Ёру Сумино

Хочу съесть твою поджелудочную

В день похорон моей одноклассницы Сакуры Ямаути небо хмурилось — в полном несоответствии с её характером при жизни.

На церемонию, где, должно быть, пролили немало слёз в знак тяжести утраты, и на заупокойную службу накануне я не ходил. Всё время сидел дома.

К счастью, единственный человек, способный заставить меня там появиться, покинул этот мир. Учителя и её родители таким правом не обладали, обязанности такой не имели, и выбор остался за мной.

Разумеется, как ученику старших классов, мне полагалось посещать школу без каких-либо приглашений, но Сакура умерла во время каникул и тем самым избавила меня от прогулки по улице в плохую погоду.

Проводив родителей на работу и кое-как перекусив, я на весь день заперся в своей комнате. Можно подумать, туда меня загнали печаль по ушедшей однокласснице и пустота в душе, — но нет.

Если только она не вытаскивала меня гулять, я всегда проводил свободное время дома.

Обычно я читал. Учебную литературу и руководства по саморазвитию я недолюбливал, больше налегал на романы. Заваливался в кровать, подкладывал подушку под голову или ложился на неё подбородком и открывал очередной томик карманного формата. Издания в твёрдой обложке мне не нравились: тяжёлые.

Книгу, за которую я взялся сейчас, мне когда-то одолжила Сакура. Она ничего не читала, и это произведение стало единственным в её жизни шедевром. Позаимствованная книга стояла с тех пор у меня на полке, я рассчитывал прочитать и вернуть её до того, как Сакура умрёт, но и этого не успел.

Чего не сделано, того не сделано. «Закончу, а потом занесу к ней домой», — решил я. Тогда же можно будет почтить память усопшей перед её портретом.

Оставалась ещё где-то половина книги, и, когда я перевернул последнюю страницу, уже наступил вечер. Шторы я задёрнул, читал при свете люминесцентной лампы и о том, сколько прошло времени, понял по входящему звонку на мобильный.

Ничего особенного. Звонила мама.

На первые два звонка я не ответил, но потом подумал, что она насчёт ужина, и наконец поднёс трубку к уху. «Свари рис», — вот и весь разговор. Я сообщил, что заказ принят, и нажал «отбой».

Перед тем как положить мобильник на стол, я вдруг сообразил, что не касался его уже два дня. Не то чтобы сознательно этого избегал. Просто почему-то — возможно, за этим и крылся какой-то глубокий смысл — я о нём забыл.

Я открыл крышку своего телефона-раскладушки. Вызвал меню сообщений, посмотрел входящие. Непрочитанных нет. Вот уж не удивлён. Затем проверил список отправленных. И тут обнаружил, какую функцию телефона, помимо звонков, использовал последней.

Я отправил своей однокласснице сообщение.

Из одного предложения.

Не знаю, видела она его или нет.

Я собрался было выйти на кухню, но снова завалился на кровать. Проговорил про себя отправленные тогда слова.

Не знаю, прочла ли она их.

«Хочу съесть твою поджелудочную».

А если прочла, то как восприняла.

Размышляя над этим, я заснул.

Рис в итоге сварила мама, когда пришла с работы.

Глава 1

— Хочу съесть твою поджелудочную.

Это странное признание Сакура Ямаути сделала в пропылённом хранилище школьной библиотеки, где мы, добросовестно исполняя свои обязанности дежурных, проверяли порядок расстановки книг на полках.

«Не слушай её», — подумал было я, но в помещении находились только мы вдвоём. Для размышлений вслух фраза прозвучала слишком экстравагантно, и выходило, что слова предназначались мне.

Мы стояли спиной друг к другу, она, должно быть, разглядывала полки. Я с неохотой отозвался:

— В тебе проснулся каннибал?

Сакура набрала побольше воздуха, кашлянула, прочищая горло от пыли, и торжествующим тоном принялась объяснять. Я на неё не смотрел.

— Видела вчера передачу по телевизору. Оказывается, древние люди, когда у них что-то болело, съедали тот же орган какого-нибудь животного.

— В смысле?

— Если болела печень — съедали печень, болел желудок — съедали желудок. Похоже, они верили, что так можно вылечиться. Поэтому я хочу съесть твою поджелудочную!

— Просто уточню: именно мою?

— Чью же ещё? — хихикнула Сакура.

Судя во всему, она продолжала заниматься своей работой и тоже на меня не смотрела. Я слышал, как стучали книги в твёрдой обложке, когда она переставляла их с места на место.

— Не возлагай на мой маленький внутренний орган тяжёлую обязанность по твоему спасению.

— Да, от напряжения у тебя ещё и живот разболится.

— Значит, проси других.

— Кого? Родственников я даже в моём состоянии есть не стану, — она снова захихикала. Я бы предпочёл, чтобы она брала пример с меня — выполняла бы порученное задание бесстрастно и аккуратно. — Так что, [одноклассник, узнавший мой секрет], мне больше не на кого рассчитывать!

— А твои выкладки не учитывают, что моя поджелудочная нужна мне самому?

— Ты всё равно не знаешь, зачем она!

— Знаю.

Знаю. Об этом органе с непривычным названием я уже читал. Разумеется, из-за Сакуры.

Звук дыхания и шаги за спиной сообщили, что она подошла ко мне и ей весело. По-прежнему стоя лицом к полкам, я мельком на неё глянул. Увидел улыбающуюся девушку с лицом, залитым потом, — и не подумаешь, что она при смерти.

Эпоха глобального потепления, на дворе июль, а в хранилище не работает кондиционер. Я тоже вспотел.

— Неужели изучил тему?

Её голос заметно оживился, и мне поневоле пришлось ответить:

— Поджелудочная железа регулирует пищеварение и производство энергии. К примеру, она вырабатывает инсулин, преобразующий сахар в энергию. Без этого органа человек лишается энергии и умирает. Так что извини, но я не смогу угостить тебя своей поджелудочной.

Отчитавшись на одном дыхании, я вернулся к своим делам, а Сакура громко захохотала. Я ощутил некоторый прилив гордости, сочтя, что она оценила мою шутку, но, похоже, поторопился.

— Надо же, [одноклассник, узнавший мой секрет], ты тоже мной заинтересовался!

— Так меня всегда интересуют тяжелобольные одноклассники.

— А я как человек?

— Не знаю.

— Вот, значит, как?!

С этими словами она снова захохотала.

«Не иначе, жара вызвала выброс адреналина, и у неё помутился рассудок», — встревожился я за состояние Сакуры.

Я продолжал работать молча, пока нас не позвала библиотекарь.

Похоже, подошло время закрывать библиотеку. Мы выдвинули одну книгу на полке, как закладкой отмечая место, где прервались, огляделись в поисках забытых вещей и вышли из хранилища. Попав после пекла под холодный ветер от кондиционера, гулявший по читальному залу, наши вспотевшие тела задрожали.

— Освежает!.. — радостно покружившись на месте, сообщила Сакура, затем зашла за стойку выдачи, достала из своего портфеля полотенце и вытерла лицо. Я ленивой походкой проследовал за ней и тоже попытался обсушиться.

— Вы молодцы! Библиотеку я закрыла, так что отдыхайте. Вот чай и сладости.

— Огромное спасибо!

— Спасибо.

Я отпил глоток предложенного библиотекарем прохладного ячменного чая и осмотрел читальный зал. Действительно, ни одного ученика.

— Какие вкусные мандзю![1]

Неизменно подмечавшая всё хорошее, Сакура уютно устроилась на стуле за стойкой. Я тоже прихватил себе один мандзю, отодвинул стул чуть подальше от своей напарницы и сел.

— Извините, что нагрузила. У вас экзамены со следующей недели.

— Что вы, ничего страшного! Мы всегда получаем приличные оценки. Так ведь, [одноклассник, узнавший мой секрет]?

— Да, если на уроках слушаем, что говорят, — уклончиво ответил я и откусил кусок мандзю. Вкусный, однако.

— Вы собираетесь поступать в институт? Ты как, Ямаути?

— Я пока об этом не думала. А может, уже и думать поздно…

— А ты, [тихий ученик]?

— Тоже пока не думал.

— Так нельзя, [одноклассник, узнавший мой секрет]! Обязательно подумай! — встряла с советом Сакура, протягивая руку за вторым мандзю. Я пропустил её слова мимо ушей и отпил чая. К магазинному ячменному чаю я привык, и его вкус мне нравился.

— Вам следует всерьёз задуматься о своём будущем. А то проканителитесь до моих лет!

— Ха-ха-ха! Что вы, до этого не дойдёт!

Они весело смеялись, а я, даже не улыбнувшись, откусил ещё кусок мандзю и запил его чаем.

Всё верно. До этого не дойдёт.

Она не разменяет пятый десяток, как наш библиотекарь. Кроме Сакуры, об этом здесь знал только я, и потому, прежде чем рассмеяться, она мне подмигнула. Как актриса в американском фильме, отпускающая какую-нибудь шутку.

Но замечу: я не засмеялся не потому, что шутка оказалась бестактной. А из-за победного вида Сакуры: «Скажи, забавно получилось?» Он действовал мне на нервы.

Я насупился, и она раздосадованно и строго посмотрела на меня. Заметив её взгляд, я состроил подобие улыбки, чуть вздёрнув уголки губ.

Просидев в закрытой библиотеке около получаса, мы засобирались домой.

К раздевалке мы подошли около шести часов вечера, но солнце ещё вовсю освещало двор, и оттуда доносились голоса — занятия в спортивных секциях были в самом разгаре.

— Ну и жара там, в хранилище!

— Точно.

— Нам и завтра этим заниматься? Впрочем, последний день перед выходными!

— Точно.

— Ты меня слушаешь?

— Слушаю.

Я снял сменку, надел лоферы[2] и двинулся от обувных шкафчиков к выходу. Ворота школы находились в противоположной стороне от спортивной площадки, поэтому крики бейсболистов и регбистов начали постепенно отдаляться. Сакура, громко топая, нарочно ускорила шаг, чтобы держаться со мной наравне.

— Тебя не учили слушать, когда с тобой разговаривают?

— Учили. Я так и делаю.

— И о чём я говорила?

— О мандзю…

— Ты не слушал! А врать нехорошо! — отчитала она меня, словно воспитательница в детском саду.

Я был низковат для мальчика, она — высоковата для девочки, но в итоге мы были почти что одного роста. Довольно свежее ощущение, когда тебя отчитывает кто-то чуть ниже тебя.

— Прости, я задумался.

— Задумался?

Она просияла, с непостижимой лёгкостью стерев с лица хмурую гримасу, и с живым интересом заглянула мне в глаза. Я отошёл немного подальше и сдержанно кивнул:

— Да. Все мысли только об одном. Всё так серьёзно, самому не верится.

— О чём же ты думаешь?

— О тебе.

Я не остановился, не смотрел в её сторону, следил, чтобы разговор звучал совершенно буднично и безо всякого драматизма. А то потом замаешься, если она воспримет мои слова чересчур серьёзно.

Но все приготовления полетели к чертям. Как я и опасался, Сакура отреагировала самым утомительным для меня образом:

— Обо мне? Что ты говоришь?.. Ты… Ты признаёшься мне в любви?! Ой, я с ума сойду!

— Нет… Послушай…

— Да?

— Тебе осталось жить всего ничего. Стоит ли тратить это время на уборку в библиотеке? — спросил я предельно равнодушным тоном, и она недоумевающе склонила голову набок:

— Конечно, стоит.

— Я вот сомневаюсь.

— Да? И чем тогда прикажешь заняться?

— Например, встретиться со своей первой любовью, прокатиться автостопом по какой-нибудь чужой стране и выбрать место, где ты проведёшь последние часы. Тебе разве не хочется побольше всего успеть?

Теперь она склонила голову в другую сторону:

— Я, кажется, понимаю, куда ты клонишь. Наверное, и тебе хочется успеть что-то сделать, прежде чем ты умрёшь?

— Пожалуй, что так…

— Но ты этого не делаешь. Хотя любой из нас может умереть уже завтра. В этом смысле мы с тобой ничем не отличаемся. Ценность твоего дня и моего совершенно одинакова, и, кто бы чем ни занимался, это не изменит моей оценки дня сегодняшнего. А мне сегодня было весело!

— Понятно…

Возможно, она права. К моей досаде, её заявление прозвучало вполне убедительно.

Сакура в ближайшем будущем умрёт, и точно так же когда-нибудь обязательно умру я. Когда именно — не знаю, но этого не избежать. Может, даже раньше неё.

Словам человека, осознавшего приближение смерти, и правда присуща своеобразная глубина. Я чуть больше зауважал девушку, шагавшую рядом со мной.

Ей, разумеется, от моего уважения было ни тепло ни холодно. Обожателей у неё хватало с избытком — куда ещё обращать внимание на таких, как я. В доказательство тому бежавший нам навстречу от школьных ворот парень в футбольной форме, завидев идущую Сакуру, буквально расцвёл.

Заметив его приближение, она коротко подняла руку:

— Удачи!

— Спасибо, Сакура!

Футболист промчался мимо нас — сияющая улыбка, эффектные движения. Кажется, он учился в моём классе, но на меня даже не взглянул.

— Как он посмел притворяться, будто тебя здесь нет! Сделаю ему завтра выговор.

— Ерунда. Лучше ничего не делай. Меня это не задевает.

Честно, меня это не задевало. По сути, мы с ней являлись антиподами друг друга, и отношение к нам одноклассников, разумеется, не могло не различаться.

— Ну, так ты друзей не заведёшь!

— Факт. Хотя это и не твоё дело.

— А так — тем более!

Разговаривая, мы дошли до ворот. Мой дом находился в одной стороне от школы, её — в противоположной, и настала пора прощаться. Как ни жаль.

— Ну всё.

— Насчёт твоего предложения…

Я уже собрался повернуться к ней спиной, но её слова меня остановили. Она радостно улыбалась, будто задумав какую-то шалость. Я, как мне кажется, радостным точно не выглядел.

— Раз тебе невтерпёж, так и быть — разрешаю стать моим помощником на те немногие дни, что у меня остались!

— Это как понимать?

— Ты свободен в воскресенье?

— Ох, прости, у меня назначено свидание с одной милой девушкой. И ужас в том, что, если оставить её одну хоть ненадолго, она тут же закатывает истерику.

— Врёшь ведь?

— А если вру?

— Тогда встречаемся в воскресенье, в одиннадцать утра, перед станцией! И я обязательно запишу это в «Книгу жизни с болезнью»!

Сказав как отрезав — будто моего согласия не требовалось с самого начала, — она помахала мне рукой и зашагала прочь.

В ту сторону, откуда на нас с высоты смотрело летнее небо, окрашенное в оранжевый и розовый цвета с едва различимой примесью ультрамарина.

Не ответив на её жест прощания, теперь я всё-таки повернулся к ней спиной и двинулся домой.

Громкий смех утих, небо понемногу насыщалось ультрамарином. Я шёл знакомой дорогой.

«Привычная для нас обоих дорога до дома, но на каждом шаге мы наверняка видим её по-разному», — подумал я.

Мне, скорее всего, предстоит ходить по ней до окончания школы.

А сколько ещё раз суждено пройти той же дорогой Сакуре?

Но она права: я тоже не знаю, сколько ещё раз здесь пройду. Цвета, в какие окрашен путь для неё и в какие он окрашен для меня, на самом деле не должны различаться.

Я прижал палец к шее и убедился, что жив. Попробовал передвигать ноги в такт биению сердца — и появилось ощущение, будто я через силу встряхиваю свою затухающую, мимолётную жизнь. Настроение испортилось.

От неприятных переживаний меня, пока ещё живого, отвлёк подувший вечерний ветер.

Глава 2

Дело было в апреле, когда ещё цвела поздно распустившаяся сакура.

Оказалось, медицина добилась определённых успехов. Большего сказать не смогу: в деталях я не разбираюсь и углубляться в них не хочу.

Но по меньшей мере достижения медицины позволяли девушке, которой смертельная болезнь оставила меньше года жизни, проводить свои дни так, что о её недуге никто не догадывался. Иначе говоря, человек получал возможность дольше жить по-человечески.

Больные, но по-прежнему активные люди представлялись мне чуть ли не роботами, но для тех, кто страдал от тяжёлых заболеваний, мои впечатления ничего не значили.

Вот и она не забивала себе голову всякой ерундой, а пользовалась благами медицины по полной.

А то, что о её болезни проведал какой-то там одноклассник, — не более чем результат невезения и собственной безалаберности.

В тот день я пропустил школу. Причиной стал аппендицит, а точнее — последствия операции: мне снимали швы. Чувствовал я себя хорошо, процедуры завершились быстро. Мне следовало, несмотря на опоздание, пойти на занятия, но из-за длительного ожидания, свойственного большим больницам, и из-за собственного упрямства — раз так, ну её, эту школу — я задержался в больничном холле.

Казалось бы, мелочь. На краешке дивана, одиноко торчавшего в углу холла, беспризорно лежала книга. «Кто-то забыл, — подумал я, и одновременно во мне проснулось и подтолкнуло к действиям специфическое любопытство книголюба: — Что это за книжка?»

Пробравшись сквозь толпу пациентов, я подошёл к дивану и сел. В книге на беглый взгляд насчитывалось не меньше трёхсот страниц, и на ней была надета фирменная обложка соседнего с больницей книжного магазина.

Я снял её, чтобы посмотреть название. К моему удивлению, обязательной для карманных изданий суперобложки под ней не оказалось, а на передней обложке самой книги красовалась надпись «Книга жизни с болезнью», сделанная от руки толстым фломастером. Такого названия, будь то отдельная книга или книжная серия, я, разумеется, никогда не встречал.

Что это? Сколько ни гадай, ответа не получишь, и я перевернул страницу.

Меня встретили не привычные глазу печатные иероглифы, а тщательно выведенные шариковой ручкой строчки. Иначе говоря, текст был рукописным.

«23 ноября 20ХХ.

Отныне я собираюсь день за днём описывать в этой книге, названной мной “Книга жизни с болезнью” свои мысли и действия. Никто, кроме моей семьи, не знает, что в ближайшие несколько лет я умру. Приняв это, я пишу сюда, чтобы сжиться с недугом. Сперва о нём. Когда совсем недавно выяснилось, что у меня не в порядке поджелудочная железа, диагноз оказался страшным — от этого заболевания большинство людей умирает очень быстро. Оно развивалось практически бессимптомно…»

— Поджелудочная железа… Умру… — невольно проронил я. Такие сочетания звуков мне не приходилось произносить в повседневной жизни.

Что ж, понятно. Человеку сообщили, что ему осталось недолго, и он ведёт дневник о том, как борется с болезнью, — точнее, как с ней сосуществует. Мне не следует его читать.

Когда я это понял и закрыл книгу, надо мной раздался голос:

— Послушай…

Я поднял голову и, хоть и удивился, виду не подал. Удивился я потому, что знал заговорившую со мной девушку. А чувства скрыл, понадеявшись, что она обратилась ко мне не из-за книги.

Наверное, даже мне не хотелось признавать такой поворот судьбы — что дни моей одноклассницы сочтены.

Я сосредоточился лишь на том, что со мной заговорила одноклассница, состроил подобающую мину и ждал, что она скажет дальше. Словно насмехаясь над моей робкой надеждой, она протянула руку:

— Это моё. А что ты делаешь в больнице, [неприметный одноклассник]?

В то время я с ней почти не разговаривал, знал только, что эта весёлая и бойкая девушка — полная моя противоположность. Я опешил: как она может безмятежно улыбаться, когда мне, человеку постороннему, стало известно об её тяжёлом заболевании?

И всё же я всеми силами притворялся, будто ничего не знаю. Решил, что так будет лучше всего, — и для меня, и для неё.

— Снимал швы. Мне недавно аппендицит вырезали.

— A-а, понятно. А я пришла на обследование поджелудочной железы. Я ведь умру, если её не проверять.

Вот как это называется? Я щажу чувства больной, а она отмахивается от моей заботы и разбивает её вдребезги. Не понимая, что у неё на уме, я изучал лицо одноклассницы. Она расплылась в улыбке и уселась на диван рядом со мной.

— Удивлён? Но ты же читал об этом в «Книге жизни с болезнью», — как ни в чём не бывало сказала она, словно рекомендуя мне новый роман.

«Всё ясно, — подумал было я. — Подстроила розыгрыш, а на блесну попался я, её шапочный знакомый».

— Признаюсь честно…

Вот-вот, сейчас последует разоблачение.

— Я дико испугалась. Думала — всё, пропала книжка. Бросилась в панике искать, а она у тебя!

— Что это такое?

— Как что? Моя «Книга жизни с болезнью». Ты же туда заглядывал. Что-то вроде дневника, я начала его вести, когда узнала о неладах с поджелудочной.

— Шутишь, да?

Ничуть не стесняясь того, что мы в больнице, она раскатисто захохотала.

— Насколько же дурной у меня вкус, по-твоему? Это даже для чёрного юмора слишком. Нет, там чистая правда. У меня отказала поджелудочная, и я скоро умру.

— Э-э… Ясно…

— И всё? Не маловато будет? — она повысила голос, словно не веря своим ушам.

— А что следует говорить, когда узнаёшь, что твоя одноклассница умирает?

— Мм… У меня бы слов не нашлось!

— Видишь? Оцени уже то, что я не отмолчался.

— И то верно, — хихикая, протянула она. Что тут смешного, я не понял.

Она взяла книгу, встала, помахала мне рукой и ушла вглубь больничного корпуса.

«Это секрет, в классе никому не говори», — сказала она напоследок, и я облегчённо вздохнул. Я был твёрдо уверен, что больше мы с ней общаться не будем.

Тем не менее на следующее утро она окликнула меня, проходя мимо по коридору. Более того, обязанности в классах распределялись по желанию, и она вызвалась дежурить в библиотеке, за которую до сих пор отвечал я один. Я не понимал причины поступков одноклассницы, но по натуре мне всегда проще плыть по течению, так что я послушно объяснил Сакуре её новые обязанности.

Если подумать, в одиннадцать часов воскресного утра я оказался перед станцией из-за книжного томика, так что да, в нашем мире ты никогда не знаешь, что может запустить цепную реакцию.

Увлекаемый стремительным потоком, подобно плетённой из тростника лодке, я не стал отклонять приглашение — точнее, не нашёл подходящего момента это сделать — и пришёл на место встречи.

Наверное, я мог бы пренебречь договорённостью, но с таким грешком на душе я становился уязвимым, и кто знает, чего бы Сакура потребовала в следующий раз. В отличие от меня, она шла напролом, как ледокол, и противостоять ей было глупо.

Прибыв на пять минут раньше, я околачивался возле выбранного как ориентир монумента, пока она не появилась ровно в назначенное время.

В простой одежде — джинсах и футболке — я не видел её с той случайной встречи в больнице.

Она шла ко мне улыбаясь, и я коротко ответил ей взмахом руки.

— Привет! А я как раз придумывала, что делать, если ты соскочишь!

— Совру, если скажу, что даже в мыслях не было.

— Главное — результат.

— Не совсем подходящее выражение, как мне кажется. Так чем сегодня займёмся?

— Не вижу энтузиазма.

Ярко светило солнце, а с её лица, как и всегда, не сходила неземная улыбка. Кстати, энтузиазм у меня и правда отсутствовал.

— Начнём с того, что поедем в город.

— Не люблю толпу.

— [Одноклассник, узнавший мой секрет], у тебя есть деньги на проезд? Или поделиться?

— Есть.

В итоге я сломался сразу, и во исполнение её плана мы поехали в город. Как я и опасался, по огромной станции, вобравшей в себя кучу магазинов, сновало достаточное количество людей, чтобы моя застенчивость довела меня до паники.

Моя же спутница держалась молодцом: сутолока вокруг, похоже, нисколько не выбивала её из колеи. Посещавшим меня сомнениям: «Она что, правда умирает?» места уже не оставалось — Сакура как-то показала мне официальные справки.

Пройдя через турникет, она уверенно двинулась сквозь вскипавшие людские волны. Я следовал за ней, стараясь не отставать. Когда мы спустились в метро и толпа немного поредела, мне наконец удалось узнать у неё цель сегодняшнего путешествия.

— Сперва — жареное мясо!

— Жареное мясо? Но ведь пока день!

— А вечером у него какой-то другой вкус?

— Увы, я не настолько зациклен на мясе, чтобы подмечать отличия по времени.

— Значит, возражений нет. А я хочу жареного мяса.

— Я, вообще-то, в десять часов позавтракал.

— Ну и ладно. Кто не любит жареное мясо?

— А поболтать со мной ты не хочешь?

Судя по всему, она не хотела.

Сопротивляться было бесполезно, и вот я уже сидел напротив неё, а между нами стояла настоящая глиняная жаровня. Я и правда свыкся с ролью тростниковой лодки во власти течения. В полупустом ресторане было темновато, но отдельные светильники над каждым столиком позволяли нам без особой на то нужды лучше видеть друг друга.

К нам тут же подошёл молодой официант, чтобы принять заказ. Я оробел, а моя спутница, словно излагая выученное математическое доказательство, бойко произнесла:

— Самое дорогое, что у вас есть.

— Постой-ка, у меня нет столько денег!

— Ничего, я заплачу́. Итак, «ешь сколько влезет»[3], самый дорогой вариант, на двоих. Из напитков — улун[4]. Тебя устроит?

Заворожённый её напором, я кивнул, а официант, будто опасаясь, что она передумает, торопливо повторил заказ и удалился.

— Ой, что будет!

— Я потом верну. Обещаю.

— Говорю же — не парься. Всё за мой счёт. Я раньше подрабатывала, скопила денег, и их надо потратить.

«Пока я не умерла». Этого она не сказала, но, наверное, подразумевала.

— Ещё хуже. Трать на что-нибудь более осмысленное!

— Я и трачу! Одной жареное мясо есть скучно. А я готова заплатить, чтобы стало веселей.

— И всё-таки…

— Простите, что заставили ждать. Вот ваши напитки.

Официант с улуном появился, как по волшебству, ровно в тот момент, когда я запнулся. Мне почудилось, будто она нарочно его позвала, чтобы прервать разговор о деньгах. Такая у неё была хитрая улыбка.

Вслед за чаем принесли мясное ассорти. Скажу откровенно: выглядели эти красиво разложенные куски аппетитно и дорого. Кажется, такое мясо называют мраморным. На красном фоне ярко выступали белые прожилки жира, и казалось, его можно есть даже сырым. Меня многие осудили бы за подобные мысли.

Решётка над жаровней раскалилась более чем достаточно, и моя спутница с видимым наслаждением положила на неё мясной ломоть. От приятного скворчания и щекочущего ноздри запаха у меня заныло под ложечкой. Растущему школьнику голод не победить, и я положил кусок для себя. На разогретой до высокой температуры решётке мясо высшего сорта зажарилось мигом.

— Приступим! А-ам!

— Приступим. Да, на вкус ничего.

— И это всё впечатление? Не «обалдеть как вкусно»? Наверное, перед смертью я стала сентиментальнее…

Нет, конечно же, мясо было восхитительным. Просто сказывалась разница в темпераментах.

— Объедение! Богачи, наверное, только таким и питаются.

— Богачи, скорее всего, не ходят в рестораны с меню «ешь сколько влезет».

— Пожалуй. Даже жалко их — столько вкуснотищи!

— Они и так могут что угодно есть от пуза.

Я не особо проголодался, и тем не менее порцию на двоих мы умяли в мгновение ока. Сакура взяла лежавшее на краю стола меню и придирчиво его изучала, выбирая добавку.

— Есть предпочтения?

— Полагаюсь на тебя.

Ответ вполне в моём духе.

Она молча подняла руку, и возле столика в ту же секунду возник официант — он будто неотрывно за нами наблюдал. Меня такая преданность делу несколько покоробила, а распорядительница пира, глянув на меня краем глаза, бегло продиктовала заказ:

— Сычуг, матка, прямая кишка, сетка, рубец, сердце, пищевод, аорта, лёгкие, книжка, сладкое.

— Стоп, стоп, стоп! Ты что заказываешь? — мне было неловко мешать работе официанта, но в её словах отсутствовал привычный смысл, и я не сдержался: — Книжка? Какая книжка?

— Из желудка, разумеется![5] Да, всё, что я назвала, — по одной порции на каждого.

Выслушав её, официант улыбнулся и поспешил оставить нас одних.

— Как ты сказала — сычуг? Это что, блюдо из сыча?

— Так ты не знал? Это всё названия частей говяжьей туши. Люблю потроха!

— В смысле — внутренности? Как смешно, однако, обозвали некоторые части коровы!

— А у людей разве нет? Вот в английском funny bone[6] — «смешная кость».

— Не знаю, где это.

— Кстати, «сладкое» — это железы, включая поджелудочную.

— Неужели поедание коровьих кишок — часть твоего лечения?

— Нет, просто они мне нравятся. Спроси о моём любимом блюде, и я отвечу — потроха. Моя любовь — внутренние органы!

— Что же ответить на это гордое признание?

— Я забыла заказать рис. Взять?

— Не надо.

Вскоре нам принесли большое блюдо со всеми заказанными ею внутренностями. От их вида, ещё более гротескного, чем я себе представлял, у меня практически пропал аппетит.

Послав официанта за белым рисом, Сакура увлечённо принялась раскладывать внутренности на решётке жаровни. Ничего не поделаешь, пришлось помочь.

— Смотри, этот поджарился!

Она не смогла равнодушно взирать на то, что я сторонюсь этого безобразного месива, и, не спрашивая согласия, положила на мою тарелку нечто белое, булькающее, испещрённое дырками. Мои убеждения запрещали мне транжирить еду, и я с опаской отправил кусок в рот.

— Вкусно ведь?

По правде сказать, он и жевался хорошо, и пах приятно, и оказался куда вкуснее, чем я ожидал, однако изнутри поднялось странное чувство обиды — будто меня провели, и я ограничился кивком. Она, как обычно, беспричинно улыбалась.

Я заметил, что у неё кончился чай, подозвал официанта и попросил у него ещё улуна и немного обычного мяса.

Я в основном ел мясо, она — требуху. Иногда я тоже клал себе кусочек, и она смотрела на меня с раздражающей ухмылкой. В такие моменты я делал вид, будто жевать заботливо приготовленные ею внутренности — занудная обязаловка, она стонала от досады, а мне становилось легче на душе.

— Не хочу кремации, — предложила она очевидно неподходящую для случая тему, пока мы с удовольствием угощались жареным мясом.

— Что, прости?

Я мог ослышаться и на всякий случай переспросил. Она с серьёзным видом повторила:

— Не хочу кремации. Вот если бы меня после смерти зажарили…

— Ничего, что мы тут едим жареное мясо?

— А то ведь пропаду из этого мира насовсем. Как бы уговорить остальных меня съесть?

— Давай доедим, а уж после обсудим, как избавиться от трупа.

— Ты мог бы съесть мою поджелудочную!

— Ты меня слышишь?

— В некоторых странах есть поверье: если тебя съедят люди, твоя душа продолжит жить в них.

Похоже, ни черта она не слышала. Или слышала, но не слушала? Скорее второе.

— Не прокатит?

— Не прокатит. По этическим соображениям. Не знаю, как по юридическим, надо проверять.

— Ясно. Жаль! Не смогу поделиться с тобой поджелудочной.

— И не надо.

— Не хочешь её есть?

— Ты из-за неё умираешь. Наверняка в ней первой застрянет часть твоей души. А твоя душа — тот ещё раздражитель.

— Это да, — она радостно захохотала.

После смерти столь неуёмной девушки её душа не успокоится и наверняка сосредоточится в поджелудочной железе. Не стану я такое есть, и не просите.

Если сравнивать, она уплела гораздо больше меня. Наелась до отвала и мяса, и риса, и потрохов — аж дыхание спёрло. Я-то остановился, когда понял, что желудок раздулся от насыщения. Разумеется, я с самого начала заказывал ровно столько, сколько мог вместить, и не повторил её ошибки — она уставила весь стол дополнительными закусками.

Обед завершился, официант забрал гору пустых тарелок и ставшую ненужной жаровню, а напоследок принёс сорбе[7]. Хотя моя спутница постоянно ныла, что её тошнит и нечем дышать, при появлении замороженного десерта у неё открылось второе дыхание. Набрав полный рот освежающего холода, она, как по волшебству, начала оживать.

— Ты не ограничиваешь себя в еде?

— В основном нет. Спасибо прогрессу медицины за последние годы. Человек — поразительно сильное существо. Болезнь ничем не грозит моей повседневной жизни. Но лучше бы они добились прогресса в лечении!

— И то правда.

В медицине я разбирался плохо, но надо же изредка соглашаться с мнением собеседницы. Мне приходилось слышать о таком подходе к борьбе с тяжёлой болезнью — не лечить, а слиться с ней. Но, как ни крути, следует развивать способы лечения болезни, а не способы с ней сдружиться. Впрочем, не наши слова двигают вперёд медицину. Для этого надо поступить в медицинский институт и пройти специальное обучение. У неё, разумеется, не было на это времени. У меня — желания.

— Что дальше?

— В смысле — в будущем? Я, знаешь ли, планов не строю!

— Нет, я о другом. Слушай, я тут подумал: ты отпускаешь при мне эти свои шуточки, потому что меня они не смущают.

Она посмотрела на меня растерянным взглядом, а затем сдержанно хихикнула. Как стремительно меняется выражение её лица! И не скажешь, что мы с ней — существа одного вида. Возможно, поэтому у неё иная продолжительность жизни.

— А я ни с кем больше так не шучу. Обычно людей это отталкивает. А ты крутой! Можешь нормально болтать с умирающей одноклассницей. У меня бы, наверное, не получилось. Тебе я могу сказать всё, что захочу.

— Ты обо мне слишком высокого мнения.

Что правда, то правда.

— Вовсе нет. В моём присутствии ты не выглядишь опечаленным. Постой, неужели ты плачешь дома?

— Не плачу.

— Так поплачь!

С какой стати? Не на того напала. Я не печалюсь и тем более не проявляю подобных чувств при ней. Она не показывает свою грусть на людях, и надеяться при этом, что кто-то сделает это за неё, — заблуждение.

— Вернёмся к нашим баранам. Что дальше?

— Меняешь тему? Значит, всё же плачешь. А дальше я пойду в магазин за верёвкой.

— Ни фига я не плачу. Зачем тебе верёвка?

— Всё-то вы, мальчишки, грубите. Припугнуть меня хочешь? А верёвка — чтобы повеситься.

— Кому охота заигрывать с девушкой, которая не сегодня-завтра помрёт? Так ты хочешь покончить с собой?

— Подумывала об этом. Мол, лучше самой, не дать болезни себя убить. Но, полагаю, не сейчас. А верёвку я куплю для прикола. Но знаешь что, [одноклассник, узнавший мой секрет]? Ты злюка! Вот обижусь, наложу на себя руки — будешь виноват!

— Для прикола? Я уже запутался: ты вешаешься или нет? Соберись с мыслями.

— Хорошо. У тебя была девушка?

— Даже спрашивать не хочу, с какими мыслями ты собралась. Можешь не рассказывать.

Она попыталась что-то сказать, но я взял инициативу в свои руки и встал. Чека на столе не оказалось, я подозвал официанта и попросил нас рассчитать. Он направил меня к кассе. Моя спутница произнесла: «Что ж, пора», улыбнулась и тоже встала.

Похоже, она не из тех, кто сожалеет о незаконченном разговоре. Я нашёл выгодную для себя черту её характера. И решил, что теперь буду этим пользоваться.

Когда мы вышли из ресторана на улицу, стараясь не растрясти плотно набитые животы, по нам ударили лучи по-настоящему летнего солнца. Я невольно прищурился.

«Отличный погожий денёк, чтобы умереть», — послышалось тихое бормотание, но я понятия не имел, какого ответа от меня ждут, и пока что решил прибегнуть к самому действенному способу обращения с этой девушкой: «ноль внимания». Это как с дикими зверями — нельзя смотреть им в глаза.

Затем, после недолгого обсуждения — как несложно догадаться, говорила в основном она, — мы решили отправиться в большой торговый центр, примыкавший к станции. Там находился известный хозяйственный магазин, где могли продаваться вожделенные верёвки для самоубийства. Хотя на самом деле таких не существует.

Пройдясь немного, мы очутились в торговом центре. Он был переполнен посетителями, но в хозяйственном магазине, и уж тем более в отделе верёвок, никого не оказалось. Наверняка в такую хорошую погоду верёвки выбирают лишь торговцы, ковбои и умирающие девушки.

Откуда-то издалека доносились голоса резвящихся детей. Я стоял чуть в стороне, сравнивая гвозди по размеру, а моя спутница заговорила с молодым продавцом:

— Извините, я ищу верёвку для самоубийства, но мне не хочется, чтобы на шее остались раны. Какой тип верёвок в таком случае безопасней всего?

Я ясно расслышал её безумный вопрос. Обернулся, увидел явное замешательство на лице продавца и улыбнулся. Затем сообразил, что это она так шутит, и почувствовал досаду. Безопасная верёвка для самоубийства — типичная её шуточка. Застигнутые врасплох, мы с продавцом оба растерялись, но улыбнулся только я. С лёгким раздражением я поштучно раскидал по местам гвозди, попавшие не в те ящики, и подошёл к озадаченному продавцу и своей смеющейся спутнице.

— Простите. Жить ей осталось недолго, и у неё помутился рассудок.

Не могу судить, схватился ли он за брошенный мной спасательный круг или его просто вконец ошарашило, но продавец оставил нас и вернулся к своим обязанностям.

— Он как раз собирался предложить подходящий товар! Не мешай мне больше. Неужели при виде возникшей между нами гармонии ты взревновал?

— Если это гармония, никто не захочет жарить апельсины в кляре.

— Это в каком смысле?

— Это безо всякого смысла. Не ищи его, ладно?

Я хотел вывести её из себя, но спустя какую-то секунду она расхохоталась ещё громче и пронзительней обычного.

У Сакуры почему-то поднялось настроение, она тут же купила моток верёвки, а чтобы было куда её положить — эко-сумку с нарисованным на ней милым котиком. Напевая себе под нос и помахивая сумкой, она вышла из магазина, ведя меня за собой. «До чего приятный, должно быть, хозяйственный магазин!» — ошибочно полагали озиравшиеся прохожие.

— Что теперь, [одноклассник, узнавший мой секрет]?

— Я лишь следую за тобой. Своей цели у меня нет.

— Вот как? Никуда не хочешь зайти?

— Если уж ты настаиваешь — в книжный.

— Купить книжек?

— Нет. Просто люблю слоняться по книжным без дела.

— Хм. Звучит как шведская пословица.

— Это в каком смысле?

— Это безо всякого смысла. Не ищи его, ладно? Хе-хе-хе!

Настроение у неё и правда было радужным. А во мне бурлило раздражение. Всем видом выражая эти взаимоотрицающие чувства, мы решили сходить в большой книжный магазин, расположенный внутри торгового центра. Там я её оставил и направился к стойке с новинками художественной литературы. Она со мной не пошла. Осматривая карманные издания на полках, я наслаждался вновь обретённой возможностью побыть одному.

Пока я изучал обложки и читал вступления, время летело незаметно. Полагаю, мои чувства поймёт любой книголюб, но не все люди на свете обожают книги. Поэтому я, поглядывая на наручные часы и чувствуя лёгкие угрызения совести, отыскал в магазине свою спутницу. Она стояла, улыбалась и читала журнал мод. Улыбаться, даже когда читаешь стоя, — это сильно. Я так не умею.

Я подошёл ближе, но она заметила меня раньше, чем я с ней заговорил, и посмотрела в мою сторону. Я искренне извинился:

— Прости. Я о тебе забыл.

— Негодяй!.. Впрочем, ерунда. Я всё время читала журналы. Ты интересуешься модой, [одноклассник, узнавший мой секрет]?

— Нет. Ношу что угодно, лишь бы выглядело обычно и не бросалось в глаза.

— Я так и предполагала. А я интересуюсь. Думала, поступлю в институт — превращусь в завзятую модницу, но до этого мне не дожить. Всё-таки человека определяет не внешность, а то, что внутри.

— Фраза совершенно не к месту.

Сам того не осознавая, я стрелял глазами по сторонам. Мне казалось, её слова привлекут всеобщее внимание. Однако подобная дикость, прозвучавшая из уст старшеклассницы, никого вокруг не заинтересовала.

Мы ничего не купили в книжном. Точнее сказать, мы больше вообще ничего не купили. После книжного её по какой-то прихоти занесло в лавку с украшениями, затем мы заглянули в оптику, но отовсюду ушли с пустыми руками. Весь улов за день ограничился верёвкой и сумкой.

Ходьба нас утомила, и Сакура предложила зайти в известную на всю страну сетевую кофейню. Внутри было людно, но, к счастью, нашёлся пустой столик. Мы условились, что она займёт место, а я пойду за напитками для нас двоих. Сакура попросила холодный кофе с молоком. Я заказал его у прилавка вместе с айс-кофе для себя, поставил бокалы на поднос и вернулся к столику. Как оказалось, в моё отсутствие она что-то писала в свою «Книгу жизни с болезнью».

— О, спасибо. Сколько с меня?

— Нисколько. Я тебе ещё за мясо должен.

— Честно, забудь, я сама вызвалась за него заплатить. Но позволю тебе угостить меня кофе.

Она радостно опустила в бокал соломинку и начала потягивать напиток. Пожалуй, всякий раз говорить про неё «радостно» было уже лишним. Она почему-то всегда излучала позитив.

— Интересно, со стороны мы выглядим как влюблённая пара?

— Мне всё равно. Даже если выглядим, на самом деле это не так.

— Ну ты и сухарь!

— При желании любую пару людей разного пола можно принять за влюблённых. А если судить только по внешности, про тебя никак не скажешь, что ты скоро умрёшь. Важны не оценки со стороны, а то, что внутри. Сама же сказала.

— В этом весь ты, — сообщила она, пытаясь одновременно смеяться и пить кофе, и я услышал, как в её стакане забулькал выходящий воздух.

— Ну так как, [одноклассник, узнавший мой секрет], у тебя была девушка?

— Ладно, отдохнули, пора двигать.

— Ты ещё и глотка не отпил!

Похоже, второй раз фокус не сработал. Когда я попытался встать, она схватила меня за руку. Хотя бы не царапайся! Неужели она мстит мне за то, как я прервал её в ресторане? Я не хотел её злить и послушно сел на место.

— Так что с девушкой?

— Да как сказать…

— Похоже, я ничего о тебе не знаю.

— Охотно верю. Не люблю о себе распространяться.

— Почему?

— Не хочу попусту болтать о том, что никому не интересно, в надежде на одобрение окружающих.

— С чего ты решил, что никому не интересен?

— Потому что никто не интересен мне. В общем и целом люди не интересуются ничем, кроме себя. Разумеется, бывают исключения. Например, меня немного заинтересовала ты — из-за твоих необычных жизненных обстоятельств. Но сам я не из тех, кто может кого-то заинтересовать. Поэтому мне не хочется говорить о том, что для других бесполезно, — разглядывая текстуру столешницы, разложил я по полочкам всё, что обычно думал по этому поводу. Эта теория уже давно собирала пыль где-то в тайниках моей души. Потому, разумеется, что её некому было высказать.

— Но мне интересно!

Смахнув пыль со своей излюбленной теории, я предавался воспоминаниям о том, как к ней пришёл, и потому от меня ускользнул смысл слов моей собеседницы. Я удивлённо поднял голову. Её лицо красочно выражало одно-единственное чувство. Даже такой отшельник, как я, с первого взгляда распознал, что она злится.

— Что?

— Ты мне интересен, говорю! Я бы не позвала с собой неинтересного человека. А ты меня высмеиваешь, как какую-то дурочку.

