Влад Тарханов

Где найти Гинденбургов

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве гинденбургов.

(из телеграммы И.В.Сталина Л.З.Мехлису от 9-го мая 1942 года)

Пролог

Автомобиль, чуть пофыркивая, медленно ехал предвоенной Москвой. Почему предвоенной? Невысокий сухонький старик, пассажир авто, никак не мог избавиться от именно этой мысли. Мирная, но все-таки предвоенная Москва. Вот, троллейбус рассыпал искры, поворачивая с Садового кольца, машина поворачивает за ним, вливаясь в неплотный строй легковушек, стремящихся к центру столицы. На улицах немного прохожих, усиленно укутанных в теплые одежды. В глаза бросилось несколько новых плакатов накануне 23-го февраля столицу украшали соответствующей агитацией. Обычная мирная жизнь в обычной мирной стране. Старик, как профессионал, прекрасно понимал, что войны не избежать. Понимал, что страна усиленно готовится к войне. Он уже несколько лет не держал руку на пульсе, но кое-какая информация к нему доходила. Сложив два и три, он получил однозначный вывод: войны не избежать! Поэтому называл про себя этот мирный город, присыпанный рыхлым февральским снегом предвоенным. Год? Два? Три? Не более трех лет, не более. И тогда германская орда снова нахлынет на российские пределы. Примерно так он оценивал мировую обстановку на конец февраля 1940-го года.

«Пять с половиной лет в отставке. И вот на тебе, понадобился! Можно, сказать, сподобился предстать пред ясны очи! Не ожидал, что старая перечница кому-то еще пригодится, чуток всего до семидесяти четырех, а вот тебе, батенька, пригласили»…

Легковое авто чувствительно тряхнуло на повороте, старик поморщился, сидящий около водителя капитан из наркомата обороны полуобернулся, попросил извинения за неопытного воителя, а машина уже выходила на финишную прямую – быстро приближались стены и башни Кремля.

В приемную вождя старичок вошел достаточно быстрым и энергичным шагом. Там никого из посетителей не было. За столом блестел лысиной невысокий круглолицый человечек, одетый в военный китель без знаков различия. Александр Николаевич Поскребышев бросил быстрый взгляд на вошедшего:

– Евгений Захарович? – он не столько спрашивал бессменный секретарь и помощник Сталина, сколько ставил галочку в протоколе.

– Так точно! – четко по-военному ответил генерал-майор царской армии, а ныне комбриг в отставке, Евгений Захарович Барсуков[1].

– Вы раньше на приеме у товарища Сталина не были? – опять не столько вопрос, сколько утверждение.

– Так точно. Не был.

– Обращайтесь к нему просто: «товарищ Сталин». Подождите две-три минуты, вас пригласят.

Если смотреть со стороны, то казалось, что сошлись два оперных персонажа, причем из опер с комическим уклоном: генерал Барсуков (я позволю себе так его называть, потом что очень скоро, в этом бурном сороковом году, после переаттестации командного состава РККА, он снова станет генерал-майором артиллерии), напоминал лицом дон Кихота, мелкие черты лица, крупный череп с большими оттопыренными ушами, гладко выбритый почти до зеркального блеска, а еще седая бородка-эспаньолка да мощные усы, почти прямые, выдающиеся усы, я бы даже сказал, усищи, в общем, иллюзия натурального дона Кихота, вот только посажена сия голова была на тело такого же натурального Санчо Пансы, который в мундир помещался с трудом – мешал появившийся животик, следствие отдыха в отставке. Генерал и в отставке продолжал работать, даже закончил весьма серьезный труд: «Русская артиллерия в мировую войну», первый том которого был уже напечатан, а второй вот-вот готовился появится на свет. Но все-таки возраст, уже не такой подвижный образ жизни, писательский труд… Вторым комическим персонажем мог показаться секретарь Сталина Поскребышев. Если нарастить Буратино живот и убрать длинный нос, оставив его таким, как был первоначально – пуговкой, то представление об образе товарища Поскребышева будет почти исчерпывающим. Удивительно другое – этот человек невыдающейся внешности обладал выдающейся памятью, его называли ходячей энциклопедией, он мог дать справку практически по любому вопросу, помнил абсолютно точно любого посетителя по имени-отчеству, никогда ничего не забывал… и никогда не лез на передний план. Как говорится, знал свое незаменимое место[2]. Секретарь собрал в папочку какие-то документы, после чего поднялся, зашел в кабинет Сталина, через несколько секунд вернулся и обратился к генералу:

– Евгений Захарович, проходите, вас ждут.

Часть первая

Глава первая

Без выходных

Москва. Лубянка. 21 февраля 1940 года.

В феврале ночи все еще длинные. Банальность. Вся наша жизнь состоит из банальностей: банальной погоды, банальных людей, произносящих банальные глупости, совершающих банально-предсказуемые поступки. Ежедневная рутина была тоже банальностью. Но без этой рутины работа ни одного государственного деятеля невозможна. Лаврентий Павлович Берия работал. Привычка работать допоздна была самой вынужденной привычкой любого советского начальника: Сам ложился спать поздно и работал допоздна. И мог позвонить любому начальнику в самое позднее время суток, чтобы что-то выяснить, уточнить, получить справку или поставить важную задачу. Объем работы, которую поднимал нарком, была такой, что и без звонка Вождя и Учителя ему бы пришлось работать до часу-двух ночи, как минимум. В последние несколько дней работы у наркома прибавилось. Вот и сейчас лейтенант Гурам Нодашвили принес очередную стопочку папок от Писателя. Надо все отложить и разбираться, что с этим делать. Он никому не мог поручить эту работу. Пока что не мог. Уровень секретности – запредельный. А самое главное, надо было найти ответ на вопрос: с кем мы имеем дело. Пришелец из будущего? Гениальный мистификатор? Экстрасенс? Кто он такой. Фактический материал был даже избыточным. И это мешало больше, чем отсутствие доказательств. А еще у него были связаны руки. Связаны Хозяином. Была бы его воля, Писатель бы стал певцом и все, что надо пропел, да еще в таком темпе! Его следователи язык развязывать умели. И не только физическим воздействием. Система психологического подавления и ломки подследственного была отработана следователями теперь уже НКВД почти идеально. Но надо было пушинки с Писателя сдувать. С первой встречи и до сих пор Лаврентий Павлович не мог избавиться от ощущения, что этот тип, псевдокомдив Виноградов, его сильно раздражает. Раздражает всем. И тем, как он ловко уходит от ответа на некоторые вопросы, тем, как расставляет приоритеты вопросов, фактически, в этом неравном диалоге, ведущим пока что оставался новоиспеченный комдив. Берия не сомневался в том, что такая ситуация будет продолжаться не вечно. Рано или поздно, но он доберется до этого «попаданца», как себя называл Писатель. Хорошо вышколенный адъютант тихо, чтобы не помешать раздумьям наркома, принес чай, бутерброды и печенье – стандартный набор позднего ужина «всесильного наркома».

Лаврентий Павлович поправил пенсне, вспомнил с кривоватой улыбкой, какой характеристикой «наградил» его «попаданец». «Всесильный нарком» очень, не такого уж всесильного наркома, порадовало. В СССР даже Сталин не был всесильной фигурой, хотя и сосредоточил в своих руках очень серьезную власть. Но в своих решениях Сталин тоже руководствовался отношением с теми или иными группировками в партии, а, особенно, на местах. А что говорить про «тень Сталина»? – еще один интересный эпитет в сторону его, наркома, от попаданца. Ну с этими определениями еще куда ни шло, а вот это: «самый эффективный менеджер двадцатого века» – это что, такое тонкое издевательство? Или оценка его деловых качеств? Вот только оценка с какой-то неприятной для самого Лаврентия Павловича гнильцой, не нравилось оно ему, совершенно не нравилось.

Чай был хорошо заварен, но вкуса его нарком не ощущал. Переработался. Это правда. Время – самый быстроускользающий ресурс. Вспомнил он и про намек «попаданца» на его стол, за его «неудобство»… потом, нехотя вроде как Виноградов поведал, что сочинили про Лаврентия Павловича байку, и про байку поведал. Но все как-то обтекаемо, в общих чертах. Нет, чтобы сообщить: такой-то и такой-то пустил слушок, а сплетню подхватили такие-то и распространяли по городам и весям… Нарком перевел все это в шутку, но память у него хорошая. И явный намек Писателя на то, что много врагов, слишком много осталось у Берия был понят и принят. Дату смерти назвал, тоже как-то странно, неопределенно: «декабрь пятьдесят третьего года», а вот причина смерти… вроде как отшутился «бандитская пуля», а потом сказал уже совершенно серьезно: «Вам, товарищ Берия, при реализации атомного проекта поберечь себя надо. Не лезть во все дыры, как вы привыкли. Радиация очень опасна для здоровья». Вроде бы опять нахамил. Или все-таки предупредил. Лаврентий Павлович себя еле сдержал. Но… А сколько раз хоте спросить о дате смерти Самого. И не решался… Если, нет… КОГДА Хозяин узнает, чем Берия интересовался, да, реакцию его предугадать невозможно, но ничем хорошим такое любопытство обернуться не может.

Может быть, именно из-за этого и не передает Сталин Писателя в руки его дознавателей?

Мысль здравая. Вот! Еще одна мысль четко сформулировалась в голове наркома. Он понял, что Писатель раздражает его очень высокой степенью внутренней свободы. Так в наше время люди себя не ведут! Берия привык к людям, у которых мундир застегнут до самой верхней пуговицы кителя, и никак иначе. Расхлябанных, безответственных терпеть не мог, а тут даже не расхлябанность, а некоторая несобранность, такая внутренняя свобода, что хочу направо пойду, хочу – налево загляну! Такого Берия вообще не встречал в своем ведомстве, а из всех своих знакомых таких людей мог пересчитать на пальцах одной руки. Писатель придерживался дисциплинированного какого-то плана, но придерживался как-то своеобразно, выбрасывая то одну идею из области военной техники, то из организационной структуры, то еще отскакивая куда-то внутрь и в сторону. И это создавало «всесильному» наркому сильнейшую головную боль. Вроде бы появилась эта Маргарита Лурье, вроде бы какие-то отношения заладились, так на тебе – предупредил девушку на последнем свидании, что уезжает в командировку, длительную, и теперь никаких попыток связаться с ней не предпринимает. Берия признался сам себе, что согласился бы дать еще неделю Виноградову на бездельничанье, но вот чтобы его роман с Лурье превратился в что-то более значимое. Тогда бы была точка управления «попаданцем». А что сейчас? Ничего? Просто пшик. Может быть, игрался в отношения, может быть, нет, если это любовь, то оберегает ее от нас тщательно. Не ошибиться бы.

Печенье и бутерброды проглотил автоматически, даже не почувствовал вкуса. Да, раньше такого себе не позволял, в минуты еды отвлекался от работы, наслаждался вкусом простой сытной пищи. А что сейчас? Опять работы столько, что не продохнуть. Как сказал Писатель: «Сейчас самое срочное, остальное может и подождать». Сколько этого самого срочного! Поэтому начал работу после перекуса нарком с самого сверхсрочного.

– Трофим Николаевич, зайди ко мне, есть одно дело.

Начальник контрразведывательного отдела (III отдел ГУГБ НКВД) Трофим Николаевич Корниенко сделал в свои неполные тридцать четыре года головокружительную карьеру с чернорабочего на сахарном заводе до начальника всей контрразведки республики. Молодого неугомонного рационализатора производства руководство обувной фабрики «Парижская коммуна» командировало в январе тридцатого года в органы. Десть лет в органах – и уже начальник третьего отдела! Конечно, две серьезные чистки помогли карьерному росту, но и личных заслуг, умений и целеустремленности никто у Корниенко отобрать не мог. Один только факт, что в майоры госбезопасности он был произведен из младшего лейтенанта ГБ, минуя три звания, говорил сам за себя!

Как только Корниенко вошел в кабинет, тут же был прерван на полуслове доклада и быстро занял указанное наркомом место.

– Трофим Николаевич, есть одно дело, я бы даже сказал наметки одного дела. Есть такая молодая женщина. Маргарита Лурье, вот ее личное дело. Надо к не очень осторожно присмотреться. Но очень осторожно и очень незаметно.

Берия сделал на этом слове «очень» двойной акцент. Хотел было отпустить Корниенко, но заметил, что майор чуть-чуть задумался, что-то в его рационализаторских мозгах проворачивалось, это что-то нарком решил не вспугнуть и взял небольшую паузу.

– Маргарита Лурье, дочь Ханны и Наума (Артура) Лурье? – спросил Корниенко, получил утвердительный ответ наркома и продолжил:

– Она живет с матерью? – получив еще один утвердительный ответ, начальник контрразведки сказал:

– После развода с мужем Ханна Лурье с тридцать первого по тридцать шестой год сожительствовала с Шапиро.

– Нашим Шапиро? – уточнил Берия.

– Так точно, с Исааком Ильичем Шапиро, он тогда работал под Ежовым в Комиссии советского контроля при совнаркоме. Расстались они в тридцать шестом, а в тридцать седьмом Шапиро работал уже у нас.

– Я это помню. И что?

– Это еще сырая идея, товарищ комиссар госбезопасности, но можно попробовать вернуть Шапиро в семью.

– А что, мы его еще не расстреляли? – непритворно удивился Берия.

– Учитывая его помощь следствию, нет… но приговор расстрельный над ним висит. Разрешите переговорить с ним лично. Тогда смогу спланировать операцию и доложить детально.

– Разрешаю. Свободны.

Берия задумался. Могла выйти интересная комбинация. Но… решил подождать доклада Корниенко, а сам вновь взялся за неотложную работу. Взял верхнюю папочку из стопки, доставленной курьером. Полтора десятка листов. Интересно, нумерация не совершенно точная, значит, эти два листа он написал, когда писал о работе стратегической разведки, позавчерашняя нумерация. Вот эти листы идут подряд – взялся за тему и взялся сегодня утром. Эти два вразнобой – дополнял по ходу, что-то вспоминая, а тут нумерация вообще из «ночной папки» трехдневной давности. Ну что же, надо читать. Не смотря на некоторое раздражение и негативное восприятие своего подопечного, Лаврентий Павлович не мог не согласиться с тем, что документы, которые составляет комдив Виноградов толковые, составлены правильно, логично, аргументация мощная, хотя и не бесспорная…

«И умеет, гад, выстроить беседу, пытаешься его прижать, а он тебе выкладывает что-то такое, что как обухом по голове. Вот, как он сделал во время первого знакомства? Последняя бумажка, что он положил на стол, данные о залежах еще не открытых полезных ископаемых с их точными координатами. Где, что, и примерно сколько! Золото. Алмазы. Нефть. Бокситы. И еще несколько стратегических позиций. Знал ведь, мерзавец, что эта информация проверяется, пусть медленно, но проверяется точно. И ценность ее! Ой, какая ценность ее! И что теперь? Неприкасаемый! Писатель хренов! Пишет! Каждый день пишет стопку сверхсекретной документации и руки не отсохнут у него, болезного!» – на этой мысли нарком пометил просмотренную папку словом «техника». В графе «Важность» появилась пометка: Приоритетная!

Лаврентий Павлович аккуратно завязал матерчатые полоски завязок, после чего спрятал папку в сейф. Эти документы он пока что никому не доверял.

«Все сам. Все сам! Впрочем, работы его сотрудникам прибавилось. Бегают. Проверяют! Носом землю роют! Спать им некогда! Ничего! Не на пляже работают спасателями». – «всесильный» нарком с чувством непонятного сожаления осмотрел стол, на котором он, по легендам, насиловал несовершеннолетних девочек. И злобно усмехнулся. А ведь сам совсем недавно в разговоре со Сталиным ляпнул и про школьниц, и про стол…

«Что же это такое! Просто совпадение? Или какая-то хрень лезет в голову? Или кто-то пытается ему, наркому внутренних дел, в голову залезть? Додуматься надо! Насиловать! Девочек сюда тащить! Когда? Куда? Зачем? Без пропуска в режимное учреждение? Да! Напридумают. А ведь отдыха нет совсем. Поспать шесть часов подряд это уже огромное счастье! Застолья у вождя? Так это не отдых! Попробуй там расслабься! И пить надо, и веселым быть надо, и за языком следить надо! А стол этот я все-таки заменю! Подарю его «попаданцу», на свадьбу подарю, пусть любуется»!

Настойчивый звонок прервал размышления «всесильного наркома и лучшего менеджера по совместительству». В трубке раздался такой знакомый, чуть отдающий легкой хрипотцой голос:

– Как дела, Лаврэнтий? Ты уже готов дать мне ответ, Писатель наш друг или враг?

Да, тут юлить нельзя. Ответ должен быть четким и однозначным. Сталин не прощал двух вещей: обмана и ситуации, когда на его вопрос стараются ответить общими словами, то есть никак не ответить. Лучше признаться, что не знаешь, не в курсе, пообещать разобраться и доложить. И не дай Бог не разобраться, или не доложить.

– Мое мнение, товарищ Сталин, что истинные мотивы своего появления Писатель еще не раскрыл. Он сам себе на уме. Не враг – это точно. Но и в друзья его записывать рано.

– Вот как? – голос Сталина спокойный, в такие минуты надо постараться максимально точно донести свою точку зрения.

– На мой взгляд, информации от Писателя можно верить примерно наполовину.

– И как ты прэдлагаешь эту половину отделять от другой? Монетку кидать будешь? Орел – вэрим, решка – нэ верим? Так?

– Никак нет, товарищ Сталин. Это не наш метод. Анализ. Проверка. Уточнение деталей. Ничего нового. Только я бы хотел привлечь для работы с Писателем несколько толковых следователей. Не сейчас. Пусть пока пишет. Когда отпишется. А сейчас ситуация такая: то одного ученого надо дернуть, то другого, то третьего, считаю, надо бы создать экспертную группу – так будет проще.

– А режиму секрэтности это не повредит? – спросил Вождь после небольшой паузы, обдумывал предложение своего соратника…

– На мой взгляд, лучше привлечь ограниченный круг лиц, чем сбрасывать кусочки информации то одному, то другому. Тщательно отберем товарищей, оформим им самый строгий допуск…

– Хорошо, подумаем, подбери кандидатуры, обсудим… На свидание нэ просится, с этой, Лурья?

– По документам Маргарита Лурье, товарищ Сталин. Нет, заявил, что предупредил девушку о возможном длительном отсутствии. Ни записки, ни звонка, никаких попыток контактов не предпринимает. Пишет.

– И что, много пишет? – в словах Сталина прозвучала настороженность.

– Так точно! Завтра в моем кабинете еще один сейф установят.

Лаврентий Павлович чуть перевел дух, вроде бы разговор близится к концу, но вождь его опять чуть огорошил.

– И где он у тебя работает? В подвалах Лубянки[3], да?

– В камере внутренней тюрьмы. Создали ему все условия.

– Лаврэнтий, ты же сам сказал, что он нэ враг. Говоришь, он сам согласился на клетку, сказал, что пусть будет желэзная, да? Хорошо. Подумай, чтобы клетка была удобная и просторная. А охрана самая надежная и самая нэзаметная. Лично подбери товарищей. За каждого головой ответишь. Понял? Детали до завтра продумаешь и все мне доложишь. В четырнадцать ровно.

– Слушаюсь!

Лаврентий Павлович опустил трубку и задумался. По его глубокому убеждению, выпускать комдива на волю было рановато. Но вариант с более вольным содержанием проработать было необходимо. Что же, еще один кусок работы на его бедную голову – пожалел себя нарком, но как-то неискренне.

«Вот завтра и попробую переубедить вождя, что выпускать птичку из клетки рановато» – решил он про себя и снова принялся за работу.

Глава вторая

Без отдыха

Самый комфортный подвал Лубянки. 23–24 февраля 1940 года.

Я сидел за столом в том самом страшном подвале самого высокого здания в Москве. Почему высокого? Потому что отсюда хорошо видна Колыма. Почему в подвале? Не знаю! Когда вели сюда по этим переходам, впечатление было, что точно в подвал ведут. Спуски, подъемы, бесконечные углы и повороты. Вроде бы вестибулярный аппарат говорит, что я над поверхностью земли, а не под нею, и ящик бетонный, а не деревянный, если верить пальцам, которые стены прощупали. Но все равно неуютно. С одной стороны, было хорошим знаком, что меня сюда привели, оставив ремень и знаки отличия никто не срывал. Следовательно, я не заключенный, и в правах своих не поражен. С другой стороны, меня тщательно обыскали, так что я был вроде как голый…

В чем тут комфорт? Думаю, это помещение в Лубянке предназначалось для особых гостей, которые и не враги, но которых надо содержать под надзором и (или) защитой. У меня была небольшая камера без окон (бетонный ящик), в которой я спал, там же располагался умывальник с зеркалом, тумбочка с туалетными принадлежностями и небольшой столик с настольной лампой под абажуром и стопкой пронумерованной бумаги. Последняя деталь: на столике красовалась ручка-самописка и пузырек с чернилами. Работал в другой камере, график работы соблюдался неукоснительно. В нужное время меня провожали в камеру напротив, такого же размера, но там был установлен хороший рабочий стол, в углу камеры – чертежная доска, несколько сейфов, шкаф со справочной литературой и набором атласов и карт. В соответствие с планом помещали обратно: на еду, сон и отдых. Перекуров не было. От курева отказался с огромным облегчением. А для паузы использовал несколько коротких комплексов физических упражнений или небольшие медитации. Один раз в день – прогулка на полчаса в тюремном дворике. Еда только в «домашней» камере. И кто накрывает и убирается в камере – неизвестно. Но всегда чисто и опрятно. Было в этом что-то от лаконичной чистоты морга, но что поделать! А этот небольшой столик в домашней камере, никак язык не поворачивается назвать его «журнальным», хотя, по сути, это был журнальный столик еще дореволюционной работы, с витыми искусными резными ножками, с богатой инкрустацией, абсолютно инопланетный предмет в моей простой обстановке, этот столик с лампой предназначался для того случая, когда имяреку, то есть мне, захочется какую-то срочную мысль зафиксировать. А у меня каждая мысль срочная! Так что, как там у Пастернака еще не написано: «февраль, набрать чернил и плакать»[4]? Изъятие использованной бумаги и пополнение пачек листами – утром и вечером. Все материалы педантично (лично) разложены по папкам. Но постоянного доступа к папкам нет. Недоработанные материалы выдаются по моему требованию. В рабочей камере был установлен сейф. Сейчас два. Все эти дни спал всего четыре часа в сутки. Мне этого достаточно – подправили при подготовке что-то в мозгах так, что стал спать меньше.

Извините, забыл представиться. Меня звали Андрей Толоконников. И было это восемьдесят лет тому вперед. Я – инвалид с детства, страдающий от неизлечимого заболевания ДЦП. Конечно, чего-то медицина достигла, но в моем случае у меня было совершенно бесполезное тело и вполне рабочие мозги. Когда не стало родителей, ухаживающих за мной, мне предложили работу. Сначала была усиленная подготовка, большая часть которой проводилась на тренажерах, под усиленным психологическим воздействием, под гипнозом. Меня готовили к миссии и было это более чем серьезно. Был один козырь – феноменальная память. Текст любого размера запоминаю с одного беглого взгляда. Ничего, на самом деле, сверхобычного. Если тело слабо – мозг старается стать сильнее, а память тренируется в детстве, если родители уделяют этому должное внимание. Мои – уделяли. Эксперимент мозговедов оказался успешным. Так я оказался в теле сорокалетнего комбрига Алексея Ивановича Виноградова, командира 44-й стрелковой дивизией. Моим заданием было (и осталось) оттянуть наступление Великой Отечественной войны на год – примерно на май-июнь сорок второго года. Можно спорить, были их выкладки правильными или нет. Проверить это можно только на практике. И вот практика началась: получил здоровое крепкое тело, живи, двигайся и наслаждайся жизнью! Вот только моя «Щорсовская» дивизия двигалась на фронт Зимней войны. И до разгрома ее на Раатской дороге, с последующими оргвыводами в отношении меня в виде расстрела перед строем, оставалось всего ничего. Выкрутился. Очень помог майор Чернов, которого удалось сосватать на должность начальника штаба дивизии. Получилось удачно разбить финнов, деблокировать 163-ю дивизию, а потом прорваться к Оулу, перекрыв важную железную дорогу, по которой Финляндия получала помощь из Швеции. События Советско-финляндской войны 1939–1940 годов изменились. Маршал Тимошенко раньше принял командование фронтом, и в самом начале января успешно прорвал линию Маннергейма. А после этого был процесс над военным преступником полковником Ялмаром Сииласвуо. Зачем понадобился этот процесс? Так тренировка перед Нюрнбергом должна была быть? Вот я ее и устроил нашим ответственным органам. Но дело не только в тренировке, а в том, что в англосаксонской юриспруденции называется «созданием прецедента». Нужен первый процесс, в котором военного осудят за военные преступления. Реальные, а не выдуманные, самым тщательным образом запротоколированные, подтвержденные свидетельскими показаниями и актами экспертиз. И очень важным было, что на процессе прозвучали такие юридические определения, как «геноцид», «военные преступления», «преступления против мирного населения».

Мог ли этот процесс стать «профилактикой» зверств оккупантов на нашей земле? Конечно же нет. Я не такой наивный. Точно знаю: они придут сюда, уверенные, что идут побеждать, имея право насиловать, грабить и убивать. Их главной целью будет уничтожение славян и народов СССР, носителей гена большевизма. А в живых они планируют оставить только небольшое количество рабов, которые должны будут безропотно обслуживать своих хозяев. Это количество уже подсчитано со всей немецкой педантичностью и экономически обосновано. Голод, болезни, массовые репрессии должны помочь оккупантам в исполнении нечеловеческого плана «Ост». На Западе в мое время поднимали вой, что русские солдаты насиловали немок, забывая при этом, что такие преступления – считались именно преступлениями. А насильников судили военные трибуналы. И ни одного осужденного немца за массовые изнасилования женщин на оккупированной территории. Унтерменши, зачем их жалеть? Но когда дела у истинных арийцев пойдут не так хорошо, они обязательно задумаются над тем, что своя шкура может вот-вот подгореть. Может быть тогда, когда получат по зубам и начнут катиться назад, зверствовать станут меньше.

А дальше, награждение, встреча с интересной девушкой, любовь, которая вспыхнула то ли из-за многолетнего простоя, буйства гормонов, то ли от того, что пришла пора и он влюбился. И был разговор с товарищем Берия. Когда я не писал, не работал, в немногочисленные часы отдыха и одноразовой прогулки в абсолютном одиночестве в тюремном дворике, я размышлял над тем, правильно ли я все сделал, а, может быть, надо было продолжать юлить и скрывать свою сущность? Ну да, от таких людей, как Берия и работники его конторки многое скроешь! Конечно, меня готовили к противодействию психологическому давлению, гипнозу, были поставлены какие-то ментальные блоки, в которые я не особо верил. Ну, не тот уровень науки пока что! И сейчас пока что, и тогда пока что. Снижение болевого порога? Это я умею. Но всякому умению есть свой предел. Так что при правильной работе – и этот барьер взяли бы. А говорю я это потому, что при попытке скрыть правду, никто бы меня от сотрудников этого уважаемого заведения уже не прикрыл бы, так что достали бы они меня до самого копчика, нутром чую. То есть возможность поиграть в молчанку-то была. И ее не было на самом-то деле. Объясняю: я лично считаю того «попаданца», который не пытается донести информацию о войне руководству страны – последним мерзавцем. И совершай ты подвиги на фронте, ломай историю под себя, старайся просто выжить в страхе перед ужасной машиной принуждения, именуемой государством большевиков, не имеет никакого значения. Ты обязан попытаться донести информацию! Потому что на одной чаше весов твоя жалкая жизнь, на другой – двадцать семь миллионов тех, кто погибнет потому что кто-то промолчал. Это как у Галича: «Промолчи – попадешь в палачи». Говорите, Галич наоборот? Нет, как раз все точно. Можно по-разному относится к Сталину, Берии и сталинизму. Можно осуждать Октябрьскую революцию и Гражданскую войну. Суть не важна. Важно то, что перед лицом Врага они – руководители ТВОЕЙ страны. Они поведут наш народ к Победе. А главная цель любого психически адекватного человека – сделать так, чтобы наш народ потерял как можно меньше людей. И сели бы для быстрой Победы Сталину нужна была бы атомная бомба – я бы ее дал Сталину. Потому что он на моей стороне. А на той стороне – Гитлер и все его приспешники. Вот только атомная бомба победу в этой войне не принесет. Это оружие сдерживания, а не нападения. Основная проблема была в том, что самые большие потери понесло мирное население! Значит, чем сильнее мы будем, чем меньше территории отдадим врагу, тем меньше погибнет ни в чем не повинных людей. Вспомните, что было в Белом движении: когда Гитлер напал на СССР, была позиция генерала Краснова, который пошел служить нацистам, и генерала Деникина, который сотрудничать с врагом отказался. Для меня единственно правильным остается решение Антона Ивановича.

Поэтому вывод о том, что надо раскрыться и начать работать с властью, был для меня простым и элементарным. Главным было раскрыться так, чтобы не вызвать у руководства отторжения, с летальным исходом или таким же реальным содержанием в застенках. Нет. Я морально готовил себя к тому, что могу стать чем-то вроде «железной маски». Вечным узником, в знаниях которого слишком много печали. И который своими знаниями и полезен, и опасен одновременно. Но… Не мне устанавливать правила этой игры. Железная маска – так железная маска. Бетонная клетка – так бетонная клетка. Может быть, тут по-другому не могут и не умеют. Кисмет[5]!

Когда же попал в самое начало Зимней войны, то составил себе примерную программу действий: выжить, утвердится, стать заметным, вызвать к себе интерес, дать ценную информацию, которую легко проверить, раскрыться, а дальше как повезет. Самое важное – не условия существования и даже не время моего существования, а уровень доверия к той информации, которую предоставлю. Да, я манипулировал информацией, давая ее небольшими дозами и только так, чтобы можно было легко проверить и быстро подтвердить. Но это первый массив информации, первоначальный уровень, очень простой, подобный прием может применить любой шарлатан, обладающий аналитическим чутьем. Но уже при первом контакте с руководством страны пошли и фрагменты второго уровня: стратегическая информация, которая имела громадную ценность. Те же залежи полезных ископаемых с их точными координатами! Это экономия времени, денег, людских ресурсов, это создание экономической прочности государства. Понимаю, что этого мало, чтобы встретить врага во всеоружии, но как-то к себе доверие надо было вызвать? А этот прием показался мне самым надежным. Во время подготовки мне в мозги вбили аксиому: темпоральный шок лечится временем. То есть – чем дольше руководство страны будет работать со мной, тем больше будет мне со временем доверять (если я буду все делать правильно и доверие смогу заслужить). И главная проблема, которая стояла и передо мной, и перед руководством СССР была в том, что страна действительно не успевала подготовится к войне. Это даже не «туман войны»… Ах, как я жалел, что со мной не перенеслась во времени спутниковая орбитальная группировка с центром управления, а в кармане не завалялась бумажка с кодами допуска! Но с подготовкой к войне было еще сложнее: это не туман войны, это столкновение мнений, концепций, борьба за ресурсы, и при этом каждый из мудрых стратегов и руководителей тянул одеяло на себя! Так появились тысячи легких танков с бумажной броней, пробиваемой даже из пулеметов, не говоря о противотанковых ружьях, так появились монстры – механизированные корпуса, в которых не хватало автомобилей и доставку топлива командиры решали, привлекая конскую тягу… Так не были доведены до ума Т-34 и КВ, получившие очень маленький моторесурс и проблемную трансмиссию. А самая наступающая армия в мире отказывалась от применения противопехотных и противотанковых мин! И не только это требовало исправлений! Быстрых и решительных.

До сих пор сомневаюсь, все ли я делаю правильно. Так ли я поступаю, как должно… И понимаю, что надо продолжать, потому что не могу иначе.

Неожиданно провалился в сон, и спал все пять часов без перерыва, крепко, так что проснулся свежим и готовым к работе. Умылся. Привел себя в порядок, сделал комплекс физических упражнений, пусть не такой уж сложный, как хотелось, места было маловато, но что позволяли условия. Хороший комплекс упражнений можно и в камере делать, вспомните легендарного комбрига Котовского.

Пятнадцать минут в медитации. Мало? Вполне достаточно, чтобы зарядить мозги и поставить себе новую задачу.

Сейчас как раз время – появится порученец Берии в чине лейтенанта госбезопасности. Появился. Собрал листы, исписанные этой ночью. Обычный утренний ритуал: идем в камеру напротив, листы лично раскладываю по папкам, указываю на две из них, которые уже можно забрать. В камере уже меня ждет завтрак. Пища была простой, но обильной и вкусной. На завтрак каша, хлеб, масло, чай. В обед обязательный суп или борщ, жаркое с гарниром и компот. На ужин кроме нехитрой еды мог появится алкоголь. Я не пил. Но алкоголь все равно появлялся.

Ну что же, у меня было сорок шесть минут до начала «рабочего дня», поэтому страничку еще можно успеть написать. Я сел за столик, взял ручку и лист бумаги. Первая фраза далась легко и просто: «21 августа 1940 года в городе Мехико (Мексика) агентом НКВД Меркадером будет убит Троцкий. Операция группы Конь под руководством Сикейроса 24 мая 1940 года провалится из-за недостаточной подготовки исполнителей». Я собирался разобрать причины провала группы Сикейроса, тем более, что они были очень близки к тому, чтобы устранить Троцкого, но…

… но тут промелькнул неожиданный вопрос: а не был ли мой «провал» запланирован заранее? Может быть, готовили именно с таким прицелом, чтобы рано или поздно на меня вышли те, кому надо? Если смотреть на подготовку на базе проекта «Вектор», то очевидно, что в ней зияют не только дыры – бреши! Делался упор на множество бытовых мелочей, которые были необходимы, чтобы не засыпаться. И как пользоваться опасной бритвой, и зубным порошком, и порядок утреннего умывания в походных условиях, и как пользоваться радиоточкой, и многое-многое другое. И основы субординации, и чинопочитание и погонобоязнь – это мы прошли. Но в плане психологической подготовки! Вот! Психологически я выделялся! Я отличался от хроноаборигенов, был вроде бурого медведя на Северном полюсе. Бросался в глаза, ха! Большая часть усилий и нервов как раз и шла на то, чтобы стать как все. И все равно это не получалось! Значит, рано или поздно, но на меня обратили бы внимание независимо от того, пытался бы я скрыть свою сущность или нет. В том, что в ведомстве товарища Берия умеют анализировать, я не сомневался. Значит, мой провал был делом скорого времени. Поэтому меня сначала засунули в стрессовую ситуацию, в которой моему окружению будет не до того, чтобы гадать, от чего комбриг Виноградов так переменился! Снимаю шапку! Мудрый ход. А я тогда психанул сдуру. Они все рассчитали верно! А в итоге все равно бы засыпался! Неизбежно. С маленькой поправкой: за моими плечами было бы какое-то более-менее удачное решение на Финской войне… Так, а что еще говорит за версию о том, что меня на самом деле готовили к провалу, а не к длительному внедрению? Например тот факт, что комбриг, даже комдив, даже комкор могут изменить за год чуть-чуть и трошки! И не на самом важном направлении. А от комплексного решения проблемы подготовки к войне не будет допущен – это стопроцентно ясно.

Но времени проанализировать ситуацию до конца уже не было. Дверь открылась, в камеру вошел все тот же порученец Берии, он привычно всмотрелся в помещение, окинул взглядом-прицелом меня, простого и незаслуженного попаданца, после чего произнес:

– С вещами на выход!

Я несколько злорадно усмехнулся в ответ. Из вещей тут было только то, что на мне, и то, это были не мои вещи, а выданные моему телу во временное пользование в данном, простите за тавтологию, времени.

Глава третья

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 февраля 1940 года.

Этот день для Сталина начался непривычно рано. Обычно раньше одиннадцати утра или полудня приема посетителей не было, но на сегодня было запланировано множество серьезных вопросов, поэтому вождь прибыл на рабочее место к десяти, а уже через четверть часа в его кабинете появился первый посетитель: пока еще командарм Тимошенко.

Высокий, статный кавалерист после Зимней войны стал входить в число «любимчиков» Сталина. Называть их так было, конечно же, глупостью: «сталинский любимчик» – это человек, которому поручались самые сложные и почти невыполнимые задания. И если с ними справлялся, получай задание еще сложнее. Зато провал – и ты уже в опале, и из числа избранных безжалостно вычеркнут. Тимошенко, еще не привыкший часто посещать кабинет вождя, тем не менее, не тушевался, четко доложил о своем прибытии по приказу товарища Сталина, чем вызвал у вождя легкую улыбку: он приказать командарму ничего не мог, потому что не являлся его прямым начальником, но понимал, что подчеркивает своим обращением высокопоставленный им военный.

– Как вы себя чувствуете в роли замнаркома обороны? – задал первый вопрос Сталин. Всего неделю назад командарм Тимошенко стал заместителем Ворошилова и по всем признакам, смена руководителя наркомата обороны должна была произойти с дня на день.

– Осваиваюсь, товарищ Сталин, спасибо за доверие! – маршал отвечал четко, но без подобострастия и угодничества, которое нет-нет да пробивалось в некоторых посетителях. Особенно этим грешили некоторые чиновники еще старой, дореволюционной закалки.

– Я прочитал ваш доклад, посвященный итогам Финской кампании. Скажите, записки комдива Виноградова вам пригодились? – Сталин читал те материалы, которые были отправлены Тимошенко, небольшая проверка командарма на вшивость.

– Так точно, товарищ Сталин. Очень многие мысли и выводы были интересными и своевременными. Некоторые тезисы мне показались слишком поспешными, некоторые не бесспорными. Сейчас группа моих помощников занимается их анализом.

– Жаль, что вы нэ успели проверить их до 23-го февраля.

Сталин жестом указал Семену Константиновичу на место за столом для совещаний.

– Если бы совещание проходило 28-го февраля, успели бы, несомненно. У меня пока еще небольшой аппарат помощников, а привлекать людей, которым я не могу доверять, считал нецелесообразным.

– Да, переносить день Красной армии ради записки комдива Виноградова мы не будем. Это нэ наш мэтод. Я жду вас в последний день февраля[6]… ах, какой вы хитрый командарм, товарищ Тимошенко, я жду вас 28-го фэвраля с выводами по предложениям товарища Виноградова.

Сталин подал сигнал Поскребышеву. В кабинет вошли двое. Впереди шел командарм Григорий Иванович Кулик, возглавлявший Артиллерийское управление Красной армии – это было управление, которое ведало разработкой и внедрением новых видов вооружения. В царской армии ГАУ (Главное артиллерийское управление) ведало не только этими вопросами: оно отвечало за снабжение русской армии вообще, за создание мобилизационных запасов, за своевременные поставки оружия и снаряжения в действующую армию, это кроме того, что все новинки в вооружении и для армии, и для флота проходили через это управление. В РККА справедливо решили, что надо разделить функции. Так Артиллерийское управление по-прежнему занималось новыми видами оружия, а управление Начальника артиллерии – вопросами снабжения, поставок оружия, в первую очередь, артиллерийского, обучения и практического применения артиллерии в бою. Поэтому неудивительно, что сразу за невысоким, но массивным командармом Куликом возвышалась долговязая, похожая на веретено, фигура комкора Николая Николаевича Воронова, Начальника артиллерии РККА.

Между Вороновым и Куликом намечалось серьезное противостояние[7]. Оно началось давно. Кулик, делавший головокружительную карьеру: фактически, с 1926 года возглавлял ГАУ РККА, с того времени на высших и важнейших постах в РККА, с 1939 года – заместитель наркома обороны СССР, отличался безусловной храбростью, вместе с небезызвестным генералом Павловым и Павлом Аллилуевым в 1938 году обратился с письмом к Сталину, указывая на вред от репрессий в командном составе РККА. Он был известен своей храбростью не только в годы первой мировой и Гражданской войн, он был хорошо известен в Испании, где командовал фронтом под Мадридом, но… Но с вместе с карьерным ростом стали проявляться и такие черты характера командарма Кулика, как зазнайство, не желание учиться, самоуверенность, граничащая с самодурством. Если добавить к этому, мягко скажем, злоупотребление алкоголем, то… На Халкин-Голе начальник ГАУ КА умудрился поссориться с Жуковым, во время Финской немало крови попил и у Воронова, и у Тимошенко. Он не был глуп, он перестал воспринимать критику. А это для фигур такого уровня часто заканчивалось трагедией. Но было одно «но», которое пока что держало командарма на плаву: он познакомился со Сталиным во время обороны Царицына, когда был замом по артиллерии у самого Ворошилова. Гражданскую закончил начальником артиллерии 1-й конной армии, так что имел за спиной поддержку еще одного видного кавалериста – маршала Буденного.

Николай Николаевич Воронов выдвинулся также во время Гражданской. Вот только он воевал против Юденича, где сумел проявить себя решительным и храбрым командиром, на артиллерийских курсах в Петрограде учился вместе с самим Матвеем Васильевичем Захаровым, который потом помогал и поддерживал талантливого артиллериста. Кстати, именно на этих курсах читал лекции бывший царский генерал Барсуков. Во время боев с белополяками Воронов попал в плен, потом вернулся в СССР, отличился на маневрах, после чего был награжден путевкой на учебу в академию им. Фрунзе. А потом была Испания, где впервые столкнулись волонтер Вольер (он же комбриг Воронов) и генерал Купер (комкор Кулик). Вот только Кулик был советником при командующем Мадридским фронтом, а Воронов руководил артиллерией республиканской Испании. Еще один момент противостояния двух артиллеристов произошел уже на Халкин-Голе, где Кулик пытался вмешиваться в решения Жукова, даже хотел отдать приказ отвести артиллерию с плацдарма за реку, Жуков взбесился, рискнул и победил, а уже командарм Кулик был отозван Ворошиловым в Москву. Воронов же координировал работу артиллерии во время всего конфликта, но при этом сам ни с кем не конфликтовал! История почти в таком же виде повторилась и в Зимнюю войну, когда Кулик отвечал за работу всей артиллерии РККА в зоне войны, а вот Воронов работал вместе с Тимошенко над артиллерийским обеспечением прорыва линии Маннергейма[8]. И львиная доля в удачном преодолении финского укрепрайона была заслугой Николая Николаевича Воронова.

Сталин не забыл поинтересоваться у Воронова состоянием здоровья. На это были серьезные причины. Завидным здоровьем Воронов не отличался. Во время плена дважды переболел тифом, ему должны были ампутировать ноги, но выкрутился, а в 1939 году, во время польского похода РККА, стальной карандаш, подаренный Воронову Долорес Ибаррури, отклонил от его сердца металлический осколок. Воронов скромно поблагодарил Сталина за заботу – пару дней назад ему было действительно плохо, и бригада скорой помощи еле сняла сердечный приступ.

– Товарищи, я взял на себя смэлость пригласить на наше небольшое совещание еще одного специалиста, я бы сказал, что это большой специалист в отставке, но это нэ помешает нам его выслушать. А пока у меня вопрос к товарищу Воронову, скажите, сколько у нас сэйчас есть мин заграждения?

– Запас сухопутных мин заграждения составляет 9,2 млн единиц, в том числе 500 тысяч противотанковых мин[9], - почти мгновенно отреагировал начальник артиллерии РККА.

– Как вы считаете, в будущем конфликте с Германией, при вероятной протяженности линии боевых действий от Балтийского до Черного моря, это количество будет достаточным?

– Я считаю это количество совершенно недостаточным. А учитывая возрастающую роль танков в боевых действиях, особый акцент необходимо сделать на производстве противотанковых мин.

Воронов отвечал спокойно и уверенно. Он знал позицию командарма Кулика, который не уделял минной войне особого внимания, уверенный в том, что при быстрых прорывах танков, главной останавливающей силой должна стать мобильная противотанковая артиллерия. Но Николай Николаевич имел свое мнение и не стеснялся его отстаивать на самом высоком уровне.

– 29-го февраля мы проведем большое совещание по этому вопросу, я прошу вас, товарищ Воронов, подготовиться к нему. Посмотрим, что скажут компетентные товарищи.

В кабинет неслышно вошел Поскребышев, который положил перед Сталиным папку с несколькими документами. К каждому из них прилагалась небольшая записка, составленная секретарем Сталина лично. Иосиф Виссарионович увидел вопрос во взгляде своего помощника и легонько кивнул головой.

Уже через минуту в кабинет Сталина вошел невысокий старичок с лицом дон Кихота, Евгений Захарович Барсуков. Сталин находился у своего стола, но сразу же пошел навстречу отставному военному.

Генерал вытянулся, насколько ему позволял возраст, начал рапортовать:

– Товарищ … замялся, смутившись наличием военных, старших его по званию, но быстро одернул себя, вспомнив Поскребышева, – Товарищ Сталин! Комбриг в отставке Барсуков по вашему приказанию прибыл!

Сталин улыбнулся. Небольшое смущение царского генерала не ускользнуло от его внимания.

– Здравствуйте, Евгений Захарович! Как ваше здоровье?

– Спасибо, товарищ Сталин, здоровье мое старческое, но бодрости духа не теряю. – энергично ответил отставник.

– Ну что же, будем надеяться, что и ясность мысли вы нэ тэряете. Нам с товарищами, – он указал на собравшихся за его столом военных, – понадобилась ваша консультация. Не откажете в помощи? Хотелось бы разобраться с нэкоторыми вопросами.

– Я, собственно говоря, не готовился, но помочь готов.

– Вот и хорошо. Присаживайтесь и начнем.

Видимо, из чувства симметрии и порядка генерал выбрал место рядом с начальником артиллерии РККА, комкором Николаем Николаевичем Вороновым, оказавшись напротив другого артиллериста, Григория Ивановича Кулика. А вот с новоназначенным заместителем наркома обороны Семеном Константиновичем Тимошенко Барсуков лично знаком не был. Не довелось. Появление такого «динозавра от артиллерии», которым был Евгений Захарович Барсуков, командарма Кулика удивило, но не потревожило. Это был весьма самоуверенный человек, который, к тому же, был хорошо знаком со Сталиным еще со времен обороны Царицына. Судьба слишком высоко вознесла командарма, которому еще предстояло стать маршалом, во всяком случае, если проект слияния Артиллерийского управления и Управления начальника артиллерии будет одобрен, к чему сам Кулик никаких препятствий не видел и активно этого добивался.

Сталин медленно прошелся вдоль стола, почти что вернулся на свое место, вновь развернулся, после чего обратился к генералу Барсукову:

– Евгений Захарович, вы были знакомы с генералом Головиным?

– С Николаем Николаевичем Головиным я хорошо знаком, особенно по его работе в штабах 9-й и 7-й армии. Насколько я знаю, он после поражения белогвардейцев бежал за границу, находится, предположительно, в Париже.

Сталину по-военному четкий и честный ответ понравился.

– А ви знакомы с его двухтомным трудом «Военные усилия России в мировой войне»?

– Не имел такой возможности. Последнее, что мне удалось прочитать из его трудов – доклад генерала Головина «О социологическом изучении войны» в Брюсселе, считаю его очень дельным. В свое время присутствовал на защите его диссертации[10]. Так же оцениваю ее очень высоко.

Генерал Барсуков отвечал, практически не задумываясь, это тоже понравилось хозяину кремлевского кабинета, он любил людей, которые в своих вопросах хорошо ориентируются.

– Я пришлю вам экземпляр для ознакомления. – Сталин указал на два невзрачных тома с закладками, которые находились на его столе.

– Генерал Головин часто ссылается на труд генерала Маниковского «Боевое снабжение русской армии в мировую войну». Насколько я знаю, именно вы заканчивали этот труд послэ безвременной гибели Алексея Алексеевича. Поэтому мы и обратились к вам за консультацией.

– Я имел честь отредактировать и немного дополнить капитальный труд Алексея Алексеевича, – четко отрапортовал Барсуков. Но в этом вопросе он немного кривил душой. На самом деле труд генерала Маниковского был значительно расширен и переделан именно Евгением Захаровичем, как минимум, половина текста принадлежала ему.

Сталин опять мягко, почти неслышно развернулся, подошел к окну, на несколько секунд задумался. Он в это время вспомнил первую встречу с генералом Алексеем Алексеевичем Маниковским, состоявшуюся 7 августа 1917 года. Все договоренности с Временным правительством были тогда уже невозможны. Страна катилась в пропасть, уверенно направляемая рукой главноуговаривающего Керенского. Они встретились в неприметном трактире недалеко от Васильевской заставы. Маниковский, с его военной выправкой, не стал рядится гражданским штафиркой, он пришел в потрепанной форме поручика-фронтовика. Они говорили под горькое пиво, которое Сталин терпеть не мог, но когда было надо… Тогда и возникла самая большая тайна большевиков, Сталин усмехнулся, вспоминая, как Троцкий приписывал своим пламенным речам главную роль в Октябрьском перевороте. Смешно. Антонов-Овсеенко? Да вы что? У Революции был штаб. Он располагался в редакции «Правды», как раз напротив нее и стала «Аврора», которая нужна была не для того, чтобы из пушек по Зимнему палить, а потому что обладала одной из лучших радиостанций во флоте. И переворот получился таким успешным потому, что им руководили профессиональные военные: военный и морской министры правительства Керенского, руководители разведки Российской империи. Это они сделали ставку на слабенькую тогда организацию большевиков, оценив ее внутреннюю дисциплину и властный потенциал. А Сталин? Сталин не произносил речей с поездов, броневиков трибун или телег. Он был тем связующим звеном, которое и соединило военный план вооруженного переворота с политической платформой своей партии. Сталин не руководил революцией, он был у непосредственного руководства переворотом и сделал для революции намного больше чем все Троцкие и Антоновы-Овсеенко вместе взятые. Даже немножко больше, чем великий теоретик революции Ильич. Сталин часто называл Ильича «чистюлей»! Уж очень тот любил делать все грязные политические дела чужими руками: с Парвусом Ганецкий, с Маниковским Сталин, с Ротшильдами Пешков, а сам чистенький, сам не у дел. В своих мыслях Сталин почти вплотную подошел к окну, пауза, как он почувствовал, затянулась, поэтому вождь сделал несколько движений, как будто собрался набить трубку, да передумал и продолжил:

– Вот у нас тут возник вопрос: вот, командарм Кулик считает, что новая война потрэбует более мощного полевого орудия для РККА, скажем так, 85 или даже 90 миллиметров. Я вэрно уловил вашу мысль, товарищ Кулик?

– Так точно, товарищ Сталин, я считаю…

Остановленный движением руки Сталина вскочивший с места Кулик грузно сел на место.

– Но в тоже время мы нэ можем перейти на этот калибр потому что на складах скопилось огромное количество боеприпасов под трехдюймовое орудие образца 1900 года, накопленных в годы Мировой и немного, Гражданской войны. Поэтому нашим основным дивизионным орудием останется трехдюймовка. Это так, Николай Николаевич?

Комкор Воронов поднялся с места, не так быстро и энергично, как Кулик, ровно на пару секунд задумался, подбирая более точную фразу и произнес:

– Так точно, товарищ Сталин. Мнение товарища Кулика имеет под собой серьезные обоснования: с тактической точки зрения массовое использование новых орудий повышенного калибра имеет положительный эффект. Переход на другой калибр мы посчитали нецелесообразным по экономическим причинам: у нас недостаточно мощностей по производству пороха, чтобы оперативно перейти даже на калибр 85 мм, при этом возникают вопросы хранения и утилизации запасов трехдюймовых патронов. Совместно с Артиллерийским управлением мы считаем возможность улучшения мощности патронов к трехдюймовым орудиям. Это будет более целесообразно.

Воронов считал командарма Кулика человеком бестолковым, зазнайкой, умевшим брать нахрапом и силой крика, но вот в деле своем путавшимся и не способным к серьезной организационной работе. Но в открытую конфронтацию с любимцем Сталина не вступал, относился к нему на людях подчеркнуто лояльно, и свое мнение высказывал только в очень-очень узком кругу людей, которым мог доверять.

– А тэперь скажите, Евгений Захарович, как так получилось, что в царской армии был страшный снарядный голод всю мировую войну, а на складах у нас сэйчас огромный запас выстрелов к трехдюймовым орудиям образца 1900 года?

– Самые главные ошибки, товарищ Сталин, были сделаны на этапе подготовки к войне. Мы не готовились к такой войне: масштабной, длительной, войне на истощение. Мы не учли опыт Японской войны, продолжая недооценивать значение пулеметов. В представлении некоторых руководителей страны воевать лучше было путем массовых штыковых атак, чтобы экономить патроны и снаряды, которых наша экономика давала крайне недостаточно. Не было накоплено достаточного количества мобилизационных запасов по основным видам вооружения. Парадокс со многими снарядами заключался еще и в бардаке, и в полном отсутствии правильного представления, что нужно делать. Так, для генштаба и военного министерства оказалось неожиданностью, что практически весь запас снарядов был израсходован в первые три месяца войны. А руководители ГАУ упрекали командиров за перерасход снарядов, которыми те старались уменьшить потери пехоты! Но истинная роль артиллерии как раз и состоит в том, чтобы уменьшить потери своей пехоты и увеличить потери врага.

Барсуков немного закашлялся, достал платок, вытер платком губы и пот с головы. Он сильно нервничал, стараясь говорить по существу, но максимально доходчиво, понимая, что главный его слушатель не профессиональный военный.

– Бардак проявлялся и в том, что при нашем традиционном способе хранения выстрелов – раздельном, патроны перед отправкой в части надо было собрать воедино: в гильзу засыпать порох, поместить капсюль и боевую часть. Но возможности сборочных мастерских были совершенно недостаточны! Нам пришлось в конце пятнадцатого года расширить их, после чего снарядный голод немного уменьшился. Кроме того, наша промышленность должна была сразу перейти на военные рельсы, но это сделано не было. Пришлось срочно строить завод по производству трубок к запалам – еще одно узкое место снарядной проблемы. А производство порохов вообще было совершенно недостаточным всю войну. Надежды на то, что союзники нам выделят выстрелы к орудиям так же себя не оправдали. К началу восемнадцатого года большая часть проблем со снарядами была худо-бедно решена, но это уже не имело никакого значения. Кроме того, не было планирования поставок снарядов на фронт в соответствии с их реальными задачами и потребностями. Снаряды распределялись почти всю войну равномерно по фронтам. Вот и получалось, что в одном месте был их избыток, в другом – дефицит.

