Влад Тарханов

Проект «Вектор»

(Из серии «Игры в солдатики»)

Книга четвертая

В августе сорок первого года

От автора

Решил написать несколько строк. В мире комбрига Виноградова произошли изменения, инициированные сотрудниками «Проекта «Вектор»». Прикидывал продолжение, долго прикидывал, разрабатывал концепцию событий. Потом понял, что одной книгой не смогу обойтись. Итак, в августе сорок первого начнется война. Да, «попаданцу» Толоконникову не удалось перенести войну на год — на весну сорок второго года. Но что измениться от того, что война сдвинулась на почти полтора месяца? Много это или мало? Ответ на это даст эта книга, надеюсь, что даст.

Предисловие

Дежа-вю? Кажется, это именно так называется? Человек, стоящий на перроне железнодорожного вокзала города Киева нервно курил, ожидая сигнала отправки состава. Я заметил его примерно полчаса назад. И не только его. Неожиданная отправка целой дивизии из Киевского особого округа вызвала нездоровый интерес. Эшелон охранялся не так чтобы очень строго. Во всяком случае, было замечено несколько человек, которые, предположительно, работали на разведку врага. Один из них — на разведку Германии, это точно, известный киевский фотограф, который фиксировал виды Киевского вокзала, ну и наш эшелон сфотографировал несколько раз. Знаменитая 44-я уже официально «Щорсовская» стрелковая дивизия отправлялась на такое же официальное переформирование. Неофициально — по городу Киеву расползались слухи, что дивизию перебрасывают на Дальний Восток, чтобы вломить самураям по самое не хочу. Командирам были розданы разговорники японского языка, а весь личный состав проходил срочную вакцинацию против неизвестно чего. В секретную часть «очень секретно» завезли карты Маньчжурии, постаравшись сделать так, чтобы кому надо про эти секреты стало известно.

Полтора года! Почти полтора года назад вот так же отправлялся эшелон отсюда, с вокзала города Киева, только тогда мы отправлялись на Зимнюю войну. Именно тут и произошло мое «подселение», интересно, что личность моего хозяина тела практически не давала о себе знать. Вообще. А ведь было холодно. Было зимно. Было страшно. Я ведь так и не привык к тому, что посылаю людей на смерть. Я вообще не привык убивать, хотя тут оказался в теле военного. Тогда стоял на перроне, почти в том же месте, где курит вот этот, все-таки это энкавэдешник, или вражеский агент? Оставим этот вопрос особистам. Хочется курить! Как хочется курить. Но ведь дал зарок. Марго и Виктории. Волна нежности пришла откуда-то из космоса, накрыла одинокого человека на быстро пустеющем перроне, вот-вот начнется движение, а пока… нет никакого пока…

Летняя жара. Гудок паровоза. Сигналы по эшелону. Пора. Военный быстро вскочил на подножку штабного вагона, последний взгляд на мирный киевский перрон. Достаточно. Они вновь едут на войну!

Часть первая В воздухе пахнет грозой

Глава первая

Точка отсчета

Берлин. Рейхсканцелярия. 21 июня 1941 года

В небольшой комнате для совещаний было как никогда душно и жарко, в воздухе, казалось, метались молнии, но никакого озона и чувства свежести от них не было, наоборот, воздух становился еще более густым и тягучим. Тяжелая атмосфера была не из-за жары в природе, а еще из-за того напряжения, которое висело в воздухе и каждую минуту становилось все сильнее и явственнее. На совещании у Гитлера были только те, кто реально решал главный вопрос дня: из военных начальник Генерального штаба сухопутных сил Франц Гальдер, начальник военно-морских сил Эрих Редер, начальник Люфтваффе Герман Геринг, руководитель Абвера Рудольф Бамлер[1] и руководитель СС Генрих Гиммлер. Собственно говоря, это было уже второе совещание по вопросу нападения на СССР. Первое, более важное, прошло накануне и не в рейхсканцелярии. У Гитлера в его резиденции собрались те, кто действительно решал судьбу войны: промышленники Германии, среди которых были несколько человек, представлявших интересы заокеанских партнеров из США. И их голос был не менее, если не более весомым, чем голос агентов Круппа или Порше. Противостояние Британии не могло быть успешным без ресурсов СССР, в первую очередь нефти, металла, продовольствия. По мнению экономистов, добавка к военно-промышленному потенциалу Германии советских ресурсов позволит без особенных усилий увеличить производство товаров военного назначения, как минимум, на сорок процентов, преодолевался существующий сейчас паритет с островной империей. Особенно убедительным был Герберт Баке[2], отвечавший за продовольственную безопасность Германии, утверждавший, что захват только лишь Украины и Юга России позволит окончательно решить вопрос продовольственной безопасности Рейха и обеспечить немцев продуктами питания, при этом ссудьбу жителей захваченных территорий должен был решить голод. А если удастся захватить и заставить работать на себя военные заводы СССР, многие из которых расположены в зоне безусловной оккупации, то вопрос поставить Британию на колени становится вопросом времени. Гитлер не стремился к войне на уничтожение с англичанами, но Британская империя должна была подвинуться, чтобы дать место под солнцем молодому Третьему Рейху, достойное место! Удивительно, но ни одного голоса за то, чтобы задержать вторжение в СССР, на этом совещании подано не было. Решение было принято, теперь надо было с военными только уточнить главные детали разработанного плана и огласить утвержденное решение. И все-таки Гитлер колебался. Несмотря на то, что Черчилль пообещал не начинать войну на континенте, особой уверенности в словах премьера Адольф не испытывал. Вот если бы был договор, да, британский боров может нарушить его в самый удобный для него момент, но все-таки, все-таки, были интересные возможности, вдруг бы допился этот отпрыск Мальборо до ручки? И безвременно покинул сей мир… А на Острове есть достаточно сторонников Германии и курса на сближение с Берлином, может быть, наша акция против Москвы способствует правильному поведению британских аристократов, а пока что… Не было других вариантов и возможностей. Надо было начинать экспансию на Восток. Вся Европа была уже под нацистами, несколько формально независимых государств — не в счет, даже оставшиеся «нейтралы» оставались таковыми только потому, что он, Гитлер, позволял им чувствовать себя независимыми и нейтральными, к собственной выгоде, разумеется. И все-таки надо было решаться, а он нервничал, со вчерашнего совещания нервное напряжение не отпускало его и только усиливалось! Неожиданно фюрер замолчал, так и не докончив предложение, уставился на карту, которую расстелили на столе, сел, сложил руки на коленях, после чего произнес совершенно спокойным тоном, разительно отличным от накала речей несколько секунд ранее:

— Сколько необходимо времени для того, чтобы начать наступление согласно плану «Барбаросса»?

За всех ответил Гальдер:

— От десяти до двенадцати дней, мой фюрер. Я беру два дня на непредвиденные задержки, которых мы постараемся избежать.

— Я дам вам две недели! 6 июля в пять часов утра мы должны перевернуть эту страницу истории.

У Адольфа Шикльгрубера был вид человека, который перешел свой Рубикон.

* * *

Вечером того же дня в небольшом особняке в районе Шленсдорф раздался телефонный звонок. Хозяйка заведения, фрау Марта, всегда брала трубку телефона лично, тем более что этот номер был только для особых клиентов. Голос в трубке был приятным, хотя несколько суховатым. Было впечатление, что господин не фрау заказывает на дом, а отчитывается о выполненной работе.

— Это Николя, я хотел бы заказать Барби.

Фрау Марта ждала этого звонка, тем более, что Барби, яркая блондинка откуда-то из Канады, у нее не работала уже два месяца.

— Барби сейчас занята. Может быть, я могу предложить вам кого-то другого?

— Это излишне. Надеюсь, что на двадцать восьмое она окажется свободна?

— Ее график так далеко не запланирован. Перезвоните двадцать шестого, если вас это не затруднит.

Этот Николя сущий сухарь! Такое впечатление, что он военный или работник министерства путей сообщения, путейцы те еще педанты, военным не уступят, и не просите! Фрау Марте было сорок три года, она хорошо разбиралась в людях и содержала бордель, в котором появлялись только избранные, те, кого принято называть людьми высшего общества, и попасть в число клиентов этого заведения было очень непросто. И еще, фрау Марта очень хорошо усвоила урок, что пожелания некоторых господ надо выполнять, не задумываясь. И для дела лучше, и сама целее будешь. Прикинула в уме, получила приятное число, позвала горничную, пожилую, но очень шуструю мадам, которая, несомненно, сообщала о ее посетителях в Гестапо, такова реальность этой жизни. Попросила занести в ювелирный магазин, расположенный неподалеку, на соседней улице, пятьдесят марок и забрать отложенный товар. Эльза пришла через полчаса, принеся небольшую аккуратную брошку с фальшивым сапфиром, а советский резидент в Берлине получил нужную информацию. Короткая шифровка ушла в эфир, содержав всего несколько цифр: число и точное время получения информации. Расшифровка вскоре лежала на столе начальника ГРУ, генерал-майора Виноградова.

А в тот же день, поздно вечером, в Берлин приехала жена Николаса фон Белова, которую вызвал в город звонок ее новой подруги, известной актрисы Ольги Чеховой. Эта русская аристократка была очень популярна в рейхе, происходила из известной фамилии, связанной как-то с театром, ой, Алоиза не была заядлой театралкой, драматическим искусством интересовалась мало, а муж с ней иногда выбирался в оперу, но это было так редко, особенно сейчас, с его новой работой. Вот кино — совсем другое дело. И внимание такой известной актрисы, которая не сходила с широких экранов немецких кинотеатров ей льстило. В прошлый приезд в Берлин, да, именно в прошлый приезд ее познакомила с Ольгой подруга, Хельга, когда Ольга присела к их столику в кафе, то Алоиза оказалась между Хельгой и Ольгой, которые потом смеялись, объясняя, что фактически тезки и что она может загадать желание. Конечно же, загадала. Она так хотела иметь ребенка! И все этот Николаус с его строгостью… после войны я стану старой и не смогу иметь детей, может быть! А через пару дней Ольга появилась в ее поместье, предварительно позвонив и напросившись на встречу. Она сообщила хозяйке поместья фон Беловых, что недавно была на приеме у фюрера (да, Гитлер часто приглашал очаровательную русскую аристократку на свои небольшие «посиделки», как выразилась эта русская). И Ольга была очень встревожена тем, как выглядит Николаус. Она бы никогда и ничего такого, но жена преданного фюреру офицера должна что-то сделать, чтобы муж чувствовал себя увереннее и спокойнее. Конечно, у него много работы, но все-таки…

А тут звонок и мадам Чехова попросила Алоизу немедленно приехать в Берлин, даже не предупреждая мужа. Ольга встретила ее на перроне вокзала, они уселись в небольшом кафе, а мадам Чехова стала рассказывать, как сейчас сложно работать в ставке фюрера, война с Британией требует такого напряжения сил у всех, особенно офицеров Люфтваффе, нервное напряжения и прочее, что прошло мимо сознания Алоизы, оставив только тревожный сигнал: мужу нужна ее помощь и поддержка.

— Вам лучше было бы переехать в Берлин. И сообщите мужу о своей беременности, признайтесь, что лекарства дали сбой…

Алоиза потупила глаза, она не хотела сообщать мужу, что не принимала лекарства от беременности в последние их встречи, вот и получилось, но боялась, что Николаус вспылит и потребует избавиться от ребенка. Но увидев мужа, уставшего, от которого остались разве что воспаленные красные глаза, высохшего за эти дни, полутруп ходячий, а не офицер, она сразу же выпалила мужу все свои новости и расплакалась на его груди. Николаус прижал жену к груди, как-то отстраненно чмокнул в лоб, провел в комнату, вернулся в ванную, выключил горячую воду — он решил уйти из жизни как истинный аристократ — перерезав себе вены в горячей воде. А вот теперь… теперь получалось, что в случае его самоубийства ребята Гейдриха займутся женой, выясняя причину такого странного поведения приближенного к фюреру офицера. И что будет с ребенком? Это был совершеннейший цуцванг — чтобы он не делал, или даже если бы он ничего не делал — все шло к худшему. Николаус был уверен, что большевики не дадут ему спрыгнуть с крючка, потребуют еще информацию, и еще, но теперь он обязан был позаботиться о том, чтобы с его будущим ребенком ничего не случилось. Теперь надо будет подготовить самоубийство так, чтобы оно выглядело как несчастный случай, только так и не иначе! Найдя определенный временный компромисс с совестью и аристократической гордыней, фон Белов стал вести себя более раскованно, что сразу же почувствовала Алоиза, которая вцепилась в мужа изо всех сил обычной любящей женщины. Они заснули под утро, но на работу Николаус явился подтянутым и уверенным в себе, полным сил и энергии, что было заметно даже его шеф, который ничего не сказал, но посмотрел на своего адъютанта весьма одобрительно.

Неизвестно, как расходятся слухи, но уже через несколько дней фюрер знал, что к Николаусу перебралась жена, и что чета фон Беловых ждет первенца. Это отразилось в небольшой, но приятной беседе с фюрером, который тепло и сердечно поздравил будущего отца. Из всей воинской аристократии Гитлер более всего сошелся с двумя летчиками: Германом Герингом, героем Мировой войны, своим преданным сторонником и адъютантом от авиации Николасом фон Беловым. Во время разговора фюрер поинтересовался, как офицер Люфтваффе собирается поздравить свою супругу с рождением наследника рода фон Беловых. Николаус ответил, что собирается приобрести небольшой домик в Тироле, куда переедет небольшой семьей после победы Рейха. Он объяснил, что его родовое поместье слишком помпезно и совершенно не отвечает духу времени, которому более соответствует скромный и элегантный минимализм. Гитлер сам не мог терпеть излишнюю мишуру, безвкусную роскошь, требуя от своих резиденций строгой функциональности и простоты, поэтому рассуждения молодого аристократа пришлись ему по душе. В свое время он едва не выгнал Бормана за этот помпезный чайный домик в его резиденции, который никто Борману не заказывал. Но тот проявил инициативу и чуть за нее не поплатился. Спасло заслуженного строителя от партии только то, что на строительстве этого домика он умудрился не украсть даже пфенинга![3]

Через три дня Николаус фон Белов обошел несколько ювелирных магазинов, где попросил оценить фамильный перстень с редким черным бриллиантом. В третьем из них давали самую высокую цену, там же перстень был продан. Магазин, который был нужен офицеру Люфтваффе, был вторым из посещенных, там ему сообщили способ связи, если он захочет передать информацию. Ювелир подчеркнул, что контактов с ним никто искать не будет, заданий давать тоже, чтобы минимизировать риск провала. Способы связи и связники будут, по возможности, постоянно меняться.

Через два дня фон Белов получил новый чин и прибавку к жалованию. Через пять дней стал владельцем небольшого поместья в горной части Тироля, недалеко от Куфштайна (втайне от жены).

История с фамильным кольцом фон Беловых закончилась в сентябре сорок второго года, когда Николаус захотел выкупить фамильную драгоценность, оказалось, что она была уже продана. Но ему посоветовали обратиться в ювелирный магазин, тот самый, в котором состоялся его первый контакт с резидентом советской разведки. Ювелир был на своем же боевом посту и визиту летчика не был удивлен. Он вынес интересующий фон Белова предмет, они быстро сошлись в цене, Николаус расплатился, получил коробочку с аккуратно упакованным перстнем, которая показалась ему странно тяжеловатой. Дома он раскрыл коробочку и увидел в ней под подушечкой несколько десятигульденовых золотых монет Уильяма Третьего, цена этих монет значительно превышала стоимость его перстня, намек Николаус понял — в скором времени золото станет цениться дороже денег…

Сотрудники Гестапо, которые вели фон Белова, не смогли его вычислить до конца войны, надо отдать должное ГРУ РККА СССР — связь с таким ценным агентом поддерживали очень аккуратно, расплачивались с ним исключительно золотом, причем достаточно старинным, которое вполне могло сойти за фамильное, тем более, что небольшая коллекция очень ценных монет у отца Николауса была. Сам фон Белов перестал думать о самоубийстве после рождения наследника, которого назвали Адольфом, в честь фюрера. Через несколько месяцев Алоиза сообщила об очередной беременности и адъютанту Гитлера стало вообще не до самоубийства. Его дневник стал тем документом, который пригодился военным прокурорам СССР на Нюрнбергском процессе.

[1] В этом варианте истории Канарис был убит в результате спецоперации НКВД и ГРУв 1940-м году, а на его место стал полковник Рудольф Бамлер, который при Канарисе возглавлял контрразведывательный отдел Абвера, но с шефом общего языка не нашел, а вот с Гейдрихом — наоборот.

[2] Этот родившийся в Баку выпускник Тифлисской гимназии был сторонником умервщления голодом примерно 40 млн людей на захваченных землях, дабы не мешали обеспечивать продовольствием солдат великого Рейха. В 1947-м году покончил жизнь самоубийством не дожидаясь решения Нбрнбергского трибунала (РИ)

[3] Исторический факт!

Глава вторая

Накануне

Москва. Кремль. 27 июня 1941 года.

Это совещание началось позже всех остальных. Иосиф Виссарионович чувствовал себя уставшим, но старался держаться бодро. Только такой опытный и верный сотрудник, как Поскребышев, умудрился упросить вождя взять паузу, хотя бы небольшую, перед этим совещанием и нормально поесть. Сталин согласился, неторопливо поел, приводя мысли в упорядоченное состояние — сегодня было три встречи и два совещания, которые уже забрали почти все его силы, а это, последнее, никак отложить не было никакой возможности. Сегодня утром Иосиф Виссарионович навестил в больнице товарища Мехлиса, который оказался там после вчерашнего покушения. Нарком народного контроля и начальник политуправления РККА был еще без сознания. Тонкая трубочка капельницы вливала жидкость в его вену, мгновенно осунувшееся лицо с заостренным носом и вдавленными глубоко в глазницы глазами, под которыми расплывались черно-фиолетовые круги выглядело почти что мертвым. «У нас и краше в гроб кладут» — невесело подумал про себя вождь, ни сказав ни слова врачам вышел из палаты и отправился в Кремль. Больше всего Сталина беспокоило то, что 24 июня тихо скончалась Землячка. Просто не проснулась. Муж утром вызвал скорую и милицию, которая следов насильственной смерти не нашла, возраст, клятый возраст! Но сейчас, после покушения на Мехлиса, Сталин не был уверен в том, что смерть Розалии Самойловой (по мужу) была естественной. Он позвонил и сообщил о своих подозрениях Лаврентию, который сказал, что будет землю рыть, но правду откопает. Покушение на Мехлиса было необычайно наглым и громким: взорвался автомобиль, припаркованный неподалеку от Политуправления РККА именно в тот момент, когда Мехлис вышел из дверей и направился к своей машине. Его вместе с охранником просто впечатало в стену, охранник погиб на месте, а вот Мехлис пока еще был жив. Но ничего обнадеживающего врачи сказать не могли. Оставалось только надеяться на недюжинное здоровье этого крепкого и энергичного человека, которого можно было назвать преданным сталинистом. Со дня смерти Ленина Сталин еще и года не чувствовал себя совершенно спокойным — он находился в состоянии постоянной борьбы за власть, атмосфере заговоров и контрзаговоров, групповой борьбы, интриг, покушений, постоянно ходил по лезвию бритвы, умудряясь при этом не очень сильно порезаться. Власть его была результатом не репрессий, а компромиссов. Иногда позорных, временных уступок и договоренностей. У него был хороший учитель: в свое время Ленин показал высший пилотаж политика, идя на уступки и компромиссы, отдавая то, что невозможно было в тот момент удержать и нарушая любые джентльменские договоренности и написанные договора, если это было нужно, чтобы прийти к власти и удержать ее в своих руках. Один Брестский мир чего стоит! Он Сталину не нравился, но мнению Ленина Иосиф Виссарионович не противился, поверил Ильичу, пошел за вождем, и что? Как это получилось удачно на самом деле! А еще очень точно показало гнилую сущность «Иудушки»[1] Троцкого! Надо будет написать статью «Уроки Брестского мира», только не сейчас. Сейчас такая статья будет не ко времени!

Странно, ел как всегда, не торопясь, но вкуса еды не почувствовал. И все-таки немного успокоился. Чай пил уже совершенно размеренно, ощущая приятную бодрящую терпкость напитка со склонов кавказских гор, а еще и нежную сладость рассыпчатого печенья, самого лучшего, чего уж там… Как-то и настроение стало чуть ровнее. Ну, что там у этих…

Когда в кабинет вошли Берия, Меркулов и Виноградов, Сталин после небольшой паузы спросил, раскуривая трубку:

— Что там у вас, докладывай, Лаврентий! Что нарыли?

— Как вы и предполагали, товарищ Сталин, Розалию Землячку отравили. Предположительно, яд был в мази, которую она брала от боли в суставах. Точно, что это за яд, установить пока что не удалось. Но это не лаборатория Майрановского, абсолютно точно. Очевиден нервнопаралитический эффект, спазм дыхательной мускулатуры. Вчера ночью муж Землячки, товарищ Самойлов, попал в больницу с симптомами паралича, мы обратили внимание на мазь, которую супруги применяли от болей в суставах. Проводим экспертизу. Но надо больше времени на исследование, завтра-послезавтра получим ответы на наши вопросы.

— Если яд не выбрался из лаборатории Майрановского, то откуда он попал к нам? Что думаете, товарищ Виноградов?

— Нервнопаралитические вещества разрабатываются в лабораториях нацистской Германии, как перспективное вещество для ведения химической войны и массового уничтожения неугодных режиму людей, в том числе для окончательного решения еврейского вопроса. Клиника не совсем похожа на отравление такими веществами, Самойлову ввели п нашей рекомендации антидот, не знаю, будет ли эффект, надеюсь, что будет. Намного более похоже на действие ботулотоксина, правда, его надо было распылить, но ботулотоксин А уже разработан в США, мог попасть и англичанам, в любом случае, я бы искал и исследовал не мазь, а аэрозоль.

При этих словах Берия скривился, оценив последнюю фразу начальника ГРУ как явную подставу. А Виноградову эта мысль про ботулотоксин пришла в голову непосредственно на совещании, особенно когда прозвучала информация про мужа Землячки, Самойлова.

— А что скажет товарищ Берия по поводу покушения на товарища Мехлиса?

— Пока ясно, что воспользовались радиодетанатором и взрывчаткой на основе гексогена, похожей на английскую РЕ-2 или американскую Си-1, может быть что-то подобное немецкого производства, но там состав отличается. Эксперты утверждают, что точнее определятся завтра к обеду. В доме напротив, откуда очень хороший вид на здание политуправления, найдено помещение, где, по нашему предположению, скрывался убийца. И еще. Есть мнение, что в ведомстве товарища Мехлиса был кто-то, кто помогал совершить покушение. Машина подъехала и припарковалась в неположенном месте буквально за несколько минут до того, как Мехлис вышел на улицу, совпадением это быть не могло. К машине подошел постовой, он, водитель Мехлиса, его охранник и еще двое прохожих стали жертвой покушения. Состояние товарища Мехлиса оценивается как крайне тяжелое. Мы решили объединить оба дела — убийство товарища Землячки и товарища Мехлиса в одно делопроизводство. Работают лучшие следователи.

— Так, а что скажет товарищ Меркулов. Вы две недели назад сообщили о том, что взяли под наблюдение группу подозрительных людей из Западной Украины, они как-то связаны с этим делом или нет?

— Мы не исключаем такой возможности, товарищ Сталин. Накануне покушения на товарища Мехлиса один из этой подозрительной тройки ушел от нашего наблюдения, а потом сумели скрыться и двое его подельников. Мы их ищем, уверен, что в ближайшее время обнаружим!

— А вам не кажется, товарищ Меркулов, что что-то не так в консерватории[2]? Смотрите: мы ведем группу подозрительных лиц, а они совершают покушение на товарища Виноградова в самом центре Москвы, пытаются похитить его жену в роддоме. Мы ведем группу подозрительных лиц, которые совершают покушение на товарища Мехлиса, возможно и на товарища Землячку и они исчезают накануне атаки, а мы только руками разводим? Так что, по-вашему, мы должны так работать? Почему вы не взяли этих подозрительных лиц за шкирку заранее, и не допросили как следует? Не сапогами допросили, вам же полиграф в помощь выделили, или я не прав?

— Выделили, товарищ Сталин.

На Меркулова было жалко смотреть. Смерш фактически только организовывал свою работу и вот тебе первый прокол. И прокол очень серьезный.

— Пересмотрите принципы вашей работы, товарищ Меркулов, исходите из того, что мы уже находимся в состоянии войны. И работать надо решительно, быстро, энергично, так, как будто война уже идет полным ходом. Не мне говорить вам, что войну спецслужбы начинают намного раньше армий. А что думаете вы, товарищ Виноградов?

— Товарищ Сталин, мы провели предварительную аналитику по этим покушениям, наши прикидочные выводы говорят о том, что мы имеем дело с реакцией на деятельность товарищей Мехлиса и Землячки. Они решали проблему улучшения производительности на военных предприятиях и резкого снижения брака. Уже сейчас их деятельность привела к серьезным сдвигам, особенно на объектах оборонной промышленности. Но они как кость в горле стали у директорской мафии. Толковые специалисты: инженеры, организаторы производства, технологи, у нас это штучный товар, они буквально на вес золота. Вот многие директора и стали чувствовать себя равными Богу. Все могут себе позволить. Главное — выполнять план. Любой ценой. Поэтому высокий процент брака скрывался именно этими людьми. Я не совсем верно назвал этих граждан мафией, товарищ Сталин: пока что это явление еще не приобрело характер истинно мафиозный, но уже налицо отрыв от рабочего класса и интересов государства, который заменяется интересами отрасли, предприятия, директора. Очень тревожит то, что корпус директоров начинает обрастать тесными связями в партийных и советских органах, старается получить возможность влиять на силовые структуры власти. Им неподкупные товарищи из контроля как кость в горле.

— Мы уже исследуем, кого в последнее время «зацепила» деятельность товарищей из народного контроля. Но там такой вал работы, что быстро не разгрести! — подал реплику Лаврентий Павлович, вот только не упомянул, что именно после звонка Виноградова он стал распахивать эту ниву.

— Расследование — это хорошо, но кто там сейчас замещает Мехлиса? Ах, да. вспомнил, неважно, все равно надо искать замену, даже временную… Так вот — всем его заместителям придать хорошую охрану. Дело снижение брака жизненно важное для нашего государства! Обратите на это внимание, особенно вы, товарищ Меркулов, может быть и на эту рыбку кто-то еще клюнет, так постарайтесь эту добычу подсечь вовремя! — в речи вождя снова прорезался мягкий грузинский акцент.

— Буду стараться, товарищ Сталин. — Меркулов покрылся крупными каплями пота, который аккуратно и незаметно постарался стереть с лица платком, но от Хозяина кремлевского кабинета даже мелкие детали беседы не ускользали. Трубка, которой вождь затянулся всего раз или два давным-давно погасла, но Иосиф Виссарионович этого, казалось, не замечал.

— Мне очень хочется понять, товарищ Виноградов, почему вы считаете версию о действиях вражеских разведок не основной, а делаете акцент на директорской мафии, я бы сказал, очень серьезный акцент делает на этом моменте товарищ Виноградов?

Начальник ГРУ РККА вскочил, вытянувшись в струнку, никак не мог избавиться от рефлексов профессионального военного, мягким движением руки с погасшей трубкой Иосиф Виссарионович вернул генерала на стул, мол, не тянись, говори по делу.

— Товарищ Сталин мое мнение основано на том, что устранение товарищей Мехлиса и Землячки выгодно, в первую очередь, тут, внутри страны, и именно той группе лиц, которую мы условно обозначили как «директорская мафия». Связь с иностранной разведкой отрицать невозможно, но, скорее всего, это была наемная группа, которую использовали для одноразовой акции. Тем не менее, таким шагом руководители оборонки «подставились» и создали хорошие возможности для собственного шантажа со стороны вражеских агентов. Поэтому я настаиваю на максимально быстрой и жесткой реакции на произошедшие события. Мы не имеем право сейчас на шпионские игры, товарищ Сталин.

— Очень интересно получается! Человек, который должен по идее быть сторонником шпионских и контршпионских игр выступает за их отмену. Я правильно понимаю, товарищ Виноградов?

— Так точно, товарищ Сталин. — Четко отбарабанил уже бывший начальник ГРУ, который об этом пока еще не знал.

— Есть мнение, товарищи, что товарищ Виноградов пересидел на должности начальника Главного Разведуправления Красной армии. Он сделал для нашей разведки много полезного, очень много полезного сделал товарищ Виноградов, но его стало преследовать проклятие профессионала, генерал-майор Виноградов стал слишком сильно доверять своим экспертам и перестал прислушиваться к обычным аргументам. Очень большой объем работы делал в последнее время товарищ Виноградов. Кажется, это называется профессиональным выгоранием, верно, товарищи?

Все присутствовавшие в кабинете замерли. Никто из присутствовавших не ожидал, что гнев Хозяина падет именно на Виноградова, который в этой истории был как бы и не при делах. Логичнее было предположить, что опале подвергнется Меркулов, проворонивший вражеских агентов или даже «всесильный нарком» Берия, но тут все сошлось на начальнике ГРУ. Ответом Сталину было напряженное молчание.

— Есть мнение, что товарищу Виноградову будет полезно снова оказаться в армейской среде. Показать свои наработки и нововведения, так сказать, воочию на практике. Вы, Алексей Иванович, передадите дела в Разведупре товарищу Голикову, а сами… Дивизию дать вам не по чину, корпус — вы уже переросли, а вот армию — будет в самый раз. Мы дадим вам армию, генерал Виноградов, а вы нам покажите, как такая армия должна будет воевать. Назначение получите у товарища Василевского. На этом совещание считаю законченным. Работайте, товарищи! Товарищ Берия, задержитесь!

Когда Меркулов и ошарашенный Виноградов, не ожидавший такой резкой перемены отношения со стороны Вождя, покинули кабинет, Сталин уставился на своего подчиненного:

— Скажи, Лаврентий, сбылась твоя мечта, сбагрить товарища Виноградова куда подальше, с глаз долой, из сердца вон?

— Товарищ Сталин, вы же знаете, моей «мечтой» было сбагрить товарища Виноградова куда поглубже — лучше всего в могилу. Но это мнение было неверным. Очень много полезного сделал товарищ Виноградов за это непродолжительное время. Да и как начальник Разведупра он был на своем месте.

Сталин сел за свой стол, сделал попытку раскурить трубку, закончившуюся провалом, после чего стал трубку чистить, чтобы повторить процесс набивки с самого начала.

— Ты думаешь, что товарищ Сталин свинья неблагодарная? Вожжа под хвост попала товарищу Сталину, и он снял ценного товарища с должности? Так понимать тебя следует, товарищ Берия?

Вот тут Берия понял, что надо быстро сманеврировать, а то не только Виноградов сегодня должности может лишиться.

— Никак нет, товарищ Сталин, я считаю, что у товарища Сталина были веские резоны для такой перемены судьбы товарища Виноградова.

— Это ты правильно понимаешь, товарищ Берия.

Сталин наконец закончил процесс переоснащения курительной принадлежности, чиркнул спичкой, закурил. Выпустив облачко ароматного дыма, прислушался к своим ощущениям, и только после этого продолжил:

— Личность товарища Виноградова стала слишком заметной. Много товарищей, которые не посвящены в тайну его появления стали задавать вопрос: что это за такой товарищ, Виноградов, что так быстро сделал карьеру на самом верху. Назрело время вывести Писателя из фокуса излишнего внимания, а то заметят то, чего не надо. Ты, Лаврентий, не в курсе того, что люди товарища Власика взяли двоих исполнителей из этой украинской группы, когда они собирались устранить товарища Виноградова. Враги подготовили снайперскую засаду недалеко от квартиры Писателя. Так что должно было быть три покушения, товарищ Берия! Три! Которые ты проворонил! И на Власика бочку не кати! Это я приказал ему молчать. Сами допросили, без полиграфа. Интересная картина получается, товарищ Берия.

Сталин замолчал, перестал курить, заряд табака закончился, несколько разочарованно стал выбивать пепел из трубки в пепельницу.

— И почему всегда табак заканчивается так рано? Всего одной-двух затяжек не хватает, чтобы ухватить мысль, а, что скажешь, Лаврентий? А… ничего не говори, да. Фигурантов тебе Власик передаст, продолжай с ними работу. А ведь Виноградов в чем-то прав: это наемная группа, заказчика они, естественно, не знают. В общем, раскручивай это дело. Работай, Лаврентий. Свободен!

Лаврентий вышел с таким лицом, как будто услышал последнюю фразу Вождя так: «пока что свободен». Ему очень не понравилось, что Власик сам начал проводить дознание, не готовит ли товарищ Сталин замену наркома внутренних дел? Заменить его начальником собственной охраны? Ну, это мало вероятно. Как телохранитель он на своем месте, можно сказать, незаменим, а вот подыскивать кого-то на его, наркомовское кресло, это очень даже может быть.

Сталин проводил взглядом товарища Берию и задумался. С одной стороны, товарищ Виноградов его действительно напрягал, да что там, устал товарищ Сталин от генерала Виноградова. Но, с другой стороны, ему будет не хватать умения Писателя говорить правду, не взирая на лица, точно описывать подноготную некоторых событий, умения быстро анализировать обстановку и тенденции развития различных ситуаций. Именно этого Вождю будет не доставать. Иосиф Виссарионович знал, что очень трудно сходится с людьми, слишком мало кто смог заслужить его доверие и расположение. Но расположение Вождя — это палка о двух концах. Вот ведь, затравили Булгакова, хотя и знали о том, что ОН к писателю благоволит и покровительствует. А все равно нападками свели гениального человека в могилу раньше срока! Вот и сейчас, опала должна сбить внимание с Виноградова, вывести Писателя из фокуса слишком приближенных особ, а там посмотрим. Получится из него небольшой Гинденбург или нет. Во всяком случае, если справится — у вождя будет очень хороший шанс приблизить его вполне официально, за невыдуманные заслуги, а если нет, так нет, придумается еще какой-нибудь ход.

[1] Так Троцкого называл Ленин

[2] Анекдот из Жванецкого Сталин услышал от Виноградова и запомнил, такая вот АИ получается.

Глава третья

Achtung! Gefahr![1]

Берлин. Рейхсканцелярия.1 июля 1941 года.

— Бамлер! Что происходит на границе с большевиками? Кто может что-то мне объяснить? Гальдер? Гейдрих? Может быть вам что-то стало известно? Кто мне скажет: что, черт возьми, заварилось в этом чертовом приграничьи?

В кабинете Гитлера их было четверо: Гитлер, Бамлер, Гальдер и Гейдрих. Гиммлер предупредил, что должен дождаться расшифровки важного сообщения, а Геринг ждал результатов и выводов авиаразведки. Звонил Риббентроп, сообщил о важном известии и был уже на подходе. Так что пока отдуваться за всех пришлось руководителю Абвера Бамлеру.

— Мой фюрер, в четыре часа утра 30 июня была закрыта граница между Рейхом и СССР. Причем граница закрыта максимально плотно. Пограничники одеты в костюмы противохимической защиты. Отмечено уменьшение секретов и появление новых блокирующих постов на дорогах. В воздухе наблюдаются самолеты, патрулирующие приграничные районы, в основном это аппараты с небольшой скоростью, устаревшие бипланы с которых удобно наблюдать за землей. Посты останавливают обывателей с угрозой применения оружия. С нашими пограничниками в контакт не вступают. Перекрыт поток людей и транспорта в обе стороны границы без каких-либо объяснений. Стало известно, что по тревоге были подняты части НКВД, которые выдвигаются к границе. Перекрыта граница на всем протяжении от района города Черновицы до города Августова. Движение поездов остановлено. Движение по тем дорогам, которые доступны нашему наблюдению с вышек, также перекрыто. На некоторых дорогах появились армейские посты в защитном противохимическом обмундировании. Не смотря на жару — форма одежды строго сохраняется. Из крепости Брест были выведены войска, которые грузились на автомашины и отбывали по разным направлениям. Сам Брест полностью перекрыт армейскими патрулями и заставами. Действия большевиков больше всего укладываются в схему карантинных мероприятий при особо опасных инфекциях, таких как чума или натуральная оспа. Мы готовим разведгруппы, в состав которых войдут санитарные врачи, которые смогут взять пробы и определить, с чем мы имеем дело.

— Почему это не холера? — Гитлер в задумчивости стал барабанить пальцами по массивному дубовому столу.

— Холеру можно почти что исключить — слишком большой участок границы перекрывается, при этом он не связан с какими-то конкретными реками или озерами, а чуму исключить нельзя, но ее сейчас отмечают в более жарких регионах, Китай, Афганистан, Иран. В тех же краях естественные очаги и натуральной оспы. Июнь этого года аномально жаркий, поэтому спонтанное возникновение очага какой-то опасной болезни исключить невозможно. Профессор Раух считает, что есть определенная вероятность того, что в ходе строительства был потревожен какой-то старый могильник, в котором находились останки погибших от оспы или чумы.

— Что думаете вы, Гейдрих?

— Мы готовим свои группы для выяснения того, что происходит, но я настаивал бы на более тесной координации наших усилий с Абвером, с выводами полковника Бамлера в целом согласен. Но нельзя исключить и провокацию со стороны большевиков. Если Сталин что-то узнал про план «Барбаросса», он может применить это как отвлекающий маневр и способ отложить начало войны. Я не исключал бы и то, что большевики сознательно создали на границе очаг опасного заболевания. Но последнее менее вероятно.

— Почему?

— В таком случае, мы можем обвинить Сталина в развязывании бактериологической войны и получить прекрасный повод для нападения на СССР. Такой козырь дать нам в руки? Сталин очень боится обоснованного нападения Германии на СССР, об этом говорят наши источники в руководстве большевистской партии. Но использовать эту ситуацию для своей пользы мы смогли бы. Зачем объявлять войну, если можно просто ввести войска в захваченную болезнями область для помощи местному населению?

— Это надо обдумать, Рейнхард. В целом ваше предложение небезынтересно. Гальдер?

— Мой фюрер, если мы имеем дело действительно не с информационной провокацией, а с реальным карантинным заболеванием, независимо от того, возникло оно спонтанно или организовано спецслужбами большевиков, то нам необходимо время, чтобы обеспечить армию всем необходимым для действий в таких условиях. Мы не можем допустить высоких небоевых потерь и распространения болезни вглубь Рейха. В этих условиях возникает необходимость перенести срок нападения на СССР на более позднее время, если не на следующий год вообще.

В этот момент в кабинет фюрера ворвался возбужденный Риббентроп. В его руке была папка с какой-то бумагой, скорее всего, каким-то дипломатическим сообщением.

— Мой фюрер! Мы получили срочное сообщение от посла в Москве. Его вызвал к себе сам Молотов и сообщил, что произошло чрезвычайное происшествие: в регионах Западной Украины и Западной Белоруссии обнаружены очаги чумы. Проводятся срочные карантинные мероприятия. Под контроль взята граница и ряд районов Западной Украины и Белоруссии. Советское правительство просит нас не пренебрегать аналогичными карантинными мероприятиями. Просят отправить на помощь наших специалистов, особенно Герхарда Домагка, список специалистов прилагается, и рассмотреть возможность поставки стратегических материалов согласно заключенным договорам через границу с Румынией, просят считать задержки результатом форс-мажорных обстоятельств. Стало известно по дипломатическим каналам, что перекрыта граница и с Прибалтийскими странами.

— Видите, Бамлер, все-таки чума! Черная смерть! Боже, спаси Германию от этой напасти! — Гитлер опустился в кресло и задумался. В комнате для совещаний повисло зловещее молчание.

Но буквально через несколько минут почти одновременно появились Геринг и Гиммлер. Геринг был настроен решительно и выглядел несколько возбужденным и весьма энергичным. Гиммлер же был как всегда, молчалив и беспристрастен. Первым в беседу вступил Геринг. Он коротко, примерно минут двадцать, рассказывал, как его доблестные пилоты обследовали состояние границ с СССР, что дало расшифровка аэрофотосъемки, при этом никакой ясности в общую картину происшедших на границе событий не внес. Надо сказать, что фюрер сразу же понял суть сообщения начальника Люфтваффе, но дал ему возможность выговориться, а себе — обдумать и разложить мысли по полочкам. Когда фонтан красноречия со стороны ВВС Германии иссяк, фюрер обратил внимание на Гиммлера.

— Генрих, вы можете хоть что-то прояснить в этой чумной истории?

— Мой фюрер, нами получена шифровка от агента из Советов. По его информации 29 числа вечером в Киев и Минск срочно выехала группа ученых-микробиологов и вирусологов, в том числе специалисты по борьбе с чумой из Ростова и Саратова. Получен приказ на перемещение в сторону Западной границы СССР всех валентных сил НКВД, а также ходят слухи о создании больших карантинных лагерей для населения Западных областей СССР. Источник может выяснить точно подноготную этих событий, но опасается за свою жизнь и просит эвакуацию после выполнения задания. Я решил дать ему такие гарантии, тем более, что пообещать несложно.

— Вы абсолютно правильно поступили, Генрих! Для нас как никогда важно точно знать, с чем мы имеем дело: имитацией чумы, вспышкой реального заболевания, хотя, очень сложно представить себе, что чума перебралась из Китая на Украину, или это бактериологическая война. От этого будет зависеть наша стратегия в ближайшем будущем. Каков срок ожидания в случае чумы?

— При бубонной форме от одного до двенадцати дней, чаще всего не более шести. При легочной форме от двух-трех дней до двух-трех недель, там мнения ученых расходятся.

— В таком случае, я жду уточненной информации, на основании которой можно будет сделать какие-то выводы. Гальдер! Продумайте варианты стратегии Вермахта в сложившейся обстановке. Совещания по данному направлению будут ежедневными, в девятнадцать ноль-ноль.

* * *

Берлин. Штаб СС.

Гиммлер, Гейдрих и Бамлер перебрались в кабинет Гиммлера сразу же, как только закончилось совещание у фюрера. Гиммлер посчитал необходимым скоординировать работу спецслужб по раскрытию «пограничного инцидента». К их появлению в кабинете руководителя самой могущественной организации в Рейхе был приготовлен кофе и накрыт скромный столик с закусками: бутербродами и небольшими пирожными, которые делались в скромной кондитерской, куда Гиммлер любил захаживать в те дни, когда нацистская партия только начинала свой головокружительный взлет к вершинам власти.

— Партайгеноссе, нам предстоит сложная миссия, в этом никто не сомневается. В силу сложившихся обстоятельств, настаиваю на том, чтобы не допустить проникновения заболевания на территорию Рейха. Постарайтесь продумать ваши действия именно с этой точки зрения.

Бамлер немного подумал, отложил в сторону миниатюрную чашечку и произнес:

— Я предлагаю отправить на задание разведгруппы, сформированные из подразделения учебного полка «Бранденбург 800», которые будут укомплектованы выходцами из Западной Украины и Западной Белоруссии. Они хорошо знают местность и смогут найти общий язык с местным населением. Думаю, будет достаточно шести групп, судя по данным нашего громадного летчика, есть несколько мест, которые большевики очень старательно оцепили. Три группы в Белоруссию, три на Украину. Это будет достаточно.

— Тогда на вас, группенфюрер, возлагается задача обеспечить каждую команду специалистом по особо опасным инфекциям и подготовить места для встречи групп и передачи им биологического материала, который те смогут собрать на месте происшествия. Снабдите группы качественными фото- и кино- аппаратами, нам надо, чтобы были зафиксированы все мельчайшие подробности происшествия.

Окончательно выяснив вопросы координации заброски разведгрупп, Бамлер покинул кабинет шефа СС, а вот Гейдрих задержался.

— Рейнхард, вы же понимаете, что нашими сотрудниками придется пожертвовать? Не отправляйте на дело самых лучших. Просто хороших будет достаточно.

— Будет исполнено, партайгеноссе…

Кривоватая улыбка, больше похожая на волчий оскал на мгновение промелькнула на лице начальника РСХА.

— Погодите, Рейнхард. Вы знаете, что фюрер так и не определился со своим заместителем по партии. Не скрываю, я хотел, чтобы вы заняли эту должность. Но… у вас есть доброжелатели, которые подняли эти грязные сплетни о ваших якобы еврейских предках. Конечно, это нелепица, но чтобы их погасить необходимо время. Вы слышали, что фюрер недоволен работой фон Нейрата в Богемии? Вам лично поручается подготовить доклад с анализом работы Константина в качестве протектора Богемии и Моравии, особенно уделите внимание тому, как на этой территории проходит борьба с сопротивлением, есть данные, что они финансируются и получают регулярную помощь от британской разведки. И сам фон Нейрат этому не слишком сопротивляется. Очень возможно, что вам поручат временно навести в протекторате порядок. А если справитесь — это будет очень хорошая ступенька для того, чтобы стать вторым человеком в партии, а, следовательно, в Германии. Почему я говорю вам это, Рейнхард? Потому что уверен, что когда вы станете вторым человеком в государстве, то наши отношения продолжат оставаться такими же доверительными.

Гиммлер не кривил душой, он действительно хотел бы, чтобы около фюрера оказался человек, лояльный ему и его СС. В любом случае, заместитель фюрера по партии не тот человек, которым можно манипулировать, это вполне самостоятельная фигура, причем очень крупная фигура. Гесс решал массу кадровых вопросов, его мнение значило очень много. Как жаль, что он так бездарно исчез, провалив важную комбинацию, которую потом пришлось аварийным образом решать через Бормана. В итоге Борман сейчас сидит на Острове в британском плену. Это не так плохо. Гиммлер чувствовал, что Борман, который своим возвышением был обязан исключительно Гессу, к команде Гиммлера относится настороженно. Так что сплавив этого сельского увальня на Остров, рейхсфюрер СС вздохнул с облегчением. А Гейдрих? Не самый худший для Гиммлера вариант.

* * *

Буркут. Западная Украина. Недалеко от государственной границы СССР. 3 июля 1941 года.

Небольшая деревенька Буркут возникла сравнительно недавно: раньше тут, на берегу бурной горной речушки Чёрный Черемош была небольшая русинская деревенька, опустевшая во время гонений на русинов во времена Первой мировой войны со стороны Австро-венгерской империи, никто не называл эти события геноцидом, ну, такие были времена, когда просвещенным монархам Европы можно было позволить себе очень многое. Почему-то из всех достижений человечества концлагеря и геноцид перенимаются власть имущими быстрее всего! Места вдоль русла Чёрного Черемоша не очень-то приветливые, наплыва новых поселенцев долгое время не было, но в тридцатых годах сюда переселились трое семей поляков-осадников, к которым прибилась каким-то чудом и одна русинская семья. Так и возникло небольшая деревенька о пяти хозяйств, в которой из русинов оказалась только одна семья да еще хозяин хутора, которого гордые пшеки фактически урезали во владениях, ну, это он себя называл русином, хотя и вел свой род от самого основателя деревеньки из рода буркута. Только название хутора, которое стало наименованием и этой деревеньки, говорило совсем о другом. Племя буркутов — кипчаки, которых относили к узбекским племенам[2], было в союзе с чингизидами и принимало участие во многих завоевательных походах монгольского войска. Имея своим тотемом беркута (буркут — это, собственно, и обозначает «беркут»), воины этого клана отличались стремительностью атак и храбростью своих батыров. В современном Узбекистане есть такой кишлак Буркут, в котором остались родовые корни этого племени. А прошли воины-буркуты с монголами по всей Степи и до самого сердца Европы. Отметились буркуты названиями своих поселений и в степях Херсонщины, и в центре Крыма, да и в Карпатах, через которые переваливали тумены монгольских завоевателей появилось это название неслучайно. Осел где-то в этих землях маленький кусочек старинного рода с гордым беркутом — родовым знаком.

Впрочем, небольшую разведгуппу эти этнографические зарисовки интересовали очень и очень мало. Sanitätsoberfeldwebel, простите, оберфельдфебель санитарной службы Дитмар Айзенау бы староват для таких приключений, но приказ есть приказ. В ночь со второго на третье июля он был вместе с разведгруппой в составе шести человек отправлен планером в район реки Чёрный Черемош, где санитарными кордонами были перекрыты подходы к селам Буркут, Яворник и Пробойновка. Где-то в этом районе и находился очаг, который им предстояло обнаружить. У разведчиков, часть из которых была явно из местных, ориентирующихся в этих горных хребтах, была с собой даже приличная фотокамера, которой надо было зафиксировать происходящее. После полудня разведгруппа обошла санитарный кордон, через два часа — еще один. А вот само село Буркут, к которому вышли почти в восемнадцать часов, неожиданно оказалось обнесено колючей проволокой. На окраинах села были расположены три армейских поста, дежурные солдаты были в защитных костюмах и вооружены, четко неся караульную службу. Дитмар рассматривал село в бинокль, стараясь вычленить хоть что-то, что могло бы помочь ему выполнить задание. И вот оно — увидел! То ли живой еще человек отполз в этот амбар, и там нашла его смерть, то ли туда оттащили его кто-то из местных, но в приоткрытых дверях был виден труп, раздувшийся и почерневший, мало привлекательное зрелище, доложу я вам! Но Дитмар насмотрелся на своем веку. Он прошел мировую войну и пережил четыре газовые атаки! Четыре! Его часто называли «везунчиком», учитель биологии, который сумел выжить в той страшной войне… Жуткие времена Веймарской республики стоили Дитмару маленького сына, умершего от голода и жены, покинувшей учителя-неудачника. Когда же понадобились в санитарную службу Вермахта специалисты, Дитмар пошел не без удовольствия. Армия казалась ему островком стабильности и порядка, а выживать на фронте было делом почти что привычным. Теперь же от еще крепкого бывшего учителя из Силезии зависел успех всей разведгруппы. Он чуть приподнялся и подал знак командиру группы, а когда фельдфебель со странным позывным «Filya» подобрался к нему, указал место, куда им надо было проникнуть обязательно. Вот только как сфотографировать труп? Скоро ведь стемнеет.