Честно признаться, я плохо понимал, о чём она говорит. Не понимал, почему я ей интересен и отчего она разозлилась. Тем более что я её не высмеивал.

— Иногда ты мне кажешься дурочкой, но я тебя не высмеиваю.

— Может, и не нарочно, но настроение ты мне испортил!

— Э-э… Ясно… Прости, — извинился я, не вникая, за что. Это наиболее эффективный способ справиться с рассерженным человеком, и я не стесняюсь им пользоваться. Прошло на ура. Как бывало и с другими рассерженными людьми, она пока ещё дулась, но взгляд заметно смягчился.

— Ответишь честно — прощу.

— Ты ничего любопытного не услышишь.

— Всё равно расскажи. Мне интересно.

Уголки её губ поползли вверх, и на лице, откуда ни возьмись, появилась злорадная усмешка. Я счёл спор проигранным и не стыдился того, что прогнулся. Я — тростниковая лодка.

— Сомневаюсь, что оправдаю твои надежды.

— А, пустяки! Ну так что?

— Не припомню, чтобы у меня были друзья. Ещё с младших классов так.

— У тебя амнезия?..

— Ты всё-таки дурочка.

На самом деле я засомневался: а вдруг, если считать, что в её возрасте подхватить неизлечимую болезнь ещё менее вероятно, чем потерять память, она может оказаться права? Глядя на её очевидно недовольную гримасу, я решил отречься от своего высказывания и попытался объяснить:

— Я хочу сказать, что друзей у меня не было. И, разумеется, не было девушки, о которой ты так упорно допытываешься.

— Ты никогда ни с кем не дружил? Не только сейчас?

— Да. Если ты не интересуешься людьми, люди не интересуются тобой. Вреда от этого нет никому, так что меня устраивает.

— И тебе не хотелось завести друзей?

— Трудно сказать. С ними, может, и весело, но я уверен, что в мирах, существующих в романах, интереснее, чем в реальности.

— Вот почему ты всё время читаешь.

— Верно. На этом мой скучный рассказ окончен. Проявляя ответную вежливость — у тебя есть парень? И если есть, тебе сейчас лучше проводить время с ним, а не со мной.

— Был, но мы недавно расстались, — сказала она безо всякого сожаления.

— Из-за твоей скорой смерти?

— Нет. Я бы ему о таком не сказала. Я и подругам не сказала.

«Тогда почему ты призналась мне?» Спрашивать об этом не хотелось. Что вполне естественно.

— Он… Да ты его знаешь! С нами учится. Но, даже если назову имя, ты его не вспомнишь, ха-ха-ха! Так вот, он был чудесным другом, но стал никудышным кавалером.

— И так бывает.

Хотя что я понимал, парень без друзей.

— Да, бывает!.. И я с ним рассталась. Вот бы бог сразу лепил всем бирки! Вот этот человек — отличный друг, а этот и в любви хорош!

— А мне-то какое бы вышло облегчение. Но такие, как ты, сказали бы, что прелесть отношений между людьми в их сложности.

Моё замечание было встречено заливистым хохотом.

— Сказали бы. Пожалуй, я именно так и считаю. Что ж, отзываю идею с бирками. А ты меня понимаешь!

Я хотел было возразить, но промолчал. Подумал: наверное, так оно и есть. И я догадывался почему.

— Потому что мы антиподы.

— Антиподы?

— Ты моя противоположность, и, если какая-то мысль претит мне, ты с ней согласишься. Я сказал о сложности — и угадал.

— Запутанные у тебя рассуждения. Романов начитался?

— Может быть.

Вот и правда человек с противоположного полюса, с кем я не планировал и с кем мне незачем общаться.

Ещё несколько месяцев назад между нами существовала лишь пара точек соприкосновения: мы учились в одном классе, и до моих ушей регулярно долетал её оглушительный смех. Настолько оглушительный, что при всём своём безразличии к людям я сразу же вспомнил её имя, когда мы столкнулись в больнице. Потому-то оно и засело в голове, что мы были антиподами.

Потягивая кофе с молоком, она то и дело радостно делилась своими впечатлениями: «Вкуснятина!» Я молча пил чёрный кофе без ничего.

— Точно, мы с тобой антиподы. Когда мы ели жареное мясо, ты всегда брал вырезку или рёбрышки. Хотя я хожу в такие рестораны, чтобы поесть потрохов.

— Они оказались вкуснее, чем я ожидал, и всё же я предпочитаю нормальное мясо. Внутренности живых существ в охотку едят разве что черти. И они же без меры сыплют в кофе сахар и льют молоко. Кофе идеален сам по себе.

— Видимо, наши взгляды на еду не сходятся.

— Сомневаюсь, что только на еду.

Мы просидели в кафе ещё около часа. Разговаривали о совершеннейшей ерунде. Не о жизни, не о смерти, не о болезни и не о числе оставшихся лет. Если спросите, о чём же шла речь, в основном она рассказывала об одноклассниках. Похоже, она пыталась пробудить во мне интерес к ним, но спешу заверить, что попытка провалилась.

Их ничтожные жизненные неудачи или наивные романтические метания меня не очень-то увлекали — я знавал истории и похлеще. Сакура наверняка заметила моё настроение, ведь скрывать свою скуку я тоже не умел. Но то, как она всеми силами пыталась меня растормошить, интриговало. Я же не стена, об которую горох, и не свинья, перед которой бисер.

Когда в воздухе повисло понятное нам обоим ощущение, что пора бы домой, я наконец задал мучивший меня вопрос:

— Так что ты сделаешь с верёвкой? Себя же ты не убьёшь. Ты вроде говорила про прикол?

— Да, устрою розыгрыш, хотя результатов увидеть не смогу. Проверь за меня, [одноклассник, узнавший мой секрет]. В «Книге жизни с болезнью» я оставлю намёк на верёвку, и когда её обнаружат, то ошибочно подумают: «Неужели бедняжка дошла до мыслей о самоубийстве?!» Скажи, прикольно?

— Скорее гнусно.

— Да ладно, ещё я напишу, что это всё враньё. Лучше уронить, потом поднять, не наоборот.

— Не скажу, что одобряю, но лучше так, чем никак, — с изумлением ответил я, но счёл занятными её размышления, разительно отличавшиеся от моих. Мне было бы всё равно, как окружающие отреагируют на мою кончину.

Мы вышли из кафе, направились к станции, кое-как втиснулись, потолкавшись локтями, в забитый вагон, немного поболтали, так и не присев, и вскоре вернулись в свой район.

С утра мы оба приехали на велосипедах, так что, забрав их с бесплатной стоянки, мы покатили к школе, где, помахав друг другу, распрощались.

— До завтра, — сказала она. Завтра нам не надо было дежурить в библиотеке, и я подумал, что мне и говорить с ней не придётся, но всё же ответил:

— Ага.

Я ехал домой привычной дорогой, какую увижу ещё множество раз. Но вот что странно. Поднявшийся из глубин сердца к самой поверхности неотвязный страх смерти и исчезновения немного отступил. Во многом потому, что образ девушки, с которой я провёл этот день, настолько не соотносился с образом смерти, что у меня притупилось ощущение реальности этого понятия.

Сегодня я несколько разуверился в том, что эта девушка умирает.

Я вернулся домой, почитал книгу, съел приготовленный мамой ужин, принял ванну, выпил ячменного чая на кухне, сказал пришедшему отцу: «С возвращением», решил почитать ещё, пошёл в свою комнату — и тут ожил мобильный. Я с удивлением прослушал сигнал о принятом новом сообщении, ведь, как правило, я не пользовался функциями почты.

Открыв телефон, я увидел, что мне написала моя сегодняшняя спутница. Кстати, припоминаю, мы с ней обменялись адресами почты как участники сообщества библиотечных дежурных.

Я улёгся на кровать и открыл письмо. Там значилось следующее:

«Здравствуй! Попробовала тебе написать, дошло письмо? Спасибо, что погулял со мной сегодня (пальцы буквой V). Было ну очень весело (улыбающаяся рожица)! Буду просто счастлива, если присоединишься ко мне ещё (улыбающаяся рожица). Друзья до гроба! Ну, спокойной ночи (улыбающаяся рожица). До завтра!»

Первым, что пришло на ум, было: «Я забыл вернуть ей деньги за жареное мясо». Надо написать заметку в телефоне, чтобы ни в коем случае не забыть об этом завтра.

Я решил послать простенький ответ и перечитал текст ещё раз.

«Друзья»?

В обычных обстоятельствах я бы задержал взгляд на типичной её шуточке «до гроба», но меня привлекло предыдущее слово.

Выходит, мы дружим?

Я прокрутил в памяти сегодняшний день и подумал, что да, возможно, мы дружим.

Мне хотелось выразить вдруг нахлынувшее на меня чувство в письме, но я сдержался. Обидно будет, если я ей об этом скажу.

«Пусть чуть-чуть, но мне тоже сегодня было весело».

Запрятав это признание как можно глубже в сердце, я превратил его в письмо из двух слов: «До завтра» — и отправил ей.

Глава 3

Прошлой ночью, после того как я уснул, в соседней префектуре было совершено убийство. Похоже, орудовал какой-то психопат, и с утра, разумеется, о происшествии вещали по всем телеканалам.

Я ожидал, что в школе, несмотря на начавшийся период экзаменов, оно также окажется в центре внимания, но по крайней мере в моём классе этого не случилось. Впрочем, и не экзамены стали темой дня. То, о чём возбуждённо шептались мои одноклассники, не сулило мне ничего хорошего.

Иными словами, они бились над загадкой: почему заводная и жизнерадостная девушка, всеобщая любимица, ходила в выходной в кафе с самым неприметным и угрюмым парнем в классе? Мне и самому хотелось узнать ответ, если таковой существовал, но, поскольку я, как обычно, старательно уклонялся от общения с одноклассниками, случая спросить мне не представилось.

Поначалу они склонялись к объяснению, что наша встреча как-то связана с дежурством по библиотеке. Не участвуя в обсуждении, я втайне надеялся, что на том они и сойдутся, но, как назло, одна девушка, достаточно смелая и недостаточно тактичная, во всеуслышание спросила у Сакуры напрямую, и, опять же, как назло, та, лишний раз не подумав, сболтнула лишнего:

— Мы дружим.

Я знал, что интерес одноклассников сосредоточен на мне, внимательно следил за их разговорами и потому чётко расслышал эти донельзя опрометчивые слова. Следом я почувствовал, что на меня все смотрят, но, конечно же, притворился, будто ничего не заметил.

Подозрительные взгляды устремлялись на меня после каждого экзамена. «Как? Почему?» — терялись в беспочвенных догадках одноклассники за моей спиной, но я по-прежнему не обращал на них внимания.

Лишь раз, после третьего экзамена, мне не позволили отступить без боя, но и тот оказался скоротечным.

Девушка, недавно задавшая нескромный и бестактный вопрос, просеменила к моей парте и спросила:

— Скажи-ка, [неприметный одноклассник], ты дружишь с Сакурой?

«Славный она человек», — решил я. Потому что остальные наблюдали за нами издали, взяв в кольцо. Наверняка они, как и в прошлый раз, воспользовались её непосредственностью и отправили на передовую.

Пожалев девушку, чьё имя не отложилось в моей памяти, я ответил:

— Не особо. Вчера случайно встретились.

— Хмм…

Добродушная и искренняя, она восприняла сказанное мной как есть, произнесла: «Понятно!» — и вернулась в круг одноклассников.

В такие моменты я врал без колебаний. Вынужденно, по номинальным причинам — защитить себя и сберечь секрет Сакуры. И, хотя у неё язык как помело, наша встреча связана с ужасной тайной — её неизлечимой болезнью, и потому в душе она бы меня одобрила.

Трудности на время отступили. По завершении четвёртого экзамена у меня возникло предчувствие, что я и на этот раз получу оценки чуть выше средних по классу. Ни с кем особо не общаясь, я закончил с уборкой и начал собираться домой. Делать тут нечего, надо поскорее уходить. Но на пороге кабинета меня остановил громкий оклик:

— Постой! Постой, [мой друг-одноклассник]!

Я обернулся, увидел улыбающуюся до ушей Сакуру и подозрительно косившихся на нас одноклассников. Честно говоря, я бы предпочёл притвориться, что ничего не заметил, но поневоле пришлось не замечать только толпу, а Сакуру — подождать, пока она подойдёт поближе.

— Нас зовут в библиотеку. Есть какая-то работа.

При звуках её голоса по классу почему-то прокатился вздох облегчения.

— Впервые слышу.

— Мне библиотекарь сказала, только что. У тебя другие дела?

— Вроде нет.

— Тогда идём. Ты всё равно уже не учишься.

«Грубо», — подумал я, но это было правдой, и мы с ней пошли в библиотеку.

Описывать в деталях, что там случилось, мне противно, так что изложу вкратце: ей просто захотелось меня разыграть. Когда я, по доброй воле явившись на зов, всерьёз спросил у библиотекаря, что за работа нам поручена, она и Сакура звонко рассмеялись. Я тут же нацелился домой, но библиотекарь, извинившись, предложила чай со сладостями и потому была прощена.

Чай мы пили недолго — сегодня библиотека закрывалась пораньше, и нас выпроводили. К тому моменту я наконец созрел спросить у Сакуры, зачем она так бессмысленно соврала. Предполагая, что на то есть очень важная причина.

— Да просто так. Люблю прикалываться.

«Чтоб тебя», — мысленно ругнулся я, но виду не подал, ибо от жертвы розыгрыша того и ждут. Ограничился тем, что по дороге к раздевалке попробовал подставить Сакуре подножку. Она легко перескочила через мою ногу, вздёрнула одну бровь и состроила гримасу человека, обиженного до глубины души.

— Однажды ты поплатишься, как тот мальчик, кричавший: «Волки!»

— Так бог видит, что у меня поджелудочная накрылась! А вот ты лучше не ври!

— Накрывшаяся поджелудочная не даёт тебе разрешения бессмысленно врать. Нет такого правила.

— Правда? Не знала. Кстати, [одноклассник, узнавший мой секрет], ты обедал?

— Как я мог пообедать, если ты меня утащила? — сказал я со всем сарказмом, на какой был способен, и тут мы дошли до обувных шкафчиков.

— Что дальше?

— Зайду в супермаркет, куплю чего-нибудь перекусить, потом домой.

— Раз ты пока еду не готовил, можем поесть вместе. Папа с мамой сегодня в отлучке, только деньги оставили.

Переобуваясь, я подумывал презрительно отвергнуть её предложение, но ответа так и не дал. Не смог сочинить убедительный отказ. К тому же помешало вчерашнее искреннее ощущение, что мне «пусть чуть-чуть, но было весело».

Надев туфли и несколько раз притопнув, Сакура изо всех сил потянулась. Сегодня небо заволокли лёгкие облака и было не так жарко, как вчера.

— Ну так что? Я много куда хочу попасть до того, как умру!

— Будет неловко, если нас снова заметят одноклассники.

— О! Вот оно! Вспомнила! — неожиданно громко воскликнула она. Я подумал, что у неё помутился рассудок, повернулся и увидел, как она, хмуря брови, разыгрывает недовольство. — Ты, [мой друг-одноклассник], сказал, что мы с тобой не особо дружим. Притом что в выходной мы гуляли вместе!

— Ага, сказал.

— Я тебе что вчера написала? «Друзья до гроба», помнишь?

— Мне как-то всё равно. Я ещё могу потерпеть, когда одноклассники на меня глазеют, но не хочу разговоров и расспросов.

— Но обманывать-то зачем? Сам же вчера говорил: важно то настоящее, что внутри!

— Раз важно то, что внутри, обманывать можно.

— Опять двадцать пять!

— К тому же я о тебе забочусь, боюсь проговориться о болезни. Вот и соврал бессмысленно — как ты. Меня не ругать, а хвалить впору.

— Ммм… — она выглядела как маленький ребёнок, задумавшийся над чем-то чересчур сложным. — Не сходятся у нас взгляды.

— Возможно.

— И не только на еду. Тут проблема глубже.

— Тут проблема политическая.

Она захохотала — похоже, её настроение вновь улучшилось. Простота и умение моментально переключаться — вот, должно быть, две причины, почему у неё полно друзей.

— Так что с обедом?

— Могу сходить с тобой. А ты? С друзьями не хочешь погулять?

— Я же не вычёркиваю их из планов. Мы договорились на завтра. Но только с тобой мне не надо скрывать болезнь поджелудочной, и оттого мне легче.

— Передышка, значит.

— Ага. Передышка.

— Что ж, ради помощи нуждающемуся составлю тебе компанию.

— Правда? Ура!

Ради передышки придётся пойти. Ради помощи нуждающемуся — даже если нас обнаружат одноклассники и дело запахнет неприятностями. Наверное, и ей нужно где-то выплёскивать свои секреты. Ничего не поделаешь.

Да, я — тростниковая лодка.

— Куда идём? — спросил я.

Сощурившись и рассматривая небо, она ответила в радостном предвкушении:

— В рай.

«Откуда в нашем мире, высасывающем жизнь из девушек-старшеклассниц, возьмётся рай?» — озадаченно подумал я.

Когда мы зашли внутрь, я наконец-то пожалел, что за ней увязался. Однако понимал, что обижаться на неё было бы нелепо. Сам виноват. Сказалось отсутствие опыта: я избегал общения с людьми, меня никуда не приглашали, и потому я не почуял подвоха. Откуда мне знать, что, когда имеешь дело с другим человеком, его планы подчас идут вразрез с твоими намерениями и обнаруживается это слишком поздно? Назовём это так: мне недоставало навыков антикризисного управления.

— Чего приуныл?

По её лицу я отчётливо понял: она заметила моё замешательство, и её это забавляет.

На заданный вопрос у меня имелся вполне определённый ответ. Но он ничего бы не изменил, и я решил промолчать. Всё, что мне оставалось, — извлечь урок из своей ошибки и не повторить её в следующий раз.

Иначе говоря, мне открылось, что я не из тех парней, кто с удовольствием бы затерялся в этом модном, томном девичьем царстве.

— Знаешь, песочные пирожные здесь объедение!

Я заподозрил неладное ещё до того, как мы вошли. Но не придал этому значения. Утратил бдительность — потому что прежде в таких местах не бывал. Но мне и в голову не могло прийти, что существуют заведения, где к посетителям относятся по-разному в зависимости от их пола. В оставленном официанткой чеке стояла галочка напротив пункта «мужчина». Не знаю, то ли мужчины были здесь редкими гостями, то ли цены для мужчин и женщин различались. Я бы ничему не удивился.

Придерживаясь системы, ресторан следовало отнести к категории «кафе-кондитерская». Назывался он «Десертный рай». Хотя сейчас раем для меня выглядела бы любая забегаловка с фастфудом.

Я с неприязнью заговорил с улыбающейся Сакурой:

— Слушай…

— Что?

— Хорош скалиться. И признавайся: ты сама хочешь растолстеть или добиваешься, чтобы растолстел я? Второй день едим сколько влезет.

— Ни то ни другое. Просто ем, что хочется.

— Ну хоть честно. Значит, сегодня тебе до смерти захотелось наесться сладостей?

— Точно-точно! Тебе их можно?

— Не перевариваю цельные сливки.

— И так бывает? Тогда попробуй шоколадный тортик. Вкусняшка! И потом здесь не только сладости — ещё есть паста, рис с карри и пицца.

— Шикарные новости, а пока не могла бы ты перестать произносить «пицца» на итальянский манер? Тошнит.

— А как тебе «сы-ы-ыр»?

Мне захотелось плеснуть этой шутнице водой прямо в нос, но я пожалел официантов, которым потом здесь прибираться, — не люблю создавать людям неприятности — и потому воздержался. Впрочем, это не значит, что, будь мы где-нибудь на обочине, я бы это сделал.

Выглядеть оробевшим, как ей того хотелось, тоже было противно, и я, притворившись, будто собрался с духом ещё на пороге, поднялся с места и вместе с ней отправился за едой. Несмотря на будний день, в зале толпились старшеклассницы, в чьих школах, как и в нашей, начались экзамены. Набрав себе углеводов, салата, котлет и жареной курицы, я вернулся к столику, где уже с довольным видом сидела Сакура. На её тарелке лежала гора всевозможных сладких лакомств. Я с трудом переношу западные сладости, и мне немножко поплохело.

— Кстати, слышал об убийстве? Ужас какой, — вдруг сказала она спустя пару десятков секунд после того, как мы начали есть.

У меня отлегло от сердца.

— Ну слава богу. Сегодня о нём никто не упоминал, и я уже подумал, что оно мне приснилось.

— Да кому это интересно? Какая-то деревня, где почти никто не живёт.

— Не ожидал от тебя таких бессердечных слов, — удивился я.

Я не настолько хорошо её знал, чтобы это утверждать, но, по моим представлениям, она не должна была так говорить.

— Нет, мне не всё равно! Я посмотрела новости и подумала: надо же, никак не ожидала, что этот человек умрёт раньше меня! Но…

— На всякий пожарный спрошу: ты его знала?

— Тебе кажется, что да?

— А тебе кажется, что мне кажется? Ладно, не суть. И?

— Так вот, мне не всё равно. Но обычно люди, пока живы, не придают значения тому, что значит жить и что значит умереть.

— Ясно.

Вероятно, она права. В повседневной жизни редко кто задаётся такими вопросами. Примем это как факт. День за днём размышлять о смысле жизни и смерти — занятие разве что для философов, религиозных деятелей и художников. И ещё, пожалуй, для девушек, поражённых тяжёлой болезнью, и парней, узнавших их секрет.

— Вот какую пользу может принести непосредственная встреча со смертью. Я проживаю каждый новый день, осознавая, что жива.

— Да, такое отзывается в душе сильнее любых слов великих людей.

— Видишь? Эх! Вот бы мы все оказались при смерти!

Она показала мне язык — видимо, хотела подчеркнуть, что шутит, — но я воспринял сказанное ею всерьёз. Зачастую смысл словам придаёт не говорящий, а слушатель.

Я ел пасту с помидорами, лежавшую скромной горкой на тарелке в форме сердечка. Немного недоваренная, но мне нравилось. Кстати, с едой — то же, что с дорогой домой. Каждый проглоченный кусочек мы с Сакурой оценивали совершенно по-разному.

Хотя, по-хорошему, так быть не должно. Я могу уже завтра погибнуть от рук какого-нибудь поехавшего крышей преступника, её скоро прикончит отказавшая поджелудочная железа, и наши оценки еды не должны различаться. Окончательно мы поймём это только после смерти.

— [Мой друг-одноклассник], тебя девушки интересуют? — спросила Сакура. Она не походила на человека, задумавшегося о том, что есть жизнь и смерть: нос вымазан в сливках, вид дурацкий. Комичное зрелище. Не стану ей говорить.

— О чём это ты вдруг?

— Тебя привели в кафе, где одни девушки, ты оробел и на проходящих мимо красавиц даже не смотришь. Я вот ни одной не пропускаю!

Похоже, скрыть свою робость мне не удалось. Я решил поработать над исполнительским мастерством. Посмотрим, что произойдёт раньше: я добьюсь успеха или она умрёт.

— Не люблю находиться в неподходящих для себя местах. И стараюсь не пялиться на незнакомых людей, это хамство.

— Я, выходит, хамка, — она надула щёки. Нос по-прежнему украшали сливки, и смотреть на неё становилось всё приятней. Ей будто поставили условие показаться на людях в таком виде. — Ладно, хамить так хамить. Вчера ты сказал, что у тебя не было ни друзей, ни пары. Но хоть кто-то тебе нравился?

— Я никого не ненавидел. Иначе говоря, мне все нравились.

— Да-да, я поняла. Так как насчёт любимой девушки? Была? — вздохнув, она набила полный рот жареной курицы. Похоже, она постепенно приспосабливалась к моей манере отшучиваться. — Даже ты мог в кого-нибудь безответно влюбиться.

— Безответно?..

— Ты любишь, а тебя — нет.

— Это я знаю.

— Знаешь — тогда выкладывай. Ты был в кого-нибудь безответно влюблён?

Я решил, что изображать неприступность будет себе дороже. Её капризов, как вчера, я не вынесу.

— Ну как сказать… Вроде да. Разок.

— И какой была твоя избранница?

— Зачем тебе это знать?

— Из любопытства! Вчера ты сказал, что мы с тобой антиподы, и я задумалась: кто тебе может понравиться?

Я бы предложил ей представить своё зеркальное отражение, но промолчал — не в моих правилах навязывать кому-то систему оценок.

— Какой она была… Ах да, она всегда добавляла суффикс вежливости «сан».

— «Сан»? — Сакура свела брови над переносицей и пошевелила носом. Вместе с каплями сливок на нём.

— Ага. Мы вместе учились в средних классах. Она всегда и везде употребляла «сан». По отношению к продавцам из книжного, официантам, продавцам рыбы. Или к писателям, упомянутым в учебниках: Акутагава-сан, Дадзай-сан, Мисима-сан[8]. Даже к еде. «Дайкон-сан», представляешь? Сейчас можно сказать, что это лишь заскок, едва ли как-то связанный с её характером, но тогда мне казалось, будто она старается не забывать об уважении ко всему вокруг. Иначе говоря, я видел в этом проявление добросердечия и благородства. И потому, как никто другой, питал к ней особые чувства, — без запинки изложил я и глотнул воды. — Не знаю, правда, считать ли это безответной любовью.

Я глянул на Сакуру. Не произнося ни слова и улыбаясь, она уплетала лежавшее на тарелке фруктовое пирожное. С каждым съеденным кусочком улыбка ширилась, и только я удивился: «Что с ней такое?», как она, почёсывая щёку, посмотрела на меня исподлобья.

— Ты чего?

— Да так, — она поёрзала на месте. — Засмущалась. Это ещё чудесней, чем я ожидала.

— A-а… Пожалуй. Чудесная была девочка.

— Я не о ней, а о причине влюбиться!

Я не знал, что ответить, и в подражание своей спутнице подцепил с тарелки котлету. Тоже ведь вкусно. Сакура радостно смотрела на меня и улыбалась — скорее ободряюще, чем насмешливо.

— К чему привела эта влюблённость? Ах да, у тебя никогда не было девушки.

— Верно. Видишь ли, большинство одноклассников считали её милой, и она досталась одному из них — весёлому, крутому и популярному.

— Кто-то не разбирается в людях.

— В смысле?

— Ничего, это я так. Значит, и ты когда-то был невинным мальчиком, в ком пробудилась робкая любовь!

— Угу. Любезность за любезность: а у тебя что?

— Я встречалась с тремя парнями. И поверь, со всеми было серьёзно. Некоторые любят повторять, что школьная влюблённость — лишь игра, но эти дураки попросту не хотят признавать ответственности за свои любящие сердца.

Полная накала речь, пылкий взгляд — её настрой передался и мне. Я немного отодвинулся. Не выношу жару.

Кстати, нисколько не сомневаюсь насчёт троих бывших — при такой-то внешности. Она не злоупотребляла косметикой и не относилась к тем красавицам, на кого все оборачиваются, но черты лица были достаточно яркими, чтобы привлечь внимание.

— Ты чего отшатнулся?

— Я не отшатывался. Но, по-моему, у тебя что-то на носу. Кажется, сливки.

— Что?

Она меня не поняла и выглядела совершенно глупо. С таким лицом как в неё влюбиться? Немного погодя она наконец сообразила, что к чему, и поспешно поднесла к носу влажное полотенце. Прежде чем сливки исчезли, я встал с места. Моя тарелка опустела.

Взяв чистую тарелку, я решил отведать немного сладостей, осмотрел зал и, к счастью, обнаружил свои обожаемые лепёшки варабимоти[9]. Положил себе несколько штук, полил стоявшей рядом патокой. Заворожённо проследив за живописно растекавшейся струйкой, следом я наполнил кружку горячим кофе.

Обдумывая на ходу, как мне справиться с Сакурой, если она в плохом настроении, я направился обратно, лавируя между старшеклассницами. Но, вопреки моим страхам, настроение у неё оказалось отличным.

Однако же я не смог вновь усесться на свой стул.

Когда я подошёл ближе к столику, она, завидев меня, широко улыбнулась.

И, словно улыбка стала сигналом, ко мне также повернулась девушка, занявшая моё место. На её лице отразилось удивление. А я понял, что уже её видел.

— Са… Сакура, так твой спутник — [угрюмый одноклассник]?

Я наконец вспомнил, кто эта девушка, куда более непреклонная, чем Сакура. Точно, они часто проводили время вместе. Кажется, она занималась в какой-то спортивной секции.

— Ну да. А чему ты так удивляешься? Знакомься, [мой друг-одноклассник], — моя лучшая подруга Кёко.

Она засмеялась, лучшая подруга растерялась, а я, держа в руках тарелку и кружку, наблюдал за развитием ситуации.

«Опять запахло неприятностями», — вздохнул я про себя, но для начала, поставив кофе и варабимоти, сел на свободный стул. К счастью или нет, но нас провели к круглому столику на четверых. Девушки сидели друг напротив друга, а я, сам того не желая, смотрел на них.

— Ну как же… Ты дружишь с [угрюмым одноклассником]?

— Да. Я так Рике и ответила.

Она повернулась ко мне и мягко улыбнулась. Улыбка, похоже, только усилила сомнения её подруги:

— Но она сказала, что ты пошутила!

— Так это [мой друг-одноклассник] соврал, чтобы его попусту не беспокоили! Рика поверила ему, а не мне. Что случилось с нашей дружбой?

Подругу Сакуры это подобие шутки не рассмешило. Наоборот, она смерила меня цепким взглядом. Наши глаза случайно встретились, и я отвесил лёгкий поклон. Вторя мне, она ответила тем же. Я понадеялся, что на этом всё, но лучшая подруга Сакуры, оправдывая своё звание, одними поклонами не удовлетворилась.

— Слушай, а я с тобой хоть раз разговаривала?

Если задуматься, вопрос оскорбительный, но вряд ли она задала его со зла, а, если и так, меня он не задел.

— Было дело. Ты вроде заходила в библиотеку, когда я стоял на выдаче.

— Это не называется разговором! — громко захохотав, встряла слушавшая нас Сакура.

«Только по твоей оценке», — подумал я, но непосредственный участник событий с ней согласился.

— Я тоже это разговором не назову, — пробормотала лучшая подруга.

Впрочем, нас с ней устраивали оба варианта.

— Кёко, тебя там друзья не заждались?

— Да, сейчас иду. Сакура, я же тебя не упрекаю, просто спрашиваю, — подруга пристально вглядывалась ей в лицо и лишь раз глянула на меня. — Вы гуляете вместе второй день подряд, к тому же сюда ходят только девушки или парочки. Вы настолько близки?

— Нет! — гордо отвергла её предположение Сакура. Я тоже собирался это сделать, но слова застряли в горле. Мне показалось, в такой ситуации всерьёз отбиваться вдвоём вредно.

Лицо подруги на секунду смягчилось, но его тут же исказила гримаса недоверия. Она перевела взгляд с Сакуры на меня, затем обратно:

— То есть вы просто знакомы?

— Я же сказала: мы дружим.

— Ой, хватит, опять твоя болтовня не по существу. [Угрюмый одноклассник], вы с Сакурой просто знакомые, верно?

Что значит лучшая подруга — она хорошо её понимала. Я прикинул, как бы половчее уклониться от прилетевшей шальной пули, и выбрал наиболее подходящие слова:

— Я бы сказал — мы дружим.

Я видел оба лица одновременно. Бессильное разочарование на одном и ликующую улыбку во весь рот на другом.

Подруга вздохнула — так, чтобы её непременно услышали, пронзила Сакуру испепеляющим взглядом, бросила на прощание: «Завтра я заставлю тебя сознаться» — и, помахав рукой только ей, удалилась.

«Так вот с кем она назавтра договорилась?» — сообразил я и с радостью осознал, что искры посыплются не на меня, а на неё. А со взглядами одноклассников, которые будут сопровождать меня и впредь, я решил смириться. Пока нет реального вреда, их можно не замечать.

— Вот уж кого не ожидала здесь встретить… — наполовину удивлённо, наполовину радостно произнесла Сакура, без спроса цапнула с моей тарелки одну лепёшку и тут же её слопала. — Мы с Кёко дружим со средних классов. Как видишь, она не привыкла уступать, и поначалу я её боялась. Но стоило нам поговорить, как мы тут же подружились. Она хорошая девочка, и ты тоже должен с ней поладить.

— Ничего, что ты утаила свою болезнь от лучшей подруги? — окатил я её холодной водой, понимая, что, скорее всего, это тотчас же смоет краски положительных эмоций, игравших в душе моей спутницы.

Я не имел склонности обижать намеренно. Мне действительно искренне хотелось разобраться, почему она проводит немногие оставшиеся дни со мной. Казалось бы, последние часы жизни разумней разделить с тем, кому она гораздо дороже. Редкое для меня проявление заботы и сочувствия.

— Ничего-ничего! Она слишком чувствительная. Если ей сказать, она будет плакать при каждой нашей встрече. Как тогда веселиться? Ради собственного спокойствия я решила молчать до последнего.

Она словно отразила вылитую на неё холодную воду усилием воли — с таким настроением и такими словами. Этого хватило, чтобы заставить меня умолкнуть.

Но её воля пробудила сомнения, со вчерашнего дня таившиеся в глубине души, и я решил, что один-единственный вопрос я обязан задать.

— Скажи…

— М? Что?

— Ты правда умираешь?

Лицо Сакуры на секунду застыло. «Лучше бы не спрашивал», — заметив это, опомнился я, но проникнуться сожалением не успел: она вновь отдалась стремительному вихрю чувств.

Сперва улыбка, затем — смущение, кривая усмешка, злость, печаль, снова смущение, и, наконец, глядя мне прямо в глаза, она засмеялась и ответила:

— Умираю.

— Ясно…

Моргая чаще обычного, она улыбнулась ещё шире.

— Я ещё несколько лет назад узнала, что умру. Сейчас — за счёт достижений медицины, наверное? — болезнь почти никак не проявляется внешне, и мне продлили жизнь. Но я всё равно умру. Неизвестно, протяну ли ещё год. Так мне сказали.

Я не хотел об этом знать и не хотел этого слышать, но её голос беспрепятственно долетал до моих барабанных перепонок.

— Я никому не говорю об этом, кроме тебя, [мой друг]. Ты, наверное, единственный человек, кто привносит в мою жизнь правду и обыденность. От врачей я получаю только правду. Семья излишне ревностно откликается на каждое моё слово, отчаянно пытаясь облегчить моё существование. Друзья, узнав, наверняка поступят так же. И только ты, зная правду, ведёшь себя со мной как обычно. Поэтому мне с тобой весело.

У меня заболело сердце, словно его изнутри укололи иглой. Я знал, что не даю ей ничего из перечисленного. Если предположить — только предположить, — будто она что-то от меня получает, то, боюсь, это помощь в побеге от реальности.

— Как я уже вчера говорил, ты обо мне слишком высокого мнения.

— Ты лучше скажи: нас можно принять за влюблённую парочку?

— А почему ты интересуешься?

— Да так!

Наколов на вилку кусок шоколадного торта, она с аппетитом запихнула его в рот. Ничто не выдавало в ней человека при смерти.

Тут до меня дошло.

Никто из людей не выглядит так, будто когда-нибудь умрёт. Вчера были живы и я, и жертва убийцы, и Сакура. Никто не вёл себя как умирающий. Так что, вполне возможно, ценность сегодняшнего дня одинакова для всех.

Я задумался, а она, словно предостерегая меня, сказала:

— Не хмурься так. Ты тоже однажды умрёшь. Увидимся на небесах.

— И то верно…

Моё сентиментальное отношение к тому, что она жива, — лишь раздутое самомнение. Порождение высокомерной убеждённости, что я непременно проживу дольше неё.

— Так что давай, приумножай добродетель, как я.

— Хорошо. Умрёшь — стану правоверным буддистом.

— И запрещаю тебе подкатывать к другим женщинам после моей кончины!

— Прости, но мы встречаемся без обязательств.

— Ха-ха-ха! — засмеялась она своим обычным раскатистым смехом.

Мы доверху набили животы угощениями. Расплатились каждый за себя, вышли на улицу и решили, что на сегодня пора закругляться. От школы до «Десертного рая» пешком было далековато, лучше бы мы поехали на велосипедах, но Сакура пожалела времени и усилий на то, чтобы заходить за ними домой, и мы отправились в кафе как были, в школьной форме.

Обратно мы скорым шагом шли по тротуару вдоль шоссе, освещённые лучами солнца, миновавшего зенит.

— Хорошо, когда тепло! Для меня, наверное, это лето последнее, надо оторваться на всю катушку. Что будем делать в следующий раз? Что первое приходит на ум, когда ты представляешь себе лето?

— Арбузный фруктовый лёд.

Она засмеялась. Похоже, она всегда смеётся.

— А если не арбузный лёд? — Смешок. — Что-нибудь ещё? — Смешок.

— Ледяная стружка с сиропом.

— Опять лёд!

— А для тебя что такое лето?

— Конечно же, море, фейерверки и праздничные гулянья. А ещё летняя авантюра!

— Пойдёшь искать золотой клад?

— Клад? Зачем?

— Авантюра — значит приключения, так?

Она нарочито громко вздохнула, подняла обе ладони вверх и помотала головой. Наверное, жест означал разочарование, хотя больше походил на раздражение.

— Другие приключения! Лето! Свобода! Понял?

— Встать спозаранку и пойти ловить жуков-носорогов?

— Всё с тобой ясно, [мой друг]. Ты у нас дурачок.

— Дурачок тот, у кого в определённое время года все мысли забиты романтической чепухой.

— Ты знаешь, о чём я! Ну же! — она злобно зыркнула на моё залитое по́том лицо, и я отвёл глаза. — Не тяни время, я тут зажарюсь!

— А кто сказал «хорошо, когда тепло»?

— Беззаботный летний роман. Летние ошибки… Должна же я, как старшеклассница, испытать что-то подобное!

Роман ещё ладно, а ошибки не надо.

— Я жива и потому должна влюбиться.

— У тебя было трое парней, недостаточно?

— Душу не выразить числами!

— На первый взгляд, мысль глубокая, но, если задуматься, — смысл неясен. Говоря по-простому, ты собралась завести нового парня.

Я сказал это безо всякого умысла, надеясь, что она снова ответит шуткой, но ошибся.

Сакура внезапно остановилась, будто её озарило. Я этого не ожидал, прошёл по инерции шагов пять и только тогда обернулся, чтобы выяснить, в чём дело. Подумал, что, скорее всего, она заметила на земле стоиеновую монету, но Сакура пристально смотрела на меня. Сцепив руки за спиной и позволяя ветру трепать её длинные волосы.

— Что с тобой?

— Если, по-твоему, я собралась завести нового парня, ты мне поможешь?

Судя по виду, она меня проверяла. Будто нарочно, через силу, придавая лицу глубокомысленное выражение.

Не искушённый в тонкостях межличностных отношений, я не мог уловить ни смысла её мимики, ни смысла её слов.

— А чем, по-твоему, я могу помочь?

— Ладно, забудь.

Она покачала головой и зашагала дальше. Когда она поравнялась со мной, я заглянул ей в лицо и увидел прежнюю улыбку, очищенную от недавних сложных переживаний. Я понимал её всё хуже.

— Это шутка такая — мол, познакомь меня с каким-нибудь твоим другом?

— Нет!

Единственное пришедшее мне на ум объяснение, и то она отмела сразу.

— Тогда что?

— Забудь. Это не книжка, и ты крупно промахнёшься, считая, что в каждом моём высказывании есть смысл. Его нет. Общайся с людьми почаще, [мой друг].

— Ладно.

Под давлением пришлось согласиться, и я не стал говорить, как это странно — отрицать моё предположение, если смысла всё равно нет. Не стал, потому что такова психология тростниковых лодок. Мне показалось, что Сакура не потерпит продолжения разговора на эту тему. Но я всего лишь отшельник, и моё восприятие могло меня подвести. Так ли оно на самом деле, не определишь.

На развилке недалеко от школы она, помахав мне рукой, сказала громким голосом:

— Ну всё, дам знать, когда придумаю, что будет в следующий раз!

Я не стал допытываться, с каких это пор меня подписали на участие в её планах без моего согласия, махнул рукой и повернулся к ней спиной. Наверное, я уже тогда проникся мыслью, что, как говорится, семь бед — один ответ.

Вернувшись домой, я ещё какое-то время ломал голову, но так в итоге и не понял, что означали те её слова и то выражение лица.

Глава 4

В общем, я вывел такое объяснение: «Книга жизни с болезнью» — это посмертное произведение Сакуры. Она ведёт записи о том, что с ней случалось и что она чувствовала, занося их в новенькую книжку карманного формата. И, похоже, придерживается определённых правил.

Первое правило, насколько я знаю: каждый день писать не обязательно. В «Книгу жизни с болезнью» попадают только особые происшествия и особые переживания, то, что стоит сохранить на память о Сакуре после её смерти.

Второе правило: ничего, кроме текста. В её представлении, рисункам и графикам в такой книге не место, и страницы заполняются лишь строчками иероглифов, выведенных чёрной шариковой ручкой.

Наконец, она решила никому не сообщать о своей книге, пока жива. Записи, за исключением первой страницы, которая из-за её разгильдяйства попалась на глаза мне, не видел никто. Наверное, Сакура попросила родителей, чтобы после её кончины те рассказали о дневнике всем близким людям, и, как бы ни обращались с ним сейчас, окружающие получат его только после смерти автора. Отсюда следует, что книга является посмертным произведением.

Никто не должен был влиять на эти записи или попасть под их влияние до смерти Сакуры, и всё же как-то раз я высказал своё мнение.

Я бы предпочёл, чтобы в «Книге жизни с болезнью» не фигурировало моё имя. Причина проста: не хотелось лишних расспросов и нападок со стороны её родителей и друзей. Во время дежурства по библиотеке она сказала, что упомянет в книге «множество разных людей», и я подал официальную просьбу о неразглашении. Ответ гласил: «Моя книга, что хочу, то и пишу». Что ж, её право. Я отстал. Она добавила: «Отказ меня только заводит». И я решил заранее смириться со всеми неприятностями, что свалятся на меня после смерти одноклассницы.

Таким образом, она вполне могла вписать моё имя в «Книгу жизни с болезнью» — по меньшей мере в связи с походом за жареным мясом или за сладостями, однако в следующие за посещением «Десертного рая» два дня моё появление в её заметках представлялось невозможным.

Потому что за это время в школе мы с ней не обмолвились ни единым словом. Дело привычное: наши с ней стили поведения в классе всегда различались, а дни, сдобренные жареным мясом или сладостями, следовало назвать отклонением от нормы.

Я приходил в школу, сдавал экзамены и молча шёл домой. Не раз ловил на себе взгляды подруги Сакуры или кого-нибудь ещё из её группы, но твёрдо решил, что мне незачем удостаивать их вниманием.

Два дня прошли без особых происшествий. Если уж выискивать, могу назвать лишь две мелочи. Во-первых, когда я тихо подметал коридор, со мной заговорил одноклассник, который обычно в мою сторону даже не смотрел:

— Эй, [неприметный одноклассник], ты встречаешься с Ямаути?

Его довольно грубая манера речи подействовала на меня в своём роде освежающе. Я заподозрил, что Сакура ему симпатична и потому он, по недоразумению, на меня злится, но по его поведению заключил, что это не так. Лицо не выражало ни тени огорчения. Просто свой в доску парень, снедаемый любопытством.

— Категорическое «нет».

— Правда? Но на свидание-то ходил?

— Просто поели вместе. Так сложилось.

— Да ну?

— А почему это тебя волнует?

— М?.. Погоди-ка, ты решил, что я влюблён в Ямаути? Ясен пень, нет! Мне более женственные девушки нравятся, — охотно разоткровенничался он, хотя его никто не просил. Но в одном мы с ним сошлись: Сакуру не назовёшь женственной. — Ну ладно, значит, вы не встречаетесь. А то весь класс на ушах стоит!

