бормотать под нос, как будто он родился стариком. Но на этот раз, испугавшись своего бормотания, он замолчал и стал думать:

«Это легко определить, когда пророк или иной бестия проявил себя… Как тот, девятнадцатилетний, которого я удавил… А в ином случае, без прямовидящих, без Зори, к примеру, — трудно… Когда еще не проявил… А ты попробуй без Зори, попробуй просто так… посмотри в глаза и узнай: бог он или человек. Если бог — надо придушить. Так-то, Юлик. Вот взгляни строго в глаза людей вокруг, в вагоне… А что если испытать?»

И Посеев стал вглядываться. Потом даже соскочил с места и пробежался по вагону, махая руками. Вернулся ошалелый. Почти все в вагоне показались ему загадочными. «Пося (Крушуев ласкал его этим именем, и он сам любил так называть свою персону), Пося, значит что, всех их надо придушить?» — подумал он.

Юлик остолбенел. Мелькнуло: может, они только по глазам великие и загадочные, а не изнутри. Облизнулся; нет, прав Артур: дисциплина, дисциплина прежде всего, а то и на себя подумаешь, что бог. Самого себя придушишь. Не его это дело — определять, кто провидец или властитель дум. Его дело простое: душить. (Иное смертоубийство Юлик не жаловал.) Зачем он привязался, например, к какому-то Черепову? Чем он так уж плох? А вдруг, наоборот, свой парень? Но перчатки на всякий случай всегда при мне, — заключил Юлик.

И невольно посмотрел на девушку напротив, вернее, наискосок. Она внимательно, но отключенно, нежная такая, «со снопом волос своих овсяных», смотрела на него. Не осуждающе, но и не завлекая. Просто так. Но Юлика испугали необычайная глубина и ум в ее глазах.

«Артуру надо бы ее обнаружить. Пусть решает. Но как?» — чуть не бормотнул он.

Потом посмотрел на ее тонкие голубые жилки на шее и решил, что ее просто будет убить, но жалко.

От этого Юлий замолчал в уме, и так молчал и молчал. А потом вдруг гаркнул:

— Девушка, а не хотите ли вы пройтись со мной глубоко, на дачу?

И даже испугался своего крика. Посмотрел — а вместо девушки пустота. Видимо, она сошла на остановке, пока Юлик молчал. «Со снопом волос своих овсяных отоснилась ты мне навсегда», — нелепо возникли в его мозгу давно, казалось, позабытые, случайно прочитанные строчки. Поэзию Посеев терпеть не мог.

Старушка с корзинкой помидоров юрко отсела от него в сторону.

«Никто меня не любит», — подумал Юлик.

Но скоро ему самому надо было сходить. Дачный поселок, утки, гуси, деревья захватили его в свой мир. Но он шел, не разглядывая ничего…

Крушуев впустил его внушительно. Когда Юлик проходил вглубь, мимо, куда-то наверх, на второй этаж, промелькнула немолодая женщина с густыми черными волосами и оцепенелым взором, внутри которого светились воля и безумие.

«Как бы не сглазила, — испугался Юлик, — сглазит, себя самого задушишь или какого-нибудь невинного воробушка».

Вошли в малюсенькую, точно на собачонку, комнатку со столом у приплюснутого окна.

— Это не Зоря? — шепнул Посеев.

— Что ты, Пося, что ты! — гоготнул Крушуев. — Это ученица ее, студентка.

— Ох, Артур, — проскулил и пожаловался Посеев. — Колдунов, ведьм, гадальщиц, трясунов востроглазых развелось кругом видимо-невидимо.

— Не тебе судить, — оборвал Крушуев, — садись и слушай.

— Я весь твой, — заметил Юлик.

— Дело очень мутное, но нужное. Есть в Москве один подвал, населенный якобы бомжами…

— Пусть живут, не гении, — прошамкал Юлик (зубов, в отличие от пальцев, у него было маловато).

— Не перебивай, идиот. Слушай! Адрес я дам. Ну так вот. Там завелось существо, которое называют Никита. Оно там не живет, но бывает. Где само живет — непонятно, нам неизвестно. Существо надо замочить, оно не физкультурник, не бойся.

Юлик разинул рот.

— Что за «существо»? Человек, или, не дай бог, еще кто?..

— Человек, человек, — успокоил Крушуев, — но оригинал.

— Что значит «оригинал»?.. Артур, ты всегда мне объяснял, за что я мочу человека. Я же идейный, ты всегда мне открывал…

— И сейчас не скрою. Это человек из будущего. Правда, немного сдвинутый. Но, скорее, просто притворяется. Шпион отгудова, — по лицу Крушуева прошел нервный смешок.

— Не понял. Из какого «будущего»? Ты что, отец?!

— Из будущего в буквальном смысле. На много столетий, а то и тысячелетий вперед.

— Да разве такое бывает?

— Бывает, Пося, бывает. К сожалению, бывает. И из прошлого, и из будущего.

Юлик взглянул на лицо Крушуева и съежился, потому что понял: говорит серьезно. Уже второй раз за этот день Посеев обалдел: один раз из-за девушки, а сейчас из-за будущего. Посмотрев на него, Крушуев доверительно и широко улыбнулся, точно открывая душу для объятий:

— Объясняю: в секретных архивах разных государств зафиксированы неоднократно такие случаи, когда человек, скажем, из XVIII века попадает в начало ХХ-го. Кое-что сейчас стало просачиваться в печать. Особенно тщательно собирал такие материалы Ватикан. Эти всегда тут как тут. Я сам видел их тексты.

И Крушуев кое-что поведал Посееву.

— А почему же все это так скрывается? — не веря своим ушам, спросил Юлик.

— Много причин. Что ж тут удивительного? Ну, во-первых, у обывателя крыша поедет, если будут явные доказательства. Во-вторых, естественные науки могут попасть в затруднительное положение. А на них все держится… В третьих…

— Ладно, ладно! — замахал руками, как черными крыльями, Посеев. — Неужто такое может быть?

— Не ломай мозги. Не такие как ты тут могут сломаться… Слушай, как чурбан, и прими как факт. Твое дело душить, а не рассуждать.

— Не обижай, Артур.

— Короче, по нашим данным, и сама Зоря тут все подтвердила, существо это будущее может нам помешать. Иногда оно говорит не то. Могут обратить внимание. Надо убрать, пока не поздно.

— Ну, если оно нашей идее враг, тогда — конечно. Крушуев выложил все данные.

— Завтра же полезай к ним в подвал. Тебе привычно. Прикинься бомжом и дураком. Мол, квартиру пропил. Поживи, расспроси. Сам знаешь.

— Все сделаю.

Посеев вдруг зорко взглянул на Крушуева.

— Гляжу я на тебя, Артур, — сказал он, — и удивляюсь. Тебе уже за семьдесят, если не за восемьдесят, а выглядишь моложе меня, моложе любых спортсменов, сам боевой, жилистый, подвижный… Даже возраст свой от посторонних глаз скрываешь. Мало ли, вдруг возьмут и обследуют, почему, дескать, так молод на вид старичок… Что ж, Артур, твои неизвестные, что ли, подкинули тебе секрет долголетия, до научного открытия бессмертия хочешь дожить?

Крушуев посерел.

— Все делаю путем опыта, естественно.

— Естественно даже тыщу лет не протянешь, — осклабился, обнажив редкие, но мощные зубы, Посеев, — «естественно», — передразнил он. — Что уж тут о естественности говорить-то! Одна Зоря чего стоит, наслышан от тебя же… Ты бы хоть мне, твоему сынку по скорби, подкинул секретик-то? Хотя жизнь моя жуткая, но я ей не брезгую…

— Ты пока сильный, особенно в руках, молодой еще, чего тебе? — сурово ответил Крушуев. — Но когда время подойдет, будет тебе… Я своих не забуду. Сердце не камень. А пока иди… На, вот еще деньги, бери, тлен это, чушь, конечно, по сравнению с жизнью, которая бесплатно дана… а цены ей нет. Но, все-таки пригодятся зелененькие-то. Иди, иди, Пося. Бедолага ты наш. Ручищи только береги.

Глава 15

Клим Черепов всласть выспался в сестрином доме, на перине.

— Да, это тебе не в канаве лежать, — первое, что задумчиво пришло Климу в голову, когда он проснулся.

Но канаву Клим любил особой темной нежностью. Почти мистической. «Без канавы нам из жизни не выбраться», — говорил он своему старому дружку Валерию, когда тот мечтал о высшем.

…А сестрица Ульянушка, на два года старше Клима, уже вовсю готовила ему осторожный опохмел. Муж ее, Виктор, работал, как слон, на трех работах, его и редко видно было потому. Не бывал особо задумчивым и рассеянным, но Улю любил. Детишки, двое пока народились, ходили в первый класс, а теперешним летом были отправлены к бабкам на спокойствие и поправку…

Черепов любил сестру как часть своего сознания, и даже больше. Но вообще привязанностей к кому-либо не терпел, ожидая Бездну.

Тихий даже в канаве, он не позволял себе никаких медитаций или выхода, по адвайте-веданте, в четвертое, вечное состояние сознания, хотя, свой в кругах Марины и Артема, был с этим ознакомлен. Он, чудовище, ждал еще более радикального, хотя уж «что может быть более радикального, чем Бог», — говорил Артем. Но Черепов ждал Бездну, которая сотрет все что есть. Поэтому он сдерживал себя, оставляя все свои мистические центры да и саму душу открытыми и в тайне готовыми для прихода того, чего еще никогда не было.

Но Улюшка, сама пухленькая, плоть сладкая, тем не менее, была очень чутка на глубинность. Она жутела и бледнела от философии родного братца и жаловалась Тане и Артему, что, мол, у вас все ладненько, Бога в самих себе ищете, а братец мой в беспредел вошел: ждет, когда все кончится. Таня смеялась и говорила, что не он один у нас беспредельный, есть еще и почище. Улюшке такая метафизическая лихость нравилась, но она, по женской привычке, ширила глаза и ахала…

— Водки ни-ни, — объявил Черепов, когда вошел в сестрину комнату, на втором этаже, где в русском духе был подготовлен опохмел: квас — да, огурчики — да, и так далее — да, но не водка…

— Да ее совсем немножко, — осторожливо заявила сестра. — Садись и отдыхай. Умаялся небось в своих перелесках и канавах, конца света ожидаючи.

— Не конца света, а конца Всего, — угрюмо ответил Черепов, поцеловал сестру в щечку за доброе утро и сел.

Он готов был и подшутить над беспредельным и непостижимым. Многие таких его шуток не понимали. Понимало ли непостижимое — оставалось открытым. Между тем, когда он действительно входил в «ожидание», все в нем менялось: сознание, мысли исчезали, и он отдавал себе отчет в том, что на это время он переставал быть человеком. Внутри него зияло нечто иное. Это давало ему странный ужас счастья, и к тому же радовал его этот уход из рода человеческого, пусть и временный. Когда он возвращался к нему, все казалось ему нелепо вращающимся вокруг его чисто человеческого сознания. И вообще он частенько последнее время уставал быть человеком. Улюшка отлично понимала его, хотя и по-своему, но жалела, когда он особенно уставал им быть. Ласково оберегала она его и от обычных неудобств жизни.

И сейчас, отрезая жирный пирог, она добавила, что он ее немного напугал своей вчерашней встречей с монструозным неизвестным, который грозился стереть с лица земли людей духа.

Черепов только рассмеялся в ответ.

— Не смейся, Клим, — отложив пирог, сказала Уля. — Сейчас, после реформ, маньяков гуляет по стране видимо-невидимо, то одного бог весть за что зарежут, то другого загрызут. Сатанисты копошатся, монаха тут недавно убили.

— Вся эта нечисть всегда была, — лениво ответил Клим, пододвигая к себе пирог, а потом отключенно, в пространство, добавил: — «Уничтожить людей духа»! Если это действительно человек духа, то никакие оккультные силы ничего с ним сделать не смогут. Если бы вместо этого монаха был бы, например, Сергий Радонежский — ни один волос не упал бы с его головы. А если у кого падает, значит, так нужно, попущение, как говорят…

— Ну, ты целую лекцию прочел, как будто я не знаю всего этого, — обиделась Уля, — но береженого Бог бережет…

— Да я так, для уточнения. Эта встреча развеселила меня немного, — закончил Клим.

И вдруг что-то произошло, и вскоре действительно началось какое-то дикое веселие. Ульяна позабыла о своих страхах за братца, ибо Черепов тут же нарочно намекнул ей о своей философии, чтоб раздавить один страх другим. И поскольку его философия вызывала у Ульяны сладкую жуть, она тут же впала в некое забвение, в котором смешались и черные страхи, и великие надежды на абсолютное бытие. Глазки засияли каким-то русско-невиданным светом, а внутри них началась пляска небывалых мыслей и нежного ума. Черепов сразу уловил перемену в сестре, крякнув, выпил квас и стал читать Стихи, вразброд и не по нашей, а лунной логике, потому что Уля его вдруг стала туманно-красивой, и к тому же он увидел себя в ней, хотя как это могло сочетаться, трудно было понять: Черепов и внешне и внутренне туманной красотой не блистал. Но в его необъятной, как череп Вселенной, душе, ожидающей провала в Бездну, могло, как всегда, все совмещаться:

…Где устойчивость в мире кошмара? Где правда?

Кто убьет меня в следующий раз после сна и любви

И, целуя мой труп, вдруг расплачется в травы?

И душа моя будет скорбеть, вспоминая

одежды свои, —

произнес он.

Уля только бормотала: «Вот устойчивости-то как раз нет! Кошмар есть, а устойчивости нет». Но Черепов упорно продолжал и наконец дошел до такого:

Пожелай мне, Исчадие Черного Света,

Проходить без тревоги твоих полуснов города.

Я хочу жить и жить на забытой богами планете,

Чтобы видеть чудовищ, отброшенных в мрак

навсегда…

И тут он внезапно остановился. Уля, лихая и глубинная, сразу определила:

— Климушка, Исчадие Черного Света — это как раз тот мужик, который приставал вчерась к тебе в пивной.

Клим, который все-таки тоже выпил стаканчик водки, согласно кивнул головой:

— Он и есть.

— Сколько их таких по белу свету-то шляется, — задумчиво пожаловалась Уля. — А вот «чудовищ, отброшенных в мрак навсегда», я тебе не советую видеть. Не дай бог. Эти почище всяких исчадий будут.

— Не говори так, Уля, — с веселием, переходящим в ночь, ответил Клим. — Мы встретим этих чудовищ когда-нибудь. До смерти или после — неважно. Но главное, не обращать на них внимания и веселиться. И тогда мы поймем, что эти чудовища, может быть, лишь часть нас самих. Пусть даже не самая важная часть…

— Вот этим шутить нельзя, — оборвала его Уля и погрозила Черепову пальчиком.

И утро в золоте обычного нашего солнца закончилось для них сумасшедшим уютом, близостью душ и квасом, и напоминанием об Исчадии Черного Света.

Глава 16

Юлий, огромный, сидел на детской скамеечке, во дворе, недалеко от семнадцатиэтажного жилого дома и кормил воробушков. Детишки сонно играли вокруг него в песке.

Искомый подвал был рядом. Но Юлий не спешил. Орудий душегубства у него никогда не было, одни собственные руки. Но сейчас он подкармливал ими птичек. Ни о чем не думал, кроме Никиты.

«Крушуев сказал, на теперешний день — этот главный. Пришел, кто знает, может, из пяти тысяч лет вперед, и может смутить. Люди захотят необычного. А этого допустить никак нельзя.

Вот я — совсем обычный человек, — подумал в конце концов Юлий. — Ни отца, ни матери у меня нет. В детстве били, кто — непонятно и за что — тоже. Зато учился. Не голодал. В душе накопилось горечи на сто жизней. Но основная тяга — к быту, к спокойствию. Чтоб не было наводнений. Крушуев вчера стих прочел, неизвестно кого, вначале так:

Милые, обычного не надо…

Вот таких поэтов мы будем давить. Ну, мне пора. Если Никита будет — ночью же задушу».

Юлик отряхнулся, воробьи взлетели, ребятишки — ни-ни. И пошел Посеев угрюмой походкой в подвал. Уже вечерело.

В подвале спокойно принимали новеньких, не расспрашивая особо. Мало ли чего бывает с человеком: то жена выгонит, то квартиру пропьет, то просто приличная жизнь осатанела. И Юлика встретили невопросительно, мирно. Уделили угол: мол, спи, бессонницей тут не страдают. Юлик лег на что-то склизкое и мягкое, кругом темнота, только где-то у стен вздыхают. А кто вздыхает — может, даже не человек, а крыса? «Все ведь одним миром мазаны — и насекомые, и ангелы, так говорил Крушуев», — вспоминал Юлик. Не спалось.

Но сразу же брать быка за рога не решался. Да и кого душить? Который, к примеру, среди них Никита? Не будешь же в лоб спрашивать, а потом — к горлу. Осторожность нужна, твердил частенько Артур Михайлович, — осторожность!

Юлий тогда решил считать до ста. И быстро заснул. Во сне видел мамашу и Михайловича — сидели на стуле в обнимку. И все было наоборот: Артур был покойник, а мамаша — живая.

Среди ночи, однако, Юлий услышал около себя шевеление. Подумал — кот, а оказалось — человек. Приползший. То был шептун Слава. В рванье, ширинки на брюках нет, но глаза темные, непонятно благодатные, нескучные, живые, но по-подземному. Юлий ничего этого не понял, не видел, но на время как бы парализовался: может быть, со сна. Шептун же, Слава, приложил свои исстрадавшиеся губки к уху Посеева и стал шептать:

— Новенький, учти, мы — бывалые, якобы бомжи, смерти не боимся, и ты — не бойся… Здесь все свои… то есть которые принимают жизнь за смерть, а смерть за жизнь. Так сам Труп говорил!

Слово «труп» как-то задело Посеева, вошло внутрь, застыло там, но действовать и говорить он еще не мог: онеподвижился. А Шептун продолжал:

— Тихонько мы тут живем, тихонько… Дама молодая к нам раньше приходила. А с тех пор как Труп ушел, сама ушла. Вот так и живем теперь без Трупа, хуже стало без него, но ничего: маемся. Бог даст, и Труп наш скоро придет…

Юлий очнулся. Встал. Могучими руками приподнял немного Шептуна и отнес его в другой угол. И все в каком-то молчаливом ошалении. Шептун не сопротивлялся, а сразу заснул.

Утро принесло радость. Кто-то пел. Да и свету стало побольше. Некоторые уже ушли: искать пищу. Первой ласточкой в смысле пения был, как всегда, ученый. Юлий хотел было запеть, но передумал. Еще заметят, как ты поешь. Тоже ведь примета. Вместо этого он громко спросил:

— А кто здесь труп?

К нему тут же подскочил Нарцисс в гробу, Роман Любуев.

— Это не я, — возразил он.

Юлий по-черному поднял на него голову.

— А кто?

— Я не умираю, — заверещал сразу Роман, по-своему разболтавшийся и распустившийся последнее время, — я почти умираю и во время этого любуюсь собой. Потому что жалко себя становится и оттого еще больше смотрюсь и любуюсь. Зеркальце всегда при мне. Думаю, глядя на себя: ох, какой ты, несмотря ни на что, красивый; врешь, не уйдешь от меня, не уйдешь! Век буду собой любоваться и не умру до конца. Тихий я, новенький, поэтому стал. Чем больше умираю, тем больше люблю себя.

В стороне завыл воющий.

— Удавить вас всех надо, — не выдержал, почти зарычав, Юлий.

— Правильно, правильно! — взвизгнул Роман. — Именно удавить, но не до конца. Чтоб и удавленные, мы могли бы любоваться собой и в зеркало смотреть.

— Ладно, ладно, зубы-то не заговаривай, — раздраженно прервал Юлий. — А где же труп ваш, о котором ночью шептали?

Тут уж подошел воющий, Коля, переставший все-таки выть.

— Труп наш, Кружалов Семен, ушел от нас не так давно, — ответил он, — сказал, что хочет побродить по свету.

— Что ж это за свет такой, по которому трупы бродят? — завизжали в соседнем отсеке каким-то бабьим голосом. — Это не свет, а темень одна!

— Вот так нас понимают! Народ чего-то поглупел за последние два-три дня, — пожаловался Роман. — Семен свое решение сам на себя взял. Не придет больше к нам… Это тоже ему не легко далось: шутка ли — по Москве бродить? У нас грязно, но крыша над головой есть. А там ведь сейчас не время Максима Горького, чтоб в люди идти… Но Семен — человек страшный, он всех распугает.

Юлик наконец понял: трупом они называют человека. А Горький здесь притом, потому что сказал: человек — это звучит гордо. Значит, и труп — тоже звучит гордо.

И он высказал эту мысль.

— Как верно сказал-то! Как верно! — подскочил откуда-то взявшийся Шептун, которого Юлий перенес. — Сразу видно, новенький — наш человек! Враг такого не скажет! — и Слава полез целовать Юлия.

Спросонья у Юлия не было воли его сбросить, но он все-таки рыкнул слегка:

— Да не ваш я! Не ваш!

…Собрали завтрак. Уселись трое: Шептун, Нарцисс в гробу и воющий. Четвертым стал Юлик. Он и припас водку. Остальные к этому времени ушли.

— Скудно живете, ребяты, — сурово сказал Юлик после первой.

— Да откуда богатство-то здесь, — проскулил Шептун.

— Да и ну его, богатство! Зачем оно?! — добавил Роман. — Мне лишь бы умереть почти.

— Народ у нас в подвале, конечно, мечтает о безскудности, даже вырваться некоторые хотят, но далеко не все, другие считают себя людьми конца, — объяснил Коля воющий.

— На конец света надеются! — зарычал Юлий. — Вот таких пороть надо!

— Что-то вы такой лихой, все пороть да давить, небось из олигархов уволили? — спросил Коля.

Юлий одумался.

— Да я от нервов так. Нервы стали никудышные.

— Если от нервов, то это ничего, — согласно кивнул Шептун. — У нас тут подлечишься. Обстановка здесь более здоровая, чем наверху.

— Тем более Дама помогала, — вставил Нарцисс в гробу, — даже пиры здесь закатывала.

Юлий отнес «Даму» и «пиры» к бреду, к глюку обитателей и не счел нужным переспросить.

После третьего малюсенького стаканчика Посеев решил, что пришло время узнать о главном:

— А старички-то, пенсионеры глубокие, у вас бывают? — Сначала все замерли, удивившись, но потом ничего.

— А как же, бывают, куда они денутся!

— А вы что же, — спросил вдруг воющий, — к старичкам какую-то страсть, что ли, имеете?

Но Колю толкнули в бок.

— А что? — приосанился он. — Вы, новенький, не обижайтесь: бывает сейчас такое время голубенькое.

Юлий сгоряча хотел дать в морду, но стерпел из-за дела. Но тут вылез Нарцисс в гробу:

— Вот у нас тут, примерно, Никита бывал. Видно, что человек в возрасте. Но его никто не понимал.

Юлий возликовал от такой легкой удачи и забыл о несправедливой обиде. «Сам Никита мне в лапы лезет», — подумал он.

— Бывал? А где же он теперь?

— Хи-хи-хи! — прямо-таки запищал от радости Коля. — Я же говорил: вас тянет на старичков. Я хоть и вою, но наблюдательный!

«Этот паразит всю линию сбивает», — проскрипел в уме Юлий.

— Это потому что старички — перед смертию. Потому их жалеть надо, — вставил Нарцисс в гробу.

У Юлия закружилась голова.

— Где Никита?! — заорал он, точно сорвавшись с цепи, чувствуя, что с этими субъектами он может потерять свой здоровый человеческий разум.

А разум Юлий любил идеологически, потому что Крушуев часто ему твердил, что организация ведет борьбу во славу человеческого разума. Все прямо окаменели.

— Он и вправду старикашкофил, — пробормотал Шептун. — Ух, тараканище…

Но Нарцисс в гробу открылся:

— Никита уже давно не приходит. Скрылся пока.

— Как не приходит? — У Юлия даже голос дрогнул. Нарцисс в гробу на это подмигнул Шептуну.

— Да просто не приходит, — ответил Роман. — Мало ли какие у него дела… Он вас не ждал с объятьями, — тихонько съязвил Нарцисс.

— Но, может, он придет скоро, сам по себе, — заявил Коля. — У него расписания ведь нет!

— А откуда же он приходит? — спросил Юлий.

— Ну это ж никто не знает, — развел руками Шептун. — Но похоже, что с того свету.

— Старичок, да еще с того свету! Кому такие нужны?! — вскрикнул Коля воющий. — Не пугай гостя! Отобьешь ведь охоту!

Юлий опять скрипнул умом, но решил, что такая версия ему только на пользу: для маскировки.

— Вас-то как зовут, наконец? — спросил Шептун. — Когда вы меня переносили, я забыл спросить.

— Александром меня зовут, — сурово ответил Юлий.

— Ну, Александр так Александр, — миролюбиво согласился Шептун. — Будем друзьями.

Юлий задумался: «Надо здесь пожить и подождать. Может быть, сам и появится в один прекрасный день».

Глава 17

Одним утром особенно разбушевалось солнце. Оно палило так, будто хотело сгореть. И Таня проснулась в своей комнатке. «Жить… жить… жить!» — было первой ее мыслью.

Быстро вскочила с постели и так, в ночной рубашке, побежала к большому зеркалу — в столовую. Но потом устыдилась: «Не жить, а быть, быть… Я была и во сне… где-то даже в глубинном сне», — мелькнуло в ее сознании. Но избежать своего отражения не удалось — и у нее всегда замирало сердце при этом, как от удара нездешним хлыстом. Отражение увиделось в зеркале, как внезапный восход солнца, как чудо…

«А я красива, — подумала она, глядя на себя: была она в зеркале во весь рост. — Но неужели это я? Совершенно очевидно, что это маска, но родная маска, в которой чуть-чуть присутствует то, что за ней, — и она усмехнулась в зеркало. — Черты лица женственны, но в тайне андрогинны… Ну ладно… Здравствуй, Таня, моя маска!» Начался день.

Она почувствовала, что сходит с ума от радости за свое существование, от любви к себе. Но это было хорошее сумасшествие, и она контролировала его.

Поэтому, когда, помывшись, накинув халат, она села в кресло, то немного опомнилась: эта любовь была не та, не любовь к высшему Я, и Его — к чистому Сознанию. Когда ей удавалось (не так уж часто) входить в это абсолютное состояние — там все было совершенно другое, чем здесь, на этом берегу. Там было очищенное от земного бреда Я, глубинное, недосягаемое для скорби, поток света и сознания в самом себе, совершенно другая Радость, и кроме того, ясное понимание того, что это — Вечность, что это состояние не подвержено смерти и времени. И поэтому оно такое бездонно-спокойное, нет страха и нет связи с этим смертным миром. Бессмертие — просто свойство этого состояния, как прозрачность — свойство воды. И это ясно чувствуется, когда это состояние присутствует. А если в него часто входить, закрепить, то ты останешься в нем «после смерти», которая в этом случае ничего не изменит в тебе. Смерть исчезнет, как сон, потому что ты будешь в вечном состоянии. Высшие индусы на протяжении тысячелетий отлично сохранили это сокровище, и они не ошибались даже в деталях, это очевидно из личного опыта, чего надо еще достигать, кроме Вечного Бытия?

Ты в абсолютной безопасности и в то же время — это ты. Ты — в своем истинном Я, а не в ложном, не в «эго». То, что этому нет земного имени и формы — только во славу, любая форма, любое тело, даже тончайшее, рано или поздно гибнет. Все, что не в океане Абсолюта, все, что в относительном мире, — исчезает. Зачем же тогда любить, быть привязанным к своему телу, которое все равно истлеет? Или к своему временному, маленькому «я», к «эго»? Нельзя себя распускать в этом плане. «Это очевидно, — думала Таня, неподвижно сосредоточившись в своем кресле. — Но на практике, действительно, это не так-то просто. Во-первых, для того чтобы реализовать это состояние, нужен дар. Ведь это то же самое, что сделать прыжок от человеческого обычного сознания к принципиально другому, вечному. Это не более и не менее, как переход от мира к Богу, или, по крайней мере, к Вечности, прыжок через пропасть, отделяющую мир от Абсолютной Реальности. Потенциально такая возможность дана человеку, как архетипу, как образу и подобию Божию, но практически в современном мире — это очень редкий дар, даже в Индии. Есть ведь много промежуточных духовных состояний и иерархий. Только при наличии этого дара можно практиковать, но нужны знания, воля, способность к концентрации и усилия. Почему этот дар есть у нее? Непонятно. Действительно, дух дышит, где хочет», — усмехнулась она.

С другой стороны, это у нее еще совсем не закреплено. Она и там и здесь. У Артема все же успешней, да он и более близок к Буранову, часто встречается с ним.

«Но я доведу дело до конца, — подумала она. — Да и страшно быть все время в мире, в этой Вселенной рано или поздно нарвешься на такой ужас, что упадешь на дно… Главное — трансформировать ту нежность к себе, которая всегда была во мне, перенести ее на свое же высшее вечное Я. На нежно любимый бессмертный Атман. Невозможно не любить себя, зачем тогда вообще жить, зачем „быть“, если не любишь „быть“, — но надо научиться любить только вечное в себе. — Таня улыбнулась вдруг. — Я добьюсь этого рано или поздно.

Но некоторые считают, что это состояние, возможное при жизни, только отблеск бесконечной Абсолютной Реальности, в которую полностью войдешь, когда связь с миром порвется окончательно. Это действительно две великие Контр-реальности: Абсолютная Вечность, по ту сторону Вселенной, и эти бесчисленные миры, где все погибает и рождается, и которые несутся непонятно куда».

После мыслей о мирах, несущихся неизвестно куда, Таня элементарно поставила чай. «Но все же, как же другие люди, их миллиарды, если нет этого дара? — вдруг вспыхнуло в уме. — Господи, но ведь есть же вера, религии, проверенный путь, и уж тем более, наше православие. Орлов, уж на что непонятно-непостижимый, в итоге согласен с этим. Конечно, при условии, что традиция сохранена, не разрушена, и не только формально, но и в смысле Духа. Во-первых, здесь-то уж каждый, любой человек может найти себя, во-вторых, раньше, на Святой Руси или в самом раннем христианстве, были высочайшие реализации не-тварного Света. Не так ли?.. Это все мы знаем. Там есть место каждому по силам, и самый слабый не будет обижен».

Думая таким образом, Таня приготовила все-таки чай, села за стол в гостиной, и после первой чашки крепкого душистого напитка, несмотря на его прелесть, мысли ее вдруг приняли довольно тревожный оборот.

«А что же Орлов, — подумала она, — вот он, Гриша наш, совершенно выпадает, он воистину запредельный, и видимо, реализовав Вечность, ушел во что-то действительно уму неописуемое. В полный беспредел, в Бездну, в то, чего для человека нет. Что за горизонтом любых постижений и вер. Путешественник незнаемый…»

И тут сердце ее екнуло.

«Боюсь, и Марина моя идет в том же направлении, только в своем смысле. Она, конечно, хорошо постигла Веданту, но всегда, насколько я ее знаю, ее несло в какую-то пропасть. Она тоже запредельная…»

Таня отхлебнула чайку.

«Вот, тоже мне, адепты Невозможного. Все им мало, — пожаловалась она. — Ну, какие уж есть».

Пора было все-таки подумать об ином, и ее мысли приняли другое направление.

«Да, мне порой трудно побороть прежнюю обычную нежность к себе», — подумала она и забралась на диванчик с ногами. Чай и печенье на журнальном столике оставались, тем не менее, достижимы, — от своего существования в этом, так называемом, мире не так легко отказаться, как это ни смешно… Кроме того, есть одна тайна: Россия. И была такая любовь к ней, такая бездна, что у Тани подкашивались ноги, когда она думала об этом.

…В квартире было тихо и донельзя отключенно. Но постепенно аура рассеивалась. Таня поглядела на часы.

«Вечером позвонит муженек, скажет, когда приедет, сколько заработал. Он всегда точен, мой Юра. Странно, но несмотря на нашу любовь и открытость, он внутренне, может быть, духовно, робеет передо мной. И вот эта неожиданная робость до сих пор не проходит».

Она встала. На час дня было назначено свидание с Павлом Далининым, в чайной на Цветном бульваре. Цель встречи была вполне определенная: очередная попытка отвести Павла от его бредовых затей. После «пира» в подвале с Шептуном, Нарциссом в гробу и Никитой Павел немного приутих, даже сконфузился, но ненадолго: по его покрытым синевой глазам и Таня и Артем чувствовали, что надвигается новая буря, но непонятно, в какую сторону…

Глава 18

Чайная, в которой они назначили встречу, была на редкость уютной. Первая комната представляла собой булочную, со свежими кренделями, калачами и пухлыми плюшками — все качественное, но из булочной дверь вела в чайную, небольшую по размерам, стены которой были расписаны под народные сказки и легенды. В углу, у прилавка, где торговала буфетчица-толстунья, всегда пыхтел самовар. И сластей было видимо-невидимо. Таня любила именно такие заведения; современные кафе, пусть и самые пристойные, раздражали ее своей мишурой и нелепой музыкой. Да и эзотерическое окружение тоже тянулось именно к этой чайной. Тем более, таких чайных в Москве, да еще в центре, было совсем маловато.

Старые пивные с их беспределом, с дремучими песнями, тоской и радостью безвозвратно ушли в прошлое. Замены им не существовало.

Душевно посидеть было негде, кроме вот, может быть, таких заведений.

Эта чайная словно создавалась для уединенных бесед, на небольшую компанию, не более трех-четырех человек, а еще лучше — для двоих: тесновато было, зато как-то по-теплому. Тем более серьезные беседы лучше вести вдвоем-втроем.

Днем здесь было немного посетителей. Таня сразу нашла уже довольно взъерошенного Павла. Он сидел один за расписным, в русском духе, столиком в углу.

Таня подсела. У Павла все было уже готово: и чай, и калачи, и плюшки, и незаметная водочка, замаскированная под минеральную воду. Кот был под столом.

И сразу начался буйный разговор. Таня рассказала ему о своем утреннем потоке мыслей. И она заключила:

— Благодаря Буранову и Веданте я поняла, как велик и бессмертен человек, что он в своей скрытой глубине — бог. Благодаря Орлову я увидела, что человек может быть страшнее и бесконечнее самого себя, что он — беспредел…

И отсюда она прямо перешла в атаку:

— Павлик, о каком там будущем или прошлом можно говорить всерьез, когда все самое высшее и невообразимое содержится в тебе самом? Куда бежать, когда все есть внутри? Самопознание — трудный путь, потому что все высшее и невообразимое скрыто в тебе, и к этому надо найти ключ… Зачем тебе миры, будущее, все это безумие, когда, если ключ найден, первая награда: Вечность… А потом и другое… Кем ты хочешь быть, сумасшедшим или бессмертным?

Но тут Павел взорвался. Хлебнув полстакана водки, он закричал на всю чайную:

— Вы все бьете в одно место… Вечность, богореализация… Да ты пойми, Таня, в конце концов сама же ты сколько раз говорила, что для этого нужен дар. И этот дар в наше время — почти исключительный случай…

— Редкий, но не исключительный…

— Ладно, утешительница, тоже мне!.. Даже чтоб изобрести самовар, нужен дар, а тут… У меня нет, и в этой жизни не будет, подходов к этому… Я пробовал, бесполезно, нечего меня тянуть… Я иду по касательной.

— Хорошо-хорошо. Все-таки остановись…

— Ты еще скажи, к батюшке пойди, за помощью… Дескать, побывал в прошлом, помогите! Своего отца покалечил там…

— Ну знаешь, батюшки всякие бывают… Помолится за тебя…

— Что происходит, пусть происходит. Значит, так надо! Не нужны мне милости, они только нарушают Высший Промысел…

— А ты попробуй…

— Таня, нет, нет и нет! Хватит меня тянуть и спасать. Я хочу свободы; вы нашли свой путь — и ладно! А я хочу теперь в водоворот!

— Водоворот, и вся жисть наоборот! — вдруг кто-то заорал рядом.

Кот бросился наутек. Таня вздрогнула, обернулась: так это же Валера Иглов, сотоварищ Черепова, Клима!

Но Иглов был жуток — полурваный, глаза блуждали, и все лицо багровое то ли от водки, то ли от какого-то внутреннего напряга. Он очутился рядом с Павлом.

— Павлуша, плесни водяги! — пробормотал он. — Не могу!

— Что так?!

— Конца света не вижу, Павел! — отчеканил Иглов. — Конец света, Таня, опаздывать… — и он обернул к ней вдруг ставшее жалобным лицо. — Как же после этого жить?

Таня засмеялась:

— Хватит юродствовать! — Иглов взвизгнул:

— Не доживу до конца!

Павел еле унял его, утер сопли своим платком, налил водочки. Тогда Иглов примирился, дескать, на нет и суда нет, и затих.

Таня почувствовала, что Павел теперь непреклонен в своих метажеланиях, и, может быть фантом Безлунного сыграл здесь большую роль. Вообще говоря, Таня не считала, что Безлунный — человек, скорее всего фантом, вихрь, внутри которого фигура человека, псевдосущество, лихой, но локальный смерч, посланный каким-нибудь богом из подполья, чтоб почаще и погаже нарушалась гармония, и чтоб предупредить: держитесь, ребята, ужо вам будет… Привыкайте… И эту Танину мысль порой разделяла даже Марина. Таня вздохнула и, не обращая внимания на умолкнувшего, как крот, Иглова, спросила Павла:

— И что же ты намерен делать?

— Вот это другой разговор! — обрадовался Павел. — Я уже надумал: надо мне поискать Никиту! Все-таки в нем есть зацепка: как-никак, а из будущего… Может быть, через что-то и откроется, попадешь в какой-нибудь поток… Кстати, Безлунный бормотал мне последний раз по телефону: «Терпи!», а потом исчез. А я терпеть не хочу. Я бежать хочу!

Таня опять вздохнула и заметила:

— Вот и Никита тоже, Марина рассказывала, сидит, сидит, а потом вдруг вскочит и вскрикнет: «Мне бежать!» И исчезает… Куда ему теперь бежать?..

Иглов поднял голову.

— А я хочу, пока конца света не видно, в растение превратиться. У них сознание ничтожное и застывшее, им не жутко… Когда Бездна все поглотит…

— Какая еще Бездна? — спросил Павлик.

— Не ваша, не ваша, а которой еще не было, друзья… Которую Черепов ждет.

— Ну раз Черепов ждет, так и будет, — развел руками Павел, но в уме снова мелькнула Верочка… «Почему она умерла?.. Но, если бы жила, была бы сейчас… какая? Но я бы ее нашел все равно. И спросил бы: помнишь тот вечер, тридцать лет почти назад, молодого человека, который был влюблен в тебя в тот день… И вот я пришел за тобой… Как видишь, не постарел… Но многие ушли за это время в пропасть, и нет нигде Верочки. А что искать кладбище, что толку в могиле?»

Валера Иглов в это время встал. Лицо его побагровело еще больше.

— Прощайте, пока я еще не растение, и ветви с листьями не растут на мне, — твердо сказал он. — Пока могу говорить, а не шептать… Я, между прочим, с Череповым примирюсь. Не думайте, мы одного поля ягоды…

Иглов пошатнулся, но Павел удержал его.

— Я доеду. Меня ждут.

И он указал на дверь в булочную. Там за дверью, в булочной, двигались какие-то тени. Потом появилось лицо, опухшее, но призывающее Иглова. И тот пошел на зов…

Павел поглядел на Таню.

— Черепов велик, но опасен, — сказала она. — В теории о некоей Бездне, о «новом» для нас, точнее, скрытом Абсолюте, скрытом за нашим псевдо- Абсолютом — здесь, вроде, здорово, радикально, безумно… Истина это или нет — никто не знает… Тут интуиция должна быть сверхчеловеческая… Но на практике, сам знаешь, Черепов только тупо ждет этого Прихода… А что остается делать… Об этой Бездне — что можно предположить? Вот он и ожидает, пьет, скитается, бушует, такое выкидывает, что мурашки по душе ползают…

— Иглов-то просто как юродивый при нем, — вставил Павел.

— Если бы не Улюша его, Клим бы давно погиб. Он сам мне признавался однажды: умру под забором, — продолжала Таня. — Кто, тем более сейчас, может выдержать такой загиб жизни? Сейчас кто в квартирах сидят, и те мрут…

— Но Улька молодец! Вот наша баба, действительно! Правда, Тань?

— Правда. Но Черепов — это перегиб, отклонение в стане запредельных. Это тебе не Орлов. Во всем бывают извращения, даже в запредельном. Но он велик даже в своем постбезумии.

— Бог с ним. Пусть постбезумствует. «Мне бежать», Таня, как говорил Никита, человек будущего.

— Бегуны вы оба, — рассмеялась Таня.

— Бегу, бегу. В неизвестность. А тебе ведь надо ехать по делу куда-то, ты сказала…

— К сожалению, часа на три я не свободная птица. — И они расстались.

Глава 19

Решение Павла искать Никиту, выбрать его в качестве путеводной звезды, или просто типа, на котором лежит печать и который выведет из замкнутого пространства и времени, было выстрадано им долгими ночами.

«Иного выхода не было, иной нити не виделось. Безлунный исчез, да и жутковат при этом, фантом во тьме эдакий, но по телефону позванивает. А сейчас звонков нет. Сыночек? Да где его искать? Умер ли, провалился или бродит?» — думал Павлик.

Первоначально он заехал в подвал, где устроила пир Марина.

Встретили его недружелюбно, да и опустел подвал как-то.

— Шляются тут всякие, — сказал диковатый старичок, вылезший из-под доски. — И все Никиту ищут. Ночует тут один у нас, тоже как вы, любитель Никиты, — вытаращил глаза старичок. — Громадный такой, но идиот. Много вас.

«Бред какой-то», — подумал Павел.

— Но Никита-то где?

— Говорю всем, хоть Господу Богу: Никиты нет. Давно пропал. Не ходит.

— А концы-то какие-нибудь есть?

— Какие концы? Да, может, он в Германию уплыл. От Никиты всего можно ожидать. Про него было сказано: непонятный человек. Я тогда от етих слов под стол залез. Раз непонятный человек — всякое может быть. Нигде вы его не найдете.

— А этот громадный идиот что-нибудь знает, где Никита?

— Да он сам ищет, ничего он не понимает. Идиот и есть идиот.

Павел погрустнел. Обстановка в подвале была какая-то опустошенная, словно дух этого подвала ушел из него. Да еще сырость кругом, полумрак, тени.

Во время пира было иначе. Жизнь била ключом. А после него все точно заснуло. Кошмар!

Павел не стал углубляться и ушел.

На другой день, в субботу, тихонько выпивая в полумраке своей комнаты, он раздумывал, куда бы обратиться. И мысль его колебалась между громадным идиотом и Мариной. Первый ведь, может, что-то да знает, Марина же наверняка знает, но не укажет ему путь.

И в это-то время шумно звякнул телефон. У Павла екнуло сердце: наверняка Безлунный, даже руки задрожали, когда снимал трубку. Но в ней визжал сам Валера Иглов:

— Паша, родной, Черепову плохо. Напился у Никитиных. Самый жуткий вариант. Сам знаешь. Приезжай, вытаскивай. Обойдемся без Ульяны. Она меня не любит, скажет: «вы спаиваете»… Приезжай скорей, золотой…

Павел смутился, но делать было нечего: переступать закон о помощи друзьям, пусть и бредовым, он не мог…

Далинин долго добирался до этого района за Новогиреевом. Его заброшенность нарушалась массовым потоком машин, людей, шумом. «Сколько же стало народу в Москве», — удивлялся он.

Дом был обычный, девятиэтажный, но квартира — необычная. Павел всегда, как только входил туда, столбенел: такое могло быть только в шестидесятые, так уверяли его старшие друзья по метафизике.

Собственно, в огромной квартире ничего не было, кроме трех стульев, подобия стола и драного дивана. Но на стене висел, как все хором уверяли, чистый листик с подписью Василия Кандинского. Хозяева, два молодых человека, он и она, были вообще непонятно кто друг для друга — то ли брат, то ли сестра; то ли муж, то ли жена; то ли вообще никто друг другу. Пьяны они были каждый день, а деньги были невесть откуда. Да никто этим и не интересовался. Сами гости приносили вино. Главное же ощущение от всего этого была аура дикой бесшабашности, сна, визга и радости саморазрушения. Здесь саморазрушались, но не до конца, не до гибели, а просто до сладострастия наслаждались самим бездонным процессом, ходом саморазрушения в самих себе. Все, кто находились тут, как будто плыли пьяные по Вселенной. Необычные книги — по алхимии, по трансу, о сознании ангелов — были разбросаны повсюду, особенно на полу. Все читалось, но некоторые страницы были облеваны. На полу же и спали. Редко сюда заходил кто-нибудь из великих, кроме Черепова. Но Черепов порой бывал рад этому дому. Пред ним, конечно, преклонялись все, кто здесь был: за его знания о «потустороннем», за феерические легенды о нем, и за его фантастические рассказы (Черепов иногда даже позволял публиковать их, кстати, в лучших российских журналах). Ходили сюда не то чтобы «пропащие», но несколько «особые» люди во всей закрученной на необычном Москве.

Когда Павел вошел, «она» (Катя Никитина) рыдала. Почему — неизвестно, ибо сразу же бросилась целовать Павла и хохотать. «Он» (Петр Никитин) молча указал Павлу на дверь в кухню.

— Он там спит, — тихо, расширив глаза, прошептал Петя.

Павел тихонько вошел. Черепов лежал на том самом драном диване — единственном ложе здесь. Он действительно спал, но лицо его было в такой страшной отрешенности, что непонятно: умирает он или ушел в ожидаемую им Бездну. Рядом с ним на полустульях сидели два совсем молоденьких искателя, лет по девятнадцати на вид, и, замерев, смотрели на Черепова. Один даже слегка приоткрыл рот — он первый раз видел Черепова.

— Тише, — проговорил другой, обратясь к Павлу.

Павел не знал куда деваться и сел на пол. Тут же раздался истерический шум, и влетел Иглов с пирамидоном. Не обращая внимания на молодых, Иглов так занервничал, так затараторился, что перепугал Павла. Валерий, оказывается, на днях был приглашен Череповым, и был прощен. Иглов теперь отчаянно боялся, что Клим умрет и он потеряет такого недоступного друга.

— Гляди, какой он красный, какое лицо! — бормотал он второпях. — А губы побелели уже, побелели… Ему холодно… Он холодеет.

В этот момент Черепов открыл один глаз. Молодые остолбенели и не знали что сказать. Они и не считали, что Черепов умирает. Наоборот, они полагали, что он думает.

Черепов же по-лунному посмотрел на Павла одним глазом. Другой глаз открыть было трудно — веко отяжелело.

— Что вы, ребята, с ума сошли, — с трудом выговорил он, обращаясь к Иглову и Павлу, — меня не надо спасать. Я сам кого угодно спасу.

И он тяжело приподнялся на драном доисторическом диване. Но правый глаз был по-прежнему закрыт.

— Плесни-ка мне немного водки в стакан, Валера. Пятый день пью эту проклятую дешевую водяру, от которой и бык околеет. Но другого ничего нет.

Павел злобно посмотрел на Иглова: ну зачем, как всегда, поднял панику. Разве с Климом может быть плохо?

— Черт вас всех возьми, — проговорил, тем не менее, Черепов. — Отдохнуть не дают. Вчера прочел собравшимся тут целую лекцию… И хоть бы кто-нибудь чего-нибудь понял… Одна какая-то тут была, Зина, что ли, она поняла, но в обморок почему-то упала…

— Откачали сразу! — закричал Иглов, возвращаясь в кухню с водкой. — Все в порядке, Клим.

И он налил.

— Все равно, я люблю порой в пустоту читать… Пусть просветится то, что за ней скрыто… Только вот, Валера, — и Клим сурово приоткрыл второй глаз, так что Иглов вздрогнул, — не смей больше мои рассказы в журналы таскать…

— Не буду, — быстро среагировал Иглов.

— Ладно, — и Клим медленно выпил полстакана.

У Иглова и Павла стало спокойно на душе: значит, жив, значит, будет еще безумие. Значит, солнце светит не только для мертвых. «Марина и Танечка, как ни осуждают они порой Черепова за извращенный радикализм, — думал Павел, — ведь любят его они в глубине души до озарения. Да и как же жить без Черепова? Не представишь!»

— Мы хотим жить, очень хотим, но только с Череповым, — хором говорили не раз те двое молодых людей, которые сидели сейчас напротив Клима.

А Иглов нередко уверял:

— После некоторых речей Клима я на четвереньки становлюсь, чтобы выразить их высшую непонятность для меня и для всех!

Павел, однако, при всей радости от оживления Черепова увел разговор в более нейтральную сторону: стал расспрашивать Клима о том, кого он видел последние дни (если вообще что-нибудь видел), попадались ли бредовые, в хорошем смысле, типы.

— Особо я никого и ничего не видел последние дни, — устало проговорил Черепов. Лицо его уже почернело, и только глаза сквозь тьму сверкали каким-то вечным огнем. — Правда, встретил Трупа.

Молодой человек справа взвизгнул.

— Да нет, это человека одного так называют. Имя такое, — подбодрили юношу.

Павел остолбенел. Он и забыл о том, что, благодаря Марине, Черепов попал-таки в подвал, к Трупу. И, как оказалось сейчас, раза три бывал там потом. Естественно, такое в его духе.

— И что Труп? — переспросил Павел. — Да, кстати, не упоминал ли он такого — Никиту?

— Как же, восторгался очень старичком… Труп, он, кстати, сам себя так любит называть и даже обижается, когда его не зовут Трупом, — ухмыльнулся Черепов, — так вот. Труп этот получил по наследству однокомнатную квартиру и из подвала утек. Но сам души не чает в Никите, в старичке, и тот приходит к нему теперь на новую квартиру. Что они там делают — Труп обещал поведать.

— А где сам Труп-то живет?

— Адрес не дал. Но в субботу договорились встретиться. — Павел умолил Черепова добыть для него адрес Трупа.

— Нужен он мне позарез, без него жизнь концами не сходится, — бормотал Павел.

Черепов подтверждал…

До субботы оставалось пять дней. Павел решил уединиться. Раньше он иногда отдыхал от московской метафизической истерии, от неразрешимости противоречий, от бесконечных встреч, попоек на даче в Загорянке, доставшейся от родственников. И сейчас он решил отдохнуть там до субботы — не от людей и встреч, хотя Таня говорила ему: «После всего, что случилось, ты так изменился, что даже твои постоянные девочки, любимые Галя и Соня, сбежали от тебя, не понимая, конечно, в чем дело. Достаточно было им поглядеть на тебя».

Нет, отдохнуть надо было от ощущения того, что прошлое есть, что время превращается в пространство, — но что все равно Веры как будто нет. На природе (дача была в березках и елях), все это как-то легче переносилось. Да и ожидание Никиты, «человека будущего», становилось в лесу веселей. «Какой ни есть, а будущий, сокровище наше неподдельное», — издевалась Таня.

…Первые два дня на даче прошли неплохо, но походили на похороны времени. Павел разговаривал в основном с деревьями, зная чуть-чуть язык общения с ними. Больше всего любил он молодую березку, приютившуюся между двумя громадными елями, и особенно кусты вокруг нее:

…И друг другу доверимся, мой избранник.

Человеком ли быть иль лесным кустом?

Кто из нас зачарованный, кто изгнанник?

Я не знаю, и ты помолчи о том.

На четвертый день Павел лег спать поздно, по обыкновению в маленькой комнатке на первом этаже. После истории с провалом в прошлое он вообще забыл о собственной безопасности: ночью спал, к примеру, на даче с открытыми окнами, хотя времена были тревожные. Но Павел меньше всего боялся бандитов и, скорее, не помнил, существуют они или нет. Да и «углы» почему-то обходили его стороной: они ведь народ чувствительный ко всему непохожему. Сон Павла в начале ночи был настолько глубок, что там на дне покоя ни одна капля, ни один шорох сознания не возмутил его. Возмутило его легкое прикосновение из внешнего мира. Но внешний мир казался ему из глубин сна потусторонним. Все же он очнулся слегка, хотя сознание было окутано бесконечностью ночи.

— Ты любишь меня? — услышал он шепот и увидел Безлунного, сидящего у него в ногах на постели, такого же аккуратненького, румяненького, толстенького, каким он был тогда, в день встречи у памятника Гоголю. Точно времени для него не было.

А Павел замер, как в сказочном бытии.

— Люби меня, Паша, люби, — услышал он, — мы с тобой в такие ураганы попадем, в такие завихрения и тоннели провалимся, что ой-ей-ей… Далеко, далеко подзалететь надо… О, какие времена будут, не о человечестве говорю, что — человечество… — глубокий вздох дошел до Павла и погрузил его в еще большее затмение. — А ты, Паша, правильно Никиту ищешь… Это прямой путь… Не в ад, не думай… Узнаешь когда-нибудь.

И вдруг Павел увидел-почувствовал, что глаза Безлунного расширились, все человеческое, если и было, исчезло в них, но зато внутри глаз, сияя оттуда, стояла луна или какое-то лунное божество, но холодное и великое в своем отчуждении. Эти глаза втягивали в себя. В этот момент сознание Павла вернулось к Нулю. Может быть, кругом была ледяная ночь, но Павел уже не знал об этом. Исчез и Безлунный, во всяком случае, Павел не осознавал его присутствия. Впоследствии Павел решил, что это было спасением. Хотя, что, собственно, ему угрожало? Но впервые он почувствовал, что есть что-то более ужасное, чем смерть. Но объяснить это было невозможно…

Тем не менее, вопреки всему, проснулся он с твердым намерением продолжать поиск провала и поиск Никиты. Последовать совету Безлунного. Была ли это проекция, «сверхъестественный» приход, или Безлунный пожаловал в теле — его это не интересовало. Если есть что-то более жуткое, чем смерть — значит, так надо. Ужаса не надо бояться, это естественное состояние. Более того, его нет.

Глава 20

Труп пил крепкий чай у себя. Квартирка, которую получил Труп, поражала своим несоответствием чему-либо. По ее внутреннему виду было невозможно догадаться, кто в ней жил: ученый, убийца, поэт, рабочий, кот, или в ней вообще никто не жил.

Но Семену Кружалову было все равно. К этому времени из Семена Кружалова стал уходить труп. Он выходил из него медленно, постепенно превращаясь в тени на стенах его комнаты. В этом уходе оказалась виновата Марина, Семен, простой дикий человек, в котором скрыта была, как и во многих таких, потаенная интуиция, до глубин нутра воспринимая речи Марины, ее слова, ее выражения, обрастал ими, вбирал вовнутрь. А когда был уже готов, увидел глаза Марины, их тайную даль. Это ошеломило его, за пеленой смерти, окутавшей мир, виделось ему в глазах Марины нечто исчезающее, но это уже было дальше смерти и бесконечней ее. Во всяком случае, так он воспринимал мерцание ее глаз. И этого ему было достаточно. Это мерцание стало выдавливать из него дышащий в нем труп. Более таинственное, чем последняя Смерть, убивало его. Семен холодел, и в этой квартире завершался уход: Кружалов долго неподвижно сидел в кресле и чувствовал, как ум его оживает и идет куда-то в За-Смерть, а труп внутри растворяется, и его живые проекции скачут по стене в невиданной пляске мертвой жизни. Душа его наполнялась большей тайной, чем небытие.

Семен таращил глаза и уже не называл себя трупом. Но тени живого, но уже распадавшегося трупа, еще долго плясали на стене, угрожая последней схваткой. Несколько дней Кружалов не выходил из комнаты.

Потом, когда танцы на стене затихли, вышел на улицу, чувствуя, что трупа внутри нет. Это не означало, однако, что он возвратился в мир. Напротив, это означало, что краем ума своего он коснулся не мира, на котором лежит печать смерти, а сферы, которая простирается За-Смертью, потому что именно ее он увидел в глазах Марины.

Но тайна принесла освобождение. Семен никак не мог понять, что же будет дальше и что это за сфера За-Смертью, он только ощутил ее мерцание, но и это было ударом. Хватит с него и того, что труп, не выдержав мерцания глаз, ушел, тоже растворился в нем самом, лишившись центра своей жизни. А тени пусть пляшут, и запах живой смерти еще исходит изо рта. Семен был человек простой, но он знал то, что не знали многие другие: Марина уже почти не человек, это в ней прошло.

Может, только диковатый старичок какими-то мгновениями (если говорить об обитателях подвала), спрятавшись от крыс, мог бы сейчас понять Семена и полюбить. А Марина уже была далеко. Но неужели быть человеком — это болезнь? Такой вопрос мог вызывать в Семене только смех. И он, сидя опять в кресле, повторял про себя: диковатого старичка-то, в сущности, кроме него никто и не просекал по-настоящему. Мало ли он шумел, это была одна форма.

И тут пришел Никита. Дело в том, что Кружалов, когда уходил из подвала (надо сказать, все было не так просто: подвал и жизнь в нем тайно спонсировал какой-то безумный новый русский), решил взять к себе какое-то воплощенное воспоминание о подвале. О его темноте и отрешенности. «Лучше Никиты ничего не найдешь», — решил он. И в последний свой незаметный день пребывания в подвале Семен отозвал в сторонку Никиту, который как раз возник, и дал ему адрес, уговаривая приходить. Семен, правда, и не надеялся, сомневаясь даже в том, что Никита умеет читать.

Но Никита пришел.

Все было как обычно. Как только Никита вошел в квартиру, он тут же вскрикнул: «Мне бежать!» Но не побежал, а сел в кресло. Кресел вообще в квартире Семена, бывшего трупом, было много. Семен только хотел предложить Никите выпить, но тут пробежала мышь. И Никита на это внезапно захохотал. Мышь не удивила Семена, но хохот Никиты озадачил его. К тому же Никита потом улыбнулся, и это еще более озадачило Семена. В улыбке не было никакого просветления, хотя бы минимального, которое озаряет даже улыбку детоубийцы. Никита же улыбнулся просто вне всякой реальности — и внешней, и внутренней. Это круто почувствовал оживший Семен. И не мышь вовсе Никиту рассмешила, а бог знает что. Тем более что Никита отродясь (но неизвестно было, в каком тысячелетии он родился) не воспринимал тех животных, которые живут при нас, как будто по мере приближения к будущему все эти животные перемерли. Было такое впечатление, что он их ощущает, как мы бы восприняли виртуальных птеродактилей. Тогда что же его рассмешило и чему он улыбался?

Семен не долго ломал себе голову. Он просто вдруг высказался, что хочет устроить прощальный ужин своему трупу, который вышел из него и где-то бродит сейчас по квартире. И особенно ему, Семену, хочется, перед тем как шепнуть своему трупу «до свиданья», «до встречи в могиле», станцевать с ним по-хорошему, причем лихо станцевать, но весело. Никита, вообще говоря, понимал русский язык, но чуть по-своему. Он, вроде, обрадовался предложению Семена и закивал головой. Но в действительности Семен все больше чувствовал, что труп растворился в нем, но, с другой стороны, эти странные тени — чьи они были в конце концов? Неизвестно! «Скорее, они были не тени, а призраки», — подумал Семен. Но он был не прочь станцевать и с призраком своего трупа или с его двойником. Надо же было как-то отпраздновать свою победу. Но призрака, даже бродящего по квартире, не всегда можно найти. И тогда Никита привстал и предложил себя. Дескать, «станцуем вместе, чего гордиться горем», — сказал он.

— Потерять труп — это плохо, очень плохо, могила будет пуста, а на луне могил нет, — пробормотал Никита, — жалко труп.

Семен хватил водки, совсем немного, и они стали танцевать — простой разгульный человек и по-своему реальный старичок из пятого или седьмого тысячелетия нашей эры, кто его точно знает. Танцуя с Никитой, Семен не раз приближал свое лицо к будущему, ощущал его тело и дыхание. И вот тогда Семен окончательно обалдел, и, может быть, навек. Благодаря своей исключительной интуиции, Семен вдруг почувствовал, что тело старика словно пустое, но не то чтобы в буквальном смысле, а какая-то существенная неопределимая стихия нашего тела в нем отсутствует.

И глаза старичка странно менялись, то в них мелькала детская простота, то бабья нежность, то ученость, то поэзия, то испуг — и все это слегка, моментами, и тут же исчезает, проходит, как мираж столетий. В самих же себе эти глаза оставались леденящими, неподвижными и безразличными ко всему, смотрелись страшно в безумии своего покоя.

«Король, он — король! Как я раньше не догадался!» — вскрикнул про себя Семен.

Глава 21

Следующим утром Семен еще спал, с измененным нутром, как раздался истерический звонок в дверь. Кружалов открыл, хотя был в одних трусах. Как вихрь, в квартиру ворвался Павел — приехал с дачи, еще тепленький после ночной встречи с Безлунным.

— Не узнаете разве? — с отчаяньем в голосе сказал Павел. — Я от Марины и от Черепова! Помните, еще у Марины встречались?

— Да все я помню, — угрюмо сказал Семен, натягивая одежонки. — Раз от Марины, то проходите.

— Мне о вас столько рассказывали, — добавил Далинин. Семен промолчал. Сели.

Но Кружалов сразу взял быка за рога.

— Хочу вас предупредить, Павлик, что труп из меня вышел, — без обиняков, с народной прямотой высказался Семен и высморкался. — С помощью Марины. Если вы надеялись на мою трупность, то зря тратили время.

Павел прямо подпрыгнул.

— Что вы, что вы, Семен! — вскрикнул он. — Меня больше всего привлекало то, что вы из простого народа, а контакт у вас с нами полный! Конечно, Марина подсказала, но ведь какую же нужно интуицию иметь, какое свое нутро!

— Нутро у нас есть. Вы вот диковатого старичка зря не заметили…

— Я всех замечаю таких. Не только в вашем подвале… И Егор Корнеев, мой друг, тоже…

— Тогда мы с вами завсегда друзья. Образование ваше не помеха, главное — нутро…

— В этом случае я тоже буду прям, как военнослужащий все равно. Хочу видеть Никиту!

— Никиту?! Он — король, настоящий король! — И что? — Он был у меня, но не вышло. В смущение меня ввел.

— Так что, он не придет теперь к вам??!

Выяснилось, что вряд ли придет. Павел беспомощно развел руками, но Семен, хмуря брови, мрачно утешил его.

— Художника в подвале помнишь? — сказал он. — Так тот все знает. Хотя, где Никита живет и живет ли он вообще — про это, конечно, никто не знает. Но есть тут дурачок один, смехун, который часто ни с того ни с сего хохочет. Но не плачет потом, не подумай, — добавил Семен. — Похохочет себе и вроде бы успокоится. Так вот Никита к нему симпатию имел. Их редко, но видели вместе. И художник наш знает, где живет смехун этот, потому что был у него из-за какой-то картины, которая валялась у смехуна под кроватью где-то. Художник наш не так уж часто, но заходит в подвал, ночует, любит там все: и сырость, и картины, и людей, и крыс. Он у нас часто рисует в темноте, не видя ничего. Говорят, такой способ рисовать есть. Он и выставки какого-то Самохеева у нас устраивает, картинки страшные в подвале висят, но Самохеев этот никому и нигде не известен, его не продашь, — разговорился вдруг Семен, — хотя наш-то считает его гением. Нашего звать Всеволодом, сирота он.

По мере углубления в разговор Паша удивлялся: трупность действительно исчезла и мрачности меньше от этого.

Трупность, решил Павел, ушла куда-то внутрь, растворилась в нутре, словно какое пиво или квас.

— Вы помягчели как-то, Семен, стали разговорчивей. На труп это не похоже, — заметил Павел.

— Нет, просто во мне теперь другое, — вздохнул Семен. Но Павел «другое» не заметил, решив уйти, бежать, но не в подвал, а сначала к Егору. Как это он позабыл о нем сейчас, они ведь на равных, а к Марине идти страшно, да и не надо, а Егор все соединит. Надо хотя бы ему все рассказать о новом лике Безлунного, хотя, может быть, это был сон, но пророческий, поэтому в нем все равно истина, сон это или нет.

Павел опять ошеломленно посмотрел на Семена, упомянул снова Никиту. На это Семен только покачал головой, и Павлу было непонятно, почему он называет Никиту «королем». К тому же слышал ли он от Марины версию о Никите как о госте из грядущего? Непохоже было. Расстались чересчур весело, но Павел тут же поехал к Корнееву.

…Егор все эти дни тоже пребывал не в забвении. «Психопат из будущего» не так уж занимал его. Но все эти вихри жизни и времени все больше и больше возбуждали в нем желание увидеть себя перед концом мира, перед концом времен и всех космических циклов в конечном итоге.

Но только бы не сойти с ума от всего этого. Где он будет перед этим концом — в Вечности, в бездне Абсолюта, или по другую сторону — во Вселенной нелепой, на каких-то планетах, срезах реальности, в замкнутых мирах: неважно где, важно, каким он будет и какова судьба. Он слушал только этот последний голос, отбрасывая почему-то мысль о «себе» в Абсолюте.

Внутренние видения, не похожие ни на сон, ни на галлюцинации (да он и не принимал никогда наркотики), ни на бунт «подсознания», преследовали его. Вполне возможно было представить себя в какой-либо причудливой форме, в другом пространстве, в разных измерениях, так что для его сегодняшнего глаза он выглядел бы фантастическим и плохо представляемым существом (эдаким тараканом инобытия) или вообще обезумевшей всепространственной тварью. Но в сущности, если на него поглядеть обратно из иных миров, то он и сейчас выглядит довольно фантастично: все эти ушки, волосы, нос, две ноги и так далее — да любое существо из нежных измерений насмерть перепугается, увидев человека, каков он есть. Да и зачем говорить о виде, о форме, когда главное в другом? Какое будет его сознание, дух, или ничего этого вообще не будет?

Наконец, и в своих внутренних видениях, когда он пытался медитировать и концентрироваться на своей «последней» форме, он познавал только легкие, уходящие в запредел тени, призраки, и были они, наоборот, строгие, гармоничные и наполненные изнутри светом. Но они срывались, уходили в неведомое, исчезали… Наверное, в конце концов у него не будет никакой формы, даже самой тонкой, и слава Богу! — думал Егор.

Но одно посещение все-таки точно приплюснуло его, до того поразило. Он познал себя, точнее, свое тело в виде гигантского шара, необъятного, как будто вмещающего в себя все.

«Разве тело может быть таким необъятным?» — молнией пронеслось в его уме. Но шар спокойно поглотил все его видения, и в этом бездонном круге пребывал он сам как обладатель такого странного тела. Но кем он был сам, этот обладатель?

Шар возникал как гигантский аналог планет, звезд… И это было настолько потусторонне и безразлично к тому несчастному миру, в котором он жил, что Егор не чувствовал «хорошо» это или «плохо», как будто эти понятия исчезали при обладании таким телом. Не было ни страха, ни ужаса, ни надежды, ни умиления.

Еще сложнее было с «я» и с «сознанием». Здесь Егор совсем оказался в тупике. Представить себе иное сознание, чем то, которым он обладал, было невозможно. Но это человеческое, данное ему сознание, точнее, ум — явно не вечен, ибо связан с этим миром, и в чем-то этот ум даже дурашлив. С таким умом не перейдешь в Вечность или хотя бы в благопристойный мир. С таким умом можно сидеть только в подвале Вселенной. А другого ума у человеков нет. Но Егор упорно пытался представить свою душу перед концом всех времен. Уходил в сумасшедшее, озаренное этой мыслью, созерцание. Но кроме огненных порывов, ничего не открывалось. Может быть, только намеки.

Варя, студентка, которая его любила, стойко разделяла с ним, как могла, его горести. Ей было даже хорошо от этого, потому что смерть она считала выдумкой. Ее бы развеселило иметь бесконечное тело, даже шарообразное, как солнце и звезды вместе взятые. Наверное, у богов оно именно такое, и к тому же из тонкой духовной материи. Варя не возражала.

Трудность была в том, что Егор чувствовал, что он созерцал, скорее, тело некоего иного существа, но не свое собственное. Его личное тело, душа, судьба оказывались за семью печатями. Он просто проникал в иные измерения, и легче было видеть других, чем самого себя. Тайна самого себя оказывалась выше и дальше, чем тайна богов.

…В час ночи ворвался Павел.

Друзья расцеловались, нашли все-таки чем согреться и чуть обуютить этим грешную, но все-таки родную плоть. Корнеев-то без самовара вообще ничего не пил (даже водку). Самовар у него был сияющий, народный, тульский.

В маленькой, ласковой кухне разговорились. Павел поведал, естественно, свои мучения. Егор был согласен, что произошло черт знает что, но ведь бывает еще фантастичней.

— И я тебе скажу, Паша, — мутно, но уверенно сказал Егор, — этот провал во времени, в который ты попал, извини меня, но он каким-то тайным образом подействовал на тебя, как наркотик. Ты опьянен своим путешествием, несмотря на то, что пришел в ужас от всего. В тебе появился импульс, желание разорвать последовательность времени, выйти из его тирании, увидеть своими глазами то, что было, и особенно то, что будет… Чтобы то, чего нет, стало живым… Павел признался, что в конце концов это так.

— Но ведь это может кончиться гибелью, господин Далинин!

— Ну и что ж! «Сердце тайно ищет гибели».

— Тебе опасно читать Блока!

— Брось, Егор! Ты сам знаешь, никакой гибели в конечном итоге не может быть. Гибнут только формы, тела, оболочки, а не суть… Конечно, не спорю, что-то коренное, с нашей человеческой точки зренья, может погибнуть… Ну и что ж!

«Я пригвожден… Я пьян давно… Мне все равно…» Нельзя жить не рискуя… Сыночка бы только увидеть! Хорош он, наверное, уродился.

Наконец, часа в три ночи, Егор произнес целую речь, в которой признался, что, во-первых, он никогда не бросит своего друга, не будет, к примеру, вместе с ним искать Никиту, даже если тот нигде не живет или его просто нет: только порой выскакивает, как болванчик, из будущего и затем проваливается неизвестно куда, потом опять высовывается. Ищи такого… Но мы найдем его, — шепнул Егор.

Во-вторых, Корнеев сознался, что не только свое «я», но и миры волнуют его, как ни печально это выглядит.

— Ведь не зря все это появилось, Паша, — заключил он, — что-то должно быть в мирах, чего как бы нет в самом Центре, в Абсолюте, иначе зачем, зачем эти миры?.. Какая-то тайна тут есть…

На следующий день поехали в подвал: искать художника. Тьма там стала еще сгущенней, вывороченной наизнанку. Она даже светилась в конце концов. На полу шевелились люди, спорили, чего-то ожидали. Диковатый старичок предупредил, что дело серьезное. Он почему-то упирал на то, что у нас в подвале (и это-де единственный в Москве такой подвал), где никто не умирает, а некоторые даже выздоравливают. Потому и Нарцисс в гробу так любит это место. Лишь бы милиция не прогнала.

Из угла вылез «громадный идиот». То был Юлий. Но контакта между ним и Егором с Павлом не получилось.

Длиннорукий, не такой уж обезьяновидный на лицо, ибо глаза светились фантазмом, он прошел мимо друзей, в упор не заметив их. Только неповоротливая рука слегка задела Павла, почему-то стряхнув пыль с его пиджака. Но глаза Юлия были устремлены на свою недосягаемую цель. Никто не сказал ему ничего вразумительного о Никите. Но намек был. И он решил теперь посоветоваться с организацией.

Художник Сева полностью отсутствовал. Картин тоже не было. Сгоряча диковатый старичок предложил из себя сделать картину. Но потом одумался.

Только через два дня Сева обнаружился. Он пришел ближе к ночи, чтобы рисовать во тьме. Егор и Павел застали его. Сева кричал о том, что его никто не понимает, но после уговоров дал на каком-то клочке грязной бумаги адрес смехуна. Но предупредил: засмеет. И, дескать, от его смеха можно на тот свет сигануть.

— Мы уже тертые на этот счет, — оборвал его Павел, — спасибо за адресок…

Глава 22

Черепов спал в глубинном ночном лесу, у громадной сосны, чуть не в берлоге. Муравьи не мешали ему, в сущности, он не имел ничего против муравьев. Люди и поклонники надоели, и от поклонения он ушел в подмосковный лес, благо местами он был еще дремуч, как в давние времена. Чем становилось дремучей, тем темней у него было на душе и тем лучше. Утром встал и пошел по наитию. Втайне он знал, к кому идет.

Недалеко от человеческого жилья выскочил кто-то из-за дерева и, увидев Черепова, остолбенел.

— Браток, помоги! — крикнул он Климу.

Черепов поплелся к нему. Он всегда отзывался на такой зов. Почему бы не помочь человеку перед концом мира?

Человек был мужиковат, но выглядел умно. По глазам все было понятно, и Черепов, вздохнув, присел на пень, которым раньше поклонялись. Помощь нужна была душевная. Человек выглядел лет на сорок, худой; подбежав к Черепову, он опять остолбенел.

— Бывает, — лениво заключил Клим, — ну что тебе? — Появись перед ним хоть леший, он реагировал бы точно таким же образом.

Но человек и не думал о чем-либо просить. Он ошеломленно смотрел и смотрел на Черепова, а потом проговорил:

— Потрогать бы тебя… Какая у тебя голова… Голова ли это? А?!.

У Черепова проявился слабый интерес в глазах. Человек подошел поближе, но взгляд его помутнел, и он продолжал:

— Я раньше бегал от загадки к загадке. Бегуном звали… А теперь мне и бежать нечего: для меня все стало загадкой… Все! А ты что-то особенно… Совсем загадочный. Даже голова у меня закружилась.