Пожилой генерал почувствовал, что в горле пересохло и потянулся к воде. Воронов опередил Барсукова и налил ему стакан воды. Сталин воспользовался этой паузой, что-то записал в своем блокноте. Когда генерал готов был продолжить, Сталин произнес:

– Мне понятны ваши мысли, товарищ Барсуков, самое главное по-вашему, что?

Ответ последовал мгновенно:

– Неправильная оценка будущей войны и ее потребностей в вооружениях и боеприпасах, отсутствие плановой продуманной системы снабжения, которая соответствовала потребностям армии, поздний перевод экономики на военные рельсы. И привычный русский бардак.

Глава четвертая

В приказном порядке

Старые Горки. 24 февраля 1940 года

Зима все еще хозяйничала в Старых Горках. Лютых морозов, за которые этот месяц славяне и прозвали «Лютым» не наблюдалось. Было холодно, но как-то в меру. Ветер, вчера еще терзавший одиноких прохожих, стих. Субботний день выдался солнечным, с температурой всего-то пару градусов ниже нуля. Снег, уже плотный, покрытый коркой и готовый вот-вот таять, все еще сверкал, но было ясно, что снег уже не тот! Это на солнце еще сверкает плотной сбившейся массой, а ткни под корку – он уже там рыхлый, с буроватым оттенком, еще чуть-чуть и начнет таять, хочет уже превратиться в талую воду и уйти в благословенную землю, напоив ее влагой, чтобы зерна дали всходы нового урожая. В такой день человека тянет на природу. Хотя бы для того, чтобы надышаться этим чуть морозным воздухом, в котором проскальзывают тонкие флюиды весны. Вроде и одеться можно не так плотно, заняться хозяйственными делами, прокопать дорожку к даче, отбросить лишний снег к деревьям, им водичка по весне не помешает. Этот выходной многие жители Старых Горок работали у себя на участке. Даже в двух домах, где жили военные, вчера праздновавшие день Красной армии, праздновавшие допоздна, с выпивкой и музыкой с самого утра происходило шевеление «по хозяйству». Сонный защитник отечества в домашней одежде и шапке-ушанке, сбившейся набекрень уставшим взглядом проводил машину, которая тряслась по кривой улице, направляясь на северную окраину села и продолжил ладить покосившуюся изгородь.

Довольно большой дом на окраине Старых Горок был дачей, поэтому в нем жизнь на зиму затихала. Но в такой день грех было не приехать с утра пораньше и навести на участке хоть какой-то порядок. Этот дом был поставлен недавно, ему и года еще не исполнилось. Яков получил этот участок только в тридцать восьмом, а строительство дома закончилось по весне тридцать девятого. Как только дом был построен, сюда зачастили гости, чему способствовала и гостеприимная натура хозяина, и кулинарные изыски его жены, которая умела и любила готовить, и просто млела от удовольствия, когда гости отмечали ее искусство.

Хозяин приехал рано утром, в сумерках. Машину он водил уверенно, добрался до дома без приключений, загнал авто во двор и принялся за работу. Задач было две – главная и второстепенная. В первую очередь надо было расчистить подъезд к дому и подходы к веранде. Большая застекленная веранда была гордостью хозяина дома. Она была сделана с широкой дверью, была просторной, рассчитана на солидную компанию гостей. Большую часть веранды занимал большой стол, за которым проходили посиделки и чаепития. Правда, были в доме и небольшие круглые легкие столики, которые можно было вынести и расставить в саду, чтобы в жаркое время дня спрятаться в тени деревьев. На участке был неплохой сад с роскошными яблонями и какой-то редкой грушей, дававшей чуть вязковатые, но очень сочные крупные плоды. Часть деревьев удалось сохранить. Вот ими и надо было заняться во вторую очередь: а для этого предстояло добраться до сарайчика с инструментом и сделать обрезку деревьев. Февраль – как раз самое то, да и погода благоприятствует.

Время быстро приближалось к полудню, когда к дому, подходы к которому уже были аккуратно очищены от снега, подъехал легковой автомобиль. Яков, который только-только закончил очищать дорожку к веранде, смотрел на приближающуюся легковушку с нехорошим предчувствием. Он прекрасно осознавал, что четыре года над ним висела угроза осуждения из-за особого благоволения расстрелянного маршала. Сколько уже толковых инженеров и ученых пропали только потому, что их одобрял Тухачевский? «Неужели это за мной? А все это дурацкий язык, который ляпает что ни попадя. Думать надо, прежде чем говорить! Вот, надо было перечить большому начальству? Знаешь ведь, что оно чужое мнение не ставит ни в грош, так нет, вылез, высунулся. Да еще накануне праздника». Яков Григорьевич вздохнул. Свое детище он отстаивал со всей страстью неофита, а в дискуссиях мог сказать много чего нелицеприятного. Машина остановилась как раз напротив ворот его дачи. Договорился! Это за ним. Сомнений не оставалось. Оставалось только понять: дадут ему собрать вещи или нет…

Из машины вышли двое – одного из них он знал, этот сотрудник НКВД курировал его ОКБ, а вот второй, явно по выправке военный, в шинели без знаков отличия, был ему неизвестен. Хозяин сделал еще один бросок деревянной лопатой, окончательно освободив дорожку к веранде от осколков ледяной корки, и оперся на нее, наблюдая за приближающимися гостями.

– Добрый день, Яков Григорьевич! – первым подал голос лейтенант Сергей Маркович Хрунов, курировавший ОКБ-16, которое возглавлял Яков Григорьевич Таубин. – А я к вам с гостем пожаловал! Не откажите нам в любезности и уделите немного времени.

Начало разговора вроде бы никакой тревоги у Таубина вызвать не могло, но внутренняя тревога конструктора не отпускала: знал, что разговор может в любой момент повернуться так, что и вещей собрать не дадут, и в машину загрузят, как повязанного барана. Но Яков собрался с душевными силами, и обряд гостеприимства выполнил со всей тщательностью. Улыбка получилась искренней, радость на лице точно искренняя (по поводу того, что сразу не арестовали), широкий приглашающий жест:

– Добрый день, Сергей Маркович, и…

– Это наш военный консультант, так сказать, – поспешил представить гостя гэбэшник, – Алексей Иванович, прошу любить и жаловать.

– Комдив Виноградов. – лаконично представился гость.

Таубина высокое звание военного не смутило: на его даче и Ворошилов бывал, как-никак маршал, но интерес сразу же возник не шутейный. Раз тут военный, да еще в таком чине, значит разговор пойдет серьезный, и это не чекист-следак по его душу пожаловал. Уже хорошо.

– Пройдемте, вот только у меня не топлено. Дача. Я приехал немного порядок навести, да деревья обрезать. Но чай у меня вот-вот закипит. Прошу вас.

Он прошли через веранду, на которой стоял большой стол и несколько маленьких, стулья были сложены на столы, чтобы занимали меньше места, На небольшой кухоньке стояла печка-буржуйка в которой потрескивали дрова, на печке грелся чайник, а на столе лежал кулек с домашним печеньем, который Яков привез с собой на дачу. Чайник вот-вот был готов закипеть. Таубин всполоснул заварник горячей водой, посмотрел на скромные печеньки, чуть поморщился, развернулся, вытащил из буфета банку яблочного повидла, несколько блюдечек, выдвинул из-под стола табуретку, так, что теперь все могли рассесться, а вот кухня оказалась заполненной так, что и не повернешься.

– Вы уж извините за скромное угощение, но я не готовился, а печенье хорошее, Клавдия Леонидовна пекла. – чуть смущенно произнес хозяин дачи, продолжая русскую чайную церемонию в несколько урезанном виде. На столе появилась сахарница с кусочками рафинада. Через пару минут чай был заварен, разлит в стаканы, которые покоились в красивых подстаканниках, скорее всего, серебряных. Но тут прояви себя лейтенант, артистично доставший бутылку с прозрачной жидкостью, заклеенную сургучом и три металлических стаканчика, как сказали бы ранее, походный набор джентльмена. Но, поскольку джентльмены остались в Лондоне, про походный набор никто ничего не сказал, а лейтенант Хрунов привычными движениями разломил сургуч, вытащил пробку и аккуратно разлил содержимое по стопочкам, каждая из которых вмещала ровно по семьдесят грамм спиртного.

– За знакомство, товарищи! – предложил тост, так, со значением, усмехнулся, приободряя упавшего духом хозяина дачи, а после того, как выпили, продолжил:

– Яков Григорьевич, наш гость прошел Финскую, отличился. Так что вам будет о чём поговорить. А у нас, в смысле, у органов, к вам огромная просьба. Внимательно прислушайтесь к идеям Алексея Ивановича. На наш взгляд, интересные у него идеи.

Конечно, закусывать печенькой вроде бы не порядок, поэтому ничем ее, беленькую, и не закусывали. Таубин смог чуть-чуть расслабиться, понял, что этот визит ему ничем не угрожает, а то, что его гость был на Финской войне его сильно заинтересовало, ведь там, в войсках, испытывали его автоматический гранатомет, одно дело, читать сухие протоколы испытаний, совершенно другое – поговорить с человеком, который мог быть причастным к испытаниям, иначе зачем его сюда притащил Маркович-то?

– Скажите, Яков Григорьевич, вы вчера не были на торжественном собрании?

Этот вопрос Хрунова Таубин воспринял как маленькую издевку, приглашения шли через Хрунова и то, что из их ОКБ никого на собрание, посвященное 22-летию Красной армии не пригласили, было для Таубина плохим знаком. Вот только безопасник сделал вид зачем-то, что запамятовал, ну-ну…

– Нет, к сожалению, не был приглашен. – Яков ответил максимально спокойно, все еще ожидая от разговора какого-то неприятного подвоха.

– Так вот, Яков Григорьевич, там был интересный доклад командарма Тимошенко, который прорывал линию Маннергейма. И по его выводам, укреплять мощь вооруженных сил необходимо самым срочным образом! А тут идеи есть у Алексея Ивановича. Есть ведь идеи? – это лейтенант Хрунов произнес, глядя в глаза комдива Виноградова.

– Есть идея! – поддержал лейтенанта комдив, разлил по стопочкам и произнес:

– За товарища Сталина!

Выпили. Опять не закусывая. Потом пили чай с печеньем. И только после чаепития, чуть согревшийся Виноградоа начал свой разговор, из-за которого и напросился к Таубину в гости.

– Яков Григорьевич, давайте сразу перейдем к делу. Я ведь знаю, о чем вы хотите меня спросить: о вашем детище. Скажу сразу, вещь нужная. Огневая мощь подразделения, у которого на вооружении такая штуковина, сразу же возрастает многократно. Опять-таки, можно вести стрельбу боеприпасами как по настильной траектории, так и по навесной.

– И это огромный плюс по сравнению с минометом! А на вооружение решили ставить 50-мм миномет! Не смотря на его небольшую силу воздействия. Там боеприпас не позволяет его усилить! А скорострельность! У АГ-2 намного выше. Это имеет значение! Еще и какое!

Тубин вступил на привычную дискуссионную колею. Его лично принятие на вооружение 50-мм миномета вместо АГ-2 очень било по самолюбию.

– Вы не горячитесь так, Яков Григорьевич. Я преимущества АГ-2 увидел и оценил. Но у вашего изделия есть серьезные противники. Тот же командарм Кулик. И не говорите, что в его основе личная неприязнь. Давайте сравним ваш АГ-2 и 50-мм миномет.

– Давайте! – с вызовом произнес конструктор.

– Скорострельность, многофункциональность, огневая мощь – это у АГ-2 вне конкуренции. И боеприпас можно сделать мощнее – конструкция позволяет. Про возможность работать по движущимся целям и не говорю – быстро изменить прицел 50-мм миномета невозможно в принципе. А вот в надежности, простоте при изготовлении, стоимости – тут преимущество на стороне 50-мм миномета. Пока что у АГ-2 слишком много поломок, а во время боя остаться без огневой поддержки для стрелкового подразделения почти всегда угроза уничтожения. Вы скажете, что это проблемы роста и они решаемы. Да! Я даже скажу, как вы ее решаете. Улучшением качества деталей за счет применения лучших сплавов и материалов. Но это ведет и к удорожанию изделия! И к большему числу человеко-часов, необходимых для его производства!

– Так вы предлагаете дать войскам негодное изделие только потому, что оно дешево в производстве? – вспылил Таубин.

– Яков Григорьевич, скажите откровенно, сколько нужно времени, чтобы наладить на том же Ковровском заводе массовый выпуск АГ-2? Избавив его при этом от детских болезней?

– Примерно полгода, максимум восемь месяцев.

– Считаем девять месяцев. А сколько изделий сможет выпускать завод в месяц?

– Ну, за эти восемь или девять месяцев мы уже выдадим несколько сотен изделий. А далее планировали от трехсот до пятисот штук в месяц! – это Таубин произнес с гордостью.

– Значит, к лету сорок первого мы будем иметь максимум четырех с небольшим тысяч изделий. На одну стрелковую дивизию штатного состава нам надо до 200 штук АГ-2 если брать по одному на взвод, это получается, что вооружить можно порядка двадцати – двадцати трех дивизий. А если враг нападет следующим летом, чем будут сражаться остальные дивизии? Еще три четверти дивизий по вашей милости пойдут в бой без огневого прикрытия. А 50-мм минометы получат в достаточном количестве к концу этого года. И хоть какая-то поддержка лучше, чем никакой.

Таубин задумался. С такой точки зрения он этот вопрос не рассматривал.

– Но для этого надо быть уверенным, что…

– Что враг нападет следующим летом. – Виноградов перехватил неуверенный вопрос конструктора. И стал его развивать.

– Как вы понимаете, я не медиум. Поэтому даты начала войны назвать не смогу. Вероятность войны в ближайшие год-два достаточно велика. Поэтому никто в здравом рассудке не может себе позволит проект, который растянет перевооружение армии еще на три-четыре года. Потому что планы планами, а реальность всегда откорректирует все не в самую лучшую сторону.

– Значит так мой АГ-2 и похоронят. – с грустью в голосе произнес Таубин.

– Ну не все так плохо, хотя могло бы быть намного хуже. Если можно, я продолжу. Еще один серьезный недостаток АГ-2 в его относительной сложности освоения бойцами. С минометом все просто – бросил мину, зажал уши и бросай следующую. Более-менее подготовка нужна только наводчику, но там вся система примитивно-простая, освоить ее легко человеку без особого образования. Для вашего АГ-2 нужен технически грамотный боец! Подготовленный! Который будет следить за изделием, обслуживать его, правильно применять. Хорошо, сейчас, в мирное время можно подобрать на роту несколько технически грамотных бойцов или обучить их этому делу. А в военное? Начнется массовый призыв и в армию пойдет призывник из села, люди, которые совсем недавно были абсолютно неграмотными. Да! Читать-писать советская власть их научила. А техника? В МТС-ах еще есть технические грамотные ребята, так их сразу оторвут с руками танкисты! Вот! А ваш АГ-2 предстоит осваивать людям без особой подготовки. Следовательно, времени на их обучение надо будет потратить непозволительно много! Поговаривают об внедрении в войска автоматической винтовки. Дело-то нужное! Но с нашим призывником произойдет та же история! Для подавляющего большинства необученных ребят Мосинка окажется наиболее удобным оружием! Быстро осваивается. Неприхотлива к уходу. Применять в бою просто. В ситуациях массового призыва лучшим оказывается не то, что лучше, а то, что проще! Я не говорю о стоимости изделия!

– Вот как грустно все выглядит со стороны профессиональных военных. – вроде как подвел итог разговору Таубин.

– А тут вы, Яков Григорьевич, категорически не правы. – заявил Виноградов. При этих словах конструктор немного оживился.

– У нас есть войска, в которых АГ-2 найдет хорошее применение даже сейчас. Моряки. Они постоянно дело с техникой имеют, им разобраться в вашем АГ-2 будет проще, чем сухопутным пешкодралам. Но это разве что на судах речных флотилий, сторожевиках, не так много объектов, но все-таки им будет приятно получить такой инструмент. И еще пограничные войска НКВД. Там служат отборные кадры. Не на всякой погранзаставе можно разместить артиллерию, особенно в горах. АГ-2 будет прекрасной альтернативой, легче пушки, работает и как миномет, дает удовлетворительную плотность огня. Им и освоить АГ-2 будет проще. И применение найдут! – комдив вспомнил, как первую атаку захватчиков встречали пограничники, не имея тяжелого вооружения. И держали врага, сколько могли! А как хорошо было бы им иметь такую вот машинку в помощь! Еще больше кровью умылся бы захватчик, как только вступил бы на нашу землю!

Таубин опять приободрился. Испытания у моряков АГ-2 проходил, и моряки остались гранатометом довольны. Но особого энтузиазма от них конструктор не заметил и больших заказов от флота не ждал. А вот пограничники! Во-первых, это не наркомат обороны, там могут себе позволить получить в свои руки более совершенное оружие, пусть и по большей цене!

– Но самое главное, Яков Григорьевич, в том, что АГ-2 можно улучшить уже сейчас. – Виноградов кивнул Хрунову, который достал несколько листов с эскизами автоматического гранатомёта. На эти рисунки Виноградов грубо перенес на бумагу конструкцию АГ «Пламя» – дальнего родственника АГ-2, его логическое продолжение, простое и технологически совершенное, по местным меркам, изделие. И вот тут Таубин завис! Он впился в эскиз так, как впивается клещ в кожу ничего не подозревающего человека. Было впечатление, что взглядом он прожжет в чертеже дыру или испепелит его вовсе!

– Кто… это… сделал? – с трудом выдавил из себя конструктор.

– Чертежи нарисовал ваш покорный слуга. – чуть иронично выдал Виноградов. – А в их основе лежат идеи небольшой группы военных и инженеров-техников.

– Я бы мог… с ними… – Яков Григорьевич еще не отошел от потрясения, вызванного этими набросками.

– Для этого я тут, с вами и беседую, – пожал плечами Виноградов. – Вы можете сократить работы по пуску, скажем так, АГ-3, в производство и начать к осени выдавать более-менее приемлемые партии изделия.

– Да… да, я могу взять это с собой? – уже более связно проговорил конструктор.

– Чертежи получите завтра утром у меня в секретной части, – вмешался в разговор лейтенант Хрунов.

– Жаль, хотелось бы ночку над ними поработать! – искренне сказал мгновенно забывший об обрезке деревьев хозяин дома. Хрунов только пожал плечами в ответ, мол, секретность, сами понимаете!

– Если это изделие, АГ-3, заинтересует погранвойска НКВД, то работать будем в авральном режиме. – задумчиво произнес конструктор.

– Думаю, вам так и так придется работать в авральном режиме. Есть только небольшое пожелание – включите в свою группу несколько толковых технологов. Вы себе не представляете, как это упростит внедрение вашего детища в жизнь! А я хочу предложить вам еще одну идею, которая, несомненно, заинтересует всех. И затребована будет намного больше, чем АГ-2. Я назвал бы ее похоронным звоном по 50-мм миномету.

Вот тут Таубин встрепенулся окончательно. Противостояние с минометчиками выпило у него много крови.

– Яков Григорьевич, вам хотят предложить разработать авиапушку, верно? Откажитесь. Очень прошу. Это не ваше. Ваше в одной идее. Судьбу маневренного боя решают танки – основа подвижных соединений. Противотанковая оборона становится основным элементом противодействия. Противотанковые ружья – массивные и громоздкие. При усилении брони станут бесполезными, потому что не имеют резерва по модернизации. Тут и появляется идея, как эту проблему решить.

Очередной кивок. Очередной эскиз появляется на столе.

– Пусковая труба. Простейший прицел. Граната с реактивным двигателем. Дальность будет определяться свойствами двигателя. Можно делать одноразовым, еще более упростив конструкцию. Можно пусковой механизм сделать перезаряжаемым. Тогда и разные гранаты. Причем калибр гранат может значительно превышать калибр трубы. По себестоимости будет однозначно дешевле миномета. Возможности те же, правда, настильная траектория, в основном, но против танков, да из окопов – супероружие получается!

Таубин смотрел на мой эскиз, слизанный с американской базуки с некоторыми улучшениями, домашнюю заготовку из другого времени. Наверняка думал о том, почему ему это простое решение не пришло в голову… Продолжалось это недолго, от силы минуту-две.

– Я хочу над этим работать! – твердо произнес конструктор.

Глава пятая

Когда размер имеет значение

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 февраля 1940 года.

Тяжелое совещание артиллеристов подходило к концу. Вопрос 76-мм орудий и выстрелов к ним был только затравочным. При общем запасе более тысячи выстрелов на орудие, обеспеченность снарядами среднего калибра не выглядела острым вопросом. А вот положение с артиллерией крупного калибра, особенно с тяжелой артиллерией особого назначения (ТАОН) беспокойство у Сталина вызывало. И человек, который создавал в российской императорской армии части ТАОН, как раз в этой части совещания вынужден был отдуваться по полной программе. К концу совещания Евгений Захарович Барсуков выглядел подуставшим, вопросами его терзали все участники совещания, а не только вождь. Генерал держался пока еще бодро, на вопросы отвечал четко и позицию свою по тому или иному вопросу аргументировал кратко и логично. Надо отдать Сталину должное: он заметил состояние отставного военного, поэтому предложил тому покинуть совещание:

– Товарищ Барсуков, мы выслушали ваше мнение. Ваш опыт представляет для нас значительный интерес. Спасибо. Вы можете быть свободны.

Отставной военный скромно попрощался и вышел из кабинета. Там его встретил Поскребышев, который обратился к генералу:

– Евгений Захарович, товарищ Сталин просил вас сегодня отдохнуть, а завтра посмотреть один документ и высказать свое мнение. Вас разместят в гостинице, а завтра в десять часов за вами заедут.

Старый артиллерист ехал в гостиницу в приподнятом настроении. Осознание того факта, что он еще нужен, что к его мнению прислушиваются придавало ему и сил, и энергии. В номере гостиницы Барсукова ожидал двойной сюрприз: кроме обещанной Сталиным книги генерала Головина, на столе лежал второй том его работы «Русская артиллерия в годы мировой войны». Взяв отпечатанный труд, он почувствовал, что руки дрожат, такого подарка никак не ожидал, его уверяли, что ранее лета второй том из издательства не выйдет. Генерал смахнул непрошенную слезинку, но еще долго на душе у него было неожиданно тепло и спокойно.

Сталин дождался, когда генерал Захаров покинет кабинет и продолжил, подводя своеобразный итог совещания:

– Бытовало такое мнение, что век ствольной артиллерии подходит к концу. Война с белофиннами показала, что артиллерия остается богом войны. Особенно тяжелая артиллерия. Но именно с тяжелой артиллэрией у нас серьезные проблемы[11]. Особенное беспокойство партии и правительства вызывает положение с запасом снарядов к этим орудиям. Вторым узким местом остается низкая мобильность тяжелой артиллерии. Я попрошу товарищей Воронова и Кулика сосредоточить свои усилия над поиском путей решения освещенных на совещании проблем. 28 февраля мы проведем большое совещание по поводу состояния с боеприпасами в Красной армии. Четвертого марта мы встретимся в расширенном составе для того, чтобы рэшить вопросы с тяжелой артиллерией. Вы свободны. Товарищ Кулик, задержись.

Командарм Кулик на этом совещание был на удивление сдержан. На его удивление, мысли царского генерала во многом совпадали с его собственными мыслями и идеями, вот только так четко и просто их изложить у командарма не получалось. Основную часть совещания внимание было сосредоточено на Барсукове и Воронове, ну что же, Кулик был уверен, что свое еще возьмет.

Сталин подошел к стоящему навытяжку командарму. Не смотря на довольно грузную фигуру, военную выправку Кулик сохранил. Вождь уставился глазами в глаза, от его взгляда Кулик внутренне содрогнулся.

– Григорий, я тебя знаю с Царицына. И я могу тебе довэрять. Могу?

Сталин сделал паузу. У командарма перехватило от волнения горло, голос пропал, поэтому он смог только кивнуть головой и выдавить из себя хриплое и еле-еле слышное:

– Так точно, можете…

Удовлетворённый произведенным эффектом, Сталин продолжил, уменьшив психологическое давление.

– Ты мне сейчас нужен. В ближайшее время мы произведем слияние двух управлений, как ты и хотел. Но Главное артиллерийское управление возглавит Воронов. Тебе я поручу новое дело. Настолько важное, что поручить могу только тебе.

Вождь опять сделал паузу, закурил трубку, сделал несколько затяжек, отставил трубку и продолжил разговор:

– Есть мнение сосредоточить все разработки по ракетному оружию в одних руках. Это перспективное направление. Мы знаем, что ты высоко оценил установку МУ-1. Надо сделать так, чтобы у нас через год были работающие дивизионы таких установок. К тебе 1-го марта обратиться человек от меня. У него будет постановление о создании нового вида войск. Ракетных войск. Все подробности он тебе изложит. Справишься – быть тебе маршалом! Первым и единственным маршалом ракетных войск СССР. Нэ справишься, сам понимаешь… У тебя есть две минуты. Иди, Григорий, подумай в приемной. Решим сам справишься или нэт! Через две минуты хочу услышать твой ответ.

Из кабинета Сталина Кулик вышел с тяжелой головой. Ему, артиллеристу, возится с тими шипящими болванквами, которые никак не хотят падать в нужное место не хотелось. Да и тень опального маршала Тухачевского все еще витала над ракетным направлением. Гиблое оно какое-то… И окружающие будут воспринимать это как понижение. С другой стороны… Это высокое Доверие вождя, которое надо оправдать. Сказано прямо: или маршал, или никто. Работай, Григорий Кулик, работай! Надо зайти к Ворошилову, понять, откуда ветер дует. А сейчас надо соглашаться. Без вариантов. И Кулик решительно открыл дверь сталинского кабинета.

После чая и бутербродов в кабинете Сталина появился Поскребышев. На стол вождя легла новая папка с документами.

– Можно. – коротко бросил Сталин, дав добро на начало нового совещания. В кабинет вошли официальный руководитель СССР – председатель совнаркома Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, нарком путей сообщения Лазарь Моисеевич Каганович, нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия, один из его подчиненных, комдив Василий Васильевич Чернышев, начальник ГУЛАГа, а также председатель переселенческой комиссии при совнаркоме Евгений Михайлович Чекменев. Как только приглашенные расселись, Сталин сразу же приступил к делу.

– Товарищ Чекменев, докладывайте!

Евгений Михайлович Чекменев, которому на тот момент исполнилось тридцать пять лет, высокий, крепкий мужчина из ставропольских крестьян, который довольно успешно продвигался по комсомольской линии, проявил себя как крепкий хозяйственник, в том числе занимался ликвидациями недоимок по продналогу и сборам на селе в тяжелые послереволюционные годы, по разнарядке партии поднимал колхозы в самарском округе, в 1939 году был направлен на работу в Москву, в наркомзем. С того же 1939 года он возглавил так называемый переселенческий комитет, который фактически создавался при наркомате земледелия, но курировал всю переселенческую политику в СССР.

– Товарищ Сталин, с первого по третье февраля этого года мы получили письма от переселенческих комитетов в Вене и Берлине с предложением переселить евреев из Германии и других европейских государств, бывшей Чехословакии, Австрии, Польши в СССР, на Западную Украину и район Биробиджана, где создана еврейская АО.

– Вот видите, товарищи, как прозорливо поступила советская власть, создав автономную еврейскую область в Биробиджане, а то, послушались бы мы нэ слишком умных товарищей, сделали бы Крым еврейской автономией, пришлось бы всех евреев переселять из Европы в Крым. Где бы тогда отдыхали советские трудящиеся, а? – пошутил товарищ Сталин.

– Продолжайте, товарищ Чекменев.

– После проведенного анализа предложения германской стороны, заключение нашего комитета однозначное: мы не имеем никакой возможности расселить в СССР требуемое количество, чуть более двух миллионов человек. Максимум населения, которое возможно переселить в район Биробиджана оценивается нами в пятьдесят-семьдесят тысяч человек и потребует напряженной работы по снабжению их продовольствием. Ситуация на Западной Украине тоже сложная и сказать, сколько людей туда можно переселить пока сказать трудно, но предварительная оценка не более двухсот пятидесяти тысяч человек. Поэтому мы рекомендовали не принимать это предложение. 10 февраля мы получили записку из секретариата товарища Сталина и отправили предложение начать переговоры по этому вопросу. Вчера получен ответ. Первого марта ожидается прибытие полномочной делегации из Германии.

Сталин внимательно выслушал докладчика, подошел к окну, сделал несколько шагов к рабочему столу, вспомнил о трубке, которую на столе оставил, подошел, набил трубку табаком, закурил и произнес, сделав пару затяжек:

– Скажите, товарищ Чекменев, а если не ставить задачу отправить евреев именно под Биробиджан, у нас есть возможности для переселения такого количества населения?

– У нас накоплен опыт переселения довольно больших масс населения из различных частей страны. Будет трудно, но справиться мы можем. Главное – определиться с районами переселения. И нам потребуются ресурсы – продовольствие, транспорт, охрана, сотрудники НКВД для фильтрации контингента.

– Чернышев?

– Товарищ Сталин, наше управление сделает все, чтобы организовать фильтрационные лагеря для поступающего населения, считаем, что справимся. Наиболее благоприятным местом расположения таких лагерей считаем Западную Украину. Конкретное место и количество таких пунктов будет зависеть от темпов прибытия контингента из Европы.

– Мы будем сами решать, где и как размещать прибывших. Это однозначно. Товарищи Чернышов и Чекменев могут быть свободны.

Сразу же после их исхода, Сталин продолжил:

– Лазарь, подвижный состав выделишь? Как эта задача может отразиться на график перевозок по стране?

– Если поступление из фильтрационных лагерей будет порядка двухсот тысяч человек в месяц, то в одном направлении не смогу перевезти, в разных направлениях, по разным регионам – вполне. С напряжением, но без срыва перевозок стратегических грузов.

– Что скажет товарищ Берия по интересующему нас вопросу?

– Эти письма – инициатива одного и з руководителей СС Адольфа Эйхмана. Второй автор – Хубер, лицо от него зависимое. Есть основания считать, что истинным инициатором был руководитель РСХА Рейнхард Гейдрих, который обязательно поставил в известность Гиммлера. На момент отправки письма Гитлер не был в курсе инициативы подчиненных. Сейчас его поставили в известность, но реакция Гитлера не известна. Стараемся узнать информацию. Особенно по составу и полномочиям делегации.

– Риск проникновения шпионов и агентов империализма? – уточнил Сталин, стоя у окна и попыхивая трубкой.

– Огромный. Любая разведка не сможет не воспользоваться такой возможностью. И я не уверен, что мы сможем всех пионов оперативно выявить. Накануне войны – очень рискованное мероприятие. Но намного важнее то, что в нашу страну прибудет много людей, воспитанных при капитализме, которых нам надо будет уже перевоспитывать, предвижу серьезные трудности и проблемы. Нельзя исключить их тлетворное влияние на советского человека. Я считаю нам надо отказаться от этой инициативы германского правительства.

– Товарищ Вознесенский!

– Потребности экономики в квалифицированной рабочей силе огромные. Уверен, что среди двух миллионов эмигрантов мы сумеем найти сто тысяч квалифицированных рабочих, если больше – тем лучше. Инженерные кадры – тоже заинтересованы, ученые, врачи – это все необходимо нашей стране. И мы готовы предоставить им сносные условия, только чтобы смогли закрыть потребности в рабсиле. Тут у нас возникло предложение, которое будет интересным, я так считаю. Среди этих евреев будет какое-то число очень богатых евреев, финансистов, биржевых спекулянтов и прочих чуждых советской стране элементов. Мы предложим им после фильтрации отправиться во Владивосток, а оттуда в США или любую страну на их выбор, но уже морским путем. И возьмем плату – валютой или золотом. Путь неблизкий. По дороге можно создать несколько комфортных промежуточных лагерей. Думаю, товарищи из ведомства Лаврентия Павловича сумеют приобрести в этой среде агентуру, которая нам потом пригодится.

– Разрешите, товарищ Сталин – подал голос Молотов. Сталин кивнул головой.

– Тут есть еще и такой фактор, как сионистское движение, многие его руководители находятся среди этого еврейского населения. Нам надо подумать, как отправить в Палестину некоторое количество хорошо вооруженных евреев, которые смогут создать проблемы английской администрации. Тем более, что в Палестине есть еврейские поселения.

– Хорошо. А что вы думаете по поводу того, чтобы под это переселение попросить у Германии 500–600 грузовых автомобилей для транспортировки контингента? Думаю, что не дадут, им машины для армии нужны, да, а мы попросим сто автомобилей и автозавод по их производству. Скажем, что разместим его во Львове или Пинске, но сами размещать его будем в Куйбышеве. Подальше от немецкой авиации. Лаврэнтий, сможешь провести такую операцию?

Берия на несколько секунд задумался, а потом уверенно ответил:

– Спрятать завод? Смогу. Даже стоять коробки от станков будут не распакованные – пусть любуются. А завод на Волгу поедет. Сделаем!

– Значит будем просить завод. А то американцы нам автозавод продавать не хотят. Англичане не хотят. Французы не хотят. А грузовой транспорт нам очень нужен. Уже вчера нужен.

– Товарищ Сталин, по моим данным можно взять завод в Италии. Это известная фирма Изотта Фрасчини, она занималась больше легковыми автомобилями, но сейчас вынуждена выпускать грузовики. В тридцать третьем начали строить завод по производству грузовиков, но вынуждены были перестраивать заводы по производству легковых автомобилей, это было быстрее. У них образовался избыток производств. Можно купить готовый завод, сейчас эта фирма имеет две готовые модели – легкий грузовик, как наша полуторка примерно и тяжелый, этот будет интересен военным. Качество грузовиков очень даже приличное.

– Что хотят? – Сталина эта перспектива заинтересовала.

– Хотят золото. Африканские авантюры Муссолини дорого обходятся их экономике.

– Делаем так. Немцам выдвигать идею получения автомобилей, но постараться вытянуть автозавод. Итальянский закупаем. Провести переговоры аккуратно, но оперативно. Золото найдем. Это надо. От переселения евреев не отказываемся. Но и торгуемся. Надо у немцев больше выпросить под это дело. Обратиться к международным организациям. Пусть помогут переселенцам. К еврейским банкирам. Пусть тоже помогут соплеменникам. И аккуратно работаем с представителями сионистского движения. Будут они мне указывать, куда евреев переселять! Мы и сами с усами!

Кому адресовал последнюю фразу Сталин: германскому правительству, СС, или международным сионистам, понятно не было. Но уточнять никто из присутствовавших не решился.

Сталин уточнил еще несколько деталей, напомнил Молотову и Вознесенскому о ближайших панах и совещаниях, чтобы не расслаблялись заранее, после чего они оба ушли. В кабинете Сталина остался только Берия.

– Лаврентий, скажи, в Катыни следователи уже приступили к работе?

– Так точно, отправил самых лучших.

– Эээ… у тебя всегда всюду самые лучшие. Только не всегда и всюду у нас все хорошо выходит. Да! Сейчас обед будет. Составишь мне компанию, не побрезгуешь холостяцким угощением?

– Обижаете, товарищ Сталин! Кто от такого предложения откажется.

– А после еды и поговорим о Писателе. Ты ведь все бумаги подготовил?

– Самое основное. Подробности по каждому вопросу будут доставлены мною лично.

– Это правильно. Да! Но решать такие вопросы надо только на хорошо наполненный желудок. Качественно и количественно!

В разные периоды своей жизни Сталин по-разному устраивал свой быт стараниями вездесущего Власика. Начальник сталинской охраны отвечал не только за безопасность вождя, но и за его бытовые условия. Было время, когда Сталин питался в семье. Было время, когда большее время проводил на даче, куда приезжали посетители, было время, когда почти постоянно находился в кремлевском кабинете.

В Кремле питался просто, без особых изысков. Но обязательно на столе присутствовала зелень и фрукты. Еда была свежей и вкусной – повара старались угодить и у них это хорошо получалось. Если работал допоздна, мог несколько раз заказать себе чай с бутербродами или печеньем. И на чай почти не отвлекался. А вот обед – это обязательно никакой работы и никаких разговоров о работе, только прием пищи, только спокойные беседы о семейном, домашнем, только наслаждение несколькими минутами отдыха.

– А теперь вернемся к нашему Писателю, Лаврэнтий, так ты определился, он нам друг или враг?

Глава шестая

Туман и Руан

Франция. Руан. Британия. Лондон. 22 февраля 1940 года.

Туман, который периодически охватывает славный город Руан и придает ему особую поэтичность и легкий флер романтизма был настолько известен, что многочисленные художники Франции изгалялись друг перед другом, старательно изображая погруженный в зыбкую дымку город. Многие мастера кисти и карандаша тратили свой талант на изображение еще одной достопримечательности города – Руанского собора. Хитрее всех поступил Клод Моне, нарисовавший Руанский собор в тумане. Сейчас, утром, когда туман еще не сошел, и собор все еще укутывался в загадочную сиреневую пелену, спасаясь от промозглого воздуха, которым тянуло от реки, в кафе на соборной площади сидел невысокий полноватый круглолицый француз с большими залысинами на шарообразном черепе. Он пил кофе. Рядом располагался нетронутый круассан, а на лице француза, материальное тело которого было облачена в военную форму летчика, была нарисована гримаса полного отсутствия. Где витало в сей момент его астральное тело, сказать было невозможно. Из состояния нирваны летчика вывел громкий голос, прозвучавший почти что с неба. Подошедший военный был высок, худощав, обладал огромным гасконским носом и громогласным басом, способным перекрыть рев полковой артиллерии.

– Антуан! Это ты? Чертовски рад тебя видеть! Как ты оказался в этом Богом забытом местечке?

Летчик приоткрыл глаза, которые минуту назад закатил, наслаждаясь тонким послевкусием отменного кофе, обратил внимание на громогласного собеседника и даже не попытался вскочить, чтобы отдать ему честь:

– Ги? Дружище! Вот это сюрприз!

Неожиданно энергично летчик вскочил со стула, и друзья крепко обнялись. После чего Антуан Мари Жан-Бастист Роже де Сент-Экзюпери (в форме военного летчика) и полковник-артиллерист Ги д’Арнье, старый знакомый и друг известного писателя, заняли места за столиком, гарсон принял заказ полковника и друзья разговорились. Они познакомились еще в Африке, когда молодой летчик возил почту, работая на Аэропосталь, а молодой капитан-артиллерист служил в колониальных войсках. Несколько случайных встреч переросли в приятельские отношения, потом и в дружбу.

– Я был Гавре, по поручению командира эскадрильи забрал запчасти для наших самолетов в порту. Машина по дороге сломалась, в пяти милях от Руана. Ее сейчас чинят. А я решил немного пройтись по городу. – сообщил приятелю летчик-писатель.

– Странная встреча. А я со своей бригадой следую в Гавр. Ты оттуда. Я туда. Где сейчас служишь?

– В воздушной разведке. Мы стоим в Шампани, в Орконте. Та еще дыра. Если бы не вино, было бы грустно совсем. Но вино в Орконте очень недурственное. За все время было несколько вылетов, и то над линией фронта. Странная эта война.

Гарсон принес кофе и круасан, которым артиллерист сразу же захрустел. Писатель решился отдать должное и своей выпечке. Вспомнив нескольких знакомых, приятели снова вернулись к войне.

– Ты прав, Антуан, война действительно странная. Вспомни прошлую войну, ты не воевал, был молод. А я уже понюхал пороху. Боши – противник серьезный. Но тогда кроме нас были еще и русские. А сейчас только лаймы. И это мне очень не нравится. Ты слышал, что мы собирались отправить в Финляндию четыре дивизии? Помогать сражаться с большевиками. Правда, финны сдались прежде, чем мы смогли вмешаться. Ужасная война! Мы постоянно опаздываем! Поляки сдались, когда мы не успели собрать силы для удара, финны не дождались! У нас не командование, а заповедник черепах!

Экзюпери пожал плечами. Что он мог возразить товарищу, который был в своих рассуждениях прав?

– Я хорошо помню русских солдат. Под Верденом моя батарея прикрывала позиции их экспедиционной бригады[12]. Гунны против одной русской бригады бросили полнокровный корпус! Корпус! А русские держались и дрались, как черти! Они дергали нас только тогда, когда был уже край! Стоило бошам прижать лаймов, так те орали, требовали немедленную поддержку! Дайте огня! Дайте еще огня! А русские сражались так, как будто защищали пригороды Петербурга, а не холмы Шампани!

– Ги, у русских не было своих артиллеристов? – поинтересовался писатель.

– Сюда, во Францию, прибыли только люди. Вооружали их мы, и артиллерию в поддержку выделили нашу, – объяснил товарищу артиллерист. – Это очень помогло, когда у них возник там мятеж в лагерях Ла Куртин. Мы подавили этот мятеж огнем наших пушек. Скажу тебе честно, мне было совестно стрелять по союзникам, которые всего пару недель назад сдерживали бошей, которые так и не прорвались к нашим батареям. Мы старались стрелять аккуратно, стараясь обозначить огонь, а не уничтожать солдат, которым обещали отправку домой, да обманули.

– Война уже не ведется по правилам чести. – с сожалением произнес Экзюпери.

– Это политика не имеет понятия о чести. Мы, военные, еще имеем! Помню, когда русских отводили с фронта, их командир, Николя Лохфицки, приехал в расположение нашей бригады с ящиком их национального напитка: «водка». Мы тогда напились! Как мы тогда напились!

– Знаешь, Ги, я их водку никогда не понимал. – заметил писатель.

– О! Да! Ты же был в России, совсем недавно! Аристократ в логове большевиков! И тебе не понравилась их «водка»?

– Крепче кальвадоса, слабее арманьяка, не мой вкус пресновата, хотя… кому что нравится.

– Ты видел их лидера, Сталина? – поинтересовался полковник.

– Я видел празднование их праздника, первого мая. Сталин был на трибуне. Меня он не принимал. Наша редакция не договаривалась об интервью с их лидером. Я тогда выдал пять репортажей про советскую Россию. Если быть честным, война большого СССР с маленькой Финляндией меня откровенно расстроила. Это была неправильная война, Ги. В стране большевиков я увидел большой потенциал. Их лидер, Сталин, фигура такого же масштаба, как наш Наполеон. Я не понимаю, что там могло случится, чтобы война началась. Нот все-таки, у СССР есть Наполеон. К сожалению, у Франции нет своего Наполеона.

Гарсон принес друзьям еще по чашечке кофе.

– Я не знаю, что там Сталин, но русские нам очень пригодились бы. Ты знаешь, что мы в родстве с французскими Палеологами? – произнес д’Арнье.

– Это родственники византийских императоров?

– Французские Палеологи – это потомки румынских князей, которые были в далеком родстве с византийскими императорами. Жорж Морис был послом в России, в годы Мировой войны. Он рассказывал, как врывался к их императору и требовал начать наступление, потому что гибнут лучшие мужи Франции. И русские шли нам навстречу. У нас не любят говорить о том, сколько дивизий боши снимали с нашего фронта и перебрасывали в Россию.

– Генералы не любят, когда кто-то сомневается в их гениальной прозорливости и стратегическом мышлении, – уточнил писатель.

– Я не ставлю под сомнение мужество наших ребят. Я говорю о том, что стратегия давить немцев с двух сторон была правильной! А сейчас поляки не стали той наковальней, по которой бил бы французский молот. А лаймы… – полковник тяжело вздохнул.

– Мы собирались отправить в Финляндию четыре дивизии, лаймы восемь! Я одного не пойму, почему эти дивизии не тут, во Франции? Если на острове есть восемь кадровых дивизий, почему сюда посылают тысячи призывников-желторотиков, которых в учебных лагерях сбивают в боевые части! Почему эти восемь кадровых дивизий островитян не готовятся к удару по гуннам? И куда отправляют мою бригаду? И зачем? Мы застряли в этом Руане, ждем приказ на движение. Но я не уверен, что отправимся в Гавр. Я теперь ни в чем не уверен.

Через несколько минут подбежал посыльный, сообщивший, что полковника срочно требуют к телефону. Друзья тепло попрощались. Экзюпери еще некоторое время понаблюдал за тем, как туман медленно сползает по готическим выступам знаменитого собора, но вечно наблюдать за погодным феноменом писатель не мог – ему тоже было пора.

Можно по-разному оценивать писательский и журналистский дар Экзюпери, исследовать стилистику и тайную логику его произведений, но французский писатель и журналист обладал такой поразительной чертой: искренностью. Он всегда писал только о том, что знал, видел и пережил. И ночной полет через горы и моря, и полет в самолете – разведчике с гиблой миссией под Аррас, даже видения измученного летчика в безводной пустыне, в которых к нему приходит настоящий принц, пусть и очень маленький – все это было пережито самим писателем, и обо всем рассказано честно и искренне. Честный журналист Экзюпери еще в тридцать пятом пытался разобраться в том, что такое феномен сталинизма. Не встречаясь с вождем, он заметил, какие изменения произошли с людьми и страной. И сделал попытку в этом разобраться.

* * *

Не только Руан славится своими туманами. Не даром Альбион тоже называют туманным. Говорят, что природный туман способствует скрытой и таинственной политике того же Альбиона. Но мораль и политика – две вещи несовместные. Там, где начинается мораль – политика куда-то исчезает.

Удивительное дело, но в своем кабинете Первый лорд Адмиралтейства, сэр Уинстон Черчилль принимал посла СССР господина Ивана Михайловича Майского[13]. Майский в свою меньшевистскую бытность жил в Англии, в лондонском свете имел обширные связи и считался полезным и компетентным дипломатом. Черчилль принял его достаточно приветливо, что при его принципиальной антисоветской позиции выглядело более чем странно, но… Но в это время Уинстон уже был твердо уверен, что Гитлер для Британии намного опаснее Сталина, а проблему СССР можно и нужно будет решать тогда, когда проблема Германии уйдет в небытие. Впрочем, в большой политике существует множество вариантов развития событий. А Уинстон Черчилль любил быть готовым к любым поворотам Истории.

– Смотрите, господин Майский, эту лампу я установил в кабинете, когда был тут первый раз. Как видите, она сохранилась, дождалась меня снова. Обратите внимания на эту карту. Ее повесили сюда тоже в мою бытность. В прошлую войну на ней флажками обозначалось положение всех кораблей Германии и кораблей Гранд Флита. Таким образом, я видел сразу всю картину на всех морях. К сожалению, сейчас эта карта снова нужна, только осталось обновить флажки. – с немалой долей удовольствия провел небольшую экскурсию в своем кабинете Черчилль.

– Советский Союз с тревогой наблюдает за эскалацией напряженности в Европе. – очень осторожно сформулировал свою мысль советский дипломат. Майский был встревожен просьбой прийти на прием в кабинет Черчилля, но считал, что получение информации из уст одного из самых влиятельных политиков Великобритании дорогого стоит.

– Я считаю, что у СССР и Великобритании нет оснований для противостояния, потому что нет столкновения государственных интересов. Мы с пониманием относимся к вашим интересам в Балтийском регионе. Считаем, что СССР может быть ведущим фактором мирного состояния Балтики. Конечно, ваше вторжение в Финляндию очень серьезно осложнило перспективу улучшения отношений с Советским Союзом, но… я подчеркиваю – у нас нет принципиального столкновения государственных интересов.

– Я лично подписывал Договор о ненападении между Финляндией и СССР 21-го января 1932-го года, поэтому мне было особенно больно, что правящие круги Финляндии спровоцировали этот никому не нужный конфликт. Скажите, сэр Уинстон, ваши слова об отсутствии столкновения государственных интересов СССР и Великобритании – ваше личное мнение или же это мнение вашего правительства?

Майский понимал, что информация, которую он получил, крайне важна. Но насколько она важна, это зависело от ответа его собеседника. Черчилль не стал оттягивать ответ, который прозвучал не по дипломатичному четко.

– Это мнение Первого лорда адмиралтейства и группы политиков, которые разделяют мое мнение. К сожалению, мы не имеем большинства в этом кабинете. А мнение кабинета разительно отличается от моего. Я был искренне расстроен тем, как наше правительство провалило переговоры о создании антигерманской коалиции в Европе, и считаю это громадной ошибкой союзников. А по поводу наших и ваших интересов. От Индии вы далеко. И нашим интересам там не угрожаете.

При словах об Индии Первый лорд немного поморщился. Он закурил сигару, налили себе в бокал немного скотча, предложив жестом Майскому самому выбрать напиток. Тот и не думал отказываться: опытный дипломат знал, что разделяя маленькие слабости некоторых политиков, можно добиться в итоге намного большего. Впрочем, провести такого опытного прощелыгу, как Черчилль, Майский и не собирался – глупцом посол СССР не был. Сделав несколько глубоких затяжек, руководитель морским флотом Великобритании продолжил:

– Вернемся к Прибалтике. Мы с пониманием можем принять поглощение прибалтийских лимитрофов, если это усилит безопасность СССР. Поглощение этих государств Германией намного более неприятный факт для нашей страны. Мы с пониманием относимся и к вашим интересам в Проливах. Мы не видим столкновения интересов в том случае, если СССР активнее будет участвовать в событиях на Балканах, в том числе решая вопрос поливов. На Черном море у Британии так же интересов нет. Это внутреннее море СССР и некоторых стран, потенциальных союзников Германии.

– Советский Союз не видит необходимости в активности на Балканах. По нашим оценкам, как минимум, год, возможно, что больше, Гитлеру будет не до Балкан. Когда над его границами нависла мощь союзных армий…

А вот последняя фраза посла произвела на Черчилля неприятное впечатление. Ему показалось, что Майский в курсе проблемного состояния союзных вооруженных сил. Пока что только военно-морской флот мог сказать о некоторых, пусть и локальных, успехах в противостоянии с гуннами.

– Мы стараемся собрать силы, которые не оставят противнику никакого шанса на успешную защиту. – довольно сухо и раздраженно произнес Черчилль.

– Я обязательно донесу ваше особое мнение к сведению нашего правительства. Уверен, наше руководство высоко оценит тот откровенный обмен мнениями, который сегодня состоялся.

Майский вежливо откланялся и покинул кабинет Первого лорда Адмиралтейства. Черчилль же испытывал раздражение и неудовлетворенность этим разговором. Ему казалось, что советский дипломат извлечет из этого разговора больше плюсов, чем он. Но… Важно понимать, что первый, даже самый маленький шаг по новому пути, может иметь громадные последствия.

Опытный дипломат Майский раздражен был не меньше, чем его оппонент. Ему предстояло составить подробное донесение о состоявшемся разговоре, вот только не покидало ощущение, что он проговорился, сказал что-то лишнее, где-то перешел черту дипломатического этикета. Теперь надо было решить, о чем все-таки следует в отчете умолчать, чтобы не нажить себе неприятностей с летальными последствиями для организма.

В советской дипломатии Майский – своеобразный феномен. Закоренелый меньшевик, член ЦК меньшевиков, Майский умудрился стать министром в эсеровском правительстве КОМУЧа, потом был выбран министром труда в правительстве Колчака, но странным образом оказался в еще более странной командировке в Монголии… В 20-м году вернулся, почти сразу же стал большевиком, а в 22-м поступил на дипломатическую работу, при этом выступая свидетелем против эсеров, в правительстве которых работал! Сталин в 42-м отметит излишнюю болтливость Майского, которого в 46-м отстранят от дипломатии и назначат видным ученым. Он был арестован в 1953-м году. О его умении фантазировать говорит то, как он описывает застенки ГБ: «Это было ужасно. Меня допрашивал сам Берия. Бил цепью и плеткой». Представить себе Берию в роли поклонника БДСМ, да еще с каким-то странно-голубоватым оттенком у автора не получилось. По документам был освобожден в 1955-м году. По свидетельству друга и коллеги Майского, освободился бывший дипломат в 1953-м, сразу после смерти Сталина.

«Тогда же в апартаменты Берии привели из камеры и Майского. На столе стояли ваза с фруктами, бутылка грузинского вина и бокалы. Лаврентий Павлович был сама любезность.

– Иван Михайлович, – обратился он к подследственному. – Что это вы наговорили на себя напраслину? Какой же вы шпион? Это же чепуха – Майский ничего не знал о происшедших переменах. Он решил, что это очередной иезуитский подвох сталинского сатрапа. Подумал: если скажет, что не шпион, наверняка снова начнут бить.

– Нет, Лаврентий Павлович, я шпион, меня завербовали англичане, это точно…

– Да бросьте вы эти глупости, Иван Михайлович! Никакой вы не шпион. Вас оклеветали. Мы сейчас разобрались. Провокаторы будут наказаны. А вы можете отправляться прямо домой…»

Как вы видите, эпизод освобождения сопровождается описанием накрытой поляны в кабинете ЛПБ, униженно умоляющего Майского принять извинения. А вы утверждаете, что альтернативная история – изобретение последних десятилетий?

Последним из деяний господина Майского было подписанием им 14-го февраля 1966 года известного письма двадцати пяти деятелей к Брежневу с требованием не допустить полной или частичной реабилитации Сталина.

Глава седьмая

Что написано пером…

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 22 февраля 1940 года

– А теперь вернемся к нашему Писателю. Лаврэнтий, так ты определился, он нам друг или враг?

– Я считаю, что Писатель преследует какую-то свою цель.

– И мы эту цель не знаем, верно?

– Товарищ Сталин, если вы дадите мне полномочия, то я…

– Нэ дам! Пока ты не ответишь мне на первый вопрос, нэ дам! – Сталин ответил твердо, но с ноткой раздражения, упорное желание наркома внудел применить к Писателю особые методы воздействия и дознания его начало доставать. Но продолжил вождь более спокойно:

– Если это друг – ничего хорошего твои методы не принесут. А навредить могут. Если это враг – его надо расстрелять и нэ тратить на его вымыслы наше драгоценное время! Почему ты сделал вывод про его особую цель?