— Они ошибаются, так что мне всё равно.

— Молоток! Жвачку будешь?

— Не буду. Совок подержишь?

— Сделаем!

Я ожидал отказа — парень всегда увиливал от уборки, но, к моему удивлению, он послушно взялся за совок. Возможно, он просто не усвоил само понятие «время уборки» и, если ему всё растолковать, поработает на совесть.

Больше он с расспросами не возникал. Так выглядело первое отклонение от нормы за два дня.

Если разговор с одноклассником не назовёшь ни хорошим, ни плохим, то второе отклонение, при всей своей пустяковости, меня немного расстроило: пропала вложенная между страницами книги закладка.

К счастью, я запомнил, где остановился. Но вот закладка, сделанная из тонкого пластика, была не из тех, что раздают бесплатно в книжных магазинах. Я купил её в одном музее. Не знаю, когда она выпала, и в конечном счёте винить мог только свою невнимательность, и всё же я, чего давно не случалось, загрустил.

Таким образом, несмотря на ерундовое происшествие и печальное происшествие, оба дня прошли для меня как обычно. Под «обычным» я подразумеваю тишину и покой — иначе говоря, мне не пришлось таскаться за умирающей девушкой.

Прологом к краху моей спокойной жизни стал вечер среды. Пока я наслаждался окончанием очередного «всегдашнего» дня, мне пришло письмо.

Пожалуй, я потому не заметил назревающую аномалию, что, безотносительно своих желаний, являлся участником событий. Как в романах — лишь читатель знает, с какой сцены начинается первая глава. Персонажи не знают ничего.

Письмо было следующим:

«Поздравляю с завершением экзаменов! С завтрашнего дня отдыхаем (улыбающаяся рожица)! Спрошу в лоб: ты свободен? Всё равно ведь заняться нечем, правда? Я хочу сгонять куда-нибудь подальше на электричке (пальцы буквой V)! Куда бы ты хотел съездить?»

Не очень-то приятно, когда тобой распоряжаются, но насчёт «заняться нечем» она попала в точку, причины отказаться не нашлось, и я ответил:

«Поехали туда, где ты хочешь побывать, пока не умерла».

И, разумеется, сам сунул голову в петлю. Следовало бы догадаться, чем всё кончится, если передать право решения ей.

Затем она прислала письмо с местом и временем встречи. Местом стала одна из крупнейших железнодорожных станций в нашей префектуре, время — неожиданно раннее, но я списал это на её причуды и решил лишний раз не беспокоиться.

Я отправил ответ из двух символов и тут же получил последнее за этот день письмо от неё:

«Не вздумай нарушить обещание!»

Как правило, я соблюдаю договорённости, даже имея дело с такими людьми, как Сакура, и потому отправил ей короткое: «Замётано» — и положил мобильный телефон на стол.

Забегая вперёд, скажу: вся хитрость Сакуры заключалась в слове «обещание». Хотя «хитрость» — это только моя интерпретация. Я счёл, что под обещанием подразумевается «выезжаем завтра». И ошибся. Она увидела обещание в моей оговорке: «Поехали туда, где ты хочешь побывать, пока не умерла».

На следующий день, когда ранним утром я подошёл к месту встречи, она меня уже ждала. С небесно-голубым рюкзаком за спиной (обычно она такой не носила) и в соломенной шляпке (обычно она такую не надевала). «Будто в путешествие собралась», — подумал я.

Не успели мы поздороваться, как она оглядела меня с удивлением:

— Да ты совсем налегке! Это все твои вещи? А сменная одежда?

— Сменная одежда?..

— Ладно, на месте купим. Должен же там быть UNIQLO[10].

— Там?.. UNIQLO?

В душе впервые шевельнулась тревога.

Пропустив мои недоумённые вопросы мимо ушей, она посмотрела на наручные часы и спросила в ответ:

— Ты завтракал?

— Да так, хлеба кусок.

— А я ничего не ела. Пойдём купим чего-нибудь?

Я особо не возражал и потому кивнул. Она благодарно улыбнулась и широким шагом поспешила к намеченной цели. Я подумал, мы идём в круглосуточный магазин, но оказалось — в лавку готовых обедов.

— Ты что, купишь станционный обед?

— Ага, съем по дороге в синкансэне[11]. Себе возьмёшь?

— Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп!

Она в предвкушении уставилась на ряды коробок, заполнявших витрину, но я схватил её за обе руки и оттащил подальше от кассы. Под взглядом продавщицы, взиравшей на нас с умилением, я вновь посмотрел на Сакуру и поразился тому, какой у неё удивлённый вид.

— Это мне надо удивляться!

— Чему?

— Синкансэн? Станционный обед? Объясни, наконец, что ты затеяла?

— Еду куда подальше на электричке.

— Синкансэн, по-твоему, электричка? Куда подальше — это куда?

С таким видом, будто она наконец о чём-то вспомнила, Сакура залезла в карман и достала два прямоугольных куска бумаги. Я сразу догадался, что это билеты. Взял один, присмотрелся — и выпучил глаза от изумления.

— Ты шутишь?

— Ха-ха-ха! — захохотала она. Видимо, не шутила.

— Мы не успеем обернуться за день. Давай-ка, ещё не поздно передумать.

— Нет-нет, [мой друг]. Ты не понял.

— Тогда ладно. Выходит, ты всё же пошутила?

— Нет. Поездка и не рассчитана на день.

— А?..

Последовавший затем разговор плодов не принёс, а под конец моё сопротивление было сломлено, так что подробности я опущу.

Она настаивала, я убеждал, она зашла с козыря — вчерашней переписки — и сыграла на том, что, как правило, я держу слово.

Опомнился я уже в вагоне синкансэна.

— О-хо-хо…

Сидя у окна и глядя на пролетающие мимо пейзажи, я никак не мог решить, не пора ли мне смириться со сложившейся ситуацией. На соседнем сиденье Сакура с аппетитом поглощала свой обед.

— В первый раз туда еду! А ты, [мой друг]?

— Тоже.

— Не беспокойся, ради такого дела я купила путеводитель.

— Ну-ну.

«Должны же и тростниковые лодки знать меру?» — обругал я себя.

Кстати, билеты на поезд, как и жареное мясо, Сакура оплатила из своего кармана. Попросила на этот счёт не волноваться, но я обязан вернуть ей долг даже ценой собственной репутации.

«Не найти ли подработку?» — задумался я, и тут у меня перед носом замаячил мандарин.

— Будешь?

— Спасибо.

Я взял мандарин и молча снял с него кожуру.

— Что-то ты невесел. Прямо не верится — неужели ехать неохота?

— Отчего же, охота. Следую твоему плану, как скоростной состав по рельсам. Сам собой любуюсь!

— Зануда! Не так надо радоваться путешествию!

— По-моему, больше напоминает похищение.

— Раз любуешься собой, мог бы и мной полюбоваться!

— Нет, правда, вот чего ты добиваешься?

Не обращая на мои слова никакого внимания, Сакура закрыла коробку с обедом и перетянула крышку резинкой. В её проворных движениях сквозило ощущение полного довольства жизнью.

У меня отбило всякое желание придираться к расхождению между чувством реальности, создаваемым Сакурой, и реальностью настоящей, и я, долька за долькой, молча поедал мандарин. Он оказался на удивление сладким и вкусным, хотя она купила его в магазине. За окном раскинулась панорама сельских пейзажей — обычно мне такие видеть не приходилось. На полях торчали пугала, и, глядя на них, я решил, что сопротивляться больше незачем.

— Кстати, [мой друг], а напомни своё имя? — неожиданно спросила Сакура, изучавшая рекламу известных местных товаров в информационном журнале. Созерцание покрытых зеленью гор настраивало на мирный лад, и потому я послушно ответил. Не такое уж оно у меня редкое, но она с глубоким интересом несколько раз кивнула. Затем негромко пропела моё полное имя себе под нос и спросила: — Вроде так писателя зовут?

— Да. Хотя не знаю, о ком именно подумала ты.

Я мог вспомнить двоих: одного, отталкиваясь от моего имени, второго — от фамилии.

— Может, тебе поэтому нравятся романы?

— Почти угадала. Начал читать я именно поэтому, но нравятся они мне, потому что интересные.

— Хмм. И твоего любимого писателя зовут так же, как тебя?

— Нет. Это Осаму Дадзай.

Услышав прославленное имя, она широко открыла глаза от удивления:

— Который написал «Исповедь “неполноценного” человека»?

— Да.

— Надо же, какие мрачные книги тебе нравятся!

— Согласен, текст передаёт выстраданные переживания Осаму Дадзая, что влияет на общую атмосферу, но то, что книга «мрачная», не повод от неё отказываться, — заговорил я с редким для себя воодушевлением, но Сакура скучающе надула губы:

— Вряд ли я захочу её прочесть.

— Похоже, тебя литература не особо интересует.

— Вообще никак! Хотя мангу я почитываю.

«Так и знал», — подумал я. Не в том дело, плохо это или хорошо, я просто не мог представить Сакуру, погружённую в чтение романа. И даже листая мангу, например, дома, она наверняка при этом расхаживает по комнате или сопровождает чтение возгласами.

Говорить о том, что неинтересно собеседнику, бессмысленно, и я задал давно мучивший меня вопрос:

— Здорово, что родители отпустили тебя в путешествие. Как ты их уговорила?

— Сказала, что со мной поедет Кёко. Моих родителей обычно несложно растрогать до слёз, если сказать: «Хочу напоследок сделать то-то и то-то», но вот путешествие в компании с мальчиком они точно не поймут.

— Ты просто чудовище. Растоптала чувства родителей.

— Ну, а ты? Перед своими как будешь оправдываться?

— Чтобы они не волновались, я соврал, что у меня есть друг. Скажу, что заночевал у него.

— И жестоко, и печально.

— Не скажешь: «Никто не обидится»?

Она разочарованно помотала головой и достала из стоящего у ног рюкзака журнал. Так-то ведёт себя зачинщица преступления, вынудившая меня соврать моим любимым родителям? Сакура открыла журнал, а я, решив, что момент подходящий, вытащил из сумки книжку и сосредоточился на ней. Сражаясь с самого утра с непривычными раздражителями, я устал, и мне хотелось отдаться во власть выдуманной истории и залечить душевные раны.

Когда я об этом задумался, до меня дошло: я ведь заранее готовлюсь к тому, что Сакура нарушит установившийся мир. Кое-кто приучил меня шарахаться от каждой тени. Однако никто не отнимал у меня драгоценного времени. Через час спокойного и сосредоточенного чтения, найдя удачное место, чтобы прерваться, я неожиданно для себя обнаружил, что меня никто не теребит. Глянул на соседку: та, положив журнал на живот, крепко спала.

Я посмотрел на её лицо, на здоровую кожу — и не подумаешь, что эту девушку подтачивает тяжёлая болезнь, — прикинул, не намалевать ли ей что-нибудь на физиономии, но ходу затее не дал.

Она не просыпалась до самой станции назначения. Не проснулась даже по прибытии.

Как бы выразиться… Словно в вагоне синкансэна её короткая жизнь подошла к концу. Но, конечно же, она просто спала. Привидится тоже, только дурных предзнаменований мне не хватало. Я нежно ущипнул её за щёку, дёрнул за нос — она лишь тихо сопела и вставать не собиралась. В качестве последнего средства я щёлкнул резинкой по неприкрытой тыльной стороне её ладони. Отреагировала она бурно: подскочила и с криком «Мог бы просто позвать погромче!» врезала мне по плечу. Невероятно! И это после того, как я наконец её разбудил.

К счастью, у поезда здесь была конечная, и мы смогли не спеша собрать свой багаж и выйти.

— Первые шаги после высадки на берег! Ух ты, рамэном[12] пахнет!

— Тебе наверняка почудилось.

— Пахнет, отвечаю! У тебя что, нос сгнил?

— Хоть не мозги, как у тебя.

— У меня сгнила поджелудочная!

— Это нечестно. Давай наложим запрет на такие убийственные приёмы в споре. Будем на равных.

— Так заведи свой убийственный приём! — смеясь, сказала она, но, поскольку в мои ближайшие планы не входило смертельно заболеть, я вежливо отказался.

Спустившись с платформы по длинному эскалатору, мы попали в галерею с рядами сувенирных лавок и кафе. Видимо, её совсем недавно реконструировали — помещение наполняло удивительно приятное ощущение чистоты.

Мы поднялись по другому эскалатору наверх и наконец вышли за турникеты. В первый момент я не поверил собственным чувствам. Как она и сказала, пахло рамэном. Если это на самом деле так, получается, в кое-каком городе будет пахнуть соусом, а в кое-какой префектуре — удоном?[13] Отрицать такое я не мог, потому что туда не ездил, но неужели одно-единственное блюдо способно столь грубо вторгаться в повседневную жизнь?

Даже не видя лица своей спутницы, я догадывался, что она хитро улыбается, и старался ни в коем случае на неё не смотреть.

— Ну и куда мы идём?

Протяжный зевок.

Печально.

— Ах да! Идём поклониться богу учёбы. Но сперва пообедаем.

Кстати, я тоже начал чувствовать голод.

— На обед, конечно, рамэн?

— Не возражаю.

Сакура быстро зашагала между сновавшими по вокзалу людьми, и я последовал за ней. Похоже, она взяла на заметку какое-то заведение, о котором вычитала по дороге в журнале, и потому уверенно двигалась к цели. Мы то ныряли под землю, то выходили на улицу и довольно скоро оказались у дверей лапшичной в подземном торговом центре. Ещё на подходе специфический запах усилился, немного меня напугав, но на стене я увидел страницу из известной кулинарной манги, где упоминался этот самый ресторан. На душе полегчало: экзотики тут не подают.

Рамэн был вкусный. Заказ принесли довольно быстро, и мы с жадностью набросились на еду. Оба выбрали «каэдама» — порцию с добавкой, но, когда нас спросили, насколько твёрдой сделать лапшу, Сакура ответила: «Проволока», и тут я вежливо вмешался. Как выяснилось, я не знал, что такая градация существует на самом деле, — постыдный факт, который стоило бы утаить. Кстати, означенная «проволока» оказалась обычной тонкой пшеничной лапшой, и, судя по ощущениям, её всего лишь обдали кипятком.

Покончив с обедом, мы тут же сели на местную электричку. Бог учёбы, с которым искала встречи Сакура, обитал в храме где-то в получасе езды на поезде. Спешить было незачем, но, поскольку организатор путешествия решил поторопиться, я подчинился.

В вагоне я вспомнил кое-что из прочитанного и нарушил обет молчания:

— Говорят, в этой префектуре довольно небезопасно, нам лучше быть настороже. Здесь часто стреляют.

— Правда? А по-моему, во всех префектурах одинаково. Вон, в соседней недавно кого-то убили.

— В новостях об этом больше не говорят.

— По телевизору выступал полицейский, сказал, психопатов ловить сложнее всего. Как говорится, дурная трава хорошо растёт.

— Не в том разрезе смотришь.

— Поэтому я умру, а ты выживешь.

— Буду знать, но запомни: пословицам доверять нельзя.

Поезд действительно доставил нас на место за тридцать минут. Погода выдалась до противного ясная, и, просто стоя на месте, я обливался потом. Хоть я и решил, что обойдусь без сменной одежды, но, похоже, лучше бы потом наведаться в UNIQLO.

— Чудесная погода!

С улыбкой, способной посоперничать с солнцем, Сакура лёгкими шагами поднялась по холму к храму. Несмотря на середину буднего дня, на его территории толпились посетители, а по дороге до входа, куда ни посмотри, справа и слева подступали бесконечные сувенирные лавки, магазинчики, кафе и киоски с какими-то подозрительными футболками. Особенно притягивали внимание прилавки с известными марками моти[14] — исходивший от них аромат щекотал ноздри.

Иногда Сакуру привлекала одна из лавочек. Она ничего в итоге не покупала, но на это не рассчитывали и сами продавцы, так что мы спокойно развлекались, разглядывая товары.

Когда, основательно пропотев, мы наконец вскарабкались наверх, то первым делом купили попить в торговом автомате. По гениальной задумке его разместили там, где желание приобрести питьё становится непреодолимым. Поддаваться было обидно, но жажда напрямую угрожает жизни, и резь в пересохшем горле перевесила любые доводы разума.

Распуская намокшие от пота волосы, Сакура всё равно улыбалась.

— Как будто весна!

— Небо, конечно, ясное, но сравнивать с весной?.. Жарища!

— Ты когда-нибудь занимался в спортивных секциях?

— Нет. Люди высокого происхождения не утруждают себя упражнениями.

— Ты их недооцениваешь. Займись спортом! Потеешь не меньше меня, но я-то болею!

— Вряд ли дело в недостатке физической активности.

Многие люди вокруг нас, будто бы истратив все силы, безо всякого стеснения расселись в тени деревьев. Похоже, сегодня выдался особенно жаркий день.

Молодость и выпитая жидкость кое-как спасли нас от обезвоживания, и мы зашагали дальше. Сполоснули руки, прикоснулись к раскалённой на солнце статуе быка, перешли мост, поглядывая на плавающих в воде черепах, и, наконец, добрались до самого здания храма. Я прочёл пояснение, почему нам по дороге попался бык, но из-за жары его забыл. Сакура его читать даже не собиралась.

Мы встали перед деревянной коробкой — кошельком божества, — бросили туда скромное пожертвование и, тщательно соблюдая ритуал, помолились: два поклона, два хлопка в ладоши, поклон.

Я где-то читал, что храм посещают не для того, чтобы о чём-то попросить бога. Истинный смысл визита в том, чтобы засвидетельствовать перед ним свою решимость. Но мне сейчас решаться было не на что. А спутнице помочь хотелось. Притворившись невежей, я обратился к богу с просьбой.

Пусть её поджелудочная железа исцелится.

Оказалось, я молился дольше Сакуры. Наверное, молиться, когда ты знаешь, что желание не сбудется, проще. А может статься, она просила о чём-то другом. Мне не хотелось об этом спрашивать. Молитву возносят в тишине и одиночестве.

— Я попросила, чтобы мне до самой смерти оставаться бодрой. А ты, [мой друг]?

— Чего ни пожелай, ты всё топчешь.

— Неужели ты попросил, чтобы я постепенно слабела? Подлец! Как я в тебе ошиблась!

— Зачем мне молиться о чужом несчастье?

Я не стал говорить, что её предположение полностью расходится с тем, о чём я молился на самом деле. Кстати, а не учёбы ли бог здесь обитает? Впрочем, как божество, он не станет переживать из-за такой мелочи, как просьба не по адресу.

— Давай тащить бумажки с предсказаниями!

Я встретил предложение хмурой гримасой. По-моему, предсказания плохо сочетались с её участью: в них описывается будущее, а у неё будущего нет.

Но она поспешила к месту, где торговали предсказаниями, без колебаний бросила в ящик сто иен и вытащила бумажку. Я нехотя последовал её примеру.

— У кого лучше, тот выиграл!

— Это что, соревнование?

— О, «большая удача»! — с радостным видом сказала она. Убиться можно! За кого бог её принимает? Вот доказательство, что предсказания не имеют никакой силы. Даже если считать это проявлением божественного сострадания к той, кто раньше вытянул «чудовищное несчастье».

Сакура оглушительно расхохоталась:

— Ха-ха-ха-ха-ха! Нет, ты глянь! «Болезнь, затем выздоровление»! Меня же не вылечить!

— Главное, что тебе весело.

— Что у тебя?

— «Удача».

— Это больше, чем «маленькая удача»?

— Или же меньше, чем «большая».

— В любом случае я выиграла. Хе-хе!

— Главное, что тебе весело.

— «Вас ждёт счастливый брак»… Рада за тебя.

— Если ты правда за меня рада, почему цедишь это сквозь зубы?

Она наклонилась ко мне, приблизила своё лицо вплотную к моему и противно захихикала. «Красивая, пока не открывает рот», — подумал я, чувствуя себя неисправимым неудачником.

Отведя глаза, я ещё какое-то время слышал её «гы-гы-гы». Отсмеявшись, она ничего не сказала.

Выйдя из основного храмового строения, мы зашагали обратно тем же путём, что пришли. Мост переходить не стали, свернули налево, к часовне с храмовыми сокровищами и водоёму, названному «Ирисовый пруд». В пруду плавало множество черепах, и мы сходили к торговой палатке, купили для них корма и высыпали в воду. Пока я наблюдал за ленивыми движениями черепах, мне показалось, что и жара немного отступила. Отрешённо кидая корм, я услышал, как с моей спутницей заговорила какая-то маленькая девочка. «Вот уж точно — мой антипод», — подумал я, глядя, как Сакура с улыбкой ей отвечает. Когда девочка спросила: «А это ваш парень?», Сакура сказала: «Нет, мы просто друзья!», оставив малышку в растерянности.

Закончив кормёжку, мы отправились дальше вдоль пруда и наткнулись на кафе. По предложению Сакуры зашли внутрь. Там работал кондиционер, и мы оба невольно вздохнули. В просторном помещении кроме нас находились ещё три группы посетителей. Семья, элегантная пожилая чета и немного крикливая компания из четырёх женщин. Мы сели в зале возле окна.

Вскоре к нам подошла милая старушка, принесла два стакана с водой и спросила, что мы будем заказывать.

— Умэгаэ-моти[15], две штуки, и, пожалуй, чай. Тебе тоже чаю?

Я кивнул, и старушка, улыбаясь, скрылась в глубине кафе.

Прихлёбывая холодную воду, я чувствовал, как постепенно понижается температура тела. Прохлада добралась до самых кончиков пальцев, и мне стало легче.

— Значит, печенье умэгаэ-моти…

— Очень известное лакомство. В путеводителе вычитала.

«Простите за ожидание», — сказала подошедшая официантка, хотя я мог бы клятвенно заверить, что ждать нам не пришлось. Она выставила на стол красную тарелку с умэгаэ-моти и два зелёных чая. Платить полагалось вперёд, и мы передали ей монеты, разделив сумму на двоих поровну.

Пекли здесь, похоже, прямо на месте. Белые круглые печенья покрывала хрустящая корочка, а внутри они оказались щедро начинены сладкой бобовой пастой с лёгким солёным привкусом. Удивительно вкусно, и прекрасно сочеталось с зелёным чаем.

— Объедение! Ты правильно поступил, что пошёл со мной.

— В некоторой степени.

— Нет чтобы согласиться! Смотри, когда меня не станет, ты снова будешь один.

«И пусть», — решил я. Для меня нынешнее состояние — отклонение от нормы.

Когда её не станет, я просто вернусь к прежней жизни. Не буду ни с кем общаться и спрячусь в мире романов. Вернусь к обычным дням. В этом нет ничего плохого. Только я сомневаюсь, что она меня поймёт.

Покончив с умэгаэ-моти и потягивая чай, она разложила на столе информационный журнал.

— Какие теперь планы?

— Что, разохотился?

— Пока смотрел из синкансэна на пугал, решил: раз уж назвался груздем, полезу в кузов.

— Тебя не поймёшь. Слушай, я составила список, что мне хочется успеть сделать до смерти.

Хорошая идея. Осознала, наверное, что, проводя время со мной, тратит его впустую.

— Например, съездить куда-нибудь вместе с мальчиком или поесть тонкоцу-рамэн на родине этого кушанья[16]. Поэтому я отправилась в нынешнее путешествие, и моя финальная цель на сегодня — поужинать похлёбкой из потрохов. Если выгорит — буду довольна как слон. Хочешь съездить ещё куда-нибудь?

— Нет. В целом я ко всяким местным достопримечательностям равнодушен; где что — разбираюсь плохо. Как я уже вчера написал, поехали туда, где ты хочешь побывать, пока не умерла.

— Вот как? Как же быть… Ой!

Она глупо вскрикнула. Потому что помещение огласили треск чего-то разбившегося и чей-то грубый возглас. Мы оглянулись на звуки и увидели, что одна из четырёх шумных женщин, самая толстая, кричит визгливым голосом. Рядом с ней в поклоне застыла давешняя старушка. Похоже, она споткнулась и опрокинула чашку. Звон разбившегося фарфора и отвлёк Сакуру от тягостных раздумий над следующим пунктом программы.

Я следил за развитием ситуации. Старушка рассыпалась в извинениях, но женщина, на платье которой, похоже, попал чай, постепенно взвинчивала градус истерики и всё больше походила на безумную. Я посмотрел на мою спутницу: та тоже, попивая чай, наблюдала за происходящим.

Я надеялся, что страсти скоро улягутся, но крикунья обманула мои ожидания — доведя себя до белого каления, она грубо толкнула старушку. Пошатнувшись, та врезалась в стол и вместе с ним повалилась на пол. Во все стороны полетели одноразовые палочки для еды и бутылочки с соевым соусом.

Из всех присутствующих остаться сторонним наблюдателем решил один я.

— Эй вы!

Я впервые слышал, чтобы моя спутница так повышала голос. Вскочив со своего места напротив меня, она поспешила к упавшей старушке.

«Ну ещё бы», — подумал я. Вот оно: я хочу остаться в стороне — Сакура рвётся в гущу событий. Я был уверен, что она, как моё зеркальное отражение, так и поступит.

Помогая старушке подняться, она заорала на женщину, ставшую ей врагом. Та, конечно, сопротивлялась, но тут проявилось истинное достоинство Сакуры. Другие посетители кафе — отец семейства, пожилая пара — запоздало поднялись со своих мест и пришли ей на помощь.

Лицо женщины, закатившей скандал, и лица её товарок стали пунцово-красными. Попав под огонь с нескольких направлений, они, осыпая собравшихся оскорблениями, выскочили из кафе, словно спасаясь бегством. После отступления противника Сакура удостоилась благодарности от старушки и восхищения от окружающих. Я по-прежнему пил чай.

Поставив на место упавший стол, Сакура вернулась ко мне. «С возвращением», — сказал я и, видя, что она всё ещё злится, подумал, что сейчас мне попадёт за неучастие. Но этого не случилось.

— Бабушка сказала, что споткнулась, потому что та тётка внезапно выставила ногу. Отвратительная выходка!

— Да уж.

Есть мнение, что вина того, кто не вмешался, сопоставима с виной того, кто напал. Раз так, я виноват не меньше, чем «та тётка», и потому всерьёз её не критиковал.

«Дурная трава хорошо растёт», — подумал я, глядя на пылающую праведным гневом девушку, чьи дни были сочтены.

— На свете полно людей, которым лучше бы умереть раньше тебя.

— Точно! — согласилась она, и я криво усмехнулся. Я и правда хотел остаться один, когда её не станет.

Из кафе мы вышли с благодарностями от старушки и гостинцем — шестью умэгаэ-моти. Сперва Сакура пыталась отказаться, но поддалась на уговоры и с удовольствием их взяла, ещё и меня угостила. Печенье испекли какое-то время назад, оно размякло и ощущалось во рту по-другому, но мне всё равно понравилось.

— Поедем пока в город. Надо бы найти UNIQLO.

— Угу. Я не ожидал, что так вспотею. Уж прости, но не могла бы ты одолжить немного денег? Обещаю вернуть до того, как ты умрёшь.

— Не хочу.

— Дьявольское отродье. Ищи себе друзей в аду.

— Ха-ха-ха! Я же понарошку! Шутка это, шутка. Одолжу, и возвращать не обязательно.

— Нет, я возмещу всё, что ты заплатила, до последней иены.

— Вот упрямец!

Мы сели на поезд и поехали обратно на вокзал. В вагоне стояла тишина. Старики дремали, маленькие дети, собравшись вместе, шёпотом проводили военный совет. Сакура, сидя рядом со мной, читала журнал, и потому я рассеянно уставился в окно. День клонился к вечеру, но летнее небо всё ещё было светлым. «И лучше бы оно осталось таким навсегда» — причудливое желание, появлявшееся в такие дни.

«Вот о чём следовало просить бога», — пробурчал я себе под нос, и тут Сакура захлопнула журнал и закрыла глаза. И проспала так до самой станции.

По сравнению с полуднем людей там прибавилось. Мы беспечно вышагивали среди спешащих домой школьников и служащих. Казалось, что жители этой префектуры ходят быстрее, чем жители других краёв. Может, для того, чтобы избежать неприятностей в этой небезопасной местности?

Посовещавшись, мы с Сакурой решили отправиться в лучший в префектуре торговый квартал. Проверили по мобильному телефону — там, похоже, был и UNIQLO. Как выяснилось позже, от храма до первой станции в черте юрода можно было добраться, не пробивая билета, но я, похищенный, возможностями для проверки не обладал, а моя похитительница на такие мелочи не разменивалась.

Мы спустились в метро и поехали в торговый квартал.

На часах миновало восемь вечера. Мы сидели возле утопленной в пол жаровни и черпали еду из дымящегося котелка. Знаменитая местная похлёбка, куда клали всего-то потроха, капусту и лук-порей, оказалась настолько вкусной, что мне, провозглашавшему, будто мясо всяко лучше внутренностей, пришлось умолкнуть. Моя спутница, разумеется, не затыкалась.

— Жить — хорошо!

— Слова истины.

Я отпил навара из своей плошки. Потрясающе вкусно!

Прибыв в торговый квартал, мы завернули в UNIQLO, а после просто слонялись по округе. Сакуре приспичило купить солнечные очки — мы заскочили в оптику, я заметил книжный магазин — мы зашли туда. Исследовать незнакомое переплетение улиц уже было весело. Мы набрели на парк и погоняли там голубей, попробовали в кондитерской прославившие эту префектуру сладости — время пролетело незаметно.

Когда начало темнеть, мы, рассматривая непривычные для жителей других префектур ряды тележек уличных торговцев, направились в выбранный Сакурой ресторан. То ли из-за буднего дня, то ли по чистому везению место в заполненном зале нашлось сразу. «Всё благодаря мне!» — прихвастнула моя спутница, но, поскольку она заранее столик не заказывала, благодарить её было не за что.

За едой мы не вели никаких содержательных разговоров. Она безостановочно нахваливала похлёбку, я тихо причмокивал от удовольствия. Мы вполне могли наслаждаться едой, не болтая при этом о всякой ерунде. Так и должно быть, когда тебе попалось что-то вкусное.

Она вновь завела свою бессмысленную шарманку, когда официант положил нам в суп — этот концентрированный праздник вкуса — китайской лапши.

— Мы теперь не просто друзья, но друзья, хлебавшие из одного котла!

— Этот как «риса плошку — и ту пополам»?

— Нет, больше того. Я даже с моим парнем из одного котла не ела, — и она жеманно захихикала. Её смех изменился из-за алкоголя в крови. Будучи старшеклассницей, она смело заказала вина. Её отвага не вызвала никаких подозрений у официанта, и он принёс бокал белого. А мог бы позвонить в полицию.

Разошедшейся сверх обыкновения Сакуре больше прежнего хотелось говорить о себе. Меня это устраивало — лучше выступать слушателем, чем рассказчиком.

Не помню, как её туда занесло, но она завела речь о своём бывшем парне, который, похоже, учился вместе с нами.

— Он за-ме-ча-тель-ный! Нет, правда, он признался мне и любви, и я подумала: что тут плохого? Будем встречаться, он добрый, и мы всё равно дружим. Но сложность в том, что плохое было. Ты заметил, что я высказываюсь довольно откровенно? На это он сразу обижался, а, если мы ссорились, я не знала, куда деваться от его гнева. Я не жалею, что мы дружили, но находиться с ним рядом долгое время я не смогла.

Она отпила глоток вина. Я молча слушал, но посочувствовать не мог.

— О нём и Кёко тепло отзывалась. Такой обходительный с виду мальчик!

— Не то что я.

— Пожалуй. Тебя даже Кёко сторонится.

— Тебе не кажется, что на такие слова я могу обидеться?

— А ты обиделся?

— Нет. Я сам её сторонюсь, так что ничья.

— А я-то хотела, чтобы после моей смерти вы с ней сошлись!

В её взгляде что-то изменилось, она посмотрела мне прямо в глаза. Похоже, сказано всерьёз. Тут не отвертишься.

— Я подумаю, — ответил я.

— Пожалуйста, — добавила она. Одно слово, но сколько в нём смысла. Я хоть и решил, что всё равно ничего не выйдет, но моё сердце дрогнуло. Самую малость.

Вдоволь насладившись похлёбкой из потрохов, я вышел на улицу, и в лицо приятно повеяло ночным ветром. В ресторане работали кондиционеры, но десятки кипящих котелков сводили их усилия на нет. Сакура ходила рассчитываться и вышла позже меня. Я заключил с ней договор, что согласен возложить оплату расходов в этом путешествии на неё при условии, что потом я обязательно всё возмещу.

— Хорошо-то как!

— Ночи пока ещё прохладные.

— Ага. Ну ладно. Идём в гостиницу?

О месте сегодняшнего ночлега она рассказала мне днём. Это была известная в префектуре гостиница относительно высокого класса, и попасть туда можно было прямо с вокзала, куда нас привёз синкансэн. Вообще-то, она собиралась остановиться в простом бизнес-отеле, но, когда обсуждала поездку с родителями, те предложили выбрать место получше и выделили на это деньги. Дочь воспользовалась их любезностью. Разумеется, половиной этой суммы оплачивалось сопровождение в виде лучшей подруги, но мне-то что — отвечать Сакуре.

Мы вернулись к вокзалу, и, действительно, до гостиницы оказалось рукой подать. Конечно, официальную информацию не назовёшь ни правдой, ни обманом, но мы добрались быстрее, чем ожидали.

Роскошь и изящество интерьеров только потому не подавили мою волю, что я уже изучил фотографии в журнале. Я бы испугался до чёртиков, если бы морально не подготовился. И пал бы перед Сакурой ниц. Поскольку те крупицы самоуважения, что были даже у меня, этого не позволяли, к несказанной моей радости, я пережил удивление заранее, глядя в журнал.

Мне не пришлось простираться по земле, и всё же я чувствовал себя не в своей тарелке. Возложив формальности на свою спутницу, я тихо дожидался её в шикарно обставленном вестибюле, усевшись на диван. На комфортабельный, пышный, мягкий диван.

С видом завсегдатая Сакура гордо прошествовала к стойке регистрации, и все служащие гостиницы встречали её поклонами. «Нормальной взрослой ей не стать», — нисколько не сомневаясь, решил я и тут же вспомнил, что взрослой ей не стать вообще.

Глотая чай из пластиковой бутылки, явно не сочетавшейся с этим местом, я следил за тем, как Сакура договаривается о заселении.

У стойки с ней общался худощавый молодой мужчина с волосами, полностью зачёсанными назад, — лучше всего к нему подходило название «отельер».

Когда я задумался о нелёгкой доле гостиничных служащих, Сакура начала что-то писать на листе бумаги. Я не слышал, о чём они разговаривали, но, когда она передала бумагу отельеру, тот заулыбался, резво повернулся к компьютеру и что-то набрал на клавиатуре. Подтвердив, по-видимому, наличие брони, он повернулся обратно к Сакуре и что-то вежливо сказал.

Она с удивлённым видом покачала головой. В ответ лицо отельера обратилось в камень, он снова поискал в компьютере, повернулся к Сакуре, его губы зашевелились. Она опять покачала головой, сняла с плеча рюкзак, достала лист бумаги и протянула собеседнику.

Тот сравнил написанное на бумаге и высвеченное на дисплее, скривился и на время исчез за дверью позади стойки. Как и Сакура, я ждал, маясь от безделья. Наконец отельер вернулся, ведя с собой мужчину в возрасте. Едва подойдя к стойке, оба принялись безостановочно кланяться.

Затем заговорил уже не молодой, а пожилой мужчина, всем своим видом выражая глубокое раскаяние. Сакура смущённо засмеялась.

Пронаблюдав всю сценку от начала до конца, я попытался представить, что же там произошло. По здравому рассуждению напрашивалось, что либо в гостинице потеряли бронь, либо что-то в ней напутали, но это не объясняло смущённую улыбку Сакуры. Впрочем, в подобной ситуации разрешать недоразумения положено персоналу гостиницы, и я решил сохранять спокойствие. В крайнем случае посидим до утра в ближайшем интернет-кафе.

Моя спутница, всё так же смущённо улыбаясь, поглядывала на меня, и я, как ни в чём не бывало, ей кивнул. Я не вкладывал в это движение особого смысла, но, заметив его, она что-то сказала двум нахмурившимся мужчинам за стойкой.

В тот же миг их лица просветлели. Они снова начали кланяться, но теперь, как мне казалось, с благодарностью. «Главное, что они договорились», — обрадовался я, но через несколько минут мне захотелось стукнуть себя за такие мысли. Как я уже не раз говорил, мне недоставало навыков антикризисного управления.

Взяв ключи, Сакура, провожаемая поклонами, вернулась ко мне.

— Тяжкое дело, как я посмотрю, — произнёс я, глядя на неё снизу вверх. На моё сочувствие она ответила пантомимой. Сперва надула губы, затем посмотрела на меня со смущением и растерянностью, поморгала, наблюдая за моей реакцией, и, наконец, словно отбросив все сомнения, расплылась в улыбке.

— Слушай, там накладочка вышла…

— Угу.

— Забронировали очень много номеров…

— Эвона как!!

— Да, вот так. В общем, это их косяк, так что нам выделили номер гораздо лучше забронированного…

— Вот и отлично.

— Ты не понял… — Она подняла ключ и покачала им на уровне щеки. Единственный ключ. — Нас поселят вместе. Не против?

— А?

На её улыбку у меня не нашлось ни одного умного ответа.

В общем, я сам уже устал от подобных споров, и для того, кто способен прочесть мои мысли, дальнейшее развитие событий будет очевидным. Она меня продавила, и мы поселились в одном номере.

Только не сочтите меня каким-то слабовольным бабником, который легко соглашается разделить комнату с человеком противоположного пола. У нас с Сакурой были некоторые финансовые разногласия. Так вот, я настаивал, что переночую один где-нибудь ещё, даже ценой увеличения своего долга.

Впрочем, перед кем я оправдываюсь?

Именно так, оправдываюсь. Я мог бы твёрдо стоять на своём и вести себя независимо. Даже ей не удалось бы меня остановить. Но я так не поступил — по собственной воле. Почему? А кто его знает.

В итоге я разделил комнату с ней. Но мне нечего стыдиться. Не устану повторять это до конца своих дней. Мы с ней были невинны, как дети.

— Я так нервничаю: мы будем спать в одной постели!

Точнее, невинным был я один.

— Сдурела?

Она, словно в танце, закружилась по просторному номеру, озарённому мягким светом люстры, а затем ляпнула такую вот чушь. Я смерил её злобным взглядом. Уселся на изящный диван, стоявший в глубине той же комнаты в европейском стиле, где и огромная кровать, и объявил о своём очевидном решении:

— Я сплю здесь.

— Да ладно, у нас такой замечательный номер! Опробуй кровать тоже!

— Потом разок прилягу.

— Ты не рад, что можешь спать с девушкой?

— Хватит принижать моё достоинство. Я всегда и во всём джентльмен. А этим занимайся со своим любовником.

— Разве не прикольней с тем, кто не твой любовник? Запретный плод сладок.

Тут она, похоже, о чём-то вспомнила, достала из рюкзака «Книгу жизни с болезнью» и записала туда несколько строк. Наблюдая за ней, я часто замечал, как она это делает.

— С ума сойти! Джакузи!

Слушая, как она весело возится в ванной комнате, я открыл дверь и вышел на балкон. Наш номер располагался на пятнадцатом этаже и, хоть на люкс не тянул, для старшеклассников всё равно был слишком шикарным. Раздельные туалет и ванная, потрясающий вид с балкона.

— Ой, какая прелесть!

Она тоже вышла на балкон — я не заметил когда — и любовалась открывшейся панорамой. Шепчущий ветер ерошил её длинные волосы.

— Скажи, романтично — смотреть вдвоём на ночной город?

Я не ответил и вернулся в комнату. Сел на диван, взял с круглого столика передо мной пульт, включил большой, под стать комнате, телевизор и начал бездумно переключать каналы. Попадалось много местных станций, какие дома обычно не увидишь, и передача с артистами, подчёркнуто говорившими на местном диалекте, заинтересовала меня гораздо больше, чем бредни моей спутницы.

Она вернулась с балкона, закрыла дверь, прошла передо мной и села на кровать. По её «ва-ай!» я догадался, что кровать довольно пружинистая. Ладно. С меня не убудет разок проверить эту пружинистость на себе.

Как и я, Сакура уставилась в экран большого телевизора.

— Какой забавный диалект! «Трапезничать» и всё такое — старинные словечки, как у самураев. Город на переднем крае прогресса, а говор — древний. Удивительно! — высказала она довольно глубокую для себя мысль. — Наверное, интересно заниматься исследованием диалектов.

— Тот редкий случай, когда я соглашусь. Я тоже подумываю, не поступить ли мне в институт и не поучиться ли чему-то подобному.

— Завидую. Вот бы и мне поступить в институт!

— Что тут скажешь…

Лучше бы она не говорила таких сентиментальных вещей всерьёз. Я даже не понимал, что должен сейчас чувствовать.

— Устроим викторину про диалекты?

— Дай подумать… Для нас все кансайские[17] диалекты звучат одинаково, но знаешь ли ты, сколько разных видов насчитывается на самом деле?

— Десять тысяч!

— С чего бы? Не говори от балды, раздражает. Есть разные мнения, но, вообще-то, диалектов меньше тридцати.

— Да что ты говоришь!

— Скажи, скольких людей ты за свою жизнь успела обидеть?

Наверное, и не сосчитать — при её-то обширных знакомствах. Великая, должно быть, грешница. Вот я ни с кем не знаюсь и никого не обижаю. По-моему, очевидно, кто из нас добродетельный человек.

Какое-то время она молча смотрела телевизор, но затем, словно ей наскучило сидеть на одном месте, покаталась по широкой кровати, смяв покрывало, во всеуслышание объявила: «Я купаться!», зашла в ванную комнату и открыла кран. Под аккомпанемент бурно льющейся за стеной воды она достала из рюкзака кое-какие свои вещицы, пошла в другую ванную комнату и пустила воду в раковине. Должно быть, смывала косметику. Впрочем, какая мне разница.

Когда вода набралась, ликующая Сакура скрылась за дверью. «Не подглядывай!» — предупредила она, что было глупо: я даже не смотрел, как она туда заходит. Я же джентльмен.

Было слышно, как она напевает себе под нос какую-то знакомую мелодию, — кажется, из рекламы. «Как до такого дошло, — критически спросил я себя, пересматривая свои намерения и поступки, — что я сижу рядом с моющейся одноклассницей?» Я глянул на потолок и краем глаза заметил, что свет люстры мерцает.

Когда в воспоминаниях я вернулся к поездке в синкансэне и к тому, как Сакура меня ударила, она позвала меня по имени:

— [Мой друг], достань из рюкзака очищающий крем для лица!

Её голос эхом отразился от стен ванной комнаты, и я, не особо того желая, подчинился, взял лежавший на кровати голубой рюкзак и заглянул внутрь.

Безо всякой задней мысли.

Поэтому то, что я там увидел, тряхнуло меня изнутри, словно далёкое землетрясение.

Рюкзак яркой расцветки — такой же, как характер Сакуры.

Незачем, ни к чему мне было волноваться при виде его содержимого — но сердце застучало сильнее.

Я же всё знал и понимал. Что иначе её существование невозможно. И всё равно у меня перехватило дыхание.

«Успокойся…» — приказал я себе.

В рюкзаке лежали несколько шприцев, таблетки в невиданном мной количестве и диагностический прибор с неизвестным мне способом применения.

Я кое-как собрался с норовившими ускользнуть мыслями.