И человек, пошатнувшись, упал перед пнем, на котором сидел Черепов.

Клим сам потрогал голову упавшего, тот вернулся в себя, и вместо того чтобы встать, вздохнул и просто прилег у ног Черепова лицом к уходящим ввысь деревьям.

— Эй, бегунок… — тихо проговорил Клим, — из секты, что ли? Из староверов, бегунов… Непохоже…

В ответ шелестели листья. Полз червь.

— То-то и оно, что непохоже, — донесся до него ответ, как из другого далекого полумира. — Кабы было похоже, разве я бы у ног твоих лежал?

— Ну-ну…

— Те ведь люди простые, бегут от горя, от этого мира, от Антихриста. А у меня и понятиев таких нет… Какой мир?.. Для меня это луна какая-то, а не «наш мир»… Одна луна, а вокруг нее тайна… Все во мне пошатнулось… Поверишь, мужик, — упавший даже вытянул к Черепову губу, — меня кто-нибудь спросит: сколько времени, мол, который час? Или еще ерунду какую-нибудь, а я сам не свой становлюсь на любой вопрос, все мне кажется спрашивавший-то уходит, уже не человек он, а так, закорючка какая-то с луны упавшая или еще хуже… И я столбенею, ответить не могу… И весь мир этот на мир не похож… Просто, а ужас… А от тебя, парень, я совсем дошел… Ты кто?

Черепов захохотал.

Упавший опять вытянул губу и сказал:

— Ты сердце мое потрогай… Как бьется!.. Вот глупость, от какого-то сердца все зависит… Но ты скажи сначала, кто ты… А то моя душа, видишь, в черную лужу превращается, тень ее накрывает… Страшно.

Черепов посерьезнел.

— Вот ты какой, — сказал, — бедолага… Много, много у нас в лесах было странников.

— Я не странник, парень… Мир — странник, а не я…

— Молодец! Только вставай на ноги.

— Какие-то ноги еще есть, — проворчал упавший, но стал подниматься.

— Веди меня теперь.

— Куда?

— Известно куда. Из лесу.

— Да мы уж из лесу почти вышли, сидя на пне. Вон там жилье. Видишь?

— Там жилье?! — искренне удивился упавший.

И они пошли к так называемому жилью. Вот и садик, огороженный полуоградой. Бессмысленная коза в стороне. А внутри домик — полуразрушенный, старый. Упавший гнилостно осмотрелся, точно не узнавая ничего, но пошел в правильную сторону, именно к полуразрушенному домику. Черепов неуверенно оглянулся, махнул упавшему рукой, но двинулся к другому домишке.

Их было не так уж много, все заваленные, уютные, похожие на приземистые деревья с дуплом внутри.

Но в полуразрушенном домишке у малюсенького окна, за столом сидели Орлов и Марина. Кто-то постучал в окно.

— Спиридон пришел. С прогулки, — вздохнул Орлов и пошел открывать дверь.

Пригибая голову, в комнатушку влез упавший, точнее, Спиридон, тот самый «бегунок» за загадками мира сего, который встретился Марине и ее друзьям в странной компании в саду Орлова. Но компания эта беседовала не с самим Орловым, а с пустым креслом его. Но сейчас садик был не тот, и домик тоже. То была уже другая «берлога» Орлова, на отшибе, словно он здесь принимал покойников со всего мира.

— Ну что, Спиридонушка, утомился? — участливо спросил Орлов и провел рукой по его лбу. — Познал, чего мир стоит и в какую яму может душа провалиться?

Спиридон промолчал.

— Проверил на прочность мир сей, да и себя заодно? Глаза Спиридона вдруг засветились, пелена ужаса и тьмы сошла с них, внутри был твердый человечий огонек.

— Ну вот и вернулся. Все в порядке, — подтвердил Орлов, заглянув ему в глаза. — Иди теперь отдыхай.

Спиридон спокойно ответил:

— Весело было, Григорий Дмитрич. Спасибо вам. Но все же я полежу.

— Да вон кроватка в той комнатке, за печкой. Лучше всего поспи до утра…

И Орлов невидимо вернулся к Марине.

— Человек — это звучит смешно, — безотносительно и отрешенно проговорил Орлов, — это ведь только стартовая площадка, чтоб взлететь в неведомое человеку и отрицающее его.

— Кошмарно это интересно, Григорий Дмитриевич, — вздохнула Марина. — «И отрицающее его!» Даже мне страшновато, потому что знаю, что имеете вы в виду? Отрицающее не только временное, жалкое «я» и все прочее, но и…

— Образ и подобие Божие. Атман, Вечное Я и прочее, — чуть насмешливо промолвил Орлов.

— Немыслимо смеяться над Богом, — сухо ответила Марина. — Не родился еще такой юморист.

— Как все-таки с вами трудно, со смертными. — Орлов как будто обратил внимание на окружающее. — С вами поговоришь — и совсем человеком станешь. Даже с тобой, Марина. Не отрицаю я вовсе ничего, но надо идти радикально дальше. Высшая математика не отрицает арифметику первого класса.

Марина вспыхнула:

— Это вечное абсолютное Я, бессмертие — арифметика первого класса?! Должна ведь быть опора, что-то вечное, вне гибели, прежде чем бросаться в бездну!

— Все это вечное есть, кто спорит, но не в этом дело… — совсем человечно ответил Григорий Дмитриевич.

— Нет, и в этом тоже, — упрямо повторила Марина. — Да, я верна своей черной точке, своей пропасти за ней… Но одновременно я все больше и больше склоняюсь к этой опоре, к своему «нежно любимому Атману», к моему вечному Я, к Абсолюту, к Богу внутри Себя, впрочем, все это уже за пределами слов…

— Да ради Бога, Мариночка, ради Бога! — замахал огромными руками Орлов, словно утешая ребенка. Лишь бы не плакал. Марина взглянула на него, и его образ расплылся, даже непомерные глаза как будто исчезли, канули в бездну, и в комнате одна Бесконечность.

Но она упорно продолжала, словно возражая непостижимому:

— И я хочу быть и там и там. И в бездне и в своем «я», Григорий Дмитриевич!.. Григорий Дмитриевич!

Она словно очнулась и увидела: Орлов на месте в обычном виде, и даже улыбается:

— Так, так… Поменьше слов. Смертным часто мешают слова… Какой конфуз, например, со словом «Бог»… Люди пытались уловить Абсолютную Реальность, и что получилось?..

Марина вдруг рассмеялась. Но смех был такой, что перешел в долгое молчание.

Но затем из другой комнаты, из-за угла, выскочил совсем обезумевший вдруг Спиридон в одних трусах и майке.

— Григорий Дмитрич! — закричал он посреди комнаты. — Но ведь потом, после падения мира сего, Бог сотрет слезу с глаз человека, не будет горя, будет рассвет, рай, торжество!!!

Орлов наклонил свою нездешне-бычью голову.

Лицо улыбалось, но глаза были, как всегда, неподвижно мерцающие и вне миров.

— Да будет это все, будет! — расхохотался вдруг он. — Только таким людям, как Марина, это все быстро надоест.

И он подмигнул Марине, хотя глаз по-прежнему оставался далеким.

— И успокойтесь, Спиридон, — Григорий Дмитриевич даже привстал, — я знаю: вы вырветесь из земной тюрьмы…

Спиридон как-то радостно сник, так же быстро, как и взорвался, и со странным благодушием опять бросился спать.

— У него все в норме, — заметил Орлов, возвращаясь глазами к Марине, — маленькие ранящие его шажочки… Ему хорошо бы познать, что этот мир — болезнь…

— А Россия? — вдруг спросила Марина.

— Россия… Как-нибудь поговорим потом, — так же внезапно ответил Орлов, странно и загадочно улыбнувшись.

Тайная красота хлынула к лицу Марины.

Она встала и вдруг совсем близко подошла к Орлову. Это было почти немыслимо — так стоять близко от Непостижимого, хотя и в виде человека.

Но она слегка прикоснулась к нему рукой и ушла.

Глава 23

Позже вечером в заброшенный, наполовину покосившийся этот домик ввалился Черепов, грязный, но трезвый. Первого, кого он увидел, был Спиридон, который сидел за столом веселый, подтянутый и умный. А недалеко в кресле — Орлов, согласный принять:

— Проходи, Климушка, проходи! С неба, что ли, упал?!

Черепов, конечно, заранее знал, где находится этот второй дом Орлова, и его тянуло к нему, недаром для своего лесного запоя он и выбрал ближний к Орлову лес, приехав сюда от недостаточно прожженных Никитиных. Но Спиридон крайне изумился.

— Он ваш, Григорий Дмитрич?! Ваш?.. Вот это да… Ведь меня вел по опушке, когда я был в состоянии…

И Спиридон развел руками. Был он сейчас грандиозно нормален.

Черепов пробормотал:

— Ах вот оно что… Ну теперь все понятно, не ваш и не чей, хотя я, Григорий Дмитриевич, — и Клим бросил мрачный взгляд на Орлова, но не по отношению к нему, а вообще.

Спиридону стало не по себе.

— Я на скамейку к бабушкам пойду покурить, — сказал он Орлову и тяжело двинулся к дверям.

Но до его слуха все-таки донесся замирающий голос Черепова:

— Ничего у вас не получится, Григорий Дмитриевич… Все бесполезно… Любые прорывы — это иллюзии. Мы живем на дне ада, и если у нас есть надежда, то только не на себя…

«Ишь ты», — подумал Спиридон.

И потом Черепов продолжал, но Спиридон уже не слышал:

— Не выбраться из этой пещеры, из этого мира. Чем ближе, мы думаем, что приближаемся к выходу, тем глубже мы погружаемся в мерзкую тину мира сего, и тем дальше отдаляемся от выхода. И весь этот свет в конце тоннеля — он не наш, это только отблеск, игра или просто ведьмины огоньки… А вы хотите еще большего, чем света. Я уверен, не будет ничего для человечества, кроме тотального срама. Мы обречены, и в этом наше загадочное предназначение… Значит, кому-то свыше нужна наша гибель, и надо искать Кого-то, кто еще выше, чтобы…

Неожиданно Черепов заметил, что он обращается к пустому креслу, хотя то не отвечает. Орлова нигде не было, ни в кресле, ни где-то еще.

Клим замер, выругался, пробормотал, что-де все понятно, и с яростью продолжал говорить туда, в пустое кресло. Вошла какая-то толстая, но мрачная старуха, и, не удивившись такому разговору, поставила на стол пышный самовар, баранки и другое, прямо перед пустым креслом.

Черепова добило это полное согласие с пустым местом, как будто так и положено, несмотря на любезное приглашение: мол, проходи, Климушка, проходи! Махнув рукой, Черепов направился к выходу.

— Да куда же вы убегаете, Климушка, — раздался голос откуда-то сверху, с потолка, или с полу чердака, что ли. — Присядьте, раз обречены.

Черепов неожиданно для себя действительно сел и удивился этому.

— Хохотун вы все-таки, Орлов, хохотун… Ну хорошо, сдаюсь.

— Как Ульянушка-то, жива-здорова?

Клим ничего не понимал, откуда голос, кресло было пустое, и его поглотила эта жуткая пустота.

— Да что вы дуетесь, Климушка… Сестрица-то жива? — Орлов явно был уже в комнате, подходил, но Клим ничего не видел, втягиваясь нутром в эту пустоту и оцепенев. Возникнув, Орлов похлопал Клима по плечу.

— Чаек-то готов, тут и баранки, плюшки, пейте чаек-ти, обреченный…

Черепов как-то сразу пришел в себя, посмотрел на Орлова и усмехнулся:

— Всё уроки смертным даете, Григорий Дмитриевич… Ну-ну… Вот и я, грешный, влип.

— Ни во что вы не влипли, Черепов, кроме как в самого себя. Пейте. С похмелья помогает.

— Не в себя я влип, а в мир этот. Не утешайте. Черепов опять взглянул на Орлова. Лицо его стало вдруг доброе-предоброе, ну прямо малиновое, но внутри, в глубине глаз было все то же, неописуемое и далекое: и доброта, и любое другое человеческое могло в любой момент упасть как шутовской колпак.

Черепов все понял, вздохнул и все-таки сказал:

— Не верю, что не обречены.

Орлов внезапно чуть посерьезнел и ответил:

— Правильно, Клим, правильно. Не верьте. Это вам очень идет. Это по-вашему. А там посмотрим. Но когда придет то, о чем вы думаете, вам не будет тяжело, но будете ли вы тогда вообще, это еще вопрос.

Черепову стало жутко: не столько за себя, сколько тотально.

— Я, пожалуй, пойду, с вами худо…

— Так-так!!!

Черепов опять взглянул на Орлова и вдруг молниеносно высказался:

— Зачем вы к людям-то пришли, вы же не человек… А им нужен богочеловек… человек… Но вы к людям никакого отношения не имеете… Пришли бы к богам, к звездам, к самому бытию. Хотя вы, конечно, ответите, что человек-то не только человек. Видите, я все-таки сдался вам, и я это чувствовал, когда шел сюда сквозь лесной запой…

— Ну вот вы и прозрели малость.

Черепов встал.

— Я ухожу.

— Что так?

— Ухожу.

Орлов проводил Черепова до выхода. В саду уже была тьма, родная, но тьма. Божество приняло форму пространства. На прощанье Черепов обернулся и резко сказал:

— А все-таки все обречены… по большому счету…

Орлов безразлично кивнул головой, и непонятно было, что это значило, и не обращая внимания, напутствовал:

— А вот эта история с Павлом Далининым продолжается и продолжается… Да, плоховато, но, значит, так и надо. Привет ему передайте.

Глава 24

Павла разбудил телефонный звонок. Опять дребезжал в трубке вездесущий голосок Безлунного:

— Павлуша, ты слышь меня?.. Я тебе вот что скажу, ищи, ищи Никиту, ты прав в этом, но насчет твоего вечерочка, тридцать с лишним годков назад, поменьше трепись… Так ты ничего, но когда напьешься, несдержан у меня… Ты учти, ведь на тебя тогда дело было заведено об изнасиловании… Етой… которая померла еще, кажись, до твоего рождения… Ты, Павлуша, этим не шути: дело пока лежит, но оно еще не закрыто… Не шуми, а то вдруг засудят… Оно, конечно, вроде получается, что ты ее изнасилил, когда тебя еще не было… Но, знаешь, у нас все бывает, если надо, сведут концы с концами… Мы, Паша, логикой и всякой ерундой не отличаемся…

Павел со злостью повесил трубку. Как раз сегодня он собрался с Егором к хохотушкину, смехуну, искать Никиту. И они пошли, несмотря ни на что.

Смехунок оказался не таким насмешливым, как думалось, на первый взгляд, даже мрачноват, даже как-то доисторически мрачноват. Вначале не хотел даже пускать, но потом снизошел. Вошли в темную, с низкими потолками квартиру, кругом была уйма всякого хлама, пыли.

«Что ж тут смешного?» — подумал Егор. И в этот момент хозяин дико захохотал. Егор и Павел даже вздрогнули от неожиданности и переглянулись. Павел, которому все сумасшествие мира сего стало сильно действовать на нервы, рявкнул на хозяина:

— Что вы так хохочете?? Мы что, для вас нелепы?! Хозяин (его почему-то все звали по-детски Боренька, хотя ему было уже далеко за тридцать) вдруг сразу сник, стушевался и проговорил:

— Да что вы, ребята, как я могу… Не обижайтесь… Особенность у меня такая, привычка, можно сказать, даже вредная… Я ведь не над вами смеюсь… Проходите вон сюда на диванчик.

«Ребята» с неудовольствием потянулись к пыльному старомодному дивану. Боренька убрал с него тоже пыльного, но жирного кота, приговаривая при этом:

— Несчастные они, все эти животные. Совершенно хохотать не могут. Плакать — плачут, а чтоб хохотать — ни-ни.

Кот мяукнул, но не сопротивлялся. Павел огляделся. Прямо на него с противоположной стены смотрел непомерно огромный портрет Достоевского с неподвижными глазами.

— Как-то он не очень сочетается с вашей смешливостью, — заметил Далинин.

— Это почему? — оторопел Борис, — мы с ним очень хорошо живем.

— Ну и на здоровье.

— А над чем вы все-таки так смеетесь, пугаете даже своим хохотом? — вмешался Егор.

— Как же над чем? — опять совершенно оторопело, удивляясь, точно все только что родились, спросил Борис. — Да над всем. Мне все смешно.

— Тогда сдерживайтесь, милейший, если вам все смешно. Это опасно — могут принять на свой счет, а не на счет «всего», — немного нагрубил Павел.

— Да я осторожный, — совсем смиренно отвечал хозяин. — Я по глазам людей вижу — кто все понимает.

— Что понимает?

— Да то, что мир смешон. Вселенная вся со своими звездами и солнцами — смешна. А уж о существах, о людях, о чертях или там призраках, покойниках — я уж и не говорю. Тут уж, извините, ребята, я сдержаться не могу. Иные, которые не понимают, даже бросались на меня. А я, как взгляну на существо, сразу вижу его суть — и невмочь. Конечно, не всегда. Если всегда хохотать — помрешь. И осторожность, это правда, нужна — вот мой кот никогда на меня не обижается, когда я над ним хохочу. А жена от меня ушла — не выдержала. Зверела. Криком кричала на всю улицу, что я над ней хохочу. И не могу остановиться. А я ведь не над ней лично хохотал, а, как бы сказать… над природой человеческой, что ли… ну и над природой вообще…

Егор и Павел с удовольствием прослушали эту речь. Все встало на свои места. Все стало понятно.

— Вы только, дорогой, сейчас не хохочите, — вставил Павел. — У нас к вам серьезный вопрос. А то вы, говорят, чуть что — подолгу хохочете, а время идет, сейчас не XIX век, чтоб целыми часами хохотать.

— Да нет, ничего, я устал со вчерашнего. Сердце даже зашло. Говорите, я слушаю.

— У меня есть дело к Никите. Вы должны знать, о ком я говорю…

Боренька замахал руками:

— Ни-ни! Это ошибка! Давно не был!

— Как не был?! Куда ж он делся в конце концов?

Воцарилось молчание. Молчал кот, молчал портрет Достоевского, молчали и те, кто был во плоти.

— Никита — человек странный, его так, просто, не увидишь, — ответил наконец Борис. — Это бред говорят, что его во мне, дескать, привлекал мой хохот. Не думаю. Хотя он не возражал. Сидит, бывало, вот на этом пыльном диванчике и на меня настороженно так смотрит. Особенно, когда я хохочу. Я ведь захохотать могу всегда, обычно неожиданно, меня только мои физические силы и больное сердце ограничивают. А он — ничего, изумленно вперится, когда я хохочу, а потом вдруг встанет, подойдет и поцелует меня — и всегда непременно в лоб. Никогда в губы не целовал или в щечки — а меня ведь любят целовать знакомые, в щечки, сладко так, это не порнография какая-нибудь, а от уюта, я уютный очень с виду, как куколка. Вот людей и тянет.

И Боренька не выдержал: захохотал. Кот спрыгнул со стола. Павел очумел.

— Да прекратите же! — встрепенулся Егор.

В конце концов Павел сам захохотал. Егор вышел в другую комнату. Кот побежал за ним. Сколько времени это продолжалось — Егору было трудно вспомнить, он потерял ориентацию во времени. Может быть, всего навсего полчаса.

Когда припадок хохота прекратился, Егор вошел в комнату. Павел уже уплетал пирожки и мирно разговаривал с разгоряченным Боренькой.

— И вот странность! — взвизгивал Боренька. — У меня есть еще одна особенность: если я долго и громко хохочу, то падаю. Упаду со стула и лежу на полу. Но хохотать продолжаю. Если над миром — то тогда меня не остановишь! И тут Никита никогда не пропускал: подбежит, бывало, ко мне, наклонится, весь из себя солидный такой старикан, хоть и сумасшедший, и знай целует меня в лоб, словно я покойник.

— Ну вот, а говорили, что редко его видели, — великодушно укорил его Павел.

Егор, глядя на добродушие Павла, сам раздобрел и сел на диван рядом с Павлом. Кот быстро вернулся и прыгнул на портрет Достоевского.

— Так ведь это раньше было! — завизжал Боренька. — А после одного случая он ко мне давно не заходил! Придет, конечно, это точно, но когда — не знаю.

— Что за случай?

Вдруг глаза Бори на какое-то время почти обезумели от серьезности: никаких смешков, одна только неподвижность.

— Да никакого случая, собственно, не было. Вы знаете, с Никитой всегда трудно на улице, он на все реагирует страшно: когда светофор, как только зеленый свет — бросается в сторону. Зеленое не любит. Здания и автобусы за призраки принимает. Но внутрь автобуса входит, однако, на пассажиров смотрит ошалело, как будто он их встречал на Луне. Да за один такой осмотр его в сумасшедший дом могут забрать. Вот я и еду с ним, мучаюсь. Все-таки доехали, вышли. Но что там случилось, не знаю, ничего особенного на улице не происходило, и вдруг Никита заметался, как кошка обезумевшая, у которой галлюцинации начались. Бросается из стороны в сторону, хотя ведь дедуля. Еле усадил я его на скамейку. А тут, как на грех, машина с покойником застряла, на кладбище, видно, везли, да мотор забарахлил, и все это остановилось около нас. А я, чтоб отвлечь его от галлюцинативной этой жизни, и говорю: «Никит, смотри, человек помер!» И вот тут он вдруг затих и как-то дико на меня посмотрел. И заговорил внезапно так явственно, убежденно, со знанием, и тени безумия нет: «Какой же ты недогадливый, Борис, какой недогадливый. Неизвестно ведь, кто из нас мертвый, он или мы с тобой… Или еще кто на улице». А потом затих опять, как птица ночная. И уже не бросался из стороны в сторону. Молча я его проводил, сам не знаю куда. А Никита на прощанье водянистые свои глаза поднял на меня и сказал: «Я к тебе, Боря, не скоро приду».

Павел и Егор переглянулись. Борис на мгновенье задумался и потом подмигнул Павлу:

— А смех мой он все-таки любил. Бывало, скажет тут, на диване: «Хохочи побольше, Боренька, я люблю, когда необычные трупы хохочут. Мне это сейчас помогает». А потом опять бредит, бредит час, бредит два и снова такое скажет, что мороз по коже пробежит…

И Борис внимательно посмотрел на Павла. Все становилось ясней и ясней.

«Смышленый все-таки дедок», — подумал Егор про Никиту.

Поскольку многое прояснилось, надо было идти. Борис тоже приподнялся и вдруг спокойно сказал:

— Если срочно надо, дам вам ориентир. Кроме меня, у него еще один друг есть. Пишите телефон. Зовут его Кирилл Семеныч. Но когда Кирюша подойдет, вы его называйте «провидец». Он поймет. Правда, провидец он, но на совсем особые дела.

И Борис усмехнулся.

Когда вышли, Павел обратился к Егору:

— Ну как?

И Егор ответил:

— Страшный человек. Смех — это маска. Неужели не понял?.. Первый раз вижу человека, который весь превратился в маску. Но когда прорывается… Ты видел в те моменты его глаза? В них один бесстрашный ужас. И удивление нечеловеческое. Отчего… Не знаю. Чему он удивляется, чем поражен? Что видит здесь, в этом мире, что мы не видим? И хохот его — конечно, маска, но не совсем. Тут еще самозащита есть. И какая-то сверхоценка того, что видит, тому, чему удивляется, мягко говоря. Его приступы хохота — это отражение безумия мира.

— Ты прав. Недаром Никита его друг.

И они нырнули в вечное московское метро.

Глава 25

Черепов не добрался до сестры. Уснул в канаве, метров триста от дома. День был, правда, солнечный, не особенно дождливый.

Проснулся он часа через два, солнце еще грело. Глянул на небо, но увидел наверху, у края канавы, лицо молодого человека, робко на него глядевшего.

— Чего надо? — угрюмо спросил Черепов.

— Клим Валентинович, я к вам, — почти прошептали сверху. — Интервью у вас хочу взять. Я из крупной московской газеты. Веду отдел культуры.

— О, Господи, — с отвращением проговорил Клим.

— Я полтора часа назад вас здесь нашел и с тех пор караулю, — уважительно сказал молодой человек. — Я направлялся к вашей сестре, думая вас там застать, да вот по пути вы сами оказались…

Черепов, понятное дело, не любил прессу, но тут, возможно, с похмелья, а может быть, лицо молодого человека показалось ему не в меру тихим — короче, он согласился.

С трудом, кряхтя, он вылез из канавы не без помощи молодой руки журналиста.

Тот сразу задал ему первый вопрос: «Ваше отношение к смерти?»

Пока Черепов отдувался, отряхивался, ничего не отвечая, последовал второй: «Ваш последний рассказ поразил продвинутую образованную молодежь Москвы, ее духовную элиту. Чем вы это объясняете?»

— Знаешь, парень, — благосклонно процедил Черепов, — я, пожалуй, отвечу на эти вопросы, но только после двух-трех стаканов водки. Я преувеличиваю немного, но… надо опохмелиться. Вон там, видишь, пивная — туда и пойдем.

В старомодной пивной за одиноким столиком, у окошечка, Черепов, попивая пивко, доброжелательно отвечал на все вопросы, особенно о своем отношении к смерти. Журналист прямо-таки визжал от восторга, Клим хотел было даже пригласить его к сестре, но тот, когда все было закончено, тут же попросился в Москву, скорей в газету: «Я знаю, что вы не даете интервью, и вдруг такая удача… Я безумно рад», — и молодой человек прямо-таки улетел на электричку.

Черепов остался один и был этим очень доволен.

В окошечке виднелся сквер, и вдруг на ближайшей скамейке, совсем рядом от пивной двери, Черепов заметил того самого страшилу, с которым он некогда беседовал здесь, в этой пивной.

Страшила сидел неподвижно, тяжело задумавшись и воткнув взгляд в землю. Только пальцы его на длинных руках чуть-чуть шевелились.

«Страшный все-таки парень, — подумал Черепов, — чем-то он мне напоминает Смердякова, хотя ведь совсем не похож, судя по Достоевскому. И загадочного в нем побольше… Надо же, такой образина, а весь ушел в мысли…»

Сам Юлий, это был, конечно, он, не заметил Черепова. Думал он о многом, но начал с нагоняя, который ему задал Крушуев. «Я тебя выгоню! — кричал шеф. — Какого-то поганого старичка, пусть он хотя бы и из будущего, ну и что?. не можешь обнаружить и придушить! А мы здесь работаем, организация процветает… Причем по всему миру… Она давно стала международной… Размах появился… А ты!.. — исступленно плевался Артур Михайлович. — Ты, Юлий, стал задумываться!.. Смотри у меня… Чтоб нашел змеиное гнездо — и точка. Сынок называется…»

Потом мысли Юлия перешли на самого Никиту. Он его не видел ни разу, но по-своему представлял. «Если из будущего, то враг, — думал Юлий, — мало ли что будет в будущем… Артур Михайлович прав». Старичка он представлял себе почему-то в виде лешего, а леший — это миф, таких-то и надо убивать. Чтобы мир стал реальней, Юлий предвкушал смерть старичка, но в этом смысле мысли его приняли хаотическое развитие, и он сам умом своим проваливался в этот хаос. Разрыв во времени тупо мучил его. Он никак не мог понять: как это так — старичок сейчас еще не родился, а уже появился, при нас, тепленький, юркий, но не родившийся еще. И, предположим, он его задушит, в этом Юлий не сомневался, придушит медленно, с кряканьем, со знанием дела, заглядывая в предсмертные глазки, ответственно, но ведь в будущем, когда оно настанет, черт бы его побрал, этот тип опять возникнет, по логике выходит, что так, и будет там разгуливать пока… пока опять не попадет к нам. И так до бесконечности, что ли??. Да, прав, прав шеф-то, когда вразумлял: глуп ты, Юлий, глуп в вопросах пространства и времени, не читал древних книг…

«Где мне читать, — загрустил тем временем Юлий, — мое дело душить, а не читать. И мое дело правое. Нечего, чтоб всякая тварь шлялась из одного времени в другое. Шеф всегда правильно говорит, как отец родной… Но Никита-то ведь неуловимый…»

И какая-то тьма объяла Юлия. Казалось ему, что убивать — легко, потому что никакого убийства не происходит. Все становятся неуловимые. Идут себе чередой в будущее. И он, Юлий, мог бы туда же пойти, если бы его кто-то убил. Но здесь, в этот момент тьмы, разум Юлия возмутился: он всегда хотел жить и жить, но в полном спокойствии и удаче. И ум его воспылал из тьмы. Вспомнил: добротную весть к тому же принес шеф недавно: «Метафизике капут!»

Что бы это все-таки значило? А может, наоборот, всем нам, людям, — капут. Опять его ум погрузился в хаос, в котором светило, однако, холодное солнце. Этим солнцем были его длинные, мощные руки с шевелящимися пальцами-щупальцами. И Юлий стал внимательно рассматривать их. Какие они красивые, ясные, сильные, и их никогда не мучают всякие вопросы, они просто убивают и все. Тихо и незаметно. И его разум должен быть точно таким, как и его руки.

Тогда наступит золотой век.

Юлий вздохнул…

Черепов, между тем выйдя из пивной, прошел мимо Юлика, но тот ничего не замечал вокруг.

«Что же это Орлов намекнул о Павле, когда прощались? — подумал Черепов. — В чем там дело? Надо бы к Далинину съездить».

Глава 26

«Провидец» оказался на редкость покладистым парнем, и телефонный разговор с Павлом закончился тем, что «провидец», по имени Кирилл Семеныч, пригласил всех, кого Павел захочет взять с собой, к нему на квартиру, в ближайшую субботу, добавив, «и Никита тоже обязательно будет, опоздает только, как всегда».

Тем не менее, несмотря на «покладистость», Кирилл Семеныч был по своей сути гораздо более жуток, чем другой друг Никиты, хохотун над миром этим, Боренька, тайное ядро которого так напугало Егора.

Если Боренька со своими приступами хохота был одержимый относительно ужаса мира, то Кирюшу интересовал только Бог, и считал он себя провидцем только по отношению к Нему. Иными словами, судьбы миров его не задевали, его занимала и углубляла только судьба Бога, как это ни дико звучит, и полагал он себя провидцем в этом ключе. От роду ему насчитывалось всего тридцать четыре года, и метафизические знания, и т. д. были, конечно, огромные, и круг существовал, Москва есть Москва, она сама невиданная планета.

Какой же смысл он умудрялся находить в этом безумном выражении: «судьба Бога». Во-первых, Кирилл Семеныч ссылался на древних, в том плане, что Бог (не как Абсолют, т. е. Бог в самом себе), а как Бог проявленный, Бог миров, имеет свой срок, пусть и по нашим понятиям почти бесконечный. После такого несоизмеримого для человеческого ума времени — этот Бог и нетленные основы его Творения возвращаются в свой Первоисточник.

Наступает Великая Пралайя, период, когда миров нет, но потом появляется новый Брахма, новый Творец, создающий принципиально иной мир, вовсе не обязательно основанный, например, на Первопричинном Разуме и т. д.

Отсюда Кирилл считал понятным свое выражение «судьба Бога» — ибо все, что появляется и уходит в свой Первоисточник, имеет судьбу.

Только Бог в Самом Себе, Абсолют, сам Первоисточник не знает ее, но и в этом Кирюша сомневался, ибо и на этот счет у него были какие-то свои невообразимые гипотезы, прозрения, наводящие ужас на лиц, которым он это открывал. Потому и называли его «провидцем».

Другой его особенностью была совершенно необъяснимая мания величия, настолько чудовищная, что даже кошки пугались, когда он на это намекал. Может быть, потому, что тогда даже его тело пронизывалось этим величием. Им, которым были недоступны человеческие понятия, и то становилось страшно. Когда Кирилла, например, какие-то люди называли самыми величайшими словами, которые только создал род человеческий (Бог, Абсолют, Брахма, Абсолютная Реальность), с теми он тут же порывал отношения, считая, что его принижают.

Тут уж без комментариев, не говоря о том, что многие шарахались от него в сторону, прямо отпрыгивали прочь.

Однако Орлов, усталый от хохота, когда ему рассказывали о людях, тем не менее отмечал, что, в сущности, Кирилл где-то прав, если понимать его в том смысле, что, на самом деле, самое высочайшее невыразимо в словах и мало соответствует тем понятиям, которыми бедное человечество тешило себя, пытаясь познать абсолютно Глубинное.

Но в каком смысле надо было в действительности понимать Кирилла — никто не знал.

В остальном же это был на редкость скромный человек. Старушек в троллейбусе никогда не забижал, был слаб на милостыню, особенно по отношению к инвалидам; если его толкали, к примеру, в метро, то сам извинялся первый, не дожидаясь извинения толкуна. Чего в нем не было, так это эгоизма: последнее отдаст человек. Зарабатывал он пением и уроками. Если один друг Никиты хохотал, так этот — пел. Конечно, не так часто, как Боренька хохотал, и пел он вовсе не приступами, а нормально, но все же отличался тем, что пел во сне. Это была его единственная вредная привычка.

Баб у него было много, но он ни на ком не задерживался долго: прогонял.

Терпеть не мог, чтоб была «единственная», и вообще повторял, что роль женщины в его жизни сведена к необходимому, но минимуму.

Некая Наташа, одна из тех, кто претендовал на «единственность», уверяла, что проблема в том, что женщинам якобы трудно адаптироваться к его мании величия, так как повседневная жизнь включает явления, которые исключают величие. Когда ей замечали, что в повседневной жизни Кирилл вовсе ничем и не выражает свое величие, считая такую жизнь за пустяк, она отвечала, что хотя он и не выражает, но это невидимо и тайно ощущается, тем более, женщины чувствительны к мании величия и не любят ее в близких.

Так или иначе, по жизни Кирилл был сама скромность и даже тихость.

Голос был тоже тихий, и квартира его — тихая, затаенная, точно в ней поселилась бесконечность.

Вот туда-то, в такую тишину и направились Егор с Павлом.

По дороге зашли в бар, на Тверской. И, сидя в отъединенном углу, в полумраке, Егор отрешенно заметил:

— Ты, надеюсь, понял, из всего, что рассказывали о Никите, особенно этот Боренька, хохотун, одну вещь…

— Понял. Какую ты думаешь?

— Никита считает, что он попал в мир мертвых.

— Конечно. И я, в сущности, рад этому. Хорошо, когда тебя принимают за умершего.

— Тут ведь еще такой момент. Он пришел из будущего в далекое прошлое. Значит, и с этой точки зрения, мы для него — умершие.

— С этой или с другой, но он точно принимает этот мир в целом за владение мертвых. И ему жутко от этого. Все в нашем мире вызывает в нем ужас. Он не может смотреть даже, как мы едим, ибо тяжко видеть пир мертвых, еду трупов.

Никита действительно думал так.

По многим причинам он был в этом абсолютно убежден. И тяжело ему было смотреть в глаза детей и людей.

Все, что происходило на этой планете в нашу эпоху, вызывало в нем именно такое чувство. Находясь в толпе, на центральных улицах Москвы, где много иностранцев, он удивлялся многообразию мертвых. И смех Бореньки поражал его как открытие: оказывается, труп может так смеяться, так глубинно, до самого нутра, уже, правда, пустынного, так заливно! И любил Никита Бореньку за это, души не чаял в нем.

Удивляла его и тяга мертвых к наслаждению. Но когда кто-нибудь из них умирал — тут Никита порой становился в тупик, но не особенно. Он считал, что смерть — это длительный и сложный процесс, со многими стадиями, перерывами, даже оживлением, и обычную нашу смерть он чаще воспринимал лишь как один из этапов. Причем почему-то считал, что здесь происходит, наоборот, некоторое оживление, гальванизация, смерть шиворот-навыворот. Он был очень чуток в этом отношении.

Трудно было ему, а по большей части и невозможно, передавать людям свои мысли, знания, и глубь. Тут он только барахтался, но никаких выражений ни в чем не находил. То, что было в нем, то, что он помнил и знал оттуда, жило в нем одинокой чудовищной глыбой, ходячей заполярной Вселенной, которую он ни с кем не мог разделить. Он пытался иногда, издавал какие-то звуки, искал нужные слова в огромных словарях (но там таких слов, явлений и понятий и близко не было), порой прыгал, дергался, пытаясь патологическими движениями выразить то, что он хотел. Все было бесполезно. Естественно, его принимали за сумасшедшего обычные люди, но где-то он и действительно сдвинулся после того, что с ним произошло там, да и здесь. Правда, кое-что он мог бы вполне выразить на языке того времени, в которое он попал, но он не хотел: ибо вне связи с остальным это было бы нелепо и тотально искажало бы картину. Но иногда у него вырывалось…

И тогда ему самому становилось страшно, он бросался из стороны в сторону и кидался даже есть, пожирать эту их пищу, если она была под рукой. Потом его рвало, но кое-что усваивалось, и текла странная кровь изо рта… Но он знал, как поддерживать свою жизнь. Он цеплялся за нее так же, как цеплялись все эти мертвецы, и в этом был с ними схож…

Но их веселость вызывала в нем такое изумление, что на какое-то время его ум прекращал функционировать…

Егор и Павел должны были еще подхватить на Таганке других гостей, вызвавшихся повидать бедового Никиту. Одна гостья — была та самая гадалка и экстрасенска, Тамара Ивановна, тетушка Павла, к которой он еще раньше обращался по поводу некоторых деталей своей судьбы. Толстуха умолила Павла, чтоб ей увидеть Никиту. «Может быть, удастся погадать на него, Паша, — захлебываясь, говорила Тамара Ивановна, — тогда из-под завесы-то и откроется суть, и мы увидим…»

Павел в конце концов устал от нее, но он заметил, что лучше, чтобы из-под завесы не открывалась суть. Но он-де обречен.

«Возьмем кота! — вскрикнула Тамара Ивановна. — Моего, любимого. Он не прост. По его реакции многое можно будет понять».

Вторым гостем был Черепов. Он нашел-таки Павла. Черепов был свой, из общей метафизической компании, и от него скрывать было нечего. Без особого интереса он согласился приехать.

В толчее на Таганской площади нашли гадалку с котом. Кот был большой, жирный, черный и все время мурлыкал у Тамары Ивановны на груди. «По нему — хоть весь мир провались — лишь бы мурлыкать», — шепнула та.

Черепов стоял невдалеке, но своим острым взглядом определил Тамару Ивановну, хотя был с нею незнаком.

«Что-то есть в ней от ошалелости нашей», — решил Клим.

И вся эта компания ввалилась в старомодный, исторически ценный двухэтажный домик в Замоскворечье, где приютилась квартира «провидца». Кота несли почему-то в авоське, но он продолжал там мурлыкать. Ему было все равно. От него исходили токи равномерного блаженного бытия.

Кирюша приготовил для гостей скромное угощение. Но Черепов от сестры привез целую сумку добра. Квартира была до такой степени «достоевской», что это сразу всех сблизило с хозяином. Кирилл принадлежал к другой метафизической группе, чем гости, они не пересекались раньше, но оказалось, что слышали друг о друге и кое-что знали. Выяснились линии, общность. Во всяком случае, труды Рене Генона (в основном на французском) были азбукой и там и тут. Однако Кирюша был какой-то особенный и резко выделялся в своей группе и среде.

Никиты еще не было. Опаздывал.

«Ну еще бы, — подумал Егор. — Нелегко ему, будущему, передвигаться по миру мертвых. Глянет какой-нибудь труп в харю — и не обрадуешься».

Кирилл, однако, взглянул подозрительно на кота. И, почувствовав, что Тамара Ивановна явно со стороны, вопросительно посмотрел на Павла. Тот шепнул, что эта родная тетушка — обычная экстрасенска, вреда от нее, тем более метафизического, никакого.

А что предскажет — от того отмахнуться можно, как от мухи, если даже сбудется.

— А кот? — уточнял Кирюша.

— Кота я знаю, — уклончиво ответил Павел.

На том и порешили. Разговор сразу же перешел на тему тибетского бона, манускриптов на санскрите, описывающих то, что было с людьми лет сто тридцать тысяч назад, потом о раскопках на Кольском полуострове и на Урале (о ведических поселениях там) и т. д. Кот перестал мурлыкать и все смотрел по сторонам. Никиты почему-то не было и не было. Тамара Ивановна начала уже нервничать и со смешком предложила погадать по картам на предмет прихода Никиты: может быть, где-нибудь застрял, а то и навсегда. Смешок был правильно понят.

Наконец внезапно раздались долгожданные звонки.

— Это он! — твердо сказал Кирилл.

Никита вошел в квартиру распахнутый, какой-то открытый: старичок, а в одной рубашке, хоть и в штанах. Да и жары на улице никакой не намечалось.

Такая большая компания немного смутила его. Он опасливо осмотрел всех, но сесть за стол отказался. Зная его нестандартное отношение к еде, Кирилл растерялся, не зная, что ему предложить.

Никита от всего отказывался, но потом вынул из кармана штанов яблочко и сказал, что его пожует. Это всех как-то успокоило.

— Пусть пожует старичок, пусть, — плаксиво пробормотала Тамара Ивановна. — Может, ему и жить-то осталось совсем ничего: с это яблочко.

— Я буду долго жить, долго! — внезапно совсем явственно и не по-стариковски громко сказал Никита, но слова звучали как все равно не из человеческой глотки.

Все замерли. Только кот гадалки прыгнул на кресло и почти мгновенно заснул.

— Кто вы, кто?!! — вскрикнул наконец Павел. — Никита, скажите, яснее солнца, кто вы?!!

В ответ Никита истошно, словно был в лесу, захохотал. Хохотал он так, как будто вопрос был настолько нелеп, что и отвечать на него было бы слабоумием.

В то же время создавалось такое впечатление, будто Никита в действительности и сам не знает, кто он. И потому такой дремучий хохот. Глаза его медленно блуждали, искры смеха превращались в черные огоньки, словно спросить «кто он» было равнозначно вопросу «что такое Ничто?».

Кот, тем не менее, спал, и Егор счел это за знак: значит, экстрасенсам здесь делать нечего.

Но как раз в момент такой мысли Тамара Ивановна взвизгнула и стала раскладывать карты на старичка. Павел еле уговорил ее прекратить, хотя Тамара Ивановна успела пробормотать, что «карты не ложатся».

А хозяин квартиры вообще ушел в себя, думая, наверное, о судьбе Бога.

Один Черепов был невозмутим. Именно он, опрокинув сразу стаканчик водки, спокойно подсел к Никите, который уже прекратил хохотать, и сказал:

— Дедушка, кругом — ваши друзья. Никто не желает вам зла. Мы люди простые и мистические. Откройтесь нам, чего уж, все, как говорится, помрем. Все братья. В этом смысле.

Никита закрыл глаза и застыл совсем по-нашему. Но носик порозовел, словно слова Черепова ему польстили. Но на большее не сдвинулся.

— Что же он, молчит и молчит, — разозлился Павел. — Столько его искали, а он молчит или хохочет.

— Расшевелить его надо. Я знаю чем! — вскрикнул Егор. — Стихами! Он сейчас и вправду на дедулю стал похож. И стихи должны быть о дедушке.

— Ну конечно, конечно! — взвился Павел чуть-чуть истерично. — Я начинаю:

…Вяло ночью за околицей

Черный кружит нетопырь,

Вот ужо дедок помоется,

Вынет черную Псалтирь…

— Не то, не то, Павел! — перебил его Егор. — Подумаешь, нечистая сила! Ему ближе другое:

Из лихого и высшего бреда

Он выходит, одетый в Ничто.

Есть в нем что-то от Синего Деда,

И его не узнает никто.

Он идет одинокий и зыбкий,

Перед ним расстилается мрак,

От его непонятной улыбки

Исчезает у путников страх.

И его нам бояться не надо,

Он и сам весь от ужаса сед.

На спине его тихие гады

Ожидают вселенский рассвет.

И сразу же после слов «вселенский рассвет» Никита вздохнул и проговорил: «Ох, ребяты…»

— Это уже сдвиг, это уже сдвиг! — завизжала Тамара Ивановна.

— Да, так и должно быть, — мрачно выпалил Черепов. — Он и правда этот самый Синий Дед и есть. Седой от ужаса, а уж то, что за его спиной тихие гады вселенский рассвет ожидают, я и сам вижу. Не рассвет, а гадов.

— Дедушка, синий! — подсела к нему толстуха Тамара Ивановна и расплакалась сама. — Вы не думайте, мы вас любим, независимо, откуда вас черти принесли. Но откройтесь нам, чтоб у нас душа об вас не болела.

Никита посмотрел на нее безумными глазами, в которых вовсе не было сострадания к самому себе, даже тени этого не мелькало, и, видимо, даже не понял он, о чем она говорит. Но стихи о Синем Деде, кажется, его задели, но по-своему. Он открыл рот и проговорил:

— Что вы хотите?

— Ну хотя бы, если о себе не можете, скажите о мире, откуда вы пришли, — выговорил Павел.

Огонь мелькнул в глазах Никиты, какое-то усилие, еще одно усилие, и он впал в разум (как мы его понимаем, этот разум) и заговорил несколько яснее:

— Они, они к нам пришли… Прорвались… Из невидимого мира… И среди нас… Как ночь среди дня… Поедают душу… Никого не щадят… Они и сейчас там… Бежать, бежать мне надо! Защиты нет.

Воцарилось молчание. И Никита умолк. Разум в глазах угас, но появился другой разум, не наш.

Наконец Егор переглянулся с Череповым и пробормотал:

— Боже мой, неужели так точно сбылось… Как и предсказывали древние.

Черепов только пожал плечами: что ж тут удивительного.

— А может, бредит старикан, — с тоской комментировал Павел. — Но вряд ли…

А старикан между тем жевал яблочко. Старые зубы, которым возраст может быть тысяча лет, впивались в современную розовую, пахучую плоть.

Его, Никиты, «сейчас» стало нашим «сейчас». Настоящее не потеряло своих качеств, оно только сместилось в другую нишу.

— Ничего этого не было, — вдруг сказал он.

Но и явное присутствие другого разума в Никите сбивало с толку. «Там», в этом «будущем», тем более о котором говорил Никита, не могло быть «другого разума» — там было лишь продолжение человеческого рода, с его разумом.

Как же понять?

Егор поглядывал на Черепова, Черепов вздыхал, разводил руками, мол, не дано знать, а Павлу было не до того: слишком много личного связано было у него с идеей времени.

Кирилл же, хозяин, так ушел в себя, что непонятно было, в чем Никита его друг и зачем вообще ему надо было устраивать этот вечер.

Кот стонал во сне.

Наконец Никита снова «впал в разум» и тихонько заговорил:

— Но были еще не «они», а «те»… «Те» — ужас, ужас, но по-нашему… Были сильные… Как боги… Все перевернули… Но «те» — люди… Ужас… Но хорошо… А были еще не «те»… Достигали невероятного… Мир менялся…

И дедуля опять по-совиному захохотал, но быстро прекратил:

— Но «те» — у них жизнь короткая, только родятся — сразу помирать… Ха-ха-ха!.. Но люди… Ха-ха-ха!

Потом вдруг замолк, посерьезнел и стал молоть такое — в основном из диких звуков, среди которых вырывались, однако, понимаемые людьми слова, — что наступила полная растерянность. Среди «диких звуков» чаще всего повторялись слова о какой-то Катастрофе. Так продолжалось минут пятнадцать, лицо Никиты при этом менялось, чуть ли не трансформировалось, но непонятно было, то ли это результат внутреннего движения, то ли действительно его черты расплывались. (Скорее, конечно, первое). Среди здешних звуков выявлялись слова о Первой Катастрофе (при этом Никита делал широкий жест руками, показывая круг, вроде земного шара), и о Второй Катастрофе (при этом Никита указывал на себя). Оказывалось, что Вторая Катастрофа гораздо страшнее Первой, хотя Вторая, видимо, относилась к нему лично, а первая — к человечеству в целом.

Временами Никита вставал с места и лихо приплясывал. Что он этим хотел выразить — такое уходило в невозможность, но хотел сказать явно, потому что глаза делались умоляющими, и он, останавливаясь, то смотрел на Егора, то на Черепова, как человек, который что-то хочет рассказать собаке, но та все равно не понимает и не поймет.

Впрочем, такое сравнение Орлов бы счел легкомысленным: потому что Никита отличался от собравшихся не в том смысле, конечно, что был «выше их» по разуму или по духу, а в том смысле, что ушел — по своей ли воле?! — куда-то вбок, в ветвь, в ответвленный черный тоннель Вселенной, и был, естественно, никем не понимаем.

Но и Егор, и Павел, и Черепов еще не разобрались, глядя на Никиту в этой «достоевской» квартире, почему в нем такое смещение, почему он ни во что не укладывается. Да и шуму оказалось в конечном итоге многовато: то Тамара Ивановна взвизгивала, то звуки невероятного языка Никиты почти гремели, если только это был «язык», а не что-нибудь фантастичное, то вдруг кто-то подвывал по пьянке за окном — все это, конечно, мешало сосредоточиться. Да и кот этим шумом был очень недоволен и, просыпаясь, мрачно мяукал.

Наконец Никита выдохся, упал на стул, но все-таки бормотал еще, и между непонятными звуками, когда дед направлял глаза на окружающих, раздавались еще и разные словосочетания, вроде: «Был Расцвет, и Катастрофа, Расцвет и Катастрофа…» затем шли опять пещерно-эзотерические звучания и вдруг: «Они оборачивали нас в не нас… Земля погибала… А не „те“ все мрачнели и мрачнели, жизнь их длилась не более десяти лет…» Затем не наши слова… Шипение, бесконечное шипение и потом: «Себя не жалко… Никого не жалко… Идет как надо… Тише… Тише!.. Я не могу себя убить…»

Наконец Павел не выдержал и глупо подал водички в стакане. Никита опрокинул в себя стакан, но вдруг внимательно, изучающе взглянув на Павла, улыбнулся и сказал: «Ой, как хорошо!»

Почему здесь произошел перелом — трудно сказать: но Никита как бы подлечился про себя и удовлетворенно взглянул поочередно на всех.

Порой мир мертвых действовал на него удивительно благостно и успокаивающе. Не хотелось даже никуда бежать. Тогда Никита сам даже тянулся, чтобы помереть. Тяга к этому возникала. Как говорится, «он был мертв и доволен собой».

Но на окружающих такое предвзятое отношение к мертвым действовало депрессивно. Смотря, конечно, на кого.

Тамара Ивановна, которая от усталости прилегла на тахту, очутилась в шоке, когда Никита вдруг к ней подошел и завыл на своем языке что-то явно похоронное. Но больше всего убеждали его водянистые, пустые, скользящие по миру глаза, в которых явно выражалась любовь к смерти.

Но он менялся, в нем как будто отсутствовало какое-либо ядро, или оно давно выпало: через минут десять любовь к смерти погасла в его голубых, как планета Земля перед гибелью, глазах, и они наполнились равнодушной тоской, тоской жизни среди мертвых.

— Все слишком понятно, — заметил, почесав затылок, Черепов. — Важно ведь для него, не какие мы в самих себе, а как он нас воспринимает. У него вполне здоровое восприятие этого мира.

«Мне бежать!» — вдруг вскинулся Никита, так и не поевши. Но тут вмешался Кирилл, хозяин, отличавшийся манией величия.

— Я знаю, сейчас ему надо спать, а не бежать. Он это и имел в виду… Пойдем, Никитушка, в ту комнатку бай-бай. Утро тысячелетия назад — мудрей, чем утро тысячелетия вперед.

И он увел дедулю в уютную маленькую комнатку, уложил бай-бай. Было неудобно, и гости тут же решили разойтись. Кирилл не возражал, только тихо улыбался в себя.

На улице Тамара Ивановна подхватила машину, сунула кота в хозяйственную сумку и заявила, что кот не реагировал на Никиту, и это означает, что Никита слишком далеко ушел от нашего мира и его понятий. Ее кот на запредельное не реагирует, только спит в ответ. Он и перед Богом будет спать, ничего с ним не поделаешь, оправдывалась Тамара Ивановна. Павлу заказала прийти к ней, а насчет похоронного завывания добавила, что она этого так не оставит.

Остальные, Черепов, Павел и Егор, зашли в какое-то отъединенное, одуревшее от пустоты полукафе, благо находилосьоно на отшибе. Непонятно было, кому могло принадлежать это «кафе».

Рассевшись у тем не менее уютно-московского окошечка за столиком (уютного в смысле беспредельности простора за окном), друзья решились посоветоваться. Еще был день и свет.

Итог подвел Черепов. Клим отметил, что предварительно, прежде чем идти к Кириллу, имел короткий, но внушительный разговор с Мариной, и намеки, которые там имелись в виду, полностью подтвердились. В целом Черепов предполагал, что Никита, прежде чем попасть к ним, сначала провалился совсем в другое время, будущее по отношению к тому, в котором он родился, а уж из этого второго будущего провалился к нам. Неудивительно, что он так ошалел. В пользу такого предположения говорило многое, и Марина рассказала чуть-чуть, что знала о тайных исследованиях о Никите. Первое будущее, в котором он родился, было еще узнаваемо для нас — именно в связи с ним он употреблял все эти слова о Расцветах и Катастрофах (кстати, добавил Черепов, в контексте его времени, где он родился, он упоминал и о России, и еще о чем-то близком нам, — так говорила Марина).

Но «второе» будущее, куда он, бедняга, подзалетел, — совершенно неузнаваемо, в любых деталях, для нас и, наверное, сначала для него. Может быть, препятствием для нашего понимания был его язык, который не расшифровывался, потому что, видимо, и не был никаким языком в нашем смысле. Собственно, еще вопрос, продолжал Черепов, что это было или какое это «будущее»: если человечества, то какого космического цикла, но ведь он не мог попасть в следующий цикл в физическом теле! Или это просто было путешествие в духе, в другой оболочке, при сохранении тела спящим? И речь идет не о каком-то там «будущем», а черт знает о чем, ибо парень, видимо, попал в такую яму, может, где-нибудь в параллельных мирах, в которой насмотрелся такого, что описать никак нельзя. А теперь вот у нас. Ему только невесту теперь здесь надо подобрать.

Павел с тоской выслушивал все эти изречения Черепова. Впервые его охватил ужас при мысли о сломе времени, о попадании в будущее. Но это пока еще не означало отказа, слишком мощным было опьянение возможностью такого слома.

Черепов окончательно задумался, и, поглядев в окно своим светло-мрачным взглядом, процедил:

— Мой личный последний вывод таков: парень выпал из мирозданья. Такое бывает, редко, но бывает. Он теперь выпадает и из нашего времени. И попадет бог знает куда, и что хуже: наверняка, уже вне физического тела, которое он потеряет навсегда. И вот это как раз жутковато, потому что пока есть физическое тело, оно защищает даже глупцов от демонов. Но, если старичок выпал из мирозданья, то он и демонам был бы рад: как никак, а твари, Творцом, так сказать, созданные… Его ситуация намного хуже.

Ответом было молчание. Егор вспомнил вдруг о милосердии Будды, об уходе в великую Нирвану. И все-таки высказался:

— Да, на мой взгляд, чуть-чуть иначе, без мистерий с непознаваемым, просто похоже, что парень побывал уже в нескольких эпохах, спятил, все перепутал, а потом уже провалился к нам. И это еще не конец.

Черепов тяжело посмотрел на друзей.

— Это не твой вариант, Павел, насколько я понял из того, что ты мне рассказал, — проговорил Клим. — Потому не беспокойся уж так.

Павел махнул рукой.

— Как жалко, — почему-то заключил он.

— Может быть, — холодно ответил Черепов. — Но когда придет Иное, все эти миры рухнут вместе со всем мирозданьем, туда им и дорога. Будет Иное, я не скажу, что счастливее, все мы знаем, насколько это глупое и ничтожное понятие: счастье. Будет не счастливее, а фантастичней.

— Поживем, увидим, — вдруг миролюбиво согласился Егор. — У нас страна большая, и здесь всему найдется место: и тому, что фантастичней неописуемого, и этой кафушке, с травкой под окном, самоваром и водочкой.

Черепов кивнул головой.

Глава 27

Юлий обезумел от одного вопроса: почему Никиты нет. В конце концов, если его нет, то его и убить нельзя. И наказ Крушуева невыполним. А Крушуев был для Юлика неким солнечным авторитетом.

В тот день, когда «метафизические» решали закрут: откуда Никита, Юлик сидел на детской скамейке в садике, на окраине Москвы, и даже не кормил воробышков. Задумался. Никто ему в подвале, может быть, инстинктивно (мол, странный человек, неизвестно откуда, это тебе не друзья самой Марины), не давал нити к бытию Никиты. И сейчас на этой скамеечке у Юлия Посеева наступил провал. У него и раньше бывали провалы. Память слабела, и на первый план выступало что-то непонятное, вроде того, что нет в мире нигде уюта, а должен быть. От этого «должен быть» Юлий зверел и хотел тогда уничтожить все, что не соответствует «уюту». А не соответствует ему почти все. Но в нормальном состоянии всегда довлел высший приказ Крушуева: уничтожать надо только необычных людей, особенно людей духа. Вот, говорят, где-то монаха прирезали, это хорошо, если только монах от духа. Потому что духовное и необычное мешает уюту и жизни на земле. Надо все приземлить, особенно духовное. Все это проносилось молниеносно в уме Юлия: ведь таковы были, в точности, многократные наставления и слова самого Артура Михайловича.

Но помимо этого был провал. И Юлий чувствовал тогда: надо всех резать. И главное: он сам какой-то выброшенный, точно его пнули под зад и не родили, а выбросили на луну. И все потому, что нет в мире ни порядка, ни уюта. Не успеешь родиться, а тебя уже куда-нибудь забросят, не спрашивая. Может быть, или он — не то, или само мирозданье — не то.

И сразу же, тут как тут, на скамейку к Юлику подсела старушка. Она еще с противоположной скамьи за ним наблюдала, востро и пронзительно. А теперь подсела.

На данный момент Юлика смутили его длинные руки, он глянул на старушенцию и спросил:

— Чего ты хошь? Ничейная, что ли?

Старушка ответила, что он попал в точку. А потом началось нечто несусветное.

Бабушка опять взглянула на него каким-то чересчур острым взглядом, как все равно с того света, и прошепелявила:

— А ведь ты, милок, убийца. И не отказывайся от этого — ни-ни. Я перед смертью стою, скоро умру, значит, потому мне все видно. Ты — убийца, — прохрипела она.

Юлик покраснел, как девочка. Засуетился:

— Да ты что, мать. С ума сошла…

— Никогда, милок, с него не сходила… Я баба ясная…

— Это что, если руки длинные и пальцы шевелятся — значит, убийца?! Ты соображай, мать!

Старушка опять оглядела его спокойным взглядом и проговорила:

— Да что ерзаешь, тени боишься… Я ведь не осуждаю тебя. Я к тебе по делу.

Юлий чуть-чуть отупел.

— Как по делу??

— Да так. Определила сразу: этот убьет. Ты мне нужен, сынок.

— Для чего? Кому я нужен?

— Нужен. Моя просьба к тебе простая: убей меня.

— Чево?!

— Убей меня, говорю. Невмоготу мне жить. Больная вся, все равно умру, а мучиться не хочу. Все тело болит. Средств нет, родных нет. Но в Бога верю. Потому руки на себя наложить не могу. А тебе убить человека — как плюнуть! У меня часы золотые остались и денег немного! Я заплачу тебе!! — Старушка почти перешла на крик. А потом потише: — Пропьешь на здоровье. Чего тебе? От лишних рублей не слабеют.

Юлий остолбенел.

— Да за кого ты меня чуешь, мамаша?! Ты что?! Я, может быть, с луны свалился, а ты откудова?

— Тише, тише! — деловито оглянулась старушка. — У нас с тобой дело непростое, еще застукают.

— Жить не хочешь, но я тебе в этом не помощник, — сурово отрезал Юлий, — на меня не рассчитывай.

Явление старушки сразу вернуло его из провала. Все должно быть как надо.

— На кого ж мне еще рассчитывать?! — рассвирепела старушка. — Я сразу определила: ты — убийца. Меня не обманешь. Всю жизнь прожила! Не отпирайся!

Юлий ушел в прострацию.

«Никиты — нет и нет, от Крушуева — нагоняй, грозится выгнать, а куда выгнать меня, я и так выгнанный, а тут еще старушенция. Ее придушить — труднее курицу прикончить, бывают такие вертлявые мушки, ты ее стукнешь — а она жива, — угрюмо думал Юлик Посеев. — Эта старушка из других — ее стукнешь, и ее вроде как нет. Но дело-то в идее. Разве может такая старушка мешать мирозданью? А Никита — как раз из таких, кто мешает. Умом моим я даже не посягаю понять, как это можно, из будущего вывалиться к нам, но раз Артур Михайлович сказал, значит, так и есть. И раз такая сволочь появляется — ее надо давить, такие вот все разрушают. Недаром Артур Михайлович говорил, большевики, те хотели все разрушить, а не получилось, а вот такие, как Никита, если им волю дать, добьют уют наш. Я слова Артура Михайловича наизусть помню», — заключил Юлий.

Старушка между тем внимательно, но чуть пугливо вглядывалась в его лицо, пытаясь прочесть мысли. Но «предсмертность» на этот раз плохо сработала.

— Ну что ты боишься? — суетливо спросила она, опять оглянувшись. — Дом мой напротив, квартирка однокомнатная, но уже захапанная родней умершего мужа, так что подарить тебе не могу. Но заплачу, все, что есть — отдам.

Юлий как будто и не слышал ее.

— Зайдем в квартеру. Способ я придумала простой. Перчатки тебе приготовила, с собой и возьмешь. И деньги с часами в комоде. Всего делов-то, пять минут. И бар у нас недалеко.

Посеев мрачнел.

— Невмоготу мне, ну совсем! — чуть не зарыдала, захрипев, как будто ей кость попала в горло, старушка. — Не могу терпеть! Измучилась. И потом — все надоело! Все надоело! Все! Хочу скорей туда. Если есть Бог — мне будет там хорошо.

Юлий, однако, запылал.

— А если нет Бога — тебе тоже будет неплохо: тебя тогда, как говорится, вообще не будет… И болей твоих заодно. Как ни раскладывай — все хорошо! — он свирепел с каждым словом.

— Да пойми ты, старая рвань, не на того нарвалась… Да, я — убийца! Но я не таких, как ты, убиваю. Заруби на носу: я тебя не убью. Потому что ты — обыкновенная…

— Обнакновенная? — растерялась старушка. — Да какая же я обнакновенная?

— Вот такая. С тобою мироздание не рухнет.

— Да ты что говоришь-то? — взвизгнула старушенция.

— Ей «все» надоело! — распалялся Юлий. — Да чего ты из «всего» видела? Картошку, поди, всю жизнь чистила! На Луну летала? Нет! Чертей видела? Нет. В будущее впадала? Нет! В Париж етот или во Владивосток и то, наверное, не ездила!!

— Милиция, милиция! — не помня себя, запричитала старушка. — Меня убивать не хотят! Милиция! Помогите!

Юлий расхохотался. Хохотал он страшно, махая длинными руками в небо, и рот раскрывал так, словно хотел это небо проглотить.

Когда опомнился, старушка уже утекала в сторону, быстро, юрко, припрыгивая, скорее, скорее от того, кто не хочет ее кончать.

Глава 28

Павел добился все-таки на следующий день личной встречи с Никитой один на один. Утром он позвонил Кириллу и уговорил его, что приедет, и примчался мгновенно, подхватив машину.

Никита только-только встал и еще мылся в ванной. Павел подозревал, что тело у Никиты, хотя, конечно, человеческое, но с какими-нибудь неожиданностями: как-никак, а прошло тысячелетие, род мог измениться. Павлуша пожелал даже подглядеть, но Кирилл сурово отверг эти домогательства, шепнув, правда, что неожиданности могут быть, но очень тонкие, и в половой сфере, в основном. (Потому и рассматривать такое совестно).

Наконец Никита, раскрасневшийся, вышел из ванны: лицо и без того неопределенное, не то молодое, не то старое, на сей раз помолодело, а тело, как и было асимметричное чуть-чуть, и стариковское в походке, и в морщинах на руках, так и осталось на века.

Сели за завтрак. Никита вообще ни с кем никогда не здоровался, а уж сказать «доброе утро» — это просто было вне его понимания, впрочем, действительно в мире мертвых вряд ли окликают друг друга «добрым утром».

Но на этот раз он, однако, с аппетитом, хотя и молча, поел. Кирилл был бледен, внешне вял, и был, видимо, полностью погружен в свои мысли о природе и судьбе Бога. (Он упорно считал, что у Бога может быть судьба, хотя, по сути, она имеет другой смысл, чем судьба у людей). Иногда ссылался на Оригена, где великий Учитель говорил, что Бог не бесконечен, иначе Он не мог бы познать Себя. Но в целом Кирилл развивал свою собственную, довольно жутковатую гипотезу.

Договорились они просто: Павел проводит Никиту домой, до его маленькой квартирки в близлежащем подмосковном поселке…

Электричка оказалась полупустой, и два человечка из разных тысячелетий примостились рядышком у окна. В окне мелькала все та же беспредельность, все та же Россия. Но Павел никак не мог завязать разговор с Никитой, — тот издавал неопределенные звуки, и глаза его, исполненные вечным изумлением, только смотрели из стороны в сторону. Они были все такие же большие, водянистые, цвета мертвой жабы, но с голубым нежным оттенком на сей раз.

Вполне было очевидно, что восприятие нашего мира как мира мертвых возникло у Никиты именно потому, что он попал в период настолько прошлый и отдаленный от его эпохи, что он с трудом осознавал, в каком времени находится.

Вместе с тем, когда он иногда вглядывался в лица людей, глаза его вдруг загорались каким-то потусторонним приятием того, что здесь, и даже ненормальной пугающей восторженностью, словно он вдруг очухивался и видел чужой, но живой мир. Поэтому мертвенность нередко с него сходила, и тогда обычное изумление переходило в крайне-экстремальное. И такие ощущения живого и мертвого монотонно чередовались в нем.

Наконец Павел просто стал напрямую умолять Никиту описать его эпоху и то, каким образом он попал в провал и очутился здесь.

Не сказать, что Никита не понял его, но реакция произошла не та. Он схватился за голову, расширил и без того широкие глаза, помолодел и стал бормотать, что все, что связано со временем — опасно, но ничего нельзя менять. Это был хоть какой-то, пусть слишком общий, но вразумительный ответ. Затем пошло обычное, и Павел ничего не понял. И в глазах Никиты он все-таки почувствовал, наряду со знанием, какое-то подлинное безумие, которое было само по себе и ни от чего не зависело. Но только иногда это пересекалось со знанием.

На скамейку рядом с ними бухнулся алкоголик и утвердил, что надо выпить. Но потом заглянул в глаза Никиты и тут же отбежал — в другую компанию. На его место села молоденькая девушка и тоже посмотрела на Никиту. Но во взгляде ее было такое знание, что Павлу стало страшно. Поезд остановился, надо было выходить, и Павел, на минуту задержавшись, вдруг спросил ее:

— Вы узнали, кто он?

— Почему же нет. Конечно, узнала. Я читаю по глазам все.

У Павла была мысль остаться, схватить старика, но по инерции он двинулся за ним, они выскочили… Павел отчаянно глянул в окно. Девушка смотрела на них и загадочно улыбалась. Ее губы что-то прошептали. Павлу показалось: «Ничего не бойтесь». Он махнул ей рукой, поезд тронулся, и Павел с ужасом осознал, что больше никогда ее не увидит. Она, его соотечественница (как это много значит), могла бы легко рассказать ему все. Но она унеслась в пространство, в дремучие бесконечные, но родные леса.

Поезд стремительно уходил в российскую запредельность.

Никита стоял на платформе неподвижно, словно древняя мумия. Павел неприязненно на него взглянул: та знает, а этот — не знает, или не хочет, а может, и не в силах говорить. Что делать?

В ответ Никита добродушно указал рукой на какой-то непритязательный пятиэтажный дом вдали. Павел подумал, что, может быть, эта девушка просто умеет читать суть и судьбу по глазам (такое известно), и немного успокоился. Но в душе было ощущение, что она «знает» из другого источника гораздо более глобального и невероятного.

Пошли к пятиэтажке. Никита все время спотыкался, падал, словно шел по лунной поверхности. Павел с трудом довел его до дома и, рассердившись, отказался идти в квартиру: «Нет времени», — усмехнулся он. Никита понимающе осклабился…

Но всего лишь через несколько дней Никита появился опять. И был прост. Пришел он прямо к Павлу, домой (ибо Павел, естественно, дал ему адрес), ранним утром.

У Далинина в этот день ночевал изрядно нагрузившийся Черепов. Они почти всю ночь читали, разбирая нюансы прозы Лотреамона, в оригинале, разумеется. Рядом лежали романы Густава Мейринка в хорошем новейшем переводе… И вдруг резкий звонок. Павел изумился. Никита прямо сиял и был доброжелателен, как дед-мороз. Конечно, в той степени, в которой это было для него возможно.

Втроем забрались на кухню, и Никита, присев, улыбаясь, выпалил, очень ясно, причем, как и положено людям XX или XXI века следующее:

— Меня стукнуть хотят… Наверное, по голове. Я так думаю, впрочем.

Павлуша чуть-чуть озлился:

— Еще яснее, еще яснее, Никита! Напрягись! Кто хочет стукнуть, чем и почему, что произошло?

В конце концов из всех расспросов и ответов выяснилось, что за Никитой стали следить. Кто — неизвестно. Но об этом намекал еще Кирилл, когда Павел уезжал провожать Никиту. Причем следить начали довольно открыто и агрессивно. В этом смысле и надо было понимать слова Никиты, что его хотят стукнуть по голове.

Оживившись (и в чем-то даже просветленный), Никита рассказал за чаем и квасом одну не очень уж и странную историю. Из его выразительного, но спутанного рассказа выстраивалась следующая картина.

Два года назад, когда Никита еще жил на другой квартире, к нему приходили. По ночам, гости. Их было двое. Сами отпирали дверь и входили. Никита просыпался, но особо не двигался. Боялся больше самого себя, чем их. Эти двое молча сидели в углу на стульях и наблюдали за ним. Пристально и почти не отрываясь. Ничего иного не делали. Окно было большое и даже ночью светлело. Под конец Никита так привык к этим угрюмо-молчаливым ночным посещениям, что даже если просыпался, когда они с шорохом входили, то сразу засыпал, даже похрапывая.

— Со мной ведь всякие явления происходят, особенно ночью, — оскалясь, объяснял Никита. — И с головой тоже. Голова у меня сама по себе. Вот они и наблюдали. Сидели и смотрели. Записывали что-то потом.

— Он совсем четко говорит! — воскликнул Черепов, пораженный больше ясностью изложения, чем «наблюдением». «То, что наблюдают — неудивительно, а то, что он такой сегодня ясный, солнечный, прямо, как древний грек — это невпопад», — подумал Клим.

Павел был с ним согласен. Но все-таки Никиту надо спасать. Ведь и Кирилл подтверждал. Не ровен час — какой-нибудь маньяк скажет: или объясни, или убью. А что Никита может объяснить, он никогда не произносил больше двух-трех коротких фраз, ясных для современного человека. Только в ярость войдут и пристукнут сгоряча.

— Эта опасность вряд ли от государства. Они бы действовали иначе. Скорей — маньяки, Никита таких притягивает, — заключил Павел.

И тут Черепов проявил решительность.

— Никиту — к Ульяне! Дом огромный, она у меня сердобольная, припрячет. Да и нам интерес — эдакий тип при нас.

— Я согласен быть при нас, — кивнул головой этот древний будущий старичок, называемый Никитой.

В тот же день Никиту привезли в дом к Ульяне и спрятали.

Глава 29

Отметить спасение Никиты собирались почти все, знающие эту историю. Решили только подождать дня три. Пусть привыкнет. Никита, правда, сначала осерчал: сам перепрятывал себя в огромно-уютном деревянном доме, где хозяйничала Ульяна Черепова, сестра Клима. Ее муж Виктор, хотя и погруженный в свою в работу, одобрил спасение Никиты: он во всем одобрял жену. Ульяна, прежде чем пригласить гостей, предупреждала: перепрятывайся.

«И это понятно, — жаловалась она (пухлая, родная) братцу, отдыхавшему от вина. — Я Никиту полюбила. Это ж надо, куда его зашвырнуло: через тысячелетия — назад к нам. Как такого не полюбить. Он у меня на мою кошку в этом похож: Мурка-то любит тоже перепрятываться. Знает, мир суров. То собака, то гроза, то смерть. Но у Никиты сложней. Я думаю, Климушка, он от своих мыслей перепрятывается. Они у него, наверное, жуткие для него самого. Как ты считаешь?»

Разговор происходил на другой день после приезда Никиты, на терраске, рядом со вбирающим в себя, зеленеющим, близким, но по-русски хаотическим садом; где-то вдали тявкала собачка, за оградой начинался бесконечный березовый, потом сосновый лес. Никита прятался чуть ли не в дупле (хотя был накормлен). Там, где-то в глубине, он вспоминал свой отроческий сон, приснившийся ему в его эпоху, лет через пятнадцать (по-нашему) после его рождения. В чреве своего сна он видел огромное пространство, покрытое лесами и полями, какие уже давно не существовали в его время, — поэтому такое видение вызвало в нем ужас и восхищение. Больше всего его поразило то, что в те времена (он так и ощутил во сне — древняя, очень древняя эпоха) жили люди.