– Этот вывод следует из его рекомендаций. Я не мог его сделать, когда рассматривал одну идею за другой. Они стали ясны только при внимательном анализе всего спектра предложений. Я обратил внимание на то, что положительный эффект будет достигнут только при принятии всего комплекса предложений, а не решении единичных задач. Анализ осложнялся тем, что инициативы Писателя имеют несколько уровней и еще и пересекаются между собой. Я выделил четыре блока: внешнеполитический, экономический, технико-технологический и собственно военный. Обращаю внимание, что внутреннюю политику и идеологию Писатель старательно обходит стороной.

– Почему, Лаврентий? Почему он не дает нам никаких рекомендаций именно в идеологии и политике? Или считает, что все хорошо? Спрашивал?

– Спрашивал! Писатель утверждает, что решение внутриполитических и идеологических проблем не его уровень задач и компетенции.

– Значит, он определяет свою задачу – уменьшить потери СССР в будущей войне. И считает, что отодвинуть войну на 42-й год, один из рецептов решения проблемы?

– Он считает, что уменьшение потерь СССР – его главная задача, но попытка отодвинуть войну – только один из фрагментов решения проблемы, и не самый важный.

– Вот как… Значит, Писатель нас обманывает? У него другая задача? – Сталин уставился в глаза Берии, который стал чувствовать себе не совсем уютно.

– Анализ показал, что весь комплекс мер действительно направлен на уменьшение потерь СССР в войне, в первую очередь, человеческого ресурса.

– Тогда как понимать твое мнение? Опять-таки ощущение? Ты давно стал чувствовать погоду, Лаврентий? Говорят, у пэнсионеров голова болит перед переменой погоды, да?

Лаврентий Павлович побледнел, достал платок, которым вытер предательские бисеринки пота с обширной лысины, очень уж хорошо он представлял, куда уходят с его поста пенсионеры, но неожиданно твердо произнес:

– Без применения всех доступных мне методов дознания дать стопроцентный ответ на ваш вопрос не смогу. Мой анализ тоже не дает стопроцентной уверенности. Писатель забрасывает меня объемом информации, ее надо прочитать и проанализировать и это кроме других обязанностей.

– Нэ может он, зачем мне такой нэмочный нарком нужен? Ладно, посмотрим, что ты там наанализировал. Вдруг что-то толковое скажешь? – Берия почувствовал, что раздражение вождя стало намного меньше, набрался решительности и продолжил:

– На этих листах я изложил основные предложения, которые исходят от Писателя. Каждое направление разбито на поднаправления. Стрелками указал взаимодополняющие или взаимосвязанные предложения. Получилась вот такая схема, товарищ Сталин.

Лаврентий Павлович развернул собственноручно склеенную схему: на четырех листах аккуратно вычерчены прямоугольники, сгруппированные в несколько конгломератов, вся схема пестрела надписями и стрелками, где-то направленными у одну сторону, где-то в обе. Но в очень многих местах стояли вопросительные знаки, прорисованные карандашом.

– Скажи, Лаврентий, эту красоту ты сам придумал, или…?

– Или… Писатель предложил нам ее для анализа заговора военных.

– И что, получили что-то интересное? – Сталин выглядел заинтересованным.

– Так точно, товарищ Сталин. Получили интересную картину. Теперь проверяем. Анализ показал, что несколько ключевых фигур заговора внимания избежали. Кое-кто был фигурами прикрытия, которых сознательно подставляли под удар. К сожалению, часть из них мы уже пустили в расход.

– Это все?

– Никак нет, товарищ Сталин. Получается, заговорщики нас, органы, переиграли. Если их первую задачу – свергнуть советскую власть мы сорвали, то вторую – ослабить вооруженные силы СССР, сорвать не удалось.

– И ты согласен с этим выводом, Лаврэнтий? – Сталин опять так посмотрел на наркома, что тот всесильно похолодел, который раз за эту «беседу».

– Я уверен, что этот вывод, сделанный с применением знаний и методик Писателя верен, товарищ Сталин.

– И что послужило причиной провала органов? – очень холодно поинтересовался вождь.

– Мы проанализировали эту ситуацию. На мой взгляд, истинная задача заговора была именно вторая. Нити заговора ведут к иностранным разведкам, но, самое главное, заговор планировали люди, которые отлично знали методы и принципы действия карательных и следственных органов. У нас, в НКВД, товарищ Сталин, есть крыса, которая до сих пор работает на врага.

– Лаврэнтий, это дело было Ежова. Он с ним не справился. Но это дело показало незрелость всех наших органов. Ты это понимаешь?

– Так точно, товарищ Сталин!

– А ты понимаешь, что времени набираться ума-разума, да и опыта заодно, у нас просто нет?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Это хорошо, что понимаешь. Давай, посмотрим, как ты понимаешь некоторые пожелания нашего Писателя. Он же пишет тебе, верно, Лаврэнтий, я тут так просто, Читатель, так?

– Шутите, товарищ Сталин…

– Немножко, да… совсем немножко. Меня вот этот пункт смущает.

И Сталин ткнул пальцем в один из прямоугольников.

– Писатель рекомендует не присоединять к СССР Прибалтийские лимитрофы. До войны.

– А мы собираемся их присоединять, Лаврентий?

– Летом сорокового года, товарищ Сталин, когда подготовка Германии к войне станет очевидной. Наша цель будет не дать Германии плацдарм для быстрой атаки Ленинграда.

– И что, нам что-то или кто-то помешает это сделать? Мы понесем большие потери, как в Финляндии будут сопротивляться, так?

– Никак нет. Сопротивления не будет. Основные причины, по которым это не следует делать даже не политического характера.

– А это действительно неожиданность. Что именно?

– Мы начнем усиленно строить укрепления, которых в странах Прибалтики просто нет. Потратим большие средства и материалы. Укрепления до войны закончить не успеем.

– Теперь успеем. Хорошо, продолжай. – Стаин раскурил трубку и сделал несколько затяжек.

– По мнению Писателя, большой ошибкой будет включать части армий государств-лимитрофов в состав РККА. Как только начнется война – они будут массово переходить на сторону врага, будут предавать, стрелять в спину, фронт на этом направлении будет самым проблематичным. Местное население будет воспринимать нас как агрессора-захватчика, а германца как освободителя. Не все. Но очень многие. Даже послевоенное переселение части населения в места с более прохладным климатом проблемы окончательно не решит. Местные буржуазные националисты будут очень долго пытаться вести партизанскую войну. И потом Прибалтика будет ахиллесовой пятой СССР. Её надо будет накачивать финансово, материально, создавать промышленность, но они будут стремиться сбежать от нас. Писатель предлагает другой вариант развития событий. Мы предупреждаем Гитлера, что появление Германии в любой из трех стран означает немедленную войну. Сами строим оборонительные рубежи под Ленинградом. Выгода экономическая – все равно придется их строить, пусть будут готовы заранее.

– Что помешает Гитлеру ввести войска в эти страны в первые дни войны?

– Ничего. Но тут получается, что захватчик будет Германия, а мы будем уже освободителями. Поддерживать националистов буржуям будет вроде уже и не с руки. Предлагаются и военные меры. Учитывая плохое состояние дорог в этих странах, войска из Польши до нашей границы будут добираться долго. А мы будем им мешать. Активно мешать. Взрывать мосты, например. На плане Писателя указано точки сосредоточения наших мобильных частей, которые будут наносить фланговые удары по передвигающейся группе войск противника. По его мнению, самым опасным может быть высадка частей в портах, которые намного ближе к Ленинграду, чем польская граница. Предлагаются засады подлодок и минные блокады портов Прибалтики с первыми минутами войны.

– Предположим. Плюсы есть, хотя они и не очевидны. Но отсюда идет огромная стрела сюда, тут у тебя вопрос и написано… что тут написано?

– Блокада Ленинграда.

– Значит тут описано, как блокаду избежать?

– Учитывая близость Финляндии, и особенность местности это Писателю представляется возможным, особенно при жестком удержании так называемого Лужского рубежа. Но, главное – это массовая эвакуация промышленности и жителей из Ленинграда.

– Знаешь, Лаврэнтий, а ведь проблема потери территорий очень сложная, да, получается, что у нас будут примерно тридцать миллионов беженцев, которых надо где-то разместить, плюс европейские евреи, плюс ленинградцы… а самые плодородные земли станут полями сражений… Нехорошо получается. Очень нехорошо. – Сталин задумался, сделал пару затяжек, не заметив, что трубка погасла.

– Всю папку по Прибалтике мне доставить немедленно.

– Будет сделано.

– Старая граница и новая граница. Тут что?

– Экономическое обоснование ненужности затрат по устройству укреплений на Новой границе, за счет разоружения и остановок работ на Старой границе. По мнению Писателя, укрепления на Старой границе, которую враг называет «Линией Сталина» необходимо энергично заканчивать. Во-первых, до лета сорок первого ничего толком сделать на новой границе не успеем, лучше иметь одну достроенную линию укреплений, чем две недостроенные. Если войну удастся отсрочить, можно заняться укреплениями и по Новой границе. Но тут, прошу заметить, этот пункт тесно связан с операцией «Пробка на границе». Интересно то, что эта операция может быть основной, но даже в случае ее неудачи, значительно улучшит наше положение. Но обе эти пункта связаны с пунктом «План прикрытия границы».

– И что тут, постарайся быть кратким, Лаврэнтий…

– Самые большие поражения мы потерпели в приграничных сражениях, особенно в Белоруссии и Прибалтике в первые дни войны, потом начались провалы и на Украине. Основная причина в том, что армия Германии была уже отмобилизована, наша – нет. И большое время на мобилизацию. В итоге мы первый год войны старались выиграть время – оттянуть наступление немцев до зимы. Для этого были основания, данные разведки говорили о том, что Германия не готовилась к зимней кампании. Мы разменивали отмобилизованные дивизии на время. Потом подошли кадровые дивизии из Сибири и Дальнего Востока, ситуацию удалось переломить… Но! опережение с мобилизацией – это уже победа. Так было с Польшей. Такой сценарий развивался и у нас. Он считает, что мы смогли изменить ситуацию, потеряв при этом и территорию, и людей. Дивизии, прикрывающие границы, были сосредоточены недалеко от границы, там же большие склады вооружения, боеприпасов, горючего, но они достались врагу! По плану Писателя, земля от новой до старой границы должна стать огромным предпольем перед линией Сталина, на которой кадровые части РККА и будут встречать врага.

– Надо озаботить Шапошникова. Ты прав, Лаврэнтий, нам нужна группа экспертов. Тут без них не разобраться.

– Я подготовил список специалистов.

– Давай сюда, посмотрю. Нет, вот это я не знаю, что это за пункт?

– Операция «Рискованное предложение».

– Я вижу, что она рискованная. Ты тут столько вопросов наставил…

Как ни странно, раздражения в голосе Сталина уже не было.

– Писатель говорит о Битве за Британию, когда Германия постарается задавить Британию своей авиацией, чтобы обеспечить прорыв через Пролив.

– Господство в воздухе как начало вторжения на Остров?

– Так точно. Писатель советует предложить Германии пятьсот-семьсот самолетов. При этом самых современных на то период бомбардировщиков и истребителей. Нюанс – не говорить о том, что есть уже более современные. Главное, товарищ Сталин, пообещать, но не давать. Тянуть переговоры. Просить установки крекинга нефти, оптические заводы, что-то такое, что немцы удавятся, но не дадут. Не надо очень сильно портить отношения с бриттами, они ведь планируют нанести удар по нашим нефтепромыслам. Пусть британский лев на нас не тявкает…

– Авантюра… Я думал, к нам пожаловал Толстой, а у нас тут Ильф и Петров в одном флаконе, так…

– Это действительно авантюра, товарищ Сталин, но многообещающая. Но и последствия могут быть также неожиданными.

– Нэт, это не наш путь, Лаврентий. Но провести такую операцию на уровне разведки, закинуть слухи, идеи, это может оказаться делом полезным… Продумай это.

– Будет сделано.

Лаврентий Павлович прибавил еще один пункт к почти бесконечному списку заданий, которые он себе сегодня обеспечил.

– Обучать войска! И вот тут одни восклицательные знаки! Почему?

– Я разделяю мнение товарища Писателя о низком уровне подготовки РККА. Заметьте, что этот пункт связан с делом военных. Предлагается вернуть максимум репрессированных военных в части. При этом тем, кто был репрессирован незаконно, вернуть звания, понизив в должности на одну ступеньку. При переаттестации и успешных показателях возвращать на свои должности, давать возможность роста. Тем, чья вина доказана, но не слишком большая, понижение в званиях и должности на две ступеньки. Будут справляться – возможность роста, но не такая быстрая.

– Это неправильно, Лаврентий. Совершенно неправильно! Нам надо вернуть тем, кто репрессирован без оснований их звания и должности, без каких-то там ступенек вниз-вверх, что это за ступеньки такие, а? Пусть работают! Тем, чья вина невелика, вернем звания, должности чуть поменьше дадим, будем присматриваться. Это будет правильно. По социалистической справедливости будет.

Тут Берия чуть усмехнулся:

– А еще Писатель советует помиловать несколько ПОЦев, если они у нас там, в лагерях остались.

– Это что за одесский акцент прорезался у Писателя. А? Проверил, Ларэнтий, он, случайно, не обрезанный?

– Нет, товарищ Сталин, не обрезанный. Это он так назвал Полководцев Особой Ценности, которые у нас могут еще быть в лагерях.

– Что-то мне подсказывает, что товарищ Утесов поймет товарища писателя не настолько однозначно, а?

– Думаю, совсем не поймет, товарищ Сталин…

– Вот… Юмориста ты нашел, Лаврэнтий…

– Так Писатель говорит, что юмору у вас учился, товарищ Сталин…

– Слабак пока что… но потенциал просматривается… Нэт… слабак…

– Кого-то персонально упоминал?

Берия переждал, когда легкая улыбка исчезнет с лица вождя и продолжил:

– Список большой, товарищ Сталин.

– Вот как, значит, Лаврентий мы еще не всех расстреляли? А нам говорят, что всех уже…

– Особо упоминает фамилии Рокоссовского, Горбатого, Лисовского, Магера, Душенова…

– Посмотрим… Я думаю, что надо поступить как-то не так. Может быть, имэет смысл кратковременные курсы устроить, чтобы посмотреть, кто из них на каком уровне командирском, после курсов аттестовать… и вообще, есть у нас план переаттестации и введения генеральских званий, может быть, под это все подвести. Думаю, полезно будет посовэтоваться с товарищем Тимошенко. Что еще?

Берия заметил про себя, что вождь и учитель собирается советоваться не с Ворошиловым, а с Тимошенко. Симптом тревожный для Ворошилова, следовательно, вариант со скорой сменой наркома обороны становится очень даже реальным! Но в раздумья впадать не было никакой возможности:

– Кроме этого предлагается сверхинтенсивное обучение командиров отделение-взвод-рота, делать ставку на единоначалие и обучение политруков военному делу, чтобы они были полноценными заместителями командиров низового и среднего звена. Необходимость в командирах именно этого уровня будет огромной. По статистике, на фронте комвзвода живет в среднем 36–48 часов. Не более. Тут прописаны все меры, и где найти такое количество новых командиров, и как устроить их непрерывное обучение… И еще… кадровые бригады предлагает создать. Это бригады, созданные по типу офицерских частей Белой армии, только они не боевые, а учебные. Взводы полностью состоят из младших командиров, с ротацией их на должностях командиров отделений, взводных. То же в ротной структуре, батальонной – постоянная ротация ежемесячно командиров с их ускоренным обучением. На время войны из таких бригад восполнять кадры, нужные армейским частям. Предлагаются стрелковые, танковые и артиллерийские бригады, по учебным эскадрильям ВВС уже обоснование было предоставлено.

– Я помню, сколько крови попили у нас офицерские части у нас в гражданскую. Да… Интересная картина получается, Лаврэнтий, смотрю я на то, сколько узких мест обнаружил наш Писатель, а я был уверен, что мы готовы к войне лучше. А тут получается, что и не готовы вовсе. Грустная картина получается, товарищ Берия. Получается, что товарищ Сталин не дорабатывает, да? Не справляется со своей работой, если страна к войне не готова. Верно?

– Знаете, товарищ Сталин, а ведь Писатель знал, что такой вопрос может сегодня возникнуть. Он специально приготовил для этого… вот.

– Лаврэнтий, ты этот конверт умудрился нэ вскрыть? Молодец.

Сталин открыл конверт. Там была всего одна строчка: «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой». Уинстон Черчилль.

– Хорошо. Я подумаю над этим предложением, – спокойно произнес Сталин, затем подошел к пепельнице и сжег письмо на глазах у Берии, которого раздирало такое любопытство, что аж в глазах свербело, но иногда лучше свои порывы сдерживать, вот Берия и не подал виду. что ему интересно.

– Сделаем так, Лаврэнтий. Твои художества останутся у меня. Материалы по Прибалтике, плану защиты границы и вопроса о командирах РККА мне доставишь сегодня же. Выпускать писателя на волю нэ хочешь, верно?

– Так точно, товарищ Сталин, не хочу, но понимаю, что придется.

– Молодец. Правильно понимаешь. Я думаю, он на Финской спелся как-то с Мехлисом. Вот пусть и поработает. Не в политуправлении. По линии партийного контроля. Что-то вроде особого контроля за состоянием РККА и флота. Сейчас сюда Мехлис заявится. Согласуешь с ним внезапную проверку частей РККА. Состав проверочной комиссии: Мехлис, два твоих представителя, чтобы обеспечить секретность, в последнюю минуту подкину вам Ворошилова, чтобы приказ частям от него исходил. Начнете проверку 24 февраля, в субботу, утром. Начнете с какой-то механизированной бригады. Потом стрелковую дивизию поднимите в полном составе – дадите задание выдвинуться, занять определенный рубеж. Потом проверить, как части займут укрепрайон на старой границе. И за сколько времени и как все пройдет. Продумай режим секретности. Доставлять комиссию будет Голованов, есть один такой интересный летчик, воевал и с японцами, и с финнами, орденоносец, вас точно доставит куда надо. Продумай все.

Сталин сделал небольшую паузу, сделав перекур в прямом смысле этого слова. Трубка пыхнула дымом в потолок кремлевского кабинете, после чего Иосиф Виссарионович продолжил:

– Лагерь с польскими офицерами в Катыни. Предложения Писателя по нему необходимо принять. Правильное предложение. Бывших польских подданных, виноватых в гибели, я бы сказал, сознательном геноциде красноармейцев, попавших в плен во врэмя неудачного Польского похода надо судить, но судить публично. Там, как трибунал решит. Кого расстрелять, кого отправить далеко-далеко по этапу. Но провести как этот трибунал над тем финским полковником! Все запротоколировать, чтобы решение было публичным и юридически не подкопаться! Он правильно считает, нам столько бесполезных и гонористых нахлебников не надо. Отправить их из страны, но не даром. Пусть сначала Семипалатинск построят, или Байконур забетонируют, отрабатывают дорогу. Тебя с Писателем жду 24-го в десять утра здесь. Поговорим. Окончательно решение по нему буду принимать после внезапной проверки частей РККА. И ещё.

И тут глаза Сталина полыхнули огнем, стало ясно, что он только что принял очень сложное и ответственное решение:

– Операцию «Пробка на границе» надо начинать немедленно. Только название глупое для такой операции, назовем ее операцией «Утренний туман». И не говори, что Писатель предлагал назвать это «Операцией Ы» для сэкрэтности! Ты меня понял, Лаврэнтий? Вижу по твоим грустным глазам, что понял.

Глава восьмая

Столкновение

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 24 февраля 1940 года

Какое у тебя может быть настроение, когда тебя вытаскивают из самой комфортной тюрьмы в Лубянке и куда-то везут? Отвратительно. Меня привезли в Кремль, где машину встретил сам Лаврентий Павлович. Я уже понял, куда меня привезли и зачем. Появление нас в приемной, где царствовал Поскребышев окончательно подтвердило мои скромные предположения. Буквально через две-три минуты ожидания, меня пригласили на аудиенцию. Берия в кабинет Сталина не попал. Это был мой с ним разговор один на один. Бил меня мандраж? Меня в приемной не били, так что не было. Шучу, если кто не понял. Но шутка нервическая. Волнение присутствовало. Не так часто говоришь с личностями такого масштаба. И вроде бы с Берией общался, а Лаврентий Павлович отнюдь не пешка в Большой игре. Но вот к наркому внудел отношение было более чем спокойное. Я потом постараюсь объяснить про свое отношение к Берии. А вот Сталин…

В мое время, которое вперед на семьдесят с крюком лет, столкнулся с необъяснимым феноменом. Это случилось на форумах и прочих злачных местах Интернета, доступных моему болезненному организму, который бродилкам по Сети отдавал больше времени, чем перемещениям в суровой реальности. Вы знаете, что наш мир не приспособлен для нужд инвалидов? Если не знаете, то я вам про это сообщаю. В виртуальной реальность существовать проще. Жить в ней нельзя. Так вот, я неожиданно обнаружил два диаметрально противоположных сообщества: сталинистов и святониколаевцев. Одни молились на Николая Второго, другие – на Сталина. Меня запретили и там, и там… Отсюда я сделал вывод, что это абсолютно одинаковые группы, и кому поклоняться – для них не суть важно. Сначала меня это злило. Потом попалась песня про московского муравья, и я ее первые слова все расставили на свои места: «Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою!»[14].

Извините, не буду развивать эту тему. Но вот эта уверенность в личности Сталина-тирана, которую нам так усиленно прививали мне тоже претила. Я понимал, что истина где-то в другом месте. В конце своих раздумий я пришел к выводу, что Сталин – реальный политик, который шел к своей цели и достигал ее, используя те инструменты, которые имел под руками. Это если в двух словах. Знаете, глупо подходить к людям другой эпохи с точки зрения морали моего времени. Поэтому, если разобраться в том, что я испытывал перед встречей с Вождем и Учителем, то это были – волнение (мандраж), страх, да, страх был, надо признаться себе честно, интерес, уважение, любопытство (заметил, что наблюдаю за ситуацией вроде как сбоку – как будто нематериальный Андрей Толоконников наблюдает за вполне материальным Алексеем Виноградовым, мол, как ты, Леша сейчас выкрутишься). Но все эти чувства исчезли, как только я увидел ЕГО.

Говорят, что Иосиф Виссарионович особого впечатления внешне не производил. Я уже видел его, но издалека, на награждении. Тем более, что награждал меня Всесоюзный староста Калинин одним из последних, и Сталина где-то не было, я даже не заметил этого, так был взволнован.

Теперь же состоялась встреча «глаза в глаза» и я могу точно сказать, что даже первое, беглое впечатление ОН производил с ног сшибающее. У меня было абсолютно точное чувство, что мы были почти одного роста, но совершенно разного масштаба. Личность Сталина давила на меня, так что собраться с духом и отрапортовать удалось не сразу.

Знаете, было все, что так известно по многочисленным фильмам: военного образца френч без знаков отличия, трубка в руке, лицо с оспинами, внимательные глаза, крупный нос, густые седые усы… но… ни один из актеров не мог передать ту харизму, ту атмосферу силы, которая исходила от моего визави. Сталин заметил мое смущение и ту задержку, с которой выдавил из себя приветствие. Скорее всего он знал и неоднократно наблюдал, как люди теряются в его присутствии. Самые эмоциональные особы даже впадали в ступор. Очень часто он сам выводил своих посетителей из сложного душевного состояния каким-то второстепенным вопросом, обращением по имени-отчеству, но в отношении меня никаких спецприемов не применялось. Меня изучали, как изучают мошку под увеличительным стеклом. Сталин молчал. Пауза затягивалась. Тогда я ляпнул то, чего никак от себя не ожидал:

– 5 марта 1953 года. Ближняя дача.

Сталин чуть вздрогнул. Но, показалось, что я угадал, что он хотел спросить, не задавая вопроса. Но дальше последовало совершенно другое продолжение беседы, которое я не ожидал, почему-то я был уверен, что он захочет узнать причины или подробности, был готов все рассказать, а получил вот такое:

– Мы тут с товарищем Берия считаем, что у тебя, Андрей Толоконников, совсем другая цель, а не перенос войны на сорок второй год. Так какая цель у товарища Толоконникова?

– Так точно, товарищ Сталин. Моя истинная цель – спасти СССР

Часть вторая

Глава девятая

Личная жизнь комдива Виноградова

Москва. Орликов переулок. 1 марта 1940 года

Я держал в руках пятнадцать роз ярко-белого цвета, который очень редко можно встретить у цветочниц. Обычные розы имеют легкий желтоватый или чуть розоватый оттенок, как-то папа подарил маме белые розы с легкой зеленцой. А у меня в руках были розы абсолютно белого цвета. Извините, волнуюсь, поэтому попробую рассказать о событиях последних дней как-то более-менее связано.

– Так точно, товарищ Сталин. Моя истинная цель – спасти СССР.

Когда я бросил эту фразу в кабинете Сталина то ожидал чего угодно, кроме того, что дальше ничего не происходило. Не было эмоционального взрыва. Не было удивления. Не было вороха уточняющих вопросов, которые должны были бы уточнить, что я имею ввиду. Сталин прошел к столу, спокойно, в абсолютной тишине (я боялся даже вздохнуть) распотрошил «Герцоговину Флор», набил табаком трубку, закурил. Он сделал пять-шесть затяжек, отложил трубку и произнес:

– Ми думаем, товарищ Виноградов, что вы засиделись в гостях у товарища Берии. Думаю, нэмного свежего воздуха прояснит ваши мысли, сделает их точнее, и ви вспомните все намного быстрее. Двадцать восьмого фэвраля я жду от вас подробный доклад о том, почэму вам надо спасти СССР. Все остальное отложить. Хотя нэт. На сэгодня мы запланировали вашу встречу с товарищем Таубиным. Вы правы. Талантливыми людьми разбрасываться нельзя. Вечером вас отвезут в домик на природе. Двадцать девятого февраля мы поговорим. Со 2-го марта вы будете работать в структуре товарища Мехлиса. В структуре госконтроля, а нэ политуправления. Сегодня товарищ Мехлис назначен наркомом Госконтроля. У нас мало кадров, товарищ Виноградов, вы это верно заметили. У вас возникает справедливый вопрос: почему второго марта, а не первого? Потому что первого марта у одной симпатичной журналистки, живущей в Орликовом переулке, день рождения. И возвращение красного командира из секретной командировки будет более чэм кстати.

Вот это выдержка! Я был потрясен. Судя по тому, что вначале речи Сталина акцент был достаточно сильно выражен, но потом почти совершенно исчез, скромный секретарь политбюро ЦК ВКП(б) действительно взволновался, но достаточно быстро взял себя в руки и словом даже не высказал своего волнения. Его выдавал только акцент, и ничего более. Да! Может и мне начать трубку курить? Хорошо позволяет держать паузу, подумать, справиться с волнением. Да нет, оставим эту фишку Вождю. Я уверен, что решение дать мне чуть-чуть больше свободы было определено еще до самого разговора. Возможно, если бы я юлил и не отвечал на вопросы честно и откровенно, решение бы было другим. Я не знаю. Мне так показалось. А то, что моя личная жизнь будет под микроскопом… Я это понимал. Но… получается, что личность Марго просветили под рентгеном спецслужб, и она получила высшее одобрение. А что это для меня меняет? Для меня ничего. Понимаю, что это все меняет для Маргариты. Если бы ее личность чем-то не устраивала даже не Самого, а хотя бы Берию, с девушкой уже бы произошел какой-то несчастный случай. Хотя нет, без санкции Сталина у Берии в этом вопросе руки были коротки. В любом случае, товарищ Сталин хочет, чтобы у меня появился серьезный якорь, который будет меня мотивировать хорошо защищать социалистическую родину. А верная жена и дети – самый надежный якорь для нормального мужчины. Но на этом наш разговор не закончился. После небольшой паузы вождь спросил:

– У вас есть какие-то пожелания, товарищ Виноградов?

– Никак нет, товарищ Сталин.

– А я думал, вы попросите ампулу с цианистым калием. – мягко произнес вождь и уставился мне в глаза, прожигая своим взглядом насквозь. И в его фразе не было и миллиграмма шутки.

– Я умею останавливать свое сердце, товарищ Сталин. Это одно из первых умений, которому нас обучали.

– Хорошо. Можете быть свободны.

Вот такой вот разговор, дорогие товарищи.

После этого разговора я оказался на даче Таубина, а к вечеру – на базе в подмосковном лесу. Это была база подготовки охраны первых лиц государства. Царем и Богом в этом хозяйстве был Николай Сидорович Власик, в то время начальник 1-го отдела ГУГБ НКВД СССР, фактически – начальник охраны товарища Сталина. С одной стороны, я вроде бы оставался у Берии «под колпаком», а с другой стороны Власик подчинялся Сталину лично и обладал серьезной степенью автономностью. Думаю, вождь серьезно ограничил возможности Лаврентия Павловича, и как к этому отнесется сам Берия – предсказать было сложно. По поводу цианистого калия – тут все было ясно. Мне очень ясно дали понять, что попасть в руки врага я не имею права. И что кто-то из охранников на базе получил задание пустить мне пулю в затылок, если случится какая-то заварушка – я не сомневаюсь. Как к этому отношусь? Кисмет!

А потом я работал и спал всего шесть часов – когда приехал на базу и ждал появления порученца Сталина, без которого к работе было приказано не приступать. Неизвестный мне человек в военном френче без знаков отличия (мне казалось, что именно такая форма отличает работников секретариата товарища Сталина, уже потом столкнулся с тем, что такую одежду предпочитало подавляющее большинство ответработников) прибыл в пять часов утра, когда меня и разбудили. Потом работал, и до полудня 28 февраля, когда минули сроки сдачи главного документа, не спал ни минуты. Вторая встреча с вождем вытряхнула меня наизнанку, и сейчас, в преддверии встречи с любимой (надеюсь) девушкой меня все еще потряхивало от того напряжения, в котором пребывал последние дни.

Сегодня почувствовал, что в моем положении «птицы в клетке» есть и свои преимущества. Они оказались в том, что мне придали двух сержантов ГБ из подразделения Власика. Первым был сержант Иванов, вторым, как вы догадались, сержант Петров. На мой вопрос: «Нет ли в их компании сержанта Сидорова?», – Иванов с Петровым переглянулись и первый из них (это, напоминаю, Иванов) ответил: «А вы откуда знаете про третьего, товарищ комдив?». И вы скажите, что у Иосифа Виссарионовича нет чувства юмора?

Во всяком случае вчера я обмолвился, что надо бы выяснить, где в Москве можно купить розы.

– Какие розы? – уточнил сержант Петров, который по графику находился при моей тушке.

– Белые, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

И вот в пять утра у меня были белые розы, доставленные, скорее всего, сержантом Сидоровым. Сейчас стою в Орликовом переулке, как раз напротив того подъезда, где мы расстались с Маргаритой, причем не так давно это произошло. Волнуюсь! Еще как! Наверное, больше, чем волновался при встрече со Сталиным (блин, вру ведь, не больше… почти так же, если эти виды волнения можно сравнивать в принципе). В руках абсолютно белые розы удивительной красоты. Чего их стоило достать в Москве в начале марта, мне представить сложно. Значит, есть места, и органы эти места знают наперечет. И мне сказали, что интересующая меня особа выбегает на работу в семь утра. Так что без четверти семь я уже был на месте. Подвезший меня сержант Иванов быстро отъехал, но то, что за мной следит сержант Сидоров, которого кто-то еще страхует, это было мне совершенно ясно. Опять-таки, нам, людям, привыкшим к реалити-шоу чего тут стесняться? После Дома-2 или три? Я не помню, какой по счету там дом типа строили, не знаю! Меня эти шоу принципиально не интересовали. Хотя бы потому, что совершенно неинтересны были люди, которые там себя выставляли напоказ. Заметили? Да! Забиваю эфир словесной шелухой. Это потому что чертовски нервничаю. А вдруг она меня уже забыла, вычеркнула из памяти? Вдруг с ее стороны это не было чувство? В мое время даже секс на первом свидании, судя по прессе, не был гарантией возникновения человеческих отношений, простите, никак не могу произнести слово «любовь». Блин! Ну как-то не так воспитали меня родители! Циничнее надо было! Циничнее… А они сами были романтики, каких уже мало встречалось… а мне теперь за их романтизм отдуваться!

И тут, слава Богу, скрипнула дверь и появилась она, появилась, и сразу же застыла от изумления, увидев меня, смущенного, с букетом дурацких роз в руке.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 24 февраля 1940 года

– Знаешь, Лаврентий, один интересный человек рассказал мне байку. Мы с ним познакомились во врэмя ссылки в Туруханском крае…

Берия, которого вызвали в кабинет Сталина, как только из него вышел комдив Виноградов, замер. Чтобы Сталин начинал разговор с байки или притчи… Такие случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки.

– Любил он в шахматы играть, да. Так вот, говорят, что начинающий шахматист считает на полхода вперед…

Сталин закурил, давая возможность Берии включиться в разговор. Тот быстро сообразил:

– На свой ход белыми или черными, получается в итоге полхода, верно, товарищ Сталин?

– Верно думаешь, товарищ нарком. Неопытный шахматист думает на один-два хода вперед. Опытный – на три-четыре. Мастер спорта думает на семь-десять ходов вперед. Хороший гроссмейстер может думать и на двадцать ходов. А ви, товарищ Сталин, думаете на пятьдесят ходов вперед! Вот так мне сказал этот бывший товарищ по ссылке. Недавно сказал. Очень хотел понравится, да. Расстреляли мы его. Троцкист потому что, да…

Иосиф Виссарионович неспешно прошелся по кабинету. Берия превратился в слух.

– Я это потому говорю, Лаврентий, что мне хватило трех минут, чтобы расколоть Писателя, да. И останешься ты на своем месте только потому, Лаврэнтий, что правильно ты предположил: у Писателя другая есть цель, а не оттянуть войну на год. Оттянуть войну – это маленькая цель. Есть еще и большая. 28 февраля в 18–00 жду тебя здесь. И мне бы хотелось узнать от тебя, какая главная цель была у Андрея Толоконникова, которого к нам заслали из будущего. А пока что он побудет под присмотром у Власика. Хочу последний раз проверить тебя на сообразительность.

На этих словах Лаврентий Павлович почувствовал, что балансирует на очень тонкой грани между жизнью и смертью.

– И еще, Лаврэнтий. Ты очень хороший исполнитель. Это верно. И в пределах своей компетенции ты справляешься. Хорошо справляешься. Но никогда, слышишь меня, никогда нэ думай даже стать первым номером! Нэ потянэш! Иди!

Сталин смотрел в спину вышедшему наркому внутренних дел. Он ему доверял. Хотя доверял осторожно. Окончательно и бесповоротно Сталин мог доверять только себе самому. Так научила его жизнь. Такова судьба лидера. Главы государства. Но это одиночество, на которое он обрек себя сам иногда было невыносимым. Вот так, как сегодня. Сказанное «попаданцем» на самом деле очень потрясло, его и собраться вождь смог только невиданным усилием воли. В тоже время, надо было понять, правду или нет говорит этот человек из другого времени. В том, что время Андрея Толоконникова было другим, Иосиф, сын Виссариона из Гори, что в восьмидесяти верстах от Тифлиса, ни на минуту не сомневался. Он еще не решил, что принесло сюда этого человека: Божественное провидение, научный эксперимент, ошибка природы. Да и не имело это значения. Над его предсказаниями будут работать эксперты. А вот что делать с самим «попаданцем», это решение было за ним и только за ним.

Глава десятая

Проверяй, не доверяй…

СССР. Март 1940-го года.

Ямполь. Полевой аэродром. 1 марта.

Всем хорош летчик Голованов. Красавец. Косая сажень в плечах. Мужественный взгляд. В Аэрофлоте прославился как миллионщик (летчик, налетавший миллион километров без единой аварии)! Отличник Аэрофлота. Орденоносец (воевал на Халкин-Голе и в Финляндии, за нее, промерзшую, орден и получил). Главное, сейчас он пилот в структуре гражданской авиации, потому на него выбор и выпал. Вот и сейчас, стоит у самолета, лыбится во все свои тридцать два зуба, наблюдая, как к пошатывающимся и чуть позеленевшим членам Государственной комиссии подкатывает авто с местными сотрудниками госбезопасности.

От НКВД в Комиссии были старший майор госбезопасности, Виктор Михайлович Бочков и его коллега из Киевского военного округа, особист, майор Анатолий Николаевич Михеев. Они отвечали за безопасность проверки и за соблюдение режима секретности. И соблюдали так ревностно, что нарком Ворошилов жаловался, что чувствует себя арестантом. А вот Мехлис ни на что не жаловался. Он молча делал заметки в своем блокноте. По мере того, как блокнотик Льва Захаровича пополнялся письменными знаками, настроение Климента Ефремовича становилось все минорнее. Этот ранний утренний звонок Кобы, Ворошилова, слишком хорошо отметившего день рождения Красной армии, выбил из колеи. Приказ Сталина был однозначен. Нарком быстро поправил здоровье, ни на что большее времени не оставалось. Переезд на подмосковный аэродром. Там ему вручили приказ о создании Государственной комиссии. И Ворошилов в этой комиссии был фигурой выставочной, главной его работой было выбрать конверт с точкой проверки из пяти одинаковых и, прибыв на месте, дать приказ о начале маневров.

Первый приказ они отдали в городке Комарно, что в 45 км от Львова, где располагалось управление 4-й легкотанковой бригады РККА, которой командовал комбриг Александр Георгиевич Поликарпов. Крупный (как для танкиста) рязанец с вытянутым лицом, с глубоко посаженными глазами и смешно оттопыренными ушами таким гостям, прибывшим в его часть явно не на опохмелку, был совсем не рад. В шок его привел приказ наркома, потребовавшего поднять бригаду по тревоге, совершить сорокакилометровый марш на Львов, где занять оборонительные позиции на западной окраине города. А в сам город – ни ногой, ни гусеницей! Бригада располагалась в Строконстантинове, а что делало его управление вместе с управлением 25-го танкового корпуса в Комарно, один черт знает! Получив в одиннадцать утра приказ о выдвижении, командование 4-й танковой бригады рвануло в Староконстантинов, но вот беда, склады были закрыты, по случаю выходного дня и честного послепраздничного отдыха. Найти складское начальство не представлялось возможным. Почему-то ломать склады Поликарпов не рискнул. К вечеру удалось, слив горючку, отправить разведроту по маршруту. Но сверхскоростные танки БТ-7 в ночную темень оказались инвалидной командой, которая заблудилась по дороге, а на место прибыла только с рассветом. Увидевший первые танки и мотоциклы Ворошилов рано обрадовался. К вечеру 25-го февраля на место прибыло всего тридцать один танк из 167-ми, что значились в бригаде по штату. Еще пятьдесят одна машина прибыла следующим днем. Остальные машины вывести из расположения не удалось. Ночью этого дня комиссия прибыла в Харьков. Тут жребий пал на 23-ю стрелковую дивизию. Не знаю, что послужило причиной, то ли, что слух о высокой комиссии уже разнесся по городам и весям (точнее, по военным округам), то ли прокололась секретность, скорее. Дало о себе знать два фактора – будний день и личность командира дивизии, комбрига Василия Федотовича Павлова, громадного росту полный георгиевский кавалер, получивший пять ранений в годы Гражданской войны, обладал железным характером и поблажек подчиненным не давал. Дело свое знал, дивизию держал в ежовых рукавицах, так что задержки с выдвижением по маршруту, на линию Богодухов-Шаровка, где предстояло занять и оборудовать линию обороны шириной в двадцать с небольших километров не произошло. И хотя дивизия не уложилась в нормативы, но не уложилась совсем немного. Позицию для обороны заняла почти единственно выгодную и возможную, учитывая двойное превышение уставных требований, где фронт дивизии определялся от 6 до 12 км в ширину. Но! Артиллерия катастрофически отстала. Никакого зенитного прикрытия над походными колоннами видно не было. И вот в самом начале марта Комиссия прибыла в Ямполь. Отсюда надо было начать проверку Могилев-Подольский-Ямпольского Ура. Но все планы поломала подъехавшая делегация. Начальник Ямпольского районного отделения НКВД передал записку с цифрой 5. Ворошилов вскрыл 5-й конверт и выматерился. Комиссия должна была вылететь в Минск, чтобы проинспектировать МиУР…

3 марта Комиссия вылетела в Москву. В штабе округа развели руками: Минский УР был расформирован, создавался Слуцкий УР, теперь происходило их организационное слияние, кроме того, войска округа готовились к передислокации инженерных частей на строительство приграничных укреплений. Комиссия приехала более чем удачно. Командующий округом командарм Михаил Прокофьевич Ковалев выслушал порцию матюков от самого Ворошилова. Но и он разводил руками, сказав, что на завершение реорганизации надо еще три дня и раньше двух-трех недель выполнить приказ наркома не сможет. А если товарищ нарком настаивает, приказ его будет выполнен, сам Ковалев возглавит УР, но раньше пяти дней войсками его не наполнит. И все равно это будет профанацией, потому что вся документация по обоим УРам сдана в архив, а без карточек огня и схем управления это не укрепрайон будет, а новогодняя елка. Два героя гражданской сцепились не на шутку. Ковалев абсолютно Ворошилова не боялся. Он вообще был не сдержан на язык… Но при этом правильно не сдержан. Не полководец, скорее толковый администратор, после Гражданской был на серьезных должностях, но больших успехов не имел. В РИ Зимняя война поставила на его карьере крест. Сталин оценил его работу на должности командующего 15-й армии очень невысоко[15]. История уже изменилась, так что в Финляндии ни отличиться, ни опозориться не успел. С Тимошенко быстро нашел общий язык, обучению войск уделял особенное внимание, чем заслужил одобрение будущего наркома обороны. Но от судьбы не уйдешь, теперь уже эта стычка с Ворошиловым послужила причиной опалы командарма. 7-го марта он получит назначение командующим Забайкальским военным округом, куда подальше.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 1 марта 1940 года.

– Читай, Лаврэнтий! Вслух читай! С выражением читай!

Лаврентий Павлович Берия имел, как говорят в Одессе, бледный вид. Он опять и опять проклинал себя за то, что Писатель творит сейчас в свободном полете, а контроль за ним у НКВД только в плане контроля безопасности. Ох, как он не хотел выпускать Виноградова из пресловутых «подвалов Лубянки», а еще лучше было бы, если бы комдив остался там навсегда хоть чучелом, хоть мумией… да как угодно… Но надо было читать:

«Я представляю себе ход дела так. Ленин потребовал яду – если он вообще требовал его – в конце февраля 1923 года. В начале марта он оказался уже снова парализован. Медицинский прогноз был в этот период осторожно-неблагоприятный. Почувствовав прилив уверенности, Сталин действовал так, как если б Ленин был уже мертв. Но больной обманул его ожидания. Могучий организм, поддерживаемый непреклонной волей, взял свое. К зиме Ленин начал медленно поправляться, свободнее двигаться, слушал чтение и сам читал; начала восстанавливаться речь. Врачи давали все более обнадеживающие заключения. Выздоровление Ленина не могло бы, конечно, воспрепятствовать смене революции бюрократической реакцией. Недаром Крупская говорила в 1926 году:

«Если б Володя был жив, он сидел бы сейчас в тюрьме».

Но для Сталина вопрос шел не об общем ходе развития, а об его собственной судьбе: либо ему теперь же, сегодня удастся стать хозяином аппарата, а следовательно – партии и страны, либо он будет на всю жизнь отброшен на третьи роли. Сталин хотел власти, всей власти во что бы то ни стало. Он уже крепко ухватился за нее рукою. Цель была близка, но опасность со стороны Ленина – еще ближе. Именно в этот момент Сталин должен был решить для себя, что надо действовать безотлагательно. У него везде были сообщники, судьба которых была полностью связана с его судьбой. Под рукой был фармацевт Ягода. Передал ли Сталин Ленину яд, намекнув, что врачи не оставляют надежды на выздоровление, или же прибегнул к более прямым мерам, этого я не знаю. Но я твердо знаю, что Сталин не мог пассивно выжидать, когда судьба его висела на волоске, а решение зависело от маленького, совсем маленького движения его руки».

Берия дочитывал фрагмент почти шепотом. Ему очень хотелось пить, но воды на столе не было. И как-то паузу надо было взять, но как ее взять, вот в чем вопрос?

– Скажи, Лаврэнтий, ты установил, что хотел Троцкий опубликовать в журнале «Лайф»?

– Нам стало известно, что в конце 1939 года…

– В сентябре, Лаврэнтий, в сентябре…

– В сентябре 1939 года редакция журнала «Лайф» заключила с Троцким договор на две статьи. Одна из них появилась 2 октября. Она называлась «Иосиф Сталин. Опыт характеристики». Реакция на эту статью была настолько негативной, что от публикации второй статьи редакция отказалась. По-видимому, это и есть Вторая статья.

– Этот пасквиль называется «Сверх-Борджиа в Кремле». И ты мне можешь объяснить, почему эта мразь должна еще полгода коптить мэксиканское небо?

– Товарищ Сталин, мы учли послезнания Писателя. Сделали выводы. Группа «Конь» усиленно готовится к акции. Мы максимально ускорим отправку агента Юзика, который войдет в группу «Конь» в день акции, и лично проконтролирует выполнение приказа. Группа «Мать» остается запасным вариантом. Операция планируется на конец марта. Надо дать Юзику возможность на адаптацию и подготовку.

– Пусть твой Юзик там не затягивает, да… по нашим данным (Берия про себя чуть усмехнулся, мол, знает он источник этих данных) Троцкий усиленно работает над большой книгой. Он назвал этот пасквиль скромно и со вкусом «Сталин». Сейчас книга и все черновики у него дома. Один писатель написал, что рукописи не горят. Так вот, пусть товарищ Юзик проверит эту гипотезу товарища Булгакова.

Берия выскочил из кабинета Сталина, как ошпаренный. Это было хорошим знаком, будет землю рыть, собака! Неожиданно Сталин почувствовал, что ему на душе стало как-то легче… В последние дни он вынужден был кардинально изменить график своей жизни. И все из-за Писателя. Теперь самая срочная информация шла от комдива Виноградова Сталину лично в руки. И он занимался этой информацией с десяти утра примерно до полудня, уже после двенадцати включая обычный режим совещаний и приема посетителей.

Но только сейчас Иосиф Виссарионович почувствовал, что такое иметь дело непосредственно с инновременной информацией. И стал понимать Берию, почему тот с таким трудом подавлял желание прикопать Писателя где-то в Завидово. Эта информация вызывала неприятный эффект отторжения. Ее не хотелось принимать и воспринимать. Воспринимать – это касалось сложности самого мыслительного процесса, а вот принимать – это уже сложность психологическая, никак не хотелось верить в то, что дела могут пойти именно так, как описано у Виноградова. Только себе самому Сталин смог признаться, каким громадным усилием воли он преодолевает эти трудности, что работает с информацией Писателя минут сорок-сорок пять от силы. А остальное время «отходит» от нее, восстанавливает психические кондиции. Вот, Берия тоже был в шоковом состоянии от обилия такой информации. Только времени на восстановление не имел. Писатель утверждает, что у Берии сейчас должна наблюдаться так называемая психологическая «ломка». Информация «попаданца», как он себя сам называет, затягивает, создает иллюзию всесильности и всемогущества. Это как мощный наркотик. Мы, семинаристы, и не с такими наркотиками справлялись. И тут Сталин вспомнил тот момент жизни, когда он неожиданно понял, что Бога нет… Это было во время его учебы в духовной семинарии. Правильно кто-то сказал, что духовные семинарии были рассадниками неверия и атеизма. Это правда! А тут еще знакомство с марксистской литературой, которая не просто говорила, что мир устроен несправедливо, тоже мне новость! Она показывала, как мир можно исправить! Это случилось после вечерней молитвы, когда семинаристы уже расходились по своим кельям, иначе эти махонькие комнатки и не назовешь. Его всю службу долбила мысль: «Бога нет». Эта мысль настолько перекрывала остальные, что юный семинарист даже молитвы не произносил, шевелил только губами, а если прислушаться, повторял, как мантру: «Бога нет». Иосиф вскочил в келью и ставился прямо в глаза иконе, на которой был изображен лик с неправдоподобно большими глазами. «Тебя нет!» – твердо и уверенно произнес про себя семинарист. И в этот момент раздался грохот и звон – на втором этаже, сверху его кельи, в учебном классе разлетелось стекло окна, и осколки его падая, пронзали своим звоном барабанные перепонки перепуганного молодого человека. Самое странное оказалось наутро: никто, кроме молодого Иосифа, грохота разбитого стекла не слышал! Он выяснил это, когда убирал с озадаченными семинаристами класс. С тех пор в его душе появилось ЗНАНИЕ. Он знал, что Бог есть. Не такой, как его представляют в семинарии, не такой, как описывает христианство, буддизм или ислам. Он просто существует и все. Это знание Сталин пронесет с собой всю свою жизнь. Но никому про это не рассказывал и рассказывать не будет. Зачем? Это его и только его… Личное!

* * *

Москва, 1 марта 1940 года.

Павел Анатольевич Судоплатов шел к себе из кабинета Берии после полученного разноса. Стало ясно, что нарком получил конкретную накачку на самом высшем уровне. Судоплатов коснулись только волны афтершока, как наши заклятые друзья называют короткие судороги земли после серьезного землетрясения. К таким выволочкам Павел Анатольевич относился философски. Избежать их невозможно, игнорировать – опасно. Поэтому грозу надо стоически пережить и выполнить указания начальства. Теперь должен получил накачку и товарищ «Юзеф», он же Йосиф Ромуальдович Григулевич. Этот полноватый круглолицый молодой человек с короткой стрижкой «ежиком» и обаятельной улыбкой на лице, похожий на преуспевающего латиноамериканского бизнесмена, ждал Судоплатова на той же конспиративной квартире, где их свел в конце 1939-го Лаврентий Павлович. Прежде чем выехать на квартиру, Павел Анатольевич отдал указание сотрудникам отдела найти Илью Григорьевича Старинова, который сейчас занимался разминированием на отжатой у финнов территории. Привычно сменив одежду, авто и добравшись до места назначения общественным транспортом, Судоплатов очутился в квартире, которая была целью его нынешнего вояжа.

Юзеф, он же Йося Григулевич, находился на кухне и занимался варкой кофе в турке на газовой плите. Сибаритствовал, одним словом. Узнав, что ему надо очень-очень ускориться, суперагент НКВД (и это не преувеличение)[16] спросил:

– Паша, прости меня за хамство, но что у нас в конторе за кипиш? Мне нужны средства, мне надо время… а тут у вас паровозы бросаются под семафоры!

– Послушай меня, Тома набрал хорошую группу крепких парней, проверенных в Испании, но… они опыта не имеют. Зачистка фигуранта – это не атака на фронте под Мадридом. Ты должен влиться в группу на последнем этапе.

– Зачем мне повторять то, что я уже знаю.

– Ты не знаешь, что Троцкий заканчивает пасквиль про Сталина, а еще в апреле собирается передать свой архив Гарварду.

– Вот оно что!

– Так что тебе надо самому зайти в его логово, проконтролировать процесс, книгу уничтожить, архив тоже, правда, нас интересуют списки троцкистов, в том числе тех, с кем Лев еще держит связь у нас. Получится вытянуть – хорошо. Нет – всё сжечь…

– Тогда лопнет идея представить это как грабеж…

– Почему лопнет? Грабители не нашли ничего ценного, обозлились и все сожгли…

– Если бы не надо было гарантированно уничтожить архив, да, прокатило бы… а так… И времени маловато…

– Слушай, у тебя голова круглая, ты и думай! – невесело пошутил Судоплатов. Спешка сорвала не одну операцию. Тайные дела не терпят суеты.

– Тома готовит пути отхода. Так что думай… – своеобразно попытался успокоить Юзека Судоплатов.

– А я что все это время делаю? Думаешь, только кофе варю? – недовольно пробурчал разведчик, разливая кофе по чашкам. От предложенного напитка Судоплатов не отказался. Чай, не дурак, знает, как Юзек кофе готовить умеет!

Глава одиннадцатая

Личная жизнь комдива Виноградова (продолжение)

Москва. Орликов переулок. 1 марта 1940 года

Когда мои родители хотели с иронией сказать что-то о литературе, то применяли фразу: «Она посмотрела на него огромными оленьими глазами». Я не знаю, как правильно описать глаза Маргариты, которая натолкнулась на меня, нервно сжимающего охапку роз и сгорающего от нетерпения в ожидании ее появления. Они стали огромными, казалось, что радужка исчезла совершенно и теперь на меня смотрели два черных бездонных колодца.

– Алексей! – только смогла выдохнуть она…

Чтобы как-то разрядить ситуацию, я поступил самым глупым образом: ткнул в девушку букетом цветов и выдавил из себя почему-то хриплым, глухим, чужим голосом:

– С днем рождения, Марго!

Она взяла цветы, понюхала их (почему-то эти белые розы запаха почти не имели), сказала:

– Какие красивые… Одну минуту, Леша, я быстро…

Дверь подъезда захлопнулась. Я остался один. Но продолжалось мое одиночество, наверное, чуть больше минуты – ровно девяносто шесть ударов моего истосковавшегося сердца.

– Я старалась очень быстро… жалко было бы, такие цветы, и чтобы пропали… Мама очень удивилась…

Я в ответ только глупо улыбался…

– Алексей! Что вы молчите? Только улыбаетесь и все? И откуда вы узнали, когда мой день рождения? Дайте, я догадаюсь, опять ваш друг из органов? (ну… если назвать товарища Сталина другом)…

– Нет, не из органов… – я все еще был смущен и поэтому что-то мямлил вместо четкого ответа.

– Подруга из паспортного стола? – съязвила Маргарита. Она это вовремя сделала. Как раз этот ее укольчик и вывел меня из ступора…

– Ну, назвать этого товарища подругой я бы не рискнул, – отшутился в ответ.