Я же знал. Это реальность. Существование Сакуры поддерживает сила медицинской науки. Но, увидев это воочию, почувствовал, как сердце затапливает не выразимый словами страх. Трусость, которую я старался никому не показывать, сразу же вырвалась из заточения.

— Ну где ты там?

Я повернулся к ванной — Сакура, даже не подозревавшая о моём душевном смятении, нетерпеливо махала выставленной наружу мокрой рукой. Чтобы она не догадалась о рождавшихся во мне чувствах, я поспешно нашарил тюбик с кремом и передал ей.

— Спасибо! Ой, да я совсем голая!

Я не ответил, и она, беспричинно отчитав меня: «Скажи что-нибудь! Как не стыдно!», захлопнула дверь.

Я подошёл к кровати, доставшейся Сакуре в монопольное владение, и упал на неё. Как я и ожидал, упругий матрац бережно принял меня в свои объятия. А белый потолок, казалось, готов был поглотить и моё сознание.

В голове царил хаос.

Как же так?

Я же знал, я понимал, я осознавал.

И всё равно отвёл глаза.

От неё — от реальности.

На деле, едва явившись в материальном воплощении, эта реальность толкнула меня во власть неуместных сейчас эмоций. Мою душу словно пытался сожрать какой-то монстр.

Почему?

Пока я, не находя ответа, так и сяк прокручивал в голове эти мысли, у меня закружилась голова, и я заснул.

А проснулся, когда Сакура, с мокрыми после мытья волосами, потрясла меня за плечо. Монстр уже куда-то исчез.

— Всё-таки тебе хотелось поспать на кровати.

— Я же сказал — разок прилягу. И хватит.

Встав с кровати, я пересел на диван. С бесстрастным, насколько возможно, видом уставился в телевизор — лишь бы не дать ей заметить следы когтей монстра. И с облегчением понял, что достаточно успокоился, чтобы мне это удалось.

Сакура воспользовалась имевшимся в номере феном и просушила волосы.

— Прими и ты ванну. В джакузи здорово!

— Пожалуй, приму. Не подглядывай. В ванной я сбрасываю с себя человеческую кожу.

— Обгорел на солнце и облезаешь?

— Будем считать, что так.

Я взял пакет с одеждой из UNIQLO, купленной на её деньги, и пошёл в ванную. Влажный воздух наполнял сладкий аромат, но я, в мудрости своей, убедил себя, что это мне померещилось.

На всякий случай я тщательно запер дверь, разделся и залез под душ. Ополоснулся с головы до ног, затем погрузился в ванну. Как и обещала Сакура, при включении джакузи я испытал такое блаженство, что и не передать словами. Я чувствовал, как оно стирает отпечатки, оставленные в душе лапами монстра. Ванна — великая вещь. В ближайшие десять лет мне вряд ли светит побывать в таком же высококлассном отеле, поэтому я наслаждался ею довольно долго.

Когда я наконец вышел из ванной комнаты, люстра не горела, и в номере сгустился полумрак. Сакура сидела на диване — моей будущей постели, а на круглом столе перед ней лежал невесть откуда взявшийся пакет из круглосуточного магазина.

— Купила внизу перекусить. Прихвати из шкафа два стакана!

Я выполнил её желание в точности и поставил два стакана на стол. Диван был занят, и я примостился напротив, на удобном стуле. Как и диван, он обладал достаточной упругостью, чтобы успокаивать людские сердца.

Пока я размякал на стуле, Сакура спустила пакет на пол, достала оттуда бутылку и разлила её содержимое по стаканам. Наполнив их янтарного цвета жидкостью до половины, долила из другой бутылки прозрачной газировки так, что та едва не хлынула через край. Жидкости смешались, образовав какой-то загадочный напиток.

— Это что?

— Сливовый ликёр умэсю[18] с содовой. Не знаю, нормальная пропорция или нет…

— Ещё с ресторана хотел сказать: ты же школьница.

— Я ж не для того, чтобы крутость показать. Люблю выпить. Будешь?

— Куда я денусь… Давай, за компанию.

Стараясь ничего не расплескать, я поднёс стакан к губам. Давно я не прикасался к алкоголю. Он обладал свежим ароматом и в то же время приторно-сладким вкусом.

Смакуя напиток — как она и заявила, с превеликим удовольствием, — Сакура выложила на стол сладости и закуски.

— Ты какие чипсы предпочитаешь? Я — «Консоме».

— Равнодушен ко всем, кроме «Солёных».

— Опять не сходится! Я купила только «Консоме». Так что перебьёшься!

Глядя на свою изрядно развеселившуюся спутницу, я пил ликёр. До чего сладко! Притом что я основательно наелся похлёбки с потрохами, от лёгких закусок у меня на удивление разыгрался аппетит. Я хрустел чипсами «Консоме» — сущая для меня ересь — и прикладывался к стакану.

Когда мы оба покончили с первой порцией, Сакура налила вторую, но сперва выдвинула условие:

— Давай во что-нибудь сыграем.

— Во что? Сёги[19] подойдёт?

— Я разве что правила знаю. Ты в этом посильней меня.

— Мне больше нравятся задачки из сёги. Можно решать в одиночку.

— Грусть-печаль. А у меня карты есть.

Она подошла к кровати и достала из рюкзака коробочку с колодой карт.

— Играть в карты вдвоём — вот грусть-печаль. И что, например, ты предлагаешь?

— «Толстосум?»[20]

— Революция за революцией[21] — и не останется ни бедняков, ни богатеев.

— Хы-хы-хы, — довольно засмеялась она.

— Хм.

Вынув колоду из пластиковой коробочки, она, тасуя карты и раскачиваясь на месте, о чём-то задумалась. Я, храня молчание, хрумкал купленную на её деньги шоколадную соломку «Поки».

Перемешав карты в пятый раз, Сакура замерла. Похоже, её посетила блестящая идея — в знак одобрения она несколько раз горделиво кивнула и посмотрела на меня сверкающими глазами.

— Раз уж пьём, давай играть в «Правду или действие»!

Название было незнакомым, и я нахмурился.

— И что же это за игра с таким философским названием?

— Ты не знаешь? Тогда я тебя научу по ходу дела. Но сперва — одно, самое важное правило: начал игру — не выходишь ни в коем случае. Ясно?

— То же, что «не переворачивай шахматную доску»? Хорошо, обойдёмся без грубостей.

— Ты обещал!

Злорадно рассмеявшись, она смахнула закуски со стола на пол и ловко разложила карты по кругу рубашкой вверх. Судя по виду, она собралась меня в этой игре размазать, и разница в опыте ей это явно позволяла. Я призвал всю свою спортивную злость и решил обломать ей весь кайф. Ничего, карточные игры в основном выигрываются за счёт ума и везения. Если понимаешь правила, опыт не так и важен.

— Кстати, по случаю мы используем карты, но для игры достаточно и «камень-ножницы-бумага».

— Верните мой боевой дух!..

— Было ваше — стало наше. Итак, вытаскиваем каждый по карте, кладём в середину круга и переворачиваем. У кого старше, тот выиграл. Победитель получает право спрашивать.

— Спрашивать о чём?

— Правда или действие. Так, до скольких раз играем? Пусть будет до десяти. Ну, тяни карту.

Я выполнил указание, выбрал карту и перевернул. Восьмёрка пик.

— А если масть разная, а значение одинаковое?

— Ломает с таким разбираться, просто переиграем. Говорю же, правила так себе, нестрогие. К сути они отношения не имеют.

Теперь уже она, попивая ликёр, перевернула карту. Валет червей. Я не знал, чем это грозит, но на всякий случай приготовился к худшему.

— Есть! Значит, право спрашивать — у меня. Теперь я скажу: «Правда или действие?», а ты для начала ответь: «Правда». Ну, понеслась. Правда или действие?

— Правда… И?

— Для разгона: кто, по-твоему, самая милая девушка в нашем классе?

— Ты это к чему вообще?

— Это смысл игры! Не хочешь отвечать на вопросы — выбирай «действие». Тогда я предложу тебе пройти испытание. Но что-то одно нужно выбрать обязательно!

— Бесовщина, а не игра.

— Напоминаю: выходить, не доиграв, нельзя. Ты ведь согласился? Грубых поступков мне от тебя не ждать, так?

Прикладываясь к стакану, она гаденько мне улыбалась, и я, понимая, что она только и ждёт проявления недовольства, стоически хранил невозмутимый вид.

Ещё рано сдаваться. Брешь я ещё найду.

— А эта игра на самом деле существует? Или ты прямо сейчас её выдумала? В последнем случае я настаиваю, что моё согласие не выходить из игры не имеет силы.

— Увы тебе. По-твоему, я настолько недальновидный человек?

— По-моему, да.

— Хмф! Это почтенная игра, её в стольких фильмах показывали! Я, когда в прошлый раз кино смотрела, специально всё проверила. И спасибо, что дважды напомнил о своём согласии не выходить из игры.

Она разразилась жутким клёкотом, словно посланец ада, и её глаза зажглись явным демоническим блеском.

Хотя получается, что она опять меня похвалила. В который, интересно, раз?

— Давай не будем требовать правды и действий, выходящих за рамки общественных норм и приличий. И ничего эротического, ясно? Придержи своё воображение!

— Заткнись, дура.

— Хамло!

Она допила оставшееся в стакане спиртное и смешала третью порцию. Пожалуй, не сходящую с её губ полуулыбку уже стоило отнести на счёт опьянения. Кстати, моё лицо уже какое-то время просто горело.

— Итак, к моему вопросу. Кого в нашем классе ты считаешь самой милой?

— Я не сужу людей по внешности.

— Характер не важен. У кого самое красивое личико?

Я помолчал.

— Кстати, выберешь действие — пощады не жди.

Одни только дурные предчувствия.

Я прикинул, как бы мне выкрутиться из этой ситуации с наименьшими потерями, и вынужденно выбрал правду.

— По-моему, самая красивая — та девочка, которая сильна в математике.

— А, Хина! Она на одну восьмую немка. Значит, вот кто тебе нравится… Хина красивая, и в ней нет ничего от мальчишки. Была бы я парнем — сама бы влюбилась. Ты разбираешься в людях!

— Будь мы одного мнения, «разбираешься в людях» означало бы чрезмерно раздутое эго.

Глоток ликёра. Я почти что не чувствовал его вкус.

По её сигналу я снова выбрал карту. Оставалось девять попыток. Раз не удаётся соскочить, я мысленно попросил, чтобы во всех девяти право спрашивать выпало мне. Но, похоже, в такие моменты мне не особо везёт.

У меня — двойка червей, у неё — шестёрка бубён.

— Звиняй, небеса благоволят девушкам с добрым сердцем.

— Вот теперь я перестал верить в бога.

— Правда или действие?

— Правда…

— Если Хина в классе самая красивая, то по внешности на каком месте я?

— Выбирая из тех, чьи лица я помню, — на третьем.

Я решил впрыснуть в себя силу алкоголя и отпил глоток. Одновременно к своему стакану припала Сакура — и отхлебнула гораздо больше меня.

— Сама напросилась, конечно, но мне жуть как неловко! Совсем не ожидала, что ты станешь отвечать честно.

— Я смирился. Хочу, чтобы мы поскорее закончили.

Её лицо раскраснелось — наверное, от выпитого.

— Не будем спешить, [мой друг]. Ночь длинная.

— Это да. Говорят, за неприятным делом время течёт медленнее.

— А мне ужасно весело!

Она налила сливовый ликёр в оба стакана. Газировка кончилась, и она наполнила их до краёв, ничем не разбавляя. Не только вкус — уже и запах стал приторным.

— Значит, я третья красавица в классе! Хе-хе-хе!..

— Тянем дальше. Дама бубён.

— Не хочешь как-то оживить игру? Ой-ёй, двойка бубён.

Видя её расстроенное лицо, я почувствовал глубочайшее облегчение. Моё самое мощное оружие сопротивления в этой игре — хотя бы в одной из десяти попыток отобрать у неё право распоряжаться. И я уже поклялся никогда больше не участвовать в сомнительных затеях Сакуры, которые она назовёт игрой.

— Ну же, [мой друг], твоё слово.

— Ну да. Правда или действие?

— Правда!

— Хорошо. Итак…

Я сразу придумал, что бы мне хотелось узнать о ней.

Ничто другое меня не интересовало.

— Решено!

— Ой, я вся дрожу!

— Какой ты была в детстве?

— И только-то? А я приготовилась назвать тебе свои три размера…

— Молчи, дура.

— Хамло! — весело парировала она.

Разумеется, я не для того задал свой вопрос, чтобы выслушивать её греющие душу воспоминания. Я хотел понять, как она стала таким человеком. Хотел узнать, через что прошла моя полная противоположность, влияя на своё окружение либо испытывая его влияние на себе.

Потому что я искренне ей удивлялся. Как формировались наши с ней характеры, в чём разница между тем, как мы жили? Один неверный шаг мог сделать меня таким же, как она, и это не давало мне покоя.

— Какой я была в детстве… Меня часто называли непоседой.

— Что ж, легко могу представить.

— А то! В младшей школе девочки были выше мальчиков, я была самой рослой и даже дралась с мальчишками. Или ломала чего-нибудь. Короче, трудный ребёнок.

Понятно. Что ж, возможно, её характер как-то связан с телосложением. Я всегда был мелким и хлипким. Наверное, потому и вырос интровертом.

— Достаточно?

— Да. Едем дальше.

А дальше бог вроде как вступился за послушного мальчика, и я выиграл пять раз кряду. Куда только подевалась та самоуверенная девица, начинавшая игру? Похоже, бог махнул на неё рукой — на неё и на её поджелудочную железу. С каждым проигрышем она налегала на спиртное и всё больше куксилась. А точнее будет сказать — с каждым моим вопросом. Когда ликёра осталось на пару порций, её лицо стало пунцово-красным, губа отвисла и казалось, она вот-вот сползёт с дивана на пол. Она напоминала раскапризничавшегося ребёнка.

Вот, кстати, те пять вопросов, заставившие её воскликнуть: «Это что, собеседование?», и ответы на них.

— Какое твоё увлечение длилось дольше всего?

— Придётся признаться, что мне всегда нравилось кино.

— Кого из известных людей ты больше всего уважаешь и почему?

— Тиунэ Сугихару![22] Дипломата, который выдавал визы евреям. Он до конца поступал так, как считал правильным, и это просто потрясающе.

— Что ты считаешь своей сильной стороной, а что — слабой?

— Сильной — то, что я легко схожусь с людьми, а слабые сложно назвать, их слишком много. Пусть будет неумение сосредотачиваться на чём-то одном.

— Самое радостное, что с тобой случалось?

— Хм. Наверное, встреча с тобой, хе-хе!

— Исключая поджелудочную — самое болезненное переживание в твоей жизни?

— Пожалуй, смерть моей собаки, когда я училась в средней школе. Мы были неразлучны… Слушай, это что, собеседование?

Я сам восхитился, с каким идеально невинным видом ответил:

— Нет, это игра.

— Спрашивай что-нибудь поприятней! — взвыла она со слезами на глазах, а затем залила в себя явно лишнюю порцию ликёра. — И пей!..

Я не стал играть на нервах пьяной девушки, смотревшей на меня диким взглядом, и тоже выпил. Пусть я и сам изрядно накачался, делать непроницаемое лицо у меня получалось лучше.

— Осталось две попытки. Тянуть мне. Валет треф.

— Что?! Такая сильная?! Сколько можно! — завопила она, огорчённая, раздосадованная и разозлённая до глубины души, а затем перевернула свою карту. Когда я, уверенный в собственной победе, увидел её значение, по моей спине заструился холодный пот.

Король пик.

— Ур-ра!.. Ась?

Издав ликующий клич, Сакура попыталась подняться, но алкоголь, похоже, спутал ей ноги — пошатнувшись, она плюхнулась на диван. Её настроение резко поменялось, и она встретила свою немощь захлёбывающимся хихиканьем.

— [Мой друг], прости, но я сразу назову и вопрос, и приказ, а ты выбирай, ладно?

— Вот ты и раскрыла своё истинное лицо. Ладно «вопрос», но кто же тебя с «приказом» за язык тянул?

— Да, чуть не забыла: правда или действие?

— Ладно, правила вроде не нарушены.

— Да-да! Правда или действие? Если правда — назови три мои черты, которые считаешь милыми. Если действие — отнеси меня на кровать.

Только она замолчала, как я не раздумывая поднялся с места. Даже выбери я правду, Сакуру всё равно надо перенести, и, вне всяких сомнений, эту задачу лучше выполнить прямо сейчас. К тому же вопрос на «правду» казался слишком уж зверским.

Когда я встал, меня охватило иллюзорное ощущение, будто мой вес уменьшился. Я подошёл к дивану. Сакура радостно загоготала. Видимо, алкоголь добрался до мозга. Предлагая свою помощь, я протянул ей руку. Тут смех стих.

— Это что?

— Протягиваю руку помощи. Подъём!

— Не, не могу. Ноги не слушаются. — Уголки её губ медленно поползли вверх. — Я же сказала: от-не-си!

Я молчал.

— Давай-давай! Хочешь — можешь на закорках. Или неси на руках, как принце… Ай!

Не давая произнести до конца это постыдное название, я подсунул руки ей под спину и под колени и поднял с дивана. Даже у хлюпика вроде меня хватило сил перенести её на несколько метров. «Долой сомнения», — решил я. Мы сейчас оба пьяны, и чувство неловкости схлынет, когда мы проспимся.

Прежде чем она хоть как-то отреагировала, я бросил её на кровать. Тепло, что передалось мне, пока я держал её в своих объятиях, уплывало прочь. Она застыла на месте, глядя на меня с удивлением. Из-за хмеля в крови и из-за физических усилий у меня сбилось дыхание. Присмотревшись, я заметил, как лицо Сакуры тихо расцветает улыбкой, и наконец она пронзительно захихикала, словно летучая мышь.

— Ох, напугал! Спасибо!

С этими словами она медленно и неуклюже переползла на левую от меня сторону большой кровати и легла навзничь. Я понадеялся, что Сакура так и заснёт, но она, заколотив обеими руками по поверхности кровати, гулко расхохоталась. К сожалению, она не собиралась отказываться от последнего розыгрыша.

Я собрался с духом:

— Последний раунд. В порядке исключения твою карту переверну я. Скажи какую.

— Да-да… Ту, что рядом с моим стаканом.

Она затихла, небрежно раскинув без устали двигавшиеся руки.

Оставшись на ногах, я перевернул карту, на краешке которой стоял стакан с остатками ликёра.

Семёрка треф.

— Семёрка.

— Ой, бяда!

— В смысле — беда?

— Да. Бяда-бяда!

Фраза пришлась ей по вкусу, и она на разные лады начала повторять: «Бя-да!» Не обращая на это внимания, я посмотрел на круг из карт, чтобы в последний раз выбрать одну для себя. Должно быть, некоторые люди в такие моменты подходят к делу серьёзно и вытягивают карту после взвешенных рассуждений, но они неправы. На выбор из нескольких одинаковых предметов, кроме удачи, не влияет почти ничего. Наоборот, решать надо спонтанно — тогда и жалеть не придётся.

Я с лёгким сердцем взял карту, отогнал все посторонние мысли и перевернул её лицом вверх.

Главное — удача.

Мужественно ты принимаешь решение или нет — значение карты не изменится.

Я вытянул…

— Ну, что там?

— Шестёрка.

В такие моменты моя честность и моя неуклюжесть не дают мне соврать. Было бы легче, стань я тем, кто способен перевернуть шахматную доску. Но я не хочу становиться таким — и не могу.

— Отлично. Что бы сделать? — сказала она и замолчала. Я чувствовал себя смертником, ожидающим приглашения на казнь. Стоял и ждал её вопроса.

На полутёмную комнату впервые за долгое время опустилась тишина. Мы едва слышали шум с улицы — должно быть, так устроены дорогие гостиницы, и из обоих соседних номеров не долетало ни звука. Я до отвращения отчётливо слышал собственное дыхание и стук сердца. И громкое, размеренное дыхание Сакуры. «Может, она заснула?» — подумал я, но, приглядевшись, понял, что глаза у неё открыты и она рассматривает тёмный потолок.

Чтобы убить время, я выглянул наружу через щель между шторами. Торговый квартал по-прежнему переливался искусственными огнями и засыпать никак не собирался.

— Правда или действие? — внезапно раздалось у меня за спиной — похоже, Сакура приняла решение. Молясь про себя, чтобы оно по возможности не угрожало моей душе, я, стоя к ней спиной, ответил:

— Правда.

Послышался громкий свист выдыхаемого воздуха, и она задала последний на сегодня вопрос:

— Если я… Если я скажу, что безумно боюсь умирать, что ты сделаешь?

Не произнеся ни слова, я обернулся.

Её голос прозвучал слишком тихо, и моё сердце будто сковало льдом. Потому я и обернулся: чтобы избавиться от холода, мне надо было убедиться, что она жива.

Полагаю, она почувствовала на себе мой взгляд, но продолжала смотреть в потолок, стиснув зубы, словно не желая ничего говорить.

Она это всерьёз? Я не мог уловить подлинный подтекст её вопроса. Не удивлюсь, если всерьёз. Не удивлюсь, если в шутку. Как мне ответить, если это всерьёз? Как мне ответить, если это шутка?

Я не знал.

Словно насмехаясь над моим бедным воображением, в глубине души снова задышал монстр.

Я струсил и независимо от своих намерений произнёс:

— Действие…

Она не назвала мой выбор ни плохим, ни хорошим. Всего лишь, глядя в потолок, приказала:

— Спишь со мной на кровати. Отговорки и возражения не принимаются.

И снова затянула своё «Бя-да!», но теперь уже положив на мелодию.

Я сомневался, что мне следует поступать как сказано, и всё же не смог перевернуть шахматную доску.

Я погасил свет, лёг к ней спиной и просто ждал, когда меня утянет в сон. Наша общая постель время от времени вздрагивала, когда Сакура ворочалась с боку на бок. Как моё сердце, которое я не мог с ней разделить.

Даже когда мы лежали на спине, на широкой кровати мне удавалось держаться от неё на почтительном расстоянии.

Мы были невинными детьми.

Чистыми, невинными детьми.

Меня бы никто не простил.

Мы проснулись одновременно и по одной причине: в восемь утра, раздирая уши, запиликал мобильный телефон. Я встал с постели, достал свой из сумки, но тот молчал. Значит, звонил мобильник Сакуры, оставленный на диване. Я сходил за ним и передал владелице, сидевшей на кровати. Сонно хлопая глазами, она открыла крышку и приложила телефон к уху.

В ту же секунду из динамика раздался рёв, слышный даже на расстоянии нескольких метров:

— Сакура-а-а!!! Ты сейчас где-е?!

Она скривилась и отодвинула трубку от уха. Когда звонившая утихомирилась, снова поднесла поближе.

— Привет! А что такое?

— Как это что?! Ты где, я тебя спрашиваю!

Немного замявшись, она сообщила собеседнице название префектуры, где мы сейчас находились. На том конце с очевидностью вздрогнули.

— Как?! Как ты могла?! Ты соврала своим родителям, что поедешь со мной!

Так я понял, что звонила лучшая подруга. В ответ на поднятую тревогу Сакура лениво зевнула.

— Откуда ты знаешь?

— С утра по цепочке обзванивали родительский комитет! Сначала тебе домой, оттуда к нам! Позвонила твоя мама, а к телефону подошла я! Насилу выкрутилась!

— Но справилась же! Умничка, Кёко! Спасибо. Как тебе удалось?

— Прикинулась своей старшей сестрой. Но это неважно! За каким тебя туда понесло?! Даже родителей обманула!

— Мм…

— Раз тебе так захотелось — поехала бы в открытую, а не врала. И я бы с тобой поехала!

— Отличная идея! В летние каникулы куда-нибудь смотаемся. Когда у тебя перерыв в секции?

— «Проверю календарь, потом перезвоню…» Ты этого ждёшь? Щаз, разбежалась!

Их бурная перепалка долетала до моих ушей с запасом по громкости. В тишине комнаты я бы расслышал и беседу нормальным голосом. Умываясь и чистя зубы, я следил за разговором. Зубная паста горчила сильнее, чем та, которой я пользуюсь обычно.

— И всё-таки не понимаю. Молча сорваться и удрать одной куда подальше! Ты же не умирающая кошка!

«Несмешная шутка», — отметил я и услышал ещё менее смешной ответ Сакуры. Зато правдивый.

— Я не одна.

Она бросила на меня насмешливый взгляд. Её глаза покраснели — спасибо выпитому вчера вечером. Я хотел было схватиться за голову, но, к сожалению, держал в руках зубную щётку и стакан.

— Не одна?.. А с кем?.. С твоим парнем?

— Нет, конечно! Ты же знаешь, мы расстались.

— Тогда с кем?

— С [моим другом].

На том конце явно лишились дара речи. «Будь что будет», — решил я и продолжил чистить зубы.

— Ты совсем того?..

— Кёко, послушай… — Молчание. — Ты считаешь это странным и не понимаешь, что к чему, но когда-нибудь я обязательно всё тебе объясню. Если звучит неубедительно, прости. И, пожалуйста, никому больше не рассказывай.

Непривычно серьёзный тон Сакуры, похоже, сбил подругу с толку. Что ж, немудрено. Её задвинули ради путешествия с каким-то малознакомым одноклассником.

Какое-то время подруга молчала в трубку. Сакура терпеливо прижимала мобильник к уху. Наконец электронный прибор ожил:

— Хорошо.

— Спасибо, Кёко.

— Есть несколько условий.

— Каких?

— Возвращайся без приключений и привези гостинцев. А ещё в летние каникулы ты съездишь куда-нибудь со мной. И передай [однокласснику, состоящему в непонятных отношениях с моей подругой]: если он что-нибудь с тобой сделает — прибью нафиг.

— Ха-ха-ха! Ладно.

Обменявшись ещё несколькими словами на прощание, Сакура повесила трубку. Я прополоскал рот и сел на украденный у меня вчера диван. Собирая разбросанные по столу карты, посмотрел на свою спутницу — та приглаживала всклокоченные после сна волосы.

— Хорошо иметь заботливую подругу.

— Это точно! Ты, наверное, и так слышал, но Кёко тебя убьёт.

— Если я что-нибудь с тобой сделаю. Ты ей всё растолкуешь, и не забудь добавить, что я невинен, как дитя.

— А не ты ли носил меня на руках, как принцессу?

— Это теперь так называется? Мне казалось, я всего лишь грузчик при переезде.

— Что так, что так, Кёко тебя убьёт, когда узнает. В ту же секунду.

Я подождал, пока Сакура примет душ и причешется, а затем мы спустились на первый этаж позавтракать.

Завтрак подавали по системе «шведский стол», и его роскошь лишний раз напоминала о классе гостиницы. Придерживаясь японских традиций, я в основном набрал на тарелку рыбы и варёного тофу. Занял место у окна, дождался Сакуру, и та принесла поднос, заставленный просто невообразимым количеством съестного. «С утра надо насытиться», — объяснила она, но в итоге оставила около трети нетронутой, и за неё доел я. По ходу дела я обстоятельно разъяснил ей, что такое умение планировать.

Вернувшись в номер, я вскипятил воды и заварил кофе, а она — чёрный чай. Переводя дух, мы сидели на том же месте, где и вчера, и смотрели утреннюю телепередачу. В тихой комнате, пронизанной слепящими лучами солнца, мы, похоже, оба забыли о её последнем вчерашнем вопросе.

— Какие планы на сегодня?

Она энергично вскочила, подошла к своему голубому рюкзаку и вытащила оттуда блокнот. Видимо, в него были вложены билеты на синкансэн.

— Поезд отправляется в 14:30, значит, у нас полно времени, чтобы пообедать и купить подарков. Где бы побродить до полудня?

— Без понятия. Полагаюсь на тебя.

Мы не спеша выписались из гостиницы — служащие провожали нас поклонами, а затем Сакура решила воспользоваться автобусом и отправиться в считавшийся знаменитым торговый центр. Раскинувшись на оба берега реки, он собрал под своей крышей множество различных заведений: от магазинов с повседневными товарами до театра. Как туристическую достопримечательность, его, похоже, часто посещали иностранцы. Вблизи это циклопическое красное сооружение резко выделялось на общем фоне, весомо и зримо утверждая себя на местности.

Заплутав поначалу в этом грандиозном, сложно выстроенном пространстве и бесцельно слоняясь туда-сюда, мы вышли к широкой площадке у воды, где как раз выступал уличный актёр, одетый клоуном, и присоединились к толпе зрителей.

Двадцатиминутное представление мне понравилось, и, когда, откланявшись, клоун с шуточками начал просить денег, я кинул в его шапку сто иен — сколько ещё возьмёшь со старшеклассника? Развеселившаяся Сакура положила пятьсот.

— Прикольно! [Мой друг], иди-ка ты в актёры!

— Не тому предлагаешь. Я не создан для работы, где требуется завлекать незнакомых людей. Так что этот клоун, по-моему, очень крутой.

— Ясно. Жаль! Может, мне заняться? Ой, забыла, я же скоро умру.

— Ты специально разговор завела, чтобы об этом напомнить? У тебя есть ещё год, будешь практиковаться — что-нибудь получится, хотя и не так здорово, как у него.

Услышав мой совет, она буквально засветилась от радости. Такой улыбкой, что делает счастливыми других.

— Точно! Ты прав! Надо попробовать!

Вдохновлённая развернувшимися перед ней перспективами, Сакура нашла в торговом центре специализированный магазин фокусов и купила себе кое-какой реквизит для тренировки. Меня она с собой в магазин не пустила. Потому что когда-нибудь она и мне покажет, чему научилась, а значит, вдвоём нам выбирать бессмысленно. Пришлось вместе с группкой ребятишек, по виду младшеклассников, смотреть на витрине рекламу магических товаров.

— Разойдётся ли и обо мне молва как о легендарном иллюзионисте, что воссиял, подобно комете, и так же внезапно исчез?

— Может быть. Если у тебя обнаружится огромный талант.

— Мой год равен пяти годам прочих людей. Всё получится. Можешь на это рассчитывать!

— Ты же говорила, что ценность одного дня для всех людей одинакова?

Похоже, она и правда загорелась своей идеей, и её мимика стала ещё выразительней, чем обычно. Когда у человека, пусть и ненадолго, появляется цель, это освещает его изнутри. И свет в Сакуре был значительно заметней, чем во мне.

Пока я следовал за сияющей девушкой по торговому центру, время неслось стрелой. Она купила несколько предметов одежды. Держа в руках то милую футболку, то юбку, она требовала моей оценки, но я не знал, что хорошо и что плохо в девчачьей моде, и выбирал слова так, чтобы и не похвалить, и не обругать: «Тебе идёт». Удивительно, но настроение у неё поднялось. К тому же насчёт того, что ей идёт, я не врал, так что сердце у меня не болело.

По дороге мы зашли в магазин, торгующий атрибутикой по Ультрамену[23], и Сакура купила мне в подарок сделанную из мягкого пластика куклу — похожее на динозавра костяное чудище, только я не понял зачем. Когда я её об этом спросил, она ответила: «Вы похожи». Я пал духом. И подарил ей в ответ куклу самого Ультрамена. Сказал: «Вы похожи», и она, как всегда, воспарила от радости.

Надев стоиеновых кукол на пальцы, мы съели по мягкому мороженому и решили, что пора возвращаться на вокзал.

Там мы оказались ровно в полдень и, поскольку только что наелись мороженого, пошли запасаться гостинцами до обеда. Внутри вокзального комплекса нашёлся целый большой зал, отведённый под сувениры, и от их вида у Сакуры разбежались глаза.

Пробуя то и это на вкус, она купила сладостей и знаменитой местной рыбьей икры для своей семьи, а ещё сладостей — для лучшей подруги. Я купил сладостей для себя — «неоднократно отмеченных золотой медалью Monde Selection»[24]. Дома я сказал, что ночую у друга, так что возвращаться с подарками было нельзя. Безмерно жаль, но так уж сложилось на этот раз.

Мы съели по рамэну — не в той лапшичной, что вчера, — выпили не торопясь чаю в кафе и только затем сели в поезд. Я по-своему жалел, что путешествие заканчивается.

В отличие от меня, застрявшего в прошлом, Сакура с увлечением смотрела в будущее.

— Надо ещё куда-нибудь съездить. Например, зимой, — предложила она, сидя у окна и любуясь открывшимся видом. Я несколько замялся, не зная, что следует сказать, но в конечном счёте ответил честно:

— Да, пожалуй, неплохая идея.

— Ух ты, согласился! Значит, тебе было весело?

— Да, мне было весело.

Мне было весело. Говорю от чистого сердца. Я вырос в семье, где оба родителя много работали и придерживались принципа невмешательства, и, разумеется, у меня не было друзей, с которыми я бы мог поехать в путешествие. Для меня столь редкая вылазка в дальние края прошла гораздо веселее, чем я ожидал.

Сакура почему-то посмотрела на меня с удивлением, затем, как обычно, улыбнулась и крепко сжала мою руку. Я не знал, что она сейчас со мной сделает, и потому испугался. Словно заметив моё волнение, она смущённо отдёрнула руку и пробормотала: «Прости».

— Решила отнять у меня поджелудочную силой?

— Нет, просто ты сегодня неожиданно покладистый, и я увлеклась. Мне тоже было безумно весело! Спасибо, что поехал со мной. Куда в следующий раз? Думаю, лучше на север. Хочу вдоволь насладиться холодом.

— Зачем так над собой издеваться? Ненавижу холод. Хочу удрать куда-нибудь южнее.

— Божечки, мы ни в чём не сходимся!

Она радостно надула щёки, и, глядя на неё, я распечатал пакет с гостинцами, купленными для себя. Поделился с ней пирожками — чем-то вроде мандзю. Сколько-то съел сам. Вкус сливочного масла показался мне чрезвычайно сладким.

Когда синкансэн довёз нас до нашего города, небо постепенно начало насыщаться ярко-синим цветом. Добравшись до ближайшей к нашим домам станции на электричке, мы оседлали велосипеды, покатили к школе и там, на привычном месте, распрощались. И я, и она знали, что мы увидимся в понедельник, и потому без лишних слов отправились по домам, каждый своей дорогой.

Меня встретила пустая квартира — мама с папой ещё не вернулись с работы. Я помыл руки, прополоскал рот и заперся в своей комнате. Прилёг на постель, и тут меня внезапно одолела дремота. Пока я решал отчего — от усталости, от недосыпа, а может, от всего разом, — я провалился в сон.

Мама разбудила меня к ужину, и я, глядя в телевизор, поел жареной гречневой лапши. Как часто говорят, ты не вернулся с экскурсии, пока не переступил порог дома, но я знал, что в нашей семье экскурсия заканчивается, когда ты поешь. Я вернулся к своим привычным будням.

За все выходные от Сакуры не было никаких вестей. Я, как обычно, сидел в комнате и читал книги, а в обед в одиночестве выбирался в супермаркет и покупал себе мороженое. Прожив два самых обыкновенных дня, в воскресенье вечером я кое-что заметил.

Я ожидал, что она мне позвонит.

В понедельник, когда я пришёл в школу, оказалось, что о нашей с ней поездке разузнал весь класс.

Не знаю, есть ли тут какая-то связь, но свою сменную обувь я обнаружил в мусорном ведре.

Глава 5

В то утро несуразности следовали одна за другой.

Во-первых, как вы знаете, пропала моя сменная обувь, но этим дело не ограничилось.

Я, как обычно, пришёл в школу и собирался взять сменку из шкафчика. Не найдя её, пробурчал про себя: «Куда же она подевалась?» — и одновременно с этим услышал:

— Привет…

Из всего класса со мной могла поздороваться только Сакура, но так как голос звучал для неё слишком понуро, я подумал: «Неужели что-то с поджелудочной?», обернулся — и не смог скрыть удивления.

Передо мной стояла её подруга, изучавшая меня враждебным взглядом.

Я вздрогнул. Но, при всей своей нелюдимости, я знал: не ответить будет грубостью.

— Привет, — сдержанно произнёс я.

Лучшая подруга посмотрела мне прямо в глаза, фыркнула, затем сняла уличную обувь и надела сменную. Не зная, что делать, я просто стоял — да и сменки у меня не было.

Я рассчитывал, что подруга, переобувшись, так и уйдёт, но она ещё раз посмотрела мне в глаза и снова фыркнула. Меня это не оскорбило. И нет, я однозначно не был мазохистом. Всё потому, что в её глазах читалось сомнение. Видимо, она никак не могла решить, как же ей со мной обращаться.

Пусть она видела во мне врага, но всё же поприветствовала, и я хотел проявить уважение. Для меня это означало скрыться из виду, пока она не отойдёт от обувных шкафчиков.

Я поискал вокруг раздевалки, но свою сменку не нашёл. «Возможно, кто-то надел её по ошибке и потом вернёт по-тихому», — понадеялся я и, как был — в носках, отправился в свой кабинет.

Когда я переступил порог, меня с нескольких сторон окатили наглыми взглядами, но я их проигнорировал. Я смирился с тем, что нахожусь под наблюдением с тех самых пор, как у нас с Сакурой появились общие дела. Она, кстати, пока не пришла.

Сел за свою парту на самом последнем ряду и переложил из сумки в ящик необходимые предметы. Сегодня оглашали результаты экзаменов, и нужен был только список заданий. К нему я добавил пенал и книгу.

Пока я, вновь просматривая вопросы недавнего экзамена, прикидывал, куда могла подеваться моя сменка, в классе зашептались. Я поднял голову, проверяя, в чём дело, и увидел, что Сакура — в отменном, судя по всему, настроении — вошла через дверь у доски. Несколько одноклассников с шумом сорвались с мест и бросились ей навстречу, окружив плотным кольцом. Её лучшей подруги среди них не было. Она хмуро рассматривала Сакуру издалека. А затем мельком посмотрела на меня. Наши взгляды встретились, но я сразу же отвёл глаза.

Толпа вокруг Сакуры шушукалась и что-то обсуждала, но я тут же перестал обращать на них внимание. Решил, если их занимает что-то, не связанное со мной, мне до этого нет дела, а если связанное — мне всё равно это выйдет боком.

Я раскрыл книгу и нырнул во вселенную, созданную литературой. Умение сосредотачиваться, свойственное книголюбам, всегда побеждает шум…

То есть я так считал, но выяснилось, что, сколько ни люби книги, тебя могут вытащить из их миров, если заведут с тобой разговор.

Я удивился, ведь утро, когда меня окликнули уже двое, обычным не назовёшь. Поднял голову: передо мной стоял парень, открывший для себя возможность совместной уборки. Он, как водится, улыбался — такой улыбкой, будто он, грубо говоря, вообще ни о чём не думал.

— Эй, [одноклассник, о котором ходят всякие слухи]! Слушай, зачем ты выкинул сменку?

— Что?

— В мусорном ведре валяется, в туалете. С виду целая, носить можно. Чего так? На собачье дерьмо наступил?

— По-моему, если по школе разбросано собачье дерьмо, у нас большие проблемы. Но всё равно спасибо. Без обуви как-то неудобно.

— Да не за что. Не теряй больше. Жвачку будешь?

— Не буду. Пойду заберу сменку.

— Ага, давай. Кстати, ты ведь ездил куда-то с Ямаути? Опять слушок пошёл! — В классе галдели, на соседних местах никто не сидел, и потому его бесхитростный вопрос услышал только я. — Выходит, вы встречаетесь?

— Нет. Случайно столкнулись на станции. Нас что, кто-то видел?

— Хм… Ясно. Расскажи, если будет что интересное!

Жуя жвачку, он вернулся к своей парте. Его можно было назвать наивным простачком, но мне это свойство натуры виделось величайшей добродетелью.

Я встал и пошёл в ближайший к нашему кабинету туалет. Действительно, моя сменка лежала в мусорном ведре. К счастью, ничего пачкающего туда не бросили. Я достал обувь, спокойно надел и вернулся в класс. Когда я вошёл, в воздухе на секунду повисло молчание, но он тут же снова задрожал от болтовни.

Занятия закончились без проволочек. Объявленные результаты экзаменов оказались так себе. Я на мгновение встретился взглядом с Сакурой, сидевшей впереди и весело обсуждавшей с лучшей подругой их оценки. Она безо всякого стеснения помахала мне бланком со своими ответами. Издалека было видно плохо, но я разглядел множество кружков. Заметившая её поступок подруга выглядела растерянной, и я поспешил отвести глаза. Больше в тот день мы с Сакурой не контактировали.

Нам не удалось поговорить и на следующий день. Её подруга по-прежнему смотрела на меня волком, а тот парень снова предложил жвачку — вот и всё моё общение с одноклассниками, стоящее упоминания. А ещё, хотя это сугубо личное несчастье, пропал мой пенал, купленный в магазине «Всё по 100 иен».

Первый за долгое время случай пообщаться с Сакурой выпал на последний день школы перед летними каникулами. Правда, разграничение выглядело довольно бессмысленным, потому что завтра начинались двухнедельные дополнительные занятия. Последний звонок, сдача дел и домой — так должен был пройти этот день, но библиотекарь попросила меня кое-что сделать после уроков. Разумеется, вместе с Сакурой, другим ответственным за библиотеку.

В ту дождливую среду я впервые сам заговорил с Сакурой в нашем кабинете. Объяснил ей задачу, пока она, как дежурный по классу, вытирала доску. Я знал, что на нас, стоявших на виду, устремлены десятки взглядов, но не обращал на них внимания. Её, похоже, они вообще не беспокоили.

После уроков ей полагалось запереть двери, и я в одиночку пошёл в столовую, пообедал, а затем направился в библиотеку. Учеников там было немного — большинство ушли праздновать последний звонок.

Наше задание состояло в том, чтобы подменить библиотекаря, пока та будет на совещании. После того как она ушла, я расположился за стойкой и взялся за чтение. Пока я там сидел, в библиотеку зашли за книгами двое моих одноклассников. Одна из них, тихая девушка, спросила: «А где Сакура?» безо всякого видимого интереса ко мне. Второй, парень, наш староста, спросил: «А где Ямаути?» — с тем же любезным видом и тем же любезным тоном, какой я всегда замечал у него в классе. Обоим я посоветовал заглянуть в классную комнату.

Вскоре появилась и Сакура. Как водится, с улыбкой на лице, никак не соответствующей сегодняшней погоде.

— Э-ге-гей! Скучал без меня?

— Надо же, кто-то кричит: «Э-ге-гей!», не находясь в горах. Проверяешь, ответит ли эхо? Кстати, тут заходили двое наших, тебя искали.

— Кто?

— Имён точно не вспомню. Тихая девушка и тот парень, который староста.

— А, понятно. Окей, окей!

С этими словами она зашла за стойку и плюхнулась на вращающееся кресло. Тихий библиотечный зал огласили его жалобные скрипы и стоны.

— Пожалей несчастное кресло.

— И ты смеешь говорить такое юной деве?

— Сдаётся мне, ты уже не дева.

— Хы-хы-хы! Вот ты как со мной? С той, кому вчера парень признался в любви?

— А? Ты о чём? — искренне удивился я этому невообразимому известию.

Вдоволь на меня насмотревшись, она до предела растянула губы и наморщила лоб. Как, интересно, называется это раздражающее выражение?

— Позвал меня вчера после уроков и признался!

— Если это правда, стоит ли рассказывать мне?

— Но кто это был — извини, секрет. Миффи![25] — Она скрестила указательные пальцы перед губами.

— Погоди-ка, ты из тех, кто считает, что X на рожице Миффи — её рот? Он же чётко делится по горизонтали. Верхняя половина — нос, нижняя — рот, — пояснил я, рисуя схему.

— Гонишь! — громко выкрикнула она, переступив все границы приличия, принятые в библиотеке.

Я наслаждался зрелищем её широко распахнутых глаз и разинутого рта. Свершилась месть за викторину про диалекты.