И эти люди не знали, например, что на свете присутствуют «они», которые возникли потом. Да, эти древние многое, очень многое не знали. К счастью. И зачем они так забавно интересовались всякими машинами, своей глупой идиотской наукой — все это давно забыто, все эти нелепые ненужные игрушки, о которых он чуть-чуть слышал в рассказах о древней истории. Потому что пришли другие знания, основанные на ином, пред которыми все это оказалось пылью.

Вспоминая свои отроческие сны, сны своего времени, Никита здесь, в саду, однако, не плакал даже внутренне, потому что после отрочества наступило такое — он и не хотел вспоминать об этом. Не плакал он и о том, что попал в эту эпоху, которую так явственно увидел во сне, в своем нежном сознании, и в сновидении являлись точно такие же странные деревья, которые перед ним сейчас. Он вообще не умел плакать и не знал, что это. Но он, как и люди древности во все времена, хорошо знал страдание. Только реакция у него была другой — гораздо более страшной, чем слезы или бессильные молитвы.

И Никита был очень благодарен, что его спрятали, но не потому что боялся угроз, даже физической смерти и тому подобного, это было ничто в сравнении с тем, что случалось в его эпоху, — просто ему понравилась сама идея: спрятаться (хотя бы на время).

Черепов на сей раз плохо слушал сестру и вдруг перебил ее:

— Я-то, откровенно говоря, переживаю за Павла. Плохо, когда человек все понимает и все равно идет, пусть хоть трава не расти, пусть хоть пропасть впереди. Значит, какая-то сила его ведет, а не он сам. Если уж идти в пропасть, то в величайшую, немыслимую, а не в ту, куда он идет…

Ульянушка, которая вошла в ситуацию Павла совсем недавно, со слов Черепова, только и ответила:

— Ему за нас надо держаться, за нас всех… Тогда не пропадет.

Хотя было солнечно, тени в саду было достаточно, и деревья, травы и кусты создавали по-своему какой-то странный, хаотический уют, в котором вместе с тем могло возникать самое великое и безумное.

И, наконец, она сказала:

— Не нужно, Клим. Нам всем надо быть здесь. — Черепов кивнул головой.

— Одно не отрицает другое, — и он посмотрел на это пространство, тайное по своей сути, в котором жил. — Да мы все и так живем где надо. Здесь у нас что ни шаг, то метафизическая пропасть. Один Орлов чего стоит. На то она и Россия…

В это время Павел уже сошел с электрички, направляясь к дому Череповых. Он решил приехать раньше всех, тем более идея была не только в Никите, а просто собраться всем (даже Орлов и Буранов откликнулись) в этом уютно-мистическом, с занырами, доме, в гнезде, где рождались невиданные метафизические грезы и реалии, в котором всегда можно было отдохнуть.

Кроме того, последние дни у него стали сдавать нервы: неожиданно и, в конце концов, ни с того ни с сего. По утрам, когда он просыпался, ему стало казаться, что вот и свершилось: стоит ему только выйти сейчас из квартиры, и он увидит не шумную узнаваемую улицу, полную машин и знакомых лиц, а… глухое селение, деревенскую телегу, дома, где вместо оконных стекол — слюда, и конника в форме опричника времен Ивана Грозного… И кругом лес… Оглянется, а позади не его дом, а чья-то избушка. Что ему тогда делать? За кого его примут? За выходца с того света? За видение, навеянное дьяволом? Кому он сможет что-либо объяснить, даже если его язык будет понятен? Никому… в целом мире… Если только, может быть, где-нибудь в келье, если только его запрячут от греха подальше в монастырь, какой-нибудь прозорливец, страстотерпец и великий молитвенник за всех по-своему поймет его и будет хранить его и молиться за спасение его. души. Душа в глубине своей все равно все та же, она вечная, и никакие провалы во времени не касаются ее… А если попадешь черт знает куда, в такую «эпоху» и в какую-нибудь страну, где даже ни одного твоего не то что слова, но и восклицания не поймут?.. Никите-то хорошо, его приняли за слабоумного (пусть благодарит материалиста-врача), стали обучать грамоте, слесарному делу… Значит, с самого начала вел себя правильно, сообразил, чем для него все это может кончиться. А сколько таких по всему миру погибло или заточено — в сумасшедших домах, в камерах спецслужб или секретных институтов? (Не один же Никита во всем миру эдакий…)

Такие грустные думы не переходили, однако ж, в веселую реальность, и когда Павлуша срочно выглядывал из окошка — все было на месте. «Нервы шалят, — укорял он себя. — Но это нормально. У всех бывает. Раз шалят, надо на воздух, на природу». И пока Павел шел родными переулочками к дому Ульянушки, наслаждаясь отключенной тишиной и людьми в глубине тишины, он все-таки решил, что не дай бог попасть в узнаваемую эпоху, даже самую-самую удаленную, ибо уж если рвануть, то или запредельно далеко назад, в страну чудес и истин, в Гиперборею (или, на худой конец, в Атлантиду), или уж в будущее, к Рассвету и конечной Катастрофе, — только в таком случае безумием беспредела оправдан риск. Во всем нужна радикальность.

Наконец, вот и заветное гнездо. И что же Павел увидел, когда вошел в сад? Высоко на дереве, у мощной ветки, собственно говоря, на ней, сидел Никита и как-то восторженно-собачьи улыбался. (Перепрятки закончились).

Недалеко от дерева, на лужайке, за круглым столом сидели в летних креслах Ульяна, Клим и муж Ульяны — Виктор. Они посматривали на Никиту — не без этого.

Павел вошел в самую глубь разговора.

— Какой он из будущего?! — возмущенно возражал Виктор, указывая пальцем на Никиту. — Да он просто псих. Мало ли кто что думает. Я знал одного, так тот динозавром себя считал. На четвереньках от таких дум ползал. Еле спрятали от психиатров. Пожалели.

Ульянушка хохотала; Черепов, однако, зевал.

— В этом доме можно иметь хоть один процент здравого смысла? — продолжал Виктор. — Я человек работящий, обыкновенный ученый, где уж мне до метафизики… Но вы все все-таки на него взгляните?

На ветке Никита действительно кой-кого напоминал, правда, не психа, а некое доисторическое существо, к тому же веселое.

Павла встретили с объятьями. Даже Никита хотел спрыгнуть с ветки, но потом раздумал. Впрочем, несмотря на улыбающийся рот, глаза его по-прежнему были навеки отсутствующие. Тут уже появилась небольшая выпивка, и через полчаса после нежных разговоров и водки у Павла полегчало на душе. Никита то подходил к столу, то уходил, иногда вдруг в водянистых глазах появлялась ласка, и он бормотал: «Прятаться пойду…» Никто не возражал. «Ничего с него не возьмешь, — грустно подумал Павел. — Как стена, а что за стеной?.. Да он и сам не знает, сам себя потерял, одни следы остались…»

Когда стемнело (а тьма наступила мистически неожиданно), усталые, все разбрелись по комнатам. Никиту спрятали в малюсеньком закутке, он сам туда тянулся: «чем меньше, тем лучше», — шепелявил.

За один день он пристрастился к одной из кошек, Чернушке, и к маленькой собачонке. Захотел спать с ними вместе на матраце на полу и так и лег почти в обнимку, до сих пор, видимо, почитая этих зверей за доисторических чудищ. И странно-болезненно улыбался во сне, прижимая к щеке добродушную Чернушку. Павла уложили на слишком жаркую постель, к тому же одолевали мысли, и он долго не мог заснуть.

«Если я действительно, несмотря на страх, хочу туда, то Никита отпал, — ворочаясь, думал Павел. — Он не помощник в этом, не индикатор, от него нельзя получить знания, как это сделать по своей воле, целенаправленно использовать провал… Что же делать, где искать, к кому идти… Только не к Безлунному. Он вызывает отвращение у меня сейчас (даже не страх), а самое важное: в главном я ему кардинально не доверяю — определить место, подтолкнуть он всегда, конечно, может, но не в том направлении, что надо, — в самой безнадежной яме и окажешься. Что-то в нем есть сладенькое, хитрое, лисье, обманчиво-жуткое, не хочу… Метафизический упырь… Но если не Безлунный, то кто же?.. Надо искать… Может быть, сынок?.. Я о нем уже изрядно подзабыл… Но почему он? Что за сумасшедшая идея?!. Сначала где он и кто?.. А потом, что он может знать?.. Если, однако, по антилогике судить, то тогда… надежда есть…»

И Павел заснул.

А на следующее утро явилась Таня. Ульянушка обвинила ее, обнимая, что она последнее время пропала, исчезла с глаз всех, но выяснилось, что Таня на недельку уезжала к мужу, к своему Юре, который в одиночестве под Вологдой заканчивает свою летнюю командировочную работу. Делала она это уже не раз, так что вовсе она не «пропала».

Буквально через полчаса подъехал Егор, так что все были в сборе, не считая Марины. Орлов и Буранов, приглашенные «просто так, отдохнуть», ожидались днями позже. Они и раньше, бывало, правда, в разное время, порознь, наезжали дня на два отдохнуть в это метафизическое «гнездо» под родимой Москвой, которая разрослась до размера целой страны.

Какие-то родственнички Ульяны помогли, собрали прямо с огорода урожай, и еще что-то из чулана, и завтрак намечался отменный. Вообще, отметил Павел, метафизики не так уж плохо живут, несмотря на кризис, не богато, но далеко не бедно; как это они умудряются так жить при своей отключенности — на первый взгляд, трудно объяснить, но крупно помогают господин случай, наследство, обстоятельства, родственники, друзья, связи, интеллектуальная, не обременительная, но все же работа (кто-то преподавал философию или литературу и т. д.).

Черепов был как раз единственный, кто наотрез отказывался от самой минимальной, несложной социальной адаптации. Но зато и у него был выход — родная сестра, которая отчаянно помогала ему (помогала парадоксально, так как какую-либо существенную помощь Черепов не принимал). Орлов, правда, выпадал из этой картины, и никто не знал, на что он живет, но это было естественно, так как сама Марина с гордостью утверждала, что Орлов — вне человека.

Большой круглый стол был обильно накрыт, окружен легкими креслами — прямо в саду, в блаженной тени родных деревьев, с которыми предки (да и сейчас некоторые) разговаривали как с живыми существами. Самовар, чай, квас, водка, наливки, собственное варенье из кладовой, калачи, пирожки, пышки — так и приглашали к российскому покою.

После ночных сновидений самое время было расслабиться. Разумеется, два кота были рядом, кружились под столом, кошка Чернушка и собачонка оказались тоже тут как тут. Огромный пес, хранитель сада, был на цепи и давно накормлен.

Никита, тем не менее, спал и сквозь сон настаивал на этом — решили тогда его не тревожить.

И разговор за столом сначала пошел легкий, прямо утренний, безоблачный, все шуточки да прибауточки, но в основном о конце света.

Внезапно из-за деревьев появился Никита, весь угрюмо-растрепанный. Павел вздрогнул, увидев его, но Никиту тут же попытались усадить за стол. Но он возражал и твердил, что хочет сначала пойти в глубь сада — сплясать среди деревьев. И он пошел туда, все дальше и дальше, но потом остановился, и было видно, как он, показавшийся вдруг огромным, размашистым, одиноко плясал в глуши садового леса. И был он сейчас похож на лешего, только далеко не с нашим разумом, доставшимся ему из глубин будущего.

Однако эта странная схожесть с лешим навела толстую старушку Авдотью Михайловну, родственницу Ульяны, на разговор о них самих, о леших то есть.

— Нынче лешие, — плаксиво пожаловалась Авдотья Михайловна, — немножко другие стали по сравнению с теми, о которых мне еще моя прабабушка рассказывала. Те завлекали диким хохотом, членораздельными криками, а теперешние работают под автомобили. Прямо точно звучат среди глухого лесу, как автомобильные громкие гудки. Иди, мол, ко мне, не плутай! И некоторые идут, хотя какие в сплошном лесу, где и дорог нет, могут быть автомобили. Идут, ползут, потому что в присутствии лешего на многих нападает затмение ума.

— Все как есть, — мрачно подтвердил Черепов, — какая среда, машинная, скажем, такова и нечистая сила.

— Подделываются, — пискнула Авдотья Михайловна, дуя в блюдце с горячим чаем.

Разговор о конце света она не поняла, но о леших все понимала. А Никита, тем не менее, все плясал и плясал. Из-за его присутствия разговор неизбежно перешел на теории времени. П. Д. Успенского тоже упомянули, кстати, тот нюанс в его гипотезах, что, умирая, человек тут же рождается снова тем же человеком, каким и был, и повторно проживает снова свою же жизнь, не подозревая, что он ее уже прожил, и так может продолжаться очень долго, почти до бесконечности, до определенного метафизического поворота, который потенциально может вырвать человека из этого страшного круга.

— Стоит ли играть в игры с тайными, для нас запретными, законами Вселенной? — улыбаясь, обратилась Таня к Павлу.

— Какие вы все страсти рассказываете, — чуть-чуть осерчала, прервав ее, кругленькая старушка, — я даже испугалась. А как же труп, если все повторяется?!

— Труп сам по себе. А жизнь сама по себе, — возразил кто-то.

— Это правильно, — глубокомысленно заключила толстая старушка Авдотья Михайловна, потянувшись за пирогом. — Я, бывало вот, несколько раз так случалось, — приду на базар, на котором до этого ни разу не была. И батюшки… точно помню, что я здесь когда-то уже бродила…

И она наблюдательно взглянула на окружающих.

— Это обычная история, — подтвердили ей.

Потом разговор совершенно заметался, и все более выходило на поверхность «безумие» мира и его парадоксальность. И его бесконечность, в конце концов, в видимых и невидимых формах, «разрывы» жизни.

Закончил этот наплыв Черепов, чуть-чуть мрачновато сказавший о том, что человек не может привыкнуть к тому, что Реальность включает в себя взаимоисключающие уровни, которые сходятся в Великом Центре Парадоксов, что разум человеческий, в отличие от разума богов, не способен и не приспособлен понять Реальность в целом, он может схватывать только фрагменты и отдельные уровни.

После этого Черепов с удовольствием крупно выпил и добавил:

— И на самом деле и «да» и «нет» существуют одновременно… И твоя Верочка, дорогой Павлуша, действительно одновременно трупом лежит в могиле, а на другом плане хохочет и пляшет на хорошей московской вечеринке шестидесятых годов, в чем ты и сам убедился. Вот только какова ситуация с ее истинным Я — это совсем другое дело. Высшие боги все это схватывают элементарно, но и мы, грешные, я имею в виду даже самого середнячка из нашего роду человеческого, можем это понять, только для этого надо крепко выпить…

Все немедленно согласились, что выпивка поможет кой-кому сравняться с богами. Смех в связи с этим не смолкал, пока Виктор вдруг не упомянул ни с того ни с сего об НЛО. Тут уж многие замахали ручками: опять об этой ерунде. И Виктор сам хитренько улыбнулся. Но все-таки раз вспомнили об этом, то нужно было как-то реагировать, и на этот раз вмешался Егор.

— Ну, вариант инопланетян мы оставим для отдела юмора в газетах, — только начал он, но Виктор его прервал:

— Но факты — вещь упрямая. По-видимому, что-то есть.

— Тогда, возможно, из параллельных миров!!! — вскрикнул Егор. — Только плохо верится: прежде всего, при чем здесь технология, летающие аппараты, в параллельных мирах — другая субстанция, иная материя, время, пространство, мышление — все иное, они обычно отгорожены друг от друга почти непроницаемой стеной…

— Но все-таки, есть же, по существу, более близкие к нам! — возразил Виктор.

— Воля ваша, но воздействие из этих миров, скорее всего, — энергетическое, в смысле психической, невероятной мощной энергии, а не каких-то нелепых НЛО! И вот здесь-то человек действительно, как дите, беспомощен! — и Егор почему-то захохотал. — Бросьте, Виктор! Это удовольствие еще предстоит, оно впереди…

— А, к примеру, когда? — нахохлившись, прошамкала толстая старушка.

— Не могу знать. Надеюсь, не доживу. Даже Рене Генон не уточнял дату. Но не дай бог попасть туда… Это вам не НЛО… Сестра китайского императора… пять тысяч лет назад примерно, недаром своим великим искусством воспрепятствовала этим ребятам из параллельных миров попасть к нам. Но по дороге к прогрессу это искусство, само собой разумеется, потерялось.

— А у меня, мальчики и девочки, другое объяснение, — вмешалась Танечка, откушивая наливочку. — Очень простое: если они есть, эти типы в НЛО, то они — конечно, наши, родные гуманоиды, с этой планетки, только из светлого будущего… Из такого «светлого», что они только и думают лишь о том, как из него сбежать в прошлое, в частности, к нам… Видно, крепко этих ребят прихватило, что они так надрываются… Да и на фотографиях, если это действительно правда, они гуманоидны, но так хрупки, малы и безобразны, как раз из будущего.

— О Господи… Ну и наговоришь ты, Танечка, — обомлела Ульяна. — Нам только таких гостей не хватало, на нашу голову…

— Ну понять их можно, — задумчиво проговорил Егор. — Поди, и Антихрист у них где-нибудь на горизонте маячит…

Между тем Никита уже закончил свою пляску и впервые вдруг громко запел, прислонившись к дереву, на своем языке будущего. Все тут же замерли.

О чем он пел? О провале во времени? О своей одинокой судьбе выпавшего из мирозданья? О конце рода человеческого? Или просто то была песня жгучей, таинственной и непонятной его эпохи, где и солнце уже светило по-другому?

И, может быть, две луны появились в ночном небе.

Глава 30

На другой день появилась Марина. Круглый стол в саду был неприбран, бушевал ветер, и листья падали невпопад, и огромный пес на привязи безнадежно спал, и неизвестно где спрятался Никита… Следы вчерашнего бдения давали знать.

Встретила Марину одна Таня. Все остальные еще спали после вчерашнего.

Они присели за тот же круглый стол, пусть и наполовину неприбранный, но свой, с отпечатками вчерашних слов и восклицаний. Марина была бледнее обычного, и глаза ее настолько уходили в себя, в свою бездну, что Таня ужаснулась и обрадовалась.

— Ты какая-то сегодня совсем божественная, — проговорила она, поцеловав Марину.

— Ну как ваш Никита? — чуть устало спросила Марина.

— Поет песни будущего. А мы слушаем, — ответила Таня.

— Танечка, и ты? — с грустью укорила ее Марина. — И тебе не надоело крутиться в этом? Прошлое, будущее. Триумфы, катастрофы. Можно ведь выйти из всего этого, наконец.

— Ну о чем ты говоришь, Маренька. Я просто так, понесло, да и малышек жалко.

— Чужую судьбу не переломишь. Значит, они должны пройти сквозь это. (Мы тоже когда-то, может быть, еще и не так подзалетели…)

— Ладно, что говорить… Я, глядя на твое лицо сейчас, что-то о тебе стала беспокоиться. В тебе есть перемены. Что-то назревает.

Холодная улыбка дрогнула на губах Марины.

— Чуешь все-таки. Заранее, — усмехнулась она.

— Что у тебя? Как твоя черная дыра внутри, в душе? Что «там» ты увидела? — с тревогой спросила Таня.

Марина улыбнулась.

«Какая у нее напряженная улыбка», — подумала Таня.

— Ты знаешь, я отошла немного от Орлова.

— Да? Но он говорил, что ты — именно ты, а не кто-то иной на свете, могла бы полностью стать на его путь.

Марина отвела взгляд от Тани.

— Может быть. Но он все-таки по-прежнему недоступно-непостижим. Я могла бы, наверное, это преодолеть, с его помощью. Но я сейчас вижу иное, свое, нечто совершенно новое для себя…

— Новое? Что это значит? Ведь известно, в духовной традиции нет ничего «нового», только Вечное, — быстро спросила Таня, пытаясь уловить взгляд Марины.

— Конечно, для Абсолютно Вечного нет ничего нового. Но ведь для нас открыта только часть этого Вечного. Ошибка считать то, что дано нам в исторически данной духовной Традиции, законченным. Что, дескать, больше людям нашего цикла ничего не откроется. Даже Генон был склонен к этому. Но на самом деле — может открыться действительно новое, пусть и безумное, с точки зрения человека…

— Опасно! Как бы тебя не убили за это, Мариночка. — Кто?

— Невидимые силы. На многое покушаешься… Нет, нет, я смеюсь. Хотя могу и заплакать. — Таня вдруг выразила какое-то странное отчаянье. — Мне теперь понятно! Ты будешь уходить, ты будешь уходить, мое будущее, моя Мариночка, и я останусь одна, метафизически одна. На целом свете.

— А как же Веданта, вечное Я? — сказала Марина.

— Это всегда будет со мной. Ты что, Марина? От этого немыслимо отказаться.

— Я абсолютно согласна. Это не все, но это необходимо.

— Но другая половина моей души принадлежит тебе, моему «будущему», если говорить опять в этих нелепых терминах… Прости меня… Частью, для меня еще непостижимой, я связана с тобой. Не уходи.

— Таня, это не тот уровень разговора. Слишком человеческий.

— Ну вот. Я так и знала, что ты так ответишь. Еще бы: если я — твое прошлое, значит, в чем-то я твой ребенок, твое детство.

— Ну уж только не детство. Ты скажешь. Я вообще никогда не была ребенком. Я помню это.

— Ладно, не будем.

От волнения Таня встала и начала нервно ходить вокруг, в тени этих берез, этого сада, но рядом с неподвижно-уходящей Мариной. Наступило молчание, а потом Марина мягко, но с какой-то высшей, вне мира сего, интонацией в голосе сказала:

— Танечка, я действительно, может быть, уйду. Это еще не решено. Потому что слишком серьезно. Тут ошибиться нельзя.

— Надеюсь, речь идет не о сопутствующей уходу физической смерти…

Марина махнула рукой.

— О чем ты говоришь. Это настолько третьестепенно. Но пойми, что в конечном итоге, в любом случае, я стану даже более доступной и открытой для тебя, чем сейчас. От тебя не будет ухода. Возможно, не сразу…

— Уход, уход. В черную дыру, в бездну, в непостижимое, в неописуемое… Ну, хорошо, — Таня остановила свое хождение и вдруг спросила: — Марина, а как же Россия?

— От нее не будет ухода. Россия — на самом деле великий параллельный мир, и он относится не только к нашей планете. И только одна ее небольшая часть — здесь, где мы теперь, Россия — не просто страна, она неизмеримо больше. Ты ведь сама знаешь об этом.

— Да, — и у Тани появились слезы.

— Ну вот опять, — вздохнула Марина. Она встала и подошла к Тане.

— Таня, хватит человеческих реакций. Будь хоть немного холодной. Даже в этом случае.

Таня молчала.

Марина взглянула на дом, на гнездо, на сад. Кругом была тишина. Все еще спали.

— Я иду домой, — коротко сказала она, — я только тебя и хотела видеть. Сказать. Для этого и приехала. И получилось удачно, без лишних встреч.

— Я провожу тебя. До станции.

— Не нужно, Таня. Не надо ничего драматизировать. Мы увидимся, и не раз, в Москве.

Глава 31

На следующий день приехал Буранов. Его ждали с неожиданной надеждой. Собрались на небольшой лужайке, укрытой со всех сторон деревьями, и расселись прямо на траве. Их было несколько: Таня, Егор, Черепов с сестрой и сам Юрий Николаевич. Павел же внезапно ушел — погулять с Никитой по лесу.

Один вид Буранова погрузил всех в созерцание, но в созерцание самих себя. Его глаза, излучающие глубинный свет, исходящий из его внутреннего существа, поражали, но вместе с тем ясно говорили о том, что и в каждом из нас таится это бессмертное существо, которое нужно только знать, и проявить, и стать им. Ибо оно — и есть ты. Наконец, при всей отрешенности, глаза Буранова выражали какое-то высшее милосердие — далекое от чисто человеческого, но, тем более, завораживающее. Было ясно, что он постоянно находится в этом состоянии, а все остальное просто третьестепенно в нем. И в этом состоянии есть и движение, и покой, внутри которого возникает это движение «ирреального» (по отношению к нашему миру). Нет ни тени страдания, тревоги — одно бесконечное ощущение бессмертия и Вечности. Есть ли тело или его нет — это ничего не меняет, ибо очевидно, что такое состояние Чистого сознания, и спокойной Бездны внутри смерть не может коснуться, настолько оно независимо от мира. Видимо, это его состояние давало ему невыразимое блаженство, нерушимую радость бессмертия. Чего еще искать, какой славы, кому молиться, что ожидать — когда все есть, ибо нет ничего больше, чем собственное Бессмертное Бытие. Мысль связана с миром, но источник мышления — вне мира и выше его.

И присутствие Буранова именно так воздействовало на окружающих. «Он счастливец, — думала Таня, — ибо может постоянно быть в этом, а мы с Артемом — только мгновениями, только минутами, допустим даже, каждый день, — и то какие усилия, какая концентрация нужны для этого!»

Правда, для Вечности нет ни часов, ни минут. Но у Буранова это просто естественное состояние, и ему не нужны никакие усилия.

«Но Марина? Она ведь реализовала „это“, — пронеслось в уме Тани, — почему же ее несет еще куда-то? Разве может быть что-то помимо Вечности и бессмертия, и к тому же то, что притягивает к себе?

А Орлов? Он, видимо, знал это состояние (причем в его полноте) и вместе с тем… ушел… для нас неизвестно куда… Почему? Что они — сумасшедшие, метафизические безумцы, бросившиеся в Запредельное?!.»

И вдруг, точно отвечая на ее мысли, Буранов прервал созерцание и спросил:

— Вас всех, конечно, интересует Орлов?

— Да уж, чего говорить, не без этого, — угрюмовато ответил за всех Черепов.

— Отвечу так: все, что он делает, опасно и преждевременно. Вполне вероятно, есть нечто, что как будто превышает самые высшие возможности того, что мы условно называем человеком, что не открыто ни в какой духовной Традиции или Откровении. И это естественно, ибо открывается только то, что соответствует возможностям человека. Я не исключаю также, что могут наступать моменты, когда эти возможности вдруг расширяются, хотя все это неопределенно и неизвестно пока. Но здесь, на земле, надо прежде всего прийти к одному — к собственному вечному Я, к бессмертию, к своей неразрушимой природе. Полностью реализовать ее. И только тогда, когда эта реализация станет абсолютной, то есть уже после ухода с физического плана, только тогда будут видны вероятные черты Запредельного. Сначала будьте тем, кто вы есть, и только потом можно идти к тому, что вам не дано…

— Юрий Николаевич, но ведь, может быть, Орлов реализовал это, и потом… вдруг… ушел в какую-то бездну, — произнесла Таня.

— Но я ведь имел в виду полную реализацию, а она может наступить только вне этого относительного мира. Абсолютная реальность не может присутствовать «здесь» в полной мере, она должна умалиться. Вы можете здесь реализовать ее природу и, следовательно, войти в эту реальность, но полностью она может быть раскрыта в Самой Себе, а не здесь. Это очень тонкий момент, правда.

Черепов немного взволновался, Егор только тихонько вздыхал.

— Значит, выходит, Орлов, наш Григорий Дмитриевич, — попыталась улыбнуться Таня, — слишком торопится, символично говоря, познать то, что никто не в силах познать, и идет в ту дверь, о которой даже неизвестно: существует ли она, и если да, то куда ведет?

Буранов остановил свой взгляд на Тане. Его глаза излучали кроме молчания некую неподвижную энергию, исходящую из Пустоты, из Ничто внутри Себя.

— Орлов — это исключительный случай, — наконец сказал он. — И у него нет милосердия к самому себе. Он пускается в плаванье к неизвестному на ощупь, без опоры, во тьме, без ориентиров, без традиции, ибо никакой Традиции, никакой опоры для такого путешествия нет. Естественно, в этом случае, легко утонуть, и особым, кардинальным образом.

— Тайна гнетет ошибкой, — прошептала Таня.

— Вот и стихи об этом, — улыбнулся Буранов, и его улыбка сняла напряжение.

— Оно конечно, — прервал Черепов, — в этом ведантийском пути огромная опора на опыт тысячелетий… Многие, прежде всего, ищут безопасности, — съязвил Черепов.

Но Улюшенька ему молниеносно возразила (она лежала на травке, на животике, и все внимательно слушала):

— Ну и что плохого в безопасности? Тебе особенно, Климушка, совсем не мешает об этом подумать.

Буранов опять улыбнулся:

— Скажите честно, Клим, вы хотите себя уничтожить? Да или нет?

Черепов вздохнул.

— Поймали все-таки, — проворчал он. — С вами да с Орловым невозможно… Со стыдом должен признаться: пока не хочу… Но все-таки учитывайте эту поправку: пока.

— Типун тебе на язык, братец, — взволновалась Улюша. — Не верьте ему, Юрий Николаевич!.. Не хочет он себя уничтожить…

— Ну уж такого рода метафизическое уничтожение почище всех земных, — подал голос Егор. — В такую полувечную яму можно попасть! Ого-го! Будет еще хуже Никитушки, выпавшего из мироздания.

Но эта вспышка и сам образ Орлова погасили лишь на минуты саму ауру присутствия Буранова. Было понятно, что ничего дороже собственного Я нет.

Глава 32

Буранов побывал в «гнезде» всего несколько часов, потом за ним приехали, чтобы отвезти домой.

На следующий день Таня отправилась в Москву — повидать Марину. Некоторое (пусть весьма неопределенное) сходство ее ситуации и Орлова мучило Татьяну, вместе с тем она видела разницу: да Марина и сама подтверждала это. Но какая-то пугающая аналогия, казалось ей, в чем-то была…

Прошло восемь дней, довольно спокойных. В «гнезде» оставались, кроме Черепова и Ули, Павел, Егор и Никита. И, конечно, Виктор, который, однако, приезжал с работы к вечеру. Толстая старушка Авдотья Михайловна уезжала поболеть в город. Орлов не появился.

А Никитушка стал смирный, словно одичал в обратном смысле. Кошка Чернушка не расставалась с ним по ночам. Лизала.

— Правильно говорил Буранов, — тихо сетовал Черепов. — Не надо торопиться. Впереди — вечность. Этот Орлов действительно совершеннейший торопыга. Наперед самого Господа хочет заскочить. Метафизический торопыга, конечно, — добавлял Черепов. — И правда, Клим, что торопиться-то. Хоть немножко вздохнуть-то надо от этой гонки…

Улюшка утешала и объединяла всех.

— Я бы вас всех расцеловала и обняла бы, — приговаривала она, расставляя на круглый стол в саду всякие яства. — Как здесь-то у нас, на Руси, хорошо. Тише едешь — дальше будешь… Вон и Никита присмирел. Вчера, правда, с курами целовался. Наверное, в светлом будущем кур не будет, он и удивляется на них по-своему… Целует…

«Отдыхал» каждый как мог, но собирались часто. В один вечерок Никита почему-то навел на всех ужас своей неадекватностью.

— И всегда так, — заявляла Уля, — то смешно, смешно, вроде кур целует, то вдруг, ни с того ни с сего, такая жуть от него исходит, у меня даже коленки начинают дрожать… А потом думаю: нешто будущее этого человечества, пропади оно пропадом, таким диким будет, как этот Никита?

И тут уж Виктор не выдержал:

— Господа! — обратился он к присутствующим (Виктор был осведомлен, конечно, о всей ситуации в целом). — Весь ужас исходит оттого, что вы неправильно интерпретируете эти истории. Я считаю так: во-первых, Никита никакой не из будущего, а просто сумасшедший. Так что в этом ужасного? Мало ли душевнобольных на свете! Во-вторых. С Павлом. Здесь, конечно, насколько я понимаю, сложнее.

Павел в знак согласия иронически кивнул головой.

— Ну начнем и подойдем к этому научно, — продолжал Виктор. — Не верю я в эту чудовищность, в то, что можно попасть в живое прошлое. Ну не могу поверить, хоть режьте, хоть сто теорий предложите. Тогда весь мир, вся наша жизнь летит вверх тормашками, если так. Потому не верю.

— Воля ваша, — пожал плечами Черепов.

— И вот какое объяснение я предлагаю тому, что случилось с Пашей. Оставим в стороне наркотики, ЛСД, альтернативные сновиденья, галлюцинативный процесс, длящийся днями, совпадения, изменения сознания, даже астральные путешествия вне тела, о которых сейчас так много пишут…

— Какое уж там вне тела, если ребенка родил, — мрачно заметил Павел и подумал о сыночке.

Но Виктор, не обращая на него внимания, воспалился.

— Оставим в стороне такого рода экзотику. В случае Павла здесь будет не так-то просто свести концы с концами, совпадений много, да и к тому же этот Тимофей Игнатьич… Безлунный тоже, которого толком никто не знает, и неизвестно даже, где он живет, кто он такой вообще. Знай себе позванивает. Так вот, я думаю, что ответ заключен в этом Безлунном. Точнее, Павел подпал под атаку черной магии. Его попросту на тот период околдовали, и естественно, этот Тимофей Игнатьич. На мой взгляд, он это для своего удовольствия делает, упражняется. То, что магия существует и воздействует — это я как ученый не отрицаю: этим занимались тысячелетиями, а тысячелетиями ерундой не занимаются. Сила эта мощная, хотя научного объяснения нет и никогда не будет. На мой взгляд, с околдованным может быть все что угодно, точнее, он может принимать за реальность то, по поводу чего его околдовали. В деревне моей бабушки-ведьмы людей в свиней оборачивали, и людишки даже похрюкивали, и, кстати, ум их трансформировался. Околдованный может лжепобывать и на Марсе, и какую-то правду там увидеть. Мне рассказывали такое…

Все слушали не перебивая, занятые своим застольным делом.

— И вот мой вывод: Павел временно был под воздействием мощного магического искусства, причем изощренного… Это все объясняет. И не исключено, что Павла опять, так сказать, заколдуют, поскольку Тимофей Игнатьич жив и на него, на Павла, глаз положил. И опять же никакого ужаса и низвержения основ нет: магия дело обычное, у моей бабушки в деревне… А в Африке, а в Средние века…

Улюшка наконец прервала:

— Витенька, золотце, я тебя люблю, но не за это… Нельзя все так упрощать!

— Да упрощать-то все можно, если со страху. Лучше упростить, чем прийти в ужас перед непонятным и неизвестным, так ведь люди считают? — вмешался Черепов.

— Я не упрощаю. Всё упрощают до идиотизма только американцы, нам это не свойственно, — возразил Виктор.

— Да дело не в этом, — мягко поправил Егор. — А дело просто в том, что Павел действительно был в прошлом. А объяснений или отрицаний этого можно придумать тысячи.

Все замолчали. Ответ был исчерпывающим. Но Виктор остался при своем. Экскурс в «объяснения» больше уже никогда не возникал. Да и не до этого было, когда внезапно (в этот день Виктор уехал) появился Орлов. Было это похоже на чудо не потому, что приехать на дачу было трудно (мало ли автобусов, электричек, легковых машин), а потому — что Орлов. Заехал он, чтобы передать Черепову копию одного неизвестного миру древнего манускрипта (с Востока, где Индия сходится с Тибетом) с приложенным переводом на русский. Черепов давно умолял об этом тексте.

Задержался Орлов буквально часика на два. Взглянул на Никиту, но без особого интереса. Уговорили покушать. Внутренне глаза Орлова были так чудовищно, невероятно далеки, как будто до них были миллионы световых лет, хотя вот они, рядом. Конечно, духовно далеки, не во всем, но в чем-то исключительно важном. Поэтому задавать Орлову, например, самые простые вопросы было еще более загадочно, чем эзотерические.

«Это все равно что спрашивать у божества, как мне готовить кашу», — тупо подумал Павел и все-таки спросил о том забавном окружении Григория Орлова, о тех людях, которых он видел во время своего давнего посещения.

Орлов вдруг улыбнулся (что вызвало почти истерику у Черепова) и ответил довольно просто, что это было, конечно, случайное окружение.

— Эти люди попали в настоящий духовный водоворот, и я решил укрепить их дух довольно парадоксальным образом. Важно было вытащить их из этого водоворота, а то бы они пропали. Я выполнил свой маленький человечий долг. (И близок к истерике был уже Павел…) Помог им встать на ноги. Изменить их путь нельзя, это, по большому счету, опасно для них самих, что должно быть, того не миновать. Но самый интересный из них — Спиридон. Я пустил их всех по ветру, теперь могут летать сами, не пропадут.

— Григорий Дмитриевич, а что-нибудь там, в поселке, где мы были, вокруг вашего дома, есть интересные всякие люди? — довольно робко спросил Егор.

— Есть, есть, поселок-то большой, — ответил Орлов. — У нас там чудесные староверы и замечательный маленький православный приход… Нежные люди, и отцов читают. Святого Паламу даже. В этом главная опора.

— Конечно, — добавила Улюшка. — А как же еще… И Буранов то же самое говорит.

— Точно. Для людей нужна опора. А она там. Это мы, грешные, так забрели в неведомое, что из всех мыслимых рамок вышли, — добродушно хохотнул Григорий Дмитриевич. — Но таких ведь не так уж много, даже у нас на Руси…

— Ох, у нас-то… На Руси, — заохала Улюшка. — Много, много… Везде такие есть… Хотя бы староверов взять… Я их знаю… Я двух бегунов встречала — ну это, скажу я вам, Григорий Дмитриевич, — и она развела руками… — А юродивые? Небожители, а не люди…

Все как-то повеселели, потом беседа перешла на другую тему. Но «бездн» не касались. Орлов взял кошку на руки и, поглаживая ее, отпивал чаек.

Потом встал, прощаясь. Подошел к Павлу и обнял его. И вскоре исчез во тьме дороги.

— Продолжим вечерять, что ли, — чуть растерянно проговорил Егор. — А что это он тебя обнял, Павел? Вот это да! К чему бы это?

— Да ладно, — примиряюще бросил Черепов. — Он один раз поцеловал меня. И что? Небеса не рухнули, отнюдь… Не забудьте, что Гриша-то в оболочке человека. В конце концов.

— Хорошо. Но почему он так прост был сегодня, — вскрикнул Павел. — Это потрясающе. Улыбался. Кошку гладил. Со мной чуть истерика не случилась!

— А вот это серьезно, — вступился Черепов. — Мне Марина рассказывала, что если Орлов иногда бывает прост, сразу потом что-то невероятное происходит.

Улюшка только всплеснула руками. И строго посмотрела на кошку, которую гладил Орлов.

— А все-таки Святого Паламу вспомнили, — мечтательно проговорила она.

— Я думаю, если говорить о нашей компании, то Орлов озабочен сейчас Мариной, — заключил Черепов и пошел читать манускрипт…

Читал он его всю ночь, и всю ночь в глубокой тьме, среди шелестящих призрачных деревьев — наверху дома — горел огонек в одинокой комнатке Клима.

Последующие дни прошли в некотором легком полураспаде, по крайней мере, внешне.

Но Павел, не понимая уже, хочет ли он заброситься в иное, может быть, еще более опасное и сумасшедшее время, тем не менее, как-то по-человечески, вдруг немного привязался к Никите. Это началось еще с прогулки в лесу — хотя контакта там, по существу, никакого и не было. Но после всего Павел и думать не думал о «контакте». Однако вид старичка из далекого будущего, пугливо разговаривающего с грибами, настолько умилил Павла, что с этого и пошло.

«Не грибов он боится, а самого себя», — заключил Павел.

Но после визита Орлова совершенно неожиданно для себя Павел стал ощущать какое-то подобие контакта с Никитой. Они сидели вдвоем, рядом, на бревне посреди сада, у колодца. Никита как-то радостно взглянул на Павла, и Павел, ободренный его взглядом, напрямую спросил Никиту, кто такие «они», о которых старичок не раз упоминал.

Старичок вздрогнул, но неожиданно ясно ответил:

— «Они» — разные. Тебе которых надо?

Павел растерялся, но, вспомнив пророчества, мягко так сказал, что те, которые самые «неприятные». Но старичок как будто ничего не понял. Но потом вдруг покраснел, надулся, напрягся, и, положив свою руку на колено Павла, выдавил из себя:

— Зрение… Глаза у них… И сила… От какого-то ума сила…

И потом полились слова, сначала непонятные, затем между возгласами типа «Мне бежать!» Павел различил некий смысл, который, если суммировать, заключался в том, что понять можно по их действию, но против силы у нас нет и не будет; взгляд у них — холодный, который сразу тебя схватывает, словно в стальное кольцо, и твоя жизнь уходит от непостижимой жестокости этого взгляда, безотносительно даже жертвы, жестокости самой по себе, охватывающей всю Вселенную обручем, без всякого намека на надежду или компромисс.

Именно таким образом перевел Павел для себя дремучий язык Никиты, полный восклицаний и хаоса, и выразил его бормотание, тихие речи своими словами.

И пока Никита опять повторял, вдруг столбенея, свой поток, Павел убедился, что мысль он уловил как будто правильно, но заключил ее в современную словесную форму.

Никита выдавливал все это с трудом, точно ему мешала какая-то невозможность выразить самое главное во всех деталях, и приходилось обходиться какими-то обрывками. Большего Павел не смог добиться, а Никита вдруг закрыл глаза и замолчал, словно застыв на бревне.

Вечером, под кустами, за ужином, Павел не удержался и рассказал о своих выводах.

— Мрачноватый класс существ все-таки, тот, который к нам придет, — заключил Черепов. — Вспоминая всякие древние классификации потусторонних существ, не могу припомнить, чтоб акцент был именно на этом, на трансцендентной жестокости…

— Я видел одни такие глаза, — прервал Егор. — Правда, во сне. Было обыкновенное банальное сновидение, как вдруг в него, точно из внешнего, потустороннего сновидению мира, вошло женское лицо, и взгляд был именно такой, но еще к тому же изучающий. Пристально изучающий меня самого, глядящий внутрь меня. Длилось, наверное, несколько секунд, но этого было достаточно, чтоб запомнить на всю жизнь.

— Нет, это другое, Егор, — заметил, тяжело вздохнув, Черепов. — Ты вот все прекрасно тут напел, прямо поэзия какая-то, а не сон. Я бы не просыпался, если б на меня так посмотрели. Поди лицо-то женское?

— Женское, — удивился Егор. — Но старушечье.

— Ну вот видишь, — снизошел Черепов. — А с Никитой произошло настоящее кондовое, он и выразить это не может, только пляшет и поет. Нам до него расти и расти.

— А все же кто «они», те, что у Генона, или еще другие какие? — вмешалась Уленька, доедая пирог и запивая его душистым чаем.

Толстая старушка, Авдотья Михайловна, которая вернулась в тот вечер, отболев, возмутилась немного:

— Что вы все по-научному да по-научному говорите. Не надо так. Обо мне забываете. Я все слышала и скажу просто, по-нашему, по-простонародному: не иначе как черти на Землю придут, плотью обрастут, значит, и будут жить среди нас, человечества. Я ето без всяких книг понимаю: непременно так будет, на время. Но на долгое время Бог не попустит, иначе от нас ничего не останется. А вот Никита-то остался, — и она указала толстенькой ручкой на лунную дорожку в саду, где странно кувыркался старичок Никита, не оглядываясь ни на кого.

— Авдотьюшка, — ответила Уленька, хихикнув, — да разве кто спорит? Ясное дело, черти. Но какие черти? — и она подняла вверх пухленький пальчик, — ведь черти чертям рознь. Вот Климушка и хочет определить, какой вид, а это можно, скорей, по книгам и таблицам их душ и способностей.

И Улюшка погладила себя по животику и опять хихикнула.

Располагались они все так уютно, под кустами и деревьями, в центре только кружочек с простыней для ужина и самовара, что, казалось, другому пришло бы в голову, что и чертей никаких не существует на свете. Уленькино полненькое личико только и выглядывало из-за куста. И даже потусторонняя беседа о трансцендентных глазах будущих завоевателей Земли как-то смягчалась дымом от самовара и пирогами. Даже кошка, и та пришла и разлеглась, как барыня, у самовара.

— Так бы и остановилось бы сейчас время, — вздохнула Улюшка. — Ан нет, не бывает так. Занесет нас силушка неведомая бог знает куда…

Но пока все непрочь были подождать немного. Не потому, что магия сна и отдыха входила в плоть, этого не было, а потому что таинственный голос российской природы и подспудного желания быть вместе, несмотря на всю собственную своеобычность, вдруг заговорили на своем скрытом языке, обещая всеобщую теплоту. В конце концов даже теплоту трансцендентности нашей, родимой, укрывающей от бед, и погружающей в мистическую негу и в то же время открывающей окна в Бездну.

И пока это длилось, длилось и молчание, длился и разговор о чужой потусторонности демонов, и шел дым от самовара, и кошка Чернушка нежилась, глядя в небо.

Поздно ночью разошлись спать.

А время не останавливалось. Судьбы шли и шли, только внутреннее и потаенное оставалось великим и непостижимым. И нетленным огоньком теплилась трансцендентная общность. Но в миру шумелось, отдаленным эхом доносились события за бугром.

И вот как удар грома: Никита исчез. Это обнаружилось днем, и первой отозвалась на это Авдотья Михайловна.

— Ваш-то пропал, — заявила она, кряхтя, Уле.

— Как пропал?

— Нету его нигде, — объяснила старушка, — сама вот ищу-ищу, и хожу-хожу, и не найду.

Все бросились искать. Кошка на месте, и вообще все на месте, а Никиты — нет, словно опустел он. Порасспросили соседей, сходили в лес, нашли грибы, но Никиты и след простыл. Однако одна тетушка, торговавшая обычно на базаре, соседка через три дома, подсказала, что видела подозрительного старикана, бредущего к железнодорожной станции…

И тогда поздно вечером Павел покинул «гнездо», надеясь найти Никиту в Москве…

Глава 33

Дней пять Павел никак не мог напасть на след Никиты, найти его, и слегка нелепое волненье за судьбу старика владело им.

«Хоть из будущего, а все-таки человек», — провиделось Павлу во сне. Безлунный не давал о себе знать. Да и его, по существу, никто не знал: найти Тимофея Игнатьича было несравнимо труднее, чем Никиту: ни адреса, ни телефона, и фамилия явно не отсюда, не из мира сего. Ни в каких справочниках, ни даже в энциклопедиях его тоже нет. О Рене Геноне хоть можно узнать из книг. А о Тимофее Игнатьиче — откуда? Общение было, в основном, по телефону. «Сам» на вид избегал показываться. Марина, и та видела его всего раза два. Говорят, что порой ночью приходит. (А к Павлу один раз приходил, тяжело вспоминать.) И Павел загрустил: к кому обратиться, где Никита?

Наконец вдруг мелькнула мысль позвонить хохотушкину, Бореньке. («Как это я о нем забыл!») Тот откликнулся: приходи. По дороге в голове Павла периодически возникали обрывки стихов:

Хохотушкин, нелепый и жуткий,

Бродит гнойно по черным углам…

И когда уже подходил к дому, вылезло другое стихотворение:

Хохотун я и томный ублюдок,

Одиноко брожу по дворам,

Жду небесных доверчивых уток…

Дальше Павел не мог припомнить, но ждал ли Боренька «доверчивых уток» — было непонятно. Неизвестно было — и бродил ли он по дворам, тем более глобально одинокий.

Боренька, открыв дверь, встретил Павла истерическим хохотом.

— Никиту потеряли? — спросил он, корчась от смеха на диване.

Павел терпеливо ждал, когда кончится припадок, выпил даже воды, осмотрел комнату. Она, низкая, темная, заваленная хламом, показалось ему еще более мрачной, чем в первое посещение.

Наконец хохот кончился, глаза Бореньки наполнились ужасом, он подсел к Павлу и, заглянув ему в глаза, открыто сказал:

— Добром это не будет. Не ловите его. Он сам меня поймал. Ну ладно. Скажу. Смех все сгладит и убьет, — глаза Бореньки расширились. — Его стало тянуть…

— Тянуть? Куда?

— Сразу после приезда из вашего «гнезда» пришел ко мне и попросил с ним съездить. Я и не спрашивал куда, разве такого человека можно спросить: куда мы едем?.. Куда-нибудь да приедем, на тот свет какой-нибудь в третьей степени. Хорошо, поехали, — продолжал Боренька. — Приезжаем на окраину Москвы, кругом — дома, непонятно, строятся или просто так; вдалеке — заброшенный дом, недостроенный, видно, бросили. Рядом холмик, камень. Никита туда идет и все повторяет: «Помню… помню… Но как все изменилось…»

— Так и сказал, по-человечьи? — недоверчиво спросил Павел. — Не преувеличиваете?

— Почти так. Ручаюсь. И вот стали мы бродить внутри этого строения. Никита уже по-своему что-то бормочет, но не плачет…

— Почему ж он должен плакать?

— А как же? Воспоминания. Может, он пять тысяч лет вперед это место посетил, а сейчас его узнал. Я бы и то заплакал. Может, он с любовью своей здесь пять тысяч лет вперед повстречался. И загрустил. Хотя, конечно, какие тогда, через пять тысяч лет, женщины будут — сказать трудно… А похоже… что он еще раньше, до приезда на вашу дачу, это место посетил, но не признал его еще до конца, смутился, и вот решил еще раз проверить…

— Вы-то при чем?

— Да разве Никиту поймешь, — развел руками хохотун. — Может, и при чем. Я в его ум влезть не могу.

— И что дальше?

— Ну, кажется, он там сейчас и поселился. Может, и грустит, но по-своему, не по-нашему.

— Как же он по-своему, не по-нашему грустит?

На этот вопрос Боренька вдруг опять дико захохотал, замахал ручками, упал на диван, и раздалось:

— И не спрашивайте, Павел, не спрашивайте!

Больше Боренька вымолвить ничего не смог. Павел терпеливо ждал, даже взял книжку и стал читать.

Боренька кончил и опасливо взглянул на портрет Достоевского.

— Сведете в заброшенный домик-то? — прямо спросил Павлуша.

— Сведу, сведу, куда от вас денешься. Смех все сгладит и убьет, — повторил Боренька.

А между тем в Юлиных поисках произошли коренные изменения. Собственно, никаких изменений не произошло: он просто попал в тупик. Никиты не было. Но вдруг раздался звонок (Юлий ведь где-то жил «постоянно»), и Крушуев Артур Михайлович вызвал его к себе.

— Я к тебе, Юля, как отец родной, — сокрушался Крушуев Артур Михайлович (при слове «отец» Юлик Посеев вздрогнул). — А ты вон какой растяпа. Старичка поганого, но вредного не можешь найти!

Юлий тупо развел руками.

— Провалился старик!

— «Провалился», — передразнил Крушуев. — Пришлось на тебя сверхъестественный ресурс тратить. К Зоре обратиться… Не люблю я ничего сверхъестественного, — поморщился Артур Михайлович, — но цель оправдывает средства. По сверхъестественному — сверхъестественным! — вдруг взвизгнул он.

Юлий воспринял это как должное.

— И вот что обнаружила Зоря, она же у нас исключительная экстрасенска, напряглась и нашла. Смотри, — и он показал Юлию план, рисунок с какими-то домами…

— И что? — выпучил глаза Юлий.

— «И что?» — опять истерично передразнил Крушуев. — Смотри, здесь даже улица и номер дома обозначены… А рядом с ним — дом без номера. Зоря сказала: полуразрушенный. Вот в нем сейчас Никита и прячется. Бери топор, беги и не опоздай.

— А ты проверял, Артур Михайлович? — грубовато и почему-то недоверчиво спросил Юлий. — Может, она ошибается?

— Цыц! — прикрикнул Крушуев. — Чтоб Зоря ошиблась! Она или отказывается, а когда берется, никогда не ошибается. Это ресурс что надо!

— А зачем мне топор, Артур Михайлович? — упрямо удивился Юлий. — Я его, как обычно, руками задушу.

— Как хочешь. Я пошутил. Это уж твое дело, — задумчиво ответил Крушуев. — Завтра же и поезжай. Не тяни кота за хвост, смотри у меня.

— Да разве я когда тянул, — слегка обиделся Посеев. — Я человек прямой, искренний. Не то что: то так, то сяк. Мол, то убью, а то нет. Я свой путь знаю.

Помолчали. Опять задумались.

— А как вообще-то дела у нас? — спросил Юлий.

— Плохо, сынок, плохо. По нашим данным, в Москве и Питере нарождается много нехороших младенцев.

— Каких это «нехороших»? Сволочей?

— Именно. Прут будущие таланты, ясновидцы, мистики, философы, святые, просто с необычайными способностями, вообще какие-то исключительные младенцы появились. Даже трудно сказать, в чем необычном они себя проявят.

— Вот это да! Не ожидал я, — растерянно взмахнул огромными руками Юлий.

— Ученые могут появиться, причем не те, которых нам надо. Не дай бог еще писатели. А то и святые могут возникнуть…

— Так что же делать?

— Всех не передушить. Даже твоими руками, — заметил Крушуев, опасливо взглянув на уже застывшие руки Юлия с шевелящимися длинными пальцами. — Здесь нужно что-то глобальное придумать… Если б была наша власть, мы бы все окарикатурили, или в примитив превратили, или высмеяли бы по телевизору, по масс-медиа: и культуру, и науку, и философию, и литературу, и религию… все, все. В обезьяний шутовской круговорот бы пустили, Бога бы в развлечение превратили, как в американском Диснее… Жизнь стала бы так проста, как в «Макдоналдсе».

— Мне трудно понять, но это, наверное, самое лучшее, — выдавил из себя Юлий.

— Что тут понимать-то, Юлий? — с укором сказал Крушуев. — Другое дело, что у нас в стране это не пройдет. Народ не тот. В «Макдоналдс» сходят, а жить и думать будут по-своему. Его ничем не прошибешь. Это уже проверено… Нет, здесь надо что-то еще более изощренное.

— Умом-то, конечно, что тут понимать, Артур Михайлович, картина ясная, — возразил Юлий. — Я сердцем этого не понимаю. Мое дело — душить, а не думать. Хотя я часто задумываюсь. Не по своей воле. Я ведь тоже особый, хоть мы против всех особенных каких-нибудь боремся.

Крушуев бросил подозрительный взгляд на Юлика.

— Что ж в тебе такого особенного? Человек как человек. Звучит гордо, как говорят.

— Да я так, шучу тоже, Артур… Мне, порой, бывает полезно пошутить, — вздохнул Юлий. — Конечно, я звучу гордо.

— Ну вот так. Что ж, собирайся. Мне отдохнуть пора. Подумать.

Юлик собрался и пошел к выходу. Теперь он знал свой путь. Проходя по коридору, он обернулся и увидел в чуть приоткрытой в одну комнату двери лицо женщины с распущенными волосами. Сверкнули жесткие, с волевой точкой внутри, и в то же время ледяные, глаза. То была Зоря. «Такая даже в постели, после оргазма, убьет», — усмехнулся про себя Юлик.

Глава 34

Юлий не сразу, в тот же день, рванул к цели, а решил отоспаться дома. «Сбрендил немного Михалыч — все скорей да скорей. Чуть не топор в руки сует. Успею», — решил Юлик, и когда проснулся, поразился солнечному, словно застывшему утру. Это утро было обещающим.

«Солнце, а понимает», — подумал он.

…До цели добрался быстро и заброшенное строение сразу нашел и обследовал. Но тут его ждало разочарование: Никиты опять нет. Юлик сгоряча укусил сам себя: в длинную руку. А потом забормотал, как во сне: «Нет, не уйдешь от меня… будущий… Останусь здесь, заночую, но тебя вытащу из времен… Вытащу». Кровь из руки прижал кирпичом, чтоб остановилась.

В бреду каком-то, неожиданном от неудачи, показалось, что дом этот словно отрывается от земли, но не в небо, а просто отрывается, уходит. И личики возникают кругом, но признать их трудно.

«Боженька, помоги!» — завопил Юлик, а потом словно очнулся и удивился своему воплю.

И тогда внезапно напала железная трезвость.

«Никуда он не денется», — подумалось само собой. И Юлик стал медленно, почти ползая, осматривать помещение: где дыры, где провалы, где крысы, ночует ли кто.

Как ни странно, все оказалось пустынным: ни человека, ни крысы.

«Здесь хорошо убивать», — тяжело вздохнул он и посмотрел на небо сквозь провалы вверху.

И уселся ждать, почти на четвереньках, в углу, тренируя руки — ломая кирпичи. Чтоб они, руки, были твердые, как у призраков.

Но Никита все не приходил и не приходил.

«Может, он вернулся туда, к себе, к своим, раз оттуда пришел, значит, и обратно можно», — забормотал под конец Юлий и наконец не выдержал: решил пройтись, отдохнуть, пообедать. Но вышел почему-то не на улицы, в город, а вбок, на кладбище. И еды там не было никакой. Там, под кустом, вспомнил и мать родную, и то, что горя он нахлебался, потому что она померла. «Словно я от мертвой матери родился, — останавливал он мысль, — оттого я такой лихой». Вспомнил сестру матери, тетю родную, которая сначала любила, а потом отказалась от него надолго.

«Боюсь я тебя, Юля, — слезливо сказала она ему тогда. — Ты еще мальчик, а все ненавидишь. Как вырастешь, меня убьешь. Ты — такой. Я это нутром чую. Боюсь, потому что внутри тебя что-то растет страшное. А как ты кричишь по ночам!»

Он и вправду тогда кричал, ночью, среди тишины, одиноко-громким криком, и все звал, звал кого-то, из черной дали чтоб явился, — но никто не приходил.

Тетя даже не вставала с постели, а вся съеживалась в ней. И Юлик вспоминал дальше о членах своей семьи, лежа под кустом, царапая руками ограды и кресты, и камни на могилах. Только внутренний голос звал: «Ко-ко-ко», словно в глубине души кукарекал неизвестно откуда там взявшийся черный петух.

Хотя было светло, черная бездна мира открылась ему. И не было в ней покоя, а одни страшные жизни — одна за другой, катятся и катятся одна темнее другой, пока, наконец, последняя не исчезала в пропасти тьмы.

«Почему так, — думалось ему там, где-то около петуха. — Нет мне места нигде, нет уюта… Наверное, кто-то мешает, кто-то хочет, чтоб всегда была пропасть, а я хочу в парк». Но ему и в парке становилось темно. «Нет, Артур, как всегда, прав — убивать, убивать надо, всех, кто мешает, кто идет не туда…»

Юлий привстал, поглядел на фамилии умерших, по-детски улыбнулся и укусил ограду могилы.

«Вперед, вперед!» — и вдруг, вместо того чтобы возвращаться в строение, чуть не побежал в город, — захотелось вдруг выпить. Он редко пил. В частном ларьке купил водку и пил во дворике, как всегда, где детская площадка, и кормил птичек колбасой. Но от водки мутно трезвел, все покрылось туманом, но очень трезвенным, приятным, в котором он различал поющие детские голоса. «Как птицы живые», — думалось ему сквозь туман, но туман сгущался, и он вылил оставшуюся водку на песок детской площадки. И побрел туда — убивать Никиту.

Когда добрался — Никиты не было. «Опять исчез», — удивился Юлий. И нашел в углу черную яму, показавшуюся ему необычайно чистой, — и быстро лег в нее: пировать нелепыми мыслями. А потом заснул, похрапывая в тишине. Теперь он уже никогда не кричал — и больше молчал, даже наяву.

Наутро он и не думал просыпаться. Зато Никита внезапно возник. И когда подошли Павел и Боренька, они увидели такую картину: Никита сидел у провала, заменяющего дверь, весь в лучах утреннего, милосердного солнца, и рисовал что-то на приступочке на большом листе бумаги. Ветер слегка развевал его седые волосы.

Боренька не хохотнул, а окликнул его. Тот вздрогнул и вдруг, вынув спички, поджег тот лист бумаги, на котором рисовал.

— Ты что!!! — заорал Боренька и побежал.

Павел за ним. Никита, сидя, покачивал головой, а лист горел мертвенно-живым пламенем.

— Не ругай, пусть делает что хочет! — заявил Павел и даже не посмотрел на листок.

— Да, может, он свою прошло-будущую жизнь рисует, какая она была, это же находка! — вскрикнул Боренька. — Он никогда раньше не рисовал! Только боюсь, взглянув, я бы умер от хохота. А хохот мой в темную сторону стал развиваться. Как змея, извиваясь.

— Да скажите же что-нибудь, Никита! — закричал Павел. — Что-нибудь!

Никита повернул к нему свое лицо, похожее на белую луну, и широко, безотносительно всего, улыбнулся.

И в этот момент в далеком углу послышалось дикое завывание, не похожее, однако, на то, которое бывает на земле.

То завыл вылезающий из черной ямы в углу Юлий. Он понял, что Никита здесь, и взвыл, но присутствие двух незнакомцев вызвало в этом вое совсем какие-то подпольные течения.

Он шел прямо к ним, счастливый, радостно-дегенеративный, желающий обнять Никиту, даже поцеловать: пришел-таки наконец! И его злые намерения на какую-то минуту стихли от радости. Но мысль о незнакомцах убила все. Как он мог в мгновенье радости о них забыть?!

Юлий подумал: можно ли при них убивать? Павел и Боренька, изумленные, смотрели на приближающегося Юлия.

«Так это же тот, которого в подвале звали Громадным идиотом, — вспомнил, чуть не вскричав, Павел. — И он еще почему-то всегда искал Никиту…»

Боренька же вообще и слыхом не слыхивал ни о Юлии, ни о Громадном идиоте, но взгляд Никиты застыл таким образом, что Боренька не мог даже хохотать. У него только подергивались губы.

Но Никита и внимания даже не обратил на приближающегося. Юлий, по мере приближения, тоже немного растерялся: заговорил ум. И он, ум, твердил, что убивать в присутствии двух молодых людей не стоит, может получиться обратное, надо подождать, пока уйдут.

Юлий зарычал на эти мысли, но они не ушли. Пришлось их признать.

— Александр, с подвала, — коротко представился он Павлу, в котором признал человека, посещающего тот самый «подвал».

— Как вы здесь? — пробормотал Павел, смутно вглядываясь в лицо Юлия.

— Отдыхаю, — путано ответил тот.

— И мы тоже, — вставил Боренька. — Тут прекрасные места.

— Крыс только нету, — прошипел Юлий. — Я всю ночь спал, ни одна не укусила. А может, тут они и есть, но только не кусаются.

— Вы вот Никиту спрашивали там, в подвале? — подозрительно спросил Павел. — Зачем он вам?

— Да низачем. Просто на меня находит. Он странный. А я о горе забываю, когда вижу странных людей, — и Юлий вдруг хохотнул, обнажив желтые, гнилые и острые зубы. — Потому и хотел его видеть. А теперь чего-то не тянет.

— Наверное, горя мало, — вставил Боренька.

Между тем Никита отошел довольно порядочно в сторону, опять отыскал приступочку и свет с неба и бросился рисовать.

Прежний лист безнадежно сгорел. Юлий посмотрел в его сторону и изумился, увидев портфель, в котором Никита держал, видимо, чистую бумагу и карандаши.

«Ничего, теперь не уйдет, — подумал. — Спокойней надо, спокойней… И потише».

— Что ж, — вмешался Боренька, — раз такая дикая встреча, то надо посидеть где-нибудь, помечтать… Присядем, что ли, вот тут, пока Никита рисует. Не будем его беспокоить пока.

— Пока не надо, — сурово ответил Юлий.

Решили, действительно, от растерянности присесть. В конце концов, что делать, пока Никита рисует, может быть, будущих человеков, их жен, не бродить же порознь по огромному помещению.

«Хоть и идиот, но все-таки человек, — подумал Павел. — Надо с ним поласковей».

И они присели, нашли бревнышки, Боренька вынул из сумки что-то, разлили…

И вдруг на Павла напала страшная, провальная тоска. Такого еще с ним не было. Возникло ощущенье, что весь мир проваливается, словно фантазия дьявола, что нет ничего полноценного, реального, один вихрь отрицания, и душе остается только метаться на диких просторах так называемой «Вселенной» или падать куда-то во тьму. Словно нет в мире даже любви и тепла. Более того, в нем ничего нет, кроме круговорота разрушения, кроме снятия жизни и одиночества оголенной души, обреченной видеть все это.

Но потом даже такое виденье пропало, и осталась у Павла одна черная тоска, огромная и необъяснимая, и казалось, даже если «все будет хорошо», тоска все равно не уйдет, наоборот. Станет еще больше, потому что она пришла не от мира сего. Показать, может быть, как ничтожен этот мир.

И Павел, вместо того чтобы завыть, мгновенно решил заглушить всю эту боль иным: истерической исповедью. И пошло, и пошло!.. Боренька-то знал кое-что о провале в шестидесятые годы, он же был из своих, но Юлий совсем обалдел, только глаза сверкали, как мелькающие змеи, готовые душить.

Павел дошел до этой сумасшедшей сцены с Алиной, и тут Юлик взвыл так, что Боренька вздрогнул, упал и прорвался: первый раз за это время он дико захохотал. Хохотал так, что даже ноги задрал.

А Юлий рычал:

— Алина… Да эта ж матерь моя… Мать родная… И ее, правда, изнасиловал какой-то зверь, которого не нашли… И от него я родился, я… я… я!!!

Павел выпучил глаза, кровь прилила к лицу:

— Что ты бредишь!.. «Громадный идиот!..» Кто тебе говорил об этом?!

— Мать померла от родов… Но тетя моя, сестра ее, мне все с подробностями рассказала… Потому, говорила, чтоб ты знал правду, кто ты есть… Я есть кто? А ты кто, сволочь?!

Боренька притих и сел опять на бревнышко, которое слегка качнулось.

— Ненавижу!!! — завыл Юлий, и руки приложил к груди. — Кто ты?!

— А кто ты?

— Почему ты врешь, ты ведь не он, не отец мой!!!

— Я отец того, а не твой, — пробормотал Павел. — Я объяснил тебе, что со мной случилось. Я провалился в прошлое.

— Ах, ты с Никитой заодно! — вдруг взвизгнул Юлий.

И воцарилось молчание. Оба оказались в положении, когда теряют веру в реальность, когда Вселенная вокруг кажется фантастическим шаром ненависти и бредового сна.

«Не верю, что он мой сын, этого не может быть, потому что это не может быть. Да он и старше меня, особенно на вид», — проходили мгновенные мысли в голове Павла. У Юлия же летало в голове надрывное: «Это обман! Убью…ю…ю! Убью…ю…ю!» Он хотел быть таким же убийцей, как Вселенная.

А потом вдруг все остановилось, и подумалось: «Надо разобраться!»

— Опиши мою мать. Я ее знаю по фото и по сестре, — тихо проговорил Юлий, губы его дергались, даже кровь потекла…

Павел описал. «Сходится», — губами сказал Юлий. Они стали обмениваться деталями, датами, фактами, как будто все сходилось, приближалось к истине, но чем более обнажалась истина, тем страшнее им становилось.

Истина оказывалась чернее лжи. Не ложь, а истина становилась изобретением и орудием дьявола. Но оба они не были готовы признать то, что обнаружилось за правдой. Пока орудие не работало в полную силу. «Все это выдумка черта», — думалось Павлу.

Образовался темный, беспросветный тупик. Оба молчали в тупом ожидании неизвестно чего, может быть, последнего рывка, последней разгадки.

И она наступила. Вдруг в мозгу Юлика вспыхнула молния: что же он, ведь в его кармане, в бумажнике, лежит фотография матери. Юлик мгновенно вынул ее и отдал Павлу.

— На, смотри!

Павел дрожащими руками взял: да, на него смотрело лицо той самой Алины, которую он якобы изнасиловал. На оборотной стороне было написано: «Дорогому сыночку от матери. Если я умру здесь, в больнице, ты все равно потом получишь эту фотографию. Храни ее вечно. И помни, твой отец неизвестен. Твоя мама». Сразу в нем что-то сломалось.

— Сыночек, — пробормотал он, задыхаясь от слез и ужаса. Юлий подпрыгнул, как потусторонний камень.

— Врешь! — завизжал он. — Не ты… Не ты… Ты где-то прослышал все это!

— Сыночек… Сыночек… — только бормотал Павел. — Я же видел тебя во сне… Хотел, чтобы ты разорвал тайну времени…

Юлий, вид которого стал крайне ужасный, вдруг замер: его поразило состояние Павла, его искренность, слезы; зародилась мысль: «Может, и вправду он… Кто-то же был моим отцом… Почему же не он?»

Он не принимал такую реальность просто потому, что она была реальна. Но сомнения все расшатывали внутри: он, он, а вдруг он?

Но если он, этот интеллигент, человечек, который моложе его самого, пожалуй, значит… ужас: его отец-то из будущего… Он, Юлий, зачат бредовым, мягко говоря, патологическим, ненормальным, сумасшедшим путем. Значит, он — монстр, совершеннейший монстр, «пугало для богов», как любил говорить Крушуев. Лучше бы отец его был проклятым, убийцей детей, изувер… Он, Юлий, сам убийца. «Нормальный убийца, а не монстр, зачатый, когда сломалось течение времени», — мгновенно вспоминал Юлий слова Крушуева о Никите.

«Я сейчас завизжу», — подумал Юлий и завизжал.

— Папенька! Папенька! — он опять подпрыгнул, и огромные руки его повисли на мгновение, как черные крылья. — Признаю! Хохочу! Признаю!..

И тут сам Боренька наконец опять захохотал, раскатисто, на весь заброшенный, но без крыс, дом. И упал за бревно. Павел, как безумный, повернулся к нему:

— Прекрати!

Прерывая хохот, Боренька, надрывно и с трудом, выдавил:

— Не над вами же, Павел, не над вами!

Потом опять потек дикий хохот и вырвались посреди слова:

— Над миром… Над миром хохочу… Братья! — Павел пнул Бореньку ногой:

— Убирайся, уходи отсюда, оставь нас вдвоем, или тебе будет плохо!..

Юлий продолжал подплясывать. Между тем Никита в своем углу по-прежнему невозмутимо и отключенно рисовал. Свет выделял его пустынное лицо.

Боренька, сообразив, что всему есть предел и все разваливается, весь мир выпадает, как гнилые зубы, содрогаясь, встал и чуть ли не бегом удалился, повинуясь металлу в голосе Павла… Наконец исчез за разрушенным строением. Теперь они остались вдвоем: папуля и сыночек.

Павел бормотал что-то несусветное:

— Прости меня… Я не насиловал твою мать… Это чепуха… Она сама хотела… Я полюбил ее тогда… Я выпал, я не знал, где нахожусь… Я просто выпал… туда, к твоей матери. В ванную… Бедный ребенок… Как же ты жив??!

С каждым его словом Юлий зверел все больше и больше. Лицо его представляло уже искажение искаженного.

— А ты докажи мне, что мой папаша, — проскрипел он зубами. — Докажи. Я тебе указал, что я сын своей матери, Алины Ковровой, а ты мне еще ничего не доказал, — и он махнул кулаком в пространство. — Слезам не надо верить, говорят.

— Я выпал из времени… Я выпал.

— Ах, ты выпал, как тот старик… Ты с ним заодно. — Юлий дико оглянулся. Никиты нигде не было, не было и на его месте, где он рисовал.

— Где Никита?! — взвыл Юлий. Павел тоже оглянулся:

— Его нет!

На мгновенье Павел отключился: Никита ушел. Он огляделся. Это место, где они оказались, показалось ему в целом каким-то странным, «не нашим», «не человеческим»… Хотя что там особенного: заброшенный, недостроенный дом. Но дело было не в доме, а в пространстве. Ему показалось, что пространство становится другим. Юлий встал во весь рост и трубно, по-древнему заорал:

— Никита… Никита!

Потом сделал несколько прыжков в сторону, точно стараясь поймать невидимого Никиту, но потом, словно стукнувшись лбом о пустоту, пошатнулся и, как пьяный, подошел обратно к Павлу и сел на бревно.

— Ушел, — проскрежетал Юлий. — И ты с ним, наверное, заодно… Выпали… На нашу голову…

— Я люблю тебя, сынок…

— А мне плевать… Я свои руки люблю, парень, — и Юлий протянул перед Павлом свои твердые жилистые руки. — Я этими руками много людей передушил, папаша… Убийца твой сын, вот кто я. — И Юлий приблизил свое лицо к лицу Павла. — И этого старика, твоего напарника из будущего, я еще тоже должен задавить… Вот так.

— Что за бред… Что ты говоришь… Я люблю тебя… Расскажи, как ты жил?

— Как я жил?!! — Юлий захохотал. — Да жил неплохо. Тетя заботилась. Государство тоже. Воровал, конечно, где плохо лежит. Всегда был и сыт и пьян, как говорится… Ты вот лучше, парень, расскажи, как ты вместе с Никитой из будущего выпал, и какое оно, это будущее… Есть ли там такие, как я?!! Или все там такие, как моя мать, невинные?.. Как Верочка какая-то, о которой ты, парень, бормотал вначале? Ты ее, случайно, не изнасиловал?

— Юлий, ты ожесточен… Подумай: я твой отец!

Юлик хлебнул водки прямо из горла… Кровь бросилась к глазам, но не от водки, от ярости.

— Что?!! Отец?!. Что же я — чудище, по-твоему… Гиппопотам??! Ты же одного возраста со мной!.. Что ты мелешь, падло?!!

И с мгновенным бешенством Юлий ударил Павла подвернувшимся бруском по голове. Павел пошатнулся на своем сиденье, не упал, но потекла кровь.

— Ну вот и конец, — прошептал он, — спасибо, сынок… — Юлий ударил еще, снова — на этот раз Павел упал. Юлий вскочил, закричал и бросился бежать. Кругом была пустота и заброшенность: ни Никиты, ни Павла, живого Павла. Но вместо того чтобы убежать из этого страшного места, Юлий, точно повинуясь какой-то силе, стал бегать вокруг тела Павла. Он чего-то бормотал, подвывал, поднимая руки кверху, к богам, к Небу, но упорно не уходил, а делал все время круги вокруг Павла.

Когда он это осознал, то вдруг остановился. В голове его мелькнула странная неожиданная мысль: ведь тетя Полина, сестра матери, чтоб мучить его, сама рассказывала ему всякие детали о гибели матери и его рождении. И вот одним вечером она сказала, что его мать поведала ей, когда еще искали этого парня, будто бы насильника, она заметила уже после у него на шее, около плеча, необычную родинку — и это почему-то врезалось ей в память. Родинка была в форме звезды, очень красивая.

Мгновенно, прыжком Юлий вернулся к Павлу, подскочил, рванул рубаху, посмотрел и увидел родинку в форме звезды.

Юлий приподнялся пораженный, челюсть отвисла.

Но эта неподвижность продолжалась недолго.

Потом раздался сумасшедший крик, и Юлий бросился бежать — на этот раз вперед, вперед, к свету, на выход. Бежал и кричал:

— Я убил своего отца!.. Я убил его! Я — отцеубийца! Бежал, подпрыгивая вовсю, но руки на сей раз были точно привязанные: они не взлетали вверх, будто присмирев.

Бежал он по дороге, туда, к домам, спотыкаясь и все время воя:

— Отцеубийца… Отцеубийца… Отцеубийца!

Когда, пробегая мимо какого-то магазина, он взглянул на себя в витрину, то увидел два лица: одно — прежнее, а второе, которое скрывалось за этим Лицом, но уже виднелось, жуткое, решительное и совсем другое. С тенью здравого безумия.

Глава 35

Крушуев у себя в комнате, в московской квартире, пил чай с молоком.

Раздался звонок.

— Кто там?

— Это я самый, Юлий.

Артур Михайлович открыл и немного оторопел: таков был вид у Посеева.

Крушуев потоптался и спросил:

— Что такой дикий, не удалось задушить? Проходи, рассказывай.

Юлик свободной походкой прошел на кухню. Поздоровался с кошкой. Та сразу ушла.

— Молочка-то дать? — озаботился Крушуев.

Юлик сел и замолчал. По дороге от заброшенного дома до Крушуева, уже подходя к Артуру Михайловичу, Юлик прокрутил в голове разговор с Павлом и вспомнил детали, когда тот говорил о его матери и на которые он в горячке не обратил внимания. Все сомнения у него пропали: да, он убил собственного отца. По дороге, проходя какими-то дворами к дому Крушуева, вспоминал какие-то обрывки слов Павла, сказанные им во время этой первой и последней встречи.

«Сыночек, пойдем отсюда на улицу… Отсюда… Обсудим, что нам делать… Не все так страшно… Собственно, что случилось?.. Во сне, в сновиденьях бывает хуже, гораздо хуже… Кошмар пройдет… Все проходит…»

— Долго будешь молчать, Юлик? — раздался громкий голос Крушуева.

Юлик протянул через стол к Артуру Михайловичу свои огромные, черные от трудов руки и, задыхаясь, проговорил:

— Вот этими руками сегодня я отца своего убил, а ты мне тоже папаша, Артур, сам так назвал себя, не отказывайся, только душевный папаша, наставник. Потому теперь я и тебя убью, папочка.

Крушуев побледнел, сразу оценив ситуацию, и срывающимся голосом сказал:

— Что| ты бредишь? Какого отца ты убил? Никита тебе отец?

И, сделав усилие, повысил голос:

— В себя приди, Юлий, ты что? Что случилось?

— А мне теперь все отцы, папа, — Посеев обвел безумными глазами кухню. — Был у меня отец, о нем я всю жизнь мечтал, а он из будущего пришел и меня родил. Вот так. А я его за это пристукнул, за то, что жизнь мне дал, жизнь чудовища, конечно, но жизнь, папаня, верно?

Улыбка вдруг поползла по двойному лицу Юлика. Скорее, даже это были две улыбки: одна — прежнего лица, а другая — потайного.

— Как ты-то вон жить хочешь, восьмидесятилетний старичок, лет за сто хочешь, — протяжно говорил Юлий, — на науку потом надеешься…

Крушуев взвизгнул:

— Уходи, Юлик, уходи, ты не в себе!

— Уйду, но сначала тебя убью.

— За что?!

— Ни за что. А просто за то, что я отца своего убил… Да еще из будущего… И у меня, понимаешь, ум за разум зашел…

— Не бредь!

— Чему ж ты меня учил, папаня?! Нехороших людей — убивать. Согласен. А получилось, что я отца своего родного убил. И Никиту, его напарника из будущего, хотел удушить. А раз он моего отца друг — зачем же я его буду душить? Что-то не то, я гляжу, получается из твоей теории. — И Юлий зловеще улыбнулся, обнажая желтые больные зубы. — Что ж ты дрожишь так, старикашенька? Думаешь, я за дрожь тебя пожалею? Еще чего!

— Уйди, Юлий, уйди… Ты с ума сошел… Я тебя подлечу… — Крушуева действительно пробирала дрожь, и зубы стучали: он понял, что произошло нечто необратимое.

Юлий захохотал, и его смех чем-то напоминал на этот раз смех Бореньки (только в более коротком варианте).

— Как жить-то хочешь, а… как жить-то? — хохотал Юлий. — Папаня, стыдись!.. Меня тут старушка одна, наоборот, просила убить, а я ей отказал. Ха-ха-ха!

Крушуев решился. Встал и громко закричал:

— Вон! Вон! Ты что, забыл, кто я! Завтра придешь — в нормальном виде! Вон!

А сам подумал: убить его надо за это время. Увы, это была ошибка Артура Михайловича: она только ускорила развязку. Юлий тоже встал и побагровел:

— Завтра я на твою могилу приду, падло! — А потом прошипел: — Жить хочет до ста, до тысячи, до миллиона лет! Аппетит, и какой аппетитик! А мне, отцеубийце, сколько надо жить?! К чему ты меня привел, папаня!.. Я теперь вторым отцеубийцей буду — мне все равно. Один — из будущего, другой — из прошлого.

— Остановись, остановись, Юлий! — завизжал Артур Михайлович. — Я тебе добра хотел, на великое дело поднимал…

Но Юлия больше всего бесило это воспоминание о том, что Крушуев частенько говорил за чаем с молочком, что хочет он жить миллион лет и что-де наука этого добьется в конце концов. Ну, если не наука, то, в крайнем случае, Антихрист, благо они недалеки друг от друга, приговаривал Крушуев, но до Антихриста еще дожить надо, многозначительно добавлял он. Против Антихриста Юлий ничего не имел, но желание Крушуева жить до миллиона лет сейчас, в связи с отцеубийством, совсем помутило его ум.

— Не дам дожить тебе до науки, — прошептал он, приближаясь к Крушуеву, — до ее успехов чертовых… Не дам… Не проживешь ни миллион, ни тысячу лет, ни даже десять… Три минутки тебе осталось, три минутки.

И бешеным рывком Юлий опрокинул старичка на пол и стал душить. «Сынок» возвышался над «папой-наставником» таким образом, что могло показаться, что он насилует его. Крушуев дергался, извивался, но, действительно, через три минуты погиб.

Юлий, когда встал, отряхнувшись, даже поглядел на часы: действительно, три минуты.

«Ну вот, — удовлетворенно буркнул про себя Юля, — а хотел жить миллион лет. Думал ли, что сегодня погибнет? А все из-за чего: из-за моего ума, не выдержал он отцеубийства…»

И Юлий убежал из квартиры и, когда бежал по проходным дворам, уже не знал к кому ему бежать, есть ли у него друзья и есть ли в конце концов Бог.

Когда квартира Артура Михайловича опустела от Юлиного духа, это случилось примерно через час после его ухода, из-под кровати в спальне возникла кошка Крушуева. Она, конечно, поняла, что случилось с ее хозяином, но тем не менее сошла с ума, потому что не знала, куда деться и что теперь делать.

Глава 36

Далее темп событий (а может, и движение времени) замедлился.

Впрочем, не совсем так. Боренька, движимый беспокойством за Павла, не ушел далеко от «заброшенного строения», а побродил сначала среди ближайших домов и садиков. И когда совсем простил Павлу его безумную грубость, решил вернуться и посмотреть, чем же все кончилось. Может быть, все обернулось настолько чудесно, что Александр и Павел сейчас целуются и их надо разнять. Или, наоборот, Павлу надо помочь духом: не всякий справится с известием, падающим на твою голову ни с того ни с сего.

«Главное — не хохотать», — сказал себе Боренька, подходя к пустырю вокруг «строения». Он был уверен, что Александр и Павел еще там: прошло совсем немного времени, пока он бродил. Он быстро нашел бревнышки, на которых сидели, бутылки из-под винца, остатки еды… Но, к его недоумению, никого вокруг не оказалось. Ни Александра, ни Павла, ни Никиты. Его недоумение перешло бы в ужас и крайнее изумление: в ужас, если бы он знал, что случилось, в крайнее изумление — потому что трупа Павла действительно нигде не было. Труп исчез.

А Юлик тем временем продолжал в исступлении бродить по Москве, не решаясь близко подойти к «заброшенному строению», чтобы вдруг не увидеть мертвое лицо своего отца и не увлечься этим.

В остальном события развивались тупо. Милиция, к примеру, только через неделю обнаружила труп Крушуева: соседи почему-то считали, что Крушуев уехал. Труп, естественно, уже разлагался, и как-то по-стариковски, но медленно. И с ходом дела тоже не спешили. Отсутствие Павла тоже стало беспокоить не сразу. Заходил Черепов, потом Егор, много раз звонили «свои», друзья — но вроде не чувствовалось ничего особенного. Почти каждый из «своих» имел особенность «пропадать» порой на два-три-четыре дня, а то и больше. А близкие родственники Павла вообще жили в Сибири, неизвестно где.

Но потом все закрутилось с невиданной быстротой, но развивалось параллельно, не пересекаясь. Юлика задержали в детском садике, когда он кормил воробышков. Но арестовали его только по обвинению в убийстве профессора, доктора наук Крушуева, не больше. С исчезновением Павла Далинина его не связывали, да и он себя нарочно бережливо не выдавал. На Павла же поступил сигнал в другое соответствующее милицейское отделение о пропаже человеков, без всякой связи с Юликом. «Пропаж» таких было предостаточно, и в «отделении» предпочитали ждать: может, вернется парень, бывает, и надолго пропадают, а потом вдруг ни с того ни с сего выскакивают обратно. Осложнялось дело тем, что Боренька, ничего не подозревая, сам исчез, но только в деревню, отдохнуть от хохота захотел, и никто, следовательно, не мог проявить инициативу и дать показания о встрече некого Александра с Павлом. А от Никиты какой толк: вряд ли он осознавал, когда рисовал «человечков будущего», что происходит вокруг него, к тому же он и сам ушел куда-то еще до развязки. «Свои», конечно, пытались найти его, думали, вдруг он что-то знает или видел, но, как назло, Никита тоже куда-то делся или пропал, что, впрочем, в его случае было всегда нормально и случалось не раз. Но когда отсутствие Павла стало непривычно долгим, среди «своих» это вызвало настоящее потрясение, переворот и боль.

И те, которые знали о подлинной жизни Далинина, были убеждены — раскрылась пасть Бездны и поглотила его, случилось что-то метафизическое, не мог такой человек, как Павел, просто пасть от ножа банального убийцы или грабителя. Судьбы-то не здесь пишутся, а на Небе.

Но какова эта Бездна, поглотившая его, — сказать никто не решался, боялись конкретизировать, и в подтексте истеричных мнений так и мелькали разночтения. В милицию тем не менее звонили непрерывно и настойчиво, используя даже связи. Там даже обозлились.

— Пока трупа нет, нет и человека, — заявляли там. — Ищем, но ничего не знаем. Сводки о пропавших все время поступают… Что?.. Что?.. Да вы с ума сошли?! Да, бывает. Бывает, и труп найдут, а человек потом приходит… У нас все бывает, это вам не детские игры с логикой… Да, да, о нем все время звонят, спрашивают со всех концов… Да кто он такой, этот Павел Далинин, чтоб о нем так звонить?!. Кто он — писатель, генерал? Или какой-нибудь другой необычный человек?!! Что вы нам мешаете искать трупы?!

Таня реагировала особенно болезненно: «не уследили за мальчиком, не смогли уберечь… А ведь предупреждали, столько раз предупреждали…»

Егор был в отчаянии, пил, хулиганил и чувствовал, что, теряя друга, теряет часть себя. Тамара Ивановна, родственница, целыми ночами при свечах гадала на Павла. И выходило такое, что однажды ночью, взглянув, как легли ее особые специальные карты, упала в обморок. Она бы могла отдать Богу душу, если бы не кот, который стал лизать ее губы и щеки, и она вовремя очнулась.

От Черепова при упоминании о Павле веяло какой-то неутоленной жутью. Одна Уленька смягчала эту жизнь своей жалостью к Павлу и страданием по нему.

Но в конце концов по поводу всего этого прозвучало где-то замечание Орлова, что самое страшное случается, когда человек принимает себя за индивидуальное существо, за «человека», скажем, — последствия, и даже возмездие за такое понимание неотвратимы.

Марина, естественно, соглашаясь с этим, позвала Таню, и они вместе встретились с Егором, пытаясь хотя бы его образумить: не искать своих двойников, разбросанных по всему чудовищному и холодному пространству времени, ибо ничего это в сущности не изменит, потому что главное изменение должно произойти в нем, в настоящем, «здесь и сейчас», чтобы осуществить прорыв в свое Вечное Я, в действительное бессмертие, в Абсолютную Реальность, по ту сторону от космического пожирателя и пляски «обезьяньих форм» и масок.

— Себя любимого вы не жалеете, Егор, — добавила Таня. — Тут, по эту сторону, одни триумфы и смерть, там — все иное, но, по крайней мере, там — вы неуничтожимы в принципе, а не то что в разных длительных парадизах и уютных райках с пародией на вечность…

Одним словом, это было продолжение старого «разговора». Но Егор, мучимый алкоголем и исчезновением друга, впал чуть ли не в истерику и твердил свое:

— Да, да, я хочу этого, хочу, чтобы в этой комнате, или в моем сознании, появились все мои ближайшие воплощения. Мои ближайшие жизни, все мои лица окружили бы меня, опьянили, избили, надорвали вопреки другому пространству и времени, обезумили бы меня… Я хочу этого… Я хочу видеть себя везде…

— Да невозможно ведь это, — прервала его Марина, — как раз только поднявшись вверх по вертикали, в Запредельное и Вечное, вы можете увидеть с той позиции все свои жизни внизу… Но зачем вам тогда знать эти шутовские существования?

— Я хочу знать тайну миров… Зачем они тогда, если они шутовские?..

— Егор, это вопрос истинный, но вы не с той стороны к нему подходите…

Егор еще больше напился, но сказал, что подумает…

А Боренька все не появлялся и не появлялся: ушел в свою деревню. Там хохот его принял иное измерение: смешили его теперь в основном животные, их вид казался ему до безумия нелепым. Особенно надрывался он при виде черного козла.

Одна старушонка, ходившая в ведьмах и не раз зимой летавшая на метле, что деревенские никогда не отрицали, «сами видели, вопреки глупой науке», предупреждала Бореньку: «Смотри, сынок, как бы Сам на тебя не обиделся… из-за черного козла… Он его любит и им порой оборачивается, но не для смеха… Он, Сам-то, вообще не обидчивый, но мало ли чего… Береженого, как говорится… ох… ох… ох…»

А Боренька хохотал, не удерживался…

И все-таки надо было найти Безлунного, Тимофея Игнатьича. Принимали его, как известно, за всякое: фантом ли он, оборотень ли, пришелец, просто ученый человек со средневековыми науками или, наконец, лихой умелец со знаниями, ходившими сто тысяч лет до нас, — мнения были разнообразны. Адреса, конечно, не было, да и какой тут адрес такому. У него адресов, сгоряча говорили некоторые, может быть, на дню штук двести бывает, и не все из нашего мира. Опять же не видел его почти никто, все больше разговорчики по телефону, странные и мистически назойливые. В сновидениях его, правда, больше видали. Даже «фамилия» его вызывала подозрения. Раз «безлунный», говорил Егор, то, значит, не идет путем предков, путем Луны, как почти все смертное человечество, но и, естественно, путем Солнца, путем богов, также не похоже: просто без Луны он, без предков, один болтается во Вселенной, и безобразничает.

Искали, искали его, а Безлунный сам позвонил — Марине.

— Пропал Паша, знаю, знаю… как не знать, — раздался в трубке его, на сей раз добродушный, голос.

— Тимофей Игнатьич, встретиться бы надо, — ответила Марина.

— Это вполне нам доступно, ласточка. Выходи прям щас из дому, в садик, что у вас сбоку, — прозвучал Безлунный.

Марина выбежала. Она всего-то раза два видела Безлунного (в земной его форме), но сразу признала — такого сразу отличишь! И это несмотря на то, что Безлунный в чем-то действительно изменился, словно принял чуть-чуть другую форму. Такой же толстенький, приятный старичок, глаза стали отдавать мучительной голубизной, и вообще было что-то тихонечко не то. Это было чуть-чуть неприятно.

Сели на скамеечку, кругом — собачки, детский смех.

— Что с Павлом? Где он? — сразу спросила Марина.

Безлунный повернул к ней свое круглое лицо, глаза из глубины своей выглянули прямо на нее — и Марина тут же поняла, что он не знает.

— Не знаю, не знаю, дорогая Марина Дмитриевна. Я не Господь Бог, к примеру. — Марина молчала.

Безлунный взглянул на верхушку деревьев и процедил как будто даже в сторону:

— О провалах в прошлое и в будущее… Я могу знать место, время, когда это может быть, но не знаю «куда», в какую точку прошлого или будущего. Не я же всем этим управляю. Но все-таки… Может, хотите прокатиться туда-сюда? — Марина рассмеялась.

— Хотите разрядить некоторое напряжение между нами?

— Шучу, шучу, Марина Дмитриевна… Слабость такая: никак не могу избавиться от своих шуток, во всех смыслах. Знаю: вы далеки от всей нашей суеты. Но смотрите: сами-то не пропадите. А наша-то суета великая! — вдруг взвизгнул Безлунный, голубые глаза его расширились и совино повернулись на Марину. — Вам этого не понять! В теле-то, в форме, вами проклятой, в виде существа, страшнее, ответственней, таинственней быть, чем там — и он указал на Небо, — в стране Чистого Духа и Чистого Бытия. Вот так-то! Пусть я мерзок, похотлив, блюю от злобы, как все люди, хочу жить бесконечно здесь, в мирах, а не там. Пусть хоть все грехи человеческие, тошнотворные, смрадные, змеиные копятся во мне — но путешествовать по мирам буду! — Марина развела руками.

— Вольному воля, — сухо сказала она. — Но все-таки, может, откроетесь, почему вы Павла тогда, с этого ведь и началось, подставили?

— А это уж мои дела, Марина Дмитриевна. Профессиональные секреты не разглашаются. Но зла я никому не хочу.

— Неужто?! Но выходит-то не по-вашему.

— Правильно. Не все гладко у меня получается. — И Безлунный погладил себя по животику. — У кого все гладко-то?.. Вот если Павлуша нашел бы ключ к Никите, а я все-таки надеялся, что именно он доберется, — все было бы по-иному. А где он сейчас, если убит, то как, извините, с душой — ведать не ведаю, сам озадачен. Или, вы думаете, я не бываю озадаченным?

Марина чувствовала: не врет старичок, не врет.

Она уже рассеянно глядела вокруг. И внезапно встретилась глазами со взглядом одиннадцати-двенадцатилетнего мальчика, пристально смотревшего на нее. Неожиданный холод и ток прошли по спине Марины.

«Неужели узнал? — подумала она и внимательно посмотрела на мальчика. — Вот этот будет сверхнаш, а если сложится благоприятно, все перевернет. А может, и уйдет — года через два-три».

— А все-таки вы лукавите, Тимофей Игнатьич. Иногда бывает, что вы можете определить «куда», в какую эпоху, и даже в другой цикл человечества, ну насчет этого я шучу, — и она подмигнула Безлунному. — Не так ли?

Тимофей Игнатьич хохотнул даже как-то похотливо, но не совсем в человеческом плане, и пробормотал:

— «Иногда» не считается. Но учусь, учусь. Ученье — свет, как известно, — захихикал опять старичок и замахал ручками.

Но потом вдруг жуткая многозначительная мрачность овладела им, возникло молчание, и он проговорил:

— Я знаю, в какой точке времени мне надо быть. Но чтоб определять «куда» занесет… — и Безлунный как-то рассвирепел.

— Нужны такие тайные знания, Боже мой! Марина Дмитриевна! Господь Бог ближе нам, чем все это!.. Хотя, кстати, к разговору, у нас еще с дореволюционных времен в этом направлении работали. Кое-кто и в глубокой норе. Такие уж у нас люди… А Павла жалко…

Марина встала.

— Я пошла.

Но пошли они вместе — Марина домой, а Безлунный неизвестно куда.

— Интересные дети стали появляться, не правда ли, Тимофей Игнатьич? — отстраненно спросила Марина, поглядев, пока они шли, на лица детей.

— То ли еще будет, — буркнул Безлунный и исчез в толпе.

…Как только хохотун Боренька появился в Москве, его тут же взяли в меру компетентные органы, уже изучающие дело о тайном обществе, об убийстве его главаря Крушуева и о диком Юлике. Допрашивали Бореньку часа два с глазу на глаз в тихом кабинете, но когда кто-то из чиновников проходил по бесшумному коридору мимо, он вздрагивал от звуков неестественного хохота, раздававшегося из кабинета. Такое им приходилось слышать впервые: ведь такие места не очень располагают к юмору.

…Бореньку, разумеется, выпустили. Но после этого он замолк. Замолк в том смысле, что о всей этой туманной истории он никому — ни-ни. Ни одного слова. Может, просто предупредили о чем-то неопределенном, но пугающем, но в остальном Боренька вел себя почти весело.

…Так что его появление в Москве ничего не изменило — слух ходил в основном тревожно-простой: Павел пропал, но куда, где и что с ним стало и тьме неизвестно.

…Павел медленно приходил в себя, глаза еще были закрыты, словно сдавлены непонятной тяжестью, но внутреннее ощущение определило: он будет жить. Не текла кровь. Значит, кто-то помог. С трудом он открывал глаза, но когда открыл — закричал. В тумане на него смотрело лицо Верочки. Потом вдруг лицо растаяло, исчезло, точно снятая маска прошлого, и на него уже смотрели пронзительные, непомерно широкие глаза неизвестной женщины. Она была неподвижна, как мумия, и в странном одеянии, но глаза были живые и наполненные тоской и полнотой такого фантастического знания, что Павел понял: все кончено с его прошлой жизнью там, в XX веке.

Отсюда он уже никогда и никуда не вернется.

Эпилог

В конечном итоге исчезновение Павла внесло странное, неожиданное изменение в жизнь тайной Москвы.

Больше всего это коснулось Егора Корнеева. Однажды вечером он впал в глубокое забытье и даже когда очнулся, не понял, что с ним происходило: сон или виденье наяву. Он прозрел в этом своем состоянии огромную черную тень. Тень надвигалась на него, как тень его собственного непознаваемого будущего. И вдруг среди этой тьмы будущего стали появляться… Нет, не существа, а скорее одно существо. Оно по своей сути отличалось от всего, что содержалось в нашем мире. От него исходил взгляд, но глаз не было. Форма, казалось, все время менялась. Была ли это только тень? Или сам он в будущем? Но Егор чувствовал, что это существо имеет прямое отношение к нему в бездонно-далеком грядущем.

Может быть, это были лишь сгустки огня или бытия, которые то появлялись, то исчезали, но где? В его сознании или извне? Он не знал. Но было тупое, дикое ощущенье, что вот оно — его почти конечное будущее. И вместе с тем оно здесь. Оно входит в его душу, сковывает его. И одновременно наполняет какой-то бесконечной радостью. И в то же время это существо вызывало страх. Особенно, когда Егор видел его взгляд. Взгляд был поглощающий, внеземной по своей пронзительной жестокой бесконечности. И Егор не хотел погружаться в него. Но какой-то внутренний голос сказал ему: «Не бойся, иди туда… Не бойся».

И таким образом, одна сила толкала его туда, в бесконечность, может быть, в жестокую бесконечность, а другая сила останавливала его. Говорила: «Не иди».

Весь в поту он очнулся. Была ночь. Изнеможенный, он подошел к окну. Над Москвой все то же звездное небо, такое же таинственное, как всегда. И вдруг молнией в его сознании возникла неожиданная мысль: «Хочу к Павлу!» При чем здесь Павел и это существо?! Но он опять чуть не взвизгнул в душе: «Хочу к Павлу!»

Среди ночи позвонил Тане. К его счастью и ужасу, среди этой тьмы она сняла трубку. Он истерически закричал: «Хочу к Павлу! К Павлу! К Павлу!» В трубке никто не ответил. Егор остался один, без ответа. Стал метаться по квартире, бросая взгляды то на бездонное звездное небо в окне, то на картины, развешанные по стенам. Но, естественно, несмотря на эту мысль о Павле, образ ночного виденья не оставлял его.

Он подошел к шкафу, открыл, достал водки, налил, но не выпил, стал ходить по комнате, думать, а потом думы прерывались, и он впадал в безмолвие, полное, абсолютное безмолвие, и, наконец, оно победило, и он оставался в этом безмолвии до утра.

Но утро заставило его опять думать, снова появились эти мысли, беспомощные мысли, перед лицом великого неизвестного. «Хочу к Павлу! Хочу к Павлу! — стояла, как огненный гвоздь в его сознании, мысль, — но где Павел?» Никто не знает, погиб он? Смешное слово! Наверное, он где-то «там», в невидимом для нас.

Но Егор все же вышел из своей квартиры и решил сначала поехать к Кириллу, к тому странному человеку с необычайной манией величия, такого страшного величия, которого Егор не знал никогда и ни у кого. Откуда был источник этого величия? Было непонятно. В конце концов Кирилл не совершал ничего, чтобы в глазах человеческих хоть на десятую долю оправдать это величие. И поэтому Егор решил ехать именно туда, к человеку, который был менее всего понятен ему, ибо само видение Егора и исчезновение Павла было непонятно. И в этом смысле существовала какая-то связь между этим видением и поездкой к Кириллу. К тому же Кирилл мог знать, где Никита. Может быть, в руках Никиты лежит ниточка, которая привела бы к открытию, что случилось с Павлом…

Егор подъехал к бесконечно угрюмому, но стандартному дому, в котором жили, впрочем, странно живые люди. Было дико передвигаться по Москве на трамвае, но это точно соответствовало состоянию Егора, потому что, когда он ехал медленно-медленно, возникали какие-то образы и Москва казалась ему обширнее, таинственнее. Пока едешь — смотришь, как все меняется, хотя, казалось, внешне ничего особенного не виделось.

Он постучал в квартирку Кирилла. Тот открыл. Сохранялась мода приезжать без телефонного звонка, обычаи, который исчез в Москве, но в подпольном мире еще действовал. Егор вошел. Кирилл был одет как всегда. Он проговорил: «Проходи-проходи… Угощу кофе или чаем… Хочешь?» Егор присел в маленькой кухне. Ленивый кот лежал на окошке, самовар стоял на столе. Кофе уже был готов.

Егор вдруг вспомнил чьи-то слова, что за мировоззрением Кирилла, с его величием и единственностью, кроется нечто тайное или скрытая истина. Это заставило Егора забыть о своем сне и включиться в ауру Кирилла, но на большее он не был способен. Контакт не возникал, хотя Кирилл был в меру вежлив. Тихонечко расспрашивал о том о сем, о выставках, о книгах, о художниках, даже о какой-то мистической группе. И Егор отвечал ему тем же, в том же русле шел и дальнейший разговор. Во время этой беседы Егор постоянно чувствовал, что в глазах Кирилла присутствует нечто такое, чего он не мог объяснить. Это присутствие в Кирилле чего-то неизвестного по своему истоку, бесконечного, заставило Егора не особо включаться в разговор, который принял бы даже до смешного светский характер, если бы не поблескивание чего-то тайного и безумно могучего в зрачках Кирилла.

Наконец Егор тихонечко спросил: «Что там слышно о Павле? О Никите?»

В ответ и так довольно молчаливый Кирилл только пожал плечами.

Егор встал со смешанным чувством ужаса и тяжелого восторга и вышел из квартиры Кирилла, зная, что вряд ли когда-нибудь к нему опять придет. Причины восторга были слишком непознаваемы. Чтобы рассеяться, чтобы найти какую-то нить к исчезнувшему Павлу, Егор решил тут же поехать к Трупу.

Труп все так же жил в своей однокомнатной квартирке. Его посещали, но в точности, что с Семеном происходит, Егор не знал. Он быстро доехал к нему на метро. Поглядывал на глаза сидящих рядом людей, иногда сталкивался со взглядами, которые были слишком загадочны и не нравились ему…

Труп, радостный, открыл ему дверь. Эта радость удивила Егора, и когда он вошел в саму квартирку, он почувствовал, что у Семена это, скорей, не радость, да-да, это была не радость, а это было изумление. Изумление не перед тем, что Егор пришел, а просто вечное изумление перед миром, в котором вдруг он родился. Егору показалось, что теперь Труп так и будет ходить и сидеть с открытым ртом. В глазах Трупа застыло сонно-неистовое изумление, точно он видел перед собой не обычный мир, дома, деревья, трамваи, автобусы, троллейбусы, а что-то сновиденческое, но истоки которого были для него абсолютно непонятны.

Уселись на сей раз не на кухне, а в комнатке Трупа, там было странно чистенько, сидели за столиком, и Семен даже особо и не предложил ничего, да и Егор не просил. Семен вдруг посмотрел на него своими большими глазами и тихонечко сказал: «Знаете, Егор, я вам прямо скажу, хотя и видел вас мало, но слышал много, вы обо мне многое знаете наверняка. Так вот, последнее время наши друзья говорят, что моя трупность ушла…»

— Я бы не сказал так, — спокойно ответил Егор.

— Нет. Живой труп опять появляется во мне, хотя уже не только он.

Егор задумался.

— Ну-ну, — пошутил он, — то есть в вас сочетается глобальное изумление — я не понимаю перед чем, передо мною, что ли? — и живой труп. Изумление и труп. Ничего себе… Эдакое объединение.

Труп вдруг захохотал.

— Егор… — прохрипел он, — но теперь изумления больше, чем трупности. Выпьем за это. Я никогда не пил, но сейчас, пожалуй, могу выпить за это сочетание.

И он достал бутылку паршивого вина. Егор из вежливости не мог отказаться.

— Ну что делать… Ладно. Тогда сразу.

Егор с трудом отпил глоток этого вина и сказал: «Семен, что же вы все-таки думаете о Павле и где Никита?» Семен ответил резковато:

— О Павле я ничего не думаю. И вообще о Павле нельзя думать. А Никита… Бродит, говорят, где-то… Может быть, его не трудно найти… Ведь вы знаете адрес?

— Да, — ответил Егор, — я знаю. Но его там нет, давно нет. Так говорят.

— Ладно. Съездите еще. Вдруг увидите его на полпути. Егор ответил тогда на это дикое «полпути»:

— Семен, я слышал, что-то произошло за это время в вашем знаменитом подвале. С того момента, как исчез Павел…

Труп вздохнул и ответил:

— Подвал распался. Все кончилось. Пришли другие люди. И я не уверен, что вам там теперь понравится, вам и всем иным господам из невидимого мира, Марине, Тане, Орлову, — пробормотал он, как во сне, и вдруг так же, как во сне, повернулся.

Егор задал несколько вопросов и, вспомнив, что ему говорили, выяснил наконец для себя действительную картину.

Оказывается, после ухода Трупа Марина, разумеется, перестала там бывать. И странным образом подвал понемногу стал распыляться. Никита тоже уже никогда там не бывал, за редчайшим исключением. И вот совсем уже недавно совершилось еще одно неожиданное событие.

Роману, Нарциссу в гробу, дали комнатку, маленькую, скорее это была однокомнатная квартирка, настолько малюсенькая, что ее и от комнаты трудно было отличить. Получилось, что его родственница, умирая, завещала ему эту квартирку, да и Марина, говорят, помогла. И вот Роман из такого подземельного подвала, где встречались самые фантастические люди, попал в каморку на окраине Москвы, и, естественно, он взял с собой Шептуна.

Он извлек из подвала своего Шептуна, чтобы тот нашептывал ему о невидимом. А потом они выпивали вместе или молчали. Тем более, Роман стал получать пенсию, да и у Шептуна были странные источники.

И после их ухода подвал стал разваливаться, как метафизическое явление, правда, диковатый старичок оставался, и стал тем более дик, что появлялись там совсем уже обычные бомжи, стандартные неудачники, выброшенные из жизни, суровые ребята — и все это было донельзя обыденно. И в конце концов даже диковатый старичок, видимо, на время сбежал из подвала, и тот превратился в обычное убежище бездомных, которые медленно, но верно погибали.

И все это пронеслось легкой, эдакой звездной картинкой в уме Егора. Вот и конец подвалу, больше там никто не шепчет, не появляется Никита, человек из будущего, и Марины уже там никогда не будет, думалось Егору.

— Ну что ж, — Егор встал, походил по комнате, опять попрекнул себя: «Хочу к Павлу! Хочу к Павлу!»

Труп поморщился:

— Эка вас тянет в неизвестность, вечную какую-то даль, а?

— Да ответьте вы толком, Семен, ответьте!

— Ладно, я сейчас даже на жалость стал похотлив, что-то во мне все время шевелится. Знаете, если уж хотите поймать Никиту, по крайней мере, надо вам к Шептуну сходить, который сейчас у Романа Любуева живет. Я адрес знаю, сходите, сходите, Шептун-то вам нашепчет, где Никита. Он такой у нас, прыткий шептун. Раз-раз — в один лабиринт зайдет, пошепчет, в другом лабиринте пошепчет, — вдруг каким-то для себя необычным языком заговорил Труп. — Видите, сколько во мне, — уловив изумленный взгляд Егора, — ответил Семен. — Так вот, Шептун может кое-что вам сказать… Вы ведь будущим человечества интересуетесь через Никиту?

Егор вспыхнул:

— Сомневаюсь, что это будущее. Это просто один срез грядущего, по Никите можно узнать!

— Ну хорошо, — немножко усмехнулся Семен. — Думайте, что хотите. Никита — есть Никита, а Шептун — есть Шептун. Это их адресок я вам, так и быть, дам, дорогой.

Труп вынул из брюк какую-то засаленную, мрачную записную книжку. Долго листал ее, выругался, не по-матерному, а так. Наконец сказал:

— Вот. Слушайте…

Егор быстренько переписал.

— Ну что же, тогда в дорогу, — ответил Егор, — спасибо за встречу. Вы уж такой необычный Труп… Всех одариваете то своим изумлением, то живым своим трупом, то фантастической речью своей. Ишь… О лабиринте заговорили. Дайте, я вас поцелую.

И Егор подошел к Семену. Холодно, подчиняясь какой-то ледяной нежности, поцеловал его в щечку. Семен невозмутимо стоял посреди комнатки, и был он почему-то в пальто, точно собирался в далекое-далекое путешествие.

Егор выпорхнул из квартиры, как некая райская птичка. Адресок был в кармане, день стоял туманный, до ночи было еще далеко.

Он вышел на улицу, и что-то нежное, какие-то бульвары, зелень охватили его.

Запахи Москвы…

«Жить! Сейчас или потом?! Жить! — бессвязно подумал Егор. — Скорей, скорей!»

И он пошел, побежал, вскочил в автобус. Остановки, потом опять трясучка, и лица людей, некоторые — загадочные… Девушки или просто какой-нибудь странный субъект…

Наконец Егор добрался до квартиры Романа.

Робко постучал и первое, что увидел — лицо Шептуна. Оно было не только измято, но губы его медленно шептали, может быть, на этот раз он шептал себе некое внутреннее откровение…

— Где Роман-то? — вежливо спросил Егор. — Вы-то меня узнаете?

Губы Шептуна продолжали шептать, но глаза его гостеприимно улыбались.

— Входите, входите, молодой человек. Внутрь войдите, здесь мы вас встретим хорошо.

И Егор вошел. Квартирка, при всей своей малости, была необыкновенно странной. В чем же была странность этой квартиры? Она была уютная и вместе с тем безобразная. Именно в этом безобразии и заключалось странное уютство, верней, непонятное безобразие было такое гостеприимное, такое безграничное, как пещера. Пещера в аду, которая говорила, что безобразие — есть уют, особый уют.

Роман лежал на кровати. Лицо его было светлое-пресветлое. Он улыбался так, как, наверное, улыбался бы и при смерти. Ничего его не брало. Он мечтал умереть с улыбкой. Шептун, однако, вернулся к столу. Быстро посмотрел на Егора, и вдруг шепот его прекратился. Он, вроде, стал полунормальным таким человечком. Сел на стульчик прямо около кровати Нарцисса в гробу.

Но вместо того чтобы шептать ему на ухо, как шептал когда-то в подвале, посмотрел опять на Егора, загадочно улыбнувшись, и сказал:

— Я знаю, зачем вы пришли, дорогой.

Егор не смутился. Он уже привык к таким неожиданностям.

— Если знаете — тогда и говорите, зачем я пришел. Шептун посмотрел на Романа и спросил его:

— Сказать?

Лицо Романа светлело все больше и больше, как будто это странное просветление могло идти внутрь, все дальше и дальше внутрь…

— Да мне все равно, — ответил он, — говорите ему, что хочет. Мне все равно…

Егор смотрел на них с удивлением, скорее с любопытством. «Вот уж парочка», — подумал он.

— Вы пришли ко мне, — тихо сказал Шептун, — потому что хотите знать, где Никита именно сейчас проживает, чтобы выведать, дорогой мой, его тайну…

Егор замер.

— И что дальше? — внезапно спросил он.

— А дальше… Я могу дать вам адресок один. — Шептун вдруг опять перешел на шепот: — И найдете там Никиту-то своего.

Он подошел к комоду и достал оттуда записочку. Вернулся потом к Егору.

— Адресок мной уже заранее приготовлен. Вот так.

Сунул Егору в ручку записочку, а потом возьми да и чмокни его прямо в щечку, и отошел в сторонку, и снова шептать стал.

Егор не особенно смутился, записочку положил в карман, опять оглянулся и спросил:

— Откуда же вы все это знаете? И адресок, и вообще… — Шептун тут же ответил:

— А потому что шепот везде здесь. От шепота и знаю. Это, если хотите, Егор, целое царство шепота, с того света тоже шепчут. Только прислушиваться надо. Очень точно слышать надо. И вот со всех концов шепот-то ко мне и стекается, даже умерших, — перешел он внезапно на визг, но тоже шепотливый такой. — Вот отсюда я и знаю все. Из шепота! И адресок этот приготовил заранее.

В это время в дверь раздался резкий звонок.

Роман даже вскочил с постели, как будто это нарушало его нарциссическое оцепенение. Шептун пошел, открыл и что же — на пороге стоял он, Боренька-хохотун. Егор тоже оцепенел, но уже от удивления.

— Входите-входите, Боренька, — пробормотал Шептун. И Боренька вошел, тихой такой, вкрадчивой походкой. Шептун только развел руками.

— Метафизическим гостям всегда рады, — раздался вдруг голос с постели. Это был голос Романа, Нарцисса в гробу.

Все как-то прояснилось, но не совсем.

Егора поразило, что Боренька-то мрачен был по-особенному и хохота не раздавалось. Обычно на такие замечания Боренька хохотал, а здесь промолчал. И Егор почувствовал сразу, интуитивно, всей обнаженной кожей своей: с Боренькой что-то произошло. Боренька хохотать-то перестал, но первопричина этого хохота так в нем и осталась. Первопричина была тайная, и суть ее была в том, что мир нелеп, и к тому же иллюзорен, и можно потому хохотать над ним. Так, примерно, объяснял Боренька. Итак, хохот пропал, а первопричина осталась. И потому Боренька выглядел мрачновато, ибо внутри-то все застыло, а хохот исчез.

Присели у стола.

— Что же делать, — Егор нервно мял в кармане записочку. Записочку к самому Никите, кто знает, от него, может быть, и к самому Павлу.

Шептун взглянул на Егора и вдруг подошел к Бореньке и на ушко ему шепнул: «Адресок-то я припас и дал вон Егорушке. К Никите ведь все сходится».

— Откуда же адрес? — спросил Боренька мрачно, без всякого хохота.

— С шепоту, откуда же еще, — вставил Нарцисс в гробу, а личико его настолько просветлело, что казалось, он парил в любви к себе.

Боренька попросил водочки, и рюмочка нашлась; выпив, он вдруг оживился, даже мрачность чуть сошла, а хохота не было, и, повернувшись лицом к Егору, Боренька легко сказал:

— Да пойдемте вместе, Егор, вдвоем-то веселей. Все-таки не в управление какое-то идем, не в офис, а к самому человеку грядущего…

Егор согласился.

— Конечно. Вдвоем лучше, — пробормотал он. Шептун даже встрепенулся:

— Вот шепот-то мой, он помогает, помогает. Я как Роману-то нашепчу чего-нибудь, так как закатится, закатится, будто он не просто в гробу лежит, а в каком-то вечном гробу. И в этом вечном гробу своей вечностью-то и любуется. — Хе-хе-хе… — мелко захохотал Шептун.

Так неожиданно он открылся перед всеми. Дескать, Романа в гробу он холил…

Роман же только согласно кивал головой, но свою роль не отпускал.

«Шепот-то шепотом, — вдруг прояснилось на его лице, — знаю, что делаю. Против шепота тоже особых возражений не имею…»

Замолчали.

Выпили опять чего-то непонятного. То ли Шептун нашептал в рюмочке, то ли еще что… Егора опять схватило:

— Ну чего ждать? Пойдем. Пойдем. Время еще есть. — Он взглянул на атлас. — За городом, недалеко, это же рядом.

Боренька кивнул головой.

— Идите-идите, — Шептун тоже встал. — Я вам нашепчу на дорогу. Идите, искатели.

Егор неожиданно похлопал Шептуна по плечу и пробормотал:

— Теперь ясно, чем вы в подвале занимались…

— Мало ли чего, подвал прошел, — ответил Шептун и провел их к двери.

Махнув им рукой из своего гроба, Роман наслаждался своей вечностью.

И они ушли из этой странной квартирки: туда, туда, в шум, на улицы.

Шептуна теперь Боренька ощущал иначе. «Серьезный он человек все-таки, ох серьезный», — думалось ему.

Боря молчал, ни о чем не рассказывал, ничего не говорил. Просто шел. Туда, вместе с Егором, опять искать Никиту.

А что же в конце концов в этом Никите? Во всем этом будущем, если и времени не будет?

Быстренько, но с пересадкой, доехали до вокзала, сели в электричку и оказались на одинокой пустынной пригородной станции, хотя и рядом с Москвой. Там буфетчица какая-то в углу торговала, и кошка лежала прямо у нее в окошечке. Торговала она квасом и еще чем-то.

Друзья подошли. Мистические выпили кваску, посмотрели на лес, на дорогу, на домики вокруг и по адресу пошли. Дальше, дальше, дальше…

Куда? Вглубь, где уже пахло другой Россией.

Адрес оказался диковатый.

Вроде дачка, вокруг нее заборчик, огородик — и все такое полуразвалившееся, без признака человека почти. Как там можно было жить? Непонятно.

Они пошли внутрь. Калитка открыта. Прошли в дом — никого нет. Никаких следов Никиты. Внутри все обычно. Вышли. Но Егору показалось, когда выходили, чья-то странная одежонка в стороне на траве лежит. Вроде след какой-то Никиты.

И он говорит Бореньке: «Где-то он все-таки здесь. Он тут бывает. Может, вышел? Может, посмотрим».

И они стали бродить вокруг. Уже темнело, и в их поисках дошли они до пустынной дороги, и вдруг картина, почти ирреальная.

Видят — пещера. Внутри огонь, и около огня кого же они увидели — Никиту. Друзья совсем ошалели. Это была огромная, не принадлежащая нашему времени картина. Никита сидел у костра, будто он пришел не из будущего, а из прошлого. Сидел, как пещерный человек. Весь бородатый, в старой дикой одежде, и оцепенело смотрел на огонь. И это — и пещера, и огонь в ней, и Никита, сидевший остолбенело у костра, неподвижно глядящий перед собой, — все это показалось друзьям пейзажем иного века.

У Егора екнуло сердце.

«Может быть, они вышли в это заколдованное место и оказались в прошлом, уже в далеком прошлом, вместе с Никитой, этим путешественником по времени, по тому, чего нет, что должно погибнуть, ибо времени не будет».

Они боялись нарушить покой Никиты. Не хотели войти, стояли в стороне, за деревьями, но было видно, что происходит в пещере. Затаив дух, смотрели. Но ничего не происходило. Все, что там происходило, видимо, совершалось в душе Никиты.

Сам он не двигался, словно превратился в пещерную статую. Так неподвижно прошло несколько минут. И вдруг на дороге послышался шум. И что же это были за звуки? Это был шум вполне современной машины. Большой черный автомобиль подъехал к пещере, остановился, и оттуда вышли люди, которые тоже были чуть-чуть необычны, хотя одеты все современно, скорее, они напоминали каких-то адептов скрытой или, скорей, специфической организации. Прекрасно сложенные, хорошо одетые, они знали куда пришли. Прямо туда, в пещеру, к Никите. Он встал и не высказал никакого удивленья, никакой даже дрожи удивленья по нему не прошло. Пошел им навстречу, на костер даже не обратил вниманья. Жестами, точно сговорившись, эти люди показали ему путь в машину. Никита спокойно побрел с ними. Никакого сопротивленья, никакого лишнего движенья. И они были покойны, как ангелы смерти. Никита нагнулся и исчез в глубине автомобиля. Окошки были завешены. Люди тоже вошли, последний из них оглянулся вокруг. Егора и его спутника никто не заметил. Машина медленно поехала своей дорогой и исчезла. И это появление машины, пещеры, костра — было странным сочетанием, и вместе с тем Егор почувствовал, что это бесконечно гармонично, объято тайной вневременной гармонии.

Но кто были эти люди? Спецслужбы с того света? Точнее, спецслужбы из других миров? Или земные, обыкновенные? Во всяком случае, непростые это были ребята. Со странной походкой, но подтянутые, знавшие свое дело, и… где-то благожелательные к Никите, но строгие. А Никита, такой же как всегда, залез в эту машину, и она умчалась вдаль по дороге.

Когда Боренька и Егор вышли из оцепенения, огляделись, в пещере только по-прежнему пылал костер. Никого не было. Друзья переглянулись, и Егор сказал:

— Вот теперь я чувствую, что нам уже никогда не увидеть Никиту. Эти ребята увезли его раз и навсегда. И мы уже не увидим его.

Боренька ничего не ответил, только кивнул головой, а потом вдруг высказался, указав на пещеру:

— Вот такое будущее род людской ждет.

Самое время было захохотать, сюрреально захохотать. Но хохот не возник. Борис был молчалив, мрачен.

Вернулись на станцию, опять увидели сладкую буфетчицу с ленивой жирной кошкой в ларьке. Ждали электричку. И она вдруг вынырнула из тьмы. Друзья едва успели прыгнуть в нее. Вагон был почти пуст. В углу сидела девушка с красивыми полубезумными глазами. Электричка неслась к великой Москве.

На следующий день Егор решил все-таки успокоиться. Надо было что-то совершить. Но легко сказать «совершить», когда в душе еще оставалась огромная тень будущего: пещера, костер, Никита и черная машина, уносящая его куда-то вдаль.

И Егор решил направиться к Марине. Когда он подъехал к ее дому, им вдруг овладело странное чувство. Не то страх, не то нерешимость. Он не мог объяснить это чувство, и вместо того чтобы пройти в подъезд, подняться к Марине, он вдруг остановился и не смог войти.

Взял и пошел в сторону. И главное, объяснить это так внезапно возникшее ощущенье оказалось невозможно. Потянуло же его к Тане. Надо было где-то найти разрешение всему этому.

А между тем в это время в квартире Марины раздался телефонный звонок. Она сняла трубку и услышала голос Безлунного.

Голос был немного в чем-то другой, чем был ранее. Не то чтобы это был другой человек, но голос был чуть иной, и что-то в нем было жестко.

Он безумно проговорил в трубку:

— Старею я, Марина, здесь, в аэропорту Шереметьево-2. И улетаю в Южную Америку. В Перу. Там есть у меня люди. Я вернусь.

Марина спросила его:

— Что, там есть у тебя люди, Тимофей Игнатьич?

— Есть, есть, Мариночка. Есть, — ответил он, — я на годок, на другой… Надо там кое-что совершить. А потом приеду к вам, сюда в Россию…

— Ну, — вздохнула Марина, — а Павел?..

— С Павлушей сложно, — вдруг неожиданно загадочным голосом ответил Безлунный. — К тому же он, может быть, сейчас вовсе и не Павлуша.

«Как будто теперь он вдруг узнал. Хотя бы приблизительно почуял то, что случилось с Павлом. Словно покружил он вокруг его судьбы», — подумала Марина.

— Может быть, скажете более точно? — спросила она.

— Точность здесь не применишь, Марина, — сложно с Павлушей, сложно… Так жди меня теперь через годик-другой. Пока. Самолет ждет…

И Безлунный повесил трубку.

А Егор продолжал тем временем свой путь в другую сторону, к Тане. Теперь он уже не колебался. Просто позвонил в ее дверь. И она открыла ему…

Кстати, к этому моменту Егору стало немного легче с его переживаниями. И, наконец, в газетах стали появляться некоторые сведения об убийстве Крушуева, и Егор читал их. Заметки в газетах были неопределенны, странны и, кроме того, публиковались во второсортных газетах, так что трудно даже было понять, о чем идет речь.

Фамилии, кроме Крушуева, вообще не указывались. Отмечалось, что здесь замешана скрытая организация фанатиков, а в некоторых газетах даже уточнялось: «религиозных» фанатиков или сектантов, и что ведется большое расследование по этому поводу. Получалось, что арестованы почти все, кто принадлежал к этой организации, но все это было так туманно, что многие читатели не обратили внимания на эти заметки, только одна тихая девочка заплакала, прочтя одну из этих статеек.

Тем временем сведения о Юлике все-таки просачивались, в основном, через одного вольного психиатра, который, кстати, был раньше директором сумасшедшего дома. Оказалось, Юлика долго и настойчиво допрашивали, он многое молол, но, в основном, все время бормотал о том, что убил своего отца, который моложе его на много лет. Его обследовали и каждое его слово тщательно записывали, как будто речь шла о чем-то очень конкретном и фактическом. Его изучали и психиатры, и, несмотря на все это бормотание об убийстве отца, который моложе его, и еще что-то в этом роде еще более фантастическое, психиатры заключили, что он абсолютно здоров, а его фантастические замечания, нелепые бормотания сочли симуляцией или просто глупой шуткой.

Однако, несмотря на такое заключение, следствие принимало совершенно иной оборот, непонятный для тех, кто был в стороне, в том числе и для психиатров. Несмотря на их заключение, Юлика отправили на неопределенное время в тюремную психиатрическую больницу, закрытый сумасшедший дом, и периодически какие-то субъекты приезжали к нему и опять допрашивали. В этом закрытом сумасшедшем доме Юлик чувствовал себя вольготно, хотя должен был понять, что, вероятно, он заключен там на всю жизнь. Эта вольготность, однако, была уже совершенно не от мира сего…

На прогулке Юлик иногда отходил чуть-чуть в сторонку, садился на скамеечку (ему все это позволялось) и кормил воробышков, только воробышки эти были невидимы. Он вынимал из кармана крошки черного хлеба и разбрасывал их, хотя вокруг и в помине не было никаких живых воробышков. И Юлик сам постепенно превратился в некую неведомую тварь, неведомую для окружающих и непонятную для него самого. И ему было приятно быть такой неведомой тварью, ни на кого не похожей…

Но в целом уголовный процесс был настолько закрыт, что эта история об убийстве Крушуева, об исчезновении Павла, о странной секте маньяков осталась совершенно секретной, и глубинные сведения о ней не проникали в мир.

…Тем временем в доме Череповых происходили необычные события, похожие на фантасмагории. Этот дом становился центром притяжения для юных писателей из разных потаенных и метафизических кругов. Разумеется, ядром была старая гвардия, сам Клим Черепов, Уля, Таня (она часто приезжала сюда со своим мужем, который периодически исчезал на заработки), конечно, здесь бывали Буранов, Корнеев и другие из прежнего окружения. Самое удивительное произошло с Климом Череповым. Клим немного подобрел к этому миру; нет, он по-прежнему ждал тотального конца всего и начала иного. Но вместе с тем им овладела какая-то легкая, ирреальная веселость, если только такое можно назвать веселостью. Среди встреч, чтений, попоек в этом доме, недалеко от Москвы, его вовлечение в этот мир выглядело не совсем настоящим, так как корень его души по-прежнему оставался в ином, но вовлечение все-таки было, и оно превращалось в некую фантасмагорию. Фантасмагорию потому, что Клим участвовал и в то же время внутренне почти отсутствовал. Это чувствовалось окружающими его, так как нервы у всех были обнажены и интуиция вспыхивала в этом доме сама по себе, внезапно, как молния, и те, кто сюда приезжал, попадали в это невероятное интуитивное поле.

Прошло еще совсем немного времени, как случилось еще одно, уже более внешнее, но все-таки большое событие: Черепов вдруг стал знаменит. Каким-то образом вышла его книга рассказов, и она прогремела не только в тайной Москве, но и в видимой Москве. О ней стали писать в журналах, книга настолько поразила многих, настолько была необычна, удивительно необычны были сюжеты, стиль, что читающая глубинные книги Москва вздрогнула, и к Черепову потянулась уже другая молодежь, которая была затронута тайной его письма. И волей-неволей Уля и ее муж уговорили Клима устраивать чтения. И устраивались они в одной из самых темных комнат этого дома. Это была большая комната с непонятными углами, и слушатели рассаживались кто как мог. Кто просто лежал на полу, кто располагался в креслах, на стульях, кто ютился около огромного зеркального шкафа, в котором отражался Черепов со своими тетрадками. Его рассказы завораживали тем, что они не имели никакого отношения к нашей реальности: то ли они были о будущем людского рода, то ли они были просто об иных существах, которые были здесь, на этой земле, или которые еще будут. Все чувствовали, что это не фантастика, не игра воображения, а некая реальность, и что интуиция Черепова творила параллельный мир, такой же действительный, как и наш мир, который лежал во вселенской пещере. После окончания чтения юноши, девушки окружали Черепова, возникала аура, возникали беседы, слова, и они порой отражали чувства тех, иных существ, о которых Черепов писал в своих рассказах. Это было сотворение второй реальности. И слава Черепова — вопреки его воле, вопреки его отвращению ко всякой славе («какая уж там слава, когда все должно рухнуть») — росла и росла. Им восхищались, ибо в России литература — это откровение.

На этих чтениях выделялись особенно два человека, один из них, Геннадий Смирнов, считался даже продолжателем Черепова в прозе. Другой, юный Игорь Викторов, был из каких-то молодежных метафизических кружков, хотя и Геннадий был тоже близок к ним, но Игорь еще глубже был где-то запрятан там. И эти два молодых человека весьма явно выражали настроение этой новой молодежи, которая стекалась в дом Череповых. Иногда чтения проходили в саду, особо подходили для этого осенняя погода и закаты. Глаза слушателей становились такими же огромными, страшными, как бывают закаты в бездонной Сибири. Клим спокойно, конечно, относился к своей славе и ко всему остальному. Свое чтение, порой, он заключал своим любимым стихотворением одного современного поэта. Эти стихи звучали иногда в гармонии с некоторыми из его рассказов, хотя смысл этих стихов был другой.

Черепов читал стихи странно, затаенно, но все слушали это, как стон неземного металла в душе. Звучали эти стихи так:

Я убит, очарован и съеден,

Пожиратель мой плачет в углу,

И лиловые ангелы бреда

Начинают свою ворожбу.

Ты не съеден, шепнули, не съеден,

Наш загадочный мальчик земной,

Пожиратель во время обеда

Подавился, любимый, тобой.

Видишь: мы собрались у дороги

И никто не задушит тебя.

Мы сегодня попросим у Бога,

Чтоб тебя поглотила змея.

И ты станешь бессмертным. На танцы

Пригласим мы тебя у луны,

Сочиним изощренные стансы

Все о том, что не съеденный ты.

Знаешь, в мире пустом и огромном

Своего не увидишь лица,

Даже в доме, простом и укромном,

Веет ветер из рта мертвеца.

Отвечаю: Я съеден, я съеден,

Голова потерялась во мгле,

Нежно-белый живот недоеден,

И глаза мои тают в земле.

Опечалились ангелы бреда

И тихонечко скрылись в себе,

Но пророческий голос поведал

О моей небывалой судьбе.

Все закончено. Съеден, не съеден,

Ты лежишь на таинственном дне,

На лужайке лихие медведи

В ад играют, а сами в огне.

Оглянись, все, что есть, только снится,

Выходи из Великой Игры,

Становись запредельною птицей,

Страшен будь наподобие тьмы.

И восстал я из черного склепа,

Непохожий на тех, кем я был.

Взвился вихрь непонятного Света,

Ангел смерти у гроба застыл.

И вот это пожелание стать «запредельной птицей» охватывало тогда многих, и они понимали, что если станут такими «запредельными птицами», то они полностью, как некие персонажи, попадут в мир рассказов Черепова.

Но не только эти одинокие чтения Клима происходили в этом доме. Были и просто какие-то мистические встречи, беседы, даже попойки, и все это было окрашено устремлением в беспредельное. Разумеется, из старой гвардии приезжал сюда и Егор Корнеев, он немножко успокоился после своего срыва, ведь после видения огромной тени будущего он посетил Таню.

С этого дня он еще более заметно затих. Он часто приезжал к Череповым на их встречи. Однажды собрались почти все (кроме Орлова и Марины, они приезжали редко). И этот вечер как-то особенно врезался в память Егора по одной причине, которая, может быть, станет яснее впоследствии.

Дело было в саду. Прошло чтение рассказа Черепова, затем — чтение текстов, переведенных на русский с древних манускриптов. После — разговоры, закат огромнее бесконечного… Маленькая скатерть на земле, посредине которой стоял самовар, и вдруг встал неизвестный пока человек и произнес несколько слов о России, о ее необъятном и, главное, глубинном пространстве, о ее бездне, о непознаваемой и запредельной России… «Ибо недаром мы именно здесь», — закончил он.

Всех объяли эти слова, они текли в них, как река.

И этот человек заключил: небо бездонно, идите вверх, в запредельную сторону, по вашим силам, по вашим возможностям, идите туда, где и ангелам не снилось быть…

И после этого началось маленькое торжество.

Первый тост был произнесен за Павла. И вот это врезалось в ум Егора. Он старался забыть, забыться, но этот тост опять всколыхнул все прошлое, хотя уже не сломал его. И тост был такой: «Чтобы Павлу нашему было уютно там, чтобы нашел он там, где он сейчас, не просто успокоение, но бездну для себя. И такую Бездну, чтобы голова не закружилась все-таки…» И все выпили за исчезнувшего в неизвестности Павла. Второй тост произнесла Таня. Произнесла она его за беспредельность, за то, чтобы каждый из присутствующих стал этой «беспредельной птицей». И произнесла она это так, что Черепов встал, как будто сам произносил тост. Обвел глазами окружающих и сказал, что если понимать этот тост до конца, то даже его рассказы не смогут охватить весь смысл этих простых слов. Но надо все равно идти туда, куда нет доступа ни богам, ни ангелам. И после его слов какой-то тихий ужас, даже не ужас, а трепет — ибо ужас этот был захватывающим, увлекающим в себя — охватил окружающих. И тогда встала сестра его, Улюша, и она сказала:

— А теперь очередь за мной. Вот третий тост, и на этом мы закончим. Дальше — как пойдет.

— Каков же этот тост?! — воскликнул кто-то из молодежи.

— Этот тост за бытие, за то, чтобы быть здесь! Вот так, — сказала Уленька, и пальчики ее нежные слегка задрожали. — Да, запредельность, конечно, должна быть, но нам надо и здесь быть, как Россия есть здесь! Быть здесь!.. За бытие наше!

Она выкрикнула все это каким-то нутряным надрывным шепотом в окружающих, в деревья, в сад, который укрывал их. Все встрепенулись. Вскочил Игорь, из новеньких:

— Да-да! Конечно! За бытие! За бытие! И вот такое сочетание несовместимого! — сказал он, и губы его задрожали. — За беспредельность! За беспредельность и бытие, бытие здесь! Вот оно — сочетание несочетаемого! Да! Так! Так! — закричал он.

И встреча эта перешла в сказание, в котором был звон бокалов, стихи и слова из невиданных книг, необычайные происшествия — и все было окутано любовью друг к другу.

Одна девушка из новеньких даже расплакалась от умиленья.

Это было жутко: беспредельность и умиление. Кто больше притягивал к себе? Улюша, полненькая, сладкая, которая словно воплощала бытие этого дома, «родимость» и все остальное? Или Черепов со своими стихами о «запредельной птице»? Большинство тянулось к брату и сестре одновременно.

Егорушка тем временем вспоминал первый тост, вспоминал Павла, всем было и так понятно, что раз трупа нет, то, значит, скорее всего провалился он куда-то, а вовсе не умер, и поэтому и память о нем была особенной, да и не было это памятью об усопшем, а была эта память еще более глубинная, чем об умершем. Именно это и ощутил Егорушка на лужайке между деревьями, где вдали, в саду, в котором — колодец, и около него хлопочет старушка Авдотья, и шелест трав, и слова, пронзающие сознание.

Таким образом этот дом и стал центром притяжения. Ручейками потекли из потаенной Москвы некоторые люди, уже известные миру, а другие — совсем тайные. А Черепов как хозяин все-таки был в центре, и хотя в глазах его застыло ожидание тотального конца и тотального начала, все это теперь не помешало ему включиться в этот мир. Может быть, Уленька помогла или Таня, но скорей всего он сам, как во сне, но в высшем сне, вошел во все эти Дела.

Танечка часто посещала блаженное гнездо Череповых. Но однажды, собравшись туда, она вдруг передумала и позвонила Буранову. Чуть грустным голосом он пригласил ее к себе. Она быстро приехала. И никогда еще она не видела его таким усталым и одновременно сосредоточенным. Он был один, и они сели в креслах в огромной гостиной за кофе. Разговор коснулся всяких деталей духовной реализации и прихода новой молодежи. И вдруг Буранов заметил:

— Я устал от людей, от всего, что относится к этой жизни, Таня, и вам я хочу в этом признаться. — Таня напряженно посмотрела на него. — Но главное: если мне не удастся войти в Абсолютную Неразрушимую Реальность, если она не вберет меня в Себя, я буду считать свою жизнь страшной катастрофой, даже если после смерти я попаду куда угодно: на высшее Небо, в Рай, в сферу нового человечества или высших богов… Все равно, как бы высоко все это ни было — для меня это катастрофа…

— Ну, все же быть богом — не такая уж страшная катастрофа, — робко вставила Таня.

— Нет, это катастрофа. Мне опротивел тварный мир. С меня хватит. Все это гибнет рано или поздно. Только Абсолютная Реальность по ту сторону всех миров, всего, что, так сказать, создано или проявлено…

— Вы будете там, и вы есть там, — прервала его Таня.

— Это еще не финал, — странно ответил Буранов. Возвращаясь от него домой, Таня не могла отделаться от этих слов, от признания Буранова, от этого беспощадного «экстремизма», от презрения к воплощенному миру.

Мысли ее раздваивались. Да, там — Вечность, но и здесь уютно. Да, там в конце концов Безопасность, глубина Бытия, там нет Смерти, но здесь — есть какая-то дразнящая острота, манящий ужас гибели, любовь к… своей жизни… Да, она все-таки любит себя и воплощенную, то есть Таню, как она есть тут, а не только как «зерно бесконечного»… Она любит каждый свой вздох, каждое свое движение, не только мысли, но и тела, в теле тоже ее самобытие. И никуда от этого не денешься, — заключила она.

…Значит, надо жить в двух параллельных мирах, в Вечном, путем погружения в Себя, но также и в этом. Вдруг в ее духе мелькнул огонь Чистого Вечного Сознания… Земное бытие перестало существовать… Но уже через полчаса, подъезжая на автобусе к своему дому, она с нежностью погладила свое горло, свои колени.

Но когда Таня вошла в дом, ее ожидало потрясение. В почтовом ящике лежало странное письмо, без штампа, без обратного адреса. Войдя в квартиру (там было пусто — муж на работе), она вскрыла письмо и вскрикнула от изумления: письмо было от Марины. Она прочла:

«Таня.

Я ухожу из видимого мира. Так необходимо. Я буду там и здесь. Надеюсь, ты не будешь грустить, Таня, это смешно, вспомни, кто ты. Кроме того, ты увидишь меня в конце своей жизни, я приду к тебе.

Марина».

Ошеломленная, Таня подошла к окну. Она чувствовала, конечно, что-то надвигалось, к тому же последнее время Марина как-то отъединилась, даже от нее, и она не знала, что с ней происходит. Но теперь «это» произошло, и Таня осталась одна перед лицом совершившегося.

Боль, страдание, ужас, восхищение Мариной — все это одновременно овладело ею. Нет сомнений в правдивости и решимости Марины. В этом она-то знала ее. Но что конкретно она совершила?

Что это значит — «ушла»? Во что ушла — в Бездну, в Рай, в другое состояние?

В Абсолютную Реальность над всеми мирами? И в конце своей жизни (Таня слегка усмехнулась) она увидит Марину. Но узнает ли она ее? Но кто это будет тогда? Мировое Сознание, взывающее из Бездны, Марина в огне Бессмертия, или просто Бесконечность Души Марины? Или, наконец, само воплощение Вечной России?

Но все же боль от утраты Марины, от потери, может быть, своего будущего «я», от утраты спутницы по бездонным метафизическим кругам бытия — стала упорно преобладать…

Впоследствии она даже не обратила внимания на звонки родственников, на сочный ехидный голос какого-то полковника милиции по телефону: «Сейчас мы, оказывается, не умираем, мы просто исчезаем бесследно и все… Без трупа… Нам еще этого не хватало, черт побери!..»

Все это прошло, как сон, как шепот из потустороннего мира.

Но теперь, сразу после получения письма, Таня решила одно: «Надо ехать к Орлову».

На следующий день она и поехала к нему за город.

Подошла к дому и ахнула: он как-то странно изменился. Был один дом, а стал другой, то есть дом-то оставался прежним и без пристроек, но тем не менее по внутреннему ощущению стал другим: словно сам взял и изменился, будто вышел из другого времени. Все оставалось как прежде, но это «прежнее» создавало теперь совершенно иную внутреннюю картину, породило небывалые ощущения.

Таня позвонила, вошла.

Ее поразила заброшенность внутри. Точно дом этот переселился в непонятную Вечность. Свет стал странен. И возникало почему-то впечатление, что дом этот невидимо движется по какому-то иному, неведомому людям измерению.

Орлов тем не менее был тих и кроток. Но от этой кротости волосы у Тани чуть не встали дыбом.

— Садитесь, Танюша, — улыбчиво указал Орлов на поломанный стул.

И сам сел на такой же.

Таня уселась, а потом опять взглянула на Орлова. Кротости уже как не бывало — на нее смотрели не глаза, а ведущие бог весть куда темные глубокие впадины, внутри которых виделось еле уловимое движение. Таня испугалась, как бы они не затянули ее внутрь (тогда прощай нежность к своим коленкам и весь этот, так называемый мир).

Однако взгляд Орлова вовсе не выражал желания кого-либо втягивать: его взгляд был отрешен и направлен, как почувствовала Таня, в неизвестное.

Она собралась с духом и спросила:

— Григорий Дмитриевич, знаете ли вы, что Марина ушла, исчезла?

— Как не знать, — сухо ответил Орлов. — Но это совершенно нормально. Неужели вы ждали от Марины чего-либо иного?

— Хорошо, — прошептала Таня. — Но раз вы знаете, то что с ней случилось конкретно? Что это — трансформация, уход в недоступные регионы…

— Таня, — прервал Орлов. — Она ведь ничего не сообщила вам ни в последней записке, ни каким-либо иным способом об этом? Так ведь?.. Такие вещи абсолютно закрыты для людей, и, наконец, вы еще пока не готовы к такому. Это очевидно.

Таня немного растерялась, и вдруг у нее вырвалось:

— Но, надеюсь, это не самоубийство, особого рода, конечно… для того, чтобы…

Орлов расхохотался. Поломанный стул слегка покачнулся. Само понятие о самоубийстве, даже особого рода, не может относиться к таким существам, как Марина.

Таня покраснела и добавила:

— Это у меня от волнения.

— Я вижу. Бывает. Ничего страшного. К тому же она вам написала, наверное, в записке, что вы увидите ее к концу своей земной жизни. Чего же вам еще?

— Боюсь, я ее не узнаю.

— Напрасно. Скорее вы сами себя не узнаете к концу жизни.

По спине Тани пробежала дрожь: «Но нет, она будет любить себя, какой бы ни была, пусть самой неведомой. Становись запредельною птицей», — вспомнила она стих.

— Таня, — наконец, взглянув на нее своими впадинами, сказал Орлов, — помните, что когда падут все завесы, по крайней мере, те, которые имеют отношение к человеку, то первое чувство будет даже не страх, а безграничное, не имеющее предела метафизическое изумление, точнее, ошеломление. Но это ошеломление будет таковым, что любые страхи, любые ужасы по сравнению с этим покажутся карликовыми чувствами. Это ошеломление просто поглотит многих. Если не будет подготовки, огромность ошеломления, действительно, может поглотить. Но у людей есть надежда: возможно, не все завесы падут. Все-таки милосердие существует.

— А те, которых не поглотит? — пролепетала Таня.

— У тех есть шанс успокоиться. К тому же, войдя поглубже в эти перспективы, ум, даже интуитивный интеллект, отпадет сам собой. И нечем будет изумляться.

Орлов встал.

— Танюша, — сказал он на прощание, — живите себе спокойно. Пока. Сейчас Буранов вам поможет. А до конца вашей жизни еще очень далеко…

…Слово «Танюша» в сочетании с голосом, точно исходящим из пропасти, уже само по себе ошеломило Таню. На электричке она возвращалась в Москву в своей любимой позиции — поглядывая в окно.

Раскинувшиеся поля и бесконечные леса в своей нирване показались не только глубинно-великими, но Таня почувствовала — словно душа Марины раскинулась теперь в этом безграничном русском пространстве.

«Я буду там и здесь…» — вспоминала она слова из последнего письма Марины. И сердце сжалось. Да, да, Марина здесь, в этих полях и лесах, в этом беспредельном пространстве, она не слилась с ним, но просто присутствует.

И когда-нибудь в этих полях и лесах она услышит голос Марины, и тогда падут завесы.

Так думала Таня. И, может быть, она найдет наконец Вечную Россию. В себе, в Марине или где-то в Первоисточнике.

…Вся тайная Москва содрогнулась из-за ухода Марины, все знавшие хотя бы ее тень. Замерло даже «гнездо» Череповых. Корнеев забыл о Павле и упорно звонил и звонил Тане, желая посещать ее бесконечно. «Ведь она самая близкая подруга Марины», — бормотал он про себя, и мысли его были уже не от мира сего.

Все понимали, что она не «умерла», смешно думать так о Марине, а именно «ушла».

И эту тайную Москву, нервы которой были раскинуты по всей стране, охватило бездонное ожидание и предчувствие, что рано или поздно (пусть и в далеком будущем) с этим миром случится что-то немыслимое, огромное, бушующее, что перевернет основы и жизнь мучительного рода человеческого, возможно даже, основы всех миров, сожжет его ложные надежды и страхи прошлого…

2000 г.

Задумчивый киллер. Рассказы

Перелетный

Саша Ключев, двадцативосьмилетний неженатый молодой человек, живя в Москве, в хорошей однокомнатной квартире, мечтал о том, чтобы уйти из этого мира. Нет, не самоубийство: Саша, в общем, был оптимист и при одном только напоминании о загробной нечисти фыркал. Он имел в виду нечто иное. Но что могло быть этим «иным», он не совсем соображал. Порой, однако, он мечтал о том, чтобы облететь и познать всю Вселенную, не только нашу, но и все остальные миры, видимые и невидимые. Его закадычный друг Анатолий Полумраков так хохотал, когда Ключев высказывал ему свою заветную мысль, что пугал своим хохотом кошку Ключева, которая в таких случаях забиралась под шкаф.

Даже по ночам, во сне, Полумраков иногда дико заливался лающим хохотом, когда где-то в сновидениях ему являлся Ключев со своим кредо.

В целом же Полумраков был большой оригинал: он обожал, прямо — таки парил, если кто — нибудь (неважно кто) делал ему подлость. Сашку Ключева он любил, считал его единственным, но и его, бывало, умолял сделать ему гадость. Ключев обычно отмалчивался. Но и у самого Саши тоже были небольшие странности. Не такие, как у Полумракова, но все-таки.

Дело в том, что Ключев порой забывался. Забывался он ненадолго, но фундаментально. Пустяки, впрочем. Ну, задумался человек, к примеру, о смерти или еще какой-нибудь чепухе и выпал из общего разговора минут на пять, скажем. Главное, что Ключев был непьющий. Это, пожалуй, обижало всех, кроме Полумракова, который ради дружбы и не такое прощал. Жизнь, между тем, была какая-то беспокойная. То война где-то грянет, то еще хуже — землетрясение. Или, скажем, бандитизм какой — то безграничный. Одним словом, конец одного тысячелетия и переход к другому.

Галя Лопаткина, двоюродная сестра Ключева, уверяла, вопреки общему мнению, что конец мира уже давно был и мы как бы живем, когда сам мир уже давно закончился, но еще пульсирует.

Полумракову и эта идея нравилась, но над таким серьезным мнением он боялся надсмеяться. Он многое прощал Гале, потому что она, одну за другой, делала ему подлости. Он готов был даже влюбиться в нее за это, но трезвость ума не позволяла.

Однажды сидели они втроем на квартирке у Ключева. Ключев как раз забылся, а Галя, не зная, какую еще подлость сделать Полумракову, возьми да и плюнь ему на штаны. Ну нашло на нее что-то, обычно она была девушка интеллигентная. Полумраков на этот раз рассердился и фыркнул, дескать, намек понял, но он не имеет под собой никаких оснований. Ключев, уйдя в сон, далеко от этого бредового мира, видел, что на небе появилось две луны. От шума он проснулся, но ситуацию не просек…

Галя с виноватым видом сидела на табуретке и твердила, что это просто ничто: она-де не могла придумать, какую еще гадость сделать Анатолию, и потому плюнула. Полумраков, красный от возмущения, что-то лепетал… Ключев тяжело вздохнул, и с этого момента жизнь его круто изменилась. Он и раньше любил читать древнюю философию, а теперь вдруг его просто нельзя было оторвать от таких книг. Был он, между прочим, неплохим бизнесменом, мелким, конечно, но на жратву хватало. Как он умудрялся сочетать свое забытье и прочие увлечения с делом — одному Богу известно, но он сочетал без особого труда, не стремясь к лихим заработкам. «Все кругом как-то существуют, — говорил он. — Важно, что существуют, а не что плохо живут. Да и хорошо жить — тоже плохо».

Не все были с ним согласны, но планета крутилась, правда, в неизвестном направлении. И, как ни странно, в его компании всем было весела.

А Ключев все читал, читал и думал. Года через два блуждающие прозрения начали одолевать его. Он до того поумнел, что его стали пугаться. Знакомый Ключева, заслуженный старичок, индолог, истоптавший всю Индию вдоль и поперек, только в изумлении качал седой головой, слушая мистические гипотезы Ключева.

— Оно бы, с одной стороны, хорошо, — говаривал старичок. — Но, с другой стороны, выходит за границы возможного. — И старичок разводил руками. А в заключение их встреч сказал:

— В отношении твоих проектов, Сашок, мы, люди, просто курицы. Потому я, как какой-нибудь петух, ничего не могу посоветовать. Вопреки моим знаниям.

Тем временем и у Полумракова произошли большие изменения. Сашок сначала ничего не подозревал, но Полумраков в конде концов сам признался. Явился он как-то с Галей к своему другу и ляпни:

— Поздравь нас, Саша. Мы с Галей уже год назад стали любовниками. Галя не хотела тебе говорить, боялась тебя будоражить, берегла твои сны. Все-таки сестра тебе. А теперь вот мы родня. Ключев приветливо встретил это известие.

— Я вас в свой бизнес включу, — высказался он. — А то еще голодать будете, вдвоем-то. — Галя с радостью согласилась.

— Все с того дня сдвинулось, когда Галя на мои штаны плюнула, — смущенно бормотнул Полумраков.

— Помню, помню, — ответил Ключев. — Я еще спал тогда минут десять. И две луны видел.

— Как две луны?! — вытаращила глаза Галя. — Ведь всем известно, что две луны появятся, когда конец мира не за горами. Ты что, Саша?!!

— То-то и оно, — заявил Ключев. — Конец света нам тоже всего лишь приснится, хотя все будет как бы по-настоящему, — загадочно добавил он.

— Но надо же обмыть наше признание и конец мира заодно, — всполошился Полумраков.

И они пили (Ключев, правда, пил квас) до утра. Галя все поглядывала на небо: не появились ли две луны. Она вдруг стала жизнелюбкой.

Неожиданно бизнес пошел в гору, хотя шеф — Саша Ключев — становился отключенней и отключенней. Но у нас парадоксами никого не удивишь. Бизнес шел сам по себе, а шеф тоже шел сам по себе. Да тут еще забылся как-то Сашок основательно, ну просто задумался человек глубоко…

Но очнулся Сашок уже не в Москве, а в столичном городе Вене. Стоит Сашок, бедолага, у австрийского продуктового прилавка и хочет купить яички, а языка не знает. И лопочет толстой продавщице на своем языке:

— Матка… Матка… Яичко… Яичко… Ко-ко-ко… Ко-ко-ко! — И все время подпрыгивает, махая руками, повторяя свое:

— Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!

А рядом стоят в изумлении Галя и Полумраков и хохочут.

Продавщица, австриячка, пялит глаза и бормочет по — своему:

— Он меня с ума сведет, этот русский…

Ключев и сам на себя смотрел в изумлении. Но тут Галя и Полумраков подхватили его и оттащили куда — то. Они оказались в скромном гостиничном номере Ключева, Все трое расселись, а Ключев спросил:

— Где я?? — Галя и Полумраков уставились на него, как на чудо.

— Ты что, не знаешь, что мы полетели в Австрию, по делам?! — вскрикнула Галя. — Мы же влезли в самолет…

Ключев поморщил лоб:

— Как в самолет влезали, смутно помню, остального — не было.

— Как не было?! — заорал Полумраков. — Что же, по-твоему, самолет не взлетел, или упал, или его вообще не было? На чем же мы тогда прилетели в Вену?

— Вены тоже не было, — сухо возразил Ключев. Но это уже оказалось слишком. Пришлось всю ночь выяснять ситуацию. Впрочем, по линии бизнеса и, там, паспортов всяких все было нормально.

Ненормально было только в голове у Сашули.

Но вскоре Ключев как будто пришел в себя. Объяснил свое положение он очень просто: дескать, нашло на него некое полусонное, но творческое состояние, и он в нем дико пребывал. Очень-де оно было позитивным.

— Но ты же на все реагировал правильно, в самолете завтрак кушал с аппетитом, только на рынке немного распоясался, — усомнился Полумраков, иногда впадавший в недоверчивость. Ключев задумался. Думал он минут шесть — семь, а потом возьми и брякни:

— Это генерал за меня все делал.

— Какой генерал?! — ахнула Галя.

— Конечно, не австрийский, а наш, — спокойно ответил Ключев. — Я имею в виду мое тело. С некоторых пор я называю его генералом. Оно и держит курс. Только когда я кричал на рынке, я уже почти вернулся.

Галя вылупила глаза, но Полумраков сказал, что все понял.

— Какие дела, в конце концов! — вспылил вдруг Ключев. — Ну, впал я в дрему на два-три часа. Подумаешь, какое дело!

Галя и Толя Полумраков согласились, вздохнув, и решили быстро прокрутить свой бизнес. Дело пошло веселей, Ключев во все входил, превратился прямо в одержимого, и Галя с ее знанием языка пришлась очень кстати.

Денежные, они возвратились в Москву. Но Ключев многое скрыл от них, да и от всех. Суть происходящего с ним была в следующем. За последнее время он сошелся с человеком, который подтолкнул его изменить коренным образом свое сознание и душу вообще. Человек этот был большой практик невиданных путешествий и состояний. Тайна, мучившая Ключева, была в том, что он возжелал познать конкретно бесконечность Вселенной и заглянуть в закрытые для человека миры, познать то, что не положено познавать. Да и как это познать, когда в этих мирах все иное по сравнению с нашим миром: и время, и пространство, и форма жизни, и вид души и интеллекта, если таковыми их еще можно называть.

Но Ключева интересовало именно невозможное. Все возможное не представляло для него ничего значительного и привлекательного. Сдвинутый он был в этом смысле человек. Да тут еще персонаж неслыханный подвернулся. Дал Ключеву технику (если так можно выразиться) выхода собственного сознания на широкую дорогу немыслимых путешествий. Уверял, что у Ключева есть дар к этому. Ключев и сам чувствовал, что дар такой у него есть. И пустился во все тяжкие.

— Ты не бойся, главное, — так напутствовал его учитель. — При этой технике на время твоих путешествий на Земле тебя будет подменять твое тело. Сознание будет в полете, но что-то останется и на Земле, станет бурлить, кипеть и вообще правильно реагировать на так называемую жизнь.

— Хи-хи-хи! — порой покатывался Ключев от смеха, когда думал об этом.

Отлучки из тела, как он понял, будут недолгими, от нескольких минут до трех — четырех часов максимум. И надо помнить, что здесь пройдут минуты, а там — абсолютно другие измерения и успеть за эти якобы минуты можно многое. Одно условие: ни в коем случае не пугаться. Конечно, это не шутки — проникнуть, хотя бы частично, в недоступные миры Вселенной. Познать такое — почти то же, что познать бесконечность Бога.

Охватившее Ключева желание, страсть к невозможному, вело его.

«Не сломай только шею», — сказал ему на прощанье наставник и исчез.

Но Ключев считал, что все в порядке. И жизнь его переменилась в полублаженную сторону. Проблема, однако, была в том, что Ключев не мог понять, что происходит в этих мирах, по крайней мере в тех, которых он достигал. Он даже не мог понять, общался ли он там с кем-нибудь или нет. Ключев осознавал: он видит нечто духовное, но та часть его души, которая что-то там видела, сама была недоступна для его разума, и он, следовательно, не мог расшифровать, что с ним происходило, тем более когда возвращался в обыденное состояние. Генерал лихо справлялся со своими обязанностями: ходил в туалет, закусывал, спал, но с душой было сложно. Тем не менее какие-то безумные впечатления от этих путешествий оседали и в обыденном сознании. От этих впечатлений Ключев иногда внезапно завывал чуть ли не потусторонним волком. Окружающие тогда вздрагивали и убегали. И это было единственным, что конкретно выдавало: с ним происходит нечто великое. Между тем жизнь брала свое, она продолжалась. Отлучек на два-три часа больше не было, «отпады» эти теперь длились всего минут десять-пятнадцать. Они не мешали даже бизнесу. Один раз только Ключев завыл в офисе, и ему посоветовали обратиться к психиатру, но врач никаких отклонений не нашел.

Так шли годы. Полумраков, однако, задумчиво покачивал головой, глядя на Ключева.

Таким образом, та великая, скрытая часть души Ключева хотя и как-то видимо вступала в контакт с не познаваемыми для нас существами, но сам Ключев в общем ничего не понимал, хотя и впечатлялся.

Ему даже было приятно сознавать, что он не просто Саша Ключев, а еще Бог знает кто. Странное веселие овладело им. И вскоре, 12 мая 2002 года, он отпал. Это было необычное отпадение. На этот раз он смутно полуосознавал то, во что проникала его душа. Путешествие было диким. Провалы в Бездну следовали один за другим. То его сознание, казалось, разорвется на мелкие кусочки, то невиданный океан света поглощал его. Но чаще слышался шепот, шепот, идущий из глубины, леденящий и вовлекающий в себя. В нем было все: безумие богов, пляска отмирающих вселенных, торжество непостижимого. Молниеносно проносились немыслимые видения, которые превращали его сознание в игрушку богов. Видения изменялись на дне его души в сумасшедшие образы неродившихся тварей, не возникших еще миров. И чей-то пристальный взгляд преследовал его. А его сознание неслось в бесконечность под хохот выброшенных из миропорядка существ… От этих впечатлений Ключев иногда внезапно завывал чуть ли не потусторонним волком. Окружающие иногда вздрагивали и убегали. И это было единственное, что выдавало: с ним происходит нечто великое.

И вдруг внезапно какая-то неведомая мощь остановила этот полет. Душа вернулась в тело Ключева. Он открыл глаза и увидел себя сидящим на кровати в незнакомой комнате. Да, генерал был на месте, и он был в генерале. Но все остальное поразило его, настолько незнакома была обстановка. Где он? Дверь в его комнату распахнулась, и вбежала девочка лет одиннадцати.

— Папуля, папуля, с добрым утром! — закричала она и бросилась к нему.

Ключев ошалел: у него отродясь не было детей. Он подумал, что сошел с ума, но решил, что жить в любом случае надо продолжать — с жизнью шутки плохи.

— Га-га-га! — закричал он в ответ, войдя в раж сумасшествия. Девочка не испугалась, а захохотала. — Папуля, какой же ты смешной сегодня, — вскричала она, бросаясь Ключеву на шею.

Ключев мертвой хваткой обнял ее. Девчушка завизжала, и Ключев, слегка взвыв, поцеловал ее в губы. На шум в дверях появилась молодая женщина — красивая, но средне.

— Сашуль, ты что? — спросила она. Ключев оцепенел.

Женщина с улыбкой подошла к кровати, потом прогнала девчушку из комнаты и влезла к Саше в постель. Сашок вылупил глаза. Женщина расхохоталась и лукаво дернула его за член. Но взгляд Ключева еще больше обезумел.

— Ты явно сегодня не в себе, — рассердилась женщина. — Всегда называл себя генералом, а сегодня ты что — сержант?

Ключев проглотил слюну и вдруг вымолвил:

— А где Галя?

— Какая Галя?

— Моя сестра, черт возьми!

Теперь женщина выпучила на него глаза. Так и смотрели они друг на друга, выпученные. Наконец женщина проговорила:

— Ты что, Саша?!! Галя погибла пять лет назад! Ее раздавил грузовик. Ты сам ее хоронил и рыдал при этом. А я тебя успокаивала… Что же ты шутишь так жутко?

Ключев откинулся на подушку.

— А Полумраков?

— Опять шутки!! Ты же отлично знаешь, он спился потом… — Ключев закрыл глаза.

— А ты кто? — спросил он, обращаясь к женщине.

Но тут произошло неожиданное.

Во — первых, в это время дверь приоткрыла девочка и заорала:

— Папка, ты обещал, что я попрыгаю на твоем животе сегодня!

Во-вторых, женщина взвизгнула и ударила Ключева ногой в живот.

— Он хочет от нас сбежать, Ира! — неистово закричала она. — Он притворяется, что не узнает нас! Кусай его!

И женщина истерически укусила Ключева в руку. Тот не нашел ничего лучшего, как плюнуть на пол и заорать:

— Да кто вы такие?! Где я?!! Где я, в конце концов?!!

Женщина, как раненая пантера, вцепилась в него.

Ключев вскочил на ноги в одном нижнем белье и стал бегать по комнате. Женщина бросилась на него, и он, не выдержав, ударил ее по зубам. Оцепеневшая девочка тут же впала в бешенство и стала бегать за Ключевым, тоже пытаясь вцепиться в него. Женщина, изловчившись, схватила его за волосы. Эта нелепая драка продолжалась до изнеможения, но наконец утихла.

Женщина (а за ней и девочка) вышла из комнаты и вызвала своего бывшего любовника, профессора, и он попытался успокоить ее:

— Я всегда предупреждал тебя, Алла, что Саша — внутренне сумасшедший.

— Он всегда вел себя нормально. Дочку воспитали, и вообще… Он разыгрывает безумие, он просто хочет от меня сбежать. Я чувствовала последнее время: что-то было не так.

Ключев же, обалделый, заперся в своей комнате. Через некоторое время взгляд его упал на довольно необычный настольный календарь: там стояла дата, 29 августа 2015 года. Похолодев, он включил телевизор, и все стало ясно, так ясно, как, наверное, когда-то Полумракову. Ключев покинул свое тело в 2002-м, а вернулся в 2015 году. Путешествие длилось слишком долго, да и течение времени там иное. Но за этот период генерал вел себя отменно. Он не только бродил в туалет, кушал, но и женился, похоронил Галю, породил и воспитал дочь, да и, очевидно, судя по квартире, сделал карьеру. Но в конце концов, как зовут мою жену, подумал он.

Генерал молчал, ибо он был только телом, и что он мог по большому счету сказать?

— Надо как-то выйти из положения, — мрачно рассудил Ключев и подошел к зеркалу. Да, он определенно постарел. Что делать? Как все объяснить?

И в эту минуту генерал фундаментально подвел его. Он упал и мгновенно умер. Инсульт.

Хоронили генерала многозначительно. Пришел даже спившийся Полумраков. Целуя на прощанье в гробу Сашу, Алла не удержалась и укусила его за ухо. Но Ключева уже совершенно не интересовала участь генерала. Первое, что он увидел после смерти, когда сознание вернулось к нему: он вроде бы стоит перед той самой австриячкой, торговкой съестным, и кричит:

— Матка, матка! Яичко, яичко… Ко-ко-ко! Ко-ко-ко! Потом Ключев оглянулся. Но вокруг не было города, не было Вены, не было и Гали с Полумраковым. Одна пустота и сияние. — Ко-ко-ко! — бормотал он. Австриячка улыбалась.

Восьмой этаж

Вадим Листов жил в огромном многоэтажном здании на окраине Москвы, но на двенадцатом этаже, в маленькой однокомнатной квартирке, один. Жил он чем Бог пошлёт, а точнее, полубогатые родственники. Любимым его занятием было спать. Спал он и днём, и ночью, и по утрам. Его полуневеста-полулюбовница Ниночка Лепетова допытывалась с отчаянием: мол, какие сны он видит? Но Вадимушка отвечал однозначно:

— Только тебя и вижу. И луну. С меня хватит.

Несмотря на цветущую молодость (было ему лет двадцать пять), казался он диким в обращении, но осторожным по отношению к миру.

— Ну его, мир-то, — говорил он не раз Ниночке за чашкой кефира. — Добра от него не жди. Не туда мы попали, Нинок.

Ниночка обычно соглашалась: мол, не на той планете. Хотя о нашей планете она имела смутное представление. Ей нравился Вадимушка за душевность, простоту и дикость нравов (в квартире его действительно было дико) и за сны. Ниночка и сама была бы не прочь провести жизнь во снах, если бы не её относительная весёлость. А спать ей нравилось, потому что она не любила борьбу за существование. Существовать без борьбы ей помогал отец, папаша, одним словом.

И такими сонными паразитами пребывали они вместе уже два с лишним года.

— Пускай хоть не только цивилизация, но и миры вокруг нас меняются — нам-то что, правда, Нинуль? — говаривал Вадимушка перед сном.

И Ниночка со смешком уходила в сновидения. Понятно, что долго так продолжаться не могло. «Мир неизбежно даст о себе знать», — уверял Вадима один философствующий старичок с двадцать первого этажа.

…Однажды Вадим, как обычно, вошёл в лифт и нажал кнопку. Но ошибся, и вместо первого лифт остановился на восьмом этаже. Неожиданно для себя Вадим вышел, и что-то нелепое и странное сразу вошло в душу. Этаж был, видимо, ещё не заселён, двери в, по-видимому, пустые квартиры были открыты, пахло краской, но чувство странности не оставляло Листова. Как будто на этом этаже отсутствовало всё человеческое. Сердце его даже заныло. И сразу из одной из квартир (их было всего четыре) вышел невзрачный человек. Он не спросил Вадима ни о чём, но Листов, однако, попросил его объяснить, что здесь происходит. Человечек неуверенно бормотнул, что весь этаж кем-то куплен и теперь-де ремонтируется, хотя никаких особенных следов труда Листов не заметил. Неожиданно для самого себя Вадим спонтанно пошёл прямо в квартиру, откуда вышел человечек. Вошёл и ахнул. В квартире этой было человек восемь, и семь из них просто бродили из стороны в сторону, а у окна неподвижно застыл в позе мёртвого убийцы огромный человек с лохматой, словно у лешего, головой. Бродящие иногда останавливались около него, но так, что был непонятно, преклоняются ли он перед ним или просто замирают на месте. Только один из этих людей не останавливался и бродил сам по себе, но всё время хохотал, разевая широкую пасть-пропасть.

Хотя сам Вадимушка тоже замер у входа, взгляд его всё-таки приковался к фигуре человечища у окна.

Тем не менее, на Листова никто не обратил внимания.

А Вадимушка всё вглядывался и вглядывался, точно прикованный, в глаза человечища. Тот смотрел в пол, но взгляд этот был таков, как будто вместо мира он видел бесконечную бездну, чёрную дыру, из которой источалось, однако, веселие.

«Ни одной женщины», — тупо подумал Вадим и готов был заплакать.

— Ты подожди плакать-то, — раздался вдруг громовитый звук изо рта человечища. — У нас тут вместо женщины — бездна.

На это замечание тот, хохотавший, даже завыл, а потом замолк и минуты через две обратился к человечищу:

— Саргун, не надо, не надо!

«Саргун» — так, видимо, звали человечище — кивнул головой.

Вадим в конце концов опомнился.

— Вы рабочие? — спросил он.

В ответ со всех сторон раздался такой хохот, что, казалось, рухнули стены, отделяющие видимый мир о невидимого. Хохотали все восемь, только Саргун молчал, думая свою думу.

Вадим почувствовал в уме кружение.

— А кто хозяин? — спросил он вдруг.

Все мгновенно замолкли. А хохотун посмотрел на Саргуна. Но тот был невозмутим и до того мракобесен, что Вадима стало мутить.

«Самое время идти назад», — подумал он.

Ноги, тяжёлые, как слоны, еле слушались, но на сей раз Вадим проявил настойчивость — настойчивость, рождённую страхом перед непонятным — и, пошатываясь, пошёл прочь, к лифту. Абсолютная тишина сопровождала его. Он только боялся оглянуться. Вяло нажал кнопку, и появился спасительный лифт. Как только в него вошёл, всё словно утихомирилось.

— А что, собственно, произошло? — спокойно рассудил он, направляясь к автобусной остановке. — Подумаешь, люди. Ну, рыла. Ну, жуткие. Ну, кошмарнее любых снов. Но всё-таки люди. Не убили же меня. Другие бы ещё съели.

И Вадимушка облегчённо вздохнул.

Вечером, возвращаясь домой, он старательно не нажал кнопку восьмого этажа. Но лифт всё равно почему-то там остановился. Открылась дверца. Сердце его истерически забилось, словно стало живым существом. Вадим, однако, не выходил из кабины. А дверь всё не закрывалась и не закрывалась, вопреки смыслу и разуму. Она оставалась открытой, а Вадим, точно парализованный, не нажимал ни на какую кнопку. Потом нажал, но лифт не сдвинулся. И он почувствовал: кто-то идёт, огромный, судя по тени. Вдруг протянулась длинная рука, чёрная, мощная. Ничего, кроме руки. Вадимушка уже не видел. Рука нажала на кнопку, степенно одёрнулась, и только тогда дверца закрылась, и кабина поползла именно на двенадцатый этаж, куда и нужно было Листову. Всё это появление руки произошло таким образом, как будто замедлилось течение времени или вообще что-то с ним, с временем, произошло. Весь мокрый, не то от слёз, не то от мочи, Листов доехал до двенадцатого этажа и вошёл, наконец, в собственную квартиру. Ниночки не было. Он заперся на все замки. А на следующее утро, спустившись на землю по чёрному ходу, поехал к самому Сучкову.

Сучков был учён во всех тайных науках, и Вадимушку знал, так как одно время изучал его сновидения.

Вадим с удовольствием вошёл в знакомую квартирку. Шкафы по стенам были забиты книгами, манускриптами.

Сучков Семён Палыч, не суетясь, предложил Вадиму чаёк с тортом. Чай пили среди книг, разбросанных по столу.

Листов стал рассказывать подробно, нервозно, но не заикаясь.

Учёный слушал, слушал и вдруг завыл, прямо-таки волком завыл. Вадимушка испугался, но вой минуты через три прекратился.

Сучков стыдливо взглянул на Вадима и проговорил:

— Ты меня прости, дорогой. Но я сразу понял: дело серьёзное. Очень серьёзное и суровое. Оттого я и завыл. Волком. Я иногда вою, если что не так. Знай теперь об этом.

Вадимушка изумился, но не настаивал.

Сучков пристально посмотрел на него, но Вадим вдруг расхрабрился:

— Вы бы взглянули разок на этот этаж и на людей в нём, Семён Палыч.

Сучков замахал руками:

— Ни-ни! Я и так всё понял. Ни за что не пойду. Понимаете, Вадим, — перешёл он на «вы», — во всём этом в моём окружении может разобраться только один старичок. Блаженный такой, божественный, а главное — прозорливый. Он не только поймёт, но и всё проконтролирует и в конце концов даже уладит. Я же хоть и понимаю, но сделать ничего не смогу. Вот так…

Вадим до ошалелости перепугался. Даже сердце стало безобразить.

— Это опасно? — только и спросил.

— Очень опасно, милый.

— Кто они?

— Пока не скажу.

— Что мне делать?

— Бежать, бежать, дорогой, — Сучков уставился на Вадима расширенными глазами. — Запереть квартиру и бежать. И жить пока подальше от дома. Затаясь, используя символику…

— Это черти? — тоскливо спросил Вадим.

— Мы ненаучных и вульгарных терминов не употребляем, — строго ответил Сучков. — Я сказал всё. Держите со мной связь. Со своей стороны, как только я отыщу прозорливого старичка, дам вам знать. И запомните: старичок велик, велик! Но только найти его трудно.

В дверях Сучков крепко пожал Вадиму руку и прошептал:

— Только сообщите, где вы будете.

…На следующий день к Листову явилась Ниночка. Вадим был в растерянности, но всё рассказал. Ниночка испугалась, но не настолько, чтобы бежать.

— Куда ты побежишь, Вадим? У меня и у твоих всё переполнено. Скажешь причину — обхохочут. Да и спать негде. Кругом одни родственники.

Вадим с радостью кивнул головой: он был слишком инертен, чтобы бежать из дому. Нина, как могла, его успокаивала:

— Тебе, может, приснилось всё это. Знаешь, бывают сны наяву. Нам надо с тобой переменить образ жизни и поменьше спать. А то доспимся до того, что будем путать, где мы находимся — во сне или наяву. И гимнастику надо по утрам делать, Вадимчик мой, гимнастику. — И они стали меньше спать и по утрам практиковали физкультуру. Нина даже настаивала, чтоб скорее оформить брак:

— У женатых меньше глюков, Вадимчик.

Вадим всё-таки потребовал, чтоб вместе сходить на восьмой этаж: проверить.

Набрались решимости и пошли.

С трепетом Вадим вышел из лифта… За ним — Ниночка. Стены и углы психологически были пугающе пустынны — так почувствовал Вадим. Но их встретили обычные, неразговорчивые, правда, рабочие. Всё было не так, как в тот раз. Тех — близко не было. Вовсю шёл ремонт, и этаж действительно купил новый русский. Вадим тревожно вглядывался в лица рабочих, думая: вот-вот обнаружу прежних. Один раз ему показался даже взгляд Саргуна, и он пробормотал это имя, но никто не среагировал.

— Ну, вот видишь, вот видишь! — верещала обрадованная Ниночка.

Когда уже собрались уходить, Вадим тупо спросил у пожилого рабочего:

— Что так медленно идёт ремонт?

— У нас три человека за это время померло, — был ответ.

Вадим вздрогнул:

— От чего?

Пожилой рабочий рассердился:

— От чего да от чего! Что вы суёте нос в чужую смерть, товарищ!

Но остолбеневший Вадим не обратил внимания на это забытое слово «товарищ». Когда вернулись в лифт, он с ужасом пробормотал:

— Уже трое, трое умерли!

Нина не поддержала его:

— Да от запоя скончались, наверное, Вадим! Никакой тайной тут не пахнет. Мы с тобой тоже умрём, какая ж в этом тайна?

У Вадима остался всё-таки тревожно-нелепый осадок на душе, но бежать он не решался. «Лучше спать, чем бежать», — упрямо думал он.

Сучков звонил, уговаривал, ругался — но всё напрасно.

Между тем шли дни. Не так уж и много дней прошло. Как-то раз Ниночка не ночевала у Вадима: её родитель приболел. Листов долго спал, но никаких снов не видел: одна пустота. Утром вяло вышел на кухню — приготовить чай. И вдруг заорал нечеловеческим голосом. Что-то случилось с ним внутри. Это «что-то» было вторжением огромной, жуткой, чужой души, которая медленно входила в него, вытесняя его сознание. Он терял контроль над собственным телом, но главное — исчезало, уходило куда-то его «я»…

…Через полчаса из квартиры Листова вышел человек, внешне похожий на него. Однако даже в этом «внешнем» было что-то не то. Но самое страшное — глаза, глаза были уже не Листова, их выражение, сам взгляд был до жути каменным и не походил на взгляд ни человека, ни животного…

Девочка-соседка, увидевшая «его» в коридоре, закричала дурным голосом. И через мгновение девочку охватило холодное чувство, что ей всё снится и всё приснилось: и этот мир, и её собственное рождение, и спина этого уходящего человека, которого она знала под фамилией Листов. Человек этот спустился на восьмой этаж. Так же медленно вышел из лифта и пошёл внутрь, в квартиру, которую когда-то посетил испустивший свой дух и оставивший своё тело в чужие руки Вадим Листов…

Из квартиры донеслось несколько странных звуков, в которых различимо было слово «Ромес». Может быть, так звали этого человека, похожего на Листова. Через час он вышел оттуда и направился обратно, к себе, то есть в квартиру Вадима. Там уже в недоумении сидела Ниночка: где, мол, Вадим?

Дверь медленно открылась, и он вошёл.

Ниночка дико завизжала, как перепуганная рысь, не своим голосом.

Это был Вадим и в то же время не Вадим. Движения, а главное — глаза, глаза были чудовищно другими. Это было иное существо, а не Вадим. Это «иное» подошло к упавшей на постель Ниночке. И, отсутствующе взглянув, почесало Ниночку за ушком. Нина потеряла сознание.

…Вскоре «Ромес» вышел из квартиры. На улице люди, как всегда, спешили, но наиболее чуткие вздрагивали, приближаясь к нему… «Ромес» взял машину и ясно выговорил случайному водителю:

— Шереметьево-2.

Водитель думал только о деньгах и ничего не заметил. «Ромес» молчал, единственно — вынул из внутреннего кармана пиджака заграничный паспорт и как будто проверил его. В аэропорту мертвенно-спокойно он прошёл весь контроль. Направление его было: Южная Америка, Перу.

…Ниночка очнулась, когда в дверь настойчиво звонили.

Пугаясь стульев и любого шевеления, она открыла, так как услышала голос знакомого ей Сучкова.

Сучков вломился со старичком, тем самым блаженным и прозорливым.

Ниночку в полуобморочном состоянии отправили на «Скорой помощи» в больницу. Она только бормотала: «Ушко… ушко… ушко!»

…Через час Сучков со старичком (вид у него был совсем непритязательный) сидели в уютном кафе в центре Москвы.

Блаженный старичок за кофеём поучал Сучкова.

— Как же вы так промахнулись, Семён Палыч?.. Не ожидал я от вас этого…

Сучков краснел и потел.

— Да, проморгали вы, проморгали. А такое проморгать нельзя… Слава Богу, что этот «Ромес» укатил от нас, из Рассеи… В Перу…

— В Перу? — удивился Сучков.

Блаженный старичок так захохотал, что пролил кофе.

— Да вы что, Семён Палыч… Это по паспорту — в Перу.

— А на самом деле?

— А на самом деле после Перу окажется он в одной очень далёкой стране… Стране счастливых каннибалов… Вот где! — старичок опять расхохотался. — Ни на какой географической карте вы такую страну не найдёте… Но там он развернётся, ох развернётся, родной…

Сучков завыл.

— Однако восьмой этаж мы почистим, — с доброй улыбкой заметил прозорливый старичок. — Это вполне в наших силах. Хотя будет трудно.

— А как же Вадим? — робко спросил Сучков. — Его душа, в смысле…

— Это уже не наша забота, Семён Палыч. Он умер, бестелесно, так сказать. Но, надеюсь, ему повезёт. А наше дело теперь — прогнать нечисть с восьмого этажа. О них, впрочем, «нечисть» сказать мало. Слишком крупные и сложные существа. Но я и не таких видывал, — добродушно закончил старичок.

Стуки и страхи

Альфред Копылов, мужчина средних лет и в меру разбогатевший, проживал со своей супругой Ниной в пятикомнатной квартире, отделанной в согласии с европейским ремонтом, близ центра Москвы.

И тут наˆ тебе: застучали. Первый стук в дверь совершенно ошеломил Копылова: кто-то рвался к нему вопреки сигнализации. Был Альфред человек лихой, смелый (даже самоубийственный — как говорила его жена-подруга Ниночка) и потому тут же открыл дверь. Смотрит — за дверью никого. Спросил у охранника — даже съездил ему в зубы — тот на своём стоит: никого не было и нет.

Альфред вернулся на кухню, только хотел хлебнуть коньячку, как жена завизжала. Он повернул бычью шею, жена в шоке и кричит:

— Что ты меня в натуре тапкой по харе навернул!

Альфред ей:

— Ты что, стерва?! Какой тапкой?!

Смотрит, и правда — тапка на полу, рядом с женой, а щека у жены — красная и пыльная.

Нина тогда:

— Разве ты не бил?!

Альфред ей:

— Ты что, в уме? Если я вдарю, то кулаком. Я тебе не баба, чтоб тапками драться. И не щенок.

Тут как раз тапок возьми — и Альфреда по лицу. И с тех пор началось! Польтергейс, одним словом. Но Альфред с Ниною сначала ничего не поняли (они даже слова такого мудрёного не слыхали: польтергейс) решили по-простому, а именно обратиться к психиатру. Дескать, слуховые и осязательные галлюцинации у них. Осязательные — это когда кажется, что тебя бьют. Альфред слышал про такое, когда в своё время предлагал крышу одному научному, экспериментальному, но с деньгами, учреждению.

…Нина плакала, когда вошёл психиатр, в чёрном костюме, не совсем равнодушный к долларам.

— Что кажется? — сурово спросил о у супругов.

Нина в крик:

— Стучат в стену, окна сами собой открываются, тапки летят по комнате, а когда мы с мужем в постели трахаемся — под кроватью рыдают…

Альфред перебил:

— Ты что, про главное забыла?

— Что же главное? — стрельнул глазами психиатр.

— Тип какой-то появляется. Но по-хорошему. Вроде бы он состоит из тумана. Как только покажется — в клозете кто-то воет. Тогда он уходит.

— Из тумана в туман, — добавила Нина.

— Посмотрите-ка на меня, — угрюмо приказал Нине психиатр. — Что вам кажется?

— Ну, человек, — ответила она. — Лицо. Глаза как у всех. По лицу видать, что вы не из братвы. А так, ничего особенного.

— Правильно, — заключил психиатр и спросил, что кажется Альфреду.

Тот отвечал разумно, только добавил:

— Моя половина не пьёт совсем. Из всех ребят только у меня такая.

— Ну, всё ясно, — заключил психиатр. — Диагноз такой: польтергейс.

— Это ещё что? — округлила глазки Нина.

— Я не специалист. Но ничего хорошего. И не спрашивайте, — и он, что-то написав, протянул бумажку. — Этот специалист. Всё знает про польтергейс. Скажите, что от меня.

— Сколько баксов будет стоить лечение? — осведомился Альфред.

— Молчи уж, — окрысилась жена. — Покой дороже зелёненьких.

Психиатр ушёл, но польтергейс продолжался. В окно ревели коровою, в кухне рушилась посуда, стучали в дверь с таким остервенением, как будто началась гражданская война. Альфред, кроме того, что повторял «в натуре» и «надо разобраться», ничего не придумал, но к специалисту обратился.

Специалист — за большую сумму — сам приехал на шумную квартиру. Прослушал и прежде всего спросил:

— Дети есть?

— Детей нету, — ответил Альфред. — Мы вдвоём здесь.

— Совсем плохо, — пробормотал эксперт. — Случай какой-то необычный, ненормальный даже. По некоторым признакам, крайне редкий.

— Какие же лекарства пить? — спросила Нина. — Может быть, капли Зеленина?

Эксперт поморщился.

— Не в лекарствах дело. Учтите. Это не галлюцинации, да и капли Зеленина не от них.

— Значит, кто-то хулиганит? — спросил Альфред.

— Хулиганит, но с того света. Не уловить их, — вздохнул эксперт. — Вот что я вам посоветую: можно сменить квартиру, но по ряду признаков очевидно, что эта загробная шпана привязана к вам, а не к квартире. Поэтому мой кардинальный совет: плюньте!

— Через плечо, налево? — умилилась Нина.

— Тьфу, я говорю образно: плюньте! — возмутился специалист. — Экие вы…

— Как это «плюньте»! — вскипел Альфред. — Что мы вам баксы просто так заплатили, что ли?! За плевки?!

— Главное — результат. Я советую: не обращайте на них внимания. И всё, видимо, само собой кончится.

— Как это не обращать внимания?! Когда по твоей же морде — да тапками, — разъярилась Нина.

— Тапок больше по морде не будет. Я предсказываю это, — гордо отсёк эксперт. — Плюньте на всё: на звуки, вой, стуки, призраков.

— А если это не прекратится, ты ответишь, — резко вмешался Альфред.

— Не угрожайте, — вскипятился специалист. — Я знаю, что говорю. Потерпите пока. Главное — не замечать. Вот ведь иные включают телевизор на целый день и ничего — а там ведь воют ещё похуже, чем при польтергейсе. А люди свои дела делают, кушают, пьют и хоть бы что. Мало ли что нечистая сила, мало ли что подвывают… Человек может всё преодолеть — и телевизор, и польтергейс.

— А если опять швыряться будут? — заупрямилась Нина.

— Ну и что? Уже есть такое изобретение — виртуальная реальность. Там вас и скушать могут — виртуально, конечно. И ничего, люди всё терпят. А раз не замечаешь — значит, этого и нету. Всё пройдёт.

— И правда, Нинок, — вдруг по-непонятному миролюбиво заключил Альфред. — Подумаешь, раз-другой тапкой по морде. Ты вспомни, Нин, когда я не в духе, ну, там, не добили гада какого-нибудь, сколько раз я тебя по рылу… кулаком… Это тебе не тапок. Главное — деньги, а остальное суета. Так меня один парень учил, из Америки, не какой-нибудь наш.

— Настройтесь, чтоб ничего не замечать, — строго повторил эксперт. — Даже когда под кроватью рыдают.

— Мы слезам не верим, — хором ответили супруги.

— Если будет трудно, пришлю гипнотизёра. Тысяча баксов один сеанс.

— Мы такую мелочь за деньги не считаем, но и без фраеров как-нибудь обойдёмся, — отрезал Альфред.

И началась новая жизнь. Полёты тапок, правда, действительно прекратились, зато стал раздаваться хохот, даже какой-то похабный, визгливый, неприличный. Альфреду казалось, что хохочет когда-то зарезанная им его собственная любовница. Но в общем супругам полегчало. Не обращать внимания — так не обращать внимания. Мало ли чудес на свете, со всеми не разберёшься…

Альфред даже книжки стал читать, особенно Достоевского, и всё время приговаривал при этом: «Во даёт… во даёт…»

Нина один раз спросила:

— А что?

— Да людей жалеет очень. Во даёт… — задумчиво покачал головой Альфред.

Супруги, одним словом, держались, не меняя своих привычек. Такой сумасшедший дом продолжался несколько месяцев. Нина на весь день громко включала телевизор, и вой из него порой заглушал вой другой нечистой силы. Но польтергейс всё же не проходил, пусть и не замечаемый. Но надоедать это всё-таки Альфреду стало всё основательней и основательней. Не пугать, а именно надоедать. Нина ему говорила: «Ты же, Альфред, крепкий, на какие дела с огнемётом ходил!.. Страшно подумать… А эти… хулиганы… раздражают тебя. Злят, можно сказать». Альфред угрюмо огрызался.

А однажды Нина выпалила ему:

— Я тут, знаешь, посоветовалась с одним… Неглупым, из учёных. Так он говорит, что всё дело в наших нервах. Шалят они. Ты ведь всё время в напряге: то замочить кого надо, то просто пугнуть. За всё ты переживаешь, нервничаешь, о совести забыл. Не психуй, пожалуйста, может, всё кончится по-тихому.

В конце концов, через недельку после супружеского объяснения, Альфред разговорился в ресторане с братком, с тем, с кем часто ходил на разборки. Браток этот был из бывших интеллигентов, из преподавателей.

— Может, мне и вправду не злиться, особенно когда идёшь на мокрое дело. Опустить себя надо. Чтоб по-славному в душе было, — задумчиво рассуждал Альфред. — Глядишь, тогда успокоятся эти… Придурки с того света.

— Ни-ни, Альф, — прервал его браток. — Не думай. Я тебя внимательно слушал. Ты меня в деле знаешь, я человек спокойный, тише воды, ниже травы. И в жизни такой же, скромный. И вот что я тебе скажу: у меня похожая история. Стучат. Хулиганят, рыдают — уже два месяца. И конца-краю нет.

Альфред ошалел.

— А что ж ты раньше-то молчал?!

— Стыдно признаться было, — покраснел культурный браток. — Да что там говорить: в городе, бают, нас таких много… У которых шумят, хулиганят, рыдают. Только стесняются жаловаться. К чудесам у нас, к тому же, быстро привыкают.

— А если не кончится? — свирепо спросил Альфред.

— Раньше, если по книжкам судить, быстро кончалось. Но теперь времена изменились. Мы уже не те и мир не тот. Всё шиворот-навыворот. Даже на том свете. Потерпим, Альф, не будем скулить в преддверии нового тысячелетия.

Голова

Лена Разгадова, непонятно-красивая молодая женщина лет 28, всегда была достаточно странна, но главная её странность заключалась в том, что она больше всего не людям, а самой себе казалась странной. Поэтому она немного побаивалась себя. Ещё в детстве, случайно увидев своё отражение в зеркале, она порой начинала дико кричать. Сбегались родители, соседи, а она всё кричала и кричала, в ужасе глядя на себя в зеркало. Хотя, казалось, была красива, и вообще никаких ненормальностей в теле не было.

— Такую, как она, я ещё никогда не видала на своём веку, — говорила бабка Агафья.

И действительно, с течением времени выяснилось, что любое наслаждение, даже сексуальное, вызывало у неё тоску. Правда, Лена тщательно скрывала это от посторонних. Вообще, она старалась, чтоб её своеобычность существовала только для неё самой, а не бросалась в глаза окружающим.

Но это состояние тоски вошло в неё, и она очень дорожила этим своим качеством. После какого-нибудь полуслучайного соития она, бывало, тут же впадала в тоску и целыми днями потом пьянела от этого состояния, не желая, чтоб оно уходило. Поэтому и тянулась к людям.

С годами она немного свыклась сама с собой. Уже не так кричала, когда видела себя в зеркале. И часто всё-таки раздумывала, почему она такая появилась на свет. Ей иногда казалось, что её делает такой её собственная проекция, направленная в потусторонний мир. Реже ей чудилось, что скорее она сама, какая она есть на этом свете, — только тень самой себя, находящейся в потустороннем мире, и ей становилось жутко от того, что большая часть её сознания находится в другом мире и распоряжается ею по своей воле.

Бросившись на диван, она плакала тогда от этих мыслей. Мужчины любили её за красоту, но пугались изменчивости той красоты, вдруг иногда, даже во время страстных поцелуев, превращающейся в нечто безобразное и хаотичное — это было видно по лицу.

С возрастом глаза её становились всё глубинней и глубинней, наполняясь на дне влагой и темнотой.

Муж её бросил сразу же после того, как увидел сидящей перед зеркалом с ножом в руке; нож был близок остриём своим к её нежному горлу, но на лице блуждала улыбка блаженства. Муж, не говоря ни слова, собрал пожитки и убежал.

Тем не менее, никаких подозрений в сумасшествии не было, да она и не была сумасшедшей: успешно окончила институт, работала социологом. Но всё больше и больше её увлекала магия страдания. Она любила смотреть в глаза умирающим, особенно беспомощным животным, нет, она не наслаждалась их безысходностью, наоборот, по-своему жалела их, но главное, почему она тянулась к таким глазам, было всемогущество страдания, которое она ясно видела в них. Она готова была поклоняться тому состоянию нестерпимого почти отчаяния.

И тогда ей казалось, что её проекция в потусторонний мир становится легче, теплее и даже как-то женственней.

В остальном Лена была почти нормальный человек. Ну, правда, иногда просыпалась по ночам и хохотала от какой-то беспричинной радости, которая никогда не посещала её наяву. Радость эту она, однако, ценила.

Реформы 90-х годов её так же, как и всех, задели, она потеряла работу, но, в противоположность многим, могла устроиться на другую. Но вдруг — благодаря охватившему её целиком состоянию — решила ничему не сопротивляться и плыть по течению. Так будет лучше, по большому счёту, решила она.

Кругом пропадали люди, другие приспосабливались, но она решила идти вперёд — навстречу гибели. Через год продала квартиру и поселилась Бог знает где. Потом, когда ей уже стукнуло 29 лет, деньги почти исчерпались, и жила она уже в подвале огромного чёрного неуютного здания, не так далеко от центра Москвы. Там у неё был угол, ограждённый полуразрушенными кирпичами.

В углу не было зеркала, и она уже не могла кричать, глядя на себя. Зато там было подобие кровати, без подушки, томик Лермонтова, табуретка и нож.

Одежонка на ней поисхудалась, но непонятная красота не исчезала и горела среди лохмотьев, точно подогреваемая какой-то сверхъестественной силой. Но красота не могла спасти её и никогда не спасала — потому что в её красоте было нечто необычное, что пугало людей.

Леночка мало ела, и вся гамма наслаждений жизнью окончательно ушла из неё, как только она потратила деньги и окончательно поселилась под домом. Поэтому она лишилась своей тоски и тосковала о ней.

Друзья, бездомные, любили её за незлобивость, но сами уходили всё дальше и дальше — туда, в бестелесный мир.

— Какая же я всё-таки, — смеялась порой Леночка у себя на кроватке в подвале. — Всё отдала на ветер. А ведь могла бы выжить. Зато сейчас интересней жить и умереть.

— Как просто и невероятно жить, жить и умереть, — шептала она в темноте своего жилья самой себе. — Провалиться в бездну. Ставить бы такие опыты: жить и умереть. Потом опять возвратиться и умереть, снова жить и умереть — но чтобы нить сознания сохранялась во время провала в бездну.

Она стала думать, как бы иметь смерть в самой себе при жизни, и вскоре заметила, что потусторонняя тень её не возникала больше, словно она исчезла, и всё стало концентрироваться в её уме и сознании.

И не плакала она уже, бросаясь на кровать, но, просыпаясь среди ночи и шорохов в своей норе, вставала и поклонялась окружающей её тьме.

Но ей не хотелось умирать, потому что она полюбила смерть, полюбила носить смерть в самой себе. И глаза её стали такими загадочными, что и бродячие кошки пугались её, а другие бездомные, ютившиеся где-то по ямам, тоже избегали её. Только порой запах трупов доходил до неё. Но она уже перестала ощущать своё одиночество.

Вот однажды, среди обычной ночной тьмы и смертных запахов, ей послышался живой человеческий шаг. Она вскочила с постели не потому, что боялась, а просто не отдавая себе отчёта. Зажёгся фонарик, и она поняла, что перед ней человек, мужчина, полный, мощный, но смрад, исходящий от него, доказывал, что он бомж.

Человек неподвижно и пристально оглядел её, потом фонарик погас. Лена молча присела на кровать. Человек подошёл и сел рядом, и во тьме она чувствовала его тяжёлое дыхание. Человек рядом с человеком. Одним.

— Я хочу тебя убить, — услышала Лена из тьмы.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Богдан… А ты что, оглохла? Я хочу тебя убить.

— Почему?

— Просто так.

— От злобы?

— Конечно, не от добра.

Лена не испугалась. «А чего бояться, — подумала она. — Умру так умру». Но Богдан почему-то заинтересовал её. Собравшись с мыслями, она проговорила:

— Ты зол на весь мир, да?

В ответ раздался жуткий хохот, похожий на гоготание бегемота (она чувствовала, как колышется брюхо Богдана). И этот рёв всё продолжался и продолжался. На этот раз она испугалась. Хохот не кончался.

— Что такого смешного я сказала? — осторожно возмутилась она.

Гогот замолк, и Богдан выговорил:

— Мир я не могу убить, а тебя вот могу.

И он опять загоготал.

Нож лежал далеко в стороне от Лены, в лохмотьях, но у неё ни разу не возникла мысль о сопротивлении.

— Ты многих убил? — вдруг спросила Разгадова.

Ей почему-то показалось, что Богдан опять загогочет, но ответом была тупая тишина. Опять она ощутила тяжёлое и извращённое дыхание Богдана.

— Таких, как ты, ещё ни разу, — наконец медленно выговорил он.

— А другие были кто, мужчины, старики, бабы — кто?

— Всех, кого убивал, я ненавижу. И ещё бы их несколько раз убил.

— За что?

— Ни за что. Просто потому что живые. Просто потому что ненавижу.

Снова молчание.

— Ах, Богдан, Богдан, — вдруг заговорила Лена. — А ты знаешь, ведь ты после смерти сразу станешь обитателем ада. На очень и очень долгий срок. Неисчислимый. Это не часто бывает среди людей.

— Ну и что? — был холодный ответ.

— Ты веришь, ты знаешь это?! — с изумлением воскликнула Лена.

— Может быть, и знаю. Ну и что?

Ответ был по-прежнему холоден, твёрд, и, казалось, его произносил уже не человек, а чудовище с далёких миров. Тем не менее, Богдан был человеком.

— Хм, это загадочно, — прошептала Лена.

— Ладно, давай спать. Я на этой кровати, а ты где-нибудь в углу.

— Как, не хочешь меня зарезать? — удивилась Лена.

— Не хочу. Расхотел.

Непонятным образом Лена обрадовалась.

— Ты меня разбудил, — недовольным тоном проворчала она.

— Ничего, выспимся. Лето. Ночи тёплые.

И Богдан лёг на Ленину кровать. Она затрещала. Разгадовой пришлось довольствоваться лохмотьями в углу.

Через несколько часов свет проник в их подземелье. Восходило утро. Лена проснулась первая — привстала и долго смотрела на лицо спящего Богдана. Да, это был человек лет 35, с грузным телом и молодым, обветренным, жёстким и грязным лицом.

«Странно, что у него всё-таки умное лицо», — подумала Лена.

У неё была припасена провизия, и когда Богдан открыл глаза, первое, что услышал, было щебетанье Леночки:

— Завтрак уже готов, Богданчик. Есть даже пирожки. Вчерашние.

— Сама испекла, что ли? — усмехнулся убийца.

— Продавщица сердобольная подала, — проверещала Лена. — Вставай.

На табурете действительно красовался пусть скромный, но завтрак. За завтраком, который Богдан сурово одобрил, особенно кусок сыра, Леночка вдруг выговорила:

— А ты, Богдан, ведь себе гораздо больше зла и вреда причинил, чем им, убитым тобой.

— Ты опять за своё, — слегка нахмурился Богдан. — Смотри, дам в зубы, — лениво проговорил он и потом равнодушно добавил: — Мне всё одно. Всё равно ненавижу.

Лена вздохнула.

— С тобой серьёзные разговоры нельзя вести. Сразу — в зубы. Я ведь женщина.

— А я мужчина.

Лена оглядела его странную, бритую голову, щетинистые щёки и явственно вдруг почувствовала в нём будущего обитателя ада — веками не выходящего из цикла страданий и небольших облегчений от них. Но самое изумительное, что она ощутила, — он не принимает страдание всерьёз. Как будто его нет или он — над ним, хотя и как будто в страдании.

— Не пойму, — пробормотала Лена, — но люблю.

Богдан услышал эти слова и спокойно-каменно согласился.

Так они стали мужем и женой, пусть и не с юридической точки зрения.

Лене было тепло, уютно, смрадно. При всём её странном, но ограниченном отвращении к наслаждению и счастью Богдан ей нравился. Ей нравилась прежде всего его обречённость. Даже оргазм носил у него обречённый характер. Во всём, даже в его эротических стонах, ей виделся выходец из ада. И от такого оргазма, думала она, не могут рождаться дети человеков, только дети тьмы. Ха-ха-ха! — хохотала она в ночи.

Но Богдан не сводил её с ума. Лена спокойно воспринимала эротику ада.

«Понимает ли Богдан, кто он? — думала она. — Но если даже не понимает, какое мне дело, важно, что я понимаю всё».

— Мой милый, — обращалась она к нему. — В твоих стонах я во время нашей любви слышу иногда крики убитых тобой…

На самом деле, она лгала: в этих стонах она слышала его собственный вой во время его будущих блужданий в аду. И это её привлекало больше всего: она даже в этом вое чувствовала его безразличие к собственному бесконечному страданию, хотя оно было налицо.

— Ты, Богдаша, — говорила она ему в кровати, засыпая, — из другого творения пришёл, чем люди, ты не боишься ада.

Богдан, понимая всё по-своему, бегемотно хохотал на эти замечания. Иногда она плакала, целуя его, прощаясь, когда он уходил.

— Ты только не убивай больше никого, Богдан, — шептала она ему. — Не надо, обещаешь? Лучше убей меня — мне всё равно. К тому же, не ровен час, убьёшь кого-нибудь из блаженных или вообще, кого и коснуться нельзя, и тогда…

Богдан отвечал:

— Дура ты, Лена. Ты что, знаешь, кто я? Да я и сам этого не знаю. И никто ничего не знает. Только бормочут. Кстати, я давно уже никого не убиваю. Потому что надоело. Пойду ограблю кого-нибудь и напьюсь.

Лена и сама уходила на волю. На улице было обычное столпотворение: ларьки, автомобили, нищие, бабы с сумками, святые, пьяницы, блаженные, деловые и совсем отключённые. В воздухе стоял май.

Лена любила всех этих людей, и «если бы не мой последний путь в бездну, — думала она, — я была бы среди них и любила бы их ещё больше, их лица, глаза, но я ушла в свой туннель, в свою чёрную дыру».

Богдан приходил вечером, с награбленным или с заработанным в «левых делах», но Лена видела по его лицу, что обходился он без душегубства. Так прошло несколько месяцев.

Тем не менее, обречённость в нём нарастала, принимая иные формы. Лицо его стало как-то странно чернеть. Лена предлагала ему пить. Но водка не утешала его.

Порой вечерком сидели они при свече, в подземелии, за двумя табуретками вместо стола (второй табурет принесли с помойки) и пили.

— Не берёт тебя водка, не берёт, — разочаровывалась Лена. — Неужели ты не любишь галлюцинации?

— Я ничего не люблю, Лена, — серьёзно отвечал Богдан.

— А утешение?

— Я сам себе утешение. Не по мне всё это, не по мне.

— Но у тебя ненависти стало меньше.

— Ну и что? Я, может, теперь не людей, а луну хочу зарезать, а?

— Твори, Богдан, твори.

— Я вот тебя не пойму, Лена. Кто ты? — чуть угрожающе бормотал Богдан.

Но она смиряла его своей непонятной любовью.

— Я таких, как ты, не видел, — шептал ей иногда Богдан на ухо. — Где я?

— Полюбила я тебя, Богдан, — мрачно отвечала Лена.

— Ну, у тебя любовь какая-то такая… У меня даже слов нет…, — добродушно разводил руками Богдан. — Ни на что не похожая.

Вскоре, однако, с ним вдруг случился приступ ненависти к Лене.

— Я, Лен, тебя хочу всё-таки зарезать, — заключил он одним вечером.

— Почему, Богдан? — бледнея, спросила Лена.

— Да так, на сердце это лежит.

Потом приступ, однако, отходил: Богдан, поглядывая на Лену, как-то смирился. Но с течением времени такие приступы становились всё чаще и чаще, и Лена чувствовала, что, может быть, дело дойдёт до крови.

Зато между этими припадками Богдан по-прежнему уважал Лену. Это состояние даже усилилось в нём.

Лена теперь любила его ровно, спокойно и отключёно и уже независимо от того, хотел ли он её убить или нет. Раньше его желание зарезать её только разжигало в ней странную любовь.

— Ты любишь монстра во мне, а не меня, — жаловался ей Богдан однажды, похлопывая себя по жирному животу. — Ты такая, чёрт тебя дери, вся из чёрт-те чего. Ты не боишься, что я тебя зарежу, и вместе с тем не хочешь умирать. И так во всём. И в любви тоже такая, не разберёшь, что…

Лена ширила на него глаза и отвечала, что ведь он сам, в целом, скорее всего монстр, и она не разделяет в нём ничего и любит его целиком, и ей очень обидно.

Богдан хохотал:

— Ты говоришь, как человек: «обидно». Это людям бывает обидно, а не нам… Что ты притворяешься… я зарежу тебя, Ленок, зарежу…

— Умница ты у меня, — смеялась Лена, хотя по спине её пробегал непонятный холодок, и она удивлялась ему: неужто и она боится смерти? — Хочешь, выйдем отсюда, я всегда могу опять стать на ноги, если захочу, никто и не догадается. Буду преподавать в МГУ…

Богдан не соглашался. Отношения их стали гиперболическими. Однажды Богдан пропал почти на целый месяц. Он и раньше пропадал, но не на такой срок, обычно дней на пять-шесть. Но Лену совершенно не раздражали любые его отлучки.

Она встретила его со своей обычной мистической нежностью, но на этот раз была поражена его видом: Богдан стал дурашлив. Не то чтобы текли слюни, но в глазах совершенно потух ум, и лицо приняло сложно-идиотское выражение. Таким она его никогда не видела и могла бы даже не узнать: настолько дурашливость изменила его внешне. Она не нашлась что-либо сказать, но жестом пригласила его за табурет, покушать.

Богдан мычал.

— Я сегодня никого не убил, — как-то бессмысленно сказал он.

— А раньше?

— Никого.

— Что ты делал целый месяц, где был?

— У чёрта на куличиках.

— Это хороший ответ. Но всё-таки?

— У мамы.

— У тебя есть мама? Ты не говорил мне… И она похожа на чёрта. Что ты у неё делал?

— Купался.

Лена ужаснулась. Чем больше она вглядывалась в Богдана, тем больше убеждалась, что произошло что-то невозвратимо-катастрофическое и жуткое.

Тем не менее, она легла с ним в постель.

— Му-му, — бормотал иногда Богдан сквозь сон.

Наутро Лена углублённо посмотрела на него. Может быть, пронесло? И вправду, вид у Богдана стал не такой дурашливый, поумнее.

— Садись, Богдан, выпьем, позавтракаем, чем Бог послал, — сказала она.

— Не буду, — ответил он.

— Ты что, смеёшься?

— Я смеюсь, только когда убиваю.

Это уже был ответ в духе «нормального» Богдана.

— Дело продвигается, — пробормотала Лена.

Но потом Богдан ошарашил её полной нелепостью своих жестов. Жесты были мрачные и указывали на стену.

— Что там? — спросила она.

— Ничего, — ответил Богдан.

И он неожиданно раскрыл рот — причём очень широко. Лена поняла, что, наверное, всё кончено, что Богдан уже не вернётся в прежнее состояние.

И действительно, он продолжал оставаться в своём полоумии ещё день, два, три, неделю… иногда только в его глазах вспыхивало нечто от прежнего Богдана, огненного убийцы, безразличного и к своим, и к чужим страданиям, безразличного ко всей Вселенной. Таким она любила его больше всего, потому и прощала ему теперешнее полоумие и терпела его. А он мычал всё чаще и чаще и уже не угрожал Лене. Это ей не нравилось, иногда ей хотелось собственной крови, и она усмехалась во тьме. Но особенно её захватила страсть узнать: что случилось? Почему?

И вдруг внезапная разгадка осенила её. Она вспомнила почти аналогичный случай неожиданного слабоумия, которое охватило интеллигентнейшего человека, профессора, и охватило, видимо, навсегда. Этот случай разъяснил ей тогда её приятель, крупный оккультист-практик. Он сказал, что у «интеллигентнейшего» была украдена половина головы, точнее, разума, украдена демоном, так как этот человек, видимо, неожиданно лишился естественной защиты от вторжения в сознание подобных сил, защиты, которой обладает каждое воплощённое существо. Такое бывает, но редко, и практик объяснил Лене эти симптомы, подчеркнув в особенности внезапность наступившего слабоумия, не подготовленного никаким естественными причинами.

Все эти симптомы были сейчас налицо. Впервые Лена чуть-чуть ужаснулась.

— Бедный, бедный, — думала она, — как же он так сплоховал?!

Во сне она видела проекцию этого демона-похитителя — чёрную и непостижимую; демона, который торжествовал и наслаждался своей добычей. Иногда она разговаривала с ним во сне, но, когда просыпалась, ничего не помнила из этого разговора.

На время Лена даже перестала вскрикивать при виде своего отражения где-нибудь на улице, в витрине…

Богдан же, хотя и ополоумел, но стал крайне мрачным. Лена ухаживала за ним, как за дитём, сходящим в ад. Богдан усмехался и, как всегда, уходил на добычу и, когда возвращался, приносил какие-то стекляшки и, грозно сверкая глазами, уверял Лену, что он кого-то там ограбил или убил. И высыпал ночью на табурет перед ней эти стекляшки, освещая их свечой, тупо бормотал, что теперь им надолго хватит, на много-много дней беззаботной жизни. «Я сегодня убил 10 человек», — радостно заявил он однажды, возвратясь и бесшабашно улыбаясь.

Лена утешала его, гладя по головке, а сама видела в нём будущее растерзанное, уже нечеловеческое существо, проходящее сквозь тысячелетие почти непрерывных страданий и тьмы. И потому любила его. Какое-то ожесточение овладело ею. Впереди она видела только века беспросветного мрака, в который была погружена Вселенная, и такое виденье завораживало её.

— И ни капли радости, ни капли наслаждения, — зачарованно бормотала она, лёжа на своём подобии кровати. И остановившимся взглядом пыталась разглядеть и понять тьму. Её бередила мысль о том, что бытие, предназначенное для счастья, может быть вдруг обречено.

— Бу-бу-бу, — бормотал Богдан, отправляясь на свою охоту. Про свои убийства он, естественно, всё выдумывал.

Но его слабоумие навевало на Лену только трагические ощущения. И действительно, даже в этом Богдан был смешон.

Однажды Лена ушла бродить по городу. Как призрак, ходила среди людей, желая им счастья. И люди отвечали ей понимающими взглядами, ибо каждый знал, что такое смерть. На милостыню она купила хлеб и маленькую баночку мёда. И побрела к своему адепту.

Когда она пролезла в подвал — ахнула: перед ней лежал мёртвый Богдан. Он был убит. Кровь сочилась из виска. Что произошло — об этом бессмысленно было даже думать.

Лена осталась на ночь с трупом, плакала около него.

На следующий день она взяла свой острый припрятанный нож и отрезала им голову Богдана, тело же оттащила далеко в сторону — и сбросила в тёмную подземную канаву, на дне которой ползали мелкие гады и бессмысленные черви.

Голову она поставила у своего ложа и могла долго, часами смотреть на неё. Всё человеческое, как ей казалось, ушло из этого мира.

Иногда она подходила и целовала голову. И эта голова стала для неё памятью об аде и символом обречённой любви.

Вой

— Опять воет! — сама полувоюще закричала Катя Мелова на кухне коммунальной квартиры, которую должны были скоро расселять. — Опять воет, подлец! Он же не один здесь живёт!

— Нас много! — заголосили остальные собравшиеся на кухне.

Дело происходило в заброшенном московском районе в середине девяностых годов. На вид Кате было всего лет тридцать.

— Веди нас, веди, Катя! — орал посреди жильцов Никита Мраков, пожилой мужик, обросший, как леший, и с выпученно-оголтелыми глазами. — Веди нас к нему!

— Покою нет, покою! — взвизгнул старик Акимыч, брызгая слюной. — Покою!

— Ведь ещё десять дней не прошло, как там, в углу, Петя Тараканов повесился, — запричитала старшая сестра Кати Наталья. — Нинка до сих пор прийти в себя не может, не моется даже, а этот сам по себе и воет.

«Нинка» была вдовой тридцатилетнего Пети Тараканова, повесившегося на кухне у плиты, почти над супом, который поставила подогревать Наталья.

Вой же раздавался из комнатушки, соседней с кухней.

— В милицию надо, в милицию, — шипела старушка Нежнова.

А старичок Акимыч вставил:

— Это, — говорит, — смешно, но, как Петька Тараканов повесился, все тараканы у нас в квартере сбежали. Чисто стало…

— Ты что, очумел, что ли! — прервала его Наталья. — Думай, что думаешь, а ещё старичок…

— Он всегда со своей мистикой лезет, — добавила её сестра Катя.

— А что, я правду говорю, — осклабился Акимыч.

Опять раздался вой, но не такой истошный.

— Морду ему надо набить, — определился Никита Мраков.

— Вечности на вас нету, — ошеломлённо вставила вдруг двадцатилетняя Таня. — Его нельзя трогать.

Все вдруг затихли от таких слов. И вой из комнаты тоже прекратился.

— Так всегда, — заворчала Наталья. — Только хотим этому паразиту всё высказать, что-нибудь да случается, и настроение падает. Это ж надо такое сказать. Ты что, Таня?.. А у нас с сестрой, между прочим, комнаты с этим типом соседние, и суп с пылью от самоубийцы Тараканова нам с Катькой тоже пришлось есть, такие сейчас времена, — в её голосе появились слёзы. — Все мы такие здесь несчастные.

— Тебе суп с пылью от покойника пришлось хлебать, а не подумала о том, каково ему-то, повесившемуся, — вставил назойливый Акимыч. — Всё только о себе думаешь.

— А ты о ком? Что ж нам — о чертях, что ли, думать? — рассердилась Наталья.

— Ладно, пойдёмте, соседушки, ко мне водку пить, — углублённо сказал Женя Куликов, самый весёлый из них. — Пока нас всех не расселили, и пока жены нету дома.

Почти все отозвались на этот призыв. Таня, правда, исчезла, а Никита Мраков пошёл к себе, угрюмо постучав в дверь вывшего, но остальные впорхнули в гостеприимные две комнаты Жени Куликова, хорошо, кстати, обставленные. Мигом на столе оказалась водка, закуска и самовар.

Через полчасика из-за этой двери уже раздавалось разудалое, лихое пение. Особенно отличились сёстры. Правда, пели они в основном про безумие. Слышался звон бокалов, какой-то отвлечённый, даже, если можно так выразиться, абстрактный мат, поцелуи, хохот — и песни рекою, и веселие без конца и без краю.

— В таком веселии и забыться легко, — твердила Катя. — Я уже не знаю, где я.

Пение и пьяный шум тем временем смешивались тем же утробным воем из-за злополучной двери. Но он уже никому не мешал.

А за этой дверью по-барски раскидисто сидел в кресле он, Игорь Захаров, красивый человек лет тридцати, и выл.

Выл он периодически и иногда долго — но не от горя, а оттого, что ему очень везло в жизни. Во всяком случае, так считали соседи, хотя сами они не совсем понимали, в чём же ему конкретно везло. Выл Игорь Захаров порой громко, утробно, вдруг почти ревел, как медведь, настолько счастье, видимо, распирало его и доходило до самых глубин существа. Соседи видели, что Захаров не знал горя и в целом был нормален, а если воют не от горя, то, значит, от противоположного сильного чувства, от счастья, значит, хотя никто не знал, в чём оно у Игоря заключалось. Наверное, денег огрёб кучу, — думали некоторые.

Видим, что не от ужаса воет, не от тоски, а именно от удачи, — говорили соседи.

Это их и взбесило больше всего.

— Чево таким счастливым-то быть? — петушилась старушка Нежнова. — Какое же счастье такое ему привалило?

— Чуть-чуть придурочным всегда везёт, — отпарировал тогда Акимыч. — Поди, бабу мягкую на стороне нашёл, оттого и воет.

Но запретить вой был сложно, потому что Захаров по ночам редко выл, сон у него был здоровый, а днём он в своей комнате — хозяин, это понимали все, у других, бывало, телевизор летом из окон так воет — погромче Игоря, а протестовать нельзя.

И соседи угрюмо соглашались.

Но больше всего вой Захарова донимал Никиту Мракова — ведь и он сам был не без странностей. Ко времени, когда Игорь стал выть, в душе Мракова уже накопилось достаточно чёрных внутренних сновидений. Всех их не перечесть — такое их было множество, но стоит всё-таки указать, что душегубств у него и в мыслях никогда не было, но зато были нехорошие поступки, буйные покаяния, битьё стёкол, ночные кошмары, убийства тараканов, питие собственной крови, одичание и многое другое, не менее буйно-мрачное. Из всей этой цепи выделялась одна полная необычайность — та, что Никита Мраков луну, спутника нашего ночного, не выносил и даже не раз грозил ей кулаком из окна. Трудно сказать, в чём тут была неестественная причина, но специалисты поговаривали, что Мраков-де не любит луну, потому что считает, что там собираются души умерших, а душ умерших Мраков терпеть не мог. В этом была, конечно, его правда.

Так или иначе, но такой человек вряд ли мог бы примириться с воем Захарова.

И когда в комнатах Жени Куликова прекратилась пьянка и все разбрелись по своим углам, Никита Мраков проснулся в своей постели. Как назло, в окне далёким блином светилась луна. При её виде — таком отрешённом — Мраков слегка озверел. Убить луну не было никакой возможности, но на всякий случай Никита взял в руки топор. И стал, в ночной рубашке, белый весь, ходить по кругу в своей комнате, иногда бросая зверино-подозрительный взгляд на луну.

Наконец его измотало это хождение. Внезапно угрюмая мысль вошла в мозг. Никита приоткрыл дверь и вышел с топором в коммунальный коридор.

Взглянул в дальнее окошечко в нём: луны не было. Тогда Никита подошёл к двери Игоря Захарова и стал перед нею на колени, прислушиваясь, что, мол, там происходит внутри.

Воя, однако, не было. Но вой Игоря стоял в уме Мракова: такого он забыть не мог и где-то хотел отомстить.

Так прошло минут десять. Внутри комнаты Захарова была по-прежнему тишина. Тогда Мраков тихонько запел сам что-то дальне-тоскливое, про речки. За дверью послышался шорох: Игорь проснулся. Он осторожно подошёл к двери и, не боясь, открыл её, остолбенев: перед ним на коленях, в ночной рубашке и с топором в руке, стоял Никита Мраков.

— Ты что, Никит? — ошеломлённо спросил Игорь.

Никита молчал.

— Извиниться, что ли, пришёл за свою ярость? — пробормотал Захаров. — Но почему с топором?

Никита встал на ноги.

— Пусти к себе, Игорь, — мрачно сказал он.

— Ну что ж, проходи, коль душа не в порядке, — был ответ.

Мраков тихо вошёл в комнату, увидел в окне луну, выругался и сел за стол.

Игорь хотел было полезть в шкаф за бутылкой, но Мраков предупредил:

— Не до веселия сейчас.

Игорь подсел к столу. Мраков сразу приступил к делу, положив на стол рядом с собой топор:

— Я тебе прямо скажу, Игорь, мы все понимаем, что ты воешь не от горя, а от счастья, от какой-то удачи, потому что горя в тебе, сколько ни гляди, нет… Так вот, ответь: верно мы думаем или нет?..

— Верно всё это, Никит, — тихо ответил Захаров.

Мраков так же тихо взял в руки топор.

— А теперь ответь, вот этого мы совсем не понимаем, от какого счастья ты воешь, Игорёк, а?.. Что ты, бабу невероятную тайком нашёл или чемодан с баксами?.. Ответь.

— Да нет, какое, — Захаров даже сморщился. — Что ж по такому поводу выть-то?.. Мало ли у кого баба хорошая или баксов полно — так ведь никто не воет из-за того. Пустяки всё это.

Мраков пристально на него посмотрел.

— Может, ты какое физическое открытие сделал? На весь мир?

— Ни-ни, даже желания не было.

— Может, в секту вступил?

— Ещё что, — возразил Игорь.

— Может, ты замочил кого, Захаров, — сдавленно выдохнул Мраков. — Ну, хотя бы из тех, кого сильно не любишь…

— Ну ты скажешь, Мраков, — отмахнулся Игорь. — Да я муху и ту жалею…

Мраков вздохнул.

— Так ответь.

Игорь, помолчав, проговорил:

— Не вместишь ты этого, Никит.

— Я нее вмещу? — Мраков рассвирепел и опустился с топором на колени перед Захаровым. — Игорь, да я ведь побить тебя хотел, ей-богу, но не потому, что ты всем мешаешь своим воем.

— А почему? — тупо спросил Захаров.

— А потому, что, во-первых, я счастье ненавижу, а во-вторых, ты не говоришь никому, отчего ты счастлив… А это всё меня мучает.

Игорь отключенно посмотрел в глаза Мракову.

— Значит, ты мученик, Никита, вот ты кто…

— Пускай, — горько ответил Мраков.

— Ну, тогда из уважения к твоему мучению я скажу. Вою я от счастия быть, от счастия, что я есть и, наверное, всё время буду. От самого себя я вою, от счастия своего бытия, что я существую… Сижу на стуле, гляжу в свою душу, в то, что внутри, и вою от дикого счастия, которое меня распирает от того, что я есть…

Мраков обомлел и даже раскрыл рот.

— Вот оно что? — ахнул он. — А я-то думал…

— Ну, теперь ты меня побьёшь? — тихо спросил Захаров.

— Да ты что, Игорь? — выкрикнул Мраков. — Гляди!

И он со всей силы бросил топор в сторону, тот полетел и в куски разбил зеркало: у Игоря стоял в углу зеркальный шкаф. Осколки посыпались на грязный пол.

Захаров никак не среагировал, точно ему шкаф был безразличен.

— Об одном только прошу, Игорь, — и Мраков поклонился ему в ноги. — Научи!

— Чему ж тебя научить, Никита? — Захаров нежно погладил лохматую голову Мракова. — Выть от счастья, что я есть или что ты есть?

— Конечно, от того, что я есть, — страстно выговорил Мраков. — Но это трудно сделать.

— Почему?

— Ты сам знаешь. Тоскую я много.

— О чём же ты тоскуешь, Никита?

И Захаров опять погладил Мракова по голове.

— По луне, к примеру. Что я не могу её пришибить.

— Это очень серьёзно, Никита, если так, — посерел Игорь. — А ещё что?

— От дыры в душе своей. Тёмной дыры.

— Это ещё серьёзней, Мраков.

И Захаров погладил Никиту по скуле.

— Но я свою тоску люблю, Игорь, — заметил Никита.

— А вот это втройне серьёзней, Мраков.

— Выходит, три главные причины?

— Три главные, если ты мне ещё чего-то недоговорил…

Мраков заплакал. Захаров обнял его за тоскливую, шарообразную голову и поцеловал в лоб.

— Я буду обучать тебя, Никита, — прошептал он. — Каждой ночью теперь приходи ко мне. Я обучу тебя счастью от того, что ты есть…

— Спасибо, Игорь, — пробормотал Мраков и исподлобья взглянул на луну.

Они поцеловались три раза. Мраков встал на ноги, и они расстались на этом.

С этого времени началось обучение Мракова счастию собственного бытия. Слух об этом сразу распространился по коммунальной квартире, и все как-то сразу затихли, узнав, что воет Игорь не от удачи и всяких пустяков, а от себя самого, от счастия, что он есть. Это моментально и в лучшую сторону изменило к нему отношение соседей.

— Что он, жлоб какой-нибудь поганый, чтоб быть счастливым от денег и тому подобных эдаких успехов, — говорил на кухне Акимыч. — Если он от своего нутра счастлив, значит, он наш человек.

— Не просто от нутра, а от духа, от сознания внутри, — поправила его золотоволосая Таня.

— Ну, ты у нас вообще эдакая… Хорошая, — неопределённо возразил Акимыч. — Ишь куда повела…

— Мы с сестрой завсегда несчастные были, — чуть-чуть заплаканно высказалась Наталья. — А всё равно, где-то мы счастливые. Потому что есть во всех нас что-то такое…

— Пусть Никита скорей обучится у Игоря, как получать счастие от самого себя, от того, что ты есть, — вставила её сестра Катя.

Старушка Нежнова так и юркнула к себе в комнатушку от таких разговоров, а Жени Куликова на кухне не было.

Воцарилось молчание.

А потом старушонка высунулась, приоткрыв слегка свою дверь.

— И пущай скорее обучает! — тоненько прозвенела она. — А то вон Петя-то Тараканов повесился над плитой в кухне, а если б научили — то и сейчас бы он жил и пиво пил… Как бы не опоздать с этим-то обучением!

Никита Мраков, который сидел во время этого разговору посередине кухни на столе, покачал головой и задумчиво буркнул:

— Нет, Петю Тараканова уже ничто не могло спасти. У него ум другой был.

Акимыч так и подпрыгнул:

— А я и говорил! Раз после его смерти тараканы разбежались — значит, он особый человек был!

Никита добавил:

— Я хотел с ним дружить, но он меня боялся и всё время говорил: больно мрачен ты, Никитушка!

И с этого дня началось обучение Никиты. Происходило оно ночью, и особенно успешны были безлунные. В первые ночи Игорь, прильнув к уху Никиты, что-то долго-долго ему шептал. А потом пошло, но не совсем как по маслу.

Главную суть Никита вроде бы ухватил и однажды передал это самому себе вслух в таких словах:

— Значит, внутри нас есть такая жизнь, которая сама по себе есть тайное благо, не умирает она никогда, всё сгниёт, а она — нет… И ежели её ухватить и понять, то будешь выть, если…

И тогда, наконец, Никита насторожился и спросил Игоря:

— А почему же ты рекомендуешь выть, Захаров?

— Чтобы не сойти с ума от счастия внутри, вот почему, — тихо и проникновенно ответил ему Игорь. — И ты, Никита, тоже со временем выть будешь… Иначе ненароком свихнёшься, узнав, какое в тебе есть бытие.

И на седьмую ночь Мраков, кое-что осознав, завыл.

Все спали, дело было глубокой ночью. Два необъяснимых и сверхчеловеческих воя раздавались из одинокой комнаты Захарова. Была она на втором этаже, и на уличных псов этот вой мистического счастья навёл сверхъестественный ужас, и они разбежались куда попало. Но люди вокруг не просыпались. Выли они так, Захаров и Мраков, около часа. Но в вой Никиты иногда входили искусственные нотки.

И Игорь заметил потом:

— Я чувствую, что сомневаешься ты, Никита, что счастие и блаженство твоё — внутри тебя и ни от чего не зависят. По вою твоему это ощущаю…

— Не в етом дело, — наклонил голову Никита. — Не в сомнении заноза, Игорь. Мрак я люблю, вот что… А в счастии мрака нет…

— Это очень серьёзно, — ответил Игорь. — Но мрак мы подавим.

— Зачем? — удивился Никита.

— Чтоб ты полностью, но веки вечный счастлив был.

— Зачем?

Но Захаров снова повторял ему учение о созерцании внутреннего бытия и осознавании его. Через месяц Мраков оставил свою недоброжелательность к луне и не обращал на неё внимания.

— А тёмную дыру в душе твоей мы зашьём, — таинственно улыбался ему по ночам Игорь. — И никто оттуда не появится, и никто туда не провалится… Ладушки?!

— Ладушки! — смиренно отвечал уже изменившийся в чём-то Мраков.

И вой их двойной становился всё чище и просветлённей.

Но даже и тогда импульс мрака вдруг охватывал Никиту, даже посреди обучения.

— Я тебе и объяснить это не могу, Игорь, — сказал однажды ему Никита, покаявшись. — Самое крутое во мне — это когда я пить собственную кровь хочу.

— Ужас! — как-то светло ответил Игорь.

— Это бывает так. Запрусь, бывало, я у себя в комнате, — продолжал Мраков. — Вылью из себя полстакана крови как бы себе на опохмел. И выпью, не откажусь.

— А дальше что?

— А дальше дело не просто в крови, Игорь, — угрюмо ответил Мраков. — Сознаю я вдруг, что это не только кровь моя вылилась, а какой-то провал в душе обнажился, и из провала этого тени жуткие в душу мою входят.

— Какие?

— Тени совсем мне ещё не понятного и не известного. И поглотят они меня, боюсь. Но ведь я люблю их в то же время, Игорь. По-особому люблю, по-страшному. И как только эта страшная любовь мной овладевает, они опять уходят — в чёрную дыру души моей бесконечной… В животе — кровь, в душе — бездна, провал… Вот так-то, Игорь. Не ожидал эдакого от меня?

И Мраков замолчал. Захаров обнял его и сказал:

— Велик ты, Никита, велик!.. Пусть только об этом никто не знает… Пусть принимают тебя за… А работать будем дальше.

Так открылся ему Мраков.

Соседи уже стали беспокоиться: как, мол, идёт учение и не пора ли Никите им эти тайны о внутреннем бытии передать… Но Мраков пока всё отклонял и отклонял.

— Рано ещё, детки, — говорил он.

…Но с тех пор обучение Мракова стало продвигаться успешней. Его угрюмое лицо просияло тайным блаженством. Но бездну в душе его Игорь закрыть не мог…

И ночью во время глубинного сновидения чей-то голос возник, и раздалось:

— Оставь, оставь провал этот в душе его навсегда. Пусть будет и то, и это. И неописуемое Бессмертие, и провал в Неизвестное. Так надо. И закрыть этот провал невозможно.

Захаров, ошеломлённый, проснулся и встал.

…Немного спустя Никита Мраков обрёл то вечное Счастье, которое искал, но провал остался, как и поведал Голос.

— Так надо, Никита, — сказал ему Захаров. — Не бойся жить в двух разных измерениях.

Через два дня Мраков вышел на кухню и объявил соседям, что его обучение закончено. И что он может теперь загадочно обучить других, кто захочет, бессмертной внутренней Жизни, тайному Благу и Счастью, которое не зависит от удач или неудач и ни от чего внешнего, что случается в земной жизни, потому что даже сама Смерть здесь не помеха.

Все чуть с ума не сошли от радости. Акимыч, Катя и Наталья пустились в невиданный пляс. Старушка Нежнова плакала, превращая свой плач в любовь к людям. Только Таня на всё это спокойно улыбалась: она и без Захарова, сама по себе, знала о тайном благе.

Задумчивый киллер

Петя Повесов проснулся на диване в задумчивости. Что-то с ним случилось во сне. Вообще-то, Петя отродясь не любил сны. Зачем ему, почти тридцатилетнему здоровому парню, видеть сны? Повесов зевнул и, чтоб заглушить событие, решил сразу же, с утра, хлебнуть водки. Дело-то было пустяковое: не то чтобы ему снился страшный сон, и кто-то кричал там из убитых им, а просто во время полунебытия с умом Пети стало не совсем ладно: ум как бы освежился и уже в чём-то не был похож на его прежний ум. Но поскольку Петя жил не умом, а животом (он, кстати, полагал, что разум человеческий находится в животе, где-то в солнечном сплетении), это событие не слишком его оглушило.

Оглушить-то не оглушило, но впервые в жизни Петя по-серьёзному задумался.

Объяснимся: Петя уже несколько лет служит киллером и довольно удачно. Такая уж у него была работа. Как-никак, а на хлеб надо зарабатывать, он в конце концов не медведь, чтобы его бесплатно кормили в зоопарке.

Преступная организация, к которой принадлежал Петя, хотя и была с большими связями «наверху», но одновременно страдала порой вялостью и заторможенностью. Но ей изумительно везло, несмотря на то, что глава структуры, бандит с большим стажем и образованием Емельян Цветочный, на редкость был склонен к приступам меланхолии и запоям. Правда, звёзды явно сочувствовали ему. Сегодня Повесова вызывали к главному по делу. Сам Петя уже недель пять никого не убивал и без работы откровенно скучал.

А скука действовала на него угнетающе, тем более к запоям или к дружбе он не испытывал влечения. Выпив всё-таки для порядка грамм двести, не больше, Повесов перехватил такси и вовремя прибыл к главному.

Квартира Цветочного почему-то напоминала аквариум, а сам он — поседевшего в тюрьмах зоолога. На диване, в гостиной, спала девка, совсем обнажённая. Цветочный увёл Петю в обширный, прямо барский клозет, а сам сел, закурив, на толчок: это была его любимая поза, когда он давал киллерам или кому-нибудь ещё важные указания и задачи. Петя приютился в углу, только что не на ночном горшке.

— Уволить надо вот этого человека, — Цветочный вынул из кармана большую фотографию и ткнул в неё пальцем.

«Уволить» означало убрать из состава живых и перевести в разряд мёртвых. Вполне ясное и лаконичное выражение.

Петя взял это фото мужчины средних лет и почему-то понюхал его. Цветочный беспокойно глянул наверх, ничего там особенного не увидел и дал Повесову необходимые данные. Остальное: использовать привычки «увольняемого», выследить жертву и т. д. — было уже работой Петюни. Объяснений, почему, например, объект переводился в разряд мёртвых, естественно, никогда не давалось. Это было в сугубой компетенции главного и его ближайшего окружения. Повесов хмыкнул.

«Рутинное дело, — подумал он. — Объект как следует не защищён». Цветочный привстал и повёл Повесова в столовую: угостить коньячком. Таков был полуритуал… Повесов не стал откладывать дело на потом и уже на следующий день приступил к визуальной обработке объекта: мол, каков он в действительности, а не в отражении, когда и где бывает, где пьёт и т. д. Надо было всё точно проверить, а то не дай Бог убьёшь не того, кого следует, а похожего на него, как случилось однажды с киллером из Сухой банды.

Наконец Повесов неторопливо всё просчитал. Надо было действовать. Переводимый в разряд мёртвых как раз должен был выйти из своего дома, когда Повесов со своей пушкой приютился в укромном месте, ожидая. Объект вышел, а Петюня матюгнулся. На руках переводимый в мёртвые держал девчушку лет трёх, видимо, свою дочку. По инструкциям, Повесов всё равно должен был стрелять, потому что, во-первых, не надо промахиваться, а во-вторых, девчушка не помеха. Но тут первый раз в жизни в уме Петюни что-то дрогнуло, и, соответственно, рука опустилась. Момент был упущен, тем более объект довольно стремительно сел в машину и укатил. Птицы провожали его своими надрывными криками…

Петюня так и остался с разинутым ртом, опущенной рукой и колебаниями в уме.

Он сам был крайне изумлён, что не выстрелил. «Неужели жалость?! — подумал он. — Этого не может быть, потому что такое, в натуре, не бывает». Он задумался и приписал неудачу своему уму, который в тот момент нарушил его душевное равновесие.

«Поганой метлой бы такой ум», — уныло подумал он. Но дело приняло серьёзный оборот. Судя по информации, имеющейся у Петюни, объект наверняка укатил не куда-нибудь, а на дачу, где была охрана. А ведь Цветочный — он всегда отличался точностью, несмотря на свои запои, — давал жёсткие сроки, и сегодня был как раз последний день, когда объект ещё мог прогуливаться по белу свету и дышать его чистым воздухом. Но уже вечером, по Цветочному, он не должен был значиться в списке живых.

Петюня так обстоятельно готовился к отстрелу, так был уверен в себе, что дотянул до последнего дня. И теперь к ночи ему предстояло отчитаться перед Цветочным. А тот бывал жесток, это зависело порой от того, в меланхолии он или нет. Если «нет» — то бывает и мягок, сговорчив, если в меланхолии — хоть плачь.

Но Петюня надеялся на свою судьбу, на цыганские карты, которые всегда были на его стороне и, наконец, на Цветочного, который даст дополнительные дни. Но сердце всё же ёкало, в гневе Цветочный может и пулю всадить в центр тела, там, у себя, в клозете. А может и охраннику дать какой-нибудь дикий приказ. Вдруг с проблемой срока было связано что-то важное или даже исключительное. От страха Петюня, прежде чем идти к Цветочному, зашёл к знакомой путане. Но это помогло лишь на золотые мгновения…

Но Цветочный встретил Петюню прямо с объятиями: даже поцеловал в ухо. Повесов совсем обалдел, что это — гротеск, и сейчас его повесят. Но Цветочный потянул его к бутылкам доброго французского коньяка, усадил не в клозет, а за круглый стол и шепнул даже, что их покровители вполне довольны им.

Повесов только моргал и шлёпал губами. «Как это ты управился ловко, в последний день», — умилялся Цветочный и торопливо вынул пачку зелёных.

— Вот окончательный расчёт. Твой гонорар, душка. Доллар к доллару. Посмотри, какие они красивенькие, — хихикнул Цветочный и поднёс к свету стодолларовую бумажку. — Как девочки на пляже.

Но этот юмор длился мгновения. Глаза Цветочного опять стали ласково-жестокими. За эту странную «ласковость» братки из ближнего окружения нередко называли его «Цветком», а в моменты полного благодушия — «Цветочком». Но Повесов, конечно, не осмеливался его так называть.

— Хохороны были назначены на среду, — закончил вдруг Цветочный и передал зелёные баксы Петюне. Он так и сказал «хохороны» — прямо из Чехова; в отрочестве Цветочный много читал, а потом сломался в этом отношении.

Дрожащей рукой Петюня сунул увесистую пачку зелёных в карман грязного пиджака, выпил разом стакан французского коньяку и был рад, что шефу вдруг позвонили — можно было выкатываться из квартиры колобком. Опасливо взглянув на охранника, Повесов юркнул за дверь и был таков… Дома обзванивал кого надо, стараясь уяснить, что же случилось на самом деле, осторожничая при этом, чтоб не вызвать подозрения. Встречался. Из разговора с коричневым от загара, весёлым Гогой, из своей же группы, Повесов выяснил, что уволенного-де нашли мёртвым на даче его родственники, а дочка вообще ни при чём. Как жила, так и живёт, кому она мешает.

Петюня широко вздохнул и подумал: «Значит, другие убрали, а наши подумали на меня. Опасно, но пока пронесло».

Но Цветок не отступал от него, через три дня звякнул опять, пригласил в туалет и, счастливый, улыбающийся, поздравив с безупречно выполненным заданием, тут же назначил уволить из книги живых ещё одного.

— И не тяни кота за хвост больше, Петюня, не тяни до последнего дня, — шеф дружелюбно похлопал Повесова по щеке, — учти, это важный объект, и мы решили его дать тебе, а не Гоге. Гордись этим. А потом будет длительный перерыв. Катись хоть на Канары…

Цветок обнял Петюню, поцеловал и добавил:

— А ещё я тебе по-братски скажу: не скучай после… Будешь скучать — пропадёшь…

Петюня горько вздохнул.

— Ты ещё молод. Может, решим и пошлём тебя за бугор, в Оксфорд или Кембридж, изучать права человека. Юристом станешь или правозащитником. Ты к этому вполне подготовлен, — хохотнул Цветочный. — Ну, шутки в сторону. Ты парень сообразительный, не тюлень…

Петя на радостях было поплёлся к выходу, но Цветок окликнул его:

— Петя, одно только запомни: не читай Достоевского… Смотри у меня: сломаешься. Будешь читать его — убью.

…Нового увольняемого Повесов на этот раз просчитал довольно быстро. Его было даже легче подстрелить, чем первого. Петюня выбрал место, время, всё было удачно, и ждал, когда подъедет машина с объектом. О предыдущем случае он старался не думать — мало ли, что бывает на свете. Гога не раз говорил ему: «Смерть, дорогой, дорог не знает, для неё все пути открыты», — и громко хохотал при этом.

Впрочем, Петюня не удержался и побывал на «хохоронах»: уволенный лежал смирно, и не похоже было на то, что его вообще кто-либо убил.

Наконец, место, где Петюня сидел, поджидая нового увольняемого, оказалось до того уютное, что он даже вздремнул и чуть было не проспал приближение объекта. Хлопнула дверь машины, объект был один, без шофёра, и он медленно вылезал из своего «Мерседеса». Петюня спросонья нацелился, но несмотря на такое его состояние, проблем в смысле застрелить не было. Только нажми, да и всё. Повесов целился, естественно, в голову, но краем глаза заметил огромный жирный живот объекта. Мгновенно в его сознании опять что-то сломалось: скорее всего, это была молниеносная жалость даже не к объекту как таковому, а к его животу, такому нежному и жизнелюбивому. Одним словом, Петюня выстрелил не туда. Объект молниеносно исчез в подъезде своего дома. Петюня не препятствовал ему: он так ошалел, что замер, как заяц перед змеёй. «Невозможно… это просто невозможно», — только бормотал он про себя. Одурев от непонимания, Петюня тем не менее лихо сбежал и сам юркнул в свою приспособленную для таких событий машину. Мокрый, Повесов вернулся домой.

Стал раздумывать: как могло такое случиться?! Вспомнил свой давешний непонятный сон и запил, решив, что ему каюк. Цветочный никогда не простит ему такого промаха. Убьёт или отправит навсегда в дурдом: при его деньгах ему стоит только пальцем пошевельнуть, и любого здоровяка упрячут в психушку как опасного маньяка. Объект же, перепуганный насмерть выстрелом, наверняка тут же куда-нибудь смылся: возможности у него в этом плане большие, и ищи его свищи. Петюня пил запоем три дня. Даже путанок не приглашал. Под конец дошёл до того, что целовал бутылки с пивом. На четвёртый день раздался роковой телефонный звонок. Обречённо Повесов снял трубку.

— Где ж ты, падло, пропадаешь? — загудел в трубке весёлый голос Цветка. — Небось, запил на радостях? А деньги тебе, что, не нужны? Приходи, получишь своё.

Повесов подумал: разыгрывает. Придёшь — повесят. Но если уж конец, то скорее. Сбежать бессмысленно: нет у него тех возможностей, что у объекта-толстяка. Найдут и тогда уж наверняка прирежут, как курицу. Тот же Гога: он ведь у них ювелир по части пёрышка. Огнестрельное оружие не уважает, хотя и в нём мастер. А горлышко так перережет, что прямо хоть стакан под кровь подставляй и пей пополам с водкой. Хороший коктейль — Гога такой напиток очень ценил. А ежели не сбежишь, придёшь сейчас, то кто знает, может, и помилуют. Шанс есть. Голову, конечно, оторвут, но в целом вдруг помилуют. Цветок встретил Петюню с улыбкой:

— Хохороны уже состоялись. Молодец!

Петюня чуть в обморок не упал, но Цветочный подхватил его и повёл вглубь квартиры.

— Какой ты нервный стал, Повесов, — удивился Цветочный. — Учти, барышни в киллерах не ходят. У нас тут пока ещё не институт благородных девиц… Давай, давай, великие доллары ждут тебя, и они не пахнут: кровь легко смывается.

Петюня получил свою пачку и истерично хотел было просто смыться: быстро и немедленно, ни о чём не расспрашивая, а то ещё нарвёшься на какой-нибудь бред. Но Цветочный остановил его.

— Ты знаешь, после таких блестяще выполненных заданий с тобой хочет познакомится очень крупный человек. Он из серьёзной, могущественной мафиозной структуры, которая, кстати говоря, нам слегка покровительствует. Идём туда, видишь дверцу?

У Петюни ум-то отнялся, но сердце от радости забилось: может быть, дело оборачивается крупными деньгами.

Они вошли в шикарный кабинет, в западном вкусе, по стенам, правда, стояли антикварные шкафы, но с плотно закрытыми дверцами, без стёкол. «Что там, наверное, мало кому известно», — вздохнул Петюня. За большим столом из красного дерева сидел пожилой господин, относительно скромно одетый. Цветочный указал Повесову место, а сам сел напротив, рядом с господином. Цветок приветливо, тем не менее, улыбался Петюне. Но на столе не было ничего, даже привычного французского коньяка по двести долларов за бутылку. Это Петюню чуть-чуть насторожило, но он добродушно выпалил:

— Ну а как прошли последние хохороны?

Цветочный вдруг резко ответил:

— Похороны, как и предыдущий раз, прошли нормально. Плакали. Но ты, Повесов, что, нас за идиотов принимаешь? Ты думаешь, мы не знаем, что ты не убил этих двух последних уволенных? Их вообще никто не убивал, включая посторонние структуры. Но тем не менее, они умерли. Просто так. Диагноз: остановилось сердце.

И тут уж улыбнулся пожилой господин, несколько обнажив свои странные, не совсем похожие на человеческие, зубы. И вмешался, обращаясь к Петюне:

— В этом и загадка. Может быть, вы объясните, дорогуша, как это вы умудряетесь отправить на тот свет людей, не прибегая к вульгарному насилию и даже не контактируя с ним вообще? Кстати, никаких следов яда в теле этих важных персон не обнаружено.

Петюня, правда, не упал на пол, но покачивался на стуле, как китайский болванчик.

— Не строй из себя придурка, Петя! — прикрикнул Цветочный. — Дело серьёзное. Уже насчёт первого объекта всё было ясно. По той простой причине, что, во-первых, ты не стрелял, хотя это была последняя возможность, срок кончался. Но ты должен был убить — всякие другие варианты исключались из-за их абсурда. Когда уволенный примчался на дачу, до конца срока оставалось совсем немного. На даче была охрана, собаки — замочить его там было почти невозможно, да ты и не был в том районе. Тем не менее, объект умер — и точно в срок. Это во-вторых. Значит, ты не стрелял в него, имея столько возможностей ранее, только потому, что знал — он умрёт. Следовательно, ты убил его каким-то иным, непонятным человеку способом. Но на всякий случай я решил проверить ещё раз. И что ж, история в точности повторилась. Ты только на вид придурок, Петюня, а на самом деле ты должен объяснить нам, кто ты.

— И с кем он связан, — доброжелательно и широко улыбаясь, блеснув зубками, сказал пожилой господин. — Но главное, милейший, вы обязаны раскрыть это ваш удивительный способ расправы с людьми. Приём, который исключает всякие пошлые способы душегубства, которые всем культурным людям уже давно надоели… Я, дорогой мой, представляю очень внушительную структуру, и, чтобы выяснить наш вопрос, мы с вами сейчас поедем, с охраной, разумеется, в одну уединённую виллу, всего километрах в трёхстах от Москвы. И поговорим там по душам, но всерьёз. Там у нас есть и подходящая лаборатория для разного рода исследований. — И пожилой господин дружелюбно-угрожающим жестом пригласил Петюню встать. — Там с вами поговорят, в случае надобности, весьма образованные люди, спецы, например, в сфере аномальных явлений и других ненормальных ужасов.

— Молчать или играть в дурака, Петюня, бесполезно, — добавил Цветочный. — Там и мёртвым могут быстро развязать язык, превратив их в отменных болтунов.

Пожилой господин захохотал и похлопал Петюню по плечу:

— Для нас нет ничего невозможного!

Петюня, наконец, понял: ему каюк, но каким способом, он ещё не предвидел.

Под стулом, где он сидел, образовалась огромная лужа. Но Петя, повинуясь, встал.

Жизнь есть сон

Вася Пивнушкин всю свою трудовую жизнь обожал пиво. Он и сам не знал, почему он отдавал предпочтение такому нежному алкогольному напитку — другие, например, тихо склонялись к водке или к коньяку в худшем случае.

Пивнушкин пытался всё-таки объяснить своё пристрастие и не раз рассуждал об этом с Толей Угрюмовым, которому, между прочим, было всё равно, что пить: даже от водопроводной воды Толя Угрюмов хмелел, как всё равно от зверобоя.

Вася же однажды в пивном летнем баре совсем распустился перед Угрюмовым.

— Толя! — говорил он ему. — Вот ты два дня подряд водку глушишь целыми литрами, а потом неделю пьёшь воду из-под крана — и всё равно всё время пьяненький. Слава тебе!

Угрюмов снисходительно процедил тогда:

— Ну, с этого я только начинал, Вася… А потом я уже, бывало, всего двадцать четыре часа, круглые сутки то есть, лакаю водку, а потом месяц пью водопроводную воду… и пьян завсегда. Так-то.

— Но ты пойми и меня, — завыл в ответ Вася, — для меня опьянение не так уж много значит без удовольствия. Прямо скажу: без наслаждения… А от водки, да ещё сивушной, какой смак? Другое дело — пиво. Ты только пойми, я тебя не хаю, ты, Толя, гений, в натуре, ты у нас воду из-под крана в водку превращаешь!.. Я спрашивал тут у интеллигентов, так они говорят, что даже великие алхимики Средних веков такое не вытворяли… Но ты, Толя, человек смиренный, бестщеславный, о тебе ведь песни люди должны складывать, а ты знай себе хлебаешь воду и пьян днём и ночью. Мне до тебя расти и расти… Но ты и меня, мышонка, пойми…

Угрюмов пошевелил ушами в этот момент и прошипел:

— А в чём же я должен понять тебя, Вася? Если я вещество воды могу превращать в водку, так почему ты думаешь, что я должен напрягаться, чтобы понять тебя?

Вася даже отшатнулся от таких речей: разом выхлебнул из огромного пивного вместилища пол-литра крепкого чешского пива.

— Да я разве тебя опровергаю, Толя? — рыдающе проголосил Вася. — Я тысячу раз, хоть перед концом мира, повторю: ты — талант. Никому ещё на Руси не удавалось превращать воду в водку. А ты гений вдвойне, потому что ты сделал это — и молчишь. Молчишь из любви к стране, чтоб секрет не открылся и страна бы не спилась.

Тогда Толя Угрюмов одобрительно кивнул головой и чуть-чуть глотнул пивка. (До этого он уже проглотил два литра воды из-под крана). Вася даже не ожидал, что он стал такой равнодушный к пиву.

— Так вот, Толя, ты только пойми одно, — и Вася Пивнушкин преобразился вдруг духовно. — Когда я пью водку — для меня это отрава, когда я пью пиво, хоть литрами, — наслаждение. Результат один — опьянение. Всё-таки конечный смысл — забытьё, пьянство, хоть от воды из-под крана, хоть от крепчайшей водяры (и Вася многозначительно кивнул в сторону соседнего столика, где распивали третью бутылку водки). А что такое опьянение? Это значит — проклятие обыденной жизни, уход от неё, уход куда-то, где хорошо. Ты согласен?

Угрюмов крякнул.

— В принципе, согласен. Уйти в другой мир — это главное в пьянстве. Потому что этот основательно поднадоел: деньги, хворь, комета, мордобитие, конец мира, бандиты.

— То-то и оно, Толя, — болезненно проговорил Вася, выпив для смелости ещё одну кружку жизнерадостного тёмного пивка. — Но ты не учёл одного — наслаждения. Когда пьёшь пиво, ты имеешь не только опьянение, но и наслаждение в животе, в каждой жилочке, везде. А когда пьёшь горькую — хлобыстнул пол-литра, и ты сразу же на небесах. А наслаждение — миновал. Понимаешь, к чему я клоню, Толя?

Угрюмов помолчал задумчиво и ответил:

— На это не наша воля.

Пивнушкин почернел и выговорил:

— Не понял.

Тогда Угрюмов пояснил:

— Пора со всем этим кончать.

Пивнушкин изумился ещё более:

— А теперь, Толя, я тебя уже совсем не понимаю. С чем кончать? Неужто уж с водой из-под крана?

— С водопроводной водой мы никогда не кончим, Вася, — холодно ответил Угрюмов. — А вот с пивом пора кончать.

Друзья вышли из пивной. Куда же теперь идти? К смерти? К жизни? К жене? К родной матери?

Было непонятно.

Внезапно друзья расстались. Угрюмов увидел вдруг — где-то в стороне — бесхозный водопровод и стремглав понёсся в том направлении, помахав Пивнушкину кепочкой.

Вася же продолжал путь, сам не зная, куда. Шёл он и шёл. И нигде пивка не нашёл более. Проходил он мимо ларьков (уже заколоченных), мимо ресторанов (но шибко шикарных), пока не вышел, наконец, на мост.

И застыл на мосту. Посмотрел вниз — там бездна, без дна почти, значит.

— Вот она, жизнь, — подумал Вася.

И решил помочиться, поскольку опять потребность в этом возникла. Ничего тут, в конце концов, ни сверхъестественного, ни необычного не было: после четырёх литров пива каждому захочется отлить и не раз.

Встал он, родимый, у края моста и стал мочиться вниз, как эдакий бесстрашный кавалер.

А потом случилось то, что и описать почти невозможно — настолько это здравому уму непостижимо. Иными словами, сгорел Вася на корню. Верная струя мочи его, бедолаги, соприкоснулась с оголёнными и не в меру напряжёнными электропроводами какими-то, что были протянуты под мостом. А моча, как всем известно, та же вода, правда, не превращаемая в водку. Наилучшим, одним словом, оказалась Васина моча электропроводником.

Последствия произошли в течение секунд — Вася вспыхнул на месте, застыл, можно сказать, изнутри.

Так сгоревшего и похоронили.

И что же после этого от него осталось? Несомненно, одинокая душа. Но что такое душа? Да уж если точнее, просто сном всё это оказалось — и то, что Вася жил когда-то, пил, мочившись, и то, что Вася умер.

Вопрос только в одном: кому всё это снилось?

Клопы пока ещё не плачут

Саша Кренов, мужчина лет 30, больше всего на свете любил существовать. Хлебом его не корми, только дай существовать. На мир смотрел как на химеру, а вот на своё существование — нет.

«Это совсем другое дело, чем мир, моё существование», — в полном довольстве говорил он окружающим.

Окружающие злились, но молчали. Никто из них, кроме одиноких личностей, живущих в лесу, не считал себя химерой. Обижались, но и не спорили об этом.

Сам Кренов жил загадочно, то есть неизвестно как. Квартирка, одинокая, правда, была у метро «Филёвский парк». А вот насчёт минимальных денег было совсем непонятно: откуда они брались. Впрочем, никто его об этом и не спрашивал.

Петя Камышов, его дальний приятель, вообще его не понимал.

Бывало, сидит Сашенька в Филёвском парке на пеньке, и часами там сидит, как будто даже ни о чём не думая.

— О чём думать-то, — говорил он. — Я наслаждаюсь своим существованием и тайну эту храню, вот и всё. Могу восемь часов подряд, рабочий день ваш так называемый, сидеть на пне и существовать. Зачем мне мысли, они только мешают.

Камышов злился и говорил, что надо жить, а не существовать. Правда, под «жизнью» он сам имел в виду нечто неопределённое и порой весьма и ему самому противное. «Тьфу, тьфу!» — плевался он тогда. Привёл он раз к Сашеньке своего приятеля Серёгу Голубкова, тоже 30 лет, но уже с двумя малютками, Настей и Олей. Насте было лет восемь, а Оле пять.

Кренов в это время сидел на пне: только так он принимал гостей.

Серёга сразу завёлся.

— Тебе вот хорошо, — чуть не завыл он. — Ты существуешь, а я в бреду живу. Жену мою раздавило бульдозером. Да я и без этого случая в бреду жил. А теперь ещё малюток кормить надо…

Сашок ответил:

— А что ты делаешь?

— Книжечки продаю. По электричкам. Бизнес такой есть.

Камышов с грустью и надрывностью посмотрел на приятеля.

— А чего ж водку-то пьёшь, раз у тебя малютки? — хмуро спросил Кренов, осуждающе посмотрев на Сергея.

— Я, Саша, бред бредом выгоняю. Иначе не проживёшь. Бред жизни прогоняю бредом водочки. Очень помогает. Водка, она лучше, чем жизнь, — заметил Голубков.

Дальше разговор особо не клеился. Расстались.

Денька через три, когда Голубкову совсем стало невмоготу, Камышов стал советовать ему:

— Серёга, ведь у тебя Настя — вещунья. Ей восемь лет, а она вещает. Про неё ведь чудеса рассказывают. Найди ты какого-нибудь толстопузого, путь он ей деньги платит за её речи. От её речей ведь с ума сойдёшь. Серьёзная девочка.

— Я уже думал об этом, — с болью ответил Голубков. — Да Настя не велит: за деньги вещать не буду, — так и сказала. Умру, но не буду.

Камышов развёл руками. Воцарилось молчание.

— Вот что я тебе тогда посоветую — Сашка Кренов чуть-чуть с загадкой. Не от мира он. Так ты залезь к нему в квартиру: может, чего там есть. В его отсутствие, конечно. Накормишь малюток.

— Хорошая идея, — вдруг согласился Голубков. — Думаю, я его этим не обижу. Только как и когда?

— По средам Кренов куда-то уезжает. Живёт он один. Отмычку я тебе дам, мне один алкаш подарил её на день рожденья. Только поделись со мной. Хотя бы кефирчиком каким-нибудь?

— А соседи?

— Соседи у него дырявые. Трусливые очень. Не то что на лестничную клетку — из клозета своего боятся выходить.

Тяжело вздохнув, но вспомнив о малютках, Голубков согласился.

Среда выпала солнечная, просветлённая какая-то.

У Голубкова, однако, дрожали руки, пока он открывал дверь. Битый час возился, никак не мог открыть. Пыхтел только. Но соседи не высовывались. Наконец открыл. И рот раскрыл от изумления. Квартира была, в основном, пуста. Одна кровать в углу, да подобие стола и стулья. В другом углу нечто похожее на шкаф. Один холодильник только походил на себя, и стоял он в кухне. Больше там ничего существенного не было, да и в комнате тоже.

Голубков обыскал всю квартиру — ну ничегошеньки, кроме подушки, одеяла и рваного пиджака, не обнаружил. Какие уж тут доллары. Сунулся в холодильник — там, правда, было немного по-спартански скромной жратвы.

Серёга уселся за стол, чтобы выпить кефирчику. Только глотнул, как в квартиру зашёл сам Саша Кренов. Сергей окончательно обомлел.

Не зная, что и как, стал просить прощения.

— Умоляю, Сашок, прости, — забормотал Серёга и чуть не заплакал. — Малютки голодают. Хотел вот кефиру им принести, да вот самого потянуло глотнуть. Прости!

Кренов выслушал его довольно флегматично.

— Пожалей малюток-то, пожалей. Меня засадят, они помрут.

Кренов осмотрелся и сел на поломанный стул.

— Ну ладно, — сурово ответил он. — Зови малюток-то. Позвони им. Видишь, у меня сумка. Поедим.

Серёга не знал, что у Кренова есть телефон. Как сумасшедший, бросился, позвонил Насте и велел прийти с Олей, дал адрес, благо, рядом.

Когда Настя и Оля, весёлые, вошли в квартиру Кренова, Серёга уже починил дверь.

— Всё в порядке, Сашок, — робко заявил он.

Сели за подобие стола. Кренов, как всегда, был счастлив своим существованием и невозмутим. Серёга, которому на радостях нашли даже 100 грамм водки, раскрасневшись, удивлялся:

— Какой ты всё-таки своеобычный, Сашка, какой своеобычный…

Детишки тихонько ели. От волнения Серёга захмелел и упал со стула спать.

— Ты мой друг навеки, Сашок, — успел он только проговорить, падая.

— Надо папочку уложить, всё-таки, — пролепетала Оля.

Саша достал из шкафа пиджак и расстелил его для Голубкова у стенки. Для детишек он снял свой приличный плащ и уложил их на него, прикрыв своим одеялом. Детишки наотрез отказались лечь на единственную кровать, сказав, что они хотят спать под боком у папы. А к кровати, мол, они вообще не привыкли. Свою подушку Кренов, конечно, отдал им, а сам притулился у окна на столе, чтобы сторожить их сон.

Не раз он вставал и проверял, как они дышат, поправлял одеяло. Голубкову положил под щёчку всё, что у него оставалось мягкого.

Такой любви, наверное, ещё не было со дня сотворения мира. Во всяком случае, так думал Голубков во сне.

Через час Настенька проснулась и попросила Сашу Кренова почесать отцу пятку.

— Мы с Олей всегда так делаем, каждую ночь, иначе папа может умереть. Оля спит, а я устала. Помогите.

Саша с удовольствием и жалостью к чужому существованию полчаса, если не больше, почёсывал у Серёги пятки. Настя, необычно утомлённая, только следила за ним глазами.

Потом она сказала «хватит» и поцеловала Кренова.

— Что-то не хочу спать, — сказала она.

Они сели у окна, у поломанного стула. Глубинная московская ночь смотрела им в души. Ночь была прекрасной.

— Теперь мы будем жить все четверо одной семьёй, Настя, — сказал Кренов. — Хорошо?

— Хорошо, — ответила девочка.

— А я буду твоим другом.

— Нет, — возразила Настя, — ты просто мой маленький любимый сыночек.

Тут впервые в жизни Саша Кренов обомлел.

— Почему так? — ахнул он.

— Это правда, — и вдруг лицо Насти стало неузнаваемым. — Ты будешь моим сыном в далёком, далёком будущем, когда мир будет другим.

— Конечно. Что ж тут особенного, — голос Насти вдруг изменился, словно это уже не была девочка восьми лет. Голос стал таинственным, но не похожим на голос взрослых.

— И ты можешь видеть конец света? — наконец пришёл в себя Кренов.

— Если захочу. Я видела конец этого мира. Только не знаю, когда такое будет.

— И что?

— На небе будут две луны, и люди станут маленькими и злющими, злее самых лютых теперешних убийц на всей земле.

— Почему?

— Жизнь их будет очень короткой, — девочка расширила глаза от ужаса. — Всего десять лет. От этого они и станут такими. Самих себя будут грызть, проклиная краткость своей жизни.

— Ты правильно говоришь, Настя, — удивлённо ответил Кренов и погладил девочку по голове. — В некоторых древних книгах тоже подобное пишут.

— Я не читаю книг. Я сама всё вижу, — тихо шепнула Настя. — А когда это будет?

— Очень не скоро, Настя. В далёком-далёком будущем.

— Значит, утром мы спокойно позавтракаем? — Настя опять превратилась в девочку 8 лет.

— Конечно. Обязательно. Я ведь твой сын. И приготовлю для тебя завтрак.

Настя согласно кивнула головой.

— Знаешь, Настя, — судорожно сказал Саша, — эти времена наступят, когда клопы начнут плакать.

Девочка изумилась.

— Мой папа сказал вчера, что видел у нас на стене клопа, который плакал! Да, да, он плакал! Может быть, считал, что его скоро обидят, раздавят, например.

— Успокойся! Твоему папе всё это показалось. Когда клопы начнут плакать — в это время даже розы будут кричать от боли! А сейчас все растения молчат.

Настя успокоилась.

— Пойдём спать, — сказала вещунья, — ты мой сыночек, поэтому ложись со мной рядом.

Кренов согласился, и она согрела его своим дыханием. А он прикрыл одеялом измождённое от недоедания детское тело своей будущей матери. Так и спали они мирно и тихо все вчетвером, Серёга, Оля, Настя и Саша.

Так образовалась новая семья.

Что-то грянет

У Николая Николаевича пропал нос. Точнее, пропал сам Николай Николаевич, а нос, напротив, остался. Жена Фрося, простая, но неглупая женщина лет 40, очнулась от сна довольно рано. В сновидении своём она видела всё время себя и потому дико кричала матом среди ночи. Ей казалось, что у неё выросла третья грудь. Потом уже пришла в себя. Смотрит: рядом пусто. Мужа в кровати — нет и нет. Посмотрела на часы — 6 утра: куда ж муж-то делся?

Одурев, но почувствовав, что это жизнь, а вовсе не сновидение, пошла искать. Искала долго, по клозетам, углам и занырам в их одинокой двухкомнатной квартире.

«Может, ушёл выпить», — подумала. Но муж с раннего утра никогда не пил: брезговал, храня себя.

Фрося закурила. «Ума не приложу», — подумала. Вдруг ёкнуло в голове: а может, ума и не надо?

И тут же завизжала так, что упала щётка, стоявшая в углу.

Перед ней на тумбочке, на кружевном платочке, лежал, вернее, стоял, неподвижно и хмуро, нос Николая Николаевича. Она сразу его признала: и развесистый прыщ был на месте, и красноватость над левой ноздрёй — всё было, как при жизни. Но нос был точно срезан, а Николая Николаевича не было.

Фрося грохнулась на пол. Очнулась (сновидений во время обморока не было) через четверть часа. Глаз открыла только один из страха перед действительностью. Но увидела опять тот же нос, и точно в том же положении.

Фросенька решила, что у неё есть только два выхода — или умереть, или просто плюнуть и принять жизнь, какая есть. Она склонилась к последнему. Подошла к носу и задумалась. Внутри было уже алое сознание, какое не проявлялось раньше.

«Смахнуть бы его к чёрту, — подумала Фрося. — Ишь, уже сопливый. А пыли-то на ём сколько!»

Она никак не могла объединить факт (то есть нос) и действительность. «Ежели бы Николая Николаевича зарезали, а носище оставили, я б проснулась. Я вообще на кошмары чуткая», — решила Фрося.

Это было её последнее логическое усилие. После этого логика навсегда покинула её. Заглянула под кровать, нет ли трупа. Вообще, Фрося не так уж любила мужа, чтоб смертельно переживать, и если б не нос, то на исчезновение остального она бы махнула рукой. Ну, конечно, немного поплакала бы, не без того…

Но нос сидел гвоздём в мозгу.

Ледяной ужас прошёл по её жирному телу, когда она вдруг услышала, что в комнате, где лежал нос, явственно чихнули.

Её объял такой страх за себя, что, схватив почему-то сумку с деньгами, она истерически выбежала из квартиры, туда, к солнцу, в мир, к Божеству…

— Если уж они чихнули, — бормотала она, трясясь, сбегая с лестницы, — то и убить могут, нос-то без головы.

Вышла на улицу и вздохнула во всю родную, толстую грудь. «Хорошо, — решила она, — но надо выпить. Иначе не переживёшь. Чёрт с ним, с Николаем, раз он от носа отказался. Хоть милицию вызывай».

Быстро прихватила водочки. «Для свадьбы, сынок», — опасливо сказала она молодому продавцу, посматривая на его нос.

Пила в подворотне, прямо из горла, грамм 100 сразу выпила и, почувствовав в утробе утешение, умилилась.

«Я ещё не сумасшедшая, — почему-то подумала она, упрятав водяру в сумку. — А вот теперь по-настоящему хорошо… Брюшко у меня больно нежное… а нос? Тот нос?»

В недоумении радостно-мрачном поехала Фрося на трамвае, сама не зная, куда. Для уюта чуть-чуть отхлёбывала из бутылки. Уже наступал рабочий день. И вдруг её пронзила мысль: а мужа-то нет, нету, один нос остался. Что делать!!! Что делать?!! Кого целовать? Кому звонить, куда писать?!

И решила позвонить Нюре — любовнице Николая Николаевича. Нюра уже лет 15 была любовницей Николая Николаевича, а Фрося была за ним замужем всего лет 10. И Фрося уже как-то привыкла к такому положению. Сама не зная, почему, терпела где-то Нюру, как почти родную сестру.

Нюрка, такая же пышная толстуха, как и Фрося, подошла к телефону не сразу, валялась на своей перине.

Обрадовалась, услышав Фросин голос, и тут же спросила:

— Как наш-то?

— Пропал.

— Куда пропал?

— Не знаю. Один нос остался.

— С носом?

— Не с носом, а нос от него один остался, — дико завизжала вдруг в трубку Фрося. — Понимаешь, дурра, один нос на тумбочке стоит, и больше ничего…

Нюра, однако, была жалостливая и, решив, что Фрося от тайной ревности сошла с ума, сказала, что надо встретиться немедленно и обсудить. Встретились на трамвайной остановке.

— Ты хоть меня любишь, Нюрка, — зарыдав, бросилась Фрося ей на шею.

Нюра ошалела.

— Ты объясни толком, куда что делось и что с тобой.

— Нюр, да ты мне не поверишь, подумаешь, я с ума сошла, давай вместе поедем, и ты сама посмотришь на его нос.

— Давай. Дурёха, а у нас плоть ведь одна, потому что Коля тоже один. Я тебя как сестру люблю. А сколько лет вражды зазря было?! А?! Поедем, поедем и всё разрешим.

Нюра беспокойно оглядела Фросю. Доехали благополучно, порой от страха целуя друг друга. У Фроси, когда открывала дверь, явственно дрожали пухлые ручки. Её дрожь передалась Нюре.

Толстухи осторожно вошли в квартиру.

Везде была мертвенно-дикая тишина, но вещи были на местах. А вот носа не оказалось.

— Где нос-то? — разочарованно пискнула Нюра.

Фрося огляделась, облегчённо вздохнула, потом открыла дверь в столовую и замерла — нос был уже в столовой, на буфете, среди кофейных чашек, на виду.

— Умру!.. — завизжала Фрося.

Нюра подскочила и, обняв её, воткнула взор в нос. По твёрдости характера она не упала.

— Что будем делать-то?! — закричала Нюра.

— Разума больше нет, вот что, — ответила Фрося и чуть-чуть побелевшими глазами посмотрела на подругу. — Если признать, что разума нет, то ничего, жить дальше можно, Нюр.

— Ха-ха-ха! — Нюра залилась истеричным смехом. — Я понимаю тебя. Но нос-то Николая? Давай поближе посмотрим.

— Боюсь.

— Думаешь, чихнёт?

— Думаю. Он уже чихал.

Нюра взбесилась.

— Давай не думать, Фрось. Что толку в раздумии-то? Ну, что его зарезали, а нос оставили на память — это же бред. Значит, и всё бред. Пойдём чай пить. Ну, чокнулись мы с тобой вместе от любви к Николаю, вот Господь нос и пожалел, один нос его оставил. Что толку в раздумии, что ни есть, всё к лучшему, Фрось!

Фрося вдруг как-то даже оживилась.

— Я, Нюрк, только при ём пить не буду. Лучше в кухне попьём.

Толстушки вошли в кухню и стали хозяйничать. Мигом на столе оказался пузатый расписной русский чайник, с цветочками чашечки и деревянные ложки для мёду, как в деревне самовар, к тому же чай был душист, а когда Фросенька вынула из сумочки водочку, Нюра совсем расплылась от добродушия.

— Что мы, две гусыни, можем понять о мире? Ничего! — умилялась Нюра, хлобыстнув рюмку блаженного напитка. — Ну, пропал муж и полюбовник, а дальше-то что?

— А дальше одному Богу известно, а не нам, дурам, — вздохнула Фрося.

В это время издали громко чихнули. Фрося побледнела, как труп, но Нюра, напротив, вдруг осмелела, даже совсем неожиданно для себя.

— Я тебе вот что скажу, Фрось, — начала она, опрокинув уже стаканчик. — Пущай чихает. Всё-таки, значит, он живой. Мёртвые не чихают.

Фрося посмотрела на неё своими голубыми глазами и промолвила:

— Экспертиза нужна, Нюр. Или мы сумасшедшие, или нос. Надо кого-то пригласить.

— А кого? У меня ещё один полюбовник есть, может, его?

— Ладно, охальница. Научных работников, думаю, надо пригласить.

— Психиватров, что ль? Или физиков?

— Нет и нет. Людей не надо. Я вот думала-думала и придумала. Собачонку надо пригласить.

— Какую собачонку? Ты что?

— Обыкновенную. Понимаешь, люди сейчас все сумасшедшие какие-то. У всех, кого ни возьми, одни галлюцинации и бредок. А собачонку не обманешь, — и Фрося хитро подмигнула подруге, лицо которой совершенно расплылось от внутреннего жира, чая, печенья и водки.

— Ох, и мудрая же ты, Фрось. Да нашу собачонку. Дружка и надо пригласить. Ведь когда Николай Николаевич у меня ночевал, Дружок всегда к нему ластился и признавал. А чужую собачку чего приглашать — не вместит. Надо своего. Если признает нос за нос, значит, мы не мечтаем. А просто такая уж жизнь, — и Нюра развела руками.

— Вези Дружка немедля, я ещё за портвешком схожу. Одна я тут боюся оставаться, — пискнула Фрося.

— Бегом!

И толстушки, как бешеные, понеслись, Нюра за Дружком, Фрося — в дальний магазин. Встретиться договорились на мосту. Дружок был принесён под мышкой. Был это маленький пёсик, с добродушно-недоверчивыми глазками. Фрося накупила целую сумку винца — запаслась.

Теперь уже посмелее они открывали дверь. Не решаясь войти в комнату, пришли на кухню. Но дальше произошло что-то уму невообразимое (впрочем, Фрося ведь сама стала отрицать ум). Дико завизжала собачонка Дружок и кинулась из рук Нюры неизвестно куда. На кухонном столе, перед взором только что объедавшихся там подруг, полулежал нос Николая Николаевича, как раз между недоеденными кусочками колбасы и хлебца.

Собачонка, однако, вдруг вернулась и, чуть приподнявшись на лапки, стала истерично облаивать нос Николая Николаевича.

— Всё кончено, Нюра, — глухо проговорила Фрося. — Это не галлюцинация, а жизнь. Разум покинул мир и нас, вот что я тебе скажу. К чёртовой матери. Я больше не хочу жить здесь. Раз ты была полюбовницей мужа, приюти меня теперь у себя.

— Уют всегда будет! — закричала Нюра. — Сматываем удочки, Фрось. Бежим отсюда, как из ада! Скорее! Лови Дружка! Того и гляди он цапанёт нос!

Грузная Фрося подхватила Дружка. И вдруг, когда они очутились в передней, где висело на стене большое зеркало, они обе, полюбовница и жена, явственно увидели в зеркале отражение Николая Николаевича. Он медленно шёл, выпятив брюшко и лишённый носа.

Фрося, как ужаленная, обернулась. Но, увы, в реальности никого не было. Ни даже тени Николая Николаевича в передней. А в зеркале, между тем, он шёл, и даже весьма уверенно.

Не по-нашему заголосив, с визжащей собачкой под мышкой Нюры, подруги, как толстобрюхие свинюшки, выкатились из сумасшедшей квартиры.

Оказавшись на улице, завыли спокойней, но в беспамятстве, жирно целуя друг друга…

— Он жив! — закричала в конце концов Нюра.

— Дура ты, Нюр. Какой же он живой, когда он только в зеркале.

— Жив, но невидим для нас.

— Раз невидим, то почему в зеркале?

— Да потому что Николай Николаевич, — вдруг разрыдалась Нюра, — очень своеобразный был человек. Потому он сейчас в зеркале, а в квартире его нет.

— А нос?

— Что нос?

— Нос где?

— Был на кухне! Он ведь перемещается!

Подруги зарыдали и вспомнили всю нежность Николая Николаевича по отношению к ним.

— Он тебя очень любил, Фрось, — глотая слёзы, говорила Нюра. — Бывало, со мной спит, на перине, учти, на перине, и вдруг во сне кричит: «Фрося, Фрося!»

— Да и тебя он любил, Нюр, — отвечала Фрося. — Бывало, его в бок толкаю, а он орёт: «Нюра, Нюра! Спаси!»

— Это, Фрось, бесы к нему приходили. Потому он нас с тобой и звал.

— Куда?

— В ад, конечно, куда же ещё?

— А сейчас он где?

— Думаю, на том свете.

— Эх, Нюр, дура ты, всё-таки, — вдруг оборвала её Фрося. — На том свете ведь тоже порядок. И, говорят, железный. Оттудова не будешь нос сувать к нам. И вообще хулиганить. У мёртвых знаешь, какой порядок?! Нет, тут что-то не то. Я те и говорю: разум у Вселенной отъяли, вот и всё. И нечего на тот свет ссылаться.

— Я и не ссылаюсь, — вздохнула Нюра. — Поедем, Фрось, ко мне с Дружком, гляди, он весь дрожит. Сумку-то с винцом ты прихватила?

— А то забуду, — нахально ответила Фрося. — Всегда при мне, — и похлопала по сумке.

— Ну и айда в будку. Потому как мы теперь, после такого виденья, уже не совсем люди, правда ведь! Пойдём, зальём горе, что мы не совсем человеки, а я тебе постельку твоего муженька покажу. Где он отдыхал, когда уставал, отдельно о меня, и книжку читал. Да мы в эту постель вместе ляжем и забудемся. А то я устала.

По пути Дружок вёл себя совершенно неадекватно. Бросался на соседей по трамваю, облаял окно, норовил выпрыгнуть Бог весть куда.

Дома все трое совершенно обезумели. Из холодильника вынули почти всё и завалили этим стол.

— Почему такой аппетит? — кричала Фрося. Собачка же бегала из стороны в сторону и облаивала развешенные по стенам портреты.

Тогда Фрося решила плясать.

Нюра присоединилась к ней. И две родные жирнушки лихо отплясывали своё новое рождение. Ибо, как решили они, разум кончился, и наступила новая эра.

И они лихо плясали, празднуя это начало.

Иногда Нюрка, глотнув винца, тяжело дыша в ухо Фроси, бормотала:

— А Колька-то сейчас иде?

— В носе, — неизменно отвечала Фрося.

— А как же хоронить его будем? — скуксилась Нюра.

— А зачем живого хоронить. Нос-то ведь етот живой. Ты сама слышала, как он чихал.

— А зеркало?

— Что зеркало?

— Кто в ём был?

— Сам Николай Николаевич, но другой стороной. Без носа.

— Мудрёно, — отвечала Нюра.

— Не мудрее нас самих. Ты на себя-то посмотри, Нюр. Как это тебя Николай Николаевич не пугался!

Нюра захохотала.

— А как его хоронить, всё-таки, — сквозь хохот проговорила Нюра. — Ведь его, с одной стороны, — нету. С другой — он умер. Выход один — похоронить нос, то, что осталось.

— Бред какой-то, — возмутилась Фрося. — Да кто же разрешит хоронить нос? Такого ещё начальства нет на белом свете, чтоб разрешить нос хоронить. Даже атеисты — и те ошалеют.

Вдруг какой-то грохот раздался в небе. То ли гром, то ли ещё что-то покрепче. Подруги задрожали и прильнули друг у другу.

— Лишь бы жить, — проскулили они.

Потом опомнились.

— Да, Фрося, ещё по винцу, за бредовую жизнь, по стакану, — и Нюра подмигнула ей.

— За бредовую жизнь, — повторила Фрося.

— И за счастье, — воскликнула Нюра.

— Конечно, за счастье, Нюр. Ведь я теперь понимаю, что бред и счастье — это одно и то же, — добавила Фрося. — Вот, к примеру, Николай Николаевич исчез, а нос оставил здесь, на этом свете. И нос-то живой! Чем не счастье — умереть, а нос зато живой?!

Глаза Фроси вдруг наполнились несвойственной ей сверхъестественной мудростью. И отблеск этой мудрости лёг на Нюрины глаза.

— Прощай, Нюрка, — вдруг проговорила наперекор природе Фрося. — Всё кончено. Мы уже не здесь. Простись с миром-то, Нюр, — и она толкнула Нюрушку в жирный бок. — Очнись! Где мы?

— Где мы? — заорала Нюра и воткнула вилку в сельдь (они уже сидели на кухне).

Что-то происходило в их душах.

— Знаешь что, Нюр, — хрюкнув, сказала Фрося, когда они, уже совершенно пьяные, упали на пол, на ковёр, перед центральным отоплением, откуда шло родное тепло.

— Что?

— А то, что у меня есть телефон эксперта по тому свету. Мне дал его телефон мой брат, интеллигент и мистик, не то что мы с тобой. Он и разгадает всю эту ерунду.

— Зови, зови его, а то мы умрём. Мне так жалко своё тело, в смысле смерти, Фрось.

— Не бойся. Будет другое. Мы с тобой уже связаны надолго любовию.

— Забудь.

— Что забудь? — спросила Фрося.

— Жизнь.

— Ты что, Фроська, с ума сошла? Ты что, наоборот родилась, что ли?

— Нюра, Нюрка, всё кончено. Я уже не та, потому что нос. Прости меня за всё. Разума у меня больше нет, хоть и говорю умно.

— Всё понятно, Фрось. От Колиного носа мы так просто не отделаемся. Чтоб не погибнуть, надо звать.

— Кого?

— Эксперта по смертям.

На следующий день Фрося решила, во-первых, что она не вернётся в свою квартиру, а с Нюрой они вроде как посестрятся, и она будет пока у неё жить. Во-вторых, Фрося нашла всё-таки того «эксперта» из закрытых кругов по фамилии Курбатов Владимир Семёнович. Эксперт решил взяться за дело всёрьёз и попросил ключ от квартиры у Фроси. Та с лёгкостью дала. Эксперт пришёл за ключом не один, а с подругой, Леной, тоже из закрытых кругов.

В тот же день, правда, произошла ещё одна странная история. Фрося из чувства долга позвонила в своё районное отделение милиции. Они ничего не говорила о носе, а только полунамекала, но об исчезновении самого сказала. Между прочим, ей ответили, что в ту злополучную ночь, когда пропал Николай Николаевич, в районе нашли труп — неузнаваемо изуродованный, но без носа. После этого Фросе захотелось заснуть неестественным сном. Звонила она уже из квартиры Нюры.

…Как раз в это время Владимир Семёнович с Леной подходили к дому, где жил пропавший. Был уже вечер, холодило, словно дул ветер с того света. Лену всё время пробирала дрожь.

— Я тебе вот что, Лен, скажу, — повторял Владимир Семёнович, — девки, конечно, дуры. Всё напутали. Тут всё просто. Человека убили, а его эфирное тело, тело-двойник, появилось перед ними, они от этого с ума и сошли, трёхнулись. А дело-то пустяковое. На православной Руси знали, что покойник несколько дней после смерти бродит вокруг.

— Ладно, ладно, — возразила Лена. — А мне что-то страшно. А как же ты объяснишь нос?

— Ну о каком носе ты говоришь? Ерунда всё это. Нам прекрасно известен механизм потустороннего мира. При чём тут нос? Почитай тома по оккультизму, всё ведь, что касается состояний после смерти, расписано по полочкам. Ни о каких носах там речи нет. Дуры и есть дуры.

— Не говори так, Володя. Фрося и даже Нюра вовсе не похожи на дур. Все бы такими дурами были.

— Ну, вот мы и дома, — ласково сказал Владимир Семёнович, открывая дверь квартиры номер 3.

Осторожно вошли, включили свет. Прежде всего, бросились искать нос. Но носа нигде не было: ни в передней, ни в задней комнате, нигде. Лена так и села от разочарования.

— С жиру и нагрезили толстушки, — рассердилась она. — А труп-то где?

— Какой труп? Фрося же не говорила о трупе. Он исчез просто так, — ответил Владимир Семёнович.

— Знаешь, Володя, давай и мы посидим просто так.

— Поздравляю. Давай сидеть.

И в этот момент Лена закричала.

В зеркале, которое было перед ней, появился мужчина, то был Николай Николаевич, — ведь они прекрасно знали его — но с двумя головами. В зеркале явственно были видны две головы, одинаковые причём, двойники, но в самой квартире Николая Николаевича, тем более с двумя головами, и духу не было.

Володя побледнел, но отнёсся к событию, сохраняя себя.

— Ну, вот и не выдержала ты, Лена, испытания. В жрицы ты не годишься, — усмехнулся он. — Все вы такие, интеллигенты. В теории — хоть куда, а чуть что реально — в обморок падаете, от мухи любой. Что дрожишь, как ненормальная?

— Володенька, я сойду с ума — ведь он смотрит на нас двумя головами, гляди, он смотрит на нас…

Володя взглянул. И даже ему стало нехорошо. Две головы Николая Николаевича с четырьмя глазами прямо-таки впились в этих экспертов. Володя всё-таки сохранил частицу самообладания.

— Главное, отсутствие страха, — проговорил он шёпотом. Губы у него побелели. — Если страх возьмёт своё, мы погибнем.

— Давай запоём, Володя, — предложила Лена.

И в это время дикие рожи в зеркале подмигнули кому-то и исчезли. Но подмигнули настолько жутко и зловеще, что понятие о юморе исчезло из умов Лены и Володи навсегда. Однако реакция их была неожиданной.

— В любом случае — не бежать. Мы аналитики, а не трусы. Ты что, Лена, испугалась неординарных галлюцинаций? Позор! — прикрикнул Володя.

Короче говоря, они выпили бутыль с лишним водки и уснули. Рано утром их разбудил хохот.

Лена вскочила первая.

— Где? Где? — закричала она.

И заметалась, точно в поисках хохота. Володя, в одной босоножке, бросился в туалет. Но хохот раздавался не из туалета.

Внезапно он смолк.

Володя вернулся.

— Это был его хохот. Я ведь знал его несколько лет. Это он, — грустно заключил Володя.

— Но где хохотун-то, где хохотун?! — истерически закричала Лена.

— Хохотуна нет, был только хохот.

…Володя решил уходить.

— Поря, Лена, пора, — торопясь и приходя в себя после хмеля. — Зря я тебя заставил остаться. Может быть, действительно, мы чего-то не понимаем.

И они выбежали из квартиры.

…Выслушав рассказ «экспертов» и взяв у них ключ обратно, Фрося, которая уже несколько дней жила у Нюры, призадумалась.

Конечно, в милицию о пропаже мужа сообщила, но в естественных выражениях, без безумия.

А в душе озадачилась:

— Нужен он мне назад такой, найду другого.

Нюра в этом её поддержала.

— Никому на этом свете он такой не нужен, — вздохнула она.

Пошло ещё недельки две, муж не возникал. Фрося решила всё-таки взглянуть в квартиру. Подбила на это и Нюру. В квартиру вошли осторожно, озираясь. Ничего подозрительного и ужасного. Лишь тишина. Ждали час, два, три.

Никаких явлений, только длилась и длилась тишина. Тогда подруги запели. Но песни ничего не изменили. В ответ — абсолютная тишина. Неземной мышкой прошла ночь. А потом ещё двое суток — и никаких видений.

Постепенно всё возвращалось к жизни.

— Забудем о том, что было, — предложила Нюра. — Не нашего это ума дело.

Но видения не прошли даром: за чаем Фрося, вздохнув, проговорила:

— Всё прошло. Но рано или поздно что-то грянет, поверь мне, Нюр.

Но что грянет и где — никто не знал.

Крик

Лена Пушкова и Коля Смуров проснулись свежим утречком в своей постельке. Были они сожителями.

— Ты в Бога-то хоть веришь? — спросила Лена Пушкова у своего.

— Верю, — коротко ответил Смуров.

Лена слегка удивилась, но продолжала:

— А в бессмертие души веришь?

— Меньше, но почему бы нет, — пробурчал Смуров.

— Так во что же ты целиком не веришь? — изумилась Лена. — Ты всё время бормочешь: не верю, не верю. Так во что же ты не веришь?

— Я в своё собственное существование не верю, Лена, — проникновенно и мрачно ответил Николай.

Лена чуть не упала с кровати.

— Вот те на! — она даже дрыгнула ногой от удивления. — Как это так?! Как это возможно?!! Зачем тогда в Бога-то верить?

— На этом свете всё возможно, — был ответ.

— Объясни, как?!!

— Да что тут объяснять. Считай, что меня нету, и всё.

Лена вытаращила глаза.

— А наслаждение! — вскрикнула она. — А наслаждение от тебя?! Тебе не стыдно? Ты что, не веришь в наше наслаждение?

— В наслаждение верю, а в то, что я есть — нет.

Лена так изумилась, что сползла с кровати и стала голышом ходить по комнате. Подумав, спросила:

— Но ты же сказал, что веришь в тот свет, в бессмертие. А своего рода наслаждение наверняка есть и там.

— Наслаждение там будет, — убеждённо ответил Николай. — Но меня там не будет.

— Что за бред ты несёшь?! Я ведь говорю о твоём наслаждении!

— А я отвечаю, что моё наслаждение будет, а меня, наоборот, нет.

— Ты что, с ума меня хочешь свести? — остановилась посреди комнаты Лена. — Ты знаешь, ведь я нервная, впечатлительная.

— А ты не впечатляйся. — Смуров сам чуть привстал на кровати и огляделся.

— Ничего себе! Мы с тобой вместе уже три месяца, а я и не знала, что ты такой странный. Что же, выходит, я тебя лично не наслаждаю?

Смуров тяжело вздохнул.

— Пойми ты, в конце концов. Наслаждение от тебя есть, но меня нету.

— Кто же ты тогда? — испуганно пробормотала Лена.

Смуров рассердился.

— Пузырь наслаждения — вот кто я! — в сердцах воскликнул Коля (он и вправду был толстоват). — А больше никто. Нету меня и не будет, уйми ты свои бабьи мозги. Не верю я в своё существование. Но наших отношений это не касается.

Лена чуток успокоилась.

— Ну, раз не касается, то… Ладно, Бог с тобой… Не моё это дело — в твою душу влезать, значит.

Но вид Смурова, голого, на кровати, вконец успокоил её.

Расстались они друзьями. Но Смуров и впрямь не верил в своё существование. Как это у него получалось, он и сам не мог объяснить, но определённо выходило. Своё зеркальное отражение он принимал за химеру, за странный сон и, бывало, лаял на себя в зеркале, становясь на четвереньки.

Тело своё он тоже воспринимал относительно: дескать, пузырь наслаждения и больше ничего, да ещё сгниёт рано или поздно. Конечно, от всего оставались ум, душа и всякое прочее, но тут Смуров был особенно нетерпим. Про других, пожалуйста: может, и вправду у кого-нибудь есть бессмертие, но только не у него. Какое же у него может быть бессмертие, если его и сейчас, тут и здесь, нету. О чём же тогда говорить?

Смуров как-то не замечал ни своего ума, ни сознания, что, собственно, в основном и образует душу. У других она есть, у него нет. У него вместо этого одни провалы, не пустоты, а именно провалы.

Короче, душа Сурова казалось ему бездонной пропастью, провалом в никуда. А мысли там всякие — он почти и не замечал их. «Мухи они, летают и летают себе, — думал он. — Разве это я? Мухи и есть мухи, мысли всякие. Одна пропасть во мне, пустая…»

И он жил, не веря и не замечая себя, как в лунном сне.

Бывало, в булочную зайдёт за хлебом, да и замрёт, не зная, зачем он зашёл.

— Бездна, бездна одна во мне пустая, — не то горделиво, не то с горечью бормотал он про себя, купив всё-таки с трудом то, что якобы хотел купить.

А вообще-то жизнь шла как по маслу. Он даже успевал делать карьеру, мимоходом, мимо ума.

И всё-таки катастрофа произошла, внезапно, как инфаркт, как смерть, ни с того ни с сего.

Он проснулся один-одинёшенек в своей квартирке. И дико, исступлённо, по-сумасшедшему закричал. Казалось, крик его был безостановочным…

Вой этот произошёл оттого, что Смуров почувствовал, что в его душу-пропасть входит чудовище. Этим чудовищем была чья-то огромная чужая душа (человека или кого ещё?), вползавшая в нутро Смурова, чтобы жить в нём теперь, а его существование прекратить, уже в полном смысле этого понятия. Смуров и сам, между прочим, не прочь был прекратить своё существование, но всё-таки не в полном смысле. В полном смысле он не хотел и потому утробно орал посреди своего одинокого убежища.

Видимо, что-то последнее, что было в нём, вдруг всколыхнулось, зажглось, и стремительно поднялось желание быть. Но всё оказалось напрасным. Чудовище заполонило всё его существо, до вздоха, до оргазма, и то, что было Смуровым, ушло, или прекратило своё существование, как угодно…

Когда Лена (у неё был ключ), радостная, свежая, беспечная, вошла в квартиру сожителя, из кухни выскочило лохматое, огромное, отдалённо напоминающее тело Смурова, существо. Оно завыло (хотя в глазах светился небывалый, но малочеловеческий ум), облапило, захватило за шею Лену, и та испустила дух, не успев, бедная, даже завизжать…

Часа через три из подъезда этого дома вышел незнакомый всем окружающим человек, непонятно одетый, но с где-то приятной улыбкой. Люди, однако, оставались такими озабоченными своей судьбой, что не обратили на это явление внимания, хотя и плюнули, может быть, в душе.

Только один внимательный старичок пробормотал себе под нос из угла: «В мире нужда по причудливой твари».

Только и всего. Да лишь шальная собачонка с воем отбежала от незнакомца, впечатлительная, и бросилась в костёр, пылающий во дворе.

А глаза уже спокойно шедшего по тропинке, по крайней мере, по видимости, человека, медленно сжигались, не сгорая, огнём непонятного ума.

О любви дамы и собачки

У Гриши Бедолюбова на свете было только два близких существа: полужена, полулюбовница Лена Мурлыкина и небольшая собачонка женского полу — Ласка. Все остальные были для него дальше, хотя иногда он и к ним существенно заглядывал, например, к Кате Белохвостовой. А со своими близкими жил он в уютно-грязненькой однокомнатной квартирке на краю совсем заброшенного провинциального городка, о котором даже не скажешь точно: то ли это городок, то ли место пребывания.

Но Гриша Бедолюбов никогда не унывал. Больше всего с Леной Мурлыкиной они любили петь: то дикие песни про тюрьму и горе, то современные, тоже залихватские. Бедолюбов вообще был склонен к эйфории, но насчёт наркотиков — ни-ни. Да и где достанешь наркотики в таком маленьком городке?! Не скучал поэтому он по ним — вот и всё.

Надо сказать, что из «дальних» Бедолюбов весьма долюбливал своего троюродного родственничка — самого лихого хирурга городка Мишеля Курорезова, и, кстати, не раз Гриша оказывал ему услуги по хозяйственной и торговой части, что Курорезов весьма ценил. Родственники Лены Мурлыкиной даже поставляли Курорезову хороших кур из деревни — хотя сам Курорезов резать их наотрез отказывался и требовал, чтоб поставляли приготовленных для употребления.

— Я вам не убийца, а хирург, — настаивал он.

Туманы покрывали этот маленький городок, и, возможно, именно благодаря туманам, которые имеют свойство скрывать реальность, в этом городке случалось очень мало видимых несчастий. А что уж происходило в тумане — тому одни высшие силы свидетели.

— Ты только поменьше пой, Гриша, — советовала ему Лена Мурлыкина. — А то ты иной раз так орёшь, что не только стены дрожат, но и ты сам, боюсь, надорвёшься.

Да и собачонка, когда Гриша слишком рьяно пел, тоже выражала нервное расстройство и лаяла на стены, которые, может быть, очень тонко и невидимо для человека вибрировали под Гришино пение. Известно, зверьё может замечать то, что не можем ощущать мы.

Ласка, впрочем, так любила Гришу, что даже выражала беспокойство, когда Гриша с Леной ложились в постель.

Я уже не говорю о том, что собачонка иной раз ловила мух, если они беспокоили Гришу, садясь, к примеру, но его широкую спину. Грише, впрочем, не очень нравилось, что Ласка с лаем бросалась ему на спину, отгоняя от него эти безобидные существа. Да и Лена иногда так хлопала его по этому поводу по телесам, что Гриша угрюмо ворчал в ответ. (Мух в квартире всё же было видимо-невидимо).

— Надоели вы мне со своей любовью, — обычно ворчал Гриша в таких случаях. — Хватит уже меня оберегать. Берегини две нашлись.

Впрочем, Гришу всё-таки не уберегли. Случилось это не от пения, а от перегрузки. У Бедолюбова просто расшалилась паховая грыжа. Нужно было срочно делать операцию, благо, Курорезов был под рукой.

— Я тебе, Гриша, импортный наркоз сделаю, — настраивал Бедолюбова на операцию Курорезов. — По гуманитарной помощи получили. Обычно по этой помощи всякая дрянь идёт, да ещё просроченная, а здесь наˆ тебе — неплохая партия наркозов пришла, хоть и малюсенькая совсем. Я тебе по блату и вдарю.

Бедолюбов согласился.

— Чему бывать, тому не миновать, — горестно вздохнул он. — Курорезов не прирежет, всё-таки он человек свой, позаботится о моём бедном животе.

Операция должна была состояться в местной больнице, довольно неуютной и заброшенной, словно в ней долго хозяйничали черти. Напоминала она скорее барак.

Бедолюбов лёг на стол, тем не менее, с охотой. Операционная была на первом этаже, и дверь её выходила в коридорчик, а из коридора дверь была по обыкновению открыта прямо во двор. Так что было даже приятно: больные, когда их резали под местным наркозом, могли для успокоения души слушать кудахтанье кур, лай собак и пение птичек. А ничто так не способствует умиротворению, как природа.

Мурлыкина с собачкой расположились по-простому: в коридорчике, чтобы сразу знать об исходе операции.

Курорезов с двумя сёстрами отчаянно принялся за дело. Наркоз оказался на редкость мирным: у Бедолюбова сознание не отключилось (чего он терпеть не мог), но лишь в уме проносились успокаивающие женственные картинки, и боли он, по существу, не чувствовал. Наоборот, блаженство охватило его богатырское тело и ум.

Курорезов только рявкал, наклонившись над брюхом Бедолюбова, отдавая короткие приказы двум сёстрам.

Но вдруг случилось нечто совершенно несусветное.

Собачонка в коридорчике, почувствовав, что с её хозяином происходит что-то неладное, насторожилась. А потом пулей — благо дверь была плохо прикрыта — внеслась в операционную и хвать хирурга Курорезова за голу ногу, ибо в нём она увидела обидчика своего хозяина и издевателя над ним. (Курорезов, кстати, был без брюк, в халате, потому что стояла невыносимая жара). Это произошло как раз в том момент, когда брюхо Бедолюбова было уже вспорото и наступал самый торжественный момент. Курорезов взвизгнул, уронил нож, а сестричка от неожиданности и досады даже плюнула в раскрытый живот Бедолюбова. Другая сестрёнка мерзко закричала и разбила склянки. Собачка выла, на всю операционную лаяла и кусалась. Туда же влетела ничего не понимающая Лена Мурлыкина.

Один Гриша Бедолюбов кайфовал. Он, собственно, даже и не заметил истошного визга и лая вокруг него. В его уме летали ангелы, зверьки, молодые женщины и слышалась неземная музыка. Он только лепетал, обращаясь к воздушной девушке на звезде: «Я тебя сейчас обниму… Я тебя сейчас обниму».

Девушка зычным голосом зазывала его в рай.

Лена Мурлыкина, ничего не понимая, орала на хирурга:

— Миша, это ты виноват!.. Ты операцию не так вёл, халтурил, наша собачка всё чувствует, у неё шесть чувств, а не пять… Она ни с того ни с сего на тебя бы не набросилась!

Потрясённый Курорезов, словно пьяный, только кричал:

— Где живот?.. Где живот?.. Где живот Бедолюбова?

Хотя живот горе-больного покоился на столе.

Собачка между тем тяпнула медсестру, и та, пролив бутылку йода на голую ногу кайфующего Бедолюбова, заорала:

— Милиция, милиция!

— Заберите собачку! Она тут всё съест! — кричала другая сестра, указывая на вдруг принюхивающуюся к какой-то бутылке собачонку.

И тут Бедолюбов привстал наполовину. Со вспоротым животом и мутными от видений глазами — вид его был воистину страшен.

— На звезду! На звезду! — хрипло закричал он с пеной у рта и опять откинулся на операционный стол.

Мурлыкина схватила собачонку и, хлопнув по щеке ни в чём не повинного Курорезова, выбежала вон — звать на помощь.

На крик сбежался персонал.

Заперли дверь, закрыли окна, чтоб не слышалось кукареканье возбуждённых кур, и приступили к продолжению операции. Бедолюбов, уже начавший кое-что понимать, опять впал в забытьё, поскольку в него впустили лошадиную дозу этого приятного импортного наркотика.

Сёстры трудились, как трудовые муравьи. Курорезов, хотя и руки дрожали от обиды и слёзы лились из глаз, кое-как вправлял грыжу; зашивая, раза два резанул, всё-таки, как попало, но без беды.

А тем временем в больницу рвалась милиция, вызванная Мурлыкиной под её крик: «Живьём режут!» Стучали кулаками, били кирпичом, ругались матом, но ломать двери больницы не решились — этика не позволяла.

Обессиленного, полумёртвого, но в сладких грёзах Бедолюбова уложили в отдельную палату, где не было даже мышей. Так что в конечном итоге всё обошлось, хотя кровищи вылилось стаканами.

Выйдя из больницы и осознав, в чём дело, Бедолюбов совсем озверел.

— Собачонку я бить не буду! — орал он дома на Мурлыкину. — Она несмышлёная, что с неё взять. Если Бог не одарил существо разумом, то какое оно существо! Но выводы я сделаю. И относительно тебя, Лена, тоже.

— Какие же выводы, Гриша?! — в сердцах вспылила Мурлыкина.

— А то, что от вашей любви, от твоей и от собачкиной, мне надо подальше держаться! Вот к чему слепая любовь без царя в голове приводит, Лена. Не дай Бог, чтоб меня слепо любили. Вы меня на тот свет загоните! Враг так меня не прибьёт, как вы с вашей любовью. Хватит с меня! — закончил он довольно резковато.

И на следующий день Гриша Бедолюбов сбежал из дому — и от Мурлыкиной, и от собачонки, которая потом чуть не издохла с горя от этого.

Направился Гриша в соседний близлежащий городишко — к своей Кате Белохвостовой.

Но та ему такую истерику закатила ни с того ни с сего — прямо как кошка бросалась и чуть глаза не выцарапала. А потом в гомосексуализме сдуру обвинила — это по поводу Гришиных отношений с Курорезовым.

Гриша Бедолюбов вышел тогда на берег реки и задумался.

— К кому же мне теперь идти, — решал он, сидя на камне. — К Мурлыкиной и собачке пойдёшь — ослепят своей тихой любовью, надоедят, опять выкинут подобное тому, что случилось. К Кате пойдёшь — крик, вой каждый день, зато со слепой любовью историй не будет. Любит меня Катя не слепо, а требовательно.

Думал, думал Гриша Бедолюбов целый вечер — и решил жребий, то есть монетку, бросить.

— Как судьба решит, так и будет, — вздохнул он. — А наша доля — терпеть.

Ещё раз вздохнул Гришенька и вдруг выпалил про себя:

— А с Курорезовым я всё-таки должен разобраться. Ведь весь городок говорит, что кто-то во время операции в мой распоротый живот плюнул. Вот это я уже пережить не смогу. Хватит, натерпелись.

Видения

Артём Карлыч, тридцатилетний человек, уже вдовец (с юных лет он был женат на шестидесятипятилетней красавице), загрустил. Его захватили видения. Сначала он испугался, что галлюцинации. Но он хорошо знал природу галлюцинаций (кстати, свою жену он именно и считал галлюцинацией) и решил: нет, это не бред.

Потом подумал, что, дескать, у него болезнь зрения, точнее, самих глаз, и побежал к врачу. Врач ничего не обнаружил, кроме некой пугающей пустоты в глазах. «Но к медицине это не относится», — заключил офтальмолог. А психиатр вообще вышвырнул Артёма из кабинета за шиворот, как собачонку, добавив, что Артём слишком здоров душевно, а он, психиатр, таких не любит.

Карлыч загрустил. Жил он в убогой однокомнатной квартирке, доставшейся от его старушки-галлюцинации. Артём Карлыч из-за этого даже свою квартирку принимал порой за загробную галлюцинацию.

Но теперь всё было сложнее. Видения носили какой-то устойчивый, нормальный характер, как будто просто сюда, к нам, высунулся некий уголок потустороннего мира, и ничего больше. Высунулся, ну и Бог ему судья.

Больше всего Артёма смущала голова. Она появлялась то в шкафу, то на шкафу и непременно дико хохотала: точнее, хохот был неслышный, но в уме отзывался. И Карлыч в конце концов понял, что дело-то всё в его собственном уме. Ум извратился, изогнулся, отклонился и пошёл своей неведомой дорогой, плюнул на этот мир и прорвался в какие-то лунные дебри, а может быть, просто сам творил чудеса и свои вселенные. Больной у него стал ум, нехороший. Даже кошка от присутствия такого ума сбежал от него, из квартиры.

Такое открытие чуть-чуть облегчило его душу — ум-то ведь его, ну и пусть безобразничает, как хочет. Это не то что чужое рыло, которое само по себе, а не плод его ума, плюнет тебе в душу из каких-нибудь пространств. Но всё-таки теория мало помогала, иногда практика особо буйствовала.

Мучили его и глаза видений. Бывало, пьёт Карлыч чай, пусть и поганый, дешёвый, для демократического народа, а скосит ум в сторону, и глянь — появится вблизи плешивая морда некоего динозавра, полудракона, значит, но с глазами не животными, а уводящими в пропасть, в бездну.

Карлыч тогда пугался, кричал, что, дескать, он ещё жив и не хочет в пропасть, в глубину.

— Не ангел я, не ангел! — визжал он, обращаясь к морде. — Не путешественник по глубинам и мирам! Оставьте меня в покое!

Но глаза чудовища были так спокойны и отрешённы, словно он, монстр этот, и не появлялся, собственно, нигде, и выше он всяких страхов, ибо в глазах его затаился иной страх, страх бездны, и не страх даже, а покой, когда ты на самом дне мира сего.

Девочки, конечно, тоже появлялись. Это уж было хуже всего; даже монстры, кроме самого отрешённого, все прятались. Одна, с тремя животами и одной головой, всё вызывала Карлыча на танец. Дескать, станцуем, однобрюхий!

И Артём танцевал, истерически танцевал с ней, чувствуя её истощённо-безумную субстанцию.

Голова-то у неё была одна, а глаз много. Многоглазая была такая красавица! Они (глаза) то возникали, то исчезали, то манили вглубь её неведомой, не нашей плоти, то сияли, как звёзды, на её утончённом лице.

А как только ум Карлыча уставал, всё исчезало. Раз орудие ада притуплялось, исчезал и ад.

«Впрочем, какой это ад, — думал Артём, подкрепляясь свининой — он любил закусить после таких видений. — Раз я сам не стал чудовищем, то какой это ад?! Ха-ха-ха-ха!»

И хохотал порой так, что свинина вываливалась из его рта.

А перед сном в зеркале всегда появлялся тот синий, с лицом марсианского колдуна, и грозил кулаком.

Тогда Карлычу лучше спалось. Но ведь помимо чудовищ существовал ещё и мир. Но вот когда сам мир наш, житейский, стал изменяться, то тут Артём завыл.

И выл так долго, ночами.

Сначала стали меняться дома. Окна их становились глазами, и дома тихонько двигались. Агрессивно и прямо на него, но потом останавливались и глядели на Артёма опустошёнными окнами.

Вскоре видение исчезало, и мир становился затаённо-обычным.

Но больше всего Артёма Карлыча стали пугать деревья. Идёт, идёт он по какой-нибудь заброшенной аллее, как вдруг шелест листьев становится многозначительно-жутким, точно не листья уже шелестят, а шепчут головы повешенных людей — причём повешенных ещё в доисторические времена.

И автомобили стали какие-то не те, скорее, не они, а сидящие внутри. Короче, водители, пассажиры погружались вдруг во мрак. А сами автомобили походили теперь на живых существ.

После таких видений Артём Карлыч решил со всем этим кончать. Но не знал, как это сделать.

…Обращался к тайным врачам, но и они ничего не обнаружили. Дело было в гораздо более страшном и к тому же реальном.

Добила его странная рожа, появившаяся у окна его квартирки. Но она же его спасла. Рожа была до такой степени ординарная, что именно это больше всего его испугало. И чтобы вывернуться из-под такого взгляда, Артём вдруг стал уменьшаться сознанием. Постепенно исчезали мысли, и внутренне он становился тих, как мышка. Ни мыслей, ни образов, ни крика внутри головы, ни вопросов о том, когда он умрёт. Всё заканчивалось.

Артём тогда глянь на рожу, а её нет, словно пропала она неизвестно куда. Ему даже жаль её стало, но в то же время осенило.

— Не быть надо, не быть, уйти в тишь, — взвыл он в уме после провала рожи. — И всё будет в порядке, пропадёт просто…

И зажил Артём Карлыч духовною мышкой. Ни о чём не вспоминал, не думал, не плакался на творение. Под конец он уже не понимал, где он и что. Зато видения не сразу, но исчезали.

И в конечном итоге Артём Карлыч тоже исчез.

Возможно, туда же, куда исчезли видения.

Ревность

— Или я, или она! — истерично заявила своему любовнику, молодому ещё профессору-лингвисту Валентину Маркову, Катя Самойлова, пышная женщина лет тридцати.

События происходили в уютной, но небольшой квартире учёного около Патриарших прудов. «Она» между тем изнеженно лежала на диване и никак не реагировала на крик.

— Ты видишь, какая она сволочь, — продолжала Катя, посинев от возбуждения. — Она признаёт только тебя. Только на твои слова она реагирует. А на меня ей наплевать!

— Но ты пойми, в конце концов, Катя, — горячо возражал профессор, нервно сидя на стуле. — Ведь вполне можно совместить наши отношения.

— Ни за что, ни за что! — был визгливый ответ.

— Ну почему же «ни за что»! Ты хоть вдумайся в абсурдность ситуации!

— Я сказала: нет!

— Объясни!

— Потому что эта стерва меня не любит, она любит только тебя! Если бы она любила меня хотя бы на одну сотую того, как она обожает тебя, я бы согласилась!

— Ну, знаешь, она всё-таки тебе симпатизирует…

— Да ну?!. Ты что, издеваешься?!

— Я же не могу её заставить любить и тебя!

— Как хочешь. С меня хватит! Это уже длится целый год, и мои нервы подорваны. Эта тварь лезет в твою кровать, даже когда мы вместе…

— Не смей её так называть!

Наконец «эта тварь» с лёгким любопытством, но лениво подняла голову на шум. То была роскошная персидская кошечка, три года от роду.

— Проснулась! — с негодованием вскрикнула Катя, бросив звериный взгляд на кошку, и продолжала:

— Дело не в том, наконец, что она так привязана к тебе, суть в том, что ты её любишь гораздо сильнее, чем любишь меня… Да, да… не спорь! Ты её обожаешь, боготворишь, ты не можешь жить без неё, тебе становится плохо, если ты долго не видишь её… и при этом эта тварь не считает меня за человека, игнорирует, она ни разу за весь год не приласкалась ко мне и даже шипит, когда я протяну к ней руку…

— Преувеличиваешь…

— Всё! Даю три дня. Если ты через три дня не вышвырнешь эту скотину из квартиры, то меня ты больше никогда не увидишь!

— Значит, ультиматум?

— Именно. Или я, или она.

Киска зевнула. Катя по-мужски хлопнула дверью и ушла. В квартире сразу стало тихо. Валентин остался один. Он сел на диван рядом с кошечкой (её, кстати, звали Мурлышка) и глубоко задумался. Кошечку он и правда давно и самобытно любил, и она платила ему бездонной преданностью. Профессор жил один, и Мурлышка скрашивала его нелёгкую научную жизнь. Когда он был в постели, она ложилась около его лица, пела нежные песенки и целовалась-лизалась, как и положено их племени. Если он был болен — она вылечивала его не хуже, а может быть, и лучше докторов. Она ложилась и согревала больное место, и её тайные невидимые волны любви странным образом спасали его.

Когда профессор работал, писал за столом, она никогда не мешала ему, располагалась под настольной лампой, дремала и внутренним глазом помогала ему. Иногда движением лапы одобряла его манускрипты. Некоторым недостатком было отсутствие человеческой речи, но профессор по своему характеру был весьма тяжеловат и молчалив и не страдал поэтому от такого отсутствия. Главное, что эта кошка, эта Мурлышка, не только любила его, но и вносила в его душу странный покой. К тому же она иногда вдруг взглядывала на него совсем по-человечески и влюблённо. Ему даже становилось страшно от такого взгляда, тем более он вспоминал, что кошки, как считали в древности, были в дружбе с богами.

Когда «она» присутствовала — ему казалось, что в мире не произойдёт ничего страшного, а если в конце концов что-то и произойдёт, например, собственная смерть, то мерцание глаз кошки и её мудрое примирение с силой природы уведёт его душу в более или менее благополучное, тихое, пусть и мудрёное место. А мудрость Валентин признавал.

Поглаживая Мурлышку, он решил:

— Кате — нет, кошке — да!

Сначала он сам немного испугался этого решения. Ведь он где-то любил Катю и был по-своему привязан к ней. Поэтому Валентина испугала неординарность такого решения, его даже загадочность, дескать, вот те на, променял человека, тем более женщину, на кошку.

«Не сошёл ли я тихонечко с ума», — подумал Валентин и взглянул на Мурлышку.

Но потом взял себя в руки и тут же подвёл логику, чтоб успокоить себя:

— Ну, во-первых, Катя слишком шумна и суетлива, — он вздохнул. — Во-вторых, можно, в конце концов, найти другую Катю, а где я найду такую Мурлышку?! Кошки разные, а эта особая, какая-то запредельная, не отсюда. Кстати, вчера ведь я видел такое… такое… что если б не Мурлышка, у меня был бы истерический срыв. Наконец, если б я нашёл такую же Катю, как Мурлышка, хотя бы частично как Мурлышка, она бы поняла всё, и мы втроём зажили бы совсем как в райку. Но такой Кати в наличии нет. Значит, вывод ясен.

Вскоре он позвонил своей любовнице и ошарашил её отказом.

В результате произошёл высший скандал.

Катя, закруженная яростью, всем подряд рассказывала, что её бывший любовник — идиот, что он любит кошку больше себя и что вообще он, на самом деле — подозрительный тип, в общественном смысле, конечно.

Слух, обрастая, дошёл даже до университета, где работал Валентин. Ректор, изумлённый, решил с ним проясниться по этому поводу.

— Говорят, что вы понимаете кошачий язык, профессор, — дипломатично начал ректор.

Валентин фыркнул, почти по-кошачьи, но ничего не ответил. Ректор испугался и отскочил. Впрочем, научная и педагогическая репутация Валентина была безупречна, и секретарша ректора, молодое, интеллигентное, но нервное существо, стала крайне возмущаться, когда при ней преподаватели на что-то прозрачно намекали, в смысле Маркова и кошки.

— Отстаньте вы от этой ситуации, отстаньте, — говорила секретарша. — Дайте человеку жить, как он хочет! Ну, любит он кошек, ну и что?!

— Ничего себе «ну и что»! — качали головой седовласые учёные.

— Он ведь любит их духовной любовью, а не какой-нибудь пошлой, уверяла она.

— Это ещё надо доказать, — шепнул однажды кто-то из угла.

Но в общем, сплетни и слухи вскоре затихли. Жизнь вошла в обычную колею.

На следующий год Маркова направили в командировку в Индию, в сверхзагадочную древнюю страну. Он прихватил с собой Мурлышку. В Индии он целенаправленно познакомился со старым гуру, который, кстати, знал многие таинственные мантры и как их произносить.

— Когда ваше любимое животное будет умирать, произносите над ним эти мантры, — и он передал их профессору, пояснив и тихонько коснувшись его рукой, — и ваша любимица приобретёт новое рождение в виде разумного существа, не хуже, чем мы с вами, — и гуру улыбнулся…

Возвращаясь с Мурлышкой в самолёте, Марков думал о том, что когда-нибудь, после космических преображений, он встретится с Мурлышкой, которая будет уже другая, и они свободно обсудят, что было с ними, когда они жили вместе в далёком-далёком прошлом.

Здоровый, как Зевс

Это был огромный чёрный ротвейлер, но со странностями. Хозяин этого необычайного кобеля, Игорь Путов, жил один в однокомнатной квартирке многоэтажного дома, в Москве, ближе к окраине…

О странностях этой собаки — кстати, её звали Джонс — хорошо знали во дворе и даже в окрестности.

Нет, Джонс не бросался на одиноких баб, не рвал в клочья людей, хотя часто свободно бегал вокруг домов без особого надзора со стороны хозяина. По уверению бабуси Афанасьи Петровны, он делал хуже: он гипнотизировал обитателей. Бывало, подойдёт грозно к какому-нибудь задумчивому, остановится рядом и по-чёрному — неподвижно и тяжело смотрит ему в глаза. Вид при этом у Джонса, и без того мрачноватый, становился прямо-таки деструктивным. Человек под таким взглядом цепенел и становился на редкость интеллигентным. Ни тебе неосторожного движения, ни мата. Цепенел, и только.

Но потом — после «гипноза», когда пёс внезапно отходил в сторону, тихонько рыча, — возникал скандал. Потерпевший (рано или поздно) отыскивал хозяина пса и закатывал ему истерику.

— Я в милицию, в Верховный Суд буду жаловаться! — орал, например, Виктор Петров, сосед Игоря Путова.

— Да что он тебе сделал?! — возражал Игорь. — Что он разорвал тебя, откусил нос, съел тебя, в конце концов?! Уж и посмотреть в глаза нельзя! Иди, жалуйся, хоть в Петербург, нигде правды ты не найдёшь…

— Нет, мы до правды докопаемся, мы профессоров, академиков поднимем, а всю подноготную про твоего пса узнаем, — грозили ему другие.

— Кобель-то у него помешанный, псих! — уверял как-то во дворе один бывший научный работник. — Он ко мне подошёл, встал, лапы на плечи положил и завыл, глядя мне в лицо…

— От твоего лица завоешь, — громко возразил кто-то бывшему научному работнику и тут же скрылся.

— Бросьте! Это чудовище — порождение матери и её сына, — твёрдо высказался бывший инженер.

— Неправда, у матери Николая Николаевича, — возразивший робко посмотрел на научного работника, — только он один и есть сын. Больше у неё сыновей нет.

Возникла лёгкая перебранка, даже потасовка, в ходе которой выяснилось, что, во-первых, от себя самого себя нельзя произвести, а во-вторых, речь идёт о Джонсе, а вовсе не о Николае Николаевиче.

Где-то в стороне, между тем, одиноко появился Джонс, и все тихонько разбрелись.

— От родных сестры и брата он! — успел только выкрикнуть один из уходящих. — Потому так и тоскует!

Джонс никогда не трогал собак, но к людям у него действительно было неординарное отношение.

Игорь Путов утверждал, что оттого, что сейчас у нас в обществе, среди людей, тоже господствуют неординарные отношения, так чем же псы хуже. Но его сурово оборвали.

А когда однажды Джонс угрюмо — своими мощными челюстями — снял шляпу с одного прохожего, положил её около себя и «заморозил» своим взглядом этого незнакомца — дело дошло до обращения к специалисту по неустойчивой психике животных.

Специалист обещал разобраться, но всё медлил и медлил с приездом, да и деньги требовал немалые… Игорь Путов на всё был согласен и гордился этим.

— Я докажу всем, что мой пёс здоров, как Зевс, — твердил Игорь. — Он же никого не кусает, чего вы пристали…

— Врёшь, — возразила ему тогда старушка Афанасья Петровна. — Не Зевс в него вселился, а бес, но из пса чёрта выгнать — это, я вам скажу, не картошку поджарить… Правда, бес в нём тихий, задумчивый. У нас в деревне бабка одна по таким своеобычным чертям лихая была.

Наконец эксперт по анормальной психике позвонил Игорю и сказал, что завтра приедет. Наутро Игорь как всегда выгуливал Джонса и по своей упорной привычке опять отпустил его. Тот убежал за угол, где дорога. Вдруг раздался дикий, истерический визг, обалделый крик и вой, потом из-за угла выбежал сосед Игоря, почти голый, и надрывно закричал, что Джонса убили…

Игорь вспомнил, как один из братков, крутой, предупредил его, что если Джонс ещё раз ему в глаза так глянет, он, браток, собачку пристрелит. Не долго думая, Игорь побежал домой за ружьём и выбежал с ним во двор, разъярённый, с криком: «Где браток?!. Где браток?! Убью!.. Застрелю!»

Его еле уняли. Мальчишки повисли на ружье, как на дереве:

— Не убивай, дяденька, не убивай!

Но выяснилось действительно нечто ужасное, даже шекспировское. Джонс, глянув в глаза зазевавшемуся обывателю, вдруг ощерился, мрачно зарычал и, впав в неописуемую ярость, вне себя от неё бросился на проезжающий огромный чёрный легковой автомобиль — редкой марки.

— Словно он долго копил в себе ярость — и вот разрядился, хотя автомобиль у нас не новость, — заключил один очевидец, хорошо знавший Джонса по его прогулкам.

— Но ведь эта машина была чёрная, огромная, как и сам Джонс, — заключила стоявшая рядом тихая девочка. — Может быть, он принял этот автомобиль за своего демона?

Так и не пришлось специалисту по загадочному поведению животных выяснить, что же это была за собака — ротвейлер Джонс. Колёса машины поставили точку в этой истории.

Тишина

Диму Смирнова, относительно молодого человека, тихо-застенчивого к тому же, одолели кошмарные страхи: как бы не умереть, как бы не было катастрофы. А началось всё с того, что его жена, итальянка, заболела и померла, оставив, правда, Диме скромную квартирку в Милане. Несмотря на квартирку, Дима всерьёз загрустил и стал опасаться. Но добила его родная сеструха: она внезапно умерла от страха.

Смирнов уже жил в это время в Москве, изредка наезжая в Милан. После смерти сестры ему всё время казалось (или было это на самом деле!), что кто-то по ночам шепчет ему в ухо непонятные слова. Дима пытался перевести их на санскрит, но ничего не получалось.

Сестру он любил больше жены, и ужас за родную плоть совсем взбесил его. Он стал даже жаловаться на мироздание. И перестал смотреть телевизор…

Очень быстро и его охватил страх. Особенно в метро: если поезд шумно останавливался в глубине тоннеля, Дима решал, что наступает конец, вскакивал и бегал по вагону, не зная, что и сказать. Пассажиры пугались его вида больше, чем длительного застревания под землёй.

Хотел обратиться к невропатологу, но тот махнул рукой, сказав: «Лечись сам, эка невидаль, и я, к примеру, падающих деревьев боюсь… Ничего, проживёшь. Без тебя тошно!»

Пристыжённый таким образом, Дима не терял страха, тем не менее. Улицу переходил только заодно с процессией старушек, медленно и опасливо. И всё время ждал катастрофы. Приметлив стал до невыносимости. Но ни одна примета не сбывалась. Уж верное дело — чёрная кошка, — и то подвела: подвернул ногу не в этот день, а через неделю.

Увлёкся было столоверчением (у знакомых дам), но духи наговорили такой белиберды, что Дима подумал, что он сам рехнулся. Чтобы отогнать страхи, решил бегать. Вокруг дома, тем более, лето, тепло. Но от этого заныло сердце, и опять решил: это конец.

А конца-краю не было видно. Шепоток по ночам продолжался, мучил страх то заболеть, то пропасть, а то просто провалиться.

Провалиться — куда?

«Мало ли, куда, — сложив ручки, думал Смирнов, — бездн-то на земле хватает. Да и на небе их много».

— Ты о смерти поменьше думай, — рассвирепел на него тот самый невропатолог. — Лучше прыгай побольше, и всё!

Прыгать Смирнов не любил. Сходил на могилку сестры, но ответа не было.

«Может быть, у меня и сестры не было, — тупо подумал тогда Смирнов. — Почему же она не откликается?!»

И всё-таки отклик состоялся следующей же ночью. Привиделась ему во сне его сестра, в белом одеянии, словно это не сестра уже была, а её душа, и сказала она: «Братик ты мой, спеши…»

А больше ничего не сказала. И куда спешить — с утра после видения Дима мучился. «На тот свет, что ли, — рассуждал он. — Или, может быть, наоборот, на этот?»

И, не зная куда, Дима спешил в обе стороны. «Если заменить слово „смерть“ на словосочетание „тот свет“, тогда и бояться особо нечего», — решил он.

Но так продолжалось недолго, через два дня его опять стало трясти. Даже ворон стал бояться. «Ворона, она, конечно, птица глупая, но теоретически, в принципе, жизни лишить может. А жизнь у меня одна, и лишиться её можно за одну секунду», — горевал Смирнов.

Наконец пришло время лететь в Милан. Вообще-то, раньше летать Смирнов не боялся, вернее, боялся, как все, нервничал. Но тут он решил взять себя в руки. «Летал же я и не упал, — внушал он сам себе. — И даже не плакал при этом». Да и лететь надо было срочно, не до поездов. К тому же Дима сам ещё не мог понять, чего он больше боялся, поездов или самолётов.

Короче говоря, полетел. Но как только вошёл в самолёт, с ним случилась чуть ли не истерика: «Не хочу, не хочу!» По конец хотел было выпрыгнуть в окно, но самолёт уже двинулся с места, да и невозможно: за ноги бы, но задержали.

Почти весь рейс он плакал, хотя и невидимыми слезами. Думал, вот-вот упадёт. «С эдакой высоты-то», — вертелось в его мозгу. При каждом нехорошем звуке или рёве двигателей вздрагивал всем телом. А про себя отмечал, что сидевшая неподалёку девушка при каждом рёве крестилась.

«Не один я такой», — горделиво считал он.

Гостеприимный самолётный обед не лез в горло, а вино на Смирнова плохо действовало, так что он не решался прибегнуть к такому испытанному средству: алкоголь побеждает всё, даже смерть, — мелькнуло в его созерцании. Но не до шуток ему было. Красивые стюардессы, и те не сводили его с ума.

Часы тянулись, как назло, медленно, но самолёт не падал. Дима считал минуты, то и дело поглядывая на циферблат: сколько, мол, осталось до конца. В углу кто-то запел. Это не понравилось Диме.

Когда самолёт со скрежетом и воем стал приземляться, Смирнову показалось, что он, аэроплан, вот-вот рассыплется.

Дима огляделся. Трусливая девушка спала: видимо, решила, что так лучше, дескать, была не была. Смирнов захотел её поцеловать, но одумался. «Поцелуй во время гибели — не поцелуй», — подумал он.

Самолёт подбросило, что-то вспыхнуло за окном, и машина с грохотом приземлилась всё-таки.

Пассажиры минуты две молчали, как зачарованные. Потом зааплодировали. Девушка проснулась от сладко-тревожного сна. Все двинулись на землю с явным облегчением: приехали, да ещё живые!

Дело было под вечер. Смирнов от любвеобилия к жизни выпил в аэропортном баре две чашки капучино. «Жить вкусно», — с удовольствием вздохнул он. Чтобы вернуть чувство вечности, решил не сразу ехать домой, на квартирку умершей жены, а побродить вокруг Миланского собора, благо никаких вещей с собой не взял: всё нужное было в квартирке.

Вокруг собора было шумно, торговля шла вовсю, птичек хоть отбавляй. Но Смирнов любовался не этим, а древностью, и мечтал, кем бы он был, если бы жил во времена строительства этого собора.

Птичек он почему-то здесь не пугался и для умиления позволил себе зайти в кафе: побаловаться соком. Крепкий кофе пить остерегался: берёг себя.

Наконец он очутился, усталый, в своей скромной, глубоко знакомой квартирке. Её тихий вид успокоил Диму; за окном тоже было спокойно, и он блаженно заснул.

Проснулся он рано утром, был ясно, светло. Смирнов подошёл к окну и замер: вместо привычной картины знакомого города он увидел нечто невообразимое! Не было прежних улиц, домов, а вместо них возвышались дикие, но холодные здания, напоминающие скорее фантастические деревья, чем жилища. Располагались они хаотично, эти глыбы — но это явно был огромный город. Другой город. Окно Смирнов оставил открытым ещё с вчера, и сейчас его поразила тишина. Абсолютная тишина в этом городе, ни звука, ни души.

«Ах, вот оно что!!!» — у Смирнова загорелся ум. Он опустился на пол и всем нутром завыл. Он понял, что на свете есть нечто страшнее смерти.

Бывает…

Коля Веткин был существо ни во что не верящее. Во всём высшем он сомневался, негодовал и часто плакал по ночам, когда думал, что нечто высшее есть. Но зато в мире сём был уверен. Не то чтобы уж совсем, но как все. Было ему 25 лет, и жил он в бедной «хрущёвке» на 4-м этаже, в однокомнатной квартире один. И район был весьма никудышный. Но Коля ко всему приспособился. Капитализм оказался ему по плечу, в общем, он не голодал, и на водку хватало. Работал, как попало и где попало. Не скучал он, в конце концов, от этой жизни. Соседи за года перестройки свыклись со своей судьбой и жили тихо, смирно, законобоязненно. Ясно, что немного странные они были люди. Кругом ворьё, разбой, а они затихли. Из-за тишины их самих и не грабили, потому как даже шпана удивлялась им. Кола со шпаной был на «ты», и они его не трогали. По их понятиям, он им был свой, хотя никого не бил, не воровал, не грабил. Коля таким отношением очень гордился. Но соседка его по лестничной клетке, Варвара Степановна, говорила, что он плохо кончит. Веткин не отрицал этого, хотя в душе не понимал, почему он должен плохо кончить. А если плохо, то ведь и все плохо кончат, рассуждал он про себя. Дети вкруг казались обычными, и среди них находились другие, какие-то задумчивые.

Коля Веткин особенно уважал одну, с нижнего этажа. Её звали Ирочкой, и было ей лет десять. Родители её пропали, и жила она с дедушкой, Петром Палычем Вильевым, человеком лет 50-ти, работящим и уже непьющим. Ира любила своего дедушку, только плакалась, что у него нет бороды. Нередко прогуливались они вместе. Пётр Палыч степенно вёл внучку за руку, а она, отнюдь не шаловливая, покорялась ему от всего сердца и с уважением. Никому неизвестно, в том числе и самому Коле, почему он уважал 10-летнюю Иру. То, что он уважал дедулю — понятно, а то, что внучку — не совсем. Встречаясь в доме на грязноватой лестнице, он всегда здоровался с Петром Палычем и перекидывался с ним несколькими многозначительными словами.

И вот однажды возвращался Коля из магазина домой и видит: незнакомый мужик лет 50-ти с лестницы навстречу ему спускается. Коля поднимается, не обращая внимания, поравнялись, а мужик ему и говорит:

— Что ж ты, Николай, старого соседа не узнаёшь?

И хриплым таким голосом говорит. Коля Веткин так и замер. И видит: за спиной у незнакомца она, Ирочка. И пищит:

— Как же вы с дедом моим не здороваетесь…

Коля совсем остолбенел. Смотрит на незнакомца и ничего не понимает. Рост вроде тот же, возраст тоже подходит, но рожа-то совсем другая. Морщинистая, строгая, брови лохматые, и глаза дикие. А у Петра Палыча лицо было доброе, забитое жизнью. Коля отступил к стене и пробормотал:

— Да что же это такое…

А дедуля поглядел на него глубинно-мрачно так и поговорил:

— Совсем молодёжь памяти лишилась. Задурит голову мраком, и он теперь и с родной матерью не будет здороваться, слова ей не скажет. Помирать будет, а он телевизор смотреть станет.

Коля телевизор отродясь не смотрел, не любил. Но, взглянув ещё раз на Петра Палыча, решил, что конец его, Коли, близок.

Он быстрёхонько сбежал вверх, к своей квартире. Увильнул, одним словом… Но дальше пошло ещё хуже…

На другой день Коля встретил Петра Палыча — и как ни в чём не бывало. Вильев Пётр — он, и лицо прежнее, и внучка при нём.

Коля не показал вида, подумав, что он во всём виноват. Поздоровались нормально. Пётр Палыч в глаза глядел, как всегда, добренько.

Дня через два Коля Веткин опять наткнулся на Петра Палыча с внучкой. На тихой улочке, сбоку. Только лицом это был уже не Пётр Палыч, лицо было иное, уже третье с виду, считая лицо собственно Петра Палыча и лицо его на лестничной клетке, впервые иное. И сейчас оно тоже было иное, с ухмылкой. Пётр Палыч внучку держать за ручку бросил, сам руки раскрыл для объятий и с криком радости ринулся на Веткина. Веткин с визгом улизнул. И всё это стало повторяться с тупой последовательностью. То у Петра Палыча обычное его лицо, то другое, с разными оттенками и нюансами. То не меру смешливое, даже дурашливое, то глубоко мрачное, то истеричное, и совсем непохожие.

Коля Веткин тогда чуть не помешался. Всё боялся, что Пётр Палыч его укусит. «Если он так меняется, то почему же он не укусит тем более», — думалось Веткину.

У соседей он по поводу лица Петра Вильева и спрашивать не решался, мол, в сумасшедший дом отправят, правда, спросил у одного старого деда, но тот погрозился в милицию позвонить. А жизнь шла всё хуже и хуже, словно углубляясь в безумный и чёрный туннель.

От всего такого расклада Коля Веткин совсем ошалел и решил отрицать самого себя. Взглянет в зеркало, улыбнётся, как нездешний, и скажет:

— А это не я.

«Главное, наплевать себе в душу и перестать думать, — твердил себе Веткин даже за обедом у себя на кухне, — наплюёшь, и вроде легче станет. Оплёванному всё равно, что творится с соседями».

На несколько дней он стих. А потом раз вышел во двор — и не узнал людей вокруг него.

Все лица какие-то не такие. Появилось в них что-то совсем загадочное, точно и сами люди перестали быть привычными и отзывчивыми, какими Веткин их всегда видел и радовался, а стали чужими, не нашими, словно свалились из периода перед концом мира. Коля тогда закричал, но никто на его крик не обратил внимания. Мол, кричит там кто-то, покричит и кончит. Вольному воля. От крика ещё никто не умирал.

Думали эти чужие так или иначе, никто им, видно, не был судьёй.

Колю Веткина тогда страх объял. Подошёл он к одному и спрашивает: «Парень, ты кто? Ответь!» А тот молчит и смотрит на него совершенно отсутствующими глазами. Холод, холод, бесконечный холод объял Веткина. И тогда побежал он, как зайчик, лихо, скорей домой, в свою квартиру. Заперся там у себя и под столом запил. Благо водки накоплен был ряд бутылок. Пил водку из горла, захлёбываясь от чувств. Не по-чёрному, а как-то инопланетно даже пил. И забыл про отрицание самого себя. Дней через семь очнулся. Квартира разбита, мебель перевёрнута, но холодильник пустой. На полу следы от чертей. Но на душе почему-то стало радостно. Похмелье был раньше, а сейчас, после семи дней, какое похмелье: одна чистота в глазах. Вышел из квартиры, еле одет. На дворе всё, как прежде, до катаклизма, народ привычный, добрый, на Веткина сочувственно смотрит: дескать, совсем дошёл, выйти к людям не в чем. А вот и Пётр Палыч стоит с внучкой. И лицо у него своё, а не чужое. Улыбается Веткину. И внучка за его спиной хихикает. И ощутил Веткин всей душою своей, что это уже надолго, катаклизма больше не ожидается внутри личности человека. Какими они были, такими вроде и останутся. Колю осенило тогда счастье, и он решил им поделиться. Видит — один внимательный старичок у столба стоит. Задумался. Но взгляд проницательный. Коля скорее к нему. И рассказал обо всё подробно, с деталями, а начал, конечно, с лица Петра Палыча. Когда Коля закончил, старичок усмехнулся и спокойненько, рассудительно так, проговорил:

— Бывает.

(И пожал старческими плечами.)

Доигрались

Роман Зяблев и Зайцева Тоня, молодые и свободные люди, жили себе в не менее свободном браке. Сдавали престижную квартиру, доставшуюся им по наследству, и не тужили. Подрабатывали художественной фотографией.

Весёлая жизнь текла, как Ниагарский водопад. С утра раздавались телефонные звонки и сыпались приглашения на самые разнообразные тусовки. Мелькали лица, лилось винцо, ошеломляла музыка.

Но не только на банальные тусовки тянуло их. Тонечка, более чувствительная ко всему незнаемому, чем сам Роман, водила его на мрачовки. Так называла он тихие посиделки на кладбищах в компании двух-трёх самых интимных друзей. Среди них Тонечка особо выделяла некоего Артура Каркова, молчаливого субъекта лет тридцати с лишним. Иногда, впрочем, он изрекал что-то непонятное, и Тонечка любила его за таинственность. Появлялся он внезапно и так же внезапно исчезал.

Кроме мрачовок, Тоня и Роман забегали и на лекции, если тема была паранормальные явления. Особенно впечатлились они одной лекцией, где на основе современных научных теорий показывались возможности выпадения из настоящего в прошлое или даже в грядущее. Роман особо надеялся, посмеиваясь, попасть на какую-нибудь тусовку в далёком будущем. Кстати, на лекции объяснялось, что такое выпадение во времени случается совершенно неожиданно, спонтанно и не зависит от воли человека, ибо происходит это по причинам глубинным, даже космологическим. И приводились случаи из западных исследований, посвящённых этой теме.

На таких лекциях неизменно возникал Артур и тут же куда-то пропадал. Однажды, подмигнув Тонечке, он затащил свободных супругов на сеанс чёрной магии. Ни Тонечка, ни Роман ничего не поняли, что там происходило, ибо попали на этот сеанс изрядно выпившими.

И ещё два раза их заносило поздно вечером «на магию», как они выражались, в неприютную и незаметную квартирку на окраине Москвы. Всегда, конечно, в сопровождении Артура. Но поскольку за день Роман и Тонечка обычно посещали два-три мероприятия, то понять ночную «магию» уже не хватало умственных сил. Тонечка только нервно хохотала, когда совершался ритуал вызова душ умерших людей.

Потом посещения такого рода прекратились, но у Зайцевой возникала паранормальная особенность: приступы смеха у неё (она ведь была хохотушкой) нежданно и негаданно кончались слезами. Заплачет себе — и полный тупик. На тусовках-то не принято плакать. Приходилось убегать в клозет и там давать волю слезам.

Ничего её не спасло от этой странности, даже купленный Романом, хоть и подержанный, но достойного качества автомобиль. Зайцева почему-то боялась на нём ездить и предпочитала свою старую, потрёпанную в ДТП машину.

И такое состояние всё продолжалось и продолжалось. То её глаза горели неестественным счастьем, то наполнялись слезами жалости к себе. Роман подумывал, что она немного чокнулась, но он и сам не любил абсолютно нормальных людей. «Скукой от них веет сверхъестественной», — говорил он, позёвывая.

И так текла жизнь. Но однажды, летним свеженьким утром, они решили н не бежать сломя голову неизвестно куда, а просто прогуляться в соседнем парке.

Шли они рядышком по дорожке, как истинно влюблённая парочка, отдыхая душой. Кругом — безлюдно. Вышли на большую поляну и увидели заброшенный домик, которого раньше никогда почему-то не примечали. Заинтригованные, они вошли в дом и подошли к странному, необычной формы, окну.

И вдруг — как гром с неба, как видение в пустыне. Перед ними раскрылся дикий пейзаж, явно из далёких времён прошлого. Голый мамонт, увязший в болоте, пещерные люди, убивающие его, и вдалеке таинственные горы в дыму.

Роман остолбенел, словно превратился в камень. А Тонечка закричала:

— Какой ужас! Мы попали в прошлое! Что же делать, неужели отсюда нет выхода?!

Но одна мысль, как свет надежды, пронзила её. Она вспомнила, как на лекции говорили, что в некоторых случаях такое выпадение было временным и ошеломлённые путешественники возвращались назад в свой мир.

Чёрный квадрат

Вадим Галунов при всей своей свежести и молодости (было ему всего лет двадцать семь) обладал и незаурядными странностями.

С некоторыми он успешно справлялся, а с одной — никак. Впрочем, он с ней и не боролся.

Шёл уже двадцать первый век, и большинство людей боролось за выживание. А этот вообще ни с чем не боролся по-настоящему. Тем не менее, как-то само собой устроился в жизни, хотя не терпел никакого постоянства, правда, в основном это касалось отношения к женщинам.

Грызла его только одна постоянная мысль: почему это человек произошёл от обезьяны? (Сам себя, кстати, Галунов относил к человеческому роду, и поэтому такое происхождение задевало и его лично).

Конечно, можно было плюнуть на эту весьма шаткую гипотезу, тщательно выдаваемую за непререкаемую научную истину (значит, кому-то во всём мире такая гипотеза пришлась весьма кстати), но плеваться Галунов не любил.

Чтобы освободить себя от этих смешных идей, Галунов многое перепробовал, но в науке, философии и богословии он не был таким уж большим авторитетом.

Единственно, что на него воздействовало — это живопись. «Наглядно и вместе с тем глубоко», — думалось ему.

Живопись отвлекала, но дарвинизм не уходил из ума. Даже подробная статья в каком-то журнале о незабываемой попытке в двадцатых годах советского правительства (какие же всё-таки умы порой бывают в правительстве!) вывести путём труда из обезьяны человека (для чего были и отпущены большие деньги) в обезьяньем питомнике. Попытка не удалась, наоборот, от труда обезьяны, кажется, даже деградировали. Галунова всё это обрадовало, развеселило, в конце концов, и разумом он уже догадывался, что такая гипотеза — абсурд, но комплекс — заедал.

И так продолжалось до тех пор, пока он не увидел в роскошном художественном журнале весьма удачное воспроизведение Моны Лизы.

Галунов никогда не был в Париже, но «воспроизведение» оказалось таким, что знаменитая улыбка прямо-таки вышибла из Галунова мысль об обезьяне. Она (традиционно, на самом деле) показалась ему такой загадочной, что какие уж тут обезьяны!

Своей временной подружке, толстушке Вере, он всё время показывал эту Мону Лизу, тыкая в неё пальцем, и приговаривал:

— Пойми, Вера, эта улыбка говорит о том, что сознание человека не какой-то там продукт материи, а пришло из духовного, высшего мира. А сознание, дух — и есть главная суть человека, его отличие. Потому эта Мона Лиза и улыбается, что она, по существу, с Неба, она — богиня.

Вера не соглашалась. В глубине души ей было по фигу, откуда произошёл человек, но для разговору она возражала:

— Да она улыбается просто потому, что она самовлюблённая нарциссистка. Ей-богу! Она, как буддистка какая, но погружена она в себя, а не в Бога.

Эти споры немного обидели Галунова. Вглядевшись, он и сам заметил, что улыбка-то загадочная, но какая-то не совсем от божества. Ночью ему приснилась Мона Лиза — живая, настоящая, хотя и из материи сна. Обласкав Галунова, она сказала, чтоб он позабыл об её улыбке, ибо она сама не знает, почему она так глубинно и загадочно улыбнулась.

— Не думай об этом, Вадик, и о нашем происхождении тоже. Лучше проснись и пивка выпей.

Проснувшись, Галунов рассказал об этом диком сновидении Вере. Та сначала хохотала, а потом прямо-таки почернела:

— Хороший совет она дала, Вадик. Забудь. Ничего мы не знаем и никогда ничего хорошего не узнаем. Знать можно только одни гадости.

Вера была единственная из всех подруг Галунова, которая как-то влияла на него, хотя и косвенно.

— И твоя история с обезьянником двадцатых годов — просто неплохой прикол, и точка. Да и вся наша жизнь — прикол только, и всё, — объясняла она ему.

— Для кого же это наша жизнь — прикол?

— Для тех, кто на нас смотрит, — заключила Вера.

Галунов рассердился и чуть не разошёлся с ней. Но поиски свои продолжал, хотя обезьяна уже меньше маячила в уме, но всё-таки… «Положим, мы от Первоначала, но ведь и всё оттуда. Речь идёт о конкретном происхождении, — думал он. — Истину пока не нахожу, вот в чём дело. Пусть абстрактную, пусть конкретную — но всё же истину о нас. Обезьяны — это бред, но нужна истина».

И случаем как-то Галунов забрёл в квартиру одной любительницы живописи — Анны Филипповны Богатовой. Так забрёл, по знакомству, и Анна Филипповна приняла его радушно.

— Садитесь, садитесь, осмотритесь, чайку попейте. Раз вы от Стасика, то будете желанным гостем.

Вадик осмотрелся. Сел за журнальный столик. И обомлел. У него всегда так было: что удивит его, то до самого нутра. Глядел на него со стены «Чёрный квадрат» Малевича. Художественное фото, конечно. Но очень проникновенное. И разом вдруг (в Галунова всё входило разом) его осенило: вот откуда мы произошли! Из чёрного квадрата! Из темноты непознанной! Из Вечности — чёрной, как ночное небо. Вот откуда мы.

Квадрат манил его, хотелось ему окунуться в эту черноту, войти в эту бездну, как в мать родную.

И он застыл на стуле.

Анна Филипповна даже испугалась:

— Что ж вы чай-то не пьёте?! Может, вам не такой крепкий?! Я сама-то, по возрасту, крепкий не пью, но, думаю, вам, молодёжи, море по колено…

Но Галунов не слышал её слов: окаменел, как кататоник. Он понял, откуда он. Из Вечности. Выпрыгнул оттуда — и прямо в эту нелепую человеческую жизнь. Стал существом с двумя ногами, с двумя руками и всего лишь с одной головой. А там, в квадрате, — нет ни рук, ни ног, ни головы, и слава Богу. Одна бесконечность в глубину, какие уж там ноги.

И совсем добило его четверостишие, которое красовалось над «Чёрным квадратом», написанное красными красками на ватмане:

Часы вдруг встали на стене,

И с ними время утонуло

На дне стакана с киселём,

Куда стремглав оно нырнуло.

И подпись была: поэт Лев Тигрищев.

«Всё правильно, — мелькнуло в уме Галунова, — времени там нет, ушло оно. Ну и фамилия же у поэта: Тигрищев».

И потом он разглядел под этим странным именем слова: из поэмы «Кухня Малевича».

Больше Галунов ни о чём не думал. Раз время упало, ушло, то о чём думать? Взгляд его снова вышел на чёрный квадрат…

Анна Филипповна уже не испугалась, а ужаснулась.

Но Галунов вдруг очнулся, вскочил, опрокинул чашку чая и с криком: «Я пошёл» — убежал из квартиры.

С этого момента жизнь его изменилась. Обезьяны как не бывало. Моны Лизы — тоже. Один «Чёрный квадрат».

Но душа его успокоилась. «Раз мы из Вечности, то чего волноваться?! — решил Галунов. — Надо жить обычно, но на фоне чёрного квадрата, помня его ежеминутно».

Он и перешёл к такой «обычной» жизни.

Случай в Кузьминках

Миша Гуреев, писатель средней руки, малоизвестный, но впечатлительный, задумался, сидя дома за столом.

— Жизнь ужасна, — решил он, откушивая цыплёнка. — Мне сорок лет, а я не Лермонтов, не Булгаков…

Но эту грусть развеяла жена Надя:

— Кончишь кушать и думать — идём в хозяйственный магазин.

Михаил Семёнович (таково было отчество Миши) быстро повиновался. Он любил жену, почти больше, чем себя самого.

Жили они в Кузьминках, на востоке Москвы, и всяких магазинов, ларьков кругом было видимо-невидимо. По количеству, похоже. Больше, чем бездомных собак в этом райончике.

Вышли они, полные радужных надежд.

«Плевать на Шекспира, и на Булгакова, и даже на Достоевского, — рассуждал про себя Гуреев, идя под ручку с любимой женой. — Главное, что я существую. А кто я — это уже неважно. Всевышний потом разберётся, кто есть кто».

Гуреев явно повеселел. Но переходы от грусти к дикому веселью у него были на редкость мгновенны. А тут ещё жена остановила его.

— Ты стой здесь, а я перебегу улицу и куплю в том киоске «Афишу», журнал, — сказала она уверенно. — ведь ты и улицу перебегать избегаешь. Реакции у тебя нет. Стой здесь.

И Надя ловко перебежала улицу, скрывшись в небольшой толпе у газетного киоска. Миша остался один, погрустнел и опять задумался. Но мысли были достаточно лёгкие и не давили душу.

Однако в уме мелькали довольно странные образы. То возникла старушка с испитым лицом и подмигнула, то предсказатель, то просто толстый ребёнок… Мелькали, исчезали, крутились — но сама мысль была далеко от них. Миша переживал, как ему думалось, своё будущее воплощение — где и когда, он пока не предполагал. «Но где-то я буду, если есть вечная жизнь», — настойчиво копался он в своей душе.

И мысли на этот счёт — то сладкие, то глубинно-чёрные, устрашающие — то пугали его, то умиляли. Вывел его из себя собственный крик души:

— А где же Надя?!!

Наденьки не было.

«Боже мой, ведь прошло много времени, пока я думал, — испугался он. — А её всё нет и нет. Ведь сбегать за „Афишей“ — одна минута».

Гуреев оглянулся. Ни-ни. Никого из близких. И Нади тоже.

Тогда он стремглав ринулся через улицу, недостаточно обращая внимание на несущиеся, словно стая волков, автомобили, — скорее туда, к киоску, к Наде.

Но Нади там не было. Обежав киоск раза три и заглянув между прочим в кусты, Гуреев не обнаружил жены.

Миша решил бежать, хотя сам не знал, куда. Как ему было знать, где сейчас находится жена. Взад и вперёд за ней не побежишь, когда отсутствует понятие, где она.

Понятие действительно отсутствовало.

«Она такая точная, — чуть истерично рассуждал Гуреев. — Не капризная к тому же, не вздорная. Потому, наверное, что-нибудь случилось».

Он ужаснулся.

«Бандиты уволокли, на органы. Молодая, беззащитная. Останется от неё только почка. Чтобы пересадить».

На сердце стало тяжело. Но Гуреев попытался не давать воли чёрному воображению.

«Наверное, побежала срочно в сберкассу. Она же хотела деньги взять, — пискнуло в уме. — Итак, не дури, Гуреев, — одёрнул он себя. — Не так страшен отморозок, как его малюют. Надя любого отморозка заговорит».

Мысли прыгали, как взбесившиеся мыши, и не давали хода спокойствию, несмотря на его усилия обуздать страх.

И Гуреев побежал в сберкассу. Увы. Там никого не было — одна пустота. Видимо, потому, что пенсию раздавали неделю назад. Время шло ко дну, к вечеру, и Миша не находил просвета.

Решил обскакать места, в которые они обычно заходили. Булочная, базаришко, супермаркет… Он так торопился, что его облаяли собачки.

Жены нигде не было. Заглянул даже в женский, а потом в мужской отдел парикмахерской, спросив, не видели ли они блондинки малого росту и в берете на голове.

«Куда ж я сунулся, тьфу, нервы совсем сдавать стали!» — прохрипел он самому себе, вылетая из парикмахерской под свист и возмутительные крики. Было о чём серьёзно подумать.

«Надо идти домой, а не бежать, — твёрдо постановил он. — Может быть, она уже там».

Зашёл домой. Квартира оставалась угрожающе пустой без Нади. Присел, прождал минут 10, нервы сдали вместе с мыслями. Гуреев вскочил и понёсся вперёд. Выбежав во дворик, в пространство, он почувствовал себя, как в заколдованном круге.

«Куда нестись? — тоскливо подумал он. — Вот остался я без жены. Не может же она прийти ко мне обратно. Значит, её украли».

И всё ему показалось заколдованным: и гараж, и киоски, и магазины, и даже детки, играющие в садике.

«Только кто нас всех околдовал?» — возникла нехорошая мысль.

И всё же пошёл вперёд, надеясь на случайность. Брёл по тротуару около синего семнадцатиэтажного дома, и вдруг навстречу ему прямо-таки выпрыгнул юркий человечек.

— Вы писатель Гуреев? — с ходу спросил он. Глаза его горели.

— Да-да, — невнятно пробормотал Гуреев.

— Вы знаете, мы с женой — ярые поклонники вашего творчества, — выговорил человечек. — Мы живём им. Я узнал, что вы живёте рядом, и лицо ваше помню по фотографии в газете. Вы и по телевизору один раз выступали.

Гуреев ошалел. Читатели у него были, но поклонников — никогда. Держался Гуреев обычно скромно и не преувеличивал себя. Но взгляд человека буквально ел его. Сам почитатель покраснел и наконец выпалил:

— Ну, зайдите к нам на минутку… Второй этаж, вот он… Прошу, прошу подписать вашу же книгу, «Жизнь Квашевых». Мы с женой её особенно ценим.

Роман «Жизнь Квашевых» сам Миша Гуреев не особо ценил, считал его захудалым и чуть ли не худшим из всего, что он написал. И от упоминания этого романа он обалдел ещё больше. Ещё вчера он со злостью хотел выкинуть единственный сохранившийся у него экземпляр, да жена не дала. Тем не менее, почитатель так просил, что Гуреев, впавший в бездонную прострацию, пошёл вслед за ним, и взобрались они на второй этаж. Почитатель позвонил, ему открыла женщина, немного растрёпанная, лет около сорока. Самому же поклоннику было на вид немного больше сорока.

— Моя жена, Гуреев, — представил он, и Гуреев вошёл в довольно бедную, расшарпанную, но обжитую двухкомнатную квартирку.

Его провели в гостиную. На стульях, на диванчике были разбросаны брюки, носки, рубашки.

— У нас не прибрано, — загадочно улыбнулась хозяйка.

Гуреев уселся на диванчик.

— Вот книга «Жизнь Квашевых», — и хозяйка протянула Гурееву потрёпанную, зачитанную насквозь книгу.

Хозяин присел около писателя на диванчик, а хозяюшка села на стул — точно напротив Гуреева.

— Подпишите.

Гуреев было взялся за ручку, но остановился.

— Кому же подписать, как вас зовут?

На полном лице хозяюшки заиграла улыбка, и она почти шёпотом ответила:

— Квашевы мы.

— Как Квашевы? Однофамильцы?

— Ни в коем случае, — странно улыбнулась хозяйка, и глаза её помутнели. — Мы не однофамильцы, мы и есть ваши герои. Лёша Квашев, мой муж, и я, Антонина Квашева.

— Подожди, Тоня, — перебил её хозяин и оглядел писателя чудным взглядом. — Дело в том, что мы так полюбили ваших героев, что постепенно, с течением времени, превратились в них самих. И фамилии, и имена их взяли — не формально, конечно. Мы и живём, как они: помните, как они пили чай, как гуляли по бульварам, как ужинали. И сны, сны…

— Мы в точности всё переняли, — блаженно проговорила хозяйка. — И стали не Дворкины, какими мы были, а Квашевы… Мы теперь живые Квашевы с ваших страниц, — и Антонина Квашева пристально взглянула в лицо Гуреева.

Гуреев оцепенел, но в душе захотел выпрыгнуть в окно.

— Кому же подписать? — машинально спросил он.

— Никому, — ответил хозяин. — То есть подпишите так: «Ожившим Квашевым посвящаю».

И Квашев ласково поглядел на писателя.

Гуреев — нервы у него окончательно сдали — вдруг запел. Пел он про тайгу и тайну. Квашевы не среагировали, они только покачивали в такт головами, глядя на Мишу Гуреева.

— Хорошо поёте, — наконец выдавил Лёша Квашев, хозяин.

— Так у нас в деревне леший в лесу пел, — расслабленно сказала Тоня.

Гуреев кончил петь и попросил чаю, надеясь, что за чаем сбежит. Квашев обнял Гуреева за шею.

— Да вы нас не бойтесь. Михаил Семёнович. Как только мы стали Квашевы, жизнь у нас пошла спокойная, размеренная. Молчаливая даже.

— Чаю! — выкрикнул Гуреев и стукнул кулаком по столу.

— Чаю на том свете напьёмся, — слезливо ответил Лёша.

В это время Тоня рукой своей сделала мужу какой-то таинственный знак. Гуреев понял это своеобразно: его хотят зарезать. Взвизгнул внутри себя, но добродушное выражение на лице Тони немного успокоило его.

— Мы вашу книгу наизусть знаем. Весь пухлый роман, — произнесла вдруг Квашева. — Прочтите любую строчку в книге, хоть в середине, и мы продолжим, не глядя.

Она сказала об этом с таким фанатизмом, что Миша сразу поверил.

— Да, да, да, — только и пробормотал он.

Про себя ужаснулся: он сам не только не помнил хоть одну строчку из своего романа, но забыл даже имена и фамилии всех персонажей, кроме двух главных, обозначенных в оглавлении. Он стыдился своего первого романа, далее, считал он, пошло получше. Однажды на одном тусовочном вечере в ЦДЛ к нему подошёл знаменитый критик и укоризненно сказал:

— Вчера случайно попался ваш роман «Жизнь Квашевых». Прочёл, сколько смог… Миша, сожгите этот роман и напишите в «Литературку», что писали эту книгу во сне. Сделайте что-нибудь, этот роман просто рушит всякий намёк на ваш талант. Вы уж извините меня.

В душе Гуреев не мог не согласиться, критик был хамоват, но прав.

И вот теперь он окружён беспредельной любовью к этому роману. До бреда, до воплощения в его персонажи.

— Ну, я не понимаю, можно впустить в себя образ Гамлета, Алёши Карамазова, наконец, Иудушки Головлёва, но Квашевых…

И Гуреев тоскливо огляделся: именно бездарность романа угнетала его. «Нет-нет, никуда его я не смог припрятать, эта книга преследует меня», — думал он.

— Дайте мне поцеловать вашу правую руку, — липко произнесла Квашева без улыбки. — Ведь этой рукой вы писали роман.

— Почему этот роман? — взвинтился Гуреев. — Моя лучшая книга — «Две недели в дремучем лесу». Все критики признают это.

— Да разве сравнить! — охнул Квашев. — Мы пробовали читать, да уснули.

В это время Квашева подмигнула мужу, и он, в свою очередь, подмигнул ей.

«Начинается», — подумал Гуреев в холодном поту.

Квашева растворилась в улыбке и умильно обратилась к Гурееву:

— Михаил Семёнович, у нас с мужем к вам огромная и не совсем нормальная просьба. Даже требование. Напишите продолжение, а именно: «Жизнь Квашевых на том свете». И потом, вы не дали мне погладить вашу беленькую ручку…

Гуреев оцепенел и выпучил глаза:

— Да как же это возможно?! Я что — был на том свете?! Я ещё не умер на этом!!

Квашевы даже рот раскрыли от удивления.

— Почему же не сможете?! С вашим талантом?!! Да вы тот свет насквозь видите, раз вы писатель. Продолжите нас…

Руки Гуреева безвольно повисли.

— Да, да! — подтвердила Тоня Квашева слова мужа. — Умоляю, продолжите нас! Мы хотим жить и на том свете!!! А то, глядишь, скоро умрём, мы, Квашевы, хворые…

Руки её дрожали, на глазках появилась слезинка. Это как-то подбодрило Гуреева: дескать, не зарежут. И он вдохновенно, почти научно, принялся объяснять, что он не тот, за кого они его принимают, и что он не способен не только описать жизнь на том свете, но даже жизнь в Австралии или на Марсе.

Квашевы недоверчиво качали головами, всё больше и больше грустнея.

— Дайте мне вас пощупать, Михаил Семёнович, — голосил Квашев у него под ухом. — Дайте!

— Да вы и так меня дёргаете! — возмутился Гуреев.

— Частичку вашу хотим! — чуть не завыла Квашева.

— Напишите о нас на том свете, — закричали они хором. — Мы требуем, мы без этого умрём… Пишите, пишите скорее.

— Скорей! — грозно прорычал Лёша.

— Да как я могу, — отнекивался Миша Гуреев, — я даже не знаю, с чего начать! Я не Данте, в конце концов!

— Как — с чего начать? — изумилась Тоня, откусив пирожок. — Начните с наших похорон.

Гуреев обмяк.

— Конечно! — поддержал Лёша. — Это же естественно! И кладбище с могилками опишите!

— А вот это не нужно, Лёша, — вмешалась Квашева. — Лишняя деталь! После похорон — сразу на тот свет! Как мы пьём чай там, коровки кругом невинные гуляют, мужики ругаются… Я жить хочу до бесконечности!

Тут Гуреев не выдержал, к тому же вспомнил о пропавшей жене. Собрав се силы, он вскочил, и хотя был щупленький, оттолкнул Лёшу и подбежал к двери. Ловко открыл её. Но Квашевы уже цеплялись за него.

— Не уходи, не бросай, — почему-то шептали они. — Ты же нас создал, почему ты уходишь?!! Не покидай!

Гуреев отбрыкивался и со словами «я вернусь!» улизнул на улицу.

Минут десять он не мог прийти в себя. Но мысль о пропаже жены завела его опять, и он побежал куда глаза глядят. Заглянул в детский сад, а потом — в книжный магазин. Прошёл мимо рядов — и что же? Вдруг увидел свою Надю, читающую какую-то книжку возле полок современных писателей.

— Надя, это ты?! — заорал Гуреев.

— Это я! А это ты?!

И они обнялись, как дети.

— Куда же ты исчезла? — спросил Гуреев.

— Да никуда я не исчезала! Я вернулась к тебе через пять минут, а тебя не было. Я обозлилась…

— Как через пять минут?! Я простоял там полчаса, а тебя нет и нет. Я бросился искать тебя, даже в кустах…

Надя захохотала:

— Ты безумец! Я пришла через пять минут. Где ты был?

— Я ждал полчаса.

— Пять минут!

— Полчаса!

Они твердили своё — как в заколдованном круге, а потом решили: всё равно ничего не понять. И, довольные, направились домой.

Но дома Миша распоясался умственно, рассказав жене всю историю с Квашевыми. Надя ужаснулась:

— Нам надо бежать отсюда! Продать квартиру и купить другую! Они сумасшедшие и могут убить тебя!

— Да они не походят на сумасшедших, скорее на каких-то упырей. Не имели своей жизни и взяли чужую.

— Не важно. Опасно жить с ними рядом. Здесь легко узнать, где мы живём. Бежим на дачу, — заявила Надя, отличавшаяся трусостью и впечатлительностью. — Твои персонажи съедят нас.

— Почему ты так думаешь? — обиделся Миша. — Не надо впадать в безумие, подождём, что будет.

Они ещё долго бедовали о том о сём за вечерним чаем. И о конце света, и о литературе, и о тусовках по разным уютным залам Москвы. Болтали по телефону. Наконец, легли спать…

Михаил Семёнович проснулся среди ночи. Надя крепко спала, даже чуть-чуть похрюкивала во сне от довольства и чувства безопасности в родной постели. Но Мише не удалось снова заснуть. Он встал и тихонько выбрался на кухню. В окне виднелись бесконечные ряды многоэтажных домов. Москва спала. Два одиноких окна светились во тьме зданий.

«Неужели я так велик? — подумал Гуреев и умилённо застыдился этой мысли. — Ведь это чёрт знает что, — думал он. — Я понимаю, такие гении, как Достоевский и Есенин. Люди сходили с ума, читая их книги. Да, мне рассказывали, что одна девушка знала наизусть весь „Идиот“. Она могла декламировать его — как стихи. Это была нормальная, но удивительная девушка. Просто Достоевский вошёл в её душу, да и память у неё была отличная. А о Есенине — совершенно уникальные случаи… Но ведь здесь-то — явно скучный роман. Предположим, эти Квашевы — сумасшедшие. Но как можно сойти с ума от такой скучной книги, да ещё полюбить её? Тут какая-то тайна, какая-то непостижимость…»

И, улёгшись в постель, он долго не мог заснуть. Наутро страхи и недоумения порассеялись. Поубавилась и тень тайны.

— Скоро Новый год, — провозгласила Надя за завтраком, отведав пирога. — Надо наслаждаться. Давай уже потихоньку отмечать Новый год.

— Нельзя, плохая примета.

— Ну, будем просто праздновать своё бытие, а Новый год — потом.

— Это можно, — согласился Гуреев.

Дня за два до Нового года Михаил вышел за покупками. Но мысль о Квашевых продолжала сверлить его душу, хотя и по-тихому, без скрежета. Неожиданно ему взбрела в голову шальная мысль заглянуть к ним. Подошёл к зловещему стандартному жилому зданию.

«Да я просто позвоню и узнаю, что они есть. Может быть, пискну чего-нибудь и убегу. Бог с ними, с такими персонажами», — подумал он.

Подошёл к заветной двери и стал звонить. Звонил, звонил, но ответа нет. Пусто, тихо за дверью. Вдруг высунулась соседка.

— Вы к Квашевым? — спросила.

Гуреев вздрогнул, услышав фамилию своих персонажей.

— Да.

— Они исчезли.

— Как?!!

— Исчезли — и всё. А два дня, что ли, назад родственники подняли шум. Дверь вскрыли и нашли записку. Я её наизусть помню: «Ждать больше не можем. Мы уехали на тот свет. Вернёмся чрез месяц. Квашевы».

Опустошённый, Гуреев вышел на улицу. Ни о чём не думал, но одна мысль пронзила его: «А вдруг „Жизнь Квашевых“ — великий роман?.. Надо срочно его перечитать».

На даче

Курилов Герман Петрович был в своё время хороший советский писатель. И человек тоже хороший. Но со временем романы его перестали читать. Скучные они были, уж такие скучные, что не передать. В конце восьмидесятых его читали только те, которые использовали его книги как средство заснуть. Очень помогало.

Последним усилием воли Курилов одолел в начале девяностых свой новый роман «Весна». Роман по инерции издали. Критики уже давно забыли о существовании Курилова, но тут один из них отозвался: «Роман Курилова „Весна“ адекватно выражает бесконечную скуку и тягомотину повседневной человеческой жизни. Сам роман до того скучен, что непонятно, что это: приём или у автора окончательно иссяк талант. Скука романа и скука жизни, изображённой в нём, накладываются одна на другую, и создаётся совершенно удушливое впечатление от всей книги в целом. Главные „герои“, если можно так выразиться, — Мосев, Синев и Чернин, до того убоги, что не дай Бог увидеть таких в жизни… Но вряд ли такие типы найдутся». Другой критик в общем обзоре книг написал лишь одно: «Роман „Весна“ настолько скучен, что от него веет жутью, не потому, что художественно изображена тупость человеческой жизни, как в рассказах Чехова, нет, роман бездарно написан, но от самого его существования веет жутью». С тех пор имя Курилова в литературе вообще не упоминалось.

Герман Петрович, однако, не унывал. Квартиру свою писательскую стал сдавать, а сам снимал маленькую однокомнатную квартирку на окраине Москвы. Семью распустил и жил в основном растительно. Были у него и особенности. Курилов, к примеру, кукарекал во сне. Любил прогуливаться около помоек. Читать тоже любил, но не вникая в текст. Поэтому читал любые книги, на самые отвлечённые темы. О куроведении, например.

В стране бурлили катаклизмы, а он был доволен. «Мне и умирать не хочется», — часто думал он, гуляя вокруг помоек. Телевизор не включал — мол, «будоражит». Телевизор ему заменяло окно. Нравилось ему смотреть в окно на окружающую жизнь. Зевал при этом, но смотрел.

Летом зато выезжал на дачку. Место глуховатое, километров сто от Москвы. Развлекал себя тем, что играл сам с собою в детские игры, хорошо понимая, что это недостойно его возраста и положения.

Однажды, серым летним днём, Курилов прогуливался по окраинной улочке этого дачного посёлка. Домики были захудалые. И вдруг у забора одной из таких дач он увидел невзрачного, полуседого человека, пристально смотревшего на него. Человечек тихо, но с чувством позвал Курилова:

— Герман Петрович!

Курилов оцепенел. Прямо-таки застыл на одном месте.

К окликнувшему его человеку подошёл другой, опёрся о забор и проговорил:

— Герман Петрович!

Курилов повернулся и тупо уставился на них.

Подошёл третий и произнёс:

— Герман Петрович, это же вы!

Курилов пришёл в себя, подумал: «Наверное, знают по дачному соседству», — и подошёл. «Но ведь моя дача довольно далеко от этого домика», — насторожился Курилов. Но не особенно.

— Вы же Герман Петрович Курилов?

— Да.

— Мы вас приглашаем в гости к себе. Пожалуйста, — хором сказали эти трое, кстати, очень похожие друг на друга.

Курилов решил, что его не убьют, и двинулся вслед за этими пожилыми ребятами. Прошли через прихожую, беспросветно грязную, и оказались в довольно большой комнате. И тут Курилов ахнул так, что опустился на пол. Со всех стен на него смотрели его фотопортреты, то ли из старых газет, то ли ещё Бог весть откуда. Отовсюду на него смотрело собственное лицо. Собственно, портретов было два, остальные — размноженные их копии.

Один из хозяев любовно поднял Курилова с пола за воротник.

— Мы ваши поклонники, Герман Петрович, — с дрожью в голосе сказал поднявший его.

— Хочу представиться. Мосев, — сказал другой.

— Чернин, — произнёс третий.

А тот, кто поднял, прошептал: «Синев», — и они все трое встали в один ряд.

Услышав фамилии персонажей своего романа «Весна», Курилов в душе рванулся было бежать, но опять оцепенел. Все трое, выстроенные в ряд, были действительно странно похожи друг на друга. Чем? Именно какой-то невыразимой обыденностью.

— Куда же вы? Не уходите! — выкликнул Мосев, заметив движение души Курилова сбежать. Не заметить это было невозможно.

— Герман Петрович! Мы вас любим, — сурово проговорил Синев. — Теперь вы от нас никуда не двинетесь. Чернин, усади Самого.

Чернин, ласково, но настойчиво усадил Курилова за стол. Мосев тут же принёс бутерброды, а Синев — чай, не остывший ещё. Бутерброды выглядели страшновато.

— Почему же вы называете себя фамилиями моих персонажей? — вне себя спросил Курилов.

— Да мы и есть они, — ответил Мосев и пристально-любовно заглянул в глаза Курилова. — Мы читали ваш роман раз по сто и сами стали ими. Мосев, Синев, Чернин.

Курилову стало страшно.

— Пустите меня, — взвизгнул он.

— Да что вы, Герман Петрович! Если угощение не то, так это случайно. Завтра мы вас хорошо накормим. Деньги у нас есть.

— Как завтра?!! А домой?! — опешил Курилов.

— Зачем домой! Ваш дом здесь. Будем жить вместе. Мосев, Синев и я, Чернин. Как в романе «Весна». И вы с нами. Навсегда, — закончил Чернин.

— Пустите!

— Мы вас только к себе пустим. Вы здесь царь и Бог. Посмотрите на стены.

Курилов смирился. И всё-таки во взглядах всех троих было что-то нехорошее. Как у змеи, ставшей человеком.

Тогда Курилов заорал, и это был его последний крик.

Он очнулся на том свете. Рядом стояли Мосев, Синев и Чернин.

Народно-мифологический цикл

Голубой

Деревня Большие Хари расположилась среди затаенного уюта приволжских лесов. Напротив — через речонку — Малые Хари, чуть поменьше домами. Сюда-то и направился отдохнуть (а скорее поразмышлять) москвич Николай Рязанов — не совсем обычный человек, совершенно стертого возраста. Возраста, по всей видимости, вообще не было. Голова его была взъерошена, взгляд — тревожно-бегающий, а на пиджаке — значок отличника учебы. Николай как-то умудрялся сочетать тихую рациональную учебу 20-го века и службу при начальстве с общим беспокойством в душе. Даже чай пил, посвистывая. А в кармане засаленных брюк всегда носил большой, рваный от времени блокнот с надписью «Основные тайны». Тень этих тайн и влекла его в эту деревушку Большие Хари — что-то он прослышал о ней, содрогаясь по вечерам от стаканов московской водки.

Деревня встретила его смирно, но как-то полупомешанно. Впрочем, может быть, ему так показалось. Дальняя родственница его Марья отвела ему комнатку в уголке. И в первый же день Николай потерялся. Но не сказать, чтобы насовсем. Вышел в лес за грибком и вдруг как-то бесповоротно, точно в голубом болоте, заблудился. Как будто ничего в мире не осталось, кроме этого бесконечно шелестящего леса. И песни в нем…

Марья пожаловалась на его отсутствие. Уже шел второй день. Пришлось девкам собирать на чай дедушке лесовому. Нашли пень на перекрестке, пошептали, покрошили. Песенку пропели, ласковую такую, просительную:

Батюшка лесовой,

Приведи его домой…

Поплутали немножечко, глянь: а Николай тут как тут, из-за березки вышел. Свет не без добрых леших!

Справили возвращение. Ручьи самогона так и текли от каждой избы. Весна, хлопотно, птички поют. На седьмой день опохмеления Николай уже знал почти все про две деревушки. Знал про смелых старичков, выходивших перед войной из оврагов, чтобы предупредить народ-дите о бедствии. Знал про колдуна из местных, где-то под Тулою заговорившего немецкую артиллерию, чтоб не палила… Но главное, что заворожило Николая, было не прошлое, а настоящее: две ведьмы-старушки, жившие одна в Больших Харях, другая — в Малых. Та, которая в Малых, была подобрее и обычно охотнее расколдовывала то, что напускала первая. Впрочем, это могло быть от соревнования… Забавы со скотом, «навешиванье кисты» (т. е. волшебное возникновение опухоли) были самым обычным делом, а бабоньки, кряхтя, бегали из одной деревни в другую, чтобы просить одну «развязать» то, что «завязала» противоположная.

Но в жизни старушек старались избегать: больно уж нечеловечьи были глазки, глядевшие как из кустов. «Мы одному миру принадлежим, они — уже другому, — вздыхая, говорили пугливые деревенские старички. — Что они знают, от того у людей ум расколется».

Опасаясь такого раскола, люди осторожно обходили не только дома ведьм, но и шарахались от их животных: петуха, козла и кошки, которая, в сущности, и не была никакой кошкой. Понимали, что главное происходило за стенами их крепких домов. Только иногда зимой, при свете золотой луны и мечущейся зеркальной снежной равнины, видели, как из трубы на помеле, нагло и ни с чем не считаясь, вылетели Бог весть куда некрасивые ведьмы.

Сам Николай, хоть и мучился со своими «основными тайнами», не мог подластиться к старушкам, чтобы разузнать про это. Не подпускали они его и близко. Даже кисту не навешивали. Наверное, просто неинтересен он им был. Вместо этого сдружился он с колхозным бригадиром Пантелеем, увесистым мужиком, который был знаменит тем, что его однажды обернули свиньей. Рассказывал об этом Пантелей неохотно, с подозрением, но от факта никогда не отказывался. Да и так все видели, как закрутился вихрь, как на улице вместо Пантелея оказалась дикая черная свинья, которая с утробным воем (выделяя, однако, далеко в стороны жуткий самогонный перегар, что явно говорило о ее человечьем происхождении) понеслась вперед. Как попалась чертова жертва под руки кудрявым ребятам, которые отдубасили ее так, что потом, когда Пантелей опомнился в яме и волею ведьмы пришел в себя, то долго отлеживался, весь в крови! «Надо быть учителем, чтобы такому не верить», — хохотали в деревне.

Но Николая интересовало больше внутреннее, природа самосознания влекла его к себе.

— Что ты чувствовал, что думал, что с душою было?! — тревожил он Пантелея.

— Отлазь, не мучь, клоп, — сердился порой Пантелей. — Заслужи сам, чтоб тебя обернули. Это тебе не «отличник учебы» напялить!

Но Николай словно совсем обезумел, духовно действительно превратившись в эдакого метафизического клопа. «Основные тайны» совсем истерзали его. Уже шли последние дни его долгого, заслуженного отпуска, а он совсем похудел, глаза ввалились, и Николай уже начал, как в сумасшедшем доме, носиться по лесу, громко призывая «батюшку лешего».

— Ни один леший к такому, как ты, никогда не придет, — разубеждали его в деревне. — Что ты такой беспокойный? Не можешь приять правду, какой она есть. Вот ведьма, смерть, лесовой. А дальше нечего нос сувать.

Однако Николай не унимался. Тишина уже пела в его душе. Забылось все. Стал даже надевать на голову венок из березовых листьев. И пил воду только из родника. Ничего бы из этого, конечно, не вышло, но вдруг во сне ночью он попал (вероятно, случайно) в некое потустороннее поле. Как мышь в мышеловку. Сам он почувствовал это только утром, когда встал, дальним острым краем своего несознания. А в сознании был по-прежнему — «Николай». Одним словом, повезло парню.

…На следующий день он бегал, как всегда, по лесу. Аукался. И вдруг видит: на пеньке сидит старичок в белом и пальцем его к себе манит, как дурачка. Николай, охолодев, подошел.

— Ну что ты прыгаешь, все про ведьм и леших гадаешь? — спокойно говорит ему старик. — Эка невидаль! Да у нас еще при Екатерине Великой колдуны под Москвой свадебные поезда в волчьи стаи оборачивали!.. Ты ведь серьезное хочешь узнать?!

— Самое глубокое и тайное, — эхом ответил Николай.

— Ну так чего же такой мелочью интересуешься? Пойдем, я тебе дверку покажу.

Покорно, как котенок, Николай поплелся за стариком. Шли лесом, который стал все светлеть и светлеть. Точно солнце вставало изнутри земли. Сколько они прошли — неизвестно, но вдруг Николай вздрогнул: совсем недалеко дверка, то ли в землянке, то ли в избушке, то ли в небе. И ум его от этой двери сразу мутиться стал, и подымать его стало, и холодно засветило внутри.

Старик остановил его.

— Слушай, парень. Стой. Потом сделай несколько шагов к двери. Иди медленно. Если до двери дойдешь и заглянешь, тебя не будет. Нигде. Но не думай, что это твой конец… Ты будешь там, где тебя не будет. Но можно не заглядывать, на любом шаге от дверки можно свернуть, если будет знак… Иди!

И Николай пошел. И сразу черный ужас заморозил его. Вернее, он сам превратился в один ужас. Только высунулся, как у собаки, красный язык. Но он шел и шел, точно охваченный невидимым, не от мира сего, холодным и жестоким течением. Если бы не это течение, ужас убил бы его тут же на месте или отшвырнул бы в сторону, как тень, превратив в черную бессмысленную жужжащую муху. Но он двигался к дверке, уже превращенный в нечеловека, тихо волоча свои ноги, как латы.

И вдруг — по мере приближения — ужас стал превращаться в нечто другое, но это было еще невыносимее любого ужаса, внушенного когда-либо людям, чертям или духам на этой земле. «Этому» не было слов, и любое безумие было только нежным шелестом утренних трав по сравнению с этим.

До двери оставалось всего десять-двенадцать шагов, а «это» длилось уже несколько секунд. Николаю показалось, что он уже ощущает тень того, что прячется за дверью, тень последней тайны. Она лишь слегка коснулась его сознания, в котором смешались все пласты: потусторонний, подсознательный, человеческий. И в этот момент кто-то легко и нежно (свет не без добрых леших!) выбросил его из течения, выбросил с пути к дверце…

И затем нечто голубое, воздушное пленительной струей вошло в его сознание. «Это будет тебе подменой, — услышал он голос, — ибо с тем, что ты ощущал, нельзя жить, хотя ты даже не дошел до двери».

Когда Николай очнулся, ни двери, ни старика не было. Но «голубое» прочно вошло в его сознание. Ибо лишь оно не допускало в его душу память, знание, крик о том, что с ним было. Теперь он ничего не помнил, не знал об этом, его сознание опять стало привычным, человечным, обыденно-смешным… Но в душе пел приобретенный подарок — голубая радостная струя, окрашивающая все в счастливые, гармонически-примиренные тона! Без знания почему был дан этот ложный, но милосердный подарок.

Потихоньку Николай добрался до деревни. Уже спали петухи. Одинокими голосами перекликались ведьмы. Все было до удивительности нормально и спокойно. Где-то в саду тоненько пели о любви. В одном окошке горел свет: видно, пили «за жизнь». По небу — почти невидимо — летал ведьмовский петух.

Дальнейшая жизнь Николая определилась голубой струей его сознания. Никаких попыток проникнуть в «основные тайны» он больше не делал и блокнот свой выбросил. Его обыденное состояние осталось прежним: учеба, работа, дела, но второй план был уже не беспокойство, а голубой покой.

Он не знал, что этот смешной покой был лишь тенью, вернее, антитенью того страшного, но высшего покоя, который он мог бы приобрести на одной из ступенек к двери.

Между тем «жизнь» брала свое. Рязанов — в соответствии со своей голубизной — тяготел теперь только к радужным метафизическим теориям и настойчиво объяснял своим друзьям, что «в целом все хорошо» и «там» и «здесь», но что особенно «там», т. е. где-то после смерти, причем для всех и во всяком случае в «конечном итоге». Стал очень аккуратен, доверчив и к людям шел душа нараспашку, всем помогал, и потусторонний мир не рассматривался им иначе, чем в самых демократических тонах.

На земле же стал как-то чересчур, до неприличия социален: копошился в различных общественных организациях, хлопотал, выступал, ездил убирать картошку, дня не мог провести без людей.

Умер он более чем странным образом. О смерти своей узнал (конечно, из научных источников) недели за три-четыре, т. е. узнал бесповоротно. И страшно заважничал. Никогда еще его не видели таким напыщенным и надутым. Предстоящая смерть как бы подняла его в собственных глазах. Он даже купил очки. Вообще очень оживился, поучал…

И только в час смерти ему послышался дальний смешок, и чей-то голос в пустоте произнес: «Улизнул все-таки… щенок».

Ерема-дурак и смерть

(сказка)

В одном не очень отдаленном государстве жил Ерема-дурак. Такой дурак, что совсем необыкновенный. Странный человек, одним словом. Даже в день, когда он родился, стояла какая-то нехорошая тишина. Словно деревня вымерла. Петухи и те не кукарекали.

— Не жилец, наверное, младенец, — прошамкала тогда умная старуха-гадалка.

— Еще какой жилец будет! — оборвала ее другая старуха, которая жила в лесу.

Однако до десяти лет ребенок вообще себя не проявлял. «Щенок и тот себя проявляет, — задумчиво шептались старики. — Отколь такое дитя пришло?»

Даже слова ни одного Ерема не произнес до этого сроку: ни умного, ни глупого. А в двенадцать лет пропал. Родители воют, кричат: хоть и дурень ребенок, а все-таки свое молоко. Искали по естеству: нигде нет, куда ни заходили: ни в окрестных деревнях, ни в лесах, ни в полях раздольных. Решили искать по волшебству: еще хуже получилось. Сестрицы клубок смотали. Заговорные слова пошептали, а клубок вывел на чучело. Стоит среди леса дремучего на полянке чучело, а огорода нет и охранять нечего. Клубок даже от страха развязался.

Делать нечего: зажили без Еремы. Собаки и те два дня исть не просили. От глупости, конечно. Словно их Ерема онелепил.

Ну а так жизнь пошла хорошая: песни за околицей поются, дух в небо летит, по утрам глаза светлеют от сказок. Сестрицы Еремушки на хоровод бегали — далеко-далеко в поле, где цветы сами на грудь просятся и пахучие травы вверх глядят.

А через семь лет Ерема показался. Словно из-под дороги вышел. За плечом — котомка. Лапти такие — будто весь свет обошел. Зато рубаха чистая, выглаженная, точно он прямо из-под невестиных рук появился. И песню поет, ну такую глупую, что вся деревня разбежалась. Но делать нечего: стали опять жить с Еремой.

«Пора бы его обучить чему-нибудь, — чесали затылки деревенские старики. — Таким темным нехорошо быть».

Спросили у него, да толку нет. Тогда решили обучить охоте. Целый год маялись, потом в лес пустили, а мальчонку за ним по пятам присматривать. И видит малец: Ерема ружье на сук повесил, свечку в руки взял, зажег и со свечкой на зайца пошел. Заяц туды-сюды и издох от изумления. Но Ерема ничем этим даже не воспользовался: прет через лес со свечкой напрямик. А куды прет, зачем? Даже нечистая сила руками развела.

Другой раз на медведя пошел. Но дерево огромное принял за медведя, на верхушку забрался и лапоть сосет. Целый день сидел, без всякого движения.

Худо-бедно, видит народ: надо его чему-нибудь попроще обучить. Сестрицы плачут за него, все пороги у высшего начальства обили. Но кроме как ягоды да грибы собирать — ничего проще не придумали. Дали ему корзинку, палку — девица сладкая по картинкам в книге грибы да ягоды различать его учила. Пошел Ерема-дурак в лес. Приходит назад — у девицы над головой как корона из звезд вспыхнула. Смотрит в корзинку — там одни глаза. Много глаз разных устремлены как живые не на людей, а куда — неизвестно. Все в обморок упали. Встают — а глаз нет, корзинка пустая. Ерема спит на печке, как дурак набитый. Ничего не понимают. Все бегом — к колдунье. Так и так, значит, нешто Ерема — колдун? Пошла колдунья в избу, посмотрела в рот спящему Ереме и сказала:

— Не нашего он племени. Дурак он, а не колдун.

А про глаза отгадать не смогла. Гадала, гадала, и все глупость получалась. То козел хохочет, то свиньи чернеют неспроста.

Обозлилась колдунья. Метким взглядом глянула на Ерему: а он дрыхнет, ноги раскинул, рот разинул и почти не дышит.

— Надо на ево, такого паразита, погадать, — проскрипела она. — Посмотрим, что выйдет.

Вынула грязную колоду, чмокнула ее три раза, перевернула, на Ерему покосилась — и давай раскладывать.

Раз раскинула — пустое место получается, два раскинула — пустое место, три — то же самое. Судьбы нет, жизни нет, дома нет, жены нет, вообще ничего нет. Ни в прошлом, ни в будущем, ни в настоящем. Первый раз у первого человека в мире такое выходит. Колдунья струсила, видит, дело плохо, ни туды и ни сюды, плюнула, шавкой плюгавой обернулась — и бежать. До дому — ибо даже у колдунов дом бывает.

Народ тогда вообще во всем разочаровался. Ерема наутро встал, по грибы пошел, да листьев сухих принес. Все ахнули и махнули на него рукой. Разные дураки бывают, разной степени, но этот был абсолютный. Никогда такие не появлялись.

Стали жить да быть, как будто Еремы вообще нету. «Мысли от него только мешаются», — жаловались бабоньки. Надо было ему жену сыскать. Без жены — под небом ничего быть не может. Но какая за него пойдет? Вдруг сладкая девица — которая по картинкам грибы его различать учила — говорит: «Я пойду за него замуж». Все так и обомлели. Она сказала: «Я за него пойду», потому что у самого дурака спрашивать было бесполезно: все равно ничего не поймет. Впрочем, он иногда говорил, но ни по уму и ни по глупости, а как — никому не понятно.

Значит, решили объявить про это событие дураку всем миром. Собрали сход, сладкую девицу разодели, радетели ее плачут: «За кого, мол, ты выходишь?», нищие песни поют, девица отвечает: «А мне ево жалко». Ерема стоит посередине, в штанах, только головой в разные стороны поводит. Сладкая девица подходит к ему и говорит: «Я тебя люблю!» Как только сказала она эти слова, вдруг тьма объяла небо, грянул гром, и деревня исчезла. Стоит Ерема один, как ошалелый, а кругом него тьма и пустота. Потом на миг появились опять те, кто были вокруг него, но уже в виде призраков. Сладкая девица на него смотрит — а глаза словно внутрь себя уходят. Ужас бы любого объял, да для таких дураков и ужасов нет. Мигнула опять деревня призрачным своим бытием — и исчезла: куда, не стоит и спрашивать. Гром грянул, все совсем пропало, даже призраки. Не стало и девицы. Только эхом отдалось: «Я люблю тебя!»

Больше уже на месте той деревни ничего нет. А дурак в лес ушел. Бродит — не бродит, ест — не ест, пьет — не пьет. Хотел его нечистый заплутать, сам заплутался — и тоже исчез. Повеселел лес…

…Много годов с тех пор прошло. Ерема-дурак в городе объявился. Люди добрые к нему пристают: поучить. А чему учиться-то? Но начать надо с главного, с божественного. Но у Еремы божественное не получается: все делает шиворот-навыворот. Опять ни туда ни сюда. Наставитель осерчал: «Ну, раз у тебя с Богом нелады, иди к сатане!» Ну и что, пошли к сатане. На краю городка человек жил: полукозел, полукошка. Говорили, что у него с сатаной самые уютные отношения. Человечек Ереме: «Убей», а Ерема вопит: «И так мертвый!» Взмок полукозел, полукошка. Принесли с подвала дитя розовое, нежное, как мармелад. Человек дает Ереме нож: «Переступи!», а Ерема только чихнул. Полукозел, полукошка завизжал: «Ты чего насмехаешься!..» — и в глаза ему глянул. Глянул — и отнесло его. «Уходи, — издалека кричит Ереме, — не наш ты, не наш!»

Ну если не светлый, не адский, значит, земной, пустышный, — решили в городе. Но про то, что Ерема ничего земного в руки не брал (потому что из рук все валилось), — мы уже знаем. И поэтому ничего с Еремой у горожан этих, конечно, не получилось. «Что ж — никакой!» — испугались они. «Ежели хотя бы он тютя-вятя был, — рассуждал один старичок. — Тютя-вятя, он хоть что-то делает, хоть сквозь сон. Вяло, а хоть что-то делает. А етот — вне всего!»

«Ничего, как смерть подберется, так запляшет по-человечески, — говорили другие. — Смерть, она кого хошь научит».

И правда, то ли сглазил кто, но с Еремой скоро очень нехорошие шутки стали происходить.

Жил он на краю городка, в маленьком домике, а за огородом ево и за банькой начиналось поле. А за полем — кладбище. Совсем недалеко. И начал Ерему кто-то с кладбища к себе звать. То платком белым махнет ввечеру, то пальцем поманит какая-то высокая фигура у могилы. Но у дурака один ответ: исть после этого начинает. Наварит каши, нальет маслица и уписывает. Осерчали тогда упокойники. Один малыш ему в дверь стукнул: приходи, мол, к нам. Ну, ладно, делать нечего: собрался Ерема к нежильцам.

Соседушка его, приметливый, все понял и смекнул: конец дураку пришел. Да любопытный был, дай-ка, думает, подсмотрю. Пробрался по кустам к кладбищу и глядит. Ба! Ерема при свечах на могиле с упокойниками в подкидного играет! Лица у неживых масленые, довольные, хотя все время в дураках оказываются, проигрывают. Словно зачарованные. Один из них даже песню запел, другой был — при галстуке.

Оставили после этого Ерему в покое. Ни один мертвяк не вылезал.

Худо-бедно, прошло несколько недель. Как-то возвращался Ерема, сам не зная откуда, по тропинке, и вдруг как из-под земли музыка полилась. Свет луны упал прямо перед ним на траву. И в свете этом красавица — сладкая девица — появилась, та, которая полюбила его в деревне. Но не сладкая она была уже, а в тоске вся и как бы прозрачная, хотя и нежная.

— Что ж, Ерема, — говорит она, — погубила меня любовь к тебе. Погубила…

Ерема на нее посмотрел:

— Да была ли ты?.. Кто ты есть-то?

Заплакала девица, но ангел с небес бросил в нее молнию и, лишив вида человеческого, взял душу ее к себе.

А Ерема домой поплелся, только в затылке почесывает. Опять покой для нево наступил. Только знает на печи сидит, ноги свеся, и на балалайке поигрывает (вдруг сам собой научился бренчать).

Тогда уж неживое царство только руками развело. Но решили к ему Марусю подпустить. В народе говорили, ежели Маруся на кого глянет, тому смерти ни с того ни с сево, и к тому же лютой, не миновать. Хужее чёрта лысого ента Маруся была.

Ну, значит, обрядило неживое царство Марусю свою на выход, к людям. Как все равно на выданье. Приукрасили маненько, потому что в настоящем своем виде ее даже к иным упокойникам не выпустишь: не вместят. Колдовали, плявали, сто заговоров за раз читали. Наконец выпустили красотку на свет Божий. Идеть ета Маруся по дорожке из лесу, так даже трава сама не своя становится. Потому Марусю такую на белом свете и держать долго нельзя. Захиреют здешние от ейных глаз.

Подошла она к Ереминой избушке и в окно глянула. Но Ерема и сам на ее посмотрел. Она — на ево, а он — на ее. Аж изба немножечко затряслась. Тараканы и коты попрятались. И чувствует ета Маруся, что она понемножечку от Ереминого взгляда в живую превращается. А он ничего не чувствует, потому что Ерема с малых лет своих завсегда бесчувственным был. Но сказать надо, что той Марусе живой быть все равно как нам с вами в аду в зубах самого диавола кувыркаться. Не любила жизнь девочка. Хуже для нее казни не было, как живой стать. Закричала Маруся дурным голосом, в ужасе на руки свои смотрит: вроде полнеют они, кровью наливаются. Гикнула, подпрыгнула вверх, в царство навсегда мертвых лик свой обернула: помощи просит. Оттуда тогда на нее мраком дохнули, ледяной холод заморозил кровь в оживающих руках, голос человечий, вдруг появившийся, пропал в бездну, зачернели исчезающие глаза…

Еле выбралась, одним словом. Неживое царство тогда решило сдаться. «Эдак он нас всех в живых обернет», — решили на совете.

«Плюнуть на него надо, чаво там, — сказал на земле помощник мертвого царства. — Пущай евойная Личная Смерть за него берется. Не наше ето дело».

И взаправду, если уж Личная Смерть придет, никуда не денешься: срок пришел. Етта тебе не черт поганый, от которого крестом спасешься, а от такого существа ничего не поможет.

Но вышел ли срок Ереме? Спросили об этом у его Личной Смерти. Та просила подумать денька два-три.

— Чаво думать-то, — осерчал помощник. — В книгу живых и мертвых посмотри — и дело с концом.

— Да он у меня нигде не записан: ни в живых, ни в мертвых, — ругнулась в сердцах Личная Смерть. — Надо Великому Ничто помолиться, может, подскажут, куды такого совать. Думаю, ошибка тут какая-нибудь.

— Ох, бездельница, — покраснел от злости помощник. — Все норовишь срок оттянуть. Жизнелюбка!

— Сам жизнелюб, — огрызнулась Смерть. — Иди-ка своей дорогой…

Ну, так матерились они часа два-три, но Смерть на своем настояла. Через четыре дня идет к помощнику.

— Вася, — говорит, — сроков вообще никаких нету, сказали: когда хошь, тогда и иди.

— Ну так ты сейчас захоти, — намекнул помощник. — А то вертится он тут, ни живой ни мертвый, и оба царства смущает.

Личная Смерть отвечает: «Ну ладно, уговорил! Пойду».

— Подкрепись только, — охальничает помощник.

Знает: никакая Смерть ему не страшна, потому что он и так уже давно мертвый.

И вот Личная Смерть собралась. Сурьезные времена для Еремы настали. Тут как ни крутись, а ответ держать придется. Тем временем Личная Смерть заглянула в душу Еремы и ужаснулась: куды ж такого девать? Взять душу просто, а вот что с ней потом делать, задача не из легких. Оно конечно, не совсем мое это дело, думает Смерть, но ежели убить такова беспутного, то чушь получится — после смерти у каждого путь должен быть. Умненькие по-земному — в ад пойдут, умненькие по-небесному — ввысь, для глупых, добрых, злых, для всех пути есть. А етот как ниоткудава. Ни в рай его не засунешь, ни в ад, ни в какое другое место. Но делать нечего: умерщвлять так умерщвлять. Однако на деле оказалось — Смерть далеко не всезнайка. Не дано ей тоже многое из тайнова знать.

Явилась Смерть к Ереме разом в горницу, поутру. Глянула на Ерему, и только тогда осенило ее. Нет для него ни смерти, ни бессмертия, и жизнь тоже по ту сторону его. Не из того он соткан, из чего мир небесный и мир земной созданы, ангелы да и мы, грешные люди. И есть ли он вообще? И видит Смерть, что Ангел, стоящий за ее спиной и мерящий жизнь человека, отступил. Словно в пустоте оказалась Смерть, одна-одинешенька. «Но вид-то его ложный, человеческий, должен пропасть, раз я пришла», — подумала Смерть. А самой страшно стало. Но видит: действительно, меняется Ерема. Сам внутри себя спокоен, на Смерть и внимания не обращает, а облик человеческий теряет.

Но что такому облик? Вдруг засветился он изнутри белым пламенем холодным и как бы несуществующим. Вид человеческий распался, да и облика другого не появилось. Сверкнули только из пламени глаза, обожгли Смерть своим взглядом так, что задрожала она, и ушел Ерема в свое царство — собственно говоря, он в нем всегда пребывал. Но что это за царство и есть ли оно, не людям знать. Ни на земле, ни на небе, нигде его не найти. Только вспыхнуло пламя, сожглась изба. Смерть одна стоит среди угольков, пригорюнилась. Платочек повязала, нищенкой юродивой прикинулась и пошла. Обиделась.

А жизнь кругом цветет: мужики мед пьют, баб целуют, те песни поют, старушки в Церквах Божьих молятся. Пока Смерть не придет.

Сон в лесу

рассказ-легенда

В глубоком тайном лесу, куда не любят заглядывать и звери, приютилась небольшая деревушка. Очень родные люди жили там. Но и на веселие у них тоже духу хватало. Девушки в нежных, как цветы, платьицах на полянку ходили, песни пели хороводные, травы собирали. Мужики более серьезные были: от вина и работы не оторвать… По вечерам темнел лес, сами деревья становились мраком, только шорохи и звуки крались в кустах, пугая детушек малых. Иногда и нечисть приходила с гостинцами. В такие часы деревенские боялись в избах одни оставаться: все друг к дружке жались. Во дворе где-нибудь собирались, костер жгли, кто истории рассказывал, похождения всякие. А кто поумнее молитвы особые про себя читал. Порой и бабонька какая-нибудь всхлипывала у костра от страху.

Обласкав так друг дружку, спать разбредались на перины. Одни домовые да молитвы тайные сон их охраняли.

Зато, когда солнце вставало, лес зеленый возвращался — куда только мрак уходил, непонятно. Шорохи пропадали, нечистый дремать уходил, птички Божии заместо его прилетали. Девушки по воду шли, важно друг с другом здоровались, у старушек страх с души исчезал, мужчины с ранних часов медом-вином и работой баловались. После обеда спали все в сладости. Опосля душу друг другу раскрывали, и за этим занятием очень много часов проходило. В спокойные вечера скатерть раскладывали, самовар приносили, девки пампушек напекут, квасу, пива домашнего нанесут — чтобы о душе говорить слаще было…

Тихие, одним словом, были люди, нежные, немного загадочные.

Среди них девушка Настя жила: волосы золотистые, глаза голубые, то умные, то детские, личико белое, как снег в небесах. Молодежь деревенская между тем в прятки играть любила. И Настя тоже этой игрой не брезговала. Бывало, соберутся ввечеру на закате и прячутся. По-особенному они в эту игру играли, с задумкой и всерьез.

Однажды собрались вот так и начали играть. Разбежались все по дальним местам, куда и медведь не заглядывал, только эхо одно дойдет. Но как ни прятались — нашли все-таки потаенных. Только смотрят — а Насти нет! Искали-искали, нет нигде девушки. Вся деревня стала потом ходить, даже детишки отличились, — пропала Настя, и все. Словно она ягодой какой-нибудь обернулась.

В деревне той ночевал проезжий, опытный человек, с нюхом. Он и так полагал, и эдак, и по колдовству, и по уму — и тоже не смог найти. «Вот это спряталась, наверное, и сама себя найти не может», — подумал он.

Горе объяло деревню. Ведь каждый — как родной, да и куда могла уйти душенька странствовать?

Проезжий запил, загрустил и скоро уехал. А деревня долго горевала.

Прошло более года, сколько воды утекло, сколько стихий прошумело в лесу, сколько духов с пути верного сбилось!

И однажды этот проезжий опять попал в те края. Идет и думает: «А как же Настя, есть ли могилка ее? Или растащили по кускам бедное тело?»

Приходит в ту же деревню и первым делом о Насте загадывает.

— А как же, нашлась, — отвечают ему. — Только, может, лучше бы она не находилась!

«Как так?!» — изумился проезжий, у того, у другого расспрашивает, на скамеечки перед избами подсаживается. Не сразу сказали ему истину. Но под конец объяснились.

Появилась Настя через год после пропажи. Из лесу вышла. И понял сразу народ: во сне она, хоть и ходит. Бывает такое на белом свете. Красивая, такая же, как была, волосы золотистые, лицо — белое и глаза — голубые, но в глубоком, глубоком покое. И такой бездонный этот покой был, что всем страшно стало. А идет прямо, без улыбки и не узнает никого. Бились, бились с ней и радетели, и деревня вся — видят, не пробудить ее от сна. Радетели с горя умерли, но Настя жить во сне осталась. На краю деревни ее избушка — спит она там на постели, в горнице, иногда только встает — воды напиться, травушку взять.

Ужаснулся проезжий и говорит: «О, этим дело не кончится! Неспроста все это».

Умный был человек, одним словом.

И действительно, скоро стали происходить события — только не обо всем в деревне знали.

Сначала постучал в окно к Настеньке красавец молодой, писаный. По дороге мимо ехал. Глянул на нее — и ахнул. Такая необычная девушка на него глядит, и взгляд ее как будто в себя затягивает, как в пропасть. Только слова ни одного не говорит.

Быстро понял тогда красавец молодой, в чем дело. Но не отступился: потому что полюбил Настю, как взглянул. «Какая ни есть — не забыть мне ее», — подумал он. Подошел — и поцеловал Настю. Вдруг румянец — словно в ответ — заиграл на щеках Настеньки, глаза вышли из внутренней бездны, и слышит красавец, что заговорила, заговорила его Настенька человеческим языком! Трепет охватил его. «Неужели пробудилась?» — подумал он. Взял Настю за руки — и повел к людям в деревню.

«Ах, как долго, долго я спала», — заплакала Настенька, узнавая своих близких.

— Да спряталась-то ты куда? — спрашивают ее.

— Ох, ничего не помню, подруженьки. Что за место — не помню. Но знаю одно — что спала долго, как мертвая. Ах, как страшно спать!

— Почему, почему страшно, Настенька! Сны?!

— Не было снов. И не оттого страшно. Где же я была?

Поплакала потом Настенька над могилой радетелей. Заметалась. Но рядом с ней — красавец молодой. Пир горой скоро надо начинать, жениха с невестой славить.

Все полузабылось в веселии. Мед тек, песни лились, хороводам, пляскам конца не было.

Зажила Настенька вместе с мужем своим, которого полюбила всей душой, ведь пробудил он ее от неведомого сна. Жили хорошо, ладно, но порой было у Настеньки на душе неспокойно, вставала она с постели, слова бормотала, и все оттого, что очень она энтого сна испугалась. Память о нем в ужас ее вгоняла, хотя скрывала она это даже от мужа. И такой живой был этот ужас, что и обычному человеческому сну она не любила предаваться.

И вот однажды вышла она за дом цветы нарвать — и вдруг слышит голос. Как кровь остановилась в ней, ибо поняла она, что голос этот слышала во время своего мертвого сна.

Замерла Настя, стоит и не смотрит, словно знает, что голос тот не из земного пространства.

И слышит она:

— Ты думаешь, что проснулась? Напрасно. Ты спишь не более глубоким сном, чем раньше. Ты не пробудилась, а заснула во сне еще одним сном. Неужели ты не чувствуешь это?

Оглянулась она все-таки, побежала, за дерево схоронилась — и вдруг поняла: правду говорил голос, в глубоком сне она, не было никакого пробуждения. Разве не сон все вокруг? Оттого что ярко он виден так, что ощущает она его, как явь, еще не значит, что не сон это. «Живой сон еще страшнее мертвого: ибо и в голову не придет, что это лишь сновидение», — подумала Настенька.

И вышла на дорогу, за околицу. Значит, любовь не только не пробудила ее, а в еще больший сон погрузила? Холодно ей стало, смотрит на небо, на звезды Настенька. Но страх перед сном, прежний, непонятный, сжал сердце, уже по-новому, с большей силой. И взмолилась тогда Настенька по-черному так, упав на колени посреди пустой дороги, чтобы освободили ее и пробудили от сна. И почудилось ей, что в душе ее смятенной ответ даже есть: боль, боль только одна может от сна пробудить. Встала Настенька, пошла обратно. На лес — в шорохах, в пении — в глаза не глядят: что на сон смотреть. А сама думает: от боли даже мертвые встают. Боль, боль — мое спасение!

Пришла домой, от мужа все скрывает, как будто жизнь это все, а не греза. Он, счастливый, ничего не замечает. Прожили недели две: вдруг как гром посреди чистого сонного неба. Умирает молодой муж, красавец, как дуб подрубленный, быстро сгорел. Плачет, бьется Настенька, но только когда одна дома в темноте оказалась и боль великая объяла ее, поняла она, что это значит. Ведь получила она то, что хотела.

В горе таком прожила она много дней. Глаза высохли, губы затихли от одиночества. Никого и видеть не хочет. Одна около дома или в лесу бродит. Наконец сил совсем не осталось, бросила все и уехала далеко-далеко в город.

Приютили ее добрые люди. Город был большой, шумный, но по вечерам затихал, и становилось в нем сумрачно и таинственно, как в деревне. Особенно на окраине, где и дома были как деревенские.

Боль понемногу худеть стала. И вдруг чувствует Настенька, что переходит эта боль в настоящее откровение. И глубже раскрылись ее глаза, и видит, и понимает она уже все по-другому. Увидела она ясно теперь, что и после пробуждения во сне еще была. Но сон тот блаженный был, весь радугой счастья озаренный, но спала сейчас пелена — и звезды, и небо, и город этот открылись ей во всех цветах бездны.

«Проснулась, проснулась я!» — всей душой своей подумала Настенька. На другой день словно чудо с ней произошло. Видит, все люди в этом городе ясны для нее стали, точно весь мир на ладошке лежит. Кому идет погадать — тому сразу отгадывает; кого полечить захочет, вылечивает. И стар и млад потянулись к Настеньке. «Ну вот, теперь я взаправду проснулась, — решила она. — И думается мне и легко и сильно. Пробудилась я! Прочь, сны болотные!»

Народ к ней благоволить стал. Потому что много жизней она в воде судьбы увидела. Разбогатела, людей добрых, что приютили ее, обула, одела по-настоящему. Сама одеваться стала — так одежда на ней и светится.

Цельный год прошел. Вдруг принесли ей больного мальчика. «Излечи, ты все видишь!» — бухнулись в ноги радетели. «Идите с Богом, а у ворот подождите, я поговорю с ним», — сказала Настя.

Мальчик этот был очень необычный, глаза как у кошки, но выражение человечье. Только Настя заговор прочла, к силе своей обратилась, мальчик вдруг тихо подошел к ней и, положив руку, прикоснулся. А глаза невиданные детские так и смотрят.

— Не надо, Настенька, — говорит он ей. — Не тебе лечить болезнь эту, ибо и не болезнь это вовсе.

И сразу слышит и чувствует Настенька, что все меняется и звучит уже не детский голос, а холодный далекий голос, который во всех ее снах звучал:

— В глубоком сне ты, Настя. Ты думаешь, что проснулась. Но ты в еще более страшный сон ушла. Что твои те два последних сна! Знаешь ты многое, но знание это только в сон тебя еще поглубже погружает. Ибо и знание тоже сном бывает.

Вскрикнула Настенька, выбежала вон от ненавистного голоса. Дрожит вся. У ворот радетели глупые стоят, спрашивают. Но пробежала Настенька мимо них — вглубь, в тьму, где лес начинался сразу за городом. И взмолилась опять: «Неужто не пробудилась я? Неужто я во сне еще живу? Сон во сне, и опять сон во сне, и так без конца? Кто же я, где же я?» И ответ какой-то метнулся в душе. И запело там все от музыки внутренней. «Света, света хочу! — закричала она. — Света небесного, неземного!»

И упал тут свет мгновенно, как струя, в душу ее, и озарилась она и возликовала: «Все вижу, все вижу везде, и себя вижу! Встала я из тьмы! Проснулась!»

Но пожалел, видно, кто-то ее, из совсем нездешних. Видит, белая девушка стоит рядом, очень похожая на нее, в русской одежде. Как вторая Настя. И улыбается. А тьмы нигде нет. И корона Небесной России сверкает на ней.

— Слушай, Настенька, — говорит девушка. — Изведешься ты. Совсем пропадешь. Не тот свет это, ибо и свет разный бывает. Не пробуждение это.

Девушка подошла поближе, сделала жест рукой. И вдруг почувствовала на мгновение Настенька, что означало бы, если б она в самом деле проснулась. Рухнул бы мир, как будто его и не было, со всем его умом, светом, бормотанием и откровением…

…Но что было бы заместо мира сего — в то не могла проникнуть Настенька даже на секунду. И слава Богу, что не могла, не для человека это….Потом все прошло, опомнилась. Девушка по-прежнему рядом, на Настеньку смотрит.

— Иди, бедная, не мучайся, — сказала она и коснулась ее своей рукой. — Теперь ты знаешь… Иди, иди, ты очнешься в своей деревне, и она — не сон.

Все пропало в глазах Настеньки. Исчезло, точно в глубокую ночь провалилось. Долго ли коротко такая тьма была, вдруг слышит она — голоса над ней раздаются. С трудом открывает Настя тяжелые веки и видит: лежит она в избе, на постели, а кругом нее деревенские ходят. Лица у всех озабоченные.

— Проснулась, проснулась! — кричат.

— Что, что со мной?! — спрашивает Настенька. Лучшая подружка кинулась к ней:

— Настя, помнишь, мы в прятки играли? Потерялась ты… Потом из леса вышла, но сонная, как по луне шла… А теперь ты проснулась!

Не будем сказывать, как уладился такой необычный случай.

И, наконец, прошло время — Настя счастливо зажила. Душенек-подружек еще крепче полюбила. Вместе песни новые сочинять стали, по лесу дремучему ходить, душу открывать. Только в прятки Настенька уже не хотела играть. А то спрячешься, действительно, Бог знает куда. Никто и не найдет.

Блаженство и окаянство

поэма-легенда

В окаянные дни лета 1699 года блаженный Ивашко пробирался дремучими дорогами на север к Неве. Был это тот самый блаженный, который в 1672 году сентября первого дня целовал Утробу Великой Государыни и Царицы Всея Руси Наталии Кирилловны, супруги царя Алексея Михайловича. Целовал же он сию благодатную Утробу по случаю пребывания в ней будущего Императора и Строителя Всея Руси Государя и Его Величества Петра Первого.

Случилось это так. Вместо того чтобы целовать руку Государыни как положено, блаженный попросил у нее разрешения приложиться к Утробе, потому что будущий Государь Петр, находящийся сейчас в ее животе, будет владеть «великим костылем» (тоесть императорским скипетром), высота жития его будет 53 года, широта владений — необычайная, и что «великий страх на всех нагонит». С дозволения самого Государя Алексея Михайловича блаженному разрешено было поцеловать живот царицы.

С етих пор утекло много воды. Государь Петр Алексеевич уже вовсю правил Расеею. А блаженный еще дальше ушел: уже не виделись ему будущие царства, государи, императоры и поэты, а виделось ему нечто уму непостижимое. Далеко, ох как далеко он залетел! А началось ведь все с пустяка: блаженному укусили язык. С великого горя этого он попал в тюремную яму, в городке Тьма, где еще не распознали его как блаженного. А когда распознали — с почетом выпустили, медом и веригами наградили и целовали в беспамятстве. Но за ночь одну в яме блаженному было видение: луч в ореоле тьмы — и сказано было: узришь то, что ни одному блаженному не зрелось.

И с тех пор началось! Куды там некоторые озарения и даже о конце мира сего, поганого и скушного, говорилось только как о запятой. Точки же и буквы были совсем другие. От букв етих Ивашко совсем одурел: раньше был юродивый как юродивый: слюну пускал, чесался, события будущего рассказывал, глаз был светлый. А опосля этого глаз стал дурной и какой-то неподвижный. Неподвижность была тяжелая, так что при случае от взгляда такого колокольня Ивана Великого могла бы вполне заходить, а то и заплясать вприсядку.

И от глаз его поэтому все отворачиваться стали, когда они, конечно, становились такими нечеловечьими. Не всегда же выражение их было столь сверхъестественно, в другое время было оно, как и прежде, веселое и дурашливое, только еще более дурашливей, чем раньше. Известно, что от ума одна только скука. Блаженному даже пляс его стали прощать, которым он чудовал после жития в яме: плясал он теперь с железными веригами, в крови, в ранах, но это было лишь внешнее. А внутри — радость в нем лютовала чудотворная! Медведи от него обычно прятались.

Но о буквах, о точках етих — блаженный ни-ни. Да и кому такое скажешь! Еще можно прошепелявить о Небе, о том, что будет после нескольких концов всяких миров, о том, что было, есть и будет, о вечности, может быть, о том, что будет, когда ничего не будет, но о том, что Ивашке привиделось, никак и прошепелявить нельзя. Тогда — да и понял блаженный, что недаром ему прикусили язык: знак это был о Молчании. Прикусывал, правда, огромный лохматый купец, обвиненный потом в шумстве, буйстве и опойстве.

Итак, после злоключений всяческих шел блаженный на север далекий, на Неву-Нарву, где одна вода была, топи да болота, кое-где леса да маленькие деревушки. Говорить обычные слова он, конечно, мог: укус был несильным и к тому же только символичным. Дорогу ему указывали святые.

За год до этого похода блаженного не в те места вообще был наплыв юродивых. Никогда еще там такого не случалось. Деревушки на Неве были тихие, спокойные, работящие, малочисленные; недалеко крепости шведские, много народу вообще разошлось — к Новгороду, к Торжку, а то и к Твери.

Наплыв особенно явен был в деревушке Безлюдове: и всего-то в нем было дворов десять, а юродивых вдруг пришло человек двадцать, а то и больше. Пришли скопом, из лесу, а деревенские обомлели, хотя поклонились: куды, мол, идете, страннички? Страннички ответили: «Куда Бог поведет» — и расположились. Вся деревушка сбежалась к ним, как на покой; юродивые сначала утешались да в очи деревенских, как в воду, смотрели, а потом вдруг такого наговорили, что одни дети малые вокруг их остались. Отнесло деревенских мудростью.

А потом страннички исчезли не то в лесах, не то в топях да в болотах, словно растаяли за туманом. И уже стали шептать в деревне бабы безмозглые, что это-де бесовское наваждение и никаких крестов православиых-де на юродивых не было.

Получилось такое злоемыслие потому, что древней бабке Агафье в этой деревне к зиме привиделось ночью: будто луна сквозь тучи — космы черные выглядывает, а юродивые эти при луне голые, без крестов, пляшут как окаянные. Правда, за бабкой этой самой водились путешествия на Иванов день в рощу священную, под липу великую, где в согласии с верой предков на костре сжигали белого петуха, пили, плясали и плакали бормоча. Грусть свою в огонь бросали. От того и бабка тая была как опаленная.

Вот в такие-то места и брел летом 1699 года блаженный Ивашко. Первый отдых был в Новгороде. Блаженный там ото всех прятался. Толпа бородатая, толстозадая за ним: утешь, умаяли душеньку буйством и окаянством, о Боге и Царствии Небесном расскажи! А Ивашко после своего переворота толком — по-блаженному — уже ничего не мог рассказывать; только для себя о Боге говорил ум его, в полном молчании. И потому прятался он ото всех: то под избою в земле, то в лопухах у стен монастырских, то у старушек особенных. А больше всего из мирского его тянуло на дно: там, среди людей спокойных, пьяниц и ошалевших, ему совсем тепло было от духа их.

Облюбовал он одно похожее на корчму «заведение» на краю Новгорода: рядом с оврагом стояло, внизу — лопухи, кусты пыльные да ветер. Корчма находилась в обычной избе, похожей, впрочем, на деревенскую баньку, только побольше. Никаких углов; одна большая комната как горница да подслеповатые маленькие оконца в стороне; впрочем, уголки какие-то были, в отпадении: печка, на которой отсыпались «свои», места за ней, зело темные, так что свет Божий из окон еле доставал. Корчма вообще отличалась своей сдержанностью.

На крылечке обычно стояли нищие, просто так, для порядка. Ивашко крутился тут на правах «всем непонятного». Более понятен был Егорий человек свободный, не холоп, но и не господин. Питие для него было вид покаяния. Он каялся во всем, особенно же в том, чего не было, и пил, а вообще любил бродяжничать.

В первый день своего знакомства блаженный засел с Егорием за ведерком пива в огороде под забором. Огород расстилался за корчмой преогромный, и пьяницы часто прыгали в него за «овощом».

— Сие одно жажду мою утоляет, — приговаривал Егорий, опуская лицо в ковш.

Блаженный был задумчив. Егора он уже знал как своего меньшого брата. Не загадка он был для него, хотя и любил он Егора.

— А што, Егорий, — спросил блаженный, — ты знаешь, ты хто?

— Ну хто?

— Поле великое, вот ты хто. Пойдем со мною на север в болота.

— Не озорничаешь?

— Отколе? Это ты здря.

— С тобою не умрешь. Живота не лишишься. Те всякий хлеб подаст. А у меня рожа разбойничья, хоша я токмо добрый человек. Не век же мне медведей шутить. С тобою я на край света пойду.

— Только покайся.

— Изволь, нечувствия во мне нету.

Братцы ушли разговором в далекое. Помянули Китеж-град невидимый, да и времена смрадные, тяжелые не забыли. А идтить решили через десять дней вперед.

Нищенка около них вдруг появилась. Была она вся ободранная, неизвестно в каких летах, хотя молодая, и босые ноги ее были странно нежные.

— Пивка не буде, отрадные? — спросила она.

Была она раньше знаменитою плакальщицею, и ни одно великое похоронное происшествие в городе без нее не обходилось. Плакала она так надрывно, что, кажись, покойники во гробах шевелились. За искренность в стон ее и почитали. Плакала она, плакала, а потом спилась, и прогнали ее со всех действ в шею. Оттого и такая загадочная стала.

Блаженный очень любил ее душою, потому пива отлил малость, с полковша, только чтобы пожалеть.

— Катерина, Катерина, не улетай птицею, не улетай… Посмотри, ты ишшо в теле. Беги пианства, потому жить нам надо, жить. И душу жалей.

— Как не жалеть! Я ведь богомолица стала теперь о своей душе. Вчерась, почитай, сколько простояла без единого куска.

— Ах, ласковая! Не смутись пред Богом, пред душою своею… Не пужайся пред ее бездною токмо!

Из кабака доносились крики. Далече по пыльной дорожке брели к корчме друг за дружкой веселые, темные, одинокие люди. Наступало время свободства — гульбы, полета и лихости. Катерина умилилась: великий плач по покойникам уже давно превратился в ее душе в чудотворение. Расширенными, но где-то запрятанными, тайно-красивыми глазами глядела она перед собою на трынь-траву, на дорогу. Изменялась ее душа чудесным образом.

До заката стояли здесь в корчме плач, пение и безумие тихое. Так что блаженный решил ускорить время отхода. «Улетишь ты, Егорий, в чертоги чертовы из-за етога пианства, — сказал он. — Меры в нас нет. Отыдить надобно. В дорогу…»

И побрели они из славного Великого Господина Новгорода под колокольный звон. Скоморохи, тяглые люди, деревни, поля без конца и начала, леса чудодейно дремучие, озера синие — все им поклонилося. Местные юродивые боялись блаженного: «Ты уже не токмо наш, Ивашко, — робко говорили они, — ты вонна какой стал, без всякого подобия… Ангелов не спугни»…

— Ужести, ужести! — шептались старушки в самих себе.

А блаженный с Егорием шли просто так: себя показать, мир потешить, на небо и землю наглядеться. Егор порой запивал, но ненадолго. Душа у него была бродячая, детская. Уже подходили они так, куролеся, но в тишине, к реке Неве. На пути деревушка Сидорово лежала.

А в деревушке той всего три дня назад произошла история. Сама деревушка была гораздо полупустая и непонятно чья: швед был недалеко. Часть людей ушла в лес поближе, к роще священной, липе вековой, где петь и шептать вокруг костра можно было. Часть подалась в Московию, в Тверь. И в избушке одной поселились бывшие разбойнички, отбившиеся от атамана и решившие «правды не в убойстве поискать». А где ее искать, еще не знали. Потому и загуляли, запили, запропали и, опохмелясь, с тяжелыми головушками в избушке оказались. Приходить в себя стали, отмываться, задумываться.

В один такой вечер после раздумья спать легли. Один из бывших разбойников, Алексей, был, по их понятиям, почти святой человек: не только в «убойствах» не участвовал, но и вообще был как «сторонний» ни разбойник, ни бродяга, ни холоп, ни господин, а так, невесть откуда взявшийся. Любил по обычаю низкие потолки, землю, мед-пиво, берег реки, тишину и бытие, а больше в глубине души ничего не любил. Раньше имел он к удовольствию дом, бабу-женку и бытие это в маленьком глухом городке, но по злосчастной судьбе его занесло.

Алексей спал обычно не в избушке, а в траве, что рядом, у скамьи, благо лето было жаркое. И вдруг раз — среди сна — шорох какой-то злоеверный слышит. Такой шорох, как будто не от человека и не от зверя.

Открыл глаза и не покаявшись взглянул: все на месте, лес синел, избушки темнели вокруг. Но по лужайке, словно из лесу, но вроде ниоткуда, шла белая, не благая, светящаяся фигура будто бы человека. Личико оной фигуры Алексей не разглядел, но ужасть от всего вида была большая.

«На меня идеть аль нет, — успел подумать Алексей, обмерев. — Токмо бы не на мя…»

Свет от фигуры сжигал его, хотя свет был холодный, как будто он исходил от мертвого тела, если бы мертвые могли вдруг светиться. А ужасть Лексею в ноги ушла: одеревенел он без плача.

Фигуру будто бы человека словно вел за руку некто тяжелый, но невидимый. Ступая поэтому как ведмедь, она или оно шло, не сворачивая, к избе, мимо Алексея, не взглянув. И припало вдруг к окну, так что Лексею фигура была видна токмо со спины. Лексей на этой спине и застыл. Была она неподвижная, нечеловечья, и зад очень не походил на зад, словно это уже было другое место. И очень крепкая, не мирская спина это была. Дух от нее шел не наш. А лицом «оно», видимо, в глубь избы смотрело, хошь и темень кругом была беспримерная.

«Доколе терпеть…» — подумал Лексей.

И тут нашло на него изнеможение полное от присутствия ихнего. Напоследок узрел он только: «оно» стало вертеть спиной…

Очнулся он утром, точно его били кнутом. И вместе с тем как будто кто-то его выпил.

«Чаю, живы мои», — подумал.

Разбойнички едва были живы, хотя гораздо не в себе. Бледные, под глазами круги и без топоров. Лексей рассказал. Старшой не поверил.

— Болящий ты, Лексей, болящий — ответил он.

Но другие устыдили старшего: ходют к нам беси, дело верное. Или души умертвленных. Тикать, мол, надо отсюдова. Тот, кто рек про побег, плюху получил от старшего по морде.

— Я те убегу, блядин сын, — пригрозил старший. — Раз души иховы к нам идуть, значит, прощают. Просто так с того света не придешь. Сидим здеся до конца.

— А я хоть удавлюся, а на травке почивать не буду, — вставил Лексей.

— Спи в избе, — ответили ему.

После раннего обеда соснули разбойнички, где могли, сил набралися, а в новую ночь она их совсем покинула. Со сна встали яко ими из пушек стреляли. Неповадные.

Старшой и тот руками развел.

— Отпадение, — говорит.

Как раз в это время по пути к Неве — не-матушке — блаженные с Егорием к деревне этой и поднялись. Разбойники им сразу в ноги: раз странники, значит, Божии. Орут: «Подсоби! Старшой тикать не велит, да и не с чего, беси не беси, а сил, вишь, нет, яко же в вертепе!»

— Не убоимся, — захохотал блаженный. — Егорий — в вертеп!

Вериги сложили в избе, раны блаженного зализали; а Лексий Егорию и блаженному понравился: все поминает про бабу, про берег, про реку (а рекам многие тут молилися) и про бытие…

Ребятушки всплакнули: грехи, мол, везде грехи. И Царствия Небесного не видать. Старшой немного опился.

День быстро прошел, словно его пихнули. Темнеть стало. Разбойники судьбину свою не поносили, а учинили спанье. Лексей один глаз не смыкал, а другой у Него уснул. Блаженный лег в сенях, но дверь из горницы в сени открыли: для спокойствию. Егорий же разлегся в хлеву.

Среди храпу и Божьего трепета Лексей к утру проснулся от тревожности. И привстал на полатях. Глядит: фигура тая около блаженного стоит.

— Ну, конец, — одеревенел Лексей, а глаза помимо его воли смотрят. Блаженный как дите раскинулся, ногу задрал, лапоть еле держится, и спит. А «оно» к нему подбирается: тихо, с движениями зело тяжелыми, яко члены его не из мяса сделаны. И белая жуть все застилает. Руку «оно» подняло пошарить на горле блаженного. И будто запело что-то. Фигура опустилась и припала к блаженному.

Ума у Алексея уже не было, но глаза — нахальные — смотрели. Умертвение — прозвучало в душе.

А фигура вдруг словно завелась: и так плечиком поведет, и этак, спинку выгнет, и носом шмыгнет совсем в умилении.

— Что-то с ней не то, — удивился Лексей.

И фигура, правда, как-то разом ослабла. Не блаженный ослаб, а «оно». А блаженный спит. Фигура же совсем как баба вихляться стала: не то труп, не то девка. И все рылом, как кутенок, в локоть блаженному суется. Точно в сети невидимые попалась или обезумела от благости. И вдруг зрит Лексей: рука блаженного — во сне — поднялась и за ушком у нечистого почесала. Ласково так и простодушно. Лексею почудилось, что нечистая запела: тихо, но по-поросячьи или яко ребенок. Совсем «оно» расслабилось, как на похоронах, руки раскинулись, и заметил Лексей, что «оно» уже стоит на коленках.

И потом слышит Лексей, что блаженный со сна говорит: «Брысь!»

И нечисть поползла прочь. Тихо глянула в сторону, и Лексей лик ее узрел: ох, уж и чело было! Зубы что кости трупные, лицо в зелени и чудесах, а заместо очей — черные впадины, пещерные, но которые смотреть по-своему могли. Ибо нечисть ими поводила в разные стороны. И запах из рта шел — зело смрадный, как будто не живот у нее был, а могила гниющая. Струйка крови с губ стекала.

Когда все прошло, блаженный проснулся и Лексея поманил. Дрожа словно в росе, Лексей вынырнул с блаженным наружу, на лужайку. Тихо, никого нет, утреет, птички поют, свежо.

— Ты чаво? — заморгал Лексей.

— Я ему исть давал от себя, — заулыбался блаженный.

— Исть?

— А то как же? Каждая тварь исть хочет. Ети нутрятся душой человечьей и кровию. Но я ему другово подбросил.

— Он сдох?

— Ишь ты, сдох! Он — бессмертный такой.

— Так он труп?

— Етот не труп, а демон. Бери повыше. Только вид трупий.

— Да ну?

— Я демонов люблю кормить, — блаженный подпрыгнул на лужайке через себя. — Они как кутята меня слухают. Щенкам надо подсоблять, они Богом обиженные. Хошь я не ихний, а жалко. Диавол, он, вишь, как кутенок, хоть и миром правит: эка невидаль — мир…

— Ишь, чертохульник, — испугался Лексей, перекрестясь. — Ентого кутенка ежели повстречать… Но ты ведь почивал?

— Да ежели бы я глаз открыл, он бы не сбег. Хоть и бессмертный, а попортился бы…

Блаженный опять подпрыгнул.

Лексей упал.

Разбойники спали.

…Наутро, ближе часам к девяти, сидя за чугунком, блаженный жмурился: никто к вам, ребята, уже не придет…

Робята как-то сразу поверили: тем более ночь для них прошла спокойно. Зевали спросонья, крестя рты. Лексей дул в ложку с кашей, как в чертог. Егорий разговаривал с листом березки.

— Эх, сюда бы девок в сапожках, — загудел старшой. — Да хоровод, да средь берез у речки!

— Сельские здеся совсем одичали от шведа, — вздохнул другой.

— И от шведа и от ведмедя, — поправил третий.

— Ведмедей тута нет, — перебили его.

— Да бродит один… ручной, — подмигнул блаженный. — В Санкт-Петербурге городе…

— Чаво?! — старшой чуть не упал. — Таких городов нету.

— Нету, так будет, — замурлыкал блаженный.

…С оврага слышалось пение русской девочки…

Когда все успокоилось, Лексей отошел с блаженным в сторону. Рядом был Егорий.

— Лексей, пойдем с нами, — рече Егорий. — Ты нравишься.

— Я не в себе. Твой-то, — он кивнул на Ивашку, — с демонами, а может, с ангелами, как со щенятами… Я в безумие впаду. Никогда не было.

— А ты спомни про бытие, — улыбнулся блаженный. — Забудь о чертях. Ты у нас крепкий, как лес. И тя к разбойникам случаем занесло. Баба, река, даль… И ничего нет. Ничего. Крыльцо, самовар. Ты только чичас капельку тронулся, но я тя беспокоить не буду!

— Поволочимся без смущения, — вздохнул Егорий. — Ишь, солнце какое! В Безлюдово, а там куда Бог пошлет!

И пошли они в Безлюдово. Здеся уже все Невой дышало. Блестела где-то даль реки; в излучинах прятались острова; туман вставал как леший; но лес еще был крепок и стар и могуч.

В Безлюдове уже полны были местные сказаниями о нежданных прошлых юродивых. А тут еще трое новых подошли. Один — совсем шальной, как спившийся поп; два других — потише, но тоже хороши. Лексей, правда, благообразен был. А Егорий сусем забродяжился.

К их приходу над Безлюдовом опустилась мгла. Это с воды дул вечерний ветер. Еле-елешные огоньки мелькали в окнах.

— Ишшо без конца мира сего! — хохотал блаженный как сумасшедший.

К его чудным словам Егорий и Алексей привыкли. Лексей токмо покачивал головой да чесал в затылке.

…Зелейные печали вставали над Безлюдовом. Обмирание ночи шло от сердца к сердцу. Только нежно ахали во тьме бабы. Да босые девчонки кружились от места к месту. И тепло крови разливалось по всем, даруя жизнь. И ухала в лесу верная птица.

Страннички устроились на ночлег в сене. Пахло лошадьми, сушеной травой — и землей. Ивашко покатался по ней, прежде чем почивать. Лексей подложил руку под чело. А Егорий вдруг пошел искать балалайку во тьму дворов, где пели нежно-глубокие родимые голоса.

Уснули они все под дальнюю деревенскую песню, но падающую точно с неба.

Наутро бабка Агафья, повыв, ушла в лес. Вернулась с кореньями и травами для девок — заповедное место вблизи знала. Но, окромя ее, никто к тому месту не приближался: лесовой путал. Травы — чтоб девушкам силы потаенные вливать, чтобы цвело все в грядущем. Чтоб даже петушки на воротах пели.

Но с юродивыми — с недавними, кто приходил до блаженного — дело было плохо: безумствие некоторым на ум нашло. Откудава их так много в здешних нелюдных местах? Потом вроде не по-хорошему плясали они при луне, сама Агафья сказывала. Кто они?

А блаженный с Егорием и Алексеем отдыхали вовсю. Из сеновала не выходили. Но в деревне два-три умудренных человека были. Отозвали Егория, поклонились.

— Сусем мы истеснялися умом. Твой-то может нам в помочь… — И рассказали про все.

Егорий почесался: «Изволите с медом и с кашей, тогда подсобим».

…Ввечеру блаженный сам, незаметный, пришел на скамью под воротами. Умудренные — рядышком, в тишине, Егорий с Лексеем — поодаль, в меду. Без бабки Агафьи обошлися. Только песня хороводная за околицей слышалась. И мокрый туман ей нипочем.

Блаженный показывал на пальцах, чего-то шептал, хлебушек дал на всякий случай.

Недолгий разговор был.

— Ну, чаво? — рече Егорий у блаженного опосля.

— Медку отлей, медку, — вступился Лексей за блаженного. — Вот чарка для ево.

— Он и тако у нас медовый. Ну, отливай!

Блаженный похлопал себя по ногам. Сидели в траве с ведром.

— Может, и взаправду окаянное это было шествие. Я же не зрел, — сказал блаженный. — Похоже. Много напасти на земле. Но сие не в том. Яко тот бес, многие из нечестивых рыло на себя чужое надевают. Для смущения. А из-за чужого рыла — самой твари не видать. Народ и бестолкуется. Но я хлебушек дал такой — все равно смахнется, хто б ни был. Уйдут. Но изыдут-то токмо в другое место. Ой-ей-ей! Легка земля становится для всякой причудливой твари! Странствуют, страннички! Эх, тяжело вам будет! А?!

Спалось в эту ночь легко. Одни еле шелестели в умах.

— Никого не вспоминати! — погрозил блаженный во тьме… А наутро сказал: поведу вас на место, но вернемся к обеду назад.

И пошли к «месту». Берег Невы то был. Впереди — куда ни глянь — вода, равнина, острова.

Они одни втроем — стояли у пустыни сей. Токмо ветер как птиц неких их обдувал. Блаженный, Егорий и Лексей.

— А ну, братва, повторяй за мной, — начал блаженный:

И здеся Богом суждено

В Европу прорубить охно.

И махнул ножкой в лаптях.

Робята обомлели.

— Опять заговор? — спросил Лексей.

— Чудотворные слова? — качнулся Егорий.

— Вижу, вижу, все вижу! — закричал блаженный, смеясь.

«Все вижу», — отозвалось эхо. Токмо ветер гулял по пустыне, токмо покачивались сосны и березы.

…Несколько лет прошло с тех пор, как на брегах Невы блаженный Ивашко напевал провиденный им в беге времени отголосок великих стихов.

…За это время царь Петр Алексеич развернулся во всю ширь. Уже возник, в чудесах и славе, на этом месте город — Санкт-Петербурх, Парадиз. Вместо елей рвался к небу шпиль Петропавловского собора. Грозно стояла рядом крепость.

Тут же вольно раскинулась Троицкая площадь — центр великой Империи. За Троицкой площадью — домик Петра: низенький, деревянный, уютный, скрытый, не изба, но и не дворец. Дальше — набережная и главная улица — ряды дворцов вельмож Петровых, строителей града славы России. За ними — посад. А вокруг — без плана — слободки людей всех ремесел. Съехались все: дворяне, солдаты, посадские пушкари, оружейники, монетчики. Но уже прорезывались первые прошпекты, не московской строгой красотою сиял Летний сад.

«Петербурх не устоит за нами: быть ему пусту», — этот испуг царевны Марии Алексеевны, сестры Петра, не сбылся.

Колдунов только да юродивых в Петербурхе было маловато. Последних Алексеич Петр не жаловал, больше уважал астрологов, особенно заграничных. Из-за страха лишения живота своего многие странные люди сторонились Петербурха. Однако же втайне все было: и обмирание, и шепот, и благочиние, и самовольство, и, конешно, безумие пресветлое…

Волею судеб дальняя плакальщица Катеринушка перебралась в Петербурх. Куралесил где-то неподалеку Егорий. Да и блаженный показывался. Один только Лексей отбился: нашел он, в конце-то концов, в глубинном зеленом городке у речки «бытие». И до того в нем закоснел, что знать ничего не хотел, хотя блаженного и бродягу Егория уважал. О царе же Петре Великом, грешным делом, стал нехорошего мнения: что с него-де, с царя, надо снять штаны и выпороть за унутренние дела (за битие же шведов — похвалить).

Конешно, это мнение Лексей хранил про себя.

…Чудной одной ночью, в лето 17… года над Петербурхом был мрак, и дождь, и стон. Черная вода металась как заговоренная. Хлестал ветер, разнося дождь в стороны, обрызгивая стены домов.

Нежная плакальщица, нищенка Катерина пряталась в доме у купчихи вдовы Анисьи. Анисья любила Катерину за кротость и опойство. У Катеньки от водки ужо аж личико вспухло, но она вдруг как-то тайно похорошела. Если б не ее пугающая кротость, то быть бы ей в полюбовницах какого-нибудь белотелого петровского вельможи-чудака. Но судьбина ей иная была…

Малочисленная челядь безвинно спала в доме. Одной Катерине от какого-то злоеверия не спалось. Зажгли свечи и заметалась по своему терему-комнатенке.

И вдруг вздрогнула: чует, кто-то сзади с окна в спину ей смотрит. «Обернуться ай нет?» — подумала она. А холод так все внутри и сковывает. И чует еще: если обернется, то конец ей, погибель. Лопнет сердце, и кровь превратится в ничто.

Нельзя оборачиваться, но и молитву читать — сил нет, онемела душа от страха, не токмо язык, но и ум не ворочается. Стой как сосулька, которой не будет.

Но посмотревший вдруг исчез. Катерина — брык на пол, свалилась в обморок, чтоб душу сохранить.

…Тем временем по немощеной улице шли две фигуры, видимо, людей. Дождь словно проходил сквозь них. Но зналось, что тут прошел кто-то другой — невидимый и огромный. Прошел и исчез — может быть, навсегда, а, эти фигуры — токмо тени, плевки ево.

Но плевки зело страшные, до изнеможения, и в виде людей. Один почему-то погрозил рукою. На луну. Хотя никакой луны не было.

…С утра Катерина заметалась: что было, что было! Где Анисья, где мирна челядь?! Но в доме никово не было: беспросветная тишина. Хошь бы вздох спящего почуялся. Катерина обошла — на босу ногу — все комнаты, все чуланы, все дыры: никого нету, как сгинули. Один хлеб да чарка для меду на местах.

«Его погибель… Раз в тыщу лет такое бывает… Бежать, бежать, — подумала Катерина. — Бежать».

Выскочила на улицу. Прошлась немного. Все было спокойно: могучий город не замечал потери, он жил, он был неразрушим, он был полон людьми. Исчезновение коснулось только одного места.

«Бежать, бежать», — стучало у Катерины в висках.

Безысходная тоска заломила ее: и была эта тоска не обычная, живая, расейская тоска, а другая — страшная и нечеловеческая. Такой она не знавала никогда. Знала лишь: надо блаженного в помочь.

И побрела Екатеринушка по Петербурху.

Даже солдаты на нее не взглядывали. Дома были стройные, как на вышедшей в жизни картине. Где-то ослепительно высился Троицкий собор.

Прошла по набережной. На реке — корабль, много народу. Кто-то машет шапкой. Сам Император Всея Руси с топором в руке, засучив рукава, как богатырский плотник, работает по дереву: токмо щепки летят.

В стороне, за углом браво маршируют солдаты. Полная молодуха с ведром воды, застывши, смотрит на их парад… Вот они, защитники Всея Руси, ее плоть, и кровь, и оградители…

Катерина, вдруг объятая какой-то скрытой надеждой, поспешила дальше. Она знала, куда шла…

Солнышко вовсю вставало над Расеею.

Через час где-то уже в стороне виделся Санкт-Петербурх город, яко чудо державное. А рядом с Екатериной — домики кривые, покойные и знакомые, как в Московии. Осмотревшись, юркнула в один из них, на отшибе. Домик как домик и похож на крестьянский. Но из тьмы сеней забелело на нее лицо Егория.

«Нашла!» — подумала Катеринушка.

— Блаженный-то здеся, поди? — прошептала она Егорию.

— Здеся. Но благоизволит выше идтить, — кивнул Егорий, не хмельной.

Катерину захолодало. Вместе прошли в сарай, на сеновал. Крыша была дырявая, и Божий свет лился сверху на сено, на котором возлежал, как на пуху, блаженный. Был он не постаревший, но убеленный. Ласково поглядел на вошедших. Егорий и Катерина сели на корточках вокруг ево.

— В великое бесстрашие входит, — бормотнул Егорий про себя.

Блаженный посмотрел на остающихся.

— Изменюся я таперь, — сказал он в тиши. — Уйду от вас, родимцы… Не ищите мя… Без трупа умру. — Катеринушка заголосила внутри.

— Знаю, знаю, что тя испугало, душа, — ответствовал он. — Но покров свой оставлю для вас. Буде вам заступничество.

— Окромя креста? — спросила Катерина.

— Да. Но покров сей особливый. Егорий знает, к какому человеку идтить. Оставляю оного человека для вас и для тех в грядущем нашем, кто вместит. Обученный етот человек мною. Темные времена будут, но главная тьма, от которой все и которая всему причина, никому видна не будет. Ее изгоняти тяжело… Веселей, сироты утробные! — засмеялся вдруг блаженный, взглянув. — Катеринушка, светись, что около мя пребываешь, а не на трупном ветру, как Анисья твоя горемычная! Будет покров тому, кто вместит, а от них — и тем, кто не вместит, перепадет. По родству… Есть обученные мною… Мало, мало! О!.. Велико безумство любое буде… Где свет, где тьма — все спутается… Мотрите у меня, как обучитесь, зрите за невидимым. Но исток помните, ежели в грядущем выдержат все наши — такое им откроется, такое. Носите зерно етого в себе!.. Сладчайшие! А чичас — бежите в пивную, а то скоро иным духом пьяны будете. Навсегда. Токмо поцалую вас.

Катеринушка и Егорий на четвереньках подползли к челу блаженного. Пахло соломой и медом. Чело было уже далекое, будто на звезде. А за светлостью етой чудилась ишо такая бездна, что и Господи…

Замудрилась совсем Катеринушка, а поцелуй блаженного был неземной, но добрый. Точно ласка в нее влилась. Та, которая не от миров.

Очутилися на улице. Хлестал ветер, тянуло сыростью и еле зримым. А далеко в маленьком городке на берегу потаенной русской реки, которой поклонялись, видел тяжелые сны Алексей. Будто уходит из Руси в просторы Неизвестно-Божии блаженный Ивашко, и такие те просторы, такие, что лучше и не зреть ничего такого.

И еще в душе его, Лексея, металось:

«Бытие, бытие, чем подпереть?»

А к утру следующего дня той же дорогой возвращались к домику на окраине Санкт-Петербурха, великого города, Егорий и Катерина. Прошли на сеновал. Не было ужо там блаженного. Даже сено, на котором возлежал он, исчезло. Сквозь дыру в крыше видели они токмо синее-синее, бездонное небо, такое глубокое, что тонули в нем очертания ангелов…

Content

Юрий Мамлеев
Собрание сочинений. Том 2
Последняя комедия. Блуждающее время. Рассказы

Последняя комедия

Предисловие к роману «Последняя комедия»

Глава I. Небо над адом

Глава II. Шиши

Глава III. Как вверху, так и внизу

Глава IV. Куры и трупы

Эпилог

Блуждающее время

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть вторая

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Задумчивый киллер. Рассказы

Перелетный

Восьмой этаж

Стуки и страхи

Голова

Вой

Задумчивый киллер

Жизнь есть сон

Клопы пока ещё не плачут

Что-то грянет

Крик

О любви дамы и собачки

Видения

Ревность

Здоровый, как Зевс

Тишина

Бывает…

Доигрались

Чёрный квадрат

Случай в Кузьминках

На даче

Народно-мифологический цикл

Голубой

Ерема-дурак и смерть (сказка)

Сон в лесу рассказ-легенда

Блаженство и окаянство поэма-легенда