– Но ты говорил о длительной командировке. Специальном и жутко секретном задании? Или ты ради меня готов любое задание отбросить? – Маргарита продолжала меня чуток покусывать, но делала это нежно и осторожно, как кошка, которая только прикусывает кожу, поощряя хозяина на новую порцию ласки. Вот и Марго взяла меня под руку, направляясь к Садовому кольцу.

– Я даже готов ради твоего дня рождения выпросить у твоего редактора жутко ответственное задание для тебя лично. – Кажется, первое смущение прошло и стала возвращаться привычная наглость, призванная скрыть душевное смятение.

– И какое такое задание? – Маргарита удивилась еще больше, чем при первой встрече:

– Евгению Петровичу, моему шефу, если ты не забыл, навязать какое-то там задание для любого из сотрудников, это, знаете ли, Леша, из области фантастики!

– Хм… Маргарита, разве нет таких крепостей, которые бы не смогли взять большевики? – Я рискнул щегольнуть неточной цитатой. – Кстати, в последнем твоем предложении мы все еще на «вы» или все-таки уже на «ты»?

– Так, не путай меня… если что, сам виноват, что я сбилась. И цитируй дословно, а то последняя твоя цитата – сплошная неточность…

– Хорошо, точная цитата от 13 апреля 1928 года: «Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики».

Она посмотрела мне в глаза:

– Знаешь. Твоя феноменальная память меня все еще смущает… А что там за задание должен мне дать с твоей подачи товарищ Петров?

Любопытство все еще смешивалось с неверием.

– Подготовить материал о военных корреспондентах. О роли писателя, оказавшегося на войне. Взять интервью у боевого командира, который имеет свое мнение по этому вопросу.

Я чуть было не сказал «боевого офицера», ничего, тормоз в мозгах сработал! А тут Маргарита проворковала:

– Ой! Дай догадаюсь! Этот военный, который расскажет о роли писателя – ты! Угадала?

– И как тебе это удалось? Это почти что военная тайна!

Марго в ответ звонко рассмеялась:

– Тоже мне тайна Полишинеля! Хорошо. Если товарищ Петров даст мне такое задание, то я…

– То мы проведем этот день вместе. Я тебе подготовил материал, тебе останется его только литературно обработать. Знаешь, со стилистикой у меня не очень, вот, люблю повторы, могу какую-то мысль или слово талдычить и талдычить… Так что без тебя – как без рук!

– Смотри, сам напросился…

– Ну, верно, сам напросился…

Так, переговариваясь уже ни о чем, чуть покусывая друг друга, мы добрались до редакции «Литературки». И тут Марго решила меня еще чуть-чуть ошарашить.

– Знаешь, из наших главных редакторов[17] кроме Войтинской, на месте может быть только Петров. Остальные появляются не ранее полудня, многие позже. Давай, я тебя с Евгением Петровичем познакомлю!

Я, конечно же, за время своего пребывания в сороковом году познакомился с некоторыми историческими личностями. Упускать же возможность еще и поздороваться с самим Петровым! «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» на память! Да запросто! И не только потому, что у меня такая фантастическая память. Главное – эти книги мне жутко нравились! Вот так я и оказался в «Литературке».

В кабинете Петрова для раннего утра оказалось необычайно оживленно. Кроме самого Евгения Петровича Катаева (в смысле Петрова), высокого красивого мужчины с изящными чертами лица и внимательными раскосыми, как кто-то заметил, монгольскими, глазами, за столом сидел довольно грузный мужчина среднего роста с чуть одутловатым лицом и роскошными кавалерийскими усами. У окна на стуле сидел какой-то круглолицый чуть полноватый здоровяк с симпатичной улыбкой на лице и веселой ямочкой на гладко выбритом подбородке. Петров был одет в строгий костюм-тройку, а его посетители – в военного образца френчи без знаков отличия. Я к такой одежде гражданского населения страны стал уже привыкать. Маргариту они встретили радостными возгласами и нестройными поздравлениями с наступившим днем рождения. Раскрасневшаяся от поздравлений и комплиментов девушка представила меня как своего друга и красного командира Алексея Виноградова. При имени моем Петров встрепенулся, и произнес:

– Так это вы тот самый военный, который имеет что интересного сказать про военкоров?

– Так точно, он самый. – Я постарался быть краток.

– Да, мне тут звонил один товарищ… – продолжил брат великого писателя Валентина Катаева, великий писатель Евгений Петров.

– Лев Захарович Мехлис? Так мы с ним встречались на Финской.

– А с товарищем Ставским там не встречались? – поинтересовался редактор «Литературной газеты».

– Не имел удовольствия. У меня были Левин и Диковский. Борю ранило на моих глазах.

Кажется, внедрение в писательскую среду прошло более-менее успешно. Во всяком случае, усач-кавалерист представился:

– Владимир Петрович Ставский! – представился он.

– Очень приятно! – Ответил я и поинтересовался:

– Как ваше здоровье, вас ведь ранило, если не ошибаюсь под Выборгом?

– Спасибо! Легкое ранение, ерунда. А ранили меня на линии Маннергейма. Я с разведчиками сходил. Туда – удачно. Оттуда, вот, чуток зацепило[18].

– Аркадий Петрович Голиков, – скромно представился мужчина у окна. И тут меня конкретно так шибануло! Это же Гайдар! Точно! Он самый! Который не только «Тимур и его команда»… Вот это заскочил в «Литературку», называется!

На столе как-то незаметно организовался чай, кулек с конфетами и вазочка с печеньем. Спиртное? В рабочее время? Это не в том времени, товарищи!

– А знаете, Алексей Иванович обладает феноменальной памятью. Он запоминает огромные тексты с первого взгляда и может их воспроизвести по памяти и без ошибки! Я сама проверяла! – заявила Марго во время чаепития.

Чтобы разогнать легкий дымок неверия, сразу же возникший в комнате, я произнес: «Исповедав умирающую Клавдию Ивановну, священник церкви Фрола и Лавра, отец Федор Востриков, вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже и всю дорогу до своей квартиры прошел, рассеянно глядя по сторонам и смущенно улыбаясь. К концу дороги рассеянность его дошла до такой степени, что он чуть было не угодил под уисполкомовский автомобиль Гос. № 1. Выбравшись из фиолетового тумана, напущенного адской машиной, отец Востриков пришел в совершенное расстройство и, несмотря на почтенный сан и средние годы, проделал остаток пути фривольным полугалопом»[19].

– Н-да, слыхивал я, что многие ваши произведения знают наизусть, Евгений Петрович! Теперь вот убедился. – подал голос Ставский. Надо было проолжать, ковать железо не отходя от кассы.

«Яростно чадит душный день. Холмы и долины приподнимаются и плывут над синими струями испарений. Солнце словно застыло в зените. Редкие вздохи ветра пышут зноем, обжигая Костино лицо.

По степным, заросшим лебедой да полынью рубежам, по хрящистым и твердым, ослепительно сверкающим дорогам шагает Костя. Он уже смелее заговаривает с встречными, сворачивает с дороги к работающим в степи хлеборобам.

Жалуется, что нет работы, что никак не найдет потерянных во время эвакуации из Новороссийска родичей. Хлеборобы участливо расспрашивают его, кормят салом, рассыпчатым хлебом. И всегда у всех один знакомый вопрос: «Ничего не слыхать такого? Скоро кончится?..»[20]

– Ну вот, и твоя книга, оказывается, хорошо известна и цитируется, – прилетела ответная реплика от Петрова.

– Аркадий Петрович, – предложила Маргарита, – может быть, вы подберете товарищу уникуму задание посложнее, чем вспомнить вольный текст?

– А что, можно! – отозвался Гайдар. Писатель немного подумал, после чего произнес:

– Есть у меня один рассказ, я его в тридцать первом напечатал и больше никуда не включал. «Четвертый блиндаж» называется. Читали?

– Читал. – просто и скромно ответил. У моих родителей был четырехтомник Гайдара, зачитанный до дыр. Набрал чуть воздуху в грудь и приступил:

«Долго плакали, притаившись в углу, попавшие в беду ребятишки. Гул наверху не смолкал. Он то приближался, то удалялся. Бывали минуты перерыва. В одну из таких минут Колька полез наверх затем, чтобы закрыть верхнюю дверь. Но тут совсем неподалеку так ахнуло, что Колька скатился обратно и, ползком добравшись до угла, где тихо плакали Васька с Нюркой, сел с ними рядом. Поплакав немного, он опять пополз наверх, к тяжелой, окованной железом двери погреба, захлопнул ее и отполз вниз.

Гул сразу стих, и только по легкому дрожанию, похожему на то, как вздрагивают стены дома, когда мимо едет тяжелый грузовик или трамвай, можно было догадаться, что снаряды рвутся где-то совсем неподалеку»[21].

– И таки точно фэномэн! – сделав ударение на последнем слоге, сделал вывод Евгений Петров. Атмосфера неверия улетучилась, но какое-то напряжение все-таки оставалось. И я решил рискнуть.

– Товарищи! Заметьте! Тут собрались три выдающихся писателя и все Петровичи! Событие неординарное, и где-то даже мистическое. А хотите я прикину кармическую карту товарища Гайдара, и скажу, над чем он сейчас работает?

– А давайте! – подхватила мою игру Маргарита. Я увидел, как писатели тоже чуток расслабились.

– 22 января по новому стилю 1904 года в городе Льгове, время не уточните, Аркадий Петрович?

– Семь часов утра было, – уточнил писатель.

– В семь часов утра родился Аркадий Петрович Голиков. Сатурн подрался с Водолеем, Козерог в отвале, Нептун пересек траверз Плутона в тинктуре… Значится так… – я с умным видом нес околомистическую ахинею, поглядывая на писателей…

– От детской темы вы не отступите и будете писать на этот раз… про подростков. Лето, дачный участок. Две группы ребят – пионеры и хулиганы. Одни помогают семьям военных, другие обносят сады… Добро побеждает зло… Ну да, раз траверз Плутона в тинктуре…

Вся компания дружно рассмеялась. Не смеялся только Гайдар.

– А ведь знаете, Алексей Иванович, я сначала подумал, что вы наш с Владимиром Петровичем коллега[22]. Убедился теперь, что это не так. Я ведь такую повесть действительно задумал. Вот только слова еще не написал. И названия не придумал. И про сады – интересная мысль, но я как-то не так думал, да… Может быть, и название подскажите?

Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу. Надо было срочно отыгрывать назад.

– Ну уж это увольте, Аркадий Петрович, имя своим произведениям может дать только сам писатель. Это ж как назвать ребенка – дело сугубо интимное!

И вот тут меня опять торкнуло! Это что, получается, я невольно натолкнул Гайдара на сюжетный ход с садами, да еще и подсадил идею дать повести имя сына? Блин! Надо все-таки язык придерживать… Да! Тяжела ты судьба «попаданца». И главный твой принцип должен быть: «не п…, ой, не мусори словами! Вот!».

Не буду говорить, что Маргариту отпустили на ответственное задание в моем сопровождении (для охраны), потому что терять такого ценного кадра «Литературка» не собиралась. Но какой-то чертик выскочил все-таки из табакерки, потому что, когда мы выходили, кабинет петрова покинул и Гайдар, так я остановил его в коридоре, уверился, что мы тет-а-тет, и произнес:

– Вы, Аркадий Петрович сыну своему накажите: его сына, внука вашего пороть! Обязательно пороть! Глядишь, человек из него и получится…

* * *

Первого марта сорокового года в двадцать часов и двадцать шесть минут в квартире Зинаиды Виссарионовны Ермольевой раздался звонок. Профессор, которая вымоталась на работе и чувствовала себя отвратительно уставшей, подошла к телефону не сразу. Эта удивительная женщина получила профессора без защиты диссертации, создание холерного бактериофага, разработанный ею препарат оказался эффективным при брюшном тифе и дифтерии. Сейчас в ее лаборатории отрабатывалась промышленная выработка холерного бактериофага, который должен был применяться при вероятной вспышке опасного заболевания.

– Зинаида Виссарионовна? – голос в трубке был незнакомым.

– Да, это я. – голос женщины прозвучал немного глуховато, казалось, скрывать усталость уже не было сил.

– Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

Зинаида Виссарионовна похолодела. Она знала, что Иосиф Виссарионович имел такую привычку, звонить кому-то, задавать вопросы, иногда это были совершенно простые, ничем не приметные люди… Усталость слетела с нее, как будто и не бывало.

– Добрый вечер, Зинаида Виссарионовна. Как дела, сестричка[23]?

– Работаем, товарищ Сталин.

– Мы следим за вашими успехами, да… Есть мнение, товарищ Ермольева, что вам надо бросить все свои силы на создание препарата из плесени. По нашим данным, первые полученные результаты очень пэрспективные. У нас сложилось мнение, что вашей лаборатории надо расширяться. Сегодня принято решение о создании научно-исследовательского института. Назовем его институтом антибиотиков. И вы будете им руководить. Да… Бактериофаг пусть до ума доводят коллеги. Считайте главной и неотложной задачей создание препарата из плесени. Справитесь?

– Приложу все силы. – твердо ответила Зинаида.

– Хорошо, сестричка… Думаю, что справитесь. У вас просьбы есть?

– Есть одна просьба. – так же твердо произнесла профессор Ермольева.

– Я знаю эту просьбу, сестричка…

На несколько секунд, показавшихся Зинаиде бесконечными, в трубке стало совершенно тихо.

– Мы сделаем так: дадим ему ответственное и секретное государственное задание. Справится – выпустим. Не справится, больше о нем нэ спрашивай.

«Удивительная женщина! Да! Однолюб! Уже второй раз замужем, обоих мужей арестовали, а просила бы за первого мужа, да… А что, если в этом деле свести обоих ее мужей? Интересно получается, да…». И Сталин поднял трубку телефона, на другом конце которого находился товарищ Берия.

А в одинокой квартире профессора Ермольевой, потомственной казачки и выдающегося ученого, еще долго горел свет. Зинаида Виссарионовна долго курила, одну папиросу за другой, но нервное потрясение еще не проходило. Сталин звонил далеко не каждому профессору. Но волновало Ермольеву не это. Когда-то у профессора Барыкина было три любимых ученика: Ермольева, Зильбер и Захаров. Оба они были в Зинаиду влюблены. Оба – это Зильбер и Захаров. Образцовый семьянин Барыкин не в счет. Зинаида полюбила красавца Льва Зильбера. Они поженились. А потом муж ее бросил. Вторым мужем Ермольевой стал Алексей Захаров. Их обоих арестовали. А она яростно боролась за возвращение одного из них. И теперь понимала, что у ее Левушки, вирусолога Льва Зильбера, появился реальный шанс выйти на свободу.

Глава двенадцатая

И вместо сердца – пламенный мотор

Чикаго. 3-е марта 1940 года

Красивая и эффектная молодая женщина, одетая несколько скромно, но с определенным шармом, в холле Конгресс Плаза отеля не задержалась, она прошла к нескольким столикам, стоявшим на улице, где расположилась, заказав чай. Ветра не было, на улице было скорее зябко, чем холодно, на стол легла маленькая белая сумочка, на которую легла пачка сигарет. Официант подбежал и ловко поднес огонь, женщина, вставившая сигарету в мундштук, закурила. Молодой симпатичный мужчина с круглым лицом, восточным разрезом почти черных глаз и полными чувственными губами, одетый в дорогой плащ модного светло-кофейного цвета, быстрым шагом пересек улицу и направился к входу в отель.

* * *

Владимир Николаевич Ипатьев в воскресное утро имел привычку поспать подольше. Всего один день в неделю. Здесь, в Америке, его православное рвение не то чтобы дало трещину, но стало отнюдь не таким, как при царе-батюшке. Отношения с Господом у генерал-лейтенанта Ипатьева были более чем сложные. Достаточно того, что рак горла, от которого его спасла германская медицина, был в те годы совершенно смертельным заболеванием. С одной стороны, произошло маленькое чудо, и кого, кроме Господа надо было благодарить за это? С другой стороны – без врачей Германии чуда не произошло. В душе каждого ученого присутствует скептик, а часто еще и атеист. Вера была результатом традиционного воспитания и определенного положения в обществе, которое он занимал. С одной стороны – создатель химической промышленности в царской России, благодаря его усилиям за годы войны Россия увеличила производство взрывчатых веществ почти в 9 раз! За этот трудовой подвиг он и был удостоен звания генерал-лейтенанта, был произведен в академики Российской академии наук. С другой стороны, в подвале дома, который принадлежал не ему, что вы, а его младшему брату, Николаю, была расстреляна царская семья и бывший император Николай с бывшим наследником престола. К убийству гражданина Николая Романова отношение генерала Ипатьева тоже было сложным. Он неоднократно встречался с царем. И в четырнадцатом году, когда отправился с комиссией в Донбасс, чтобы наладить производство бензола и толуола из угля, и в пятнадцатом году, когда так остро стал вопрос снарядного голода, упирающийся в элементарное отсутствие возможностей несуществующего химпрома. Но ведь царю подавали докладные о таком состоянии дел задолго до войны! И ничего! А семейка Романовых? Нет, не царь, человек действительно интеллигентный, исключительно вежливый, деликатный, обходительный… А эта жадная вороватая толпа его родственничков, набивающая мошну на военных поставках! Сколько они попили его крови! Сколько усилий надо было приложить, чтобы преодолеть обычный имперский бюрократический аппарат, но какие сверхусилия нужны были, чтобы пробиться сквозь ряды высокопоставленных мздоимцев! Тогда отношение Ипатьева к семейке Романовых окончательно сменилось с осторожно-верноподданного до сугубо презрительного. И весть о казни царской семьи химик Ипатьев принял с удивительным спокойствием, даже безразличием. Больше всего Владимира Николаевича удивляло то, что из всех Романовых выжить удалось самым отвратительным (по его опыту) персонажам.

Отель считался неплохим, но утром в нем было довольно зябко. Ипатьев плотнее закутался в халат, подошел к окну, на журнальном столике лежало нераспечатанное письмо. Владимир Николаевич привычно вскрыл конверт, украшенный замысловатым вензелем. Усмехнулся. Ему сообщали, что выдвинули его на золотую медаль Гиббса, причем шансы получить награду в этом году у академика Ипатьева велики как никогда. Ну да, ну да… Он вообще-то четырежды академик, если разобраться в этом: Академик Санкт-Петербургской академии наук, Российской академии, Академии наук СССР, Национальной академии наук США. И еще… он человек, который страстно желает вернуться на Родину.

Часы! До прихода маклера осталось чуть менее часа. Пора привести себя в порядок. Подошел к зеркалу, да, после болезни и операции изрядно похудел, но теперь вес набрал и вид его стал более чем внушительным, вот только борода и усы… Куда они делись? Четырежды академик с улыбкой вспомнил «генеральскую наружность», с которой расстался почти одновременно с революцией, а после операции оставил себе небольшую аккуратную бородку. А ведь в семнадцатом Ипатьев поверил в большевиков. Бороду сбрил в знак отказа от старого мира. Немало принятию Ленина и его соратников поспособствовали хорошие отношения генерал-лейтенанта Ипатьева с генералом от артиллерии Маниковским, который много сделал для того, чтобы в России появилось нормальное производство взрывчатых веществ. По поручению Алексея Алексеевича Маниковского, Льва Яковлевича Карпова[24] и большевистского правительства Владимир Николаевич сумел убедить ученых-химиков, которые вместе с ним входили в Химический комитет при Главном Артиллерийском Управлении царской армии начать работу на благо большевистской России. Его работу высоко оценил Ленин. Он часто встречался с видными большевиками – Дзержинский, Луначарский. А еще с Троцким, который создавал и руководил Красной армией. И это ему очень сильно аукнулось…

Через десять минут бывший генерал-лейтенант царской армии был уже при полном штатском параде. С сожалением посмотрел на коробку с сигарами – почти десять лет как бросил курить. Сорок минут… Ипатьевы собирались снова вернуться в Чикаго. При приезде в страну Владимир Николаевич устроился преподавать в Северо-Западном университете города Чикаго. Но его бурная натура требовала научной деятельности, учитывая неплохую университетскую лабораторию, энтузиазм преподавателя и его студентов, стали появляться интересные работы в области нефтехимии. Две недели назад профессор Ипатьев получил двухсотый патент на свои изобретения в США, еще 14 патентов ждали своего одобрения, а семь только оформлялись патентными поверенными. Тогда же он начал сотрудничать с Universal Oil Products Company, а в 1936 году сделал открытие каталитического крекинга нефти. Сейчас, после того, как при его участии были созданы предприятия по производству высокооктанового бензина, Ипатьев собирался вернуться в Чикаго и продолжать преподавательскую и научную деятельность. Он уже был достаточно обеспеченным человеком, чтобы позволить себе купить приличное жилье в городе, а не мыкаться по гостиницам, даже самым комфортабельным: не так давно они с женой Варварой удочерили двух русских девочек-сирот, Анну и Софи, и уже успели к ним привязаться всей душой. На покупке дома настаивала жена Варвара, сам профессор все еще склонялся к тому, чтобы вернуться в привычную ему гостиницу за чертой города. И тут Владимир Николаевич вспомнил последнюю встречу с сыном Николаем в Брюсселе. Они встретились, как враги. Сын, который воевал с белыми против большевиков не без основания считал, что работа отца помогла большевикам одержать победу в Гражданской войне: слишком уж была показательной разница в снабжении боеприпасами Белой армии, вынужденной закупать патроны и снаряды у заклятых друзей из Антанты и большевистской Красной армии, которая даже в самые тяжелые моменты боев недостатка в снабжении не имела. На самом деле было не так, но именно это высказал отцу сын, так и не подавший при встрече руки. Потом было письмо сына с покаянием. Он принял позицию отца в том, что тот делал все на благо страны, Родины. Но… но встретится больше им не судилось. На свою беду Николай изобрел средство борьбы с малярией, которое испытывал в Конго, где и умер от желтой лихорадки в тридцать пятом году. Его старший сын, Дмитрий, сложил голову в Мировую войну на Германском фронте под Вильно, в том проклятом пятнадцатом году, когда люди на фронте гибли из-за снарядного голода…

Раздался звонок. Владимир Николаевич вздрогнул. Маклер должен был приехать позже, с чего бы это ему так спешить? Странно, но в дверях номера оказался не хорошо известный профессору маклер, а неизвестный молодой человек с довольно приятными чертами лица, одетый дорого и со вкусом.

– Владимир Николаевич Ипатьев? – спросил молодой человек на хорошем русском языке, разве что с каким-то неуловимым акцентом…

– Чем обязан? – голос ученого прозвучал более чем недовольно.

– Исаак Либерман, – представился молодой человек, – я сотрудник представительства British Petroleum в США. И у меня к Вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Позвольте пройти? Вы посмотрите мои рекомендательные письма?

– Ну что же… проходите…

Владимир Николаевич посторонился, пропуская нежданного гостя в номер. Он был заинтригован. Вроде бы британские нефтяники уже закончили переговоры о покупке технологии получения высокооктанового бензина, так что вряд ли предложение их представителя может его заинтересовать, да и возвращаться в Европу Ипатьев не хотел. Слишком много неприятных воспоминаний. Слишком много обвинений в сотрудничестве с большевиками, чуть ли не обвинения в соучастии в убийстве царской семьи… Цистерны помоев на его бедную голову… Нет, просвещенная Европа обойдется без него. Тем более Европа британская… Но вот слова о рекомендательных письмах его заинтересовали. Может быть, подал весточку кто-то из учеников Августа фон Байера или Поля Вьеля, у которых Ипатьев проходил стажировку в конце прошлого века? Но действительность превзошла все его ожидания.

«Папа, здравствуй! Мне выпала возможность передать тебе письмо с надежным человеком. Мое здоровье хорошо. Может быть, к тебе доходили слухи о моем аресте. Сообщаю: я на свободе. У меня все хорошо. У девочек тоже все в порядке. У нас в стране серьезные перемены. Проходит реабилитация многих ученых, в том числе твоих учеников. Анна говорила, что писала тебе в Нью Йорк. Папа, прислушайся к том, что тебе скажет человек, вручивший письмо».

Ипатьев присел в кресло у окна, жестом пригласив молодого человека занять место в кресле напротив. Он внимательно дочитал письмо, потом перечитал его снова. Спутать почерк сына он не мог, это несомненно был почерк Николеньки. Посмотрел на посетителя и произнес:

– Следовательно, вы из дома на…

– Извините, Владимир Николаевич. Это еще не все.

На журнальный столик перед профессором легло несколько фотографий. Володенька выглядел похудевшим и немного осунувшимся, но настроение имел хорошее. На одном снимке он был с нынешней женой, а на руках держал девочку, которой не было и года. На втором они были вдвоем – их дети, Аннечка и Володенька. Двое, оставшиеся в живых из четырех.

– Итак…

Тон профессора был сух и более чем настороженный. Он ожидал от посетителя всего: шантажа, требований передать СССР результаты разработок, но предложение молодого человека ошарашило его.

– Владимир Николаевич, вам предлагают вернуться на Родину. Эти два документа пока что не будут опубликованы в целях безопасности вас и вашей семьи. Прочитайте их внимательно.

На стол легли два листка. В одном из них указ о восстановлении гражданства СССР, во втором – восстановление в АН СССР. Ипатьев немного нервно дернул головой, что это? Провокация? Проверка? Вербовка? Что? Но тут оказалось, что удивлению ученого предела еще не наступило. Потому что посетитель тонким лезвием вскрыл подкладку пиджака и вытащил оттуда небольшой листок шелка, на котором хорошо известным Ипатьеву почерком было написано: «Товарищ Ипатьев, Вы нужны Родине. И. Сталин».

– Что это? – совершенно удивленно спросил великий химик.

– Это ваша главная гарантия. Слово товарища Сталина. Разрешите?

Через несколько мгновений Владимир Николаевич наблюдал за тем, как сгорает слово товарища Сталина в металлической пепельнице на журнальном столике. Шелк легонько дымил, оставляя чуть заметный, но весьма неприятный запах.

– Владимир Николаевич, вы понимаете, что такими гарантиями не разбрасываются. Тем не менее, заставлять вас возвращаться в СССР никто не собирается. Это должен быть только ваш добровольный выбор.

– Простите… э…

– Исаак…

– Исаак, но у меня жена и две приемных дочери, я не могу оставить их тут. И должен поставить их в известность. И мы собирались купить дом тут, в Чикаго, я жду маклера с минуты на минуту…

– Владимир Николаевич, вы, конечно же, должны с ними поговорить. Маклеру скажите, что передумали и будете жить в той же гостинице, что и раньше. Переговорите с женой, решите все. Мы готовы доставить вас и вашу семью в СССР самым быстрым и безопасным путем.

– Вот как…

– Да… Через час вам доставят письма ваших хороших знакомых. Чтобы вы не сомневались. Прошу вас перед отъездом их сжечь. Фотографии и письмо сына покажите жене. Так ваши аргументы окажутся убедительными.

– Вот как, вот как…

Молодой человек, которого на самом деле звали Исхак Ахмеров, и который начинал свою карьеру нелегала в США, хотел уходить, но почувствовал, что профессор хочет задать какой-то вопрос, но никак не решается.

– Владимир Николаевич, у вас есть ко мне вопросы? – тон был максимально располагающим к себе.

– Да… один вопрос: зачем ВАМ это надо? – этот вопрос профессор задал твердо, резко, внезапно отметая какие-то другие вопросы, не столь существенные.

– Меня уполномочили ответить на этот вопрос, товарищ Ипатьев. – Ахмеров выдержал небольшую, совсем небольшую паузу, но которая показалась профессору вечностью.

– Есть мнение о неизбежности нападения Германии на СССР, к которому мы катастрофически не готовы. Вам предстоит сделать почти тоже, что и в Мировую войну, вот только задача будет сложнее и масштабнее. Как раз вам по плечу.

И молодой человек обаятельно улыбнулся, подошел к окну, открыл его, увидел, как стоящая на тротуаре напротив молодая женщина бросает окурок тонкой сигареты в мусорную корзину, вежливо попрощался и еще через несколько минут покинул гостиничный номер.

* * *

8 марта 1940 года из города Нью-Йорк вылетел частный самолет. На его борту находилась семья из четырех человек. Отец, мать и двое дочерей. До Чикаго самолет не добрался. Его обломки были обнаружены между городами Кливленд и Толидо в воде озера Эри. А 14 марта, того же сорокового года, улыбающийся красавец-пилот Аэрофлота некто товарищ Голованов встречал в аэропорту города Владивостока несколько человек в сопровождении молчаливого сотрудника, от которого на версту несло словом «госбезопасность».

В Москву летели неспешно. В Куйбышеве самолет застрял на два долгих дня из-за разбушевавшейся непогоды. Но Голованов не нервничал, в небо не рвался. Ему было дано точное указание – доставить в целости и сохранности, осторожно. Чета пожилых пассажиров переносила перелет нелегко. Поэтому пилот и предпочел переждать и вылететь тогда, когда небо очистилось от снежных туч. Весна слишком неохотно и медленно вступала в свои права. 17-го числа рано утром семья беглеца из США очутилась в небольшом санатории под Москвой. Охраны в санатории не было, но Владимир Николаевич не сомневался в том, что все сотрудники этого уютного заведения имеют служебные корочки конторы, которую создавал его хороший знакомый, тот самый Феликс Эдмундович, которого современники называли Железным Феликсом.

Тогда же, но поздно вечером, академику Ипатьеву передали документы о восстановлении гражданства СССР и о возвращении ему звания Академика академии наук СССР. Кроме этого семидесятилетний ученый получил приглашение на аудиенцию у товарища Сталина, которая должна была состояться вечером следующего дня, в 19–00. Виктор Николаевич нервно теребил полученные бумаги и вспоминал три встречи с партийным секретарем, которые случились у него еще в двадцатые годы. Говорили, что за его отстранением из ВСНХ стоял именно Джугашвили, но в это Ипатьев не верил. Он знал, что против него интриговали его же коллеги, научная среда – то еще болото. К сожалению, в последнее время главным средством борьбы стала не научная дискуссия, а написание доносов. А писать ученые умеют, так сказать, особый талант.

По серьезным вопросам Ипатьев обращался к Сталину трижды. И все три раза его выслушивали внимательно. Тогда еще не вождь и учитель, Иосиф Виссарионович старался вникнуть в суть проблемы, понять, почему человек, который имел прямые выходы на Ленина, Троцкого или Дзержинского, обращался именно к нему. Надо сказать, что все три разговора были деловыми, Сталин шел ученому навстречу, хотя, уже тогда считал его сторонником Троцкого, во всяком случае, так считал сам Ипатьев, который не был ничьим сторонником и во внутрипартийных дрязгах и борьбе за власть в стане большевиков не участвовал совершенно… Как-то Иосиф Виссарионович пошутил, что люди пожертвовали ради революции многим, а товарищ Ипатьев – своей роскошной бородой… Но шутка эта не была злой… И что теперь ожидать от товарища Сталина? Восстановленный академик еще долго терялся в догадках. Но вот пришла Варвара, жена, с которой ученому-химику несказанно повезло, без слов уложила мужа спать, и он заснул, как только почувствовал, что она легла рядом, привычно положив голову на большую крепкую грудь мужа.

Глава тринадцатая

Предложение, от которого нельзя отказаться

Москва. Патриаршие пруды. 1-е марта 1940 года

Вечером как-то так само собой вышло, что мы очутились на Патриарших прудах. И Булгаков здесь был не при чем… как у кого-то там написано будет… Мы гуляли по Неглинной, заходили на Бульвар[25]…

На самом деле, куда можно повести девушку, когда время еще не перевалило полудня? Любой москвич мгновенно ответит: в Мюр и Мерлиз, который сейчас именуется ЦУМом. Маргарита долго отнекивалась, я же настаивал, уговорил наконец, объяснив, что был в важной командировке и уже успел получить очень неплохие командировочные, а холостому комдиву тратить денег все равно некуда. Так что немного потранжирить мы имеем полное право. Судя по выданному мне жалованию еще и за всю Финскую, я мог позволить себе некоторые расходы. Пока добрались до ЦУМа, пока уломал Марго купить себе хоть что-то, пока удивлялся ее скромным запросам, понял, что от редакционного чая остались только приятные воспоминания. Благо, в том же ЦУМе располагалась приятная кафешка, в которой кроме кофе (удивительно приличного качества), оказались еще и свежайшие эклеры, горочка которых аккуратно выстроилась перед Марго, которая призналась в том, что жуткая сладкоежка. Тут я передал девушке ее редакционное задание – несколько страниц моих собственных мыслей, оформленных в виде почти готовой статьи. Маргарита прочла их между вторым и четвертым эклерами, после чего заявила:

– А вы интересный человек, Алексей Иванович!

– Ну да, с такими талантами и на свободе![26] – развил я мысль Маргариты, которая прыснула смехом в ответ.

Вообще-то мне помогли чуть-чуть в редакции, отдав поручение Маргарите занести какие-то документы в отдел нежилых помещений. Так мы оказались во флигеле старинного трехэтажного здания, которое было ни много ни мало тем самым «Яром» – гостиницей и рестораном. Как говорится … «в этом доме Пушкин был[27]»… Потом мы осматривали достопримечательности столицы, в которых Марго прекрасно ориентировалась…

– Тебе бы экскурсоводом работать, отбою от клиентов не было бы! – замети я ей, когда мы утомились от прогулок и решили зайти куда-то пообедать. Метрополь был невдалеке. Марго пыталась отнекиваться, мол для такого ресторана не одета, но, когда я пригрозил, что немедленно поедем покупать ей коктейльное платье, рассмеялась, посчитав это остроумной шуткой… Ну да, сейчас красавицы, даже жены или любовницы самого-самого большого начальника готовую одежду не покупали – зато заказать платье у модистки, это было единственный способ одеть что-то приличное.

Роскошь творения Саввы Мамонтова оставалась роскошью, но уже с пролетарской отделкой. Не знаю, чем руководствовались товарищи, но надпись на фасаде гостиницы гласила: «Только диктатура пролетариата в состоянии освободить человечество от гнета капитала. В. Ленин». Лично я ничего не имел против это надписи по сути, кроме одного – она не прошла проверку временем.

Как потом оказалось, я угадал, Марго подрабатывала экскурсоводом. В редакции платили не так уж и много, так что все выходные дни девушки были загружены до предела. Но Москву она знала на твердую пятерочку, во всяком случае, все ее основные достопримечательности. А потом мне пришлось сказать Марго, что идем в театр, она предположила, нежно усмехаясь, что большой человек предложит ей Большой театр, но была совершенно ошарашена, когда узнала, что мы пойдем на «Мадам Бовари» в Камерный театр[28]. Достать туда билеты было делом фантастическим, но не для вездесущего сержанта Сидорова. Таировский спектакль пользовался оглушительным успехом, был совершенно недавно привезен из поездки театра на Дальний Восток, так что признательность и легкое удивление (опять) было мной честным образом заслужено.

Мы вернулись в Орликов переулок, поскольку в театр все-таки надо было приодеться. Дома никого не было. Я был допущен на кухню. Марго поведала, что у ее мамы появился старый друг, с которым она давно разбежалась, но которого любила больше даже чем ее, Маргариты, отца. Сейчас у них второй цветочно-конфетный период и у нас есть немного времени, чтобы собраться и попить еще чаю. В гостиной на столе стояла ваза с белыми розами…

Учитывая среднюю скорость сбора одной среднестатистической девушки, я предпочел спуститься и «поймать» такси. Машина меня уже поджидала, а за ее рулем был, скорее всего тот самый, никому не известный «сержант Сидоров»: крупногабаритный мужчина с волевым лицом и грубыми чертами лица имел вид совсем не шоферский, но, на мое счастье, Марго на это не обратила никакого внимания.

Камерный театр начинался с вешалки. Я в военной форме со всеми наградами и знаками отличия, чего уж там стесняться. Марго в вечернем платье, аккуратном, красивом, но не роскошном. Вообще-то, слишком крикливо одевались только женщины из артистической (художественной, литературной и прочая) богемы да жены видных совслужащих. У многих из последней категории со вкусом была беда. Совершеннейшая беда!

В последнее время, все больше общаясь с хроноаборигенами, назовем их так, хотя, нет, противный термин… Общаясь с этими людьми, я заметил одну черту, на которую сначала не обращал внимания, но которая оказалась сейчас для меня очевидной. Я говорю о свободе. О странной свободе людей этого времени. Они как-то умудрялись быть совершенно свободными даже под гнетом системы тотального контроля и подавления. Но! Во-первых, тотальный контроль на самом деле не был тотальным. Просто не было технических и материальных средств. Даже в начале двадцать первого века до общества тотального контроля очень далеко. Близко… и в тоже время далеко… Во-вторых, на кого падет внимание органов, предположить было невозможно. Вот люди и не думали об этом. Просто превратив это в фактор фатума, «от сумы да от тюрьмы»… Да, они существовали в рамках. В довольно жестких рамках. Но при этом оставались свободными! Как будто заключили негласный договор с теми, кто наверху: мы соблюдаем ваши заповеди, вы же нам не мешаете жить. А если на кого падет гнев высших сил, так разве кто-то обижается на молнию, которая в него влупит в весеннюю грозу? Те, кому повезло, забывают о неудачнике, а сам неудачник – ему уже все равно. Я понял так, что свобода – это внутреннее состояние души человека… и чем больше я понимал, что можно оставаться свободным в условиях несвободы, тем более восхищался этими людьми, становился частью их социума, стирая в себе привычную свободу ляпать языком и вседозволенность, которые мы считаем истинной свободой, не осознавая, что на самом деле становимся рабами… Потом пришла в голову цитата из какого-то классика, про то, что на войне первыми гибнут лучшие[29]… И пришло осознание того, что я обязан сделать так, чтобы как можно больше этих настоящих людей остались в живых.

Извините, отвлекся…

Камерный театр не поражал роскошью убранства, но он был каким-то очень приятным и очень домашним. Театральные подмостки сороковых годов еще хранили тот импульс авангардного поиска, который вывел русский театр на передовые позиции в мире. Но коса репрессий прошлась и по театральной жизни столицы (и не только). Всеобщая грамотность породила еще и массовое написание доносов, а при условии быстрой реакции органов на такую информацию, то доказывать свою правоту стали музыкальным методом: массово писали оперу. Часто случалось, что при каких-то конфликтах доносы писали обе стороны, кого-то забирали раньше, кого-то позже… На Таирова писали… много писали. Были попытки слить его театр с другой труппой (неудачные). Но судьба его хранила. И не говорите, что заступничество Ворошилова или еще кого-то из «сильных мира сего» могло спасти выдающегося режиссера. Отнюдь. Могло даже повредить. Судьба, однако же, хранила Таирова ровно до 49-го года. Этот год оказался роковым для всей семьи выдающегося режиссера. Начинается компания борьбы с космополитизмом. В сорок девятом вышло решение о закрытии Камерного театра, Таирову и его жене, великолепной Алисе Коонен предстояло перебраться в театр Вахтангова на вторые роли. Тяжелое потрясение подкосило выдающегося режиссера, которого совсем недавно, в сорок пятом, наградили орденом Ленина. И это его не спасло. Александр Яковлевич Таиров в РИ умер в сентябре пятидесятого года.

Что сказать о спектакле? А спектакль был великолепен! Я видел, как играла сама Алиса Коонен! И этим сказано все! Великая актриса, которой в тот год исполнилось… пятьдесят лет ровно! А она играла мадам Бовари, женщину тридцати лет от силы! И никто не сомневался ни на минуту, что на сцене женщина почти тридцати лет, вопрос был в том: двадцать восемь или все-таки тридцать ровно… Удлиненное лицо, черные, как смоль, волосы, крупные выразительные черты лица, аристократическая бледность, и неожиданно яркая, раздражающая помада, резким контрастным мазком на бледном лице. И эта высокая шляпа-цилиндр, который ей неожиданно шел в сочетании со строгим костюмом. Алиса вообще прекрасно чувствовала себя в любых нарядах, которые ей не мешали играть совершенно. Впрочем, говорить в отношении этой актрисы «играть» огромная глупость. Она жила на сцене. И это было очевидно. Как актриса она осталась верна своему режиссеру и после смерти Таирова ни в одном из театров не служила. Удивительная женщина, честное слово! Мы с Марго вышли на улицу совершенно потрясенные. В итоге, не было еще и десяти часов вечера, как мы оказались на Патриарших прудах. Почему? Да потому что сюда от Камерного театра идти всего ничего. А после такого спектакля хотелось пройтись. А если еще и по Булгаковским местам!

Мы прошлись до деревянного павильона, по случаю позднего времени дня и зимнего времени года заколоченного. Все-таки, второе мое предположение ближе к правде. Зима не способствует проведению времени в деревянном здании без отопления. Морозы отступили, поэтому импровизированный каток, в который превратился искусственный пруд правильной прямоугольной формы, пустовал. Невдалеке проехал конный милицейский патруль. Маргарита опять щебетала о домашних делах, а потом, совершенно внезапно, выпалила:

– Леша, а ты знаешь, когда, по традиции дарят девушке белые розы?

Я опять-таки растерялся, пожал плечами, сделал удивленной морду лица, хотя, нет, это так само по себе с лицом приключилось, да, застукали меня врасплох… вот это тактика: столько отвлекающей шелухи, а потом как обухом по голове… Интересно, я правильно понимаю, на что перейдёт разговор? Пожимаю для убедительности плечами и получаю почти ожидаемый ответ:

– Вообще-то белые розы дарят невесте, или будущей невесте, или на свадьбу, так что выбор вариантов у тебя, товарищ комдив, невелик! Для разнообразия можно еще раз признаться в любви!

И Марго приятно рассмеялась, увидев мое явное замешательство… Ну, выручай меня, нахальство!

– «Донна Роза, я старый солдат, и не знаю слов любви. Но когда я впервые увидел вас, донна Роза, я почувствовал себя утомлённым путником, который на склоне жизненного пути узрел на озарённом солнцем поле нежную, донна Роза, нежную фиалку.[30]»

Я произнес эту фразу на одном дыхании, чуть скопировав мимику бесподобного Михаила Казакова. Мне наградой стало уже ошарашенное лицо моей Маргариты.

– Подожди-ка… это фраза откуда-то… знакома… мне она знакома… Это, мне кажется, не наша фраза, в смысле, зарубежного драматурга. А можешь ее вспомнить на языке оригинала?

– Нет проблем… Секундочку. «Donna Lucia, you'll pardon the rude metaphor of an old campaigner, I'm sure, but to meet you today for the first time, as I have done, is to me like a lonely traveller coming across some- er… bright little floweret by the wayside»[31].

– Вот оно! – Торжественно произнесла Маргарита. Донна Люсия! Конечно! Я же это читала. Причем совсем недавно. «Тетушка Чарлея»! Вот! Брэндон Томас, кажется! Нет, точно Брэндон Томас!

– Уолтер Брэндон Томас – автоматически поправил я, да, а вот зачем это сделал? Потому как Марго тут же закрыла тему тетушки Чарлея и спросила:

– Так что означает эта цитата, товарищ военный? Мне показалось или это было предложение руки и сердца? Оригинальненько!

Марго иронизировала, но я-то стоял, как пришпиленный растерявшийся мальчик, который действительно намеревался седлать предложение, поэтому достал из одного из бездонных карманов заранее заказанную обручку (обручальное кольцо, извините меня за волнение). Спасибо незнакомому сержанту Сидорову. Почему-то не сомневался, что колечко будет подобрано впору. Кстати, я заплатил за него из своих боевых за Финскую. Кровно заработанные честным трудом… Ну и протянул девушке открытый футлярчик с кольцом, не забыв при этом утопить одно колено в рыхлом и грязноватом мартовском снегу.

– Я могу подумать? – поинтересовалась Маргарита, внимательно рассматривая кольцо, как будто не могла поверить, что это правда. Наверное, наглость была рассчитывать, что она сразу же ответит согласием. Но… Не принято в это время что-то решать мгновенно, все важные решения обдумывались и довольно долго. Ну, наглость города берет, поэтому заявляю:

– Конечно можешь, вот, проведу тебя до подъезда, там и дашь ответ, так что времени у тебя завались, особенно если идти будем медленно!

Марго рассмеялась, мне показалось, что ее смех отразился от сугробов, деревянного павильона, замерзших деревьев, скамеек и голых кустов, выглядывающих из-под снега, отразился и тут же разбился сотнями колокольчиков, так что сразу стало ясно, каким будет ее положительный ответ.

Мы долго шли по Садовому кольцу, а я не чувствовал ни холода, ни ветра, ничего. Внезапно пошел снег, мокрый, противный, зачем он был нужен? Разве для того, чтобы мы прижались друг к другу теснее. Снег таял на лице, обжигая кожу, таял и мелкими каплями протекал за воротник, который пришлось поднять, снег носился вокруг нас, создавая пелену-завесу от прочих прохожих, огораживая нас от их назойливого внимания, а мы шли к дому Маргариты, невзирая на снег, на прохожих, на ветер, ни на что! А я чувствовал себя самым везучим человеком на Земле. Хотя бы потому, что чувствовал: любовь – существует!

Мы дошли до ее дома, вот и подъезд, где мы вот-вот, через минуту, расстанемся! Мы даже зашли в подъезд, чтобы спастись от мартовского снегопада…

– Мама дома, – не без сожаления произнесла Маргарита. – Уже поздно. Неудобно. Потом. Ты опять появишься как снег на голову?

– Вот, получу назначение… и появлюсь. Куда я денусь с этой желтой подводной лодки…

– Почему желтой? – спросила Маргарита удивленно.

– Ну это мирная подводная лодка, научная. Поэтому должна быть яркая и красивая. – сообразил я, что чуть было не ляпнул про битлов, но вовремя удержал язык за зубами. Это стало даваться мне все проще – сказывалась многодневная практика.

– Вот как… – задумчиво проворковала Марго, вот только чувствовалось, что думала она отнюдь не об yellow submarine.

– Так каков будет твой положительный ответ? – набрался смелости и выпалил почти с мальчишеским задором…

– Ой, Лешенька, какой ты нетерпеливый! – попыталась отшутиться Марго. Но внезапно стала серьезной, обхватила шею вашего покорного слуги обеими руками, да так крепко, что я решил задохнуться от счастья… Опять-таки не повезло… Не получилось!

– Мой положительный ответ крайне положительный. Да!

И мы впервые за все это время поцеловались. По серьезному… но почему нельзя было затянуть этот поцелуй хотя бы на часик-второй? А тут пару мгновений счастья и всё! Девушка отпрянула и кинув:

– До нового свидания, Лёшенька, – бросилась домой.

Через три минуты я загрузился в авто, в котором кроме вроде бы товарища сидорова за рулем, на заднем сидении оказался и товарищ сержант госбезопасности Иванов. Петров, видимо, отдыхал на базе.

– Ну вы даете, товарищ комдив, гулять по такой погоде. Любовь, однако… только мне шкуру спустят, если заболеете. Так что откушайте коньяку с чайком, согреетесь.

В руках товарища Иванова оказалась металлическая фляга и термос, из открытого горлышка которого поднимался пар. Я забрал из рук сержанта фляжку, в которой оказался недурственный коньяк. Я не заметил, как напиток кончился. Под одобрительным взглядом бодигарда налил чай из термоса в протянутую кружку. Чай был сладким и горячим. Пока мы подъехали на место, я сумел согреться. Не после коньяка, после чая.

А ведь это любовь, черт меня подери!

Глава четырнадцатая

Какие кадры решают всё

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 3 марта 1940 года.

Сталин курил. Его ум искал выход из ситуации, отличный от того, что предложил «попаданец» Виноградов. И понимал, что все это прожекты А вот сценарий событий, описанный Писателем, становится все реальнее и реальнее. Самым главным дефицитом оказались кадры. Он знал это давно. Сколько раз уже менялись кадры в управлении государством и партийном аппарате? Борьба с оппозицией шла на всех уровнях. Сталин сумел найти ту точку равновесия, которая примирила национальные элиты, заставила их работать на всю страну. После Гражданской было ощущение, что война продолжается, вот только ведется уже совсем другими методами. А сейчас… сейчас стало необходимостью осуществить несколько важных решений. Доверял ли он до конца комдиву Виноградову? Хренушки! Это надо быть дураком, чтобы воспринимать на веру его слова. Но когда слова подтверждались делами и расчётами… Вообще, в руки Сталина попал первоклассный аналитик, судя по всему.

Вот и сейчас Иосиф Виссарионович перебирал аналитическую записку Виноградова с характеристиками различных руководителей партии и правительства. А ведь действительно, если что-то с ним случится, передать власть оказывается некому! Красный карандаш вождя оставил на аккуратной записке немало пометок размашистым почерком. Особенно его поразила фраза, написанная «попаданцем»: «Чтобы эффективно победить в Отечественной войне необходимо закончить Гражданскую». В первых числах марта Вождь принимал только Лаврентия Берию и Вячеслава Молотова. Все остальные совещания были перенесены, кое-какие встречи отменены, в верхах поползли слухи о плохом состоянии здоровья Сталина. Но Иосифу Виссарионовичу было на это наплевать. Надо было освоить тут массив информации, который вывалил на свет Божий «попаданец». Фактаж был ужасным. Его, его дело, дело всей партии большевиков предали, сдались, сдались без войны. Партия переродилась. Неужели? Но Сталин знал, да, такое было возможно. Он устраивал регулярные чистки, чтобы кадры оставались кадрами партии, а не партийными нуворишами. Получается, что верхушка партии стала классом новых капиталистов. Система не сработала. Выстроенные им самим противовесы в органах власти оказались нерабочими.

Первой мыслью было кое-кого убрать. Но, с исчезновением персонажа не исчезнет структура, которая противодействует ему, его партии, его народу. Слона следует есть по кусочкам, Виноградов так писал о возможностях решения этой проблемы? Хорошо, начнем с этих самых кусочков. Десть минут назад кабинет вождя покинул Никита Сергеевич Хрущев. Сталин остался в недоумении. Деловой разговор. Говорили, что Никита Сергеевич перед ним заискивал, изображал из себя клоуна. Глупости это! На такой должности клоуна держать – непозволительная роскошь! Это какая сволочь могла бы додуматься до того, чтобы паяц возглавил Украину? Нет. Никита демонстрировал исполнительность, лояльность, готовность следовать решениям партии и правительства. И даже предлагал вполне правильные и идеологически верные пути решения тех проблем, которые заинтересовали вождя. Присутствовавший на разговоре Молотов позицию и предложения Хрущева поддержал. Ох, и не прост ты, Никита Сергеевич! Ох, как непрост. Значит, правильно делаю, что не решил актировать гражданина Хрущева. Пусть поживет, посмотрим, кто сейчас прибьется к кругу приближенных. Связи, связи, связи… Пора работать. Сталин развернулся к столу. Молотов закончил пить чай с печеньем, и изучал тот документ, который ему подложил Поскребышев. Незаменимый секретарь убрал чайный набор и вазочку с печеньем, в ответ на легкий кивок Сталина склонил голову в ответ. А уже через несколько минут в кабинет вождя вошёл Берия, а за ним Семён Иванович Аралов, пожилой, но еще крепкий мужчина, шестидесяти лет. Три года в застенках НКВД не сломили этого человека, одного из немногих представителей ленинской плеяды, работавшего на многих важных должностях. В тридцать шестом Аралов попал под ежовские репрессии, но в тридцать девятом после бериевской реабилитации, был отпущен и сейчас работал в литературном музее, своеобразной тихой гавани старых большевиков. Человек и при деле, и на виду… Возьмите того же создателя этого музея Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, которого уже в хрущевские времена сделали руководителем Октябрьского военного переворота.

Семен Иванович не растерялся при виде высших должностных лиц и поздоровался:

– Товарищ Сталин, большевик Семен Аралов по вашему приглашению прибыл.

– Как ваше здоровье, товарищ Аралов? – поинтересовался хозяин кабинета.

– Полон сил и энергии. – бодро ответил замдиректора литературного музея.

– Присаживайтесь…

Семен Иванович занял свое место за столом, через один стул от Молотова.

– Что скажет товарищ Берия? – спросил Сталин, подождав, когда Аралов устроится за столом.

– Товарищ Аралов находился на работе в Наркомфине, был арестован по доносу сотрудника этого же наркомата. Следствие было проведено с нарушением норм социалистической законности. Признательные показания стали результатом давления следствия. Осужден к высшей мере наказания – расстрелу. Освобожден в 1939-м году. Реабилитирован. Сейчас виновные в незаконных действиях против товарища Аралова строго наказаны.

– А что скажет товарищ Молотов по этому вопросу?

– Работая в наркомате иностранных дел товарищ Аралов был нашим постпредом в Литве и Латвии, кроме того представлял нашу страну в Турции и Китае, после чего был переведен в аппарат ВСНХ СССР. За время работы зарекомендовал себя грамотным дипломатом, настойчиво и умело защищал интересы нашего молодого государства.

– Товарищ Молотов, есть такое мнение, что необходимо вернуть товарища Аралова на работу в НКИД, что скажете?

– Я полностью с этим мнением согласен. – твердо и уверенно произнес Молотов.

– А товарищ Берия может поручиться за то, что три года в заключении не сломили товарища Аралова, и он остался таким же преданным делу революции партийцем, как и был до ареста? – тихо и как-то вкрадчиво произнес Сталин.

– Я могу поручится за товарища Аралова. – так же уверенно произнес Берия, чем заставил Семена Ивановича удивиться намного больше, чем он был способен. Таких слов от Берии, который в том самом тридцать шестом проводил зачистки компартий на Кавказе и был причастен к расстрелам многих видных большевиков он не ожидал.

– Скажите, товарищ Аралов, – Иосиф Виссарионович подошел к сидящему партийцу почти что вплотную, тот вскочил при приближении вождя, н тут же сел, подчиняясь спокойному движению руки хозяина кабинета, – вы готовы снова начать работу на ответственной должности в НКИДе?

– Готов. – после двух-трех секунд не то раздумья, не то необходимой паузы, чтобы прийти в себя, ответил бывший сотрудник литературного музея.

– Я хочу переговорить с товарищем Араловым наедине.