— Ох, слушай, я просто в шоке! Такое чувство, словно перечеркнули семнадцать лет моей жизни. Ну ладно, а рассказать стоит. Это же признание!..

— Ясно, вернулись к разговору. А ты что же?

— А я извинилась и отказала. Как думаешь — почему?

— Хмм.

— Тогда не скажу!

— Тогда послушай, что скажу я. Когда тебе отвечают: «Хмм» или «Угу», это значит, что собеседнику твои вопросы неинтересны. Тебе говорили: «Хмм»?

Сакура, похоже, собиралась как-то возразить, но в этот момент за книгами пришли посетители, и слова остались невысказанными.

Когда я добросовестно отработал своё за стойкой выдачи, она сменила тему:

— Кстати, в такой дождливый день не погуляешь, поэтому сегодня ты идёшь ко мне в гости. Согласен?

— Нет. Наши дома в противоположных сторонах.

— Не отказывайся, как всегда, по обычным причинам! Тебе будто бы противно моё приглашение!

— Вот те раз! Тебе, похоже, не противен я.

— Что?! Впрочем, ладно. Говори что хочешь, но в итоге ты составишь мне компанию.

«Пожалуй, так и будет», — подумал я. Когда она приводит мне весомые доводы, угрожает или побуждает к благородным поступкам, я принимаю приглашение. Если для меня прокладывают путь, я с него не сворачиваю. Потому что я — тростниковая лодка, а других причин нет.

— Сперва выслушай. Выслушав, ты сам искренне захочешь ко мне в гости.

— Посмотрим, сумеешь ли ты сломить мою волю — она твёрже, чем десерт «Фруче»[26].

— Размазня! А «Фруче» — прелесть. Давно не ела, надо бы купить. В младших классах мама часто мне его готовила. Мой любимый — клубничный.

— Ого, логика твоих объяснений напоминает йогурт. Похоже, она неплохо смешается с моей волей.

— А если смесь взбить?

Она распустила бант на шее — часть комплекта летней школьной формы — и расстегнула пуговицу на рубашке. «Должно быть, плохо переносит жару», — подумал я. Или же просто дурочка. Хмм… Скорее, второе.

— Нечего глазеть на меня с таким удивлением! Ладно, вернёмся к делу. Я как-то сказала, что совсем не читаю книги.

— Помню. И ещё — что иногда почитываешь мангу.

— Ага. Но после я вспомнила, что, хоть и не читаю, существует одна-единственная книжка, которую я обожаю с детства. Мне её папа подарил. Тебе интересно?

— Конечно. Тот редкий случай, когда это так. Я считаю, что любимые человеком книги раскрывают его характер. Мне действительно любопытно, что нравится такой, как ты. Что же это за книга?

Она выдержала театральную паузу, а затем произнесла:

— «Маленький принц»! Слыхал о такой?

— Сент-Экзюпери?

— Да! Так ты её знаешь? А я-то размечталась — иностранную книжку даже [мой друг] не знает. Вот облом!

Надув губы, она бессильно откинулась на спинку кресла. Снова раздался жалобный скрип.

— Считая «Маленького принца» малоизвестным произведением, ты показываешь, насколько тебе неинтересны книги.

— Вот как? Выходит, ты тоже её прочёл? Что ж такое!

— К стыду своему — нет.

— Ага!

Она будто снова обрела силы, приподнялась и подкатилась ко мне вместе с креслом. Я, также вместе с креслом, отодвинулся назад. На её лице, разумеется, как приклеенная, сияла улыбка. Похоже, я её обрадовал.

— Нет, не «ага». Что-то я тебе не верю.

— Соврёшь — провалишься в ад. Не знала?

— Раз ты не читал «Маленького принца», я тебе одолжу. Прочти! И зайди ко мне за книжкой прямо сегодня!

— Может, лучше сама принесёшь?

— Хочешь заставить девушку таскать тяжести?

— Я хоть и не читал, но уверен: книга карманного формата.

— Могу занести к тебе домой.

— А как же тяжесть? Ладно, я устал вести с тобой бесплодные споры, и раз ты даже готова прийти ко мне — я сам приду к тебе.

Сочтём это за благородный поступок.

На самом, деле столь прославленная книга, как «Маленький принц», наверняка имелась и в школьной библиотеке, но, чтобы не портить настроение ответственной за библиотеку, плохо разбирающейся в книгах, лучше помолчать. Почему я до сих пор эту знаменитую сказку не прочитал — сам не знаю. Наверное, не нашёл времени.

— А ты понятливый! Почему согласился?

— Твоя наука. Тростниковой лодке нет смысла тягаться с океанским судном.

— Ты в своём репертуаре. Несёшь временами какую-то бессмыслицу.

Пока я на полном серьёзе объяснял Сакуре, что такое метафора, вернулась библиотекарь. Мы, как всегда, поболтали о том о сём, она угостила нас чаем со сладостями, за которыми мы пожаловались на судьбу-злодейку, обязывающую нас ближайшие две недели приходить в школу а затем собрались домой.

Когда мы вышли на улицу, небо обложили плотные облака, и просвета, похоже, не намечалось до утра. Не скажу, что не люблю дождливые дни. Дождь несёт ощущение безысходности, что часто совпадает с моим настроением и оттого не вызывает протеста.

— Ненавижу дождь…

— Наши чувства и правда не сходятся.

— Кто может его любить?

Кто-то может. Не отвечая, я шагал впереди Сакуры. Я не знал её точного адреса, зато знал, что мы живём по разные стороны от школы, и потому просто повернул от ворот не к своему дому, а в противоположном направлении.

— Ты когда-нибудь бывал в комнате девушки? — спросила она, поравнявшись со мной.

— Нет, но у меня есть теория: раз комната принадлежит такому же старшекласснику, как я, там нет ничего особо интересного.

— Ты угадал. У меня простая комната. Вот у Кёко всё завешано постерами музыкальных групп, её комната более мальчишеская, чем у мальчишек. А у твоей любимой Хины полно мягких игрушек и прочих милых вещиц. Слушай, а давай сходим куда-нибудь вместе с Хиной?

— Воздержусь. В присутствии красивых девушек я нервничаю и не могу говорить.

— Если это такая подколка, что я типа некрасивая, — не прокатит. Я не забыла ту ночь. Ты сказал, что я третья по красоте.

— Это если не знать, что я только троих в лицо и помню.

Возможно, я преувеличил, но я правда не помнил лиц всех своих одноклассников. Я не общаюсь с людьми, способность запоминать лица мне не нужна — вот она и деградировала. Конкурс не имеет смысла, если выбирать не из кого.

Расстояние до дома Сакуры оказалось ровно таким же, как до моего. С кремовыми стенами и красной крышей, он затерялся в жилом квартале среди больших особняков.

Раз я пришёл с Сакурой, то, разумеется, гордо направился через парадный вход. Дорожка от ворот до входной двери оказалась не такой и короткой, и с момента, когда мы вошли на участок, и до того, как я смог закрыть зонт, прошло какое-то время.

Хозяйка пригласила меня войти, и я, словно кот, ненавидящий сырость, прошмыгнул внутрь.

— Я вернулась!

— Простите за беспокойство, — добавил я к её бойкому приветствию свои скромные извинения. С родителями своих одноклассников, если правильно помню, я последний раз встречался в средней школе на открытом уроке и сейчас почему-то нервничал.

— Дома никого!

— Безумны те, кто громко приветствует людей в доме, когда их там нет.

— А я приветствовала сам дом. Это драгоценное место, где я выросла.

Порой она говорила разумные вещи, и я не нашёл что ответить. Я ещё раз сказал: «Простите за беспокойство», обращаясь к дому, и вслед за Сакурой разулся.

Она по очереди щёлкнула несколькими выключателями, словно бы разжигая в доме пламя жизни. Провела меня до ванной, где я помыл руки и прополоскал рот, а затем мы направились на второй этаж, в её комнату.

Первая девичья комната, куда меня пустили, оказалась большой. Что именно было большим? Да всё. Сама комната, телевизор, кровать, книжный шкаф, компьютер. На секунду я почувствовал зависть, но затем подумал, что размер комнаты пропорционален горю родителей Сакуры, и моё желание обрести такую же мигом испарилось. В ней словно бы разверзлась пустота.

— Садись, где понравится! Если хочешь спать, можешь остаться с ночёвкой. Только я всё расскажу Кёко.

С этими словами она села на красное вращающееся кресло перед своим столом и закружилась на нём. Растерявшись, я сел на кровать. Пружины подбросили меня вверх.

Я снова осмотрел комнату. Простая, как и сказала Сакура. От моей она отличалась лишь размером, всякими милыми вещицами и содержимым книжного шкафа. В шкафу не было ничего, кроме манги. Множество томиков — как популярной сёнен-манги[27], так и совершенно мне неизвестной.

Остановив вращение, Сакура свесила голову и выдавила болезненное: «Буэ!», словно её затошнило. Я наблюдал за ней равнодушным взглядом, и она внезапно подняла голову:

— Во что сыграем? В «Правду или действие»?

— Ты обещала одолжить книгу. Я за тем и пришёл.

— Спокойствие! А то растратишь жизненные силы и помрёшь раньше меня.

Я злобно уставился на девушку, налагавшую на меня проклятие, а та скривила губы и состроила странную гримасу. «Это такая игра», — решил я. Кто первый взбесится — проиграл. И я был близок к проигрышу.

Сакура внезапно вскочила и подошла к книжному шкафу. Только я подумал, что мне наконец-то выдадут «Маленького принца», как она вытащила с самой нижней полки складную доску для сёги.

— Давай попробуем. Кто-то из друзей забыл и никак не заберёт.

Поскольку особых причин отказываться у меня не было, я решил принять приглашение.

В итоге затянувшаяся и грязная партия осталась за мной. Вообще-то, я надеялся нанести сокрушительное поражение. Но оказалось, что решение задач по сёги отличается от игры с живым противником, и мне плохо удавалось ухватить ритм. Когда я поставил шах, Сакура с досады перевернула доску. Эх ты!

Собирая разбросанные по кровати фигурки, я выглянул на улицу: дождь продолжал лить как из ведра.

— Как малость утихнет — пойдёшь домой. А пока поиграем, — словно прочитав мои мысли, сказала она, убрала доску для сёги и включила игровую приставку.

Честно сказать, в видеоигры я тоже давно не играл.

Начали мы с файтинга. Всего-то по нажатию кнопки на контроллере люди на экране запросто наносили друг другу увечья — развлечение крайне бесчеловечное.

Поскольку я редко играю в видеоигры, Сакура позволила мне немного попрактиковаться. Пока я, уставившись в экран, осваивал управление, она засыпала меня советами. Я было решил, что мне открылась её заботливая сторона, но крупно просчитался. Когда дело дошло до боя, она, словно из мести за сёги, пустила в ход приёмы, от которых менялся цвет экрана, а люди испускали странные волны, и разорвала моего персонажа в клочья.

Но я погибал не зазря. По ходу поединков я набирался сноровки, учился уклоняться от атак противника и валить его с ног, пока тот стоит в защите, и в итоге оставил персонажа Сакуры, раз за разом бросавшегося в нападение очертя голову, в дураках. Когда количество звёздочек за победу у нас сравнялось и стало понятно, что я одерживаю верх, она выключила приставку. Снова — эх ты!

Глядя на меня осуждающим взглядом, она, разве что не сказав: «Обратно на старт», поменяла игру и снова включила приставку.

Мы опробовали несколько разных игр из её обширной коллекции, и самое интересное соревнование развернулось в автогонках. Хотя мы гонялись друг против друга, в итоге каждый сражался со временем и с собой, и, возможно, мой характер хорошо для этого подходил.

На большом экране наши машины то и дело обгоняли одна другую. Я и обычно-то неразговорчив, а, сосредоточившись на чём-то, превращаюсь в молчуна. Сакура, напротив, постоянно выкрикивала: «A-а!» или «Да чтоб тебя!», так что баланс громкости в мире остался нулевым.

Единственный раз она заговорила со мной не для того, чтобы отвлечь, когда гонка пошла на последний круг.

Она задала вопрос. Как будто бы случайно.

— [Мой друг], ты не хочешь завести девушку?

Я ответил, объезжая бананы на экране:

— Не хочу и не могу. У меня даже друзей нет.

— Ну хоть друзей заведи!

— Если появится желание.

— Если появится желание?.. Слушай…

— М?

— Ты точно не хочешь, чтобы твоей девушкой стала я?

Поражённый такой бесшабашной тактикой — можно назвать её «атакой в лоб», — я невольно повернулся к своей соседке, а моя машина на экране попала в зрелищную аварию.

— Ха-ха-ха! Разбился!

— Ты что же это несёшь?

— Насчёт девушки? Просто убедилась, что не особо тебе нравлюсь. Что бы ни случилось, ты не захочешь, чтобы я стала твоей девушкой.

— Не захочу…

— Вот и чудно. Успокоил.

«Почему это?» — удивился я.

И попробовал догадаться по контексту.

Неужели она заподозрила, что я надеюсь завязать с ней роман?

Может, она опасается, что я неправильно воспринял нашу с ней ночёвку в одном номере и приглашение в её комнату и влюбился в неё?

Безосновательные, не подкреплённые фактами домыслы.

Мне, что, на самом деле, случалось редко, стало по-настоящему противно. По чёткому ощущению, в животе скопилась какая-то мерзость.

Закончив гонку, мы отложили контроллеры.

— Ладно, давай книгу. Я пойду.

Потонувшие внутри эмоции никак не пропадали. И, чтобы она о них не догадалась, я решил сбежать.

Я встал и подошёл к книжному шкафу. Дождь и не думал стихать.

— Мог бы и не спешить. Ладно, минутку.

Она тоже поднялась с кресла и подошла к шкафу. Встала у меня за спиной. Я слышал её дыхание. Мне почему-то казалось, что оно участилось.

Не обращая на неё внимания, я по очереди осматривал полки, начав с самого верха. Сакура, вероятно, искала нужную книгу тем же способом. «Могла бы всегда ставить на определённое место», — с лёгким раздражением подумал я.

Вскоре послышался громкий вздох. Одновременно я краем глаза заметил потянувшуюся к полке руку. Я решил, что она нашла книгу первой. Хотя тут-то мне и следовало сообразить, что это не так. Потому что её руки появились с обеих сторон от меня.

В ту же секунду я перестал понимать, где нахожусь.

Наверное, потому, что практически никто ко мне активно не приставал, я не смог сразу оценить, что со мной случилось.

Очнулся я прижатым спиной к стене возле книжного шкафа. Левая рука была свободна, правая — притиснута к стене на уровне плеча. Ещё ближе, чем прежде, слышалось чужое дыхание. А ещё — биение сердца. Жар, сладкий аромат. Своей правой рукой она обхватила меня за шею. Её лица я не видел. Губы оказались возле моего уха. Наши щёки находились в опасной близости друг от друга. Иногда они соприкасались.

«Что ты делаешь?» Губы шевелились, но я не смог издать ни звука.

— Помнишь, я веду список, что мне хочется сделать перед смертью?

Шёпот в ушах. Мочку уха обдавало дыханием. Ответа от меня не ждали.

— Потому я и спросила, хочешь ли ты, чтобы я стала твоей девушкой. Ради воплощения своих планов.

Перед носом раскачивались чёрные волосы.

— И для того позвала тебя к себе домой.

Кажется, она хихикнула.

— Спасибо, что ответил отказом. Как гора с плеч. Если бы ты сказал «хочу», моим планам не сбыться.

Я не понимал ни её слов, ни того, что происходит.

— Знаешь, чего мне хочется?

Приторная сладость.

— Сделать кое-что неправильное с парнем, но не с тем, кого я люблю, и не с тем, кто мне нравится.

Неправильное. Неправильное?

Я снова и снова прокручивал в голове её слова. Что значит — неправильное? Она о том, что сделала со мной сейчас, или о том, что хочет сделать потом? Или обо всём, что случилось до этого момента? Любой из ответов казался верным. Тут всё неправильно. И то, что я узнал о её болезни, и то, что она проводит оставшееся до смерти время с парнем, который ей даже не нравится, и то, что мы ночевали вместе, и то, что я зашёл в её комнату. Что ни возьми — всё неправильно.

— Пока — объятия. Неправильное начнётся после.

Она будто прочла мои мысли. Биение сердец в унисон упрощало ей задачу. А вот я в её мысли проникнуть не мог.

Что же мне делать?

— Ты, [???], для этого подходишь…

Я не знал, какая реакция будет верной, и всё же свободной левой рукой коснулся её руки, лежащей на моей шее. Оттолкнул Сакуру от себя — дыхание и стук сердца утихли. Вместо этого я видел её густо раскрасневшееся лицо — хотя спиртного она не пила.

Она посмотрела на меня с удивлением. Я не умею выражать эмоции и потому не знал, что сейчас написано у меня на лице. Я лишь слабо мотнул головой. Сам не понимая того, что отрицаю.

Мы смотрели друг другу в глаза. Нас опутала тишина.

Я наблюдал за мимикой Сакуры. Она поводила глазами туда-сюда, замерла, глядя куда-то вбок, а затем стеснительно приподняла уголки рта и посмотрела на меня.

И внезапно разразилась громким хохотом:

— Кха… Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! Я же пошутила!

С этими словами она улыбнулась во весь рот. Хватка на моей правой руке ослабла, она стряхнула мою левую руку и продолжила хохотать.

— Ох, какой позор!.. Шутка это, шутка! Обычный прикол! Ну хватит, я и так смущаюсь!

Её внезапная перемена меня ошарашила.

— Мне всё-таки хватило храбрости! Я тебя обняла! Но ведь любому розыгрышу нужен элемент реализма. И я справилась! А твоё молчание только добавляет правдоподобия. Ну как, волнительно? Хорошо, я уточнила, что тебе не нравлюсь. Не то пошли бы настоящие чувства! А так шалость полностью удалась! Потому что разыграла я тебя. Ох, как я испереживалась!

Я не понимал, к чему всё это. Зачем?

Но вот что произошло впервые с тех пор, как мы повстречались.

Я впервые почувствовал, что её выходка меня вконец разозлила.

Она продолжала болтать, словно пытаясь избавиться от стыда за то, что сама и подстроила. Направленная на неё ярость, клокотавшая внутри меня, постепенно обрела форму, и потушить её стало невозможно.

За кого она меня принимает? Я чувствовал себя оскорблённым и, пожалуй, на самом деле был оскорблён.

Если это, по её словам, и есть общение, то я точно хочу жить, ни с кем не связываясь. Пусть у всех заболят поджелудочные и все умрут. Даже нет — я их съем. Я, единственный на свете достойный человек, съем у всех поджелудочные.

Чувства неожиданно легко перетекли в действия.

Наверное, от вскипевшего гнева у меня заложило уши, и потому я не услышал вскрик Сакуры.

Я вцепился ей в плечи и повалил на кровать.

Прижав её к кровати, я отпустил плечи и перехватил руки, не давая вырваться. Я ни о чём не думал.

Осознав, что с ней происходит, Сакура немного подёргалась, затем сдалась и посмотрела на меня. На ней лежала моя тень. Я, как и всегда, не знал, что сейчас выражает моё лицо.

— [Мой друг]?

Она растерялась:

— Ты чего? Отпусти, мне больно!

Я молчал, не видя ничего, кроме её глаз.

— Это была шутка! Мы же всегда так развлекаемся!

Когда я сочту, что удовлетворён? Я и сам не знал.

Я ничего не говорил, а её лицо, обретшее за жизнь, полную общения с людьми, богатую мимику, непрерывно менялось.

Она смеялась:

— Хе-хе, решил подыграть моей шутке? Удивительно получать от тебя дополнительные услуги! Но уже хватит, отпускай.

Она недоумевала:

— Слушай, да что с тобой? Ты на себя не похож! Такие выходки не в твоём духе. Отпусти!

Она злилась:

— Прекрати немедленно! Разве можно так поступать с девушкой? Быстро пусти!

Я не сводил с неё пристального и, пожалуй, как никогда бесстрастного взгляда. И она не пыталась от него увернуться. Мы играли в гляделки на кровати — куда уж романтичней.

Наконец Сакура тоже затихла. Лишь стук ливня за окном, казалось, звучал осуждающе. Что говорили обо мне её дыхание и моргание глаз, я не понимал.

Я неотрывно смотрел на неё. Она неотрывно смотрела на меня.

И потому я заметил сразу.

На глазах безмолвной девушки с застывшим лицом выступили слёзы.

В тот же миг мой непонятно откуда взявшийся гнев растаял, будто его и не было.

С души свалился камень, и вместе с тем откуда-то изнутри поднялось сожаление.

Я наконец тихонько отпустил руки Сакуры и встал. Она следила за мной бессмысленным взглядом. Едва это поняв, я больше не мог смотреть ей в лицо.

— Прости…

Ответа не последовало. Она оставалась на кровати. Лежала в той же распластанной позе.

Я поднял с пола свои вещи. И, спасаясь бегством, потянулся к дверной ручке.

— [Жестокий одноклассник]… — раздалось у меня за спиной, и я, секунду поколебавшись, не оборачиваясь, отозвался:

— Прости. Я уже ухожу.

С этими словами я открыл дверь комнаты, где, наверное, никогда больше не появлюсь, и поскорее сбежал. За мной никто не погнался.

Сделав несколько шагов под дождём, я сообразил, что у меня мокнут волосы. Не спеша раскрыл зонтик и вышел на дорогу. От асфальта поднимался запах летнего дождя. Обругав себя за желание обернуться, я зашагал дальше, вспоминая путь до школы. Дождь усиливался.

Я размышлял. Ко мне наконец вернулась способность рассуждать хладнокровно.

Чем больше я думал, тем реже находил в душе хоть что-то, отличное от сожаления.

Что же я натворил? Я полностью в себе разочаровался.

До этого я и не знал, как сильно можно ранить человека, если направить на него свой гнев. И как сильно это может ранить меня самого.

Видел её лицо? Видел слёзы? Чувства рвались наружу. Точнее, одно — досада.

Я заметил, что крепко стискиваю зубы. А заметив, осознал, что у меня болят дёсны. То, что пришёл день, когда отношения с другим человеком причинили мне боль, сводило меня с ума. Но я не настолько лишился рассудка, чтобы считать эту боль своим наказанием. Этим мои грехи не смоешь.

Розыгрыш Сакуры послужил отправной точкой. Он задел мои чувства. Это факт, но этим фактом нельзя оправдать применение грубой силы. И неважно, входило это в её намерения или нет, — я обиделся. Обиделся. Обиделся? На что? Я вспоминал её аромат и стук её сердца, но всё равно не видел смысла. Я просто не смог её простить. Ранил её из-за чувств, не поддающихся логике.

Я петлял между большими домами. Будний день, время после полудня. На улице никого.

Если я вдруг исчезну, никто, пожалуй, и не заметит.

Вокруг стояла тишина, располагавшая к подобным размышлениям, и потому я испугался, когда кто-то окликнул меня из-за спины:

— [Незаметный одноклассник]!

Спокойный мужской голос. Я тут же обернулся и увидел своего одноклассника, стоявшего под раскрытым зонтом. Я заметил его, только когда он произнёс моё имя. Кое-что в нём меня удивило. Во-первых, что он вообще ко мне обратился. Во-вторых, в моём представлении с его лица никогда не сходила любезная улыбка, но сейчас на нём застыло выражение, похожее на злость.

Сегодня мы с ним разговаривали во второй раз. Какое редкое явление — беседа с одним и тем же человеком аж дважды за день.

Образец спокойствия и чистоплотности. Староста нашего класса. Мне стало любопытно, что такому человеку понадобилось от меня, и я, преодолев не им вызванную дрожь, отозвался:

— Здоров!

Я надеялся на продолжение, но он молча пожирал меня взглядом. Пришлось снова вступить самому:

— Живёшь здесь?

— Нет…

Он точно был чем-то недоволен. Возможно, он тоже ненавидел дождь. Из-за дождя приходится таскать с собой больше вещей. Впрочем, сейчас староста был не в школьной форме и при себе имел лишь зонт.

Я посмотрел ему в лицо. Недавно я наконец усвоил, что эмоции читают по глазам. И кое-как вытерпел на себе его взгляд, чтобы выяснить, чем так взбешён этот парень, что он даже заговорил со мной.

Сказать мне больше было нечего. Поэтому я молча, подавляя свои чувства, смотрел на старосту, и первым терпение лопнуло у него. Состроив кислую мину, он спросил, назвав меня по имени:

— А ты, [незаметный одноклассник]? Что ты здесь делаешь?

Меня не особо встревожил его презрительный тон. Скорее то, что, произнося моё имя, он придавал ему какое-то другое значение. Например, [тот, кому нет прощения]. Причин я не знал, но пусть пока будет так.

Я не отвечал, и он прищёлкнул языком:

— [Тот, кому нет прощения], я тебя спрашиваю! Что тебя сюда привело?

— Дела были…

— С Сакурой?

Я услышал знакомое имя — и у меня будто бы сжалось сердце. Дыхание перехватило, я не смог сразу ответить. Староста и тут не вытерпел:

— С Сакурой, да?

Я молчал.

— Отвечай!

— Если ты говоришь о знакомой мне Сакуре из нашего класса, то да.

Моя слабая надежда, что это лишь недоразумение, разбилась, когда я услышал, как он заскрипел зубами. Теперь я окончательно убедился в том, что он настроен ко мне весьма враждебно. Но я по-прежнему не понимал почему. Что же делать?

Долго ломать голову не понадобилось. Я узнал причину, и не откуда-нибудь, а из его собственных слов.

— Почему Сакура… Почему она с тобой?

Вот всё и прояснилось.

Я сознательно удержался от того, чтобы признать это вслух. Я понял. Понял, что стоит за его отношением ко мне. Машинально почесал голову. И подумал что-то вроде: «Вот же морока».

Если бы ему не застлало глаза, я бы как-нибудь выкрутился или сумел его переубедить, но он был настолько ослеплён эмоциями, что направил свой гнев не на того.

И, может статься, наша встреча здесь вовсе не случайна. Вполне могу представить, что он следовал за нами, когда мы шли к дому.

Наверное, он влюблён. И потому испытывает ко мне неуместную ревность. Слепота лишила его зоркости, он перестал видеть себя со стороны. Что ещё он мог потерять?

Для начала я решил опробовать подход, считавшийся наилучшим, — сказать правду:

— У нас не те отношения, которые ты себе вообразил.

Сказал — и его глаза налились кровью. «Плохо дело», — подумал я, но поздно: староста заговорил со мной ещё более агрессивным тоном. Его громкий голос заглушал шум дождя.

— Тогда объясни — какие? Вы вдвоём ходите обедать, вдвоём путешествуете! Сегодня ты один пошёл к ней в гости, об этом весь класс знает! С чего вдруг ты везде за ней таскаешься?

Мне стало немного интересно, откуда он узнал про путешествие.

— По-моему, «везде таскаешься» — выражение неточное. Впрочем, сказать, что я с ней встречаюсь, — проявить спесь, а что она встречается со мной — поскромничать. «Встречаемся» не всегда означает «любим». — Заметив, как изменилось его лицо при слове «встречаемся», я добавил: — В общем, у нас не те отношения, о которых думаешь ты или наши одноклассники.

— И всё же Сакура проводит время с тобой.

— Это да.

— С неуживчивым, угрюмым типом вроде тебя!

Я не особо возражал против этой характеристики моей натуры, высказанной с заметным отвращением. Таким я выглядел и таким, похоже, был.

Я и сам хотел знать, почему Сакура проводит время со мной. Она назвала меня единственным человеком, кто привносит в её жизнь правду и обыденность, и, похоже, это было недалеко от истины, но мне и такой ответ казался недостаточно точным.

Так что я упрямо молчал. У старосты в глазах полыхал огонь, но его лицо застыло. Он просто стоял под дождём.

Молчание затянулось. Настолько, что я решил, будто разговор окончен. Вероятно, мой собеседник осознал, насколько несправедлив его гнев, и, как и я недавно, преисполнился сожаления. А может, и нет. Вряд ли при его слепоте он мог разобраться в собственных чувствах.

Другими словами, разницы никакой. «Что теперь толку пялиться друг на друга», — решил я и повернулся к нему спиной. Предполагая, что он лишь проводит меня взглядом. Или же мне просто хотелось поскорее остаться одному. Тоже вариант. На мои действия это всё равно не влияло.

Если хорошенько подумать, о слепоте влюблённых людей я знал только по книгам, люди никогда не раскрывали мне душу, и было бы самонадеянным считать, будто я могу предсказать поступки живого человека. Литературные персонажи отличаются от настоящих людей. Выдуманные истории отличаются от реальности. В жизни всё не так красиво и благородно, как в романах.

Я зашагал по безлюдной улице, а в спину мне упирался пронзительный взгляд. Я не оборачивался. Никто бы от этого не выиграл. Мне бы хотелось, чтобы парень за моей спиной уяснил: Сакуре не может нравиться человек, который считает отношения между людьми математическим уравнением. Но моему желанию не суждено было сбыться.

Я не ведал, что людей ослепляет не только любовь, но и размышления, и потому не замечал, что староста погнался за мной, пока его рука не сомкнулась на моём плече.

— Стой!

Я нехотя повернул голову. Недоразумение или нет, но его поведение меня немного напугало. Хотя я и не подал вида.

— Мы ещё не договорили!

Если подумать, пожалуй, я и сам завёлся. Всё-таки первый в жизни опыт того, что называют ссорой. Полагаю, столкновение чувств выбило ту часть меня, что заведовала рациональным мышлением.

С языка сорвались слова, очевидно, призванные оскорбить противника:

— Я тебе кое-что объясню, а ты послушай. Ещё пригодится.

Глядя ему прямо в глаза, я сказал, рассчитывая всадить нож поглубже в сердце:

— Она ненавидит настырных людей. Таким вроде был её прежний парень.

Лицо старосты, которое я напоследок успел рассмотреть вблизи, исказилось так, как ни разу не искажалось за эти несколько минут. Я не понял, что означало это выражение, но было уже неважно. От понимания результат бы не изменился.

Получив резкий удар в левый глаз, я пошатнулся и с размаха плюхнулся задом на мокрый асфальт. Дождь немедленно пропитал школьную форму. Вырвавшись из рук, открытый зонт с нелепым стуком откатился в сторону. Вместе с ним на землю улеглась и сумка. Удивившись происходящему со мной, я сразу же посмотрел на старосту. Левый глаз видел плохо — всё расплывалось.

Хоть и в общих чертах, я понял только одно: ко мне применили насилие. Потому что сами по себе люди не падают.

— Это я-то настырный?! Я?!

Он смотрел на меня, но слова определённо предназначались кому-то другому. Я понял, что наступил ему на больную мозоль. Пытаясь ранить другого, я пострадал сам. «И поделом», — глубоко раскаялся я.

Кажется, меня ударили впервые в жизни. Очень больно, кстати. Я знал, куда пришёлся удар, но заныло почему-то в самом сердце. Если так пойдёт, оно может разорваться.

По-прежнему сидя на земле, я смотрел на старосту снизу вверх. Зрение к левому глазу пока не вернулось.

Староста не заявлял об этом явно, и мне не стоило спешить с выводами, но, скорее всего, на меня надменно взирал тот самый бывший парень Сакуры.

— Такие, как ты, должны держаться подальше от Сакуры!

С этим словами он вытащил из кармана какой-то смятый комок и бросил мне. Развернув его, я узнал свою пропавшую закладку. Понятно. Всё встало на свои места.

— Так это был ты.

Он не ответил.

Я считал, что его правильно очерченное лицо отражает миролюбивый характер. Когда он проводил собрание, стоя перед всем классом, или заходил в библиотеку за книгами, он всегда одаривал окружающих дежурными улыбками. Я не знал, что творится у него внутри, видел лишь тщательно подготовленный образ, предназначенный для показа миру. Как всегда — важна не внешность, а суть.

Я задумался, что же мне делать дальше. Поскольку я первым нанёс ему рану, его нападение можно было назвать необходимой самообороной — возможно, несколько вышедшей за разумные пределы, но я не знал, насколько сильно его оскорбил. Поэтому вариант встать и дать сдачи показался мне сомнительным.

Пыл старосты, похоже, ещё не угас. Хорошо бы нашёлся способ его успокоить, но одно неверное слово — да что там, даже сплошь верные слова могли подлить масла в огонь. Ведь, без сомнения, именно я заставил его перейти черту, за которой взыграли чувства.

Я смотрел на него. И мне начало казаться, что он гораздо достойней меня. Уверен, он на самом деле любил Сакуру. Он открылся ей, хотел проводить время с ней вместе, разве что немного промахнулся с подходом — а точнее, крупно ошибся.

Вот почему он ненавидел меня — того, кто крадёт её время. Кстати, обо мне: не узнай я, что через год она умрёт, я бы не стал с ней обедать, не поехал бы в путешествие, не пошёл бы к ней в гости и не чувствовал бы себя так паршиво. Нас связала её смерть. Но смерть неминуемо придёт за каждым. Так что моя встреча с Сакурой — случайность. То, что мы проводим время вдвоём, — случайность. Я не настолько чист душой, чтобы следовать своим намерениям или чувствам.

Даже я, чуравшийся общества человек, знал: тот, кто ошибается, должен покориться тому, кто поступает правильно.

Что ж, так и быть, я поддамся, пусть отведёт душу. Я виноват в том, что попытался завязать отношения, не учитывая чувства других.

Я перехватил тяжёлый взгляд старосты и попытался выразить свои намерения без слов. Показать, что по своей воле ему подчиняюсь. Но ничего не получилось.

Он шумно засопел, а позади него я заметил чей-то силуэт.

— Что вы тут делаете?..

При звуках этого голоса староста резко обернулся, словно от удара током. Зонт покачнулся, и на его плечи посыпались дождевые капли. Я смотрел на своих одноклассников так, будто меня происходящее вовсе не касалось, и прикидывал, вовремя Сакура вмешалась или всё-таки нет.

Стоя под зонтом, она переводила взгляд с меня на старосту и обратно, силясь разобраться, что стряслось.

Староста попытался что-то сказать. Но, прежде чем он произнёс хотя бы слово, Сакура подбежала поближе, подняла упавший зонт и протянула мне:

— Ты простудишься, [жестокий одноклассник]…

Приняв её немного неожиданное проявление заботы, я вдруг услышал, как она сдавленно ахнула:

— [Жестокий одноклассник]! У тебя… У тебя кровь!

С огорчённым видом она достала из кармана носовой платок и приложила к моему лбу над левым глазом. Я и не знал, что у меня пошла кровь. Возможно, староста ударил меня вовсе не кулаком. Но мне сейчас не хотелось выяснять, какое он применил оружие.

Я с гораздо большим интересом наблюдал за выражением лица старосты, замершего столбом после того, как Сакура подбежала ко мне. Разительность перемены не поддавалась описанию. Когда говорят, что чувства выплеснулись наружу, наверняка имеют в виду что-то подобное.

— Что случилось? Почему у тебя кровь? — продолжала допытываться Сакура. Поскольку моё внимание было приковано к старосте, я пропустил её взволнованные вопросы мимо ушей, но всё обошлось. Объяснение дал мой противник:

— Сакура… Что у тебя с этим чудиком?..

Продолжая прижимать платок к моей левой брови, она обернулась к нему. Его лицо снова исказилось — должно быть, от выражения лица Сакуры.

— Чудиком?.. Ты о ком?.. О [жестоком однокласснике]?

— Ну да! Он повсюду за тобой таскался, и я его приструнил. Больше не сунется, — словно оправдываясь, сказал староста. Наверное, надеялся, что она пересмотрит своё мнение о нём. Что она взглянет на него ещё раз. Слепец уже не ведал, что творится у неё в душе.

Мне, окончательно превратившемуся в стороннего наблюдателя, оставалось лишь следить за развитием событий. Словно окаменев, Сакура не сводила пристального взгляда со старосты, не отнимая руки от платка на моём лбу. Староста улыбался, как ребёнок, который ждёт похвалы. И в то же время — с испугом.

Через несколько секунд страх возобладал.

Сакура, словно исторгая из себя всё, что скопилось в душе, пока стояла неподвижно, бросила ему всего одно слово:

— Подонок.

Староста выглядел так, будто его огрели чем-то тяжёлым.

Она тут же повернулась ко мне. Я здорово удивился, увидев её лицо. Я ошибочно полагал, что её богатая мимика придаёт выражаемым эмоциям исключительно позитивный оттенок и что, даже когда она злится или плачет, её лицо остаётся светлым. Но я заблуждался.

Даже она могла выглядеть иначе.

Так, будто намерена причинить кому-то боль.

Обращённое ко мне, её лицо тут же поменялось. Улыбка на нём смешалась со смущением. Сакура помогла мне подняться. Мои брюки и рубашка промокли насквозь — хорошо, что сейчас лето. Я не чувствовал холода. Из-за жаркого воздуха, а ещё потому, что она держала меня за руку.

Когда я подобрал сумку, Сакура, с силой потянув меня за собой, зашагала в сторону старосты. Я посмотрел на него. Заметив его ошалелый вид, я убедился, что он больше не будет красть мои вещи.

Мы прошли мимо него, но, когда я решил, что меня так и будут волочить на буксире, Сакура внезапно остановилась, и я врезался ей в спину. Наши зонты столкнулись, сбросив целый ворох капель.

Не оборачиваясь, она спокойно и громко произнесла:

— Такахиро, теперь я тебя ненавижу. Никогда ничего не делай ни для меня, ни для моих знакомых.

Тот, кого звали Такахиро, ничего не сказал. Когда я напоследок глянул на его спину, выглядело так, будто он плачет.

Затем Сакура притащила меня к себе домой. Молча провела внутрь, выдала полотенце и сухую одежду, приказав принять душ. Я решил не ломаться и воспользовался любезностью. Взяв мужскую футболку, штаны и спортивную куртку, я впервые узнал, что у Сакуры есть брат на несколько лет её старше. Я ведь даже не знал состава её семьи.

Когда я переоделся, она позвала меня в свою комнату на втором этаже. И встретила меня там, сидя на полу на коленях.

А затем вместе с ней я приобрёл новый для себя опыт. Я редко общался с людьми и не знал, как называется это действо — когда два человека прямо и откровенно облекают в слова то, что лежит на сердце. Так что я позаимствую название, которое дала Сакура.

Она сказала, что мы с ней миримся.

И ничто из пережитого мною до сего дня в отношениях с людьми не отзывалось таким щекочущим стыдом.

Она извинилась передо мной. Я извинился перед ней. Она мне всё объяснила. Мол, я надеялась, ты примешь озадаченный вид, а потом рассмеёшься. На это и я объяснил. Мол, не знаю почему, но мне показалось, что надо мной потешаются, и я разозлился. Она сказала, что пошла за мной, потому что ни в коем случае не хотела, чтобы у нас всё разладилось, а заплакала, когда я её сбил с ног, потому что попросту испугалась мальчишеской силы.

Я от всего сердца попросил у неё прощения.

В какой-то момент моё любопытство заставило меня спросить о брошенном под дождём старосте нашего класса. Оказалось, он и правда раньше встречался с Сакурой. Я честно изложил то, о чём думал, пока меня поливало дождём. Что Сакуре лучше проводить время не со мной, а с тем, кто всерьёз о ней заботится, — вот как он, например. Мы с ней всего лишь случайно столкнулись в больнице.

Но за это она меня отругала:

— Нет, не случайно. Нас всех привёл сюда собственный выбор. То, что мы попали в один класс или встретились в тот день в больнице, не случайность. И не веление судьбы. Нас свели наши решения, принятые до сих пор. Мы встретились по своей воле!

Я прикусил язык. Не смог ничего сказать. Я правда многому у неё научился. В конечном счёте, если бы ей оставался не год, а больше, она бы преподала мне и другие уроки. Хотя, конечно же, на это никакого времени не хватит.

Я позаимствовал у неё одежду, пакет для мокрой школьной формы и обещанную книгу. «Я читаю в том порядке, в каком книги попали мне в руки, поэтому сначала закончу те, что уже стоят на полке, а это может затянуться», — сообщил я Сакуре, и она ответила, что я могу вернуть книгу через год. Иначе говоря, я поклялся быть ей другом до самой смерти.

На следующий день, когда я пришёл в школу на дополнительные занятия, моя сменка оказалась на месте.

Я прошёл в кабинет. Сакура ещё не пришла. Начался первый урок, но она так и не появилась. Как и на втором, и на третьем. Она ни разу не попалась мне на глаза, даже когда закончились занятия.

Почему её не было, я узнал вечером того же дня.

Глава 6

Мы снова встретились в субботу на той же неделе, в больничной палате. С утра было пасмурно, и температура воздуха снизилась до вполне терпимой. В письме Сакура сообщила, в какое время разрешены посещения, и я, что называется, пришёл её навестить. А правильней сказать — явился на зов.

Её поместили в одноместную палату. Когда я прибыл, других посетителей у неё не было, а Сакура, одетая в типичную больничную пижаму и с торчащей из руки трубкой, повернувшись лицом к окну, исполняла какой-то диковинный танец. Я окликнул её из-за спины, она подпрыгнула от неожиданности и с визгом зарылась в одеяло. Присев на стоявший возле кровати металлический стул, я стал ждать, пока паника прекратится. Внезапно она успокоилась и как ни в чём не бывало села в кровати. Спонтанность её натуры могла проявиться где угодно и когда угодно.

— Не вваливайся без стука! Я уж подумала, от стыда раньше времени помру!

— Столь беспрецедентная смерть обеспечит меня сюжетом для анекдотов на всю оставшуюся жизнь. Ладно, на вот тебе гостинцев.

— Да это лишнее!.. Ой, клубника! Давай есть. Принеси тарелки, они в той тумбочке.

В точности исполнив указание, я достал из стоявшей рядом белой тумбочки пару тарелок и вилок, а также ножик и сел обратно на стул. Кстати, о гостинце: мои родители специально выделили на него денег, когда я сказал им, что иду в больницу навестить одноклассницу.

Поедая очищенные от плодоножек ягоды клубники, я поинтересовался, как Сакура себя чувствует.

— Полный порядок. Показатели немного выбились из нормы, папа с мамой заволновались и настояли на госпитализации, а мне как-то всё равно. Полежу тут пару недель, меня накачают специальными лекарствами, и я снова пойду в школу!

— К тому времени дополнительные занятия тоже закончатся и начнутся полноценные каникулы.

— А, ну да. Значит, нам с тобой нужно составить план на лето.

Я посмотрел на тянущуюся от её руки трубку. Она подсоединялась к пакету с прозрачной жидкостью, висевшему на стальной стойке, снабжённой колёсиками. Тут у меня возник вопрос:

— А как ты объяснила другим — например, госпоже лучшей подруге, то есть Кёко, — что с тобой случилось?

— Сказала, что мне вырезают аппендицит. В больнице тоже согласились сохранить тайну. Друзья и так за меня здорово переживают, и мне всё труднее решиться сказать им правду. А ты, о [мой друг], несколько дней назад поваливший меня на кровать, что посоветуешь?

— Хм… По крайней мере госпоже лучшей подруге, Кёко, однажды сказать придётся. Но в конечном счёте мне следует уважать твоё решение, о та, кто несколько дней назад меня обнимала.

— Не напоминай! Позор один! Вот сдам тебя Кёко, пока жива, а ты будь паинькой и позволь себя убить.

— Желаешь превратить лучшую подругу в преступницу? Грешное дело.

— Кстати, почему «госпожа лучшая подруга»?

— Так я мысленно зову Кёко. По-дружески.

— А звучит как официальное обращение. Вроде «господина директора».

Она недоумённо пожала плечами. От обычной себя она, похоже, ничем не отличалась.