— Обойдемся без фотографий! — тихо прошептал Филя. — Нам нет смысла светиться, а тут без вспышки никак. В горах темнеет быстро. Надо воспользоваться моментом и быстро сделать осмотр и забрать материал. У тебя все готово?

Дитмар утвердительно кивнул головой. У него было все готово.

— Вот и хорошо, как только начнет темнеть — пойдем.

В горах темень наступает не только быстро, но и неожиданно. Вот — вроде бы до заката еще далеко, но закат оказывается за вот той горой получается, что накрывает вас шапкой тьмы, когда вы к ней совершенно не готовы. Но именно в отсутствии сумерек преимущество для разведчиков: именно тогда, когда тьма неожиданно наступает, постовым нужно время, чтобы адаптироваться к новым природным условиям. Вот в это время и проскочили трое к амбару, тем более, что находился он удобно — не совсем на отшибе, но от ближайшего поста густой кустарник дикого кизила надежно прикрывал и позволял подобраться к входу в амбар практически незаметно. Трое проникших были в масках и с резиновыми перчатками, но в костюме биологической защиты по кустам не сильно пошаришь, потому обмундирование их было обычным. Риск, а что делать? Дитмар при беглом осмотре трупа поморщился — разрезал рубаху и сразу увидел чумной бубон, аккуратно вырезал кусок ткани, поместил его в сосуд с формалином, во второй контейнер с охладителем поместил еще один образец — там должна была сохраниться живая культура. Автоматически обработал перчатки и инструмент спиртом, посмотрел на застывших в ожидании разведчиков и утвердительно кивнул головой. Все стало ясно: теперь вопрос выживания стал для него вопросом времени и не более того. Кажется, запас везения Дитмар Айзенау уже исчерпал.

Я не знаю, как можно охарактеризовать то спокойствие, с которым Дитмар и сопровождавшие его разведчики выбрались обратно, наверное, дисциплина и четыре газовые атаки приучили оберфельдфебеля к тому, что выживает только тот, кто не поддается панике. Издали Дитмар подал знак Филе, теперь они будут следовать в некотором отдалении от основной группы. Тут же радист вышел в эфир передав короткий кодовый сигнал. Через несколько минут он получил ответную шифрограмму. Группе следовало выходить к горе Чивчин, где пограничные посты не наблюдались, видимо, всех перекинули на оцепление сел Верховинского края. Там была организована точка перехода, вместе с карантинным пунктом, в котором предстояло отсиживаться разведгруппе.

5 июля утром группа вышла к горе. Дитмар был даже немного доволен: никаких признаков чумы ни у него, ни у его сопровождающих не было, может быть, и на этот раз удача улыбнулась ему. А вот дорога назад оказалась довольно непростой: местность патрулировалась бипланами большевиков. Летящие с небольшой скоростью самолеты представляли для разведчиков большую опасность, приходилось долго выжидать, да и ходьба по горам большого удовольствия не вызывает. В шесть тридцать четыре они вышли на подготовленную к их приему поляну, оставили в специально оборудованном большом контейнере захваченные образцы, после чего направились к домику, в который упиралась стрелка-указатель. Пятерке снайперов понадобилось сделать всего по два выстрела, чтобы вся разведгруппа вместе с окончательно исчерпавшим запас удачи оберфельдфебелем санитарной службы Дитмаром Айзенау перешла в разряд мертвецов. Снайпера сразу же и очень быстро покинули место засады. А на поляне появились двое в защитных костюмах, которые отобрали биологический материал у убитых, поместили его в контейнер, который обработали дезраствором, после чего загрузили его в спецавтомобиль. Тела и поляну уже выжигали огнеметом люди в таких же защитных костюмах, которые потом провели дезинфекцию и остались в карантинной палатке, ожидать своего приговора. За ними присматривала группа эсэсовцев, получивших очень строгий приказ и настроенных более чем решительно, да и ручной пулемет на хозяйстве у поста охраны способствовал укреплению решительности этих молодчиков.

[1] Осторожно! Опасность! (нем)

[2] Первые упоминания о буркутах относятся к временам самого Чингис-хана, клан буркутов разделился на несколько ветвей, одна из которых осела в современном Узбекистане. Пчему ученые относят буркутов именно к узбекским племенам для меня историческая загадка.

Глава четвертая

Зачистка

Львов. 2 июля 1941 года

Этого человека в городе Льва Галицкого звали Охрим. В миру Дмытро Клячкивский сменил уже не один псевдоним, имея за плечами более шести лет нелегальной борьбы в составе организации украинских националистов (ОУН). Довольно высокий худощавый блондин родился в захудалом провинциальном русинском городке Збараж, который входил в состав Австро-Венгерской империи. Своего расцвета Збараж достиг, когда принадлежал могущественному клану Вишневецких, при польских королях, а вот при австрийских монархах стал откровенно хиреть. С детства Дмытро, сын мелкого банковского служащего, ненавидел слишком шумных евреев (в городе была довольно большая хасидская община), заносчивых поляков, презиравших всех австрийцев и немцев. Получил неплохое образование, обучившись во Львове на юриста, тогда же стал активно интересоваться деятельностью националистических украинских организаций. Отслужил в армии, руководил организацией «Сокол» в Збараже, был арестован панской полицией, но подозрительно быстро отпущен на свободу. Но вот наступили сложные времена: Освободительный поход Красной армии закончился присоединением Западной Украины к СССР, Блондин (Клячкивский) стал руководителем краевой организации юнацтва ОУН на Станиславщине. Поначалу была некоторая эйфория от того, что ушли поляки и власть стала «нашей», но потом большевики стали закручивать гайки, пошли аресты среди украинской интеллигенции, настроенной националистически, всюду запестрели лозунги про пролетарский интернационализм, а в местных органах власти вычищали поляков и брали туда евреев. Во всяком случае, в искривленном зеркале восприятия оуновца Блондина все выглядело именно так. Ожидалась волна коллективизации, руководство ОУН считало, что крестьяне начнут возмущаться коллективизацией и они смогут нарастить «мускулы». Но насильственного обобществления крестьянского имущества и организации колхозов не произошло. Наоборот, крестьянам (и не только этническим русинам) стали нарезать дополнительные морги земли, освободившейся после исчезновения крупных землевладельцев. Тогда было решено усилить влияние организации среди молодежи и перенести центр агитации в небольшие городки, где украинское население сочувствовало оуновцам, длительное время бывшим единственными защитниками интересов украинского нацменьшинства в панской Польше. Его взяли в городке Долина, приблизительно в двухстах километрах от родного Збаража, чуть ближе к границе. Большевики умудрились приговорить его к смертной казни во время «Процесса 59-ти» во Львове, но советский адвокат составил удачную апелляцию, после чего Дмытро получил свою законную десятку и был упрятан в Бердичевскую тюрьму, откуда сумел бежать 11 мая 1941 года. Уже в качестве Охрима он появился во Львове и стал наводить порядок в местной организации ОУН, в которой царили разброд и шатание, вызванное противостоянием Бандеры и Мельника. Будучи последовательным сторонником Бешенного Степана, Охрим поспособствовал тому, что с улиц Львова исчезло несколько самых отъявленных мельниковцев, а сама организация стала активно готовиться к приходу новой власти, на этот раз немецкой. Офицер Абвера Степан Бандера настраивал своих соратников на то, что освобождение наступит со дня на день!

Во Львове с первого числа был объявлен комендантский час, людям рекомендовали не покидать помещения и ждать распоряжений власти. Город был блокирован частями НКВД. Охрим не переживал — у него были хорошие «чистые» документы, с которыми можно пройти не одну проверку, вот если только не попасться к матерым энкавэдэшкинкам, но тут вообще мало что спасет. Ровно в двадцать три часа ночную тишину прорезал шум автомобилей. Он выглянул в окно и заметил, что перекрестки патрулируются солдатами, а к домам подъезжают грузовые тентованные автомобили и автобусы, из которых выходят те же солдаты, сопровождающие сотрудников НКВД. Попытаться оказать сопротивление? Ну, получится вырваться из дома, а дальше-то куда? Перекрестки контролируются, уйти тихо не получится. В комнате появился Тарас, хозяин конспиративной квартиры, в его руке был обрез, в который тот дрожащими руками запихивал патроны с картечью.

— Не потрібно, Тарасе, в тебе та в мене доводи особисті незаплямовані, перевірку витримають. Ховай зброю![1]

Тарас Горобец[2] имел рост в метр девяносто два, широченные плечи и удивительно маленькую голову с глубоко посаженными маленькими глазками, которые выделялись на лице, покрытом недельной щетиной, да еще совершенно лысым черепом. Он был верным помощником Охрима, с которым был родом из одного городка, будучи в польской армии Тарас понял, что хорошо умеет убивать, причем не обязательно при помощи оружия. Горобец хорошо владел любым огнестрелом, виртуозно — ножом, но мог справиться почти с любым человеком просто голыми руками. Именно он совершал ликвидацию мельниковцев, получая при этом несказанное удовольствие. Но вот Блондина, который на его глазах превратился в Охрима, Тарас слушался беспрекословно и даже немного побаивался. Они быстро спрятали под половицу на маленькой кухне обрез, «Вальтер» и финский нож, принадлежавшие Тарасу и «Люгер» Охрима. Правда, на кухне было несколько невинных на первый вид ножей, которыми Горобец чувствовал себя вполне боеспособным.

Через минуту, когда на кухне быстро восстановили внешний порядок, в дверь квартиры на втором этаже, где скрывался Охрим со своим помощником, громко постучали. «НКВД. Проверка документов! Просьба открыть дверь и приготовить документы. Сохраняйте спокойствие и порядок!»

Когда Тарас открыл дверь, в нее вошли двое — сотрудник НКВД с револьвером и солдат с автоматом ППС, аккуратно страховавшим сержанта госбезопасности. Еще один солдат, но уже с карабином, в квартиру не входил. Тарас и Охрим предъявили свои документы. Выстрел из револьвера опрокинул Охрима на Тараса, которого это спасло на какое-то мгновение, но бросится на врага тот не успел — вторая пуля из револьвера ткнулась в тело падающего Дмытра Клячкивского, а в тело Тараса вошла короткая, в три патрона, очередь из автомата.

Не надо думать, что голова «попаданца» Андрея Толоконникова, даже учитывая его совершенную память, может вместить в себя все, даже Большую Советскую Энциклопедию. Но в его черепушку удалось вместить очень интересные данные, например, о том месте, где в Ленинграде, в отделе рукописей библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, хранился архив западноукраинских националистов. Этот архив был теперь найден в начале сорокового года, но до поры до времени лежал без пользы. Сейчас же его вытащили на свет Божий и активно использовали. Кроме этого Толоконников, который стал Алексеем Виноградовым, дали в свое время прочитать краткую справку об адресах сторонников ОУН на Украине. Клячкивскому уже было не суждено ни создавать УПА (украинскую повстанческую армию), ни возглавлять ее.

То, что происходило во Львове можно было смело назвать словом «исход». Еще первого числа по городу поползли слухи, что где-то неподалеку обнаружена чума, что город будет на карантине, что НКВД и армия полностью блокировали Львов, что ожидаются еврейские погромы, потому что «жиды во всем виноваты». Ночью второго числа началась тотальная зачистка города. Смешанные отряды из армейцев и чекистов перекрывали район города за районом. В перекрытом секторе начинались поквартирные обходы, в каждую квартиру и в любое подозрительное место заглядывали решительно настроенные бойцы, открывающие огонь даже при намеке на сопротивление. За ночь было уничтожено четыреста восемнадцать слишком нервных активистов ОУН, кроме бандитов разной национальности и некоторого количества непонятных вооруженных личностей, которых еще надо было опознать и классифицировать, что это за враг попал в сети. Жителей Львова выводили из домов и грузили в автобусы и грузовые машины, оборудованные скамьями для перевозки людей и брезентовыми тентами. Разрешалось с собой взять только деньги, документы и минимум одежды. Людей вывозили в огромные лагеря, огороженные колючей проволокой, которые располагались по берегам Днестра, на границе с Житомирской областью. Там им делались прививки, и все проходили строгий шестидневный карантин, после чего направлялись дальше, вглубь СССР. Фильтровали в первую очередь тех, кто имел отношение к ОУН и УПА, а значительная часть из них еще не участвовала ни в чем, была равнодушна ко всему или только сочувствовала оуновцам, и предъявить им было нечего. Их никто не расстреливал и не осуждал. Но отметку в их делах НКВД делало, а это уже имело прямое отношение к их дальнейшей судьбе. Тех, кого зачистили на месте, можно было разделить на две категории: те, кто оказался с оружием в руках и оказал сопротивление властям и те, кто проходил по первому списку — убежденные враги, которые играли серьезную роль в ОУН-УПА и «прославились» военными преступлениями. Был еще и второй список — это серьезные деятели ОУН, которых можно было перевербовать. Их брали аккуратно, без шума и пыли.

Надо сказать, что ничего беззаконного на самом деле не творилось, потому что первого июля было опубликовано постановление Верховного суда СССР о признании Организации Украинских Националистов (ОУН) и родственных ей украинских объединений, организаций белорусских националистов (список организаций прилагался) и польской Армии Крайовой террористическими организациями, из чего следовало, что никто не считал их регулярными армейскими частями и правила о военнопленных и принципы ведения войны на них не распространялись. Особо подчеркивалось, что при наличии оружия у членов этих организаций, они подлежат уничтожению на месте. Более того, теперь они выводились под юрисдикцию военных трибуналов и никакие гражданские суды рассматривать дела членов этих организаций права не имели. Армия Крайова попала в этот «черный список» за свою деятельность на землях Западной Украины и, особенно, Западной Белоруссии. Их успехи в войне против мирных советских граждан и семей красных командиров дали четкое основание считать всех аковцев оптом бандитами. И последствия этого акта сказались достаточно быстро. Вторым юридически важным решением было постановление уже Верховного Совета СССР о введении на территориях Западных областей Украины и Белоруссии карантина и военного положения с комендантским часом, что передавало власть в этих регионах военным и делало все их мероприятия законными.

Важным фактом было то, что из Львова кроме людей оперативно вывозилось продовольствие и промышленное оборудование (пригодное для демонтажа и последующего использования). Причем на продовольствии делался особый акцент: людей в лагерях надо было кормить. Пища была простой, готовилась в полевых кухнях, но при этом сытной и выдавалась в достаточном количестве, дети получали даже сезонные фрукты. После обязательной прививки уже бывших жителей западных областей Украины и Белоруссии доставляли в лагеря-распределители на территории Хмельницкой, Житомирской и Минской областей. Оттуда они отправлялись, в основном, за Урал, распределяясь согласно своим профессиональным навыкам и потребностям в их труде. Принцип переселения был не концентрировать в населенных пунктах какое-то значимое количество «западенцев». Дальше всего уезжали те, у кого была отметка НКВД о неблагонадежности (могут принимать участие в антиправительственных организациях). Переселенческие комиссии работали не покладая рук. Особенно сложной была работа с местными крестьянами. Им предлагали два выхода: вступать в сельскохозяйственные артели, которые сильно отличались от колхозов, плакаты, фотографии, примеры, усиленная агитация велась, конечно же, в пользу артелей, но насильно туда никто никого не загонял. Второй вариант был расселение хуторами с предоставлением большого надела земли (от семидесяти моргов и более) в районе Приамурья. Причем в некоторых районах, где земли были пустынными, хозяин мог брать под распашку столько земли, сколько сможет обработать сам, без наемной рабочей силы. Переселенцам к Амуру выдавалось и оружие для самозащиты, некоторые могли получить и права красного казачества (нести патрульную службу и иметь освобождение от налогов). Идти в артели, не смотря на усиленную пропагандистскую компанию, согласилось чуть менее двадцати процентов крестьянских хозяйств, эти люди отправлялись в Казахстан, где перемешивались с переселенцами из ПоДнепровщины и России, основывая опорные сельскохозяйственные артели на Целине, давая старт освоения целинных земель.

Тарас Бульба-Боровец дышал тяжело. Последний марш-бросок дался особенно тяжело. Их гнали с каким-то завидным упорством и только полчаса назад они смогли оторваться от преследовавших чекистов. С ним было двое верных хлопцев из его личной «боивки», все, кто остался в живых. Неприятности начались совершенно неожиданно. Его группа в составе одиннадцати человек с ним, двенадцатым, во главе, направлялась в Луцк для встречи с местными активистами ОУН, которых Тарас хотел привлечь на свою сторону. Его основной целью был летний лагерь «Проминь»[3] для семей советских военнослужащих, располагавшихся в одноименном дачном массиве, тут раньше была стоянка украинских бой-скаутов, который националисты при поляках использовали для своей агитации и пропаганды среди молодежи. Большевики лагерь достроили, расширили, но охрана его была чисто номинальной — несколько несущих спустя рукава постов о паре солдатиков для его ребят проблемой стать не могли. Эту акцию Тарас хотел приурочить к моменту начала германского вторжения, не подозревая, что этот объект уже присмотрели для атаки в первый день войны аковцы, откуда-то прознавшие о том, что война начнется с дня на день, причем точно знавших, в какой день. Почему он направился в Луцк? Да потому, что после акции останется столько имущества, которое надо будет вывезти и реализовать. Значит, надо привлечь местных хлопцев, которые не окажутся забрать у большевиков то, что мертвым уже не пригодится. Но у Городища они наткнулись на серьезный блок-пост, в составе которого находился даже пулеметный бронеавтомобиль, открывший по ничего не ожидавшим оуновцам огонь на поражение. Тут Бульба потерял половину отряда. И начался загон. До Тополья они добрались почти без происшествий, но, скорее всего, из его отряда кто-то был не убит, а ранен и чекисты поняли, кто на них напоролся. Вот от Тополья Тарас и понял, что такое охота загоном. Его группу преследовали настойчиво и цепко. Сначала Боровец хотел уйти в сторону Ровно, но путь туда был надежно перекрыт, а рисковать Тарас не хотел. Он лесками пошел к Малину, где хотел отсидеться у верного товарища. Но у городка стоял еще один крепкий блок-пост, и не было никакой уверенности, что удастся отсидеться, даже если проникнуть аккуратно в село. Обходя Малин наткнулись на секрет, пришлось оставить двоих раненых бойцов прикрывать отход остатков группы с Тарасом во главе. Судя по шуму боя, продержались его верные хлопцы недолго.

И все-таки они ушли в этот небольшой лесной массив у Заболотья, здесь был оуновский схрон, в котором Бульба-Боровец намеревался отсидеться, а после, когда все утихнет, либо вернуться к Луцку, чтобы подобрать верных людей, либо, если обстановка останется напряженной, прорываться к лесам у Киверцов, там большой массив, который надежно спрячет его группу, да и несколько схронов в этом массиве Тарасу были известны.

К схрону в Заболотском лесу подходили очень осторожно. Оказалось, что не зря. Тарас заметил неподалеку от тайной лежки оуновцев подозрительное шевеление. Знаком приказал своим людям притихнуть, а сам аккуратно выглянул, чтобы рассмотреть происходящее. И оно Боровцу очень не понравилось. У тайного места суетилось несколько бойцов НКВД, присмотревшись, Тарас понял, что они заливали из канистры бензин куда-то в землю, скорее всего, обнаружили вентиляционное отверстие, неужели в схроне кто-то был? Боец с пустой канистрой отбежал от тайника, в тоже время его напарник бросил в отверстие гранату и бросился на землю. Через мгновение раздался глухой взрыв, а земля мгновенно вздыбилась, от взрыва наружу вывернуло крышку схрона, да и из запасного выхода вынесло замаскированный лючок, совсем недалеко от того места, где спрятались бойцы Боровца.

— Шо я вижу! Картина маслом! Оттут бульба, а там шкварки! — внезапно раздался громкий голос за спиной оуновского командира. И этот голос, и эта грубая шутка Тарасу очень не понравились. Он медленно развернулся, за его спиной стоял боец в какой-то лохматой накидке с листиками и веточками, похожий на сказочного лешака. За плечом бойца висел автомат ППС, а в руке он поигрывал боевым ножом. Оба соратника Бульбы лежали рядом с перерезанными глотками. За пять метров от них Тарас заметил еще двоих бойцов в таких же лохматках, вот только один из них был со снайперской винтовкой, а второй с таким же автоматом, только изготовленным к бою. Вот только оружие они держали тоже как-то расслаблено, наверное, хотели понаблюдать, как их боевой товарищ будет резать оуновского командира. Чтобы не доставить вражине такого удовольствия Тарас привычно поднял руки вгору[4]. Он не знал, что проходил по «второму списку» — руководителей ОУН, которые подлежат вербовке, если попадут в плен. И их рекомендовано было в плен пытаться хотя бы захватить. Надо сказать, что Тарас Бульба-Боровец был человеком, который привык проигрывать. Лишенный принципов, он начал свою карьеру со знакомства с полковником армии УНР Литвиненко в далеком тридцать втором. Его заданием было собрать сведения о Советской Украине для передачи их разведке УНР, точнее тем, на кого эта разведка работала. В тридцать четвертом на след пламенного оуновца вышла польская полиция, арестовала Боровца, перевербовала, подготовила чуть получше, чем инструктаж Литвиненко, и в тридцать пятом Тарас покинул застенки польской полиции «за образцовое поведение». В конце тридцать шестого года на перспективного оуновца, который затихарился от души в маленькой Карпиловке, вышел представитель Абвера, искавший возможность формирования пятой колонны на территориях Польши. Бульба сумел произвести на немецкого специалиста хорошее впечатление, настолько хорошее, что тот рекомендовал его подготовить и использовать для большой игры, а не в качестве полевого командира — расходного материала будущей Польской кампании. В тридцать девятом в Варшаве Боровец вместе со смурными поляками отмечал капитуляцию польского государства. Поляки — трауром, Бульба — торжеством. Из Варшавы Тарас оказался в элитной школе Абвера, где прошел серьезную подготовку. Летом сорокового был заброшен на Украину, где сообщил, что с боем прорывался через границу с СССР, вот только никто подтвердить факт прорыва не мог: проводника Тарас убрал собственноручно, а больше свидетелей «прорыва» просто-напросто не было. По данным немецких пограничников никаких прорывов со стрельбой в эти дни на указанном Боровцом участке границы не было. Но кто эти данные предоставит унтерменшам? И кто знает о том, что по окончании разведшколы Тарас Боровец получил звание (должность?) зондерфюрера.

Судьбу Боровца решил в свое время генерал Виноградов. На фотографии, которую каким-то чудом раздобыл агент НКВД Тарас Бульба был запечатлен обросший неаккуратной бородой и с пышной растрепанной шевелюрой.

— Эх! Как на Федю Кастро похож, — вздохнул Виноградов в кабинете Берии, где ему дали возможность ознакомиться с некоторыми новыми документами по ОУН. — Вот кого надо бы на Кубу отправлять!

После чего пришлось Берии кратко объяснять кто такой Фидель Кастро и чем важна будет Куба для СССР и всего прогрессивного человечества. А агент многочисленных разведок, можно сказать, переходящее знамя, человек, который верой и правдой служил тому, кто хорошо платит, Тарас Бульба-Боровец получил свой шанс дожить до не слишком заслуженной старости[5].

[1] Не надо, Тарас, у тебя и меня удостоверения личности чистые, проверку выдержат. Спрячь оружие! (укр.) доводи особисті — польское название удостоверения личности, явный полонизм в украинской речи, характерный для жителей Галиччины.

[2] Воробей (укр)

[3] Луч (укр.)

[4] Вверх (укр)

[5] В РИ Тараса Бульбу-Боровца подозревали не только в службе на польскую разведку, Абвер (полностью заслужено), но и на НКВД (уверенности нет до сих пор), а также на Ми6 (фифти-фифти) и что точно известно, на ЦРУ.

Глава пятая

Минская рапсодия

Минск 3 июля 1941 года

В кабинете наркома внутренних дел БССР было жарко. Нет, не июльская жара была всему виной, а беспрецедентная операция, которую назвали «Экстренной Зачисткой» наверху. В Западные области Белоруссии были переброшены дополнительные контингенты войск НКВД, которые вместе с частями Западного Особого военного округа проводили зачистку Западной Белоруссии. Лаврентий Фомич Цанава был человеком другого Лаврентия — Берия. Широколицый мингрел с постоянно нахмуренным недовольным лицом был человеком горячим, даже слишком горячим, и очень любил женщин. В свое время Берия вытащил его из очень неприятной истории: горячий горец похитил девушку, угрожая при этом оружием. За подвиг по «умыканию» девушки Лаврентий Джанджглава (такой тогда была фамилия Цанавы) был объявлен в розыск и вычищен из рядов РКП(б). Но друг оного, Лаврентий Павлович Берия добился и прекращения уголовного преследования, и восстановления в партии фигуранта этого громкого дела. И от уже двадцать лет Лаврентий Цанава следовал за своим патроном, верно и преданно выполняя все поручения товарища Берия, порой слишком рьяно и прямолинейно. Цанава был неглуп, но порой слишком горяч и прямолинеен, предпочитая всему быстрые и грубые решения. Должность наркома целой республики была для Цанавы слишком большим грузом, превышая его реальные возможности, комиссар безопасности третьего ранга не любил учиться, имел весьма посредственное образование и очень большие амбиции.

А сейчас ему надо было напрягаться изо всех сил. Им была подготовлена операция по выселению из Западной Белоруссии неблагонадёжного контингента жителей, большую часть из которых подозревалась в симпатии к белорусским и польским националистам. Было заметно, что списки были составлены примитивно, в них было много ни в чем не виноватых людей, но начальник НКВД БСССР поставил своим подчиненным задачу убрать из страны двадцать тысяч «неблагонадежных», а те, как всегда, сумели перевыполнить задание, подготовив списки на двадцать две тысячи с лишком человек. Но тут пришли другие списки из Москвы. И эти списки Лаврентия Фомича потрясли. Там четко было указано, кого необходимо было арестовать, кого актировать на месте, кого постараться привлечь к сотрудничеству. А кого — отправить на перевоспитания в более прохладный климат. При этом необходимо было провести тотальное переселение населения из Западных регионов Белоруссии. Очень не понравилось Цанаве и то, что в его владениях проводила сверхсекретную операцию НКВД СССР, группа товарищей, которым надо было только оказать содействие, но что это за операция, белорусский нарком даже не догадывался.

Особенностью ситуации в Западной Белоруссии было очень большое влияние на население польского враждебного контингента, в первую очередь бойцов Армии Крайовой, поддерживаемые местными католическими священниками. Присоединение к Белоруссии Виленского края произошло после того, как Сталин узнал от товарища Виноградова о постоянном сепаратизме прибалтов. Хрен им, а не Виленский край! — этой емкой фразой можно было точно выразить мнение вождя по этому вопросу. В этой реальности республики Прибалтики не были формально присоединены к СССР, хотя в них пришли к власти «правительства народного согласия», которые состояли из просоветских сил, а в самих республиках располагались военные базы РККА. Так что и формального повода передавать «каунасским сидельцам»[1] Виленский край никакого не было, а желания — и подавно.

Виленский университет был тем заведением, где основную массу преподавателей составляли поляки да немцы, в их числе был известный педагог и белорусский просветитель Вацлав Леонардович Ивановский. Будучи сыном известного инженера Леонарда Станиславовича Ивановского, который много сделал для развития винокуренной промышленности в Российской империи, а вот его сын Вацлав с юности увлекся революционными и социалистическими идеями, став одним из основателей Белорусской революционной и Белорусской социалистической громад. Вот только пролетарский интернационализм его совсем не привлекал. Он искренне считал, что белорусский народ исторически заслужил право на независимость, поэтому в правительстве Белорусской народной республики, державшейся на немецких штыках, Вацлав Ивановский стал министром просвещения. Когда начались серьезные разборки между польскими и русскими армиями на территории Белоруссии, Вацлав, разочаровавшийся в политической деятельности, стал ректором Минского педагогического института. От внимания большевиков ректор Ивановский сбежал в Варшаву, а после исчезновения Польши оказался преподавателем в Вильно. Последние два года он жил под страхом ареста, не верил Вацлав Леонардович в то, что большевики забудут о его националистической деятельности. И когда за ним и его семьей пришли сотрудники всесильного наркомата внутренних дел, виленский профессор почувствовал некоторое облегчение. Все стало совершенно ясно. Но вместо пыток профессора ожидала беседа с достаточно вежливым сотрудником НКВД, который сообщил профессору, что его деятельность была рассмотрена ответственными представителями органов, которые сделали вывод о том, что для советской власти профессор Ивановский не враг. Искренне заблуждающихся советская власть не наказывает, а потому хочет предложить гражданину Ивановскому важную работу: организацию Приморского университета в далеком городе Комсомольске-на Амуре. Важность этого проекта в том, что Приморский край осваивается представителями самых различных национальностей СССР и надо постараться сделать так, чтобы они имели возможность получать образование и знания своих национальных языков, истории и далее в том же духе. Узнав о бюджете этого проекта Вацлав Леонардович приятно возбудился и долго не ломался, дав себя очень быстро уговорить. На следующий день он отправился с грозным предписанием в далекий город на реке Амуре[2]. Для него будет не совсем приятным сюрпризом то, что Амурский государственный университет будет готовить только учителей начальных классов, в которых будет обучение детей родным (национальным) языкам и диалектам. А упор будет в максимальном выпуске из университета специалистов, владеющих языками пограничных государств: китайского, японского, корейского и их диалектов. Немного побарахтается, повозмущается, но возьмется за дело со всем своим энтузиазмом. Все-таки педагогика у него призвание, а не политика. И не будет теперь в Минске бургомистра Ивановского.

— Михась, тебя к особисту! Чаво натворил? — голос Дмытра Перебийноса, товарища Михайлы Ганько, был весел. Никакой опасности в вызове к особисту Митя не увидел. Михась был человеком абсолютно лояльным властям, начал обучение в Виленском университете на медицинском факультете, но проучился всего год. Тут Польша быстро проиграла войну, и молодой парень очутился в деревне Лужковке директором неполной средней школы (сказывался огромный дефицит просто грамотных людей). Оттуда был призван в РККА, где и служил рядовым, сошелся с потомком запорожских казаков Димой Перебийносом. Как тот получил свою фамилию от далекого боевого предка, или потому что тому кто-то в бою нос перебил, или тот сам мог одним ударом свернуть нос врагу или неосторожному товарищу, кто знает? А вот Перебийнос был замечен в том, что частенько крутился около начальника особого отдела их части. В стукачестве замечен не был, но большинство бойцов держались от потомка гордых запорожцев подальше.

Начальник особого отдела 2-й отдельной легкотанковой бригады, лейтенант госбезопасности Петр Потапович Головань, был сегодняшней работой доволен. Вербовка Михаила Ефимовича Ганько прошла без особых проблем. Человек грамотный сразу же понял, что ему выгоднее быть не рядовым, а работать в политотделе, и параллельно сотрудничать с особым отделом, этому раскладу душа белоруса-хитрована не сопротивлялась и минуты. Типичный приспособленец. Почему в его личном деле появилась отметка о неблагонадежности, Головань не знал, но отметку о возможности вербовки тоже пропустить не мог. Сначала он подпустил к Ганько своего человека, а когда тот втерся в доверие и прощупал «фигуранта», выяснив его абсолютную аполитичность и беспринципность, Петру Потаповичу оставалось поставить в этом деле жирную точку. Надо заметить, что Головань умудрился, сам не зная, поставить точку и в жизни Ганько, который погибнет в сентябре сорок первого года в бою с немецко-фашистскими захватчиками. Никакого героизма в его гибели не будет: неудачный разрыв крупнокалиберного снаряда, осколок, вонзившийся в тело бойца, мгновенно умершего от болевого шока. В ТОЙ реальности, откуда пришел Виноградов, Миша Ганько прожил подольше: попал в сорок первом в плен, был освобожден по протекции белорусских националистов, работал пропагандистом батальона «Дальвиц»[3], в мае 1945 года исчез, погиб в 1947 году во время задержания сотрудниками госбезопасности, будучи заброшен новыми хозяевами в белорусскую националистическую подпольную организацию «Чёрный кот»[4].

— Кто тут доктор? На выход с вещами! — голос дежурного вертухая был уставшим и немного приглушенным. Обычно такие команды произносились громко и с вызовом: хоть какое-то развлечение на монотонном скучном посту. В «Американке» развлечений было вообще маловато. Тюрьма, ставшая СИЗО КГБ Белоруссии, отличалась железным порядком.

Борис Дмитриевич Рагуля стал собирать вещи, которых было буквально кот наплакал. Его называли доктором в ироничном тоне, потому что этот молодой человек, которому зимой исполнилось всего двадцать один год, начинал учиться на медицинском факультете университета в Вильно. Этот университет дал основную массу кадров убежденных белорусских националистов, что вызвало серьезный интерес со стороны НКВД, которое решило это гнездо вычислить и вычистить. Правда, Цанава предлагал убрать весь преподавательский состав на работы в южную часть Крайнего Севера, на что последовал окрик из Москвы: «Уймись, дурак!», так что пришлось вместо быстрого решения отправлять в Вильно нескольких толковых следаков, чтобы действительно разобрались, а не как всегда. Рагуля родился в деревне Турец Новогрудского повета, учился в Новогрудкой гимназии, был у учителей на неплохом счету, а вот из медицинского факультета был призван в армию государства Польского, закончил унтер-офицерскую школу, был хорунжим, офицером связи, воевал с немцами, попал в плен. Там же был завербован Абвером, прошел начальную подготовку, ему организовали побег из лагеря военнопленных, откуда он перебрался в городок Любче, где устроился преподавателем немецкого языка. Получил задание по сбору развединформации о войсках Западного Особого военного округа. Перебрался на жительство в Минскую область, но в январе 1941 года был арестовал бдительными сотрудниками НКВД. Суд приговорил молодого парня к расстрелу, доказательств шпионской деятельности было более чем достаточно, и никто с убежденным белорусским националистом церемониться не собирался.

— Доктор, тебя в Москву переводят. Кому ты там понадобился, не знаю… — лениво сообщил расслабленный внешне охранник. Они стали идти по переходам, вертухай с вытащенным револьвером, не то, чтобы он боялся заключенного, порядок такой был. Они по переходам спустились в подвал, в прямой «тоннель», ведущий во внутренний двор тюрьмы. Тут и раздался выстрел, револьверная пуля вошла Рагуле в затылок, поставив точку в жизненном пути молодого националиста[5].

2 июля в Варшаве в десять часов поутру в старом отеле на Маршалковской открылось важное совещание, инициированное ксендзом Винцентом Годлевским. В совещании принимали участие видные белорусские националисты, пребывавшие за пределами родной страны: Щорс, Шкелёнок, Шкутка, Тумаш и многие другие. Было принято решение о создании Белорусской независимой партии, и Белорусского национального центра, который эту партию и будет создавать. Во время выборов председателя центра в комнате совещания прозвучал мощный взрыв. Погибло все руководство националистического движения вместе с куратором от Абвера, был тяжело ранен и агент РСХА, наблюдавший «издали» за этим трагическим сборищем. Никто не сомневался, чьих рук это дело, но на след исполнителей немецкие ищейки напасть смогли, а вот саму группу ликвидаторов взять не сумели. А тут, как говориться, не пойман, не вор.

В небольшом домике в районе Каваллинмяки жил человек, известный руководству ОУН как Тогобичный, мало кто знал, что этот человек, Кондрат Никитович Полуведько, еще и агент НКВД, почти десять лет выполнявший ответственные задания советской разведки. Во время гражданской войны Кондрат Полуведько был известным украинским эсером, сотрудничавшим с правительством Петлюры, но после разгрома петлюровщины отошел от политической деятельности, стал сотрудником украинского наркомпроса, был завербован НКВД. Ему разработали легенду, по которой он был осужден за участие в организации украинских националистов в Киеве, попал на Соловки откуда сбежал в Финляндию. Имея довольно авантюрный склад ума, хорошо поставленную речь, умение четко и ясно излагать свои мысли на бумаге, Кондрат Никитович стал писать статьи для украинских националистических изданий за рубежом СССР. Очень скоро он стал лидером оуновской организации в Хельсинки и организовав «надежную» связь с ленинградской ячейкой ОУН, благодаря его сообщениям и информации Писателя удалось обнаружить и скопировать архив ОУН, который хранился в отделе рукописей ленинградской библиотеки им. Салтыкова-Щедрина[6]. Тогобичный часто ездил по Европе (во время одной такой поездки участвовал в ликвидации Коновальца) и посещал СССР, так, после присоединения Западной Украины к СССР работал во Львове, поспособствовав выявлению оуновских ячеек.

Сейчас Тогобичный прощался с Хельсинки. Он пришел на берег расположенного неподалеку от его дома озера Липпа (Липпаярви). Это красивейшее огромное озеро с живописными берегами образовалось (как утверждал один знакомый Кондрата Полуведько) после удара огромного метеорита. Прозрачная искрящаяся яркой синевой вода приводила нервы разведчика в состояние спокойствия, не умиротворенности, а именно сосредоточенного спокойствия, так способствующего работе в самых напряженных условиях. А в оуновском подполье все следили друг за другом, малейшее непонятное движение — и в центр шел донос, после чего следовало разбирательство контрразведки ОУН, и часто такое делопроизводство кончалось пулей в затылок. Полуведько не знал тот факт, что его жизнь спас лично начальник ГРУ РККА, генерал-майор Виноградов, он же «попаданец» из двадцать первого века, Андрей Толоконников. Дело в том, что в сороковом году в городе Харьков на имя Полуведько была приобретена квартира. Ничего в этом криминального не было, но деньги на приобретение квартиры были перечислены со счета НКВД. Глупость? Ага! Еще какая! В сорок третьем, когда Тогобичный работал в управе Харькова, помогая партизанским и подпольным организациям, именно этот маленький ордер послужил основанием для его провала. Теперь эти документы были уничтожены, а деньги значились внесенными наличными лично товарищем Полуведько, подпись, печать, все как положено.

[1] Правительство Литвы заседало в Каунасе, древней столице не этого молодого государства. Отсюда ироничное название буржуазного правительства Литвы, которое промелькнуло в советской прессе, да кому-то понравилось «каунасские сидельцы».

[2] В РИ профессор Вацлав Ивановский стал бургомистром Минска. Не зверствовал лично, но все решения немецкой оккупационной администрации, в том числе по репрессиям против минчан проводились с согласия Ивановского. Пытался установить контакт с англичанами, по-видимому через агентов АК. Был убит сотрудником НКВД в 1943-м году.

[3] Специальный десантный батальон Абвера, набранный из белорусских националистов

[4] По другим данным, погиб в 1945 году в Праге

[5] В РИ Рагулю не расстреляли, в суматохе первых дней войны он сумел освободиться, стал работать на немецкую администрацию, создал и возглавил конный эскадрон карателей-националистов в Новогрудском районе. Потом попал в разведшколу Абвера «Дальвитц», оттуда перебрался в американскую оккупационную зону, сотрудничал с ЦРУ, готовил к заброске в Белоруссию американских агентов, оказался в Канаде, где стал доктором наук, известным онкологом. В этой реальности … не судьба…

[6] В РИ от Полуведько НКВД знало о существовании в Ленинграде такого архива, но обнаружили его случайно в 1949 году.

Глава шестая

Дан приказ ему на Запад

Москва Здание Генерального штаба РККА 28 июня 1941 года

Начальник генерального штаба Александр Михайлович Василевский задерживался. Хотя генералу Виноградову было назначено на 10–00, уже четверть часа прошло в ожидании. В 10–19 появился чем-то раздраженный начальник, от сурового взгляда которого дежурный офицер сразу же съежился, а в приемную Василевский не вошел, а ворвался.

— Алексей Иванович! Ты уже тут! Извини! Никак не приучу этих остолопов подавать начальству рабочую машину, все время поломанную подать норовят! Разгоню гараж к чертовой матери! Проходи!

Надо сказать, что Александр Михайлович был к себе излишне строг: за то непродолжительное время, что он начальствовал над Генштабом, порядка в работе этой важнейшей организации стало намного больше. Шапошников был выдающийся военачальник, но при этом как менеджер (руководитель) откровенно слаб: слишком добрый, он был уверен в том, что люди ответственно относятся к порученному делу хотя бы потому, что присяга и воинский долг обязывают их к этому. Увы! Так не было ни в царской армии, ни в воинских формированиях Белого движения, ни в армии Временного правительства, да и в РККА люди были мало восприимчивы к таким понятиям как «совесть» и «честь», во всяком случае так, как это трактовал Борис Михайлович. А вот Василевский сантиментами не страдал от слова «вообще», умел быть жестким, терпеть не мог тех, кто выполнял свои служебные обязанности спустя рукава, повторял, что в армии ротами командовать некому, а если тут делать ничего не хочешь, то взвод для тебя всегда найдется! После нескольких переводов в полевые части с понижением звания самых отъявленных разгильдяев Генштаб притих. А потом начал работать как надо, поначалу скрипя и натужно, постепенно набирая обороты и решая реальные задачи.

С бывшим начальником ГРУ РККА у Василевского сложились если не дружественные, то вполне деловые отношения: многие усовершенствования в работе Генштаба, предложенные Виноградовым, пришлись ему по душе. Некоторые предложения казались избыточно радикальными, но в споре рождается не только истина, но и компромиссные варианты решений. А поспорить Василевский любил, к аргументам собеседника прислушивался, и не стеснялся изменить свою точку зрения, если был неправ.

— Тут такое дело. Тебе решили поручить серьезную задачу. Северный фронт. Кто против него сосредоточен ты в курсе. Седьмая, четырнадцатая и двадцать третья армии должны выдержать первый удар и не дать противнику прорваться к Ленинграду, Мурманску, их главная цель — выдержать первый удар. Они опираются на укрепрайоны: тут, тут и тут. В тылу решено сформировать твою, тринадцатую армию. Ты как, не суеверный? А то прикажу номер армии переменить. — пошутил Василевский.

— Не стоит, Александр Михайлович! Страдать суевериями… С моим-то прошлым…

— Ну да, — усмехнулся, понявший намек Василевский, — тогда так: твоя армия создается для того, чтобы вывести из войны Финляндию, а заодно решить вопрос с шведской рудой, ибо нечего потомкам гордых викингов добывать железо германским «друзьям».

И это слово «друзья» в устах довольно сдержанного полководца звучало с неприкрытой иронией.

— Тебе суток хватит, чтобы прикинуть, что тебе для этого надо, дам тебе двух помощников, присмотрись, может быть, пригодятся. Кабинет и нужные документы тебе выделили. Секретчик доставит любые нужные документы. Работай!

И кого мне дали в помощники! Генерал-майора Алексея Иннокентьевича Антонова! Одного из лучших штабных офицеров (простите за такое хронопарадоксальное определение) РККА, человека, который в МОЕЙ реальности дослужился до генерала армии и стал единственным генералом, удостоенным Ордена Победы! Человек, который был в полном доверии у Иосифа Виссарионовича Сталина и помогал вождю разбираться в трудной военной науке. Когда возле вождя появился Антонов, Сталин стал намного увереннее руководить военными событиями, все больше отбрасывая мешающие политические и идеологические штампы, все больше подчиняясь логике военного противостояния. И вот этого человека дают мне с таким толстым намеком. Конечно, возьму к себе начальником штаба армии! От имени второго помощника голова кругом пошла: полковник Иван Христофорович Баграмян, нет, тот самый Баграмян! Легендарный маршал, взявший неприступную крепость Кенигсберг! Нет, что сделал в моей реальности этот выдающийся полководец перечислять не буду. Думаю, тут, в этой реальности он окажется ничем не хуже. Начальник оперативного отдела армии? А согласиться? Не решит это понижением или опалой? Надо поговорить. Вроде бы он человек открытый, прямой, поэтому по результатам разговора и решим.

И закипела работа. Вечером того же дня к нам присоединился капитан первого ранга Василий Иванович Платонов, опытный флотоводец, руководивший отрядом охраны гавани в Мурманске, под началом которого были немалые силы небольших кораблей. Платонова прислали потому, что он хорошо знал условия как Балтики, так и обстановку на Северном флоте, а мне стало совершенно очевидно, что выполнить поставленную задачу можно только в тесном взаимодействии армии, авиации и флота.

* * *

Минск. Здание Наркомата Внутренних Дел. 3 июля 1941 года.

Получив очередную депешу из столицы Лаврентий Цанава долго и витиевато ругался, используя все богатство древнего менгрельского языка. Ему мало было операции по зачистке Белоруссии, теперь еще и это свалилось на его бедную голову! И вроде бы ничего сверхособенного от него не требовалось: обеспечить передачу лидерам еврейских общин Эстонии, Латвии и Литвы предложение вовремя эвакуировать своих соотечественников морским путем в Ленинград, откуда их потом расселят в СССР. Но на границе был введен карантин. На всякий случай, как было приказано говорить, но все-таки… И граница еще более строго охранялась соседями, с другой стороны. А самое главное, Лаврентий Фомич никак не мог понять: откуда он сюда и каким боком. Почему не привлекают специалистов из Коминтерна, на худой конец, да и резидентура в этих странах должна что-то делать, а не языками чесать. И тут сбрасывают ему очередное ЦУ. Вот «Совместная операция НКВД и ГРУ РККА». Ну что за совместность? Зачем? В этой ситуации, когда по всей Белоруссии шла зачистка от националистического подполья, а жители западных областей массово переселялись вглубь страны под предлогом борьбы с чумой, Цанава понимал, что война вот-вот разразиться, и что надежды удержать западные регионы нет, на совещании в Москве это назвали планом «выжженная земля». Примерно так встречали захватчиков в древние времена кочевники Великой степи: уходили вглубь бескрайних просторов, поджигая за собой траву и отравляя колодцы. Но выбрана такая тактика была из-за того, что руководство СССР и товарищ Сталин лично решили сделать все, чтобы минимизировать потери мирного населения, а жителей «западенщины» максимально интегрировать в советское общество. Объем работы был гигантским. Спасало то, что промышленного оборудования в этих областях было не так уж много (во всяком случае, годного для дальнейшего использования), а вот продовольствие вывозилось очень тщательно. У крестьян переписывалось имущество, скот забивался, давались расписки на компенсацию, которую получат на новом месте жительства. Крестьянам это не нравилось, но и бунтов не поднимали. За всю операцию именно крестьянских выступлений с драками и боями — раз два и обчелся, а вот при ликвидации баз АК и местных националистов порой шли очень жаркие бои. Хорошо, что они были признаны террористическими организациями и с ними никто уже не церемонился. Чекисты могли себе позволить роскошь просто отстреливать самых отъявленных врагов, потому что сквозь сети переселенческих комитетов проходило столько народу, что информации о подполье становилось с избытком. А сколько будет работы, когда война начнется? Ведь именно тогда начнется эвакуация предприятий из крупных городов Белоруссии, в первую очередь, Минска. И вот тут работы будет… А еще пришел приказ начать сбор урожая даже раньше положенного. А это техника, транспорт, мобильные бригады сельхозрабочих, эшелоны, которые уйдут на Восток. И все это надо обеспечить охраной и вовремя проконтролировать! И какого ему еще заниматься евреями, да еще в сопредельных государствах! Цанава не знал, что этот приказ он получил в силу вынужденных обстоятельств: несмотря на то, что в странах Прибалтики были сформированы правительства народного единства, в состав которых входили социалисты и коммунисты, полиция и, особенно, тайная полиция оставались центрами сопротивления советизации, состояли сплошь из реакционеров, которые почти двадцать лет с коммунистами боролись и не собирались сдавать позиции. Тайная полиция Латвии и Литвы давно установила тесные связи с Абвером, став ядром будущего антиправительственного заговора. Нужна была только отмашка. Общими усилиями полицейских сил были провалены несколько резидентов, особенно по линии НКВД и Коминтерна (местные спецслужбы получили наводку от Абвера, а тот — от своего агента Куусинена[1]). В какой-то момент Берия психанул, и решил использовать кадры Белоруссии, сообщив о сложной ситуации тогда еще начальнику ГРУ Виноградову. Цанава думал не так долго, как любил: времени на длительные раздумья не было. На следующий день его представитель говорил с лидерами еврейской общины тут, в Белоруссии, в том числе с несколькими видными сионистами (деятелями сионистского движения). Им и поручили связаться с единоверцами на Балтийском побережье. Белорусский чекист составил для Берии отписку с ярким и красочным описанием действий в данном направлении (писать красиво он уже давно научился), да и про это дело забыл, уверенный, что Лаврентий Павлович не будет этим делом слишком интересоваться. Был не в курсе, что этот вопрос был на контроле у Самого! Надо сказать, что Виноградов в этом деле все-таки перестраховался и с прибалтийскими евреями беседовали представители армейской разведки, которые были на базах РККА в этих странах. Правда, беседа получилась не слишком продуктивной и нужного контакта так и не произошло. Всего свои страны согласилось покинуть примерно сорок пять тысяч евреев (из более чем полумиллиона, проживающих на этих землях). В основном, это были беднейшие семьи, которые влачили жалкое существование, среди них почти не было квалифицированных рабочих (с этим вопросом в странах Прибалтики вообще была напряженка), но кто сказал, что портные, сапожники и мастера по металлу не будут востребованы в военное время? Тут, как говориться, ваше спокойствие в ваших руках… Но «деятельность» Цанавы была взята на карандашик в одном из кремлевских кабинетов, где, по рассказам знающих людей «всю ночь горел свет».