Сталин подождал, когда Молотов и Берия выйдут из кабинета. Состоявшимся представлением вождь был доволен. Он закурил, изредка поглядывая на немного отошедшего от такой резкой перемены в судьбе старого большевика. Правда, большевиком Семен Иванович стал не сразу, он был отъявленным меньшевиком, призывал арестовать Ленина и Троцкого, бороться с немцами. Вместе с коллегами меньшевиками покинул заседание Второго съезда Советов в знак протеста против Октябрьского переворота. Но уже в марте восемнадцатого – большевик, помощник Троцкого. Был создателем советской разведки и контрразведки, выполнял очень ответственные и не всегда простые поручения товарища Троцкого, например, участвовал в операции по устранению партизанского командира Щорса, расстрелах царских офицеров, часто отправлялся на фронт с самыми серьезными полномочиями, которые использовал не задумываясь. После отъезда Троцкого к победившей стороне примкнуть не спешил.

– Семён. О твоих отношениях с Троцким можешь мне нэ говорить. Я хочу, чтобы ты понимал, что партия тебе доверяет, Семён. Тебе предстоит сложная и ответственная миссия. Ты поедешь послом в Великобританию. Майский отличается слишком длинным языком и слишком бурной фантазией. Но не это главное. Твое самое важное задание – личный контакт с Лордом Адмиралтейства Уинстоном Черчиллем. Весной, максимум летом этого года, Франция потерпит поражение, а это повлечет смену правительства в Великобритании. На наш взгляд, Уинстон Черчилль наиболее вероятная кандидатура на роль премьер-министра. Вы передадите ему мое небольшое личное послание. Получите его перед отъездом. Кроме этого, вы покажите Черчиллю несколько документов, которые передаст вам товарищ Берия. Очень важно создать у старого прохвоста впечатление, что для нашей страны критически важно избежать удара союзной авиации по нефтяным промыслам Баку и Грозного. Это действительно важно для нас. Но не настолько критично, как считают английские лорды. Будет достаточно, если Черчилль сможет какое-то время тормозить эти планы. Кроме того, донесите до будущего премьер-министра факт, что несколько десятков тысяч польских офицеров в ближайшее время будут размещены в лагерях Приморья. И очень может быть, что в какой-то момент мы вышлем их из страны, да в те же США, например. А куда они потом попадут, какое нам дело?

– Я должен что-то попросить за это у британцев? – впервые посмел задать вопрос Аралов.

– Пока только зондаж почвы. Британцы наш враг. И останется нашим врагом. Но Гитлер может стать врагом намного более страшным. Истинная цель империалистов Англии и США – столкнуть СССР и Германию лбами. Наши страны должны истощить себя в войне, а потом англосаксы будут диктовать волю всему миру. Пока Германия ослабляет Британию, это нам на руку. Пока идет активная война на Западе, Гитлер на Восток не пойдет. А вот попытки договориться с Гитлером за наш счет – более чем возможный вариант. Так что, кроме обычной работы посла, тебе предстоит вспомнить свои навыки чекиста, Семён.

Выйдя из кабинета Сталина новый сотрудник НКИДа через пару минут натолкнулся на Землячку, которую знал еще с 1904-го года. Они тогда входили в один марксистский кружок РСДРП, после дезертирства с японской войны Аралов и Землячка встретились уже в военной организации Московского комитета РСДРП, с тех ор они неоднократно пересекались в коридорах власти. Столкнулись и сейчас. Розалия Самойловна куда-то спешила, скорее всего, в тот же кабинет, где только что побывал Семен. Но увидев старого знакомого, тут же остановилась. Её всегда суровое лицо чуть искривилось каким-то подобием улыбки.

– Сема! Какими судьбами? – она говорила негромко, но ее интонации были как раз такими, что от них могли содрогаться не только люди – камни. А вот в этой фразе было очень много самого обычного человеческого тепла.

– Ну вот, Роза, понадобился! Предложили вернуться в НКИД. Отправляют постпредом в Лондон.

– Был у него? – просто спросила Розалия, тут любой догадался бы, о ком она говорит.

– Да.

– Тебе поручили ответственное дело, Семён, не подведи партию. – и старый революционер снова почувствовал обычное участие, которое от этой стальной женщины получить было непросто. Он помнил ее совсем молодой женщиной, красавицей с удлиненным овалом лица, резковатыми но привлекательными чертами лица, выразительными глазами и красивыми волнистыми волосами. И эта девятнадцатилетняя девочка была одним из руководителей боевиков, хладнокровно стреляя в солдат и жандармов. Он помнил, что она никогда не теряла хладнокровия и была опасна и стремительна, как змея. Говорили, что такой она стала после инсценировки охранкой самоубийства ее мужа, социал-демократа Шмуля Берлина. Розалия тогда была сторонницей теории свободной любви. У нее с Семеном был короткий период романтических (точнее, постельных) отношений. Слишком короткий. Их арестовали в разное время. Но доказать ничего не смогли. Землячку выпустили и через некоторое время арестовали опять. А Семен стал работать в банке и учиться в Московском коммерческом институте. Там он познакомился со своей Софьей, человеком, с которым решил прожить свою жизнь, и пока что ни дня не жалел о своем решении. А Землячка долго оставалась одна, часто переходила на нелегальное положение, и уже в годы Гражданской встретила своего второго мужа, фамилию которого взяла, став Розалией Самойловой. «Семен, не подведи партию» – произнесла Землячка, а Семен Аралов услышал: «не подведи меня».

– Роза, не подведу. – ответил просто, они разошлись, а он по-прежнему видел не шестидесятилетнюю женщину с волевым лицом, которой пугали партийных функционеров, а ту пламенную боевичку, стрелявшую в полицейских на московских улицах и вновь почувствовал тот запах горелого пороха, который щекотал его ноздри, когда она разделась, ничего и никого не стесняясь, и юркнула в его постель, прижавшись горячим телом. Почему он выбрал Софью? Очень трудно жить с готовой взорваться бомбой. А Софья – простая, чистая, очень домашняя, она была совершенно другой. Захотелось простого мещанского счастья? Захотелось!

А сама Землячка уже через несколько минут входила в кабинет товарища Сталина. Там находились другие соратники вождя: Молотов, Берия, Мехлис. Как только товарищ Землячка поздоровалась с присутствовавшими и заняла свое место за столом совещаний, как Сталин спросил ее:

– Товарищ Самойлова, вы написали мне про свои сомнения по поводу нашего решения о преобразовании Комиссии советского контроля в Наркомат Советского контроля. Это верно?

– Да. И я продолжаю настаивать на том, что излишнее укрупнение этой структуры уменьшит эффективность ее работы.

– Что вы имеете в виду? – Сталин спокойно прохаживался по кабинету, сжимая в здоровой руке трубку, но даже попытки закурить не делал.

– У комиссии был строго очерченный круг обязанностей, который четко распределялся между ее сотрудниками. Сейчас у нас появилось новые направления работы, на которых сотрудников просто нет. Так, отдел наркомата народного контроля по состоянию вооруженных сил возглавил какой-то командир, который постоянно чем-то занят и из своего кабинета не выходит. Непонятна функция приданных ему в подчинении командиров, которые и слова по своим функциям и задачам сказать не могут. Товарищ Сталин, я могу поручиться за своих сотрудников, которые знают свою работу, преданы делу партии, но где найти необходимое количество проверенных кадров, чтобы заполнить вакансии наркомата, мне сказать сложно.

– А по поводу назначения наркомом товарища Мехлиса у вас вопросы имеются?

– Нет. Товарищ Сталин, я знаю товарища Мехлиса как принципиального и честного партийца, беспощадного к выявленным недостаткам. Лучшей кандидатуры на должность наркома советского контроля сложно было бы найти.

Сталин оценил искренность слов Землячки. Она говорила правду. Хотя, по идее, она должна была бы возглавить наркомат, как глава комиссии, которая была в курсе дела. Но у Розалии была такая черта – полное отсутствие карьеризма, вместе с ответственностью в исполнении порученного ей дела. Иосиф Виссарионович понимал, что таких ценных кадров очень мало. Но как вырастить тысячи Землячек, преданных делу партии, как сохранить их в горниле грядущей войны? Правильно ведь Писатель подчеркнул, что именно такие, как Землячка, будут гибнуть в первых рядах.

– Роза, я скажу тебе, как старому партийцу, создание наркомата – это необходимость поднять статус вашей комиссии, потому что в нашей стране стали уменьшать роль контроля, а м этого допустить не можем. Было решено выделить несколько приоритетных направлений, откуда создание еще трех отделов в наркомате, и одно из них будет находится под непосредственным руководством товарища Мехлиса. Это контроль над состоянием нашей армии. Мы вкладываем очень большие силы и средства в создание боеспособной рабоче-крестьянской армии, но уровень ее возможностей выглядит недостаточным. В этой структуре создается отдел по контролю над перспективными разработками в области вооружений. Этим отделом назначен руководить комдив Виноградов, он подчиняется только непосредственно товарищу Мехлису и еще товарищу Сталину. И никому о своей работе отчитываться не имеет права. Это понятно?

Землячка кивнула в ответ.

– Роза, тебе поручается важнейшая задача – надо исправить перекосы в нашей плановой промышленной экономике. Нами разрабатываются ряд мер в том, чтобы уменьшить процент брака при увеличении эффективности и качества производства. Борьба с браком, когда ценные ресурсы и материалы расходуются почем зря – важнейшая на данный момент! Мы не настолько богатая страна, чтобы позволить себе разбазаривать те крохи, которые достаются нам с таким трудом. И еще… вы с товарищем Мехлисом склонны к крайним мерам и стремительным выводам. Прошу учесть – что ценные специалисты – это невосполнимый ресурс. Расстрелять инженера – дело одной минуты и двадцати копеек за патрон. Вырастить толкового инженера – десятки лет и тысячи потраченных рублей. Это касается и квалифицированного рабочего! Сейчас я попрошу вас с товарищем Мехлисом заняться структурой наркомата и окончательно утрясти все спорные вопросы и неясные моменты. Я жду вашего совместного доклада со списками необходимых сотрудников 5-го марта в девятнадцать-тридцать. Вопросы есть?

Ни у Мехлиса, ни у Землячки вопросов не было

Глава пятнадцатая

Несколько дней из жизни попаданца

Москва. 12-е марта 1940 года.

Московское время двадцать три часа пятьдесят девять минут. Я счастлив.

В существующий раз в четыре года день я был «на ковре» у товарища Сталина. Как никогда раньше я был всего на волосок от смерти. Если мне не удастся убедить вождя в своей правоте, то крышка. И не имеет значение, как меня уберут из этого мира. Все окажется напрасным! И снова двадцать семь миллионов людей лягут в землю, жертвой, остановившей коричневую чуму. Когда ехал в Кремль, всматривался в прохожих, которые шли по тротуарам мирных мостовых, не подозревая, что на многих из них уже выписаны похоронки, а их жизненная нить обрезана слепыми жестокими Парками. И на долю некоторых из них даже похоронок не выпадет.

Неожиданно для себя я совершенно не волновался. Сталин получил мой доклад утром и уже успел его изучить. Я заметил, что первый лист доклада исчеркан красным карандашом.

Мое приветствие Хозяин пропустил мимо ушей. Он остановился напротив меня, уставился в меня пристальным взглядом и спросил:

– В чём главная причина развала СССР?

– В вырождении коммунистической элиты и отсутствии крепкого лидера, способного это вырождение остановить. – Я отвечал быстро и уверенно. Время, когда можно было скользить ужом от бериевских вопросов прошло. Слишком многое стояло на карте.

– Опять два ответа в одном, так, товарищ Виноградов?

– Это только для краткости, товарищ Сталин. Развалу СССР предшествовал целый ряд причин. Некоторые из них объективные. Некоторые субъективны и сложились в результате ошибочных решений руководителей СССР. Но, самое главное, что решив две важнейшие задачи: победив в войне и восстановив экономику СССР, мы оказались идеологическими банкротами.

– Объясните…

– Гигантские усилия привели страну в состояние относительного благополучия. Ядерный щит надежно защищает страну. Противостояние с капиталистическими странами продолжается, но на чужой территории. Но мировая революция как цель – это в прошлом. Общество справедливости строится. Пусть с перекосами, но строится. А цель? Мы вышли в космос. Первый спутник. Первый человек. Полет к Луне, Марсу, Венере, пусть только автоматических станций! По экономической мощи мы вышли почти на половину мощи США – это гигантский скачок! Но потом были поставлена цель – построить коммунизм за двадцать лет в одной единственной стране.

– И кто такую ерунду придумал, неужели… – Сталин непроизвольно поморщился…

– Так точно, Никита Сергеевич. Было ясно, что цель невыполнимая. Фикция. И вот тут произошло главное – партии перестали верить! Возникла гигантская пропасть между партией и народом. Между партийной верхушкой и простыми партийцами. Спецраспределители. Второе – Хрущёв вывел партийную верхушку из под контроля органов безопасности. Это вам ничего не напоминает, товарищ Сталин?

– Семья Романовых? На это намекаете, товарищ Виноградов?

– Не намекаю. Это так и было. Фактически все было готово для демонтажа СССР силами одного невыявленного троцкиста. Правда, за ним стояли серьезные люди. В первую очередь партийные верхушки союзных республик. Национальные элиты. А дальше больше. Наши чиновники видели, что на Западе их воспринимают как бедноту, а хотелось другого. Бесконтрольность партийной, а потом и государственной верхушки породили коррупцию, взяточничество, приписки, и в гигантских масштабах, но… кому нужны комнаты, наполненные бесценными полотнами и слитками золота, если их нельзя показать всем, легализовать, когда нельзя построить дачу в два этажа и эта дача принадлежит не ему, а государству, а можно позволить себе дворец построить, под стать Зимнему? Рыба гниет с головы. Комитет госбезопасности стал органом политического сыска, чем-то вроде царской охранки. Наша партийная верхушка отказалась от противостояния с Западом, от нарастающего развития научно-технического прогресса, а главными идеями стали: мирное сосуществование и повышение благосостояния населения. Скажите, товарищ Сталин, могут люди идти на смерть ради сорока шести сортов колбасы?

– Ну вот, а говорите, что нэт в вашей родне евреев, товарищ Виноградов. На смэрть идут ради большой идеи. Очень большой. Или когда уже хлеба нет, чтобы семью прокормить. Тогда идут. А если есть три сорта колбасы, а надо иметь тридцать три… нэт, ради этого на смэрть не идут.

– И тогда, когда усилился кризис в верхах, вместе с борьбой за власть, а народ стал безучастным к судьбам страны, тогда сработала заготовка капиталистов. И сами коммунисты развалили свою страну.

– За бочку варенья и ящик пэченья, вы так написали про это, товарищ Виноградов?

– Я только процитировал товарища Гайдара. – а что еще оставалось? Правда и ничего, кроме правды!

– И это вы любите, товарищ Виноградов, почему прячэтесь за чужими мыслями? Своих нэ хватает, так понимать?

Сталин очень нервничал. Он внешне был спокоен. Чуть выдавал волнение акцент, чуть – непроизвольное подергивание трубки в руке, еще немного – злой прищур глаз, который то и дело брал «попаданца» в фокус, как будто в прицел. Тогда я рискнул.

– Свои есть, но если чужая мысль очень емкая, почему бы ее не использовать? Извините, товарищ Сталин, но я хотел спросить: кто возглавит страну, если завтра вы захотите пойти на покой. Махнете на все рукой, и в Пицунду на пенсию?

Задавая этот вопрос, я понимал, что подписываю себе приговор. Вот только какой: казнить или помиловать? И внезапно я понял, что пока еще буду жив…

* * *

И понеслась моя жизнь по кочкам.

Кочка первая: первое марта, день рождения моей Маргариты.

Кочка вторая: второе марта. Свидание с товарищем Мехлисом. И произошло оно в здании Комиссии советского контроля, куда Лев Захарович приехал принимать Комиссию и преобразовывать ее в Наркомат советского контроля[32]. Надо сказать, что Мехлис обрадовался, когда меня увидел, крепко пожал руку и сказал:

– Говорил я, что тебе ко мне надо. Не захотел в политотдел, так в совконтроле попался. А от судьбы не уйдешь, Алексей Иванович!

И Мехлис довольно добродушно, но очень крепко стукнул меня по плечу…

– Идем, комдив, покажу твой кабинет. Мой-то еще не готов, а твой вот он – под седьмым нумером! Обживайся!

На скромной двери ничего, кроме таблички с цифрой 7, не было. Кабинета у меня как такового тоже не было. Был общий кабинет на три посадочных места (стола), мой стол стоял напротив двух остальных, так, что я сидел боком и к окну, и к дверям. От окна меня огораживал еще и массивный сейф, в котором, при необходимости, можно было бы пережить обстрел из стрелкового оружия. За столами напротив сидели два армейских капитана, которые еще вчера были сотрудниками госбезопасности, но теперь они становились моими помощниками и еще одной группой обеспечения безопасности. Потому как неизменная тройка: Иванов-Петров-Сидоров оставалась при деле. Новые сотрудники наркомата вытянулись по стойке смирно, как только в дверях появилось высокое начальство и я рядом с ним.

– Капитан Самарин, – представился чуть полноватый блондин с глубоко посаженными глазами.

– Капитан Абашидзе, – не менее лаконичным оказалось представление второго.

– Ну вот и хорошо. Обживайся.

Начальство опять одобрительно похлопало меня по плечу и куда-то исчезло. Но ровно через пару секунд в дверях нарисовалась подтянутая женская фигура с аккуратно зачесанными назад седыми волосами. Резкие черты красивого волевого лица, сжатый в тонкую ниточку рот. Так это же сама Землячка!

– Самойлова! – коротко представилась и протянула руку. Её пожатие было энергичным и неожиданно крепким. Так! Это она по мужу Самойлова, кажется, по второму! – вспомнил я и успокоился. Значит передо мной та самая Розалия Землячка, про которую слышал так много разного. В том числе про ее роль в расстрелах сотен тысяч белогвардейских офицеров. Про пламенных большевиков писали много разного, а уж про Розу – тем более. После капитуляции остатков армии Врангеля в Крыму оказалось почти четверть миллионная толпа офицеров и прочих, воевавших с советской властью. К ворвавшейся в Крым Красной армии прибилось множество бандформирований, некоторые из них (те же отряды батьки Махно) сыграли важную роль во взятии полуострова. И надо было очень быстро навести порядок и дисциплину в частях Красной армии. С этой целью в Крым и отправили Розалию Землячку. Это с нее напишет образ комиссарши в своей «Оптимистической трагедии» драматург Вишневский. А Розалия увидит себя в театре в исполнении Алисы Коонен, брякнет только одно слово: «Похожа». И более ни слова! И вот ей, прибывшему из Москвы Пятакову и Бела Куну, который с самых первых дней возглавил реввоенсовет Крыма, пришлось решать, что с этой толпой делать. Отправить их с острова? Так это ж сколько врагов растечется по стране. И снова начнут вспыхивать мятежи, да еще поднятые опытными вояками! Тогда были приняты решения о фильтрации. Во-первых, отделили тех, кто служил в красной армии, а потом оказался в белой. Обычная история для Гражданской войны. Мобилизовали (отловили) крестьянина белые – оказался у белых, красные – у красных. А потом попал в плен, перешел на другую сторону. Некоторые умудрялись поменять погоны на звездочку раз пять-шесть, были такие уникумы, что и более… Этим предлагали идти снова в Красную армию (после недолгой проверки). Остальных фильтровали уже тщательнее. По справедливым оценкам историков, в итоге расстреляно было не более двенадцати-пятнадцати тысяч офицеров. Много? Чудовищно много! Но не сотни тысяч! Еще чудовищней выглядит ложь. И это были расстреляны враги. Те, кто продолжал бы бороться с советской властью! И что, им надо было выдать по пачке леденцов и отпустить? Это была Гражданская война! И не было в гражданских войнах примеров, когда победившие щадили побежденных! Не верите? Прочитайте рассказ Борхеса «Другой поединок», в этом времени еще не написанный! Судить о событиях той войны с колокольни нашего монастыря смысла не имеет… И последнее, простите, что отвлекся… Когда-то начал смотреть фильм оскароносного нашего Михалкова «Солнечный удар». Стошнило при кадрах наркоманки Землячки. Думаю, встретились бы они в реальной жизни, обсорался бы наш оскороносец по все свои штиблеты… ибо не того масштаба была личность, чтобы на Розу Землячку переть… Да… а ведь не закончилась Гражданская война и через сто лет, раз пытаются так называемые «дворяне» свести счеты с теми, кто их победил!

– Самойлова! – коротко представилась Землячка.

– Комдив Виноградов – так же лаконично представился я. И услышал, как аналогично представляются мои новые сотрудники.

– Так это, я понимаю, наш новый отдел? – поинтересовалась и добавила, сверкнув стеклами очков:

– С товарищем Мехлисом в приятельских отношениях состоите?

– С товарищем Мехлисом встречались на финской. Отношения установились ровные и доверительные. Приятельскими их назвать не рискну.

– Вот как. – казалось, я Розалию интересовать перестал, и она переключила свое внимание на моих сотрудников.

– В чем ваша работа будет, товарищ Абашидзе, представляете? – землячка вперила свой взгляд в капитана – жгучего брюнета с кавказской фамилией, как говорили бы в мое время…

– Четко и точно выполнять распоряжения товарища комдива. – браво отрапортовал капитан.

– Этот второй такой же? – со вздохом произнесла Землячка. – Вижу… товарищ комдив. Завтра в восемь-тридцать ровно совещание начальников отделов.

– Спасибо, товарищ Самойлова, за приглашение. Но не в этот раз. Буду занят организацией работы своего отдела.

Я ответил спокойно, но тоном, пресекающим какие-то возражения. Надо отдать должное Розалии. Она не поднимала скандала, а просто еще сильнее поджала губы, развернулась и ушла по коридору. Вот кого я не хотел бы иметь своим врагом, так это товарища Землячку.

* * *

Кочка третья: восьмое марта, когда я наконец-то познакомился с семьей моей Маргариты. Точнее, с ее мамой. Эффектная женщина! Возраст ее не портил! Она могла еще кружить голову. Удивительно, что ее дочь отличалась красотой совсем иного рода. У мамы красота была вызывающая, красота напоказ. У Марго – красота скромная, не требующая излишней аффектации и подчеркивания. Ядвига Цыбульская (после развода она взяла свою девичью фамилию) была миниатюрной яркой брюнеткой, чуть худощавой, что было ей к лицу. В тридцатом году ей повезло, она попала в Мытищинскую городскую больницу к хирургу Александру Николаевичу Бакулеву, во время его дежурства. И уже через пол часа лежала на операционном столе. Тот блестяще провел сложнейшую операцию[33]. Да, этот мир не мой, это параллельная реальность. Еще один маленький штрих в копилочку. Через какое-то время появился родной дядя Маргариты, Яков Сергеевич Лурье, совсем молодой журналист, приехавший по своим делам из Ленинграда в Москву и очень удачно заскочивший к племяннице на огонек. Он был на восемнадцать лет моложе старшего брата, очень переживал после его отъезда в Париж, а сейчас хотел устроиться в какой-то журнал в Москве. Но ему было отказано, и горем он своим хотел поделиться с родственниками (Маргаритой). Застал же процесс сватанья, в советском варианте. Потом появился и Исаак Ильич, опять официальный муж Ядвиги, которая сообщила, что сегодня окончательно решила стать товарищем Шапиро. И тут меня как током ударило! Я не узнал в этом сильно худом, невысоком, чуть суетливом мужчине с высоким лбом, типично еврейским массивным носом некоего товарища Шапиро, недавнего старшего майора госбезопасности – одного из доверенных людей Ежова. Неужели его не расстреляли? Так нет же, вот он, передо мной… насколько я помню, Шапиро помог, очень сильно помог слить своего патрона. Ходили слухи, что Ежов был с ним очень близок, что, учитывая наклонности самого наркома означало… но отношения Шапиро с Ядвигой говорило совсем о другом. Конечно, существуют люди – бисексуалы, но как-то не похоже… В любом случае, вот, вспомнил! Шапиро оказал такую помощь следствию, что его расстрелять милостиво «забыли». Хотя приговор объявили. Так… Это что, многоходовочка получается? Меня под контролем держать? Или семью Лурье? Учтем-с! В итоге: девятого марта мы с Маргаритой посетили ЗАГС. Роспись нам назначили на двенадцатое, потому что раньше никак, сообщила мне извиняющимся тоном подозрительно вежливая и предупредительная руководительница ЗАГСом. Никак, товарищ Калинин мне ворожит!

Кочка четвертая: десятого марта умер Михаил Афанасьевич Булгаков! Поздно вечером Маргарита утешала рыдающую вдову, вот только появились и другие утешальщики и утешальщицы… До сих пор не понимаю смысл этих глупых слов, которыми стараются утешить человека, от которого ушел самый дорогой и любимый… Нет таких слов, которыми можно утешить. Ибо эта потеря невосполнима. Тем более словесами… Сочувствие. Ободрение. Но не утешение. Глупо это. Глупо…

Кочка пятая: мы (я и Маргарита) заселялись в квартиру, которую нам выделили по ведомству товарища Мехлиса (наркомату совконтроля). И что вы хотите? Двухкомнатная квартира в центре Москвы. Скромная, но со вкусом обставленная предыдущими жильцами. Нам установили на просторной кухне холодильный шкаф и новую плиту. Комендант дома что-то подумала, посмотрела на бумаги и выделила неплохую мебель, которую мы с Маргаритой передвигали весь вечер. В конце-концов уморились до того, что Марго осталась ночевать у меня… но! Ничего, кроме поцелуя я не заслужил! Ибо! До свадьбы ни-ни! А у меня гормоны из штанов выпрыгивают, как только она ко мне прикасается! Вот тебе блин, гормональная буря! Да! В квартире меня ждал сюрприз! Ни за что не догадаетесь! Я когда увидел письменный стол, за которым мне предстоит работать, так сразу стал вспоминать, где его видел. Я говорил про свою фотографическую память? Так это тот самый стол, на котором Лаврентий Павлович Берия школьниц насиловал, если верить нашим либерастам! Конечно, вот и записка. Лаконичная. Квадратик бумаги и написано знакомым почерком: «Подарок». И размашистая подпись всесильного наркома. Отомстил он мне, отомстил… ну, если сюда подушечку пристроить, а на подушечку Марго… эх, ну никак не смогу ей объяснить, зачем мне этот эксперимент понадобился… никак… Но попробовать обязан! Ага! Я что, зря по порносайтам хаживал? В курсе… вроде того…

Кочка шестая: в полдень в ЗАГСе Замоскворецкого района столицы было немного шумно. Охреневшая от таких свидетелей, как Мехлис, Берия, Сталин, Тимошенко, Молотов и Землячка начальница ЗАГСа сама произвела торжественную роспись. Как и когда Маргарита сумела пошить свадебное платье ослепительно белого цвета – понятия не имею. Очень скромно отметили свадьбу на даче у Берии, Сталин был на этом мероприятии недолго, а вот Мехлис оказался душой компании, говорил много и красиво, тамадой был признан всеми без исключения, и тамадой оказался исключительным! Не преминул поблагодарить Берию за подарок. Пил мало. Нервничал. Всё-таки всё будет у меня впервые! И еще меньше хотелось, чтобы из-за нервов опозорился. Читал про такие случаи в Сети.

Чтобы успокоить себя, начал думать, почему я решил, что это все-таки альтернативная реальность, а не моя? Я сосредоточился на погасших углях мангала, сделал несколько глубоких вдохов, мгновенно переведших мозг в состояние усиленной активности. В таком состоянии можно практически мгновенно пересеять и обработать огромный массив информации, этим я и занялся. Во-первых, глупейшее падение моего начштаба полковника Волкова, но это могло быть результатом и моего воздействия на реальность, но такого в Моей реальности точно не было! То, что именно сегодня, в день моей свадьбы, должна была закончиться Та Северная война тоже посчитаем совпадением. Отбрасываем. Шапиро! Он должен был быть уже расстрелян или умереть в тюрьме от болезни! Дочку Ядвиги Цыбульскй звали Анна! В честь Анны Ахматовой, с которой папаша ее, Артур (он же Наум) Лурье имел более чем романтические отношения. Значит, по семейству Лурье мы имеем три точки: Маргарита (Анна), вполне себе живая Ядвига Цыбульская и Исаак Шапиро под вопросом. А еще был список из восемнадцати ученых и шести крупных военных, которые были еще живы и находились в лагерях, потому что им в последний момент расстрел заменили на заключение. Надо проверить, возможно, число репрессированных в этом мире тоже отличалось от моей реальности? А, вот еще что – гексоген был уже создан… и даже производился, хоть и в мизерных количествах! Не помню. Как-то гексогеновая тема от меня ускользнула! Стоп! Понял! Различия в судьбах отдельных людей! Смерть некоторых персонажей на год или два позже/раньше в силу инерции, присущей историческому процессу, на саму историю и ее реперные точки не влияют. Простите, хотел сказать, что узловые точки не изменятся, даже если изменить судьбу нескольких людей. Должно произойти лавинообразное изменение судеб нескольких поколений, большой человеческой массы, чтобы вывести узловую точку из состояния равновесия и произошло рождение новой реальности. Что и было истинной целью эксперимента, после которого очутился здесь, в этой реальности.

Прошло мгновение. Всего одно! Услышал тост Мехлиса, повернулся к моей! Теперь уже и по документам моей Маргарите и снова поцеловал ее, никого при этом не стесняясь.

А потом мы с Марго уединились у нас дома… Как это было? Извините, подробностей описывать не буду. Обойдетесь! А вот об общем чувстве скажу… Борис Виан писал, что это лучше консервированных ананасов. Чувствуется, что в любви он не разбирался от слова совсем!

И я сейчас лежу, смотрю в потолок, а на плече у меня сопит самая любимая в мире женщина. И это любовь! И какие нахрен там ананасы? Я чувствую себя абсолютно счастливым человеком. Вот оно – начало новой жизни. Точнее, нового смысла жизни. Московское время ноль часов – ноль минут!

Часть третья

Глава шестнадцатая

Мексиканский зигзаг

Койокан. Пригород Мехико. 27 марта 1940 года

Дэвид Эйберман был на месте уже ровно в полдень. Он работал в Секретной службе США восьмой год. И поднялся от простого бодигарда до специального агента, специализирующегося на Латинской Америке. С появлением в Мексике Троцкого дел у Дэвида не прибавилось. Кто курировал Троцкого он не знал. Ему просто сообщили, что этот большевик не его проблема. Дэвида высланный из России революционер интересовал постольку-поскольку, своих дел хватало, но то, что Лев Революции тесно связан с кругами в США, он знал, слухи в его Конторе разные ходили. Его шеф, занимавшийся делами по России, говорил, что во время его командировки на Дальний Восток, когда американцы крепко укрепились на единственной на всю Сибирь железной дороге, он и заработал свое состояние. Золото Колчака… думаете, за возможность пробиться к океану и эвакуироваться (на американских же кораблях) чехи не поделились с честными янки таким же честно награбленным золотом? Вообще Мировая война была выгодным предприятием, если верить Доновану. А Троцкий тогда руководил армией. До революции Лев не был агентом их конторки или еще какой-то официальной структуры американского государства, он был агентом влияния, получавшим весьма приличное финансирование из рук американского капитала. В некоторые детали прошлого пламенного революционера Дэвид был посвящен благодаря тому же Доновану. Ветеран секретной службы проникся доверием к молодому толковому парню и пророчил ему хорошую карьеру. Иногда делился любопытными подробностями. Иногда показывал кое-какие документы, просто для того, чтобы подтвердить свою мысль. «Дэв, любое действие, особенно направленное на свержение какого-то правительства, надо хорошо финансировать. Это инвестиции, которые обязательно окупаются. Если ты не жмот!» – часто говаривал мистер Донован. Троцкого финансировали очень хорошо. Лев Давыдович любил красиво и в комфорте пожить, с шиком одеться, иметь рядом с собой эффектную женщину. Почему бы нет? Главное – это уверенность в том, что Троцкий и его люди будут той спичкой, от которого вспыхнет сарай с соломой, а потом и усадьба сгорит, да еще и не одна. И вот, по приезду в США, товарищ Троцкий снимается в небольшом кинофильме, который прошел без видимого успеха, вот только гонорар за крохотную роль оказался более чем приличным, говорят, сам Дуглас Фэрбенкс[34] при сумме гонорара Троцкого за роль рвал бы на себе волосы от ярости и зависти…. Кроме этого, гонораров за статьи и выступления, Троцкий получал и помощь «в конверте», что установила британская МИ-6, которая вела Льва Революции еще по европейским делам. Пришлось сотрудникам американских спецслужб пообщаться с английскими коллегами, которые проявили удивительное понимание. Даже потом, арестовав Троцкого в Галифаксе, англичане революционера очень быстро выпустили, извинились, мол, напутали, списки подозреваемых не обновили, клиента замели почем зря. Не понадобилось даже вмешательство американских спецслужб, достаточно было намекнуть по дипломатическому каналу ответственному джентльмену из МИ-6, чтобы дело было быстро закрыто.

В начале марта от нескольких мексиканских служащих, прикормленных американскими спецслужбами стали поступать тревожные сигналы. Будучи в Вашингтоне, Дэвид сообразил сопоставить возросшую активность просоветских групп в Мексике, с тем пристальным вниманием, которое они стали уделять укрепленному дому, в котором укрылся изгнанный и порядком потрепанный Лев Революции. Агенту этот лев сейчас напоминал потрепанную и очень злую кошку в забронированной клетке. О своих подозрениях Дэвид сообщил начальству, которое вроде бы пропустило информацию мимо ушей. И тут в конце марта начались непонятные шевеления. 28 марта в Мехико должна была приехать группа представителей из Гарварда (в которой из самого Гарварда был всего лишь один архивариус), которым Троцкий должен был передать свой архив. 29 марта должна была состояться сама передача. Не случилось.

Местные полицейские чиновники Дэвида знали достаточно хорошо, поэтому агент получил беспрепятственный доступ к месту преступления. Начальник местной полиции, невысокий фантастически полный мексиканец со стандартным именем Хуан, согласился все Дэвиду показать. Сразу стало ясно, что кто-то открыл дверь в поместье изнутри. Следов проникновения через стену или взлома двери не было.

– Кто открыл дверь? – спросил Дэвид.

– Думаю, Харт. Мы не нашли его тело. А это был день его дежурства. Напарник там. Мигель Очадо.

Дэвид прошел во двор, где лежал труп второго охранника.

– Они подъехали на двух грузовых автомобилях. Все были одеты в военную форму. На перекрестке выставили патруль. Было несколько выстрелов. Увидев военный грузовик и патруль, обыватели посчитали, что идет операция полиции или военных. Поэтому никто ничего не сообщил.

– Логично. И кто у нас так хорошо готовит такие операции, скажите мне, Хуан?

– Вы задаете странные вопросы, мистер, мало кому этот старик был костью в горле. Это дело политической полиции, а не криминальной. Мои подопечные так не работают. Поножовщина, пьяная драка – это сплошь и рядом. Хотите мое мнение? Это секариос!

– Секариос? – Дэвид впервые услышал это мексиканское словечко.

– Секариос, мистер. Это наемники. Но не простые. Бывшие солдаты или полицейские. Чаще всего военные. Они убивают быстро и без сомнений. Самые жестокие. Они охраняют очень серьезных людей. Вот такое им по плечу. Работали чисто и аккуратно. Да и стрельбы, собственно говоря, почти не было. Стреляли в доме, немного. Слышно было не очень. Поэтому у них было время все сделать и убраться отсюда.

Дэвид прошел в дом. Действительно, двери были распахнуты, все, кто в нем находился, были убиты. Сам Троцкий был убит выстрелом в голову – одним, с близкого расстояния. Стреляли в затылок, на выходе пуля обезобразила лицо почти до неузнаваемости. Но именно что почти. В доме убили всех. Жена Троцкого Наталья Седова и его четырнадцатилетний внук Сева Волков лежали в оной комнате, перечеркнутые одной очередью из пистолета-пулемета. Еще в одной комнате лежала сравнительно молодая женщина, в которой Дэвид опознал секретаршу мертвого Льва, Рут Агелофф, которая активно сотрудничала с американским правительством.

– Архив в доме был? – поинтересовался спецагент.

– Если эти несколько ящиков можно назвать архивом, то да, он на месте. Документы в столе не были тронуты, хотя в кабинете беспорядок, похоже, искали деньги. – ответил Хуан. Тут к дому подъехал легковой автомобиль, из которого выскочил худой высокий мужчина с тоненькими длинными усиками на круглом загорелом лице. Он быстро прошел в дом, где натолкнулся на незнакомого гринго и начальника полиции Хуареса.

– Следователь Салазар[35]. – представил его американцу начальник полиции. Тот быстро сориентировался и сообразил, что гринго при делах, иначе чего бы шеф перед ним так стелился?

– Мы нашли его, мистер Хуарес. Роберт Шелдон Харт убит. Заметают следы, так думаю.

– Тут погибли два гражданина США Рут Агелофф и Шелдон Харт. Мы будем проводить собственное расследование. – сообщил вроде как в пустоту Дэвид.

– Мистер Эйберман, господин Салазар один из наших лучших следователей…

– И что собирается делать этот лучший следователь? – так же отстраненно поинтересовался американец.

– В составе двух патрулей, которые блокировали подъезды к дому, было по одному человеку в полицейской форме. Полицейскую форму так просто не достать. Будем искать, кто приобрел два комплекта формы разных размеров.

– Хм…

Американец задумался.

– А что скажите по самому убийству?

– Они вошли в дом тихо. Мигель, второй охранник, зарезан, пикнуть не успел. Дальше стали искать мистера Троцки… Нападавших было от десяти до пятнадцати человек, так что шансов спрятаться от них не было. Они подняли мистера Троцки с постели. Мне кажется, его или о чем-то спрашивали, или что-то ему говорили, но убили не сразу, оттащили в центр комнаты и уже там прикончили выстрелом в затылок.

– Зачитали приговор, так, мистер Эйберман? – смешался Хуарес.

– Или их что-то интересовало, документы, деньги, драгоценности. – высказался Салазар.

– Единственной ценностью тут был сам мистер Троцкий. – уныло заметил Дэвид. Он понимал, что не он курировал этого комми, но именно на него повесят всех собак из-за того, что передача архива была заданием именно агента Эйбермана.

– Думаю, убийство мистера Троцки стало сигналом – они вошли в остальные комнаты. Обыскали их, всех найденных свидетелей убили. Даже у этого паренька, Сьедоффа, шансов не было. Потом они перетащили какой-то груз в автомобили. Есть следы. Мне кажется, какие-то ящики, например, вот такие. – продолжил доклад следователь, проведя начальство в небольшую комнату с массивной дверью, скорее всего, из толстого дуба.

– Хм… Тут два ящика. Должно быть четыре. Откройте…

Следователь не стал звать полицейских, а сам аккуратно снял крышки ящиков, которые не были заколочены. Перебирая бумаги, Дэвид поморщился. Он понял, что находится на правильном пути, по сути дела он знал опись документов, которые Троцкий передавал в Гарвард. И тут ничего с этой описью не совпало, кроме черновиков нескольких книг, в том числе про Сталина.

– Это все кукла. Имитация. Архив мистера Троцкий похищен. Мне кажется, именно это было главной целью миссии, кроме устранения самого хозяина.

– Время вывезти архив у них было. Машины тоже. Мы недалеко от тела мистера Харта в небольшом овраге нашли следы костра. Может быть, там сожгли какие-то документы. Вряд ли эксперты смогут там что-то понять, но попробовать надо. И еще, думаю, надо прошерстить наших комми. Особенно тех, кто побывал в Испании, или мог побывать. – задумчиво произнес следователь.

– Я хотел бы поговорить с мистером Салазаром наедине. – мрачно пробурчал Дэвид, принявший важное решение. Хуарес, чуть не вскипел от негодования, раскраснелся, все его лицо покрылось большими каплями пота, но сумел взять себя в руки и вышел из комнаты, где раньше свежеубитый господин хранил свой архив.

– Мистер Салазар, найти архив или его следы крайне важно. – произнес секретный агент, протянув следователю несколько приятно хрустящих бумажек с портретами североамериканских президентов. Следователь от подобной стимуляции труда отказываться не собирался. Не дурак.

– Думаю, мы тут имеем дело с двойной мистификацией, мистер Эйберман. Во-первых, нас пытались убедить, что произошло банальное ограбление и ничего более. Вторая мистификация, это подделка уничтожения архива. На самом деле, архив сейчас следует из страны в точку назначения. Могу сказать, что мне кажется наиболее удобным маршрут через вашу страну, мистер. Мы постараемся перекрыть порты, границу, там, где это возможно. Но что-то мне подсказывает, что это ничего не даст. У меня мало людей, мистер Эйберман. Военные могли бы помочь, но…

– Это я организую. И с нашей стороны граница будет перекрыта. – сообщил агент после недолгого раздумья.

– И постарайтесь понять ваших людей в центральных странах, может быть, они выбрали маршрут на юг, а не на север. – дал последний совет следователь.

– Мистер Салазар, если вам понадобиться помощь в расследовании, можете обращаться напрямую ко мне. Наше правительство заинтересовано в скорейшем и объективном расследовании убийства американских граждан.

И Дэвид протянул следователю визитку со своим телефоном.

Наверное, у следователя Салазара опять бы все получилось, но покупал форму полицейских не коммунист Луис Мартинес[36], приятель художника Сикейроса, а совершенно другой человек, который разделил участь Роберта Шелдона Харта. На этот раз все концы были спрятаны в воду основательно. На группу Конь ни полиция, ни агенты из США так и не вышли. Хотя бы потому, что в Мексике кроме самого Сикейроса, никто не остался. Вместе с архивом в далекую страну Советов отправился Григулевич. Эйтингтон отправился в ту самую страну, из которой в Мексику прибыл Дэвид Эйберман. По мнению товарища Сталина, один неприметный, но весьма неприятный сенатор слишком уж зажился на белом свете. И хотя роль личности в мировой истории не настолько важна, по сравнению с волей масс, но все-таки оставлять некоторые персонажи в живых наш Вождь и Учитель не собирался, ибо излишним гуманизмом не страдал. Остальные участники группы Конь перебрались в другие страны Латинской Америки, получив задание со временем легализоваться в Аргентине. На будущее. Будет кому встретить нацистских преступников. Бурными аплодисментами с сопутствующими пиротехническими эффектами.

А уже 8-го апреля архив Троцкого оказался у товарища Сталина.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 10 апреля 1940 года.

– Ну как там «Блюхер», Лаврентий? – не смотря на острый вопрос, Сталин находился в хорошем расположении духа. Нет, хорошем, это не точное определение. Он чувствовал громадное облегчение. Как будто кончилась полоса неопределенности. И теперь гора рухнула с его немолодых уже плеч.

– По нашим данным потоплен под Осло. – Берия был собран и деловит. Он четко уловил настроение Хозяина и теперь ждал обсуждения возможных решений.

– Плохое имя выбрали для корабля. – неожиданно сообщил вождь своему преданному наркому.

– Постоянно битый Наполеоном генерал. Дутый герой. Вот и пошел ко дну. Как только его прокололи… Наш тоже дутым героем оказался… Плохое имя для корабля, Лаврентий.

– Хером назвали, херово закончили – осторожно пошутил Берия, уловивший, что настроение Хозяина позволяет шутку.

– У тебя остались еще сомнения? – Сталин неожиданно задал самый важный вопрос. И стал спокойно набивать трубку табаком.

– Нет. Сомнений нет. Товарищ Сталин, все совпадает с небольшими погрешностями в деталях. Но это могут быть и неточности наших источников информации.

– Хорошо, Лаврентий. Мы тут посовещались, и я решил, что операцию «Опережение» пора начинать. В полном объеме. Возражения, вопросы есть?

– Никак нет, товарищ Сталин.

– Хорошо, что возражений нет. Плохо, что нет вопросов. – Но это была последняя шутка вождя на сегодня.

– Обрати внимание, Лаврэнтий, на эту писульку…

Берия подошел к столу, на котором лежали несколько писем. Вчитался. Поднял глаза на Сталина, который закурил, оставаясь совершенно спокойным.

– Все материалы получишь сегодня. Власик доставит. Лично. Разберись. Теперь разберись точно.

– Мы уже собрали этот аппарат… полиграф… думаю, он серьезно поможет нам продвинуться в работе. Пока результаты обнадеживают.

– Хорошо. Работай. Тут, понимаешь, такое дело: я составил речь, которую должен произнести на похоронах товарища Хрущева. Хорошую речь составил. Старался. Вот только мне в Киев ехать не с руки. Слишком много дел накопилось. Думаю, послать туда Микояна, пусть речь произнесет. Что думает по этому вопросу товарищ Берия?

– Товарищ Берия думает, что шестнадцатого апреля – прекрасная дата для поездки товарища Микояна. Успеет и речь сказать, и к дню рождения Ленина в столицу вернуться.

– Ну что же. Так и запишем. Шестнадцатого.

Нарком НКВД вышел из кабинета Сталина успокоенный. Время метаний прошло – начиналась работа, сложная и опасная. Но это была работа в поле определенности, такая работа Лаврентия Павловича не страшила. А к ликвидации товарища Хрущева он был готов. Давно готов. Потому что не поверил в то, что Сталин слишком долго будет терпеть этого псевдохохла[37], который оказался слишком опасным. Не для вождя. Для всего советского народа.

Глава семнадцатая

Венская рапсодия

Вена, 10 апреля 1940 года

Чем хорошо венские кафе, так это отсутствием большого числа посетителей. Цены в них кусаются, посетители попроще предпочитают заведения подешевле. Но и в заведениях подешевле людей не так много: аншлюс, война! Австрийцев призывали в армию, которая воевала с Англией и Францией, хотя и достаточно странным образом. С поражением Польши война на Западном фронте затихла совершенно.

Это маленькое уютное кафе было местом приятным и немноголюдным. Невысокий худенький человек в штатском костюме с острыми чертами лица спокойно пил кофе в небольшом заведении под скромной вывеской. Это кафе располагалось в исторической части города, но от центра далековато, прекрасно подходило для встреч подальше от всевидящего ока политической полиции. Адмирал в штатском спокойно допил кофе, так и не прикоснувшись к рогалику, который традиционно подавалось вместе с кофе по-венски. Обычно он пил крепкий кофе, лучше всего сваренный по-турецки. Но в Вене, и только в Вене он мог позволить себе насладиться венским кофе с их неизменным рогаликом. В этом кафе он несколько раз встречался со своим агентом, господином Ино, настоящим турецкоподданым, который использовался абвером в своих операциях по всему миру. Чаще они встречались в венгерских ресторанчиках, Ино обожал острую венгерскую кухню, а адмирал разделял вкусы своего агента. Общие кулинарные вкусы, общие взгляды на политические проблемы способствовали быстрому продвижению общих дел. Через фирму, которая принадлежала господину Ино в Германии, «Трансмаре», абвер засылал своих агентов практически по всему миру. Невысокий (под стать адмиралу)[38], сухощавый и подвижный смуглый брюнет с аккуратными тонкими усиками был не просто агентом, но еще и другом адмирала. Он позволял себе критиковать Гитлера, поэтому, по совету (приказу) адмирала убрался в Турцию, продолжая работать на абвер. Вот только контактировать с ним было слишком опасно.

И вот появился тот человек, которого адмирал так долго ждал (долго – это три чашки кофе!). Он был немного выше своего визави и несколько полнее. Кроме всего прочего, еще и значительно моложе.

– Франц, вы безбожно опаздываете! – недовольным голосом произнес Канарис. Франц Лидиг, капитан 3-го ранга, с недавних пор официальный сотрудник абвера, был одет в штатское.

– Герр Франц (сотрудники иногда обращались к Канарису по второму имени, конечно, так себе конспирация, но лучше, чем ничего), сейчас у нас на побережье такой бардак…

Официант поставил перед Лидигом чашечку венского кофе кофе и рогалик. Адмирал поле вынужденной небольшой паузы продолжил, наблюдая за тем, как быстро прибывший расправился с традиционной булочкой и чуть прижмурившись, наслаждался крепким ароматным напитком.

– Я в курсе… Франц, меня беспокоит отсутствие реакции на ваши действия.

– В Копенгагене я сделал все, как вы инструктировали. Три дня подряд выходили материалы через Вилли в центральных газетах. С 3 по 5 апреля[39].

– И все-таки я не чувствую, что у берегов Норвегии нам окажут какое-то сопротивление. Мне казалось, Франц, что лаймы будут порасторопнее.

Лидиг пожал плечами. Что от него зависело он сделал. Канарис сумел внедрить своего человека в оперативный штаб, занимавшийся подготовкой операции «Везер». 1 апреля Франц Лидиг получил поручение Канариса, отбыл в Копенгаген и организовал в местной прессе несколько статей, говоривших о скоплении большого количества военных и транспортных судов в Штеттине. Канарис был уверен, что этого будет достаточно, чтобы английская разведка, которую он считал самой лучшей разведкой в мире, возбудится, а Адмиралтейство Британской империи отправит свои силы к берегам Норвегии. Почему-то Черчилль ничего не предпринял. На столе появился конверт, в котором лежал очередной отчет Лидига. Адмирал спокойно убрал конверт в карман пальто.

– Франц, держите меня в курсе. Мне нужна будет вся аналитика по этой операции. Вся. До мельчайших подробностей. Я хочу понять, почему у нас это получилось? А у меня не получилось.

Последнюю фразу адмирал тихо пробурчал вслед удалившемуся капитану. Через несколько минут в кафе появился его помощник, Ганс Остер, человек, который связывал адмирала с силами сопротивления Гитлеру в немецком военном командовании.

– Самолет уже готов. – Сообщил он шефу. – Разрешение на маршрут в Копенгаген получено.

– Что же, Ганс, нам пора. Вы выглядите сегодня очень загадочным.

Они вышли из кафе. На улице стоял припаркованный мерседес, Остер сам сел за руль, следовательно, имел какие-то серьезные новости.

– Вам передали благодарность, человек, в судьбе которого вы принимали участие, две недели назад прибыл в Нью-Йорк. Мне кажется, что с вами захотят установить контакты в ближайшем будущем.

– Мы не знаем своего будущего, Ганс, но… если мне захотят что-то сказать, будет глупостью не выслушать разумные предложения.

Канарис на мгновение задумался. В конце тридцать девятого года генеральный американский консул в Берлине Гайст просил статс-секретаря Гельмута Вольтата помочь найти в занятой немцами Варшаве и эвакуировать из рейха любавичского раввина Йосефа Шнеерсона. Вольтат обратился к Канарису. Адмирал согласился помочь, потому что понимал, что услуга, оказанная американцам, может ему пригодиться в будущем. Раввина вытащили в Ригу. Вскоре он отправился в Америку. Блестящая операция, так оценил эту работу Канарис.

– Герр адмирал, по официальным сообщениям, наша операция в северных водах развивается более чем успешно…

– Меня не покидает мысль, что эта операция наша большая стратегическая ошибка, Ганс. Я другими соображениями не могу объяснить пассивность лаймов. Или я опять ошибся в своих предположениях.

Канарис замолчал. Остер прекрасно знал, что первой ошибкой адмирал считал свое решение сообщить фюреру о том, что лаймы что-то разнюхали про операцию «Везер» и готовятся к противодействию, даже возможно к захвату норвежских портов. Эта информация не остановила фюрера. Наоборот, Гитлер настоял на скорейшем и неотложном проведении операции «Везер», включив в нее захват Дании и даже предложил не ограничиваться высадкой в Нарвике, а дойти до севернее до Тромсе. И пока что получалось, что Гитлер всех переиграл.

– Скажите, Ганс, а Йозеф не передавал предупреждение по своим каналам?

– Насколько мне известно, нет. – кратко ответил Остер, целиком занятый управлением машиной, тем более что авто приближалось к аэродрому.

Йозеф Мюллер, сотрудник Мюнхенского отдела абвера, был направлен Остером в Рим, где он по поручению генерал-полковника Бека установил контакты с Ватиканом. Лейтенант в отставке Мюллер искал пути для установления мира. Он сумел залучиться согласием самого папы римского на посредничество и установил контакты с американскими и английскими спецслужбами.

– Значит Бек вне игры. – решил Канарис. – Ганс, мы не имеем права ошибиться при решении галльской проблемы. Нам надо обязательно продублировать самую ценную информацию.

Через несколько минут адмирал уже летел в сторону Копенгагена. Служба Великой Германии требовала от него великих дел.

* * *

Великобритания. Лондон. Кабинет Лорда Адмиралтейства. 6 апреля 1940 года.

– Бэзил, я рад вас снова видеть. Уверен, что вы уже не обижаетесь на меня. – так Уинстон Черчилль приветствовал своего посетителя.

– Я не настолько глуп, чтобы вообще на вас обижаться, сэр. Где-то теплилась надежда, что мои скромные силы вам еще пригодятся.

– Вы правы, Бэззи, вижу, что мой маленький спектакль вас в заблуждение не ввел. Но сегодня мне нужен совет.

– Я во внимании.

– Два аспекта: тактический и стратегический. Сегодня утром на встречу со мной напросился новый посол СССР в Великобритании, господин Аралофф… Весьма интересная личность. Он стоял у истоков их разведслужб, был близким соратником господина Троцкого.

– Того самого, которого недавно убили в Мексике?

– Пристрелили как собаку, сначала зачитав приговор. Говорят, наши кузены сильно прокололись, не успели вывезти архив и все секреты утекли к Сталину. Если вас эта тема интересует, я дам вам ознакомится с отчетами нашей агентуры.

– Благодарю, Уинстон. Это событие имеет значение в мировых раскладах. Надо обдумать, какое.

– На досуге, да, на досуге… Я был встревожен неожиданной активностью советского посла. Я заверил его, что наше наращивание сил в Персии не имеет целью атаку нефтепромыслов СССР. Но Аралоффа интересовало другое. Он сообщил, что в ближайшее время весьма вероятна десантная операция германской армии и флота против Норвегии, возможно и Дании. Кроме того, он сообщил, что по данным их разведки, в начале мая возможно обострение во Франции, посмотрите, какую интересную схему он нам подкинул.

– А что по Норвегии? – прежде чем приступить к схеме, поинтересовался неофициальный консультант Черчилля, капитан Бэзилл Гарт.

– Это очень похоже на правду. Сигналы поступают. Я не могу ускорить выступление наших сил. Если бы не надо было десантировать пехоту, было бы проще. Принято решение ускорить минирование норвежских вод. Это максимум, что можно сделать сейчас.

– Это не важно, сэр, важно, что русские пытаются нам для затравки дать правдивую и легко проверяемую информацию. А что со схемой?

Гарт с интересом стал изучать предоставленный документ.

– Это требует серьезного изучения, сэр. На первый взгляд, это кардинально расходится с теми данными, что мы получили совсем недавно… Но если это будет так… Наши войска в Бельгии и Голландии идут навстречу немецкой армии и оказываются в гигантской ловушке.

– И удобных портов для эвакуации тоже не будет. Эвакуация под ударами вражеской авиации – это кошмар! Это будет страшнее Галлиполи[40]!

А вот этой фразы Гарт от Черчилля не ожидал. Уинстон крайне болезненно переживал свой провал с этой десантной операцией Первой Мировой войны и никогда не говорил о ней по доброй воле.

– В этом замысле есть крайне узкое место – удар через Арденны. Там нельзя развернуть танковые части. Они просто не пройдут. На первый взгляд.

– Понимаю, Бэззи. Вы получите все необходимые данные. Меня интересуют ответы на следующие вопросы: Реальность этого плана. Последствия. Как его предотвратить. Предварительное мнение высказать можете?

– Если местность в Арденнах проходима для танков – план можно будет реализовать. Последствия – катастрофа и разгром Франции с уничтожением наших экспедиционных сил. Единственная мера, что приходит мне в голову – укрепить Арденны и сосредоточить там резервную армию с танковыми частями, чтобы парировать удар немцев. Но детальнее сообщу после изучения ваших материалов, сэр.

– Я буду говорить с нужными людьми, Бэззи… Но уверенности, что ко мне прислушаются, нет. Созданные нами структуры для решения военных вопросов слишком инертны и неповоротливы. До сих пор не пойму, как мы успеваем сделать хоть что-то… Вам хватит двух дней?

– Желательна неделя, мне…

– Три дня, капитан, только три дня. И еще. Через неделю сообщите мне, что хотят русские мне сообщить. И этим назначением Аралоффа вместо болтуна Майски, и этим своим сообщением.

О небольшом секретном послании Сталина Черчилль умолчал. Даже капитан Гарт не должен был знать его содержание. Он сжег это письмо на глазах посла, который его передал. Так просил этот русский диктатор.

Вот только сведения, предоставленные в этом письме, были слишком важны, чтобы оставить их без внимания. И Уинстон приказал принести себе крепкого кофе и в ближайшее время не беспокоить. Две порции ирландского виски помогли выстроить мысли в стройный ряд.

Итак, Сталин писал, что в тяжелых испытаниях, которые ждут мир, по его мнению, в Великобритании в ближайшее время обязательно должен смениться лидер. И именно он, Уинстон Черчилль, видится самым реальным спасителем Империи. Поэтому Сталин заинтересован в установлении особых доверительных отношений именно с Лордом Адмиралтейства.

Это все словесная шелуха, хоть и приятная его слуху и взору. Дальше было самое важное: Сталин сетовал на узость некоторых политических кругов в Британии, что сорвало коллективный договор о безопасности – создание второй Антанты. В таком случае война с Гитлером была бы невозможна. Второй интересный тезис – это оправдание войны с Финляндией необходимостью уменьшить германское влияние в этой стране, разрушив ось из Германии, прибалтийских лимитрофов и Финляндии, что означало нежелательное доминирование немецких сил в Балтийском регионе. Значит, теперь это можно рассматривать и с такой точки зрения. Интересно! Тезис о персидских делах Черчилля не удивил. Удивило вот что: Сталин выражал довольно сдержанную признательность за роль английской разведки в разоблачении заговора прогерманских командиров Красной армии. Это заговор Тухачевски? Значит, он сумел вычислить, что досье имеет британское происхождение? Минус Ми-6, плюс Сталину. Далее сообщено, что в СССР намечаются некоторые изменения в политической программе партии. Например, ходят упорные слухи, что обсуждается слишком большая независимость Коминтерна, и избыточная нагрузка для страны в его структурах.

А ведь это намек! Причем довольно ясный намек. Сталин дает мне понять, что курс на мировую революцию может быть отменен. Более того, будет сделан демонстративный ход. Закрытие Коминтерна, возможно, нет, скорее всего, деятелей Коминтерна свяжут с пронемецким заговором военных! Намек на грядущие трудности – Сталин уверен в поражении Франции и нашей катастрофе на суше? Может быть, он намеревается ударить Гитлеру в спину и хочет что-то за это получить? Сыграть на опережение?

А ведь если бы я был премьер-министром Великобритании, я мог бы за такое обещание Сталина ПООБЕЩАТЬ ему очень многое! Пообещать, это ведь не синоним слова дать, не правда ли? А можно и кое-что дать… Что-то самое минимальное, но чтобы было ему стимулом… Надо это опять таки очень хорошо обдумать.

Лорд Адмиралтейства решил, что пора вернуться к своим обязанностям. Через несколько минут у него на столе лежали данные воздушной разведки, которая подтверждала сосредоточение большого количества судов в портах Северной Германии и оккупированной Польши. Эти данные подтверждались донесением агентов польского сопротивления из Армии Крайовой, которые поступили сегодня утром. В тот же Штеттин активно перебрасывались пехотные части немцев. Последней каплей стали публикации в датской прессе. Как говорили аналитики из МИ-6 это был целенаправленный «слив» секретной информации. Скорее всего, старались нас предупредить, хоть и не напрямую. Это стало последней каплей. Уинстон быстро набрал телефон приемной премьер-министра и согласовал немедленный визит. Необходимо было действовать. И времени на медленную и вдумчивую подготовку уже не оставалось. Проект приказа о начале минирования вод Норвегии был уже готов. Оставалось дело за малым – заручиться поддержкой премьера и действовать, действовать, действовать! Черт его подери!

Глава восемнадцатая

Вот тебе и самолеты

Аэродром Чкаловский. Щелково. 12 апреля 1940 года.

На аэродроме НИИ ВВС было людно. Кроме Сталина, нового наркома Тимошенко, Берии, руководителя ВВС Республики Смушкевича, толпой проходили все ведущие авиаконструкторы, руководители многочисленных авиазаводов, выделялись командиры ВВС все в должностях не менее комдива. В этой толпе военных затерялся и Алексей Виноградов, вроде бы и комдив, только сухопутный, впрочем, он столкнулся в толпе с хорошо знакомым ему по финским делам комкором Павлом Васильевичем Рычаговым. Тот сразу вспомнил Виноградова и очень тепло поприветствовал его. Рычагов был как всегда в хорошем настроении, энергичен, успевал пообщаться со многими людьми, действительно, харизматичная личность. Дважды герой Советского Союза Яков Владимирович Смушкевич, которому и сорока не исполнилось, смотрелся куда солиднее своего будущего заместителя. Он выглядел солиднее, передвигался медленнее, но не из-за природной медлительности, а из-за тяжелой травмы, которую получил при аварии бомбардировщика Р-10. И если за испанскую эпопею он получил героя и звание комкора (минуя комдива), то вторую звезду героя получил за Халхин-Гол. Смушкевича высоко ценили многие командиры, в том числе Жуков. В том, что авиация РККА успешно действовала в сложных условиях Северной войны была его (Смушкевича) огромная заслуга. Вот только фокусником он не был. И мгновенно вывести авиацию на тот уровень, который хотел от него Сталин не мог. Но делал он намного больше и был на своем месте, в отличии от того же Рычагова – пусть харизматичного, но также и хаотичного командира, который слишком рано заболел звёздной болезнью. В то время звездная болезнь командиров лечилась свинцовыми пилюлями. Чаще всего. Понимание, что кадры надо беречь пришло после первых, самых горьких поражений. А сейчас поражений еще не было. Но Алексей Виноградов надеялся, что бережное отношение к кадрам и командирам все-таки возобладает над природной подозрительностью вождя народов.

Впрочем, приветливо поздоровавшись с Виноградовым, Рычагов мгновенно увлекся истребителем, который стоял невдалеке и привлекал опытного летчика своим хищным видом. Это был И-180, неплохой, но не самый лучший истребитель, который выйдет из КБ Поликарпова. Виноградов заметил, что Смушкевич с группой военных застрял около БШ-2, прообраза грозного штурмовика Ил-2. По-видимому, этот самолет был камнем преткновения и причиной жарких дискуссий. Виноградов заметил Ильюшина, который с жаром что-то втолковывал Смушкевичу. Сталин с самыми близкими приближенными уже сели в машины и направились к зданию НИИ, оцепленному сотрудниками НКВД. Вскоре туда стали подтягиваться все остальные участники небольшого показа, прошедшего на этот раз без демонстрационных полетов.

Тут были собраны практически все самолеты или их полноразмерные макеты, которые существовали на апрель 1940 года. И-100 Петлякова, которому стало суждено прославиться под наименованием Пе-2, БШ-2, предшественник летающего танка Ил-2, И-301, будущий ЛаГГ-3, который стал рабочей лошадкой Великой Отечественной, И-200, который должен вот-вот превратиться в высотный истребитель МиГ-3, Та-3 Таирова, который присутствовал тут же, очень перспективный самолет, который мог стать то ли конкурентом, то ли дополнением к Ил-2. И это только начало стройного и строго ряда истребителей. А бомбардировщики?

Виноградова не покидало ощущение, что он находится на своеобразной ярмарке конструкторского тщеславия. Сколько реально из этого всего необходимо? Оставалось надеяться, что лед тронется, и господа присяжные заседатели будут вынуждены покинуть помещение.

Невдалеке от ряда бомбардировщиков Виноградов заметил группу летчиков-испытателей и конструкторов, которые что-то обсуждали с комбригом Адамом Иосифовичем Залевским. Статный поляк находился в самом расцвете сил – ему было под пятьдесят, и считался одним из лучших специалистов- техников, отвечавших за испытание новых самолетов. Виноградов подошел к группе спорщиков, которые обсуждали несколько последних случаев с аварийными ситуациями во время испытательных полетов. Причем Залевский отбивался от конструкторов, объясняя неудачи в поисках дефектов вполне объективными причинами. В свое время он пострадает именно из-за того, что во время испытаний погибло несколько видных летчиков-испытателей. Надо сказать, что Адам Иосифович справедливо считался одним из лучших технических специалистов НИИ ВВС РККА, правда в его организаторской деятельности не хватало порядка, систематичности, скорее всего, из-за темперамента, но это-то можно исправить.

– Понимаете, Александр Сергеевич, – отбивался комбриг от конструктора в штатском, в котором Виноградов узнал самого Яковлева, молодого конструктора, который уже был одним из советчиков Сталина, точнее, этот статус конструктора следовало бы назвать экспертом. – Понимаете, мы не все дефекты можем выявить. Нам приходится часто отправлять деталь на завод, где могут определить скрытые дефекты. Но это если мы четко представляем, что аварийная ситуация могла произойти из-за этой детали.

– Простите, Адам Иосифович, а использовать методы объективного неразрушаещего контроля не хотите попробовать?

– Что вы имеете в виду, товарищ…

– Виноградов. Алексей Иванович. Я говорю о применении рентгеновских лучей для поиска дефектов в отливках и сварочных швах. Насколько я знаю, на Балтийском заводе такая установка существует, но она громоздкая. Вроде бы есть ее компактный вариант. Пока в чертежах. Очень перспективный метод – это применение ультразвука. Знаете, тут я видел известного ученого, Сергея Яковлевича Соколова, думаю, вам интересно будет с ним поговорить. А я могу предложит вам очень простой метод, который поможет уже сейчас.

– Так, интересно, интересно… – в Залевском я не ошибся, его новая информация заинтересовала. Впрочем, я увидел заинтересованность и на лице Яковлева. Ну да, все-таки тоже не дурак, понимает важность проблемы поиска дефектов – объективной и оперативной.

– Фотоаппарат и фотопленка. Это дешево и сердито. Фотографируете все этапы сборки. После полета – разборки. Получите объективную картину, которую можно сравнивать и искать причины, которые на поверхности…

Разговор продолжить не получилось – на поле появились загонщики – группа товарищей из НКВД, которые вежливо, но решительно стали направлять собравшихся в зал совещаний, куда руководство отправилось еще раньше. Неожиданно в дверях почти столкнулся с Туполевым, Королевым и группой конструкторов, которые были арестованы, трудились в шарашках, но на совещание были вызваны.

Я никогда еще не был на таких больших и помпезных совещаниях, да еще и с участием почти всего советского руководства. В президиуме уже разместились Тимошенко, Ворошилов, Микоян, Молотов, Маленков, Каганович, Шахурин (нарком авиапромышленности), Ванников (нарком вооружений), Воскресенский, Берия, Смушкевич и адмирал Кузнецов, этот представлял интересы флота. Сталин появился тогда, когда все расселись по местам и в зале установилось тягучее ожидание. Хороший психологический прием. Ага! Карнеги просто нервно курит в сторонке, все, что нужно, было открыто до него и широко применялось… знающими людьми. У кого Сталин учился умению управлять массами? Так мощно воздействовать на аудиторию? Он выдающимся оратором никогда не был. Тот же Ленин или Троцкий, даже Каменев с Зиновьевым были в ораторском мастерстве на голову выше. Но… Не надо забывать, что за плечами Иосифа Виссарионовича была духовная семинария, а церковь имела тысячелетний опыт управления человеческими душами, а будучи секретарем ЦК Сталин активно учился и вырабатывал свой стиль речи, благодаря которому в дискуссиях не раз побеждал более говорливых и красноречивых оппонентов. Он говорил негромко, размеренно, сознательно притормаживая темп речи, что позволяло ему практически избавиться от акцента, который мог подсознательно раздражать слушателя. Его речь звучала певуче, акценты и ударения ставились мягко, все это создавало почти гипнотический эффект. Очень важным приемом, которым пользовался Сталин, был юмор. Когда мягкий, когда звучало крепкое словцо, а юмор мог быть простым и грубоватым, но шутка была нужна – как индикатор отношения к речи. Как реагирует зритель, как его настроение, как оно изменилось. Очень много можно понять по тому, как на шутку реагируют слушатели. От Ленина перенял такой действенный прием оратора как повторы. Ленин применял повторы как гвозди, которые заколачивают в мозг обывателя, зрителя, слушателя, загружая в сознание человека несколько самых важных тезисов, которые и должны были стать итогом воздействия на массы. Акценты Сталина были другие, повторы – приемом, который позволял рассмотреть проблему с разных точек зрения. Он обращался этим приемом не столько к эмоциям, сколько к логике. Ленин, Троцкий или Гитлер работали на эмоциях, причем на эмоциях ярких и грубых. Сталин работал на других эмоциях, обращаясь к разуму, логике, силе убеждения. И это тоже работало! Иногда даже лучше.

А вот и он. Появился, спокойно пришел к своему месту, пережидая бурю аплодисментов, которая сама по себе образовалась при его появлении. Сталин сделал приветственный жест и тут же аплодисменты вспыхнули с новой силой. С мест несколько раз крикнули «Слава Великому Сталину»! Могу спорить, что кричали искренне и никакие не «подсадные утки». Утверждаю, потому что хорошо видел лица людей, присутствовавших на совещании. Сталин переждал и эту волну аплодисментов, подчиняясь его жесту, как оркестр подчиняется палочке дирижера, зал стих. Вождь подошел к трибуне, выдержал небольшую паузу, после начал спокойно говорить:

– Товарищи! Мы собрались здесь не только посмотреть на новые самолеты. Мы собрались здесь, чтобы решить самые важные вопросы отечественного авиастроения. Поэтому тут присутствуют все ведущие конструкторы, все производственники, испытатели, военные, которым предстоит на этой технике воевать. События в Польше показали, что преимущество в воздухе в современной войне играет ключевое значение. Захват нашими советскими летчиками преимущества в небе – это первоочередная задача военно-воздушных сил Красной армии.

Сталин посмотрел в зал, как будто кого-то высматривал взглядом. Выдержал небольшую паузу. В зале установилась мертвая тишина.

– Партия и правительство сделали очень много для того, чтобы у нас появились новые, отличные самолеты, аналогов которым не будет во всем мире. Мы сейчас работаем над производством выскооктанового бензина, топлива наших новых самолетов! Завод уже строится, дорогие товарищи! (аплодисменты, успокоительный жест рукой).

– Мы развиваем строительство производств дельта-древисины, материала для наших самолетов, но принято решение о закупках алюминия, открыто месторождение бокситов, так что у нас появится и первый алюминиевый комбинат, который начнет давать столь необходимый строительный материал для самолетов, но это в отдаленной перспективе, товарищи! (аплодисментами зал взрывается снова, точно реагируя на интонации говорящего)

– Мы уже провели совещание по созданию новых моторов для самолетов, приняли решение о строительстве еще двух моторостроительных заводов, наметили самые перспективные модели моторов, которые будут нужны нашим самолетам. Теперь появилась необходимость внести коррективы в программу самолетостроения и создания новых моделей самолетов. Конкретно о программе и ее коррективах скажет товарищ Шахурин. А я хочу сказать о некоторых серьезных недостатках, которые мы выявили и о которых, как большевик не сказать не могу. Не имею права.

Сталин опять сделал паузу. Налил воды, сделал несколько аккуратных глотков. Зал действительно погрузился в тишину, в которой даже легкое прикосновение стакана к трибуне казалось оглушительным шумом.

– Мы не скрываем того, что впереди нашу страну ожидают военные испытания. Такая война, что все ужасы Гражданской войны покажутся ничем, ерундой! Нас ждет беспощадная война с мировым капиталом за само право существования советского государства, нашего советского народа. А что творится в среде нашей научной и конструкторской интеллигенции? В среде наших конструкторов наблюдается нездоровая конкуренция. Подсиживание. Доносительство. Групповщина. Отстаивание своих личных интересов в ущерб интересам государства. Кто-то хорошо освоил чернильную ручку и пишет доносы вместо того, чтобы рисовать чертежи новых машин. Кто-то использует свои близкие личные отношения с тем или иным руководителем страны, включая товарища Сталина и продвигает свои самолеты, отодвигая перспективные разработки товарищей. Кто-то тормозит уже принятые планы и срывает государственный заказ, в своих личных интересах срывает, товарищи.

Сталин опять обошел взглядом зал. Заметил нужного человека и произнес:

– Скажите, товарищ Воронин, почему на вашем заводе № 21 сорван запуск в производство самолета И-180 товарища Поликарпова?

Очень сильно побледневший Василий Павлович Воронин поднялся под тяжелым взглядом вождя.

– Мы сосредоточились на перспективной машине И-21, которая стала продолжением И-16, который производится на нашем заводе успешно. И-21 это разработка нашего завода и она экономически выгодна, так как позволяет использовать узлы самолета И-16.

– А что скажет товарищ Пашинин? Когда вы сможете довести до ума ваш И-21?

– Летом этого года можно будет приступать к испытаниям примерно июнь-июль месяц.

– Вот что происходит, товарищи. – спокойно продолжил Сталин.

– Товарищ Поликарпов разрабатывает новый самолет, в котором заложены технологии, необходимые для создания самолета будущего. Это правильный подход. Нельзя сразу перейти от простой машины к очень сложной. Лучше сначала освоить сложную машину, потом легче будет справляться с очень сложной! А товарищ Воронин не видит дальше своего носа. Он не хочет осваивать новое, он хочет немного улучшить старое, и так сойдет! Это не наш метод, товарищи! Это безответственность и вредительство. Я так считаю.

Тишина в зале стала гробовой.

– Понятно рвение конструктора Пашинина, которому очень хочется сделать первый свой самолет. Но при этом товарищ Пашинин забыл про задание партии и правительства и самолетом И-180 не занимался вообще. Это недопустимо! Мы предупреждаем вас, товарищ Пашинин, сделайте выводы. Ставьте интересы государства выше своих собственных интересов. И будет у вас еще свой самолет. Обязательно будет[41].

И тут снова бурные аплодисменты. А Пашинин-то сбледнул, конкретно… вроде понял, что на этот раз пронесло… А что Воронин? Стоит… вот-вот рухнет. Качает его не по-детски.

– Думаю, товарищу Воронину следует поручить другое дело. Раз с этим он справляться не хочет или не может. Пусть вместе с Михаилом Кагановичем над дельта-древесиной поработает. Каганович возглавит направление, а товарищ Воронин возглавит предприятие по производству. Скажи, Михаил Моисеевич, ты за Полярным кругом завод по дельта-древесине строить не собираешься?

– Никак нет, товарищ Сталин, – отозвался с места старший из пяти братьев Кагановичей.

– На нет суда нет. Тогда где-то за Уралом.

По залу прокатилась волна смешков. Уловили, что Хозяин сегодня милостив, а то могло это совещание закончится для Василия Воронина очень даже плачевно.

– Я еще раз хочу обратится к нашим товарищам конструкторам и директорам заводов. Никакой групповщины и интриг не допустим. На это у нас катастрофически нет времени. Вас удивило здесь присутствие товарища Туполева[42], с которого сняты все обвинения? Не надо этому удивляться, товарищи. Мы должны выйти, и мы выйдем на принципиально новый уровень авиационной техники, дадим нашим доблестным вооруженным силам достойные самолеты, лучшие в мире.

Сталин переждал гром оваций, которые на этот раз долго не хотели стихать.

– А теперь хочу несколько слов сказать нашим военным. У партии есть уверенность, что промышленность в ближайшее время даст армии нужное количество самых современных самолетов. Но скажите, товарищи, кто сядет за штурвалы этих самолетов? Вот есть у нас очень хороший летчик, товарищ Рычагов. Истребитель, настоящий воздушный ас. Дадим мы ему два истребителя. Товарищ Рычагов выкрутится, посадит за штурвал второго самолета жену, тоже хорошего летчика. А дадим мы товарищу Рычагову пять новейших истребителей, что он делать будет? Кого за штурвал сажать? Маленькая семья у товарища Рычагова, все летают, летают, никак производством будущих летчиков не займутся.

По залу прокатилась волна смеха. Рычагов виновато пожимал плечами, всем своим смущенным видом доказывая правоту слов вождя, Мария Нестеренко, его жена, смотрела исключительно в пол, боясь поднять глаза. Сталин подождал, когда оживление в зале стихнет и продолжил совершенно другим тоном:

– Война с белофинами показала недостатки нашей Красной армии, необходимость создания пикирующих бомбардировщиков, самолетов-разведчиков и артиллерийских корректировщиков, штурмовиков, хорошей транспортной авиации, военно-морской флот ждет хорошего самолета-торпедоносца с новой мощной торпедой. Мы еще посвятим одно совещание совершенствованию авиационных боеприпасов. А пока что наша задача не только разработать и внедрить новые самолеты в производство. Наша задача состоит в том, чтобы наработать тактику их применения, обучить достаточное количество летчиков, способных быстро освоить новые машины. И эту задачу партия и правительство считают не менее важной, чем создание новых боевых машин.

(бурные и продолжительные аплодисменты, местами переходящие в овации)

Глава девятнадцатая

Как закаляются маршалы

Москва. Здание генштаба. Кабинет маршала Шапошникова. 5 апреля 1940 года

– Поздравляю вас, Александр Михайлович, с присвоением звания комдива!

Шапошников искренне пожал руку немного ошарашенного Василевского. Тот никак не ожидал, что утренний вызов в кабинет начальника генштаба связан с таким неожиданным и приятным изменением в его судьбе. И не говорите, что военному в карьере не важно новое звание, что воюют не за ордена. Да, воюют за Родину. Но те, кого вовремя заметили и наградили воюют чуть более мотивированными. Награды – смазка военной души…

– Сам понимаешь, товарищ комдив, это тебе огромный аванс, его еще отработать надо. В тринадцать будет совещание по нашей теме. Ты, я и Иван Васильевич. От меня ждут конкретный ответ. А тут каждый отдел суетится…

К тринадцати комдив Василевский был готов. Он уже успел получить причитающуюся ему долю поздравлений. Конечно, Александр Михайлович понимал, что новое звание должно было прилететь, никуда ведь не деться. В Финскую первый заместитель Шапошникова, Иван Васильевич Смородинов был отправлен на фронт. Его работу исполнял Василевский. Неделю назад пришел приказ: Василевский был утвержден на должность первого заместителя начальника генштаба, одновременно с этим уже официально вошел в должность начальника оперативного отдела, а командарм 2-го ранга Смородинов возглавил Главное управление формирования и комплектования РККА. Быть в такой должности в звании комбрига было, несомненно, нонсенс, и все-таки сам Василевский скромно считал, что есть другие перспективные командиры, которые могли бы занимать эту должность. Но Шапошников благоволил новоиспеченному комдиву и продвигал его. Василевский был во многом под стать Шапошникову – интеллигент, скромница, вежливый и обходительный, внимательный к людям, он воплощал в себе лучшие черты военачальника: умел отстаивать свое мнение, чего часто не хватало Шапошникову, не стыдился учиться и учить других не забывал. Борис Михайлович предпочитал у себя в генштабе сидеть именно таких люде, как Василевский, хотя бы потому, что здоровье его стало сдавать, туберкулез продолжал прогрессировать. И тем не менее, один из ведущих штабистов СССР никогда не жаловался на здоровье и мужественно боролся с болезнью.

Василевский был уверен, что слова Шапошникова про аванс касалось проблемы нового устава. Все началось 9 марта, когда его попросили встретится с отставным артиллеристом Барсуковым. Семидесятилетний артиллерист оказался человеком более чем энергичным и с совершенно ясным умом. Сначала он был уверен, что документ, который ему был предоставлен – дело рук Василевского. И был немного удивлен, что именно ему придется ввести генштабиста в курс дела. Барсуков объяснил Александру Михайловичу, что после совещания в Кремле ему в ведомстве Лаврентия Павловича Берия предложили ознакомиться с секретным документом. Этим документом оказался устав Красной армии, составленный, по версии Барсукова если не Василевским, то кем-то из опальных военных, возможно, Корком или Лисовским, с которыми Барсуков был знаком лично и которых оценивал очень высоко. Василевский помнил, что Корк участвовал в разработке ПУ-36 (полевого устава Красной армии 1936 года).

По мнению Барсукова, проект нового устава Красной армии совершенно менял многие подходы к военному делу. Он даже сказал, что при первом рассмотрении ему показалось, что это пустой прожект, фантазия какого-то ополоумевшего штабиста. Генерал еще царских времен вплотную столкнулся с эффектом темпорального отторжения, ему понадобилось несколько дней, чтобы заставить себя перечитать этот документ заново. Говорят, что слона надо есть по кусочкам. Он так же вычитывал этот документ – по кусочкам. Через день к нему пришло понимание, что этот устав – обобщение боевого опыта. Но какого? Финской войны? Польской кампании? Это все не подходило. Был какой-то правильный ответ. Наверное, опытному генералу помешал именно возраст и опыт, но он был всего в шаге от истины, но не решился заглянуть истине в глаза. Итог был следующим: Барсуков посчитал устав опережающим свое время. Но при этом рекомендовал начать процедуру его принятия с обкатки в отдельных частях и соединениях Красной армии. То есть, в целом, отзыв об уставе был более чем положительным. Особенно оценивались положения о роли артиллерии большого калибра, положения об артиллерийском наступлении, артиллерийских засадах и принципах контрбатарейной борьбы. Василевский знал, что сейчас Барсуков снова работал в Комиссии по артиллерии резерва Главного командования и трудился над тем, чтобы усилить именно эту составную часть вооруженных сил СССР.

Мнением опытного штабиста, который, к тому же, работал над полевым уставом РККА до отставки, Александр Михайлович пренебрегать не собирался. Кстати, он тоже столкнулся с этим самым эффектом отторжения, который вскользь упомянул старый артиллерист. Первых два дня ему приходилось заставлять себя работать, а потом втянулся, почувствовал силу этого документа. С большим трудом заставлял себя делать критические замечания и вносить коррективы. Да и замечаний было не так много, если внимательно всмотреться. Фактически, Полевой устав РККА был разбит на подразделы: соединения пехоты до дивизии – первая часть и от дивизии и выше – вторая. Специальные подразделения и службы (инженерная, медицинская и т. д.). Танковый, артиллерийский и устав ВВС были выделены в отдельные части. Василевский был уверен, что у адмирала Кузнецова лежит такой же проект устава ВМФ.

Учитывая, что новый Устав был окружен мощной завесой секретности, к его экспертизе привлекли ограниченный круг самых доверенных лиц. Принимать решение предстояло лично Шапошникову, который в ближний круг допустил только Василевского и Смородинова, мнение которого неизменно высоко ценил. Кроме них, было получено заключение двух специалистов: комкора Матвея Васильевича Захарова, помощника начальника Генштаба РККА и совершенно неожиданно преподавателя академии имени Фрунзе Алексея Иннокентьевича Антонова. После некоторого раздумья, Василевский решил, что комбрига Антонова привлекли как специалиста, изучавшего опыт немецкой армии, которая производила хорошее впечатление мгновенным разгромом Польши, чем фактически обесценила приготовления Англии и Франции к войне с Германией, в которой Германия должна была воевать на два фронта.

В полдень по генштабу прокатилась новость, что Борису Михайловичу Шапошникову присвоено звание маршала Советского Союза. Одновременно с этим прилетело и Смородинову. Иван Васильевич был награжден орденом Ленина за работу во время финской, где был начальником штаба 7-й армии.

В тринадцать ровно совещание у Шапошникова началось. На этот раз все три участника перепоздравили друг друга с высокими правительственными наградами. Борис Михайлович Шапошников предложил после работы собраться в этом кабинете и чуть-чуть отметить и новые звезды, и новые ордена. Новоявленный маршал вспоминал разговор, который состоялся у него со Сталиным совсем недавно. Во время разговора присутствовали еще и нарком Тимошенко, и предсовнаркома Молотов, и руководитель НКВД Берия. Речь пошла о проекте устава РККА, разработанного инициативной группой военных. Как понял Борис Михайлович, к созданию этого документа было причастно ведомство товарища Берии, скорее всего, военные специалисты работали в весьма закрытых условиях. Тогда же Сталин стал расспрашивать Шапошникова о здоровье. Борис Михайлович понимал, что разговор серьезный и общими фразами отделаться не получиться. Вождь внимательно выслушал начальника генштаба и спросил его, кого он видит в роли своего приемника, если болезнь не даст ему возможности так же эффективно работать. Шапошников тогда назвал Ивана Васильевича Смородинова, как самого компетентного из специалистов, который сможет немедленно возглавить генштаб. На вопрос Сталина о Жукове Шапошников ответил, что комкор Жуков один из лучших военных специалистов РККА, самородок, но к штабной работе не склонен. На введение в дела уйдет много времени, а в роли командующего армии, военного округа, Жуков будет намного эффективнее. На вопрос о Василевском Шапошников сказал, что Александр Михайлович прирожденный штабист, талантливый, дельный, внимательный к мелочам. Единственный минус молодость и отсутствие большого опыта штабной работы. И тут Сталин опять сильно удивил Шапошникова. Сообщил, что ему рекомендуют обратить на Василевского особое внимание и готовить именно из него будущего начальника генштаба. А потом Иосиф Виссарионович попросил Шапошникова остаться.

– Борис Михайлович, ты понимаешь, что война в ближайшее время неизбежна. Война с Германией. Это только вопрос времени, когда она случится.

– Да, товарищ Сталин, я тоже считаю такой вариант развития событий более чем вероятным.

– Так вот, мы высоко ценим всю ту работу, что ты провел в Гражданскую, делаешь сейчас, и будешь делать еще долго, я надеюсь на это. Но подготовить себе заместителя надо начинать уже сейчас. Почему Василевского? Именно потому что молод еще, но под твоим руководством быстро станет специалистом. И это не только мое мнение.

Теперь это коллективное мнение оказалось подтверждено перестановками в минобороны и Генштабе.

– Что решим, товарищи командиры? – вот чего Шапошников не любил, так это длинных совещаний с катанием пустых слов по кругу. И зачем эти все рассусоливания, в суть проблемы все посвящены.

По неписанной военной традиции, первым высказывался самый младший по званию Ну да, комдив Василевский.

– В целом устав очень хорош. Идеи в нем заложены передовые, некоторые даже выглядят несколько опережающими время. Но, я уверен, в таком деле надо играть на опережение.

– Я с Александром Михайловичем в целом согласен. В этом проекте дан совершенно иной подход к ведению боевых действий. Он совершенно опрокидывает наши устоявшиеся воззрения времен Гражданской войны. И он более сбалансирован, чем устав Тухачевского. Единственное – некоторые его положения, они возможны только при наличии соответствующих возможностей. Артиллерийское наступление возможно только при наличии такого количества снарядов, какое у нас отсутствует в принципе. Стрелковые подразделения должны быть насыщены ручными пулеметами и минометами, а по обоим позициям у нас пока совсем никак. А количество патронов, которые потребуются, это вообще фантастическая цифра получится! Я не говорю, что не надо усиливать стрелковые подразделения огневой мощью, наоборот, это насущная необходимость, но при отсутствии патронов или снарядов в остаточном количестве это будет просто прожектерство.

– И еще, хочу заметить, что такое взаимодействие между родами войск, которое требует данный устав, возможно обеспечить только при соответствующей связи. Проводная связь с этим не справиться. А с радиостанциями у нас дело обстоит мягко говоря, совсем плохо. Еще хуже обстоит дело с умением использовать радиосвязь командирами подразделений. – Это опять Василевский решил добавить важное, по его мнению, замечание.

– Я хорошо помню, как мы начинали пользоваться радиосвязью в сухопутных частях. Это начало Мировой войны и наступление на Восточную Пруссию. В армиях Реннекампфа и Самсонова переговоры по радио велись открытым текстом, без шифрования. Так что немцы были в курсе всех наших маневров. – вспомнил Шапошников.

– Может быть, имеет смысл откатать на каком-то округе, а потом по условиям учений и решить – внедрять его везде или не внедрять. – добавил Василевский.

– Думаю, выражу наше общее мнение, что Устав надо внедрять. – подвел итог совещания Шапошников. Он немного внутренне поморщился, на месте Смородинова упоминать Тухачевского даже немного в негативном ключе не стоило. Замечания его заместителей легли на стол и тут же отправились в сейф. Ненадолго. Борис Михайлович собирался пообедать и после обеда составлять свое заключение, которое уже завтра должно было лечь на стол Вождя. Вот только маршал не подозревал, что внедрение этого Устава уже началось.

* * *

Уфимские лагеря. 8 апреля 1940 года.

В свежеотстроенной казарме людно не было. Неделю назад стали заселяться комнаты, но в слишком многие помещения еще пустовали. При этом строились еще две казармы, а в перспективе было размечено место еще под несколько жилых помещений.

Обитатели казармы стояли на плацу, выстроившись в строгую линию. Это были командиры Красной армии в чине комбрига, которые были репрессированы в тридцать седьмом – тридцать девятых годах и, по счастливому стечению обстоятельств, не были сразу же расстреляны.

Из списочного состава в сто человек на плацу присутствовали чуть более семидесяти. Остальные еще подлечивались в медсанчасти, которая же была развернута, как и приличных размеров пищеблок, в котором сотня постояльцев терялась в пространстве. На проходной значилась скромная надпись: В/Ч 130031. Выстроившиеся в две шеренги на плацу военные были без знаков различия, впрочем, это им не мешало – в этой толпе все были равны. Это были репрессированные комбриги и равные им по званию политработники, впрочем, последних было почти в два раза меньше.

Перед строем находились несколько человек: два из них в форме комдивов, двое в гражданском, возглавлял делегацию новый нарком обороны Тимошенко. Именно он и выступил перед строем.

– Товарищи! Вам оказано огромное доверие. Все обвинения с вас сняты. Почем же вы без знаков отличия? Сейчас в Красной армии вводятся генеральские звания, поэтому вы будете первыми, кто пройдет переаттестацию и по ее результатам по вам первым будут приняты соответствующие решения. Поэтому придется немного потерпеть. Теперь о том, почему вы здесь собраны. По итогам Финской войны было решено переработать Полевой Устав РККА. Устав 36-го года имеет ряд недостатков, которые исправлены в новом Уставе. Но именно вам выпала честь отработать его на практике, освоить, научиться применять и потом передавать наработки своим товарищам. Это задача наиважнейшая. Поэтому создана учебная кадровая часть № 130031. Завтра начинают прибывать сюда младшие командиры, которые станут рядовыми и командирами отделений. Вы будете начинать с взводного уровня и доходить путем ротации до комбрига. Пока что планируется две учебные бригады, которые и будут соревноваться между собой. Командир первой бригады – комдив Рокоссовский Константин Константинович. Командир второй – комдив Виноградов Алексей Иванович, участник Финской, он был в группе разработчиков ПУ-40, поэтому по сложным и спорным вопросам будете терзать его. Товарищи! Партия оказала вам огромное доверие! Не подведите партию и меня, я поручился за каждого из вас товарищу Сталину лично.

Семен Константинович чуток покривил душой. Сталину он ни за кого не поручался, но лишним этот довесок к речи не считал. Пусть проймутся… И Виноградов имел к этому уставу несколько опосредованное отношение, правда, этого Тимошенко не знал. Ему просто сообщили, что в группу экспертов, разрабатывавших ПУ-40 входил и Виноградов. На самом деле, Виноградов просто продиктовал стенографистке положения уставов 42–43 годов с некоторыми дополнениями от себя лично. Правда, эти дополнения были хорошо проработаны еще во время подготовки «попаданца» в центре проекта «Вектор». И все-таки ему было страшновато, он находился перед строем реабилитированных комбригов и понимал, что именно сейчас его предложения проходят проверку жизнью. И насколько они окажутся жизнеспособными, это будет тот фактор, от которого будут зависеть жизни миллионов, в том числе и его собственная.

Потом слово взял и товарищ Мехлис, который обратился к политработникам, которые тоже были в строю. Лев Захарович объявил о том, что принято решение всем политработникам проходить соответствующую их рангу военную подготовку, что особо будет учитываться при переаттестации.

– Вы не просто политработники! Вы комиссары! Вы заместители командира! Вы командный резерв доблестной РККА. При выходе командира подразделения из строя вы обязаны заменить его и командовать вверенным вам подразделением не менее умело, чем его командир! Ваша главная задача – политического воспитания бойцов и командиров Красной армии остается прежней, но никто с вас ответственности за неудачи и наград за победы снимать не будет. Вы – живая часть Красной армии. И отсутствие у политработника боевой подготовки – это недопустимая по сегодняшним меркам роскошь!

А вот из присутствовавших сотрудников НКВД никто выступать не соглашался.

Глава двадцатая

Боливийский инцидент

Асьенда Поробайя кантона Чучулайя, провинция Ларекаха, департамент Ла-Пас, Боливия. 7 апреля 1940 года

Новоизбранный президент Боливии принимал высокого гостя у себя на родине. Было тепло, но не жарко. Начало апреля в этих широтах – прекрасное время года. Генерал выбрал для себя место в саду, который находился в северной части асьенды, наблюдая за работой прислуги в саду. Энрике Пеньяранда-дель-Кастильо победил на выборах 10-го марта и на несколько дней выбрался в родную асьенду, которая так долго была самым лучшим местом в мире. Детство Энрике было счастливым и обеспеченным. Отец был богатым и влиятельным представителем индейского народа аймара, а в матери кровь индейцев встретилась с кровью испанских колонизаторов. Но от ее фамилии с ярким испанским акцентом (дель Кастильо – это собственно говоря, из Кастилии, аристократическая добавка «дель» к адресу семейной прописки, по понятиям средневековой Европы). Своими испанскими корнями президент гордился не меньше, чем индейскими. Он должен был отправиться в Ла-Пас, готовиться к инаугурации, которая должна была состояться 15 апреля, но звонок из военного ведомства с просьбой принять важного гостя, заставил президента задержаться на несколько часов. Круглолицый, подтянутый, Энрике не успел еще располнеть, был одет просто, в повседневную полевую форму. Ему не было присуще обычное тщеславие латиноамериканских генералов, увешивающих себя агромадными эполетами, да красивыми побрякушками. Конечно, на официальных мероприятиях, но дома… Его гость был одного с ним роста, чуть полноват, с таким же приятным круглым лицом, вот только ниточка тонких усов была у него длинной, по моде бразильских коммивояжеров. Сам Энрике свои усы подстригал аккуратным треугольничком и очень ими дорожил. В любом случае, первое впечатление от гостя было более чем благоприятным. Было в этом господине Мигеле Гонсальдо что-то располагающее. А еще более располагающим было сообщение, что он прибыл по рекомендациям своего безвременно скончавшегося друга, Ганса Кундта. Ганс был одно время главнокомандующим боливийской армии, ему особенно благоволил Даниэль Саламанка Урей. Кундт сумел ввести в боливийской армии прусские порядки, привить генералам, офицерам и солдатам понятие о дисциплине. Но его неудачи в дебюте Чакской войны позволили военной хунте свергнуть Саламанку и далее началась чехарда военных президентов-диктаторов. Однако, связи в военных кругах у Кундта остались, уважал его и Энрике Пеньяранда, во время Чакской войны не самый выдающийся бригадный генерал. Известно, что в политике военные успехи не имеют большого значения. Именно Энрике подписывал перемирие 1935 года. А уж дело пропагандистов изобразить его как выдающегося стратега и военачальника.

– Мой друг Ганс высоко отзывался о вас, более того, рекомендовал мне обратиться к именно к вам в случае необходимости.

После этих слов он предъявил президенту фотографию, сделанную в Швейцарии, где провел свои последние годы Ганс Кундт. На этой фотографии гость был сфотографирован с генералом на фоне летнего Лугано. На обратной стороне была дарственная надпись на немецком: «Дорогому другу Мигелю, 20 августа 1939 года, Лугано» и подпись генерала. Почерк Кундта и его подпись Энрике узнал.

– К сожалению, события в Европе заставили меня отложить приезд в вашу прекрасную страну по вполне объективным причинам: надо было внести в планы определенные коррективы. Но время не терпит. И я тут.

– Мне звонил мой большой друг и просил посодействовать вам. Насколько я понимаю, он участвует в решении вашего вопроса?

– Не только он. Завтра в Ла Пас прибывает один хорошо вам известный господин из Штатов, он тоже заинтересован в этом деле.

– Вы имеете в виду господина… Дэвида?

– Именно.

Генерал Пеньяранда задумался. Правда, раздумья его были недолгими.

– Итак, господин Мигель, перейдем к сути вашей проблем.

– Война серьезно отражается на бизнесе, господин президент. Ограничения. Запреты. Это неправильно, потому что мешает зарабатывать деньги. Страна, в которой я работаю, нуждается в поставках многих товаров, в том числе предметов военного назначения. Мы с вашим другом и американскими коллегами хотели бы создать совместную фирму, которая начнет закупать определенную технику для вашей прекрасной страны. Но ваша страна миролюбива, поэтому груз будет отправляться в Европу. Там в военных поставках большие потребности. Участие в деле вашего друга будет гарантией вашей доли.

– Сколько? – спросил еще не вступивший в должность президент Боливии. Мигель протянул бумажку. На ней вверху была цифра процента. Внизу еще две цифры: планируемый объем поставок и сумма комиссионных. И эта третья цифра произвела на господина Энрике весьма благоприятное впечатление. Поэтому господин Мигель, он же советский агент Иосиф Ромуальдович Григулевич, уехал в Ла-Пас в полной уверенности в успехе своего дела.

* * *

Парагвай. Консепсьон. 13 апреля 1940 года.

13 апреля каждого года после окончания Чакской войны в небольшом провинциальном городке Концепсьоне, что расположен на живописных берегах реки Парагвай, собирались несколько человек. Именно в этот день они занимали один очень приличный ресторанчик, и никто их не беспокоил. Господа русские офицеры, которые добровольцами участвовали в Чакской войне и сделали очень много для победы Парагвая над соседней Боливией, армию которой тренировали немецкие инструктора, да и возглавляли немецкие специалисты. Им было чем гордится. Русская военная школа показала свое превосходство над немецкой. Восемь десятков русских против ста двадцати немцев. Они собирались в день, когда была окончательно прорвана оборона Вилья-Монтес. Исход Чакской войны был предрешен. Наряду с «Чакским Верденом» (обороной форта Нанаво), сражением на реке Пикольмайо, эта битва стала торжеством русской военной мысли. Сейчас из русских добровольцев собрались сорок четыре человека. Кроме нескольких погибших товарищей, часть ветеранов Чакской войны разъехались по странам Латинской Америки, жизнь в бедном Парагвае их все-таки не слишком привлекала.

В отдельном кабинете собрался узкий круг самых влиятельных в русской диаспоре военных. За столом сидели генерал Иван Тимофеевич Беляев, возглавлявший Генеральный штаб Парагвая, в том числе во время Чакской войны. Многие успехи парагвайской армии были обусловлены тем, что Иван Тимофеевич, занимаясь исследованием индейских племен, хорошо изучил местность Чако, установил добрые отношения с аборигенными племенами, которые потом помогали парагвайской армии. Вторым генералом был Николай Францевич Эрн, это был активный сторонник белого движения, последний офицер, производство которого в генерал-майоры было подписано Николаем Вторым. Кроме них присутствовали: полковник Леонид Леонидович Леш, талантливый артиллерист, командовавший полком во время Чакской войны, дивизионный генерал Парагвайской армии Степан Леонтьевич Высоколян, один из самых авторитетных военных Парагвая, он женился на местной аристократке Эрсилиа Исабель Мальдонадо Райес, которая подарила ему уже трех детей и останавливаться на достигнутом не собиралась (всего у четы Высоколян получится девять отпрысков). Пятым участником небольшой встречи был полковник-разведчик Сергей Николаевич Керн. Кроме русских эмигрантов в помещении находился еще хорошо известный нам господин Мигель. Он рискнул засветиться на этом собрании лично. Ставки были слишком велики.

– Я не пойму, Мигель, с какой стати нам надо ввязываться в это дело. – тон генерала Эрна был более чем холодным.

– С той стати, Николай Францевич, что Гражданская война в нашей стране закончилась. Вот этот материал будет передовицей в Правде 22 апреля. Я попрошу всех вас ознакомится.

Григулевич подождал, когда его оппоненты прочитают страницу, отпечатанную на машинке.

– И чья подпись будет стоять под материалом? – уточнил полковник Керн.

– Сталина. – просто ответил разведчик.

– Предположим, что из того? – это подал голос командир артиллерии Марковской бригады Леонид Леш.

– Вы знаете, что в Красной армии вводятся генеральские звания? – уточнил у присутствующих псевдо-Мигель.

– Скажите, что еще и погоны введете! – с заметной иронией произнес генерал Высоколян.

– В конце сорокового года. – не все сразу. Спешить надо медленно. – Григулевич отслеживал реакцию господ офицеров. Она была все еще настороженно-недоверчивой. Пожалуй, только молчание генерала Белова выглядело обнадеживающим.

– Хорошо, назовите, почему мы должны вам помогать. Только один аргумент. И если он будет убедительным, мы продолжим разговор, нет, извините. – генерал Эрн произнес это скучающим тоном человека, которого трудно чем-то удивить и расшевелить. Но советский разведчик ждал именно этого вопроса.

– Господа офицеры. Нам предстоит война с Германией. По данным нашей разведки, германский штаб уже разрабатывает план нападения на нашу россию. Они намерены за весну-лето нанести поражение союзникам во Франции и потом начать подготовку к вторжению. И наша страна к войне не готова. Мы просим вам помочь Родине.

– Почему вы уверены в поражении союзников? – неожиданно подал голос генерал Белов.

– Потому что у них нет России, которая ударит по немцам и спасет союзников. Скажите, сколько раз наша армия спасала Антанту? Сколько раз мы начинали операции против немцев поспешно, неподготовленными, по невыгодным направлениям только чтобы оттянуть на себя немецкие резервы? И что союзники? Они даже боеприпасы не отгружали по заявкам русской армии. Извините, но, уверен, ровно через месяц вы убедитесь, что все будет происходить по самому плохому для союзников сценарию. Немцы их удивят. И очень сильно обидят.

– Тогда есть смысл через месяц и продолжить этот разговор. Извините, господа, вынужден вас покинуть. Наш разговор остается в тайне.

Вслед за генералом Эрном собрание покинул и полковник Леш.

– Скажите, вот мы с Иваном Тимофеевичем оцениваем положение союзников во Франции не настолько безнадежным. Немцы должны их победить. Но у них на это может уйти полгода, а то и год. Откуда у вас уверенность в быстрой победе Германии? – Высоколян оставался безучастным внешне, да и тон его вопроса был ленивым, так, вроде уточняет не столь уж важные детали, но Григулевич понимал, что сейчас он и проходит проверку на вшивость.

– У нас есть данные, что немцы провели блестящую подготовку кампании сорокового года. Союзникам подкинут план атаки через Бельгию и Голландию. Как только армии союзников двинутся навстречу германской армии последует стремительный удар через Арденны. В обход линии Мажино. Вопрос в одном: успеют англичане смыться к себе на остров или нет.

– Интересное мнение. И кто у немцев такой умный? – в глубоком раздумье произнес Белов.

– Генерал Манштейн. – мгновенно отреагировал разведчик.

– Этот может. План Польской кампании его рук дело. – неожиданно подтвердил слова Мигеля полковник Керн.

– И еще, господа, вы будете удивлены, но Коминтерн до лета не доживет – будет распущен. Я прошу понять, каждый день сейчас дорог. Все равно на подготовительные мероприятия уйдет месяц-полтора. Вы можете в любой момент отказаться. Но если я буду прав…

– Сергей Николаевич, думаю, надо помочь… товарищам… – последнее слово далось Высоколяну с большим трудом.

– Я согласен со Степаном Леонтьевичем. А через месяц мы сможем продолжить разговор, но уже по более конкретным планам.

Оба генерала покинули комнату, в которой с Григулевичем остался только полковник Керн. Они обсудили самые важные вопросы сотрудничества.

А через месяц оказалось, что две латиноамериканские страны начали готовится к новой войне и закупать военное снаряжение и оборудование для сложных производств. Парагвай закупил в США разорившийся тракторный завод, Боливия закупила автомобильный завод у Форда, которого пока еще не вывели из кризиса поставки в Британию. В Швейцарии было закуплено огромное количество станков той же Боливией, в том числе оптико-механический завод, обе страны покупали высокооктановый бензин и огромное количество (в масштабах этих стран) радиостанций. Боливия купила у США десять новейших истребителей, шесть штук таких же самолетов оказались проданы Парагваю. И кого волновало, что пароход с тракторным заводом утонул в шторм, что закупленное в Швейцарии новейшее оборудование в Ла-Пасе сгорело вместе со складом, где хранилось. А что рации? Так ведь не воюем? Пусть себе лежат на другом складе. Надо будет – и этот склад сгорит.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 20 апреля 1940 года

Этот разговор с глазу на глаз длился уже два часа. Второй раз за это время Поскребышев приносил чай с печеньем и бутербродами. Чай выпивался весь. А вот из остального… съели две или три печеньки, бутерброд и варенье в вазочках оставалось нетронутым.

Сталин курил, ожидая, когда секретарь уберет чайный прибор.

– А теперь, Лаврентий, общий итог.

– Из задержанных органами по «Заговору генералов» 95 % – люди, к заговору не причастные. Троцкистский центр прекрасно знал особенности работы НКВД под руководством Ежова, поэтому первые взятые заговорщики применили тактику оговора и дискредитации большой группы военных, партийных и государственных руководителей. Хотите раскрыть большой заговор? Так он будет очень большим. А следователи и рады были стараться. Вместо того, чтобы вдумчиво анализировать информацию, отделять правых от виноватых, под пытками и психологическим давлением давались показания, которые брались на веру. В сети органов попало слишком много неповинных людей, конечно, попадались и те, кто действительно был причастен к заговору. По результатам анализа архива Троцкого, примерно 10–15 % заговорщиков остались на свободе. Координатором действий троцкистского центра стал безвременно ушедший от нас Никита Сергеевич.

– Да, большая потеря, такая нелепая смерть, разберись, Лаврентий, почему киевские врачи проворонили у товарища Хрущева язву желудка?

– Проверка уже идет.

– Хорошо. Как ты думаешь, опубликованная 22 апреля передовица «Правды» поднимет волну сопротивления затаившихся троцкистов?

– Когда Троцкий был изгнан из СССР и его сторонники постепенно отстранены почти от всех постов в партии и государстве, наши враги изменили тактику, сделав центром сопротивления региональные партийные организации. Причем с националистическим уклоном. Вот тут Никита был как рыба в воде. К сожалению, троцкисты в региональных организациях пустили серьезные корни. Мы ведем работу по их окончательному выявлению. По моим прогнозам, открытого сопротивления не будет. Внеочередной пленум примет все ваши предложения. Но потом начнется волна недовольства снизу.

Сталин перестал курить и стал вычищать трубку. Он понимал, насколько сильной может быть давление регионалов. Тогда, в тридцать седьмом, он вынужден был отступить перед партийной номенклатурой, объединившейся даже против намека на демократические преобразования. Пришлось принять тезис о нарастании классовой борьбы, дать квоты на расстрельные санкции по регионам, а подоспевший заговор генералов еще сильнее раскрутил маховик репрессий.

– Сколько человеческого материала загубили почем зря! Неправильно мы работали, скажем так, скверно работали. Надо изменить сам принцип работы. Арест – следствие. Только объективное следствие. Суд. Приговор. А поле этого по каждому расстрельному приговору проводить дополнительную проверку. По каждому! И никаких массовых облав. Только точечная работа. Учти это, Лаврентий!

– Мы уже перестраиваем работу НКВД. От следователей, которые излишне ретиво относятся к своим обязанностям, избавляемся, переводя на другие должности.

Сталин опять задумался, хотел закурить, но увидел, что трубка чистая, нахмурился и произнес:

– Я не мог подумать на Никиту. Никто не мог подумать на Никиту. Он не глупый, но с придурью, все время на виду… Писатель оказался прав. Почему мы его упустили? Что думаешь?

– Пока что у меня одна версия.

– Жена? – Сталин опять нахмурил брови.

– Да, образцовая домохозяйка, знающая пять языков, которая никогда никаких руководящих должностей не занимала и из-за спины мужа не высовывалась. Мы сейчас проверяем ее связи. Думаю, что-то интересное и всплывет. Сейчас многие начнут после кончины Никиты шевелиться.

– Вот тут и надо вовремя сработать, Лаврентий. В самом преддверии войны мы не имеем права даже намекнуть на раскол в партии, появление какой-то оппозиции или наличие заговора. Знаешь, когда стало ясно, что царская власть рухнет? Когда Николай не отреагировал на обвинения своей жене в шпионаже в пользу Германии. Слухи о предательстве могут быть разрушительнее самого предательства. Да… Я тебе еще раз повторю, больше говорить не буду. Никаких массовых арестов. Никаких репрессий. Работать только по единичным целям. Разве тебе наработки Писателя не помогут в этом? Что скажешь?

– Во-первых, у нас появилась система анализа. Мы сформировали три аналитические группы по самым важным направлениям. Графики, схемы, вроде бы мы все такое раньше знали, почти все. Нам не хватало именно системного подхода. Сейчас изучаем и внедряем предложения Писателя. Плюс работа полиграфа, который удалось создать в рекордно быстрые сроки. Из центрального аппарата вычищены последние сторонники ежовских методов, введены жесткие меры по соблюдению социалистической законности. Эффективность работы и достоверность полученной информации резко возросла.

– Возросла, говоришь, а что по поводу информации Писателя о серьезных кротах в твоей организации и в нашем Генштабе?

– У нас проверка продолжается. Круг подозреваемых сужен до четырех человек. По Генштабу идет сбор и анализ информации. Сложность в том, что оба этих агента так и не были вскрыты. Так что работа предстоит серьезная.

– Вот и проверим, насколько эффективны предложенные Писателем нововведения. И еще… скажи, Лаврентий, тебе не кажется, что заговор регионалов против демократических изменений в государстве и заговор Тухачевского – всего лишь звенья в большой игре против СССР?

– Я в этом уверен, товарищ Сталин.

– Хрущев – это всего лишь координатор, фигура важная, но не главная. Был Авель[43] координатором, мы его вычистили, когда он Серго убрал, потом стал Никита. Троцкий – мотор и идеолог оппозиции, но кто дергает за ниточки? Кто подкармливает их деньгами? Нам важно установить, кто займет место Никиты, к кому потянутся нити нового заговора? Тогда сможем установить и того, кому они служат. Для нас критически важно понять, с какой группой империалистов мы имеем дело. Наши враги – это не однородный конгломерат. С кем-то надо работать против других империалистов. Раскалывая их лагерь, мы помогаем нашему делу. Да… Сделай это Лаврентий. Ничего не обещай. Просто иди и сделай. Скажи мне, кто стоит за настоящими заговорщиками. Можешь идти.

Глава двадцать первая

Танковый тупик

Москва. Кубинка. Полигон. 15 апреля 1940 года.

Суматошный у меня получился апрель. Март был заполнен работой в сумасшедшем темпе. Но апрель был заполнен еще и шараханьем по сторонам. Казалось, что я нужен всем и везде. Поймите, я не мог разорваться на части! Но приходилось. Спать по два-три часа в сутки – это было нормально! Если бы не подготовка и умение мобилизовать резервы организма, да еще и распределять их оптимальным образом, сдох бы от такого напряжения! А тут ничего… живой, целый и невредимый, вот, привезли мою тушку на полигон в Кубинке. Любят наши вожди сначала технику посмотреть, пощупать руками, дети малые, чес слово, только игрушки у них большие. Да… это у меня от хронической усталости ирония прорезывается, злая ирония, согласен. Впрочем, мне на 22–23 апреля обещали дать два дня отдыха. Поживем – увидим.

Но… обещал же все по порядку.

После женитьбы все у меня изменилось. В первую очередь, стиль работы. У меня появилась стенографистка. Очень симпатичная. Ну да, и звали ее Маргарита. Та самая, которая согласилась стать моей женой. В военном отделе Комиссии советского контроля она стала последним (четвертым) поселенцем моего рабочего места. Отдел обзавелся еще двумя сотрудниками (вот я какой – пложу ряды советской бюрократии), двумя кабинетами с архивным помещением и перебрался в отдельное крыло выделенного на первом этаже помещения, после чего у условного входа в отдел появился пост охраны. Все сотрудники военного отдела носили обычную общевойсковую форму, вот только ни одного военного там не было. И сотрудниками отдела, и его охраной занимались только специалисты из конторы товарища Берии. Как ни странно, но с Лаврентием Павловичем у меня отношения наладились. Помог в этом Сталин, который объяснил соратнику в чем тот был не прав и как себя повел после смерти вождя. Не знаю, какими словами изъяснялся вождь и учитель, но то, что Берия понял и осознал – сразу стало чувствоваться во время наших контактов.

Думаете, я не понимаю, зачем у меня на свадьбе объявились такие высокие гости? Иосиф Виссарионович испытывал меня медными трубами. Не загоржусь ли, как буду себя вести, что буду говорить. Поэтому вместо запланированного мною ресторана оказалась дача у самого Лаврентия Павловича, где я познакомился с его семьей, семьями некоторых руководителей нашей страны. Уверен, что каждое мое слово, каждое движение было зафиксировано и проанализировано. Надеюсь, что не облажался. На даче у Лаврентия Павловича я познакомился с его женой, Нино Теймуразовной. Статная красавица дворянских кровей (из древнего рода Гегечкори) производила очень сильное впечатление. И я окончательно понял, что рассказы о сожительствах, изнасилованиях школьниц и многочисленных любовницах Лаврентия Павловича сплошная туфта. Во всяком случае, на начало сорокового года. Марго вела себя естественно, я тоже оставался самим собой, вроде бы так и надо, чтобы на росписи в ЗАГСе присутствовали руководители государства, пусть и не в полном составе.

В марте я практически полностью сосредоточился на офисной работе. У нашего отдела было четкое распределение обязанностей: мои помощники готовили нужные мне статистические материалы, Марго стенографировала. Марк Аронович Хинштейн, сержант госбезопасности, помогал создавать чертежи на основе моих робких и кривоватых эскизов. У него это тоже были эскизы, но уже облаченные в правильную техническую форму с нужными сечениями и в правильных проекциях. Марк был уникум! Он угадывал даже то, что я мог упустить или пропустить, уточняя детали, которые сами по себе всплывали из моей памяти после наводящих вопросов. Военюрист Дмитрий Власович Самарин меня консультировал по нашей социалистической законности.

Март я создавал документ под общим шифром и своим секретным названием «Спасти СССР». Был ли у меня рецепт спасения СССР? Нет, не было. Мне не вложили программы действий, которая могла бы изменить ситуацию в стране. Да и невозможно было бы такую программу создать. Тут все просто: если удается внести изменения в ход войны, то изменится не только политико-экономическая ситуация, но следом изменится демографическая и политическая ситуация внутри страны. Я исходил из концепции, что никакого мирного сосуществования с мировой системой капитализма невозможно. СССР – антикапитализм, громадный социальный эксперимент, направленный на демонтаж именно капиталистического промышленного способа производства и системы распределения результатов труда. И никакие мирные заверения не отменят гонку вооружений и противостояние – как холодное, так и горячее. При этом решающую роль играет экономическое развитие, в котором мы пока что очень и очень отстаем.

Удивительно, но у меня наладились отношения с Землячкой. Она видела, какой объем работ делает мой отдел, по тому, как работает по двенадцать часов в сутки и количеству документов, которые мы запрашивали, в том числе через ее аппарат. Если общая статистика у нас была, то результаты объективных проверок были только в ведомстве теперь уже товарища Мехлиса. Я на работе проводил и все четырнадцать часов, если было необходимо. Она сама на работе проводила не меньше времени. За все время я принял участие только в одном совещании Комиссии, посвященном борьбе с браком на военных предприятиях. По данным статистики, брак на военных предприятиях достигал 60 %, по результатам проверок оказалось, что превышает 80 %! И это надо было срочным образом пытаться изменить. Я предложил изменить систему наград в промышленности: премировать руководителей предприятия только за выпуск качественной продукции. Отдельно – за умение выдерживать график производства. Ввести военную приемку – при чем принимать военную продукцию будут представители военных частей, а ответственное лицо от армии пойдет в бой именно на той технике, которую принимал. Но не это было самым главным. Главным было создание объективной системы учета и анализа ошибок, брака, недоделок. С последующими выводами по их исправлению.

И тут начался апрель! Сначала меня отправили в создаваемую учебную часть. Это была моя идея – начать гонять генералов с должности взводного. Хотя бы потому, чтобы избавить их от иллюзий, которые были в частях Красной армии. Итогом должно было стать создание двух полноценных бригад, на базе которых проводить усиленную переподготовку командных кадров – от младшего до среднего и старшего командного состава. Я знал, что меня ненадолго назначили командиром учебной бригад и сразу определился, что меня на этой должности заменит комбриг Горбатов. И пусть они с Рокоссовским начнут грызть друг другу печенку. А дальше меня три дня терзали по новому Уставу. Вопросы были из разряда «а нахрена»? Во-первых, надо было приучить новых командиров дивизий к ведению действий в обороне. Потому что принципом действия Красной армии на первоначальном этапе войны должна была стать активная (гибкая) оборона. Выбить из их сознания то, что оборону можно строить на основании линии стрелковых ячеек в половину человеческого роста. Только окопы полного профиля, как и положено по Уставу, чем большинство командиров пренебрегало. А лучше всего, подготовленные заранее и правильно замаскированные позиции с разветвленной системой ходов сообщения. Построение узлов обороны. Связь. Взаимодействие между подразделениями. А нахрена такая сложная система связи? А почему нельзя танкистам передавать команды флажками? Я предложил провести проверку последнего тезиса на практике. Взять командиров-флажкитов и посмотреть, как они будут флаговать приказы под пулеметным огнем противника. А чтобы учения были приближены к военным условиям – вести огонь боевыми на поражение. Лучше потерять такого идиота-командира сейчас, чем потом дать ему загубить людей и технику. Я большую часть вопросов предвидел и ответы на них приготовил. И предложил некоторые вопросы проверить практикой. Например, те же стрелковые ячейки. Посадить в них манекены и посмотреть, что получиться после обработки такой позиции артиллерией, минометами или танками. Про самолеты я не говорю. Потом согласился на то, чтобы в люках танков тоже торчали манекены, вот только стрелять будут исключительно боевыми. Сколько времени надо на то, чтобы командир высунулся из люка, отдал флажками команду и спрятался обратно? Вот столько времени танк и будут обстреливать. Вообще я подготовил план этой демонстрации, вот только планы осуществляли другие. Мне потом Константин Константинович рассказывал, как это прошло, пиротехники умудрились сделать так, что при попадании в манекен загоралась дымовуха. Сначала четыре танка с манекенами обстреляли огнем из мосинок и ручных пулеметов по штату Красной армии, уже впечатлило. Еще быстрее задымило, когда плотность огня довели до средней по немецкой армии, а окончательно комбриги впечатлились, когда шесть танков с манекенами попали под раздачу снайперской пары. Меньше минуты прошло как все шесть танков дымили красными клубами. Больше глупых вопросов о необходимости раций на танках не было.

А потом меня отозвали в Москву. Я передал свои планы и наработки Горбатову и Рокоссовскому. Эти дальше доведут до ума. И тут я стал затычкой во все дыры. Напредлагал я много чего. Теперь от меня требовали деталей, деталей и еще раз деталей. Мозг плавился. Я метался между Маргаритой-стенографисткой и Марком-чертежником, выдавая на-гора кучу важной и сверхважной информации, в основном, технического характера.

А теперь вот Кубинка. Немного волновался. Ведь предстояло увидеть гениального Кошкина, создателя Т-34. В марте месяце Кошкин не отправился с двумя танками в Москву. Его танк осматривали в Харькове. А потом представитель из ведомства Лаврентия Павловича передал Кошкину замечания и изменения, которые надо было внести в танк, избавив его от череды детских болезней. Тогда же была устроена командировка на ХТЗ Георгия Ильича Бабата, который разрабатывал метод закалки стали токами высокой частоты. Установку смонтировали и испытали в рекордные сроки. А вот и они: Кошкин с Бабатом около своего детища. Теперь с более мощным орудием Л-11. Исчез люк в лобовой броне танка, машина обзавелась поводком радиоантенны и командирской башенкой. Ну, с тридцатьчетверкой все ясно. Сейчас большинство тракторно-танковых заводов готовятся к выпуску именно этой машины. Вот только в западные округа она не поступит. Там останутся легкотанковые бригады на Т-26, до поры, до времени. Было принято решение новые танки обкатывать в Поволжье и около Урала. Там будут формироваться новые танковые бригады и дивизии. Туда и будет поступать новая техника.

Но тормознул я у настоящего монстра! Это была СУ-14. В двух вариантах. С громадной гаубицей Б-4 и с более изящной 152-мм пушкой БР-2. А я-то долбил по поводу САУ, доказывал, уговаривал! А оно все, оказывается, было. Светлая память тебе, Павел Николаевич Сячинтов[44]! Тут используется ходовая от танка Т-35? Или все-таки Т-28? Память любезно подбросила: Т-35. Вот только двигатель переустановили форсированный М-17Т в 680 л.с. И вот эта громадина делал свои 22 км по шоссе, обладая некоторой проходимостью и вне дорог. А ведь с Б-4 эта штуковина весит 48 тонн! Вполне себе… По моим данным Т-35 было выпущено около 60 штук. При этом у нас на вооружении было около 500 штук 203 мм гаубиц Б-4. И сейчас в Красной армии порядка 500–600 танков Т-28. Если их переоснастить усиленным мотором, то можно использовать для транспортировки гаубиц Б-4. Основной недостаток нашей артиллерии большого калибра – в ее недостаточной мобильности. Принято решение ускорить производство Б-4, причем самым серьезным образом. С другой стороны, Т-28 с дополнительным экранированием показали себя совсем неплохо. Им нужна только пушка помощнее, та же Л-10, тогда будет что-то приличное. А на СУ-5 стоит посмотреть, они ведь в варианте со 122 мм гаубицей и 152 мм мортирой должны где-то находиться. Стоп! С мортирой отпадает – база среднего танка ее выстрелы не выдерживала, а во СУ-5-2 с гаубицей были в ходу, даже на Халкин-Голе повоевали.

А тут, смотрю, стоит интересная машинка. Это Т-60, логичное развитие легкого танка Т-40, уже с дополнительным экранированием. Насколько я понимаю, это – модель, эскиз, но все-таки многообещающий. КВ-1. Здесь комментарии излишни. На начало сорокового года – это танк-вундервафля… упс, не ляпнуть бы такое вслух.

А вот это самоходки. САУ-76, только странная, ага, так это на базе БТ. И орудие Ф-22, а не ЗИС-3, которое Грабин уже разрабатывает.

Я не буду рассказывать о совещании. Оно чем-то напоминало совещание по летным проблемам. Надо сказать, что и на том совещании, как и на этом были приняты решения, которые отличались от моих предложений. Все-таки сказывались местные расклады, группировки промышленников и конструкторов, то, с чем еще придется бороться и бороться. Впрочем, я это брюзжу. Многие решения основывались на том, что было уже создано и опробовано именно в этот период. На начало сорокового года. В РИ 40-й год это был год прорывов и создания принципиально новой боевой техники. А вот тактика и умения солдат и офицеров остались на уровне тридцать шестого года. Никто не понимал, как эту технику применять. Не хватало обученных летчиков, способных встретить врага на новых хороших самолетах. Я был уверен, что лучше летчик, который хорошо владеет И-16, чем тот же хороший летчик, который с большим трудом справляется с МиГ-3.

И если в самолетостроении была сделана ставка на И-185 как основной истребитель с указанием Поликарпову довести этот самолет до ума в самое ближайшее время, группам Лавочкина и Яковлева сосредоточиться на самолетах Ла-7 и ЯК-3 и Як-7 (как истребитель-бомбардировщик). В качестве высотного истребителя-перехватчика было решено использовать Пе-3, причем выпуск в ограниченном количестве. Штурмовик Ил-2 в варианте с экипажем из двух человек, и ускоренная доводка Таировым своего Та-3, который должен стать основным штурмовиком, как временная мера, в качестве штурмовиков предлагается использовать И-15 в разных модификациях. Сухому необходимо было форсировать разработку Су-6. А Ильюшину – Ил-10 (при появлении нужного мотора то Ил-16). Бомбардировщики: легкие – Су-2, а также пикирующий Пе-2. При этом уделялось внимание тактике применения Пешек; Бартини и Ермолаев должны были достроить Ер-2, когда обсуждали как все-таки назвать этот самолет, тем более, что Бартини снова возглавил свое КБ, то Сталин сказал: «БЕ-2 звучит как-то несолидно, ЕБ-2, еще несолиднее, пускай остается Ер-2». Дальний бомбардировщик Ил-4 с установленным автопилотом, он же самолет-торпедоносец. Группа Антонова дорабатывала Т-1, как специализированный торпедоносец. Пе-8 производить как дальний бомбардировщик, Ту-2, самолет-разведчик Су-12, транспортные самолеты – Сталь-7 Бартини, Ли-2, Ще-1 (транспортный самолет Щербакова), при этом отказывались от Як-6 и Як-8. Отдельным пунктом шло указание Люльке и группе Микояна-Гуревича сосредоточиться на реактивной тематике. Я решил, что самолетная тема меня до бешенства доведет. Дело не в том, чтобы выдать нужным КБ нужные эскизы. Потом пошли вопросы и уточнения. И вот это было настоящим кошмаром. В моей команде появился еще один чертежник-уникум, Семен Артурович Габриэлян, он был родом из небольшой деревушки в Карабахе. Оттуда поступил учиться в Ленинград, закончил технологическое училище, попал на танковый (тракторный) завод по распределению. А оттуда уже и ко мне. Его талант чертежника, который быстро и безошибочно вычерчивал самые сложные проекты пришелся весьма кстати. В эти дни я спал на работе, куда притащили небольшой диванчик, на котором я помещался с трудом, но те четыре часа на сон, которые отводил себе, использовал полностью. А у меня в отделе постоянно топтались три-четыре делегации: утро начиналось с мотористов. Потом работа с группами из различных КБ. Обязательно технологами. Была и цель – создание работоспособных моделей самолетов и их испытание начать летом этого года. Вот только доживу я до лета с таким темпом работы или нет – вопрос интересный, но риторический.

В танковой промышленности было решено сделать основной упор на средний танк Т-34, на который должны были перейти большинство танковых заводов, из легких танков оставляли Т-60 в экранированном варианте, два завода должны были производить КВ с 76-мм пушкой и 85-мм усовершенствованной К-52. Принципиальным стало массовое внедрение САУ. САУ-76 с орудиями Ф22 и потом ЗИС-3, САУ-122 на шасси тридцатьчетверки, САУ – 152 на шасси КВ и САУ-203 на базе Т-35(28). Отдельно стояло создание самоходных зенитных установок как под 37мм автоматическую зенитную пушку, так и под 85мм зенитное орудие. Но тут как раз были варианты. Во время Польского похода в качестве трофеев Красная армия захватила несколько десятков 40мм Бофорсов. Но еще важнее, была захвачена и техническая документация по этому удачному орудию. Так что, когда было решено кроме завода имени Ворошилова начать производство копии Бофорса 61-К еще на двух предприятиях, оценивая его потребности в 6–7 тысяч единиц, как минимум. Причем значительную часть этих установок забирал на себя флот. А еще более важным мне представлялось создание самоходной зенитной установки для сопровождения танков и мотопехоты на базе того же Бофорса. Без этого создание настоящих механизированных корпусов было невозможным. Планировалось такое же самоходное зенитное орудие на основании танка КВ и с зенитной пушкой 52-К. Как противотанковое САУ СУ-85. Решалось только на какой базе: Т-28 или Т-34. Главным было то, что к 52-К был разработан принципиально новый ПУАЗО-3Б, который давал серьезное увеличение эффективности зенитного огня. Я не был уверен в своих выкладках и расчётах, но был уверен в том, что максимальное насыщение частей Красной армии зенитными средствами пойдет ей на пользу. Кроме всего остального, если в небе нет самолетов врага, использовать зенитки можно и как противотанковые средства, а от огня Бофорсов, получивших название 61-К и калибр в 37 мм (опять-таки чтобы не создавать новый боеприпас) и пехоте в ганомагах быстро поплохеет.

Глава двадцать вторая

Снежный ком

Берлин. Лисья нора. Тирпицуфер, 74–76. 14 мая 1940 года.

Адмирал Канарис был сама сосредоточенность. Сейчас возникла необходимость принять какое-то решение. До сих пор его сопротивление власти Гитлера не переходило рамки именно сопротивления. Но не надо лгать себе самому. Инициативы по поводу предупреждения о вторжении в Данию-Норвегию, как и «только обсуждаемая» с ближайшими подчиненными возможность предупредить союзников о начале вторжения во Францию, при которой были задействованы два канала – голландский через военного атташе Нидерландов Заса, друга Остера, второй – римский через доктора Йозефа Мюллера (этот канал использовали и люди Бека, с которыми Канарис контактировал очень осторожно и исключительно через посредников). И оба канала оказались засвеченными! Звонок Заса в Голландию перехватил «Научно-исследовательский институт» Геринга, который и занимался массовой прослушкой дипломатических представительств. В первую очередь слушались и записывались звонки за границу Германии. А Зас говорил почти не шифруясь. Связать этот звонок с Остером – чего проще. Хитрый голландец сумел выбраться из Германии. Если его поиски начнут люди Гиммлера, то неприятностей не избежать. С прикрытием Мюллера намного проще. Пусть утечку в Риме расследует сам Йозеф Мюллер! Утечка же будет в результате разговора Риббентроппа с графом Чиано[45] и Муссолини. Посмотрим, как Гиммлер будет бодаться с Риббентроппом. Решение принято! Зас, по данным Абвера, объявился в Роттердаме. Надо его найти, если это возможно. Лучшим вариантом было бы, чтобы он погиб в результате бомбежки. Если же нет, то он все равно погибнет в результате бомбежки. Но эту операцию я должен курировать лично. У Остера не хватит полномочий.

* * *

Роттердам. 15 мая 1940 года.

Голландия капитулировала. Англо-Французские войска упорно лезли в ловушку, расставленную им командованием Германии. Норвежская кампания склонялась к окончательной победе Германии. Настроение адмирала Канариса было препаршивым. Он начинал сомневаться в мощи и силе Британии. Все его расчёты строились на том, что реакция Имперского флота будет быстрой и мощной. Но Острова еле шевелились, всё еще недооценивая решимость Гитлера взять реванш. Адмирал постарался подгадать свой прилет таким образом, чтобы утром оказаться в городе, решить вопрос и в тот же день отправиться обратно. После бомбежки немецкой авиации города найти приличное жилье было бы сложно. А адмирал с возрастом все больше тяготел к комфорту в повседневной жизни. Не роскоши, а именно комфорту – улавливаете разницу? Первым делом надо было попасть к коменданту города, чтобы заручиться его поддержкой в поисках важного и опасного агента врага. Из-за своего паршивого настроения адмирал не почувствовал опасности, когда машину остановил патруль фельджандармерии, не успел он отреагировать и на выстрелы, которыми жандармы прошили машину. У всех нападавших были пистолеты, первым погиб водитель и адъютант адмирала, сам Канарис получил четыре пули, но был еще жив. Нападающие бросили в машину гранату и ушли на велосипедах, которые оставили через несколько кварталов. Граната не разорвалась. Адмирала доставили в госпиталь, где прооперировали. Еще трое суток он находился между жизнью и смертью. На четвертые сутки смерть взяла свое. От судьбы не уйдешь. Суждено тебе помучиться перед смертью, значит так и будет. Кисмет.

* * *

Берлин. Тирпицуфер, 74–76. 24 мая 1940 года.

В кабинете Канариса появился новый начальник. Рудольф Бамлер, которого сам адмирал всеми силами старался убрать из своего окружения был совершенно неожиданно отозван из штаба 47-го армейского корпуса и приступил к фактическому формированию новой структуры Абвера. Когда был убит адмирал, Гейдрих и его ребята начали активно рыть носом землю. Кое-что им удалось нарыть. Получилось весьма некстати для неокрепшего еще Сопротивления, что Канарис пытался прикрыть своего ближайшего сподвижника Остера, а вот для людей Гейдриха все случилось более чем хорошо: они смогли связать нужные ниточки, найти бывшего военного атташе Голландии в Берлине Заса, начали рьяно раскручивать заговор в Абвере. Под нож первыми попали Остер и Пикенброк. Заодно проверили показания Йозефа Мюллера, произведя арест прямо в Риме. Доставленный в Берлин доктор Мюллер недолго упирался. Так потянулись ниточки к группе Бека. В общей сложности было арестовано двадцать шесть офицеров и три дипломатических работника. И Остер, и Бек сильно пожалели о том, что не успели осуществить свой заговор ни в тридцать седьмом году ни в тридцать девятом, как планировали заранее. Полковник Бамлер возглавлял третий отдел Абвера (контрразведка), тесно сотрудничал с СД, хорошо знал Гейдриха, с которым был в дружественных отношениях. Именно это служило основанием для неприязни Канариса, которое вылилось в отставку Бамлера. Нынешний начальник третьего отдела Франц Эккард фон Бентивиньи несколько раз сообщал по линии СД о некоторых странностях в работе Абвера, поведении шефа и его начальников отделов. Гейдрих, который доверял Канарису почти безгранично, особенно после строгого разделения полномочий их служб, воспользовался возможностью подмять Абвер под себя. Расследование показало, что акция по Канарису была подготовлена агентами английских спецслужб, которые использовали голландских патриотов вслепую. Голландцы мстили за варварские бомбардировки их городов. Кстати всплыли и связи Остера с голландцами и британцами. Гитлер был в ярости. Было решено представить адмирала как жертву заговора против Гитлера, а акцию по его устранению как начало мятежа, предотвращенного усилиями СД. Абвер же становился отделом в структуре СД. И теперь наладить порядок в ведомстве Канариса должен был полковник Бамлер.[46]

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 26 мая 1940 года.

– Таким образом, в результате операции «Оптимист» был ликвидирован начальник Абвера адмирал Канарис. По нашим данным, СД уверено в английском следе операции. Адмирал объявлен героем нации. Руководство СД инициировало массовые чистки в армии, было арестовано порядка тридцати заговорщиков, несколько десятков перспективных военных отправлены в отставку. Пока известно о приговорах полковнику Хансу Остеру, полковнику Гансу Пикенброку и генерал-полковнику Людвигу Беку.

Сталин внимательно слушал Берию. Он даже не пытался закурить трубку, хотя все, что было необходимо, приготовил.

– Скажи, Лаврентий, как эта операция скажется на подготовке Германии к войне с СССР. Что говорят твои эксперты? Они подтверждают выкладки Писателя? Мы не слишком рисковали нашими агентами в Германии? Восстановить сеть сторонников Советского Союза в Германии было очень непросто.

– Все следы ведут на Острова, товарищ Сталин. Никаких следов к нам нет. Единственный наш агент, задействованный в операции, уже на территории СССР.

– Мы товарищам за Троцкого что дали? Героя? Этому товарищу тоже героя. Заслужил.

– Так точно, представление уже готово. Наши эксперты не рассчитывали, что СД зацепят почти все Сопротивление. Но, в любом случае, во вред нам это не пойдет. Здесь докладная записка с их выводами.

– Посмотрю, хорошо. А как развивается операция «Глухая лиса»?

– В точном соответствии с нашими планами. – Сталин удивленно посмотрел на Берию, который понял, что зарвался и тут же уточнил:

– Почти в точном соответствии, товарищ Сталин.

* * *

Франция. Леон, 18 мая 1940 года

Полковник де Голль, только вступивший в командование наспех сформированной 4-й танковой дивизии уныло смотрел на дорогу у Леона. За три дня он собрал 85 танков (большинство из которых были легкими танкетками) и попробовал нанести удар по основанию танкового клина Гудериана, чтобы отрезать того от снабжения и прервать скорейшее продвижение вражеских танковых колонн к Каналу. Фланги прорыва прикрывались пехотой, которая значительно отстала от ударных танковых кулаков и шансы нанести Гудериану поражение еще вчера у де Голля были. Сегодня он видел, что шансов у него не было – только призрачные надежды. Все началось в полдень, когда над полем повисли страшные пикирующие бомбардировщики, превратившие почти все его танки в пылающие костры. Семь легких танкеток пытались еще спрятаться от нескольких звеньев вражеских пикировщиков, разыскивающих новые жертвы. Пехотинцы, необстрелянные призывники, уже начинали разбегаться даже от тени «Штуки». Он мог собрать не более батальона более-менее стойких солдат, но попытаться занять оборону с ними еще можно, но пытаться атаковать – несусветная глупость. Шарль приказал поворачивать в Леон, оставив своему заместителю горькую участь собирать воедино разбегающихся солдат и готовить окопы, чтобы сдержать неминуемую атаку бошей. Последний шанс Франции был бит железным кулаком Люфтваффе.

* * *

Лондон. 19 мая 1940 года

– Кто? Скажите, кто разрешил этому идиоту лететь во Францию? Почему меня, премьер-министра не поставили в известность? Он что, хочет стать святее папы Римского?

Уинстон Черчилль, недавно ставший премьер-министром Великобритании, бушевал. Он был в бешенстве! Он просто неистовствовал! Никогда политик не позволял себе такие взрывы на публике, но сейчас, один на один со своим секретарем, разошелся не на шутку. Причиной его гнева был полет Начальника Имперского генерального штаба генерала Эдмунда Айронсайда во Францию. В то время, как флот готовился к операции о эвакуации экспедиционных сил с материка. Горт сообщал, что Айронсайд приказывает контратаковать и прийти на помощь союзной французской армии. Командующий экспедиционными силами вынужден был дать согласие на контратаку, но выделил для нее только две дивизии, чем вызвал гнев высокого начальника. Но Горт был уверен, что Черчилль поддержит его, тем более, что указание спешить с эвакуацией исходило от самого премьер-министра.

– Сегодня же отзовите этого инициативного дурака обратно! Я немедленно поставлю вопрос о его назначении на другой ответственный пост, который больше соответствует его способностям! И еще, Криппс уже пришел?

– Ожидает в приемной.

– Позовите.

Последние две фразы Уинстон Черчилль произнес уже совершенно спокойно.

– Стаффорд! Вы назначаетесь послом в СССР. Вы знаете, что я хотел сделать вас своим особым полномочным представителем, но… пока что не время. Вы знаете моё отношение к Советам. Я – последовательный враг большевизма. Но сейчас, когда на кону судьба Империи нам очень важно сделать всё, чтобы Гитлер и Сталин стали врагами. Польская карта была бита. Теперь, чтобы обеспечить передышку Британии от тяжелых поражений нам нужно, чтобы напряжение возникло на восточных границах Германии. В этом ваша главная миссия. Обещать можете многое. Нет таких обещаний, которые нельзя было бы нарушить, если так сложатся обстоятельства.

– И все-таки, господин премьер-министр, очертите мне тот круг, за который я не могу выйти в случае переговоров с большевиками.

– Предварительно обещать можете ВСЁ. Но с оговорками, что специальная комиссия займется уточнением предложений. И еще. Вы передадите Сталину мое личное послание. Вот оно. Берегите его как зеницу ока. Вручить лично, проследить, чтобы оно было тут же уничтожено.

20 мая посол Великобритании Стаффорд Криппс был отправлен в Москву[47].

* * *

Франция. Сен-Поль. 22 мая 1940 года

Штаб Гудериана с утра 22 мая находился в Сен-Поле. Вчера англичане попытались контратаковать под Аррасом. Разведка сообщала, что в Кале британцы высаживают подкрепления, скорее всего, хотят эвакуироваться из этого удобного порта. Второй вероятной точкой эвакуации Гудериан считал Дюнкерк. О том, что англичане не горят воевать и гибнуть за своих французских коллег говорили события последних дней. Англичане контратаковали только тогда, когда им непосредственно возникала угроза окружения. О совместных действиях с союзниками речи не шло.

Роммель 20-го числа занял Аррас, сделав положение союзных армий в Бельгии и Голландии практически безнадежным. 21-го его 7-я танковая дивизия была контратакована английскими частями, старавшимися выбить немцев из захваченного города. Роммель уверенно отбил атаки и рванул вперед, передавая позиции подошедшим резервам, рядом с ним в наступление перешла 5-я танковая дивизия, они параллельными курсами рванули по направлению к Каналу, расширяя прорыв и укрепляя кольцо окружения союзных армий. В этот же день пал Амьен, а 2-я танковая дивизия немцев вышла к Ла-Маншу, повернув на Булонь. С серьезным опозданием Аррас стали занимать пехотные дивизии, англичане и французы так и не воспользовались «Кризисом под Аррасом» и не смогли создать хоть каких-то угроз наступающим танковым колоннам противника.

3-я и 4-я танковые дивизии отбили атаку союзников на Камбре, укрепляя фланг наступающей группы. 21-го Гудериан отдал приказ группе Клейста двигаться в направлении Булонь-Кале, Роммель же получил приказ двигаться на Дюнкерк, отрезая союзников от последнего удобного места для эвакуации армии.

В полдень к Гудериану добрался посыльный на «Шторьхе», как оказалось, это был второй посыльный с приказом остановиться и отбить наступление на Аррас. Гудериан останавливаться отказался, ответив, что кризис под Аррасом уже разрешен и ничто не мешает продвижению к Кале. К вечеру группа Клейста ворвалась в Булонь, поутру начав движение на Кале. Танки Роммеля создали угрозу для Дюнкерка, а 23-го наступила катастрофа. Клейст ворвался в Кале, а Роммель в Дюнкерк. Сутки, которые отыграл Гудериан для своей группы в этой истории, оказались для англичан роковыми. К Дюнкерку не успели отступить французские дивизии с их мощной артиллерией, которые и создали трудности при первой, неудачной попытки овладеть Дюнкерком. Опоздал и Геринг со своим предложением решить вопрос в Дюнкерке силами Люфтваффе. Сообщение о победе Роммеля пришло как раз тогда, когда Герман ожидал аудиенции Гитлера. Геринг быстро сориентировался, предложив фюреру план скорейшего разгрома окруженной группировки, аргументируя это тем, что после такого страшного поражения Британия быстрее пойдет на мирное соглашение. Англичане и французы сделали несколько отчаянных попыток выбить немцев из Дюнкерка, но с подходом танков Клейста все их попытки были отражены с огромным успехом. Птенцы Геринга порезвились над сбитыми в кучу союзными войсками. Собранный для операции «Динамо» москитный флот вынужден забирать войска с совершенно неприспособленных для этого пляжей, но на этот раз Люфтваффе действовало особенно яростно. На Остров удалось эвакуировать 5232 солдата и офицера. Более половины москитного флота оказалось потоплены в море, большая часть еще до того, как добрались до французского берега. К чести генерала Горта, он отказался эвакуироваться и погиб вместе с отрядами, прикрывавшими эвакуацию.

А что касается операции «Глухая лиса», то организовать так, чтобы приказ Гудериану остановиться под Аррасом до адресата так и не добрался– это и была ювелирная работа агента НКВД, легализовавшегося в Германии еще в 26-м году. После расстрела Артузова связь с этим агентом потерялась. Вот только тут пригодилась крепкая память Аралова, который предложил Берии расконсервировать агента, делавшего хорошую карьеру в генштабе германской армии.

И какое имеет значение, когда тебе дали такое ответственное задание. И кто тобой сейчас руководит? Если пришел человек с обусловленным паролем, изволь, включайся в работу. В результате Лис Пустыни не услышал приказа остановиться и допрыгнул до Дюнкерка.

Через несколько дней Сталин с удовлетворением перечитывал новость об аресте руководителей пронемецкой колонны в Великобритании. Черчилль показывал зубы, высказывая решимость идти в борьбе с Гитлером до конца.

Глава двадцать третья

На суше и на море

Севастополь. 11 мая 1940 года.

Филипп Сергеевич Иванов, более известный нам как Октябрьский, нервничал. Незапланированные визиты начальства, как правило, ни к чему хорошему не вели. Сейчас самолет Ли-2 разворачивался на аэродроме, выруливая к месту высадки дорогих гостей. Конечно, адмирал Кузнецов чаще бывал на Балтике, но и Черноморский флот вниманием не обижал. Вот только его визиты согласовывались заранее, а вот теперь флагман Октябрьский узнал о прилете большого начальства буквально за час до его появления. Круглое простоватое лицо комфлота с русыми коротко стриженными волосами и какой-то недовольной миной исказилось странным подобием улыбки. Трап к дверям самолета был подан, и оттуда выбирались адмирал Кузнецов и сопровождающие его лица. Октябрьский постарался сделать улыбку более приятной и ему это удалось. Все-таки именно Кузнецов выдвинул командующего Амурской речной флотилии на Черноморский флот, второй по мощи флот СССР. Но сдержать искренность улыбки удавалось недолго. В группе спускавшихся за Николаем Герасимовичем флотских командиров он увидел круглолицего, немного полноватого человека, в котором узнал Петра Ивановича Смирнова-Светловского, флагмана флота 2-го ранга, ранее командовавшего Черноморским флотом, а потом дослужившегося до 1-го заместителя наркома ВМФ СССР просто Смирнова. З месяца Смирнов-Светловский исполнял обязанности главкома ВМФ. С этой должности был арестован новым командующим Фриновским, впоследствии тоже репрессированным. Ходили слухи, что флагмана с двойной фамилией приказ Сталина «подождать» догнал тогда, когда тот уже стоял у расстрельной стенки. Сложив два и два и получив в итоге большую дулю себе под нос, Октябрьский понял, что его будут снимать. Вроде бы не за что. Но кто сейчас говорит есть за что или нет. Снимают, и точка. И хорошо, если просто снимут, а то еще найдут в чем обвинить, с летальным для организма товарища Октябрьского эффектом.

Кузнецов значительно опередил свиту, сразу направившись к Октябрьскому. После уставного приветствия крепко пожал руку встречающего. Тут пока еще командующий Черноморским флотом не выдержал и спросил:

– Снимать будешь, Николай Герасимович?

– Буду представлять нового-старого командующего Петра Ивановича Смирнова-Светловского. Принято решение вернуть тебя на Амурскую флотилию[48]. Решение принято на самом верху. Но не думай, что это ссылка или отставка. Ты назначаешься еще и заместителем командующего военно-морскими силами на Дальнем Востоке. Должность вводят под тебя, цени это. Мне показалось, что там (адмирал указал глазами на небо) не сильно довольны Юмашевым. Подсидеть его не старайся, но план усиления Тихоокеанского флота готовь. Мне кажется, мы постараемся сквитаться с японцами. В детальные замыслы не посвящен, но… есть у меня такие предчувствия, что Халкин-Гол им еще аукнется. Не подведи меня, Филипп Сергеевич. Я за тебя перед Самим поручился.

– Ясно.

Перебираться снова на холодный Амур не хотелось. Но лучше на Амуре, чем на Колыме. Понимая такую перспективу, Октябрьский вздохнул чуть спокойнее.

Вечером того же дня Кузнецов сумел уединится с новым командующим флотом в его только что занятом кабинете.

– Петр Иванович, тебе недели хватит для того, чтобы принять дела, ознакомится с кораблями, подразделениями?

– Три дня на Севастополь. Остальное по ходу дела.

– Основную задачу ты, надеюсь, крепко помнишь.

– Такое не забыть, Николай Герасимович.

Смирнов-Светловский задумался. 19 марта 1940 года его приговорили к высшей мере. Как правило, вышку приводили в исполнение в тот же день, в крайнем случае, на следующий. Но до 24 марта его оставили в покое. Потом помыли, привели в порядок, одели в флотскую форму без знаков различия и доставили прямиком в Кремль. В кабинет Сталина. Вождь был спокоен и сосредоточен. Выслушав тихий и сбивчивый доклад заключенного, Иосиф Виссарионович спокойно заметил:

– Тут мне принесли предложение расстрелять бывшего флотского начальника Смирнова-Светловского. Я тут подумал, вроде бы толковый командир был товарищ Смирнов-Светловский, может быть, надо ему дать шанс исправиться? Что скажите, гражданин осужденный?

– Товарищ Сталин… я… не подведу, товарищ Сталин. Партию не подведу, – голосок флотоводца дрожал, слова давались с трудом и в горле как наждаком драло при каждом слове. Вождь смотрел на это спокойно, почти равнодушно, уже видел такой эффект и не раз.

– Даю вам две недели чтобы поправить здоровье. Затем краткие курсы по флотской тактике на основании данных нашей разведки. Данные самые свежие, представляющие огромный интерес. Отнеситесь к ним со всем вниманием. По результату курсов пройдете аттестацию. А потом на Черноморский флот. Я даю вам задание. Уже сейчас. У вас много будет заданий на вверенном вам флоте. Но эта задача будет главной. У Германии есть один союзник с крупными запасами нефти – это Румыния. Не скрою, мы уверены, что с Германией придется воевать. Плоешти – это самая уязвимая точка для нашего вероятного противника. Ваша задача – спланировать операцию по уничтожению нефтепромыслов Плоешти. Даже вывод их из строя на месяц – это колоссальная помощь в войне против фашистской Германии. Все, что зависит от нас для вас будет выделено. Справитесь?

– У меня нет другого выхода. Справлюсь. – неожиданно четко и твердо произнес помилованный флотоводец. И по лицу Сталина было видно, что такой ответ пришелся ему по душе.

– Ну вот, раз помнишь, это хорошо. Начштаба у тебя толковый, но, если не сработаетесь, имеешь возможность назначить кого считаешь нужным.

– Николай Михайлович, пожалуй, лучший из тех, кто сейчас есть на Черном море.

– Хорошо, оставляешь Харламова, твоя воля. Теперь еще одна задача. Принято решение летом этого года вернуть Бессарабию. Думаю, июль-август. Граница будет проходить по Пруту и планируется еще и устье Дуная отрезать у румынских империалистов. Надо быть готовым сформировать Дунайскую флотилию и посмотреть, можно ли будет по Пруту что-то сделать.

Этой же ночью Кузнецов улетел обратно в Москву.

Через две недели состоялось и представление на Балтийском флоте. Начальником штаба КБФ был назначен Константин Иванович Душенов. Его задачей было спланировать операцию «Кругосветка». К сожалению, здоровье создателя Северного флота оказалось серьезно подорвано допросами в НКВД. Константин Иванович успел разработать требуемую операцию, в марте 1941 года заболел, а в конце мая скончался в ленинградском госпитале. Вместо него штабом стал командовать Юрий Николаевич Пантелеев, при котором эта операция и была доведена до ума.

* * *

США. Вашингтон. Белый дом. 1 июня 1940 года.

В кабинете президента Рузвельта состоялось заседание его «мозгового штаба». Состав штаба постоянно менялся, но некоторые люди были в нем почти постоянно. Тот же генерал-майор Эдвин Уотсон, который был старшим помощников по военным делам, кроме него присутствовал генерал Джордж Маршалл, мнение которого президент высоко ценил. Про Гарри Гопкинса, который недавно перебрался жить в Белый дом, можно было не говорить – все заседания «мозгового штаба» проходили при его участии. Из Пуэрто-Рико был вызван адмирал Уильям Леги, а быстро набирающий вес юрист Джеймс Фрэнсис Бирнс также считался почти постоянным членом своеобразного центра принятия решений при президенте США.

– Господа, как вы оцениваете новости из Европы? – президент был энергичен и настроен оптимистически.

– Для Империи настал темный период ее истории. Таких оглушительных поражений у кузенов не было очень давно. Потеря почти трехсоттысячного экспедиционного корпуса – это утрата почти всей подготовленной сухопутной армии, на острове осталось совершенно недостаточное для обороны количество войск. Главное – это потеря огромного количества снаряжения и боеприпасов. В ближайшее время остро возникает вопрос о возможности десантной операции, уверен, что Гитлер захочет перемахнуть через Пролив. Противопоставить его армиям будет нечего. Те части, которые сейчас эвакуируют из Норвегии – это капля в море. – ответил генерал Уотсон.

– Сейчас произойдет перегруппировка немецких сил, ударные танковые соединения из-под Дюнкерка будут переброшены на Париж, французская армия и так деморализована, а после больших потерь в Бельгии ее сопротивление окажется быстро сломленным. Думаю, капитуляция Франции дело если не ближайших дней, то недели-двух, не более того[49]. – Добавил генерал Маршалл.

– А что у наших кузенов? Они пойдут на мир с Германией или продолжат борьбу?

– Кузены сделали ставку на Черчилля. Этот старый бульдог еще не показал своей хватки. Он настроен решительно. Черчилль сумел возложить ответственность за катастрофы на своих предшественников, а автором провала под Дюнкерком назначил генерала Айронсайда, которого успел отправить в отставку. Мое личное мнение – новый премьер-министр Великобритании отступать не будет. Нам стало известно про решительные меры, направленные против пронемецких сил в стране, по нашим данным, были изолированы даже некоторые члены королевской семьи. – заявил Дэвид Бирнс.

– Джентльмены, нам надо определиться, как поступать в ближайшей перспективе.

– Думаю, нам надо увеличить помощь кузенам. Не в наших интересах поражение Британии в ближайшее время. Июнь-июль Германия будет переваривать Францию, устанавливать там свой порядок. Решать вопросы с оккупационной администрацией и режимом на покоренной территории. Одновременно будет проходить подготовка к десантной операции на Остров. Август – сентябрь наиболее вероятное время начала операции против Британии. – снова вступил в разговор генерал Уотсон.

– Гранд Флит – серьезное препятствие для десантной операции. Но, по мнению большинства военных специалистов, решающим фактором может стать преимущество в воздухе. Если Геринг сумеет раздавить ВВС Империи, вопрос о вторжении можно будет считать решенным.

– Хорошо, тогда сделаем так: Гарри и Джордж отправляетесь в Лондон. Джордж останется для уточнения, какая помощь может понадобиться кузенам. Вы, Гарри, как мой спецпредставитель, отправитесь оттуда в Берлин и в Москву. В Берлине ваша цель выяснить судьбу Франции и предложить Гитлеру услуги по установлению перемирия с Британией. Как вы понимаете, это – дымовая завеса. Ваша истинная цель – это визит в Москву. Мы должны воссоздать ситуацию Мировой войны, когда истекающая кровью Россия давила Германию, а выгода достались победителям: нам и кузенам. Поэтому готовность СССР ввязаться в войну приветствуется. Постарайтесь прозондировать почву. Благодарю вас, джентльмены, Эдвин, вы просили поговорить со мной тет-а-тет, сейчас удобный момент. Кстати, джентльмены, я считаю, что ту войну следует называть Первой мировой войной. То, что происходит сейчас – Второй. Путь наши господа изоляционисты начинают чесать макушку.

Когда все, кроме генерала Уотсона, покинули кабинет президента, Франклин Делано Рузвельт продолжил:

– Вы обсудили проблему адмирала Леги с нужными людьми?

– Да, адмирала обеспокоили необоснованно возросшие поставки военных материалов в Боливию и Парагвай. При том, что обе страны не сильно финансово обеспечены, по поставкам они рассчитываются принципиально точно и исключительно золотом. Оказалось, это верхушка айсберга. Нам предоставили данные о поставках еще и в Турцию, и Персию. Почти точно известно, что за этими поставками стоит СССР.

– И что Джо приобрел за это время? – с интересом произнес Рузвельт.

– Три автомобильных завода и один тракторный. Один автомобильный получил от Германии, еще один от Италии. Оптико-механический завод в Швейцарии. Оборудование для химической промышленности. В большом количестве радиостанции. Германия передала СССР порядка 120 зенитных Бофорсов и 60 зенитных орудий большого калибра для защиты Бакинских месторождений. Закупается высокооктановый бензин и алюминий, вольфрам.

– Вот как? И что говорят наши уважаемые бизнесмены?

– Они считают, что СССР усиленно готовится к войне. Это неплохо для нас. Они считают, что надо быстрее столкнуть Сталина с Гитлером. Это к общей выгоде. Британии надо помочь, чтобы она продержалась, пока сцепятся два диктатора. Но за помощь ободрать их, как липку. Чем меньше у Империи останется колоний и военных баз – тем лучше для нас.

– Нам надо точно знать, смогут ли большевики сдержать гуннов? Сориентируйте на решение этого вопроса все заинтересованные стороны. И рекомендуйте больше продавать готовой продукции и как можно меньше станков и материалов.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 14 июня 1940 года

В кабинете Вождя на этот раз присутствовали военные: нарком обороны Тимошенко, начальник Генштаба Шапошников, первый его заместитель Василевский, начальник разведуправления (5-го Управления Наркомата обороны СССР) Иван Иосифович Проскуров. Тридцати трехлетний летчик, комдив, Герой Советского Союза, храбро воевавший в Испании, возглавлял 5-е управление чуть больше года. Кроме них в кабинете присутствовал Лаврентий Павлович Берия.

– Почему Вермахту удалось так быстро и эффективно разгромить союзников? Какие предварительные выводы Генштаба?

– Наши соображения доложит товарищ Василевский. – ответил Шапошников. Сталин утвердительно кивнул головой.

– По имеющимся данным, неточным, предварительным, силы обоих сторон были примерно равны. У Вермахта было преимущество в танках, особенно в тактике их применения и концентрации на главных направлениях, а у союзников – в артиллерии, французы всегда славились своими артиллеристами. Преимущество Вермахта стало результатом нескольких факторов. Первый из них – завоевание тотального превосходства в воздухе. По имеющимся данным, это стало результатом внезапного удар по авиации противника, в котором основной акцент был сделан на уничтожении самолетов еще на аэродромах. Результатом стала потеря союзниками почти половины воздушных сил. Тотальное преимущество в воздухе позволило Вермахту осуществлять глубокие стремительные и дерзкие маневры при поддержке авиации. По нашим данным, танковые контратаки союзников под Леоном и Аррасом были отбиты именно при массированном применении пикировщиков. Замечено, что главным инструментом достижения такого успеха стало массовое применение пикировщиков, которые, работая с малых высот эффективно поражали не только крупные цели, танки, артиллерийские батареи, но были эффективны и против полевых укреплений, и даже против пехоты в окопах. Второй фактор – массовое применение танковых соединений вместе с мобильной пехотой на грузовиках и бронетранспортерах, при этом в состав колонн включалось достаточное количество грузовиков с запасом топлива на несколько дней. При этом танки действовали крупными соединениями, а идущие следом пехотные подразделения только прикрывали фланги наступающих групп. Могу сказать, что этот тактический прием не бесспорный, чему примеры контратака под Леоном и Аррасом, при большей настойчивости и противодействии немецкой авиации у союзников был шанс перерезать линии снабжения немецких ударных соединений. Третий факт – неожиданность. Танковые колонны Гудериана прошли через Арденны, нанеся удар в тыл союзной армии, которая стремилась нанести поражение Вермахту в Бельгии и Голландии. Четвертый факт – высокий уровень взаимодействия различных родов войск. Авиация наносит первый удар, артиллерия готовит прорыв, танки взламывают оборону, пехота их прикрывает. При этом все делается синхронно и четко по схеме. При возникновении кризиса упор делается на применение артиллерии и авиации. Потом наносится удар танковыми соединениями. То есть, и в обороне, и в наступлении все рода войск взаимодействуют между собой.

– Тогда, может быть, имеет смысл прислушаться к товарищу Рычагову, который обосновывал придачу каждой дивизии своей авиагруппы? – задал вопрос Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Сталин, современная тенденция применения авиации говорит о необходимости использования больших соединений в нужном месте и нужное время. Если они будут раздерганы по дивизиям, создать такой кулак будет сложно, в одних частях авиация будет простаивать, в других – работать с двойной-тройной нагрузкой. Массирование применение авиации обеспечивает преимущество как в оборонительных, так и наступательных операциях. Мы вообще видим современную тенденцию в массированном применении танковых ударных групп, соединений авиации и артиллерийских частей. Катастрофы под Дюнкерком не было бы, если бы Гудериан не успел подтянуть на выручку Роммелю танковые резервы и почти всю артиллерию, которая и создала сложности при эвакуации союзников. После прорыва Клейста к Ла-Маншу Гудериан действовал настолько стремительно и решительно, что противник просто опаздывал реагировать на его действия.

– Хорошего генерала мы подготовили для Вермахта[50]. Будем надеяться, что для Красной армии подготовили не хуже. Продолжайте, товарищ Василевский.

Сталин подошел к окну. Он знал почти наверняка все то, что еще скажет ему будущий начальник генштаба. В последнее время Шапошников говорил о своем заместителе только в превосходных тонах. А все эти выводы он уже прочитал у Писателя. Ему было интересно другое: как выводы его ведущих военных совпадут с тем, что набросал комдив Виноградов. Потом посмотрел на Проскурова и понял, что у него есть, где использовать «попаданца» самым эффективным образом.

– Со стороны союзников мы увидели недостатки, в первую очередь, в организации боевых действий. Армии Нидерландов и Бельгии до последнего момента не хотели взаимодействовать с англо-французским командованием. Английское руководство экспедиционным корпусом не имело никакого плана совместных действий с армией Франции, и как только наметился прорыв через Арденны думало об эвакуации. В тоже время, при более тесном взаимодействии и решительности, можно было создать наступающим частям Вермахта намного больше проблем.

– Вы считаете, что у союзников был шанс стабилизировать фронт? – решил уточнить последнюю фразу Василевского Сталин.

– Как только немецкие танки вышли на оперативный простор – нет. Единственный шанс был – не дать Вермахту перейти Арденны. Но тут сыграл фактор неожиданности. Гениальный маневр получился. Хотя и авантюрный.

– А как бы вы пытались отразить удар через Арденны?

– Первое – это применение авиации, причем надо было бы быстро сосредоточить почти все ударные соединения для нанесения бомбо-штурмовых ударов по колоннам, которые передвигались всего по нескольким узким дорогам. Если бы разведке удалось вовремя вскрыть сосредоточение войск противника, необходимо было бы создать узлы обороны на самых критичных направлениях и массированно применять артиллерию, преимущественно большого калибра как по движущимся колоннам, так и при обороне на подготовленных рубежах. И третий шанс – это удар подвижными соединениями по основанию прорвавшегося клина. Примерно то, что пытался совершить де Голль у Леона.

– Мы считаем целесообразным обобщить опыт этой компании. Было бы хорошо провести учения, в которых смоделировать такой удар германских подвижных соединений в похожих примерно условиях, например, в Белоруссии. Там тоже дорог немного, а путь через Минск на Москву самый короткий. Товарищ Шапошников, запланируйте такие штабные учения… скажем, сразу после окончания наших действий в Бессарабии.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

– Товарищ Проскуров, вы должны доложить максимально возможные подробности событий во Франции. Нам необходимо точно знать, какие сильные и слабые стороны у Вермахта образца сорокового года.

Военные покинули совещание, а в кабинете вождя остался только Берия.

– Теперь скажи, Лаврентий, насколько точечное воздействие Писателя сдвинуло события?

– Я теперь убедился, что мы правильно назвали всю эту операцию «Снежный ком». События действительно изменились, и очень резко. Сутки не было приказа об остановке наступления. Роммель отбил атаку на Аррас, его поддержали соседи, которые нанесли удар севернее Арраса, высвободив ударную группу Роммеля, который на всех парах пошел к Дюнкерку. Сутки форы позволили Гудериану игнорировать приказ об остановке как такой, что не соответствует сложившемуся моменту, Клейст получил время, а после взятия Кале и прорыва танков Роммеля к Дюнкерку ситуация изменилась кардинально. Гитлер не рискнул дать возможность англичанам ускользнуть из ловушки. Геринг опоздал со своим планом авиационного решения проблемы Дюнкерка, потому что Гудериан уже решал ее своими силами, лавры Роммеля и Клейста вскружили головы остальным немецким генералам, и они просто рвали окруженную армию на части. Тут отличия стали нарастать катастрофически быстро. Флот попытался начать эвакуацию прямо с неподготовленных пляжей, Роммелю пришлось выдержать несколько бешенных атак с попыткой отбить причалы Дюнкерка, но подошедшие танки Клейста окончательно расставили все по своим местам. Гудериан достаточно быстро подтянул к Дюнкерку всю тяжелую артиллерию. После чего эвакуация с пляжей стала делом гиблым. Намного эффективнее, чем в варианте Писателя стало работать Люфтваффе. Английский флот, который пытался помочь отбить Дюнкерк потерял поврежденными несколько кораблей, в том числе тяжелый крейсер, который надолго вышел из строя, и три эсминца затонувшими. Потери нанесены авиацией. Англичане эвакуировали не более 6–7 тысяч человек. Данные уточняются. Тем не менее, Черчилль устоял. Мне показалось, что история выровнялась, наступление Вермахта на позиции союзников началось день в день в соответствии с событиями, описываемыми Писателем. Окончательно все станет ясно, когда Франция капитулирует.

– Знаешь, Лаврентий, я понимаю, что Писатель все знает, да. А все равно не верил, что Францию вот так, за месяц… А ведь мы аккуратно предупредили Черчилля. И ничего! Да! Человек учится только на собственных ошибках… а мы себе это позволить не можем. Это не наш метод, Лаврентий, не наш!

Глава двадцать четвертая

Чтобы начать новую войну, надо сначала закончить старую

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 25 апреля 1940 года

Берии было назначено на 23–00. Он появился в приемной вождя по привычке, на несколько минут раньше. Пришлось подождать. Из кабинета вышли Молотов, Маленков и Микоян. Еще через несколько минут кабинет покинул Каганович. Поскребышев просочился с папкой документов, через минуту появился и кивнул Лаврентию Павловичу. Нарком внутренних дел внутренне собрался. Разговор предстоял более чем серьезный.

– Ну что, Лаврентий, как были восприняты обществом моя статья и выступление на торжественном собрании?[51]

– Резонанс огромный, товарищ Сталин. Сначала ваша статья, в которой провозглашается окончание Гражданской войны и начало гражданского примирения. У населения, в основном, статья встретила поддержку и одобрение. Ваше выступление на торжественном собрании, где, кроме прочего, вы сказали о возможности прощения искренне раскаявшихся кулаков и окончания процесса раскулачивания, как о знаке окончания Гражданской войны на селе, особо горячую поддержку встретило у сельского населения.

– А кто недоволен? – Сталин задал этот вопрос, прохаживаясь по кабинету. О том, что он волновался, можно было догадаться лишь по тому, что очень четко стал прорезываться акцент, почти незаметный в любое другое время.

– Военные, особенно участники Гражданской войны, больше всего работники политорганов, старые партийцы, неожиданно высокий уровень неодобрения среди новых партработников.

– С военными все ясно, скажи, Лаврентий, а по учебному Уфимскому корпусу РККА какая обстановка?

– Они, вроде, как и не заметили этой статьи. Постоянные учения и тренировки. Сказывается серьезная нагрузка и усталость. Короткая вечерняя политинформация и все. Обсуждений не было.

– Вот в таком режиме и должна обучаться и тренироваться вся Красная армия. А то придет война, а мы со спущенными штанами в отхожем месте! Думаю, товарищу Тимошенко пора провести совещание об введении единоначалия в армии. Самое время! А несогласных попросим на выход.

– Товарищ Сталин, в армии ситуация все-таки не выглядит опасной. Мы считаем, что открытого выступления военных можно не опасаться. Намного серьезнее ситуация в партийных организациях.

– Так… так… так… Старые партийцы – это ясно и предсказуемо. Почему с новыми партийцами такая проблема?

– Основная масса недовольных – это выдвиженцы тридцатых годов, особенно, пришедших на смену партийцам в тридцать седьмом-тридцать девятых годах. Их основные заслуги перед партией – это строгое соблюдение партийной линии, и такое резкое изменение партийной линии для них воспринимается слишком внезапным и непонятным. Основная масса ваших выдвиженцев, товарищ Сталин, те, с кем вы боролись с троцкистами и их последователями, остались вам преданными и изменение партийной линии находят правильным шагом.

– Царь всегда прав, так, Лаврентий?

– По-разному, некоторые считают это тактическим ходом, самые умные считают, что это этап подготовки к войне. В любом случае, в этой среде почти полное принятие нового курса. Основной контингент неявного недовольства – руководители районного звена, часть функционеров областных и республиканских партийных организаций. Мы провели дополнительный анализ обстановки, используя методы Писателя. Аналитический отдел работал над этой проблемой выделил несколько точек напряжения. Это республики Закавказья. Особенно тревожит районы Чечни. Но в руководствах Грузии, Армении и Азербайджана есть люди, вокруг которых очень много недовольных. Сами они высказывают одобрение, но в узком кругу близких людей все совсем по-другому.

– Где представление сотрудников НИИ НКВД к наградам? И за полиграф, и за этот прибор непрерывной записи…

– Диктофон, товарищ Сталин.

– Портативный диктофон, да, обязательно наградить.

– Будет готово. Фактически это одна группа. Работали практически круглосуточно.

– Что еще?

– Тревожная ситуация на Украине. Там основные группы недовольных по областям, центральным и южным. Но такого явления, как существования центра скрытого сопротивления или саботажа пока что не отмечено.

– Отслеживать. По Чечне надо готовить операцию. Грузия, Армения и Азербайджан – точечное воздействие. План мероприятий должен быть готов до первого мая. На этот же срок планы операции прикрытия по плану Писателя.

– Будет сделано.

– Гражданина Войно-Ясенецкого доставили?

– Так точно.

– Тогда ничего менять не будем. На послезавтра на полдень.

* * *

Там же. 27 апреля 1940 года. 14–00.

Эта встреча с четырьмя авторитетными предстоятелями Православной церкви далась Сталину нелегко. Присутствовавшие на ней митрополит Сергий (Старогородский), епископы Алексий (Симанский), Николай (Ярушевич), Лука (Войно-Ясенецкий) были, конечно, обрадованы тем, что руководство страны решило изменить политику в отношении Православной церкви, но, тем не менее, пребывали в определенной растерянности: им было важно понять, что это – конъюнктурные колебания курса партии или серьезные изменения, какова их причина и истинные цели лидера большевиков. В то, что на Сталина и партийную верхушку снизошло вдруг Божественное озарение никто из них не верил. Сталина на этой встрече поддерживали Молотов и Берия. Берия сообщил о подготовке массовых освобождений церковных деятелей, чья вина перед советской властью была минимальной. И епископ Лука – только первая ласточка в этом большом списке. Молотов подтвердил, что план сноса церквей остановлен и многие культовые учреждения будут возвращены Православной церкви. Лука Войно-Ясенецкий (пока еще не Крымский, и пока еще не святой) всю встречу молчал. Ему не было понятно, зачем его вообще сюда пригласили. Будучи в заключении он от дел церковных был далек и только вчера успел переговорить с некоторыми коллегами, вот только с самым авторитетным из них, митрополитом Сергием встретится не удалось. Митрополит готовился к приему в Кремле и никого не принимал. Для Сергия было тоже огромной неожиданностью увидеть среди приглашенных на встречу епископа Луку. Огромной неожиданностью для предстоятелей церкви было высказывание Сталина о том, что они (большевики) не возражают против выбора нового патриарха и признают только Московский патриархат единственной православной церковью на территории СССР. Но еще большей неожиданностью оказалось желание Вождя переговорить с «товарищем Войно-Ясенецким» после встречи с глазу на глаз.

Когда они остались одни, хозяин кабинета попросил принести чай, который появился через минуту на столе в сопровождении печенья и вазочек с различным вареньем. Епископ Лука спокойно отпил вкусного горячего чаю, заваренного к тому же весьма умело. Да, такой чай ему давненько пивать не удавалось! Больше полутора десятков лет в заключении и ссылке.

– Вы в последнее время работали хирургом в Большой Мурте, недалеко от Красноярска. Так? – спросил Сталин, когда увидел, что собеседник, сделав пару глотков, отставил стакан в подстаканнике.

– Именно там, товарищ Сталин.

– Я знаю, что вы занимаетесь проблемами гнойной хирургии. Это верно?

– Вас правильно информировали, товарищ Сталин.

– У меня есть для вас предложение, товарищ Войно-Ясенецкий. Мы создали отделение экспериментальной хирургии тут, в Подмосковном Егорьевске. Мы собираемся там создать наукоград – специализированный научный центр, в котором соберем самых лучших ученых и самое лучшее оборудование. Сейчас создаются очень перспективные лекарства, которые, по скромным оценкам, смогут принципиально изменить подходы к лечению гнойных осложнений. Мы предлагаем вам возглавить это отделение. Конечно, надеемся, что это не будет мешать вашему пастырскому служению. Как и на понимание со стороны митрополита Сергия.

– При благословении митрополита Сергия буду рад принять на себя эту ношу. – епископ Лука ответил сразу, даже и секунды не колеблясь.

– Вот и хорошо. Я распорядился, чтобы вам доставили всю новейшую литературу по гнойной хирургии, в том числе зарубежную. При необходимости, с переводами вам помогут.

– Благодарю Вас, товарищ Сталин.

Сталин отошел к окну, задымил раскуренной трубкой и произнес, почти сквозь зубы, очень тихо:

– Один Писатель высказал такую мысль: «чтобы начинать новую войну, надо сначала закончить старую». Нас ждет страшная война. Решаться будет даже не то, существовать нашему государству или нет, а то, существовать ли русскому народу, или нет. И я хочу, чтобы Гражданская война наконец-то закончилась. (длинная пауза) Гражданским миром.

* * *

Данилов, Ярославская область. Силиконовая долина. 26 мая 1940 года.

26 мая на небольшой станции Северной железной дороги остановился обычный рейсовый поезд, направляющийся в Вологду. Из поезда вышел еще не старый мужчина, лет сорока с небольшим. Крупные резкие черты лица, упрямый рот, массивный волевой подбородок, этого человека не сломили ужа два заключения и приговора, которые могли бы поломать жизнь любому другому, менее стойкому человеку. Александр Львович Минц был уникумом, которому без защиты диссертации была присвоена степень доктора технических наук. Сейчас он ехал на то место, которое неизвестный ему комдив с приятными манерами и жестким волевым лицом почему-то назвал Силиконовой долиной. Самые мощные в мире радиостанции были делом рук этого человека. Искровые радоителеграфные станции, разработанные почти двадцать лет назад, всё еще состояли на вооружении РККА. Они уже не отвечали требованиям современности, но работали ведь! Как и первые телевизионные приемники, над созданием которых (точнее всего оборудования – записывающего, передающего и принимающего) он трудился перед вторым арестом. В свое время Минц сделал много для развития радиолюбительства в СССР, преодолевая сопротивление властей и бдительных органов. Сейчас Александра Львовича сопровождали три сотрудника НКВД, только на этот раз чекисты были не конвоирами, а охранниками. И не только ученого, но и той пачки сверхсекретных материалов, которые он вез с собой. Пачка – не совсем точное определение. Два портфеля, забитые под завязку. Сейчас тут, в Данилове, начиналось строительство наукограда, который в документах проходил почему-то под тем же термином «Силиконовая долина». Дело в том, что в Данилове решено было построить станкостроительный завод, по выпуску оборудования для деревообрабатывающей промышленности. Завод был почти что готов, когда его начали строить в другом месте, а тут появились работники, которые стали устанавливать всюду вытяжки, систему, которую кто-то назвал «гермозоной». Делалось это сверхбыстрым темпом и под присмотром бдительных органов. Вскоре в помещения заводуправления стали заселяться лаборанты со своим оборудованием. Ожидалось, что самое необходимое доставят с завода «Светлана». В тоже время стали курсировать слухи о процессах над несколькими ведущими учеными в области радиотехники, получавшими от пяти до десяти лет лагерей и отбывавших вместе с семьями в неизвестном направлении. Слухи слухами, но многие известные ученые прибывали в Данилов, за ними следовали и их семьи. Фигуранты заранее были предупреждены, что они участники мистификации, хотят они того, или нет. А приговоров нет как таковых, как и судов, а нужны они для подтверждения «дымовой завесы» слухов, которые самое сильное оружие. На территории завода ударными темпами строилось общежитие, первая очередь которого уже была введена в действие. Были недовольные? Может быть, кто-то и проявил недовольство, но потом проникся грандиозностью задач и весомыми плюшками, которые были обещаны в том случае, когда проблему удастся решить самыми рациональным образом и в срок. А еще нравилась масштабность идеи, возможность реализовать свои планы, создать необходимую стране аппаратуру. Сюда везли все оборудование, которое удалось купить за границей, за валюту, золото, кое-что пришлось украсть или воспользоваться бартером, но все шла сюда, тут планировались создавались экспериментальные и производственные помещения. И огромная территория под названием «Даниловлаг № 23033» была уже огорожена и бдительно охранялась. И Александр Львович был направлен сюда не только как серьезный ученый, способный добиться скорейшего внедрения новейших технологий, но и как человек, способный организовать производство буквально с нуля.

К поезду подъехал легковой автомобиль, за ним еще один. В первый загрузили ученого, во второй – секретную документацию. До завода было недалеко. Тут все было недалеко. От железнодорожной станции стали строить ветку на завод. Минцу было трудно понять, почему руководство не хотело оставлять производство и научную базу в Ленинграде, наверное, на это были свои резоны. На предложение заехать на выделенную ему жилплощадь ученый отказался. Приказал вести на рабочее место. Ему не терпелось снова прикоснуться к переданным ему чертежам и эскизам. Надо было начинать работать. Времени на раскачку у него не было. В первоочередных планах было создание надежных и компактных радиостанций, установок по созданию помех. А ведь в двадцатых годах он такую установку создал, но то, что ему предложили, это же было фантастикой! Радиолокация. Гидролокация. Создание элементной базы. Новые виды ламп. Стержневые радиолампы! Это можно сделать уже сейчас! Судя по расчетам, результат должен был оказаться многообещающим. И совсем отдельные темы: создание полупроводников. Выращивание искусственных кристаллов кремния. Развитие телевещания.

И Александр Львович Минц не был тем человеком, который упустит хотя бы одну из открывающихся перед ним возможностей.

* * *

Нью-Йорк. Офис Allied American Corporation, Бродвей, 120, 28 мая 1940 года.

Арманд Хаммер только что вернувшийся с важной деловой встречи был в отличном расположении духа. Очень большие люди благосклонно отнеслись к созданию Хаммером Фонда помощи еврейским беженцам. Это был не первый раз, когда столпы экономики США оказывали ему свою благосклонность[52]. Чего стоили его контакты с Советской Россией, которую только-только начинали признавать во всем мире, но золото и произведения искусства из СССР стали поступать на рынок США именно благодаря посредничеству господина Арманда. Потомок еврейских эмигрантов, доктор медицины по образованию, Хаммер-младший никогда медициной не занимался, не считая того неудачного аборта, из-за которого его отец, взявший на себя вину, сел в тюрьму. Виктор, старший из братьев Хаммеров тоже от медицинской практики отказался, они организовали компанию, успешно торговавшую с Советами. Сам Арманд был принят Лениным, общался и со Сталиным, чем очень гордился. А сейчас он провернул еще одну сделку, которую считал одной из самых удачных, учитывая комиссионные, которые он честно заработал. Суть сделки была простая, как мычание. Для еврейских беженцев, которые сейчас из Европы переселялись в СССР, необходимы были продукты питания, да много чего еще. И тут несколько крупных американских корпораций передавали фонду безвозмездно большие партии пшеницы, тушенки, грузовые машины с тентами для перевозки людей, трактора. И все это шло в Россию. В чем тут прикол? В том, что на самом деле эта продукция оплачивалась этим корпорациям по различным схемам, но по рыночной цене. А корпорации получали еще и дополнительную выгоду из-за скачка цен на внутреннем рынке США, за ту же пшеницу, например. Спрос порождал рост цен. А это – дополнительная прибыль. Как посредник, Хаммер получал свой процент, а СССР – запасы продовольствия, автомобили и трактора. Сталин учел замечание Писателя, что массовый отток тракторов и автомобилей из народного хозяйства в армию привел к резкому падению продуктивности сельского хозяйства, что вместе с потерей самых важных сельхозрайонов привело к голоду, который удалось купировать только закупкой пшеницы и прочего продовольствия за золото. Так что трактора и грузовики точно лишними не будут.

Тут появился старший брат Арманда, Виктор, который несколько лет назад купил небольшой банк в Буффало, металлургическом центре штата Нью-Йорк. Его распирало от удовольствия. Он со снисходительной улыбкой выслушал сетования брата на неожиданно свалившуюся прибыль, покивал головой, услышав про ее размер, это было действительно симпатично. Но не более того. Когда Виктор сообщил брату, сколько они заработали вместе с их русскими друзьями на майском кризисе Нью-Йоркской биржи, Арманд крепко призадумался. Раньше большевики никогда не стремились зарабатывать деньги таким путем. А тут… неужели у них появился какой-то инсайдер, который позволил не только разобраться в биржевых механизмах, такие специалисты-биржевики могли остаться с царских времен, нет, кто-то, кто снабдил точной информацией о тех самых новостях, какие вызвали потрясение.

– Арманд, я не понимаю, что это мог быть за источник информации. Смотри: вторжение в Норвегию немцев, начинается падение английских и французских бумаг, мы скупаем французские акции, которые после ответного хода союзников начинают идти в рост. За несколько дней до начала немецкого наступления во Франции мы скидываем все французские акции с неплохой прибылью, но как только начинается весенняя кампания немцев, акции англичан и французов стремительно падают. Мы скупаем акции англичан, которые ниже всего упали после катастрофы в Бельгии. Но после решительных действия и заявлений Черчилля английские акции стремятся к восстановлению. Да! Это фантастическая прибыль. Но! Кто мог дать такую информацию большевикам?

– Мое мнение, кто-то из немцев. Весьма высокопоставленных. Я не знаю, был он в доле или нет. Да и какая нам разница?

– Ты прав, брат, никакой…

И Виктор полез в бар, чтобы достать самый лучший виски, который изготавливался его везучим братом[53].

Глава двадцать пятая

Чего попаданцу в жизни не хватает?

Москва. Гоголевский бульвар. ГРУ Генштаба РККА СССР. 1 июля 1940 года.

Елки-палки! Сегодня я вживаюсь в новый кабинет. Приказом наркома обороны маршала Тимошенко я назначен начальником разведывательного управления (5-го управления) Наркомата обороны СССР, которое передано в ведение Генштабу и получило теперь название 5-е управление Красной армии. И новым начальником 5-го управления красной армии назначен ваш покорный слуга. При этом от работы в Комиссии советского контроля меня никто не освобождал. Есть у товарища Сталина такой пунктик: если человек работает, озадачить его двумя, а то и тремя должностями, а там посмотрим, справится или нет. Зато дурью мается не будет. И лениться тоже. Впрочем, этот пунктик – результат того самого кадрового голода, который так ярко стал виден во время войны.

Мне показалось, что комдив Проскуров передал свою должность с видимым облегчением. Кадровый летчик, он тяготился работой в разведупре, хотя и косяков особенных не наделал. Коса тридцать седьмого серьезно прошлась по 5-му управлению РККА. Ну что же, мне ведь придется не все восстанавливать, за эти несколько лет появилась новая группа профессионалов, чьи личные дела лежали у меня на столе. Вот только я помнил каждое это личное дело, как и судьбу этих людей в ближайшем, и не только, будущем.

Но пока у меня наводят порядок мои неизменные помощники (те же, что и в Комиссии плюс Марго) у меня выпала минута рассказать, чего мне тут, в этом времени, не хватает. И это не информационный голод. Фигушки! На меня ежедневно сваливался такой объем информации, что сгореть не мудрено. Но пока что держусь. И никакого голода! Бытовые проблемы? Ну да, вот только мне быт был налажен на каком-то приличном уровне для местного населения. Оказалось, что к бытовым урядицам/неурядицам я совершенно непритязателен. Это в ТОЙ жизни и в ТОМ теле писк комара ночью мог меня вывести из себя и почти вся ночь шла коту под хвост. А в этой жизни, ну, есть где спать, есть с кем спать, есть что есть, есть что пить, и можно поехать на природу отдохнуть с любимым человеком. Вот и весь необходимый уровень. Походы в театр? Один раз, кроме «Мадам Бовари», выбраться удалось. А больше, ну никак… Потом как-то нагоним. После войны.

Как ни странно, но не хватало совсем не джакузи, может быть, потому что и не привыкал я к оной в прошлой жизни. Очень не хватало музыки. Привычка у меня была – я почти все на компе делал под музыку. И вкусы у меня очень разные. От рока и джаза до бардов и классики. Альтернативщики? Тоже что-то интересное попадается. Попса? Смотря какая. А тут из радио сплошной винтаж. Я понимаю, песни и марши, радостные, оптимистичные, зовущие и призывающие. Это все надо, очень надо. Ведь из средств массовой информации сейчас только радио. Телевидение в зачаточном состоянии, про Интернет и не говорю, тут его еще и в проекте нет. А пропаганду вести надо. Вот только получается она какой-то грубоватой, слишком прямолинейной, агитки в стиле «Даешь!». А в музыке все очень даже грустно. Когда был в Москве была такая мысль: пройтись по Арбату, на молодого Окуджаву взглянуть. Потом вспомнил, что он в это время как раз в Тбилиси живет. На Арбат уже далеко после войны вернется. Помнится, читал, как с пеной у рта кто-то из альтернативщиков рассказывал, какой сволочью был Окуджава, поскольку пошел не добровольцем в пехоту, а в зенитчики, у которых жизнь была спокойная и благополучная. Три раза ага! В 42-м году, как исполнилось пареньку 18 лет, он был призван в армию и оказался в минометном дивизионе. Участвовал в боях под Моздоком. Там был и ранен. А вообще за поэта говорят его стихи и песни. Как на меня – обычный скромный гений. Но не собираюсь красть стихи и песни как у Окуджавы, так и у Высоцкого. Вообще ничего ни у кого. Не учили меня красть. А вот мне не хватает Визбора, Окуджавы, Митяева, Юры Шевчука, Чижа, вместе со всей его компанией, да много кого не хватает. Но, понимаете, это не просто песни из нашего времени, это песни нашего человека, выросшего и воспитанного в период после смерти Сталина. Это песни, которые органично будут отвергаться сознанием и подсознанием хроноаборигенов. Куда отправит Вождь и Учитель Юру Шевчука, прослушав песню «Родина»? Сразу отравит лес валить или сначала даст Государственную премию, а потом отправит лес валить? Про «Элизиум» с их «Черным знаменем» вообще молчу. Весь коллектив, а ребята-то талантливые… Н-да… О чем не жалею, так это об отсутствии попсы – этого тут навалом. И хорошего качества. Мы научились ляпать языками и забыли о том, что за слова надо отвечать. Нет, не то… слова у нас другие. Каждое время рождает поэтов, которые говорят на соответствующим этому временю языком. Понимаете, тут даже не то, что меня угнетало отсутствие какой-то музыки, а то, что у меня стал маленький выбор этой музыки. По тарелке – понятно, по радио, которое у меня было, так там поймаешь что-то, что тебе неинтересно. Нет выбора музыки. Ты себе на флэшку сбросил то, что тебе интересно, когда захотел послушал именно то, что тебе хочется. На любое настроение любая музыка.

Но вот уже можно занимать свое место. Пора заниматься делом. И тут же ностальгия по семидесяти годам тому вперед куда-то исчезла. Как-то стало не до того. Надо сказать, что разведупр РККА в тридцатые годы преследовали одни серьезные провалы. Чтобы исправить ситуацию, туда была привлечены на работу Артур Артузов и группа товарищей из иностранного отдела ОГПУ. Им удалось немного исправить ситуацию. Но именно товарищи из ОГПУ первыми пострадали от репрессий тридцать седьмого года.

Тридцать восьмой и тридцать девятый годы стали продолжением серии провалов, вызванных как откровенной слабостью «свежих» кадров разведупра, так и конкуренцией между различными структурами внешней разведки СССР. Ситуация должна была исправиться в ближайшее время. 22 июня Сталин должен был объявить про упразднение такой структуры как Коминтерн.

Вчера я присутствовал на совещании у Сталина, где кроме меня был еще товарищ Берия и несколько самых доверенных руководителей Коминтерна. Сталин объяснил, что так называемое «упразднение» Коминтерна – только важный тактический ход, который должен внести раскол в лагерь мирового империализма. Официально будет объявлено, что Коминтерн лег тяжелым бременем на советскую экономику и наше правительство вынуждено отказаться от таких больших расходов. Неофициально будет распущен слух, что в структурах Коминтерна окопались тайные троцкисты, которые были выявлены и вычищены органами. Кое-кого арестуют. Кое-кого приговорят к различным срокам. Небольшая часть «лояльных» сотрудников Коминтерна войдут в состав нового подразделения при иностранном отделе ВКП(б). Фактически создавался еще один аналитический центр с выраженным иностранным уклоном. Основная масса сотрудников Коминтерна перейдут в закрытый центр, где начнут готовить структуры власти в странах, которые в ближайшее время могут стать странами, выбравшими социалистический путь развития. Берия предложил части местных товарищей не согласиться с закрытием Коминтерна и выйти с грохотом из компартии, после чего вообще отказаться от коммунистических идей. Это должна быть группа «глубокого» залегания «на всякий случай». Меня же представили как нового начальника разведупра, я попросил товарищей составить список людей, сочувствующих коммунистов, но членами партии не являющихся. Они мне были интересны с целью перспективной разработки.

А пока что мне надо было сделать главное – нормально перестроить работу разведупра так, чтобы эта организация стала похожа на то самое ГРУ, которыми в наше время пугали всякую сволочь.

Первым делом запросил материал на Бориса Лаго, меня интересовали, есть ли в нем контакты Виктора Богомольца, деникинского офицера, ставшего двойным, даже тройным агентом: он, будучи в структурах белоэмигрантов, стал агентом английской Ми6, а потом и разведупра (ОГПУ). Богомолец прекрасно пережил войну и потом снова сотрудничал с нашими органами, но сейчас он нужен был мне для операции «Сбитый летчик». Так что найти его надо было «кровь из носу».

Вторым самым неотложным делом было создание информационно-аналитического отдела, упраздненного когда-то по инициативе Артузова. Толковый оперативник недооценивал важность квалифицированного научного подхода к анализу собранной информации. Кстати, эта недооценка аналитики сказывалась на принятии решений на самом высоком уровне. Когда же я потребовал включить в группу аналитиков квалифицированного психолога, на меня посмотрели, как на чудака. Но просьбу выполнили. Я обалдел от человека, которого мне прислали. Это был Николай Федорович Шемякин, на тот момент заведующий лаборатории мышления! Насколько я помнил, он был призван во время войны в РККА и работал в разведке, благодаря отличному знанию немецкого языка состояло переводчиком при штабе Жукова, участвовал в допросах пленных немецких генералов. Когда Шемякин осознал масштабность ставящихся перед психологом разведупра задач, то сразу заявил, что сам такой объем работы не потянет. С его подачи в этом отделе появились в качестве сотрудников еще совсем молодой Филлип Вениаминович Бассин, Блюма Вульфовна Зейгарник, мужа которой недавно выпустили из-под ареста и Марк Самуилович Лебединский. Когда я услышал последнюю фамилию, то отреагировал соответственно: «Профессор Лебединский?». Николай Федорович сказал, что вроде нет, еще не профессор, все они молодые ученые, сотрудничавшие в кружке Выготского. Мурлыкая себе под нос «Я убью тебя, лодочник», согласился на непрофессора Лебединского.

Надо было успеть подготовиться. Через два часа сюда соберутся руководители отделов разведупра. Вот так и начнем это болото приводить в божеский вид. Что у меня в запасе? Знания и методички. Знания персоналий. Кто, когда и зачем может помочь. Понимание, что кроме идейных помощников есть и материальный фактор. А то советского разведчика можно за рубежом определить сразу по прикиду.

А пока сумел оценить остроумие вождя, который смог менять легализовать, да еще самым очевидным образом. Начальник разведупра. Так чему удивляться, если из его конторки выходят данные по различным техническим вопросам, опережающим свое время.

* * *

Берлин. Принц-Альберхтштрассе, 8. Штаб РСХА. Кабинет Гейдриха. 18 июня 1940 года

Все говорили, что Рейнхард Гейдрих обладает скверным характером. Еще утверждали, что он неподкупен и договариваться с ним бесполезно. За редким, очень редким исключением. Но фюрер видел полезность Гейдриха и оставлял без внимания многочисленные жалобы на него. Получив в свои руки такой инструмент контроля и подавления, как РСХА, Гитлер просто не мог куда-то убрать человека, создавшего и отладившего работу этой системы, как хороший мастер настраивает и регулирует элитный швейцарский хронограф. Убежденный нацист и антисемит, Рейнхард настаивал на скорейшем и решительном решении «еврейского вопроса» и был противником высылки евреев куда-нибудь, даже в СССР. Сейчас руководитель РСХА ожидал визита заместителя начальника Абвера Франца Эккарда фон Бентивиньи. Тем более, что полковник запросил встречу через голову своего шефа, что еще больше вызывало у Гейдриха интерес. Последние две недели он был озадачен сбором информации по Советскому Союзу и перенацеливанием разведывательных служб на работу против бывшего временного союзника. У самого Гейдриха известие о том, что начинается разрабатываться план нападения на СССР никаких эмоций не вызывал. После покорения Британии СССР был единственной крупной державой, лежавшей на пути тотального господства арийской расы. Гейдрих несколько наивно полагал, что, получив производственные мощности Британии и Франции и богатые природные ресурсы СССР, США можно будет легко сбросить со счетов.

Бентивиньи появился ровно в одиннадцать часов. После короткого приветствия Гейдрих внимательно уставился на человека, который был его доверенным лицом и только поэтому удержался на своей должности в Абвере.

– Позавчера мои люди наконец-то нашли дневник адмирала. Это оказалось настолько важным, что я не решился доверить его даже Рудди.

– Давайте. Что тут главное?

– Даже не то, какой подлой лисой был Адмирал. Вы прочтете сами как он характеризует руководство Рейха. Главное – там есть связь с двумя высокопоставленными агентами в СССР, о которых знал только адмирал. Если бы не этот дневник…

– Что это нам дает?

– Один – высокопоставленный чиновник в их экономическом ведомстве. Это картина экономического потенциала страны. Второй – большой военный командир. Очень возможно, что его сведения о состоянии их армии окажутся нашим главным козырем. В другом тайнике были обнаружены предметы, которые служили для опознания связных.

– Как вы прикрыли свой визит?

– Вы еще на прошлой неделе требовали отчет об украинских националистах, сотрудничающих с Абвером, и их использовании в ближайшее время. Доклад еще с полудняв вчерашнего дня лежит в приемной Бамлера.

– Понятно. Рудди второй день в отъезде, а доклад потребовался мне немедленно. Давайте, я ознакомлюсь.

* * *

Тамминиеми, Гельсинфорс. 23 июня 1940 года.

Голова у товарища Жданова болела, как раньше еще не болела. И виной тому было не высокое давление, и даже не перемена погоды. Перепой – хроническое состояние русской души. А ведь все начиналось вполне дипломатично. Андрей Александрович приехал на встречу с маршалом Маннергеймом, которую оговорили по дипломатическим каналам несколько дней назад. Но надо было как-то остаться с маршалом наедине. И тогда Жданов признался, что в годы Мировой войны служил под началом маршала, который командовал тогда кавалерийским корпусом. Руководитель Ленинграда почти не врал. Он служил в артиллерии, но вот только не под началом руководителя Финляндии. И тут Маннергейм пригласил Андрея Александровича в свой кабинет, чтобы вспомнить ту войну и обмыть эти воспоминания по чисто русской традиции. Маршал лично налил собеседнику отличного сухого французского вина, отобранного по его просьбе в самом приличном магазине Хельсинки. Потом они обменялись несколькими анекдотами, смеясь несколько громче, чем следовало бы, чтобы смех выглядел естественным.

– Господин Жданов, мы сейчас должны будем вернуться к моим коллегам. Если вы что-то хотели мне сказать, самое время.

– Это верно, господин маршал. У меня есть для вас устное послание Сталина Товарищ Сталин уверен, что та же Германия может резко изменить свою линию поведения и попробует напасть на СССР. Мы уверены, что в таком случае Гитлер попробует получить Финляндию как союзника. Лучший выход для вас – объявить о нейтралитете, при нашем молчаливой поддержке.

– Это будет сложно. Слишком много сил в стране жаждут реванша. – Маннергейм поморщился, что-то прикидывая в уме.

– Можете рассчитывать на нашу неофициальную, но действенную помощь. И еще. Если все-таки Финляндия нападет на СССР и будет воевать, серьезно воевать, то после нашей Победы вопрос о существовании Финляндии как самостоятельного государства рассматриваться не будет. Если же она будет только обозначать военные действия, нас это может устроить. Это все.

– Тогда выпьем за Санкт-Петербург! – громко и отчетливо произнес маршал.

– За город Ленина! – уточнил, на всякий случай, товарищ Жданов.

* * *

Москва. Кремль. Кабинет Сталина. 21 июня 1940 года.

Остался год! Иосиф Виссарионович чувствовал, что время просто убегает сквозь пальцы. «План Барбаросса» уже разрабатывается. Значит надо больше работать! Заставить работать! А они не хотят! Писатель говорит, что надо меньше расстреливать. А если без того, чтобы не расстреливать, все заглохнет? Ну что делать с этими мудаками, которым говоришь про необходимость увеличить производство боеприпасов, а они не чешутся! Мехлис произвел проверку качества боеприпасов, треть бронебойных снарядов можно спокойно сдавать в утиль, закалку не делали, план гнали! И что, теперь за этот план и премии больших начальников, маленьких начальников и просто рабочих никто не ответит? А то тупое упрямство, с которым директора авиазаводов опять срывают планы производства? Сняли, поставили новых, и почти ничего не изменилось. Потому что только сняли, а не расстреляли! Хорошо! Устроим встряску вшивой интеллигенции! Сталин просмотрел расстрельный список. Бывший начальник управления обеспечения боеприпасами, бывшие директора и главные инженеры нескольких заводов, с поразительным упорством продолжавшие игнорировать четкие указания начальства. Они что, считали себя вечными и незаменимыми? Подумав, вычеркнул три фамилии. Слава Писателю, он упомянул, что эти трое в годы войны работали эффективно. Почему сейчас не хотят, бляди? Ладно, дадим им шанс. Завтра соберут конструкторов и начальников производств на большое совещание. А в качестве перерыва на обед – расстрел. На глазах всей этой творческой интеллигенции. Выездная коллегия суда. Оглашение приговора. Расстрел. Жестоко? Ничего… Пусть посмотрят. Пойдет им на пользу.

Иосиф Виссарионович посмотрел свой календарь с графиком запланированных встреч. Завтра, в 12–00 совещание по ядерной тематике. И кто Лаврентию сказал, что ему будет легко? Потянул, значит, и сейчас потянет.

Остался всего год!

Послесловие

Когда меня переносили в это время, то был уверен, что в бесценной своей черепушке имею готовый план спасения страны. Но чем больше я излагал этот план, чем углублялся в его осуществление уже на практике, тем более ясно и четко понимал, что этот план нуждается в корректировке и исправлении. Мои предложения постоянно утрясались и приводились в соответствие с местными реалиями, нюансов которых не знал ни я, ни мои кураторы, готовившие переброс. Примерно к концу сорокового года я точно знал, что нахожусь в параллельной реальности. Накопилось достаточно данных, чтобы сделать такой вывод. Некоторые люди, которые должны были умереть или быть расстреляны были еще живы, и кое-кто вполне благополучны. Были отличия и в биографии людей, которые появились еще до моего появления в этом мире. Благо, должность начальника 5-го управления Красной армии давала возможность проанализировать множество фактов и биографий. Хочу заметить, что мое предложение по созданию наукоградов – научных центров, которые будут комплексно развивать целые направления, закрытого типа, но с хорошими условиями для ученых – было принято на ура. Но вот планы по операции прикрытия были изменены кардинально. Никаких процессов и судебных дел не было. Кто-то был откомандирован в Тмутаракань. Кто-то просто исчез. Слухи об массовых арестах были, они типа как пресекались, укрепляясь, но не более того. Выигрыш был прост и очевиден – имея комплексное готовое решение проблемы, можно избежать многих тупиковых экспериментов, сейчас, перед войной, каждый час был на счету. К осени сорокового года были созданы четыре наукограда: радиотехнический, медицинский, химикотехнологический, материаловедческий и быстрыми темпами создавался пятый (атомный), а шестой (ракетных технологий) находился в стадии завершения, в перспективе еще закладывался кибернетический, так что приоритет американского вундеркинда Винера канет в Лету. Первый наукоград я назвал Силиконовой долиной, да, прикалывался, а что, имею на то право. Заодно попросил опубликовать ряд научных статей по применению нового материала силикона для протезирования женской груди. И уже германские промышленники стали аккуратно зондировать почву для приобретения патентов на новый материал, известный почти сорок лет, но особого распространения не получивший. А еще я был свидетелем разговора, который приоткрыл мне некоторые нюансы отношений крупнейших руководителей страны. В конце июня я с товарищем Берия был вызван в кабинет Сталина по вопросу подготовки операции «Сбитый летчик». К этому времени серьезные наработки были уже сделаны, и я считал необходимым скоординировать работу так, чтобы наши ведомства не помешали друг другу. Даже самую продуманную операцию может провалить неучтенная неожиданность. И тут Сталин поднял вопрос о директорах-саботажниках, предложив расстрелять их перед строем ученых. Меня это резануло, ну, видно какая-то темпоральная память проснулась, моего-то реципиента тоже перед строем, да… Я возразил, но от моего возражения Сталин отмахнулся, а вот когда Лаврентий Павлович стал приводить аргументы, убеждая вождя, что достаточно провести показательный суд и вынести приговор, а не устраивать устрашающие мероприятия, мол, люди с воображением, сами себе все дорисуют и это будет намного действеннее, я понял, что Иосиф Виссарионович не реагирует на эмоции-аргументы. А вот логика, когда доказывается целесообразность того или иного действия – этот аргумент он принимает. Так и поступили. И суд был. И приговор был. И приведение приговора в исполнение – тоже было. Но – каждому действию было свое время и свое место. И еще, я так и не решил для себя – было ли мое задание оттянуть войну на год реальной целью или только лишь прикрытием истинной цели – спасти СССР.

Примечания

1

Евгений Захарович Барсуков (1866–1957), генерал-майор царской армии, генерал-майор артиллерии РККА в отставке, в Первую мировую войну один из руководителей Главного Артиллерийского Управления, один из создателей тяжелой артиллерии особого назначения. Поддержал Советскую власть. Был одним из руководителей Красной армии на Западном направлении. После Гражданской войны – работал в научно-уставном отделе генштаба РККА, занимался преподавательской и научной деятельностью. С 1934 года в отставке.

2

Александр Николаевич Поскребышев возглавлял секретариат Сталина с 1928 по 1952-й год.

3

Лубянка, комплекс зданий ВЧК, потом НКВД, КГБ был построен на месте зданий компании Росстрах (после революции это место иногда называли Росужас). Внутренняя тюрьма была построена на месте гостиницы «Росстраха» путем возведения трех дополнительных этажей. Камер в подвале не было. Но запутанные переходы, спуски-подъемы создавали впечатление у заключенных, что они находятся в подвальном помещении. В первые годы существования ВЧК в подвалах проводились расстрелы Поэтому в словах Сталина про подвалы Лубянки срыта еще и второй, ироничный смысл: типа вопроса: вы его еще там не замордовали?

4

Вообще-то герой не совсем неправ. Первая редакция этого стихотворения датируется 1912-м годом, но стихотворение постоянно перерабатывалось, в сборнике 1945 года «Избранное» Леонид Осипович Пастернак опубликовал последнюю версию стихотворения, хотя канонической, самой правильной надо считать версию 1928 года (по мнению литературоведов), а мне лично версия 12-го года более чем по вкусу.

5

Предопределение, судьба.

6

Небольшая шутка вождя, который сделал вид, что забыл про високосный год и 29-е февраля заодно.

7

Известно мнение Н.Н Воронова: «Г. И. Кулик был человеком малоорганизованным, много мнившим о себе, считавшим все свои действия непогрешимыми. Часто было трудно понять, чего он хочет, чего добивается. Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчинённых. Любимым его изречением при постановке задач и указаний было: „Тюрьма или ордена“. С утра обычно вызывал к себе множество исполнителей, очень туманно ставил задачи и, угрожающе спросив „Понятно?“, приказывал покинуть кабинет. Все, получавшие задания, обычно являлись ко мне и просили разъяснений и указаний».

8

В кабинете Сталина я часто встречал Н. Н. Воронова. Этот видный специалист, возглавлявший в годы Великой Отечественной войны артиллерию Красной Армии, уже тогда начал заметно выдвигаться. Мне это нравилось. В Испании я убедился в отличных боевых качествах и широких познаниях Николая Николаевича, охотно прибегал к его консультациям. Во время финской кампании, где артиллерия сыграла особенно существенную роль, его советы в целом, как и распоряжения по артиллерийской линии в частности, всегда были кстати и серьёзно помогли общему делу. (К.А.Мерецков)

9

На самом деле точного количества мин на начало войны я не нашел. Известно, что в ходе войны было использовано более 70 млн мин заграждения, в том числе 26 млн противотанковых. Первоначальный дефицит мин, особенно связанны с потерей приграничных складов был огромным. Но еще большей проблемой оказалась гибель почти всех саперных соединений, занятых устройством укреплений на новой границе.

10

Исследование боя. Исследование деятельности и свойств человека как бойца. – Диссертация, защищенная Н.Н.Головиным в 1907-м году в Санкт-Петербурге.

11

Кардинальные изменения в оценке применения тяжелой артиллерии в РИ произошли после Сталинградской битвы, в ходе которой немцы использовали по эшелону снарядов крупного калибра в сутки. Ряд советских военачальников, в том числе присутствующий тут Воронов участвовали в допросе генерал Ульрихта, начальника артиллерии 6-й армии сразу после его пленения. Освоение методики применения тяжелой артиллерии сдали потом на отлично.

12

Русский экспедиционный корпус – военное формирование, которое Россия отправила во Францию и Балканы. Состоял из четырех бригад.

13

В этом фрагменте использованы кусочки из реальной беседы Первого лорда Адмиралтейства У.Черчилля и посла СССР в Великобритании И. Майского.

14

Булат Окуджава «Песенка о московском муравье» (1959).

15

Хуже всех пошло у тов. Ковалёва. Так как он хороший боец, так как он герой гражданской войны и добился славы в эпоху гражданской войны, то ему очень трудно освободиться от опыта гражданской войны, который совершенно недостаточен. Традиции и опыт гражданской войны совершенно недостаточны, и кто их считает достаточными, наверняка погибнет.

– Цитата по: Зимняя война 1939–1940. И. В. Сталин и финская кампания. – Стенограммы совещания при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии (14–17 апреля 1940 года). – М.: Наука, 1999.

16

Посмотрите послужной список этого потрясающего человека! Он много лет успешно работал на разведку СССР, достаточно сказать, что не будучи гражданином Коста-Рики, был послом Коста-Рики в Италии и Югославии одновременно! Всего-то пятнадцать раз встречался с папой Римским… Жаль, что карьеру разведчика прервала хрущевская оттепель. А он и в СССР умудрился стать известным ученым и писателем по совместительству!

17

В это время в «Литературной газете» не было главного редактора. Всем заправляла редколлегия. Но какая! Что ни имя, то ИМЯ: Владимир Петрович Ставский. Отчаянной храбрости военкор. Халкин-Голл, Финская, Западный фронт. Писал и доносы… Но… Погиб 14 ноября 1943 года во время вылазки за нейтральную полосу вместе со снайпером Клавдией Ивановой. Евгений Петрович Петров, тот, которого чаще всего вспоминают вместе с Ильфом, в представлении не нуждается: еще один погибший военкор. А Василий Иванович Лебедев-Кумач, глыба русской советской поэзии, Николай Федорович Погодин, выдающийся драматург и Ольга Сергеевна Войтинская, литературный критик, которой немало пришлось претерпеть за свой твердый характер и умение не преклоняться перед «генералами от литературы».

18

В нашей истории Владимир Петрович Ставский был тяжело ранен во время Финской войны 1939–1940 годов и сейчас должен был бы находиться еще на лечении в Ленинграде. Но! События изменились!

19

«Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова.

20

«Сильнее смерти» В.П.Ставский

21

«Четвертый блиндаж» Аркадий Гайдар

22

И Ставский, и Гайдар служили в ЧОНе в годы Гражданской войны. Гайдар намекает на НКВДистскую сущность «попаданца».

23

Сталин намекал, что отчества у них совпадают, в РИ он действительно звонил Ермольевой и называл ее в разговоре сестричкой. Правда, это было в сорок втором, в Сталинграде, когда усилиями группы Ермольевой была предотвращена вспышка холеры в войсках и среди мирного населения. А успехи в борьбе с холерой получит Сталинскую премию в 1943 году, на средства этой премии будет построен истребитель «Зинаида Ермольева».

24

Лев Яковлевич Карпов – выдающийся ученый-химик, большевик-ленинец, фактически руководитель создания химической промышленности СССР. Член чрезвычайной комиссии по снабжению РККА.

25

Это напишет Михалков… не тот, который комбриг Котов, а тот, кто его отец…

26

Почти цитата из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова

27

Почти цитата из Геннадия Шпаликова

28

В РИ премьера «Мадам Бовари» случилась на Дальнем Востоке, куда театр ездил вместе с драматургом Вишневским и его «Оптимистической трагедией», давая спектакли в частях, сражавшихся против японцев. В АИ Камерный театр вернулся в Москву немного раньше, и премьера «Мадам Бовари» состоялась вскоре после Нового года.

29

Переделанная мысль из Льва Толстого, которую использовали в многих книгах. Подозреваю, что Лев эту мысль тоже у кого-то откочегарил…

30

Попробуйте сказать, что не узнали цитату из кинофильма «Здравствуйте, я ваша тетя»!

31

У.Б.Томас «Тетушка Чарлея».

32

В РИ это произошло в сентябре 1940 года.

33

В РИ Ядвига Цыбульская умерла в 1930-м году.

34

Дуглас Фэрбенкс – одна из самых высокоплачиваемых звезд американского кино того времени.

35

В РИ именно Салазар вышел на коммуниста Луиса Мартинеса, который купил два комплекта полицейской формы. Через него дотошный следователь сумел выйти и на всю группу Сикейроса.

36

На суде арестованный Сикейрос выкрутился, заявив, что убивать Троцкого никто не собирался, а целью его группы было оказать на Троцкого давление и заставить его покинуть Мексику.

37

Хрущев родился недалеко от Курска и долгое время писал себя русским. Под украинца стал косить после работы в Киеве. И делал это очень удачно.

38

Рост адмирала Канариса был примерно 160 см…

39

В РИ только 2 дня – 3и4 апреля вышли статьи, инициированные Ф.Лидигом.

40

В ходе Первой мировой войны Лорд Адмиралтейства Черчилль настоял на высадке английских экспедиционных сил в Турции, в районе Галлиполи. Высадка сопровождалась бардаком. Турецкое командование успело подтянуть резервом и после много дневной бойни английский десант вынужден был оттуда убраться. Попытка взять проливы Босфор и Дарданеллы под контроль провалилась.

41

Вот тут Сталин немного блефанул, Пашинин на ниве самолетостроения себя удачно не проявил. А вот ракеты у него стали получаться. И еще какие ракеты! ЗРК С-25 был вооружен его ракетами, потом им создавалась первая сверхзвуковая крылатая ракета Х-31.

42

В свое время Туполев добился того, что следователь, который вел его дело, к тому времени полковник госбезопасности Абдулла Гисматуллович Габитов, был исключен из партии.

43

Сталин имеет в виду Авеля Енукидзе. Сталин далее намекает на участие Енукидзе в убийстве Серго Орджоникидзе. Мутная история, в которой до сих пор не все ясно.

44

Сячинтов, Павел Николаевич – конструктор и создатель первых советских САУ среди которых АТ-1, СУ-5 и СУ-14.

45

Зять Муссолини, министр иностранных дел Италии до 1943 года.

46

Интересны параллели в судьбах начальников контрразведывательного отдела Абвера в РИ. Рудольф Бамлер дослужился в вермахте до звания генерал-лейтенант, стал командиром дивизии, попал в окружение под Могилевом (1944 год), сдался, сотрудничал с большевиками. Передан в ГДР. Франц Эккард фон Бентивиньи после разоблачения заговора против Гитлера тоже перешел в армию, добрался до генерал-лейтенанта, стал командиром дивизии, с ее остатками сдался в плен советским войскам в марте 1945 года. Был осужден как один из руководителей расстрелов в Бабьем Яру. Передан ФРГ как неамнистированный военный преступник.

47

В РИ 20 мая Великобритания только уведомила СССР о направлении чрезвычайного и полномочного представителя Криппса в Москву. Прибыл Криппс в Москву только 26.10.40 года. А 1.07 встретился со Сталиным. "Теперь, после славной победы под Москвой, никто не может утверждать, что советский режим является прогнившим или подрывающим жизненно важные устои собственной страны. – Нет! Если бы не этот режим и все то, что было сделано в этой стране за последние 20 лет, Гитлер, безусловно, сумел бы завоевать всю Европу, а наши шансы на победу равнялись бы нулю".

– Стаффорд Криппс, из л/дневника, 6.01.1942 (посол Англии в СССР)

48

В РИ Октябрьского после неудач и откровенных провалов 1941–1942 годов тоже отправили обратно на Амур. У его «сменщика» дела на Черном море тоже не заладились. А Амурская ссылка пошла Октябрьскому на пользу. В 1944–1945 годах он действовал намного успешнее. Опять-таки, если неоткуда было взять Гинденбургов, то Нахимовых взять было вообще ой как сложно!

49

В реальной истории Франция продержалась примерно 3 недели, но почти целую неделю немцы наступали по Франции не обращая внимания на просьбы принять капитуляцию – имели цель захватить порты на Атлантическом побережье.

50

Сталин намекает на приезд Гудериана в танковую школу «Кама» под Казанью, где обучались танковые офицеры Вермахта. Гудериан в этой школе не учился, а проводил там инспекцию.

51

Сталин имеет ввиду Торжественное собрание, посвященное 70-летию рождения В.И.Ленина, которое прошло 22 апреля 1940 года в Москве.

52

Не смотря на то, что Гувер, будучи шефом ФБР, собрал на Хаммера серьезное досье и обвинил его в работе на большевистскую разведку, заключения Арманда Хаммера в тюрьму Гувер добиться не смог.

53

С 1932 года, как только отменили сухой закон, Арманд Хаммер стал заниматься производтвом алкоголя. Занимался ли он им во время сухого закона – история умалчивает.

Content

Влад Тарханов
Где найти Гинденбургов

Пролог

Часть первая

Глава первая Без выходных

Глава вторая Без отдыха

Глава третья Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Глава четвертая В приказном порядке

Глава пятая Когда размер имеет значение

Глава шестая Туман и Руан

Глава седьмая Что написано пером…

Глава восьмая Столкновение

Часть вторая

Глава девятая Личная жизнь комдива Виноградова

Глава десятая Проверяй, не доверяй…

Глава одиннадцатая Личная жизнь комдива Виноградова (продолжение)

Глава двенадцатая И вместо сердца – пламенный мотор

Глава тринадцатая Предложение, от которого нельзя отказаться

Глава четырнадцатая Какие кадры решают всё

Глава пятнадцатая Несколько дней из жизни попаданца

Часть третья

Глава шестнадцатая Мексиканский зигзаг

Глава семнадцатая Венская рапсодия

Глава восемнадцатая Вот тебе и самолеты

Глава девятнадцатая Как закаляются маршалы

Глава двадцатая Боливийский инцидент

Глава двадцать первая Танковый тупик

Глава двадцать вторая Снежный ком

Глава двадцать третья На суше и на море

Глава двадцать четвертая Чтобы начать новую войну, надо сначала закончить старую

Глава двадцать пятая Чего попаданцу в жизни не хватает?

Послесловие

Примечания