Сакура писала мне о своём состоянии, но, убедившись, что она на самом деле выглядит здоровой, я вздохнул с облегчением. Я боялся, что смерть внезапно решила поторопиться. Но, судя по увиденному, напрасно. Лицо Сакуры светилось от радости, движения были полны энергии.

Успокоившись, я достал из сумки новенькую, свежекупленную тетрадку.

— Ладно, перекусили, теперь можно и за учёбу.

— Ну-у! Расслабься, куда спешить?

— Ты сама попросила. К тому же ты тут только и делаешь, что расслабляешься.

Помимо того, чтобы увидеться с Сакурой после долгого перерыва, у меня был другой важный повод навестить её сегодня в больнице. Она попросила меня объяснить, что мы успели пройти на дополнительных занятиях за те несколько дней, пока она не ходила в школу. К её изумлению, я согласился сразу — она не ожидала от меня такой покладистости. Какое оскорбительное предубеждение.

Я вручил ей новую тетрадь, передал карандаш и изложил суть того, что нам преподавали на занятиях. Провёл сокращённый урок, вырезав то, что, по моим субъективным оценкам, запоминать было необязательно. Она внимательно меня выслушала. Через полтора часа, включавшие перерыв, моя имитация лекции закончилась.

— Спасибо, [мой друг]. Ты здорово объясняешь! Иди-ка ты в учителя.

— Не хочу. Почему ты всё время предлагаешь мне работу, где требуется общение с людьми?

— Наверное, потому, что сама хотела бы этим заниматься, если бы осталась в живых. Вот и пытаюсь подобрать себе замену.

— Ну и как мне теперь быть? Если наотрез откажусь, буду выглядеть негодяем.

Захихикав, она положила тетрадь и карандаш на коричневую прикроватную тумбочку. Там уже лежали журналы и томики манги. На такую деятельную особу, как она, больничная палата наверняка навевала скуку. Отсюда и странные танцы.

Настал полдень. Меня уведомили, что к обеду придёт её лучшая подруга, и я собирался уйти около двенадцати. Когда я сообщил об этом Сакуре, она пригласила остаться: «Поболтаешь с нами, девочками», но я вежливо отказался. Изображая учителя, я порядком проголодался, а главное — убедился, что с ней ничего плохого не случилось, и на сегодня с меня было достаточно.

— Пока не ушёл, я покажу тебе фокус.

— Уже чему-то научилась?

— Только самому простому. Хотя осваиваю сразу несколько.

Она продемонстрировала карточный фокус. Не глядя, угадала выбранную мной карту, и, по-моему, довольно ловко, если учесть, как мало она практиковалась. Я фокусы не изучал, поэтому, в чём секрет, — не догадался.

— В следующий раз будет кое-что посложнее. Надейся и жди!

— Надеюсь и жду, что твоим последним трюком станет побег из горящего ящика.

— В смысле — при кремации? He-а, не выйдет!

— Ох уж эти твои шуточки…

— Сакура-а! Как дела?.. Опять ты?!

Услышав оживлённое восклицание, я невольно обернулся. Бодро влетевшая в палату лучшая подруга, скривившись, смотрела на меня. Похоже, со своим отношением ко мне она определилась. Если так пойдёт, просьба Сакуры о том, чтобы после её смерти я поладил с Кёко, станет невыполнимой.

Поднявшись со стула, я коротко попрощался с Сакурой и решил двигать домой. Подруга таращилась на меня с очевидной неприязнью, и я старался не встречаться с ней взглядом. «Не смотрите диким зверям в глаза», — советовали в телепередаче о животных, которую показывали вчера вечером.

Однако моё благое пожелание, чтобы нам, существам различных видов, разойтись миром, сидевшая на кровати Сакура не учла — она вспомнила и озвучила нечто ужасное:

— [Мой друг], а как там одолженные тебе штаны и куртка моего брата?

— О…

Я никогда ещё так не проклинал свою рассеянность. Одежда её брата лежала у меня в сумке, только я забыл, что собирался сегодня её вернуть.

Но что уж теперь говорить.

Я обернулся и увидел, что Сакура хитро улыбается, а её подруга, переместившаяся к кровати, выглядит совершенно ошарашенной. Стараясь по мере сил не показывать своё волнение, я достал из сумки виниловый пакет с одеждой и отдал его Сакуре.

— Спасибки!

Всё с той же хитрой ухмылкой она посматривала то на меня, то на подругу. Я тоже мельком глянул на подругу. Наверное, и во мне сидело глупое желание увидеть что-нибудь поистине жуткое. Кёко уже оправилась от шока и теперь смотрела на меня взглядом, вполне способным убить. Мне даже показалось, что я услышал утробный львиный рык.

Я поспешил отвести глаза и быстрым шагом вышел из палаты. В последнюю секунду я услышал, как лучшая подруга, наседая на Сакуру, предельно низким голосом спросила: «При чём тут штаны?» Не желая ввязываться в неприятности, я лишь прибавил ходу.

На следующей неделе, в понедельник, когда я честно явился в школу, по классу гулял фантастически обидный для меня слух.

Согласно этому слуху, я вроде как тайно преследовал Сакуру. По сложившейся традиции, его мне озвучил парень, угощавший жвачкой. Я скорчил рожу: мол, что за бред? Он заинтересованно предложил жвачку, но я вежливо отказался.

Я попытался представить, как возникла эта сплетня. По всей видимости, показания нескольких людей, между делом заметивших нас с Сакурой вместе, превратились в свидетельства того, что там, где она, всегда появляюсь я, а, когда эти сведения достигли ушей моих недоброжелателей, из враждебных побуждений они записали меня в преследователи, породив вполне правдоподобный слух. На этом моя фантазия иссякла, но, пожалуй, я был недалёк от истины.

Но, при всей логичности построений, этот оторванный от реальности слух вызвал у меня возмущение. Ведь почти все мои одноклассники безоговорочно ему поверили и, глядя на меня, перешёптывались: «Преследователь! Берегись!»

Повторюсь. Я был возмущён до глубины души. Почему они верят, что мысль, овладевшая умами большинства, обязательно правдива? Соберись таких человек тридцать — они и убить запросто смогут. Похоже, тот, кто убеждён в собственной правоте, способен на любые поступки. Даже не замечая, какая это бесчеловечная, механическая система.

Я забеспокоился, что конфликт пойдёт по нарастающей и меня начнут травить, но оказалось, я придавал слишком большое значение своей персоне. Проще говоря, на самом деле их интересовала Сакура, а не я, увивавшийся за ней хвостом. Впрочем, и про хвост было неправдой.

Так что моим одноклассникам незачем было заниматься таким нудным и совершенно невыгодным делом — предпринимать что-то против меня. Что же касается лучшей подруги, поедавшей меня взглядом при каждом моём появлении в школе, её враждебный интерес — назовём это так — меня просто пугал.

Когда во вторник я вновь навестил Сакуру и обо всём ей рассказал, она схватилась руками за живот в районе поджелудочной железы и гулко захохотала.

— Какие вы все забавные! И Кёко, и ты, [мой друг], и все остальные!

— Ты считаешь злословие забавным? Ну ты и гадина!

— Нет, забавна та невразумительная форма, которую приняли твои отношения с одноклассниками, прежде не имевшими с тобой дела. Ты, кстати, понимаешь, почему всё пошло именно так?

— Потому что я общаюсь с тобой?

— Хочешь свалить вину на меня? Ты не прав. Дело в том, что ты ни с кем нормально не разговариваешь, — заявила она, сидя на кровати и очищая мандарин. — Никто не знает, что ты за человек, [мой друг], и потому воображают невесть что. По-моему, чтобы избавиться от взаимного недопонимания, тебе следует со всеми подружиться.

— Не стану. Никто от этого не выиграет.

Никому это не нужно. Ни мне — после смерти Сакуры я останусь один, ни одноклассникам — после смерти Сакуры они обо мне забудут.

— Мне кажется, если они узнают тебя получше, то поймут, насколько ты интересный человек. На мой взгляд, они и сейчас не думают о тебе плохо.

«Не говори чепухи», — подумал я, сдирая кожуру с мандарина.

— Для всех, кроме тебя и Кёко, я лишь «неприметный одноклассник» или даже хуже.

— Они сами так сказали? — она вопросительно склонила голову, словно ставя под сомнение саму суть моей персоны.

— Я не спрашивал. Но уверен, что это так.

— Ты не узнаешь, пока не спросишь. У тебя одни предположения. Кто сказал, что они верны?

— Неважно, верны они или нет, я всё равно не хочу ни с кем водиться. Да, только из-за своих предположений. Потому что они мои. У меня хобби такое — представлять, что обо мне думают, когда произносят моё имя.

— Сколько самодовольства! Ты, выходит, волк-одиночка?

— Нет, я принц-эгоцентрист, прибывший из королевства эгоцентристов. Требую почестей!

Сакура разочарованно поглощала мандарин. Я не надеялся, что она поймёт мою систему ценностей. Эта девушка — моя полная противоположность.

Вся её жизнь пронизана связями с другими людьми. Об этом свидетельствует то, как она выражает эмоции, и её характер. Я же, напротив, достраивал все связи, за исключением семейных, в своём воображении. Представлял и как меня любят, и как ненавидят и даже, пока это мне не вредило, не отдавал предпочтения ни тому, ни другому. Я жил, изначально поставив крест на отношениях с людьми. Антипод Сакуры, человек, не нужный никому вокруг. Хотя я бы затруднился ответить, устраивает ли меня такая жизнь.

Покончив с мандарином, Сакура бережно сложила кожуру и бросила её в мусорное ведро. Мячик из шкурок залетел точно внутрь, и даже такой малости хватило, чтобы Сакура радостно потрясла кулаком.

— Кстати, что, по-твоему, думаю о тебе я?

— Не знаю. Считаешь меня своим другом? — высказал я разумную догадку, но она скривила губы:

— Бу-у, не угадал! Хотя раньше я бы с тобой согласилась.

Её специфическая манера выражаться оставила меня в недоумении. Она бы согласилась — значит, она не поменяла своего мнения, но осознала, что оно отличается от моего? Мне стало немного любопытно.

— Так что же ты думаешь?

— Если скажу, убью интерес к отношениям. Дружба и любовь интересны тогда, когда ты не знаешь, кем являешься для другого человека.

— Ну да, такое у тебя кредо.

— А? Мы уже это обсуждали?

Она удивлённо нахмурила брови, как будто и правда об этом забыла. Выглядела она смешно, и я рассмеялся. «Когда я успел стать таким?» — не веря своим глазам, наблюдал я за собой — поборником невмешательства, открыто смеющимся над другим человеком, но, с другой стороны, восхищался своим превращением. Которым, без сомнения, обязан этой девушке. Никто не знал, к лучшему перемены или к худшему. Но в любом случае я сильно изменился. Видя, как я смеюсь, Сакура тоже улыбнулась.

— [???], вот бы всем рассказать, какой ты замечательный.

До чего спокойный голос. Как она может говорить такое парню, недавно повалившему её на кровать? Сам я буду сожалеть об этом до скончания века.

— Всем не всем, а Кёко расскажи. А то я её боюсь.

— Да уж сказала. Она очень заботливая подруга и потому считает, что ты пытаешься запудрить мне мозги.

— Видимо, ты не умеешь доносить до людей информацию без искажений. Кёко вроде умная девушка.

— О, не иначе, ты от неё в полном восторге. Собираешься забавляться с ней после моей смерти? Ты даже мне противен!

Поедая мандарин, я со скучающим видом наблюдал за её преувеличенно бурной реакцией. Надувшись, она пересела на другое место на кровати, и я снова засмеялся.

— Ладно, к сегодняшним фокусам.

На этот раз она показала, как научилась манипулировать монеткой, заставляя её то исчезнуть, то появиться вновь. Программа не обошлась без заминок, но, как и прежде, для новичка она справилась на отлично. Мне даже подумалось, что у неё особый талант, — впрочем, я в этом ничего не смыслил.

— Я только и делаю, что упражняюсь! Времени-то нет!

«Упражняешься ты как раз потому, что время у тебя есть», — хотел было я деликатно её поддеть, но решил дать ей понять — шутками меня не проймёшь — и ответил уклончиво:

— Пожалуй, через год ты и правда покажешь что-нибудь сногсшибательное.

— Да… Наверное… — произнесла она со странными паузами. Возможно, ей не понравилось, что я не поддержал её шутку. Пришлось честно похвалить её усилия и достигнутые успехи. Она довольно рассмеялась.

На этом мой второй визит к ней в больницу закончился без происшествий.

Происшествие, затронувшее меня лично, случилось по дороге домой.

Такое уж я существо, что моими самыми любимыми местами на земле можно смело назвать книжные магазины. В тот день, возвращаясь из больницы, я тоже завернул в книжный. Внутри вовсю трудился кондиционер, и я решил подобрать себе чего-нибудь почитать. К счастью, сегодня меня не сопровождала девушка, которой пришлось бы томиться в ожидании, и я мог потратить столько времени, сколько потребуется.

Мне нечем гордиться, но в одном я уверен — в своей способности концентрироваться на чтении. Пока мне не подсунут жвачку или пока не заиграет засевшая в печёнках мелодия школьного звонка, я не покину свой собственный мир и продолжу читать книгу, не обращая внимания на то, что творится вокруг. Будь я травоядным животным, наверняка бы замечтался о других мирах, и меня тотчас бы слопал незаметно подобравшийся хищник.

Поэтому, только когда я закончил читать рассказ из выбранного мною сборника и после долгого перерыва вернулся в реальность, где болезнь лишает девочек жизни, я кое-что заметил.

Рядом со мной стояла львица.

Я чуть не подпрыгнул от удивления и испуга. На плече у лучшей подруги висела большая сумка, сама она смотрела в открытую книгу у себя в руке. Но я понял, что её мысли явно заняты тем, как бы меня прикончить.

Вдруг мне удастся сбежать, если я бесшумно отойду в сторонку? Мою и без того робкую надежду подстрелили на взлёте.

— Как ты относишься к Сакуре?

Лучшая подруга даже не поздоровалась, а в её единственной фразе ощущалась сила, способная при неверном ответе разорвать на части.

Я замялся, чувствуя, как по спине заструился холодный пот. Какой ответ будет правильным? Но, подумав, я осознал: вопрос был продиктован исключительно заботой о Сакуре. И на эту преданность я мог откликнуться единственным способом — сказать честно:

— Не знаю.

Неизвестно почему, но следующие несколько десятков секунд прошли в молчании — то ли подруга колебалась, то ли давала разгореться своей ярости, а затем я заметил, что моя рука зажата в львиных когтях. От грубого рывка я качнулся вперёд, а лучшая подруга угрожающим тоном произнесла:

— Как бы она себя ни вела, её вдвое проще обидеть, чем других. Если ты не относишься к ней всерьёз — отвали. Если причинишь ей боль — я тебя убью.

В младших и средних классах дети легко бросаются словом «убью», чтобы запугать противника, но здесь было иначе. В заявлении лучшей подруги чётко слышалось: «Я не шучу». Меня передёрнуло.

Не промолвив больше ни слова, она удалилась. Я отчаянно пытался как-то унять бешено стучащее сердце и в итоге не мог сдвинуться с места до тех пор, пока в магазин случайно не забрёл мой одноклассник и не предложил мне жвачку.

В тот вечер я по-настоящему задумался над тем, как же я отношусь к Сакуре. Но не нашёл и подобия ответа.

На следующий день после того, как меня чуть не съели в книжном магазине, Сакура внезапно прислала мне письмо с просьбой прийти. Что было необычно — в прошлые два раза она звала меня в больницу за день до визита. Я испугался, что с ней что-то стряслось, но нет — как только я появился, она с решительной улыбкой сказала:

— Давай сбежим из больницы?

Ей просто захотелось срочно поделиться со мной придуманной шалостью.

— Нет уж, я пока не хочу становиться убийцей.

— Да брось. Ты помогаешь умирающей возлюбленной сбежать из больницы, но по дороге её настигает смерть. Привычное клише, никто тебя не осудит.

— По твоей логике, если незнакомый человек якобы просит его толкнуть и я спихну его в кипяток, меня тоже не осудят?

— А разве нет?

— Разве нет. Это преступление, причинение телесных повреждений. Так что побег из больницы проворачивай с тем своим любовником, кому не жалко укоротить твою жизнь.

Она фыркнула и с довольно искренним разочарованием покрутила на пальце резинку, которой стягивала волосы. Я огорчился. Неужто она считала, что я соглашусь подвергнуть её опасности? А ещё я удивился. Как она могла, пусть даже в шутку, предложить такую глупость — рисковать собственной жизнью, когда её дни и так сочтены?

А вдруг она не шутила? Я посмотрел на её неизменную улыбку, и меня охватило слабое, едва уловимое чувство тревоги.

После она предложила: «Давай сбежим из палаты», и мы вместе отправились в магазинчик на третьем этаже. Она шла передо мной и бережно, чтобы не порвалась тянущаяся от правой руки трубка, катила капельницу, похожую на микрофонную стойку. С виду — типичный пациент больницы. Так мне казалось.

Мы сидели на кушетке недалеко от магазинчика и ели фруктовый лёд, когда она неожиданно завела странный разговор. Почему и отчего — я не понял.

— Знаешь, почему сакура расцветает весной?

— Ты о себе? Если да, то я не понимаю вопроса.

— Нет, конечно! Я хоть раз говорила о себе в третьем лице? Постой, неужели у тебя есть другая по имени Сакура?.. Вот же гулящий тип! Лучше бы ты умер.

— Не сталкивай меня под поезд, чтобы было с кем проводить свободное время на небесах. Пусть уж лучше тебя похоронят в день «томобики», приносящий несчастья друзьям[28].

— Ни за что! Я хочу, чтобы мои друзья жили дальше.

— Тогда напиши и сдай мне сочинение на тему, почему мне лучше умереть. Ладно, мы вроде о том, почему сакура расцветает весной? Наверное, потому, что такова особенность этого вида растений.

На мой более чем содержательный ответ она презрительно засмеялась, будто бы от всего сердца считая меня идиотом. Я с большим трудом подавил желание вмазать ей по носу бруском фруктового льда с лимонным вкусом, который держал в руке.

Заметив, похоже, моё недовольство, она беззаботно хихикнула и разъяснила, что пыталась сказать:

— Объясняю. Приблизительно через три месяца после того, как опадут лепестки сакуры, завязываются новые цветы. Но почки на время погружаются в спячку. Ждут, пока потеплеет, а затем разом распускаются. Иначе говоря, они дожидаются поры, когда им положено цвести. Правда, замечательно?

«Не слишком ли большая натяжка — видеть в особенностях цветка проявление замысла?» — слушая её, подумал я. Да и ждут они только насекомых и птиц, разносящих пыльцу. Но я не стал придираться. Потому что посмотрел с другой точки зрения.

— Понятно. Для тебя точнее имени не придумаешь.

— Потому что я такая же красивая? Ой, ты меня смущаешь…

— Нет. Цветок по собственному выбору цветёт весной. Ты считаешь, что наша встреча и события вокруг нас не случайны, а определяются нашим выбором. Поэтому мне кажется, что название цветка в точности подходит тебе как имя.

Она на секунду растерялась, но затем с огромной радостью произнесла: «Спасибо». «Подходит» и даже «в точности» сложно назвать комплиментом, и я не понимал, что её так обрадовало.

— [???], твоё имя тебе тоже хорошо подходит.

— Ну, не знаю.

— Смотри, со мной рядом Смерть, Извечно Грустный Ангел, — с победной улыбкой пошутила она, тыча пальцем то в меня, то в себя.

Услышав эти слова, я вспомнил всю нашу беседу и вновь подумал, что Сакура сегодня какая-то странная.

Она хрустела арбузным льдом и выглядела так, будто проживёт вечно, оставаясь такой всегда. Тут ничего не изменилось, и всё же её шутка прозвучала нервно — как если бы она в последний день каникул лихорадочно пыталась сделать так и не начатое самостоятельное задание на лето.

«Похоже, у неё что-то случилось», — решил я про себя. Но спрашивать ничего не стал, сочтя подмеченное мной лёгкое нетерпение чем-то само собой разумеющимся. Ей остался год жизни. По-хорошему, странной следовало бы назвать её беззаботность.

Поэтому тревожное ощущение, будто что-то не на своём месте, в тот день я счёл сущей мелочью и списал на своё субъективное восприятие.

Так мне показалось правильней.

Тем не менее, когда в субботу меня снова позвали в больничную палату, моё смутное ощущение тревоги обрело наглядные очертания.

Я пришёл точно в назначенное время, и Сакура, сразу же заметив моё присутствие, назвала меня по имени и улыбнулась. Только как-то неуклюже.

На лице ясно читалась нервозность, как будто её богатая мимика в точности отразила её душевное состояние. Я не мог отделаться от дурного предчувствия.

Обуздав ноги, тянувшие меня назад в коридор, я сел всё на тот же металлический стул, и Сакура, подтверждая мои опасения, решительно произнесла:

— Послушай, [???]…

— Что такое?

— Давай хоть разик, а? — С этими словами она взяла лежавшую на прикроватной тумбочке колоду карт. — Сыграем в «Правду или действие»?

— Зачем?

Зачем нам эта дьявольская игра? Первым порывом было отказаться, но меня встревожило, почему она вдруг предложила сыграть и, что важнее, почему с таким похоронным видом.

Сразу она не ответила, и я продолжил:

— Видимо, у тебя есть неотложный вопрос или неотложное дело. Такие, что, если попросить, как обычно, я тебе откажу.

— Нет… Не совсем. Наверное, ты и так бы мне рассказал, но в душе́ я не готова спрашивать и потому хочу положиться на судьбу.

Она говорила несмело, с какой-то ужасающей покорностью. Как это понимать? Не припомню, чтобы я хранил какой-то секрет, способный поставить её в неловкое положение.

Сакура пристально посмотрела мне в глаза. Словно пытаясь силой навязать свою волю. Удивительное дело, но её взгляд лишал меня всякого желания сопротивляться. Потому что я — тростниковая лодка? Или потому, что Сакура — это Сакура?

Подумав, в итоге я пришёл к решению:

— Ты ведь мне книгу одолжила. Составлю тебе компанию, но только на один раз.

— Спасибо, — коротко поблагодарила она, будто заранее зная ответ, и начала тасовать карты. Она явно была не в себе. Обычно она болтала обо всём на свете, словно тем самым зарабатывая на жизнь, но сегодня не произносила ни одного лишнего слова. «Что же с ней случилось?» — думал я, а в душе зрел йогурт из любопытства с беспокойством.

Правила «Правды или действия» с прошлого раза не менялись. Мы разыгрывали лишь один раунд и потому, по очереди перемешав колоду по пять раз каждый, положили её стопкой на кровать и вытащили по карте.

Она долго колебалась и в итоге выбрала карту чуть ниже середины, затем я взял первую карту сверху. Колода лежала рубашкой вверх, где какая карта — неизвестно, с какого места ни бери — всё едино. К тому же у нас с Сакурой сложилось разное отношение к этой игре. Она, наверное, разозлилась бы, скажи я такое, но сейчас мне было абсолютно безразлично, выиграю я или проиграю. Если бы, по божественному установлению, в нашем мире победитель поединка определялся бы настроем или силой воли, Сакура выигрывала бы постоянно.

Но на это она бы сказала: «Потому и интересно, что мир не таков».

Мы одновременно перевернули карты, и на её лице отразилась глубочайшая досада.

— О-ох, что ж за невезуха!..

Она вцепилась в покрывало и, похоже, решила выждать, пока уныние пройдёт само собой. Я, как победитель, только мог наблюдать. Вскоре, заметив мой взгляд, она отшвырнула уныние куда подальше и широко улыбнулась:

— Ничего не поделаешь! Всякое бывает. Тем игра и интересна!

— Ах да, я должен придумать вопрос…

— Не стесняйся, отвечу на что угодно. Хочешь, расскажу о моём первом поцелуе?

— Не стану я тратить отвоёванное мной право на такую чепуху. Спускаться на лифте и то увлекательней.

— Лифт очень даже за собой увлекает — не выберешься…

— Да! И что? Ты думала, я что-то осмысленное сказал?

Она покатилась со смеху.« С чего я решил, что она не такая, как всегда? Наверное, воображение разыгралось», — подумал я, глядя, как она хохочет. Что сейчас, что в прошлый мой визит в больницу — отличия в её поведении могла вызвать какая-нибудь мелочь. На её настроении живо сказывался любой пустяк — алкоголь или погода. На это я и понадеялся.

Получив нежеланное право распоряжаться, я задумался. Что мне следует у неё спросить? Мой интерес к ней не изменился с прошлой игры. Каким образом люди становятся такими, как она? А, честно сказать, кое-что интересовало меня ещё больше. Например, как она ко мне относится.

Но я не был достаточно храбрым, чтобы спрашивать о таком. Её присутствие давало мне понять, что я соткан из трусости. Как зеркальное отражение храброй девушки.

Придумывая вопрос, я глядел на Сакуру. Она пристально смотрела на меня, ожидая моих слов. Молча сидя на кровати, она чуть больше походила на умирающую.

Мне хотелось отделаться от своих предчувствий, и я произнёс свой вопрос в ту же секунду, как он оформился:

— Что для тебя значит жить?

— Ого, как всё сурово! — съязвила она, но потом посерьёзнела и задумалась, уставившись в пространство. — Что значит жить? — пробормотала она.

Одного этого — чёткого ощущения, что она ищет жизни, а не смерти, — хватило, чтобы у меня немного отлегло от сердца. Я трус. Я знаю, но пока до конца не признал, что она умрёт.

Я вспомнил, как растерялся тогда, в номере гостиницы, увидев содержимое рюкзака Сакуры, и как она напугала меня своим последним вопросом.

— О! Знаю! Вот что! — подняв указательный палец вверх, оповестила она о том, что ответ готов.

Я навострил уши, чтобы не пропустить ни слова.

— Человек живёт…

Пауза.

— …пока его душа откликается на кого-то другого. Именно это я и называю жить!

Жизнь рождалась из звуков.

«Вот оно…» — осознал я, и по коже побежали мурашки.

Слова, определяющие само существование Сакуры, превращались во взгляды, голос, в жар намерений, в вибрации жизни, и мне казалось, что они сотрясают мою душу.

— Кого-то заметить, кого-то полюбить, кого-то возненавидеть; весело проводить с кем-то время и унывать, проводя с кем-то время; подержаться с кем-то за руки, с кем-то обняться, с кем-то разминуться. Это и значит жить. Когда кругом никого, ты не понимаешь, что существуешь. Я одних люблю, но других ненавижу, с одними мне весело, но другие нагоняют на меня тоску, и, по-моему, все эти отношения и доказывают, что это живу я, а не кто-то другой. У меня есть душа, потому что меня окружают люди. У меня есть тело, потому что они могут меня коснуться. Так я создана и потому сейчас живу. Пока ещё живу. Поэтому для людей есть смысл жить. Сейчас, по собственному выбору, — как мы с тобой.

Я молчал.

— Ух, какую я зажигательную речь толкнула! Я ведь в концертном зале, завожу публику?

— Нет, ты в больничной палате, живёшь со своей болезнью, — как можно резче ответил я. Она надула щёки.

Но мне было не до того, чтобы просить прощения.

—  [???]?..

Пока я слушал, мне впервые открылись мои истинные чувства по отношению к ней, запрятанные глубоко-глубоко, в самом дальнем уголке души. Обрати я на них внимание — тут же бы им отдался, и они бы заполнили моё сердце целиком, но до сих пор я их не замечал. Потому что я трус.

В них заключался ответ, который я безуспешно искал последние несколько дней, — а на самом деле постоянно.

«Я бы хотел…»

Я всеми силами не давал словам вырваться.

— На самом деле…

— О, наконец-то ты заговорил! Что, [???]?

— На самом деле ты многому меня учишь.

— Ой! Ты чего это вдруг? Мне прям неловко!

— Говорю от чистого сердца. Спасибо.

— У тебя жар?

Она приложила ладонь к моему лбу. Температура, разумеется, была нормальной, и Сакура озадаченно склонила голову набок. Как будто про жар она предположила не в переносном смысле, а в самом прямом. Мне стало смешно, и я засмеялся. Видя это, она снова поднесла ладонь ко лбу. Я снова засмеялся. И снова, и по кругу.

До чего весело! Потому что со мной она.

Сакура наконец поняла, что жара у меня нет. К счастью, я пришёл не с пустыми руками — купил ломтики ананаса и сейчас предложил их съесть.

Она расцвела от радости: в прошлое посещение она намекала, что в следующий раз не прочь полакомиться ананасом.

Мы с удовольствием принялись за еду, и тут она вздохнула:

— Ну почему мне не везёт?

— Ты о «Правде или действии»? Я и без игры готов ответить на любой твой вопрос — если, конечно, смогу.

— Не надо. Сыграли как сыграли, — наотрез отказалась она. У меня, как обычно, не было ни малейшей догадки, о чём она хотела спросить.

Мы перекусили, я объяснил ей, что нового нам поведали на дополнительных занятиях, а затем, по заведённой традиции, настал черёд для минутки восхищения фокусами.

С прошлого раза времени прошло мало, и потому она показала простой фокус с использованием магического реквизита. Я в фокусах разбирался плохо и, как всегда, искренне поразился увиденному. Мне открылась новая сторона моей души, которую я ещё недавно не замечал, и во время представления, как и во время урока, я не сводил глаз с Сакуры.

— Что ж, мне пора. А ещё я проголодался.

— Ну-у! Уже уходишь? — запротестовала она, раскачиваясь на месте, как ребёнок. Похоже, скуку от одиночного заключения в больничной палате она ненавидела ещё больше, чем я мог себе представить.

— Тебе скоро обедать. К тому же придёт Кёко, а я не хочу, чтобы меня съели.

— Бережёшь поджелудочную?

— Возможно.

Я поднялся, представляя, как меня пожирает плотоядный зверь, но задержался при звуках её голоса:

— Постой! Погоди немного. Последняя просьба.

Сакура поманила меня рукой. Не ожидая подвоха, я подошёл ближе, и она — с виду безо всякого злого умысла, или стеснения, или задней мысли, или тайного желания, или раскаяния, или чувства вины — приподнялась на кровати и обняла меня.

Ничто не предвещало такого поступка, но я не удивился. С поразительным для себя самого хладнокровием я положил подбородок ей на плечо. Как же сладко от неё пахло.

— Слушай…

— Как в прошлый раз не будет. Я тебя не разыгрываю.

— Тогда зачем?

— Да что-то в последнее время так и тянет к людскому теплу!

То, как она это сказала, придало мне некоторую уверенность.

— Знаешь, меня давно мучает один вопрос…

— Насчёт моих трёх размеров? То-то ты к груди прижался.

— Ты совсем дура?

— Ха-ха-ха!

— Мне кажется, ты какая-то чудна́я. Что-то случилось?

Обнимаясь с ней, а точнее сказать, попавшись в её объятия, я ждал ответа. В отличие от прошлого раза, я не считал, что надо мной потешаются, — наоборот, я с готовностью отдал бы столько тепла своего тела, сколько бы понадобилось.

Она дважды медленно покачала головой.

— He-а… Ничегошеньки!

Я, разумеется, ей не поверил. Но мне не хватило мужества заставить её сказать то, о чём ей говорить не хотелось.

— Я просто хотела ощутить правду и обыденность, которые ты мне даёшь.

— Ясно…

Впрочем, обладай я таким неуместным мужеством или не обладай, в тот момент мне не дано было узнать, что творилось у Сакуры на душе.

Потому что он выдался предательски неудачным.

Когда Сакура замолчала, у меня за спиной раздался рёв дикого зверя.

— Сакура-а!.. Приве… Ты?.. Сегодня?!

Я оттолкнул её на кровать — раздалось громкое «Ай!» — и обернулся. У двери стояла и смотрела на меня моя одноклассница, видом напоминавшая самого Сатану. Да и моё лицо наверняка свело судорогой. Попытавшись сбежать от подбирающейся ко мне госпожи лучшей подруги, я отступил назад и упёрся в кровать.

Когда положение стало безвыходным и моя одноклассница нацелилась схватить меня за ворот, подоспела помощь. Сакура проворно соскочила с кровати и крепко обняла Кёко.

— Я её успокою!

— Угу. Пока!

Словно удирая от лучшей подруги Сакуры — собственно, именно что удирая, — я выскочил из палаты. Как я к ней ни приду, всякий раз приходится убегать. Напоследок я открыто проигнорировал громкий визг подруги, выкрикивающей мою фамилию, и на этом закончилось моё третье посещение Сакуры в больнице. Мне казалось, что приторный аромат теперь исходит и от меня.

«Так и знал», — сказал бы я, если бы мог рассуждать об этом с холодной головой, но следующим вечером, в воскресенье, Сакура прислала мне письмо, в котором подтвердила, что кое-что скрыла от меня в тот день.

Глава 7

К тому, что её пребывание в больнице затянулось, Сакура отнеслась с удивительным безразличием. Похоже, для неё это не стало неожиданностью, и мне немного полегчало. Потому что, признаюсь про себя, сам я весь извёлся.

Во второй половине дня во вторник, после дополнительных занятий, я пришёл её навестить. Дополнительные занятия тоже скоро заканчивались.

— Уже больше половины каникул позади! — сказала она таким тоном, будто только об этом и сожалела. Будто давала мне понять, что, по правде, только об этом и сожалеет.

Погода была ясной. Палата, где работал кондиционер, стала нам убежищем, защищавшим от солнечного света, и меня это почему-то нервировало.

— Как там Кёко?

— Может, мне и мерещится, но по сравнению с прошлой неделей её взгляд стал ещё пронзительней. С другой стороны, твои объяснения подействовали на неё, как дротик с транквилизатором, и пока что она на меня не кидается.

— Не говори о моей лучшей подруге, как о диком звере!

— Она не смотрит на тебя так, как на меня. Притворяется домашней кошечкой, а на деле — львица, дикий представитель семейства кошачьих.

О том, что случилось на прошлой неделе в книжном магазине, я Сакуре не рассказал.

Я вытряхнул консервированные персики — мой сегодняшний гостинец — из банки в плошки, и мы вместе на них набросились. Сладкий сироп почему-то напоминал мне о младших классах школы.

Жуя непривычно жёлтые персики, Сакура выглянула в окно.

— Зачем ты в такой погожий день притащился в больницу? Шёл бы играть в вышибалы, например.

— Во-первых, ты меня позвала. Во-вторых, я не играю в вышибалы с младших классов. В-третьих, играть мне не с кем. Выбирай один пункт из перечисленных.

— Выбираю все.

— Жадина. Забирай тогда и последний персик.

Улыбаясь, как ребёнок, она насадила персик на вилку и целиком запихнула в рот. Я положил тарелку, вилку и банку в раковину в углу палаты. Если их здесь оставить, после их приберёт медсестра. Еду также приносили в палату, и, если бы Сакура не страдала от болезни, это место сошло бы за VIP-номер в гостинице.

В качестве дополнительной услуги из VIP-пакета я совершенно бесплатно с ней занимался. Как и всегда, Сакура тщательно, хотя и с видимой неохотой, записывала за мной в тетрадь. Как-то я спросил, чем вызвана необходимость учиться. Ей ведь не придётся сдавать вступительные экзамены. Она ответила, что, если её оценки внезапно снизятся, окружающие что-нибудь заподозрят. Так я понял, почему мне ни при каких условиях не хочется прилагать особых усилий к учёбе.

Магическое шоу сегодня не состоялось. Она сказала, что не может подготовить новый номер так быстро. А ещё — что разучивает свой лучший трюк и чтобы я ждал его с нетерпением.

— Буду ждать с замиранием сердца.

— Это как? Доведёшь себя до инфаркта?

— Ты настолько отупела, что уже не воспринимаешь идиом? Кошмар, похоже, у тебя и мозг поражён вирусом.

— Называешь другого дураком — значит, сам дурак!

— Неправильно. Я называю тебя больной, но сам не болен.

— Нет, правильно! Умри теперь! Я-то умру!

— Давай ты не будешь под шумок наводить на меня проклятие?

Обычная весёлая перебранка. Я был рад, что мы можем вот так трепаться обо всякой чепухе. То, что мы по-прежнему в настроении перебрасываться шуточками, вроде как доказывало, что жизнь сохраняет, привычный уклад.

Мне явно не хватало опыта общения с людьми, раз меня успокоила подобная бессмыслица.

Я почему-то посмотрел в угол палаты. Словно проверяя, не почернел ли он от накопившегося осадка всевозможных болезней, которые терзали лежавших здесь ранее пациентов.

— [???], какие у тебя планы на лето?

Я уже собирался потихоньку перевести взгляд от угла обратно на Сакуру, но тут она окликнула меня по имени, и я невольно повернулся к ней быстрее.

— Разве что ходить сюда и читать дома книжки. И ещё домашка.

— И всё? Ну куда это годится! Летние же каникулы! Поедешь с Кёко в путешествие вместо меня?

— Я не гожусь для того, чтобы находиться в одной клетке со львицей. А ты разве с госпожой Кёко не поедешь?

— Вряд ли получится. Я задержусь в больнице, а у неё полно дел в секции, — сказала она с печальной улыбкой. — А мне так хотелось ещё раз куда-нибудь съездить!

От этих тоскливых слов я на секунду перестал дышать.

Внезапно почерневшим показался даже воздух в палате, и я почувствовал, как из глубины души вылезает таящаяся там мерзость — и поднимается до самого горла. Не давая ей исторгнуться наружу, я поспешно схватил пластиковую бутылку и отхлебнул чаю. Что это было, вообще?

Я мысленно проговорил про себя фразу Сакуры. Как знаменитый детектив из книг, повторяющий предложения за ключевыми персонажами.

Видимо, эти мрачные думы отразились на моём лице. Слабая улыбка Сакуры погасла, и она вопросительно склонила голову набок. Но удивляться следовало мне.

Почему?..

Слова слетели с языка, едва придя на ум:

— Почему ты говоришь так, будто уже никогда не сможешь никуда поехать?

Похоже, я застал её врасплох. Она смотрела на меня как громом поражённая.

— Я разве так сказала?

— Да!

— Ясно… Видимо, и на меня порой находит меланхолия.

— Послушай…

Интересно, как я сейчас выгляжу? В прошлое посещение в мою душу закралась тревога, и сейчас её волны грозили выплеснуться наружу. В отчаянной попытке не дать им излиться словами я поднял руку ко рту, но губы шевельнулись раньше:

— Ты ведь не умрёшь?

— А? Умру, конечно. Все умрут. И я, и ты.

— Я не о том.

— Когда отказывает поджелудочная, от этого, знаешь ли, тоже умирают.

— Я не о том!

Ударив по краю кровати, я неожиданно для себя вскочил на ноги. Ножки стула с неприятным металлическим скрежетом царапнули по полу. Я неотрывно смотрел Сакуре прямо в глаза. Судя по её виду, на этот раз она по-настоящему удивилась. Да я и сам себе удивился. Как это я так?

Напрягая пересохшее горло, я наконец выдавил:

— Ведь не сейчас?

Опешившая Сакура ничего не ответила, и на палату опустилась тишина. Меня это напугало, и я продолжил:

— Ты ещё с прошлого раза странная.

Молчание.

— Ты что-то скрываешь. Ты себя выдала. «Правда или действие», внезапные объятия. Когда я спросил, не случилось ли чего, ты тоже странно прореагировала. Думала, я не удивлюсь такой необычной паузе? У тебя же тяжёлая болезнь, я за тебя беспокоюсь!

Не припомню, чтобы когда-либо говорил так быстро и так долго. Когда я умолк, мне не хватало воздуха. Не только потому, что я трещал без передышки. Я растерялся. Из-за того, что Сакура что-то от меня скрывает, и из-за того, что я лезу к ней в душу.

Я видел, что она пока не оправилась от сильного потрясения. В теории, когда кто-то в ещё большей панике, чем ты, это успокаивает — и меня немного отпустило. Я сел обратно на стул и разжал руку, вцепившуюся в простыню.

Я смотрел на Сакуру. Её глаза были широко раскрыты, губы сжаты. Похоже, она пока не собиралась делиться секретами. Если так, что же мне делать? Хватит ли мне смелости наседать с дальнейшими расспросами? И если да — есть ли в них смысл?

Чего я… хочу добиться?

За размышлениями я едва не упустил ответ.

Выражение лица Сакуры всегда живо менялось. Сейчас она выглядела ошеломлённой, но я ожидал увидеть красочный водоворот превращений — даже неважно каких.

Я ошибся. На этот раз её лицо менялось очень медленно. Уголки сжатого рта ползли вверх со скоростью улитки. Широко распахнутые глаза сужались, словно закрывающийся занавес. Ямочки на окаменевших щеках проступали не быстрее тающего льда.

Мне бы жизни не хватило, чтобы научиться так улыбаться.

— Рассказать, что случилось?

— Да.

Я переживал, как ребёнок, на которого вот-вот рассердятся.

Она широко раскрыла рот и счастливо пропела:

— Ни-че-го! Я просто думала о тебе.

— Обо мне?

— Ага. О тебе. В «Правде или действии» я собиралась спросить какую-нибудь безобидную ерунду. И если уж признаваться — я надеялась сойтись с тобой поближе.

— Правда? — скептическим тоном спросил я.

— Правда. Тебе я врать не стану.

Возможно, то были пустые слова, и всё же я не мог скрыть облегчения. С плеч спала тяжесть. Я знал, что легко поддаюсь, но я ей поверил.

— Ха-ха-ха-ха-ха!

— Что такое?

— Да так. Почувствовала себя счастливой. Хоть умирай!

— Нельзя.

— Ты хочешь, чтобы я жила?

— Да…

— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — с наслаждением на грани безумия захохотала она, разглядывая мою физиономию. — Я и подумать не могла, что ты настолько во мне нуждаешься! Высшее достижение моей жизни! Я стала первым человеком, без которого тебе не обойтись, хикикомори[29] ты этакий!

— Это кто здесь хикикомори? — огрызнулся я, чувствуя, как моё лицо буквально готово взорваться от стыда. Я переживал за неё, потому что не хотел её терять и нуждался в ней. Такова правда, но, выраженная словами, она вызывала несравненно больший стыд, чем любые умозаключения. У меня будто кровь во всём теле закипела и разом хлынула в голову. Если так, я умру раньше Сакуры. Мне кое-как удалось сделать глубокий вдох и отогнать жар прочь.

Я пытался восстановиться, но Сакура, похоже, не собиралась предоставлять мне перерыв и с довольным видом продолжила:

— Я странно себя вела, и ты решил, что я скоро умру? Ничего тебе не сказав?

— Да. А ещё тебе вдруг продлили госпитализацию.

Она покатилась со смеху — как только трубка капельницы не выпала. Даже я сержусь, когда надо мной так смеются.

— Всё ты виновата. Сбила меня с толку.

— Я же говорила! У меня пока есть время! Стала бы я иначе разучивать фокусы. И почему, как ты говоришь, тебя волнуют паузы в моей речи? Нет, ты точно читаешь слишком много романов! — Договорив, она опять засмеялась. — Не бойся, о времени своей смерти я обязательно тебе сообщу!

Громкий хохот, снова и снова. От перебора со смехом мне самому стало смешно. Я совершил огромную ошибку, и меня ткнули в неё носом.

— И когда я умру — непременно съешь мою поджелудочную.

— А может, ты не умрёшь, если избавить тебя от больного органа? Что, если её съесть прямо сейчас?

— Хочешь, чтобы я жила?

— Очень хочу.

Мне повезло, я из тех людей, чья искренность кажется шуткой. Если бы меня воспринимали на полном серьёзе, то от смущения я — человек, пренебрегающий общением с другими, — перестал бы выходить на улицу.

Не знаю, как меня восприняла Сакура, но она игриво воскликнула: «Ой, какое счастье!» — и распахнула мне навстречу свои объятия. Её радостный вид свидетельствовал о шутке.