* * *

Москва. Кремль. 6 июля 1941 года

В кабинете Сталина слушали доклад Василевского, кроме вождя в кабинете присутствовали Берия, Молотов, Тимошенко, Ворошилов и Шапошников. Доклад начальника Генштаба подходил к концу:

— Таким образом, мы можем констатировать, что Директива № 1[2] была принята во всех частях, оперативно доведена до частей и соединений РККА. Надо отметить, что не всеми командирами эта директива была принята адекватно: отмечены факты откровенного игнорирования Директивы № 1, на наш взгляд, это вызвано определенной «расслабленностью» краскомов, уверенных в том, что войны не будет и этот документ — просто сигнал о начале очередных маневров. Наиболее вопиющие факты наблюдались по Западному Особому военному округу, в котором, не смотря на получение Директивы № 1 продолжались «плановые» учения, проверки и организационные мероприятия, которые идут вразрез с полученной Директивой. В частях, привлеченных к мероприятиям в Западной Белоруссии ситуация немного лучше, чем в частях и соединениях, расположенных на границе с Прибалтикой, а также в глубине республики. По всем выявленным фактам проводится проверка совместно с органами НКВД. Ответственные командиры, допустившие, извините за тавтологию, безответственное отношение к Директиве № 1 отстранены от командования. Как минимум, понижение в звании и перевод на новое место службы, а если органы НКВД найдут какой-то компромат, то будут переданы в следственные органы.

Сталин выслушал доклад Василевского максимально спокойно: был готов к такому повороту событий. Армия мирного времени! Да, это страшное болото. Расслабились красные командиры, считают, что все само устаканится. В ТОЙ реальности, откуда прибыл Виноградов, Директиву № 1 так же проигнорировали — и на всех уровнях. Кто-то посчитал, что это даже «заговор генералов», а это был заговор разгильдяйства, когда командир мирной армии не представляет того, что война начнется уже завтра! И все-таки, не было ли в этом каких-то «хвостов» заговора, троцкисты в армии всегда были сильны. Сталин вздохнул: Красную армию создавал Троцкий и его авторитет среди краскомов был даже сегодня очень велик. Ну что же, послушаем других товарищей:

— Что скажет товарищ Берия?

— Товарищ Сталин, нашими органами установлено, что фактов игнорирования Директивы № 1 примерно вдвое больше, чем стало известно товарищу Василевскому и проверяющим наркоматов Обороны и народного контроля.

При этой фразе Ворошилов, который временно замещал Мехлиса в наркомате Народного контроля, тяжело вздохнул. С этим наркоматом он не справлялся, потому что не успел за это время войти в курс дел, хотя и старался изо всех сил. Берия заметил этот вздох Ворошилова, но невозмутимо продолжал:

— Наблюдается не только полное игнорирование Директивы № 1, но и ее частичное исполнения, например, начальник ВВС ЗапОВО генерал-майор Копец части, задействованные в зачистке Западной Белоруссии привел в боеготовность, а вот в остальных частях проводятся мероприятия по планам военного времени, а вооружение снято с тридцати процентов самолетов по причине плановых технических работ. По этим планам через неделю более шестидесяти процентов самолетов будут стоять без вооружения. Конец технических мероприятий — сентябрь сорок первого года. Артиллерия большого калибра стянута на полигоны под Минском, где проходят плановые учения, которые должны закончиться в конце августа, по плану среди ближайших мероприятий — снятие прицелов, частичная замена их на новые и проверка всех оптических приборов в Ленинграде.

— На когда намечено начало этих мероприятий? — уточнил Сталин, мерно прохаживаясь по кабинету.

— Первое августа, товарищ Сталин.

— А что в хозяйстве Рокоссовского?

— Там ситуация намного лучше. Сам товарищ генерал контролировал выполнение директивы, не слишком доверяя подчиненным. Фактов игнорирования не очень много.

— С Западным Особым все понятно, а по другим округам что?

— У Мерецкого ни шатко, ни валко: лучше, чем у Павлова, хуже, чем у Рокоссовского. Киевский Особый и Одесский — немного лучше, чем у Мерецкова, но до уровня Рокоссовского им еще тянуться и тянуться. По всем выявленным фактам ведется проверка. Ничего нового пока что не выявлено.

Сталин понял эту фразу как то, что выявленная агентура врага находится под контролем и никто новый в этой когорте предателей не появился.

— Хочу напомнить, товарищи, что перед вторжением в каждую страну Гитлер и его приспешники активно используют «пятую колонну» — у нас эта колонна тоже существует. Не все довольны советской властью. Не всех граждан из новых областей, которые СССР вернула себе, мы могли перековать на новый лад. Времени было мало. Очень мало времени было у нас, товарищи. Поэтому мы должны быть особенно бдительны сейчас, когда все поставлено на карту. Товарищ Василевский, если Гитлер все же решиться напасть на СССР с учетом чумы, которая так внезапно возникла на наших границах, когда он сможет это сделать?

— Мы считаем, что Вермахт должен будет произвести перегруппировку своих ударных сил, в первую очередь, танковых групп, которые составляют основу его Блицкрига. Если войну не перенесут на весну сорок второго, то крайний срок начала боевых действий — середина августа. Но тут все очень шатко — погодные условия не дадут немцам необходимо, по мнению их генштаба, времени на нанесение смертельного удара и выведению СССР из войны. Так что перенос войны на сорок второй год более чем вероятен.

— Это хорошо, что более чем вероятен. Но если появятся признаки передислокации частей Вермахта — сообщайте об этом немедленно. В эти несколько недель все должно решиться.

[1] В этой реальности Отто Куусинен был агентом международного империализма и много сделал для противодействия СССР (см. книгу «Где найти Гинденбургов»).

[2] В РИ существование Директивы № 1, отправленной в войска накануне войны, в которой требовалось привести войска в состояние боевой готовности, отрицается многими историками. Впрочем, найдены следы этой Директивы, командиры отчитывались о ее выполнении, и не все отчеты оказались вычищенными после смерти Сталина. На мой личный взгляд, такая Директива существовала, вот только ее игнорирование было не столько результатом осознанного антисталинского заговора, а результатом обычного армейского пофигизма, главной болезни армии мирного времени.

Глава седьмая

На острие ножа

Растенбург. Вольфшанце. Ставка Гитлера 5 июля 1941 года

Рудольф Бамлер только что проехал Растенбург. Поворот, еще один и на развилке будет пост жандармерии, там они и поедут к ставке фюрера, названной «Вольфшанце». Расположенное в густой лесной чащобе Волчье Логово было хорошо замаскировано, надежно скрыто от авиационного обнаружения с воздуха. Этот комплекс зданий с прямыми линиями связи, позволяющими получать информацию из любой части Рейха, управлять не только правительством, но и армиями, все еще достраивался. Здесь планировались ставки Гиммера, Геринга, Гальдера, Редера. Но они еще готовы не были. Строительная организация обещала сдать их к началу сентября. И эта конторка, которая строила все ставки и резиденции фюрера, сдавала все свои объекты ровно в срок. И по качеству строительства никаких вопросов никогда не возникало.

Вместе с Бамлером ехал капитан-лейтенант Александр Целлариус, его первый заместитель, которого Рудольф взял в Абвер через месяц работы в качестве начальника разведки Рейха. Александр Келлерманн родился в Троицке (что под Оренбургом), учился в Петербурге, перед началом Мировой войны оказался в Германии, поступил на унтер-офицерскую должность в морском флоте и сражался, в том числе против своей бывшей страны. Впрочем, по этому поводу, у Александра (уже Целлариуса) никаких комплексов не возникало. Дослужился до капитан-лейтенанта, был замечен флотской разведкой, стал ее сотрудником, а с сорокового года перешел на работу в Абвер. Его биографию просветили «от и до», но в число сотрудников (сторонников) Канариса Александр, на свое счастье, не попал. Бамлер получил капитан-лейтенанту работу с контингентом националистов, которые должны были стать «пятой колонной» внутри колосса на глиняных ногах под именем СССР.

— Я вижу, что вы не успели поменять мундир на генеральский? — спросил Александр своего шефа. Утром Бамлер получил приказ о присвоении ему звания генерал-майора. Это был результат проведенной операции по верификации чумной эпидемии на границе Рейха. Результатами проверки мало кто был доволен, но они гласили коротко и ясно: чума!

— Времени не было совершенно. Надо было успеть собрать материалы для совещания, хотя, судя по всему, все уже решено. Но и вы, Александр, не успели поменять мундир на корветтен-капитана, или вам только погоны поменять?

— Не издевайтесь, мой генерал, вы же в курсе, не только погоны. Хотя я был удивлен, что вы так отметили мои скромные заслуги в этом деле. — Целлариус излишне притворно состроил скромную физиономию. Бамлер расхохотался в ответ. Надо сказать, что он предоставил своего заместителя к очередному званию почти месяц назад, отметив его упорство и успехи в подготовке «пятой колонны» в СССР. Но 2 июля лично капитан-лейтенант сумел отличиться: в Вене должно было пройти совещание, аналогичное Варшавскому, его долго готовили сотрудники Абвера, совещаться должны были руководители ОУН плюс руководители еще нескольких мелких националистических организаций. Целью немецкого руководства было создание единого центра управления украинскими националистами, в том числе примирение ОУН (м) и ОУН (б), с подчинением первой второй. Этим саммитом руководил Целлариус лично. Начало было намечено на полдень, но прибывшая делегация мельниковцев опять заартачилась, их куратор от Абвера застрял на переговорах с упрямыми унтерменшами, а совещание перенесли на три часа пополудни. В это время пришло сообщение о теракте в Варшаве. Никто не почесался, кроме Александра, который сложил два и два, получил уверенную пятерку и отправил нескольких специалистов проверить гостиницу в Вене, где был арендован конференц-зал для проведения совещания. Там была обнаружена взрывчатка, которую должен был инициировать радиовзрыватель. Вызванные сотрудники контрразведки и СС оперативно прочесали близлежащие здания, в одном из которых был обнаружен подрывник, он не успел сориентироваться и уйти с места подготовки теракта. Зато успел инициировать заряд (безуспешно) и взорвать себя вместе с агентами безопасности, взорвав гранату. После этого события Бамлер лично позвонил куда надо и сегодня утром пришел приказ о присвоении Александру Целлариусу корветтен-капитана.

— Да, Алекс, без вас разобраться с этими унтерменшами было очень проблематично. Я удивляюсь, как адмирал их выдерживал, с таким дерьмом дело иметь — тут нужны стальные нервы. А ты молодцом, что-то переговоришь с этими на их варварском наречии и дело движется…

— Это не так трудно, шеф, все-таки моя юность прошла в их столице. Правда, наш контингент сильно отличается от столичного бомонда, самое грубое и пошлое крестьянство, да еще и с панскими замашками. Свиной аристократизм, мой генерал, но вы верно отметили, мы работаем с тем материалом, что есть под рукой. Вот только потеря почти полусотни подготовленных агентов…

— Алекс, вы же знаете, Гейдрих ненавидит славян не меньше, а иногда мне кажется, что больше евреев. Он даже не столько перестраховался с избытком, сколько удовлетворил свои кровожадные инстинкты. Да, потеря этого материала не рациональна, но гарантия непроникновения чумы в Рейх важнее…

— Но своих людей Рейнхард не сжигал?

— Сжигать истинных арийцев? Это даже для Гейдриха перебор, а вот несколько десятков унтерменшей…

— Понял вас, герр генерал, скоро приедем. Но меня мучает все-таки один вопрос, простите, что задам его: вы уверены, что война начнется этим летом? Неужели нельзя ее начать весной следующего года?

— Александр! Буду с вами откровенен: в этой папке одиннадцать причин не начинать войну в этом году. И каждая из этих причин сама по себе может отложить войну на сорок второй год. Но вот в этой папке четыре причины начать войну немедленно. Каждая из них сама по себе не приведет к войне, но все вместе они перевешивают все, в том числе вот эту папку с одиннадцатью причинами против. Вы думаете, фюрер ничего не взвесил? Неужели вы думаете, что он готов пожертвовать будущим Германии? Конечно же нет. Но еще год мира — и наша страна банкрот, а враг сумеет провести перевооружение, и чтобы восстановить паритет с ним, нам надо будет идти на гигантские затраты. К сожалению, наша финансовая система — это надуваемый нашими победами пузырь! Когда Фридрих, да, да, майор Фридрих фон Ге, предоставил мне анализ финансового состояния нашей страны, мне все стало ясно. Выбор невелик: если мы не начинаем войну, через год начинается катастрофа, которую так просто не предотвратить. И война нас уже не спасет! Если фюрер начинает войну немедленно, наша финансовая система поскрипит, но выдержит. Вы знаете, корветтен-капитан…

Генерал как будто покрутил новое звание своего сотрудника на языке, оценил его на вкус, заметил про себя, что все-таи флотские изобретательны в красивых и вкусных званиях, после чего продолжил:

— Я сделал стратегическую ошибку: предоставил фюреру справку о новых военных разработках большевиков и даже немного приукрасил их, в надежде, что это подтолкнет к принятию более взвешенных и осторожных решений. Но реакция нашего лидера оказалась парадоксальной: он более утвердился в решимости немедленного нападения. Сейчас я понял правоту его решения: если советы смогут перевооружить армию, мы вынуждены будем, чтобы не утерять преимущество, перевооружать свою, а это нам сейчас реально не по зубам. Единственный выход — это уже сейчас перевести промышленность на военные рельсы и начать создавать новую технику, которая превосходит уже существующую на голову. А мы тащим с собой пушки не только трофейные — французов и поляков, но даже орудия Мировой! Не от хорошей жизни! Как будто от хорошей жизни большой кусок фронта будут держать румыны и финны! У нас просто нет возможности мобилизовать то количество мужчин, которые необходимо для получения тотального превосходства через год, потому что некому будет делать оружие и боеприпасы! Чем больше я узнаю про финансы и промышленность, тем больше завидую обычному командиру полка. Что его проблемы? Ерунда, поверьте мне, Александр!

Зачем Бамлер взял с собой Целлариуса? Очевидно: именно Алекс отвечал за подготовку агентов, засылаемых в СССР, и не только в разведшколах, но и в учебном полку Бранденбург-800. Он владел всей ситуацией в СССР и мог дать вовремя нужную справку. Бамлер, конечно же, был в курсе всех событий, но мало ли что может понадобиться фюреру? А новоиспеченный корветтен-капитан нравился Бамлеру своей целеустремленностью, а также живым и чуть насмешливым характером. Он постоянно подтрунивал над своими подчиненными и не стеснялся выставлять их дураками, если они того заслуживали. А заслуживали они это часто.

Машина остановилась у первого контрольно-пропускного пункта, оберегаемого охраной фюрера. Тут произошла первая серьезная проверка документов. Солдаты охраны несли свою службу со всем рвением: на подъехавший автомобиль был направлен пулемет и пулеметчик не выглядел расслабленным ни на мгновение.

* * *

На этом совещании фюрер был снова похож сам на себя: кипучая энергия, самоуверенность, склонность к длительным нравоучениям — всё говорило о том, что решения, которые нужно было обдумать, Гитлер обдумал и уже принял, а теперь только доносит свое мнение окружающим, которых на этот раз было больше обычного: на совещании кроме военных (Гальдер, Кейтель, Готт, Гудериан, Йодль, Клейст, фон Браухич, Гёпнер), моряков (Редер, Дениц, Шнивинд) и летчиков (Геринг, Кессельринг, Штумпф, Сетц) присутствовали от Абвера Бамлер, от РСХА Гейдрих, от СС Гиммлер, а так же главный пропагандист Геббельс, министр иностранных дел Риббентроп, один из идеологов Рейха Розенберг и главный финансист Рейха Шахт. Само место проведения совещания, как и весьма парадный состав его участников уже говорило о том, какое решение принято фюрером и должно быть подтверждено решением данного совещания.

Комната для совещаний была в любимом Гитлером минималистическом стиле. Фюрер не терпел показной роскоши, уступив этому принципу только один раз, когда оформляли его официальную резиденцию, где престиж государства требовал показной роскоши, тогда фюрер дал себя уговорить. Но в его рабочих резиденциях, тем более в личной ставке никакой роскоши не было и подавно! В центре комнаты находился большой дубовый стол с массивной столешницей, на котором была расстелена огромная карта, изображавшая Европейскую часть СССР. Доклад делал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных сил Рейха. Его волевое лицо с правильными приятными чертами и неизменным пенсне, было покрыто мелкими капельками пота — этот доклад вытащил из потомственного военного почти все силы. План стал результатом непрерывной работы Генштаба, буквально: сам Гальдер спал за это время в общей сложности четыре часа, а многие специалисты его штаба не спали вообще. Они сейчас мужественно дрыхли прямо на рабочих местах, воспользовавшись тем, что шеф уехал на доклад фюреру.

— В сложившейся обстановке единственное решение, которое смог предложить Генштаб ОКХ заключается в изменении конфигурации наших военных усилий. Это возможно только при передислокации наших мобильных танковых групп и перенацеливания их на новые направления. Первая танковая группа фон Клейста (728 танков) передислоцируется на южный фланг, ее целью становится преодоление Молдавии, выход за Линию Сталина, по берегу Днестра, действуя на Одессу-Днепропетровск- Харьков. Вторая цель группы — направление Николаев-Бердянск-Ростов с блокированием Крыма. Вторая танковая группа Гудериана (994 танка) перенаправляется ближе к Прибалтике, она будет передвигаться в тылу Четвертой танковой группы Гёпнера, делает быстрый поворот на Вильно, оттуда на Минск и далее по линии Смоленск — Москва. Третья танковая группа Гота (942 танка) действует из района Румынии через Бессарабию на Винницу-Киев, оттуда в направлении Курск-Орел-Тула, создавая угрозу для Москвы. Вторая цель — удар группы на Харьков с возможным окружением крупных частей Красной армии. Четвертая танковая группа Гёпнера (602 танка) действует из районов Таллина и Риги в направлении на Ленинград с целью соединения с частями финской армии и продвижения дальше в район Онежского озера. Задача максимум для первого года войны — выход на линию: Онега-Рыбинск-Тверь-Коломна-Тула-Дон. При очень удачных погодных условиях к началу сорок второго года блокирование Москвы. Задача минимум при неблагоприятных погодных условиях — выход на линию Онежское озеро-Тихвин-Ржев-Орел-Харьков-Сталино-Таганрог. Выход на линию Уральских гор возможна только на второй год войны. Поэтому мы считаем необходимостью начать в августе сорок первого года закупки теплой одежды для армии, а также горюче-смазочных материалов, которые можно использовать в морозы. Если таких материалов нет — их надо закупать или начать срочное производство на наших химических предприятиях. Основные силы Красной армии будут разгромлены летом этого года. Зимой русские могут попытаться восстановить численность своей армии, но плохо подготовленные и обученные части не должны представлять нам большой угрозы.

Гальдер сделал глубокий вдох и чуть-чуть отодвинулся от стола, показывая, что его доклад закончен.

— Франц, вы уверены, что выход на линию Уральских гор невозможен? — голос Гитлера дрожал от нервного напряжения.

— У нас в распоряжении фактически четыре месяца до начала декабря, из них половина времени будет с плохой погодой. Для разгрома СССР с выходом к Уралу надо все-таки три месяца, с запасом две-три недели. Я реалист и не верю, что все четыре месяца будет стоять благоприятная нам погода. Наши ученые дают шесть недель непогоды до того, как надо будет останавливать боевые действия. Мы заложили в наши планы еще две недели непогоды (на всякий случай). Кроме непогод нам могут помешать большое количество военнопленных и необходимость взятия таких больших городов, как Ленинград, Киев и Харьков.

— Я упрощу вашу задачу, Гальдер! Ленинград и Киев можете не брать — достаточно будет блокировать эти города и дальше мороз и голод сделают свое дело. Харьков брать необходимо. Там большой промышленный центр, который важен для нашего похода. Я повторяю, господа, мы идем в освободительный поход против мирового еврейского большевизма, наша миссия не только расширение жизненного пространства немецкой нации, но и очищение земли от большевистской заразы…

Как написал классик: «И тут Остапа понесло». Речь фюрера, произносимая на высоких истерических нотах, затянулась на двадцать пять минут, Гитлер мог разглагольствовать и дольше, но стоять все время на ногах было даже для него несколько утомительно. Внезапно фюрер остановился:

— Гальдер, сколько нужно времени для перемещения наших ударных групп?

— Месяц, мой фюрер. — Гальдер уже успел промокнуть платком пот и выглядел немного веселее, ответил бодро и уверенно.

— Третьего августа! Вы слышите, третьего августа! В три часа ночи мы начнем вторжение в СССР. И ни дня больше я вам не дам!

Когда участники совещания начали расходиться, фюрер попросил Редера задержаться для разговора один на один.

— Эрих! Вы настаиваете на операции против Кронштадта? Она кажется мне излишне авантюрной. Я не хочу рисковать своими линкорами, без которых погром этой крепости невозможен!

— Мой фюрер, я уверен, что риск минимален. У красных флот ушел на Север. Это дает нам возможность смело оперировать в акватории Финского залива, тем более, что в первый день войны никаких минных постановок не будет. Я настаиваю на том, чтобы мы начинали нашу операцию на три часа раньше Люфтваффе, и удар по Кронштадту нанесли синхронно с нашими авиаторами. При максимальной удаче мы высадим в крепости десант и захватим ее, заперев все оставшиеся корабли Балтийского флота в Ленинграде. В самом Кронштадте под удар попадут оставшиеся эсминцы и сторожевые корабли флота, которые станут нашей легкой добычей. Даже минимальная цель: разрушение Кронштадта и уничтожение базы флота большевиков, стоит наших усилий.

— Эрих! Вы ответите за эту авантюру головой! Я даю вам на нее разрешение! Это храбро. Это отчаянно! Это безумно! Мне это нравится! Это торжество военного германского духа! Вы не имеете права меня подвести! Проработайте эту операцию со всей тщательностью!

Часть вторая Самый длинный день в году

Глава восьмая

Как начиналась война — 1

Москва. Кремль. 3 августа 1941 года. 3 часа утра.

Все участники событий ЭТОЙ войны в один голос признаются: именно день третьего августа сорок первого года стал самым длинным днем в их жизни. В этот день началась война. Иосиф Виссарионович Сталин находился в своем рабочем кабинете. Курил. Почти беспрерывно — трубку за трубкой. Никого не принимал с полуночи. Без пяти минут три в кабинет пришли Молотов, Ворошилов, Вознесенский, Маленков, Микоян, Булганин и Каганович. Никто из них тоже не спал, и собрались в Сталинском кабинете почти что спонтанно. Ровно в три появился Берия, который отвечал за связь с пограничными округами. Он и доложил, что по всем признакам, действительно, все начнется сегодня. Директива № 2 была разослана в военные части заранее. Ровно в полночь по радио трижды был передан кодовый сигнал: «Над Москвою рассвет задерживается на три минуты». Командиры частей приграничных округов вскрывали пакеты с красной полосой. 1 августа в этих частях были отменены увольнительные. 2 августа весь командирский состав был на местах. При массовой эвакуации населения из западных областей СССР, прилегающих к границе (зоне строгого карантина), семьи красных командиров были вывезены в первоочередном порядке. Никаких проволочек с выдачей оружия или боеприпасов быть не должно было: Одесский, Киевский, Западный и Ленинградский округа приводились в боевое состояние. Сигнал тревоги поднял в ружье гарнизоны военных баз в Прибалтике. Не спали моряки, флот находился в состоянии полной боевой готовности: в нейтральных водах болталась довольно внушительная эскадра немецких и финских ВМС, вышедшая, по официальной версии, на совместные учения. По авиационным частям был приведен в действие приказ перебазирования на полевые аэродромы. Надо сказать, что при подготовке к войне, в сорок первом году значительно увеличилось число часов учебных полетов непосредственно в частях. Уделялось внимание и такому элементу, как ночные взлет-посадка. И если взлет в ночное время не был реальной проблемой практически для всех летчиков ВВС, то посадка в темноте оставалась очень сложной задачей примерно для сорока процентов летчиков. Поэтому перелет на полевые и резервные аэродромы осуществлялся в две волны: сначала ушли те, кто мог уверенно совершить посадку в темноте, а немного позже в воздух поднялись те, кому садиться ночью было сложно. Они должны были кружить над запасным аэродромом до того времени, когда рассвет позволит совершить уверенную посадку, и только после этого садиться. В этом маневре не было ничего сверхизобретательного. В ТОЙ реальности, из которой пришел Андрей Толоконников, 22 июня 1941 года так приказал делать тогда еще начальник штаба Одесского военного округа генерал-майор Матвей Васильевич Захаров, он додумался. А в других округах не посчитали должным поломать голову над поставленной задачей. В ЭТОЙ реальности ничего подобного и быть не могло: приказ был точный и однозначный, маневр отрабатывался заранее, а на запасных полевых аэродромах был сосредоточен достаточный запас авиационного топлива, боеприпасов и запчастей. Этот «перелет» координировался из штаба ВВС, который был организован три месяца назад, взяв на себя управление всеми воздушными силами страны. Как ни странно, больше всего этому противилась группа летчиков во главе с Рычаговым, который до последних дней отстаивал концепцию «привязки» частей ВВС к конкретным полевым соединениям РККА начиная от корпуса и выше. И хоть кол на голове теши! Рычагов опять сумел нахамить всему высокому начальству, вплоть до Тимошенко, но от высказывания про «летающие гробы» мудро удержался, вспомнил предупреждение одного начдива, в итоге самого Рычагова понизили в звании, дали авиационный корпус, с понижениями должностей ушли в части и его сторонники, в том числе и «нейтральные» в этом споре Смушкевич и Жигарев, как сторонники смешанных авиасоединений, а к руководству ВВС пришла группа реформаторов, во главе с генерал-майором авиации Александром Александровиче Новиковым. В результате в РККА смешанные авиасоединения (вплоть до дивизии) исчезли как класс, только однородные: истребительные, бомбардировочные, штурмовые и транспортные полки, бригады и дивизии. Новиков считал необходимостью концентрировать основную массу авиации там, где она требовалась в первую очередь, рассматривая даже авиационную армию как единицу не постоянную, а переменную, отрабатывая маневр соединениями и логистику переброски крупных авиационных частей на большие расстояния, постоянно занимался улучшением технической и ремонтной базы авиации. Именно он настоял на том, чтобы истребительные части западных округов оставались на хорошо проверенных и изученных «Ишачках», правда, на которых установили пушечное вооружение. Хорошо освоенный И-16 с двумя 23-мм пушечками Таубина и одним крупнокалиберным пулеметом БС в умелых руках оставался кусачей «крысой»[1], чему немецким пилотам еще предстояло убедиться. А сейчас эти крысы одна за другой прятались от налета вражеской авиации.

В три часа десять минут в кабинете Сталина раздался звонок. Василевский сообщил, что наблюдатели отмечают признаки последней готовности: вражеская техника выдвигается к границе. Но первыми в войну вступили диверсанты. Те самые «специалисты» из Бранденбурга-800, которых массово забрасывали в СССР. Вот только многие схемы заброски пришлось менять на ходу: не было десанта из поездов на вокзалы Бреста (граница была еще на замке), не было забросов групп диверсантов самолетами (неожиданно кусачим стало приграничное ПВО, сбивающее любого нарушителя без предупреждения). Но цели и задания ученикам «учебного» полка Бранденбург остались такие же масштабные: захват переправ, уничтожение линий связи и командного состава РККА.

* * *

Окрестности Старого Самбора.

Лейтенант Абвера Отто Штраух был в последнее время вечно недоволен: с тех пор, как покинул милую его сердцу Германию, ему приходилось помотаться по всей Европе, в основном, недоразвитой Восточной, и небольшой эпизод — Франция, был всего лишь небольшим эпизодом. Больше всего Штрауху осточертела эта ненавистная Польша во время ее захвата, светлый промежуток — Франция, а потом опять отправили в Польшу для подготовки этого славянского контингента, который стоял герру Штрауху поперек горла. Отто Виллевич Штраух был родом из Виленского края, он был еще ребенком, когда там утвердилась Польша, вскоре вся его семья перебралась в Германию. Да, там было тяжело. Да, Германия выплачивала страшные репарации, но польские паны становились такими угнетателями, куда там русским! Немец в государстве Польском был человеком второго сорта! Ну ладно, эти, греко-католики, которые называли себя украми, нет, вот: украинцами, они-то да, люди второго сорта, с этим и спорить грешно, но они, представители великой германской нации! Удивительное дело, но выдавленные в Германию из окрестных государств и оккупированных победителями территорий немцы оказывались националистами куда как более ярыми, нежели жители самого Фатерлянда. Когда Гитлер и его партия стали воссоздавать армию, недавно прошедший солдатские курсы и подающий надежды Отто после ускоренного обучения стал офицером, а потом попал в Абвер (туда срочно потребовались немцы, хорошо знающие польский и русский языки).

Ну вот и сейчас — к цели осталось не так много, а впереди показался блок-пост русских на подъезде к городку Старый Самбор. Так все хорошо начиналось. Видимо, с окончанием эпидемии, пограничники ослабили контроль, во всяком случае, на границе появились «окна», пусть и немного, но все-таки… Была возможность просочиться диверсантам, тем более с комфортом, как они, на грузовике. И до важного перекрестка оставалось всего ничего, и их цель — мосты у Самбора, до нее было рукой подать. А тут, такая неожиданная встреча! Шлагбаум, пулеметное гнездо, обложенное мешками с песком, несколько автоматчиков с этими их новыми автоматами, где вместо круглого диска прямой, как у немецкого МР, магазин. Начальник караула с пистолетом, направленным на машину. Все на посту тут же взяли подъехавшую машину на прицел. Документы у Отто были изготовлены наилучшими специалистами Абвера, весь его отряд был в форме НКВД, от которой обычные рядовые РККА должны сразу же впасть в «бледный вид», как говорил один из членов его команды. Отто браво выскочил из кабины грузовика, одергивая чуть смявшуюся форму. Он не глядя знал, что в его отряде оружие было наизготовку и несколько гранат готовы к броску, если хоть что-то пойдет не так, или он подаст знак.

— Спецотряд НКВД! Едем по спецзаданию! Срочный приказ! Не задерживать! — выпалил Отто прямо в лицо старшему поста, который оказался, тем не менее, безучастен.

— Назовите себя, предъявите документы! — голос начкара казался глуховатым, может быть, немного простуженным, в такую-то жару? Отто молча протянул удостоверение и даже не успел удивиться тому, как в его тело впились пистолетные пули аккуратной такой линией — все в грудь. В этот же момент и пулемет, и автоматчики открыли огонь по машине, кто-то, скрытый кустарником, метнул в машину гранату, после чего все было кончено. Из диверсантов всего двое были ранены, их тут же без сантиментов добили.

Ларчик открывался просто: во вскрытых в полночь пакетах был приказ открывать по отрядам НКВД в старой форме и при предъявлении удостоверений старого образца огонь на поражение без разбора и предупреждения. Командирам и политрукам провести с бойцами разъяснительную работу. Что за новая форма? В приграничных округах все части НКВД были предупреждены 30 июля о вскрытии спецпакетов в ночь с первого на второе августа. Все части чекистов были собраны на своих базах заранее. Открыв объемистые свертки, проверенные чекисты обалдели: там были удостоверения нового образца (в два раза уже, чем те, которые были) и… погоны! Был зачитан приказ по НКВД, в котором говорилось о введении новых знаков различия в частях внутренних дел, как первом этапе введения новой формы в РККА, ну а дальше про преемственность, боевые традиции и все, к этому прилагающееся. За сутки в новые удостоверения проставили печати и вклеили фотографии (пока что безпогонные), после чего предупредили о приказе открывать огонь по диверсантам, которые будут одеты в старую форму НКВД и со старыми удостоверениями.

Это был самый большой провал Абвера, когда потери его диверсантов превысили восемьдесят процентов личного состава! Выжили только самые осторожные, которые сумели выяснить обстановку, взять языка, получить важную информацию и сообразить, что им делать нечего, либо самые тупые, которые умудрились заблукать[2] (несмотря на наличие местных кадров) и остались в стороне от главных событий. В любом случае, поддержка Абвером наступления Вермахта в виде захвата важных мостов (везде), повреждения связи (в меньшей мере), диверсий (кое-как) была минимальной. На несколько месяцев Абвер практически выбыл из игры, в условиях планируемого блицкрига не было смысла делать ставку на агентурную работу в тылу противника из-за того, что тыл должен был очень быстро превращаться в оккупированную территорию и основной упор делался на диверсионно-разведывательную деятельность в ближайшей полосе вероятных событий. А на осознание того, что правила игры изменились, что нужна подготовка агентов другого класса и уровня подготовки ушло какое-то время. А потом этих агентов надо было еще и подготовить! А это еще время и средства, что оказалось во внезапном дефиците.

* * *

Кремль. Кабинет Сталина. 3часа 22 минуты.

В кабинете неслышно появился Поскребышев, который передал вождю папку с несколькими документами. Иосиф Виссарионович пробежал глазами несколько строк в каждом из них, документы были короткими, напоминая оперативные донесения.

— Зашевелились, паршивцы! — прокомментировал хозяин кремлевского кабинета прочитанное. Он набил табаком очередной раз трубку, но на этот раз не закурил, а произнес:

— Из Белоруссии и Украины сообщают об активации диверсионных групп. Во многих местах повреждены линии связи, были совершены попытки захватов мостов и железнодорожных станций.

— Товарищ Сталин, наверное, надо решить окончательно с созданием Государственного Комитета Обороны. — Молотов посмотрел на часы. Думаю, что ближайшие полчаса ничего не решат, не будем терять времени. Надо окончательно распределить функции между участниками ГКО.

— Правильно считает товарищ Молотова, товарищи. Не будем терять время на ожидание того, что уже происходит. Есть такое мнение, что Государственный Комитет Обороны — это орган чрезвычайного управления страной в условиях немецко-фашистской агрессии. Было предложено включить в состав ГКО товарищей: Сталина, Молотова, Берию, Маленкова, Ворошилова, Тимошенко, Вознесенского, Кагановича.

Сталин сделал паузу, как бы взвешивая слова, после чего продолжил:

— Есть мнение дополнительно включить в состав ГКО товарищей Булганина и Микояна. Есть ли еще какие-то предложения?

— Есть предложение назначить главой ГКО товарища Сталина, а его заместителем товарища Молотова — подал голос с места нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия.

Почти час члены уже созданного чрезвычайного руководства СССР занимались распределением должностных обязанностей. На восемь часов утра было назначено совместное заседание Совнаркома, Политбюро ВКП(б) и Президиума Верховного Совета СССР, на котором создание ГКО приобретет окончательно вид закона. Вторым по срочности делом было решено провести создание Ставки Верховного командования, а также назначение товарища Сталина председателем Совнаркома и наркомом обороны СССР.

В четверть пятого из наркомата по иностранным делам сообщили, что товарища Молотова срочно разыскивает посол Германии граф Шуленбург. Немецкому послу сообщили, что товарищ Молотов отдыхает на даче и дозвониться к нему не могут. Воскресенье, и в наркомате никого, кроме дежурного сотрудника, нет. Шуленбург нервничал и требовал немедленно найти министра Молотова, требуя, чтобы его немедленно приняли, «как только герр Молотофф найдется».

— Промаринуем немецкого графа часик, а лучше второй… — Сталин продолжал сохранять абсолютное спокойствие. До рассвета оставалось всего ничего. Раздался звонок. Это Кузнецов сообщил о обнаружении «исчезнувшей» ночью эскадры немецких кораблей, которые пересекли границы территориальных вод СССР и следуют курсом вглубь Финского залива. Еще через несколько минут пошло сообщение от командования ПВО, которое сообщило о больших группах немецких самолетов, направляющихся вглубь территории СССР. По данным постов наблюдения, уже более шестисот двухмоторных бомбардировщиков пересекли границу и на подходе наблюдаются большие группы воздушных целей.

— Ну что, товарищи, началось! — Сталин заметил, что словно гора сползла с его плеч, закончилось время ожидания, все-таки есть это: пусть один шанс на миллион, но, а вдруг? И эта возможность, что пронесет, что война не начнется была страшным грузом, самым страшным, который несет правитель. Ответственность — еще и в том, чтобы, предугадав события, не дать себе успокоиться. Он знал, что сделано не все и не так, но время, вот это неумолимое время из которого пришел некто Толоконников и заставил смотреть на события совершенно по-другому. Был такой туман войны, из-за которого мы не могли действовать с полной отдачей, казалось бы, комбриг Виноградов разогнал этот туман. И что получилось? Вместо этого тумана возник новый. Неопределенность событий, видимо, вещь постоянная и ничего заранее предопределенного нет. Сейчас предстояло убедиться в том, что курс был откорректирован в правильном направлении.

В кабинет Сталина стала стекаться первая информация о начавшемся вторжении, о первых жарких боях в воздухе, о переходе границы многочисленных частей Вермахта и его союзников. Пограничники смело встретили противника, задерживали его продвижение, наносили возможный ущерб, после чего отходили на резервные позиции. Хотелось верить, что все происходит именно так. В это хотелось верить: все-таки пограничники это элитные части НКВД, хорошо подготовленные, умелые, стойкие, поэтому их сопротивление должно было быть ожесточенным, именно они должны пустить врагу первую кровь и собрать очень приличный таможенный сбор за переход границы.

В шесть утра Молотов уехал в здание на Кузнецком мосту, где в бывшем доходном доме Первого Российского страхового общества размещался наркомат по иностранным делам. В НКИДе Молотов принял графа Шуленбурга, который выглядел смущенным и подавленным.

— Господин нарком, мое правительство поручило вручить вам срочную ноту. К сожалению, я не мог вручить ее заранее, потому что получил в только-только, в два часа ночи.

Молотов молча взял текст меморандума правительства Германии, в котором фактически предъявлялся ультиматум советскому правительству. Объявлялось, что вспышка чумы на границах Рейха стала результатом применения запрещенного оружия со стороны СССР, учитывая угрозу эпидемии для всей Европы, Германия заявила о вводе своих санитарных подразделений на охваченные эпидемией территории. Эти подразделения следуют в сопровождении и под охраной Вермахта. Германия требует от СССР не оказывать сопротивления гуманитарной миссии спасения пограничного населения и уничтожения опасного заболевания. Оказание сопротивления со стороны частей РККА будет означать начало войны СССР и Германии. Всю ответственность в этом случае Германия возлагает на Советский Союз.

— И что это означает, господин посол? — спокойно поинтересовался Молотов у взволнованного Шуленбурга.

— Это означает, что Гитлер совершил роковую ошибку. Я не смог переубедить его. Увы.

— Господин посол, по нашим данным, Вермахт нарушил границу на всем протяжении от Северного до Черного моря, скажите, вторжение тысячи бомбардировщиков похоже на введение санитарных частей? И какое отношение к спонтанно возникшей чуме, унесшей сотни жизней граждан СССР, имеет пересечение частями Вермахта границы в Молдавской ССР и введение войск Германии в Прибалтийские республики, которые входят в сферу наших политических и экономических интересов? Как известно, мы уже предупреждали правительство Германии, что появление германского солдата на территории этих республик будет рассматриваться актом агрессии против СССР и это однозначный casus belli. Поэтому мы не можем принять меморандум вашего правительства.

— Я уполномочен заявить, что в таком случае Германия и СССР находятся в состоянии войны.

— Мы приняли ваше заявление.

— Вячеслав Михайлович, мне действительно очень жаль…

— Ну что же, господин Шуленбург, мне тоже жаль, что началась война, и она будет вестись не в интересах наших народов, а в интересах враждебных нам государств. Я хотел бы попросить вас о большом одолжении: будьте осторожны. Нам бы очень хотелось, чтобы тогда, когда мы освободим Германию от нацизма, в ней было как можно больше наших влиятельных друзей… в живых.

[1] Крысами называли И-16 немецкие летчики во время боев в Испании.

[2] Запутаться, потеряться

Глава девятая

Как начиналась война — 2

Москва. Генштаб. Узел связи.

Василевский пытался быть максимально сдержанным и осторожным в оценках. Данные, которые стекались в Генштаб были слишком разносторонними, отрывочными, а чтобы быстро воссоздать полноценную картину происходящего сегодня на всех фронтах Великой войны нужно было время, время и еще раз время. Но все-таки эмоции нет-нет, да и возьмут свое, вот, уже целых сорок четыре минуты молчит штаб ВВС! Они там спят, что ли? И начальник генштаба хватает трубку, мгновение — его соединяют с Новиковым, который тоже не спит всю ночь, все утро, но голос главкома ВВС звучит достаточно бодро. Ну-ну, послушаем, что у него там происходит.

— Новиков, давай, что там у тебя с обстановкой?

— Как мы и предполагали, товарищ начальник генштаба, первый удар наносился по аэродромам приграничных районов. На наиболее крупных были оставлены макеты самолетов, подготовлены артиллерийские засады средствами ПВО. По отходящим эскадрильям бомбардировщиков ударили наши истребительные части, учитывая, что сопровождение противника было слабым или отсутствовало вообще, были нанесены существенные потери. У нас потери на земле минимальны: на двух аэродромах Одесского округа, двух Киевского, одного Западного и трех Ленинградского не сумели совершить перебазирование самолетов из-за плохих погодных условий, пока провозились с полосой, началась атака противника, часть самолетов смогла взлететь и принять бой в самых невыгодных условиях. Потери с нашей стороны и у противника уточняются. Достоверно известно о семидесяти шести потерянных на земле самолетах и о сбитых средствами ПВО более ста двадцати единиц противника.

— Не преувеличивают твои пэвэошники? — выразил сомнение Василевский.

— Никак нет, товарищ генерал, думаю, потери врага будут существеннее. Сейчас идет уточнение данных.

— Учтем. Что еще?

— Определились основные направления ударов Люфтваффе. Север: 5-й воздушный флот под командованием генерала Штумпфа, наносит удары на Мурманск, Ленинград, Кронштадт. Над Кронштадтом особенно жарко. По нашим рассчетам туда бросили авиакорпус целиком, авиация Северного фронта переброшена на помощь балтийцам, морячки не справляются, не знаю, что там немцев так привлекает, флота в Кронштадте ведь нет, а они прутся, как осы на бочонок с медом… 1-й воздушный флот под командованием генерала Келлера действует в Прибалтике на Клайпеду, Ригу, Таллин, а также атакует Минск и Вильно. 2-й воздушный флот под командованием фельдмаршала Кессельринга атакует на Минск, Бобруйск, Житомир. 4-й воздушный флот под командованием фельдмаршала Рихтгофена сначала занималась Кишиневом и Бельцами, сейчас наносит удары по Виннице, Жмеринке, Вапнярке, Одессе. Как мы и предполагали, против нас действуют восемь авиакорпусов противника, которым противостоят наши четыре воздушные армии. На данный момент перевеса ни у нас, ни у немецкого командования в воздухе нет. К вам направлен вестовой с донесением.

— Хорошо. Докладывайте каждые три часа. В девять вечера мне к Главному.

— Так точно. Будет исполнено. — голос Новикова абсолютно спокоен. «Молодец! — сказал себе Василевский. — Держится! Вот так и надо себя держать! Успокоиться! Надо немедленно успокоиться!». Начальник генштаба точно знал, зачем рвется к Кронштадту авиация Пятого воздушного флота Люфтваффе. Не выдержал, набрал штаб ВМФ, трубку поднял Кузнецов.

— Николай Герасимович! Приветствую! Что там у тебя под Кронштадтом? Жарко?

— Не то слово, Александр Михайлович! Спасибо Новикову, отдал приказ, и Жигарев перебросил мне на помощь истребительную дивизию, а то не знаю, как бы отбились. Вроде выдыхается немец: четвертая волна жиденькая получилась.

— Значит, на кроншлотскую ловушку не клюнули? — уточнил Василевский свои опасения.

— Большие банки в ловушку не пошли, покрутились, чуток постреляли по Красной Горке и Первомайскому форту, обозначили свое присутствие, и ничего более. Пытаемся организовать удар торпедоносцами, но почти нет истребителей для прикрытия. Все над Кронштадтом. В общем, попробуем покусать. На мой взгляд это демонстрация старичков, не более того. Разведка говорит, что основные силы Кригсмарине прикрывают караваны с десантом на Ригу и Ревель.

— А Мурманск что?

— Отбили две атаки. Ждем третью. Наблюдатели противника зафиксировали наш флот на базе, маскировка сработала великолепно! Так что гостей ждать надо обязательно.

— Отобьетесь?

— Отобьемся… Штумпф бросил основные силы на Кронштадт. Мурманск должен будет выдержать.

* * *

Остров Котлин.

Мичман роты морского спецназа Балтийского флота Дмитрий Васильевич Рукавишников находился в засаде. Его рота заняла позиции у расположенного недалеко от Кронштадской крепости склада, как раз там, где пирс выходил в море. Склад был импровизированным, навесы, маскировочные сетки, и выложенные штабеля рогатых морских мин. Только небольшая часть всего этого находилась под таким же импровизированным ветхим навесом, остальное же — практически под открытым небом. По периметру — колючая проволока, парные посты солдатиков береговой охраны. В небе — кошмар, огненные росчерки, падающие с воем самолеты, разрывы зенитных снарядов, гром, грохот, скрежет, то нарастающая чехарда воздушного боя, то небольшое затишье и вновь ад у солдатиков над головой, ох и тяжело им, необстрелянным, в этом кошмаре. И сознание того, что при попадании в этот склад даже пикнуть не успеют, как разнесет их на атомы мало помогает душевному спокойствию солдатиков. Им не положено было знать, что тут, в штабелях, мин почти что и нет: одна-две, да и обчелся! А все вокруг — это макеты, обманка, муляж.

Дима Рукавишников, в отличии от большинства своих ротных побратимов, опыт боевых действий имел. Гражданская — революционным матросом с «Кагула» с первого дня и до Победы. Жаль не до победы Мировой революции. Потом учился, служил, дослужился до мичмана. В Финскую участвовал в единственном абордаже, когда захватили заблудившийся в тумане финский сторожевик. А потом набирали в спецназ. И Рукавишников пошел в роту спецназа Балтийского флота. Был в этой роте особый взвод подводной спецуры, в него по возрасту не прошел, но с аквалангом плавал, да и в своей роте оказался на месте. Сейчас его отделение затаилось недалеко от самого вероятного места высадки противника. Он даже не подозревал, что присутствует при окончании сложной игры спецслужб, начало которой было положено арестом комиссара безопасности Михеева. Сам Михеев успел покончить с собой, но его связной, которому прислали из Германии рацию, стал работать на НКВД. В ходе агентурной радиоигры «Михееву» организовали побег, во время которого человек, очень похожий на Михеева, был убит, а в руки встречавших агентов Абвера попал пакет с секретными документами, частично правдивыми, частично — нет, среди них была информация о том, что весь запас морских мин Балтийского и частично Северного флота временно хранится на складе недалеко от Кронштадта. И его должны перераспределить в августе на отремонтированные склады. Это более пятидесяти тысяч мин! Взрыв такого запаса был бы равен взрыву маленькой атомной бомбы![1] Кронштадт был бы разрушен до основания! Но самое главное было бы в том, что эти мины не были бы вывалены в Финский залив, и не могли бы помешать перевозкам по Балтике в пользу Германии. Особенно это касалось поставок шведской руды, которым Балтийский флот, даже москитный, мог серьезно помешать.

Расчет был на то, что часть Кригсмарине сунется в Маркизскую лужу, чтобы перемешать с землей кронштадтские бастионы. В крайнем случае, ожидалось совместная операция немецких моряков и летчиков. Но увы, ставку сделали на Люфтваффе, бросив на Котлин целый авиационный корпус. И пока что ни одна бомба вблизи Кронштадта не упала! Редер же на приманку не клюнул, лишь устроив демонстрацию своих сил, таким образом, опытный адмирал показал, что раскрыл замысел красных адмиралов. Но тогда еще начальник ГРУ Виноградов очень четко отметил, что так просто эту приманку Кригсмарине не бросит. Поэтому рота морского спецназа и страховала окрестности у Котлина, ожидая высадки диверсантов. Вот только не знали, будут это диверсанты-подводники (для такого дела могли одолжить специалистов из Италии, хотя их наши ребята вовремя проредили[2]) или десант на небольших катерах или лодках.

И все-таки это был десант. Четыре лодки с диверсантами с какими-то хитрыми моторами, которые тихо жужжали и в грохоте воздушного боя были практически не слышны, зашли с моря, совсем рядом с крепостной стеной, пользуясь тенью, высадились почти незаметно. Незаметно для постовых, которые больше смотрели на небо, чем по сторонам, а вот Рукавишников был настороже. Да и ребята его отделения очень быстро засигналили: «вижу противника». Как только диверсанты высадились, передовая группа приготовилась к тому, чтобы тихо снять часовых, а часть чуть в отдалении вытаскивала ящики со взрывчаткой, все отделение морского спецназа открыло ураганный огонь по врагу. Рукавишников выпустил в небо осветительную ракету, подсветив десант противника, оба ручных пулемета отделения и автоматы ППС залили плацдарм свинцовым дождем. Смачно щелкнула снайперская винтовка, потом еще и еще раз. Каким-то чудом не сдетонировала взрывчатка, надо было за это сказать спасибо снайперу Першину с его новой «Светкой», но с немецким десантом было покончено менее чем за две минуты. Из двадцати восьми диверсантов ранеными, но живыми остались четверо. Им оказали первую помощь и доставили в особый отдел флота.

* * *

Брестская крепость.

Генерал-майор Фриц Шлипер, командир 45-й пехотной дивизии, рассматривал мирно спящую крепость, в которой, по данным наблюдения, находилось, кроме 8–9 стрелковых батальонов, пограничники 17-го погранотряда, батальон конвойных войск НКВД, артиллеристы, вот последние интересовали генерала больше всего. Правда, особых неприятностей от русских трехдюймовок генерал не ждал. Разведка говорила о том, что, ликвидировав очаги чумы, русские продолжили обычную службу, а учения тяжелой артиллерии округа были назначены на 1-е августа и все серьезные стволы находились на полигонах, которые вот-вот накроет доблестная авиация. Для штурма крепости в его руках сосредоточилась невиданная мощь немецкой артиллерии. Кроме девяти легких и трех тяжелых батарей, ему придали для первого удара 2 самоходные сверхтяжелые мортиры «Карл» (600мм), три дивизиона 210 мм мортир, батарею Небельверферов, реактивных минометов, которой предстояло сделать первый залп по крепости. В Четыре тридцать ровно Фриц отдал команду «Огонь». И тут же в сторону крепости ушли дымные огненные хвосты «Ванюш»[3]. А тяжелая артиллерия начала обстреливать сначала восточную часть Бреста, через 12 минут артподготовки перенеся огонь на саму крепость. В четыре пятьдесят две началась общая атака укреплений Брестской крепости. Но… сначала рухнул от мощного взрыва железнодорожный мост через Буг, вместе с саперами, которые так и не нашли заложенную взрывчатку, чем поставил Шлипера в весьма неудобное положение: этот мост требовалось сохранить в целости и пылинки с него сдувать, но… чуть позже оказалось, что с первыми выстрелами войны все мосты через Буг и ближайшие к ним в окрестностях Бреста были уничтожены. А начавшие наступление на укрепления крепости три батальона отборной немецкой пехоты неожиданно стали нести потери от каких-то мелких мин противника, то тут, то там падал солдат, к которому спешили санитары, вынося раненого с поля боя, потеряв по нескольку десятков солдат, без единого выстрела со стороны укреплений, батальоны прекратили наступление. Саперы принесли генералу деревянные трубочки с патроном.

— Что это?

— Это дьявольская мина, герр генерал! — доложил командир саперной роты. — Она маленькая, сверху прикрыта тонкой дощечкой, при нажатии сверху капсюль пробивается снизу, патрон разносит стопу солдату. Дешево и сердито! А мы имеем или труп, или инвалида.

— Вижу. Что делать? Это можно как-то разминировать?

— Саперы тут бесполезны. И их легко начнут отстреливать из крепости.

— Тогда остается пустить танки… — после некоторого раздумья решил генерал. — Надо проделать танками проходы, по которым пойдет пехота. Мы начинаем выбиваться из графика, а вам еще надо заняться восстановлением моста через Буг. Выделите людей, я не уверен, что кроме этих простейших мин у русских не найдутся еще сюрпризы.

Что же, неожиданная атака на крепость оказалась не такой уж и неожиданной. Неприятность, но не смертельная!

Тяжелое утро 3 августа сорок первого года медленно, окутанное свинцовым дымом пожарищ, вставало над брестской крепостью. Ее защищал только один единственный 132-й конвойный батальон НКВД полного состава, имевший на своем вооружении, кроме винтовок и автоматов, 98 ручных и станковых пулеметов, им были приданы три батареи сорокапяток, батарея 100 мм минометов (кроме штатных минометов батальона), и дан приказ задержать противника на сутки — и не более того. Ночью им предстояло из крепости уйти, взорвав орудия. Изначально батальон готовился и к диверсионной работе, в Беловежской пуще было заготовлено для него дюжина баз с провиантом, боеприпасами и средствами связи. Командовал батальоном (и, фактически, всем гарнизоном крепости) капитан Александр Степанович Костицын[4], человек храбрый, даже отчаянно храбрый, грамотный военный, хорошо показавший себя на сборах и учениях. Его батальон формально считался все еще конвойным батальоном НКВД, но уже восемь месяцев проходил подготовку именно как батальон ОСНАЗа, с прицелом на диверсионно-партизанскую работу в тылу врага. Его задачей было осложнить противнику занятие Брестской крепости, а дальше предстоял сложный отход к базам дислокации в Беловежской пуще. Маневр отхода репетировался трижды, на месте просматривались варианты действий, так что каждое отделение этого батальона знало свой маршрут наизусть. Вроде бы не надо батальону ОСНАЗа выполнять работу линейной пехоты, засиживаться в крепости, но, учитывая уровень подготовки бойцов размещенных в Бресте кадровых дивизий, их решили использовать на флангах крепости и для укрепления пограничных застав в местах, где атаки врага будут наиболее жаркими. Тут, как говориться, сама крепость служила хорошим укрытием. Капитан Костицын руководил обороной из Тереспольского укрепления, считая это направление наиболее опасным, на Кобринском валу командовал его начштаба, капитан Василий Филлипович Бурлаченко, а Волынские укрепления, простите за тавтологию, укреплял своим присутствием батальонный комиссар Григорий Петрович Сорокин. Не так давно Костицын завел себе «Ворошиловские» усики, которые делали его волевое, с красивыми и правильными чертами лицо немного эксцентричным, но командовать ему этот налет несерьезности не мешал абсолютно: авторитет у бойцов и командиров у капитана был непререкаемый. Комбат рассматривал в бинокль позиции немецкой дивизии, наступление которой так внезапно захлебнулось.

— Как думаешь, Влас Елисеевич, полезут или будут обходной маневр совершать? — спросил капитан командира 1-й стрелковой роты, лейтенанта Павлова, который находился рядом с капитаном на НП батальона.

— Полезут! Танки погонят! У них же график и распорядок! Им крепость надо взять и обеспечить захват Бреста.

— Думаю, ты прав, значит, начнут нас опять артиллерией с грязью мешать. А тогда и танки пойдут. У тебя все в укрытиях?

— У меня порядок.

На НП появился замполитрука Шнейдерман[5], помощник командира взвода связи:

— Товарищ капитан, связь с Цитаделью восстановлена. Там что-то большое взорвалось. Воронка… еле по краю обошли, разрыв ликвидирован.

— Политрук Шнейдерман, погоны не жмут? — поинтересовался комбат.

— Никак нет, не жмут белогвардейские полоски, товарищ капитан! — браво отбурчал связист.

— Ты своих в укрытие увел? Проследи, чтобы все были целы. Сейчас начнется. — уже без тени юмора добавил Костицын.

В пять сорок пять в небе появились немецкие бомбардировщики: двенадцать «Штук» плотным строем готовились к пикированию на крепостные укрепления. Генерал Шлипер предпочел провести комбинированное наступление с применением авиации, артиллерии и танков. Но не все случилось гладко: на самолеты противника налетели две пары советских истребителей, «крысы» больно укусили, сбив ведущий самолет, еще два ушли в разворот, сильно дымя и быстро снижаясь, а звено «Мессеров», прикрывавших своих сцепилось с еще одной парой И-16. В итоге немцы потеряли еще один бомбер, а наши — два истребителя, но один из «Мессеров» тоже ушел к своим, волоча шлейф дыма за собой. Первый воздушный налет на Брестскую крепость так и не состоялся. Зато состоялся еще один обстрел. Шлипер вновь уговорил приданные мортиры соседних дивизий поработать по старым целям, и на крепость обрушился град крупнокалиберных снарядов, от 210 мм и выше. И тут на позициях немецких батарей довольно неожиданно стали рваться снаряды больших калибров — это отработали по врагу гаубицы двух дивизионов РГК, их поддержал бронепоезд «Сметливый», который до поры до времени стоял под Брестом, хорошо замаскированный, вооруженный морскими орудиями, среди которых оказалась четверка очень дальнобойных соток-универсалов, которые и как ПВО работали и для контрбатарейной борьбы очень даже оказались ничего (благодаря своей исключительной дальности и кучности стрельбы). Утверждают, что именно снаряд этой сотки влетел в штабель приготовленных для «Карла» боеприпасов. В результате взрыва один Карл был серьезно поврежден (но его восстановили), а вот второй оказался испорчен от слова «совсем». Вот только кто это был «Карл» или «Дора», история умалчивает[6]. Тем не менее, взвод танков-двоечек, вместе с двумя самоходками медленно и упорно поползли к Тереспольским укреплениям, за танками бежали саперы, отмечая флажками разминированную полосу, проход танков казался им самым надежным способом пройти опасные заминированные участки, но тут по танкам ударили из казематов крепости сорокапятки. Бронебойными сначала удачно разворотили ходовую первого танка, который тут же загорелся, чадя черным тягучим дымом, нехотя, из экипажа кто-то вылез, скорее всего, командир, но споткнулся, напоровшись на снайперскую пулю, и тут же затих на негостеприимной русской земле. Через несколько минут танк взорвался, а снайпера еще немного проредили личный состав саперного подразделения. И не надо считать немецких саперов каким-то второстепенным подразделением, в немецкой армии это были элитные части, которые фактически выполнял роль штурмовых подразделений. Хорошо вооруженные, оснащенные лучшей техникой, именно саперы первыми высаживались на плацдармах, чтобы обеспечить переправу полевых частей, именно саперы решали вопросы захвата и удержания мостов и переправ, проводили их разминирование, обеспечивали захват долговременных укреплений (дотов, дзотов, крепостей). Так что уменьшить количество этих «специалистов» для снайпера было делом важным, даже необходимым. Вот только противник не знал, что среди защитников крепости как снайпера подготовлены почти полусотня бойцов, да еще есть их резервные номера. А вооружены они все — на выбор: кто «Светкой», кто Мосинкой, а был среди них один старый белорусский охотник, так тот потребовал снайперскую винтовку Бердана[7]. И получил ее! И бил из этой древней однозарядки на удивление хорошо! Вскоре артиллеристы сбили гусянку и со второго танка, а вот самоходки никак не хотели подставлять борта, маневрировали, стараясь выцелить колючие сорокапятки, вели огонь по укреплениям.

К вечеру третьего августа защитники крепости отбили семь атак противника. Трижды крепость пытались бомбить, один раз «Юнкерсы» все-таки прорвались и смогли отметать бомбы по укреплениям, от их действий было больше всего потерь в батальоне. Убитыми потеряли 54 человека, остался в крепости и политрук Шнейдерман, убитый осколком авиабомбы, от судьбы ну никак… еще семьдесят три человека были серьезно ранены. Их забрал бронепоезд, который немцы так и не смогли обнаружить и уничтожить. Примерно в полдень тягачи забрали тяжелую артиллерию, прикрывавшую крепость, а к наступлению темноты все было готово для отхода батальона. В темноте защитники оставили крепость, где «затерялся» всего лишь один человек, который должен был привести в действие фугасы, заложенные защитниками крепости заранее в самых неожиданных для врага местах. Это был доброволец, лейтенант Николай Васильевич Доля, раненый в живот, с раздробленной ногой, он вряд ли смог пережить даже транспортировку. Медбрат уколол ему обезболивающее, оставив еще один шприц-тюбик с собой, чтобы тот продержался до утра. Он попросил еще гранату и оставить ему револьвер. Револьвер с одной пулей, граната да адская машинка — такая вот доля досталась последнему защитнику Брестской крепости.

В четыре утра четвертого августа разведка доложила генералу Шлиперу, что русские оставили крепость. По линии укреплений, которые вчера атаковала его дивизия, остались только поломанные пулеметы, противотанковые орудия без затворов, кучи стреляных гильз. Фриц был крайне недоволен прошедшим вчера сражением. Формально он его выиграл, враг отступил, так что победная реляция уйдет наверх, но какая это победа, если он потерял более двух батальонов убитыми и ранеными, введя в бой почти все силы дивизии, кроме двух батальонов резерва. И успеха не было. Очень сильно расстраивало генерала большое количество убитых унтер-офицеров и командного состава. Было впечатление, что за ними специально охотились, а эти дыры необходимо было срочно кем-то восполнять. Было много раненых. Очень много, причем плохо раненых — большая часть из них точно не сможет вернуться в строй. Да, инвалиды еще послужат экономике Рейха, но как подготовленные, опытные, обученные солдаты, они потеряны для Вермахта навсегда! Шлипер не знал, что при разработке концепции обороны, некто генерал Виноградов настаивал на том, чтобы мины, ловушки и снаряды имели максимальное осколочное действие. «Нам надо обеспечить врагу как можно больше раненых». Он аргументировал это тем, что: 1. Госпиталя будут перегружены, что увеличит нагрузки на логистику и еще больше людей они потеряют. 2. В госпиталях немцы кормят солдат и офицеров хуже, чем на фронте, что еще меньше будет способствовать их выздоровлению[8]. 3. Большое количество инвалидов ляжет тяжелым бременем на экономику. 4. Большое количество тяжелораненых угнетающе действуют на психику и моральный дух вражеской армии.

Кроме потерь в живой силе, сорок пятая дивизия потеряла шесть танков и одну самоходку, одну тяжелую мортиру, пять 210 мм мортир, почти полностью дивизион трехдюймовок, большое количество минометов и пулеметов. Очень большие потери были у саперов, что было для немецкого комдива очень неприятной темой.

Когда штурмовые группы из разведчиков и саперов проникли в Цитадель, раздался мощный взрыв, точнее, это было несколько взрывов, произошедших одномоментно: сработали фугасы, последний подарок защитников Брестской крепости, а генерал Шлипер был вынужден констатировать, что саперов у него действительно почти не осталось.

[1] В 1923 году группа моряков по тупости и разгильдяйству организовали пожар со взрывами на складе бракованных мин в форте Павел Кронштадской крепости, взрыв пытались предотвратить моряки «Авроры», но неудачно, вред форту был нанесен громадный.

[2] См. «Самый длинный день в году».

[3] Так за характерный свист прозвали немецкие реактивные системы советские солдаты.

[4] В РИ капитан Костицын к обороне Брестской крепости не успел, был на курсах в Москве, 22 июня оказался в районе города Кобрин, где около полудня встретил остатки своего батальона, возглавил их и отступающих из Бреста разрозненных бойцов и милиционеров, организовал успешную оборону моста через который отступали части 4-й армии. На базе остатков его батальона был создан 251-й полк конвойных войск НКВД. Командовал стрелковым полком, отличился в Битве под Москвой, дослужился до командира дивизии, получил звание генерал-майора, участвовал в Курской битве, погиб в 1943 году под Белгородом.

[5] Шиман Маркусович Шнейдерман, замполитрука, в РИ при обороне Брестской крепости возглавил оборону казарм 132-го батальона, храбро сражался, был контужен, попал в плен, погиб в плену. Кстати, про обилие евреев-политруков (как и про обилие политруков-идиотов): в батальоне НКВД единственным политруком-евреем был вот этот самый Шимон Маркусович Шнейдерман, двадцатилетний парень, который, не имея боевого опыта, не растерялся, и выполнил свой солдатский долг так, как умел, до конца.

[6] Немецкая пропаганда этот факт умолчала совсем. А в армейских архивах оба орудия значились «Карлами», кто из них был Дорой-трансвеститом, история твердо хранит молчание.

[7] Винтовка Бердана, или берданка — имеется в виду «скорострельная малокалиберная винтовка Бердана № 2» с продольно-скользящим затвором, которая была основной винтовкой Российской армии в конце XIX века, вплоть до введения в дело винтовки Мосина.

[8] Это действительный факт. Солдатам в некоторых госпиталях нормы питания были почти вдвое меньше фронтовых. В советских госпиталях солдаты и офицеры получали усиленное питание. Вот такая разница в подходах.

Глава десятая Северный блицкриг

Кандалакша. Штаб 13-й армии. Вечер 3-го августа 1941 года.

Это была авантюра. Действительная, наглая авантюра, мне так все сказали наперебой. И Антонов, и Баграмян, и Платонов. Но подумали, почесали репу, и согласились, что это один шанс из ста, который может сработать! Я исходил из того, что при внезапном нападении враг не будет ожидать решительных контрдействий прямо в первый же день войны. Это типичная психология: мы же внезапно нападаем! Следовательно, «они», то есть мы, должны потратить время на то, чтобы понять, осознать, начать воплощать в жизнь планы обороны. Недооценивать немецкую, тем более, финскую армию никто не собирался. Финны были вояками, которые мало уступали немцам, да еще и с опытом Зимней войны. Сразу скажу, что любой расчет на психологию должен был быть подкреплен соответствующими делами, так, чтобы предположения стали железными аргументами, способными подвигнуть противника действовать именно так, как выгодно тебе. И подготовка к операции «Буран» была начата еще ДО начала войны. И никаких угрызений совести по данному поводу я не испытывал. Был еще один фактор, который подтолкнул меня к разработке этого плана. Фактор не совсем обычный: 14 июля 1941 года после отплытия из Ливерпуля взорвалась яхта «Норд», которую королевская семья Британии подарила королевской семье Норвегии. На этой яхте находилась вся королевская семья и практически все правительство Норвегии в изгнании. Насколько я знал, к этому происшествию наша страна никакого отношения не имела, прямую выгоду получила Германия, так как правительство Квислинга сразу обрело хоть какую-то легитимность, а у британцев возник серьезный вопрос, кого посадить на трон Норвегии, тем более, что под рукой никого подходящего не нашлось[1]. Надо было вытаскивать кого-то из-под носа у немцев, тот еще геморрой. А нам воспользоваться этим фактором сам Бог велел.

Я в штабном вагончике. Мой штаб не в самой Кандалакше, чего уж там, в этом небольшом городке армейских управлений до чертиков понатыкано: и штаб 42-го стрелкового корпуса, и еще не перебрались штабы двух его стрелковых дивизий, а еще и штаб, и сама 1-я легкотанковая бригада в полном составе, вот мы и расположились на берегу озера Вирма. Места тут суровые. Пейзаж радует зеленью, но какой-то мелкой и чахлой. Дорога к штабу, и он сам укрыты маскировочными сетями. На столе большая кружка кофе: это единственное превышение служебных полномочий: заказал, оплатил, и мне доставили настоящий бразильский кофе: крепкий и горький, бодрящий с первого же глотка. Ситуация простая: кружка большая, а кофе в ней на донышке. Заварен крепко: на пять-шесть бульков жидкости, а остальное — черная, как смола, гуща. На столе карта. А там обозначения, которые сегодня рано утром стали не просто кружками, стрелками, надписями, они превратились в приказы, обязательные к исполнению.

Еще раз прикидываю расклад, во многом он повторяет первоначальную ситуацию ТОЙ реальности. Во многом, но не во всем. Итак, на Севере против нас играет армия «Норвегия» под командованием старой лисы Николауса фон Фалькенхорста. Вообще-то правильнее было бы назвать его старым ястребом, поскольку еще в начале этого века он носил фамилию Ястржембский (Ястребиный), силезский немец, сменивший перед началом Мировой войны славянскую фамилию на более звучную немецкую (но тоже содержащую ястребиную составляющую)[2], был опытным кадровым военным, имеющим стаж воинской службы за три десятка лет[3]. Его можно было бы назвать «специалистом по Северу». Именно он руководил захватом Дании и Норвегии в ходе блестящей операции Вермахта в сороковом году[4]. В первый же день войны армия «Норвегия» четко показала свои намерения, заранее сосредоточив свои силы на выбранных направлениях: Горнострелковый корпус «Норвегия» в составе двух дивизий (2-я и 3-я горнострелковые дивизии) под командованием генерала горных войск Эдуарда Дитля нацелена на Петсамо. Главной целью Дитля было захват никелевых рудников, крайне необходимых военной промышленности Германии. Немцы назвали эту операцию «Северный олень». Надо отдать им должное: немцы чертовски последовательны и логичны, вместе с Северным оленем на нашу землю пришли «Платиновая лиса» и «Песец»[5] — это удары немецкой армии на Мурманск с выходом к Архангельску и Полярному. А вот авиагруппа, действующая на Мурманск, в этом варианте событий была значительно усилена: более 250 самолетов[6]. Это было вызвано тем, что наш флот «засветился» на стоянке в Мурманске, значительно усиленный переходом большей части кораблей Балтийского флота. О том, что авиагруппа противника усилена, мы знали из данных разведки, но вот точных цифр не знал никто. Постучались. В мой «кабинет» ввалился человек, про которого только хотел рассказать, а тут и он сам явился, так это… работа у него такая. Знакомьтесь: майор госбезопасности Алексей Фёдорович Ручкин[7]. Отутюженная форма, новенькие погоны. А ведь хорош! Вроде бы простецкое крестьянское лицо, чем-то напоминает добродушного недалекого сельского увальня, вот только это маска — причем хорошая маска, проработанная, потому что за ней скрывается умный и опасный чекист, человек, преданный революции, партии и товарищу Берия лично. Уверен, что именно он отбирал в мою охрану верных и надежных ликвидаторов, которые не дадут попасть в плен. Мы познакомились с ним еще в Зимнюю войну. Он появился в моей дивизии, когда мы вышли к Оулу. Общий язык нашли быстро. Ручкин и его ребята стали плотно работать с местным населением, вербуя и создавая сеть агентов. Разведка — дело наипервейшее! А майор тогда уже далеко смотрел: его ребята и с норвежцами сумели контакты наладить. Как тут не помочь человеку! Ну и мы создали все условия! На созданную им тогда разведсеть мы сейчас и опирались!

— Что скажешь, Алексей Иванович? Пора?

Смотрю на часы. Действительно, пора. Киваю головой:

— Пора, Алексей Фёдорович! Давай своим сигнал отсчета. Начинаем через 10 минут. Все одновременно.

— Слушаюсь!

Измученный ожиданием, майор рванул на узел связи. Надо сказать, что формально он мне подчинен не был, но одна тонкая шелковая полоска с печатью и подписью давала мне очень серьезные полномочия по всему Заполярью и не только. Поэтому, оказавшись в июле месяце в Кандалакше, обрадовал Ручкина необходимостью забросить в тыл викингов диверсионные группы. И сейчас они должны были сказать свое веское слово.

Ладно, вернёмся к нашим норвежским баранам. Горный корпус «Норвегия» рвется в Петсамо… Отборные части горных стрелков, отличившиеся при оккупации Норвегии, сражавшиеся с десантом союзников, это твердый орешек. Да и задача у них чуть ли не главнейшая в этой войне — отобрать у СССР доступный источник никеля и обеспечить им промышленность Германии. Гитлер отличался собственным взглядом на ведение войн — не столько разбить главные силы врага и быстро захватить столицу государства (блицкриг в стиле Наполеона), сколько помешать отмобилизовать армию и вывести из игры промышленность противника, при этом особое внимание уделялось захвату ресурсных баз, необходимых для Рейха. Этот взгляд Гитлера на войну был хорошо известен Сталину, именно поэтому в ТОЙ реальности в сорок первом году основным направлением действие Вермахта считали Украину, сосредоточив там основные силы РККА, которые потом срочно перебрасывали, чтобы заткнуть дыры в Белоруссии. Неожиданностью было то, что победило мнение немецких генералов, предложивших блицкриг в стиле Наполеона, с выходом к Москве и отсечению крупнейших логистических узлов (Киев-Питер-Москва). О! Извините, увлекся общими рассуждениями. Продолжим!

С Петсамо ясно. У Коли Ястребова (Николауса фон Фанкельхорста) еще три немецких и две финские дивизии, полноштатные, усиленные и вооруженные до зубов. В глубоком тылу отряды норвежского легиона и финского ополчения. Плюс кораблики: эсминец, миноносец, да сторожевиков и тральщиков россыпью… Плюс часть самолетов 5-го воздушного флота. Сюда, на Кандалакшу, из района Куолаярви (озера Куола) уже сейчас рвется 36-й горный армейский корпус Вермахта под командованием опытного и острожного генерала от инфантерии Ханса Фейге, у него две хорошо подготовленные дивизии ветеранов: 163-я и 169-я пехотные дивизии, прошедшие Францию и Норвегию. Им приданы два танковых батальона. Серьезные ребята, и усиление им сделали совсем недурственное, вот только проходимость у немецких танков так себе, ну, как говориться, посмотрим. Еще южнее уже 3-й финский армейский корпус, можно сказать, старые знакомые. В ТОЙ реальности им командовал мой личный знакомый генерал Ялмар Сииласвуо. Тогда он мою 44-ю дивизию разгромил, после чего и стал генералом. А теперь вот фигушки! Я его дивизию полтора года назад на ноль помножил, а самого «Кровавого Ялмара», одного из вдохновителей Выборгской резни, торжественно повесили по решению трибунала в Ленинграде как военного преступника. Интересно, кто там вместо него генеральствует? По данным разведки вроде бы корпусом командует полковник Франц-Уго Фагернес (бывший комдив 3-ей финской дивизии). У него кроме 3-ей еще и 6-я финские дивизии, а в тылу их подпирает немецкая дивизия, вроде стратегического резерва, ее должны передать финикам, когда те успешно попрут на Кестеньгу, Ухту и Кемь. Вопрос в 6-й финской дивизии. Она может быть направлена на Кемь, а может ударить и на Кандалакшу, во фланг нашим войскам[8]. А я ведь начинал свой финский поход зимой тридцать девятого — сорокового года как раз из Кеми. Кемска волость! Йе! Йе! Будет вам и Кемска волость и Йе! Йе! — три раза. Задача всех трех ударов если не блокировать и взять Мурманск, то хотя бы перерезать Кировскую железную дорогу, или в Кандалакше или в Кеми.

А что у нас? 14-я армия — это раз! Северный флот со своей авиацией— это два. 1-я авиационная армия — это три. И моя 13-я армия, это четыре! Вроде грозная сила. Только ее надо опять суметь правильно использовать. Для этого я тут и оказался. Сама Четырнадцатая, на бумаге и грозная сила, но с нею не всё так просто. Извините! Не могу удержаться. Надо все-таки знать обстановку у соседей. Прошу соединить с командармом-четырнадцать, через минуту мне отвечают.

— Товарищ Липатов? Товарищ Щеглов на проводе! Как там у вас обстановка?

Кто придумал это заумное шифрование с псевдонимами начальников, я не знаю. Но ваш покорный слуга получил псевдоним «товарищ Щеглов», а вот Валериан Александрович Фролов, командующий Четырнадцатой армией, получил псевдоним «товарищ Липатов». Слышу в трубке спокойный уверенный голос:

— Здесь Липатов. Обстановка в рамках дозволенного. Прорывов нигде нет. Держимся. Думаю, что и удержимся. По плану.

Генерал-лейтенант Фролов был человеком, абсолютно приспособленным к войне в условиях крайнего Севера. Спокойный, рассудительный, неторопливый, очень внимательный и обстоятельный, дотошный и требовательный — именно такой человек должен командовать войсками в условиях, которые не терпят суеты. Валериан Александрович воевал в этих местах и знал их прекрасно еще с Зимней, когда был фактически моим соседом — его армия была крайней на Северном фланге, и против финнов действовала чуть ли не лучше других: с первого дня и до последнего. А сейчас у него и ситуация получше, и сил побольше.

Коротко обсудили самые насущные проблемы, после чего я опять уткнулся в карту. И что там нового нашел? Не знаю. Привычка такая у военных — карты рассматривать (не игральные, конечно же). Итак, 14-я армия это целых 5 дивизий и одна танковая бригада в придачу. Крайний Сервер — самый правый фланг 14-й армии держал оборону 23-й Мурманский укрепрайон, его строительство было ускорено и практически все (39 из 42)[9] долговременные укрепления успели закончить и ввести в действие, развернув в 7-ми узлах обороны все запланированные четыре пульбата (пулеметных батальона), как и планировалась, район был укреплен 135-м стрелковым полком 14-й стрелковой дивизии и 104-м армейским пушечным артиллерийским полком резерва Главного Командования, этот полк был одним из лучших в ЛенВО, имел на вооружении 12 122-мм пушек образца 1931/1937 года и 36 более старых 152 мм пушек образца 1910/1930 года. Кроме этого, в интересах укрепрайона могла работать и 221-я береговая батарея, состоящая из трех 130-мм орудий образца 1912 года, которой была придана одна из первых радиолокационных станций, созданная в Силиконовой долине советского разлива[10]. По общему плану, сюда должны были отойти и небольшие заслоны пограничников, впрочем, что там пошло по плану, а что нет, будет видно в ближайшее время. Против корпуса «Норвегия» были развернуты остальные два полка 14-й дивизии (95-й и 325-й стрелковые полки), но передовые позиции на границе демонстративно занимали только части разведбата, демонстрируя свое присутствие. Рано утром они должны отойти на настоящую линию обороны, состоящую из серии ДЗОТов на расстоянии 3–8 км от границы, расположенных в самых удобных местах и тщательно замаскированных. Там же были отрыты траншеи, в которых и расположились бойцы дивизии. 42-й стрелковый корпус из 104-й и 122-й стрелковых дивизий располагался в Кандалакше, к границе была срочно выдвинута 122-я дивизия, а 104-я расположилась в тылу в виде тактического резерва. В Кандалакше располагался и основной мобильный резерв: 1-я легкотанковая бригада, которую сформировали на основе 1-й танковой дивизии, убрав оттуда все танки, кроме Т-26, оставив только те из них, которые были ремонтнопригодные. Бригаду укомплектовали до полноценных трех танковых батальонов на Т-26 (162 танка), оснастив полностью автотранспортом, заправщиками и передвижными реммастерскими. Кроме этого, бригаде имела штатное число бронеавтомобилей и батальон (неполного состава) из 32-х самоходок САУ-76. Эти самоходки были, что называется, «сделаны на коленке» в условиях механических мастерских Петрозаводска на базе БТ-7[11], кроме этого, бригаде придали отряд инженерных танков на базе тех же БТ-7, роту зенитных спарок (та же импровизация) — 6 спаренных ДШК и 10 счетверенных Максимов. К сожалению, заводские СЗУ-223 (спарки на 23-мм пушке Таубина) на Север еще не поступили. А вот направление на Кемь защищает переданная из 7-й армии 54-я стрелковая дивизия, под командованием генерал-майора Ивана Васильевича Панина[12]. Вся дивизия развернута ближе к границе, на заранее подготовленных рубежах у поселка Ухта, по реке Писта, мимо озер Куйто (Верхнего и Среднего) до озера Нюк, а 337-й полк, который раньше прикрывал Реболы, был переведен в тыл и расположился за 81-м и 118-м стрелковыми полками.

Мои же части — сплошной сюрприз для врага. Понимая, насколько сложная задача мне предстоит, могу сразу сказать, что я разделил свою армию на две оперативные группы: ОГ «Север» под командованием полковника Баграмяна, и ОГ «Юг» под командованием меня, любимого. Как я собирался разбить противника? Самым бессовестным образом создав подавляющее преимущество в ключевых точках фронта. Вообще, мое предложение о создании отдельного Северного фронта под командованием того же генерала Фролова в Москве не поддержали. Это было жаль. Я отстаивал идею о том, что не очень большими соединениями учиться командовать по ходу войны все-таки легче, чем крупными, тяжеловесными формациями, но понимания в этом вопросе пока что не нашел. В итоге вместо восьми фронтов имеем пока что четыре. Ну, а дальше жизнь покажет. Нашим товарищам полководцам учиться еще и учиться, как говаривал один непререкаемый авторитет.

Боялся ли я? Не то слово. Операции такого масштаба и такой отпетой наглости РККА и наш доблестный флот не проводили еще никогда. На что у меня была надежда? На наших людей. Когда надо, когда надо защищать Родину они делают невозможное. Вот и сейчас — должны сделать! Посмотрел на часы. Вот оно: началось!

[1] Эта операция была разработана Абвером и санкционирована самим Адольфом Гитлером. Было очень важно упрочить фашистский режим в Норвегии, тем более, что нашелся и отдаленный родственник норвежского короля, согласившийся сотрудничать с Рейхом, которого тут же стали готовить к вступлению на трон.

[2] Фалькенхорст — ястребиное гнездо (нем.)

[3] С 1907 года Фалькенхорст на службе в армии, при этом после Мировой войны демобилизован не был и продолжал службу.

[4] Датско-норвежская операция еще известная под именем «Везерюбунг».

[5] «Северный олень» «Платиновая лиса» и «Песец» названия немецких операций. Этакая грубая поэзия нордлингов…

[6] В РИ на этом направлении было сосредоточено 160 самолетов 5-го воздушного флота.

[7] В РИ тоже был руководителем НКВД по Мурманской области, создавал шпионскую сеть в Финляндии и Норвегии, что помогло при довольно успешной обороне Севера, потом занимал руководящие должности в НКВД различных республик и областей. Был выброшен из органов в 1954-м году вместе с группой соратников Берии, при этом не арестован — ничего, кроме хороших личных отношений с Лаврентием Павловичем ему предъявить не смогли. Работал на руководящих должностях в хозяйстве, по отзывам коллег, подчиненных и знакомых — весьма достойная личность!

[8] В Ри финны ударили на Кандалакшу в обход 42-го стрелкового корпуса и были остановлены уже у

[9] В РИ было введено в строй 12 укреплений и 30 достраивались, на них развернули 2 пульбата вместо четырех, но и этого хватило, чтобы не пустить врага дальше государственной границы.

[10] В РИ на 221-й береговой батарее радиолокационной станции не было, но это была одна из самых эффективных береговых батарей РККА, которая уничтожила или повредила 50 судов противника (было рассчитано, что ее эффективность примерно вдвое превышала остальные батареи).

[11] В 1-й танковой дивизии было до неприличия большое число танков БТ-7 морально устаревших, которые и пошли под переделку местными силами.

[12] В РИ 54-я дивизия входила в подчинение 7-й армии и была раздергана на довольно длинном участке фронта: 81-й и 118-й полки с двух сторон перекрывали подступы к поселку Ухта, а 337-й полк закрывал направление на Реболы. В результате наступление финской армии на Ребольском направлении полк оказался в окружении, а Кемское направление тоже удалось удержать с очень большим трудом. На неприкрытом участке между 7-й и 14-й армии финны и немцы достигли наибольшего тактического успеха, захватив Кестеньгу и чуть было не прорвались к Кировской железной дороге, но в районе деревни Лоухи были отброшены назад и отступили к Топозеру.

Глава одиннадцатая

Операция «Буран». Начало

Осло. Штаб 5-го воздушного флота. 4 августа 19411 года. Ночь, переходящая в раннее утро.

Генерал-полковник Ганс Юрген Штумпф был в настроении, близком к паническому. Он был вынужден сидеть в Осло, в то время, как все события развивались на Советской границе. Прошедшая ночь и утро, которое он провел в Киркенесе, были очень утомительными, а утренние результаты — разочаровывавшими, Потом дневной перелет в Хельсинки, который ни сил, ни спокойствия не прибавил. 5-й воздушный флот — очень большое хозяйство, в котором более 900 самолетов (если включить сюда и почти 300 самолетов ВВС Финляндии, которые пришлось подчинить себе в общих интересах)[1]. Так и направлений действий у него целых три. Во-первых, нельзя забывать о контроле неба над Норвегией, особенно районов Осло, Тронхейма, Бергена и Нарвика. Здесь сосредоточены основные транспортные силы, значительная часть самолетов-разведчиков, несколько подразделений самолетов ПВО, а почти все боевые самолеты переброшены на два основных направления, где были созданы и соответствующие оперативные командования: ОК «Киркенес» и ОК «Финляндия». Из 250 боевых самолетов, которые вошли в ОК «Киркенес», где Штумпф поставил командовать своего начальника штаба полковника Андреаса Нильсена, 120 были истребители, в основном Bf-109 (всего лишь 12 Ме-110), остальные бомбардировщики (в их числе не более 20 штурмовиков). В интересах этой группы действовали самолеты-разведчики из Норвегии. Против них действовала авиация Северного флота (245 самолетов) из района Мурманска, а также 1-я авиагруппа 1-й авиационной армии. Почти 300 с небольшим самолетов было задействовано в ОК «Финляндия», и действовали на Ленинград. При этом в ОК «Финляндия» было всего лишь 60 истребителей, 10 штурмовиков, а остальная масса — одно- и двух- моторные бомбардировщики. В Хельсинки сидел сам Йозеф Каммхубер, генерал авиации, выпускник Липецкой школы, которого Штрумпф выпросил у Геринга как раз потому, что Каммхубер знал особенности советской авиации. Ему, как и Йозефу, очень не нравилась операция «Крепость» с нанесением массового удара авиацией по Кронштадту. При этом бомбардировщики должны были пробиться к одной точке, в которой находился гигантский склад морских мин. Штрумпфу это казалось ловушкой, но данные Абвера подтвердились, в том числе аэрофотосъемкой. И добыть эти фотографии было непросто. Из Хельсинки в Осло командующий 5-го флота вернулся поздно ночью и очень расстроенным. Поспать ему так и не удалось. Правил отчет. Отправил отчет. Скрипел зубами над отчетом.

Раздался звонок. Это звонил начальник генштаба ВВС Германии генерал-полковник Ганс Ешоннек. Один из любимцев Геринга, ставший генерал-полковником после Польской компании (присвоено звание минуя генерал-лейтенанта). Один из самых молодых военных руководителей Германии (стал начальником Генштаба Люфтваффе в неполные сорок лет).

— Ганс, что у вас происходит? — голос Ешоннека[2] был спокоен, но Штрумпф понимал, как тяжело дается молодому генералу его спокойствие. Они знали друг друга давно, Ганс-2 сменил Ганса-1 на должности начальника Генштаба ВВС, но при этом у них сохранились вполне уважительные и даже доверительные отношения (в отличие от заместителя Геринга Эрхарда Мильха[3], с которым у обоих отношения не сложились).

— Ганс, буду откровенен: неожиданного нападения не получилось. Более того, я уверен, что нас ждали и к нашему нападению подготовились. В районах их передовых аэродромов вражеских самолетов почти что не было, а вот зенитные ловушки расставлены по всему фронту. К Мурманску мы сделали три попытки прорваться — безуспешно. Потери не критические, но ОК «Киркенес» требует усиления, чтобы воздействовать на передовую линию большевиков. Наша пехота стоит и дальше нескольких километров от границы не продвинулась. Требуют непосредственной поддержки.

— Неужели мы присутствуем при закате звезды «счастливчика Дитля»? — как нистранно, но генерал Ешоннек нашел место для иронии. Генерала Дитля[4], выскочку и любимчика фюрера в Вермахте очень сильно недолюбливали.

— На других направлениях не сильно лучше, но все-таки продвижение есть! У 1-го горного продвижение почти нулевое. Но это не самая худшая новость. Мы потеряли много самолетов в бойне под Кронштадтом. Ни одна бомба в нужный район так и не попала. Такого массового сопротивления я еще не встречал. Я не знаю, откуда у большевиков столько зениток! Но впервые огонь зенитной артиллерии был настолько плотным, что прорваться мы не могли, а их истребители — они уступают нашим, но не настолько. И все вооружены очень мощно! Мне кажется, что их всех перевооружили на пушки. Одно попадание — один сбитый истребитель! Так говорят наши асы.

— У русских есть новые самолеты, в частности, истребители?

— Нет, пока что никаких сюрпризов. Все истребители — хорошо известные «крысы», только очень верткие и кусачие!

— Ну, насчет зениток у русских могу подсказать: это наши зенитки! Мы передали их русским для защиты Баку от британцев, а они оказались тут, под Ленинградом.

— Наши восемь-восемь? — Штрумпф был шокирован.

— Именно они. И насчет «крыс», Бамлер предупреждал, что русские часть своих самолетов оснастили новыми скорострельными авиапушками. Скорее всего, Абвер добыл точную информацию, на которую мы не обратили должного внимания.

— Отвратительно! Ганс, вы получили отчет о наших потерях?

— Да, мы постараемся вас усилить. А что финские ВВС?

— У них ситуация хуже, чем у нас. Неделя таких боев, и финны будут воевать без воздушного прикрытия. Скоро нам придется действовать не только на Мурманск и Ленинград, но и на Петрозаводск и Кандалакшу.

— Понимаю, Ганс, но перспективы безрадостные. Тяжело всем. Наш блицкриг, кажется, закончился, не начавшись! Я посмотрю, что можно перебросить к вам в ближайшее время.

И генерал Ешоннек отключился. В пять утра Берлин не спал, просыпался и практически мирный город Осло. Тяжелый северные сумерки сопровождались сильным туманом. Паршивая погода, которая очень мешает работе авиации. Появился адъютант, но вместо заказанного кофе он принес встревоженную физиономию:

— Мой генерал, срочные новости: русские высадили десант в Киркенесе! Бои идут на аэродроме Хебуктен.

— Связь с Киркенесом?

— Связь отсутствует. В расположение 36-го горного корпуса прилетел посыльный самолет, который сумел вырваться из Киркенеса, по его сообщению, рано утром аэродром был захвачен десантом русских. Они вырвались чудом. Заметил высадку морского десанта в самом Киркенесе. И ни одна береговая батарея не пискнула!

— Надо срочно связаться с Хельсинки, пусть Каммхубер перекинет ударные части с сопровождением на Киркенес. Думаю, надо помочь Дитлю восстановить ситуацию.

— Мой генерал…

— Что еще? Отсутствует связь с Тромсе, Нарвиком и Буде. Связь с Хельсинки очень неустойчива, только проводная. С фронтом проводной связи нет, а радиостанции добить до частей на передовой не могут.

— Генрих, свяжитесь с моряками, сообщите о проблеме в Киркенесе, попросите выяснить по своим каналам, что происходит в Нарвике и вокруг него. Вышлите туда разведку, черт меня подери! Мне необходимо знать, что происходит!

И в совершенно расстроенных чувствах генерал Штрумпф смел на пол чашку с остывшим кофе, который не дал допить звонок генерала Ешоннека. Командующий 5-м флотом Люфтваффе еще не знал, насколько все у него плохо.

* * *

Киркенес. 4 августа 1941 года.

Полковник Василий Васильевич Рассохин, командир 13-й отдельной бригады морской пехоты Северного флота стоял у захваченного здания штаба 1-го горного корпуса «Норвегия» и осматривал труп генерала Дитля. Увы, счастливая звезда горного генерала Вермахта слишком быстро закатилась: при штурме штаба командир корпуса возглавил его оборону и погиб, а жаль, был бы первый пленный генерал Вермахта!

— Товарищ полковник! Есть! Вот тута есть!

Это был голос Егора Макаркина, командира взвода разведчиков, которые и брали приступом штаб. Через минуту из здания вывели шатающегося генерала, чей мундир был осыпан штукатуркой и весь в грязи. Генерал явно был контужен, соображал не слишком хорошо и удивленно озирался по сторонам. Ранняя побудка под шум боя была для него не самым лучшим августовским дебютом. Через несколько минут переводчик выяснил, что перед ними стоит такой себе генерал-майор Фердинанд Йодль[5], начальник штаба корпуса «Норвегия». Появившийся особист сразу же уволок первого пленного генерала Вермахта к себе, тем более, что это был ни много ни мало, а младший брат генерала Альфреда Йодля, на тот момент командующий штабом оперативного руководства верховного командования Вермахта.

— Ну что, Егорка, повезло тебе! Готовься к награде, заработал! — полковник Рассохин был в хорошем настроении. Десант на Киркенес оказался полнейшей неожиданностью для врага. Захват города прошел хотя и с шумом, но без тяжелых потерь.

— Так точно, повезло, товарищ полковник! Они собирались штаб в Петсамо переводить, поближе к месту событий. Мы их вовремя тут накрыли!

Операция на Киркенес начиналась в предрассветнее время, с налета на город отрядов диверсантов, среди которых были и норвежские патриоты, один из отрядов возглавлял Рольф Викстрём, рабочий-коммунист, с которым советская разведка установила контакты еще в самом начале сорок первого года. С моря Киркенес охранял морской охотник, а в порту находился небольшой «номерной» немецкий миноносец, команда которого находилась на берегу. Первую волну десанта высадили с небольших судов в нескольких километрах от Киркенеса, воспользовавшись туманом, проводники вывели отряды морской пехоты к окраинам городка, в котором кроме штаба горного корпуса находился еще и штаб ОК Люфтваффе «Киркенес», это штаб тоже был захвачен, а полковник Нильсен взят в плен. Атакующие захватили береговые укрепления и позволили войти в порт эсминцам «Сокрушительный» и «Стремительный», которые сделали решето из немецкого охотника, а миноносец, который не успел занять экипаж и подготовиться к бою, захватили при штурме порта на абордаж. Основная масса морских пехотинцев была высажена в порту с подошедших транспортных судов, завершив захват этого важного городка.

А вот самый подготовленный отряд отборных диверсантов проводники вывели к военному аэродрому Хебуктен. Сняв тихо охрану, диверсанты должны были обеспечить блокирование зенитных установок. После чего оставили маяки для тихо подбирающихся к аэродрому планеров. Сложность планирования в горах — неимоверная, но большие десантные планеры приземлились все же без особых происшествий, повреждения двух из них были не критичными. Эта высадка планерного десанта была дебютом 1-го отдельного десантного батальона Северного флота. Командовал этим подразделением еще не легендарный, и еще не генерал Василий Филиппович Маргелов. Так получилось, что майор Маргелов набирал первых воздушных десантников… среди моряков Северного флота. Ему нужны были отчаянные и технически грамотные ребята. Тем более, что первые десанты планировались планерными. Времени на полноценную подготовку высадки с парашютами, как часто бывает, не хватило. После зачистки Хебуктена[6] на него стали прибывать транспорты с тяжелым вооружением (горные пушки и минометы). В тылу горнострелкового корпуса Вермахта образовывалась пробка, которая окончательно ставила крест на поставках для него из Норвегии. Плюс крест на поставках норвежского никеля. Плюс крест на поставках железа из этого района. Но это было только вишенкой на тортике, тортик оказался совсем в другом месте.

* * *

Большая Лида. Передовой командный пункт 14-й армии.

Генерал-лейтенант Фролов прибыл на передовой командный пункт еще ночью, накануне, как говорил один его знакомый командарм «грандиозного шухера». Сейчас это направление было для него главным. Сюда и примчался, оставив «хозяйство» на начштаба, Льва Соломоновича Сквирского. Валериан Александрович был человеком среднего роста, грузным, спокойным, отличался одутловатым лицом, с правильными, хоть и резкими чертами. Под довольно крупным носом — мягкая щеточка аккуратных усов, гладко выбритый череп и лицо с массивным подбородком. Это был немолодой уже военный (хотя какое там немолодой, всего сорок шесть!), точнее, это был очень опытный военный, за плечами которого была и Мировая, и Гражданская, и Польская, и подавление белогвардейских мятежей, а к ним еще прибавьте Испанию и Зимнюю! Чему удивляться, что в любой реальности он был на своем месте, сумел не растеряться, твердо понимал, что ему предстоит делать. С планом командарма тринадцать согласился не сразу. Долго (по меркам генерал-лейтенанта Виноградова) обдумывал, взвешивал, после чего согласился: в части действий его, 14-й, армии план выглядит вполне реализуемым. В основном его части были уже обстрелянными в Финскую, местность знали, а мелкие неприятности и неожиданности никто исключить не может, главное, чтобы выполнению плана не помешали.

На КП находился начарт Мурманской группы, полковник Дмитрий Дмитриевич Кубеев, который сумел организовать не только аккуратный и незаметный подход главных сил артусиления, доставку боеприпасов, но и надежную связь с наблюдателями на передовых позициях армии. Здесь же находились командир 14-й дивизии, генерал-майор Николай Николаевич Никишин, и командир 52-й дивизии, полковник Георгий Александрович Вещезерский (с такими делами недолго ему ходить в полковниках), а также командиры 2-х групп прорыва, полковники Сергей Николаевич Александров и Владимир Николаевич Соловьев. Каждая из групп имела по танковому батальону (рота Т-34, рота легких Т-70[7] и рота Т-26), батальону мотопехоты на автомашинах, а также по артиллерийскому и минометному полку, каждый на механической тяге.

Ровно в четыре тридцать утра заговорила артиллерия, которая била по заранее разведанным целям. Обрабатывалась передняя линия обороны обеих горнострелковых дивизий, которую немцы еще не успели как следует обустроить. Они собирались продолжать наступать, поэтому никаких долговременных укреплений там не было. Да и что можно наукреплять за сутки. А что страшнее всего при внезапном наступлении на врага? Внезапное контрнаступление того самого супостата, которого никто обычно не ждет!

По наведению разведки, 1-й полк гвардейских реактивных минометов отработал по обнаруженной пробке: приданные горным стрелкам два танковых батальона застряли на дороге Тарнет-Петсамо, которая была для немецких танков не слишком уж проходимой (батальоны были вооружены трофейными французскими танками, которые немцы по странной причуде, загнали в самую неподходящую для этого местность). Там же, буквально в пяти-шести километров от пункта их назначения (Петсамо) скопились и несколько дивизионов горных орудий, которых ждали на передовых позициях, чтобы начать ковырять оборону большевиков, но те же танки не дали им возможности пройти. Полк отстрелялся двумя залпами, превратив большой кусок тундры в пылающую пустыню. И не говорите, что танку ракета не страшна! Фугасные боевые части ракет повреждали и переворачивали немецкие бронированные машины, от близких разрывов в некоторых из них крошилась изнутри броня, и соколки резали на смерть хорошо подготовленные экипажи[8]. По позициям 3-ей горнострелковой дивизии била вся артиллерия 23-го укрепрайона вместе с приданным артполком и двумя батареями береговой обороны (кроме 221-й батареи 130-мм орудий в веселье принимала участие и четырехорудийная батарея 100-мм дальнобойных морских орудий, которая спокойно доставало почти до Петсамо)[9]. На передовые позиции 2-й горнострелковой дивизии обрушили огонь два минометных, гаубичный и пушечный полки 14-й армии. Почти полчаса на позициях немецких горных стрелков творился ад! Связи у немцев не было — работали постановщики помех, по всей линии фронта, авиации на этом участке тоже практически не было: кроме того, что был выключен из игры Хебуктен (лучшее ПВО — десантники на вражеском аэродроме), почти все полевые аэродромы были выявлены разведкой, и по ним с утра прошлась и артиллерия, и советские штурмовики. Тут, на Севере, еще во время Финской (Зимней) войны очень хорошо зарекомендовали в качестве штурмовиков И-15бис, бипланы с не очень высокой скоростью могли нести подвешенные РС, а 1 крупнокалиберный и два пулемета винтовочного калибра позволяли обрушивать массу свинца на позиции пехоты, для чего он и предназначались, в первую очередь. «Чаек» было в РККА с избытком. Для этой операции командующий 1-й авиационной армией, генерал-лейтенант Павел Федорович Жигарев выделил три бригады И-15 (по 75 самолетов), две из которых отрабатывали на Керкенесском направлении, там же действовал полк бомбардировщиков СБ и приданная группа бомбардировщиков Северного флота. Вылет штурмовиков и бомберов обязательно прикрывался истребителями. И после штурмовки горной пехоты врага последовал еще один короткий, но мощный артналет, под прикрытием которого в атаку пошли части 14-й армии. 1-я ударная группа Александрова действовала на крайнем левом фланге, действуя вдоль дороги на Луостари и еще немного левее ее, в обход позиций 2-й дивизии на этом направлении, ударная группа Соловьева ударила в стык между 2-й и 3-ей горнострелковых дивизий врага вдоль по Русской дороге, с фронта обе немецкие дивизии были атакованы массой советской пехоты, которая действовала осторожно, иногда даже слишком осторожно. К середине дня были заняты Луостари и Петсамо, ударные группы соединились, а в прорыв были введены бригады морской пехоты, которые стали закрепляться на позициях у захваченных городков. К вечеру ситуация стала для немецкой армии очень тревожной: почти вся 2-я горнострелковая дивизия оказалась в мешке у Петсамо, пытаясь отбить этот город и вырваться из окружения, ночью один из сильно поредевших батальонов сумел на подручных средствах переправиться через Печенгскую бухту, но на утро они вновь оказались в окружении: поздно вечером четвертого августа был занят Тарнет, а дорога Печенга-Тарнет полностью контролировалась частями 14-й армии. Командир 3-ей горнопехотной дивизии Ганс Крейзинг сориентировался лучше своего коллеги, сумел организовать прорыв окруженных батальонов, вырвался, начал отводить свою дивизию на позиции у озер вдоль Арктического шоссе. 13-я бригада морской пехоты, занявшая Киркенес, к концу дня вышла к Тарнету, заняла позиции у Бухольмена и Бьёрневанна. К утру 5 августа на позиции 3-ей горнопехотной дивизии Вермахта отошли остатки (два батальона) 2-й дивизии, не оказавшиеся в окружении, несколько (14) чудом уцелевших танков и 6 горных орудий. Фролову понадобилась еще неделя, чтобы выбить остатки немецких войск и подошедшие им на помощь отряды финского шюцкора и норвежского легиона с территории Норвегии и перенести войну уже на земли Финского государства. Стрелков Дитля, привыкших воевать в окружении, добивали почти десять дней: горные стрелки сражались фанатично и упорно, но без снабжения (ни по морю, ни по воздуху оно оказалось невозможным) много не навоюешь. Совершили свой подвиг и советские железнодорожные войска, протянувшие линию на Петсамо, обеспечив поступление важнейшей никелевой руды в Советский Союз.

4 августа, ровно в полдень по европейскому времени, в Киркенесе было объявлено о создании Норвежской Народной республики, Норвежской Освободительной армии и правительства ННР. Главой норвежской народной армии стал рабочий Рольф Викстрём, показавший себя неплохим полевым командиром и толковым организатором, харизматичная личность, лидер рабочих и настоящий коммунист-сталинист. Главой правительства стал известный юрист и профсоюзный деятель, убежденный коммунист Харальд Вигго Ханстеен[10]. В правительство вошли не только коммунисты, но и представители других антифашистских сил Норвегии, готовые сотрудничать с большевиками. А в НОА появились несколько офицеров Норвежской королевской армии, которым удалось избежать ареста при оккупации. Естественно, и это правительство, и провозглашенная Норвежская Народная республика, были немедленно признаны правительством СССР.

[1] В литературе найдете цифру в 160 самолетов 5-го флота, но это учтены только самолеты, сосредоточенные на Киркенесском направлении. Мы же учитывали и финские самолеты, и авиацию, которую сосредоточили против Ленинграда и Кронштадта, и конечно же, самолеты, которые должны были контролировать воздушное пространство Норвегии. Из этих 900 самолетов чуть более 800 действовали против СССР.

[2] Ганс Ешоннек был начальником Генштаба ВВС до 1943 года, когда же начались массовые бомбардировки германских городов британской и американской авиацией, а Люфтваффе оказалось к этому не готово, застрелился.

[3] Эрхард Мильх был по отцу евреем. Но настолько ценен для Геринга, что по его поводу и была сказана фраза: «Я сам буду решать, кто тут еврей, а кто — нет». И Мильху сделали поддельные документы об истинно арийском происхождении. Это был один из примерно 5-10 тысяч евреев, служивших в Вермахте.

[4] Эдуард Вольрат Кристиан Дитль в РИ в 1941 году генерал горных войск, командир 1-го горного корпуса «Норвегия», герой Нарвика, который удерживал захваченный город в очень сложных условиях. Но на Крайнем Севере СССР больших успехов не имел.

[5] В РИ Фердинанд Йодль был в это время в Греции, на свою голову в этой реальности напросился в Норвегию, чтобы оказаться на острие вторжения в СССР. Вошел в историю ЭТОЙ реальности как первый генерал, оказавшийся в советском плену.

[6] Хебуктен бетонной полосы не имел, чтобы посадить транспорты, туда были заброшены решетки, из которых десантники очень быстро смонтировали импровизированную ВПП, способную принимать транспортные самолеты.

[7] Извините, называю так танк по-привычке. Он получился с учетом местных условий, очень похож на семидесятку, но имел и ряд важных отличий, вызванных необходимостью скорейшего введения изделия в производство.

[8] Многие немецкие танки обрезинивали изнутри, зная такую их особенность, а вот с французскими таким не заморачивались.

[9] В РИ эти две батареи попили крови у захватчика, причем успевали отметиться как на суше, так и на море!

[10] В РИ эти два антифашиста сумели в сентябре 1941 года организовать массовую забастовку в Осло, сильно напугавшую оккупационные власти. 11 сентября были арестованы и казнены немцами. В ЭТОЙ реальности решили такими кадрами не разбрасываться, они заранее готовились для борьбы за освобождение Норвегии от немецко-фашистских захватчиков.

Глава двенадцатая Буран. Продолжение

Район Кандалакши. Позиции 420-го СП 122-й СД. 4 августа 1941 года. Поздний вечер.

— Колян! Шоб ты был так здоров, тебе не кажется, что эта атака таки должна быть на сегодня последней?

Коля Афонченко[1], разведчик 420-го стрелкового полка 122-й стрелковой дивизии, посмотрел в ту сторону, куда уткнул пальцем его шебутной друг, неугомонный одессит Семен Рубинчик. Они сдружились еще в Северную войну. Призваны в одном году, попали служить куда еще холоднее — под Мурманск. Николай Афанасьевич Афонченко был родом из Витебской области, есть там такая деревенька Клиновое, недалеко от городка Невель. Судьба его была обычной, как на то время: окончил семилетку, работал в колхозе, парень был толковый, в технике понимал, с головой дружил, так очень скоро стал в своем клинском колхозе бригадиром. А это — ответственность и уважение! В армии быстро освоил ручной пулемет, молодого пулеметчика заметил командир разведвзвода их полка, присматривался, присматривался к парню, ну и взял в разведвзвод. «Нам такие парни нужны, а если он еще и с ручником на ты, так это находка!» — заявил начальник разведвзвода, командир полка не возражал, так Коля стал тренироваться с разведчиками, осваивая трудную военную науку. В разведке хочешь не хочешь, а надо и сапером быть: не только заминировать, но и разминировать, преодолеть любое препятствие, уметь бесшумно снять постового, захватить болтливого «языка», уметь подменить радиста на рации, если что… Лучше всего Афонченко умел стрелять: из любого вида оружия, но лучше всего пулемета. Свой Дегтярь он любил, холил и лелеял, не раз тот выручал бойца. Пару месяцев назад им во взвод хотели всучить новый ручник, но Коля посмотрел на него, сказал, что агрегат неплохой, но остался с надежным и проверенным Дегтярем. С Семой Рубинчиком они сошлись уже в Финскую. Этот невысокий крепкий парень был из одесских биндюжников, в разведку попал потому как очень умело размахивал ножиком, не замечая, что за его выставочными упражнениями для утверждения авторитета наблюдает командир разведки. «Запомни, паря, хороший разведчик — это очень тихий разведчик». — не раз и не два говаривал Сёме командир разведвзвода. Была у Семена Арнольдовича Рубинчика такая черта характера — был он неугомонный шутник-балабол. Анекдотов и смешных историй знал — на все случаи жизни, рассказывать их умел и любил. Но как попал в разведку, сразу научился быть тише воды и ниже травы. Для разведчика он обладал двумя сверхценными качествами — музыкальным слухом и соколиным зрением. В тот день тридцать девятого года они были в поиске языка и возвращались с добычей. Было предрассветное время, они спешили уйти в заранее оборудованную лежку у небольшого озера, где намеревались переждать и осмотреться, вроде бы погоня отстала, но всяко можно от местных ждать. Оттуда можно было выйти на связь, а потом уже, вторым заходом, пробираться к своим. Сёма первый заметил какую-то странность в окрестном пейзаже, о чем тут же тихо сообщил идущему рядом пулеметчику, они вместе упали в снег, Коля быстро уставился стволом пулемета на те странные холмики, так не понравившиеся глазастому одесситу. И тут прозвучал выстрел — язык, связист, который мог много чего рассказать, замолчал: пуля попала точно в голову. Второй выстрел прозвучал почти одновременно с первым, видимо, они наткнулись на снайперскую пару. Тут не повезло командиру — ранение оказалось смертельным. Он умер буквально через полчаса. Коля с выстрелами тут же открыл огонь по финским «кукушкам»[2], запрятавшимся в снегу. Скорее всего, его первые прицельные короткие очереди ранили или убили одного из снайперов.

— Позицию меняй! — Это крикнул Рубинчик, который пополз быстро, как змея, в сторону и чуть левее холмиков, надо же, умудрились почти в чистом поле лежку сделать, удивился про себя рядовой Афонченко. Он еще подумал, с чего бы это финские снайпера так неудачно залегли, но когда со своим Дегтярем попытался-таки сменить позицию, как вражеская пуля ткнула его в грудь. Это потом он узнал, что первой же очередью удачно завалил первый номер снайперской засады, а вторую (обе охотницы на русских были женщинами) прижал к земле их снайпер, а достал гранатой тот же Рубинчик. А потом Колю перевязали, и всю дорогу до родной части его на себе тащил все тот же неугомонный одессит. Ребятам крупно повезло в том, что снайперская засада не была по-настоящему засадой: финские «кукушки» наткнулись на нашу разведку случайно — уходили со своих позиций, а тут русская разведка, да еще и с товаром возвращается. Решили им помешать, на свои блондинистые головушки. С тех пор молчаливый белорус и говорливый одессит стали парой — не разлей вода!

— Сёма, присмотрись, там вроде движение в обе стороны наблюдается. Моноклю возьми!

Моноклем Николай назвал найденный им еще в Финскую испорченный цейсовский бинокль, принадлежавший какому-то офицеру. Один окуляр был разбит вдребезги, так неугомонный Рубинчик выпросил себе у друга сей агрегат, отпили половину и пользовался им как подзорной трубой, если что-то надо было очень-очень рассмотреть. Вот и сейчас он уставился в ту сторону, где заметил какое-то странное шевеление…

— Колян, шоб я так жил, как сегодня атаки не будет! Они меняются там на позиции, только этих, эсэсманов, меняют вроде, нет, точно! Это финны их меняют! Нашлися, родимые!

— Точно финны? — засомневался штатный пулеметчик разведвзвода.

— Сам гляди, зенки только не сотри! — обижено протянул «моноклю» товарищу Рубинчик.

Через несколько секунд Николай убедился, что товарищ его прав.

— К командиру, сообщи!

На всякий случай Афонченко убрал свой Дегтярь с бруствера окопа, отодвинул сумку с набитыми дисками, которую его второй номер, Сема бросил к ногам и помчался докладывать и улыбнулся. Впервые за эти долгие два дня. Второго числа вечером они были в поиске. Войны не было, но на границе появились свежие немецкие части. И форма у них была другая. Языка брать не имели права, но выяснить, что перед ними ребята из дивизии СС «Норд» было элементарным. Им показывали нашивки и знаки отличия этой дивизии[3]. Дело в том, что эта дивизия была в резерве у немцев и куда ее кинут — был вопрос, а тут оказалось, что немцы сделали рокировку, выведя из состава 36-го корпуса 163-ю пехотную дивизию и заменив ее дивизией СС. Новость была приятной для начальства, потому как «Норд» была облегченной дивизией, даже скорее, усиленной бригадой, имела в своем составе всего два пехотных полка и до уровня ветеранов 163-ей дивизии не дотягивала от слова совсем. А вот куда враг отправил этот резерв оставалось загадкой. Наша 122-я дивизия занимала оборону у городка Салла, на первом из трех уркепрайонов, сооруженных для прикрытия Кандалакши еще в конце сорокового года. У Саллы это были линии с ДЗОТами, более-менее хорошо вписанными в местность, но о многих из них финская (и немецкая) разведка знала — слишком близко эта линия проходила к границе. На позиции 420-го полка ударила немецкая дивизия СС «Норд», но, зацепившись за линию ДЗОТов, наши ребята держались весь день, хотя и потери несли, и пришлось разведчикам затыкать дыру в обороне — но справились. Повезло, что у немцев самоходки и танки не могли подойти по этим дорогам, против них действовала только пехота при поддержке минометов и артиллерии. А еще помогла «накачка» политруков, которые рассказали, кто такие части СС, чем занимались ребята дивизии «Мертвая голова», на основе батальонов которой создавали дивизию «Норд», так что отступать перед карателями, как говорят в Одессе, «было в западло»[4]. Вот и не отступали! Держались! Весь день держались! А под вечер вынуждены были все-таки отступить. Опытные австрийцы из 169-й пехотной дивизии[5] сумели-таки продавить оборону 715-го стрелкового полка у реки Тенние, и выйти во фланг остальным частям 122-й дивизии, заставив ее отступить к подготовленным позициям у поселка Кайрала. Очень неприятным сюрпризом оказалось наличие у немецких саперных ударных групп огнеметов, которыми выжигали древесно-земляные укрепления, а окопы рядом с ними забрасывали гранатами, которых у ударников было с избытком. Противник продвинулся за сутки на этом направлении на 10–15 километров вглубь советской территории. У Кайралы были куда как лучше подготовленные укрепления, имелись и бетонные (правда, только пулеметные) ДОТы, тут, у озер Куола и Ала разворачивались артиллерийские полки из резерва 14-й армии, а слишком борзых австрийцев решено было встретить двумя минометными полками. Минометчики заняли позиции до реки Нурми. Четыре дивизиона 120 мм минометов — это сила, которая может сказать свое веское слово. Австрийцы под командованием генерал-лейтенанта Германа Титтеля[6] сумели утром четвертого августа опять удивить — они умудрились подтянуть танки, причем кроме легких двоечек на поле появились и более наглые тройки и приземистые коротконосые «штуги» — самоходки с очень низким силуэтом, из-за которого они были очень неприятной целью для наших противотанкистов. Из своих трехдюймовых окурков они пытались погасить наши огневые точки и довольно метко прошлись по пулеметным гнездам, не прикрытым бетоном. Две батареи сорокапяток уже были выбиты вражескими танками и артиллерией, а неугомонные коробочки все ползали по полю, поддерживая наступление пехоты. Но когда в бой вступили минометные батареи, врагу стало совсем не до маневров — удачным попаданием была уничтожена одна «двоечка» чешского производства, еще две легкие машины перевернуло от близкого разрыва, пехота стала сразу же отступать — минный обстрел в чистом поле дело неприятное. Под этот шумок откатились и «штуги». Чтобы укрепить оборону, в подготовленные саперными танками с грунтоотвалами места подтянули батальон Т-26, танки хорошо замаскировали, а кое-где и присыпали землей. Это помогло отбить еще две атаки немцев. Один раз попыталась финская авиация помочь союзной немецкой пехоте, но им вломили сталинские соколы, потеряв два бомбардировщика и пару истребительного прикрытия, финские асы убрались восвояси. Эсэсовцы, приободренные опытом соседей, утром четвертого попытались использовать в атаке саперов и огнеметные команды. Но тут им опять обломилось: позиции 420–го полка были хорошо и продуманно подготовлены, бойцы эти позиции обживали еще во время маневров, так что несколько горящих и орущих факелов возвестили о неудачном дебюте эсэсовцев уже в боях у озера Ала.

Для разведвзвода это день прошел более спокойно: всего один раз вышли на подмогу своим, правда, ситуация была острая и Дегтярь Афончикова бил длинными очередями, что называется, на расплав ствола. Выдержали. А еще под вечер сменили понесший очень большие потери взвод на самом левом фланге позиции. Эсэсманы воевали упорно, пусть и не так умело, как горные стрелки или австрийские ветераны, но выучки и мотивации у них было с избытком. Отбивались благодаря 62-мм ротным минометам да полковым трехдюймовкам. И были признательны Богу, что по этим болотам, немцы сюда свои танки не притащили.

Потом пришел приказ и разведчики отошли во вторую траншею, а дальше вообще чуток в тыл, на отдых. Вот тут их нашел все тот же вездесущий Рубинчик, довольный собою, все-таки, птичка в клюве притащила ценную информацию. Это была правда, может быть, именно этого момента кто-то там, в штабе, наверху и ждал, кто его разберет?

— Вах! Сэмэн! Ты пришёл? Скажьи, дарагой! Как твоей еврейской душэ тут на войнэ не боязно? Вах! — это решил позубоскалить осетин Астан Бирагов, командир отделения из первой роты. Национальный вопрос был любимым местом для шуток над Рубинчиком, который эти шутки воспринимал со всем спокойствием истинного одессита.

— Астан, дарагой! Я сколько тебе объяснял, что если верить моей бабушке, потому что моей маме никто никогда не верил, то я наполовину румын, еще на четверть грек, чуть-чуть хохол и еще чуточку еврей. И поэтому по национальности я — русский человек Семен Рубинчик!

Привыкшие к подобным перепалкам бойцы засмеялись.

— А о чем мечтает русский человек Рубинчик? — спросил кто-то из бойцов, скорее всего, образованный, может, комвзвода — два? Он студентом был призван? Точно, он!

— Была у меня мечта, товарищи бойцы, вот, Коля молчит, но не даст мне соврать! Я вам говорю от всей своей широкой, как море, души: была у меня мечта: взять Маннергейма в плен. Так происки судьбы забросили меня в Финскую сюда, под Кандалакшу, я хотел пойти за маршалом в поиск, сам товарищ Ворошилов не возражал, шоб я так жил, и все мои товарищи тоже! Так меня друг Коля не пустил, говорит, что одного тебя не отпущу, а сам пойти не могу — у меня мозоля на пятом пальце правой ноги. Шоб я так жил, но пришлось Николашу до лазарету на себе тащить. Я же друга сбросить не могу, я советский человек, товарищи! А шо потом? А потом случился мир. А потом немцы говорят Маннергейму: надо опять напасть на СССР! Он им отвечает, мол я не против, но есть там такой разведчик, Сёма Рубинчик. Боюсь, возьмет меня в плен самым бесстыдным образом. Я тогда от горя застрелюся! Хоть взорвите меня, а я воевать против Рубинчика отказываюсь! Немец его и взорвал. Во так я и остался на какое-то время без мечты.

— А что, неужели сейчас мечта появилась? — раздался все тот же насмешливый голос.

— Конечно, товарищи бойцы и командиры доблестного 420-го полка! Есть у вашего товарища Рубинчика мечта!

Зал притих. Наступила мертвая тишина. Зрители застыли в ожидании развязки спектакля.

— Вот мы тут немца прижмем. И финна прижмем. Ну, сколько нам понадобиться, аж две-три недели, шобы финны затихли совсем. Так? Мамой клянусь, шо так! И как туча в море это к шторму, так мне ясно, шо нас перебросят брать Берлин, потому шо Варшаву возьмут и без нас, а Берлин — ну никак! И нашу разведку сбросят на парашютах в район рейхстага. И шобы разведчик Рубинчик вместе со своим первым номером товарищем Колей и всем нашим героическим разведвзводом не пробрались в логово Гитлера? И проберемся. И к Гитлеру в кабинет заявимся!

И вот когда я наведу на Гитлера свой пистолет, а он поднимет руки, то врежу я ему от всей солдатской души сапогом по яйцам! Вот такая у меня мечта, товарищи!

И уже, окрыленный грохотом смеха, Рубинчик продолжил:

— Так что если Гитлер не хочет на весь мир опозориться, пусть сразу застрелится, а лучше примет яду!

— А чэм эта лутшэ, дарагой? — сквозь смех пробился рык Берагова.

— Мне его опознать будет лучше, чем если с дыркой в голове…

— Трепло ты, Сёма, но товарыщ хороший… — подвел итог дискуссии Афонченко, как только стих громогласный смех.

— Поддерживаю мнение товарища пулеметчика. Как фамилия?

Афонченко вздрогнул. Ну на тебе! Расслабились, а что при трепе Рубинчика присутствует высокое начальство, так и не заметили. Перед бойцами стоял бледноватый, но вполне довольный комполка, замполит и командир их дивизии, генерал-майор Пётр Семенович Шевченко.

— Заместитель командира разведвзвода 420-го стрелкового полка Афонченко, товарищ генерал! — постарался отбарабанить пободрее пулеметчик.

— Ну, о товарище Рубинчике, не только мы были наслышаны, но и Маннергейм, так ведь, товарищи!

Бойцы опять рассмеялись, поддержав шутку начальника, но уже не так беззаботно, как ранее.

— Как вам немцы? Не жидковатый враг нам попался, есть с кем воевать? — генерал спросил Афонченко, глядя ему прямо в глаза. И что-то подсказало разведчику, что в этом вопросе уже шутки нет.

— Товарищ генерал, немец вояка серьезный, основательный. Даже посерьезнее финна будет. Но продержаться продержимся. И бить его можно и нужно! Так что придет время — вдарим!

— Вдарите? Это хорошо. Надо будет вдарить. Отсюда и до Гельсинфорса! — голос генерала окреп, бойцы притихли, ожидая привычной начальственной накачки, но тут вставил свои пять копеек Рубинчик:

— До Гельсинфорса пройдем не без форса, товарищ генерал! Шоб я так жил!

Генерал рассмеялся. Потом угостил пару разведчиков папиросами из своего портсигара, а ординарец генерала раздал немного курева бойцам, что поближе. Дружно закурили.

— А кто видел, что немцев финны меняют на передовой? — неожиданно спросил генерал.

— Первым заметил боец Рубинчик, у него глаз — алмаз. Ну а потом и я усмотрел, товарищ генерал, — абсолютно спокойно ответил Афонченко. Боевой день 4 августа 1941 года для 420-го стрелкового полка подходил к концу. Через несколько минут генерал-майор Шевченко покинул позиции полка.

[1] В РИ Николай Афонченко стал полным кавалером солдатской «Славы» (приравнивалось к статусу Героя Советского Союза, правда, получил эти награды уже не на Северном фронте.

[2] Кукушками финских снайперов называли наши ребята за то, что они любили делать снайперские позиции на деревьях. В Зимнюю войну финские снайпера доставляли много неприятностей бойцам и командирам РККА.

[3] Эмблемой Норда была черная снежинка на черном поле. Снежинка-то черная, а окантовка у нее была белая, не считайте автора идиетом, считайте лучше приколистом.

[4] Есть такое свойство у русских, вспомним Крымскую войну, когда французы бросили вслед за отступающими русскими частями зуавовов (свою лучшую колониальную пехоту, на голове которых были красные фески точь-точь как у турок). Увидев вроде бы турок, наши ребята остановились, потому что перед турками отступать было «западло», развернулись и наподдали зуавам по первое число. А шоб их турецкие морды сильно не радовались! (известный истерический факт)

[5] Эта дивизия была составлена из австрийцев, профессиональных военных, которые вошли в Вермахт после аншлюса Австрии, имели опыт боев в горах, вообще были достаточно неплохим соединением, которое ничем не уступало тем же горным стрелкам Дитля.

[6] Командир 169-й дивизии Курт Дитмар в июне 1941 года тяжело заболел и был отправлен в Берлин. На его смену пришел генерал-лейтенант Герман Титтель. Дитмар выздоровел, стал известным военным обозревателем (на радио) и писателем, соавтором Лиделла Гарта.

Глава тринадцатая Кобринский кризис

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 5 августа 1941 года.

— Товарищ Василевский, где сейчас ситуация складывается наиболее остро?

— Товарищ Сталин, мы считаем, что все направления, кроме Северного, требуют особенного внимания Генштаба. Больше всего внимание приковано к левому флангу Западного фронта, за который отвечает генерал армии Павлов. У нас сложилось впечатление, что он не совсем точно владеет информацией о состоянии и положении войск на своем направлении. Мы получаем донесения, которые не совпадают с нашими данными, полученными от контролеров на местах и по линии НКВД.

Начальник Генштаба Василевский подошел к карте, которая отображала ситуацию на Западном Фронте, в том числе в Белоруссии.

— Товарищ Сталин, мы не можем рассматривать ситуацию в Белоруссии без того, чтобы не упомянуть частично события в Литве. По нашим данным, на Шауляй движется 4-я танковая группа противника, а это более 600 танков, войска с наших баз действуют согласно плану, оттягиваясь к границе СССР, у противника нет пока что преимущества в воздухе. Литовская армия практически вся перешла на сторону врага. В Латвии и Эстонии так же неспокойно. У нас в руках осталась 1-я добровольческая Литовская дивизия, костяк которой составили местные спартаковцы и несколько сотен красных стрелков времен Гражданской войны, которые заняли там командные должности. Вооружение добровольцев не позволяет их использовать против танковых клиньев противника, так как у них нет противотанковых средств, продвижение танков сдерживают разрушенные переправы и минные постановки. Особенно удачным было уничтожение диверсантами мостов через Неман у Тильзита. В целом, на этом направлении пока все идет по плану, промежуточный рубеж обороны по линии Кельме — Расейняй — Арегола занят, отступление по плану продолжается. 3-я танковая группа действует на Вильно, придержать ее продвижение на границе не удалось, но ее сейчас остановили на реке Неман по линии Друскининкай — Алитус. Там подготовленная линия обороны с несколькими противотанковыми узлами. Мосты через Неман у Алитуса также взорваны. Для того, чтобы притормозить движение Вермахта планируется ночной удар по мостам и железнодорожному узлу Варшавы. Танковый корпус из 3-ей танковой группы остановлен на подготовленном рубеже у Гродно. На Белоруссию наступают исключительно силы 9-й и 4-й полевых армий Вермахта, за эти двое суток их пока удавалось удержать в приграничных районах, за исключением самого тревожного направления: Брестского. Немецкая армия обошла Брест, построила понтонные переправы и движется в направлении Барановичей двумя колоннами через Кобрин и Пружаны. Павлов доносит, что противник остановлен на линии Малорита — Черемха. По нашим данным, механизированные части 46-го корпуса Вермахта, в частности дивизия СС «Дас Рейх» вошла в Кобрин и ведет бои непосредственно у Пружан.

— Получается, что генерал Павлов или не владеет информацией, или сознательно вводит штаб в заблуждение. Что мешает воевать гражданину Павлову? Как вы считаете? Как считает наш генштаб?

— Считаю, что фронт для Павлова — тем более на таком сложном и важном стратегическом направлении оказался не по зубам. Его предел — танковый корпус, максимум — армия. Он пытается исправить положение, но…

— А что предлагает Павлов, что он делает?

— 4-го утром были нанесены контрудары частями 10-й армии на Ядув и Седльце, но они были плохо подготовлены и провалились. Готовит удар 3-ей легкотанковой бригады совместно с частями 4-го стрелкового корпуса на Сувалки. Мы одобрили это решение, а также рекомендовали использовать для развития наступления части 3-го кавкорпуса генерала Болдина, считаем, что угроза такого удара может притормозить движение танковой группы. Павлов планирует нанести удар 4-й легкотанковой бригадой из района Малориты в направлении на Брест, чтобы «обрезать» основание прорвавшихся колонн противника. На наш взгляд, этот удар не будет эффективным, потому что должен поддерживаться 75-й стрелковой дивизией, которая понесла самые большие потери в первый-второй день оборонительных боев.

— Почему все-таки сложилось такое положение? Это ошибка только Павлова, или недостаток подготовки РККА к войне?

— Сложность кризиса в Белоруссии стало результатом целого ряда ошибок командования БелВО, которое отвечало за это направление. В 7-м авиакорпусе, которым командует генерал Копец, оказался самый высокий процент потерь авиации на аэродромах, в результате чего мы вынуждены срочно перебрасывать в Белоруссию дополнительные авиабригады — одну истребительную, одну штурмовую и одну бомбардировочную. До их прибытия паритета в воздухе не будет. Крайне неудачной оказалась идея артиллерийской ловушки на Кобринском направлении — противник сумел быстро рассредоточиться, а его контрбатарейная борьба оказалась очень эффективной.

В этом моменте Василевский замолчал. Было видно, что Сталину этот момент особенно неприятен: в этом бою под Кобрином был тяжело ранен его старший сын, Яков, которого успели вывести в полевой лазарет, где провели ампутацию правой ноги на уровне верхней трети голени, врачи боролись за его жизнь, но пока что все было очень сложно.

— Мы еще будем думать, почему такие прославленные военные, показавшие себя хорошо в Испании, да и тут, в мирное время, были не на самом худшем счету, сейчас опростоволосились. Потеряли управление боевыми действиями, принимают поспешные и в корне неправильные решения. Есть такое мнение, не ждать, пока Павлов и Копец еще больше наломают дров, а отозвать их в резерв, чтобы использовать на должностях, которые больше отвечают их способностям. У нас, конечно, в командном резерве Гинденбургов нет. Но у нас есть товарищ Тимошенко. Думаю, пора сделать это направление отдельным Западным фронтом, а направление генерала Жукова делаем отдельным Северо-Западным фронтом. Есть такое мнение, что ответственным за эти два направления надо сделать товарища Ворошилова, пусть поможет товарищам Жукову и Тимошенко стабилизировать ситуацию. Я вижу, что никто против такого решения Ставки Верховного командования не возражает? Это хорошо, товарищи. А теперь предлагаю послушать, что у нас на море происходит.

* * *

Кандалакша. 5 августа 1941 года.

Я вернулся на КП своей армии ближе к полудню. Если тут, в районе Кандалакши, я за ситуацию не слишком переживал, то за район Ухта, где держала оборону 54-я стрелковая дивизия я, откровенно говоря, мандражировал. 54-й командовал генерал-майор Илья Васильевич Панин, с которым мой реципиент встречался во время «командировки» в Китай. Он меня очень тепло приветствовал на КП дивизии, и мы быстро согласовали все аспекты нашего взаимодействия. Панин был крепкий профессионал, который свою дивизию содержал в боевом порядке, он сумел вовремя занять позиции на приграничных укреплениях, опираясь на несколько эшелонов Дзотов, где сдерживал натиск 3-ей финской пехотной дивизии, у которой была неплохая поддержка артиллерии, в том числе немецкой. Но и наша артиллерия ворон не ловила. Там шла жаркая противобатарейная борьба. Сегодня рано утром началась артиллерийская подготовка. Накануне наша авиация нанесла по финским аэродромам несколько серьезных ударов, а немецкая авиация была слишком занята другими проблемами, поэтому появившиеся над полем боя наши штурмовики И-15е могли работать практически в полигонных условиях, зенитное обеспечение у финской дивизии было небольшим и сосредоточено на охране штаба и тылов дивизии, поэтому на передовой временно творился ад, под аккомпанемент которого стрелковые роты перешли в решительную атаку по всему фронту. В прорыв на Суомуссалми пошла 146-я стрелковая дивизия, которая была совершенно новой, но прошла подготовку на полигонах Приуралья. Дивизия Панина поддерживала прорыв, отжимая финские войска вглубь вражеской территории. Прорыв оказался достаточно успешным. К Суомуссалми путь шел по сложной местности, поэтому достигнуть этого важного пункта мы планировали только лишь завтра или послезавтра. Но главный удар был нанесен по Раатской дороге: рано утром на границе сосредоточилась ударная группа моей армии: 2-я механизированная бригада, 44-я Щорсовская стрелковая дивизия, которую удалось полностью посадить на автомобили, превратив, фактически, в мотопехотную дивизию, цель этого преобразования была простая: все части ударной группировки должны были двигаться с одной скоростью! И в качестве усиления им была придана 1-я самоходная артиллерийская бригада, в которой были по одному самоходному пушечному и гаубичному полкам, минометный самоходный дивизион (120 мм минометов на базе БТ-7), дивизион БМ-13 и самоходный зенитный дивизион (спарки 23-мм зенитных пушек). Они рванулись по Раатской дороге на Суомуссалми, впереди идущие танки были вооружены противоминными катками, но дорога, на ее начальном участке не была заминирована, чем меня финны, откровенно говоря, удивили совершенно! На Раатскую дорогу была направлена резервная группа 13-й армии: мобильный резерв в виде 3-ей механизированной бригады, а также 147-я стрелковая дивизия, которая должна была закрепиться и создать оборонительную линию вдоль дороги. Замысел был достаточно прост: после выхода к Суомуссалми и окружения части 3-ей финской дивизии, 54-я в полном составе занимается ее уничтожением, а подвижный кулак моей армии действует на Каяни, захватывая этот важнейший логистический узел, где мы снова, как я планировал когда-то действуем в двух направлениях: ударная группа действует на Оулу, с целью захватить и удержать, а остальные части будут действовать вдоль дороги Каяни-Котка, фактически, громя тылы Карельской армии Финляндии, возможно нанесения тактического удара на Нурмес в интересах Ребольской оперативной группы 7-й советской армии. Остановить движение по Раатской дороге можно было только мощным авиаударом, финны попытались нанести такой удар, потеряв здесь свои последние бомбардировщики. На этом участке фронта преимущество ВВС РККА было подавляющим.

Тут, в Канадалкше, меня ждал еще один генерал-майор Панин, только Роман Иванович, командир 42-го стрелкового корпуса. На его участке все тоже пошло хорошо. Его дивизии давили на немецкие: 122-я занялась крепко дивизией СС «Норд», а 104-я начала давить австрийцев, между немецкими дивизиями прорвалась 1-я легкотанковая бригада 14-й армии, которую немцы притормозили фланговым танковым встречным ударом, но в прорыв устремилась моя Оперативная группа «Кандалакша» из 1-й механизированной бригады, 2-х бригад морской пехоты на машинах (фактически мотопехоты), 11-го самоходного артиллерийского полка и 152-й стрелковой дивизии. Эта оперативная группа действовала на Рованиеми, создавая угрозу полного окружения дивизии «Норд». Эсэсовцы сражались упорно, но умения и военного опыта у них было, по сравнению с другими полевыми частями Вермахта из ветеранов, маловато. В условиях постоянной работы помеховых станций, забивающих работу вражеских радиостанций и серьезного преимущества в воздухе советской авиации, положение дивизии «Норд» оказалось совсем никудышным. У меня в районе Кандалакшы оставались силы 153-ей стрелковой дивизии и одна бригада морской пехоты, которые ждали автомобильного транспорта — эта группа должна будет вступить в действие при взятии Рованиеми, чтобы придать атакующей группе новый импульс. Конечная цель наступления — соединение ударной групы и Оперативной группы «Кандалакша» в районе Кеминмаа, замыкая еще одни клещи, но, что намного важнее, нависая над шведским рудным районом у Шелеффтео.

Я ждал новостей от оперативной группы Баграмяна, но пока что помеховые станции мешали и нашим радиостанциям добраться до нужного адресата. Поэтому оставалось только ждать, когда придут новости по другим каналам. Но первой пришла неожиданная новость из Москвы. Я получил письмо от жены. Она писала, что все у нее в порядке, что волнуется за меня и верит в меня и в нашу Победу, а, чтобы я не сомневался, что меня ждут, к письму была приложена ладошка моей Виктории, которая родилась 22 июня 1941 года, в день, когда не началась война. Я понимал, что в Москве пока еще война не чувствуется, что ограничения и тягости военного времени еще не отразились на наших людях, но понимал и другое: впереди время тяжелых испытаний, затяжная, требующая максимального напряжения сил, война. Но на душе стало как-то хорошо и спокойно. Я читал эти скупые строки, переполненные любовью и тоской, тревогой и надеждой, от этого было как-то и тепло на сердце и все проблемы, казалось, обязательно будут разрешены.

Постучались. Вошел начальник моего штаба, генерал-майор Антонов. Лицо его было совершенно спокойным. Он вообще был человеком очень сдержанным, умеющим скрывать свои эмоции, держать себя в узде. У нас не установились дружеские отношения, но деловые были достаточно хорошими.

— Что у вас, Алексей Иннокентьевич? — все еще сжимая письмо из дома, спросил, стараясь не показать голосом, что очень взволнован.

— Из дома? — спросил начштаб, взглядом указывая на письмо.

— От жены и дочки. — мой ответ вызвал легкую улыбку, мелькнула и исчезла. Вот и все эмоции.

— Донесение от Баграмяна. — и на стол легла бумага, в которой была вся моя дальнейшая судьба. Я аккуратно сложил письмо с рукой дочери, обведенной карандашиком, спрятал в нагрудный карман и раскрыл донесение.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Ночь. 5 августа 1941 года.

Они покинули его кабинет ровно полчаса назад. Личный посланник Рузвельта Гарри Гопкинс и личный посланник Черчилля, посол Великобритании в СССР Стаффорд Криппс. Сегодня, в 19 часов 46 минут был подписано Советско-английское соглашение о совместных действиях против Германии. Вчера прибыл и Гарри Гопкинс, с которым у Сталина были весьма непростые переговоры. Этот болезненный, истощенный борьбой с раком человек, обладал железной волей и бульдожьей хваткой. Но общие точки соприкосновения они нашли. Вечером, после подписания Соглашения, Гопкинс с Криппсом о чем-то совещались, а потом потребовали аудиенции у Сталина. Он принял их. И состоялся почти часовой разговор, в ходе которого поднимался самый важный для них вопрос: о будущем Норвегии. Оба представителя буржуазного сообщества единым фронтом выступили против создания Норвежской Народной республики. Когда Криппс потребовал восстановить в Норвегии законную власть, то Иосиф Виссарионович попросил представить ему короля Норвегии. А без короля один-два министра правительства в изгнании правительством свободной Норвегии быть не могут. Конечно, СССР обязательно учтет позицию правительства Великобритании по Норвегии, особенно если Британия примет посильную участь в освобождении Норвегии: например, повторит десантную операцию, чтобы блокировать доставку норвежской руды Германии или пошлет свой флот, чтобы блокировать попытки немецкого флота выйти на трассы поставок военных грузов в СССР на Мурманск. Эта помощь будет бесценной, и в таком случае, конечно, в правительстве свободной Норвегии будут представлены проанглийские силы. В любом случае, судьба оккупированных Германией государств будет решаться в ходе послевоенной конференции союзников, которую необходимо провести не позже месяца после безоговорочной капитуляции Третьего Рейха.

Эти переговоры показали, что союзники наши вынужденные, а помощь их будет такой же, как и в прошлой войне: они вмешаются на континент только тогда, когда судьба Германии будет решена Советским Союзом. И придут, чтобы отрезать самые вкусные куски европейского пирога. Ну что же, посмотрим!

Глава четырнадцатая

Наглеть так наглеть

Нарвик. 4 августа 1941 года.

Легион-штурмбаннфюрер СС Йёрген Бакке был разбужен ранним утром 4 августа 1941 года. Ничто не предвещало беды, Нарвик находился в центре германской оккупационной зоны и чувствовал себя в безопасности. Первая партия легионеров всего два дня назад вернулась из Германии, где они проходили краткосрочное, но очень интенсивное обучение, и временно разместились в Нарвике. Всего в город перебросили 1-ю роту Добровольческого Легиона СС «Норвегия» (160 человек), 1-ю полицейскую роту (130 человек) и штаб Легиона. Для охраны такого городка, как Нарвик этого было более чем в избытке. Кроме них в порту и окрестностях располагалась отдельная охранная рота базы Кригсмарине «Нарвик», но ее сферой ответственности были только порт и береговые батареи, общим числом три штуки, две из них, имевших на вооружение по три 152-мм орудия были уже построены и введены в строй, там оставалось провести работы по маскировке и созданию оборонительного периметра, а вот двухорудийная батарея из 210-мм орудий еще строилась и конца-краю строительству не было видно. Орудия были сняты с затопленного броненосца «Норге», и с 210-мм намучились больше всего. Кроме того, в Нарвике был расположен зенитный взвод «Бофорсов» и батарея 85-мм горных орудий, оставленная «в наследство» горными егерями Дитля[1]. Понимая значение Нарвика, рядом с городом, недалеко от Бьёсфьорда, был выстроен аэродром с хорошей взлетно-посадочной полосой, на который спокойно приземлялись 52-е Юнкерсы, как транспортники, так и бомбардировщики. Сейчас на нем было только звено разведчиков на Хенкелях, все «Тетушки Ю» улетели бомбить Мурманск и перебазировались на Хекбуктен, а имеющиеся у командования базы Нарвик две летающие лодки Дорнье Do18 располагались на стоянке в бухте Бьёсфьорда, они предназначались для патрулирования и отслеживания британских кораблей и подлодок. Сейчас, из-за плотного тумана, самолеты бесполезно отмокали в местах базирования.

Бакке выбежал на улицу почти не одетым, сжимая в руке Люгер, который стал его излюбленным личным оружием. С ним рядом бежал его ординарец, одетый в форму легионера и с карабином Маузер в руках. Норвежский эсэсовец мгновенно остолбенел. Сквозь туман был виден дым, который шел от носовой орудийной башни немецкого эсминца Z-7, стоявшего у причала в бухте Нарвика, вчера вечером вернувшегося из патрулирования, его сменили у входа в фьорд два сторожевика, ранее принадлежавших норвежским ВМС, но Бакке понимал, что происходит что-то страшное и непонятное, вроде повторного десанта англичан на Нарвик. Но почему? И этого никто не ожидал! Надо было бежать в штаб Легиона, где снабжением занимался отдел из десятка немецких офицеров, уж они-то должны были знать какую-то информацию!

— La oss løpe![2] — Йёрген крикнул ординарцу и помчался в сторону штаба, благо, было недалеко, квартал и сразу за поворотом, но добежав, легион-штурмбанфюрер понял, что опоздал, люди в пятнистой форме выводили из здания штаба немецких офицеров с поднятыми вверх руками.

— Det er russere her![3] — заорал ординарец, нервно пытаясь передернуть затвор карабина, не замечая, что он стоит на предохранителе. В какой-то ступор на пару секунд впал и Йёрген Бакке, и эти несколько секунд оказались в его жизни решающими. «Хенде хох!» — эта команда была ясна и понятна. Под прицелом автоматов русских десантников (звездочки на их пилотках не давали никаких шансов сомневаться: это были не англичане, а русские!) оба эсэсовца сложили оружие, им теперь осталось ждать плена и суда. Этим подразделениям Легиона очень повезло: они были взяты в плен почти всем составом, очень мало кто сумел оказать сопротивление при высадке советских войск. А вот остальные роты легиона СС «Норвегия» были сосредоточены у Киркенеса и попытались отбить этот важный порт. За сутких они потеряли убитыми и раненными более 70 % личного состава. Их выучка была далека от обычного уровня советского, тем более, немецкого пехотинца, эти легионеры должны были еще отправиться на обучение в Германию. Не судьба.

* * *

Шведский поход

Нарвик 5 августа 1941 года

Полковник Иван Христофорович Баграмян, командующий Оперативной группы «Норвегия» 13-й армии РККА спускался по трапу, переброшенному с эсминца «Сокрушительный», пока что высадка десанта шла по плану, Этот беспримерный поход был невозможен без знания Виноградова, который имел точную информацию о сильном тумане в начале августа 1941 года в Норвегии, никто не знал, что в основе всего были воспоминания немецкого летчика-аса, который начинал войну в составе 5-го Воздушного флота Люфтваффе. В этой операции был задействован почти весь состав Северного флота, включая «балтийцев», пришедших после июньского перехода. Эскадра вышла из Мурманска в несколько этапов, ночами в конце июля. Почти 600 мильный переход к месту сосредоточения эскадры и встречи с судами обеспечения, которые располагались в Шпицбергене, был проделан почти идеально. На эскадру перешли норвежские лоцманы, участники сопротивления, без них безопасный проход эскадры к Нарвику был, несомненно, невозможен. Единственной опасностью были патрульные суда и подводные лодки противника, которые могли попасться на пути. Но … завесу подлодок под Мурманск немцы забросили как раз на 3 августа, чтобы надежно блокировать Северный флот ВМФ РККА, который изображали два эсминца и группа сторожевых кораблей и тральщиков, стерегущих подходы к базам Северного флота, а в самом городе была построена гигантская обманка, декорация, которую с воздуха вполне можно было принять за корабли в Мурманской бухте. Вошедшие в Нарвик шесть эсминцев Северного флота (так называемая 1–я бригада эсминцев) несли два батальона 1-й бригады Осназа, имеющие задачи овладеть городом портом и аэродромом, что было сделано быстро и оперативно, воспользовавшись туманом, на лодках и малых катерах на берег примерно в час ночи высадились штурмовые группы, подобравшиеся и к береговым батареям, и к городским казармам, и к штабам Нарвика. Поэтому единственным большим шумом при захвате города стал разговор «Стерегущего» с эсминцем немцев, дежурная смена которого попыталась развернуть носовую башню, в нее, с близкого расстояния и засадили парочку 130 мм снарядов, чего отчаянным немецким морякам хватило с головой. Главное, что штурмовикам удалось захватить тихо и без шума телеграф и железнодорожную станцию, имеющую свою линию связи, в том числе с Швецией. Там посадили наших бойцов и матросов, а также норвежских патриотов, которые вместе должны были обеспечить «скромное молчание» Нарвика.

Приблизительно в девять часов утра в захваченный город прибыл караван транспортных судов, с которого начала выгружаться техника: пушки, минометы, автомобили, а также 7-я бригада морской пехоты в полном составе (почти 6 тысяч хорошо вооруженных бойцов). Из Норвежских патриотов формировалась и вооружалась 2-я добровольческая бригада Норвежской народно-освободительной армии, пока что в ней насчитывалось 220 бойцов и командиров, но лиха беда начало, тем более, что первая бригада в Киркенесе насчитывала чуть меньше (200 человек) личного состава. Благодаря помощи норвежцев был тихо захвачен Бьёсфьорд, сам городок, стоянка летающих лодок и военный аэродром на его окраине. Под вечер подошел второй караван, из которого были выгружены танки, бронетранспортеры и зенитные установки. Из 30 высаженных танков 10 — были КВ-1, 10 — Т-34, и 10 — Т-70.

На железнодорожной станции уже успели подготовиться к прибытию техники, фактически, создав менее чем за сутки импровизированный бронепоезд. На переднюю площадку загнали танк КВ, обложив борта полувагона мешками с песком, такая же машина была и на задней платформе бронепоезда. По бокам от паровоза располагались две платформы с зенитными 23-мм спарками, а еще две платформы представляли пулеметные гнезда, обложенные теми же мешками с песком. В следующие эшелоны грузились танки, артиллерия, минометы, броневики (закупленные в США полугусеничные машины, напоминающие немецкие Ганомаги), все бойцы ОСНАЗа — это была основная ударная группа, которую возглавил сам полковник Баграмян. Рано утром 5-го августа группа Баграмяна двинулась в самый авантюрный поход Второй мировой войны.

В пять утра 5 августа 1941 года на пограничной станции Риксгрансен ожидалось прибытия составов с разгруженными вагонами из Нарвика, накануне вечером звонили с норвежской станции и директор ее (под наблюдением советских сотрудников НКВД) сообщил о задержке с отправкой пустых вагонов на Кируну из-за проклятых военных, которые ничего в железнодорожном деле не понимают. Шведское руководство отнеслось к проблемам норвежской стороны с пониманием — в Кируне требовались срочно вагоны под загрузку — шведская железная руда жаждала отправиться морским путем в далекую Германию, чтобы стать сталью ее кораблей, пушек и танков. Вместо состава с пустыми вагонами на путях появился довольно странный состав, с надписью «Дружба» на шведском языке. Озадаченным шведским пограничникам ребята в пятнистой форме, появившиеся чуть-чуть ранее этого состава объяснили, что в связи с угрозой вторжения Германии в Швецию, по просьбе ее правительства СССР оказывает военную помощь дружественному и нейтральному государству с целью сохранения ее нейтралитета. Он убедительно говорили, похлопывая по плечам остолбенелых шведских пограничников, но почему-то при этом перерезался телефонный кабель, изымалась радиостанция, а на телеграфе был выставлен усиленный пост «русся». Почти что в восемь утра бронепоезд «Дружба» прибыл в Кируну, тут стал разгружаться роты осназа, быстро взявший основные пункты шведского городка под контроль и перерезавший все линии связи. В Стокгольме пока еще ничего не знали. Ударная группа с тем же полковником Баграмяном во главе понеслась дальше, вслед за бронепоездом, приблизительно около полудня эшелоны дружбы примчалась в Елливаре, где находился еще один рудный центр Швеции, в это же время совсем небольшой эшелон из Кируны прибыл в Сваппавера, где так же высадился советский десант, беря под контроль железодобывающие рудники (для этого достаточно было контролировать местный железнодорожный узел). Елливаре довольно крупный городок (по местным меркам) и его захват совершенно бесшумно и незаметно провести не удалось. Из него тревожные донесения ушли в столицу. Впрочем, там сообщениям из почти что центра страны не поверили. Откуда там русские? Они сейчас должны бежать под мощными ударами Вермахта вглубь страны, спасая свои шкурки! Государственная машина пока еще не раскачалась, и ее реакция была заторможенной, по-северному неторопливой. Из Елливаре драпанула дрезина, на которой несколько местных патриотов спешили уведомить правительство о вторжении большевиков. Дрезина была остановлена бдительным полицейским у станции Ниетсак. Полицейский был бдительным, к тому же еще добровольцем участвовал в финской заварушке (дважды)[4] и отправил сообщение по инстанциям, а сам с ротой ополчения из 12 человек, которые у него проходили обучение, выступил навстречу врагу. Засаду сделали по всем правилам воинского искусства: на рельсы бросили несколько шпал, чуть поодаль, на опушке леса, расположили пулеметную точку (один ручной пулемет и три ленты к нему нашлись у маневрирующих ополченцев), там же с винтовками расположилась вся грозная финская засада. Когда приблизился бронепоезд, на котором на русском и шведском было написано белой краской «Дружба», храбрые шведские парни открыли огонь по первой платформе. Трудно сказать, на что они надеялись, логичнее было бы попробовать обстрелять паровоз, хоть и прикрытый железом, но все-таки шанс поцарапать его был, а так… добились двух выстрелов из танка КВ, после чего вся засада предпочла ретироваться вглубь леса, оставив умирать излишне храброго и бдительного полицейского Ларса Ангстрема, единственной жертвы Шведского похода РККА. Почти в половину первого ночи Шведский поход закончился в Эребру, по дороге десантники взяли под контроль и район залежей железной руды в районе Гренесберга и прилегающих к нему местах. Фактически под частичным контролем РККА оказались все три самых важных рудных района Швеции.

Успеху этой операции способствовали несколько важных внутришведских фактора: активизировались шведские коммунисты, которые вывели 5 августа тысячи людей на антивоенную манифестацию в Стокгольме. Советские спецслужбы и сотрудники Коминтерна плотно работали с Шведским профсоюзом железнодорожников, который обеспечил «зеленую линию» движению поездов по внутренним шведским железным дорогам в режиме максимального благоприятствования. Прогерманские силы, как и антибольшевистские, которых в Швеции было с избытком, в это время концентрировались вокруг королевской семьи. Но они были ослаблены: более 300 самых активных их членов 11 июля отправились в Германию, чтобы пройти подготовку в частях ваффен СС, а полуторатысячный добровольческий батальон 25 июля по старой памяти отправился в Финляндию, где вскоре оказался на Ленинградском направлении. Коалиционное шведское правительство готово было сделать все, чтобы избежать войны и оккупации своей страны. Объявив о нейтралитете, Швеция готова была пойти на любые уступки Германии, чтобы только ее «нейтральный» статус так и не был нарушен.

* * *

Стокгольм. 5 августа 1941 года.

Премьер-министра Швеции Пера Альбина Ханссона подняли в семь утра срочным телефонным звонком из министерства иностранных дел. Секретарь МИДа сообщил, что Полномочный представитель СССР в королевстве Швеция, госпожа Александра Коллонтай требует немедленной аудиенции у господина премьер-министра. Господин Ханссон остался невозмутимым, попросил вызвать в министерство Кристиана Эрнста Гюнтера, без своего министра иностранных дел выслушивать напористую большевичку не был намерен. Аккуратно побрившись, премьер-министр Швеции вышел на улицу, прошел на трамвайную остановку[5], подождал свой номер, и проехал до своего рабочего места. Аудиенцию назначили на восемь, без пяти минут восемь появился министр Гюнтер, сообщивший, что он понятия не имеет, что хочет от него и королевства госпожа посол. Ханссон и его ближайшие соратники были представителями социал-демократической партии, которая, тем не менее, не была слишком дружественной советскому коммунистическому режиму. Это была та порода европейских социал-демократов, которые способствовали разжиганию Первой мировой войны, и которых нещадно критиковал Ленин за политику соглашательства с мировой буржуазией. Сейчас они создали в Швеции коалиционное правительство с аграрной партией, но все ключевые посты в правительстве все-таки были в их руках. Политика социал-демократов, с одной стороны, была предшественницей создания шведской модели социализма путем соглашения крупного капитала и основной массы населения страны с перераспределением доходов от самых богатых в пользу социальной поддержки самых бедных, в тоже время их политика строилась на подавлении крайне левых коммунистических тенденций в обществе и помощи правым силам, которые чувствовали себя в шведском политикуме намного комфортнее левых.[6] «Опять будет талдычить, что соглашения с Германией противоречат нейтральному статусу Швеции» — с некоторой долей раздражения подумал Ханссон, не понимая, зачем ради этого ему следовало так рано приезжать на работу. Без одной минуты восемь раздался стук каблучков. Александра Михайловна умела заявить о своём приближении самым явственным образом. Ровно в восемь она вошла в кабинет премьер-министра. Очаровательная улыбка, кивок головы как приветствие, чуть не по этикету, но женщина-посол не раз ставила себя выше некоторых условностей и политики-мужчины вынуждены были с этим смириться.

— Господин премьер-министр, господин министр иностранных дел, меня привел к вам неотложный меморандум моего правительства, который я обязана вам зачитать.

Гюнтер чуть заметно подмигнул своему премьеру, подчеркивая, что им предстоит полчаса выслушивать дипломатические изыски господина Молотова в скучном исполнении блестящей актрисы.

— 3 августа 1941 года Советский Союз подвергся вероломному, без объявления войны, нападению фашистской Германии и ее союзников, в том числе Финляндии.

— Извините, что перебиваю, господин Поверенный, но Германия официально объявила войну СССР. Я лично читал этот меморандум. — вставил свои пять копеек Кристиан Гюнтер.

— Война была объявлена в шесть часов утра по московскому времени, в тоже время, боевые действия начались с вторжения немецкой авиации в три часа утра по московскому времени. Таким образом, мы считаем, что Германия напала на СССР без объявления войны, чему имеются документальные подтверждения.

— Извините… — чуть смутился Гюнтер.

— Извинения приняты. — царственно снизошла до него Александра Михайловна и продолжила:

— В то время, как весь советский народ и наша доблестная Красная армия успешно отражают вражескую агрессию, правительство Швеции совершает действия, которые противоречат статусу нейтральной державы.

При этих словах премьер-министр непроизвольно скривился.

— Я имею ввиду разрешение немецкой пехотной дивизии, а это почти двадцать тысяч человек, отправиться через Стокгольм из Норвегии в Финляндию, переброску через территорию Швеции военных грузов для немецких войск в Норвегии и Финляндии, а также отправку батальона шведских военных в состав германских войск СС и так называемого добровольческого соединения из Швеции в Финляндию для участия в боевых действиях против СССР. Кроме того, мы считаем нарушением нейтрального статуса Швеции заключение Торгового договора с Германией о поставках ей шведской железной руды, а также других товаров военного назначения, список которых содержится в нашем меморандуме.

Вот тут физиономия Ханссона стала окончательно кислой, Швеция старалась «сделать хорошую мину при плохой игре» и о своих уступках германии особо не распространялась. То, что правительство СССР так хорошо владело информацией, в том числе по секретной части торгового соглашения, что стало сразу видно из предъявленной госпожой Полномочным представителем документа, было очень неприятным фактом для главы коалиционного правительства Швеции.

— В связи с этим, правительство СССР считает необходимым гарантировать нейтральный статус Швеции, с этой целью предлагается ряд мер: на территории королевства будут созданы военные базы союзников по антигитлеровской коалиции, Швеции будет гарантировано невмешательство союзников в государственный строй и систему управления страной, дана гарантия целостности страны и неприкосновенности королевской семьи. Советские военные базы предполагается создать в основных рудных районах Швеции. Никакого гарнизона в Стокгольме не будет. Королевство закрывает свое воздушное, водное и наземное пространство для войск Германии, разрывает торговое соглашение с Германией. СССР гарантирует закупку всех шведских товаров из списка, который лежит у господина премьер-министра на столе. На ответ советскому правительству дается шесть часов. В случае отрицательного ответа Советский Союз будет считать Швецию государством-союзником нацистской Германии и оставляет для себя право объявить ей войну в любое подходящее для СССР время. В этом случае правительство СССР не дает гарантий территориальной целостности Швеции после нашей победы над Германией. А отношение к королевской власти будет резко негативным.

— Госпожа посол, вы понимаете, что это, фактически, ультиматум? Швеция не потерпит на своей территории войск иностранных государств. — подал голос министр Гюнтер, но как-то не слишком уверенно.

— Но вы же терпите немецкие войска на своей территории? Потерпите и войска союзников: наши и британские, тем более, временно, до окончания войны.

— Мы донесем точку зрения СССР до короля и нашего правительства. — как можно тверже заявил Ханссон, после чего очень тихо спросил:

— А на каких условиях СССР собирается закупать товары?

— Половина — оплата золотом или товарами, необходимыми для шведского государства и промышленности, например, углем, продовольствием, это все легко решить. Вторая половина — на основании вашего кредита, который будет погашен в первые пять лет после победы над Германией.

— О! Вы рассчитываете взять с Германии репарации и рассчитаться ими за наши кредиты? Как интересно! — не без иронии заметил Кристиан Гюнтер.

— Немцы развязали эту войну, пусть теперь платят по счетам. Кстати, хочу сообщить, господа, что утром наши войска взяли Киркенес и Петсамо. — жестко ответила Александра Михайловна, коротко кивнула и покинула помещение.

Собравшееся через час правительство какое-то время не начинало заседания: ожидали короля или какого-нибудь представителя королевского семейства. Увы, оказалось, что накануне пропал, не вернулся с охоты, Густав Адольф, герцог Вестерботтенский[7], большой поклонник Германии, Гитлера, личный друг Геринга, наследник шведской короны (второй в очереди). Почему-то король был уверен, что его пропажа дело рук местных коминтерновцев и обещал жестоко с ними расправиться. Тем не менее, вся королевская семья была занята поисками пропажи и на заседание кабмина никто не пришел. Растерянные министры приблизительно в час дня получили сообщение, что по территории Швеции двигаются поезда с советскими военными, что в Елливаре точно, а в Кируне очень вероятно, видели русских военных с танками и артиллерией, контролирующих шведские города. При этом движение идет мирно, сообщают, что разбрасываются прокламации в которых объявляется, что СССР пришел, чтобы защитить Швецию от Германии, что гарантируется порядок и права собственности, а государственная (королевская) власть в Швеции объявляется неприкосновенной. Через какое-то время военный министр Пер Эдвин Скёльд подтвердил, что по его данным, в сторону Стокгольма движется бронепоезд и еще два эшелона вслед за ним, что в Елливаре точно есть советские войска, в том числе и танки. Растерянности социал-демократического правительства Швеции не было предела. Разрывать союз с Германией — это было страшно! Очень страшно! Но и с СССР связываться не хотелось. А если правда о Киркенесе? Если Германия встретилась с соперником, который ей не по зубам? Что тогда? И как? Как русские оказались на шведской земле? Из Нарвика? То есть, сумели захватить этот важнейший порт? Что же делать? Решено было вызвать снова госпожу Коллонтай и задать ей вопросы, на которые потребовать четкие ответы, время-то бежит!

Госпожа Коллонтай явилась не одна, а с английским послом, и уже вместе они стали давить на шведское правительство. При этом Александра Михайловна мило улыбнулась и заявила, что забыла сообщить о падении Нарвика, и о том, что ограниченный контингент РККА уже вошел на территорию Швеции для размещения в районах предполагаемых военных баз. Англичане уверили правительство Швеции что тоже не потерпят поставок стратегических материалов Рейху, что Гранд Флит готов оказать помощь шведскому флоту в борьбе с Гитлером, если он попытается связаться с королевством. За эти несколько часов госпожа Коллонтай сумела «дожать» английского посла, проведя их в здании английской дипломатической миссии. Времени на консультацию у посла не было. Он успел только отправить шифрограмму в Форин-офис, посол знал, что позиция правительства и самого Черчилля в том, что сил для вторжения на континент сейчас у Империи нет. Но дутый «нейтралитет» Швеции был выгоден Германии, Швеции и США, но никак не Британии. Поэтому посол, на свой страх и риск поддержал требования СССР. В конце-то концов, это большевики, а не британцы злостно попирают нейтральный статус небольшого северного государства.

Тут Ханссен не выдержал, подошел к госпоже Коллонтай, и, наклонившись, тихо произнес:

— Но зачем же вы так с нами жестко, госпожа посол?

— Знаете, хорошим словом и револьвером можно добиться намного большего, нежели просто хорошим словом. — так же тихо, но твердо и четко произнесла госпожа посол в ответ.

Когда Ованес Хачатурович Баграмян увидел, что в делегации шведских военных, которые 6-го августа утром прибыли в Эребру, подкрепив свое появление белым флагом, находится немолодая стройная женщина с поистине царской походкой, он понял, что Шведский бросок Красной армии успешно завершен.

[1] Эти орудия были захвачены у норвежцев, оборонявших Нарвик во время его первого штурма.

[2] Бежим! (норв)

[3] Тут русские! (норв)

[4] Шведские добровольцы участвовали как в Гражданской войне в Финляндии, так и в Советско-Финляндской войне 1939–1940 годов.

[5] Пер Альбин Ханссон добирался до работы на трамвае. В 1946-м году 6 октября именно на трамвайной остановке его застал сердечный приступ, после которого Пер Ханссон скончался.

[6] Довольно странная позиция была у шведских социал-демократов. По их настоянию Германия стала делать в паспортах евреев отметку J «юде», «еврей», а Швеция запретила въезд в страну людей с такой отметкой в паспорте! А сегрегационные законы в отношении малых народов, с предполагаемой их полной насильственной стерилизацией, принятые в тридцатые годы были тихо отменены только в конце шестидесятых.

[7] Большой любитель охоты на самом деле хорошо подзагулял и немного заблудился с такими же пьяными в доску товарищами. Их нашли вечером 7 августа егеря, впрочем, как и в РИ, увлечение охотой обошлось герцогу боком: в РИ его самолет разобьется 26 января 1947 года, когда он будет возвращаться с охоты, в этой истории он погибнет в автокатастрофе, также возвращаясь с охоты, страстным поклонником которой герцог слыл. Но на этот раз американская актриса Грейс Мур останется живой.

Глава пятнадцатая

Южные ворота

Москва. Генштаб.

6 августа 1941 года.

Борис Михайлович Шапошников, заместитель начальника Генштаба, вошел в кабинет Василевского, когда тот разговаривал по телефону с командованием Южного фронта. Конев откровенно нервничал, не паниковал, нет, а именно нервничал, давая характеристику надвигающейся катастрофы максимально точно и без особенных эмоций. Вообще, 5 августа вечером было утверждено решение Ставки о создании нового, Норвежского фронта во главе с генералом-майором артиллерии Говоровым. В состав этого нового объединения вошли части 14-й и 13-й армий, в том числе ОГ «Норвегия» с генерал-майором (с 6 августа) Баграмяном во главе, которую планировалось преобразовать в 22-ю армию. Ленинградским фронтом командовал Мерецков, сдерживающий рвущиеся к Ленинграду части противника, Прибалтийским фронтом — Рокоссовский, но на его участке творился прибалтийский водоворот, в мутной воде которого пока никто ничего понять не мог. Северо-Западный фронт под командованием Жукова противостоял танковой группе Гудериана и с большим трудом удерживал минское направление, враг уже подбирался к Вильно. Западный фронт, который уже принял Тимошенко, был пока что наиболее проблемным из-за Кобринского кризиса, но, как оказалось, самые серьезные проблемы образовались на Украине. Если Украинский фронт под командованием Горбатова аккуратно отошел к перевалам Карпат, где были заранее созданы не самые плохие укрепления, то ситуация на Юго-Западном фронте (им командовал Штерн), где немецкие части вышли к рубежам Линии Сталина и уверенно взламывали заранее подготовленную оборону, казалась критичной. Танки Клейста рвались на Житомир и Винницу, а Готт в очень быстром темпе вошел в Кишинев, стремясь в самое ближайшее время взять Тирасполь и выйти за Днестр, создавая угрозу захвата Одессы. Конев, командующим Южным фронтом, оказался под угрозой окружения. Именно с ним сейчас и разговаривал Василевский.

— Пойми, в этой ситуации жертвы не могут быть напрасными! Да! Да! Да! Мы выигрываем время! Мы обязаны разменять время на жизни наших бойцов и командиров. У нас работа такая! Да! Работа! Приказ на операцию «Плавни» получишь сегодня же. В четыре утра надо начинать! И ни минутой позже!

— Что, Александр Михайлович, Украина? — голос Шапошникова, который умудрился простудиться и в августе месяце и чувствовал себя не слишком хорошо был хрипловатым.

— Борис Михайлович, вы же понимаете, нельзя быть одинаково сильным всюду, тем более, что мы имеем дело с очень сильным противником. Чтобы добиться успеха на Крайнем Севере, мы обокрали другие фронты, в первую очередь, по авиации, артиллерии, перебросили туда резерв в виде подготовленных в Приуралье соединений. А немцы опять нас удивили. Первый удар не вывел нашу ВВС на Украине из игры, так за 4-е и 5-е немцы сконцентрировали два воздушных флота на южном направлении. Один флот действует в интересах Готта, второй — Клейста. В результате и мы вынуждены перебросить туда все свободные авиачасти. В том числе 1-й отдельный авиакорпус, который имеет на вооружении новые самолеты, в первую очередь, истребители.

— Считаешь, что необходимо готовиться к обороне Одессы?

— Считаю, что да, но Одессой, скорее всего, займутся пехотные части, а вот куда пойдет Готт? Это главный вопрос. Если с Клейстом все понятно — его цель выйти к Киеву, то у Готта есть несколько одинаково интересных путей, а у нас противотанковый резерв не безразмерный, мы не в состоянии создавать противотанковые узлы обороны всюду — сил нет.

* * *

Северное море

Крейсер «Киров». 6 августа 1941 года.

Контр-адмирал Арсений Григорьевич Головко вел флот в бой на крейсере «Киров». Этот поход был не просто сложным, а архисложным. И самой большой проблемой была логистика: как организовать транспортные суда, которые должны перевезти десант, военную технику и огромное количество грузов, которые необходимы высадившимся войскам для ведения боевых действий. На военный корабль много людей не набьешь, а если набить, как сельдей в бочке, то при встрече с врагом такой корабль — беззубая цель, с которой можно справиться на раз-два-три. Туман помогал — избегать самолетов противника, но и мешал навигации, тем более, что на кораблях Балтфлота, которые переведены были на базу Северного флота, число людей, ходивших северными морями было весьма ограниченно. И транспортные суда надо было очень аккуратно загрузить заранее и отправить на позиции, откуда им будет просто выйти к точкам десантирования.

Тем не менее, удалось! Не все тютелька-в-тютельку, но удалось! 4 августа в шесть часов утра (с опозданием на полтора часа от расчетного времени) эскадра Головко подошла к Будё. Этот небольшой городок по норвежским меркам был далеко не самым маленьким, во время вторжения Вермахта авиация союзников разбомбила большую часть города. Сейчас в центре установили привезенные из Швеции сборные домики, в которых будут ютится выжившие жители. В городе был небольшой порт, но главный интерес представлял военный аэродром, который норвежские власти планировали построить, а немцы решили привести в действие, даже закончили бетонировать взлетно-посадочные полосы, правда, инфраструктура еще не была готова, но многое было сделано. На полосе был только один самолет — посыльный Шторьх, которому эта полоса и не слишком была и нужна. Этот аэродром был ключевым моментом всей операции, разработанной в штабе 13-й армии совместно с штабом Северного флота. В Будё было несколько сторожевых катеров, в туман сгрудившихся в порту, они были укомплектованы норвежскими «патриотами» из нацистской организации Квислинга, и дисциплина у них откровенно хромала. Немцев было в городе всего полтора десятка офицеров и унтер-офицеров, которые тренировали пехотную бригаду Норвежской армии, которую только-только набрали. В составе этой «бригады» пока что было чуть более семисот человек, набранных для защиты нацистской Норвегии и борьбы с СССР. Вояками они еще не были, две-три недели на подготовку — это разве что винтовки освоить, но, Будё планировалась как основная база тренировок частей Норвежской армии, сюда было стащена значительная часть захваченного у королевской армии оружия. Так, в качестве береговой батареи были установлены четыре когда-то норвежских горных 85-мм орудия, ничего серьезного, но и тут серьезных проблем не ожидалось. Полицейские силы тренировались в Тронхейме, а вот всю остальную территорию страны контролировали аж две дивизии Вермахта неполного состава.

К шести утра туман был не настолько силен, чтобы силуэты входящих в бухту эсминцев не насторожили матросов сторожевых катеров, которые успели седлать несколько предупредительных выстрелов. Храбро, но глупо! Высадившийся батальон морской пехоты оперативно разогнал полицейских, захватил арсеналы Будё, практически без стрельбы были захвачены в плен деморализованные видом эсминцев норвежские нацисты вместе с тренировавшими их немецкими офицерами и работниками Трудовой армии Тоддта, которые достраивали сооружения военного аэродрома. Взлетно-посадочная полоса поврежденной не была, следовательно, аэродром был мог стать отличной базой для ВВС РККА прямо в центре Норвегии. Десантом на Будё командовал генерал-майор Петр Кириллович Кошевой, командир 65-й стрелковой дивизии, которую к середине дня стали высаживать из подошедших транспортников. Эта дивизия вместе с бригадой морской пехоты и артиллерийским полком должны были обеспечить оборону Будё, а также действие в направлении Тронхейма, как только в порту прибудет транспорты с танками и самоходками. Тут же планировалось формировать и части армии Норвежской народной армии, тем более, что добровольцев было достаточно.

Головко старался не показать своего волнения: пока что самыми большими неприятностями было отставание от графика транспортных кораблей, идущими караванами из заранее намеченных районов. Вместе с «Кировым» высадку десанта в Будё обеспечивали крейсер «Максим Горький» и лидер «Минск». «Октябрьская революция» вместе с лидером «Ленинград» прикрывали вход в фьорд Нарвика. Десять эсминцев охраняли караваны с транспортными судами. Им помогло то, что почти все корабли, стоявшие в Норвегии, были отправлены на операцию против Кронштадта и обеспечение высадки десанта в Таллине и Риге. А отряд подводных лодок почти в полном составе отправился к выходу из Кольского залива, сторожить Северный флот. Два часа пополудни, и никаких неприятностей!

— Товарищ адмирал, радио от Августиновича. Операция «Вихрь» прошла успешно. Потоплены три единицы противника. Приступил к минированию фьорда.

Головко удовлетворенно кивнул головой. Кап-три Михаил Петрович Августинович командовал подлодкой К-1, самой первой из серии крейсерских подлодок. На этих кораблях была подготовлена возможность выхода подводных диверсантов. Именно они установили ночью на 4-е августа на три крупных корабля, находящихся в бухте Тронхейма, магнитные мины с хитрым механизмом активации: когда корабль трогался, запускался таймер, таким образом, чтобы мины сработали приблизительно на десятой миле хода корабля. Топить корабль в бухте, где его потом могут легко достать, да еще быстро разобраться, как вывели из строя, кому оно надо? Когда к полудню из Тронхейма немцы сумели выпихнуть легкий крейсер «Кёльн» и два номерных эсминца: Z-24 и Z-25, больше крупных кораблей в этом порту не осталось. Первым синхронно взорвались две мины под днищем «Кёльна»[1], не самому мощному крейсеру Кригсмарине этого хватило с головой, эсминцы тут же приступили к спасению утопающих моряков, отчаянно сигналя о произошедшем бедствии. Они посчитали, что наткнулись на минную банку, выставленную с подлодки, людей надо было срочно спасать, ведь даже летнее Северное море не благоприятствует плавательным процедурам. 24-й занимался собственно спасением, а 25-й накручивал круги в поисках возможной подводной угрозы, на третьем круге взрыв мины разорвал его пополам. Командир эсминца Z-24 корветтен-капитан Мартин Зальцведель решил, что имеет дело с атакой из-под воды, дал паническую телеграмму: «атакованы британскими подводными лодками», и отправился обратно, оставив несколько десятков моряков с «Кёльна» солиться в холодной морской воде. Через полмили эсминец настигло возмездие: сработала мина и у него под днищем. Прибывшие на место катастрофы спасательные суда так никого и не спасли[2].

Проконтролировав ситуацию, К-1 Августиновича провела постановку мин у входа в фьорды Тронхейма. На следующие сутки это доброе дело продолжила подлодка К-2. Загрузившись боезапасом на базе в Шпицбергене, оба крейсера сделали еще один рейс для минных постановок. 8 августа 1941 года К-1 открыла счет подводного отряда Северного флота, утопив торпедами шведский рудовоз, вышедший из Тронхейма, а 9 августа на минах взорвался небольшой норвежский транспорт, идущий порожняком из Тронхейма.

Но у Головко новости на шестое августа не закончились. Пришло сообщение и от Папанина, легендарного полярника, который отвечал за проводку кораблей Северным морским путем. Шифрованная фраза гласила, что доставка мяса на Диксон задерживается. Это означало только одно: строго по графику, 4 августа из бухты Провидения вышла Экспедиция особого назначения «ЭОН-18». Командовал экспедицией известный полярник Остальцев, а ледокольной группой полярник-капитан Белоусов. В составе экспедиции были лидер «Баку», два эсминца «Разъяренный» и «Разумный», вспомогательное судно «Волга», танкер «Камчадал», а также три иностранца под чилийским флагом: эскортный авианосец «Хуан» (в девичестве «Лонг-Айленд»), тяжелый крейсер «Хуанита» (экс-«Уичита») и какой-никакой, а линкор «Хуан и Хуанита» (ака «Вест Вирджиния»). Эти корабли попали сюда после сложной комбинации, проведенной нашей разведкой — сначала чилийское правительство закупило не самые новейшие американские корабли, которые под американским флагом направились «с дружеским визитом», «продемонстрировать флаг и мощь» как раз в бухту «Провидения», где сменили свои флаги на чилийские. Потом состоялась еще одна перепродажа, обошедшаяся Советскому Союзу в «круглую» сумму. Отдельно Северным путем должны были пересгнать авианосную группу «Лонг-Айленда». По графику, в первых числах октября эскадра должна была прийти в Североморск, где планировалось поднять на них военно-морской флаг СССР. Американцы легко расстались с той же «Уичитой»: крейсер обладал не самой лучшей остойчивостью из-за ошибок в проектировании, но сейчас шел без орудий среднего калибра, которые и переутяжелили корабль. Кроме орудий главного калибра в 203 мм на нем стояли только зенитки, при приходе в Североморск предстояло дооснастить его или 130-мм орудиями среднего калибра, или 100-мм универсалками. На место «Уичиты» уже были заложены 8 «Балтиморов», новых, самых удачных тяжелых крейсеров США, построенных в годы Второй мировой войны. «Вест Вирджиния» была последним супердредноутом, спущенным на воду в 1921 году. Эти корабли типа «Колорадо» были вершиной технической мысли времен Первой мировой войны. Но сейчас на дворе полыхала уже Вторая мировая, в которой эти груды металла были уже морально устаревшими, в первую очередь из-за слабости ПВО. Но 405 мм орудия главного калибра общим числом 8 штук — это все-таки фактор, который нельзя было сбрасывать со счетов. Американцы уже вводили в строй линкоры нового поколения, а вот это не совсем еще старье все-таки решились сплавить СССР. Коррупционеры США и Чили слились в страстном порыве насолить гитлеровскому режиму Третьего Рейха. Но этот корабль превосходил по своим показателям еще более древний «Красный октябрь», не взять его, если предлагают, было бы неразумно, тем более, что американцы заверяли, что эти корабли попадут в программу Ленд-лиза. Стратегически было решено основной упор делать на проводку атлантических конвоев. И на Северный флот пала основная нагрузка в этой войне, поэтому решено было его усилить максимально, даже за счет ослабления других флотов: Балтийского и Тихоокеанского. Черноморский должен был выкручиваться сам.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина.

6 августа 1941 года

Этот разговор официально состоялся по поводу предстоящего отъезда личного представителя президента США Гарри Гопкинса. Но дипломатические расшаркивания заняли не более минуты. А потом Гарри решил «оседлать дикого быка»[3]:

— Господин президент[4], наше правительство крайне обеспокоено ситуацией с нарушением нейтралитета Швеции. Не скрою, мой патрон выразил свою озабоченность: это событие может помешать отменить «моральное эмбарго» СССР и провести закон о Ленд-лизе, чтобы наша помощь вам была как можно более эффективной.

Сталин спокойно прошел к окну, крепко сжимая трубку в руке. К этому вопросу вождь был готов, давно уже готов.

— Я думаю, господин посланник, что я смогу помочь вам и господину президенту в этом вопросе. В этой папке, которую я вам немедленно передаю, ряд документов, которые станут основой нашей идеологической борьбы в ближайшее время. Тут текст одного секретного указа Гитлера, в котором планируется тотальное уничтожение евреев в так называемых «лагерях смерти». Так же есть приказ Гиммлера айнзац-группам СС, с санкцией на массовые расстрелы евреев в оккупированных местностях. В ближайшее время мы получим задокументированные свидетельства о массовых расправах над евреями в Литве и других прибалтийских лимитрофах. Советский Союз предлагал лидерам еврейских общин этих государств эвакуироваться вглубь Советского Союза. Мы приняли не один миллион еврейских беженцев, нашли бы место еще для полумиллиона. Они отказались, за редким исключением. Это тоже подтверждается документами. Я думаю, что массовое уничтожение цыган и гомосексуалистов не слишком взволнуют общественность США, но уничтожение евреев может очень сильно возбудить активность этой диаспоры в вашей стране. Там еще есть документы о участии некоторых ваших бизнесменов, например, господина Форда, в организации массового уничтожения евреев. Думаю, этим документам вы сами сможете найти необходимое применение.

Сталин выдержал паузу, внимательно взглянул на предельно сосредоточенного Гарри Гопкинса, после чего продолжил:

— И еще, мы предлагаем всем заинтересованным странам выступить гарантом истинного «нейтралитета» Швеции, разместив в ней военные базы на паритетной основе. Я имею ввиду, в первую очередь, Великобританию и Соединенные Штаты.

— Я обязательно донесу вашу точку зрения господину Президенту.

— Я попрошу вас передать и мое личное послание, там все подробно написано, господин посланник.

— Я передам это прямо в руки господина президента.

— Я хочу сказать вам, господин Гопкинс, для вас эта война, в первую очередь бизнес. Для нас — вопрос выживания нашего государства и нашей идеи социальной справедливости. И мы победим, потому что не имеем никакого права быть побежденными. Передайте эти мои слова господину Рузвельту.

[1] Иногда при постановке мин подлодками они становились несколько штук вместе, или взрывались рядом, одна детонировала от другой. По инструкции, расстояния между минами должно было составлять не менее 200–300 метров, но добиться этого в реальности было очень сложно.

[2] В Северном море купаться не рекомендуется даже в августе месяце.

[3] Классический номер американского родео, когда ковбой должен 8 секунд продержаться на диком быке.

[4] Гопкинс нервничает, поэтому «на автомате» назвал Сталина президентом.

Глава шестнадцатая

Августовская жара

Молдова. 7 августа 1941 года.

Он рвался в бой. Но не успел быть в самой первой волне тех, кто атакует большевиков. Точнее нет, не так. 2 августа он был на приеме у фюрера вместе со своим шефом. Разговор был довольно нервным, вождь требовал ускорить окончательное решение еврейского вопроса, обратив особенное внимание на территории, которые будут захвачены в ходе Восточного похода. Внезапно Гитлер остановился и заявил, глядя прямо ему в глаза:

— И не смейте рисковать собой! Вы обещали найти источник информации большевиков. Найдите мне его! А до этого времени вы нужны Рейху на месте, тут! Никаких отъездов на фронт! Вы слышите! Я категорически запрещаю вам боевые вылеты! Категорически!

К этому времени Гестапо уже вышло на след. Начальник связи Вермахта Эрих Фельгибель[1] был слишком заметной фигурой, которую проверяли одной из первых. И следователи долго ничего подозрительного найти не могли. Да, была у генерала связи интрижка с женщиной низкой социальной ответственности, слабости бывают у всех. Это был единственный фактик, который все же заставил следователей копать глубже. И они раскопали ниточки, ведущие к фон Боку и его группе заговорщиков, а когда принялись за любовницу генерала, фрау Нору Вангелер, выяснилось, что у этой истинной арийки не только бабушка — еврейка, но и былм подозрительные контакты с бывшим военным атташе в Германии от СССР. 3 августа поздно вечером генерал Эрих Фельгибель застрелился. На его конспиративной квартире, которую снимал, якобы для свиданий с госпожой Вангелер, была найдена секретная информация, в том числе системы кодов и шифров, которые только недавно были введены в Вермахте. По-видимому, генерал сумел заметить слежку и не вынес угрозы ареста и разоблачения. В тот же день Нору Вангелер сбил автомобиль, не приходя в сознание, женщина скончалась. И это были не люди Гейдриха! Сделав доклад фюреру, Рейнхард почувствовал себя свободным от обещания не рваться на фронт. Уже на следующий день ранним утром он прибыл в свой протекторат Богемию, оттуда уже на истребителе перелетел под Яссы, куда перевели его часть, в которой он привык сражаться. К сожалению, протектор Богемии так и не узнал, что Федот был не тот. Генерал Фельгибель был действительно связан через госпожу Вангелер с разведкой, но только английской. Когда резидент британцев понял, что генерал связи у Гейдриха «под колпаком», то поступил самым привычным для себя образом: генералу помогли застрелиться, а связную Нору сбила машина, которая почти пять часов ждала, когда женщина появится на улице.

Они вылетели на охоту рано утром. Тут, недалеко от Жмеринки, шли ожесточенные воздушные бои: немецкие бомбардировщики старались вывести этот важный железнодорожный узел из строя, чтобы перекрыть поставки военных материалов и подкреплений фронту. Сюда большевики бросали свои истребители, на них и вылетел поохотиться Рейнхард. Его напарник говорил, что русские крысы стали кусачими, и надо стараться не попадаться им в прицел — на этих самолетах поставили авиапушки, чуть улучшили моторы, так что верткие и кусачие крысы были не самым приятным соперником. 6 августа было безоблачным, пара охотников забралась повыше, стараясь усмотреть или звено русских истребителей, или какой-то отбившийся от строя красный бомбардировщик.

Гюнтер Липски был напарником Гейдриха уже несколько лет. В части Рейнхард узнал, что Липски был сбит, неудачно приземлился, сломал ногу, и теперь отправлен в госпиталь, поэтому с ним полетит один из самых опытных пилотов части, майор Рудольф фон Виденгорф. С Рудди Рейнхард несколько раз летал, это был очень аккуратный, осторожный и быстрый летчик. Гейдриху было немного сложно привыкнуть к манере пилотирования ведущего в их паре. Но, проведя учебный вылет и проведя пробный бой в паре против пары истребителей из их же части Гейдрих решился на полет. Вскоре они вылетели поохотиться. Из рассказов сослуживцев оказалось, что уже в первый день боев все пошло не так. Удары Люфтваффе были нанесены по практически пустым аэродромам. А когда бомбардировщики стали возвращаться на них набросились хищные «крысы» — большевистские истребители И-16. И вот уже несколько дней лучшие пилоты вермахта делают не свою работу: сопровождают бомбардировщики, охраняя их от вражеских истребителей. Иначе очень скоро нашей пехоте некого будет вызывать на помощь. Потери штурмовой и бомбардировочной авиации очень велики. Им удалось подтянуть на самые важные направления резервы, потеснить авиацию красных, но с очень большим трудом. Это был первый вылет на охоту за всю войну, до сих пор даже эксперты вынуждены был заниматься обычной рутиной войны.

Протектор Богемии и Моравии был человеком мужественным, но очень высокомерным. Он был уверен, что руководство СС и Германии — это весьма условные лидеры, никого из них Рейнхард не уважал, даже Гитлера. Он считал, что страна управляема только благодаря его действиям и мечтал взять всю власть в стране в свои руки, используя Гитлера как декоративную фигуру. Немного наивно, но… Над своим шефом, он откровенно потешался в домашнем кругу, утверждая, что этот тип (Гиммлер) больше похож на еврейского бухгалтера, чем на арийского рыцаря. Приказы Гитлера позволял себе игнорировать. Просто потому, что считал себя намного более истинным арийцем, чем другие «вожди». Правда, чтобы так считать надо было чуть-чуть подчистить биографию. Его враги так и не смогли найти доказательств, что в жилах Гейдриха течет еврейская кровь. Ну да, пропали кое-какие документы, записи, документы вообще имеют свойства исчезать, когда это крайне необходимо.

— Лево четыре! — коротко пролаял Рудольф. Рейнхард вытянул шею и увидел, что примерно на тысяче метров ковыляет советский двухмоторный бомбардировщик. За левым мотором тянулся предательский шлейф дыма. Не абы какой, но все-таки было видно, что самолет идет на одном моторе, постепенно теряя высоту. Два мессера свалились в крутой вираж, так, чтобы зайти с правильного угла, не дать стрелку шанса их задеть. Но их заметили, бортстрелок отчаянно пытался помешать атаке, но шансов у них уже не было. Длинная очередь ведущего прошлась по огневой точке на бомбардировщике, а Гейдрих ударил по рабочему мотору. Мотор тут же загорелся, а из кабины выпрыгнул один пилот, всего один! Тут же бомбардировщик резко свалился в штопор.

— Руди! Заход на круг! — дарить жизнь вражескому пилоту он не собирался. Сопливое военное рыцарство — это не его путь! Поймав в перекрестье прицела вражеского пилота, Рейнхард поставил в его жизни точку, перерезав очередью почти пополам. Когда же они с ведущим стали забираться вверх, то заметили, что на них сверху сваливается пара истребителей, хищных, остроносых, опасных и чем-то неуловимо красивых. Они неслись быстро, очень быстро! Виденгорф все еще пытался уйти подъемом, но ведущий красной пары уже открыл огонь, у «худого» отвалилось крыло, самолет в бешенном вращении ушел к земле, у Руди не было и одного шанса из миллиона выжить, а вот ведомый большевик промахнулся, каким-то чутьем Гейдрих бросился в резкий вираж с разворотом, решив прижаться к земле, набрать скорость и уже потом попытаться уйти на подъеме. Эти новые «крысы» были очень скоростными и вооружены, судя по всему, крупнокалиберными пулеметами или авиапушками. Он даже не понял, как так получилось, что противник уже заходит на него сверху и догоняет, имея преимущество в скорости! Очередь прошла левее, Рейнхард отчаянно «виражил», но вторая очередь прошила мотор, который тут же загорелся. Две пули ударились в бронеспинку, но не проломили защиту. Зато Гейдриху удалось выбраться из кабины и прыгнуть, надеясь, что его не решатся расстрелять в полете, все-таки, нас-то, арийцев расстреливать в воздухе не за что! Он надеялся, то ветер отнесет его к своим, но, когда приземлился на недавно убранное кукурузное поле, понял, что надежды его не оправдались. Недалеко от места его падения остановился грузовик, из которого повыпрыгивали несколько солдат в форме с погонами, у одного была собака — овчарка. Выстрелив в сторону большевиков из пистолета, не для того, чтобы кого-то убить, не та дистанция, а просто притормозить, Рейнхард колебался минуту, не более того. По нему не стреляли, видимо, хотели взять живым. Вот кинолог отпустил собаку. Он не имел права попасть в плен. Ствол к виску! Выстрел! Так бесславно закончилась жизнь высокопоставленного наци[2].

* * *

Балта. Военный аэродром. 55-й ИАП. 7 августа 1941 года.

Александр Покрышкин приземлился как всегда, лихо, но без сучка и задоринки. Его новый истребитель По-7 слушался еще не прославленного летчика без возражений, казалось, они понимали друг друга даже без слов. Путь Александра Ивановича Покрышкина в небо был непростым: он начинал как летный техник, проходил специальное обучение именно по этому направлению. И только потом, при первой же возможности, очень быстро освоил самолет, поступил в знаменитое Качинское училище, откуда выпустился лейтенантом, получил назначение в экспериментальную авиационную учебную часть Свердловск-11, как вы понимаете, она располагалась недалеко от Свердловска и там их начали обучать воевать на новых По-7, при этом делаю упор на работу парами, обучали работать эшелонами с разницей по высоте и глубине, делали особый упор на тактику прикрытия штурмовиков и истребителей. По-7 Александру понравился сразу, да, машина требовала строгого пилотирования, особенно при посадке, но ничего такого, чего не мог бы сделать даже средний пилот. Вот необученных птенцов за штурвал этой «птички» сажать не надо было. Успешно осваивая новую машину, очень быстро Саша Покрышкин стал командиром звена. А когда стали формировать новый полк, стал еще и инструктором, повышая квалификацию уже своих однополчан. В Балту, на полевой аэродром, его полк перебазировался утром 6 августа и сразу же включился в боевую работу. Первые два вылета были в сопровождение наших бомбардировщиков, громящих переправы у Тирасполя. Утром седьмого они вылетели шестеркой сопровождать двенадцать штурмовиков, новеньких Ил-2, на штурмовку колонны противника, которая шла к очередной переправе через Днестр, но уже в районе Могилева-Подольского. Переправу должны были сжечь бомберы, но там было очень горячо, вроде бы врагу удалось отстоять тонкую ниточку снабжения захваченного пладарма, у наших ребят были потери, в общем, надо было и переправу врага прошерстить, и колонну раздолбить. Вот только бы без потерь. По дороге к месту штурмовки все было спокойно, когда штурмовали, сумели отбиться от двух пар 109-х[3], был поврежден зенитным огнем только один штурмовик, приземлился на нашей земле, а когда отходили, было без происшествий: на хвост Илам никто не сел. А вот призыв нашего самолета СБ-2 был услышан. Поврежденный при атаке самолет попал на зуб паре «худых». Он старался уйти, прижимаясь к земле, на выручку ему и бросилась пара Покрышкина. Став свидетелем хладнокровного расстрела нашего летчика в небе ведомым немецкой пары, Александр впал в ярость. Это было против любых писаных и неписанных правил войны! С первого захода он завалил ведущего, а вот ведомый стал уходить, отчаянно закладывая вираж за виражом. Впрочем, поликарповские истребители сами могли прекрасно виражить, а по скорости и скороподъёмности спокойно крыли немецкие «худые», так что долго трепыхаться вражеский пилот не смог, зато сумел выпрыгнуть с парашютом. Бой был над нашей землей, поэтому мстить пилоту Покрышкин не стал, передав по рации наводку на парашютиста. Очень ему хотелось посмотреть в глаза вражине, когда его возьмут в плен.

Вечером Александра Покрышкина нашел комиссар полка.

— Сашко! Ищу тебя, ищу, а ты опять у техники ошиваешься. Тебе неба маловато, обязательно надо, по старой памяти, в моторе поковыряться?

— Виталий Всеволодович! Вот, выпала свободная минутка, решил помочь ребятам, нам машинки достались новые, прямо с завода, так что лишний раз где чего подтянуть не помешает.

— А что, были в воздухе проблемы? — озабоченно спросил комиссар.

— Нет, проблем не было, но мне так спокойнее воевать будет.

Покрышкин спокойно стал отмывать руки, которые были в масле — копаться в моторе дело увлекательное, но очень грязное!

— А я тебя, Александр Иванович, знаешь по какому делу ищу?

— Откуда, я же летчик, а не разведчик. Был бы в разведке, знал бы, наверное …

— Ты сегодня пару 109-х свалил? Западнее Жмеринки?

— Так точно. Я же в докладе указал, что, нет подтверждения?

— Почему же, есть! И фотопулемет сработал, и с земли подтвердили. Не в этом вопрос. Ты знаешь, кого сбил?

— Знаю. Сволочь последнюю сбил. Он нашего военлета сбил прямо в воздухе, когда тот на парашюте спускался. Сам видел, спокойно расстрелял, как в тире. Так его взяли?

— Эх, Сашка, бедовая у тебя голова, а вот руки — золотые! Ты самого Гейдриха с неба ссадил! Понимаешь! Одну из самых больших фашистских сволочей!

— Да ну! Взяли его, вот здорово!

— Нет, он предпочел застрелиться, а не в плен, когда его документы нашли, так просто очумели! Там особисты землю по сантиметру перерыли! Ты готовься, представим тебя к награде! Между прочим, у него чин был что-то вроде генерал-майора. Так что держись, завтра прибудут военкоры из штаба армии, будут тебя пытать. Бой им опишешь, чтобы красиво, понимаешь меня?

— Так точно. В лучшем виде сделаем.

* * *

ДОТ 112. Могилев-Подольский УР. 7 августа 1941 года[4].

Утро начиналось очень бурно. Еще ночью немецкие саперы смогли навести переправу через Днестр. Тут, напротив ДОТа, расположенного на высоком берегу Днестра, было очень удобное место для переправы — узкий пологий спуск к реке со стороны Молдавии и довольно обширный пляж с несколькими удобными дорогами. Внизу, на пляже, расположили пару секретов, но реально части заполнения заняли позиции на высоком берегу, откуда могли обстреливать реку, огородившись густыми зарослями колючей проволоки. ДОТ был отлично замаскирован и пока что о его существовании противник не подозревал. Утром немецкая пехота стала перебираться на левый берег Днестра. Светало, как только стало лучше видно, был открыт огонь всеми огневыми средствами ДОТа. Очень удачно подключилась батарея трехдюймовок, которую подтянули вчера почти под ночь, а минометы стали гвоздить по переправившимся с самой возможностью скоростью. Переправа была уничтожена через сорок минут боя, на пляже враг оставил не меньше двух рот погибших солдат и офицеров. Примерно до полудня ДОТ был под непрерывным обстрелом тяжелых немецких орудий, а затаившиеся на берегу и не попавшие под раздачу саперы попытались подорвать скалу около ДОТа, но ничего не получилось, только добились внимания со стороны отрядов заполнения, которые очень быстро вычистили элитных солдат Рейха. К концу дня перенесли одну бомбардировку, и еще два обстрела, но не таких мощных, скорее тревожащих. Враг явно искал другое место для переправы. Самой большой неудачей на этом участке было то, что немецкие саперы не смогли предотвратить взрыв железнодорожного моста через Днестр, на который очень рассчитывало немецкое командование.

— Поэтому, товарищи, могу сказать — мы не одиноки в этой борьбе. С нами солидарно все прогрессивное человечество! Уже сейчас подписано соглашение о совместных действиях с Великобританией против гитлеровской Германии. Надо только выдержать перый удар, а там будет легче!

Вечером гарнизон ДОТа расположился на отдых вместе с бойцами 443-го стрелкового полка, занявшего позиции у укрепления. На «огонек» заявился полковой политрук, толкнувший небольшую, но пламенную речь, а теперь отвечающий на вопросы бойцов. И было ему очень непросто.

— Скажите, товарищ младший политрук. Нам тут все время говорили про братский немецкий народ, про то, что он поднимет восстание, что не будет терпеть власть буржуазии. И где она, эта дружба и солидарность? Где немецкая революция?

Политрук, молодой, невысокий, смуглый симпатичный парень, скорее всего, грузин или армянин, не растерялся, видно, отбивался от таких вопросов.

— С немецкой революцией все просто: задавили ее, выступление спартаковцев смогли подавить в свое время. И мало сейчас сил у немецких коммунистов, слишком многих бросили в тюрьмы и концлагеря. А основная масса немецких рабочих оболванена, обманута хитрой нацистской пропагандой. Что им говорит Геббельс, главный немецкий кричала? Он говорит, что немцы самая высшая раса, что все остальные должны им служить. Пусть ты последний рабочий подсобный, а дома у тебя должны быть три раба, которые будут вести твое хозяйство и служить верой и правдой.

— А не жирно им будет? — не выдержал кто-то из бойцов.

— Жирновато! Поляк, чех да француз уже у них в рабстве, а им трех рабов мало, им еще и русских рабов подавай! Варежку раскрыли как следует! Богатая у вас земля, вот мы ее и заберем! А тех, кто не согласен — уничтожим! Вот так они и оболванили немецкий пролетариат. И идёт немецкий пролетарий на нас войной. И что тут скажешь? Вот, если есть у тебя брат, который напьется и потребует от тебя: отдай мне свою землю, свою жену, свое хозяйство, а сам вали, а то я тебя прибью, что будешь делать?

— В зубы дам без разговоров. — ответил кто-то из бойцов, которого соседи стали пихать локтями, мол, чего ты высовываешься, а политрук был очень рад, что есть такие активные слушатели, с ними работать легче!

— Вот и правильно это! И мы должны дать братскому немецкому пролетарию так по зубам, чтобы он крепко задумался, чтобы слетела с него вся эта пелена нацистской пропаганды! Крепко врезать! Для его же блага.

— Ну это мы завсегда пожалуйста!

На это «замечание из зала» весь «партер» ответил дружным смехом.

[1] В РИ — антифашист, участник заговора 20 июля, был арестован и повешен за участие в покушении на Гитлера.

[2] В РИ Гейдрих был в июле 1941 года сбит советским летчиком, но приземлился на своей территории. Пришлось его убирать чешским патриотам.

[3] Мессершмидт bf 109 — основной истребитель Вермахта 1941 года.

[4] В РИ ДОТы Могилев-Подольского Ура попили немало крови у фашистов. При уничтожении вражеских переправ в двух местах по Днестру немцы потеряли примерно по два батальона пехоты. Защитники УРа отступили после прорыва немцев под Ямполем, гарнизон 112-го ДОТа остался и сражался до последнего.

Глава семнадцатая

Кризис

Болград. 7 августа 1941 года. Ранее утро.

Утро 7 августа Иван Степанович Конев встречал на КП под Болградом. Он смог выторговать у Василевского еще полчаса. Перед началом наступления командующий Южным фронтом прибыл на это КП, не выдержал, хотя и сильно рисковал. Вечером шестого немцы смогли прогрызть 80-й УР под Рыбницей, там создавалась критическая ситуация. Был захвачен плацдарм и на него наведены переправы. Попытки уничтожить ночным налетом авиации понтонные мосты не увенчались успехом: туда стянули почти все зенитки танковой группы и полевых частей, с прожекторами, которые успешно отбили ночной налет бомбардировщиков. А легкие У-2 сумели подкрасться незаметно, но особого вреда переброшенным понтонам не нанесли. Мы потеряли два экипажа ночных ведьм и три экипажа бомбардировщиков, обученных ночным полетам. Такого плотного зенитного прикрытия никто не ожидал. Зато тут, по реке Дунай, где занимал оборону 14-й стрелковый корпус, было относительно спокойно. Нашей 9-й армии противостояли на этом участке силы 4-й румынской полевой армии, конкретно против трёх дивизий нашего стрелкового румыны бросил три своих армейских корпуса, давление на этом участке было, но не такое, чтобы очень уж, но все-таки ощущалось. Учитывая, что под Рыбницей дела пошли очень уж паршиво, надо было, по идее, выводить части фронта из-за угрозы окружения, но приказ Ставки требовал совершенно другого. В Болграде и Вулканештах концентрировались резервы, и вот, рано утром на участке фронта Рени — Слобозея заработала артиллерия. Налет длился недолго, каких-то полчаса. Но эти полчаса работала артиллерия большого калибра, вся, которая имелась в распоряжении начарта фронта, это «всё» он сумел сконцентрировать на этом небольшом участке. Это еще не были те самые «триста стволов на километр фронта», но приближение все-таки ощущалось. Вал огня прошелся по линиям обороны румынской армии, взламывая ДЗОТы, уничтожая огневые точки и позиции полевых батарей. Когда артналет закончился, появились штурмовики. Сюда перебросили два полка на И-15 и полк на Ил-2. Это была почти вся 12-я авиаштурмовая дивизия, еще один полк которой на тех же И-15бис был переброшен под Рыбницу. Небо патрулировалось силами 4-й истребительной авиадивизии, которая полностью была на По-7 (в девичестве И-185) и обеспечило подавляющее преимущество над румынской авиацией, которая действовала на этом участке фронта. Чтобы прекратить это безобразие и не ослабить атакующий потенциал танковых групп, командование Вермахта перебросило сюда часть самолетов ПВО Плоешти. После бомбоштурмового удара авиации в бой пошли части 25-й стрелковой дивизии, в составе которых были подготовленные саперно-штурмовые группы. Им надо было взломать линию приграничных укреплений, созданных на новых рубежах Румынией после Освободительного похода РККА в Молдавию. Эти позиции занимала 2-я крепостная бригада 11-го румынского армейского корпуса, расположенная вдоль реки Прут, румыны периодически тревожили передовые позиции частей РККА обстрелами из стрелкового оружия и лёгкой артиллерии. Разведка пограничников давно вскрыла всю систему обороны румын в этой зоне, так что на позициях крепостной бригады сейчас было жарко! Не всюду одинаково быстро и успешно, но оборону румын ломали, заставляя «сворачиваться», отступать. Из Галаца срочно перебросили подкрепления: там стоял 17-й пехотный румынский полк и 1-й мотоциклетный батальон, но при приближении оных к Рени по ним отработал дивизион «Катюш», разогнав не привыкшую к таким обстрелам румынскую пехоту. А по Дунаю в утреннем тумане пошли катера Дунайской флотилии, которые очень быстро проскочили к Галацу и высадили десант, захвативший важнейшие мосты через Прут. Кроме катеров и пары мониторов в этой наглой высадке участвовали 20 плавающих танков Т-37А, которых модернизировали, поставив 20-мм пушку ТНШ-20 (танковая версия 20-мм авиапушки ШВАК). Это оказалось для остатков румынского гарнизона Галаца еще одним сюрпризом, а когда, в шесть утра по расчищенной саперно-штурмовыми группами в бой устремились танки 12-й легкотанковой бригады (124 танка Т-26), сопровождаемые батальоном мотострелков на Б-3 «Бородинец» — полугусеничных бронетранспортерах, часть из которых тащили на прицепе сорокапятки, румынский фронт окончательно рухнул. В образовавшуюся брешь пошли колоннами части второго, а за ним и седьмого кавалерийских корпусов. На легендарных тачанках были смонтированы станковые пулеметы Максима и ДШК ПВО корпусов. Оба корпуса были облегченными: состояли из двух дивизий, так, легендарный 2-й кавалерийский корпус имени Совета Народных Комиссаров Украинской Советской Социалистической Республики, первым командиром которого был не менее легендарный Григорий Иванович Котовский в своем составе имел 3-ю и 5-ю кавалерийскую дивизии, танковую разведроту на Т37А (как пулеметных, так и пушечных), зенитный дивизион, артиллерийский полк трехдюймовок на конной тяге. Командовал корпусом генерал-майор Павел Алексеевич Белов, именно ему был поручен важнейший этап операции «Плавни». Сразу, войдя вслед за танковой бригадой в Галату, корпус Белова повернул на запад вдоль левого берега реки Серет. Он должен был пройти по тылам танковой группы немцев, нарушая снабжение и внося хаос в тылах румынско-немецкой группировки. Поздним вечером 3-я кавдивизия ворвалась в Текуч, а 5-я вышла к окраинам Фокшан, в ночном бою овладев городом, начала наводить там порядок. Таким образом была перерезана важная транспортная артерия на Яссы, через которую осуществлялись основные поставки в танковую группу Гота. Один день ушел на то, чтобы разгромить крупные склады в Фокшанах, взорвать запасы бензина, в этом городе, под которым когда-то Суворов очень крепко обидел турка, корпус соединился и 9-го утром двинулся на Бакэу. Тылы немецкой танковой группы оказались под серьезной угрозой. 7-й кавалерийский корпус формировался в Шепетовке (Винницкая область)[1], в состав входила 2-я кавалерийская дивизия комбрига Горбатова, сейчас Александр Васильевич получил целый фронт, с которым действовал более-менее успешно. Кроме этой дивизии в состав корпуса вошла и 26-я кавалерийская дивизия, механизированный полк, легкий артиллерийский полк, дивизион истребителей танков, зенитный дивизион. Этим корпусом командовал генерал-майор Александр Фёдорович Бычковский, как и Горбатов, он был репрессирован, освобожден, реабилитирован, прошел переподготовку и сейчас его корпус, усиленный двумя танковыми батальонами Т-26, батальоном морской пехоты Дунайской флотилии, двумя ротами плавающих танков Т-37А, рвался по прямой от Брэила к Буззу, Брэила была захвачена ударом легких танков и морпехов, к полудню подошли захваченные в Галаце машины, на которые морячков и посадили, таким образом, это соединение стало батальоном морской мотопехоты, в войну и не такое случалось! Почти ночью танки и мотострелки ворвались в Буззу. До Плоешти оставался всего один переход — 60 км, но все понимали, что это будут очень сложные километры.

Днем Конев перелетел на армейский КП в Тирасполе. Тут располагался штаб 9-й армии, но в штабе он застал только генерал-майора Матвея Васильевича Захарова. Командарм, генерал-полковник Черевиченко отправился в район, где намечался прорыв немецких танков, которые ударили от Бендер вдоль Днестра, проломав противотанковые рубежи, понеся потери, продолжали рваться к Днестровскому лиману, намереваясь отсечь основные силы армии от снабжения и выйти на подступы к Одессе. Александр Филаретович Колобяков еще раньше поехал под Рыбницу, чтобы на месте разобраться с ситуацией, чем грозит прорыв у Рыбницы и как помочь соседям из 18-й армии.

— Что думаете, Матвей Захарович, прорыв под Рыбницей, чем нам грозит? — Конев внимательно смотрел на карту, где были нанесено положение 9-й армии и соседних частей 18-й армии, чье положение становилось угрожающим.

— Думаю, Иван Степанович, основной удар Гот нанес все-таки сюда, в направлении Днестровского лимана. Рыбница — отвлекающий маневр, там танков всего ничего, конечно, прорыв к Котовску — вещь в перспективе неприятная, но там дорог нормальных нет, а вот ударить по рокадной дороге вдоль Днестра на Тирасполь — это вариант возможный. В любом случае, сейчас решающее направление — Одесское.

— Может быть… Что думаете делать?

— Противник прорвал фронт 95-й стрелковой дивизии на довольно узком участке, но именно тут отмечены серьезные танковые массы, по предварительным данным, на противотанковых рубежах в районе южнее Тирасполя противник потерял не менее тридцати-сорока машин. Наши резервы выдвинуты в район старой границы Аккерманской области, сюда же, на линию Тарутинская — Бородино — Суворово — Красное, отходят части 95-й стрелковой дивизии. Яков Тимофеевич организует переброску из-под Одессы артиллерийского резерва. По данным авиаразведки, замечены танковые колонны, которые двигаются из Новых Каушан на Аккерман, извините, Белгород-Днестровский. Эту угрозу планируем парировать штурмовыми ударами. Нам бы авиацию подкинуть, хоть пару полков штурмовиков или бомбардировщиков.

— Нет, Матвей Захарович. До завтра, может быть даже послезавтра, никаких авиасоединений фронт тебе не выделит. А вот линию по старой границе удержать надо! Кровь из носу надо! Чем же я тебе помочь могу! А! Один черт! Держал на крайний случай, так вот он, крайний, можно так сказать. Дам тебе резерв. Истребительно-противотанковый батальон. Ты его тут, у старой границы поставь.

— Так точно, там даже есть подготовленное место для двух узлов обороны, только заполнить и колючку натянуть.

— Хорошо. 7-й отдельный ИПТАБ в Маяках, они успеют. Из Одессы перейдет в твое подчинение 5-я отдельная танковая бригада: батальон на КВ, два на тридцатьчетверках. В паре километров от рубежа обороны устроишь засаду. В центре КВ, можешь их вкопать — без тяжелой артиллерии их немцы не возьмут, ну, а на флангах тридцать четверки, не дадут маневрировать. Артиллерию тебе дам — чтобы закрыть направление Каушаны — Аккерман. Артиллерийскую бригаду и дивизион БМ-13. В общем, напрягай своего начарта, пусть готовит артиллерийскую засаду. И учти — у немцев артиллеристы с хорошей подготовкой. Контрбатарейная борьба у них на высоте, так что работать мощно, но аккуратно. Ничего, продержись, скоро легче станет. Белов и Бычковский пошли в рейд по румынским тылам, если все пойдет, как задумано, то скоро Гот напор потеряет.

— Плоешти?

— И не только, Бычковский ударит на Плоешти, а Белов идет на Фокшаны и дальше, чтобы немцам скучно не было.

— Да, у Белова не заскучаешь! Отчаянный рубака!

* * *

Небо над Румынией. 8 августа 1941 года.

Они вылетали с аэродрома под Одессой, все экипажи ТБ-3, которые удалось сконцентрировать для операции «Кукурузник». Фактически, сюда была переброшена вся Первая Дальняя бомбардировочная дивизия под командованием небезызвестного летчика Голованова, в том числе самолеты, разбомбившие варшавский железнодорожный узел и мосты у Варшавы. На лето сорок первого года в РККА числилось более полутысячи устаревших гигантов ТБ-3. Но … самолет был хорошо изучен, все его положительные и отрицательные стороны известны, имел обученные экипажи, большая часть которых уже летала в ночное время. Маршрут их следования был проложен вдоль моря, с поворотом над Болгарией и выходу к месту назначения примерно к трем часам ночи. Всего в этом ударе участвовало 132 экипажа, которые волна за волной поднимались с заранее подготовленных аэродромов. Ночью они летели над морем в режиме полнейшего радиомолчания. Совершив разворот, волна за волной бомбардировщики пересекли прибрежную полосу Болгарии у Коварны, а недалеко от Силистры — границу Румынии, основная группа пошла дальше — на Плоешти, а крайние 12 самолетов совершили резкий разворот и взяли курс на мост короля Кароля Первого, по которому проходил нефтепровод Плоешти — Констанца. Без четверти четыре самолеты были над мостом, сбросив на него груз полутонных бомб. Кроме того, что такое массивное сооружение было уже видно в предрассветных зарницах, наши диверсанты установили световые маркеры, которые помогли экипажам точнее выйти на цель. При этом бомбили со снижением, но всего было зафиксировано три попадания, и лишь одно из них нанесло мосту незначительные повреждения, остальные два закончились пшиком (впоследствии выяснилось, что подвели взрыватели и две бомбы просто не сработали). Зенитным огнем был поврежден один самолет, который, тем не менее, дотянул до Дуная, пересек его, а когда стал все-таки падать, почти весь экипаж его покинул (приземлились шесть человек, двое — бортстрелок и радист погибли от осколков еще над мостом). А в это время немцы и румыны поднимали экипажи ночных истребителей, до рассвета было еще время, при этом немецкое командование неверно решило, что целью удара будет Бухарест[2], оценили приближающуюся армаду в два десятка самолетов (почти что верно, 24 самолета шли в первой волне), а когда поняли, что целью удара было все-таки Плоешти, то столкнулись с сюрпризом: на месте боя появился весь 55-й ИАП на По-7. Самолетам вечером подвесили дополнительные баки, увеличив дальность полета, максимально облегчив: в бой пилоты шли без подвешенных бомб или ракетных снарядов. Всего над Плоешти крутились 32 самолета, отсекающие вражеские истребители от бомбардировщиков, опустившихся до 800 метров, откуда они и начали бомбометание. Первая волна и часть второй волны ушли дальше — к Кампине, а остальные начали бомбардировку Плоешти и Бразы, причем основное внимание сосредоточено было не столько на самих промыслах, сколько на нефтеперерабатывающих заводах, которых только у Плоешти было семнадцать штук (три еще только строились), пять из них были заводами-гигантами. В Кампине были такие же заводы, так что и этот город был обречен. Разведка постаралась — координаты заводов были хорошо известны, кое-где были установлены световые маркеры и радиомаяки. Понимая, что эта акция может быть одноразовой и только одноразовой, тут был использована большая половина экспериментальных боеприпасов объемного взрыва. Ими работали по заводам, по промыслам — зажигательными и фугасными бомбами. Эффект был поражающий воображение. Сорок точек объемного взрыва плюс огромное количество зажигательных бомб сделали свое страшное дело: город накрыл огненный шторм, выжигая военных и гражданских, уничтожая предприятия, дома, дороги, создавая на месте красивого промышленного города вулканическую пустыню. Среди боеприпасов были и такие, в начинку которых добавили уран. Это было еще одно важное решение: командование понимало, что немцы будут искать ответ на вопрос, чем были вызваны столь мощные разрушения, вот и решили подкинуть им ложный след.

Под Плоешти мы потеряли четыре самолета от зенитного огня, еще три экипажа были сбиты над Кампине, немецкие истребители на обратном пути сумели достать еще один, а почти три десятка машин вернулись с серьезными повреждениями, безболезненно этот налет не прошел ни для одного самолета.

Но завершающая точка в операции «Кукурузник» была поставлена уже поутру: с аэродрома под Татарбунарами с рассветом стартовали один за другим самолеты, которые двумя волнами пошли к тому же мосту Кароля. Первыми над мостом появились штурмовики Та-3, которые подавили зенитные точки у моста, эрэсы и бомбы были сброшены в один заход, но штурмовики, не смотря на строгий приказ не повторять штурмовку, пошли на второй круг, потеряв два самолета они окончательно подавили зенитное прикрытие, чем воспользовались пикировщики Коч-2, которые уложили пятисотки точно в мост, превратив его в развалины. Был уничтожен и нефтепровод, по которому пока что гнать было нечего. Подоспевшие истребители румынской ПВО на своей шкуре выяснили, что штурмовики русских, освободившиеся от бомб и ракет, могут работать и как истребители, а наличие у них 37-мм авиапушки и двух 23-мм пушек делает встречу с ними легких истребителей совершенно неприятным процессом. Потеряв шесть машин, румыны убрались восвояси.

Но это было только начало кризиса. Полярный лис был еще впереди.

* * *

Операция «Песец»

Смоленск. 7 августа 1941 года

Никогда еще командование ВВС РККА не решало такую сложную логистическую и боевую проблему. На эту операцию отправили ударную группу из более чем четырехсот дальних бомбардировщиков. В их числе: 252 ДБ-3 различных модификаций, 24 Ту-2Д (дальняя модификация Ту-2), 24 Ил-4х, 12 ТБ-7, 92 самолета БЕр-2бис с экипажами, освоившими и сами самолеты, и полеты в ночное время, среди них — 12 экипажей из французов, которые после поражения своей страны не смирились и оказались в СССР. Среди них был летчик, который имел богатый опыт ночных полетов, даже написавший книгу, которую так и назвал: «Ночной полет». Да, я имею ввиду французского аристократа по фамилии Экзюпери. Оказавшись после поражения Франции в Британии, боевые офицеры Французских ВВС никак не могли найти себе применения, в руководстве эмигрировавших из Франции военных разгорелась нешуточная свара, и кто выйдет из нее победителем, и что из этого получится, долго никто не понимал. Разведка СССР подсуетилась, и более сотни пилотов Франции, имевших боевой опыт войны в очень сложных условиях, оказались на территории Советского Союза. От них не скрывали, что война с Германией — дело ближайшего будущего. Так появилась эскадрилья бомбардировщиков «Нормандия — Русь». И командиром эскадрильи был назначен Антауан Мари Роже де Сент-Экзюпери, который категорически отказался только возглавлять центр ночного пилотирования РККА, а рвался в бой. Сейчас формировался под Липецком 7-й отдельный истребительный авиаполк «Гасконь — Дон». Старт армады не прошел бесследно: по техническим причинам потерпели аварию или не смогли взлететь 11 ДБ-3, 2 Ту-2Д, 7 БЕр-2. Остальные самолеты поднялись один за другим, заняли предписанные эшелоны и отправились в очень дальнюю дорогу. У линии фронта к ним присоединились 2 полка высотных истребителей Пе-3 с подвешенными дополнительными топливными баками, позволившими существенно увеличить радиус их действия. В районе Варшавы они отогнали ночные истребители ПВО Рейха, после чего повернули обратно. Главной целью операции стали заводы по производству синтетического топлива и крупные нефтехранилища, разведанные заранее. Так же заранее были выставлены радиомаячки, которые помогли летчикам выйти на правильный курс. В результате применения боеприпасов с объемным взрывом все заводы, кроме одного, были стерты с лица земли. Последний, четырнадцатый (он же самый первый завод в городе Лойна, Лойна-Верке) атаковала французская эскадрилья, которая новых объемных боеприпасов не имела, но зато французы, которые бомбили этот завод на рассвете, умудрились накрыть лабораторию, в которой погибли ведущие химики концерна IG Farben.[3] Нацистские ученые[4] проводили там заключительные эксперименты по значительному увеличению выхода жидкого топлива из угля. Увы… После бомбардировок промышленных объектов Третьего рейха, потерявшие от средств ПВО тридцать четыре экипажа (из них 26 — это были ДБ-3) самолеты ВВС РККА взяли курс на Британию. Там уже находились офицеры связи, имевшие нужные опознавательные коды. Британские истребители провожали советские самолеты-победители на свои аэродромы. Для большей точности удара приходилось снижаться до тысячи, а то и семисот метров, что делало самолеты более уязвимыми, теперь большинство из них несли следы повреждений от зенитного огня и атак истребителей ПВО тем не менее, они справились! После технического обслуживания, легкого ремонта, пополнения боекомплекта (британцы любезно предоставили нам запас бомб) и дозаправки самолеты отправились курсом на Норвегию, разнеся по дороге норвежские порты в Осло и Тронхейме. Особенно яростно бомбили Тронхейм, где не повезло только что прибывшему «Тирпицу», словившему три пятисотки и ставшему на длительный ремонт. Над Норвегией небо контролировалось советскими истребителями с аэродрома в Буде, куда садились поврежденные над норвежскими портами бомбардировщики, а остальные следовали на аэродромы в районах Мурманска и Архангельска: На родину того самого песца, который заглянул в гости к нацистской Германии.

[1] Позже Шепетовка вошла в состав Каменец-Подольской области. А еще позже — Хмельницкой.

[2] В РИ командование ПВО района Плоешти также решило, что целью союзников будет Бухарест. После чего армада дальних бомбардировщиков стала громить нефтеперерабатывающие предприятия Плоешти.

[3] Многие называли концерн IG Farben главным оружием Третьего рейха: кроме синтетического топлива (крови войны), производили взрывчатые вещества, синтетическую резину, отравляющие вещества (зарин и циклон Б), красители.

[4] В конце 30-х годов концерн был «очищен» от работников, нелояльных нацистскому режиму.

Часть третья

Август имеет привычку заканчиваться

Глава восемнадцатая

А с другой стороны

Москва. Кремль. Заседание Ставки Верховного командования. 17 августа 1941 года.

16 августа мне пришел приказ: передать армию и срочно отправляться в Москву. Армию принял генерал-лейтенант Владимир Яковлевич Качалов[1], который был до этого командующим Архангельским военным округом, кавалерист, в Гражданскую служил начальником штаба 2-й конной армии у самого Думенко. Сражался в Гражданскую с Деникиным и Врангелем, гонял по Украине батьку Махно, человек волевой, образованный, умеющий принимать быстрые и правильные решения, этому командиру свою 14-ю армию, ствшую каким-то непонятным конгломератом, передал с видимым удовольствием. По приезду в Москву у меня был ровно час на то, чтобы увидеть жену и дочку, вечером уже надо было быть в отделе кадров наркомата, но звонок оторвал от созерцания дочери, которая сосредоточенно сосала палец ноги, вызвали в Кремль. В Москву был отозван и мой начальник штаба, генерал-майор Антонов. Сталин выглядел уставшим, но при этом бодрился настолько, насколько мог. 12 августа он выступил по радио с обращением, тем самым: «Братья и сестры», вот только я, клянусь, текст этого обращения вождю не диктовал. Он писал его сам, а я потом удивлялся, как снова он нашел те же слова, фразы, аргументы, я увидел буквально три, нет, четыре маленьких отличия! Было видно, что вождь работает в буквальном смысле на износ. От Сталина узнал, что назначен в аппарат Ставки спецпредставителем. Тут же будет работать и Алексей Иннокентьевич Антонов. Вот и сижу на моем первом совещании в Ставке. Василевский делает доклад о положении на фронтах, слушаю внимательно, у себя, на Крайнем Севере, я был в информации по другим участкам фронта ограничен.

— Положение на шесть часов утра 17 августа на Южном фронте остается напряженным: части 9-й армии удалось отвести к Одессе, она укрепила оборону города, в то время, как танковая группа Клейста повернула на Первомайск. Прорвавшись в промежуток между Могилев-Подольским и Летичевским УРом танки Гота вышли вдоль Днестра к тому же Первомайску, в результате 55-й стрелковый корпус оказался в окружении, при этом части 169-й стрелковой дивизии фактически разбиты, штаб ее уничтожен, но сохраняется возможность вывода из окружения 130-й дивизии. Кавалерийский корпус Белова вышел к Стефанештам, кавалерийский корпус Бычковского в боях под Урлатой потерял почти все танки и большую часть артиллерии. Сейчас он сумел выйти в район Крайовы, куда румыны, по данным разведки, стянули серьезные резервы. Выход корпуса к Неготину и дальше в Югославию, на соединение с местными партизанскими отрядами представляется нам проблематичным. Линия фронта идет по Южному Бугу по линии Первомайск-Винница-Проскуров. Армии Юго-Западного фронта отошли с потерями на эту линию обороны, Жмеринка, к сожалению, потеряна. Украинский фронт удерживает оборону по Карпатам, противник перебросил туда горнострелковые части, но сбить или обойти наши оборонительные узлы на карпатских перевалах им не удалось. Мы смогли остановить намечающийся прорыв под Кобрином, но в результате выхода Гудериана к Минску пришлось отводить войска на линию Пинск-Барановичи-Осиповичи-Борисов. Гудериан рвется к Борисову, после падения Минска его основной удар нацелен На Оршу-Могилев и далее на Смоленск. Тимошенко уже третий день удерживает Борисов, но положение сложное. Мы дали согласие на отвод его частей к Орше и Могилеву. Жуков тоже был вынужден изменить конфигурацию фронта, отступить на линию Вилейка-Дрисса-Опочка-Остров. Рокоссовский удерживает Псков, Гёпнер с большим трудом продавил приграничные укрепления и прорвался к Нарве, но дальше пробиться не может, там наблюдается затишье, возможно, противник ведет перегруппировку войск и следующий удар следует ждать на Псков. Резервы фронта Рокоссовский расположил на Лужском оборонительном рубеже. Ленинградский фронт: Мерецков вышел в результате наступления на линию Котка-Каусала, финская армия отступает, оборонительные бои тяжелые, сказывается наше серьезное преимущество в танках, артиллерии и самолетах. По данным разведки, финны спешно создают оборонительный рубеж на линии Лахти-Ловииса. В Карелии после занятия Каяни сложилась крайне выгодная обстановка, мы посчитали возможным ввести в наступление 26-ю армию, сформированную на базе Архангельского военного округа. Ударная группа 14-й армии заняла Оулу, а 26-я армия Ватутина успешно перешла в наступление на Куопио и захватила этот важный транспортный узел, в ходе ожесточенных боев была разгромлена немецкая пехотная дивизия, которую недавно перебросили из Норвегии через Швецию, её немецкое командование начало отводить из-за угрозы окружения. В итоге, почти вся Карельская армия Финляндии окружена в районе Лиекса-Тохмаярви. По Ботническому заливу бои идут в районе Кокколы. После занятия Оулу и Кеми появилась возможность снабжения наших войск в Швеции и Норвегии по железной дороге, что значительно упростило логистику и доставку подкреплений как в Оперативную Группу «Швеция», так и в ОГ «Норвегия». Фактически закачивается разгром армии «Норвегия», высвобожденные резервы будут переброшены для скорейшего решения финской проблемы и укрепления группировок в Скандинавии. В Норвегии бои идут в районе Стейнкьяйер, продвижению наших сил мешают переброшенный в Тронхейм силы Кригсмарине, в частности, отряд из пяти эсминцев, две канонерские лодки и линкор «Шарнхорст». По данным разведки, ожидается переход в Тронхейм линкора «Тирпиц» и отряда крейсеров, скорее всего, планируется операция против сил Северного флота. Мы планируем удар на Тронхейм силами авиации, к сожалению, новых боеприпасов объемного взрыва сейчас у ВВС практически не осталось.

* * *

Кризис, каков он есть на самом деле

Берлин. Рейхсканцелярия. 17 августа 1941 года.

Совещание у фюрера было в самом разгаре. Показательная истерика с обязательным срывом гнева на бездарных военных была уже в прошлом, разговор шел в конкретно-деловом тоне, но чувствовалось, что напряжение не погасло и фюрер готов взорваться снова, и на этот раз могут полететь начальственные головы.

— Геринг! Это ваша заслуга в том, что большевики оставили нас без бензина! Ваша, и никого больше! И не надо прикрываться тем, что Ешоннек застрелился! Вы зачем тут нужны? Наша система ПВО фактически провалилась с треском! Вы докладываете, что сбили полторы сотни русских бомбардировщиков, да хоть полторы тысячи! В итоге мы все равно остались без топлива для моторов!

— Мой фюрер, это провал, в первую очередь, нашей разведки! Я не снимаю с себя ответственности, но нам не докладывали, что у русских есть достаточное количество самолетов, которые смогут долететь до Лондона и еще и разбомбить по дороге заводы в Германии. Тем более, такое количество ночных экипажей! Мы не были готовы, но, если бы были данные, мы бы укрепили действующую систему ПВО, которая не пропустила бы противника к нашим жизненно важным центрам.

— Вы опять стараетесь переложить ответственность на других, Герман! Бамлер уже командует артиллерийским полком на Восточном фронте. Гейдрих погиб! Все концы в воду. Что у нас с запасами топлива? Гальдер, я слушаю вас.

— Мы вступили в войну с запасами топлива примерно на три, максимум, три с половиной месяца боевых действий. Этого должно было для проведения Блицкрига хватить. К сожалению, я вынужден также констатировать, что наша разведка провалилась. По данным наших агентов, в приграничной зоне большевиками создавались гигантские фронтовые склады, в том числе горюче-смазочных материалов, на которые мы серьезным образом рассчитывали. На территории Западной Украины и Белоруссии такие склады есть. Топлива на них нет. То, что захвачено нами в ходе наступления в Молдавии, крохи, ничего не решающие. После нанесения воздушных ударов по нашим крупным складам мы потеряли полумесячный запас бензина, особенно опасен дефицит авиабензина, запас которого не превышает месячный. Ситуация с обеспечением танков и автомобилей несколько лучше, но не превышает полутора-двух месяцев. Очень неприятным стало и то, что нефтяные промыслы в Закарпатье и в районе Карпатских гор уничтожены большевиками, мы не можем их восстановить в ближайшее время.

— Что вы предлагаете? Что мы можем сделать сейчас?

— Нам надо готовиться к непростой зиме. Считаю, что размашистые удары наших танковых групп по плану «Барбаросса» сейчас не обеспечены топливом. Нам надо стать скромнее и сосредоточить усилия на главных направлениях. Я предлагаю перебросить Четвертую танковую группу по железной дороге на Смоленское направление и все усилия направить на продвижение к Москве. Движение на Киев и Ленинград осуществлять методом артиллерийского наступления полевыми частями. У нас две танковые группы сейчас соединились под Первомайском. Предлагаю оттуда нанести массированный удар на Николаев-Запорожье-Сталино с выходом полевых частей к Крымскому полуострову и Харькову. При наличии ресурсов нам необходимо перерезать Волгу, вот тут, у Сталинграда, чтобы нарушить поставки бакинской нефти и бензина. Таким образом, мы организуем ответный топливный кризис у противника. Считаю неотложно необходимо отозвать корпус Роммеля из Африки, там нефти нет, разве что в Алжире и в районе Суэцкого канала, но игра не стоит свеч. А для усиления Восточного фронта Роммель подойдет. Мы сможем использовать его как последний довод в нашу пользу, если чаши весов Победы будут колебаться.

— Франц, сколько можно говорить вам не пользоваться этим устаревшим высоким слогом? Ваша позиция предельно ясна. Функ, Шпеер, где мы можем найти топливо в ближайшей перспективе?

Функ, который стал министром экономики не так давно, сменил на этом посту, как казалось, всесильного Шахта. Это был ничтожный человек и слишком ничтожный министр, постоянно пребывающий в тени настоящих злых гениев Рейха.

— Наши собственные ресурсы слишком незначительны. Голландские месторождения практически исчерпаны, Плоешти выведены из строя. Остается озеро Балатон. Но максимум этих месторождений также не покрывает наших минимальных потребностей. Восстановление заводов синтеза бензина из угля и других материалов — от трех месяцев до полугода. Нужно время для производства необходимого оборудования. Запуск — ранее весны будущего года отдачи от этой программы ждать не следует. Африка — Алжир и Египет — небольшие запасы и трудности с доставкой. Тут я поддерживаю наш генералитет, держать там Роммеля — непозволительная (по экономическим причинам) роскошь. Нефть Персидского залива и Ирана контролируют англичане. Остальные источники под контролем США. Только они могут обеспечить поставки достаточного количества ресурсов, пока мы не восстановим Плоешти и не построим свои заводы синтетического бензина в более труднодоступных районах.

— Йоахим, мы можем рассчитывать на США?

Риббентроп, которого многие считали тенью фюрера, на самом деле был одной из ключевых фигур руководства Третьего рейха. Он был во многих вопросах не согласен с Гитлером, но всегда выполнял его волю, был аккуратен и напорист в достижении цели. Ему удалось через представителей немецкой диаспоры создать свою сеть осведомителей, которые замыкались на сотрудников германских дипломатических миссий, при этом, довольно часто, его информация была достовернее информации того же Абвера.

— Правительство и Рузвельт сделали свой разворот в сторону оказания помощи СССР. Моральное эмбарго уже снято. Сегодня-завтра будет подписан закон о Ленд-лизе для Советов. Это создает определенные трудности для осуществления закупок авиабензина и нефтепродуктов у наших постоянных партнеров. В любом случае, этот вопрос решается, но единственными воротами для нефтепродуктов остается Испания и Португалия. Других вариантов нет.

— Значит, судьба Западной цивилизации находится в руках наших заокеанских партнеров!

После того, как фюрер минут тридцать пораспинался о важности цивилизационной миссии Германии и завоевании жизненного пространства для немцев, совещание подошло к концу. По просьбе Гитлера Шахт остался ждать в приемной, а сам вождь немецкой нации оставил для короткой беседы Гиммлера.

— Как не вовремя погиб Гейдрих! Генрих, вы говорили, что у вас был какой-то план по усилению нашего влияния в США? Так вот, пришло время его осуществить! Используйте для этого любые ресурсы, в том числе финансовые. И еще: сопротивление Британии целиком держится на этом упрямом борове с сигарой во рту, задайте себе вопрос: почему он до сих пор коптит британское небо?

Отпустив руководителя СС восвояси, не обращая внимания на его застенчивые замечания, что провалено уже третье покушение на Черчилля, Гитлер вызвал в кабинет Шахта.

— Ялмар, я знаю вашу позицию по этой войне, и войне с русскими в частности. Более того, ваши прогнозы сбываются в большей степени чем мои ожидания. Скажите, как вы видите ситуацию сейчас?

— Призрак финансовой катастрофы перестал быть призраком. Очевидно, что за одну кампанию войну не выиграть. Это было очевидно еще до начала вторжения. Но сейчас… нам понадобятся серьезные расходы на снабжение миллионов солдат теплым обмундированием. А нашим танкам надо срочно искать другое топливо или создавать присадки к привычному. Насколько мне известно, наш синтетический бензин бесполезен в русские морозы. Это расходы, которые пока что покрыть нечем. По всей видимости, русские не только сумеют вывести из-под удара свои предприятия и перебазировать их за Урал, но они еще и стараются не оставлять нам свое население. Даже захватив хорошие сельскохозяйственные районы нам просто некем будет их обрабатывать, потребуется завозить туда рабочую силу и создавать условия для их работы. Плюс техника плюс бензин, которого на армию еле-еле хватает. Медленное продвижение наших армий дает возможность большевикам спокойно и без суеты перебазировать свои предприятия в глубоки тыл. Следовательно, их экономические возможности не пострадают. Они смогут перевести промышленность на военные рельсы. И нам это необходимо сделать немедленно, но это вызовет еще больший финансовый дефицит и значительное ухудшение жизни немцев. Предположим, мы сможем не только выйти на Волгу, но даже захватить нефть Кавказа. И что? Мы не сможем ее транспортировать. Железная дорога? Но нефтяные поезда надо будет перешивать на нашу колею. Русские в свое время очень мудро не согласились на то, чтобы мы переделали их железнодорожную ветку из Майкопа в Белоруссию под наши вагоны и паровозы[2]. Значит, долго, дорого и крайне проблематично, если авиация русских сможет к этой железной дороге дотянуться. На Черном море у большевиков остался всего один танкер, остальные они еще до начала войны успели отправить на Дальний Восток. У наших союзников и даже у Турции там танкеров нет. Придется их перегонять, под угрозой вражеской авиации. Морской путь не выглядит слишком надежным и тоже не даст нам возможности обеспечить Рейх топливом. Лучше всего тянуть нефтепровод, но это время и деньги! Большие деньги! Логистика такова, что мы реально сможем получить нефть Кавказа не ранее, чем через год после захвата месторождений, и это при вложении очень больших средств, которых нет. Лучше сразу же бензин, но, думаю, что при угрозе захвата русские свои нефтеперерабатывающие мощности просто взорвут. Про Иранскую нефть молчу. При господстве Британского флота! И задайте себе вопрос: чем мы будем расплачиваться с американцами за бензин и нефтепродукты?

Ни Гитлер, ни Шахт не знали, что уже сработала операция «Снег»[3], а из портов Японии с соблюдением режима радиомолчания вышел Японский флот для удара по американской базе в Перл-Харбор. В декабре 1940 года, на Рождество, в Вашингтоне состоялась встреча представителя СССР Виктора Павлова с помощником министра финансов США Гарри Десктером Уайтом. Советский специалист по Востоку и Японии, в частности, передал Уайту ряд документов и изложил свою позицию по вопросу растущего японского милитаризма. Перспектива захвата страной восходящего солнца нефтяных месторождений делает их военные силы и экономику слишком опасным соперником даже для США. Документы были настолько убийственно убедительны, что Уайт составил доклад на имя своего шефа, Моргентау[4], который донес внезапно окрепшую озабоченность до Рузвельта. В результате этого уже в январе Конгресс вводит эмбарго на поставки Японии нефтепродуктов и бензина, товаров военного или двойного назначения. Фактически, США предъявляют стране Восходящего Солнца ультиматум, требуя убраться из Китая и освободить Маньчжурию. В августе японский нарыв прорвало.

[1] В РИ погибнет в ходе Смоленского сражения

[2] Такие переговоры действительно велись в РИ.

[3] В РИ операция снег — апрель 1941 года. В декабре Япония напала на Перл-Харбор.

[4] Моргентау был не просто министром финансов, но еще и близким другом президента Рузвельта и имел на него серьезное влияние.

Глава девятнадцатая

Кризис и его последствия

Москва. Кремль. 19 августа 1941 года.

Награждение проходило более чем в скромной обстановке. Я получил орден Ленина за разработку операций «Кукурузник» и «Песец». А за разгром армии «Норвегия» — звание генерал-лейтенанта. Повышение заработал и мой начальник штаба Антонов, и стал на генеральскую планку Баграмян, получивший генерал-майора, правда, ему прилетела и Звезда Героя. Так было за что! В Москве его не было: обживал базы в Швеции и готовился встретиться с немецким экспедиционным корпусом, который Вермахт усиленно сосредотачивал в Дании. Заодно награждали руководство ВВС, причем не только нынешнее: командующего ВВС Новикова, его начштаба, такого интересного типа, по фамилии Худяков,[1] командиров дивизий дальней бомбардировочной авиации, но и предыдущие: Локтионова, Смушкевича и Жигарева, которые для проведения этой операции сделали тоже немало. Новиков получил Звезду Героя и звание генерал-лейтенанта авиации, аналогичные награды ждали и Худякова. Локтионов, Смушкевич и Жигарев — удостоены ордена Ленина. Орден Красного Знамени получил командир Центра ночных полетов ВВС СССР, майор ВВС Франции Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери.[2]

Эту операцию мы готовили более года. В начале сорокового среди пилотов Аэрофлота, которые летали в Германию с регулярными авиарейсами затесалось некоторое количество штурманов с военной выправкой. Осваивались и исследовались маршруты. Заранее готовились экипажи. Было решено практически все экипажи дальних и тяжелых бомбардировщиков готовить к полетам в ночное время. Бы создан и центр Ночных полетов в Уфе. Техники готовили самолеты, которые предстояло отправить в полет: на Германию планировалось направить 600 самолетов, на Румынию — 240. Им были установлены новые движки, отобраны из последних партий, с моторесурсом не менее 100 часов[3]. На начало 1941 года в ВВС РККА насчитывалось более 2000 самолетов Дальней авиации (в основном устаревшие медленные ДБ-3 в разных модификациях), более 500 ДБ-3Ф (Ил-4), около полутора сотен других самолетов дальнего действия БЕр-2, Ту-2Д, ТБ-7, которые можно было подготовить к дальнему полету. Из них часть служила для обучения экипажей и их никто никуда посылать не собирался. Что касается ДБ-3, то из них удалось отобрать чуть больше половины технически способных перенести столь длительный перелет. Лучшими экипажами отрабатывалась тактика применения боеприпасов объемного действия, новые авиабомбы требовалось сбрасывать с высоты 1000–1100 метров, которые были опасны из-за возрастающей вероятности попадания зенитных средств. Моя роль была не только в идее операции и ее обосновании, будучи начальником Разведупра я организовал разведку и уточнение данных по нефтеперерабатывающим заводам, поиск крупнейших нефтехранилищ и складов бензина и нефтепродуктов. В Германию и Румынию были направлены десятки разведгрупп, их задачей было оставить световые маркеры в местах, по которым должны были наноситься удары советских ВВС. В районе Плоешти, где было введено строгое военное положение и бдили патрули румын и немцев, было особенно трудно, не всюду удалось маркеры поставить, но и то, что наши ребята смогли сделать, серьезно облегчило задачу. Самолетам приходилось сбрасывать «вакуумные» бомбы с километровой высоты, точность должны была быть… Вот эту точность я и обеспечил. Одним из первых приборов, созданным по моим чертежам из будущего стал аналоговый вычислитель, типа Norden M, прибор, позволяющий добиться точного бомбометания, при использовании припасов объемного взрыва лапоть-второй туда-сюда не столь имели значение, но попасть надо было все-таки в объект, а не на пару километров от него. Самой большой проблемой стали гироскопы. Их у нас просто не было в достаточном количестве. Гироскопией занимались у нас … моряки. В марте 1940 года я встретился с доктором технических наук, инженер-контр-адмиралом Борисом Ивановичем Кудревичем. Он создал первый советский гироскоп, довольно неплохой по своим характеристикам, наладил его производство на ленинградском заводе Электроприбор, внедрял гироскопию на флоте. Поработать на авиацию — это предложение поначалу у упрямого уроженца Харькова никакого энтузиазма не вызвало. А вот озвученная задача: разработать прицел для точного бомбометания, при котором бомба попадала в круг не более пятидесяти метров адмирала не могла не заинтересовать, вот только интерес был чисто теоретический. Потом я показал ему чертежи. В моем времени прицел Нордена секретом не был. Это сейчас американцы вложили в его разработку полтора миллиарда долларов и охраняли его пуще еще не созданной атомной бомбы. Вот тут и адмирала проняло! Я уже видел такой огонь в глазах Таубина, Поликарпова, Ипатьева, да вообще любого нормального ученого, которым покажут готовое решение сложнейшей задачи. Учитывая сверхсекретность прибора и сверхоперативную скорость, с которой его нужно было не только разработать, но и запустить в производство, а после этого освоить, Кудревич привлек к работе своего ученика, кандидата технических наук Василия Харитоновича Дерюгина. К новому году мы получили первую партию приборов, которые прошли успешные испытания на старых проверенных ДБ-3. Точность бомбометания составила 29–30 метров (в среднем), что для наших целей было более чем хорошо. Да. прибор был дорогим, нежным, очень требовательным к экипажам и самолетам, которые им оснащались, плюс понадобились дополнительные монтажные работы, но уже были отобраны те сто машин, на которых этот прибор мы могли поставить. Из них два десятка предназначались для обучения пользователей прибором, получившем название ПАВТ-КД-03, а у пилотов негласное прозвище «глазомер». Заодно не отказал себе в удовольствии подкинуть Кудревичу идею волнового твердотельного гироскопа, тем более, что его теория была разработана Дж. Х.Брайаном еще в 1892 году. Единственной проблемой при его создании могла стать точность обработки, потому что требовалась сверхточность, и никак иначе!

А дальше… Этой операцией и подготовкой, и проведением, руководил лично Худяков. Он был в одной из машин, которая отбомбила по одному из крупнейших нефтехранилищ Рейха. Я поражался энергии этого человека и его мужеству. Невысокий, смуглый армянин с очень обаятельной улыбкой и очень энергичными движениями казался мне воплощением вечного двигателя в человеческом теле. А чего стоило тот энтузиазм, с которым он взялся за обучение экипажей! С апреля 1940 года экипажи на тяжелых и дальних бомбардировщиках учились полетам, штурманскому делу, ночным полетам в специализированном центре, срочно созданном в Уфе. Техники трудились не покладая рук. Моторы, которые предстояло поставить на машины перебирались и вылизывались неоднократно. На самолеты ставили только новые, прошедшие проверку моторы, которые имели, как минимум, сточасовой моторесурс. Запасу прочности всех деталей и механизмов уделялось особое внимание.

Я вспомнил тот разговор, который состоялся у меня со Сталиным и Берией в начале сорокового года, когда мы обсуждали план операции «Нефть на ветер». Естественно, Сталин потом дал операции свое название. Но я к вождю не в претензии, я не слишком силен в назывательных предложениях.

— Скажите, товарищ Виноградов, почему такую операцию мы не смогли провести в вашем времени? Чем занималась дальняя авиация? Сейчас мы имеем более двух тысяч самолетов, которые могут провести операции на расстояние до двух с половиной, даже трех тысяч километров. Куда они делись?

— В первый день войны наша авиация понесла очень большие потери. Дальняя авиация в меньшей степени, но враг наступал очень энергично. Получилось, что у командования именно дальняя авиация стала тем козырем, которым попытались заткнуть образовавшиеся бреши. Фактически, дальнюю использовали как фронтовую, часто еще и днем, что привело к тяжелым и необоснованным потерям. Медленным высотным самолетам нечего противопоставить быстрым и хорошо вооруженным истребителям. Это первый фактор. Второй — нецелесообразное и неправильное использование тех ресурсов, что у нас оставались. Зачем было посылать самолеты бомбить Берлин? Психологически бомбардировки мирного населения у врага ничего, кроме раздражения не вызывают. Только массированные авианалеты, когда города стираются с лица земли и гибнет огромное количество мирного населения, могут повлиять на решимость врага сражаться. Третье — постоянная и необоснованная смена руководства ВВС РККА. Такую операцию готовить надо год, даже два. У нас сейчас серединка на половинку и сложностей в организации этой акции более чем достаточно. Я не собираюсь разбирать причину этих ротаций, но статистика такова: 1938 — Локтионов, 1939 — Смушкевич, 1940 — Рычагов, 1941 — Жигарев, 1942 — Новиков[4]. А надо, чтобы командовал авиацией один человек, чтобы он смог эту операцию подготовить.

— И вы знаете такого человека? — вопрос Сталина прямо в лоб. Даю ответ спокойно и хладнокровно.

— Так точно! Александр Александрович Новиков. И начштаба у него должен быть обязательно Худяков. Вот эта пара обязательно вытянет! И последнее, пусть не обижается Лаврентий Павлович, но этот фактор был по его ведомству.

А Берия-то напрягся. Не любит, когда кто-то про его ведомство плохо говорит, извини, дарагой! Правду не любят все. Но принимать горькое лекарство придётся.

— Накануне войны была арестована группа военных, в том числе почти все руководство ВВС. Следствие проходило с нарушением норм социалистической законности. 21 октября без решения суда была расстреляна группа военных в поселке Барбыш близ Куйбышева. В моем времени были уверены, что это была сознательная акция со стороны вражеского агента в НКВД, который преднамеренно вывел накануне войны руководство ВВС из строя.

— И каким будет наш следующий шаг после нанесения удара по нефтеперегонным мощностям Германии и заводам синтетического топлива?

Иосиф Виссарионович рассматривает план операции, схематично изображенный на карте Европы. Вопрос задает на автомате, пребывая в глубокой задумчивости.

— Нам надо будет срочно убирать Трумэна.

Задумчивость тут же исчезает, сменяясь непониманием.

— Почему Трумэна, зачем Трумэна, кто он такой, этот твой Трумэн? А?

* * *

Лондон. Кабинет премьер-министра. 25 августа 1941 года.

— Бэззи, присаживайся! Я чертовски рад тебя видеть. Это новый отчет твоего отдела? Прекрасно. Я немедленно им займусь, как только ты покинешь этот кабинет, а то вдруг тебе понравится, и ты захочешь провести в нем несколько лет?

Черчилль расхохотался своей незамысловатой шутке, жестом указал вошедшему на кресло напротив своего стола, очень быстро выхватил из недр открытой коробки сигару, щелкнула гильотина, зажглась спичка, Уинстон жадно затянулся, пыхнул дымом, ощущалось, что он чем-то возбужден.

— Сэр, я не потяну эту ношу. Вы же мне не враг, оставайтесь на своем месте. — очень осторожно и аккуратно поддержал шутку своего шефа вошедший, майор Гарт, начальник аналитического отдела при кабинете премьер-министра.

— С этим, Бэззи, есть определенные трудности. Наверняка, ты еще не слышал, но сегодня утром удалось избежать еще одного покушения. Четвертого за мое премьерство! И три из них в последние полгода!

— Фюрер так высоко оценил вашу деятельность? Примите мои поздравления!

— Не с чем меня поздравлять. Я уже стал задумываться, чтобы завести двойника, по примеру дядюшки Джо.[5] Так вот, мне нужен твой неотложный совет. У меня был их посол. Аралофф. Настойчивый и наглый тип. С этим… предыдущим, Майски… с этим работать было легче. Нам задали вопросы, будем ли мы участвовать в гарантиях нейтралитета Швеции? От нас ждут незамедлительного ответа, будем ли мы высаживаться снова в Норвегии и по созданию наших военных баз в Швеции, кроме того, просят оказать воздействие на немецкий флот в Тронхейме. Немцы туда готовят перегнать «Тирпиц» и кучу крейсеров с эсминцами. Это несколько идет вразрез с данными нам обещаниями[6]. И я не уверен, что время нарушить их уже наступило.

— Конечно, для предотвращения большевизации Норвегии и Швеции наши базы были бы там кстати. Но в Норвегии есть еще немецкие пехотные дивизии. Это значит ввязаться в войну на континенте. За настойчивыми предложениями русских, на мой взгляд, стоит серьезное положение на их фронтах. Они за наш счет смогут высвободить свои дивизии и перебросить их на критически опасные направления. Швеция? Насколько я понимаю, со дня на день надо ожидать вторжение из Дании, там уже сконцентрированы немецкие части вторжения. Гитлеру нужна шведская руда. Но еще больше ему нужна нефть. При этом Африканский корпус Роммеля готовят к эвакуации. И все-таки, я бы не стал посылать наши войска в Скандинавию. Репутационные потери будут велики, а война на суше с Вермахтом не наш козырь. Появление же немецких линкоров — прекрасный повод потерпеть с поставками военных грузов большевикам. Мы сможем отстоять наши позиции по Скандинавии на послевоенной мирной конференции. Русские всегда проигрывали мир, даже если выигрывали войну.

— Как Гитлер сможет решить проблему с бензином?

— США. Других вариантов нет. Следовательно, нам необходимо, чтобы кузены были на нашей стороне и отказали Гитлеру в помощи.

— Эти хитрые торгаши будут торговать с Рейхом даже если их города будут бомбить немецкие бомбардировщики, заправленные американским же авиабензином!

Гарт усмехнулся, он знал, что премьер весьма осведомленная фигура. И если кузены собираются торговать со всеми участниками конфликта, то надо постараться изменить ситуацию. Гарт чуть подумал и выдал:

— Я думаю, что после этого скандала с Трумэном, партия изоляционистов будет серьезно отодвинута от власти. Фрэнк такого шанса не упустит!

— Бэззи, мне лично Трумэн нравился тем, что он убежденный антикоммунист и последовательный враг СССР. Но сейчас его деятельность была во вред Империи. Не знаю, кто подкинул этому сенатору несовершеннолетнего паренька в постель и вызвал полицию, но это ставит на его политической карьере жирный крест![7] Если это ребята дядюшки Джо, то я готов наградить их каким-то орденом Империи, только не слишком значительным.

Черчилль плеснул себе в стакан немного бренди из тонкой высокой бутылки.

— Ну что же, Бэззи, я согласен, посылать войска в Скандинавию нет необходимости. Дважды наступать на те же грабли, увольте! Выпьете? Этот бренди мне передал посол СССР, он весьма неплох.

— Благодарю вас, сэр, но я думаю отказаться от…

Тут открылась дверь, в которую влетел секретарь Черчилля. У него было такое лицо, как будто немцы высадились в устье Темзы.

— Господин премьер-министр! Срочное сообщение из США: два часа назад потерпел аварию самолет президента Рузвельта. Они с женой и вице-президентом возвращались из Далласа в Вашингтон. Пролетая над Аппалачи самолет перестал выходить на связь. На место катастрофы выехали спасатели, но шансов найти кого-то живым очень мало.

[1] Сергей Александрович Худяков, он же Арменак Артёмович Ханферянц был одним из выдающихся руководителей ВВС, прирожденный летчик, хороший специалист своего дела. Впал в опалу после смутной истории с пропавшим самолетом с сокровищами последнего императора Китая (и Маньчжурии заодно). Но… выяснилось, что Худяков погиб еще в Гражданскую, а кто скрывается под его именем долго оставалось загадкой.

[2] В РИ во время вторжения во Францию Экзюпери был капитаном, звание майор ему присвоили уже в самом конце войны и подтверждения он не получил. Но в нашей истории награда успела найти героя до его эмиграции в Великобританию.

[3] У многих моторов, которые ставили на дальние бомбардировщики, моторесурс был около 50 часов!

[4] Тут попаданец чуток запамятовал, командарм второго ранга Александр Дмитриевич Локтионов командовал ВВС РККА с 1937 года по 1939й.

[5] Так Черчилль, а с его подачи и Рузвельт называли «за глаза» Сталина (от английского произношения имени Иосиф — Джозеф).

[6] Черчилль имеет ввиду договоренности с Мартином Борманом, которые позволили Гитлеру начать агрессию против СССР.

[7] В это время о таком диком явлении, как толерантность никто ничего не слышал. Репутация гомосексуалиста множила на ноль репутацию политика.

Глава двадцатая

Много счастья не бывает?

Москва. 27 августа 1941 года

— Нина, я уже пришла. Ты можешь быть свободна.

Нина, домработница с круглым приятным лицом и очень округлой фигурой, мимо которой хозяйка протискивалась с некоторым усилием, выглянула из кухни в прихожую, конечно, войти в квартиру никто, кроме Ермольевой не мог.

— Зинаида Виссарионовна, вы опять допоздна… Ой, лишенько ви моє[1], что мне с вами прикажите робыть?[2] Еда на столе, посуду у мойку, я пишла[3]…

Нина была из-под Полтавы, переехала в Москву в трудных тридцатых, в поисках работы и хлеба на пропитание. Разговаривала она на дикой смеси украинского и русского, к чему ее хозяйка уже привыкла. Нина была очень аккуратной, внимательной, доброй женщиной и умела очень вкусно готовить. Но вот еще и любила много и вкусно поесть… Вжав разувающуюся Ермольеву в стену узкого коридора Нина величественно протиснулась к двери.

— Ниночка, мне кажется, вы еще прибавили в весе. Может быть, стоит все-таки сесть на диету? Вам надо сбросить вес.

— Гарної людини повинно бути багато! Взагалі, покажіть мені, де та дієта, я на нею сяду, якщо вона витримає, бо той ваш стілець мене не витримав, а нового ви ще не купили! А куди вагу кидати? Ви все кажете: скинь вагу, скинь вагу, а куди? Скажіть, куди: я і кину, і винесу, в квартирі нічого зайвого бути не потрібно.[4]

Когда Ниночка начинала тараторить на родном полтавском диалекте, который многие считают «золотым стандартом» украинского языка, это означало одно: она в гневе. И Зинаида Виссарионовна, как мудрая женщина, предпочала от этого торнадо cпрятаться, не искушать судьбу. Она проскользнула на кухню, где стала тщательно мыто руки мылом, используя для этого щетку, привычка, которая въелась в ее стандарты поведения с тех пор, как она занялась медицинскими исследованиями. Ниночка была удовлетворена поспешным бегством хозяйки. Она и рада была похудеть, но как только пыталась ограничить себя в еде, так сразу же огорчалась, а от огорчения сразу же кушала в два раза больше. Аккуратно закрыв дверь, Ниночка отправилась на выход из подъезда. На выходе она обратила внимание на мужчину, который нес букет ярких алых гвоздик, отметила про себя, что именно такие цветы больше всего нравится хозяйке, после чего направила свои стопы на автобусную остановку. Ермольева поставила на плиту чайник, который успел уже застыть, и размотала заботливо завернутый в махровое полотенце ужин: в кастрюльке были сварены пельмени, до которых Ермольева была особо охочей, она вообще-то в еде никогда не была привередливой, но у Ниночки пельмени всегда получались очень вкусными. «А шо тут такого? Обычные наши вареники с мясом, тока закрученные у дулю» — бурчала Нина, но готовить их не отказывалась. Отдельно в посуде топленое масло и уксус. Черные перец. Весь набор вкусного. К пельменям ничего больше не требовалось — самодостаточное сытное блюдо, как раз чтобы поесть один раз в день и наесться, и удовольствие получить. Зинаида домработницу не осуждала: та сердилась на нее по праву: в последнее время, с работы Ермольева возвращалась не просто поздно, а очень поздно! Хорошо, что еще Ниночка успевала на один из последних автобусов. А что тут поделать? Мало изобрести лекарство, крустозин, надо еще наладить его производство, да и сделать его недорогим, потому что от нее потребовали сразу же массового выпуска препарата, даже не дожидаясь окончания клинических испытаний. Это все шло параллельно: испытания, запуск в производство, наладка оборудования, решения массы технических и организационных проблем. Ей оказывали невиданную для ученого медика поддержку: с нею работал очень толковый технолог, сотрудник НКВД, который был в курсе почти что всех тонкостей производственного процесса. Казалось, что он знает ответы на вопросы еще до того, как их задают. Просто такой Мессинг от производства. Слухи про Вольфа Мессинга в Москве крутились уже давненько. Так что сравнение было неслучайным. Прибавьте к этому почти неограниченное финансирование, плюс непосредственное курирование процесса самим Лаврентием Павловичем! Она и не заметила, как прикончила тарелочку и теперь размышляла: взять добавки или остановиться на достигнутом. На переполненный желудок тяжело засыпать, а голод она утолила полностью. Тут раздался звонок в дверь. Ермольева никого не ждала, неужели Ниночка что-то забыла? На нее это не похоже. Открыла дверь и обомлела! Прямо перед ней был огромный букет алых гвоздик, совершенно закрывавший стоявшего за букетом мужчину.

— И кто это знает, что я люблю эти цветы? — стараясь не потерять самообладание, произнесла Зинаида Виссарионовна.

— Зиночка! Я вернулся!

Она узнала бы этот голос из сотен, из тысяч других голосов. И произнесла еле слышно:

— Лёка, это ты?

— Я же обещал вернуться, вот и вернулся.

Захаров переступил порог их дома. Его еще потряхивало, он сам не верил тому, что все уже позади. Казалось, что все, что приговор вынесен и завтра, максимум, послезавтра его, Алексея Захарова не станет, но госпожа Судьбина решила иначе: в тот день следователь был в слишком хорошем настроении, настолько хорошем, что дал возможность подследственному оклематься после последней их встречи: кажется, решил, что тот нежилец и нового издевательства не выдержит. Как ни странно, но именно эта неторопливость следователя, казалось, забывшего об обвиняемом, и сломила известного ученого окончательно. Он готов был подписать все. Абсолютно все. А вместо этого получил шанс на свободу. И ему эту свободу дали.

— Лёка, я не верю своим глазам. — И Зина очень осторожно обняла мужа, боялась, наверное, зацепить какие-то раны…

— У меня все давным-давно зажило. Вот, выполнил поручение партии, сегодня мне вернули все звания и награды, кстати, орден Красного Знамени еще дали. Так что у тебя муж-орденоносец. Почти как в титрах к кинофильму.

— Идём на кухню, я тебя покормлю.

— Я не голоден, Зинуля, просто соскучился…

И тут раздался резкий еще более неожиданный звонок в дверь. Оба вздрогнули. Ермольева потому что не знала, кто там за дверью, а Захаров потому что догадывался. Зинаида Виссарионовна открыла. И увидела огромный букет темно-синих гвоздик, совершенно невиданного цвета и какого-то подозрительно яркого оттенка.

— Лёва, перестань скрываться за цветами. Такой букет подарить может только один человек во всей Москве, если не в мире. Заходи.

Захаров, услышавший эту фразу сразу же набычился, ревность вновь проснулась в нем, как никогда стала сильной. Лев Зильбер, первый муж Ермольевой зашел, одаряя весь мир ослепительной улыбкой. Он всегда был обаяшкой, веселой, жизнерадостной с тонким язвительным юморком. Вот и сейчас он галантно поцеловал бывшей супруге руку и отвесил шутовской поклон Захарову.

— Ты первый, Отелло, да еще и на самых законных основаниях!

— Так, мальчики, прекратить! Сначала вы мне все расскажете, а потом и будем говорить по душам. Лёва, где та нашел такие дивные цветы? Дай подумаю! Так, ты купил обычные белые гвоздики, а потом поил их пигментом… дай подумать каким… лучше всего подойдет…

— Зазя, мы тебе расскажем всё, что нам можно рассказывать, поверь, это очень немного. И вот то, про что ты думаешь, к этому немного не относится. — Лёва быстро прошел в гостиную и уселся за большим обеденным столом, на который давным-давно в этом доме не накрывали.

— Но я могу тебе приоткрыть тайну, что меня восстановили во всех званиях и вернули награды, да еще и Трудовик[5] прикрепили.

Захаров фыркнул

— Ну да, не мне одному… Вот, Захару тоже досталось.

— Так вы, мальчики вместе работали? Чума в Западных областях? Это вы ею занимались? А я думала, что это ребята из…

И тут в дверь опять позвонили. Нам этот раз вздрогнули все, от неожиданности.

— Сегодня у меня день открытого доступа! — грустно пошутила Ермольева, не зная, какой еще букет гвоздик сегодня ожидать. Но гвоздик на этот раз не было. В дверях оказался симпатичный худощавый военный в генеральском мундире.

— Зинаида Виссарионовна, разрешите представиться, генерал-лейтенант Алексей Иванович Виноградов. У меня к вам неотложное дело. Разрешите войти.

Зинаида пожала плечами и пропустила неожиданного визитера в гостиную. Увидев веселую компанию мужей Зинаиды Ермольевой за столом, вошедший генерал совершенно не растерялся, а напротив, протянул руку, поздоровался:

— Алексей Александрович! Лев Александрович! Рад вас видеть. Извините, я отвлеку Зинаиду Виссарионовну, надеюсь, что ненадолго.

Развернулся к Ермольевой:

— Зинаида Виссарионовна, мне крайне необходим ваш крустозин. Дочка. Ей только исполнилось три месяца. Сильный жар. Врач сначала сказал, что это простуда, но через несколько дней жар возобновился, у нас был профессор Мочан[6], он по своим делам оказался в Москве, удалось его уговорить посмотреть ребенка. Он говорит, что двухстороннее воспаление легких. Я очень прошу вас…

— Вы понимаете, что препарат еще не прошел испытаний, это опасно, давать его, тем более трехмесячному ребенку. Я просто не имею права…

— Зинаида Виссарионовна, я верю в ваш препарат. Только он можете сейчас спасти девочку.

— Я понимаю… Понимаю… Но…

— Зина, ты должна помочь товарищу. — неожиданно резко прозвучал голос Льва Зильбера, в котором на этот раз не было ни легкости, ни иронии, а только сочувствие. И еще, вот это… когда Лева говорил, что она должна, значит, так должно было поступить, так было правильно!

— Зина, Лев прав. Тебе обязательно надо помочь товарищу. — выдавил из себя с муками Захаров.

— Это много времени не займет, у меня машина. — добавил Виноградов.

— Ну хорошо, поедемте — не ожидавшая от своих мужей такого единодушия, Ермольева пребывала в некоторой растерянности.

— Понимаете. Мы еще не отработали дозы препарата для детей, тем более такого маленького возраста, я просто на знаю, сколько вам дать… — сказала доктор Ермольева, когда они сели в машину.

— Ничего страшного, Зинаида Виссарионовна, я знаю, по сто тысяч единиц четыре раза в день да десять дней — это четыре миллиона единиц…

Сказать, что Ермольева выпала в осадок, так нет, это неверное слово. Какой-то военный, не имеющий специального медицинского образования, так спокойно оперирует специфическими терминами и дозами! Она сама не была уверена, не будет ли такая доза токсичной для трехмесячного младенца, дала бы меньше в два раза, максимум, семьдесят пять… а тут так сразу и так уверенно, как будто для него это уже давно пройденный этап…

— Вы понимаете, что я не могу гарантировать…

— Все мы под Богом ходим, Зинаида Виссарионовна, только он гарантию дать может, а мы только делаем предположения. Я понимаю, что у вас достаточно недоброжелателей, и, если что-то случиться, могут возникнуть неприятности. Тут расписка, что я беру всю ответственность на себя. Сохраните. Надеюсь, что не пригодиться.[7]

Ермольева взяла листок бумаги, искаряканый почерком, который вполне можно было бы принять за медицинский. Подумала, что этот военный мог иметь к медицине какое-то отношение, но машина неслась по городу очень быстро, вскоре они были у нее в институте, мысль додумать не удалось.

— Вот. Возьмите. Хранить надо в прохладном месте.

— Да, не проблема, у меня есть дома холодильник…

У Зинаиды Виссарионовны брови взлетели вверх.

— Холодильник… а это такое ваше название шкафа-ледника? Интересно… В общем так, купите шприц в аптеке, стерилизатор, иглы, прокипятите и вот вам раствор для инъекций, чтобы развести препарат. Раствор лучше держать при комнатной температуре. Ну, дозу сами рассчитаете.

— Спасибо, а шприцы у меня есть. Вот. Новейшая разработка. Одноразовый шприц.

— Одноразовый? А зачем? Шприц всегда можно прокипятить.

— Во-первых, не всегда. В полевых условиях, при боевых действиях это проблематично. Намного проще сделать укол и забыть о шприце, а для следующего укола взять новый. Есть шприц-тюбики из фольги, но они не удобны и не слишком практичны. Посмотрите сами, они не из стекла, а из полимера, в тонком пластике, игла впаяна в шприц, накрыта колпачком. Упаковка и шприц стерилизованы жестким рентгеновским излучением. Там еще есть предохранитель от дур.

— От кого?

— От слишком умных медсестер, которые захотят его использовать несколько раз в целях экономии. После инъекции отламывается кусочек пластика и забивает входное отверстие.

— Хитро.

— По-другому нельзя! Это еще и профилактика передачи вирусного гепатита.

— Вот тут я согласна.

Ермольева вздохнула.

— Это пока что первые экземпляры. Для производства новый завод только начали строить, но понемногу уже делают. При массовом выпуске стоимость будет копеечная, а польза огромная. Вот тут заявка, попишите у руководства, на ваш отдел для испытаний выделят пробную партию.

— А вот за это спасибо! Огромное! — голос ученой выражал искреннюю признательность.

— Извините, Зинаида Виссарионовна, я выйду. Шофер отвезет вас домой. Всего вам хорошего. И еще раз огромное спасибо!

— Пусть препарат поможет вашей дочке. — пожелала Ермольева генералу вслед и тихонечко так перекрестилась.

Вскоре она вошла в квартиру и застала на кухне умилительную картину: ее бывшие не растерялись, пельмени были доедены (на одной тарелке остался одинокий пельмешек, это Левы, у него была постоянная привычка чуть-чуть еды оставлять, чтобы вкусного он не ел, а маленько обязательно оставит). Бутылка коньяка, которую, видимо, принес кто-то из них с собой — допита, нет, каким-то движением фокусника Лева вытащил еще одну такую же. «Хороший коньяк, проверенный» — отметила про себя Зинаида. На кухне стоял дым коромыслом, мальчики курили безбожно. Зина упала на табуретку, намаялась за сегодня. Лева так же артистично разлил коньяк по стопочкам.

— Ну, за наше возвращение? — прозвучало вопросом.

— Лева, я не могу, я устала. И еще… Мой муж — Захаров. Он — вернулся домой. Ты тоже вернулся. Но эта страница моей жизни перевернута окончательно. По работе мы еще можем иногда где-то встретится, но и на большее ты не рассчитывай.

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит? — вращая рюмку в руках не без надежды поинтересовался Зильбер. Зинаида думала, что сказать, и в эту минуту зазвонил телефон. Было половина одиннадцатого, и кто мог так настойчиво звонить? Ермольева взяла трубку. Раздался приятный бархатистый голос:

— Зинаида Виссарионовна?

— Да, это я…

— Одну минуту. Сейчас с вами будет разговаривать товарищ Сталин.

— Да, слушаю…

И тут в трубке раздался голос, хорошо знакомый каждому человеку в стране.

— Зинаида Виссарионовна? Сестричка! Хотел сказать, что я выполняю свои обещания.[8] Чем занимались товарищи Зильбер и Захаров спрашивать не надо. Они справились — это самое главное!

— Спасибо, товарищ Сталин.

Ермольева старалась не терять самообладания.

— Я знаю, что вы пошли навстречу генералу Виноградову и нарушили служебные правила и порядки. Вы хорошо поступили, товарищ Ермольева, генерал Виноградов — проверенный и надежный товарищ, ему обязательно надо было помочь. Но звоню я вам не по этому поводу: принято решение создать научно-исследовательский институт антибиотиков. На базе нашего медицинского наукограда. И партия считает, что именно вы должны институт возглавить. Когда вы будете готовы запустить производство крустозина?

— Строго по графику, первого сентября сможем начать изготовление препарата. Но мы еще не закончили полностью испытания, клинические испытания, дозы, нужно время, чтобы выработать рекомендации…

— У нас уже есть рекомендации. И правила его применения тоже есть. Начинайте производство, там, на фронте, тысячи бойцов страдают от грязных ран, каждый день промедления — это потерянные жизни наших людей.

— Я понимаю это, товарищ Сталин. Но такие объемы производства…

— У нас уже лежат заявки на ваш препарат из Великобритании, там тоже война, там тоже есть раненые. Их ученые разработали похожий препарат, пенициллин, но от производства он еще далек.[9] Так что эти мощности простаивать не будут и после войны. А вот второго сентября я попрошу вас дать свои предложения по структуре института и перспективным направлениям исследований. Завтра вас ознакомят с секретной информацией. Изучите ее и обязательно используйте при планировании вашей работы. Всего хорошего.

Зинаида Виссарионовна подошла к столу, взяла рюмку, произнесла:

— А вот за это следует выпить.

И залпом махнула ее, как будто не благородный напиток с горных склонов Кавказа перед нею, а обычная самогонка — «бурачанка», которую гнали в станицах казачки из сахарной свеклы.

[1] Горюшко вы мое (укр)

[2] Делать (укр)

[3] Пошла (укр)

[4] Хорошего человека должно быть много! Вообще. Покажите мне, где та диета, я на нее сяду, если она выдержит, потому что ваш стул меня не выдержал, а нового вы не купили! Вы все говорите: скинь вес, скинь вес, а куда? Скажите, куда, я кину, и вынесу, в квартире ничего лишнего быть не должно! (укр)

[5] Орден Красного Знамени был один на всех, но люди предпочитали подчеркивать, за боевые заслуги он или за трудовые свершения. Так появились термины Орден Боевого красного Знамени и Орден Трудового Красного знамени (в просторечье «Трудовик»).

[6] Виктор Осипович Мочан опытнейший и известнейший ленинградский педиатр, профессор, блокадник.

[7] В РИ тоже один из молодых генералов обращался к Ермольевой за крустозином, получил его и спас ребенка.

[8] В РИ Сталин обещал Ермольевой выпустить одного из ее мужей. Она выбрала Зильбера. В этой реальности товарищ Стали даже перевыполнил свои обещания.

[9] Пенициллин Флемингом был открыт еще в 1929 году. Но до ума свое открытие он не довел. Уже в США сумели пенициллин довести до ума и сделать то, что у американцев всегда получалось лучше других: внедрить препарат в массовое производство.

Глава двадцать первая

И снова фронт

Северо-Западный фронт. Район под Сморгонью. 30 августа 1941 года.

Конец августа мог стать трагедией для моей маленькой ячейки общества. Кто знает: я ли принес в дом эту заразу, или жена не досмотрела, кто его знает, почему маленький ребенок может заболеть? Спас крустозин. Когда я держал в руках флакон этого бесценного для меня лекарства, то понимал, что вот он — пример того, как действует закон обратной связи: удалось стимулировать открытие и наработку крустозина и теперь это чудо в наших руках. Во-первых, осознавая, что за золотое дно это лекарство, я дал все рекомендации по его внедрению в производство. В моей реальности крустозин не пошел в таких масштабах не потому, что пенициллин Флеминга и компании был лучше: американцы вбухали 200 млн долларов в разработку технологии глубинного выращивания грибка, который дал массовый его выпуск в промышленных масштабах, после войны они делали 85–90 % его объемов в мире. Оборудование, технологические карты, все это было в моей голове. И тут СССР и Сталин показали, как они могут работать, когда это действительно необходимо! Бросили лучшие кадры — и смогли добиться прорыва. Технолог Фрумкин Абрам Мейерович в 1920 году закончил Массачусетский технологический. Его семья эмигрировала из СССР еще до революции, толковый молодой парень сумел получить именную стипендию и закончил университет, через два года защитив диссертацию. Но во время Великой депрессии и у его семьи наступили трудные времена, а тут получил предложение поработать по специальности, но в Советском Союзе. Говоря про экономическое чудо и спасение Рузвельтом экономики США из Великой депрессии, мало кто говорит о том, что экономика США продержалась благодаря заказам из СССР, щедро оплаченным золотом и поставками сырья. Неожиданно для многих, семья Фрумкиных решила остаться в большевистской России. В 1937 году технолога Фрумкина арестовали, что самое удивительное, как американского шпиона. В том же году он стал работать в одной из «шарашек», получив всего пять лет, что было странно, видимо, так и не нашли доказательств шпионской деятельности, но осудить было надо. С 1939 года — сотрудник НКВД, работник технического отдела, эксперт по техническим решениям, перспективным разработкам, оценивающий научные изыскания советских ученых. Это после его заключения были отправлены на свалку некоторые «гениальные» виды вооружений, которые горе-изобретатели пытались построить за государственные деньги.[1] Вот он и довел технологию получения пенициллина до ума.

А утром был вызов Сталина. На стене висела карта с отображением положения фронтов на 28 августа. В кабинете никого больше не было, и это было довольно странно. В последнее время никаких встреч тет-а-тет у нас не было. Всегда в кабинете был кто-то из ГКО или Ставки.

— Скажи, Алексей! Если сравнить это положение фронта с соответствующим положением из твоей реальности, какие изменения ты видишь?

Я был несколько ошарашен таким обращением по имени, но никакой фамильярности тут не было, товарищ Сталин просто подчеркивал уровень доверия.

— Я могу сравнить с положением на 12-е июля. Это был момент небольшой временной стабилизации. 20 дней, у нас 25, но, в целом… Крайний Север — бои шли на нашей территории, но особого продвижения не было, труднее всего было в направлении на Кандалакшу. Контроль ни над Мурманском, н над железной дорогой немцам с финнами установить не удалось. В Карелии мы отступали, бои шли у Петрозаводска и удар финской армии был в направлении на Лодейное поле — вот сюда. К Ленинграду финны подошли на расстояние примерно 20–25 км, захватив Выборг. Ну, тут у нас разница ощутимая! В Прибалтике немцы еще не вошли в Таллин, линия обороны проходила по линии Пярну-Тарту, но в нашей реальности мы реально держим противника у границы, пока его единственный успех — это прорыв к Гдову. А вот тут уже разница в пользу немцев из моей реальности: Псков за ними, и они приближались к Порхову, дальше — практически, как и у нас: Остров-Опочка-Дрисса, зато потом намного хуже. Тут у нас угол фронта на Сморгони, а в моей реальности линия фронта проходила по линии Полоцк-Витебск-Орша-Могилев. Бои на Днепровском рубеже уже шли. У нас пока что ситуация выглядит лучше. Конечно, Минский выступ — это тот еще узелок проблем, но вполне решаемый. В той реальности линия фронта шла по Днепру до Гомеля, тут был разрыв, если не ошибаюсь, фронт шел через Житковцы[2], однозначно, значительно большая часть Белоруссии была под немцами. На Украине тоже разница велика. Сначала о хорошем: в той реальности фронт шел по линии Сарны-Житомир-Бердичев-Проскуров, далее на Каменец-Подольский, по Днестру, но за нами были Кишинев и граница вдоль Прута. На Южном направлении у нас дела намного хуже, хотя бы потому, что две танковые группы — это не одна. Самое главное отличие, товарищ Сталин, в том, что нет Белостокского котла, в котором были окружены вся 10-я и части 3-ей и 13-й армий Западного фронта. Пока не могу сказать, какая динамика потерь, особенно в танковых группах противника, но…

— Хорошо, я понял, а теперь скажи, как называют в Генштабе Минский выступ?

И что тут ответишь, знамо, как называют:

— Минским хреном, товарищ Сталин…

— Так вот, двадцать восьмого утром Минский х… выстрелил! Смотри сюда!

Иосиф Виссарионович употребил значительно более экспрессивное наименование органа, который я осторожно обозвал хреном. За занавеской открылась карта состояния Западного фронта на сегодняшнее утро. А Быстрый Генц опять всех удивил! Он ударил по позициям РККА по реке Свислочь в направлении на Бобруйск. Наверняка, мы ждали, что он пойдет напрямую, будет молиться по Минскому шоссе, так нет, сумел удивить, обошел подготовленные противотанковые рубежи!

— Вчера поздно вечером танки Гудериана вошли в Бобруйск. Отступающий части РККА взорвали мосты через Березину, но насколько это задержит Гудериана?

— Очень мало. Когда началась война, то основной понтонный парк был у Гудериана, но мы так успешно взрывали мосты в Прибалтике, что большую часть парка переместили туда. Сейчас Гёпнера перебрасывают к Минску. Насколько быстро идет переброска, данные разведки противоречивы. Но у Гудериана проблем с наведением мостов возникнуть не должно, если мы ему не помешаем.

— Голиков докладывал, что несколько радистов Четвертой танковой группы по-прежнему работают в районе Везенберга.

— Это один из приемов маскировки маневра танковой группы. А вот данные авиаразведки не такие однозначные. Необходимо разнести транспортный узел Минска. Снабжение ударной группы немцев сложное, там дороги под ударами. В том числе Вильно-Минск. Думаю, чтобы улучшить снабжение Минской группы надо ожидать удара на Сморгонь-Вилейку, с целью обезопасить дорогу из Вильно. И удар на Барановичи. Дорога из Бреста. Думаю, Гудериан будет двигаться по двум направлениям: удар на Рогачев с поворотом на Могилев, и по дороге Бобруйск-Могилев. А вот когда он двинет на город, тогда вступит Гёпнер: мы вынуждены будем оттянуть резервы на Быстроходного Гейнца, а неспешный Гёпнер пойдет на Могилев через Березино, или ударит на Оршу. Орша становится ключевым пунктом, из которой прямой путь на Смоленск. А туда допускать немецкие танки никак невозможно!

— Считаешь, что поворот немецких танков на Гомель-Чернигов не состоится?

— Сначала Смоленск — это ворота на Москву. Поворот на Гомель возможен, если под Могилевом-Оршей мы упремся, и потери танковых групп начнут возрастать. Это раз, вторым фактором должен быть успешный удар двух танковых групп на Черкассы и выход к Киеву. Тогда Чернигов становится важным стратегическим пунктом, а удар на Москву можно наносить через Брянск или Курск. Мне кажется, Гитлер обязательно захочет кампанию сорок первого года закончить взятием Москвы. И важнейший промышленный центр, и транспортный узел, и столица. В моей реальности от взятия Москвы зависели вступление в войну Японии и Турции, насколько это актуально в этой реальности? У Японии просто нет бензина, чтобы ввязываться в еще одну большую континентальную кампанию. Так что при неблагоприятном ходе развития событий может возникнуть соблазн выйти к Киеву и окружить части Украинского фронта. Генералитет Вермахта будет настаивать на украинских котлах. Гитлер — рваться к Москве. Третий — и самый сложный для нас вариант — вырвавшись через Днепр и заняв Рогачев ударить чрез Кричев-Рославль-Юхнов на Москву, его тоже необходимо учитывать.

— Насчет удара из Первомайска на Черкассы ты оказался прав. Именно туда пошли танки Клейста и Гота. Они пробили стык Южного и Юго-Западного фронтов. Гот двигается на Умань и очень энергично. Клейст действует вдоль железных дорог двумя колоннами на Смелу.

— Идея ясна — создать кризис под Киевом, захватить плацдарм у Черкасс, переправиться через Днепр, разрезать линию, лишая взаимодействия Южный и Юго-Западный фронты. Возникает вопрос: какими силами немцы будут наступать на Житомир? Если цель — Киев, то без Житомира Украинский фронт не обрушить. Пока неясно.

— Мы решили создать еще один фронт — Киевский. Это 29-я армия, что под Кировоградом. 33-я армия, которая формируется в Киеве, 56-й стрелковый корпус, мы его перебрасываем из Полтавы в Черкассы. Гинденбурги у нас закончились. Кого на фронт ставить? Вот в чем вопрос!

— Ватутина надо ставить! Он справиться!

— Ватутин, говоришь, а что, посоветуемся с товарищами. Будет у нас Киевский фронт с товарищем Ватутиным во главе или нет. Я думал, Баграмяна скажешь… да…

— Баграмян скоро будет Данию от немцев чистить. Он человек занятой. Нам бы его пока что не трогать, и в Норвегии надо поторопиться — тем более, что наглы, извините, англичане в Швецию и Норвегию идти отказались, а контроль за шельфовой нефтью и газом Норвегии для союза социалистических государств более чем важен.

— Хорошо, Алексей. Тебе особое поручение: берешь 27-ю и 28-ю армию, формируешь фронт, Могилевский фронт будет. Линию Орша-Могилев-Гомель надо отстоять. Приказ Ставки заберешь у Василевского. Выезжай немедленно.

— Будет сделано, товарищ Сталин!

А что я еще должен был ответить?

В Генштабе в приемной Василевского встретил Тюленева, он только что вышел из кабинета, оказалось, что вчера был тяжело ранен Штерн и Иван Владимирович получил назначение на его место. Долгого разговора, как и ожидания не получилось, меня почти сразу же пригласили в кабинет начальника Генштаба. Получил задание, оказывается, штаб фронта был практически сформирован, разделили управление 27-й, самой укомплектованной армии, добавили нескольких специалистов, а я попросил дать мне начальником штаба Михаила Ивановича Злобина, толкового специалиста, умного и обстоятельного штабиста, правда, склонного к теоретической работе, лишенного инициативы, а вот как раз такой придирчивый и внимательный работник мне и был нужен. Инициативы у меня за троих: мне в упряжку исполнителя подавай, да еще толкового. Дело в том, что у Злобина были какие-то «терки» с Василевским, вот я и решал две задачи: убрать градус напряжения в Генштабе и получить хорошего начштаба[3].

И вот, в итоге, трясусь с товарищем Жуковым, напросился к нему в гости, как только принял фронт и раздал первые указания. Мне сейчас крайне необходимо наладить контакт с соседом. Жуков не в настроении. Назвать нашу встречу ритуалом расшаркивания никак нельзя. Я не знаю, кем считает меня Жуков: выскочкой, сталинским фаворитом, кто в его голову заберется? Я его по-прежнему считаю маршалом Победы и одним из самых выдающихся полководцев нашего времени, с ним рядом можно поставить только Рокоссовского, но это мое личное мнение, и ни на что большее не претендую.

— Надо было резать Минский хер намного раньше! Объясни, почему 28-ю перебросили под Могилев, а не на Барановичи или Бобруйск? Можно было двумя армиями ударить на Минск и никакого бы наступления не было бы!

— Георгий Константинович! Гудериан бы удар 28-й легко парировал, а по 27-й ударил бы Гёпнер.

— Ты так и настаиваешь на том, что Четвёртую танковую группу немцы перебрасывают под Минск?

— Ленинград — крупный промышленный центр и база Балтфлота, немцы бы рвались к нему, если бы не наша активность в Финляндии. А так — понимают, что взять сходу город не смогут, а на блокаду после нашего продвижения к Хельсинки рассчитывать не стоит. Да, они перебрасывают войска в Данию — им надо пробиться к шведской руде. Но это не столь уж и критично, кроме того, там танковой группе делать нечего. Так что перебросить сюда и создать мощное давление, организовать стратегический прорыв — самое разумное.

— Значит, сюда. И будут идти по кратчайшему пути к Москве, я правильно понимаю?

— Все верно. Но у Минского хера есть один хороший для нас момент — всего две линии снабжения через Заславль и Столбцы. Уверен, что немцы ударят у тебя на Сморгонь и Вилейку, чтобы линию снабжения обезопасить максимально, возить по чугунке грузы под обстрелом то еще удовольствие. Вот я и хочу, чтобы ты ударил на Красное-Заславль. Тогда от твоей Сморгони они отстанут.

— Ты верно придумал, да и приказ Ставки я получил, но сделаю по-своему. Я лучше обстановку знаю. Буду атаковать на Засьцянки и Молодечное.

— Почему на Засьцянки? — удивился я.

— Название понравилось! — буркнул в ответ Жуков. Увидев, что я все еще недоумеваю, снизошел до объяснения.

— Там местность болотистая. Немцы удара не ждут. Я могу стрелковыми частями и Засьцянки, и Молодечное взять. А танков у меня две бригады по полста двадцать шестых. Смех! Но есть пойдут дожди, местность станет там труднопроходимой, они меня оттуда никакими танками не выковыряют.

Да, название пришлось генералу Жукову по душе, а что, он лучше знает, где и как немца ущучить.

— Дожди начнутся с середины сентября. Так что строй из этого свои расчеты.

Жуков хмыкнул, но информацию к размышлению принял. Не смотря на свой тяжелый характер, пониманием военного дела его Господь не обделил, в остальном…[4] это тема для совсем другого разговора.

— Приехали уже, давай, посмотрим, что тут у нас, в Сморгони, творится.

Мы вышли из машины и направились к вершине небольшого холма, недалеко от паромной переправы через Вилию. Паром был давно уже сожжен, немцы постарались. Город представлял собой дымящиеся руины, вот уже который раз немцы превращали этот небольшой аккуратный городок в сплошные развалины.[5] На холме был оборудован НП, на который мы и прошли, соблюдая осторожность. Отсюда открывался довольно неплохой вид на плацдарм, который Жуков удерживал у Сморгони.

— Наша оборона проходит по центру города. Вот там разделительная полоса — центральная улица. По эту сторону мы, по ту сторону — немцы. В подвалах и у нас и у них — пулеметные точки, вот то село, Клиденяты — за нами. По его окраине линия обороны. А чуть дальше — станция Белая, она под немцами. Вот там справа от нас Перевозы, там мост, который немцы регулярно бомбят, а мы восстанавливаем, это наша линия снабжения на Сморгонь. Дальше Светляны, это наш край, вот, Светляны — Минки это правый фланг Сморгоньского выступа. Артиллерийский резерв расположили за рекой, пара километров для них… Пока тут бои были средней интенсивности, если серьезно навалятся, не удержу Сморгонь, резервы не смогу перебросить. Придется за реку отходить, тут, по берегу мы приготовили и замаскировали еще одну линию обороны.

— Говорят, что против тебя немцы поставили Паулюса. Смотри, Георгий Константинович, этот тип мастер артиллерийского наступления. Где сконцентрирует свои гаубицы, там и жди удара.

— Сам знаешь, у меня с тяжелой артиллерией совсем никак. Если бы не летуны, кранты нам. Наши старые гаубицы против немецких совсем не тянут, а тут еще каждый ствол держу в кулаке и пересчитываю каждый снаряд. Тебе там, на Севере все условия создали, за наш счет, получается.

— Георгий Константинович! Было стратегическое решение вывести из войны Финляндию и Норвегию. Это решение правильное, а то, что на его решение дали остаточно ресурсов, так и надо: сосредоточить усилия там, где вероятнее всего победа. И дальше для наступления ресурсы будем готовить с избытком, чтобы в ходе него не чесать репу: где тот самый перерасходованный снаряд найти! Думаю, зимой погоним немца и с Белоруси, и с Прибалтики, пора там порядок наводить.

Вышли из наблюдательного пункта и направились к машинам, спрятавшимся за леском у Трилесино. И тут обратили внимание, что недалеко от наших машин разгружаются 120-мм минометы, разгрузкой очень браво и уверенно командовал молоденький сержант, не удержался, подошел к нему, тот, увидев начальство, даже чуток растерялся от обилия комсостава, но быстро сориентировался и доложил старшему по званию, которым был генерал Жуков.

— Товарищ генерал армии, 2-й взвод тяжелых минометов 26-го минометного полка разгружается для занятия позиции у села Трилесного, для поддержки наших частей в Сморгони и ударов по железнодорожной линии Вильно-Минск. Командир отделения сержант Семен Зеленский.

Тут я и ляпни:

— Не Семен ли Иванович?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант. — браво отвечает сержант.

— Скажите еще, что из Кривого Рога.

— Так точно, из Кккривого Рога… — уже не совсем уверенно, чуть заикаясь произносит боец. Прикидываю, а ведь Сёма двадцать четвертого года рождения и не должен был на фронт попасть. Или это отличие в реальностях?

— Так что, в военкомате год себе приписал, или два? — спрашиваю на всякий случай.

— Два… — молоденький невысокий круглолицый паренек стыдливо уставился взглядом в землю. Ну, блин! Ну хороший же парень! И человек стоящий! А вот на внуках природа отдохнула.

— Ну что же, Семён Иванович, воюй, немца бей. У тебя вон, какие дуры на хозяйстве! Всыплешь фрицам, мало не покажется!

И протягиваю бойцу руку. Тот ее жмет, тогда наклоняюсь к нему и тихо говорю:

— Пообещай мне, генералу Виноградову, что, когда у тебя появится внук, Володенька, будешь его пороть, чтобы человеком вырос, а не клоуном.[6]

Эпилог

5 сентября 1941 года в Москву из военного аэродрома под Терсо вылетел самолет. Это был Бристоль Бомбей — не самый плохой транспортный самолет Второй мировой. Он создавался как бомбардировщик, но к сороковому морально устарел и сейчас использовался именно как транспортный самолет. Именно этот борт эвакуировал греческую королевскую семью на Мальту. Теперь он вез сэра Уинстона Черчилля на переговоры в Москву. Моторы перебрали, дополнительные баки установили и заполнили под завязку. Маршрут был почти на предельной дальности полета этого двухмоторного гиганта. И сама идея перелета Черчилля не сильно радовала, но никаких вариантов у него уже не было: если бы не убийство Рузвельта, премьер-министр ни за что не рискнул бы на этот полет. Но приходилось идти на риск, и все из-за заварушки в США. Там страну возглавил один из влиятельных демократов, немало сделавший для своей страны на посту спикера Палаты представителей, Сэм Рейберн, верный сторонник курса Рузвельта. Пока что за смену курса страны можно было не опасаться, но по закону, скоро выборы. И это вопрос! Сэм был серьезным и влиятельным политиком: своими прекрасными дорогами США обязаны именно ему. И не только. Поддержка курсу Рузвельта в Конгрессе была не настолько уж массовой, разведка докладывала о возросшем влиянии изоляционистов, Рузвельтовский призыв[7] оказывался под угрозой, закон о его продлении застрял в Конгрессе. Возросла активность сенатора-демократа Бертона Кендалла Уиллера и его помощника, прогрессиста Роберта Лафолетта-младшего, при этом их интересы тесно переплетались с интересами группы республиканцев, голосом которых до недавнего времени был Гарри Трумэн. Их возможный лидер Джеральд Най был слишком молод и совершил несколько грубых промахов, так что на него ставок никто не делал в ходе игры, которая развернулась вокруг того, кто станет на место Рузвельта. Среди республиканцев были не только сторонники изоляционизма, но ситуация складывалась как никогда остро, в первую очередь, для Британской империи, ведь возможность остаться только с одним серьезным союзником — большевистской Россией, казалась Черчиллю абсолютно бесперспективной. В любом случае, были и те, кто поддерживал стремление США выступить на стороне кузенов, но как можно позже, чтобы иметь возможность снять сивки, но при этом не тратить на это занятие много усилий. Сейчас англичане вложили очень много денег на поддержку тех, кто выступал за вмешательство США в дела на Континенте. Неожиданно их задачу облегчила поднятая в прессе волна обвинения нацистов в массовых убийствах евреев, это особенно ударило по изоляционистам, среди которых было много откровенных антисемитов.

Черчилль летел к Сталину еще и потому, что обстановка в мире изменилась и надо было объяснить единственному пока что союзнику свою линию поведения. Немцы уходили их Африки, вроде бы у Британии высвобождались валентные части, но ввязываться в действия на континенте Империя не хотела. И, главное, нужны были гарантии оплаты английских поставок. Лучше всего для британцев подошел бы бартер на стратегические ресурсы. Но и от золота потомок герцогов Мальборо отказываться не собирался.

Окончательно убедили Черчилля лететь новости о том, что новое наступление Вермахта было остановлено на рубежах реки Днепр. В этих боях русские применили новое и очень эффективное оружие против немецких танков. Причем, говорят, у немцев чудовищные потери именно среди экипажей, что совершенно меняет ситуацию на фронте: танки можно отремонтировать, а новый экипаж надо еще обучить. Это оружие должно быть передано Британии для изучения! А производство его мы сами наладим!

После четырнадцатичасового перелета самолет премьер-министра Британии приземлился на военном аэродроме вблизи Архангельска. Последний отрезок пути его сопровождали истребители ВВС РККА, которые сначала крепко напугали пилотов «Бристоля». После нескольких часов отдыха, знакомства с местным начальством, самолет премьер-министра вылетел в Москву. В экипаж вошел опытный штурман, знающий все подходы к столице, а в сопровождении опять была пара истребителей, постоянно обгоняющих британцев, видимо, от нечего делать, пилоты русских крутили фигуры высшего пилотажа, чем еще больше раздражали британского премьер-министра, он не мог поверить, что среди этих крестьян находятся пилоты, равные холеным британским аристократам.

Черчилля встречал Молотов. А Сталин в своем кабинете просматривал аналитический обзор Разведупра по английской и американской тематике. Разведка докладывала, что японский флот очень тихо вернулся на базы, проведя в океанском просторе самые крупные маневры за последнее время. Интересно, насколько этот поход уменьшил запасы топлива в стране Восходящего Солнца. А на столе лежала маленькая записка генерал-лейтенанта Виноградова. «Интересно, кто сейчас подмахнет Манхэттенский проект???».

* * *

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги 📚: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Винница-Глинск

Июль-сентябрь 2021 года.

Влад Тарханов (Григорьянц Владислав)

[1] Погуглите, на что тратили государственные деньги, какие виды вооружения с благосклонного одобрения ГАУ разрабатывались. Волосы стают дыбом!

[2] Тут попаданец чуть-чуть ошибся, фронт был западнее Житковцев на рубеже рек Смерть и Горынь.

[3] В РИ Василевский так говорил о Злобине: «Это был очень способный, подготовленный, опытный и трудолюбивый, судя по прежней и последующей работе, командир, отличный штабник и хороший товарищ, пользовавшийся авторитетом в коллективе наркомата. Но когда я докладывал ему сведения, полученные с фронта, и проекты предложений по ним от себя и работников управления, меня каждый раз поражало его спокойствие, казавшееся равнодушием ко всему происходящему. Правда, он внимательно выслушивал, обсуждал доклад, соглашался с ним, делал иногда довольно дельные замечания, но почти всегда кончал одним и тем же: — Ну, хорошо, а что же дальше? Что я буду делать с этими нашими предложениями, если меня никто слушать не хочет, если всё решается без нас, наверху?». Но теоретиком был серьезным. Его учебники («Фронтовая наступательная операция» и др.) стали серьезным вкладом в военную науку.

[4] Есть такое мнение, что лезть в политику, тем более, в заговоры, великому полководцу не надо было. В подковерных аппаратных играх он был откровенно слаб.

[5] Первый раз Сморгонь пострадали от Первой мировой войны, тут проходила линия обороны Русской императорской армии, здесь немцы впервые провели газовую атаку на русском фронте, но наступление все равно провалилось (знаменитая Атака мертвецов).

[6] В РИ Семен Иванович Зеленский был призван на фронт в 1942-м, был командиром минометного взвода, воевал храбро, был предоставлен к правительственным наградам. В этой истории он погибнет в январе 1941 года в боях под Минском в результате удара немецких бомбардировщиков. Мнение героев книги с мнением автора может не совпадать, напоминаю: эта реальность альтернативная!

[7] Под давлением Рузвельта Конгресс разрешил временный призыв на воинскую службу 1940 году для подготовки к возможной войне. Значительная часть конгрессменов хотела это закон ограничить 12 месяцами и в 1941 году призванных распустить по домам, содержание армии дорого обходилось бюджету. При провале этого закона армия США теряла две трети личного состава и три четверти офицерского корпуса. Закон был принят с перевесом в 1 голос!

Content

Влад Тарханов
Проект «Вектор»
(Из серии «Игры в солдатики»)
Книга четвертая
В августе сорок первого года

От автора

Предисловие

Часть первая В воздухе пахнет грозой

Глава первая Точка отсчета

Глава вторая Накануне

Глава третья Achtung! Gefahr!

Глава четвертая Зачистка

Глава пятая Минская рапсодия

Глава шестая Дан приказ ему на Запад

Глава седьмая На острие ножа

Часть вторая Самый длинный день в году

Глава восьмая Как начиналась война — 1

Глава девятая Как начиналась война — 2

Глава десятая Северный блицкриг

Глава одиннадцатая Операция «Буран». Начало

Глава двенадцатая Буран. Продолжение

Глава тринадцатая Кобринский кризис

Глава четырнадцатая Наглеть так наглеть

Глава пятнадцатая Южные ворота

Глава шестнадцатая Августовская жара

Глава семнадцатая Кризис

Часть третья Август имеет привычку заканчиваться

Глава восемнадцатая А с другой стороны

Глава девятнадцатая Кризис и его последствия

Глава двадцатая Много счастья не бывает?

Глава двадцать первая И снова фронт

Эпилог