— Ты тоже в последнее время полюбил человеческое тепло?

Она мелко хихикала — значит, и слова наверняка были шуткой. Поэтому ответить следовало такой шуткой, чтобы в ней, напротив, увидели искренность.

Я встал, подошёл к ней поближе и впервые пошутил сам — обвил её руками. Она взвизгнула — выходит, снова шутила — и обняла меня. Рассуждать, какой в этом смысл, было бы невежливо. В шутках нельзя искать логику.

Мы на время замерли в одной позе, а потом я с удивлением сообразил:

— Надо же, а сегодня госпожа Кёко не появилась в самый неподходящий момент.

— У неё занятия в секции. Кстати, а кем ты считаешь её?

— Демоном, пытающимся разрушить нашу дружбу.

Мы оба засмеялись. Я решил, что время пришло, и отпустил Сакуру, она же стиснула меня ещё сильнее и только затем разжала руки. Мы отодвинулись друг от друга и рассмеялись, увидев наши раскрасневшиеся — исключительно в шутку — лица.

— Кстати, о смерти, — начала она, когда мы успокоились.

— Какой новаторский способ завязать разговор.

— Я тут решила взяться за завещание…

— Не рано? Или насчёт того, что время пока есть, ты наврала?

— Ты не понял! Я хочу предъявить законченный вариант, после нескольких правок и переделок. А начну с черновика.

— Да, это задача непростая. Редактирование романов тоже занимает больше времени, чем написание.

— Вот видишь! Я права. Надеюсь, тебе понравится готовый текст, когда ты его прочтёшь после моей кончины.

— Жду с нетерпением.

— Просишь меня умереть поскорее, злыдень? Впрочем, что я говорю, — я тебе нужна, и ты не захочешь моей скорой смерти!

Она лукаво улыбалась, но мои нервы уже были на пределе, и я не стал послушно кивать в ответ. Посмотрел на неё стеклянным взглядом, но урок не пошёл впрок — она всё равно хитро щурилась. Возможно, это последствия болезни.

— Я заставила тебя волноваться понапрасну, и вот моё извинение: ты будешь первым, с кем я пойду гулять после выписки.

— Довольно высокомерный способ извиниться.

— Ты против?

— Нет.

— Вот всегда ты так, [???].

Что именно «всегда так», я в целом догадался и специально уточнять не стал.

— В день выписки я сначала пойду домой, но после обеда я свободна.

— Что будем делать?

— И правда… Ты ведь ещё придёшь меня навестить? Тогда и придумаем.

Меня это устраивало. За две недели ожидания выписки наш план, впоследствии против моей воли названный «Договором о свидании», сложился: мы собрались съездить на море, о чём так мечтала Сакура. Вдобавок мы бы завернули в какое-нибудь кафе, и она продемонстрировала бы тот самый разучиваемый ею лучший трюк.

Честно сказать, в тот момент, когда мы договаривались, что будем делать после её возвращения из больницы, меня охватил страх: не приготовлен ли нам иной сюжет, не случится ли чего-то ужасного, пока она ещё там? Но дни миновали безо всяких происшествий. Только тогда я решил, что Сакура права: я читаю слишком много романов.

За эти две дополнительные недели я навещал её четырежды. В одно из посещений я столкнулся с лучшей подругой. В другой раз Сакура так расхохоталась, что затряслась кровать. В третий — раскапризничалась, когда я собрался уходить. В четвёртый — я её обнял. Ничего, к чему я бы мог привыкнуть.

Мы много шутили, много смеялись, много бранились и выказывали взаимное уважение. Мне полюбились эти дни, когда мы вели себя как младшеклассники, и, глядя на себя со стороны, я удивлялся: «Как же так получилось?»

И я скажу себе, взирающему с высоты птичьего полёта. Я наслаждался своими отношениями с другим человеком. Впервые со дня моего рождения я проводил время с кем-то вместе и ни разу не захотел остаться один.

Для меня, воодушевлённого общением, как никто другой на свете, эти две недели свелись к моему пребыванию в палате Сакуры. Две недели целиком уместились в четыре дня — всего лишь в четыре дня.

А раз так, день выписки настал почти что сразу.

В день, когда Сакуру выписывали из больницы, я проснулся рано утром. Как правило, я всегда встаю рано. В ясный день или в дождливый, есть ли планы или таковых нет. Погода сегодня стояла отличная, и планы у меня были. Я открыл окно и буквально увидел, как воздух в комнате заменяется воздухом с улицы. До чего же приятное утро.

Я спустился на первый этаж, ополоснул лицо. Направился в гостиную. Отец как раз собирался уходить, я пожелал ему удачи в делах, а он в ответ весело хлопнул меня по спине и вышел за дверь. Он в любое время года оставался бодрым. Для меня всегда было загадкой, как у такого человека, как он, родился такой сын, как я.

На обеденном столе уже стоял приготовленный для меня завтрак. Я сказал матери: «Спасибо», затем «Приступим» — уже самой еде — и взялся за суп-мисо[30]. В мамином исполнении я его обожал.

Когда я наелся до отвала, закончившая мыть посуду мать села напротив меня и отпила горячего кофе.

— А скажи-ка ты мне…

Сейчас таким тоном со мной заговаривали только она и лучшая подруга Сакуры.

— Что?

— Ты подружкой обзавёлся?

— А?

И это первое, что она говорит мне с утра?

— Нет? Влюбился в девочку? В любом случае в следующий раз приводи её к нам.

— Ни то ни другое, и никого я не приведу.

— Мм… А я-то решила…

«С чего бы?» — подумал я, но полагаю, что у мамы сработала интуиция. Впрочем, она промахнулась.

— Значит, просто друг?

Тоже нет.

— Да это и неважно. Впервые за тобой есть кому приглядеть, и я этому рада.

— Что, прости?

— Ты думал, я не замечу, что ты мне врёшь? Я всё-таки твоя мать.

«Это я совершенно упустил», — с благодарностью подумал я, пристально глядя на неё. В её глазах искрился яркий огонёк — не то что у меня, и она на самом деле выглядела радостной. Так трогательно! Я улыбнулся одними только уголками губ. Мама, попивая кофе, уже смотрела телевизор.

С Сакурой мы договорились встретиться после обеда, и первую половину дня я провёл за книгой. До позаимствованного у неё «Маленького принца» очередь ещё не дошла. Лёжа на кровати, я читал недавно купленный детектив.

Время пролетело незаметно, и около полудня, надев что попроще, вышел из дома. Я хотел заглянуть в книжный, поэтому добрался до станции сильно заранее и зашёл в большой магазин неподалёку.

Побродив там немного, я купил одну книжку и решил идти в кафе, где мы условились встретиться. Оно находилось в паре минут ходьбы от станции, и внутри, видимо, из-за буднего дня было сравнительно свободно. Я заказал айс-кофе и окопался за столиком возле окна. До оговорённого времени оставался час.

В помещении работал кондиционер, но тело удерживало жар внутри. Каждый глоток айс-кофе сопровождался приятным чувством, будто холодный напиток растекается по всем жилам. Разумеется, то была игра моего воображения. Случись такое на самом деле, я бы уже умер.

Призвав на помощь кондиционер и кофе, я избавился от пота, но тут у меня заурчало в животе. Благодаря здоровому образу жизни, голод появлялся строго к полудню. У меня мелькнула мысль чем-нибудь перекусить, но делать этого не стоило: я обещал Сакуре, что мы пообедаем вместе. Обидно будет, если я заморю червячка сейчас, а она снова потащит меня в заведение со шведским столом. Это она может.

Вспомнив, как два дня подряд, сам того не желая, ходил в такие рестораны, я засмеялся. Неужели с тех пор прошло больше месяца?

Я решил тихо дождаться Сакуру. Выложил на стол начатую книгу.

Разумеется, я собирался почитать, но вдруг поймал себя на том, что смотрю в окно. Не понимая почему. Поискал причину, но нашлось лишь «просто так». Легкомысленное объяснение, свойственное не мне, а ей.

Под палящими лучами солнца туда-сюда сновали люди. Мужчине в костюме, должно быть, сейчас очень жарко. Почему он не снимет пиджак? Молодая женщина в майке лёгкой походкой направляется к станции. Наверное, есть планы развлечься. Парень и девушка, с виду старшеклассники, держатся за руки. Значит, влюблённая парочка. Мать с маленьким ребёнком в коляске…

Я остановился, поражённый неожиданным открытием.

С людьми, проходившими за окном, меня ничто в жизни не связывает. Они для меня однозначно чужие.

Тогда почему я о них думаю? Я никогда раньше так не поступал.

Я всегда считал, что меня не интересует никто из окружающих. То есть нет — старался никем не интересоваться. И вот я…

Я невольно засмеялся. Какие перемены! Мне смешно, и я смеюсь.

Я вспомнил лицо той, с кем собирался сегодня увидеться.

Меня изменили. Меня определённо изменили.

День нашего знакомства дал начало переменам и в моём характере, и в моей повседневной жизни, и в моих взглядах на жизнь и смерть.

Впрочем, если спросить у Сакуры, она скажет, что я всякий раз выбирал перемены сам.

Взять кем-то оставленную книгу — мой выбор.

Открыть её — мой выбор.

Поговорить с Сакурой — мой выбор.

Объяснить ей обязанности дежурного по библиотеке — мой выбор.

Принять её приглашение — мой выбор. Пообедать с ней — мой выбор.

Идти рядом с ней — мой выбор. Поехать с ней в путешествие — мой выбор.

Отправиться с ней туда, куда она хочет, — мой выбор. Заночевать с ней в одном номере — мой выбор.

Правда — мой выбор. Действие — мой выбор.

Спать с ней в одной постели — мой выбор.

Доесть её завтрак — мой выбор. Смотреть вместе с ней уличное представление — мой выбор.

Посоветовать ей заняться фокусами — мой выбор.

Купить ей фигурку Ультрамена — мой выбор. Гостинцы — мой выбор.

Ответить, что мне понравилось путешествие, — мой выбор.

Пойти к ней в гости — мой выбор.

Играть в сёги — мой выбор. Оттолкнуть её от себя — мой выбор.

Повалить её на кровать — мой выбор. Оскорбить нашего старосту — мой выбор.

Быть им избитым — мой выбор. Помириться с Сакурой — мой выбор.

Навещать её в больнице — мой выбор. Гостинцы — мой выбор.

Проводить для неё уроки — мой выбор. Решать, когда уходить, — мой выбор.

Сбежать от лучшей подруги — мой выбор. Смотреть на фокусы — мой выбор.

«Правда или действие» — мой выбор. Вопрос — мой выбор.

Не уклоняться от её объятий — мой выбор. Наседать с расспросами — мой выбор.

Смеяться вместе с ней — мой выбор. Обнять её — мой выбор.

Я раз за разом выбирал, что делать.

Мог бы выбрать что-то иное, но следовал своим очевидным желаниям — и теперь я здесь. Здесь, и отличаюсь от себя прежнего.

И да, теперь я вижу.

Никто, даже я, — не тростниковая лодка. Плыть по течению или не плыть — мы можем выбрать сами.

Несомненно, этому меня научила Сакура. Хотя она близка к смерти, нет на свете большего оптимиста, и никто не прилагает больших усилий, чтобы подчинить свою жизнь себе. Она любит мир, любит людей и любит себя.

И я снова подумал: «Я бы хотел…»

В этот миг в кармане завибрировал мобильный телефон.

«Только что вернулась домой! Наверное, немного задержусь, извини (капелька пота). Зато выглядеть буду роскошно! (улыбка)»

Прочитав сообщение, я немного подумал и ответил:

«Поздравляю с выпиской. Я как раз думал о тебе!»

На моё шутливое письмо ответ пришёл сразу:

«Ты редко говоришь мне что-нибудь приятное. Ты не заболел? (подмигивающая рожица)»

Я выдержал паузу и ответил:

«Здоров как бык — в отличие от тебя».

«Злюка! Ты меня обидел! Вот тебе наказание: похвали меня!»

«Ничего не приходит на ум. Проблема во мне или в тебе?»

«В тебе, стопудово! Хвали сейчас же!»

Я положил телефон на стол, скрестил руки и задумался.

Как мне её похвалить? Ведь есть за что, и немало. В телефоне памяти не хватит, чтобы всё записать.

Познакомившись с ней, я правда многому научился.

Она показала мне то, о чём я до сих пор не знал.

Например, как общаться по почте. Я впервые обнаружил, что разговоры бывают приятными, и потому сейчас подбирал слова так, чтобы получить от неё забавный ответ.

Но что самое поразительное — многие грани её обаяния не зависели от того, сколько ей осталось жить. Сакура наверняка была такой всегда. Возможно, с возрастом она бы обрела понемногу строгость мыслей и расширила лексикон, но её сущность никак не связана с тем, умрёт она через год или нет.

Она замечательна такая, какая есть. И это, по-моему, совершенно невероятно.

Признаюсь: всякий раз, когда она меня чему-то учила, я ею восхищался. Сакура — моя полная противоположность. Я лишь трусливо замыкался в себе, а ей легко удавалось говорить и делать то, чего не мог сказать или сделать я.

Я взял телефон.

«Ты просто потрясающая».

Так я всё время думал. Только не мог чётко передать это словами.

Но однажды меня осенило.

В тот момент, когда она научила меня смыслу жизни.

Она заполнила моё сердце целиком.

Я бы хотел…

«Я бы хотел стать тобой».

Тем, кто признаёт других и кого признают другие.

Тем, кто может любить людей и кого любят люди.

Выразив эту мысль словами, я понял: они затрагивают каждый уголок моей души. Уголки губ сами поползли вверх.

Как вышло, что я к тебе привык?

Как сделать, чтобы мне стать тобой?

Как?

И вдруг я сообразил. Ведь есть же такое выражение.

Я подумал, вспомнил его и решил переслать Сакуре.

«Я готов тебе ноги мыть и воду пить».

Набрал и тут же стёр. Мне показалось, это не смешно. Должны же существовать другие, более подходящие слова, которые её развеселят.

Я задумался, и они всплыли откуда-то с края сознания — а может, из самого его центра.

Найдя их, я безмерно обрадовался. И даже почувствовал незаслуженный прилив гордости.

Сакура получит идеально подходящую ей похвалу.

И слова, шедшие от всего сердца, отправились на её мобильник.

Я…

«Хочу съесть твою поджелудочную».

Я положил телефон на стол и с предвкушением ждал ответа. Хотя ещё несколько месяцев тому назад я бы не поверил, что буду предвкушать чью-то реакцию. Но прежний я выбрал меня сегодняшнего, так что не будем придираться.

Я спокойно дожидался ответа.

Спокойно.

Но он всё не приходил.

Только бежали минуты, и у меня разыгрывался аппетит.

Миновало назначенное время встречи, и теперь мне не терпелось увидеть её реакцию, когда она придёт.

Но она всё не приходила.

Первые полчаса я прождал, ни о чём особо не беспокоясь.

Когда прошёл час, а затем второй, я, конечно же, заволновался и начал ёрзать на месте.

Когда прошло три часа, я впервые ей позвонил. Она не сняла трубку.

После четвёртого часа за окном опустился вечер. Я вышел из кафе. Я понимал — что-то случилось, но не знал, что именно. Поскольку у меня не было способа избавиться от овладевшей мной смутной тревоги, я послал Сакуре сообщение и поневоле решил идти домой.

Уже дома я подумал, что, возможно, её куда-то увели родители. Иначе у меня не получалось отогнать от сердца прилипчивый страх.

Я не находил себе места. «Лучше бы тогда во всём мире остановилось время», — подумал я, когда, беспокойно набивая живот ужином, глянул на экран телевизора.

В тот момент я узнал, почему Сакура не появилась.

Она мне соврала.

И я ей соврал.

Она не сдержала обещания сообщить мне о времени своей смерти.

Я не сдержал обещания обязательно вернуть ей одолженную книгу.

Так получилось, что мы уже никогда не сможем встретиться.

Это передали в новостях.

Жильцы соседнего дома нашли мою одноклассницу Сакуру Ямаути лежащей на дороге.

Они сразу же вызвали скорую помощь, но все усилия прибывших медиков спасти девушку оказались тщетными, и она скончалась.

Диктор программы новостей безучастно зачитал сухие факты о произошедшем.

Я, забыв о приличиях, уронил на пол палочки для еды, которые бесцельно сжимал в руке.

Когда Сакуру нашли, у неё глубоко в груди засел купленный в магазине разделочный нож.

Она пала жертвой психопата — подобные нападения давно сеют панику в обществе.

Преступника — кто он и откуда, не сообщали — поймали сразу.

Она умерла.

Я надеялся на милость.

В то время я ещё надеялся.

Надеялся, что у Сакуры остался целый год.

Может статься, она тоже.

По меньшей мере я неверно истолковал тот факт, что никто не может быть уверенным в завтрашнем дне.

Я считал само собой разумеющимся, что немногие оставшиеся у Сакуры дни уже никто не отнимет.

У меня ещё есть время, и я не знаю, проснусь ли завтра. Но, раз у Сакуры его нет, полагал я, завтрашний день ей гарантирован.

Какая идиотская теория.

Я убедил себя, что мир балует тех, чьи дни сочтены.

Разумеется, такого не бывает. Никогда.

Мир не делает различий между людьми.

Он наносит удары с одинаковой силой — что мне, человеку с крепким здоровьем, что ей, больной девушке на пороге смерти.

Мы ошиблись. Мы были дураками.

Но у кого повернётся язык высмеивать нас за нашу ошибку?

Закрывающийся сериал не заканчивается до последней серии.

Подошедшая к концу манга не заканчивается до последней главы.

Киносага, для которой анонсирован финал, не заканчивается до последнего фильма.

Должно быть, мы все в это верим. Нас так учили.

Так считал и я.

Я верил, что книга не заканчивается до последней страницы.

Сакура, наверное, посмеялась бы надо мной и сказала: «Ты читаешь слишком много романов».

И пусть бы посмеялась — я не против.

Я хотел дочитать книгу до конца. Я собирался это сделать.

Её история оборвалась, оставив последние страницы пустыми.

Завязка, тайные замыслы, сюжетные обманки — заброшены.

Мне уже ничего не узнать.

Ни то, чем закончилась подстроенная ею проказа с верёвкой.

Ни то, что за лучший трюк она разучивала.

Ни то, как на самом деле она относилась ко мне.

Я не смогу этого узнать.

Так мне казалось…

Когда она умерла, я с этим смирился.

Но позже осознал, что это неправда.

После похорон, после того, как от Сакуры остались лишь кости, я не пошёл к ней домой.

День за днём, затворившись в своей комнате, я читал книги.

В итоге, чтобы набраться смелости навестить её родителей — и найти для этого причину, — мне понадобилось около десяти дней.

В самый последний день летних каникул я наконец вспомнил.

Возможно, есть один способ прочитать те самые последние страницы её истории.

Я вспомнил, что положило начало нашим отношениям.

Глава 8

Шёл дождь.

«До конца летних каникул всего ничего, но сомневаюсь, что хоть кто-то собирается доделывать домашнее задание», — подумал я, как только проснулся. Начинался одиннадцатый день в мире, где не было Сакуры.

К слову, я предпочитаю заканчивать задание на лето как можно скорее, и мне ни разу не приходилось судорожно добивать его в последний день перед школой.

Спустился на первый этаж, и, пока я умывался, в ванную зашёл собиравшийся на работу отец — проверить, всё ли в порядке с его внешним видом. Мы коротко поздоровались, а, когда я выходил, он похлопал меня по спине. Полагаю, за этим крылся какой-то смысл, но искать его мне было лень.

Пожелав доброго утра стоявшей на кухне маме, я сел за обеденный стол. Как обычно, меня уже ждал завтрак. Я благодарственно сложил ладони, а затем принялся за суп-мисо. И, как всегда, мамин суп был вкусным.

Пока я ел, мама подошла к столу, держа в руке кружку ароматного горячего кофе. Я глянул на неё — она смотрела на меня.

— Сегодня пойдёшь?

— Да. После обеда.

— На вот.

Она непринуждённым жестом протянула мне белый конверт. Я взял его и заглянул внутрь. Там лежала банкнота в десять тысяч иен. Я удивлённо посмотрел на маму.

— Что это?..

— Попрощайся как полагается.

Ограничившись этим напутствием, она повернулась к телевизору и засмеялась над плоской шуткой какого-то актёра. Я молча доел завтрак, взял конверт и вернулся в свою комнату. Мама ничего не сказала.

Просидев в комнате до обеда, я, готовясь к выходу, переоделся в школьную форму. Мне приходилось слышать, что форма в таком случае уместней обычной одежды, и я не хотел вызывать подозрений у родителей Сакуры.

Я сходил в ванную и пригладил всклокоченные волосы. Мама уже ушла на работу.

В комнате я сложил в сумку необходимые вещи. Выданный мамой конверт, мобильный телефон, «Маленького принца». Одолженные у Сакуры деньги я пока вернуть не мог.

Когда я вышел на улицу через парадную дверь, отскакивающие от земли капли затяжного дождя тут же разукрасили мои штаны круглыми пятнами. Без зонта было не обойтись, и я не поехал на велосипеде, а пошёл до дома Сакуры пешком.

В полдень буднего дня, в сильный дождь, прохожие на улице попадались редко. Дорогу до школы я прошёл в тишине.

Недалеко от школы я завернул в круглосуточный магазин и купил специальный пакет для приношений по случаю похорон. К счастью, внутри магазина стоял столик для желающих перекусить на месте, и на нём я переложил деньги в купленный пакет.

Отойдя немного от школы, я попал в жилой квартал.

«Да уж, задворки», — мелькнула в голове невежливая мысль.

Сакуру убили где-то в этой округе. Сегодня здесь почти никого не было. Как, должно быть, и в тот день. Её зарезали. Не из мести за нанесённую обиду и не из сочувствия к её судьбе — преступник не знал Сакуру в лицо, как и не знал её имени.

Странно, но меня не мучила совесть. Не грызли сожаления: мол, Сакура бы не умерла, если бы мы не договорились тогда встретиться. Я понимал, что это бессмысленно, а ещё — что не в этом дело.

Назовёт ли кто-нибудь моё хладнокровие бессердечием? Кто-нибудь?

Я скорбел по умершей.

Скорбел, но скорбь меня не ломала. Что говорить, печальная потеря. Но многих она опечалила сильнее, чем меня. Родителей, с которыми мне предстоит встреча, госпожу лучшую подругу, возможно, старосту. Думая о них, я не позволял себе всецело отдаваться скорби.

И потом, сколько ни огорчайся, Сакура не вернётся. Это очевидное заключение держало мою нервную систему в крепкой узде.

Я шёл под дождём. Миновал то место, где меня ударили.

Когда я приблизился к дому Сакуры, я почти что не нервничал. Самое большее — прикидывал, что делать, если там никого.

Подойдя во второй раз к дверям её дома, я без колебаний нажал кнопку домофона. Спустя короткое время мне ответили. Уже хорошо.

— Кто там? — послышался приглушённый женский голос.

Я назвал свою фамилию и сообщил, что я одноклассник Сакуры.

— А-а… — ответили мне и после короткого молчания продолжили: — Одну минуточку.

И повесили трубку.

Я ждал, стоя под дождём, и наконец ко мне вышла худая женщина. Судя по всему, мать Сакуры. За вычетом болезненного вида, она была очень на неё похожа. Поздоровавшись и весьма неловко улыбнувшись, она позволила мне войти. Я сложил зонт и вслед за ней прошёл в дом.

Когда за мной закрылась входная дверь, я низко поклонился:

— Простите, что явился без приглашения. В силу обстоятельств я не смог присутствовать на заупокойной службе и на похоронах. Позвольте мне хотя бы зажечь свечу в память о Сакуре.

Услышав мои слова, в которых ложь смешалась с правдой, мать Сакуры снова неловко улыбнулась:

— Ничего страшного. Я сегодня дома одна. И Сакура обрадуется!

Я хоть и подумал, где же это она будет мне радоваться, но, разумеется, ничего не сказал.

Наверное, мои чувства меня обманывали, но, когда я, разувшись, прошёл внутрь, дом показался мне более просторным и более холодным, чем в прошлый раз.

Меня провели в гостиную, где я прежде не был.

— Давай сперва помолимся.

Я кивнул, и мать Сакуры отвела меня в соседнюю комнату с застланным татами полом. Увидев обстановку комнаты, я почувствовал короткий, сильный толчок сердца, меня пошатнуло, но я удержался и, полагаю, вполне естественной походкой подошёл к уставленному всякой всячиной деревянному шкафчику.

Мать Сакуры первая опустилась на колени, достала с нижней полки спички и зажгла свечу.

— Сакура, к тебе пришёл твой друг! — обращаясь к стоявшему на полке портрету, тихо сказала она, но её голос канул в небытие, а до моих ушей долетел лишь его бесплотный отзвук.

По её знаку я сел на колени на лежащую на полу подушку.

Хотел я того или нет, прямо напротив фотографии Сакуры.

Запечатлевшей, как она улыбалась при жизни, — казалось, вот-вот раздастся её смех.

Мне этого не вынести…

Я отвёл глаза, извлёк высокую ноту из музыкального инструмента, названия которого не знал, и сложил ладони вместе.

Почему я не могу придумать ничего, о чём бы мне хотелось помолиться?

Когда ритуал закончился, я повернулся к сидевшей рядом со мной матери Сакуры. Сполз с подушки на пол. Мать посмотрела на меня с усталым видом и улыбнулась.

— Я кое-что одолжил у Сакуры. Вы не против, если я отдам это вам?

— Одолжил?.. Что же?

Я достал из сумки карманное издание «Маленького принца» и протянул ей. Похоже, предмет был ей знаком: взяв книгу, она на секунду прижала её к груди, а затем, словно подношение, положила рядом с портретом дочери.

— Я так тебе благодарна, что ты с ней дружил, — сказала она, почтительно кланяясь, и я смутился:

— Что вы, это я многим обязан Сакуре. Она всегда была полна сил, и рядом с ней мне и самому становилось легче.

— Да, сил у неё хватало…

Она запнулась, и я сообразил — ведь я для их семьи чужой, а значит, она считает, что мне неизвестно о заболевании Сакуры.

Я бы и не стал признаваться, но понял, что тогда не смогу объявить о главной цели своего визита.

Откровенно говоря, совестливая часть меня подсказывала, что сейчас не лучшее время для подобных разговоров, но я сразу же отправил её в нокдаун.

— Позвольте кое о чём вас попросить…

— Да?

Мать Сакуры смотрела на меня с нежной печалью. Я снова вырубил свою совесть метким ударом.

— Дело в том… Я знал о болезни вашей дочери.

— Что?..

Вполне ожидаемо, на её лице отразилось удивление.

— Она мне сказала. Понимаю, вы о таком и подумать не могли.

Потрясённая известием, мать Сакуры молча приложила руку ко рту. Так и есть, Сакура не сообщила родным, что рассказала о болезни кому-то ещё. Как я и предполагал. Она ведь несколько раз сталкивала меня со своей лучшей подругой, но делала всё, чтобы я не пересекался с её семьёй. Хотя неловко от этого было бы мне.

— Мы случайно встретились в больнице. Тогда она мне всё и рассказала. Правда, не понимаю зачем. — Пользуясь тем, что меня молча слушают, я продолжил: — Кроме меня, она не посвятила в свою тайну никого из одноклассников. Простите, что так внезапно вывалил это на вас. — И тут я обратился к сути своего сегодняшнего появления: — Честно признаться, я пришёл не только затем, чтобы почтить память Сакуры. Я надеялся, что вы покажете мне её дневник, который она вела с тех пор, как заболела.

Молчание.

— Её «Книгу жизни с болезнью»…

Эти слова стали последней каплей.

У матери Сакуры Ямаути, не отнимавшей руки ото рта, из глаз потекли слёзы. Она плакала очень тихо, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться в голос.

Я не понимал, почему она плачет. Очевидно, ей было грустно, но неужели тот факт, что я знал о болезни её дочери, мог огорчить ещё больше? Слов сочувствия у меня не нашлось, и потому я ждал молча.

Слёзы ещё не успели высохнуть, когда мать Сакуры посмотрела мне прямо в глаза и объяснила, почему заплакала:

— Это ты…

В смысле?

— Наконец-то… Наконец-то… Как хорошо, что ты пришёл!..

Всё загадочней и загадочней. Я растерянно наблюдал за слезами, катящимися по её щекам.

— Подожди немного…

Она встала и куда-то отошла, исчезнув из виду. Оставшись один, я размышлял над значением её слёз и её слов. Но не надумал ничего путного.

Прежде чем у меня появилась дельная мысль, мать Сакуры вернулась в комнату. Со знакомым мне томиком в руке.

— Эту книгу?..

Всё ещё плача, она бережно положила книгу на татами и повернула ко мне. Именно её Сакура постоянно таскала с собой. Никому не показывая, что внутри, — за исключением одного случая.

— Да, это «Книга жизни с болезнью». Сакура сказала, это что-то вроде дневника, который она начала вести, когда заболела. Пока она была жива, я в него не заглядывал, но, по её же словам, после смерти о нём станет известно всем. Вам она что-нибудь говорила?

Мать Сакуры несколько раз молча кивнула. И каждый раз на её светлую юбку или на татами капали слёзы.

Я низко склонил голову и попросил:

— Могу я её прочитать?

— Да… Да, конечно!..

— Большое спасибо.

— Ведь Сакура оставила её тебе.

Моя рука, протянутая за книгой, замерла. Неосознанно, рефлекторно, я остановился и посмотрел на мать Сакуры.

— Что?..

Слёзы закапали чаще, и она начала объяснять:

— Она… так сказала. Попросила, чтобы… когда она умрёт… дневник передали одному человеку… И только ему… Тому, кто знает о её болезни… и знает название «Книга жизни с болезнью»…

Частые слёзы таяли в воздухе. Я мог только слушать. А Сакура с улыбкой наблюдала за нами обоими.

— Она сказала, он… Он трус… и, наверное, пропустит похороны… но обязательно придёт за книгой… А до тех пор… её нельзя показывать никому, кроме родных… Я точно запомнила её слова… Мне казалось, это произойдёт нескоро…

Чувства захлестнули женщину, она закрыла лицо руками и громко зарыдала. Я ошеломлённо молчал. Я помнил другое. Как это — Сакура оставила книгу мне?

В памяти промелькнули наши с ней разговоры.

Сквозь плач до меня донёсся голос:

— Спасибо… Спасибо тебе… Если бы не ты… Без тебя она бы… Она тебя…

Не в силах больше терпеть, я взял лежавшую передо мной книгу. Меня никто не остановил.

Записи первых нескольких дней содержали монологи Сакуры, тогда ещё ученицы средних классов.

«29 ноября 20хх

Не хочу писать о мрачном, но вот об этом должна. Когда я узнала о болезни, у меня в голове всё помутилось. Я не понимала, что делать, плакала от страха, злилась, срывалась на родных и всё такое. Перво-наперво я хочу перед ними извиниться. Простите меня. Спасибо, что приглядывали за мной, пока я не взяла себя в руки…»

«04 декабря 20хх

Начались холода. Я о многом размышляла после того, как узнала, что больна. Среди прочего я решила не проклинать судьбу за свою болезнь. Поэтому книга будет не о борьбе с болезнью, а о жизни с ней, и я назвала её “Книга жизни с болезнью”…»

Каждые несколько дней она записывала, что происходит в её жизни. И так несколько лет. Но все записи в тот период были короткими. Я решил, они не имеют отношения к тому, что я хочу узнать, и читал по диагонали. Иногда попадалось кое-что любопытное.

«12 октября 20хх

У меня новый парень. Странное ощущение. Если мы вдруг останемся вместе надолго, придётся рассказать о болезни. А мне не хочется».

«03 января 20хх

Мы расстались. Должно быть, плохая примета — расставаться в первые три дня нового года. Меня утешила Кёко».

«20 января 20хх

Кёко тоже когда-нибудь придётся рассказать о болезни. Но лучше уж под занавес. Я хочу, чтобы нам с ней всегда было весело. Кёко, если ты это читаешь, пишу для тебя: прости, что я молчала. Прости, что не сказала, что умираю».

Она закончила средние классы, перешла в старшие и вместе с лучшей подругой от души наслаждалась дарами юности. Прошёл год, она перешла в одиннадцатый класс и по-прежнему веселилась вовсю, хотя смерть, казалось, подобралась ближе. Я впитывал каждое слово, описывающее её будни.

«15 июня 20хх

Вот я постепенно и становлюсь похожей на старшеклассницу. Долго не могла решить, стоит ли записываться в какую-нибудь спортивную секцию, но в итоге не стала. Меня привлекали и гуманитарные кружки, но, чтобы уделять больше времени семье и друзьям, я выбрала клуб “Поскорее домой”. Кёко по-прежнему каждый день до изнеможения тренируется в секции волейбола. Так держать, подруга!»

«12 марта 20хх

Люди часто говорят, что им больно смотреть на опадающую сакуру, но мне больно смотреть, как она расцветает. Потому что я подсчитываю, сколько ещё раз смогу на неё полюбоваться. Хотя есть и приятная сторона. Я вижу в сакуре такую красоту, какую не разглядит никто из моих сверстников…»

«05 апреля 20хх

Я в одиннадцатом классе! Кёко в одном классе со мной! Отлично! К тому же со мной Хина и Рика, а из парней — Такахиро. Как по заказу! Видимо, оборотная сторона всего моего невезения с поджелудочной. Кстати…»

И однажды, в пору расцвета юности, она повстречалась со мной.

Мы знали друг о друге задолго до того, но встретились в тот день.

«22 апреля 20хх

Сегодня я впервые сказала о своей болезни кому-то не из нашей семьи. Моему однокласснику ● ● ● ●. Он случайно подобрал в больнице “Книгу жизни с болезнью” и прочёл об этом. “Да и ладно!” — решила я и всё ему рассказала. Захотела, наверное, чтобы меня выслушали. Ещё у ● ● ● ● мало друзей, и мне показалось, что он не проболтается. На самом деле, меня он давно заинтересовал. Помнит ли он, что и в прошлом году мы учились в одном классе? Он всё время читает книги, и такое ощущение, будто он сражается сам с собой. У нас получился очень занятный разговор, и он мне сразу понравился. Так всё просто. Мне кажется, ● ● ● ● не такой, как другие. Хочу с ним подружиться. И он знает мой секрет».

Иероглифы в моём имени были обведены кружками и закрашены шариковой ручкой. Вероятно, она их нарисовала и закрасила, когда я попросил его не упоминать.

С этого момента наши с ней временные ряды начали накладываться один на другой. Как правило, она писала в дневнике раз в три дня. И по большей части всякую чепуху.

«23 апреля 20хх

Теперь я ответственная за библиотеку. Вроде незачем здесь об этом писать, но что это за система, где число дежурных выбирается произвольно? Когда я заговорила с ● ● ● ●, вид у него был озадаченный. Но, похоже, мои обязанности он мне разъяснит. У меня к нему масса вопросов».

«07 июня 20хх

Стопроцентный результат на контрольной. Ай да я! Смахивает на название цветка — “Айдая”. Игривое у меня настроение в последнее время. Когда я как бы случайно шучу насчёт смерти, ● ● ● ● морщится и говорит всякие забавности. Он понемногу раскрывается как личность. Он точно сражается сам с собой».

«30 июня 20хх

Жара. Но я не против. Когда выступает пот, я чувствую, что живу. На физкультуре мы играли в баскетбол. Но главное, ● ● ● ● потребовал, чтобы его имя не упоминалось в “Книге жизни с болезнью”. Я отказала — подражая ему, с ядом в голосе, но, в отличие от некоторых, я по натуре сговорчивая, и мне бы стоило выполнять иногда его заявки. Больше его имя здесь не появится».

Она сдержала слово. В дальнейшем моё имя действительно не всплывало. И я понял ещё кое-что. Вот причина, почему мать Сакуры не смогла установить, кому именно дочь рассказала о своей болезни. Если задуматься о страданиях её родных, пожалуй, зря я об этом попросил. Чем дальше я читал, тем больше в этом убеждался.

«08 июля 20хх

Сегодня мне посоветовали, что время лучше тратить на то, что действительно хочется сделать. Я призадумалась, и мне захотелось взять этого советчика с собой погулять, а заодно поесть жареного мяса. И мы договорились на воскресенье…»

«11 июля 20хх

Мясо — объедение! И вообще, весёлый был денёк. Жаль, нельзя написать подробней. Могу сказать одно: я до самой смерти не устану напоминать всем и каждому о том, какие потроха вкусные. И ещё…»

«12 июля 20хх

На скорую руку изобрела, чем заняться, и до отвала наелась сладостей. Идея пришла по дороге в школу, я продумала, как мне затащить кое-кого с собой, сверстала план и его осуществила. Голова была занята только этим, и экзамен я, наверное, не сдала».

Перестав упоминать моё имя, она полностью прекратила писать о том, что обо мне думает. Вот я осёл.

К этому времени она стала вести записи практически ежедневно.

«13 июля20хх

С этого дня буду записывать сюда всё, что мне хочется сделать.

·      Хочу поехать в поездку (с мальчиком).

·      Хочу поесть вкусных потрохов.

·      Хочу поесть вкусного рамэна.

Здорово я придумала!»

«15 июля 20хх

·      Хочу сделать что-нибудь неправильное с парнем, но не с тем, которого люблю (ха-ха).

О поездке напишу, когда вернусь».

«19 июля 20хх

Результаты экзамена оказались выше ожидаемого. Поездка тоже удалась, и Кёко меня простила. Сказала бы я, что летние каникулы начались очень даже хорошо, но нет — впереди ещё дополнительные занятия. Вот же блин!»

«21 июля 20хх

Это был совершенно ужасный, прекрасный день. Я немного всплакнула, когда осталась одна. А сегодня только и делаю, что реву».

Наверное, она о том дне. Когда мы все ошиблись.

Когда я прочёл, что она плакала одна, где-то в лёгких меня пронзила неожиданная боль.

«22 июля 20хх

Я в больнице. Проведу здесь пару недель. Какие-то показатели выбились из нормы. Мне немного… Нет, здесь врать не надо. Мне очень тревожно. Но на людях я храбрюсь. Не вру! Просто храбрюсь».

«24 июля 20хх

Попыталась отогнать тревоги танцами — и попалась. От стыда и от облегчения, что он меня навестил, на глаза навернулись слёзы, и мне стоило отчаянных усилий их скрыть. Но потом мы хорошо посидели. Прямо от сердца отлегло…»

«27 июля 20хх

Было одно забавное происшествие, но по правилам я о нём написать не могу. Напишу-ка лучше про фокусы…»

«28 июля 20хх

Остаток моей жизни сократился вдвое».

Я хоть и читал молча, но от этой строчки лишился дара речи.

«31 июля 20хх

Я соврала. Пожалуй, впервые — так откровенно. Он спросил меня, что случилось, и я снова чуть не расплакалась. Чуть всё не выложила. Но решила, что так нельзя, и ничего не сказала. Не хочу отпускать ту обыденность, что он приносит. Я слабая. Когда-нибудь я скажу правду».

«03 августа 20хх

Он волновался за меня. Я снова соврала. Увидев, как просветлело его лицо, я не смогла сказать правды. Но я рада. Даже не верится, что чему-то в жизни можно так радоваться. Я не знала, насколько сильно ему нужна. Позже, оставшись одна, от избытка чувств я проплакала уже и сама не помню сколько. Пишу здесь для того, чтобы о моих истинных чувствах люди узнали уже после моей смерти. Какая я всё-таки тряпка. Надеюсь, я себя не выдам. Я на редкость хорошо играю в покер».

«04 августа 20хх

Что-то в последнее время я совсем раскисла! Хватит писать всякий депресняк! Как я забыла о том, что решила уже давно! Наверное, записи за эти несколько дней я потом сотру».

«07 августа 20хх

На самом деле, с тех самых пор, как я попала в больницу, я по возможности пытаюсь свести этих двоих вместе. Я хочу, чтобы они поладили, но будет очень трудно (ха-ха). Вот бы они сошлись ещё до того, как я умру! Сейчас я разучиваю сложный фокус. Жду не дождусь, когда смогу его показать…»

«10 августа 20хх

Мы решили, что сделаем после выписки. Поедем на море. По-моему, для начала — самое то. Если мы с ним немножко не притормозим, то, чего доброго, пойдём до конца (ха-ха). Я не против, но лучше не спешить. Фокус дико сложный…»

«13 августа 20хх

Сегодня я съела первый за лето арбуз. Арбузы мне нравятся больше, чем дыни. Мои предпочтения не меняются с самого детства… Хотя потроха мне нравились не всегда. Люто ненавижу детей, чавкающих рубцом (ха-ха). Я разъяснила маме правила обращения с этой книгой. Напишу ещё раз. Пока некий человек за ней не придёт, её нельзя показывать никому, кроме родных. И я запрещаю спрашивать подсказки у Кёко…»

«16 августа 20хх

Скоро выписываюсь! Они приходили навестить меня в последний раз. Оба уже требовали от меня перестать им пакостить, и я развела время посещения (ха-ха).

·      Хочу, чтобы мы хотя бы раз дружно пообедали втроём!»

«18 августа 20хх

Завтра меня вы-пи-сы-ва-ю-ю-ю-ют!!!

Ух, как я оторвусь в оставшееся время!!!

Йе-е-е-е-е-е-е-е-ей!!!»

На этом месте её дневник оборвался.

Что тут скажешь?

Я тревожился не напрасно.

У неё что-то случилось, а она от меня это скрывала.

Как и прежде, нечто поднялось изнутри к самому горлу. «Тише», — успокаивал я сам себя. «Я ничего не мог поделать, а теперь уже поздно», — оправдывался я, сдерживаясь из последних сил.

Глубоко дыша, я задумался о том, что нужно сейчас.

Того, что я хотел найти, в «Книге жизни с болезнью» не оказалось. Текст не содержал чёткого ответа на вопрос, как она относилась ко мне. Видно было, что она меня ценила, но это я и без того знал. Я хотел узнать, как она меня называла.

Какое жестокое разочарование.

Я закрыл глаза и выровнял дыхание. Внезапно я словно бы погрузился в безмолвную молитву.

Когда я закрыл книгу, мать Сакуры сидела передо мной и терпеливо ждала. Я тихо положил книгу на татами и передвинул к ней.

— Большое спасибо…

— Это ещё не всё.

— А?..

Она не взяла «Книгу жизни с болезнью». Её глаза один в один как у Сакуры, только заплаканные, — неотрывно следили за мной.

— Посмотри дальше. Она хотела, чтобы ты обязательно это прочёл.

Я поспешно бросился листать пустые страницы.

Записи вновь появились ближе к концу книги.

Энергично выведенные строчки, в которых словно бы запечатлелся её характер.

Мне показалось, что в комнате стало нечем дышать.

«Завещание (черновик) (переделаю ещё не раз).

Моё почтение всем.

Это моё завещание.

Если оно попалось кому-то на глаза, значит, я покинула этот мир (не слишком ли банально)?

Позвольте сперва извиниться за то, что скрывала свою болезнь от большинства своих знакомых. Я искренне сожалею об этом.

Пусть это и эгоистично, но я хотела вести вместе с вами обычную жизнь, полную развлечений и смеха. Поэтому я умерла, ничего вам не сказав.

Возможно, кто-то из вас хотел бы в чём-нибудь мне признаться. В таком случае, пожалуйста, во всём признайтесь кому-нибудь другому. Хотите — в любви, хотите — в ненависти, но, прошу, выложите всё как есть. Иначе однажды вы умрёте, не успев этого сделать, — как я. У вас пока есть время. Пожалуйста, не молчите.

Всем в моей школе (может, некоторых упомянуть отдельно?) — я очень рада, что мы учились вместе. Мне нравились фестивали искусств и спортивные праздники, но ещё больше мне нравилась наша повседневная школьная жизнь. Хотела бы я посмотреть, чем каждый из вас сейчас у себя занимается, но, к сожалению, не могу. Сохраните побольше воспоминаний, а, когда окажетесь на небесах, всё расскажете мне. Ради этого призываю — не грешите (ха-ха). Спасибо тем, кто любил меня, и тем, кто ненавидел.

Папе, маме и старшему брату (а здесь по отдельности?) — спасибо вам за всё. Я очень любила свою семью. Папа, мама, брат — честно-честно, я очень-очень вас любила. Когда я была маленькой, мы часто ездили в поездки вчетвером. Я и сейчас хорошо их помню. Тогда я была ужасно непослушная и причиняла массу хлопот, но теперь-то вы можете гордиться своей дочерью? Я и на небесах хотела бы остаться вашим ребёнком. А родившись вновь — быть вашей дочкой. Так что, пожалуйста, никогда не расставайтесь. Когда я опять появлюсь на свет — вырастите меня вместе. Я хочу снова провести жизнь в семье Ямаути вместе с братом. Ох, слишком много всего хочется написать, а получается бессвязица.

(Тем, кто мне дорог, надо всё же написать лично. Обращение к семье я переделаю.)

Кёко.

Позволь сперва сказать вот что: я тебя обожаю.

Я обожаю тебя, Кёко. Я знаю это абсолютно точно. И поэтому мне правда жаль.

Я сожалею, что сообщила тебе в самый последний момент (это тоже надо тщательно обдумать).

Я не могу попросить прощения.

Но поверь хотя бы в одно. Я тебя обожала.

И потому не смогла ничего сказать.

Я обожала быть с тобой рядом. Обожала смеяться, сердиться, дурачиться и плакать.

Прости, не так выразилась.

Я и сейчас тебя обожаю!

И всегда буду. В настоящем длительном времени. Окажись я на небесах, родись я вновь — я всегда буду тебя обожать.

Я обожала проводить время с тобой, моя обожаемая Кёко, и мне не хватило смелости разрушить эту часть моего мира.

Не в обиду остальным моим друзьям, но ты моя лучшая подруга навеки. Я, можно сказать, в тебя влюбилась. Что ж, когда мы переродимся, стань парнем! (ха-ха)

Будь счастлива, Кёко.

Что бы ни случилось, ты справишься. Тебя ничто не берёт, моя обожаемая Кёко.

Ты найдёшь замечательного мужа и родишь чудесных детишек. Создашь самую счастливую семью на свете.

Честно признаться, я хотела это увидеть. Увидеть твою с… (не плакать, когда буду переписывать начисто).

Я всегда буду присматривать за тобой с небес.

У меня к тебе единственная просьба. Считай, что последняя, и я надеюсь, ты к ней прислушаешься.

Просьба такая: подружись с ним.

Да, с ним. С тем, на кого ты всегда так злобно смотрела (ха-ха).

Он хороший. Правда. Хотя иногда надо мной издевается (ха-ха).

И всё-таки он…

(Лучше объясню попозже, ха-ха.)

(Для Кёко надо сформулировать поточнее.)

Наконец, обращаюсь к тебе.

Имя писать не стану! (ха-ха)

Сам же просил. Так что ты будешь “ты”.

Привет. Как дела? (ха-ха)

Столько всего хочется сказать, особенно в последнее время (лето одиннадцатого класса).

Но сперва уладим формальности.

Распоряжайся “Книгой жизни с болезнью” по собственному усмотрению.

Родных я уже предупредила. Попросила отдать книгу, когда ты за ней придёшь.

“По собственному усмотрению” — значит, забирай и делай что хочешь.

Хочешь — уничтожь, хочешь — спрячь, хочешь — отдай кому-нибудь.

Там, конечно, записаны мои послания для множества разных людей, но показывать ли им — решать тебе.

С того самого момента, как ты её прочитал, “Книга жизни с болезнью” стала твоей. Не нравится — можешь выбросить (грр).

Это моя запоздалая благодарность за всё, что ты для меня сделал.

Кстати, сладкий был арбуз (ха-ха). (Вкусовщина какая-то пошла. Надо переделать.)

Ну, а теперь о том, что я хочу до тебя донести. По-моему, я пишу вполне искренне. Если мои чувства изменятся, текст я поменяю. Но если я тебя возненавижу — ничего писать не стану (ха-ха). Пусть лучше Кёко тебя убьёт (ха-ха).

С того дня, как мы встретились в больнице, прошло каких-то четыре месяца. Так странно. Мне кажется, я общаюсь с тобой гораздо, гораздо дольше. Наверняка это потому, что ты многому меня учишь. Такая содержательная жизнь!

Как я уже писала в дневнике, на самом деле ты уже давно меня заинтересовал. Знаешь почему? Ну же, ты сам часто об этом говорил!

Правильный ответ: потому что я считала так же.

Мы с тобой — полные противоположности.

Я с тобой согласна.

Но интерес интересом, а случая познакомиться поближе мне не выпадало. И вот тогда, в больнице, я решила: “Какое совпадение! Остаётся только подружиться” И в результате мы подружились, чем я очень довольна.

Хотя в последнее время я иногда слышу голос, и он мне говорит: “А не слишком ли вы сблизились?” (ха-ха)

“Любовники понарошку”? Название — произвол с моей стороны, но такое волнующее! Ладно, мы пока только обнимаемся. Но как подумаю, что перейдём к поцелуям, сердечко так и колотится (ха-ха).

Впрочем, и пусть. Скажи, как бомбу взорвала? Но это правда так. Что угодно, только бы не становиться любовниками по-настоящему.

Я не сразу решилась на откровенность, но, когда ты это прочтёшь, я буду мертва (ха-ха). Терять нечего.

Честно говоря, я много раз, ну просто очень много раз считала, что люблю тебя. Например, когда ты рассказал о своей первой любви. У меня всё сжалось в груди. Или в номере гостиницы, когда мы пили вместе. И когда я впервые тебя обняла. Но я не хотела, чтобы мы становились любовниками, и впредь не захочу. Так мне кажется. Вроде бы (ха-ха).

Возможно, из нас бы получилась отличная пара. Но проверять нам некогда, правда?

К тому же мне противно называть наши отношения такими заурядными словами.

Любовь, дружба… У нас ни то и ни другое. Немножко любопытно, что бы было, если бы ты любил меня. Но спрашивать я не могу и не хочу.

Да, и в связи с этим я расскажу, какой хотела задать вопрос, когда в больнице предложила сыграть в “Правду или действие”. Мне не узнать ответа, поэтому правила я не нарушу.

Я хотела спросить вот что.

“Почему ты не называешь меня по имени?”

Я же помню. Когда я заснула в синкансэне, ты разбудил меня щелчком резинки. Нет бы просто позвать. С тех пор это не давало мне покоя. И ведь ты правда ни разу не произнёс моё имя. Всегда “ты”. Ты, ты, ты.

Я не решалась об этом спрашивать: вдруг ты не произносишь моё имя, потому что меня ненавидишь? Я правда так подумала. И не могла отмахнуться — а, ерунда. Я очень неуверенный в себе человек. В отличие от тебя, я не могу создать своё “я”, не полагаясь на окружающих.

Потому-то мне казалось, что без “Правды или действия” такой вопрос не задашь, но недавно я осознала, что заблуждалась.

Дальше идут мои фантазии. Если ошиблась — прости.

Ты боялся отводить для меня место в своей душе.

Помнишь, ты рассказывал про своё хобби: представлять, что о тебе думают окружающие, когда произносят твоё имя. А правильно ты себе это представляешь или нет — тебе всё равно.

Я, конечно, объясняю, как мне приятней и удобней, но всё же — может, в моём случае тебе не было всё равно?

И потому ты боялся, что я, повторяя за тобой, буду гадать, что ты думаешь обо мне.

Боялся, что моё имя, произнесённое вслух, обретёт смысл.

Боялся представлять меня “близким другом” или “любимой”, зная, что вскоре потеряешь.

Ну как? Если угадала, оставь у моей могилы умэсю (ха-ха).

Бояться незачем. Люди умеют поддерживать отношения, что бы ни случилось. Так же, как сумели мы с тобой.

Я всё пишу, что тебе страшно, вроде как ругаю тебя за трусость, но это не так.

Я считаю тебя выдающимся человеком.

Моим замечательным антиподом.

И, раз на то пошло, я отвечу на один из твоих прошлых вопросов. Сделаю тебе гигантское одолжение!

Вопрос о том, как я к тебе отношусь. Не особо хочешь знать? (ха-ха) Можешь пропустить!

Я…

Я тобой восхищалась.

С некоторых пор я всё время размышляла вот о чём.

Будь я — как ты, я бы никому не доставляла столько хлопот, не огорчала бы тебя и родных, жила бы, отвечая сама за себя, только для себя, за счёт своего собственного обаяния.

Разумеется, я безмерно довольна своей нынешней жизнью. Но я восхищалась тобой: ты можешь жить сам по себе, без единой души вокруг.

Условием моего существования является то, что рядом постоянно кто-то есть.

И однажды я заметила.

Если этого кого-то рядом нет, моё обаяние исчезает.

Я не вижу в этом ничего плохого. Мы все такие, разве нет? Человека формируют его отношения с другими людьми. Никто из наших одноклассников не продержится без друзей или любимых.

Человек впервые находит себя в сравнении с другими.

Вот то, “что для меня значит жить”.

Но ты, и только ты всегда был сам по себе.

Сила, что тянет к тебе, возникла не из общения с людьми — ты нашёл её внутри себя.

И я хотела обладать такой же, собственной силой.

Поэтому в тот день я заплакала после твоего ухода.

В тот день ты всерьёз обо мне забеспокоился. В тот день ты сказал, что хочешь, чтобы я жила.

Ты, не нуждаясь в отношениях “дружеских” или “любовных”, сделал выбор.

Ты выбрал не кого-то, а меня.

Я впервые поняла, что нужна кому-то, — именно я.

Я впервые смогла увидеть, что существую сама по себе.

Спасибо.

Возможно, я ждала эти семнадцать лет, чтобы оказаться нужной тебе.

Так же, как сакура ждёт весны.

Наверное, поэтому я оформила свои записи как книгу, хотя книг никогда не читала.

Я сама выбрала познакомиться с тобой.

Нет, правда, ты выдающийся человек, раз сумел настолько кого-то осчастливить! Всем бы заметить твоё очарование.

Ведь я обнаружила его давным-давно.

Я, пока жива, готова твои ноги мыть и воду пить!

Написав это, я осознала.

Подобные банальности тут не подойдут. Наши с тобой отношения не выразить заурядными словами, которые звучат сплошь и рядом.

Тебе это, может, и не понравится.

Но я — говорю как есть — хочу съесть твою поджелудочную.

(Обращение к тебе получилось самым длинным. Кёко обидится, надо поправить.)

Черновик, первая редакция»

Закончив читать, я обнаружил, что в мире, куда я вернулся, Сакуры нет.

И понял, что в душе у меня что-то надломилось. Осознал, что сдержаться уже не смогу. Никак.

Но прежде я должен был кое-что проверить.

— Где… Где телефон Сакуры?..

— Телефон?

Мать Сакуры встала и тут же принесла мобильный телефон.

— После её… после её смерти я отвечала на звонки, но в последнее время держу его выключенным.

— Прошу… Разрешите посмотреть…

Она без лишних слов отдала его мне.

Я откинул крышку и нажал кнопку включения. Немного помедлив, открыл папку с письмами и заглянул во входящие.

И среди множества непрочитанных писем нашёл то, что искал.

Последние слова, посланные мной.

Моё последнее сообщение для неё.

Она его прочитала.

Оно… дошло…

Я положил мобильный телефон и «Книгу жизни с болезнью» на татами. Дрожащие губы не слушались, но я кое-как выдавил последние слова, перед тем как развалиться на части:

— Простите…

— Что?..

— Простите… Я знаю, это совершенно… неуместно, но… Но я… Простите…

Молчание.

— Вы позволите… мне заплакать?

И мать Сакуры, сама пустив слезу, дала мне разрешение, один раз кивнув.

Я сломался. Хотя на самом деле это случилось намного раньше.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

Я плакал. Без стеснения захлёбывался слезами, как младенец. Срывая голос, то возил лбом по татами, то запрокидывал голову к потолку. Впервые в жизни. Никогда прежде я не плакал так громко или в чьём-то присутствии. Потому что не хотел этого делать. Потому что не хотел топить в своём горе других. До сих пор обходилось. Но сейчас нахлынувший на меня вал чувств не позволял мне замкнуться в себе.

Я радовался.

Тому, что письмо дошло. Тому, что она его прочла.

Тому, что я был ей нужен.

Тому, что я оказался ей полезен.

Я радовался.

И в то же время невообразимо страдал.

Я слышал её несмолкающий голос.

Перед глазами раз за разом возникало её лицо.

Плачущее, сердитое — и смеющееся, смеющееся, смеющееся.

Наши с ней прикосновения.

Запахи.

Тот самый её приторный аромат.

Я вспоминал — и всё происходило будто наяву, будто Сакура сейчас была здесь.

Но нет. Её больше нет.

Нигде. Той, от кого я не мог оторвать взгляда, нигде нет.

Она часто повторяла, что мы с ней не сходимся.

Ну разумеется.

Мы никогда не смотрели в одном направлении.

Мы всегда смотрели друг на друга.

Находясь по разные стороны, мы всегда смотрели на противоположный берег.

По-настоящему, я не должен был знать и не должен был заметить. Что мы смотрели друг на друга. Мы должны были жить порознь, безо всякой связи между собой, каждый сам по себе.

Тем не менее мы встретились, потому что она перепрыгнула через пропасть.

И всё же я считал, что это я в ней нуждаюсь. Что это я мечтаю стать таким, как она.

Ведь не может быть, чтобы такой, как я…

Чтобы я был ей…

Так что это я.

Именно я сейчас убедился.

Я жил ради того, чтобы встретить её.

Я это выбрал. Я всю жизнь выбирал только то, что вело меня к встрече с ней.

Никаких сомнений.

Ведь я никогда не испытывал такого счастья и такой боли, как сейчас.

Я жил.

Я жил эти четыре месяца, благодаря ей.

Впервые — как человек.

Потому что наши сердца откликнулись друг на друга.

Спасибо, спасибо, спасибо.

Мне не хватит слов, чтобы выразить благодарность, да и некому: её больше нет.

Сколько ни плачь — она не узнает.

Сколько ни кричи — она не услышит.

Я так хотел ей признаться. Что мне радостно и что мне тяжело.

Что не было веселее дней, чем те, что мы провели вместе.

Что я хотел, чтобы мы дольше не расставались.

Что я хотел, чтобы мы не расставались никогда.

Это невозможно, но вот бы ей рассказать.

Хотя бы из самодовольства, но пусть бы она меня выслушала.

Какая жалость.

Я больше ни в чём не смогу ей признаться.

Я больше ничего не смогу для неё сделать.

Она стольким со мной поделилась.

Глава 9

Я плакал. И плакал, и плакал.

Дал себе волю.

А когда я перестал — не намеренно, а утратив такую способность, — передо мной по-прежнему сидела, дожидаясь меня, мать Сакуры.

Я поднял голову, и она протянула мне голубой носовой платок. Я нерешительно его взял и, с трудом дыша, вытер слёзы.

— Забери себе. Это Сакуры. Ей будет приятно, если ты его возьмёшь.

— Большое… спасибо… — искренне поблагодарил я, промокнул платком глаза, нос и рот и спрятал его в карман.

Я снова сел на татами как положено, с прямой спиной. Как и у матери Сакуры, у меня теперь тоже покраснели глаза.

— Простите… что не сдержался…

Она тут же замотала головой:

— Всё хорошо. Дети, бывает, плачут. И с ней такое часто случалось. Плакса с самого детства! Но с того дня, как она повстречала тебя — это записано в дневнике — и вы начали проводить время вместе, она плакать перестала. Не совсем, конечно. Так что спасибо тебе. Ты подарил ей столько прекрасных мгновений.

Я, сдерживая вновь подступающие слёзы, покачал головой:

— Это она подарила их мне.

— Честно говоря, мы бы хотели как-нибудь пообедать с тобой вместе. Она ничего о тебе не рассказывала.

Видя её опечаленное лицо, я вновь содрогнулся.

Признав, что так и буду дрожать, я пересказал матери Сакуры некоторые свои воспоминания о её дочери. О том, чего не было в дневнике, — но, разумеется, умолчав о «Правде или действии» или о том, что мы спали в одной постели. Она слушала меня, время от времени кивая.

Пока я говорил, моё настроение понемногу поднималось. Драгоценные для меня радость и печаль оставались прежними, но мне казалось, что с них словно спадает лишняя шелуха.

И, по-моему, мать Сакуры выслушала эти воспоминания, чтобы мне помочь.

Под конец я попросил:

— Могу я как-нибудь прийти и помолиться ещё раз?

— Да, безусловно. Я обязательно познакомлю тебя с моими мужем и сыном. И ещё приглашу Кёко… правда, вы с ней, похоже, не очень ладите.

Она хихикнула точь-в-точь как Сакура.

— Всё верно. У неё достаточно причин меня ненавидеть.

— Когда-нибудь — если получится, ни в коем случае не заставляю — нам надо пообедать всем вместе: мы, ты и Кёко. Не только в знак благодарности. Вы оба были дороги Сакуре, и, если сумеете помириться, я тоже буду рада.

— Это больше зависит от неё, но буду иметь в виду.

Мы обменялись ещё несколькими словами, я пообещал как-нибудь зайти снова и поднялся на ноги. По настоянию матери Сакуры, «Книгу жизни с болезнью» я забрал с собой. От десяти тысяч иен, переданных моей мамой, она отказалась.

Мать Сакуры проводила меня до самой двери. Обувшись, я вновь её поблагодарил, а, когда дотронулся до ручки двери, остановился, потому что за спиной раздалось:

— Кстати, а как твоё имя?

Услышав этот простодушный вопрос, я обернулся и ответил:

— Харуки. Меня зовут Харуки Сига.

— Надо же! Как писателя?

Я удивился, а затем почувствовал, как губы растягиваются в улыбке.

— Да. Хотя и не знаю, которого вы имеете в виду.

Ещё раз поблагодарив и попрощавшись, я вышел из дома семьи Ямаути.

Дождь перестал.

Когда я пришёл домой, мама уже вернулась. Едва меня увидев, она сказала: «Ты молодец». Когда за ужином я увиделся с отцом, он похлопал меня по спине. Нельзя всё-таки относиться к родителям свысока.

После ужина, закрывшись в своей комнате, я перечитывал «Книгу жизни с болезнью» и размышлял. Трижды расплакавшись по ходу дела.

Я думал о том, что мне следует делать дальше. Что я могу сделать для неё, для её семьи и для себя.

Что я могу, получив во владение «Книгу жизни с болезнью».

В результате после девяти вечера я принял решение и приступил к его исполнению.

Вытащил лежавший в ящике стола отпечатанный лист бумаги и взял в руку мобильный телефон.

Глядя на бумагу, набрал номер, который не собирался набирать никогда в жизни.

Ночью мне приснилось, как я разговариваю с Сакурой, и я снова заплакал.

До кафе, где мы условились встретиться, я добрался после полудня.

Я пришёл немного раньше назначенного времени, и моя визави ещё не появилась. Заказал айс-кофе и сел на свободное место возле окна.

Дорогу сюда я нашёл сразу. По совпадению, здесь же мы собирались встретиться с Сакурой в тот день, когда она умерла.

«Хотя какое это совпадение?» — мысленно поправился я, потягивая кофе. Должно быть, они часто сюда ходили.

Как и в тот день, я смотрел на улицу. Как и в тот день, мимо сновали люди, и у каждого была своя жизнь.

В отличие от того дня, та, кому я назначил встречу, пришла точно вовремя. Вот и хорошо. Уже легче. Вне связи с перенесённой тогда травмой, я опасался, что меня кинут.

Кёко, с красными от слёз глазами, молча села напротив и смерила меня быстрым взглядом.

— Ну, вот она я… Чего тебе?

Отступать было некуда. Я отчаянными усилиями унял трепещущее сердце, ответил на её взгляд своим и попытался заговорить.

Но она меня прервала:

— На похоронах… Сакуры… тебя не было…

Я промолчал.

— Почему?

— Видишь ли…

Я замешкался с ответом, и внезапно по помещению кафе прокатился громкий треск, а время замерло. Это Кёко врезала кулаком по столу.

— Извини… — тихо сказала она, потупив взгляд, и время пошло вновь. Я снова решился заговорить:

— Спасибо, что пришла. Кажется, мы впервые общаемся нормально.

Нет ответа.

— Я хочу, чтобы ты меня выслушала, только не знаю, с чего начать.

— Давай покороче.

— Хорошо, прости. Я хочу кое-что тебе показать.

Снова молчание.

Поговорить я, разумеется, хотел о Сакуре. Больше нас с Кёко ничего не связывало. Вчера, после мучительных сомнений, я решил с ней встретиться.

По пути сюда я обдумывал, как и о чём мне лучше рассказать. Начать с наших с Сакурой отношений или с её болезни? Остановился на том, что сперва предъявлю ей правду.

Я вытащил из сумки «Книгу жизни с болезнью» и положил на стол.

— Книжка?..

— Это «Книга жизни с болезнью».

— И что?..

Я снял с томика обложку и показал ей заглавие.

В тот же миг её глаза, глядевшие безо всякого выражения, широко распахнулись. «А то, — подумал я. И ещё: Завидую».

— Это… почерк Сакуры…

— Да, — утвердительно кивнул я. — Это её книга. Передана мне по её завещанию.

— Какому завещанию?..

К сердцу подступила тяжесть, горло сдавило. Но надо было продолжать.

— Всё, что здесь написано, — правда. Это не розыгрыш, подстроенный ею или мною. Это что-то вроде дневника, а в конце — завещание, адресованное в том числе нам с тобой.

— Что ты… такое говоришь?..

— Она была больна.

— Врёшь. Я бы знала.

— Она тебе не сказала.

— Почему ты знаешь то, чего не знаю я?

Я бы тоже засомневался. Но сейчас я знал причину.

— Сакура никому не говорила, кроме меня. Она погибла по трагическому стечению обстоятельств, но на самом деле, если бы не это…

Моя речь прервалась. Взамен на высокой ноте зазвенело в левом ухе, а чуть позже заныла левая щека. По недостатку опыта я не сразу сообразил, что ко мне применили насилие, — а именно дали пощёчину.

Со слезами на глазах, словно взывая к милости, Кёко произнесла:

— Не надо…

— Надо. Я должен тебе это передать. Она написала в этой книге, что для неё нет никого важнее тебя. Поэтому я прошу меня выслушать. Сакура была больна. Не случись то несчастье, она бы всё равно умерла через полгода. Я не вру.

Кёко бессильно помотала головой.

Я протянул ей «Книгу жизни с болезнью».

— Прочти. Она, конечно, любила приколы, но никогда бы не пошутила над тобой так жестоко.

И я решил ничего больше не говорить.

«А если она и читать не станет?» — встревожился я, но мои сомнения вскоре развеялись: рука Кёко потянулась к книге.

Боязливо до неё дотронувшись, она перевернула страницу.

— И правда, почерк Сакуры…

— Подлинная история, написанная собственноручно.

По-прежнему хмурясь, Кёко начала медленно читать с первой страницы. Я сосредоточенно ждал.

Покойная Сакура говорила мне, что Кёко тоже не относится к числу поклонников печатного слова. Поэтому для того, чтобы прочитать «Книгу жизни с болезнью», понадобилось определённое время. Разумеется, на это повлияла не только скорость чтения.

Поначалу Кёко с недоверчивым видом перечитывала страницы по несколько раз. Будто бы твердя про себя: «Нет, не может быть!» Словно между ней и Сакурой существовала мысленная связь. Потом, словно по щелчку выключателя, она начала плакать и читала всё медленней.

Я не испытывал ни малейшего нетерпения. А когда она заплакала, я с облегчением понял, что она приняла прочитанное. Не случись этого, моё появление здесь потеряло бы всякий смысл. Я бы не передал ей последнюю волю Сакуры и упустил бы ещё одну цель.

Между делом я заказал вторую чашку кофе. Немного подумав, поставил перед Кёко стакан апельсинового сока. Она отпила всего один глоток, ничего не сказав.

Дожидаясь Кёко, я не думал о Сакуре. Меня больше занимала мысль о том, что можно сделать с её наследием. Для меня, до сих пор выступавшего за самодостаточность, это была сложная тема. За размышлениями время пролетело незаметно.

Опомнился я, когда на улице уже смеркалось. В итоге я не смог придумать ничего конкретного сверх того, что мне пришло в голову вчера. То, что людям привычно, у меня вызывает затруднения.

Я посмотрел на Кёко. Её лицо опухло от слёз, на столе высилась горка промокших платочков, и она как раз закрывала книгу, заложив палец между страницами приблизительно на середине. Я поступил так же, как и мать Сакуры вчера:

— Это ещё не всё.

Казалось, Кёко уже устала плакать, но, прочитав завещание, она окончательно закрыла книгу и, словно забыв, что вокруг незнакомые люди, громко разрыдалась. Я наблюдал за ней. Не отрываясь, так же, как вчера мать Сакуры наблюдала за мной. Кёко всё повторяла и повторяла имя подруги: «Сакура, Сакура».

Она плакала дольше, чем я вчера. Я не отводил от неё взгляда, пока она не посмотрела на меня глазами, полными слёз. Как и всегда, она видела во мне врага.

— Почему?.. — спросила она осипшим голосом. — Почему… не сказали… мне?..

— Потому что она…

— Почему ты не сказал?!

Я не нашёл что ответить на её неожиданно сердитый возглас. Кёко, сверля меня сквозь слёзы убийственным взглядом, отрывисто заговорила:

— Если бы… Если бы ты только сказал… Я бы проводила с ней больше времени… Гораздо, гораздо, гораздо больше!.. Бросила бы секцию, даже бросила бы школу! Смогла бы быть с ней…

Вот как?

— Я тебе этого не прощу. Как бы Сакура тебя ни любила, как бы тобой ни дорожила и как бы в тебе ни нуждалась, я тебя не прощу.

Она снова потупила взор, и слёзы закапали на пол. На самую малость, буквально на чуть-чуть, я стал прежним собой и подумал: «Пускай». Пускай ненавидит. Но затем покачал головой. Нет. Так нельзя.

Собравшись с духом, я заговорил с поникшей Кёко:

— Мне жаль… И всё же я прошу меня простить. Не сразу, так хотя бы постепенно.

Она ничего не сказала.

Отгоняя волнение, я снова заговорил:

— И если… ты не будешь против… может, когда-нибудь… мы с тобой…

Она на меня не смотрела.

— Станем друзьями…

Подобных слов я не произносил никогда в жизни, и потому горло перехватило, а сердце сжалось. Отчаянными усилиями я попытался выровнять дыхание. Я был настолько занят собой, что мне некогда было строить догадки о состоянии Кёко.

Она молчала.

— Не только из-за завещания Сакуры. Я сам это выбрал. Я хочу, чтобы мы с тобой поладили. Чтобы мы подружились.

Нет ответа.

— Не получится?..

Я не знал других способов просить. И потому замолчал. Между нами повисла тишина.

Никогда ещё я не ждал чьего-то ответа с таким трепетом. Я почти что довёл себя до нервного срыва. Наконец Кёко, всё так же глядя в пол, несколько раз отрицательно покачала головой, впервые за столько часов встала из-за стола и, стараясь не встречаться со мной взглядом, ушла.

Я смотрел ей в спину. Настала моя очередь понуро свесить голову.

Выходит, не получится…

«Вот расплата за моё прошлое», — подумал я. За то, что не считался с людьми.

— Будет непросто, — пробормотал я себе под нос. Но, по-моему, обращаясь к Сакуре.

Я положил оставленную на столе «Книгу жизни с болезнью» в сумку, выбросил накиданный нами мусор и вышел на улицу, в ночную темноту.

Что же мне делать? Я ощущал себя запертым в лабиринте, откуда нет выхода. И откуда видно небо. Я знал, что снаружи что-то есть, но не мог выбраться.

«Вот ведь закавыка, — подумал я. — И как же круты те, кто справляется с такими в повседневной жизни».

Я сел на велосипед и решил ехать домой.

Летние каникулы подходили к концу.

Глава 10

Цикады подхлёстывали меня своим стрекотом, словно повторяя: «Вот тебе! Вот тебе!»

Вчера закончились дополнительные занятия, и в день, когда по-настоящему начались летние каникулы, я карабкался вверх по каменным ступеням.

Погода стояла исключительно жаркая, и солнце безжалостно пытало меня своими лучами, льющимися с небес и отражающимися от земли. Футболка уже промокла насквозь.

Впрочем, не от большого желания я подвергал себя издевательствам и истязаниям.

— Всегда знала, что ты хлюпик! — со смешком сказала идущая передо мной девушка, глядя на то, как я обливаюсь потом и задыхаюсь. Обидевшись, я собрался было возразить, но решил, что сначала стоит перевести дух, и прибавил ходу.

— Давай-давай! — снисходительно поддержала она меня, хлопая в ладоши, но по её лицу я не мог понять, подбадривает она меня или подначивает.

Добравшись до верха и обтираясь полотенцем, я наконец ей возразил:

— Не сравнивай меня с собой.

— Ты же парень! И не стыдно?

— Люди высокого происхождения, такие как я, не утруждают себя упражнениями.

— Ты их недооцениваешь.

Я достал из рюкзака пластиковую бутылку с чаем и сделал несколько жадных глотков. За это время девушка ушла далеко вперёд. Пришлось поспешить следом, и вскоре мы вышли на площадку с отличным видом на округу. С высоты весь наш город был как на ладони.

— Как хорошо!.. — воскликнула девушка, раскинув руки. И действительно, пейзаж радовал глаз, а ветер приятно обдувал кожу. Чувствуя, как он сушит пот, я отхлебнул ещё чаю и воспрянул духом.

— Что ж, почти пришли.

— Смотрите-ка, вдруг силы появились! В награду получишь конфетку.

— Вы что, на пару считаете, будто я в основном питаюсь жвачкой и конфетами? — спросил я, вспоминая лицо друга, никогда не упускавшего случая угостить меня в классе жвачкой.

— Так получается, что у меня всегда в кармане лежат сладости. На вот!

Я с видимой неохотой взял конфету и сунул в карман. Какая, интересно, эта по счёту?

Девушка, мурлыча себе под нос, бодро зашагала дальше. Я устало заковылял позади, но, словно увидев в этом демонстрацию нашего с ней соотношения сил, через не хочу заставил себя выпрямиться.

Утоптанную землю скоро сменила брусчатка, а значит, мы прибыли на место.

Мы отыскали каменное надгробие среди множества других, выстроившихся рядами.

— Харуки, тебе поручается вода. Наберёшь вон там.

— Можно два вопроса? Во-первых, какие ещё есть обязанности и, во-вторых, не лучше ли сходить вдвоём?

— Работай молча. Я же тебе конфетку дала.

Хотя меня это глубоко возмутило, я знал её характер и понимал, что дальнейшие споры бессмысленны. Молча положил вещи и пошёл к колонке. Возле неё лежало несколько вёдер и черпаков. Я взял черпак, наполнил ведро водой из крана и вернулся к ожидавшей меня девушке.

Она стояла и разглядывала небо.

— Уже? Вот и молодец.

— Могла бы помочь.

— А я высокого происхождения.

— Ладно-ладно. Тогда прошу.

Я передал ей ведро и черпак. Почтительно их приняв, она от души плеснула водой на могилу семьи Ямаути. Брызги, разлетевшиеся от камня во все стороны, попали мне на щёки. Надгробие таинственно засверкало, отражая лучи солнца.

— Сакура-а, подъём!..

— По-моему, воду не для того льют. Совсем не для того, — попытался я урезонить девушку, плескавшую воду на могилу. Не послушавшись, она вылила всё до последней капли. Выглядела при этом довольной, и с неё градом лил пот. «Должно быть, это такой вид спорта», — в порядке бреда предположил я.

— Когда молишься у могилы, надо хлопать в ладоши?

— Обычно молятся в тишине, но для Сакуры будет лучше, если мы хлопнем.

Встав бок о бок, мы один раз хлопнули в ладоши и, загадав, чтобы Сакура нас услышала, зажмурились.

И дружно отправили ей наше мысленное послание.

Простояв довольно долго со сложенными ладонями, мы почти одновременно открыли глаза и вместе положили на могилу наши подношения.

— Ну что, идём домой к Сакуре?

— Да.

— И мы с её мамой основательно тебя пропесочим.

— Не вижу ни одной причины, чем я это заслужил.

— А я вижу, но не знаю, с какой начать. Например, что у тебя за настроение такое летом двенадцатого класса, что ты вообще не занимаешься?

— Можешь мне не напоминать, я умный, и учиться мне не нужно.

— Вот об этом мы и поговорим!

Её ехидный выпад растворился в высоком синем небе. Мои мысли сосредоточились на доме Сакуры, где я давно не был. В прошлый раз я познакомился и поговорил с её старшим братом.

— Кстати, я впервые пойду туда не один.

— И это главное достижение нашей проповеди!

Наслаждаясь совершенно бессмысленной перебранкой, мы вернули ведро и черпак на место, на этот раз вдвоём. Снова подошли к могиле, сказали: «Теперь мы идём к тебе домой» — и отправились назад той же дорогой. Идти по ней было немного скучно, но, оставаясь у могилы, мы бы занимались лишь бессмысленной и развесёлой перебранкой, а это непродуктивно.

Как и по дороге сюда, Кёко шагала впереди, а я глядел ей в спину.

Я складываю ладони и закрываю глаза.

Передаю тебе свои мысли — то, что только моё.

Прости меня. За то, о чём я сейчас думаю.

За то, о чём молюсь.

Ты меня знаешь, так что сперва позволь пожаловаться.

Всё оказалось непросто. Не настолько просто, как ты говорила и чувствовала.

Налаживать отношения с людьми совсем не так просто!

А по-честному — дико сложно.

У меня на это ушёл год. Впрочем, тут есть и моя вина.

Но я сделал выбор, и наконец я здесь. Хочу, чтобы ты меня за это похвалила.

Год назад я решил, что стану похожим на тебя.

Тем, кто способен признавать других. Тем, кто способен любить других.

Не знаю, получается у меня или нет, но, по крайней мере, выбор сделан.

Сейчас я и твоя лучшая подруга, она же мой первый в жизни друг, пойдём к тебе домой.

Я, правда, хотел бы, чтобы мы посидели втроём, но что поделать, это невозможно. Попробуем как-нибудь на небесах.

Почему мы вдвоём идём в дом, где нет тебя? Чтобы исполнить обещание, которое я в тот день дал твоей матери.

Я слишком с этим затянул? Вот и Кёко так сказала.

Выслушай же моё оправдание. Поскольку я жил сама знаешь какой жизнью, я не знал, например, по каким критериям определяется, кто твой друг.

Я считал, что мы с Кёко должны появиться в твоём доме в качестве друзей.

И основывался на её отношениях с тобой и со мной, потому что не знал других.

С того дня, как она сказала, что меня не простит, мы понемногу, просто крошечными шажками, прошли по дороге к дружбе. Я шёл по ней впервые, шаткой походкой, но Кёко, несмотря на свою обычную горячность, терпеливо меня ждала, и я безмерно ей благодарен. Ещё бы, она ведь твоя лучшая подруга. Ей, разумеется, я об этом не скажу.

И наконец, не так давно мы с ней съездили туда же, куда ездили с тобой год назад, — правда, вернулись в тот же день. Тогда я впервые сказал Кёко о моём обещании твоей матери. А она разозлилась: мол, что ж ты раньше не сказал?

Такой вот вспыльчивый у меня друг.

Моё подношение тебе — купленный там гостинец.

Его сделали из слив, собранных на том месте, где обитает бог учёбы.

Тебе пока только восемнадцать лет, но в порядке исключения — разрешаю. Пробу я снял, вкус отменный.

Буду рад, если тебе понравится.

Кёко в полном порядке. Ты, наверное, и так знаешь?

Я тоже в порядке. В куда большем порядке, чем до встречи с тобой.

Когда ты умерла, я решил так: я жил для того, чтобы встретить тебя.

И не мог поверить, что ты жила для того, чтобы стать нужной мне.

Но сейчас я думаю иначе.

Я верю, что мы жили, чтобы быть вместе.

Нас самих нам было недостаточно.

И мы жили, чтобы дополнять друг друга.

Такие вот у меня мысли.

И потому, лишившись тебя, я должен научиться стоять на своих ногах.

Мне кажется, я смогу — ради нас, что стали когда-то одним целым.

Я ещё приду! Не знаю, что происходит с душой после смерти, поэтому повторю свой рассказ у тебя дома, перед твоей фотографией. Если ты меня не услышишь — расскажу, когда сам попаду на небеса.

Ну, пока.

…

Ах да, вот ещё что. Я ещё не сказал, что обманул тебя.

В «Книге жизни с болезнью» ты призналась, как плакала, как думала обо мне и как врала, и будет честно, если я тоже признаюсь.

Идёт?

Я как-то рассказал тебе о своей первой любви, но это враньё.

Помнишь, о девушке, которая всегда добавляла «сан»? Наглая ложь, я всё выдумал.

Тебя эта история так впечатлила, что я не смог признаться в обмане.

Что же было правдой? Об этом — при нашей следующей встрече.

Если вновь появится девушка, похожая на мою настоящую первую любовь…

Возможно, на этот раз лучше будет съесть её поджелудочную.

Под лучами неизменно беспощадного солнца мы спускались по сверкающей белой лестнице.

Шагавшая впереди Кёко, раскачивая висевшую на плече спортивную сумку, что-то напевала себе под нос.

Я поравнялся со своим другом, пребывающим в превосходном настроении, и попытался ей подпеть.

Смущённая Кёко с силой ударила меня по плечу.

Засмеявшись, я задрал голову вверх и без утайки произнёс то, о чём думал:

— Будем же счастливы.

— Ты что, признаёшься мне в любви? Возвращаясь от могилы Сакуры? Как ты низок!

— Нет, конечно. Я в широком смысле. К тому же, в отличие от кое-кого, я предпочитаю более женственных девушек, чем ты, — хитро засмеялся я, поддразнивая Кёко — не желавшую меня когда-то прощать, но всё же простившую.

И тут же сообразил, что сболтнул лишнего. Но было поздно — Кёко, символизируя собой вопросительный знак, недоумённо склонила голову набок:

— В отличие от кого?

— Прости. Отбой. Забудь, ладно?

Глядя, как я заметался — редкое для меня поведение, — Кёко немного подумала, затем с глубочайшим презрением вздёрнула уголки рта и хлопнула в ладоши. Звонкий звук отразился от окружавших нас каменных надгробий.

Замотав головой, я воззвал к ней:

— Правда, случайно вырвалось. Умоляю, не выдавай меня…

— Если бы ты завёл побольше друзей, Харуки, я бы, наверное, не догадалась. Но надо же! Значит, он. Хм… Я считала, это ему нравятся более женственные девушки.

Я тоже так считал. Он сам мне так сказал. Возможно, вкусы изменились, возможно, он мне соврал. Впрочем, неважно. Я мысленно перед ним повинился. Прости. Теперь я угощу тебя жвачкой.

Кёко ухмылялась, время от времени произнося: «Хм» или «Надо же».

— Ты довольна?

— Ну, когда ты кому-то нравишься, недовольной не будешь.

— Отрадно слышать.

В том числе болтуну вроде меня.

— Но встречаться начнём уже после экзаменов.

— Какой у тебя дальний прицел. Я ему передам. Будет стимул подготовиться и сдать на отлично.

Так мы шумно спорили, спускаясь по ступеням.

И ты наверняка это увидела.

— Ха-ха-ха! — раздалось у меня за спиной, и я так резко обернулся, что чуть не сломал позвоночник. Кёко поступила так же и с криком «Ай!» схватилась за шею.

Сзади, разумеется, никого не было.

Ветер обдувал наши мокрые от пота лица.

Мы с Кёко повернулись друг к другу, посмотрели друг другу в глаза и одновременно рассмеялись.

— Ну что, идём к Сакуре домой?

— Да. Она нас ждёт.

Громко хохоча, мы спустились по длинной лестнице.

Я больше не боялся.

Примечания

1

Мандзю — пирожки из рисовой муки со сладкой фасолевой начинкой.

2

Лоферы — туфли без шнурков.

3

«Ешь сколько влезет» — название вида меню, аналог европейского шведского стола.

4

Улун — по китайской классификации улун занимает промежуточное положение между зелёным и красным чаем (который в других странах называют чёрным).

5

Книжка — третий отдел четырёхкамерного желудка жвачных животных.

6

Funny bone (англ.) — локтевой отросток.

7

Сорбе — замороженный десерт из сахарного сиропа и фруктового пюре.

8

Акутагава, Рюноскэ (1892-1927), Дадзай, Осаму (1909-1948), Мисима, Юкио (1925-1970) — одни из наиболее известных японских писателей XX века.

9

Варабимоти — желейная лепёшка из папоротниковой муки, покрытая поджаренной сладкой бобовой мукой.

10

UNIQLO — японская розничная сеть магазинов повседневной одежды.

11

Синкансэн — сеть высокоскоростных железных дорог между крупными японскими городами, а также сами поезда, курсирующие по ней.

12

Рамэн — лапша с бульоном и различными добавками.

13

Удон — толстая лапша из пшеничной муки (иногда с добавлением бобовой или гречишной).

14

Моти — сладости из рисовой муки.

15

Умэгаэ-моти — печенье из рисовой муки с начинкой из сладкой красной фасоли. Поверхность украшается оттиском в форме цветка сливы. Выпекается в городе Дадзайфу в префектуре Фукуока.

16

Тонкоцу-рамэн, или же хаката-рамэн, — рамэн на бульоне из свиных рёбер с твёрдой лапшой и беконом. Местное блюдо префектуры Фукуока.

17

Кансай — юго-западная часть Японии, включающая города Осака и Киото.

18

Умэсю — традиционная японская настойка из недозрелых слив (сорта умэ), сахара и рисовой водки (сётю).

19

Сёги — японская настольная игра на доске 9x9, похожая на шахматы.

20

«Толстосум» («Дайфуго») — карточная игра для нескольких игроков. Каждый последующий игрок должен выложить карты старше, чем предыдущий, или пропустить ход. Выигрывает тот, кто первый останется без карт.

21

Революция — одна из комбинаций в игре «Толстосум» («Дайфуго»), при которой старшинство карт меняется на противоположное.

22

Сугихара, Тиунэ (1900-1986) — японский дипломат, вице-консул Японской империи в Каунасе в 1939-1940 годах. Спас около 6 тысяч еврейских беженцев, выдав им японские транзитные визы.

23

Ультрамен — японский супергерой, впервые появившийся в одноимённом японском телесериале 1966 года.

24

Monde Selection — ежегодная премия за пищевые продукты, напитки и косметические средства, присуждаемая Международным институтом качества в Брюсселе.

25

Миффи — маленькая девочка-кролик, персонаж детских книжек с картинками голландского художника Дика Бруны.

26

«Фруче» — японский молочный десерт быстрого приготовления, по консистенции схож с пудингом.

27

Сёнен-манга — манга, рассчитанная на мальчиков и юношей.

28

Томобики — один из несчастливых дней в буддийском календаре, в который неприятности одной семьи могут перейти на их друзей. Поэтому в этот день избегают проводить похороны.

29

Хикикомори — человек, отказывающийся от всякого реального общения с другими людьми и безвылазно сидящий дома.

30

Мисо — суп на бульоне из перебродивших соевых бобов.

Content

Ёру Сумино
Хочу съесть твою поджелудочную

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания