Андрей Воронин

Слепой. Лунное затмение

— Ма-ма-а-а-а!

Лизин крик вспышкой разорвал сон. Света резко села на кровати и ощутила тень влажного, тяжелого ужаса. Она осмотрелась по сторонам и с тревожной надеждой подумала: «Приснилось?» Наконец ее взгляд остановился и застыл на стене, затканной тенями веток.

В эту ночь полной луны тени были яркими и четкими до остроты. Они шевелились и будто вели свой разговор с помощью тайных знаков.

«Луна яркая! — машинально подумала женщина, все же прислушиваясь, пытаясь интуитивно понять, ощутить через стены состояние дочери. — Полнолуние. Это — полнолуние! Мне это просто приснилось. Или не приснилось? Может, это Лизочке что-то приснилось?»

Тени мягко двигались между лунными лучами, двигались так, будто они вовсе не имеют отношения к ночным кошмарам, но их четкие, резкие, контрастные очертания предательски выбалтывали наличие тайного гадкого умысла где-то в глубине всей этой ночи.

Света пододвинулась к краю кровати и опустила ноги на пол, машинально нащупывая тапочки. На кровати на половине мужа никого не было. И снова сердце ухнуло как-то слишком размашисто. И в этот самый миг снова взорвал сознание оглушающий, невыносимый крик Лизы.

Не приснилось!

— Лизонька, дочка! Ты где? — в смятении бормотала Света, пока как была, в легкой ночной рубашке, летела из комнаты в комнату, в прихожую, на веранду, на улицу. Лиза кричала где-то на улице.

Кажется, это где-то за углом, около сарая. Но как там оказалась девочка в это время?!

А Лизонька кричала и кричала. Только теперь было слышно еще и то, что она не одна, что кто-то пытается ее приструнить, унять, заткнуть ей рот. А девочка сопротивляется и зовет маму. И кричит. Кажется, от боли. Боже! Степан! В полнолуние он особенно безумен от водки.

— Лиза!!!

В ее босую ногу больно воткнулся какой-то корч, но на свою боль Света не обратила внимания.

— Лиза!!!

Руки как-то сами машинально вспомнили, что вот тут вот, около сарая, обычно стоит топор.

— Лиза!!!

С каким-то масляным, черным ужасом, растекающимся по телу и парализующим мышцы, она догадывалась, что происходит.

— Па-апа, — уже тихо всхлипывала маленькая Лиза, — не надо, не надо, мне очень больно!

Света со всего разбега немеющими руками бросила топор на черный загривок, лезвие опустилось аккурат на шею. Громадная фигура мужа в ослепительно белой под светом полной луны майке начала грузно оседать, неестественно разворачиваться и, наконец, с густым шлепком распласталось на земле. Искривленное болью, обидой и страхом лицо дочери было замазано кровью отца. Кровь медленно, но настойчиво растекалась по ее ночной рубашке, заливая задорные улыбающиеся ромашки.

И вдруг начало темнеть. Женщина было обрадовалась тому, что сейчас она отключится и больше не будет участницей этой жуткой сцены. Но сознание не отключалось; наоборот, в тело проник колючий холод, возбуждая и отрезвляя. При этом все вокруг стало еще и бурым, как будто подернулось красновато-коричневым туманом. Света безвольно выронила свое орудие мести, холодное топорище больно стукнуло по ноге. Света резко оглянулась на небо. Луна стала багровой.

— Может, я всего-навсего сошла с ума? Конечно! Это сон. Да, бред, но сон, только сон, правда? — спросила у бордовой луны женщина, но стоило ей в бесконечном отчаянии зажмурить глаза, как слух перехватил инициативу. Нудный звук тихого нытья обиды и унижения гремучей змеей заползал в сознание, вынуждая его бодрствовать, не позволяя отключиться от того, что происходит здесь и сейчас.

Лизонька, вдруг лишившись чувств, начала с тихим шорохом плавно опускаться на землю рядом с телом отца. «Нет, нет, он ничего не успел! С ней все будет хорошо, все будет хорошо!» — стучало в висках у матери. Маленькое тело наконец рухнуло, и сразу же где-то на краю сознания обезумевшая от шока женщина услышала еще одно, другое, не Лизино, приглушенное всхлипывание.

— Митя!.. — не своим голосом прохрипела женщина и автоматически, как будто заранее знала, где он находится и что с ним случилось, повернулась в сторону мальчика.

Мать видела, как обильные слезы, сверкая в красноватом полумраке, заливают расцарапанные щеки этого городского задиры, грозы всех соседских девчонок и мальчишек, как искажено отчаянием и страданием от беспомощности перед случившейся несправедливостью лицо ее десятилетнего сына.

— Он привязал меня, мам, — захлебываясь, как будто сплевывал вместе с солеными слезами непослушные слова, бубнил мальчик. — Я не мог, не мог вырваться. Мама, я не мог…

Митю колотило, язык не слушался, но он все говорил и говорил, захлебываясь в слезах, как будто мысль долго пробивала дыру у него в голове и только теперь наконец вырвалась на волю.

— Он сказал, что я должен видеть, как быть мужчиной. Мама, я не мог вырваться. Он привязал меня, мама, я не мог вырваться. Я не хотел, мам, не хотел. Я сначала не верил, мам… Я не верил, что он. Я не знал. Лиза такая маленькая, мам! Он пьяный. Мама, он пьяный. Очень. Мама, мама, убей его! Он гад, он сволочь, мама, убей его! Лиза была такая маленькая! Убей его, мама! — хныкал без остановки обезумевший мальчик, привязанный к двери сарая толстой веревкой.

— Уже, хороший мой. Уже, — прошептала Света и, обхватив руками голову сына, мокрую от слез, прижала к своему круглому, уже громадному и очень упругому животу. Еще не родившийся ребенок мягко ткнул изнутри то ли ручкой, то ли ножкой в сторону брата.

— А с Лизой все будет хорошо, — добавила мать. — Потому что иначе не может быть, иначе — зачем это все тогда, если иначе?! Верь мне, мой хороший…

И тут же она почувствовала, как по ногам потекло что-то теплое. Сомлев, женщина начала сползать на землю под ноги сыну, плененному, психически истерзанному отцом, теперь уже — слава Господу! — мертвым.

Наконец сознание ее стало затухать. В последний миг она услышала, как мальчик что есть мочи заорал:

— Ма-ма-а-а-а!

* * *

— Предполагается, твою мать, что ты будешь работать, как профессионал!

— Не трогай, сука, мою мать! — Края верхней губы Оборотня в неприкрытом отвращении подтянулись к раздутым от негодования ноздрям. Парень весь покрылся бесформенными красными пятнами. Сначала они вспыхнули на его широкой мускулистой шее, от самого ворота узкой черной майки до подбородка, затем быстро расползлись по всему лицу и, казалось, даже пролезли под коротко стриженный белобрысый бобрик на затылке — до самой макушки.

— Ты, Шершнев, — психопат, поэтому профессионалом быть не можешь! Ты, черт возьми, реальный психопат!

Проигнорировав последний выпад Оборотня, Старший продолжал свои наставления. Он ничем не выдал свои эмоции, не изменилась ни его интонация, ни громкость голоса. Он стоял на своем, просвечивая Оборотня насквозь рентгеном своих темно-синих глаз, подчеркнутых тенями под длинными ресницами. Такие глаза больше подошли бы томной даме, но Старший тоже вполне умело пользовался магией своего взгляда — приручал детишек, обольщал женщин, сковывал волю даже самых дерзких мужчин.

— Да, черт возьми, ты — реальный психопат!

— Не трогай мою мать! — процедив сквозь зубы, повторил Оборотень.

Он, тоже не моргая смотрел на Старшего, впрочем, теперь, спустя несколько мгновений, он уже из последних сил удерживал себя, пытаясь не отвести взгляда. Он стоял на своем, потому что чувствовал, что сейчас наступил один из решающих моментов и теперь, только теперь можно отстоять некоторую территорию независимости. Дашь слабину — упадешь и не поднимешься. Выстоишь — заработаешь весомый кредит уважения. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что сейчас впервые за все недели пребывания в этом кругу решается то, кем он для них станет — вечной пешкой, разменной монетой, если понадобится, пушечным мясом или ферзем.

— Оборотень, он и есть оборотень… — сплюнул, то ли шутя, то ли презрительно один из ребят за спиной.

Кто-то пнул болтуна локтем в бок, это Оборотень понял по звуку шорохов и коротким тихим пересмешкам. Кто-то еще добавил для вящей потехи:

— Смотри, смотри, сзади… А! нет, показалось, это не хвост!

Все хором гоготнули.

— Не-е, — протянул кто-то громким шепотом, — не мечтайте, оборотни меняют свой вид только в полнолуние. Надо ждать. Через неделю посмотрим…

Оборотень, не теряя взглядом связь со Старшим, чуть повернул голову, будто лишь удерживал себя, совсем не желая того, против воли прислушивался к ерунде, которую раздули вокруг его персоны недоумки позади. Ленивым плевком он выразил презрение всему тылу и снова погрузился в связку со Старшим — глаза в глаза. И все так же сквозь презрительно вздернутую верхнюю губу процедил:

— Мать, кто бы ты ни был, не трогать! Это понятно?

Старший едва заметно на какую-то микродолю секунды прищурился. Или это дрогнули от какой-то мысли его мышцы? И вдруг, отпустив взгляд, он сказал спокойно:

— Так, там, на галерке! Я не просил мне помогать! У кого недержание? Шаг вперед!

После недолгой нерешительной паузы на одну линию с Оборотнем шагнули Чухонец, коротконогий парень откуда-то из северных районов России, Песик, белобрысый забияка, и Жвачка. Этого так прозвали потому, что в свое время, переступая порог дома, где проживала их команда, он от волнения и страха слишком активно ворочал челюстями.

— Так, умники, сейчас каждый из вас выскажет свою версию, почему нашему отряду нужен приличный оборотень. И чтобы не повторяться! Задание понятно?

Парни молча, не отрывая взгляда от ботинок, закивали головами.

— Начали в порядке вашего выступления за спиной у товарища.

— Он нам не товарищ, — тихонько кинул Песик, оправдывая свое погоняло. — Он — псих, а психопат не может быть профессионалом.

— А ты, кажется, не дорастешь до Пса, так и останешься Песиком, то есть лизуном для начальства, — угрожающе предрек Старший.

Оставшиеся сзади пацаны снова тихонько гоготнули.

— Так, команда! Все, что ли, хотят на линию огня?

Наступила тишина.

— Итак… Песик, — довольно язвительно назвал его Старший, — ты начинаешь.

Парень прикусил с одной стороны нижнюю губу, а потом нехотя процедил:

— Оборотень — это человек с силой зверя, а нам нужны сильные парни.

Начальник одобрительно хмыкнул.

— Согласен. Следующий. Чухонец, ты там что-то болтал насчет хвоста. Подключи свои шаманские корни и выдай нам какую-нибудь интересную информацию о пользе оборотня в таком деле, как наше.

В отличие от Песика, Чухонцу поставленная задача, кажется, понравилась. Глаз у него заблестел, слегка прищурился. На лице заиграл азарт.

— Ну, у нас говорят, что оборотень понимает многих животных, потому что умеет превращаться в них и жить среди них, и может рассказать людям тайны зверей, то есть иных, а еще он быстро бегает и может незаметным пробираться в разные места, где ему нельзя ходить и где чужим вообще нельзя. Оборотень так может, потому что умеет превращаться в тех, кому можно.

— Интересная версия, — одобрительно кивнул Старший.

Оборотень помимо воли слегка расправил плечи, став на один сантиметр выше. Но следующая реплика начальника снова заставила его досадно сморщить нос.

— Но тот, кого мы называем Оборотнем, пока еще психопат и никаких других особенностей нам не продемонстрировал. Пока. Жвачка! Твое слово.

— А че я-то? Уже все сказали.

— Ну так подтявкни что-нибудь до полноты картины. Пять минут назад ты явил миру глубину своих научных знаний. Давай разжуй нам, герой-ботаник, почему же оборотень — это уместное явление в нашем отряде?

— Дык… — неуверенно начал верзила.

А Жвачка был реальный верзила. И челюсти у него были громадные, и желваки ходили почти постоянно, придавая ему поистине угрожающий вид. Но по характеру он был незлобив, скорее нерешителен, много сомневался. Правда, лишь до тех пор, пока ситуация не касалась прямого задания. Приказы он выполнял бездумно и потому идеально.

— Та-а-ак, я думаю, что при нашей работе, в тайне и как бы в тени… — Жвачка снова задумался, поигрывая желваками, а потом вдруг выдал: — Он как бы не подходит. То есть никакой оборотень нам не нужен, потому что мы — тайная организация, а оборотни обращаются и становятся всем, за что их можно ценить, только в полную луну, то есть при свете. А у нас — «Лунное затмение». То есть темнота. Не вяжется оборотень с нами.

Повисла пауза. Чухонец и Песик, стоявшие справа от Оборотня, переглянулись.

Старший сначала озадаченно поднял брови, глядя в упор на Жвачку, а потом смешливо хмыкнул.

— Не могу сказать однозначно, нравится мне или нет то, что ты пытаешься выстраивать логические цепочки, — сказал он. — Уверен только в том, что у всего, как у Луны, есть другая сторона. Нет вещей однозначных, видимых целиком при беглом взгляде. Однозначными их делают приоритеты каждого отдельного человека. Приоритеты индивидуальны, у каждого они свои и по важности расставлены в своем индивидуальном порядке. Кто-то сначала почистит зубы, а потом займется зарядкой, а кто-то пойдет есть и только после еды почистит зубы. У каждого своя шкала приоритетов.

Старший сделал довольно длинную паузу, давая ребятам осмыслить то, что сказал. Он внимательно посмотрел в лицо каждого из них и, когда решил, что более-менее, информация зацепилась, продолжил:

— Если же мы добровольно объединились в команду, значит, нашим индивидуальным приоритетом стал приоритет команды. Команда тут как что-то целое со своим личным характером, привычками, навыками, интересами и приоритетами. В первую очередь. Это понятно?

Старший снова внимательно всмотрелся в лица подопечных.

— Это я вам напомнил, чтобы вы не начали сомневаться и пытаться заглянуть на другую сторону Луны, — это не наша задача, это приоритетная задача космических агентств. Жвачка решил, что раз затмение, стало быть, Луны не видно, она скрыта в тени Земли. Но Луну все равно видно, хоть она и покрыта тенью, бордово-кирпичной или коричнево-красной. И самое главное, затмение Луны бывает только в полнолуние. Все усекли? Затмение луны бывает только в полнолуние. Значит, Жвачка?..

Старший вопросительно уставился на парня и выжидающе замолчал.

— Значит, — неуверенно промямлил Жвачка, — Оборотень в тему.

— Именно. А теперь — Оборотень.

— В смысле? — опешил Оборотень. — А я-то за что? Это ж меня же и обижают.

Старший смешливо и удивленно поднял брови.

— Ишь ты! Обижают, — передразнил он. — Тоже мне, кисейная матрона. А ты разве забыл, что всегда жертва тоже виновата? Вопрос лишь в том, чем и насколько. Это ты настроил их на неуставное поведение в строю. Так что сейчас пришла твоя очередь рассказать, каким боком ты уместен в нашем отряде. Доказывай себя и считай это тренингом смирения для твоих необузданных инстинктов, амбиций и невротических вспышек.

Оборотень было сжал кулаки от негодования, но тут же понял, что, в общем-то, сейчас уже никто на него не нападает.

— Мм…

Он вдруг осознал, что не знает ни одного существенного повода, говорящего за то, что он действительно заслуживает быть членом команды, впрочем, не только этой команды, а вообще любой команды, какую ни возьми. Неважно, что он сильный. Неважно, что он хочет тут быть. Это все не то. Это все не причина для группы доверять ему. Оборотень почувствовал растерянность, неуверенность, желание сказать всем «извините за беспокойство!» и уйти.

— Говори, что первое придет в голову, — подтолкнул Старший.

Это прозвучало, как голос богов, наставляющих на единственно верную дорогу.

— Потому что я родился в лунное затмение, — вдруг выпалил он.

— Тью-у-у, — свистнуло сзади сразу несколько голосов.

— В самое настоящее?

— Да.

Оборотень почувствовал в коленках слабую дрожь. Он очень давно никому не говорил, что появился на свет тогда, когда мир становится тенью тени и окрашивается в кровавый цвет. Он рано понял, что этот факт людей всегда настораживает. Взрослые всегда немного напрягались и отворачивались, бормоча под нос что-то нескладное, типа «От такой судьбы лучше держаться подальше». А ребята в его детдоме просто смеялись, обвиняя его во лжи. Они говорили, что все, что он рассказывает про лунное затмение, — все чушь и ложь. И начали дразнить его Оборотнем. К этому времени Димка, старший брат, уже отправился в самостоятельную жизнь и лишь иногда приезжал в гости из далеких городов, где пытался найти свою удачу. Поэтому постоянной защиты у мальчика уже не было.

Неконтролируемый страх из детства, страх того, что его снова поднимут на смех и навсегда отвернутся от него, как обычно, бросив одного без надежды на понимание, мурашками пробежал по его суставам.

За его спиной висела удивленная и растерянная тишина.

— Как-то слишком красиво для того, чтобы быть правдой, — внимательно глядя на Оборотня, засомневался Старший.

— Мне брат рассказывал. Я потом проверил. И правда, в день моего рождения было лунное затмение, — не очень уверенно попытался защищаться Оборотень, а потом вдруг зачем-то добавил: — Со всеми вытекающими.

Старший вопросительно поднял брови и чуть внимательнее посмотрел на парня. Потом Оборотень сам для себя оправдывал это короткое уточнение тем, что якобы ему показалось, что сейчас ему как будто доверяют, а ему так давно хотелось сбросить с себя хоть часть груза, навешенного судьбой, чтобы освободить плечи! Вот он и не сдержался. Он подумал, что сейчас его выслушают и услышат.

Тогда перед всеми Старший не стал углубляться в подробности. Он отправил ребят обратно в строй и продолжил разбирать ошибки, допущенные в ходе прошедшей тренировки. А после обеда к Оборотню подошел дежурный по отряду и сказал, что командир зовет его к себе.

Глава первая

— Скажите, а возможно, что конец света наступит только в одной стране? — высохшая почти уже до состояния мумии бабуля робко, но настырно тянула руку вверх, привлекая к себе внимание лектора.

— Ха! В любом случае это будет страна, в которой живем мы! — съязвил пузатый дядька, откидываясь на спинку стула, довольный своей шуткой.

Бабуля вызывающе взглянула на него и отвернулась. В ту же секунду она уже снова включила излучатель любви и бесконечной веры в лектора.

— Как вы себе это представляете? — серьезно, будто испрашивал мнение доктора наук о перспективах внедрения новейших бактерий в закрытую экосистему, поинтересовался у бабули лектор.

Лектору на вид было лет сорок. Аккуратно подстриженный, с идеально очерченной бородой, одетый в строгий черный костюм и белую рубашку, он выглядел подчеркнуто официозным. Его строгий образ разрушал разве что желтый галстук. Мужчина излучал благополучие и уверенность.

Бабушка, заполучив долгожданное внимание, опустила руку и часто захлопала глазами. Через какое-то время ее растерянность испарилась и она начала фантазировать.

— Ну, например, если Великобритания, как обещают, уйдет под океан, утонет, как Атлантида, получится, что для Англии наступит конец света. Ну разве нет? — она обернулась за поддержкой и одобрением к аудитории и, обнаружив довольно много внимательных и заинтересованных взглядов, воодушевилась собственной сообразительностью.

— Ну и что получается? — не дал утвердиться ее триумфу лектор.

— Как «что»? — не сдавалась бабуля. — Для целой страны наступает конец…

— Это же конец истории целого народа, — робко поддержал ее молодой девичий голос с галерки.

— Обоснуйте! — потребовал лектор, выискивая глазами нового выступающего.

Девушка робко поднялась с места, но мужчина помахал рукой, предложив ей сесть и говорить со своего места. И она начала:

— Ну, ведь все погибнет: литература, архитектура, люди с их социальными привычками, политическим укладом. Это будет так же, как если умирает человек. В среде его друзей устанавливается пятно пустоты, которое затягивается только со временем, а иногда и вовсе не затягивается… Такое же произойдет, я думаю, если уйдет с земли целая нация.

— О’кей, о’кей! Достаточно мечтать, я думаю. Скажите, — переключился лектор на всю группу, — все думают так же или есть другие мнения? Например, о том, чем значим человек для окружающих его людей и что случается, когда он уходит из их круга?

В наступившей тишине стало слышно, как за окном барабанит дружная мартовская капель. Где-то во дворе тявкнула собака, тут же возмущенно заорал кот.

— Прежде всего, уважаемые, наши близкие и друзья ценят нас за то, что мы им даем. Наши собственные проблемы, и заботы, и радости, и желания вызовут у них отклик и соучастие, только если их помощь гарантирует восстановление удобного для них равновесия в мире, то есть если это вернет нас в то состояние, когда мы снова будем помогать им, чем-то важным для них наполнять их жизнь. Как только наши трудности начинают беспокоить их, мы сразу начинаем меньше и меньше видеть рядом этих так называемых друзей и близких. Разве не так?

Слушатели нехотя закивали головами в знак согласия. Лектор сделал паузу, давая им время на то, чтобы озвученный посыл укрепился в почве их сознания, открытого сейчас для любых экспериментов.

— Но, если человек умирает, — подал голос кто-то из зала, — то он не только прекращает беспокоить, но и перестает давать близким то, что давал, то есть перестает поставлять то, из-за чего его ценили, и вот в этом как раз случае, как я понимаю, наступает упомянутая пустота.

— Согласен! — как будто только этого и ждал, поддержал его лектор. — Но посмотрите, опять же, на природу этой пустоты! Наши близкие привыкли брать. Нашу энергию, наш ум, наши таланты, наше хорошее настроение. И вдруг отрезают привычный канал, по которому им поступали эти питательные элементы. Конечно, у любого живого организма может наступить агония. И чем больше зависели от нас наши близкие люди, тем больше они будут болеть, когда нас не станет.

Слушатели немного расслабились, увидев, что ведущий вроде не собирается полностью нивелировать значимость каждого из них для семьи и друзей.

— Но! — лектор высоко поднял указательный палец, подчеркивая мысль, которую намеревался высказать дальше. — С другой стороны, получается, что чем больше мы заботимся о своих близких при жизни, тем больше вероятность грандиозного страдания после нашей смерти. Давайте представим себе ребенка, готового родиться. Вот он еще в утробе. Через пуповину он получает от матери именно то, что ему надо, именно столько, сколько надо. Заметьте, он не заботится о том, хватает ли самой матери микроэлементов, не заботится о том, сколько он причиняет ей боли. Это все благодаря основному инстинкту — инстинкту самосохранения. Он просто берет то, что ему необходимо.

— Вы прямо монстра какого-то изобразили! — недовольно пробурчала молодая женщина в первом ряду. — Как будто чудовище какое-то злобное и чужеродное внутри нас развивается!

— А по-моему, похоже, — усмехнулся прыщавый длинноволосый юноша.

— Девушка, разве вы раньше не знали, что именно так ведет себя ребенок во время своего развития в утробе матери? — возмутилась полногрудая, сильно накрашенная матрона рядом с девушкой.

— Знала, конечно, но мне это никогда не казалось чем-то таким ужасным. Так должно быть, потому что он маленький и сам еще не может…

— А высасывать из матери энергию он может?! — продолжала свое воспитание матрона.

— Но природа дает матери дополнительные ресурсы, организм перестраивается, даже обновляется; как говорят врачи, он так меняется, что способен работать на двоих…

— Ну вот, — присоединился к спору потный лысый мужчина, — «работать на двоих»! Один за двоих! Разве справедливо?

— Вот-вот! — благодарно повернулась к нему матрона. — К тому же насчет обновления хочу добавить. Волосы ломаются, зубы летят, глаза от тяжести вваливаются, ноги отекают. Это все, по-вашему, дамочка, на улучшение работает? Нет, я согласна с уважаемым Игорем Леонтьевичем в том, что ребенок истощает организм матери.

— Друзья мои, давайте не будем постоянно впадать в крайности. Что одна крайность, что другая — это всего лишь выбор цвета морали. Юной девушке сейчас полезно думать, что все романтично, потому что ее сама природа готовит к тому, чтобы она стала матерью. Ее сейчас надо убеждать в том, что это — хорошо и правильно. Женщина постарше уже свободна от природной программы деторождения, потому что свое отработала, она может посмотреть на все в другом свете. Но я не собирался ни критиковать дитя, ни романтизировать. Я говорю голые факты. Пойдем дальше. Как только ребенок рождается, ему обрезают эту самую пуповину, по которой поступало питание его жизни. Ребенок возмущается. Все изменилось. Его не спросили. Питающую машину от него отрезали. Нет ее больше, привычной! Нет, значит, умерла. И вот с первым вдохом он должен учиться другой жизни. Вдумайтесь: другой! Другой жизни.

Зал молча смотрел на лектора Игоря Леонтьевича, тот молча смотрел на зал. Когда люди снова начали шевелиться, движимые любопытством и желанием узнать, к чему же он клонит, мужчина резко повернулся к своему столу, не спеша подошел, сел на крышку столешницы и только после этого продолжил уже другим тоном:

— Так вот, друзья мои, все, что происходит между человеком и его близким окружением, подобно тому, как рождается ребенок. Человек тут — пуповина или, если хотите, мать, поставляющая нужные окружению элементы жизни, а его близкие, так сказать, — это и есть этот самый ребенок, этот самый потребитель. И когда человек умирает, уходит, близкие как бы оказываются вынуждены учиться быть самостоятельными. Они начинают жить свою жизнь.

— То есть если мы умираем, то это благо для них?

— Если хотите, то да. И смотрите, что тут есть еще. Когда ребенок родился, он включает собственные механизмы выработки нужных элементов. Делает он это, опираясь на полученное, но уже учится строить себя сам. Так же с нашими друзьями. Мы заложили в них то, что начнет самовоспроизводиться и развиваться в новые формы — новые идеи, лучшие способности, более высокий опыт — сразу, как только перекроется автоматический приток извне…

— Хитро придумано! — удивился прыщавый юноша.

— Законы Космоса, молодой человек, — это законы, и работают они везде, потому что Космос — везде, он и в материи, и в сознании, и в рациональном расчете.

— А что, простите, с концом света в отдельно взятой стране? — нерешительно напомнила о себе старушка-мумия.

Лектор закивал головой, встал со стола и снова обратился к аудитории слушателей:

— Одна страна давала всем другим свою культуру, свои продукты, участвовала в политической жизни, делилась опытом в решении вопросов в социальных сферах. И вот страны не стало. Что будет происходить?

— Другие начнут думать своей головой, — саркастически предположил потный лысый мужчина.

— Вообще-то, да. Именно так и будет. Но тут есть еще одна хитрость. Кто скажет, чем принципиально отличается страна, если мы берем народ и если берем территориальную единицу, от отдельно взятого человека?

А зале повисла тишина.

— Ну, что же вы такие нерешительные? — улыбнулся лектор. — Всё проще простого. Когда умирает человек, никак не могут остаться от него самостоятельно живущие руки, ноги, голова, простите за грубоватость этого образа. Но когда, как вы говорите, погибает нация (ну, если вам кажется, что слово «нация» слишком громкое, то скажем, что когда погибает в катаклизме страна), то все равно остаются представители этого народа. Будьте уверены, сегодня не случится так, как было в Помпее. Впрочем, очень может быть, что и в Помпее многие спаслись. А многие подданные той же британской королевы уже сейчас живут и работают в других странах. И что бы ни происходило на острове, в любом случае будет достаточно времени, чтобы спасти многих. Ну и если земля этого острова уйдет под воды океана, то это еще не конец земли. Планета останется, и суша останется. Так что, дорогие мои, в отдельно взятой стране возможен только катаклизм.

— Тогда получается, — предположил прыщавый юноша, — что обещаемый конец света — это обязательно для всех?

— Ну а как же? Свет — это все, то есть все-все, включая людей. Но если вам так не хочется это осознавать, то можно посмотреть и, так сказать, с другой стороны, с конца. Если наступает конец света, будь то земля или просто свет солнца, то ни один человек не сможет выжить.

— Так что же это получается, — почти возмутилась бабуля-мумия, — никакой надежды пережить и потом внукам рассказывать?

Аудитория грохнула от смеха.

— Пожалуй, вы совершенно правы: никакой надежды, — с улыбкой заверил ее Игорь Леонтьевич.

— И вы так спокойно об этом говорите?! — стареющая дама в розовом с рюшечками платье мимоходом поправила прическу, почувствовав, что все уставились на нее. — Как будто вам-то это не угрожает, как будто вы владеете секретом, который вас спасет.

— Может быть, — лектор улыбнулся еще шире и еще приятнее.

Его глаза излучали счастье единственного обладателя тайного знания, такого знания, которое ставит его намного выше всего человечества, того знания, о котором мечтали все эти люди, собравшиеся сейчас перед ним, которые кто скептически, а кто и с неискоренимой верой внимали его словам и намекам.

— Может быть, — повторил он, но в его интонации слышалось «конечно, конечно». — Но спасет от чего? Давайте начнем с этого. Итак, мадам, от чего спасет?

— От конца света, конечно. Мы же об этом говорим?

Мужчина, похожий сейчас на демона со всей его идеальностью костюма, прически, манер и вдобавок еще с отблеском в глазу тайного знания о конце сущего, снова уселся на столешницу.

— Скажите мне, милая дама, как, по-вашему, я буду себя чувствовать, если останусь один-одинешенек во Вселенной, где нет ни моего дома, ни других, подобных мне? Я что же, буду бродить одинокий по пустынной земле и питаться корнями деревьев, весь ободранный, исхудавший, усталый? И пределов моему отчаянью не будет, потому что надежды найти хоть одну душу не останется, а один я и не смогу и не нужен этому миру.

— Так мы и все вместе не нужны этому миру, — буркнул пожилой мужчина, который сидел ближе к задней стене зала, — мы для него только скопление вредителей, бактерий или вирусов. Мы ему давно мешаем, поэтому он и намерен от нас избавиться. Наша же задача — сохранить вид, сохранить максимум, который будет способен самовоспроизводиться.

Игорь Леонтьевич прищурил один глаз, внимательно уставившись на человека.

— А зачем нам это, не скажете?

— Скажу, — согласился мужчина. — Основной инстинкт. То есть инстинкт самосохранения. Вы же о нем и говорили. Как он есть у новорожденного, так он есть у каждого человека и у всего человечества в целом. Один на всех. Коллективное бессознательное. Если нам грозит смерть, мы будем — пусть в последний момент, но все вместе бороться за выживание. Помиримся, объединимся и интуитивно что-то предпримем.

Лектор нахмурился и почему-то нервно заходил по аудитории от двери к окну, от окна к двери и обратно.

— И знаете, все человечество в целом в корне не похоже на одного человека, так что вы зря сравнивали, — разошелся как кипящий самовар мужчина.

— Да ну?! — злобно оскалился великолепный Игорь Леонтьевич.

— Ну да. Один человек, потеряй он руку или ногу, не сможет самостоятельно регенерировать. Я сказал: «самостоятельно». А общество вообще, если даже три четверти, пять шестых его исчезнет, может восстановиться без вмешательства извне. И еще: один человек живет, окруженный другими ему подобными. В случае беды каждый из нас может рассчитывать на братскую руку помощи. Человечество в целом — одиноко. Вот такой вот парадокс. Человек — один и беспомощен как единица, но окружен потенциальной помощью. Человечество — одиноко во внешней среде, но вполне самодостаточно.

— Интересное наблюдение, — не мог не согласиться лектор.

— А к чему вы клоните, уважаемый? — пискляво поинтересовалась бабуля-мумия.

— Да сам не знаю, если честно. Но если уж вы полагаете, уважаемая, что ваше личное счастье случится тогда, когда вас не заденет общая беда, то, возможно, вы ошибаетесь. Вам придется работать за всех тех многих, кто уйдет с этой планеты. Так что в ваших интересах надеяться на то, что вас тоже накроет. Мой вам совет: поспешите занять очередь в числе первых. Меньше беды увидите. Меньше пострадаете на прощание.

Группа слушателей затаилась в глубокой задумчивости. Игорь Леонтьевич решил, что настал как раз удобный момент, чтобы вернуть себе бразды правления, и вышел на середину зала перед аудиторией. Сложив руки перед грудью и еще для большего впечатления сцепив пальцы замком, он сказал:

— Уважаемые мои, вот мы снова возвращаемся к тому, что важнее всего. Это наши индивидуальные приоритеты. Вопросами спасения всего человечества должны заниматься ученые. Похоже, — улыбнулся он, — они это делают для нас из рук вон плохо. Поэтому-то, не полагаясь на них, мы собрались с вами, чтобы самим разобраться: что же нас ждет и как, как говорится, с этим бороться?

Оратор с удовольствием заметил, что люди снова расслабились и обратили к нему все свое внимание как к носителю истины в последней инстанции, как к явленному спасителю. Они снова были полны надежды на вечную жизнь и ради нее готовы были пойти на многие удивительные вещи. А этого старика с вредными для клиентов Игоря идеями о значении человечества в жизни одного человека даже интересно будет переломать. Если не получится, то всегда можно не пустить его дальше.

— Но сегодня наше время закончилось. На этой первой встрече мы познакомились и немного расставили точки над «и» — обсудили, почему же нам так хочется жить, постарались понять, что же такое жажда жизни. Если я вас не очень разочаровал, если вам интересно, что будет дальше, прошу в эту же аудиторию в среду. В это же время.

Игорь Леонтьевич собрал разбросанные на столе планы развития беседы, спрятал их в кейс из крокодильей кожи и уселся за стол. Он был готов отвечать на вопросы слушателей. Именно сейчас он мог определить, кого стоит затянуть в свою паутину, за кого еще придется побороться, а на кого нет смысла тратить время.

В этот раз увлеченных или обеспокоенных судьбами человечества накануне конца света было немного, уже через тридцать — сорок минут Игорь вернулся в офис и с удовольствием рухнул в громадное кожаное кресло.

Лена, его личный помощник, тут же засуетилась, выставляя рядом на столик чашку заваренного цикория и блюдце с имбирными цукатами. По ходу дела она сухо доложила:

— Приходил Владислав. Минут пятнадцать назад. Сказал, что сходит за сигаретами, пока ты закончишь, и вернется. Сказал, что заказал кого-то из «Лунного затмения». Он должен явиться, — она посмотрела на часы, — через двадцать пять минут.

— Очень хорошо. Отдохнуть надо. Дай мне коньяк. Налей половину бокала. Что-то меня сегодня разозлили эти твари дрожащие. Одна — дура мумия, другой — массовик-затейник.

— Ну, ты талант, Игорь. Удается же тебе при такой вот ненависти влюблять их в себя толпами!

— Во-первых, это дар. Во-вторых, у меня была тяжелая судьба и приходилось бороться за выживание. Я серьезно тренировался, чтобы научиться не выдавать свои настоящие чувства. Людям надо только то, что им лично надо. Я специально учился быть обаятельным. Ну и, наконец, мне помогает любовь к материальному благополучию. Я на это стадо смотрю как на свои деньги. Я высматриваю те экземпляры, которые обязательно превратятся в мои личные деньги. И только на них работаю, затягивая все туже и туже петлю у них на шее.

— Сущий дьявол.

— Кто тут дьявол? — в проеме распахнутой двери нарисовалась невысокая фигура Владислава — старшего брата Лены и компаньона Игоря.

— А ты не знаешь? — равнодушно спросила девушка, наливая заказанный Игорем коньяк. — Тебе надо?

Брат отрицательно покачал головой, сам подошел к барному шкафу, оценил содержимое и достал для себя чекушку рома.

— Кола есть?

— Нет.

— Ладно. Спасибо. Мне и так хорошо.

Лена подала коньяк шефу и протянула, чтобы чокнуться, налитый для себя бокал с мартини брату. Владислав предпочел пить прямо из бутылки, прямо ею и чокнулся.

— Сестренка тебе уже доложила, сущий ты наш, что сейчас явится один из орангутангов нашего друга Полковника?

— Да, я предупрежден.

— Пацаны у него хорошо дрессированные, только очень молодые. Закалки не хватает. Меня это смущает.

— А меня нет. У старых слишком много мыслей. Это лишнее. А молодые идут на идею, как голодный волк на кровь.

— Как молодой бык на телку, — хмыкнула Лена.

— Быки они, это точно. Только смотри мне, — пригрозил Владислав, — ты для них не телка, поняла? Убью лично сначала тебя. Поняла?

Лена скривила губы в презрительной улыбке, якобы усомнилась в том, что брат исполнит обещание, но тут же подняла, как бы тостуя, свой бокал, шутливо подбадривая его.

— А потом кого? Быка? — устало поинтересовался Игорь. Он удобно развалился в кресле и, погруженный в свои мысли, лениво потягивал коньяк. — При чем же тут еще кто-то? Если телка не захочет, бык не вскочит. Во всем виноваты только бабы. Бесполезные существа. Хуже. Пользы никакой, а вред за ними хвостом тащится.

Лена хотела было что-то возразить, но брат указал ей знаком благоразумно помолчать. Девушка, расширив глаза, показала ему, что возмущена и не уверена, что ей стоит промолчать, проглотив это хамство, но тут раздался звонок. Кто-то снаружи хотел присоединиться к компании. Лена, выдохнув сожаление о том, что не успела дать отпор, поставила свой мартини и вышла в холл открывать гостю дверь.

В коридоре стоял рослый накачанный парень. Маленькая вязаная черная шапка со сложенными вверх в несколько оборотов краями ютилась скорее на макушке, чем на голове, и даже не претендовала на то, чтобы спрятать короткий белобрысый бобрик. Глаза у парня были голубые, красивые, но холодные и грустные.

— Вы к кому? — сыграла удивление Лена, будто никто и ни под каким предлогом тут не должен был появиться.

— Мне нужен директор «2012», — равнодушно ответил парень.

— Вы кто?

— «Лунное затмение». Оборотень.

— Аусвайс?

— Что?

— Удостоверение какое-то покажи. Я не знаю, кто ты и кем выдумал прикрыться. Я, кстати, не знаю в «Затмении» никакого Оборотня!

Лена поняла, что прокололась. Чтобы как-то исправиться, она поспешно добавила:

— И что такое «Лунное затмение», я тоже не знаю.

Обиженная собственной ошибкой, она даже попробовала закрыть дверь перед носом гостя, но парень уперся в нее рукой. Сила в его руке оказалась большой, сравнимой по Лениным ощущениям с силой какого-нибудь киборга из будущего.

— Я покажу «аусвайс», — спокойно сказал гость-киборг и, отпустив дверь, потянулся к карману на груди.

В последний момент, когда он уже почти запустил свою лапу под куртку, девушка, останавливая, дотронулась до его руки, отвела ее обратно вниз и сама потянулась к его нагрудному карману.

— Не напрягайся, паучок, — сказала она, с ехидным прищуром заглядывая ему в глаза, — я сама достану. А то… вдруг ты оттуда пушку выдернешь?

Оборотень молча согласился с досмотром. На его лице не дрогнул ни единый мускул. Он тоже смотрел девушке прямо в глаза, пока та не спеша шарила в кармане у него на груди, и гениальное спокойствие его лица должно было подтвердить, что ему совершено все равно. Он позволил ей играть, но не собирался участвовать в этой игре. Лена почувствовала себя одиноко. Ей стало скучно.

— Да, «Лунное затмение». Не соврал.

Она засунула портмоне с документами обратно в его нагрудный карман.

— Ну, тогда пойдем за мной, Оборотень. Тебя здесь, ты прав, действительно ждут.

* * *

За городом весна была прекрасна. Снег лежал вокруг больших, уже подсохших черных прогалин плотными белыми горками, искрясь на теплом солнце, и не собирался таять, но солнце палило ярко и горячо. Птицы, обалдев в его лучах, будто старались наперебой рассказать друг другу свои зимние приключения.

А в городе все еще было слякотно. Солнце не успевало за день выпарить с асфальта и клумб снег, сохранившийся в тени высоченных домов. Подвяленный общим градусом весеннего воздуха, он лениво растекался под ногами прохожих, сползал на проезжую часть и отсюда, выдавленный шинами автомобилей, фонтанами выпрыгивал обратно на тротуары, будто издеваясь над слепыми из-за суетных мыслей пешеходами.

Лицо Лизы Таранковой до сих пор будто стояло у Глеба перед внутренним взором. Это сильно мешало ему вести машину, особенно в сгущающихся сумерках. Он никак не мог отвлечься от напряжения прошедшего дня. Не спасали ни громкая музыка, ни пара чашек крепкого кофе в придорожных загородных кафе, ни мысли о следующем задании, для выполнения которого Сиверову надо было ехать в Одессу, к морю. Глеб, вопреки своим принципам, только ради того, чтобы как-то переключиться, даже попытался заставить себя построить планы будущего простого житейского отдыха, подумать о нескольких тихих днях на море, которые Потапчук ему твердо пообещал подарить после выполнения этого нового задания. Но у него ничего не получалось.

О пропаже Лизы Потапчуку и — сразу — Глебу стало известно пять дней назад. Ее отец был средней руки служащим московской мэрии. Потапчук, который пришел к Сиверову с просьбой разобраться по-быстрому с этим делом — помочь найти девочку, — сам удивлялся, почему именно Лиза Таранкова, почему именно этого мелкого чинушу решили зацепить бандиты?

— Ни денег у него, ни влияния, — разводил руками Федор Филиппович Потапчук. — Почему именно он попал под огонь? Сам Таранков уверяет, что не понимает, в чем дело. А потребовали бандиты у него за возвращение девочки много чего. Ты, Глеб, разберись, пожалуйста, аккуратно. Потому что девочку жалко. 14 лет — сложный возраст: уже соображает, а в душе сплошное чувство противоречия и непереносимость внешнего, стороннего давления. Девочка, говорят, хорошая — очень талантливая флейтистка, уже лауреат нескольких международных конкурсов.

— Ну и, как всегда, нельзя привлекать полицию и так далее?

— Как всегда, — согласился генерал ФСБ. — И это, Сиверов, официальное для тебя секретное задание. Открыто наши силы светить мы не можем, как ты понимаешь, а в тебя я верю. Постарайся как можно скорее и как можно тише.

Куратор запретил Глебу вступать в контакт с родителями девочки, но дал папку с подробным отчетом об их допросе плюс другие материалы. Впрочем, Слепой и сам понимал, что в данной ситуации лучше, если отец с матерью не будут знать о том, что проводится операция. В таком случае они наделают меньше ошибок, которые могут вызвать подозрения у преступников.

Полиция прикрывала перед ними свое, так сказать, бездействие якобы необходимостью собрать побольше материала о деятельности господина Таранкова. Мол, тогда они смогут определить, кто держит на него зуб, кто возможный заказчик. Петр Васильевич Таранков, продолжая убиваться по дочери, категорически отвергал, что владеет какой-то конфиденциальной информацией.

— У меня нет тайн и нет предположений о том, чего они от меня могут хотеть! — упрямо повторял он раз за разом.

У Глеба тоже почти не было зацепок. Впрочем, именно в таких ситуациях Потапчук и прибегал к помощи своего тайного агента. Именно тут Глеб Сиверов, который имел кодовую кличку Слепой, не только потому, что неизменно носил темные очки, был незаменим. Он умел действовать практически вслепую.

Поначалу Глеб заподозрил простой шантаж. Слишком мало вводных давали преступники для родителей. Глеб потратил кучу времени, выслеживая связи Лизиных подруг, список которых был вложен в личное дело девочки. Пришлось внимательно, пристально искать хоть какие-то зацепки в школе и в студии бального танца, куда Лиза ходила заниматься дополнительно. По ночам он сидел в компьютерах и, вскрыв базу мэрии, естественно, не санкционирование, копался в документах департамента, где работал Таранков.

И после такой практически сутки напролет напряженной работы опять за руль… На третьем транспортном образовалась серьезная пробка. До дома Слепому осталось совсем чуть-чуть, но съехать на объездные маршруты было невозможно. Пришлось ждать, пока метр за метром машина приблизится к заветному съезду из этой толчеи. В такой ситуации воспоминания начали еще активнее вырываться из его уставшего сознания.

То, что ему так быстро удалось найти Лизу, было настоящей удачей. Потратив ночь на прополку архивов в департаменте, где служил Таранков, Глеб сразу выделил три направления для дальнейшего поиска. Надо было проверить семь ресторанов. Всем им за последнюю неделю отказано в разрешении на открытие. Две сети фитнеса. Эти хотели, но им не разрешали достроить спортивные залы, бассейн и одну лыжную базу (последняя, правда, была за городом, поэтому фигурировала в документах постольку поскольку, для комплекта). Несколько авторемонтных комплексов попали в поле его зрения только лишь потому, что, как и все, намеревались прибрать к рукам побольше территории в пределах Москвы, конечно, для новых ремонтных ангаров.

Лиза, когда ее нашел Слепой, была уже совершенно без сил. Издеваться над девушкой — насиловать, бить, связывать — похитители не стали. По каким-то причинам она нужна была им живой и здоровой. Но она отказалась есть. Из чувства протеста против насильственного удержания. И преступники сказали: «Не хочешь есть — не ешь!» Это был сомнительный гуманизм по отношению к человеку, насильно лишенному свободы действий и перемещения. Мол, если не хочешь что-то делать — ты вольна не делать. Но ты не можешь делать то, что ты делать хочешь.

Глеб не мог не думать о том, что нашел Лизу практически случайно. Конечно же, любой положительный результат — хорошо, и неважно, насколько он случаен! Но профессиональным кредо Глеба Сиверова было то, что случайности случаются только тогда, когда они хорошо подготовлены. В данной истории ему и в первую очередь Лизе просто повезло.

Еще одна бессонная ночь была посвящена изучению самих фирм, которые привлекли его внимание. Слепой тщательно исследовал не только суть конфликта мэрии с выбранными организациями, но и саму их деятельность. Днем он съездил на все неоткрывшиеся объекты. Его правилом было искать зацепку до тех пор, пока что-то не завладеет его тренированной интуицией полностью. О нет! Его интуиция не имела ничего общего с предчувствием экстрасенсов. Его интуиция была интуицией кошки, которая по мизерным подсказкам, видимым только ей, складывает точное знание того, на каком расстоянии от нее и в каком направлении надо искать мышку. Но ни один объект не дал ему ни одной такой вот подсказки.

На следующую ночь Глеб вернулся к просмотру архивов Таранкова. Спустя три часа мужественной борьбы с уже хроническим недосыпом его мозг зацепился за тихий, мелкий сюжет. Петр Васильевич Таранков как координатор одной из комиссий по рассмотрению запросов на предоставление земельных наделов не так давно выдвинул предложение убрать из состава комиссии некоего Кудракова Геннадия Владимировича — руководителя партии «Народная земля». Предложение было одобрено. Глеб решил проверить и этого господина.

Сиверов аж проснулся и присвистнул, когда обнаружил, что этот самый Кудраков является бывшим соучредителем двух из выбранных им авторемонтных комплексов. Правда, каждый из них он создавал в разное время. Но и один и другой продал, поэтому его имя сейчас не фигурировало в деловой документации.

Хотя… Точно! В делах каждого из предприятий были упоминания о Кудракове, но Глеб чуть не упустил их, просто пролистав информацию как устаревшую. Но все же подсознание не подвело! Оно включило сигнал, когда в следующий раз Глеб встретил это имя, и заставило обратить на него внимание. Значит, успех был не таким уж случайным. Или (Слепой улыбнулся своим мыслям) любая случайность — это подготовленное событие.

Фокусируя внимание теперь уже на Кудракове, он составил список объектов, к которым тот имел отношение в последние пять лет. Для начала, Глеб решил ограничиться только этим объемом работ.

Лизу держали именно там, куда Слепой решил наведаться в первую очередь. В тридцати с лишним километрах на север от города.

От холода и голода девочка была совершенно истощена. Ее волосы слиплись в сосульки, вокруг ее глаз образовались черные круги, ее губы пересохли и потрескались. Похоже, довольно долго она не только не ела, но и не пила.

Когда Слепой приоткрыл дверь гаража, Лиза тут же попыталась отползти куда-то подальше. Сначала Глеб думал, что она прячется, потому что испугалась его, но скоро понял, что девочка просто отвыкла от света и теперь ее глаза болезненно реагируют на яркие лучи, неожиданно ворвавшиеся в темницу.

— Э! Царевна Несмеяна! Вот где твое заточение. А где Кощей Бессмертный?

Лиза остановилась, повернула голову и внимательно посмотрела на вошедшего. Видимо, осознав, что это не ее мучитель-пленитель, а кто-то другой, тот, кто ей не опасен, она вдруг расслабилась и потеряла сознание.

— Э! Царевна Несмеяна! — еще раз обратился к ней Сиверов. — Ты что это надумала. Всё, всё, милая, закончилось. Сегодня нам повезло.

Глеб поднял девушку, перенес ее на стоявший в углу дырявый и грязный топчан. Затем Слепой очень аккуратно смочил ей водой губы. Кормить девушку он не стал. Лучше будет, если это сделают врачи. Лиза стонала, но в себя полностью не приходила. По крайней мере, глаза она не открывала ни разу, спасителя своего не видела.

Когда специальный агент ФСБ убедился, что девушка в порядке настолько, насколько это возможно в таких условиях, он вышел на улицу, прикрыл дверь, чтобы на нее не дуло, и набрал номер Потапчука. Шеф ответил сразу. Потапчук знал, что, если Сиверов звонит, значит, ему действительно надо.

Глеб назвал адрес и доложил о состоянии подопечной.

— Все понял. Высылаю машину к тебе и поднимаю бригаду реанимации в больнице. Я тебе перезвоню.

Спустя три минуты Потапчук позвонил Слепому.

— Кто там был кроме тебя? — с ходу спросил Потапчук.

— Никого не было, никого нет. Я ее одну не оставлю, Федор Филиппович. Я присмотрю за территорией, пока ваши люди едут, и испарюсь, как только увижу их приближение. Все устрою, чтобы они думали, что до них тут никого не было.

Потапчук ухмыльнулся:

— Благодаря тебе, Глеб, уже восемьдесят процентов моих успехов покрыто тайной.

— Я не виноват, шеф! — Глеб тоже рассмеялся. — Пришлите, Федор Филиппович, толковых следователей. Я-то сейчас осмотрю место, минут двадцать у меня есть по- любому, пока ваши приедут, но пускай ребята осмотрят все предельно внимательно.

— Мы ищем что-то конкретное, Глеб?

Эх! Если бы он знал, что именно надо найти?! Он бы сам давно это нашел. Впрочем, Лизу он нашел. Но он-то как раз знал в этом случае, что ищет. Формально задание выполнено, но Слепому нюх подсказывал, что просто так забыть этого незримого Геннадия Владимировича ему не суждено.

— Не знаю, Федор Филиппович. Все необычно. Пускай обязательно оставят слежку за местом.

— Ну, это даже не обсуждается. Будем ждать возвращения похитителей до тех пор, пока не вернутся.

— Вообще, это странно, что тут никого не было. Даже с учетом того, что дверь была хорошо закрыта, а девочка настолько слаба, что двигаться уже не может. Либо они поменяли планы с похищением и выкупом, грубо говоря, выбросили ее прямо тут, либо вот-вот кто-то вернется. Я машину отогнал и наблюдаю из укрытия. Пока все тихо.

— Ты вышел на исполнителей или на заказчика похищения?

— Есть подозрения, но нет прямых доказательств. Считайте, товарищ генерал, что на этот раз нам просто повезло. Я искал практически наобум. И первое место, куда пришел, оказалось ее место.

— Я буду у тебя через час после того, как девочку доставят в больницу. Поговорим подробнее.

Слепого не волновало то, что Потапчук говорит коллегам, когда вдруг проявляет осведомленность в некоторых делах и неожиданно успешно разрешает проблемы без участия лучших специалистов департамента. К счастью, его должность и статус давали право иметь секреты. Но все равно всегда Слепой делал так, чтобы возникало как можно меньше недоуменных подозрений и следователи не удивлялись и не спрашивали у Потапчука о том, кто еще, кроме них, участвует в том или ином деле.

И теперь он, оставив Лизу, уехал так, чтобы никто не догадался, что он там был.

Заветный съезд с третьего кольца, выезд из этой неуместной пробки был уже совсем близко. Слепой набрал Потапчука.

— Федор Филиппович, я еще в пробке.

— Хорошо. Я тоже буду гораздо позже. У меня тут еще есть дела. Но я буду обязательно, сразу извини за то, что отберу у тебя часы сна.

Глеб выключил связь. Сонливость брала его в плен. И уже не помогали даже упражнения для разминки лицевой мускулатуры, которые обычно пробуждали в считаные секунды. Глаза набухали противной влагой, все время тянуло зевать. Глеб с сильным нажимом потер лоб и виски. И тут же сильная боль пронзила кожу, напомнив о досадном окончании сегодняшнего приключения.

* * *

Старый вишневый сад окружал корпуса широким кольцом, не давая звукам оживленной трассы беспокоить здешних обитателей. С трассы сюда пробирались разве что гости. После каждого весеннего разлива речки, которая пересекала южный край сада, деревья густо цвели розовым туманом, но плодов уже не приносили — состарились. Однако сейчас до цветения было далеко. Еще не ушел снег, и по утрам землю иногда схватывал морозец. Судя по тому, что солнце в этом году светило активно, вытапливая, как говорится, снег на корню, серьезного паводка не ожидалось — снег испарялся, а не таял, уходя в просыпающуюся землю, откуда мог бы пойти обратно водами в распухающую речушку.

— Похоже, этой весной корпуса подтапливать не будет?

— Да, Дмитрий Степанович, мы думаем, что в этом году пронесет.

Молодой мужчина в строгом черном пальто и в шляпе, сильно прикрывающей лицо, как всегда, шел размашисто и вел себя так, словно главврач тут именно он. Это всегда смущало Аркадия Львовича. Но мужчина существенно помогал лечебнице, и поэтому главврачу приходилось его терпеть. Сегодня он явился вне плана. И хотя ничего фатального не последовало, это почему-то тоже раздражало Аркадия Львовича. Ему хотелось не только поскорее самому освободиться от посетителя, но и узнать, что тот вообще уже убрался с территории. Обычно этот тип, Дмитрий Степанович Петров, являлся два раза в год: осенью в октябре и весной на месяц эдак позже, чем сейчас, в апреле. Всегда в такое время, когда было либо еще, либо уже совсем тепло, и женщина, к которой он приезжал, спускалась к нему в сад. Дмитрий Степанович Петров говорил, что не переносит духоту ее палаты, поэтому всегда наведывается так, «чтобы можно было погулять по этому прекрасному саду». Впрочем, где он проводит время, наведываясь в гости, — в палате у пациентки или на свежем воздухе, — не имело никакого значения. Аркадий Львович в принципе не любил встречаться с этим человеком.

— А в прошлом году вы нам очень помогли с ремонтом. В подвале третьего корпуса стояла вода, стена даже дала трещину потом, вы видели? Если бы не ваша поддержка, мы бы потеряли целый корпус. А сами такой ремонт мы бы не выдержали. Глубокая вам благодарность, Дмитрий Степанович.

— Да, весна в прошлом году была мокрая, — гость широко улыбнулся.

— А что вы так… несвоевременно, позвольте поинтересоваться? Обычно вы на месяц позже приезжаете. А сейчас, как понимаете, вам придется общаться со Светланой Васильевной в ее палате или в холле. Но в холле других пациентов много, сами понимаете. Случилось что?

Дмитрий Степанович Петров ответил не сразу. Сначала он шел, молча, глядя под ноги. Потом поднял голову и долго рассматривал что-то в небе. Как будто искал слова или, скорее, сдерживал какие-то яркие эмоции, которые не хотел выпускать наружу перед доктором, тем более психиатром.

— Или соскучились? В апреле-то, чтобы по нашему цветущему саду прогуляться, снова приедете? — спросил врач.

— Нет, в апреле не приеду, дорогой Аркадий Львович. Уезжаю я. Далеко. Надолго. Даже не знаю, приеду ли осенью.

Главврач почувствовал как будто какое-то даже сожаление. Или, возможно, он забеспокоился, что теряет существенную спонсорскую помощь.

— Но вы не беспокойтесь, я намерен взять у вас счет, куда можно будет переводить деньги на поддержание лечебницы. И прошу присматривать за ней получше. Она у меня одна. Хоть и…

Мужчина снова уставился на свои шагающие по мокрой дорожке остроносые лакированные ботинки.

— Может быть, я ее заберу через несколько лет. Надеюсь, что мне разрешат это сделать. А пока что вся надежда на вас, уважаемый Аркадий Львович, — он, продолжая идти вперед, панибратски возложил руку на плечо главврача, чуть не сломав его пополам.

Этот мужчина вроде бы был сыном Светланы Васильевны Шершневой, поступившей на излечение к Аркадию Львовичу более пятнадцати лет назад. Она поступила из другого психиатрического учреждения, для более тяжелых, чем у него, больных и провела там пять лет после страшного события в ее жизни — в шоке женщина зарубила на глазах у сына собственного мужа за то, что он изнасиловал и практически убил тогда же на глазах у сына их дочь и сестру мальчика.

В документах значилось, что у нее было два сына. Один, который родился на месяц раньше срока, прямо тогда же, на месте убийства дочери отцом и отца мстящей матерью, теперь жил в детдоме. Мать ни дня не могла о нем заботиться. Она сошла с ума от происшествия. Мальчика определили в дом для младенцев. Старший же сын, судя по документам, какое-то время тоже провел в детском доме, но в другом, потому что был довольно взрослым парнем, а потом, закончив школу, исчез. Впрочем, как узнал Аркадий Львович, младший сын тоже пропал неизвестно куда еще до завершения обучения в школе.

— Вы не общаетесь с братом? — осторожно спросил доктор.

— Хм. Нет. Мы потеряли контакт тогда, когда он убежал из детдома. Он всегда был тот еще задира и разгильдяй. Я боюсь думать, что могло с ним случиться, но найти его мне не удалось. Хм, если честно, я не очень-то искал. Периодически интересовался в детдоме, узнавал у бывших наших — никто о нем ничего не слышал. Он стал взрослым без меня. Он, собственно, не стал мне близким, когда был подростком, когда его перевели к нам, потому что у нас для той среды была довольно большая разница в возрасте, разные компании. Я за ним присматривал как мог, но он был агрессивным и колючим пацаном. Кажется, он даже вообразил, что это я во всем виноват. Я боялся его найти и снова наткнуться на могильный холод в его отношении. Когда я ушел из детдома, какое-то время еще следил за его судьбой, то есть узнавал, что и как, но в какой-то момент я его потерял. Он уехал из детдома вроде бы поступать в военное училище, но там так и не появился. Я пытался узнать о нем в разных училищах, но так ничего и не узнал. Потом я окончательно забросил поиски.

В тишине стало слышно, как плюхается на мокрую землю с голых веток талая вода. Птицы уже не пели. Солнце садилось, становилось холоднее.

— А у вас он, кстати, не появлялся? — спросил Петров у доктора.

— Нет, знаете, не появлялся, — ответил тот.

— Ну да. Было бы странно.

Для Аркадия Львовича было непонятно, что странного в том, чтобы сын пришел в гости к собственной матери, где бы она ни находилась. Для него странным было то, что сын не приходил. Впрочем, может, жил где-то очень далеко.

Для Аркадия Львовича также было странным то, что этот человек, выдающий себя за сына Шершневой, носит фамилию Петров. Светлана Васильевна и в девичестве-то была Волкова, а не Петрова. Но спросить напрямую Аркадий Львович не решался. Да и не хотелось ему встревать в личные дела этого господина, не хотелось брать на себя его тайны.

Дмитрий Степанович мог бы быть сыном Шершневой, он себя именно так и позиционировал, так пусть так и будет. Тем более что он объявил о своем отъезде, значит, одной задачей будет меньше. Нет человека — нет проблемы, любил как бы в шутку цитировать Сталина Аркадий Львович.

Мужчины уже подошли к главному корпусу. Господину Петрову нужен был третий.

— Прошу сначала ко мне в кабинет. Там мы уладим все необходимые формальности, обменяемся координатами, чтобы не потерять друг друга, а потом уж прошу вас в гости к нашей пациентке.

Доктор так и не смог свыкнуться с мыслью, что Шершнева — мать этого Петрова.

— Да, Аркадий Львович. Это правильно. У вас, наверно, рабочий день скоро закончится. Чтобы вас не задерживать, давайте сначала разберем наши дела.

* * *

— Вот и наш архангел явился, орудие праведной мести. Что наш бывший партнер, кстати? — полюбопытствовал Игорь, когда Лена удалилась встречать гостя.

— Так до сих пор и не нашелся, — цыкнув, ответил Влад и сел в соседнее кресло; уже пустую бутылочку из-под рома он кинул в мусорку, как мяч в баскетбольную корзину. — Бинго! Всю жизнь мечтал о большом спорте. Как думаешь, из меня бы получился приличный спортсмен?

— Человек либо приличный во всем, либо недоделок, за что бы ни брался. Сам решай.

— А я полагаю, что человек может быть хорош или плох в разном, но действительно хорош будет обязательно там, где его место. Надо найти свое место.

— Если ты до сих пор его не нашел, то уже и забей. Делай то, о чем тебя просят. Только так сможешь приносить пользу окружающим.

— Хорошо, что не сказал «человечеству».

— Ты знаешь мое отношение к человечеству.

— Еще бы! На том и стоим! Ты делаешь все, чтобы стереть это вредоносное явление с лица земли. Даже по одному, но выводишь эту заразу методично и педантично.

Игорь ухмыльнулся, довольный собой, и отпил небольшой глоток янтарного напитка.

— Да. Если бы нашел способ, уничтожал бы их массами, как Гитлер евреев. Как всемирный потоп. Как Везувий Помпею.

— Ты — чудовище, Игорь.

— От слова «чудо». Я чудесным образом спасаю природу от тяжелой болезни под названием «человечество».

— Я все время удивляюсь тебе. Ты же сам — человечество.

— Что ты тогда до сих пор делаешь со мной?

— Бабло. Ты знаешь. Ты же все знаешь.

— По крайней мере, честно. Предпочитаю бизнес-отношения всяким идеологическим и психологическим зависимостям. Впрочем, эти овцы пускай зависят. Они нам надолго не нужны, а пока они блеют свое преклонение, мы их успеем обстричь!

— Не сомневайся. Как эта группа? Есть перспективные?

— Не понял пока. Есть один мужик. Он размышляет. Самостоятельно. Это плохо. Потому что вслух. Утомляет меня все время выворачиваться и его козни обращать на пользу делу. Это требует дополнительных мозговых усилий. Хотя, конечно, интересно. И потренироваться полезно.

— Зато не засохнешь, не расслабишься.

— Да, тренировка лишней не бывает. Надо быть всегда начеку. А вот и наш посланец с темной луны.

— Это Оборотень, — представила девушка вошедшего.

— Проходите, — предложил Владислав, дав Игорю возможность по-королевски снисходительно помолчать. — Лена, предложи гостю чего-нибудь. Чай, кофе, выпить.

— Чай? Кофе? Выпить? — переспросила Лена у Оборотня.

В этой комнате она вела себя совершенно бесстрастно и придерживалась деловой манеры общения. Оборотень отказался что-либо пить. Владислав поднялся со своего места, взял стоявший около стены стул и, перевернув его задом наперед, тут же, совсем рядом, уселся на него верхом, как на коня. Вся большая комната осталась отрезанной у него за спиной. Таким образом он вынудил гостя устроиться в кресле рядом с главным и замкнул их круг общения. Разговор предполагался серьезный и доверительный.

— Скажу сразу, — начал Игорь, — нам надо убить человека.

Во время паузы гость бесстрастно смотрел прямо на него. Но его взгляд нельзя было назвать тупым. Не возникало ощущения, что, возможно, он глухой, или не слышит, или не понимает, что с ним не шутят, что не играют. Игорь не выдержал паузу и, сдавшись, продолжил:

— Раз Старший прислал тебя, значит, так будет лучше для дела. Ему я верю, как себе. Значит, ты и есть тот самый сообразительный и творческий, при этом еще и твердый как скала, о котором я просил.

Гость молчал, не двигался и смотрел.

— Тебе Лена нравится? — вдруг довольно зло спросил хозяин кабинета и чуть на какой-то миг прищурился в напряженном внимании, он хотел не упустить ни одной даже микрореакции этого кандидата на исполнение его воли.

Оборотень, повернув голову, прямо посмотрел на девушку. Она сначала приосанилась и чуть наклонила голову в выгодный по ее мнению ракурс, но тут же стрельнула глазом на брата, на Игоря и, расслабившись, отвернулась, занялась какими-то бумагами.

— Ну? — Игорь нетерпеливо поторопил парня.

Оборотень поднял одну бровь и, продолжая нагло рассматривать девушку, сообщил, как будто читал заключение эксперта по экстерьеру коров:

— С точки зрения банального обывателя, у нее хороший экстерьер, она аккуратна, немного эпатажна, но не до такой степени, чтобы напугать даже первого стеснительного скромника, скорее наоборот, она интригует и привлекает внимание. Хочется узнать, насколько эта форма соответствует содержанию, и если соответствует, то можно бы и подумать о том, как доставить себе удовольствие в общении с таким экземпляром.

Владислав уже уткнулся лбом в спинку стула и тихо скисал от желания хохотать во все горло. Он даже не рисковал взглянуть на сестру. Игорь же с удовольствием смотрел на девушку. Удовольствие он получал двойное. Во-первых, ему нравилось то, как точно этот парень понял ее, нравилось находить в Лене подтверждение каждому его слову. Во-вторых, ему нравилось то, как девушка металась и путалась в своих чувствах. На ее лице сталкивались, взрываясь, и благодарность за хорошую оценку и возмущение наглостью, возмущение тем, как он посмел. В глазах и изгибах губ мелькали и негодование оттого, что ее «раздел» совершенно чужой человек, а брат и Игорь это ему позволили, и гордость за саму себя. Еще, кажется, она была немного недовольна совершенно холодными интонациями, будто он говорил о картинке, а не о живом человеке, который слышит, реагирует и может, между прочим, обидеться. Она же не безмозглая корова, в конце концов!

— Впрочем, я думаю, — немного задумчиво подвел итоги гость, — что форма вполне соответствует. По богатству и глубине эмоций, которые сейчас пережил наблюдаемый объект, она — совсем не безмозглая овца.

— Спасибо, что не корова! — взорвалась, не выдержав, Лена. — Это просто… какой-то разгул хамства!

Влад захохотал. Игорь широко улыбнулся и залпом допил свой коньяк. Гость снова сидел, не выражая никаких эмоций. Он спокойно смотрел на главного и терпеливо ждал, когда тот решит закончить разговор и выдаст полное задание.

— Ну ты даешь! Не ожидал! — все еще улыбаясь, похвалил его Игорь. — Ты, парень, не без чувства юмора. Только я так и не услышал ответ на мой вопрос. Тебе она нравится?

И тут Игорь понял, что снаряд наконец зацепил бойца. На какую-то долю секунды парень изменился в лице, его губы чуть сжались, а нижние веки чуть дернулись.

— Ну? — наступал на него Игорь.

— Я думал, — теперь уже Оборотень не поворачивался в сторону Лены, будто ее и не было никогда, а смотрел только на Игоря, — совершенно очевидно то, что мне самому нравится все названное мной как положительные характеристики этой девушки. Но если вам важно, чтобы я сам сделал этот вывод и его озвучил, пожалуйста. Да.

— Сухарь и зануда… — проворчала девушка и резко засунула несколько листов, которые просматривала все это время, в трей.

— Да, дружище, повеселил! — выпрямился наконец Владислав. — Думаю, Ленка тебе этого не простит. Она не любит, когда мужчины к ней вот так вот цинично равнодушны.

— То, что я не показываю эмоций, не значит, что у меня нет души и что я ничего никогда не чувствую.

— Ого. Сестренка, посмотри, похоже, он в тебя все-таки влюбился.

— Я говорил вообще, а не про этот конкретный случай. И Старший мне сказал, что я должен прийти, чтобы помочь вам в каком-то деле, в каком — мне скажут тут. Я не думал, что это дело — баб обсуждать. И тем более быть тут для вас клоуном. Это — неэффективное использование ресурсов, на подготовку которых затрачено много усилий.

— Разговорчивый какой! — фыркнула Лена.

— Мы сами решим, как нам лучше использовать ресурсы, за которые мы же и платим! — рассердился Владислав.

Оборотень сидел в той же позе, так же смотрел на Игоря, не выражая ни досады, ни обиды, ни негодования. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Успокойтесь, он дело говорит, — кинул Игорь помощникам, а потом обратился к парню: — Я хотел проверить, насколько и в чем ты уязвим.

И снова тишина. Игорь понял, что нельзя бесконечно испытывать гостя дешевыми психологическими приемами, в конце концов, он предназначен не для того, чтобы думать и беседовать, и, раз он сейчас тут, раз Старший выбрал его, значит, на своем месте он хорош и даже творческую смекалку проявит, если потребуется, что, впрочем, парень только что и доказал.

— Итак, Оборотень, нам надо убить человека. Но эта задача не из тех, что проще простого. В случае «убить проще простого» у нас есть два варианта. Первый. Нам проще простого сделать так, чтобы человек как бы сам решил уйти из жизни. Не только добровольно, но и самостоятельно. Даже с какой-либо мудреной запиской, чтобы следствие еще поинтересовалось, не состоял ли он на учете в психиатрии. Второй. Мы нанимаем тех, кто никак не связан с нами или нашими структурами. Тех, кто появился, взял портрет и адресок, взял задаток и исчез. Мы через время узнаем, что наш клиент скорее мертв, чем жив, переводим остаток оговоренной оплаты за услуги на загрансчет, названный при первой встрече, и забываем о том, что когда-то встречались. Твой случай, точнее, случай, которым придется заниматься тебе, совсем не такой, как обычные, как «проще простого» случаи. Мы клиента потеряли. Совсем. При этом он не просто клиент, он наш еще недавний компаньон. Он знает явки, пароли, тайны и даже один секрет, который нам бы тоже хотелось знать.

Мужчина вдруг замолчал, задумался о чем-то своем, затем резко встал, вышел из доверительного круга на середину комнаты, глянул на какой-то документ у Лены на столе, затем резко вернулся, сел обратно в кресло, но сел на край, как птица на жердочку, и наклонился к Оборотню всем корпусом:

— Понимаешь, солдат, очень нам нужен этот секрет. Черт бы с ним, с самим клиентом. Но секрет…

— Я должен его найти и обеспечить вам к нему доступ, да так, чтобы клиент с радостью выложил вам при встрече этот секрет. Я правильно понимаю задачу?

— Совершенно!

Игорь с облегчением откинулся в кресле. Всегда приятно, когда тебя понимают с полуслова. Правда, часто дальше понимания дело не идет. Увы, все время надо все контролировать.

— И вам он нужен только живой. Если, например, так сложится, что он сольет свой секрет перед смертью, сольет мне, последнему, кого увидит живым?

Игорь снова превратился в натянутую струну.

— Нет! Категорическое «нет»! Ты не должен у него ничего выпытывать. Ты можешь перепутать, неправильно понять и тогда — пиши пропало. Тогда все насмарку. Столько лет работы! Он нужен нам живым. Живым настолько, чтобы мог изложить нам, именно нам, то, что мы спросим…

— По телефону? Поймите, — Оборотень поспешно прервал хозяина кабинета, видя, что тот снова расстраивается и уже близок к негодованию, — я уточняю, чтобы не допустить досадную ошибку. Вы же не хотите, чтобы я ошибся, правильно?

Мужчина, поджав губы, ненадолго задумался, потом снова откинулся в кресле.

— Хорошо. Я готов ответить на все твои вопросы. Спрашивай, что тебе можно будет с ним сделать, что нет. Где он живет, чем увлекается, кого любит и что ненавидит. Скажем все, что знаем. Но сразу имей в виду то, что это — наш бывший компаньон, мы на него очень сердиты, но слить его — значит слить наши секреты. Ты, как верный боец своего отряда, должен понимать, что это значит. Светить нас нельзя. И второе. Мы уже предприняли все очевидные и массу неочевидных способов найти клиента. Бесполезно. Возможно, его уже нет в живых. Но ты достань нам его из-под земли. Я все сказал, что хотел. Теперь спрашивай. Мы готовы отвечать.

* * *

В одном из бараков обнаружился довольно высокий чердак. Оттуда была прекрасно видна вся дорога, вся до самого съезда на шоссе к Москве.

Вечер был зябким, темнота сгущалась, но это не пугало Слепого. Тишина ожидания для него была одним из любимых состояний. Холод поддерживал бодрость и внимание, а в темноте даже лучше видны приближающиеся машины. К тому же Глеб, если не включит фары, сможет убраться незамеченным.

Слепой достал сигарету и зажигалку. Курить ночью на улице, за городом, в спокойной темноте и тишине ему всегда нравилось. Так лучше ощущался вкус дыма. Огонек по сигарете полз размеренно, без спешки, и было хорошо видно, как он вспыхивает с утроенной силой, пропуская через себя воздух в легкие. Прямо над горящим пеплом клубился дым с красно-оранжевыми отблесками. К тому же, когда куришь, не так сильно донимает холод.

Глеб закурил уже третью сигарету, когда наконец с трассы свернула машина и на полном ходу понеслась по бетонке. Учитывая то, что эта дорога кончалась тупиком, в чем агент ФСБ, не доверяя картам, специально убедился лично, стоило полагать, что машина мчит именно к ним.

В три прыжка Глеб спустился с чердака. Приехавший «аутлендер» стоял прямо у ворот, но Сиверов сразу поспешил к ангару, где оставил Лизу. Девочка все еще спала, свернувшись калачиком под пледом, который Глеб принес для нее из своей машины. У него было много полезных вещей — на всякий случай. Через некоторое время черный «митсубиси аутлендер», не включая фар, очевидно чтобы не засветиться, отъехал от ворот и аккуратно спрятался в кустах в сторонке, на боковой гравейке. Глеб Сиверов, даром, что к нему приросла кличка Слепой, прекрасно видел, даже в темноте.

В подкатившем внедорожнике сидели отнюдь не сотрудники отдела спецрасследований Федеральной службы безопасности. Оттуда выпрыгнули двое, один высокий и накачанный, другой — щуплый и пониже. Глеб понял по жестикуляции, что гости, или скорее хозяева, удивлены, что их территория открыта. И действительно, он же не закрыл за собой ворота! Глеб рассчитывал, что сюда едут его почти что коллеги, а им было бы все равно, открыты ворота или нет. А вот эти граждане явно знали, в каком состоянии оставили двор, и явно что-то заподозрили.

Не ожидая, пока хозяева закроют ворота на большой амбарный замок, Глеб выбрался из убежища и направился на встречу с нежданными гостями. Те загнали «мерседес» во двор и вышли закрывать ворота вдвоем, держа в руках по взведенному пистолету. Они оба постоянно озирались по сторонам, готовые отразить любую атаку. Тут-то они и заметили Глеба, который выходил из леса.

В зубах он пожевывал сигарету, его руки были опущены, никакого оружия он не держал и растерянно осматривался по сторонам, словно соображая, где очутился. Его немного пошатывало, будто был он неслабо пьян.

Оба визитера на миг растерялись. Потом, придя в себя, они покрепче сжали свои пушки.

Слепой не стал давать им возможности окончательно опомниться, он предпочел взять инициативу в свои руки.

— Пацаны, а это ваша база, да? Я тут погреться хотел, да думал еды какой найти. Вы простите меня, пацаны. Три дня гуляли девять дней по другу, вместе срок мотали, перо он словил. Так вот, как гуляли, помню, а потом вдруг — бац! В лесу проснулся. Во, беленькая в кармане была.

Глеб неуверенными движениями вытянул из нагрудного кармана куртки початую поллитру водки. Он только что около своей машины отлил чуток из бутылки, чтобы выглядело правдоподобнее. Бутылку он взял из своих фирменных запасов «на всякий случай».

— Будете, мужики? Холодно! — пошатываясь, он протянул бутылку незнакомцам.

Визитеры отказались, ссылаясь на то, что дела и что за рулем.

— Ну, обижаете, мужики! За друга моего. Сами ж не знаете, что ждет. Перо и тюрьма — наша братва, мужики. По пятьдесят, а?

Хозяева заброшенной базы явно уже начали раздражаться его навязчивостью, но зато Глебу удалось снять подозрение и напряжение. Они хотели от него избавиться, но угрозы не чувствовали.

— Вы простите, мужики, что я ворота-то того! Я хотел погреться и поесть. Думал, есть там что…

Глеб рисковал, но делал это сознательно.

— Ты, синий, что, на базу залез? — злобно спросил тот, что поменьше, похоже, он был мозгом этой парочки. — И куда ты там, сволочь, залез?

Тот, что повыше, наверняка мышцы компании, угрожающе пошел на Глеба, явно намереваясь потрясти его за грудки.

— Да куда я залез, вы что! Там двери все закрыты, а я — с голыми руками. Вон, перчаток даже нет, мужики. Подергал впустую, ну, на чердак слазил. Подремал малек. Но там сквозняк.

Громила остановился на полпути к Слепому. Глеб предусмотрительно глотнул из бутылки.

— Ты того, не наступай, а? Я ничего не сделал! У меня друг… Девять дней! Мужики, может, по двадцать, за парня? Он мне как брат был.

Громила сплюнул и начал отступать.

— А я домой по дороге пошел, когда еды не нашел, а фары увидел — испугался. В лес спрятался. А после того, думаю…

Глеб видел, что уже порядком достал этих двоих и они уже заканчивали чинить петли на воротах, готовые вот-вот их закрыть, отрезав путь на территорию как ему, так и группе оперативников, которые вот-вот должны нагрянуть.

— И я подумал, что ребята наверняка свои. Абы кто на брошенную базу ночью не поедет. Подойду, а там как будет. Вы же либо намылитесь обратно, и я с вами попрошусь, либо вы с хавкой приехали — погулять в природе или посторожить чего. Я правильно раскинул, а, мужики? А-а-а! У меня голова, мужики! И я не с пустыми руками, у меня вот, водяра есть. А? Возьмите в компанию. Обещаю сидеть. Тихо. Как мышь. Мне б погреться где малек, а?

— Ну ты достал, синяк! — рыкнул на него мелкий. — Не будем мы тебя никуда брать. Сам выбирайся. А еды нет. Мы ненадолго. Нам не надо хавчик.

— Шнырь, там в багажнике колбаса для этой… — верзила осекся, но мотнуть головой в сторону ангара с Лизой успел, в ответ на что получил прямо-таки простреливающий насквозь злобный взгляд напарника. — Ну, колбаса завалялась, третий день. Для собаки возил. А теперь уже не надо будет. Давай я отдам этому. Все равно испортится, машину завоняет. И пусть валит. Все равно эта… собаке нашей… больше не надо, того…

— Ладно, — согласился Шнырь. — Давай быстро и гони его вон. Я с замком закончу.

Громила нырнул во двор. Там открылась дверь машины. Глеб, изображая пьяное пошатывание, пошел к мелкому.

— Вот спасибо мужики, вот благодарю вас, век не забуду! Если что, обращайтесь, Колька Бурый всегда за вас горой встанет. И ребята мои.

— Э, — воспротивился развитию дружбы Шнырь, — ты отвали, понял? А то пулю в лоб словишь, понял? Эй, Корч, ты там где? Давай быстрее. Недосуг мне этого алкаша развлекать.

— Ну, мужик, Шнырь, да? Ты же нормальный парень, Шнырь! У вас там, кстати, вон в том ангаре, — Глеб показал прямо на дверь, за которой спала Лиза, — кошки, похоже, завелись. Ты знал? И у них того, свадьба, похоже. Там весь день стонало и ныло. Спать мне на чердаке мешало.

Шнырь насторожился. Посмотрел на Глеба, который за время своего рассказа про стоны в ангаре подошел уже совсем близко. Шнырь, загипнотизированный опасностью быть раскрытым, потерял бдительность. Он пытался сейчас сообразить, что делать: нейтрализовать этого болтуна или прикидываться, что ничего странного не происходит, надеясь на «авось пронесет»?

— Ты что, не веришь? Вон в том сарае!

Слепой, поддерживая свои слова, еще раз махнул рукой в сторону двери, и тут Шнырь поддался и повернул голову в указанном Глебом направлении. В следующий момент он получил сильный удар бутылкой по голове и рухнул на подмерзшую к ночи корку снега.

Глеб рванул во двор. Там Корч, уже нашедший обещанную колбасу, озадачился нештатным шумом у ворот. Слепой подскочил к открытому багажнику и, как раз в тот момент, когда громила попытался развернуться в его сторону, с силой хлопнул дверью ему по голове.

Голова оказалась крепкой. Корч не пожелал сразу отключиться. Чуть пошатнувшись, он все же успел широко размахнуться и врезать Глебу что было мочи своим стальным кулаком. Удар пришелся в лоб. Хорошо, что не ниже.

На несколько мгновений у Слепого в глазах потемнело, но он еще до этого успел еще разок — лишнего в подобных случаях не бывает — хлопнуть дверью багажника о голову громилы. На этот раз наконец результативно. Корч отключился и повалился в свой багажник.

— Вот это ты хорошо сделал, правильно. Послушный мальчик!

Глеб пытался запихнуть громадные ноги в машину. Они не складывались. После еще пары тщетных попыток Слепой решил, что это тело и так уже достаточно глубоко лежит и, с учетом его природной тяжести, не вывалится.

Действовать следовало быстро: вот-вот могли появиться люди Потапчука. Сиверов запрыгнул на водительское место, аккуратно, чтобы не вытрясти из открытого багажника и без того полусвешенное наружу тело громилы Корча, выехал за ворота, ввалил на заднее сиденье все еще неподвижное тело Шныря и двинул по проселку. В лес он свернул около своей машины. Остановился, захватил хлороформ и две бутылки водки и проехал еще немного вглубь. Там пришлось подусыпить начинавших приходить в себя громилу и щуплика, а потом оттащить их еще дальше в лес. Глеб решил на ночлег развезти их в разные места, поселить на природе на расстоянии друг от друга. Вдвоем-то им будет легче выбраться и после натворить шуму на базе. Каждому в карман Слепой засунул по бутылке водки — все же они очень замерзнут, пока проснутся, валяясь тут на холодной земле. Машину Слепой отогнал обратно, к своей. Там и оставил.

Как раз тогда, когда Слепой пересаживался из захваченного «гелендвагена», он услышал шум быстро приближавшихся машин, а вскоре и увидел сквозь ветки свет фар. И почти сразу же перед ним промчались в сторону промзоны три автомобиля.

Это были свои. Было что-то родное в том, как они шуршали по асфальту, как покачивались и подпрыгивали. Даже в том, как светили фары. Глеб подошел поближе к дороге, он знал, что его все равно никто не заметит в этой темноте. Провожая оперативников взглядом, он достал сигарету, щелкнул своей любимой «зиппой», пару секунд посмотрел на мягкое пошатывание огня, взял сигарету в рот, поднес к ней зажигалку и втянул густой дым.

Теперь, стоя в пробке, Глеб тоже курил и вспоминал то, что произошло. Наконец он проехал рукав и вплотную приблизился к повороту с третьего кольца на Щелковское шоссе. Дом был уже совсем рядом. На Щелчке пробки не было. Скоро можно будет забыть обо всем и отдохнуть. Если Федор Филиппович не придумает новое срочное развлечение. Ах да! Потапчук! Глеб взял телефон и нажал кнопку вызова два раза.

— Я уже жду тебя. Ты когда будешь?

— Через пятнадцать минут буду дома. Даже десять. Вы сказали зажечь свет на базе, чтобы видно было издали, что там кто-то есть?

— В общем, да. Но…

— Хорошо! — перебил Глеб. — Я вас жду через пятнадцать минут.

— Буду через пятнадцать.

* * *

Оборотень уходил, когда было уже совсем темно. Во время их разговора тот мужчина, которого звали Владиславом, три раза залазил в бар, несмотря на протесты Лены, кажется сестры этого Владислава и помощницы Игоря Леонтьевича. Каждый раз он выуживал оттуда очередную чекушку рома и размеренно ее выпивал. В конце концов он просто заснул в дальнем углу комнаты в совершенно неудобной позе. В каком-то воодушевленном порыве он перенес свой стул на это место и уселся на него верхом, как на лошадь. А потом и заснул, положив голову виском на ребро спинки. Начальник, как определил его Оборотень, делал вид, что ничего ненормального не происходит. Этот человек очень хорошо владел своими чувствами. Оборотень решил, что если поведение Владислава и не находилось в пределах нормы для этой компании, то Игорь Леонтьевич предпочел разобраться с ним потом, без посторонних ушей.

Лена пошла провожать гостя.

— Вызови машину, я скоро уезжаю, — кинул ей начальник. — С этим телом разберешься потом сама.

— Вообще-то, — зачем-то начала извиняться Лена, когда закрыла дверь кабинета и они с Оборотнем остались одни в приемной, — он малопьющий. Просто у нас в последнее время дела расклеились, брат все время в напряжении, от Игоря одни упреки и нарекания. Он считает будто это Влад виноват в том, что Димон сорвался и потянул за собой документы. А я думаю, что Игорь и виноват. Он слишком увлекся своим воображаемым могуществом…

— Почему у вас в приемной нет секретарши? — вдруг перебил ее Оборотень, резко меняя тему. — Диваны есть, значит, вы предполагаете посетителей, а секретарши нет.

— Хм. Когда есть посетители, я ими занимаюсь. Впрочем, они у нас очень честные, боятся Игоря. К нему приходят только те, кто уже готов склонить перед ним и колени, и головы, и все свое богатство. А почему ты решил тему поменять?

— Я не обсуждаю тех, кто дает мне задания. Я не обсуждаю задания. Я их просто выполняю.

— А меня, значит, обсуждать ты считаешь возможным, да?

— Это было задание.

— Это был вопрос для ответа в форме «да» или «нет». Ты неточно исполняешь задания. Ты плохой мальчик.

Они уже давно стояли около двери в коридор. Оборотень всем своим видом демонстрировал намерение поскорее выйти, для чего Лена должна была отпереть дверь, но девушка не спешила, она увлеченно болтала, покручивая ключ на пальце.

— Это было испытание. Ты — женщина, нормальная женщина. Но именно это мешает тебе понимать то, что иногда происходит между мужчинами.

— Да ничего сверхъестественного между вами не происходит. Вы прямые, как жерди в заборе.

— Ты не учла действительного желания твоего босса в тот момент.

— Ой! Ты его знаешь лучше, чем я?

— Тебя он натренировал выполнять его прямые команды. Мужчине так проще общаться с женщиной. А меня учили тому, что любая ситуация — это как болезнь. Чтобы ее развести, надо понять, в чем корень. Суть. Твой хозяин…

— Он не хозяин, а шеф. Я — не рабыня ему.

— Твой шеф, — даже не подумал извиниться Оборотень, — хотел вывести меня из состояния, наблюдать которое ему было некомфортно. Он не понимал, что я думаю, как я думаю. Ему не было интересно узнать мое настоящее мнение. Он остро нуждался в том, чтобы изменить мое поведение. Если бы я ответил «да» или «нет», я бы ничего не изменил. Я бы начал его раздражать, и он бы не стал со мной работать. А отряд в лице Старшего получил бы выговор. Я — какое-то наказание. Так что я выполнил задание твоего… шефа. Я вышел из состояния максимального внимания. Я удивил его и позволил ему расслабиться, убедившись, что рассуждать я могу. Судя по всему, ему понравилась моя манера и мысленные способности.

— Так «да» или «нет»?

Оборотень молча уставился на девушку. Они смотрели в глаза друг другу, каждый желал победить и не сдаться, додержаться на своем до тех пор, пока сопернику не надоест, пока другой первым не отведет взгляд.

— «Да» или «нет»? Без подвохов и разных планов. Женщине так проще общаться с мужчиной.

— Коллекционируешь «да»?

— Значит, «да». Ты полагаешь, что я привыкла к тому, что мне все говорят «да», что я не боюсь услышать «нет». И тебе жалко меня обидеть. Значит, все же «да!».

— Да. И что? Ты сейчас откроешь дверь, и я заберу это «да» с собой навсегда. Мы больше не увидимся. Тебе пора идти. К тому же ты забыла вызвать машину. Открой дверь.

Вдруг Лена взялась ладонью за тыльную сторону его широкой шеи и потянула парня к себе. Она поднялась на носочках навстречу и впилась губами ему в губы. От ее кожи приятно пахло. Губы были уютные, нежные и отзывчивые. Оборотень сдерживался только пару секунд, а потом подумал: «Почему бы и нет?» — и вкусил ее поцелуй.

— Это тебе довесок к твоему «да», — сказала девушка, когда удовлетворила свое любопытство и коварство, — чтобы крепче помнил и лучше хранил. И не зарекайся ни в чем: может быть, еще и увидимся.

— Вряд ли, — отрезал Оборотень таким холодным, равнодушным тоном, что у Лены глаза стали еще шире от удивления.

— И это после того, что было между нами?! — наигранно воскликнула она, но голос дрогнул, предательски рассказав, что она не ожидала снова равнодушия, удивлена и обижена.

Оборотень взял ключ у нее из рук, сам отпер дверь и, выходя, не глядя коротко сказал:

— До свидания.

— Скала, а не человек, — улыбаясь, крикнула Лена ему вслед. — Как тебя хоть зовут, Оборотень? Я хочу повторять по ночам твое имя!

— Стас, — сказал парень негромко.

— Стас… — тихо повторила Лена, набирая номер водителя шефа. — Хорошо, Оборотень, я запомню. Алло? Петрович? Да, это я. Приезжай, Игорь ждет.

Оборотень раскрутил один заворот шапки и натянул ее глубже на уши.

— Что-то я замерз, — буркнул он сам себе, поднял воротник, втянул голову в плечи и шагнул в мелкую ледяную морось мартовского вечера.

Он шел на Белорусский вокзал, откуда электричка за двадцать минут довезет его до казармы, которая стала его домом. Сзади остался ореол светящегося, как хрустальный замок Золушки, входа в библиотеку, где обустроился главный офис общественной организации «2012, начало». Они, как поговаривали товарищи Оборотня в отряде «Лунное затмение», на правах какого-то партнерства имели тут комнаты для так называемой приемной и директорского кабинета, а еще несколько раз в неделю им давали время использовать актовый зал для проведения лекций.

Пацаны судачили, что существует еще несколько отрядов наподобие «Лунного затмения», но те ставят перед собой другие задачи. А их положение было особым, им поручали особые, самые ответственные задачи. По сути, Оборотень оказался в рядах боевой элиты этой сложной сети с не совсем понятными для него целями и идеями. Другие отряды выполняли различные мелкие текущие работы. Например, группа «Апокалипсис» несла регулярную охранную службу на каких-то базах, где вроде как жили так называемые адепты общества. Это были люди, отказавшиеся из-за своих религиозных или философских взглядов от дальнейшего общения со смертным человечеством. Они жили замкнуто, никогда не покидали территорию, говорят, даже не разговаривали друг с другом. Вроде они даже ничем не занимались. Еду им покупали и готовили специально обученные люди из отряда «Фатум». Причем там не было лиц женского пола. Только парни. Из «Фатума» можно было со временем перейти в охранный «Апокалипсис», это считалось карьерным ростом. Несколько человек из «Апокалипсиса» были переведены в «Лунное затмение». И никогда нельзя было попасть из «Фатума» напрямую в отряд, где имел честь числиться Оборотень. Причем он сам не проходил закалку ни в одном, ни в другом. Он попал сразу в «Лунное затмение». Более того, каким-то образом в отряде установилась странная иерархия: те, кто попали сюда напрямую, котировались как бы рангом выше, считались «белой костью», а те, кто прошел чистку «Фатумом» и «Апокалипсисом», навсегда оставались второсортными. Оборотень не стремился поддерживать это негласное правило, но так сложилось, и временами казалось, что «пацаны с историей», как их назвали в «Затмении», сами подстраивались под порядок особого почитания «прямых избранных», как назвали подобных Оборотню везунчиков во всех отрядах сети «2012, начало».

Само же предназначение всей сети в целом формулировалось как «Спасение страждущих от мук грядущего конца света». Это приходилось хором повторять на утренних и вечерних построениях, потому вбилось в память. Но не в сознание Оборотня. Он относился ко всему этому как к своей работе, где неплохо платят, вкусно и регулярно кормят да еще и уважают. Уважение, выбитое им же самим: жесткими ломками собственной гордыни, тренировками до крови на мозолях, терпением чужих притязаний и смелыми отпорами непотребной наглости отрядных выскочек, — он ценил больше всего. Потому что, когда он был маленьким, он этого не имел. Когда он был маленьким, он только мечтал ответить силой на силу, унижением на унижение. Он мечтал быть сильнее всех. Теперь, кажется, у него это получилось. И вот он получил первое свое задание, в котором уже он будет командир, он сам или с отобранными им же помощниками будет управлять процессом. Он будет главным. Все будут выполнять его задания, а он — не будет. Он явно сумел построить свою жизнь.

Задание, правда, казалось парню довольно мутным. Начали они с того, что надо просто ухлопать кого-то. Потом оказалось, что прикончить его как раз нельзя ни при каких условиях.

«Интересно, — вдруг подумал Оборотень, — в каких отношениях эта Лена с ее шефом? И почему меня это вообще заинтересовало? Меня это не касается, поэтому мне это неинтересно».

Но образ Лены, ворвавшись, нагло устроился в самых первых рядах его сознания и ни под какими пинками со стороны его силы воли не соглашался уйти. Казалось даже, что чем больше он его выпихивает вон, тем ближе к экрану он оказывается, тем крупнее делается Ленино лицо, тем больше становятся ее глаза, тем глубже они смотрят в него.

Оборотень помнил, что на одном из занятий по азам психологии им рассказывали о древнем самурайском учении, в котором говорилось о подобном явлении, кажется, что-то полезное. По законам буси-до (пути воина) считается, что быть одержимым какой-то мыслью — это недуг. Влюбиться, думать об одной женщине — это недуг для воина. Но и быть одержимым мыслью о том, чтобы перестать думать о ней, — это тоже недуг. Отдаться болезни — это уже способ перестать думать об избавлении и, значит, путь к избавлению. Не сопротивляться — значит не вступать в связь. Недуг либо сам уйдет из пустоты, либо переболит и иссякнет.

Надо было расслабиться, надо было перестать гнать Лену из памяти. Она всего лишь женщина, она, как и все другие, пришла и уйдет сама. А вот та… Та не уйдет никогда, потому что…

…Стаса перевели в тот детдом, где жил брат, в пять лет. Стас еще совсем не понимал, что значит то, что у него есть брат и мать, пусть даже она и не может им заниматься из-за болезни. В пять лет он просто ощупывал окружающий мир, еще не мечтая о лучшей доле, потому что сравнивать-то было не с чем, вокруг все были такие же, как он. Переезд в другой детский дом, расставание с привычным миром стали для ребенка первой настоящей трагедией. Слово с непонятным значением «брат» обозначало весь этот кошмар.

Причину потери Стасом прошлой маленькой уютной жизни звали Митей. Это был подросток пятнадцати лет, малышу он казался совершенно взрослым и чужим дяденькой, ершистым, горделивым и замкнутым. В детдоме он был главным. Учителя и воспитатели его ругали за хулиганство. Девчонки им восторгались. Пацаны если не поддакивали ему и не угождали, то, как минимум, не смели перечить. К Стасу Митя отнесся недоброжелательно, потому что стыдился, как он выражается, повесить себе на шею малолетнюю соплю.

— Я не нянька ясельного учреждения! — возмущался он, когда воспитатели ругали его за то, что парень не помогает маленькому Стасику в бытовых делах или в учебе.

Но обижать пацаненка никто не решался, потому что все знали, что Митяй — его брат. То, что он сам не проявлял признаков любви, совсем не значило, что он его не любит, и неизвестно было, как Митя отреагирует, если всерьез зацепить его брата.

Через пару лет Митя закончил школу и ушел из детского дома. Стас как раз пошел в первый класс. Митя поступил в институт и перебрался жить в общежитие. Вот тут как раз и начала расти и укрепляться между ними связь.

В начале своей студенческой жизни Митя скучал по друзьям, еще остававшимся в детдоме, и приходил к ним довольно часто. Чуть позже он начал приносить младшему брату подарки. Подрабатывая по вечерам, парень обзавелся наличными и с удовольствием показывал этими братскими подарками, каким самостоятельным он стал. По мере того как рос Стас, Митька все больше к нему привязывался, ему нравилось принимать участие в формировании характера младшего брата. Он узнавал в нем себя, он хотел защищать того, кто нуждался, он давал ему советы, как общаться с учителями, он подсказывал ему то, чего самому не хватало в детстве, потому что некому было подсказать, а сам еще не знал.

Митя признался, что имя Стасу дал именно он. Мать после того, как потеряла сознание, в себя в полном смысле этого слова уже не пришла. Она так и не начала вспоминать детей, родственников, ее сознание просто вычеркнуло все, что могло вернуть ее память к трагедии. Через день или два после той страшной ночи у перепуганного Мити спросили, как назвать брата. Мальчик был в шоке, оттого что у него появился еще кто-то. Нет папы, нет сестры, и неизвестно, где мама. И вдруг — брат. Он не хотел никакого брата. Он вообще ничего не хотел. Ему казалось, что лучше всего умереть. Но через два дня он все же выдавил из себя: «Станислав». Тогда казалось, что это имя гарантирует появление сильного брата, а сильный брат будет ему хорошей защитой. Какое-то время он даже злился, что этот обретенный Станислав так и остался словом. Потом злился, что, появившись, он оказался еще более беззащитным пузырем. И вот, когда уже сам стал на ноги, Митя решил, что воспитает из брата настоящего мужчину, достойного своего имени.

А один раз, в день рождения Стаса, когда ему исполнялось тринадцать лет, Митя сказал, светясь радостью:

— У меня для тебя сюрприз. Но не пытайся выспросить, что это, я все равно не скажу, я хочу увидеть твое лицо. Я не поддамся никаким уговорам и не испорчу праздник ни тебе, ни себе. Но получишь ты его, братишка, только в выходные.

Половину недели Стас был сам не свой. Он то радовался, то боялся. В его воображении рисовался новенький велосипед, скейтборд, ролики, личные командирские часы. Темные очки шпионского типа тоже подошли бы. Боясь признаться самому себе в такой наглости, он даже немного помечтал о мобильном телефоне!

В субботу брат, нагруженный сумками с продуктами, заехал рано утром.

— Мы едем на дачу к Вовану, — сообщил он без церемоний.

— А подарок?

— Не дрожи, все как обещано. Получишь!

«Это точно велосипед!» — предположил Стас, грамотно рассудив, что на даче как раз удобно его сразу и опробовать. Хотя тут же пришел целый ворох мыслей о том, что это может быть и, например, комплект для ныряния. У Вована дача стоит как раз на берегу озера.

Автобус не приходил издевательски долго. Водитель был просто чудовищем и ехал неприлично медленно. Дорога, привычная тропинка в жиденьком пригородном лесу, оказалась безобразно длинной. Вован (остальные гости еще не приехали) задрых где-то в глубине дома и никак не выходил, чтобы открыть дверь.

— А, именинник! — просиял он, когда все же появился в проеме распахнутой двери. — Тебе сколько лет?

— Тринадцать, — ответил Стас.

— Ну, тогда тебе уже можно.

Вовка посторонился, пропуская гостей в дом.

— А можно прямо сейчас? — Стас, весь сплошное нетерпение, криво скосился на брата.

Парни переглянулись, как бы молча спрашивая друг у друга, можно ли. Вован кивнул, мол, давай, и, положив руку на плечо брату, Митяй подтолкнул Стаса к двери одной из комнат:

— Там твой подарок. Иди вскрывай. Надеюсь, тебе понравится.

Мальчик, все еще весь сплошное нетерпение, ворвался в заветную сокровищницу.

Он оказался в спальне Вована. Тут, видать, он и дрых до самого прихода гостей — кровать еще разобрана, а шторы плотно закрыты. В комнате было весьма сумрачно. Особенно темнота резанула после яркого света солнечного дня — на улице и в просторной гостиной, где была стеклянная стена. Стасик не сдался и сразу начал ощупывать комнату взглядом, выискивая металлические формы велосипеда. Постепенно привыкая к темноте, он ничего такого не обнаружил. Там не было ничего похожего на подарок.

— Издеваетесь, значит! — буркнул мальчик, но, улыбнувшись, принял игру и направился к занавескам. — Ладно, поищем, повеселимся, ты еще пожалеешь, Вовка, что отдал мне комнату на растерзание! Да будет свет!

— Шторы не открывай!

Стас ошалел. Это был женский голос, самый реальный. Ему не показалось. Он остановился и посмотрел на кровать. Одеяло зашевелилось, наружу высунулась рыжая голова незнакомой тетки.

— Тебе сколько лет? — спросила голова.

— Тринадцать, — ответил все еще ошарашенный мальчик и попятился к двери. — Извините, я не знал…

Голова женщины с легким прищуром смотрела на него как бы оценивающе. Стас добрался до двери. Она не открывалась.

Одеяло зашевелилось и резко, без всякого предупреждения, отлетело к стене. На кровати в полумраке лежала совершенно голая женщина.

Она легла на спину. Она повернула лицо к нему. Она, чуть согнув ногу в колене, подвинула ее к нему. Она, медленно сгибая, подняла другое колено и прислонила его к стене. Каждое ее движение отпечатывалось в мозгу Стаса, как вечное клеймо.

Одну руку она плавно и мягко положила между ног, другую протянула к нему. И положила на кровать. Улыбнулась.

— Ты дрожишь от холода? Но тут тепло. Ты боишься? Или ты хочешь потрогать?

Тело Стаса вспыхнуло огнем. Ему было ужасно стыдно, страшно и ужасно хотелось потрогать. Грудь. Да, грудь. Про все другое он боялся подумать.

Женщина улыбалась. Она снова протянула к нему руку:

— Дай мне руку. Как тебя зовут? Дай руку, пожалуйста…

— Стас, — вежливо ответил мальчик и сделал пару шагов.

Он думал, что старается вежливо не смотреть на голую женщину, но видел перед собой только ее тело, смягченное полумраком и подчеркнуто фактурное из-за глубоких теней. Под грудью были тени, что делало грудь еще больше. Между ногами была черная пропасть. Стасу было интересно, что можно там найти, если не как в кино, а на самом деле, по правде.

— Твои глаза выдают твой испуг и интерес, Станислав, — улыбаясь сказала женщина.

Стасу стало стыдно за то, что его подловили, рассекретили.

— Вовсе я не боюсь, — промямлил он. — И мне неинтересно.

— Прямо уж! Неинтересно! — засмеялась она. — В том-то и прикол, мой хороший, что сейчас все можно. Все-все, что только хочешь. Хочешь, я тебе просто расскажу что-нибудь, покажу что-нибудь? Ты играл с девочками в детстве, например когда вас увозили на летние дачи, в кустах в сравнилки: чем ты отличаешься от нее? Ты трогал девочек между ног, давая им потрогать себя, чтобы понять, наконец, в чем же ваша разница?

У Стаса горели не только уши. Он весь пылал то ли от стыда, то ли от желания, непонятного еще, необъяснимого, но явного желания.

— С чего вы взяли? — буркнул он.

Женщина плотнее сжала его кисть, не давая вырвать руку. Она мягко потянула его к себе. Подтянулась сама поближе. Усадила его на край кровати. «Неужели кто-то подсматривал и обо всем донес Мите?» — пронеслась у него в голове перепуганная мысль. — «А он — ей?! Зачем он это сделал?!»

— Не думай ни о чем плохом, мой друг, — сказала она. — Так делают почти все. Я тоже. Я до сих пор это помню. Не помню того мальчика, что был рядом, даже не помню, дружили мы или нет, но то, как мы изучали нашу разницу, я помню. А ты?

— Да.

— Чудесно. Сейчас ты можешь представить, что я такая же девочка, как ты, и мы вместе посмотрим, зачем же она нужна, эта разница.

Она уже мягко гладила его по груди, засунув руку прямо под рубашку. Стасу нравилось.

— Давай я почешу тебе спину. Ты это любишь?

— Вообще-то, я не очень избалован. Я живу в детдоме.

Женщина не стала комментировать, сокрушаться или говорить что-то ободряющее. Она просто сняла с него рубашку и, положив его животом на край кровати, усевшись сверху, начала мягко царапать ногтями по спине. По коже побежали сотни мурашек, шустрых, игривых. Это было приятно. Каждый раз в том месте, где прикасались ее руки, взрывался чувственный вулкан ощущений. Лава разбегалась широко. Все шире, шире…

В понедельник Стасу было стыдно идти в школу. В кругу товарищей-одноклассников он старался делать вид, что все по-прежнему, что все как обычно. Вопреки его стараниям, ребята как с цепи сорвались — без остановок язвили на интимные темы, особенно грубо и часто подкалывали девчонок, наперебой пересказывали Стасу какие-то якобы эротические шутки из вчерашних телевизионных программ. Стас никогда раньше не думал о том, насколько это все глупо, как это все по-детски, что ли.

На большой перемене Петька и Сеня, как всегда, потянули его к столовке, на лестничный пролет. Там в это время собиралось много учеников, а среди них, естественно, оказывались и ученицы старших классов, у которых впереди оставалось еще порядком уроков, а есть им уже хотелось. Устроившись на пол лестничного пролета ниже этажа столовки, пацаны заглядывали под короткие юбки девчонок, а для усиления эффекта по очереди кто-то поднимался и, проходя мимо, как бы невзначай цеплял ту или другую девочку, задирая ей юбку, — чтобы друганы внизу больше и лучше увидели. Неимоверный восторг вызывала удача увидеть краешек трусов.

— Смотри, смотри, Стас, ты видел?! У Катьки Фомичевой трусы сегодня красные. Вот умора. Кра-а-а-асные! — толкал локтем его в бок Петруха, давясь от безмерного восторга и отворачиваясь в стыдливой эйфории. — Ой, смотри, смотри, Алекс Ольку по жопе хлопнул! Смотри, она его по плечу, а он ее — за грудь. Саняха — молодца! Я следующий иду. Я тоже хочу. А ты после меня, понял?

— Понял, я понял, — пробормотал Стас.

У него из памяти не выходила вчерашняя сцена. Вот рыжая прядь длинных волос скользит по груди, вот она чуть зацепилась за набухший сосок, соскочила, упала. Та женщина закрывала глаза. Она открывала рот, когда ей было особенно хорошо, как понял Стас. Ему снова стало жарко. Он поднялся и ушел.

— Стас, ну ты куда?! Еще десять минут осталось! Твоя же очередь!

Больше он не ходил в большую перемену на пролет ниже столовки. Сашка и Петро сначала делали вид, что не замечают перемены, и по-прежнему звали его. Позже ребята обиделись и какое-то время не общались с ним. Закончилось все тем, что они начали над ним подшучивать, подкалывать, дошло до драки, после чего все дружеские отношения были аннулированы.

Кстати, Лена была у него первая девушка с рыжими волосами после той, самой первой. Только у Лены была стрижка. Стас сам про себя улыбнулся: не успел он выйти за дверь, как уже подумал о ней как «была у меня»! Ничего у него с ней не было! Разве только поцелуй. Ну и еще ее желание пофлиртовать. Но это было только ее желание. И поцелуй, собственно, был ее, Стас просто не отказался. И то «до свидания» было всего лишь формой, которой люди прощаются друг с другом всегда, везде, не имея в виду никаких обещаний на обязательную встречу. А если она подумала, что он, Оборотень, сдался, поддался на ее уговоры, то глубоко ошибается, но это ее проблема. Бабам нравится фантазировать, а Оборотень не имеет ничего против того, чтобы развлечь женщину, если это не требует больших материальных или физических напрягов.

Стало холоднее. Парень поежился и отметил, что холодный колючий дождь, который встретил его на пороге библиотеки неприятным покалыванием в лицо, сменился мелким снегом или, скорее, ледопадом, — на него с неба сыпались мелкие, размером с песок, льдинки. Оборотень еще выше подтянул воротник, замедлил шаг и осмотрелся по сторонам. Где-то в этом районе (он это понял по названному адресу) находилась квартира заказанного клиента. Хотя самого клиента, как ему сообщили, дома не бывает, тут обитает семья. Оборотень остановился и осмотрелся еще внимательнее.

Хватит пустых фантазий про женщин! Пора сосредоточиться на задании. Надо будет с чего-то начать поиски. По ходу, с семьи, решил парень. Можно бы установить слежку за квартирой уже сегодня, рассуждал он, но все же надо сначала предупредить Старшего и подумать хорошенько, может, попросить в помощь Духа или Волчару.

Не зацепившись ни за что ни глазом, ни сознанием, ни интуицией, он еще раз поправил воротник, чтобы меньше задувало, и зашагал дальше в направлении вокзала.

Это было первое настоящее, порученное ему под полную личную ответственность задание. Воображение рисовало аккуратно проведенную слежку, кропотливый поиск информации, умные, хитро организованные расспросы и даже допросы. Венчали линейку героических образов сложные поиски похищенного человека, смертельная опасность и, наконец, триумфальное завершение дела. Хотелось сделать все быстро, четко, элегантно, чтобы товарищи и особенно злопыхатели стали говорить друг другу: «Этот парень — реально крут!» А командиры и начальники сказали: «Этот парень — просто находка для нашего дела!» Конечно, неизвестно еще, как долго он будет сидеть в отряде «Лунное затмение», но хороший старт таким и останется — хорошим, куда бы его потом ни занесла судьба. Возможно, он перейдет работать в личную охрану к какому-либо банкиру, возможно, попадет в государственные структуры, но обязательно в отряд спецназначения. Не исключал Оборотень и вариант работы у кого-то из криминальных авторитетов. За свою юность он успел насмотреться на всяких, поэтому никого не опасался. Митька, брат, уехал и пропал как раз после одного дела в криминальной структуре. Он сказал, что уезжает ненадолго, мол, «пока баталии на фронтах не утихнут и нервы гореть и рваться у этих полусумасшедших авторитетов в своем загоне не перестанут». Прошло уже несколько лет. Митяя надо было найти…

Оборотень шагнул на проезжую часть, чтобы перейти дорогу. Резко запищали тормоза, и белая «тойота ярис» затормозила, практически уткнувшись своей тупой мордой ему в ногу.

Кто сидел за рулем, Оборотень не мог рассмотреть. Мешали причудливые отражения уличной иллюминации на лобовом стекле машины. Зависла пауза. Парень смотрел неведомо на кого через миражи отраженного света, как на нелепое и неуместное явление природы, как на лед на луже посреди июля. Но чем больше он выходил из своих планов и мыслей, тем больше закипало его негодование, ладони в карманах вдруг вспотели и начали непроизвольно сжиматься в кулаки. Оборотень сделал шаг, еще один шаг по проезжей части и свернул влево к водительской двери. Переднее стекло, похожее от света улицы на застывшую картинку калейдоскопа, медленно поехало вниз. Картинка калейдоскопа ожила.

— Ты потерял бдительность, солдат! — услышал он знакомый женский голос. — Не обо мне ли ты мечтал, утонув в своих фантазиях?

Оборотень молча смотрел на Лену, улыбающуюся из своей машины.

— Я не хотела на тебя наезжать. Ни тогда, в офисе, ни сейчас. Тем более сейчас, — проговорила девушка. — Я не ожидала, что ты так резко свернешь с тротуара, что ты вообще свернешь с этого дурацкого тротуара! Экий ты спонтанный… Неожиданный. Но меня это даже интригует и заводит…

Лена начинала нервничать под прицелом его внимательного взгляда. Не зная, что предпринять, она взяла мобильник, отдыхавший в подвесе на торпеде, включила его и тут же выключила, засунула обратно, после этого зачем-то повернула ключ. Машина перестала урчать. Перестала играть и музыка в радиоприемнике. Застеснявшись тишины, Лена сразу же снова включила зажигание.

— У тебя что, сотрясение мозга? Ты с чего это дар речи потерял? Я до тебя практически не дотронулась! Ну, выругайся, что ли… Алё, ты, шоканутый…

— Ты как тут оказалась?

Лена молча высунула руку из окна, дотронулась до нижнего края его куртки и развернула перед парнем ладонь. На ней лежала крохотная прищепка-маяк.

— Я тебя пометила, а ты не заметил. Жучок прицепила. Поищи на досуге. Потом, когда сделала дела в офисе, я отправила Игоря и уложила Влада спать на диване. Потом я увидела на джипиэсе, что ты до сих пор совсем рядом, и догнала тебя. Я решила, что все складывается так, чтобы мы сегодня не расставались. Это — судьба, тебе не кажется?

Оборотень, по-прежнему ничего не говоря, обошел машину спереди, открыл дверь и, не спрашивая разрешения, уселся на переднее сиденье.

— О’кей, раз я на тебя наехала, сделаю круг, куда бы ни пришлось ехать, хотя, подозреваю, твоя казарма — не близкий свет. Почему ты, кстати, идешь пешком, а не сел на автобус?

— Электричка еще не скоро, я думал, у меня есть время пройтись.

— Ну, говори, куда ехать? Твоя казарма в Москве или за МКАДом? В каком направлении двигаемся?

— В направлении твоего жилища.

— Оу! Не надо меня провожать, дорогой. Меня никто не обидит, я — в машине. Говори, куда тебя везти, я сегодня добрая.

— К тебе.

— То есть?

— Ты же хотела.

— Что?

— Будешь повторять ночью мое имя не в пустоту…

— Вот так прям сразу?

— В настоящем экстазе, а не в мечтах о наслаждении и истоме.

— Ты в своем уме?

— Мечтать — бессмысленно. Надо делать.

— Ты в своем уме?

— Тебе что-то мешает отдаться и сделать мечту былью?

— Да. Я тебя не знаю.

— Знаешь. В офисе познакомились. Там ты, кстати, была смелее. Что случилось? Из-за чего перемены? Или ты только трепаться умеешь?

— Хм.

— Поехали. Я не выйду.

— Да?

— Да. А в милицию ты меня не повезешь.

— Это насилие, Оборотень. Я не хочу так.

— Тебя это уже не заводит? Любишь только сама управлять ситуацией?

— Точно! И то, что ты сейчас пытаешься мне навязать, — насилие.

— Если насилие неизбежно, расслабься и получи кайф.

— Хм. Я живу с матерью.

— Ну, тогда придумай, куда поедем. Я-то живу с целым взводом таких же пацанов, как я, не хочу тебя туда везти… Жадный.

Лена улыбнулась этой нелепой мысли:

— Спасибо хоть на этом.

Она включила передачу и дала газ.

— Значит, получить кайф?

— Так точно.

* * *

Сиверов успел снять куртку и ботинки, налить и включить чайник, снять грязную и переодеться в домашнюю одежду. Потом он плюхнулся в диванные подушки, дотянулся до пульта управления звуковым центром и с наслаждением нажал кнопку «плэй».

Но в этот же момент бездушный дверной звонок снайперским выстрелом убил первые вздохи величественной музыки Вагнера. Настырный звонок звучал, как сигнал тревоги «Попытка внедрения снаружи». Глеб выключил центр и пошел открывать гостю. Это мог быть только Потапчук.

Федор Филиппович выглядел уставшим: он был измотан этой историей не меньше, чем Сиверов.

— Девочка в больнице, истощена, в сознание еще не приходила, — начал он вместо приветствия, — но прогнозы оптимистичные. Врачи говорят, что утром она сможет разговаривать и спокойно давать показания.

— Вам кофе на ночь или все же зеленый чай? Есть имбирные цукаты. Бодрит, — предложил Глеб, переводя разговор на бытовую тему.

Потапчук и сам хотел хоть немного отключить голову от ада сегодняшних дел. И он вместе с Глебом прошел на кухню. Секретность Глеба Сиверова, агента под кодовым именем Слепой, была обусловлена сразу несколькими обстоятельствами. Во-первых, для всех он так и не воскрес из мертвых после одного из заданий. Точнее, сначала из мертвых, а потом еще и из без вести пропавших. Чего только не случалось с этим парнем! Потапчуку казалось, что нет такой ситуации, из которой тот не сможет выпутаться. Во-вторых, некоторые операции требовали того, чтобы никто, включая официально ответственных лиц, не знал о действиях, которые предпринимает Слепой. Более того, очень часто Федор Филиппович просил его проанализировать те ситуации, которые еще не приобрели в органах статус официального расследования. В таких случаях то, что Слепой действовал неофициально, не перечило закону — он был «Мистер Никто» — и не наносило вреда ничьему официальному статусу. И между прочим, развязывало ему руки. Он мог себе позволить действия без специальных санкций, при получении которых, как правило, утекало не только время, но еще и информация. Очень важным было то, что Глеб являлся универсальным солдатом и, оставаясь вне специализированного департамента, он был многофункциональным.

Оценив пачку кофе и пачку чая на вид, гость решил выбрать чай. Вода как раз закипела. Совершив необходимые манипуляции с заваркой и собрав приборы со сладостями на поднос, мужчины перебрались в комнату. Глеб снова включил Вагнера, но выставил низкий уровень звука. При такой громкости они могли разговаривать без проблем.

— Что принесли ваши ищейки в зубах после осмотра территории? — спросил Слепой.

Потапчук изобразил разочарование.

— Пока ничего, Глеб. Это был осмотр в темноте, сам понимаешь, непростая задача. Даже фонари мало помогают, потому что всегда остаются темные углы — черные дыры в следствии. Мы оставили охрану. Утром, со светом, еще раз посмотрят.

Перед мысленным взором Глеба мелькнули бесчувственные тела Корча и Шныря, которых он оставил совсем недалеко от базы.

— Дело в том, что к охране скорее всего нагрянут гости.

— Они заметят машину еще издали. Или…

Генерал внимательно посмотрел на своего агента:

— Откуда сведения?

— Ваши включили свет, как я просил?

— Я дал такое распоряжение. Хотя это нелогично, потому что дает преступникам сигнал о том, что на базе кто-то есть. Естественно, что они в этом случае либо не сунутся, либо предпримут все меры секретности. А нашим, как ты понимаешь, сложнее видеть за пределами собственного света.

— В любом случае они приедут не издали, не по дороге. Они выйдут из леса. Но если на базе будет много света, они поймут, что их засекреченный рай разрушен и на территории полно чужаков. Со светом безопаснее.

Потапчук изменил намерение поднять чашку с чаем, даже печенье отложил, примостив на блюдце рядом с чашкой, и молча уставился на Сиверова, ожидая продолжения.

— Возможно, у них где-то что-то там припрятано, хотя я не утверждаю. И предположение это скорее страховочное, техническое, дежурное, если хотите. Это не мое ощущение или подозрение, это только перестраховка. Но не стоит упускать из внимания никакую возможность, тем более, что у нас практически нет зацепок. С рассветом осмотрите все предельно кропотливо. А гости, думаю, придут обязательно.

Глеб более-менее подробно рассказал куратору историю с Корчем и Шнырем на базе. Потапчук от души веселился, даже просветлел лицом и смеялся.

— Какой у них номер машины, Глеб? — спросил генерал в конце.

Слепой назвал номер. Федор Филиппович тут же позвонил в следственный отдел и отдал номер в разработку.

— Если нам это как-то поможет… В любом случае скоро мы будем знать, что за птица хозяин этой тачки. Ну, а теперь доложи-ка мне, какие у тебя завязки, хвосты, идеи. Как ты вообще вышел на эту базу?

— Случайность.

— У тебя не бывает случайностей.

— Бывает. Они бывают у всех.

— Ты не все.

— У меня тоже бывают случайности.

— Я понимаю, Глеб, что ты устал…

— Ерунда, устану я только тогда, когда сам себе это позволю.

— Вот именно, — генерал снова взялся за свою чашку. — И приехал ты на эту базу не вдруг, не просто так.

— Ну, не совсем просто так, конечно. Не мимо проходил и не от нечего делать заглянул.

— Выкладывай. Я пойму.

— У меня самого нет понимания. И концы, кажется, никуда не ведут.

— Давай рассказывай, что тебя держит. Может быть, у меня найдутся какие-то ответы в рукаве.

— Да, так у вас бывает, — покивал головой Слепой, — и сейчас очень на это надеюсь. Вы можете подключить, по крайней мере, дополнительные ресурсы.

Он достал из ящика стола новую пачку сигарет, не спеша вскрыл ее, закурил и пересказал те сведения, которые нашел, копаясь в документах департамента мэрии. Федор Филиппович слушал спокойно, внимательно, не забывая прихлебывать свой чай и закусывать его имбирными цукатами. Уже в самом начале рассказа Глеба он достал из внутреннего кармана свой любимый маленький блокнот и под стать ему маленькую шариковую ручку. «Зато всегда под рукой, — любя, оправдывал он их миниатюрные размеры, — и не мешают». Туда Потапчук во время рассказа Сиверова старательно записывал имена, фамилии и названия фигурирующих организаций. Во время беседы он уточнял взаимосвязи, о чем-то думал, прикидывал так и эдак.

— Ну, не то чтобы густо, — заключил он, когда Глеб, потушив сигарету и раскинув руки на спинке дивана, обозначил конец своего отчета, — но и не скажешь, что это — совсем ничего.

Сиверов посмотрел на него испытующе. Потапчук замолчал; кажется, он взвешивал в голове какие-то данные, что-то сопоставлял и пытался вспомнить. Глеб прислушивался ко все еще звучавшему своему любимому Вагнеру. Звуки, казалось, передавали работу мыслей в голове генерала. А может быть, Федор Филиппович в самом деле бессознательно воспринимал музыку и думал с ней в унисон?

— Вот что, Глеб, — наконец решил высказаться Федор Филиппович, — попрошу я тебя найти этого самого Кудракова и последить за ним. Но особенно покопайся в бельишке его партии, этой самой «Народной земли». Он нигде у нас не проходит, прямых жалоб на него у нас тоже нет, но косвенных упоминаний фамилии в делах других — полно. Неспокойный он человек. Ради чего старается и высовывается — непонятно пока…

— Зарабатывает очки, чтобы пробиться во власть. Одного своего бизнеса ему мало, тем более что к очень крупному бизнесу ему уже не прорваться, — высказал предположение Глеб.

— Ну да, за счет экономических махинаций ему не удастся стать тем, с чьим мнением станут считаться.

Федор Филиппович подлил себе еще чаю. Глеб не перебивал, он откинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза. Было сложно понять: то ли он думает о чем-то связанном с разговором, то ли просто расслабляется после тяжелого задания.

Потапчук отхлебнул свежего чая и продолжил развивать мысль.

— Точнее, ему уже не дадут взять в руки серьезные экономические высоты…

— А на земле, — не открывая глаз, подхватил мысль куратора Слепой, — поиграть все еще можно. Вон сколько ее вокруг Москвы! Да вообще по России.

Глеб встал и подошел к темному окну. Он любил смотреть на город с высоты. И выбирал себе жилье так, чтобы обзор был открыт далеко, чтобы напротив не было другой высотки, которая бы день и ночь таращилась своими окнами на его личную жизнь. И теперь Глеб жил на последнем этаже. Шторы он не признавал, потому что его пристрастие к высоте и открытому пространству смешивалось с почитанием света. Глеб даже ночью не завешивал окна. Он как бы оставлял свой дом открытым для первого утреннего света. Слепой любил определять предрассветное время по плотности таящей темноты, и ему было неважно, во сколько он уснул накануне.

Глядя в черное небо, отражающее созвездиями скопления московских огней, Глеб прикидывал, сколько же явных и пока скрытых войн за владение этой землей ведется сейчас в этой темноте. И снова перед его внутренним взором появилось бледное лицо бесчувственной Лизы, с пересохшими губами и тонущими в черных синяках глазами.

— И любимая игра у них, — сказал Глеб, отвернувшись от окна, чтобы отогнать видение, — это игра в «ножички». Вы, Федор Филиппович, в детстве играли в такую?

Потапчук на секунду прищурился, что-то припоминая, и с мягкой улыбкой кивнул:

— Да, припоминаю. Круг рисуем, пополам делим, а потом ножик в землю соседа кидаем. Как упадет, так линию по направлению дырки от лезвия и продолжаем — от окружности до ближайшей границы. Землю, ту, что ближе, себе берем, вроде как завоевали мы ее. Ты об этом?

— Да, именно. По ходу, не только мы с вами ее помним. Кое-кто все наиграться не может, даже поднял игру на государственный уровень.

— Неудивительно, — покивал головой генерал, — потому что так всегда было. Если ты стоишь у руля дележки, то ты знаменит и купаешься в фаворе. Со всеми причитающимися бонусами.

— Да что там бонусы?! — пожал плечами Слепой. — Тот, кто у руля дележки, тот себе самый лучший кусок берет. Ну а другие, тоже хорошие, в натуральный обмен пускает. У рулевых на других козырных направлениях на привилегии для себя меняет.

— Да, это уж как пить дать! — согласился генерал, кивая. — А что, папаша наш, как думаешь, что за фрукт?

— Таранков? Петр Васильевич… Если он устоял от соблазнов, которые ему даны были вместе с должностью, то он — святой. Хотите, чтобы я проверил при личном знакомстве?

— Хочу, — не лукавя ответил Потапчук.

— Пожалуй, я и сам хочу, раз уж вы просите присмотреть за этой темой. Любопытно мне, какая кошка пробежала между ним и новоявленным политиком Кудраковым…

— Все-таки думаешь, что он не настоящий радетель за благополучие народа и народной земли?

— Думаю, что надо его взять в разработку. Все эти множественные учреждения легкого и быстрого бизнеса и стремительные перепродажи, которые он предпринимал, да еще бизнес, связанный с большими территориями, то есть земельный бизнес… И, как мы уже знаем, есть у него и за пределами Москвы кое-какие наделы. Непохож он на честного общественного бессребреника.

— То есть руки широко раскидывает…

— Именно. Не забывая про личные выгоды. И не мне вам рассказывать, что очень удобно быть «политиком», лоббирующим интересы своего же бизнеса.

— Учитывая то, что этот серый кардинал…

— Скорее, пока только мышь подпольная…

— Хорошо, — согласился Потапчук, — пусть мышь, но формально он котируется только как лидер земельной партии — не самая важная политическая персона. А его хозяйственная деятельность никак и нигде, даже в наших сводках, не светится…

— Так он же по документам как будто продал все. Надо проверить, кстати, кому. Надо всерьез заняться и поднять его связи.

— Но если наш друг из мэрии, подозревая или зная все это, пошел против, то, похоже, что он все-таки святой.

Генерал, откинувшись всем телом на спинку дивана, сам улыбнулся своему предположению.

— Короче, Глеб, — сказал он, допивая чай, — не хочу тебя больше мучить. Давай подведем итог.

Сиверов устало кивнул. Федор Филиппович несколько секунд взвешивал в уме все сказанное за вечер и наконец резюмировал:

— Ты берешь в неофициальную разработку Кудракова. Нам надо понять, как далеко он ушел или не ушел от своих бизнес-предприятий. Посмотри, Глеб, кто у него в партнерах. Проверь по возможности счета.

— Поискать иностранный след?

— Это мы всегда имеем в виду, как ты помнишь, и проверяем при любом случае. Так что — да.

— Мы за всем этим, — вдруг встрепенулся Глеб и, поднявшись с дивана, сразу же наклонился за сигаретами и достал из бокового кармана джинсов зажигалку, — совсем позабыли историю с похищением девочки. Или Кудраков уже главный подозреваемый? Надо же закончить дело. Кто-то же ее похитил. И я не уверен, что это организовал Геннадий Владимирович Кудраков.

— Нет, не забыли. Мои парни выжмут максимум из места, где ее держали, к тому же Елизавета Петровна сама, как обещал врач, скоро сможет нам кое о чем рассказать…

— Очень надеюсь. И надеюсь на то, Федор Филиппович, что вы максимально подробно ознакомите меня с ее рассказом.

— Заметано, Глеб, — пообещал шеф. — А ты пока выуди максимум информации про этого партийца из «Народной земли».

— Звучит как приговор, как «кровопийца» из народной земли, — рассмеялся Сиверов. — Но хорошо, я буду предельно внимателен, дотошен и педантичен.

— Очень хорошо. И за тобой остается наш великомученик — чиновный отец.

— Поговорю. Мне очень интересно, за что же он так наказал Кудракова? И еще интереснее, как это наказание воспринял сам Геннадий Владимирович? Только сначала я все же выделю для себя, как минимум, восемь часов здорового сна. Вы уж извините, Федор Филиппович, что не обещаю оперативности. На эти восемь часов я забуду и о Кудракове, и о Таранкове… И не смотрите на меня так, Федор Филиппович! Я, если вы помните, — профессионал, а не одержимый фанатик. А это значит, что я должен обеспечивать ради дела свое же рабочее состояние.

— Я понимаю, Глеб. Тем более что в поиске Елизаветы Петровны ты сработал достаточно оперативно. Отдых ты заслужил.

— Я бы сказал, что не «оперативно», а «вовремя». Да и то повезло, что успел. Я слишком долго копался, слишком долго искал. Всю дорогу из леса я пытался понять: где же упустил, где можно было бы ускориться?

Федор Филиппович молча взглянул на озадаченное лицо своего подопечного. Слепой был лучшим его агентом. Лучшим даже не среди сейчас работающих, а лучшим за все время службы Потапчука. Пожалуй, даже лучшим из всех, о ком он вообще знал, даже если это были не его агенты, даже если это были агенты противника. Слепой — Глеб Сиверов — был лучшим. И самым засекреченным.

* * *

Самым тяжелым, было то, что все эти длинные, бесконечно длинные дни и ночи не приходило никаких известий. Петр Васильевич начал бояться, что с самими похитителями что-то случилось, иначе, конечно же, они бы подогревали разными способами его волнение, тревогу, страх за жизнь дочери. Но они молчали. Теперь ему казалось, а был ли вообще тот первый звонок, ранним утром после того, как Лиза не пришла домой из музыкальной школы.

— Петр Васильевич Таранков? Как поживаете?

— С кем имею честь говорить?

— Мое имя вам ничего не скажет. Мы незнакомы. У нас ваша дочь.

— Что вы имеете в виду?

— А вы не понимаете?

— Нет.

На самом деле его сердце уже давно было не на месте. Каждый его удар эхом отдавался в голове, в ушах. Петру Васильевичу даже показалось, что звонивший услышит этот стук и поймет, что его обманывают, раскусит его слабую попытку казаться твердым и непреклонным. Но какого черта там нужна была эта твердость? Кому нужна была в тот момент его непреклонность? Возможно, она была нужна ему самому. Она была спасительным кругом — чтобы не думать о том, что произошло на самом деле, чтобы убедить себя самого, что он сильный, что он сможет со всем справиться. И, кажется, этот самообман сработал. Все-таки сумел же он дослушать звонившего до конца.

— Вы нам задолжали крупную сумму. Вы лишили нас кое-чего того, что нам было очень нужно.

— О чем вы говорите?

— Вы сами догадаетесь, Петр Васильевич. Если вы хорошо подумаете, вы поймете.

— Что с Лизой?

— О, Елизавета Петровна — красивая девочка. И очень талантливая. Этот ребенок действительно дорогого стоит. А что, как отец, вы волнуетесь за нее… ну, вы понимаете, о чем я говорю, правда?

— Вы негодяй, кто бы вы ни были!

— Да что вы говорите?! Чья бы корова мычала… Вам разве никогда не говорили такого в детстве? Или вы за бумагами и интригами государственных кабинетов забыли свое детство?

— Вы должны знать, что подобные выходки никому не сходят с рук! — изо всех сил сдерживая дрожь в голосе, возмутился Петр Васильевич.

— Так подключите же все свои связи! — ехидно подзадорил его звонивший. — Это в интересах вашей дочери. Вы согласны? Но есть нюанс. В ее интересах, чтобы вы передали нам сумму, которую мы утратили по вашей вине.

Несчастный отец молчал. Он уже прикидывал, что можно сделать и как искать Лизоньку, но мысли плавали, никак не получалось осознать в полной мере, что происходит. Он не воспринимал ситуацию как реальность.

— Ну что же вы молчите? Думаете, где взять деньги? Правильно!

— Ты — ничтожество!

— Это неконструктивно в любом случае. Давайте исправляться, Петр Васильевич. Подумайте о том, как собрать триста пятьдесят тысяч ЕВРО.

— Вы с ума сошли?! Откуда у меня такие деньги?!

— Это не ко мне вопрос. По крайней мере, из-за вашей семейки мой шеф потеряет гораздо больше. Считайте, что мы великодушно поступаем. Правда… — с нотками издевательства промяукал в трубке голос, — вы, конечно же, можете оскорбиться, мол, мы слишком низко оцениваем вашу дочь. Как вы считаете?

Он молчал. И что он мог сказать? К тому же у него уже тряслись руки, к горлу подкатил тяжелый сухой ком, готовый вот-вот перекрыть дыхание. Ему и вздохнуть-то было тяжело, не то что ответить что-то достойное!

— Ладно, не плачьте. Мы просто навели кое-какие справки. Мы люди разумные. Мы действуем наверняка. Больше, Петр Васильевич, вы, пожалуй, не потянете. Хиленький вы, Петр Васильевич.

— Издеваешься, подонок? — кое-как выдавил Петр Васильевич Таранков.

Силы таяли, как легкое облако в жарком августовском небе. Ему очень хотелось лечь. Он растянул галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки.

— Конечно. Так же интереснее.

Не отрывая трубку от уха, он подошел к окну и широко распахнул его. С улицы, как всегда в начале весны, потянуло промозглой влажностью.

— Ладно, вижу, я вам не нравлюсь. Я не буду вас больше беспокоить. Деньги соберите. Мы будем знать, когда вы готовы. И узнаем, если нас начнет искать ментовка. Наша доблестная милиция слаба. Она не найдет вашу дочь. Живой. Вы меня поняли? И не тяните слишком долго — девочка может не выдержать жестких условий.

Таранков уже сидел под окном, прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Его массивный стол нависал сверху, как грозящая жизни скала, но сейчас эта громадина, перекрывавшая все пространство рабочего кабинета, помогала создать иллюзию закрытого в себе уголка, уютно спасавшего его от ужасов проклятой жизни.

— Вы меня услышали? — уточнил с расстановкой голос в трубке.

— Да, — выдавил Таранков.

— Отлично. Как вы поняли, мы видим все ваши действия. У нас есть способ. Мы свяжемся, когда вы будете готовы. Не тяните. Ваша дочь сама решила нам помочь в этой увлекательной игре. Она сама создала еще более интересные условия…

На том конце связи зависла издевательская тишина.

— Вы о чем? — почти прошептал он.

— О! Вам совсем плохо, Петр Васильевич? Вызовите «скорую» сразу после нашего разговора. Пусть они померяют давление. Но берегите себя, потому что только вы можете спасти свою дочь, вы должны это понимать. Точнее, собранные вами для нас деньги.

— Что с Лизой?

— Она хорошая девочка, она отказалась есть. Жесткая голодная диета. А нам — экономия и отличная интрига: сколько же это тщедушное изнеженное создание протянет? Мы уже ставки делаем. Она молодец, ваша Лиза! Представляете, она совсем ничего не ест! Как вы думаете, на сколько хватит ее ресурсов? На какой срок мне поставить? А хотите тоже присоединиться к нашим ставкам? Смотрите, может, еще и наварите…

Таранков не мог больше слушать и нажал кнопку завершения вызова. Рука с телефоном безвольно упала вдоль туловища. Глаза закрылись, сознание поплыло. Совсем скоро все затянула темнота.

Петр Васильевич не знал, сколько он так просидел-пролежал, но, когда очнулся, был все еще один. И больше его действительно никто не беспокоил.

Он ждал целый день, когда кто-то позвонит и убедит его в том, что все утреннее ему не показалось, напомнит о том, что он должен действовать, подтолкнет его к решительным шагам, скажет, в конце концов, куда нести деньги. Правда, их еще надо было как-то собрать. О том, где их можно набрать и как, он тоже думал весь день. В конце концов, должна была позвонить Лиза и сказать, что это все — розыгрыш. И тогда он ей ввалит по первое число! Тяжело ругать дочь, когда ты отец-одиночка, но ты должен. Иногда без этого нельзя. Потому что иначе ее очень трудно держать в рамках дозволенного, ведь она избалована этим же самым отцом-одиночкой, который больше всего на свете боится ее потерять.

Вечером он позвонил знакомому на Лубянку — просто посоветоваться. Потому что уже не мог оставаться один на один со своей проблемой. Просил только совета, ни о какой официальной помощи речь не шла. Но на следующее утро чекист позвонил сам и сказал, что они что-нибудь придумают для того, чтобы найти девочку. И снова наступила тишина.

Таранков взял срочный отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам и начал думать, где же взять такие деньжищи. Он, конечно же, озадачился этим и сразу после звонка того ублюдка, но тогда он еще надеялся на то, что это какое-то недоразумение.

Петр Васильевич просто сходил с ума оттого, что никто его не беспокоил! Никто ничего от него не требовал. Он долго бродил по городу, потом позвонил шурину, не решившись выложить все сестре. Шурин, как он знал, во-первых, полностью распоряжался семейным бюджетом, во-вторых, если бы захотел, мог бы довольно быстро найти нужную сумму. Тот посочувствовал, сказал, что это все ужасно, но денег не пообещал, сослался на то, что свободных средств у него нет сейчас.

Рискнуть обратиться к своим обеспеченным клиентам Таранков боялся: они могли не поверить в то, что у него украли дочь. И боялся попасть в зависимость от кредиторов. Ведь при его-то должности в мэрии они могли у него много о чем попросить. Конечно, он боялся. Боялся и того, что любой из них мог оказаться этим ублюдком. Конечно! Он же сам сказал, что потерял деньги из-за Таранкова! Кажется, так. Он боялся и за Лизу, и за свою карьеру.

И вот наконец раздался звонок. Он звучал точно так же, как тот, первый. Его сердце забилось так сильно, что он испугался, что не сможет разговаривать, что умрет, не успев произнести и «Алло!». Руки его задрожали, ему стало невыносимо жарко, на лбу выступил холодный пот.

— Алло…

— Петро! Это я, Саня. Собирай ноги в руки и мчи к дочери в больницу, нашли ее. Здорова она, слава богу, только истощена до предела, не ела ни фига…

Минут пять Таранков не понимал, на каком свете находится. Почти на автомате он набрал номер шурина и сообщил, что Лизу нашли. Шурин был спокоен, сказал, что он не сомневался в счастливом исходе и что Тоня, как тетя Лизы, будет очень рада.

Сам вести машину Таранков не мог, его нервы были истощены, руки дрожали, внимание плавало, воля не концентрировалась. Он вызвал такси и теперь уже наконец ехал к дочери. За окном фееричным, но бессмысленным мельканием огней мир радовался наступившей ночи.

Глава вторая

Городские автомобильные пробки живут отдельной, своей особенной жизнью. Говорят, у них даже есть своя душа и они бродят по городу как хотят, не подчиняясь ни дорожно-патрульным службам, ни настроениям водителей. Московская пробка — это город в городе, это обособленная жизнь внутри жизни. Здесь свои собственные, особенные истории встреч, расставаний и отношений.

Азарт у города был уже весенний, хотя зима еще не совсем сдала свои владения — по вечерам воздух все еще становился морозным, и вот сейчас кто-то из небесной канцелярии решил, что после колючего заледеневшего дождя следует высыпать на землю завалявшиеся остатки обычного снега. Но все же дыхание жизни накалялось, повсюду царило движение, глаза искрились, как бенгальские огни, предчувствием новых влюбленностей и небывалых ранее приключений.

— Ты любишь острые ситуации, да? — спросила Лена у молчащего как воды в рот набрал спутника.

Стоя в пробке, девушка нервно барабанила пальцами по уснувшему рулю и то и дело переключала каналы радио. Оборотень не ответил. Он вообще отвернулся от нее и смотрел в окно на праздно гуляющих пацанов и девчонок, на парочки солидных граждан, спешащих куда-то — может, в ресторан, может, в кино или в гости, а может, и вовсе не знающих, чем занять друг друга в эти случайно свободные от быта часы.

На рекламном щите среди клякс кричащей рекламы Киркорова, «Блестящих», Петросяна, Лорри Андерсон, балета «Золушка» в Большом театре и других известных и не очень деятелей и событий искусства парень заметил скромный лист объявления:

«2012.

Будет ли конец?

К чему готов ты?

Цикл тематических встреч о сегодняшнем мире,

цивилизации, человеке».

Более мелким шрифтом было пропечатано имя лектора — Игорь Столыпин. Ниже было еще что-то написано, но совсем уж мелко, и Оборотень, даже с его фантастически острым зрением, не мог ничего прочитать на таком расстоянии, да еще в темноте, хоть и разряженной цветным неоновым светом.

— О! Ваша агитка висит. Прямо рядом с Киркоровым. Широко работаете.

Лена не отозвалась, даже не фыркнула привычно.

— Ну и фамилия у твоего шефа — Столыпин. Типа круто и пугающе, — не унимался с комментариями Оборотень. — Только что-то я не верю. Что-то ненастоящее тут ломает картинку. Фамилия. Точно! Фамилия у него настоящая или псевдоним?

— Это очень важно для тебя? — язвительно полюбопытствовала Лена.

— Пока не знаю, — серьезно ответил ее спутник. — Но никто никогда не знает наперед, где и когда понадобится информация. А потом может не быть тебя под рукой. Так как?

— Оборотень, ты часто проводишь время вне работы? Ты любишь просто бродить по улицам, бессмысленно попивая пиво в кабаке? Или предпочитаешь с друзьями напиться на троих дешевой водяры?

Парень отвернулся от окна, уставился в лобовое стекло на впереди стоящие машины. Минутку погодя он ниже опустился на своем сиденье, откинул голову назад и закрыл глаза.

— Ты не ответил.

— Ты тоже.

Лена сердито сжала губы.

— Знать детали биографии человека полезно тогда, когда намереваешься использовать их против человека. Ты работаешь на Игоря. Тебе совсем необязательно знать про него больше того, что он тебе сам рассказал, то есть больше содержания твоего задания.

— Никогда не знаешь, когда и зачем понадобится информация, — повторил тоном скучающего человека Оборотень. — К тому же может статься, что эта информация поможет спасти ему жизнь.

— Ему что-то угрожает? — снова язвительно хмыкнула девушка.

— Не знаю. Лично я сам ничего не планировал, а предвидеть чужое будущее не умею.

— Чужое не умеешь, значит. А свое, что ли, умеешь?

— Похоже на то.

— Ишь ты. Ну и что же тебя ждет в будущем?

— Смерть, — все тем же тоном скучающего человека сказал Оборотень.

Лена от неожиданности забыла слова и даже перестала постукивать пальцами о руль. Она повернула голову к парню и осторожно спросила:

— И ты знаешь, как и когда это случится?

— Понятия не имею.

— То есть? Так откуда ты знаешь, что это произойдет?

— Знаю и все. Тебя, кстати, тоже ждет смерть.

Девушка нервно сглотнула.

— Ты же сказал, что будущее других не умеешь предвидеть.

— А я не предвижу, я знаю.

— Потому что это связано с твоей смертью?

— Понятия не имею, но надеюсь, что нет. Надеюсь, что проживу долго и вовсе не с тобой.

— А чем это я тебе не нравлюсь?! — возмутилась и обиделась девушка.

— Ничем.

— Что значит «ничем»? Совсем-совсем ничего тебе во мне не нравится? Раньше ты говорил другое. Ты Игорю и брату врал?

Оборотень открыл глаза и повернулся к Лене:

— Фантастическая девушка! Впрочем, вы все такие.

У Лены от возмущения глаза стали больше олимпийских медалей.

— Объясняйся! — потребовала она.

— Ты спросила, чем ты мне не нравишься. И я ответил «ничем». Это значит, что нет ничего такого, что мне в тебе не нравится. То есть, по-моему, все прекрасно.

Лена насупилась, не придумав сразу, чем парировать. Впрочем, ей было лестно, и она решила в первую очередь насладиться этим чувством и только потом уже придумывать, что сказать в ответ. Когда через полминуты эмоции улеглись, девушка вспомнила кое-что из того, о чем они говорили, убивая время в пробках.

— Так почему же ты так уверен, что меня тоже ждет смерть, если это не связано с твоей и ты не умеешь предсказывать будущее других людей?

— Потому что каждого человека ждет смерть.

Лена недовольно сморщила брови. Она увлеклась болтовней, и ее подловили на очевидном. И она снова не знала, что сказать. Да это же прописная истина, то, что каждого ждет смерть, только никто не называет даты, сроки, условия.

Даже в 2012 году, дорогая Лена, — перебил ее мысль Оборотень, — не всех ждет смерть, вопреки тому, что твердит твой начальник. Например, я намерен жить гораздо дольше. А твой Столыпин, если хочет, пускай умирает. Если он сумеет хорошо пересолить кашу своим друзьям и недругам, то ему близкий уход гарантирован. Кстати, на его месте я бы предпочел скорую кончину — чтобы паства, оскорбленная его враньем и обещанием несостоявшегося конца света, не порвала его на куски.

— А ты не думай за него! — злобно отрезала девушка, заступаясь за шефа. — У него мозгов побольше, чем у тебя, он сам справится. Без сопливой помощи.

— А он чем, вообще-то, деньги зарабатывает? Не лекциями же! — саркастично полюбопытствовал Оборотень.

— Ты, кстати, так и не рассказал, как проводишь свободное время.

Эхом отразив интонацию спутника, Лена резко сменила тему, и ей было плевать на то, что сделала она это, возможно, слишком очевидно. Ее начинало раздражать то, как дотошно парень докапывался до организации, где она работала, не зная проблем. «Надо будет от него отделаться как можно скорее», — решила девушка. И сразу вспомнила о своей подруге, которая могла бы ей в этом помочь.

В это время пробка двинулась, машина дернулась вперед, Оборотень послушно откинул голову на спинку сиденья и закрыл глаза.

— А ты не ответила на вопрос про Столыпина. Это настоящая фамилия или творческий, так сказать, псевдоним? Причем, заметь, врать стыдно. Я же все равно когда-то узнаю.

Девушка выдохнула, демонстрируя свое недовольство и нежелание говорить на эту тему.

— И хватит уже тему переводить. Не воображай, что ты — крутой психолог — общаешься с первокурсником художественного училища и можешь на раз, — Оборотень на этих словах щелкнул пальцами, демонстрируя степень легкости задачи, — увлечь меня фантазиями.

— Псевдоним, — буркнула девушка.

— И чего было тайну разводить? Вот, тоже мне, секрет государственной важности! А какая у него настоящая фамилия?

— Экий ты любопытный!

— Потому и ценят меня высоко.

— Марков.

— Ни о чем не кричащая фамилия, — прокомментировал парень и снова умолк так резко, будто сразу заснул.

— Ну? Так теперь уже твоя очередь, — недовольная тем, что все время общение вел он, спустя несколько минут пробурчала девушка.

— Да? Тебя это все еще интересует? Я думал, ты спросила только для того, чтобы сменить тему и отвлечь меня от твоего любимого Маркова.

— Я думала, мы этот нюанс уже проехали! — на этот раз почти обиделась она.

Лена внутренне негодовала. Действительно, ее ничуть не интересовало, как этот нахал проводит свободное время, но теперь отступать было поздно, надо было играть до конца.

— Я тоже любопытная. Потому что никогда не знаешь, какая информация когда пригодится. Отвечай!

— Я не пью, — засыпая, почти промычал парень.

— Понятно. И не куришь. Ты скучный. Может, ты еще и с женщинами-то не умеешь?

— Сама скоро узнаешь.

Девушка от такой бесцеремонности изменилась в лице и начала подыскивать в окружившем ее автомобильном столпотворении пути, чтобы подъехать к краю тротуара и высадить парня. И плевать на то, что теперь он точно опоздал на электричку и ему некуда идти! Лена даже рот открыла, намереваясь что-то сказать, что-нибудь поярче и поострее, что-то такое, что зацепит его за живое, обидит и заставит понять, как он ей надоел. Но все, что приходило на ум, казалось слишком безобидным в сравнении с его наглостью. Вместо хлесткого, как пощечина, ответа наступила гробовая тишина. В этот момент почему-то затаили дыхание и перестали шуметь даже машины.

— У меня нет достойных слов… — наконец выдавила она, решив сознаться и таким образом показать степень своего возмущения. — Это просто… полный восторг!

— Я рад, что тебе уже нравится наша перспектива.

— Твоя наглость… Не знаю, берет ли она города…

— Пока не пробовал, но планы имеются, — лениво вставил ремарку в ее тираду Оборотень, — на рассвете расскажу.

— …но ты меня начинаешь порядком раздражать. Сейчас я пролезу к обочине и ты все-таки выйдешь. Потому что я могу, и это правда, испортить тебе карьеру. Или тебе не нужно это твое задание?!

Лицо парня было воплощением самого каменного равнодушия.

— Ну, если тебе наплевать, — все больше кипятилась Лена, — то я сделаю так, чтобы неприятности случились у всего твоего батальона. Или как там вас называют. И это с ними произойдет по твоей вине. И они узнают, что причина их проблем — ты. Хочешь?

Парень улыбнулся. Лена это как-то почувствовала и, чтобы удостовериться, повернулась к нему. Действительно, хоть и не раскрыв глаза, Оборотень улыбался.

— Что смешного?

— Мне нравится, что ты неосознанно уже стараешься меня возбудить. Я ценю. И обещаю, я не буду такой же спокойный ночью рядом с тобой в кровати. Просто сейчас это необязательно, и я экономлю эмоции. Накапливаю, так сказать.

— Нет! Ты беспредельный нахал! — чуть не захлебывалась своим негодованием Лена. — Я действительно могу испортить тебе жизнь!

— А что, ты спишь с шефом?

Лена снова потеряла дар речи.

— Это не твое дело!

— Значит, спишь, — с сожалением протянул Оборотень. Впрочем, Лена не была до конца уверена, что услышала эти нотки, она допустила, что ей могло это показаться.

— А к чему этот вопрос? Ты что, уже ревнуешь?

— Нет.

— А с чего это тогда ты хочешь знать то, что тебя совсем не должно интересовать?! Это — личная информация, какой бы она ни была, а ты мне никто!

— А меня и не интересует, несмотря на то что скоро я тебе буду «кто». Буду мужчиной, с которым ты спишь.

— Ты не перегибай палку-то! Не говори «гоп», пока не перепрыгнул, ок?!

— Я спросил, чтобы уточнить, убедиться. У тебя сегодня есть только одна возможность испортить мне праздник жизни: сказать, что я тебя изнасиловал. Но если ты — не любовница шефа, то ему будет глубоко наплевать и он не отдаст предпочтение твоим интересам перед своими. А его интерес в том, чтобы было выполнено его задание.

Далеко впереди загорелся зеленый свет, машины тронулись, Лена нажала на педаль чуть более резко, чем требовалось, и из-за этого дернулась и стартанула гораздо быстрее, чем было можно. Она едва успела снова притормозить перед задницей стоявшей впереди «девятки». Душевно выругавшись, девушка слегка сбросила пар.

— К тому же мне даже польстило бы, если бы все ребята слегка пострадали, зная, что это за то, что я трахнул любовницу самого главного нашего босса. Он же самый главный, да? Самый-самый?

— Ты скучный и циничный гад, Оборотень!

Он промолчал.

— А ты не пробовал покорять женщину лаской? Чтобы она хотела отдать тебе все, что имеет. Чтобы хотела! Понимаешь, о чем я? Или ты… Тебе надо врага довести до истерики, чтобы было смешнее его завоевывать?

— Неплохой вариант. Может, когда-либо применю в профессиональной практике. На тебе не получится, потому что ты мне не враг.

— Но и не друг.

Он промолчал.

— Тебе обязательно нужно брать стены штурмом? Сначала поссориться с соседями, чтобы потом ломать их оборону? Вместо того чтобы спокойно зайти в ворота и по-дружески попить чайку?

— При штурме завоеватель получает гораздо больше. И необязательно казаться вежливым. Меня не учили вежливости. Некому было.

Девушка снова открыла рот, чтобы как-то отбрить его наглость, но тут же закрыла. В принципе он был прав. А она разозлилась. И тут Лена поняла, что Грузинский вал, по которому они сейчас двигались не быстро и не медленно, ведет аккурат к Белорусскому вокзалу.

До самой площади Лена не сказала ни слова, а там спокойно повернула налево, нашла случайную дырку и воткнула свою машину на парковку.

— Выходи! Тебе сюда. Надеюсь, на электричку ты все же успеваешь, — не веря сама себе, потребовала она. — Извини, что не провожаю. Не беспокойся, ты мне ничего не должен, считай, я подвезла тебя по-дружески, бесплатно. Надеюсь, ты исправишь свое поведение в будущем, тогда снова и поговорим.

— У тебя еще оставалось так много слов! Надо же! Ты запасливая.

Оборотень открыл глаза и огляделся по сторонам.

— Причем слова-то вроде все знакомые, но как-то странно звучат все вместе… Я ничего не понял. Не успел уловить смысловые связи. Слишком шустрый поток. Повтори, пожалуйста. Как говорится, еще раз и помедленнее.

Лена уже совсем бесилась.

— Слушай, ты, шкаф, воображающий себя человеком!..

— Успокойся. Если я не такой, как те, к кому ты привыкла, то это еще не значит, что я вообще не человек.

— А тебе, значит, можно не принимать во внимание то, что я не такая, как те… не знаю, кто они там такие, — благоразумно осеклась и уточнила Лена, — те, кого ты знаешь. Если тебе плевать на то, что мне не очень приятно твое общество… зачем ты вообще тогда со мной общаешься?

— По двум причинам. Успокойся и езжай. Я никуда не пойду, потому что сегодня ты — моя… Ну, или я — твой. Может, такой расклад тебе больше понравится, хотя нет разницы.

— Очень даже есть! — отрезала Лена.

— Вот, уже находим точки соприкосновения. Сегодня я — твой. И рад, что в таком раскладе ты уже рада.

Девушка резко выключила зажигание и потянулась открывать свою дверь.

— Я пошла за милицией. Подожди, не уходи никуда, не напрягайся!

— Не бесись, — Оборотень взял ее за руку и мягко потянул на место, не давая выходить. — Лучше успокойся и езжай, и я обещаю тебе рассказать по дороге, почему я тут.

Она думала секунд пятнадцать, не меньше, потом все же оттаяла. Или любопытство взяло верх? Девушка снова завела мотор и мягко сдала назад.

— Рассказывай, — требовательно напомнила она ему, когда машина выбралась из затора на привокзальной развязке и зашуршала по удивительно свободной для этого времени суток Тверской.

— Мы куда, кстати, едем? — как бы отсрочил свой ответ Оборотень.

— К моей знакомой. Еще днем мы договорились повидаться сегодня вечером. И я решила, что это как раз хороший вариант для нас всех, всех троих.

— Я не играю в групповой секс. К тому же я — твой. А не ее.

Девушке польстила такая преданность.

— Может, она тебе больше понравится! Надеюсь, что благодаря этому ты от меня отвалишь.

— Не надейся. Сегодня ночью я буду обнимать тебя. Тут я и твое будущее знаю, потому что, как ты и сама чуть раньше поняла, оно связано с моим. А про подругу мы не договаривались.

— Тогда — выходи!

Лена уже просто играла, совершенно не желая того, чтобы он вышел. Все же, выдерживая роль, девушка включила правый поворот и явно вознамерилась прижаться к правой обочине.

— Нет. Езжай дальше. Пусть для начала побудем гостями у подруги. Ночи пока еще длинные.

— Если уж на то пошло, то мы вообще ТАК не договаривались. Не договаривались, что ты будешь себя так вот вести.

— Мы же вообще не договаривались о том, как мне надо себя вести. Потому я ничего не нарушаю. Кстати, заметь, — вдруг Оборотень вынырнул из полудремы и поднялся в кресле повыше, — я даже не спрашиваю, сколько у подруги комнат и кроватей. Я уверен в нашем ближайшем будущем и знаю, что нам двоим найдется уютное место.

— Ты понимаешь, что это — насилие?

— А что ты делала в офисе? Ты это как называешь?

Девушка ухмыльнулась. Все-таки этот Оборотень не просто солдат. Где-то он успел нахвататься навыков в казуистике. Чего она не могла и не хотела отрицать хотя бы сама перед собой, так это того, что ей с ним было интересно. Забавно.

— Я это называю кокетством и заигрыванием, — без тени улыбки сообщила она.

— Собственно поцелуй твой, навязанный мне насильно, — это насилие, как ты сама ни воображай, — поучительно отозвался он. — Ну а кокетство и заигрывание — это тем более не что иное, как тактика для заманивания жертвы в сети. Ты хотела сделать меня своим, но претендовала на то, чтобы я этого захотел будто бы сам и сам бы сделал. Манипулированием это называется, милая Лена. А оно тоже есть насилие. А теперь, когда я делаю именно то, на что ты меня всеми своими ужимками и действиями подталкивала, ты откатила назад. Почему? Потому что ты хотела, чтобы я унижался перед тобой, умаляя, сгорая от распаленного тобой во мне желания! Мое же поведение не совпадает с выдуманной тобой картинкой. Это несовпадение повергло тебя в панику. Люди всегда боятся, когда не узнают. Когда реальность не совпадает с их снами, фантазиями.

— Ты, похоже, не совсем дурак. Где-то успел подучиться шарить в психологии.

— Жизнь научила. Заставила. Поводов было много, чтобы думать. Ради выживания.

— Бедняжка, — язвительно улыбнулась она, вовсе не желая входить в его положение. — Да, ты не дурак, но мужлан, это точно. Солдафон. И далеко не все ты понимаешь. Можно даже сказать, что ты и есть дурак, потому что…

— Да ладно. Успокойся. Расслабься. Я прекрасно понимаю, что ты развлекалась и не подумала, не додумалась подумать, что я могу воспринять все буквально. Ну так знай, что люди бывают разные. Некоторые не стесняются, не прячут свои желания, так что не следует их нагло распалять и провоцировать… развлекаясь! И радуйся, что это я, а не какой-нибудь до тошноты голодный бычара.

У Лены перед глазами ярко нарисовался образ верзилы, исписанного уже не читаемыми синими татуировками. Как бык на красную тряпку, он идет на нее, широко расставив руки. Ее передернуло.

— Глупости! — тут же справилась с видением и отогнала неприятные мысли девушка. — Яс таким бы не стала заигрывать. А ты, стало быть, не голодный, да?

Оборотень молчал. Он снова сполз в кресле, положил голову на спинку и закрыл глаза.

— Эй, солдат! Не спать! Ты кое-что должен, между прочим.

— Рассказать, почему я тут?

— Да.

— Первое, — начал он, не открывая глаза, — потому что ты сама нарвалась. Попросилась ко мне в компанию.

— Ну, мы это только что обсудили…

— Вот видишь, я уже выполнил одно свое обещание. Ты даже не заметила, как это случилось. Больно же не было? Ну, может, возбудилась немножко, но это же хорошо. Так что не бойся меня.

— О’кей. Вторая? — Лена сама с удивлением отметила, что уже, кажется, научилась не реагировать болезненно на выходки Оборотня.

— Я хочу тебя.

Лена удовлетворенно приподняла одну бровь, но ни звуком не выдала то, что ей приятно это слышать.

— Изнасиловать, — добавил парень.

Вторая бровь, взлетев, присоединилась к первой, отразив глубокое изумление хозяйки.

— Ты хочешь меня что? — медленно уточнила она.

— Изнасиловать, — не открывая глаз, даже не шевельнувшись, ровным голосом подтвердил Оборотень.

— Ты это так говоришь, будто это то же самое, что «я хочу пить».

— В моих желаниях это равноценно.

— То есть?

— Ну а ты о чем размечталась?

Оборотень снова взбодрился, выпрямился, но лицом к Лене так и не повернулся. Он все время разговаривал с ней, но ее реакциями как будто не интересовался. Он смотрел в окно прямо перед собой и рассуждал:

— Ты думаешь, что изнасиловать — это только наброситься против желания жертвы где-то в темном углу улицы или какого-то офиса, порвать одежду, избить, чтобы уже не рыпалась, и потом засунуть свой член в обмякшую тушку, как в резиновую куклу?

— Ты так делал?

— Я хочу совершенно обратного, — проигнорировал он ее вопрос. — Я хочу, чтобы ты билась в экстазе. Снова и снова. До полного истощения. Пока в твоем теле есть хоть какие-то силы чувствовать наслаждение и боль и переживать эмоции.

— Блин! — Лене показалось, что она заметно краснеет от нахлынувшей горячей волны возбуждения.

— Что?

— Да нет. Наверное, ничего. Ты хочешь сказать, что ты все время об этом мечтаешь? Представляешь меня такой вот… возбужденной?

Ей было трудно говорить. Ей было немного стыдно говорить об этом с незнакомым — кстати, она же его действительно совсем не знает! С каждым словом ощущение интимного трепета все больше кружило ей голову, становилось трудно справляться с движением в потоке равнодушных машин.

— Давай не будем. Мне не нравится этот разговор, — проговорила она.

— Ты сама нарвалась.

— Я не знала.

— Незнание не спасает от ответственности.

— Хорошо. Согласна. Проехали.

— Как хочешь. Но, раз ты успела высказать интерес, чтобы тебя не разочаровывать, я закончу с ответом. Я не думаю все время о тебе, изможденной сексом и до головокружения довольной своими эмоциями. Это твое будущее, это сделаю я, и я сейчас послушно, как самурай, иду выполнять свою задачу. Я не привык откладывать в долгий ящик то, что могу сделать прямо сейчас.

— Блин! — снова возмутилась Лена.

— Что опять?

— Ты говоришь обо мне как о предмете! Как будто я тебя не слышу. Ты говоришь так, будто… Будто тебе все равно, нравится мне это все или нет, хочу я этого или нет! Как ты можешь думать о моем удовлетворении, когда тебе вообще наплевать, как я к этому отношусь? А?!

— Успокойся. Я же спокоен. Я же знаю, что в этом твоем будущем ты довольна. Так? Вот я это и сделаю. Не попытаюсь, а сделаю. Это мое предназначение на текущую ночь.

— Да с чего ты взял?

— Просто знаю. Я же оборотень. Я не простой ковырялка.

— Ты уже — ты слышишь меня? — ты уже все сделал так, что я настроена категорически против тебя. У тебя нет шансов увидеть меня, во-первых, удовлетворенной, во-вторых, вообще увидеть меня в сексе. С тобой!

Оборотень молчал, но Лена уже знала, что это не может быть знаком того, что он хоть как-то засомневался в своей правоте.

— И почему ты так уверен, что мне вообще может с тобой понравиться?! Я люблю нежных и отзывчивых мужчин, тех, кто делает приятно мне, а не удовлетворяет свое самолюбие, воображая, что знает, чего я хочу, и претендует на то, что дает именно то, чего якобы я хочу! Впрочем, разве ты можешь понять такие тонкие нюансы в отношениях?!

— Куда уж мне! Нет, не пойму. И разбираться не стану. Я знаю только одно: твое тело не думает, оно реагирует.

— Блин! — возмутилась Лена тем, что он снова ее переиграл, но не захотела так быстро сдать бой и продолжила сражение: — У меня эрогенная зона — в мозгу! Меня надо увлекать и заводить интеллектуальными играми. Но тебе это не светит. Ты не справишься.

— Куда мне! Я и не претендую. И пробовать не стану. Все, что надо было, я уже сделал. Нам долго еще ехать?

— Блин! — не унималась девушка. — Ты вообще сейчас никуда не поедешь! Еще минут двадцать. Ну ничего, ничего. Я вообще тебя терплю только потому, что хочу показать Эмме. Она уж сделает с тобой, «оборотнем», блин, а не «ковырялкой» то, чего ты заслуживаешь, не сомневайся! Она с тобой справится!

— Помолчи остаток пути, сделай одолжение. Мне завтра с утра работать головой, я хочу выспаться. У меня осталось всего минут двадцать.

Он снова откинулся на спинку сиденья и равнодушно закрыл глаза.

— А ты умеешь работать головой?! — как будто искренне удивилась девушка, но, видя его непробиваемое равнодушие, сменила тему: — Чтоб ты знал: я ненавижу, когда спят у меня в машине, особенно когда я за рулем!

Лена злобно взглянула на парня. Оборотень на это никак не отреагировал.

— Особенно когда спят мужчины! — без надежды быть услышанной буркнула она.

* * *

Герберт и Дэниэль уже начали нервничать. Раньше Дмитрий Петров никогда не задерживался, а сейчас опаздывал уже на двадцать пять минут. К тому же он не перезвонил. Более того, телефон его был вне зоны доступа или отключен. Дэн Мортон захлопнул меню и подозвал официанта.

— Еще эспрессо и штрудель! — кинул он услужливо склонившемуся парню и переключился на партнера: — Все равно мы рассчитывали разговор на час. У нас еще остается время до следующей встречи, и надо со вкусом его провести. Советую, Герберт, и тебе что-либо взять.

— Во-первых, уже поздно, я на ночь не ем сладкого и не пью кофе; во-вторых, когда я нервничаю, я не могу получать наслаждение от еды, и это вредно моему желудку.

С тех пор как они уселись в этом кафе около огромного окна с прекрасным обзором на улицу, Герберт Даунинг выкурил уже пятую сигарету.

— Но курить вреднее, Герберт. Может, твои проблемы с желудком от этого?

Даунинг ничего не ответил, потому что их ослепил свет фар паркующейся машины. Прямо под окном, около которого они сидели, на свободное местечко на обочине тротуара вклинилась темная «мазда», в которой мужчины узнали машину Петрова. Герберт оживился и даже затушил сигарету, скуренную только до середины. Не успела машина окончательно успокоиться от моторной дрожи, как задняя дверь уже распахнулась и на асфальт ступила нога в идеально чистом черном ботинке. Затем на белый свет всплыла фигура господина Петрова. Кинув короткий взгляд на кафе, он увидел в освещенном интерьере Герберта и Дэниэля, приветливо помахал им рукой и тут же с выражением очень виноватого человека прижал, извиняясь, руку к сердцу. Это все мужчина проделывал, уже направляясь ко входу в кафе. Дверь машины закрыть за собой он не потрудился, но та сама, как хорошо настроенный девайс, медленно закрылась. Бездыханный автомобиль остался стоять как вкопанный. Из-за темных стекол даже казалось, что он прикрыл глаза.

Только-только исчезнув из поля обзора за стеклом, Дмитрий Петров тут же появился в зале кафе. Кинув по дороге какой-то заказ официанту, он, еще не подойдя к столику, уже начал извиняться. Правда, причину задержки он так и не назвал. Впрочем, ни Герберта, ни Дэниэля это не интересовало. Их интересовали только их дела, их бизнес, их грядущая, по крайней мере, ожидаемая большая прибыль. Очень большая.

— Дела у нас идут неплохо, господа, — заверил, снимая пальто около соседней вешалки, Дмитрий и тут же, широко улыбнувшись, плюхнулся на стул за круглый столик.

— Когда мы подпишем документы на собственность? — спросил Герберт и нервно достал еще одну сигарету, правда, прикуривать не спешил.

— С этим приходится подождать. Но! — вскинул руки Дмитрий, как бы останавливая волну протеста двух возмущенных мужчин. — Это ненадолго, и нам — только на руку. Вам — в первую очередь.

— Вообще-то, нам не на руку ждать, — спокойно и жестко возразил Дэниэль.

— Дело в том, — перешел в наступление Дмитрий, — что я нашел способ, как увеличить количество площадей, которые получит в итоге ваша фирма.

Мужчины напротив ослабили напряжение, но с возросшим подозрением сощурили глаза. Герберт при этом нервно, явно с недоверием усмехнулся краем рта и тут же всунул туда сигарету. «Зиппо» уже пощелкивала у него в пальцах, готовая воспламениться в любой миг.

— На сколько возрастут расходы? — все так же твердо и спокойно спросил Дэниэль.

— Что за скепсис, друзья мои?! Сейчас я вам все расскажу, и вы поразитесь тому, как возрастут доходы! Люди, которые вам меня отрекомендовали, не первый год работают с вами, с одной стороны, и со мной — с другой стороны. Они бы не стали предлагать ерунду своим друзьям. А их я никогда не подводил! Вы знаете.

Речь казалась убедительной, мужчины расслабились. Их партнеры действительно уверяли, что за три года работы мистер Петров не подвел ни разу. Правда, Дмитрий слишком суетился, и это им не нравилось. Точнее, он был явно чем-то озабочен сверх меры, сверх того, что было допустимо правилами деловых отношений. Тут как раз подошел официант с двумя чашками эспрессо, стаканом чистой воды для Петрова и штруделем для Дэниэля. Все трое почти совсем расслабились, атмосфера потеплела. Официант подчеркнуто вежливо поинтересовался, не желает ли третий господин чего-либо, легко откланялся и испарился.

— Хороший тут кофе! — воскликнул Петров, спешно отхлебнув еще очень горячий напиток, который ему тут же пришлось запить водой.

— Да и выпечка неплохая. Хороший у них кондитер. Я уже сколько лет езжу в Москву, довольно часто, надо сказать, и ни разу не было в этом кафе прокола. Надежное место.

В голосе Дэниэля звучал явный намек на то, что он не совсем уверен в успехе перемен, которые навязывает Дмитрий.

— Надеюсь, господа, вас не только я и это кафе не будем подводить и дальше, но и все, с кем вы пересечетесь впредь по бизнесу.

Петров, тостуя, поднял стакан с чистой водой и сделал большой глоток. Герберт Даунинг без тени улыбки смотрел на русского. Он уже давно, бросив зажигалку на стол, скептически скрестил руки на груди и выжидательно откинулся на спинку стула. Болтовня этого мужчины, опоздавшего на целых полчаса, его совсем не забавляла.

— О’кей, господа, — вдруг посерьезнел Дмитрий, — вернемся, как у нас говорят, к нашим баранам.

— Да, пожалуй, — согласился Герберт, стрельнув глазом на Дэниэля, который чуть не в экстазе поглощал штрудель, забыв обо всем и вся. — Представьте нам, пожалуй, подробности, мистер Петров.

— Можно просто Дмитрий, — улыбнулся ему Петров и тут же продолжил уже в совершенно деловом тоне.

Если верить Петрову, то те участки, спецификации на которые он сейчас имел в кейсе и любезно продемонстрировал своим новым иностранным партнерам, находились совсем недалеко от Москвы, что сулило действительно хорошую цену, были обширны и застроены только хозяйственными сооружениями, старыми, которые легко разобрать. При таком положении дел предлагаемые участки были действительно очень выгодным приобретением для последующей перепродажи третьим лицам — под любые их прихоти. Кстати, даже для жилых участков места были очень даже пригодны — леса вокруг каждого, около двух протекала река, один расположился на берегу озера. И очень мало было рядом с ними других жилых территорий.

Дэн Мортон и Герберт Даунинг совершенно забыли о своем недавнем недоверии к русскому Дмитрию Петрову, глаза у них загорелись. Оба даже не вспомнили о том, что неумолимо приближается время следующей встречи. Практически в последний момент более холодный и колючий Герберт все же спохватился, что они опаздывают. Он позвонил и перенес встречу на другой день: в Москве такие пробки при огромных расстояниях!

— Дмитрий, но где вы нашли такое сокровище? Мы уже больше года прорабатываем тему земель у вас в России и еще не видели таких сладких предложений!

Дэниэль был воодушевлен и даже не пытался этого скрывать. Его штрудель давно подсыхал, недоеденный и забытый, кофе остыл. Все его внимание переключилось на изучение спецификаций, предложенных Петровым.

— В отличие от вас, мои дорогие партнеры, я не только гораздо больше чем год интересуюсь вопросами собственности в России, но и живу здесь уже более тридцати лет. Многие вещи тут даны мне, что называется, по праву рождения. На то мы с вами и сотрудничаем, чтобы вы тоже кое-что получили, то, что нужно вам. Ваш интерес — мои знания и связи. Мой интерес — ваши деньги. Честный товарообмен в рамках соблюдения обоюдных приоритетов. Я прав? — обратился Петров к своим зарубежным партнерам.

— Совершенно! Совершенно, — благодушно закивал головой Дэниэль.

— Но! Что насчет увеличения суммы оплаты? — перебил обмен любезностями Герберт.

Дмитрий Петров сосредоточенно сгреб свои бумаги в портфель и, сложив руки на столе, как ученик за партой, серьезно уставился на клиентов. Выдержав их терпение достаточно долго, он улыбнулся:

— Господа! Сумма увеличивается всего на треть!

Заметив вспышки ярких пятен смущения на лицах мужчин, он тут же быстро продолжил:

— Мы вас, естественно, не торопим! Во-первых, вполне законно, что вам надо хорошенько все взвесить…

— Но общее количество земель увеличилось далеко не на треть. В лучшем случае на пятую часть! — перебил его Герберт Даунинг.

— Тут нельзя действовать бездумно, — будто не услышав, продолжил мысль Дмитрий. — Во-вторых, мы поймем, если вы откажетесь. Нам это не доставит никаких проблем, так что вы совершенно свободны в своем решении. Как понимаете, мы легко найдем покупателей на такое сокровище, так что еще раз вас уверяю…

— Вы, кажется, не услышали нашу позицию, — снова перебил его Герберт. — Увеличение суммы неадекватно увеличению площади передаваемых земель.

— Справедливо замечено! — вдруг запросто согласился Петров. — Но, как вы сами заметили, качество этого предложения гораздо выше, чем все предложенное вам раньше.

Собеседники хранили выжидательное молчание. Лица их не отражали ровным счетом ничего. Петров сообразил, что паузу закрывать придется снова ему.

— Думаю вы понимаете, что на такие удобные во всех отношениях территории претендуют не только ваши клиенты, но и наши родные многочисленные предприниматели. Все они пробивают свои выходы на структуры власти, чтобы получить эти кусочки. Нам же, если вы откажетесь от этого предложения, будет достаточно легко ничего не делать, вместо того чтобы отстаивать это сокровище для вас. Особенно если принимать во внимание то, что сделка между нами, если она состоится, — это разбазаривание России. В любом случае, господа, — ласково добавил Петров, — предыдущий наш вариант все еще рабочий. Кстати, можете брать оба предложения.

Петров, решив, что крючок засел довольно прочно, начал собираться. Надевая пальто, он сообщил, что угощает, и, не дожидаясь официанта, сам заплатит за всех на кассе по дороге к выходу.

— Уверен, однако, господа, — добавил он, откланиваясь, — что при тех-то условиях, которые имеют место быть в Европе сегодня, вы легко и красиво реализуете все рассмотренные вами участки! А ситуация, как мы знаем, только ухудшается. Ну и мы знаем, как может помочь в продажах правильно организованная пропаганда. Но в любом случае взвесить все еще раз — это ваше святое право, господа. Остаюсь на связи. Ваш Дмитрий Петров.

Искренне улыбаясь, он развернулся и пошел к выходу. Герберт медленно отлип от спинки стула и потянулся к лежащим на столе сигарете и зажигалке. Дэниэль взял вилку, ковырнул подсохший штрудель, остался им недоволен и залпом выпил холодный кофе.

— Что думаешь? — спросил, выпуская дым, Герберт?

— Думаю, что надо брать. Этот новый пакет — точно.

— Может, поискать кого-то еще? Другие варианты, других партнеров?

— Поищем, Герб, поищем. Но этот будем брать. Чуть подержим паузу сначала, чтобы не воображали лишнего. Пора двигаться интенсивно, пора уже предлагать нашим клиентам место для их спасения и вечной жизни.

— Я думаю, по деньгам мы все равно будем в хорошем наваре.

— В реальном наваре!

— Первый пакет берем?

— О да! У нас же разные клиенты. Работа на элитный рынок должна стоять на постоянном ходовом спросе на бюджетные варианты. Мелкие источники питают ручьи, реки, моря.

* * *

Двухуровневая квартира на седьмом и восьмом этаже (хозяйка подчеркнула это два раза, очевидно придавая факту особое значение) впечатляла своей необычностью. Оборотень не мог похвастаться тем, что часто бывал в элитных квартирах, тем более не приходилось ему бывать в двухэтажных. Но сразу стало понятно, что хозяйка — женщина необычная.

Во-первых, запах. Все гостевые помещения, куда он успел заглянуть, окуривались по-разному. Где-то тлели индийские палочки, выпуская, как душу, тонкую кудрящуюся струйку дыма. Где-то мерцали уютные свечи: они плавали в стилизованных декоративных водоемах, томились под крышами маленьких замков или домиков. В гостиной между креслами около стола стоял большой комнатный водопад. Из верхней чаши вода с равномерным шумом переливалась через края в нижнюю, большую по размерам чашу, а потом улетучивалась с поверхности этого комнатного водоема густым паром, который клубился, правда, только вокруг чаши, — едва разлетаясь по сторонам, он тут же растворялся, сливался с обычным комнатным воздухом. Однако некоторый запах, характерный для прибрежных зон, витал по всей комнате, видимо, благодаря как раз именно этому испаряющемуся водоему.

Стены во всех помещениях были покрашены одинаково: одна — белая, другая — синяя, третья — красная, четвертая — черная. Причем, как заметил Оборотень, цвета располагались идентично: в любой комнате красные, черные, белые, синие стены были направлены четко в свою сторону света. Под потолком из комнаты в комнату тянулась бесконечная вереница символов, похожих на руны. Их в отряде Оборотня поверхностно проходили на занятиях по военной истории, когда изучали идеологию нацистского рейха, но сам Оборотень мало интересовался символами всякого рода, отдавая предпочтение действиям в реальной жизни и хоть как-то научно обоснованным знаниям, таким, как, например, психология. Он полагал, что и в бою и в простой жизни это поможет куда как эффективнее, чем руны и заклинания.

Самым странным в этой квартире были картины. Точнее, это были не картины в художественном смысле, а просто картинки, изображающие каких-то неземных существ: чудовищ, драконов, циклопов, кажется, еще и богов разных мастей. Были и многочисленные фотографии храмов, от христианских до буддистских. Одна комната оказалась сплошь завешана то ли африканскими, то ли индейскими масками, надо сказать, довольно угрожающего вида. Тут же, кстати, на высоком и широком стеллаже во всю стену хранились всякие трещотки, бубенцы, метелочки, ступочки, ступки и ступы, коробочки, полотняные мешочки, наполненные чем-то таинственным. На стенах висели веники из разных трав, а верхние стеллажи были заставлены банками с красивыми, подписанными от руки этикетками. Кстати сказать, в этой комнате не было необходимости включать какие-либо ароматизаторы: травы и эфирные масла и так щекотали ноздри и эмоции.

На втором этаже, как было сказано, располагались «жилые помещения для местных и заезжих». Туда Лену с Оборотнем не пригласили, зато с первым этажом Эмма сама познакомила гостя, как только тот снял верхнюю одежду и разулся. Радушная и весьма улыбчивая хозяйка так и сказала:

— Прошу с ходу на экскурсию, молодой человек, чтобы вас потом весь вечер не мучило любопытство. Задавайте по ходу осмотра любой вопрос, не стесняйтесь спрашивать, если хочется спросить. Я не хочу, чтобы вы разливали вокруг энергию зажатости и неудовлетворенности.

— А сколько у вас спален? — сразу же воспользовался ее добротой Оборотень.

Лена скривила лицо, показывая подруге, что она не очень-то в восторге от манер этого парня и что он немного «деревенщина», но Эмму его вопрос не смутил.

— Наверху, кроме моей, есть две гостевые. Одна почти монашеская, другая подойдет и для королевских утех. Гости у меня бывают разные, видите ли…

Парень удовлетворенно закивал и, посмотрев в упор на Лену, сообщил таким простым тоном, будто сообщал жене, сколько купил риса в супермаркете:

— Не переживай, ты сегодня не на диете, я тебя в келью не отправлю. У нас другие планы на сегодня.

Эмма чуть отвернулась, чтобы спрятать понимающую улыбку. После на протяжении всей экскурсии она рассматривала Оборотня с не меньшим интересом, чем он ее удивительные комнаты.

Эта женщина и сама была достойна видного места в экспозиции музея диковинок. Она была маленького роста, очень худая, но с такой громадной шевелюрой, что, казалось, занимала все пространство. Волосы, длинные и сильно кудрявые, у нее были совсем белые, похоже, что натурально седые, хотя по лицу нельзя было сказать, что ей хотя бы за сорок. Волосы рассыпались вокруг ее головы пушистым облаком. Платье на ней было длинное, до самого пола, на плечи она накинула домашнее вязаное пончо, которое совершенно скрывало ее фигуру. В целом она казалась облаком на высоком постаменте, причем «постамент» был трех цветов: юбка — черная, пончо — полосатое, в синие и красные широкие горизонтальные полосы. Оборотень сразу заметил, что она «раскрашена» так же, как стены ее комнат, но пока решил не спрашивать почему.

На пальцах у Эммы были аккуратные черные ногти и громадные серебряные перстни с большими камнями. Оборотень не удержался и полюбопытствовал, удобно ли ей с таким арсеналом. Женщина в ответ позвенела браслетами на запястьях, дотронулась до длинной нитки жемчужных бус и сказала, что она привыкла и что это для нее жизненная необходимость.

— Вы — экстрасенс? — простодушно спросил Оборотень.

— Я предпочитаю называть себя «ведунья», — без лишнего кокетства ответила Эмма.

— А есть разница?

— Не сомневайтесь, молодой человек!

— Расскажите.

Эмма склонилась над низким столиком, чтобы налить в чашки чай.

— А вы, юноша, сходите к той стойке и принесите нам выпить чего-нибудь покрепче. Я буду коньяк. Елена, ты что будешь в этот знаменательный вечер?

— Давайте мартини. Есть?

— Есть чинзано, мартини нет.

— Сойдет.

— Ну и себе возьмите, молодой человек, что пожелаете из найденного.

— Один момент! Но вы не ответили на вопрос.

— А разве этот простой вопрос требует ответа?

Лена улыбалась. Ей нравилось, что Оборотень наконец получает отлуп.

— Я не уверен в своих догадках и был бы благодарен, если бы вы сами, профессионально, так сказать, внесли бы ясность.

— Ух ты, какая галантность! — удивилась Лена. — Тот ли это человек, которого я везла всю дорогу?! Может, его подменили где-то на лестнице?

— Я не знаю, Леночка, кого ты ко мне везла, но этот юноша мне интересен. Причем очень. Я бы хотела после чая некоторое время с ним пообщаться по его личным… скажем так, интересам.

— Эмма, он обычный грубый мужлан!

— Лена, позволь мне самой решать. Кое в чем я понимаю гораздо больше, чем ты. Не зря твой Игорь меня уже столько лет держит под рукой.

— А что значит «твой Игорь»? — спросил Оборотень, разливая около барной стойки заказанные женщинами напитки.

— А это не твое дело, малыш, — фыркнула Лена.

— А почему вас это интересует, юноша? — в свою очередь уточнила Эмма.

— Потому что у меня на Лену планы или, точнее будет сказать, у Лены на меня планы. А Игорь — мой работодатель в настоящее время.

— Да, ситуация интересная. А с чего ты взял, что у Лены на тебя планы? Ничего, что я перешла на «ты»?

— Он все время выдает желаемое за действительное, — не дала парню ответить Лена. — Чем меня, кстати, сильно бесит.

— А почему тебя это так нервирует, девочка моя? Неадекватность, если она имеет место быть, — это его проблема. Ты-то чего завелась?

Оборотень уже закончил свои барные дела, подошел к женщинам, уютно устроился рядом в глубоком кресле и, спокойно слушая их спор, с улыбкой наблюдал только за Леной. Это девушку порядком смущало, она раздражалась и дергалась в своем кресле.

— А почему ты сразу на его стороне? Эмма! Что случилось?

— Просто я его вижу.

— Дамы, ничего, что я уже тут? — встрял парень. — Вы меня обсуждаете, будто меня нет. Впрочем, мне любопытен ваш спор о моей персоне.

— А вы что пьете, юноша? — вмиг переключила внимание не него Эмма.

— Вот, минералка. Я не пью. Вообще. И, кажется, вы хотели перейти в обращении ко мне на «ты». Я поддерживаю.

— А я сегодня пью, — вызывающе сообщила Лена и высоко подняла на вытянутой руке свой бокал с чинзано.

— Я знала, дорогая, что сегодня ночью ты останешься у меня, — ласково сообщила Эмма, обращаясь к Лене.

— Вы что, спелись?! — возмутилась девушка. — Они про меня все знают! Тоже мне, знатоки! А я вообще тут при чем?

— Ну да, — промычал Оборотень.

— Я, пожалуй, — Эмма не отреагировала на Ленино настроение, — тоже пока воздержусь от алкоголя. Но вы тоже, молодой человек, переходите в общении со мной на «ты». Только равенство и взаимность!

— Договорились.

— Вот и хорошо. Давайте-ка, хлопнем по чашечке чая, ну кто-то минералки, да пойдем-ка пообщаемся, Оборотень. Мне надо время, чтобы привыкнуть к имени. Но оно — ваше.

— А я? — встрепенулась Лена, едва опустошив бокал. — Я тоже пойду.

— А у тебя есть вермут. Включи музыку, полистай альбомы, повороши карты. Можешь взять камни потренироваться в работе с энергиями. Ты уже, наверно, забыла, как это работает, — сто лет не заходила, занятия уже месяц пропускаешь.

— Я уже слишком пьяная для того, чтобы работать с энергиями и информацией.

Эмма внимательно посмотрела на девушку и сокрушенно согласилась с ее диагнозом.

— Тогда просто послушай музыку.

— И не вздумай засыпать. Впрочем, все равно придется просыпаться.

Лена, сжав губы, налила полный бокал вермута и, подняв его повыше, посмотрела сквозь желтоватый алкоголь на парня.

— А я сейчас специально накиряюсь. Ты придешь, а я уже в ауте. Хм! И что ты станешь делать? Будешь целоваться с пьяной? Да! Тебе придется трахать безвольную пьяную в хлам тушку.

Лена залпом осушила полный бокал чинзано и с триумфом посмотрела на Оборотня.

— Еще час назад кто-то пытался меня убедить в том, что он — интеллигентный, пристойный человек, — внимательно глядя на нее, вслух подумал Оборотень.

— Я тебя обманывала. Все время. Начиная с того поцелуя в офисе. Ха! Об-ма-ны-ва-ла. Мстила за твой про меня комментарий.

Лена уже разнузданно, даже с нотками ненависти, откровенно дразнила парня. В компании подруги он не казался ей опасным. Она больше не побаивалась его, решив, что теперь снова она владеет ситуацией. Оборотень смотрел спокойно, его расслабленное в кресле тело ничуть не напряглось. Он внимательно, без злости, без страсти, без тени какого-то умысла наблюдал за ней. И это тоже сильно нервировало девушку.

— Эмма, — вдруг резко переключился на хозяйку Оборотень, — мы собирались пообщаться с глазу на глаз, без лишних ушей?

У Лены от возмущения глаза полезли на лоб.

— Ну, вроде как. Если ты готов, Оборотень, то я тоже готова. Пойдем?

— Але! — взвизгнула от нахлынувшего возмущения Лена. — Ничего, что я тут?! Эмма! Что за коалиция с моим врагом?!

Оборотень поднялся из кресла — как выросла новая гора над пустыней — и тут же, перекрыв Лене весь белый свет, склонился над ней, наклонился совсем низко и уверенно, плотно, крепко поцеловал ее в губы. То ли от неожиданности, то ли от плотной волны его мужской энергии у девушки поплыло все перед глазами, а сердце ухнуло куда-то в живот. Поцелуй был довольно долгим, но прервался он так же неожиданно, как случился. Еще не опомнившись от головокружения и не стряхнув с себя горячую волну, Лена услышала над ухом тихие слова:

— Не напивайся слишком. Я вернусь быстро, я обещаю.

Когда она открыла глаза, хрупкая женщина с облаком на голове и здоровенный юноша с бритым белобрысым затылком уже входили в кабинет Эммы.

— Эмма! Вообще-то он сегодня мой! — крикнула им вслед Лена.

— Я ни разу не сомневалась, дорогая! — эхом отозвалась Эмма и закрыла за собой дверь.

Лена пнула низенький столик ногой. Сервировка тоненько застонала.

* * *

Конечно, единственно правильным было бы, закрыв за поздним гостем дверь, включить любимую музыку и отключиться на долгий возрождающий сон. Глеб Сиверов действительно закрыл дверь на все замки, убрал посуду на кухню, решив, что помоет ее утром, вернулся в комнату, включил музыку, сел на диван, но минут через пять поднялся и, вместо того чтобы отправиться в душ и в постель, оделся и вышел на улицу.

Для Москвы это было не позднее время. Люди бодро гуляли по разноцветным — залитым светом витрин и рекламы — тротуарам, машины толпились около входов в дорогие рестораны, кинотеатры, супермаркеты, театры и концертные залы, около элитных ночных клубов. На авто-артериях города движение было не менее оживленное.

Главный вход в больницу, куда, как знал Глеб, доставили Лизу Таранкову, был уже закрыт. Около входа в приемное отделение стояла одна-единственная машина скорой помощи.

Естественно, никто не желал пускать Глеба в больницу. «Приходите завтра» — таков был ему ответ, не предполагавший никаких надежд на развитие отношений между посетителем и охранником. Пришлось предъявить один из его пропусков, который Потапчук выписал ему для разных непредвиденных ситуаций.

— Сегодня привезли девочку. Мне надо проверить ее состояние, — строго сказал Глеб.

— Врачи разрешили посещение только с утра, — холодно ответил ленивый охранник, не проявив ни интереса, ни даже уважения к представителю силовых структур.

— Если бы не было необходимости, я бы не пришел в это позднее время, а дождался бы утра. Вы должны бы сами догадаться. Мы из любопытства не напрягаемся. Нам это несвойственно.

Глеб медленно спрятал удостоверение и в упор уставился на мужчину при исполнении, давая тому понять, что не уйдет.

— И что вы там забыли?! — возмутился охранник. — Насколько я знаю, девочка вообще без сознания. В любом случае у нас давно все спят. Вас дежурная сестра не пустит. Да спит девочка ваша!

— Не решайте за меня, куда мне надо и кто меня куда пустит. Ваша работа — борьба с нарушителями, а я не распорядок ваш нарушаю, а выполняю задание по выявлению этих самых нарушителей. Мы с вами коллеги, и сейчас вы должны мне помочь. Мне надо убедиться, что с ней все в порядке. Это как минимум. Есть еще кое-что, — Глеб оставил недосказанность таинственно висеть в тишине.

— С ней все в порядке. С ней ее отец, — не сдавался охранник, из последних сил уже удерживая свой рубеж.

— Собственно, вам же будет спокойнее, если я доложу наверх, что все хорошо. В противном случае вся ответственность за ее жизнь будет лежать на вас…

— Если что-то случится, к вам позвонят в первую очередь, — уже не так уверенно предположил мужчина.

Глеб покивал головой и повернулся к выходу:

— О’кей! Спокойной ночи. Надеюсь, вера в это вам поможет заснуть.

Это добило охранника. Он согласился пустить Слепого и даже выдал ему халат.

Глеб, проходя лестницами и коридорами к нужной палате, никак не мог понять, с руки ему встреча с Петром Васильевичем, отцом Лизы Таранковой, или нет. С одной стороны, рядом с дочерью и еще не отойдя от двойного стресса — потери девочки и радости от ее возвращения, — он мог быть очень искренним и открытым к сотрудничеству. С другой же — Глеб еще не построил легенду, не определился с версией для Таранкова — кто он и почему занимается этим делом. Да и в чем, собственно, заключается суть дела, которое он расследует? Это будет история похищения и спасения Лизы или только земельные дела государственного уровня? Все это Слепой намеревался обдумать и решить завтра. На свежую голову. Но, похоже, дело, какую бы официальную формулировку оно ни приобрело, ждать до утра не собиралось.

Несчастный и счастливый одновременно отец сидел на стуле около кровати дочери. Он не спал. Он уставился в одну точку на противоположной стене и не шевелился. Даже приход чужого человека не заставил его хотя бы вздрогнуть.

Глеб подошел и стал сбоку. Он молчал, надеясь, что Петр Васильевич сам начнет разговор. Сейчас Слепой предпочел отдать мяч в полное распоряжение стороне на поле противника. Ему надо было понять характер этого игрока, надо было присмотреться, прощупать, что он за птица, чтобы точнее выстроить тактику нападения. Но Таранков не собирался вступать в контакт. Он даже не шевелился. Глеб подумал, может, тот считает, что пришел дежурный врач. В полумраке молчаливой палаты, резко пахнущей медицинским вмешательством, человек на стуле около кровати спящей девушки был похож на манекен или в лучшем случае загипнотизированное до полного беспамятства тело. Глеб осторожно положил руку ему на плечо. Мужчина дернулся так неожиданно и сильно, что Сиверов невольно сделал шаг в сторону.

— А вы кто? — вяло спросил Таранков, подняв на посетителя мутный взгляд.

Глеб понимал, что уже завтра Петру Васильевичу будет представлен настоящий следователь по его делу и заявление настрадавшегося отца: «Я вчера ночью в больнице уже все рассказал вашему человеку» — не оставит равнодушным ни одного сотрудника в следственных органах.

Затягивая с ответом, Глеб широко и добродушно улыбнулся Таранкову и, демонстрируя свое полное спокойствие и уверенность в происходящем, не спеша засунул руки в карманы больничного халата. Палец на правой руке наткнулся на что-то острое. Это была булавка на пластиковом бэджике. Сиверов спокойно достал его, чиркнул по нему взглядом, благо даже в таком полумраке он видел все еще прекрасно, и тут же протянул Таранкову:

— Дмитрий Александрович Хомич, дежурный врач сегодня ночью. Может, вам следует отправиться спать? Мы присмотрим за девочкой. Я вызову такси?

Петр Васильевич не взял бэджик, чтобы удостовериться в правдивости слов мужчины в белом халате, он снова ссутулился на своем стуле и отрицательно покачал головой:

— Нет, спасибо. Я посижу тут. Я не буду ее беспокоить. Я и вас не буду беспокоить, обещаю! Я не смогу дома. Там пусто, а она тут. Вы меня понимаете? Пожалуйста…

— Не беспокойтесь, все нормально. Нам вы не мешаете. Я за вас волновался. Думаю, вам тоже следует отдохнуть. Теперь же все закончилось. Вы уверены, что не хотите отдохнуть?

— Да. Уверен. Спасибо.

— В ординаторской есть кушетка, если хотите, то…

Глеб рисковал, предлагая такую заботу. Он знал, что ключей у него в кармане нет, более того, ему не помогла бы встреча с настоящим дежурным врачом, окажись он там. Но рисковал он сознательно. Он должен был расположить этого человека, завоевать полное его доверие, чтобы тот, не подозревая никакого подвоха, поговорил искренне о том, что никогда ни в здравом уме, ни в состоянии стресса не расскажет силовым структурам даже намеком.

— Спасибо. Спасибо. Я пока тут посижу. Может быть, потом. Я очень соскучился. Вы понимаете?

— Да, понимаю. У меня тоже есть дочь. Правда, еще маленькая. Лиза ваша — красивая девочка. Говорят, еще и очень талантливая флейтистка?

— Да, это все так…

— Представляю, как вам было тяжело все это время. Вы еще не знаете, кто это сделал?

* * *

Комната была маленькая, но очень уютная. Мягкий шерстяной ковер, тоже четырехцветный, как и стены во всех помещениях этой квартиры, — белый с синими, красными и черными квадратами и полосками — полностью покрывал пол. В центре стоял низкий столик с большим прозрачным шаром в центре.

— Хм! Это что же, обязательный-преобязательный антураж в доме каждой колдуньи? — съехидничал Оборотень.

— Не обязательный. Кому как нравится. Но нам, колдуньям, раз тебе привычнее так нас называть, как правило, очень нравится.

— Ты сейчас заглянешь в него и увидишь мою судьбу?

— Не ерничай. Он помогает концентрировать все волны, все близразлившиеся энергии в одном месте. Как лупа солнечные лучи на бумажке, чтобы та загорелась. Кто умеет, тот использует этот шар для фокусировки… информации, скажем так.

— Ничего не понимаю!

— Тебе не обязательно понимать. Иногда понимать — даже лишнее. Главное, чтобы действия были правильными. Поэтому я прошу тебя: не предпринимай тут ничего самостоятельно. Делай только то, что я попрошу. Хорошо?

— Ладно. Только ради развлечения. Это все похоже на странный аттракцион.

— Садись вот тут.

Эмма указала парню на пуфик рядом со столом. Он послушно сел, хотя ему было не очень удобно это делать — его рост и накачанные мышцы плохо подходили к низким сиденьям.

На каждой стене в центре висела зловещая маска, чуть ниже под каждой стояли небольшие комодики. Комната освещалась множеством свечей, некоторые из них плавали в больших медных тазах. Свет отражался через воду от отполированного дна и мерцал мистическими тенями на потолке.

— А вот эти отражения, Эмма, — парень мотнул головой вверх, — это что, по-твоему: огонь или вода?

Эмма понимающе кивнула. Легкая улыбка выдала ее удовлетворение тем, что парень уже демонтирует свой растущий интерес и способности к пониманию ее премудрости.

— Это — всё, мой дорогой! — ответила она, тоже полюбовавшись на игру света на потолке. — Не делай удивленное лицо. Во-первых, этот свет — это отражение от металла и на краске дерева. Все эти элементы — не что иное, как материя. Значит, она тоже участвует. Без нее ты бы ничего не увидел. Даже сам огонь. Понимаешь? Замечательно. Во-вторых, отраженный свет, как и любой, проходит через воздух, который тоже влияет, участвует в появлении конечного результата.

— Ну, понял, понял. Весь мир — единство противоположностей! Да?

— Нет. То есть единство — да. Противоположностей — нет. Весь мир — единство разнообразия. В мире объективном, в том, который вокруг нас, нет противостояния. В нем есть только взаимодействие и развитие новых форм для дальнейшего взаимодействия с целью дальнейшего развития.

— Вечное движение по кругу?

— По спирали. Как в ракушке. Виток за витком. В этом и есть смысл жизни.

— Хм! Виток, жизнь-вита, — с сомнением задумался вслух Оборотень, — похоже на однокоренные слова: виток, завитушка, виться и вита. Но вита — это же латинское слово. Витамины — это жизнь.

— Ты начитанный мальчик, — с интонацией учительши похвалила его Эмма. — И это действительно однокоренные слова. Есть такой язык санскрит. Не слышал? Из него тянут корни многие слова разных, казалось бы, совсем чужих языков. И русский и латынь — его дети. Прямые. Так что ты на правильном пути в своих рассуждениях. Но мы не для этих бесед сюда уединились. Они, знаешь ли, могут захватить и унести нас на всю ночь в высшие сферы. Лена мне этого не простит.

Парень как будто сбросил с плеч мантию волшебства, когда услышал про Лену, и будто протрезвел.

Эмма за время их короткого разговора «ни о чем», как обозначил его для себя Оборотень, что-то достала из комодов и выложила на стол. Получилось четыре острова, по одному на каждой стороне круглого столика. Это были: колода странных карт, непохожих на игральные; мешочек с какими-то, судя по звуку, который он издал, опускаясь на стол, фишками; небольшие медные тарелки на подставках с горелками внизу и куски бесформенного воска; деревянные ящички: один с песком, другой с небольшими самоцветами. Перед Оборотнем Эмма расположила ящички и приказала засунуть правую руку в песок так, чтобы она там утонула. Тем временем она положила куски воска в тарелки на подставках и зажгла под каждой огонь, чтобы воск плавился.

— Все, хватит! — неожиданно заявила она. — Доставай руку и рассыпай весь песок по столу.

— Как?

— Да как хочешь, как получится, как удобно, как в голову взбредет. Мне все равно, как ты это сделаешь по действиям, важно, чтобы он высыпался силой твоей правой руки. Правой рукой высыпай. Да возьми коробку в правую руку и рассыпай по столу! Вот.

— Это еще почему? — спросил из праздного любопытства Оборотень, поднимая тем временем ящичек и рассыпая его содержимое вокруг круглого стеклянного шара.

— Правая рука, мой мальчик, у нас дающая, а левая — принимающая. Ты сейчас отдал энергию песку и потом его рассыпал тут. Он заряжен твоей энергией. Теперь мы будем смотреть, что ты нам несешь в будущем.

— Гадать на песке? Как на кофейной гуще? Ты сама-то, Эмма, веришь во все это?

— Нет. Я не верю. Я знаю.

Как только за подругой закрылась дверь, где-то зазвонил Ленин телефон. «Оставила в сумке», — сообразила девушка. Не расставаясь с бокалом чинзано, она встала и пошла в прихожую. Действительно, ее сумка пела и вибрировала настоятельным требованием ответить на вызов. Звонил ее брат Влад.

— Ну, как, сестренка, ты себя чувствуешь в компании этого беспородного существа?

Доставая телефон, Лена вынула и пачку сигарет. Бросив сумку на то же место, прижав трубку плечом к уху, она двинулась на кухню, снимая по дороге целлофан с новенькой пачки «Вог».

— Чтоб ты провалился, Влад, за то, что повесил на меня это чудовище.

— А что, не справляешься?

— Знаешь, он, возможно, беспородный, но тем и хуже. Как у любого дворового животного, у него быстрая реакция, цепкий ум и завидная сообразительность. К тому же этот экземпляр каким-то чудом сечет в психологии. Не знаю, может, интуитивно. И очень хорошо играет, скрывая свои эмоции и реальные намерения.

Лена приоткрыла окно, достала пепельницу, подожгла тонкую сигарету, втянула и выпустила струйку дыма.

— Вижу, тебе пришлось несладко. И что, он сообразил, каковы твои реальные цели?

— Вроде нет.

— Мне безумно любопытно, что ты ему плела? Ты, вообще, его расположила? Он будет играть по нашим правилам?

— Чтоб ты провалился со своими идеями и правилами! — снова выругалась Лена.

— Что-то пошло не так? Что, сестренка? Расскажи.

— Не могу. Они сейчас с Эммой в другой комнате, но, бог знает, может выйдут! Тем более что дело не закончено. Я сказала, что ты напился и меня некому проводить, что могу подбросить его. Но все оказалось гораздо хуже из-за ваших с Игорем шуточек. Этот красавчик решил в меня влюбиться и требует взаимности.

— Ты придумала, чем его подцепить, чтобы он стал нашим должником?

— Он не болван, Влад. И себе на уме. Не пьет, зараза.

— Остаешься только ты как крючок. Действуй, крошка. Воздастся.

— Чтоб ты провалился, Влад, с такими идеями! Ты думаешь, мне совершенно все равно, с кем трахаться?!

— Считай, что ты трахаешься с деньгами. С нашими, а не с баблом Игоря. Ну, как тебе такая настроечка? Работает?

— На меня не работает.

— Только не рассказывай мне, что ты мечтаешь о большой любви. Игореха тебе, видишь ли, старый. Этот — слишком мал…

— Но он действительно сильно младше меня.

— Ой, старуха! Не комплексуй. Мальчики любят взрослых тетенек. Уж поверь. И чем моложе пацан, тем старше тетки его привлекают. Так что ты для этого Оборотня еще малолетка. Расслабься и наслаждайся. Заодно для дела пользу извлеки.

— Ты вообще ко мне начал относиться как сутенер, а не как брат! И мне это не нравится.

Девушка нервно и с усилием затушила окурок, как будто могла через него выместить злость на брата.

— А что Эмма с ним делает?

— Уж точно не трахается. Хотя я бы не обиделась. Мне бы было спокойнее. Разговаривает она с ним. Наговорила ему кучу лестных слов за чаем и потащила в свою каморку с шаром «побеседовать».

— Значит, он ей понравился?

— Да.

— Это наш шанс.

— В смысле?

— Привлеки ее на нашу сторону.

Лена ничего не ответила. Она молча смотрела на свое отражение на темном оконном стекле.

— Пусть она его как-нибудь подцепит. Ну, запудрит мозги каким-либо пророчеством, напугает, скажет, что только она сможет провести его через грядущие неприятности. Ты же умница, ты же сможешь придумать, что наплести. Але! Ты еще тут?

— Да. Я услышала твою идею. Ты, кажется, хочешь с Эммой делиться нашими планами? Но ты же знаешь, насколько она близка к Игорю! И я знаю. Она — его доверенная ведунья. Чуть что — он к ней бежит. Кто знает, захочет ли она ему изменить. С тобой, мой милый братик. Ты пойдешь на такой же подвиг, на который пытаешься выставить меня?

— Как знаешь, я хотел помочь.

Лена вызывающе хмыкнула в трубку и закрыла окно.

— Лучше бы ты провалился уже, Влад, чем вообще вешать на меня такие дебильные задания, а потом еще и так дебильно помогать. Сам должен был говорить с ним. Как мужик с мужиком.

— Ну, не злись, малыш! Никто ж не знал, что у тебя не заладится. Ты, между прочим, сама не сильно-то возражала. Как мне показалось, когда ты его увидела, у тебя даже загорелся глаз от азарта и желания покрутить этим боевым агрегатом.

— У меня не заладится? У меня?! Он у меня на крючке! Только мне что-то не нравится все это. Может, я устала. Ладно, бай-бай! У меня в бокале закончился чинзано, пойду долью и кирну еще немного.

— Не напивайся, сестренка. Это непрофессионально.

— Меня уже предупредили. Попросили, точнее. У нас еще кое-какая программа запланирована. Чтоб вы сгорели все — и ты, и твой Игорь — синим пламенем!

— Хорошо уже, что наконец не надо проваливаться, — улыбнулся Влад.

— Ты уже провалился. Теперь тебе осталось только гореть!

— Хорошо. А что, Игоря я хорошо развел?

— Очень натурально. Он сто пудов поверил. Но с подробностями моей гигиены в младенчестве ты перегнул. Придется мне тебе мстить.

— Хорошо, дорогуша. Может, тебя забрать попозже, отвезти домой? А то, я вижу, ты все же решила накиряться.

— Нет. Эмма сказала, что оставит нас у нее, — Лена чуть запнулась, немного подумала и добавила: — Мест всем хватит. А мне еще надо время, чтобы зацепить и перетащить на наше поле этого красавчика. Чао!

Она, не дожидаясь ответа, выключила соединение, положила телефон на подоконник рядом с пепельницей и достала еще одну сигарету.

— Черт! Я же собиралась бросить! — сказала она сама себе, глядя на зажигалку, и тут же щелкнула клапаном, втянула едкий дымок, свободной рукой снова потянулась открывать окно, выпустила на улицу в щель струйку сизого дыма. — Ну и пусть. Алкоголь не берет, так хоть накурюсь. Если это чучело все же начнет приставать, так пускай ему будет противно. Пусть целует пепельницу.

Эмма действовала довольно быстро. Было похоже на то, что она с помощью своих карт Таро, рун, расплавленного и вылитого на песок воска не столько собирает информацию про гостя, сколько подтверждает то, что уже очень давно знает. Она понимающе кивала головой каким-то своим открытиям, то и дело повторяла: «Ага… ага… значит, вот так вот, ну-ну, точно, я так и думала…» Сколько раз Оборотень ни просил объяснить ему хоть что-либо, женщина только сотрясала своим облаком волос и бормотала: «Потом, мой друг, погоди, мой хороший».

Впрочем, занимала она Оборотня недолго и закончила свои чудачества довольно скоро. Она как будто пролистала любимую книгу, только обновив в памяти расположение интересных мест и кое-какие яркие мысли.

— Ну что, Оборотень. Все с тобой понятно. Добро пожаловать в наш ненормальный коллективчик.

— Что понятно-то? Что за коллективный и почему ты решила, что я туда «пожалую»?

— Это твоя судьба. И ты уже на пороге ее свершения.

— Тю! И что это все значит?

— Совсем скоро, Оборотень, будет полнолуние с затмением. Уверена, что тебе это о чем-то говорит. Правда?

Эмма вопросительно уставилась на парня, а тот совершенно растерялся под ее испытующим взглядом. Вопрос застал его врасплох, он не успел осмыслить его, опомниться и спрятать свое удивление.

— С чего это ты так решила? — слегка заикнувшись, уточнил он, затягивая время и пытаясь понять, к чему может вывести эта тема.

— Вижу, что о чем-то говорит, — утвердительно покивала женщина и принялась спокойно собирать свои игрушки.

— О’кей, Эмма. Ты должна мне все это объяснить.

— Разве? — блеснув хитрецой в глазах, переспросила ведунья.

— Эмма, перестань! Впрочем, ты права. Ты ничего мне не должна. Ты меня сделала. Использовала в своих интересах. А я повелся, и поделом мне. Впрочем, мне совершенно безразлично. Если то, что ты себе надумала, мне нужно знать, ты обязательно скажешь. Если мне это знать не нужно, то и неинтересно.

Оборотень немного неуклюже поднялся, слегка зацепив столик; стеклянный шар покачнулся угрожающе, будто раздумывая, то ли сходить с насеста и катиться по миру, то ли зависнуть еще не некоторое время. Эмма успокоила его, ласково погладив по макушке. Похоже, он отозвался на нежность хозяйки и послушно затих в своей лунке.

— Сядь-ка, горячий ты наш. Мы еще не закончили.

— Лена ждет. Мы тут уже давно.

— Волнуешься за свою даму? Похвально. Но не ты ее сегодня выгуливаешь, а она тебя. Она знала, куда тебя ведет. Впрочем, долго я тебя не намерена держать — уже поздно, а я тоже иногда сплю, уж поверь мне. И сплю я много. Люблю ложиться, предвкушая сновидения, и просыпаюсь с разочарованием, что надо жить еще один день. Звучит как-то обреченно. Нежизненно. А жить не очень интересно, когда смотришь на нее со стороны.

— Так живи сама, в чем же дело? Кто мешает?

— Никто не мешает. Но ничто не помогает. Когда знаешь, что, как и почему случается, перестаешь переживать. А без переживаний нет вдохновения. Без вдохновения нет творчества. А жизнь — это и есть творчество.

— Ну да, помню, ты уже говорила, что жизнь — это постоянное создание новых форм для создания новых форм. Повторяешься!

— А ты думал, что истина многообразна? Нет. Истина одна. Но мы снова уходим в сторону от твоего будущего.

— Да, хватит оттягивать ближайшее! Гони, что еще хотела мне сказать, да пойдем уже. Я волнуюсь, не напилась ли Ленка.

— Не волнуешься. Мне-то можешь не врать. Ты предельно уверен в себе. К тому же ничего мы оттянуть или ускорить не можем. У всего в этом мире свое место и время.

— Ну, прям будущее можешь предсказывать?

— Это очень просто.

— Да ну?

— Ты же и сам можешь, но интуитивно. Я тебя насквозь вижу.

— А ты, значит, сознательно?

— Это работа. Представь ученого-физика, который много лет занимается, например… волнами. Если он знает водоем и размер камня, брошенного туда, он может без труда прикинуть, сколько времени в идеальных условиях круги от камня будут добираться до другого берега.

— Но идеальных условий не бывает…

— Точно. Но если он видит все то, что воздействует на водоем одновременно с камнем — течение, ветер, лодка в пятидесяти метрах от берега зависла на месте, потому что рыбак ждет, когда рыба клюнет, утка плывет где-то, — то с определенной долей точности он может сказать, в каком виде волна дойдет до другого берега.

— Но он не знает, что появится еще. Может, гусь прилетит?

— Может. Но можно же оценить, есть ли поблизости в небе гуси? Конечно, может упасть лист, шишка…

— Ага, как вариант. — Увлекшись, Оборотень даже снова сел на низкий пуфик.

— Но это уже такая мелочь, что не окажет глобального влияния. Если идет тайфун, то никакая случайно упавшая в воду шишка его не остановит.

— Так что же, нас ждет что-то типа урагана? Только не говори, что ты имеешь в виду конец света в 2012 году!..

— Нет, все гораздо ближе. Для тебя. Это — твоя история, в которую оказываются втянуты многие из нас.

— Говори уже! Ты о чем?

Эмма поднялась, прошлась молча по периметру комнаты, остановилась, задумчиво глядя в упор на парня, сложила руки и вздохнула:

— Последний вопрос. Уточняющий. Для полной уверенности. Тебя почему Оборотнем назвали?

— Хм! — Оборотень, улыбнувшись, расслабленно отшатнулся назад, рискуя упасть. — А сама-то как думаешь?

— Ладно. Скажу. Ты родился в непростое время. Это было время какого-то серьезного движения планет. Очень сильное. Близких к нам планет. Луны. Да? Я попала?

— Тебе кто рассказал? Вы что же, давно запланировали нашу встречу и ты собрала про меня информацию в отряде?

— Чушь! Встреча, конечно, была понятна давно, но я ничего не планировала. Разве тебя можно было силой ко мне привезти?

— Хм, нет, — Оборотень почесал затылок в растерянности.

— Ну вот. Просто у тебя на лице все написано.

Эмма явно шутила. Она даже не пыталась скрыть это за какой-либо маской серьезности. Смех искрился у нее в глазах.

— Ладно, не пугайся так сильно. Обычному глазу это не видно. А я чувствую. Ну и Таро с рунами мне кое о чем проболтались. Ты родился в лунное затмение. Да?

— Ну да. Но я не верю, что ты сама догадалась. И никогда не поверю. Ты узнала из моего досье.

— Теперь это неважно. Неважно, как я узнала и веришь ли ты мне. Фишка в том, что это условие твоего рождения наложило на тебя лапу. Ты, можно сказать, под колпаком. Ты действительно оборотень. В метафизическом смысле этого понятия.

— Эмма, будь, пожалуйста, проще. Я солдат, не забывай. Я нагружать привык мышцы, а не мозговые извилины.

— Не прибедняйся! Все у тебя в порядке с извилинами. Они у тебя гибкие по праву рождения. И мышцы стальные, как у зверя. У тебя развито чутье, больше интуитивное, но, не принимая в себе природный дар, ты развил интуицию, которая идет от наблюдательности и понимания каверзной человеческой природы. Тебя не сильно баловали люди, и ты научился их предвидеть, чтобы не промахнуться, чтобы не попасть в ловушку.

— Звучит красиво! Неужели, это все я?

— Смешно! — язвительно прошипела Эмма. — Как будто ты такой скромный и никогда сам не думал о себе как об очень необычном человеке!

Оборотень промолчал, сглотнул, но внимательный взгляд чуть прищуренных глаз не отвел.

— Ну и что теперь, Эмма?

— Скоро, очень скоро, мой друг, будет следующее полное затмение луны над нашим регионом.

— И?

— Тебе будет хреново.

— В смысле?

— Тебя будет колбасить. Не только физически. Даже не столько физически. Ты окажешься в странной ситуации, из которой, возможно, нет нормального выхода.

— Нет безвыходных ситуаций. Единственная безвыходна — это смерть.

— Во-первых, смерть — это тоже выход из некоторых ситуаций, а во-вторых, это ты сам сказал.

— Ты утверждаешь, что я умру? Хм! Тогда надо напиться жизни до тошноты. — Оборотень оскалил свои белоснежные зубы в широкой, почти счастливой улыбке; несмотря на старания, губы его слегка дрогнули от какой-то шальной обидной мысли.

— Не утверждаю. Во-первых, все острые и сложные ситуации предполагают два, как минимум, сценария дальнейшего развития. Развилка. Во-вторых, ты, мой друг, — оборотень. Оказавшись в засаде, ты можешь принять вид ягненка и провести врага.

— Так ты же должна знать, как я поступлю. Расскажи.

— Нет. У тебя жизнь не прямолинейна. У меня есть предположения о том, что именно ты выберешь, но я не стану это озвучивать. Это должен быть твой чистый выбор. Да и зачем тебе знать?! Тебе же будет неинтересно.

— А зачем ты это все мне говорила?

— По двум причинам, — ответила она и начала одну за другой гасить свечи, неся за собой шлейф темноты.

— Так говори уже! — потребовал Оборотень.

— Первая. Я тебя сюда позвала, чтобы уточнить, выяснить, стоит ли нам на тебя полагаться в нашем деле, в том, которое тебе поручили.

— А ты в курсе? — искренне удивился парень.

— Я знала, что есть проблема, знала ее содержание, знала, что сегодня будет встреча по этому поводу. И потом появляешься ты. С Леной. Нетрудно сложить два и два…

— Да, действительно, — кивнул Оборотень, поднимаясь с пуфика. — Вторая?

Эмма скосила на него хитрый прищур, загасила еще несколько свечей и наконец ответила:

— Еще даже две остались. Из вежливости я должна хоть что-то тебе сказать после твоего терпения. В знак благодарности. И третья причина: я к тебе хорошо отношусь и не хочу, чтобы у тебя снесло крышу, когда вдруг все свалится с неба. Предупрежден — значит, вооружен. Слышал?

— Теперь да.

— То-то. Сохраняя холодный разум, ты примешь правильное решение. Теперь я за тебя спокойна. Открой дверь, друг мой, — попросила женщина тихо, — а то мы не сможем найти выход, когда я погашу последний огонек.

Оборотень послушно приотворил дверь, но перегородил собой выход. Он неосознанно старался перекрыть выход информации из этой секретной комнаты наружу.

— Что-то фатализм и предначертанность событий во времени и в месте, о чем ты говорила в начале нашего заседания, уже не просматриваются, — отметил он. — Сейчас ты уже противоречишь, говоришь, что я сам что-то выберу… А как же…

— А вот так же! У тебя в судьбе в этом месте стоит выбор. Свобода воли. Затмение тебя породило, оно может тебя и убить, если ты оступишься.

— Как не оступиться?

Эмма отвернулась от него и загасила последнюю свечу. Теперь он видел облако ее волос только еле-еле, как привидение. Парень непроизвольно посторонился, открывая широкий путь свету, затем он и саму дверь открыл широко и приготовился выйти.

— Действуй по ощущению, почувствуй, где правда, — наставляла его из темноты Эмма, — а не по рассуждению разума, воспитанного социумом в его социальных интересах. Общество никогда не учитывает нужды личности, только свои. В целом оно существует, чтобы защитить человека, часто от него же самого, и не всегда это хорошо. Но через неделю будет твой бой, и там ты — сам за себя. У тебя есть неделя почувствовать свое сердце и научиться понимать его, то есть свои приоритеты.

— Неделя?

— Да, ровно неделя. Тебя ждет много удивительного. Ты сможешь реализовать одну заветную мечту, тебя ждет выбор дальнейшей дороги. Либо смерть. Уж извини.

Эмма сделала шаг наружу, Оборотень спешно посторонился.

— Что я должен сделать? Что правильно? — спросил он у ее спины.

— А что выберешь, то и правильно. Я не богиня, чтобы указывать, что ты должен.

Женщина резко остановилась и повернулась к нему лицом. Она смотрела на него снизу вверх, сильно запрокидывая голову, но парень чувствовал себя маленьким и беззащитным.

— Любого человека, Стас, могут только попросить. Никто никому ничего не должен. И никто никому против его воли не может приказать.

— Но, например, нам в отряде командир приказывает…

— Это ваш выбор — следовать приказам. Сознательный. Почувствуй разницу.

— Ну да… — все еще неуверенно закивал головой Оборотень, перебирая какие-то рассуждения в голове.

Эмма, насколько могла, потянулась до его плеча и ободряюще похлопала по руке, затем повернулась лицом к комнате, где их должна была ожидать Лена, и, как курица-квохтуха, вскинула руки:

— О боги! Неужели мы отсутствовали так уж долго!

Лена, успокоившись после разговора с братом, сварила себе кофе, вернулась с чашкой в комнату и достала колоду Таро. Сколько бы она ни тянула карту, какой бы жизненный фон ни загадывала для предсказания — от развития отношений с Оборотнем и покупки новых сапог до результатов их с братом махинации, — все пророчества уверяли ее в том, что ничего не определено, ничто не однозначно. Даже по стенке опустошенной чашки кофейная гуща слилась, как раскидистое дерево, как не уверенная в объекте поражения молния, как река, уже впадающая в море. Карты Таро отказались отвечать даже на вопрос о том, на чем Лене следует сконцентрироваться, каким путем пойти. Они объявили ей войну, они твердили разными образами только одно: у нее нет шансов что-то сознательно менять, ее несет какой-то чужой поток.

В конце концов девушка совсем разозлилась и в сердцах швырнула карты на стол. В этот момент открылась дверь кабинета — Лена даже вздрогнула от неожиданности. Вопреки ее ожиданиям, какое-то время никто не появлялся; похоже, ее кавалер и Эмма никак не могли оторваться друг от друга. «Ну что ж, — сказала Лена мысленно своему ухажеру, — не стремишься ты ко мне, ну и не получишь ничего!» Она быстренько свернулась калачиком в кресле и закрыла глаза, будто спит уже давно и крепко. «Даже возможности попробовать!» — добавила она и, удовлетворенная своей местью, внутренне улыбнулась.

— Возможно, на нее действует погода. Многие, как сурки в спячке, засыпают под дождевыми или снежными тучами, а они сегодня над нами ходят табунами, — предположил Оборотень.

— Или чинзано было слишком много… — с доброй улыбкой не согласилась с ним Эмма. — И что мы будем с ней делать? Будить? Жалко. Может, ты отнесешь ее наверх и положишь спать?

Оборотень глянул на часы и без лишних комментариев склонился над девушкой. Он аккуратно поднял ее и взглядом показал хозяйке, что идет наверх.

— Вторая дверь по коридору — большая гостевая, — собирая только грязную посуду со стола, в основном Ленину, сообщила Эмма и вдруг добавила: — Первая — маленькая одиночка.

— Я выбираю вторую дверь, — то ли сообщил ей через плечо, то ли спросил разрешения парень.

— Нет проблем. Брось ее там на кровать. Она все равно проснется, сама потом и разденется, а ты возвращайся, еще поболтаем.

— Нет. Спокойной ночи! — уже с лестницы промычал парень.

— Я не сомневалась в тебе, Оборотень, — пробормотала Эмма себе под нос, парень ее уже не слышал. — Тебе спокойной ночи я пожелать не могу. Я же знаю, что у тебя другие намерения!

Женщина подошла к бару, достала бутылку метаксы и вернулась к столику.

— Ну, нас ждут интересные события, и уже совсем скоро, — бормотала она сама себе, наливая коньяк в бокал. — Для кого-то они вполне могут стать концом его света. И я не знаю для кого. Но будет интересно. Пока есть время, можно выпить. Потом придется держать голову в рабочем состоянии. За появление интересного в развитии жизни!

Женщина-облако подняла бокал и залпом осушила его содержимое.

* * *

Что-то постоянно щекотало то нос, то щеки, то лоб. Было неуютно, очень холодно и сыро, очень жестко. Спина болела, правый бок, на котором он лежал, и правая нога совсем не чувствовались. Он попробовал скрючиться еще больше, засунуть ладони между ляжками, чтобы не так мерзли. Кажется, правая рука, как и нога, не хотела шевелиться. Впрочем, может, пока только оттого, что он ее отлежал, а не от холода? Очень болела голова. Вдобавок ко всем «прелестям» его бытия что-то твердое в кармане мешало собраться в кучку, чтобы спрятаться от дальнейшего замерзания.

Он неохотно вытащил руку, зажатую между ногами, и попробовал отторгнуть лишнюю деталь. Деталь была гладкая и очень холодная. Цилиндрическая, с горлышком. Бутылка… Он, дрожа всем телом и сильно страдая от затекших конечностей и умопомрачительной головной боли, повернулся на спину и поднял над собой бутылку.

Было очень темно. Далеко вверху туманно маячил кусочек неба, обрамленный черными ветвями голых деревьев. Ветки бешено дрались между собой, но это ничуть не мешало довольно крупным снежинкам медленно опускаться сквозь них на землю. На фоне темного желтоватого неба снежинки казались черными хлопьями сажи. То, что это были снежинки, он догадался только по холоду. Поднятая высоко бутылка тоже показалась черной на фоне ночного неба, но все же она была прозрачной и полной какой-то жидкости. Это могло быть только одно — средство, которое спасет его. Он довольно шустро сел и еще работающей левой рукой, зажав бутылку под мышкой, быстро сорвал и открутил пробку. Да! Это была водка.

Совсем скоро спасительное тепло потекло по пищеводу. Чуть погодя радость распространилась в каждую клетку. Снежинки даже забавно пощипывали уже теплый нос. Более того, они таяли, только прикасаясь к его коже. Мир вокруг был, конечно же, омерзителен и несправедлив, но уже не так страшен и фатален, как десять минут назад. Правда, подсознание вопило о том, что они как-то сильно накосячили.

Он залил в себя одним рывком еще добрых грамм сто пятьдесят огненной воды и, пошатываясь, встал на ноги. В какую сторону идти? Он не имел об этом ни малейшего понятия. Он снова сел прямо на землю — все же ноги пока еще как-то плохо его слушались, подумать о планах можно было и сидя. К тому же так минимизировалась вероятность случайно уйти в противоположную сторону. Для того чтобы еще уменьшить головную боль и судороги в отходящих от затекания ногах, он снова опрокинул бутылку кверху донышком.

Он вспомнил, что с ним был Корч — здоровенный мужичина, не очень умный, но очень исполнительный. Но куда он делся и он ли виноват в том, что происходит с ним, со Шнырем, он еще не вспомнил. Предательство? Нет, не может быть! Не верилось. Шнырь посмотрел на полупустую бутылку в своих руках… Где-то он это уже видел. Видел сегодня. Да! Вспомнил. Был еще незнакомец, вышедший из леса.

А где же Корч? Сговор и предательство? Или Корч тоже где-то страдает? Но как-то тяжело было поверить в то, что тот пьяный придурок одолел громилу Корча.

— Корч! Твою мать! Ты где? — завопил в темноту что есть мочи Шнырь и сам испугался своего неожиданно громкого крика.

Опасливо оглянувшись по сторонам, он сделал еще один большой глоток и уже более уверенно поднялся на ноги.

— Корч! — снова позвал в темноту Шнырь.

Ему становилось страшно от этой подозрительно молчащей темноты, от этих тупых снежинок, летящих на него, как зомби, без сомнений и эмоций. Его угнетали и пугали деревья, раскорячившие свои острые ветки везде, куда бы ни ткнулся человек, желающий всего-навсего найти свой человеческий мир или хотя бы согреться.

— Корч, твою мать! Корч! — кричал человек, пытаясь разрушить если не весь этот кошмар целиком, то хотя бы тишину.

Когда он в первый раз услышал где-то в стороне в лесу свое имя, не поверил, решил, что показалось, что это шум ветра надул то, что ему очень хотелось услышать. Когда призыв повторился, он остановился и прислушался. Крик снова повторился. На этот раз не было сомнений, что зовет его Шнырь, — в этом его убеждало такое знакомое и родное сопровождение «твою мать!».

— Э-э-э! — закричал Корч и попробовал побежать в сторону голоса.

Попытку тут же пресекли в прямом смысле упругие и холодные ветки. Поначалу на импульсе Корчу удалось пробиться на несколько метров, но на ровный напор и постоянное движение его не хватило. Пришлось остановиться и снова идти, обходя завал за завалом, дерево за деревом. А так он ходил уже неведомо сколько времени, и это порядком надоело.

Сознание к нему вернулось как-то вдруг. Вот было Ничто, и — бац! — перед глазами качается колючая темная ветка. Он сел, и в тот же миг он ощутил резкую боль в районе носа. Он дотронулся до этого места. Пальцы стали влажными, липкими. Это была кровь. Она сочилась из небольшой рваной ранки под волосами надо лбом. В общем это была ерунда по сравнению с тем, что он совершенно не знал, где находится и куда идти. Понятно было только одно: тот ублюдок их обвел вокруг пальца. Наверняка он вырубил и Шныря. В какой стороне база, он тоже не знал.

Корч встал, чтобы осмотреться, и почувствовал тяжесть в кармане куртки. Неизвестно откуда там очутилась бутылка водки. Сначала он заподозрил подвох и даже хотел выбросить вражескую подставу, но в последний момент благоразумно решил, что уж тогда, когда он выберется отсюда, водка будет очень кстати, и засунул ее обратно в карман.

Он не знал, в какую сторону идти, поэтому просто пошел. «Мы же под Москвой, — прикинул он, — а в этих лесах куда ни пойди, довольно скоро куда-нибудь да выйдешь. Разберемся».

В темноте было сложно выбирать протоптанную дорожку, деревья хватали за шиворот, елки нагло били по лицу, корчи цеплялись за ноги, ставили подножки. К тому же этот несносный холод. Корч был довольно легко одет, потому что большую часть времени находился в машине, а сейчас, проторчав долгое время на улице, конкретно замерз. Дрожь все глубже пробиралась в него, побеждая могучую природу накачанного тела. Сначала дрожь прокатилась по спине и плечам, затем захватила коленки. Когда Корч не смог сдержать мелкого постукивания зубов, он остановился и достал из кармана бутылку водки.

— Хрен с тобой! А хренку бы не мешало. Ну, на здоровье! — сказал Корч бутылке и влил в себя изрядную дозу.

Выпустив, не стесняясь кустов и деревьев, жирное «бррр», он отправился обходить очередной завал из старых деревьев.

— Э-э-э-э! — снова и снова кричал Корч, спотыкаясь, но устремленно пробиваясь к заветной цели.

Шнырь, услышав этот нечленораздельный звук, сопровождаемый хрустом ломающихся веток и гнилых промерзших стволов, сначала испугался, решив, что всполошил кого-то из зверей, но вскоре все же распознал своего товарища.

— Твою ж мать! — радостно закричал он и ломанулся через лес на голос напарника.

Постоянно подавая друг другу сигналы, они преодолели все препятствия, разделявшие их, и, встретившись, крепко обнялись. Обоих колотила мелкая дрожь то ли от холода и усталости, то ли от возбуждения. Расцепив наконец объятия, они осмотрели друг друга и, не сговариваясь, подняли каждый свою бутылку.

— Как на войне, шеф! — прохрипел Корч.

— Рад тебя видеть, твою ж мать! — перестукивая каждое слово зубами, пробурчал Шнырь.

Мужчины чокнулись бутылками и выпили.

— А что это было, дурилка? Мы как тут оказались? — спросил маленький и щуплый.

— Да тот мужик, что из леса вышел, по ходу нас вырубил.

— Что, Корч, и тебя тоже? — Шнырь зашелся нервным смехом.

— Ну да, по ходу да. А куда нам идти-то? И думаю, он девку ту забрал.

— Блин! Девка! Я от удара совсем башку потерял, забыл напрочь все. Точно! Это ж на нас эта, — он коряво продемонстрировал, как люди играют на флейте, — музыкантша была. Блин!

— Вот нам влетит, если, правда, забрал… — глубокомысленно процедил Корч и без тоста отпил из своей бутылки.

— Не дрейфь, братан, вырулим, — пошатываясь, похлопал его по толстой руке выше локтя Шнырь. — Нам главное сейчас машину найти. Блин, он же на ней, наверно, уехал.

— Вот сволочь! — снова пробурчал Корч и отпил водки.

Шнырь прислонился к дереву, ноги его уже сдавали и отказывались держать хозяина. Он передернул плечами, отгоняя зябкость, и тоже приложился к горлышку.

— О! Идея. Если рассуждать… Да, в принципе, надо было сразу не накладывать в штаны, а спокойно порассуждать. Смотри сюда!

Он снова поднял бутылку, вливая в себя изрядную дозу согревающей жидкости, которая начала исчезать на глазах.

— Ну? Что? — нетерпеливо переминался на месте верзила.

— От той долбаной базы лес был где? Значит, нам надо пойти из леса в противоположную сторону, и тогда мы выйдем либо прямо к базе, либо на дорогу, которая к ней приведет.

— Гениально, Шнырь!

— Ну, разве я не голова?! — Шнырь протянул Корчу бутылку, предлагая чокнуться. — Бррр! Даже в такой мороз работает думалка-то! Ого-го!

— Да-а, — протянул Корч и чокнулся с мелким бутылкой.

Отпив, Корч сразу выбросил свою тару за ненадобностью: она была уже пустая. Шнырь взболтнул свою бутылку.

— А у меня еще есть. Ну ты горазд пить! Гора, а не парень. Ну, за тебя. Не болей. Не плачь, скоро дома будем, — пообещал он и залпом допил остатки. — Пошли!

— Пошли, — согласился верзила, но остался стоять на месте, вертя головой в разные стороны.

— Ну, чего стоишь?

— Че-та я не пойму, с какой стороны должна быть база.

— Я ж тебе растолковал! Ты совсем мозги пропил? Или отморозил? — Шнырь затрясся в мелком противном смешке. — С противоположной стороны. Если лес от базы был там, значит, база будет вон там. Пошли!

— Э, а если мы сто раз повернулись к базе спиной или боком, то она, хм, э-э-э, может быть и там и там…

Корч был готов провалиться сквозь землю за такую дерзость — за выступление против старшего по статусу, но уже ничего не мог поделать. Что сказано, то сказано — слова вырвались сами. Он вжал голову в плечи и прищурил глаза, но в темноте Шнырь этого не видел. Впрочем, он был настолько огорошен предположением Корча, что теперь только крутился, как волчок вокруг своей оси, пытаясь оценить преимущества той или иной стороны.

— Ну блин! Ну зараза! Мать же ж твою! — бормотал он.

— Шнырь, а давай пойдем куда-нибудь. Теперь нам тепло. Куда-то выйдем обязательно!

— А и хрен с ним! Пойдем куда-нибудь. Не торчать же тут на месте! Давай — туда.

Мужчины молча двинулись в выбранном направлении и к их великой радости и не меньшему удивлению минут через десять выбрались на небольшую лесную дорогу. Еще через три минуты они смогли рассмотреть впереди какой-то большой черный объект и не на шутку испугались. В темноте трудно было понять, шевелится он или нет. Но они не остановились, а пошли дальше.

Наконец они поняли, что это их собственный «гелендваген».

Ключи были на месте. Мотор завелся, что называется, с полпинка. Мужики не знали, то ли им смеяться, то ли плакать от радости. Корч, бессмысленно улыбаясь во все зубы, молчал, а Шнырь, наоборот, все время восторженно восклицал:

— Твою ж мать! Чтоб тебя разобрало, Корч! Вот повезло-то, твою мать! Что за мужик такой был этот бродяга из леса?! Твою ж мать!

Аккуратно выехав из глубины леса на большую дорогу, Шнырь предложил свернуть к базе — посмотреть, что там происходит.

— А может, братан, еще все в порядке! Может, пронесло, а?

Но уже совсем скоро, буквально за вторым поворотом, им стало понятно, что не пронесло. За забором разливался яркий белый свет, достававший, казалось, до самых звезд. Там уже явно кто-то был, и никак не свои.

— Твою ж мать! — выругался Шнырь и развернул машину. — Пилим домой. Сразу к хозяину. Плевать, что уже поздно.

— Может, свалить вообще? Он же нас убьет, — предложил засыпающий на пассажирском сиденье Корч.

— Вот ты Корч, мужик здоровый, большой то есть, а тупой. Все равно найдет. И тогда уж точно прикончит. А так мы можем отмазаться, мол, так и так, мы не виноваты, надо было охрану выставлять, мы были безоружны и не готовы, сам, мол, говорил, что там никто никогда не найдет. Вообще дела непонятные. Блин!

— Надо было проверить, кто там засел. А то что мы скажем хозяину, если спросит?

— Дурак ты и не лечишься!

Машина уже выехала на шоссе. Шнырь, сидящий за рулем, начал перестраиваться в левую полосу, чтобы там втопить педаль до упора и поскорее долететь с ветерком.

— И знаешь, почему ты дурак? — не унимался он. — Потому что не соображаешь, что там, возможно, копы. И сунься мы туда, сидеть нам с тобой на нарах, Корч. Понял ты меня?

— Понял. Не дурак. Лучше поговорить по-пацански с шефом. Он — мужик! Пусть и накажет, но это лучше, чем на нарах.

— Сообразил! То-то!

Тут Шнырь резко даванул по тормозам, чертыхаясь и матерясь. Ему показалось, что «девятка» впереди нагло и резко затормозила, чтобы позлить его за моргание фарами, за справедливое требование крутого полноприводного «мерса» уступить дорогу. Машину на днем влажном, а теперь подмороженном асфальте резко повело в сторону, развернуло. Прямо в лоб стукнулась машина, которая неслась справа. «Гелендваген» отлетел дальше на соседнюю полосу, там словил еще один автомобиль-неудачник, оказавшийся не в то время не в том месте, и, истерично вращая колесами, покатился под откос. Три раза кувырнувшись, он стукнулся в дерево на краю лесного массива и взорвался.

* * *

Утро было солнечным. Лучи заливали комнату, хотя до кровати не доставали. Можно было нежиться, потягиваясь в постели, и со стороны рассматривать их игру с крошечными парящими пылинками. Оборотень, уходя, не стал закрывать форточку. Он шепнул, что воздух сегодня теплый и, тем более под одеялом Лена не замерзнет. И из-за этого, кроме прямых лучей и солнечных зайчиков, комнату наполнял еще и нежный щебет какой-то очень весенней птички.

Уходя, Оборотень принес и оставил Лене чашку молока с ватрушкой. Они красиво стояли на подносе на тумбочке. Сам он ушел совсем рано, сказал, что всему свое время и сейчас пришло время заняться выполнением задания.

— Давай встретимся вечером, — предложила девушка, когда парень вышел из ванной комнаты.

— Не думаю, что Эмма будет счастлива приютить нас. У нее своя жизнь.

— А если я что-либо придумаю?

— Посмотрим.

— В конце концов, я могу снять гостиницу. Мне платят достаточно, чтобы позволить себе такое баловство.

— Мне надо согласиться быть альфонсом?

— Тебе надо согласиться быть со мной рядом.

— Покупаешь?

— Нет. Я же не плачу тебе.

Он склонился, поцеловал ее в нос, молча оделся, вышел, вернулся с молоком и ватрушкой и, только уходя совсем, сказал:

— Я не знаю, где я буду ночью. Не могу ничего обещать.

— А как же то, что ты знаешь свое будущее? Всю ночь мне это доказывал.

Оборотень мягко улыбнулся и взялся за дверную Ручку.

— И ведь доказал!

— Я тебя обманул.

— Но это же была правда!

— Это была манипуляция.

Лена приподнялась на подушках и вытаращила на него непонимающие глаза.

— Лена, я блефовал.

Он подошел к кровати и улегся рядом с ней на живот.

— Я тебя заинтриговал и в некотором смысле связал твою способность выбирать. Я же понимаю, что в вашем кругу вера в предначертанность событий велика до смешного. Но даже твое сопротивление… Оно добавляло яркости. И привязывало тебя еще сильнее. Когда человек бежит от чего-то, он еще сильнее привязывается к этому. Сказав тебе, что на эту ночь ты моя, я дважды тебя запрограммировал и выдержал до тех пор, пока установка не овладела тобой полностью.

— Стратег хренов! — обиделась девушка.

Она скинула с себя его руку, и Оборотню пришлось подвинуться.

— Нас специально учат вести психологические атаки и строить оборону.

Далее лежать в одежде на кровати было неудобно, и он поднялся. Снова остановившись у двери, он повернулся и добавил:

— На самом деле есть только сейчас. Никто из нас, Лена, не знает точно, что будет впереди. Мы можем лишь планировать и пытаться прогибать мир под наш план. Вчера у меня получилось. Теперь я могу лишь надеяться, что тебе понравилось и ты не откажешь мне во встрече хотя бы еще раз. Я не могу надеяться на большее, потому что я солдат и не отвечаю за себя. Для себя я не планирую. Я только могу взять то, что тут и сейчас плохо лежит.

Он хмыкнул, улыбнувшись какой-то своей идее, и склонил голову в плохой попытке спрятать эту явно каверзную мыслишку.

— Что? — надувшись, спросила Лена.

— Ну, получается, что вчера ты была как раз тем, что плохо лежало, что было никому не нужно…

— Ах ты… сволочь! — крикнула она, запустив в него подушкой.

Оборотень ловко поймал подушку и запустил ее обратно.

— Кроме меня, — широко улыбаясь, крикнул он, при этом подушка метко вляпалась прямо Лене в грудь. — Мне повезло, что у меня получилось.

Девушка, схватив подушку, снова кинула ее в Оборотня, но та ляпнулась уже в закрывшуюся дверь. Лена сердито сползла обратно под одеяло и скрестила на груди руки. В порыве эмоционального всплеска она еще и губы надула.

— Я позвоню, — в дверной проем просунулась белобрысая голова. — Я стырил ночью твой номер.

Дверь захлопнулась. Лена с силой стукнула кулачками по одеялу. То, что произошло этой ночью, не уходило из памяти… С той самой минуты, когда этот едва знакомый парень взял ее на руки…

— Я могу отличить притворяку от действительно спящей девушки, так что сдавайся, — миролюбиво предложил Оборотень, стоя посреди комнаты и не опуская Лену ни на кровать, ни на ноги.

Каким-то чудом ему удалось, держа ее на руках, аккуратно, даже изящно, открыть и закрыть за собой дверь. Лена, старавшаяся изо всех сил не раскрыть себя, на самом деле боялась. Она не могла предположить, как теперь поведет себя этот нестандартный парень. Сразу отозваться на его призыв признаться в том, что она хитрит, Лена, конечно же, не могла. Она все еще «спала», судорожно рассуждая, как вырулить из ситуации с достоинством.

Сообразив, что игра продолжается, Оборотень куда-то пошел, все так же с ней на руках. И явно не к кровати, до нее было ближе. Но Лена не могла даже чуть-чуть подсмотреть, хотя бы из-под ресниц! Потому что парень, возможно наблюдая за ней, только этого и ждал.

Он открыл дверь. «Уходит?!» — промелькнула у Лены в голове надежда. Но нет, свет оказался гораздо ярче, чем был даже в комнате, не говоря о тусклом освещении коридора. И не успела Лена осознать, что оказалась в ванной, как он пригасил яркость освещения, куда-то сел, видимо на край ванны, устроив ее, расслабленную в полулежащей позе, на своих громадных коленях, и начал… раздевать.

Этого Лена не могла выдержать!

Но она подавила волну возмущения, мысленно сжала волю в кулак и продолжала лежать, как резиновая. Через пару секунд она даже порадовалась, что не сдалась, ей стало очень интересно, как дальше будут развиваться события. В конце концов, этот нахал настаивал на том, что доведет ее до экстаза. Не возбудиться — это самая лучшая месть ему за его неотесанность в отношениях.

«Неужели он таки станет приставать к практически бесчувственному телу?!» — спрашивала себя девушка. А он тем временем снял с нее кофточку, расстегнул и снял лифчик и при этом — хам! — восторженно присвистнул.

— Лена, ты прекрасна во всем, — шепнул он ей на ухо, приподняв повыше за плечи.

Лена, польщенная комплиментом, чуть улыбнулась.

— Хочешь, чтобы я сам раздел тебя до конца? Молчание — знак согласия, — сделал он вывод и вернул девушку в исходное положение. — Одну секунду, милая. Сначала я аккуратно подготовлю все для водных забав. Ты не бойся, я тебя не уроню, расслабляйся, наслаждайся.

Лене было уже смешно. Она понимала нелепость ситуации, но ей было ужасно интересно, когда же он оступится, когда накосячит, когда можно будет либо поднять его на смех, либо, сделав вид, что оскорблена, подняться и гордо уйти?

Оборотень, придерживая свою добычу одной рукой, второй повернул рычаг и открыл воду; кажется, умудрился еще и сток в ванне заткнуть.

— Раздеть тебя, однако, не так сложно, как потом раздеться самому. Не могу же я просто бросить тебя в пузыри, чтобы стянуть свои брюки! — приговаривал он, ковыряясь под Леной.

Девушка держалась изо всех сил. Ей было и стыдно, и щекотно, и любопытно. Невозможность видеть его движения, шум бурлящей воды, которой явно становится все больше и больше, — это все очень смущало, даже, сказать честно, пугало ее. Наконец после нескольких невыразительных движений, которые, однако, не причинили ей больших неприятностей, он, кажется, стянул с себя штаны. Майку он решительно разорвал. Жаль, Лена очень ждала того момента, когда он попытается ее снять. Она хотела насладиться его неуклюжестью и тем неудобством, которое создавала для него. Однако этот поступок в конце концов ей польстил. Все же он не стал жалеть майку, он ее просто уничтожил. Нанес ущерб себе ради того, чтобы не причинить неудобства Лене. Более того — ради того, чтобы не сломать ее глупую игру, если уж ей захотелось поиграть именно так.

Ее голое плечо легло на его теплую кожу. Грудь, кажется, — волосатая. Плотная, накачанная. Теплая. Дышит. Горячая плотная волна ударила Лене в голову, она испугалась, что начинает краснеть, и заставила себя не думать о его коже. Она подумала, чтобы отвлечься… о губной помаде. И сразу же вспомнила, что она недавно курила. А Оборотень не курит. Каково-то ему будет с ней целоваться! Вторая волна ударила из груди в голову. «Надо думать о… снеге! — приказала себе девушка, спасаясь от предательских эмоций. — Хотя сейчас мне грозит дождь. В виде душа. Интересно, как он это себе представляет? Блин, а если он начнет лапать меня во все места! Э! Я об этом не подумала. Блин! Надо вообще не думать!»

Оборотень медленно, с расстановкой, то ли дразня девушку, то ли наслаждаясь тем, что упало к нему в руки, начал расстегивать ее юбку, медленно, пуговицу за пуговицей. «Настоящий маньяк!» — подумала Лена. Он аккуратно спустил юбку вниз. Под юбкой на ней были стринги, и голыми ягодицами она почувствовала… с ужасом поняла, что вместе с брюками он сразу стянул и трусы. Предусмотрительный!

— Опа! Какие милые резинки на чулках! — восторженно прокомментировал Оборотень зрелище, открывшееся его взору, и тут же снова приподнял «жертву», уткнувшись губами в ухо: — Спасибо, милая, что ты такая выдумщица.

Он в знак благодарности мягко укусил ее за мочку, дохнув в ухо теплом. От неожиданности Лена глубоко вдохнула, грудь ее несколько раз от смущения поднялась и опустилась.

— Хорошо. Хорошо, что тебе уже нравится, — снова прошептал он и снова вернул ее в исходную позицию, уже подсовывая пальцы под чулочную резинку. — А теперь снимем то, что осталось. Ты, я так понимаю, не против.

Он не давал ей возможности предвидеть ход событий. Не став снимать второй чулок после того, как спустил первый, поглаживая ногу до самого ее носочка, он подсунул руку под стринги. Вместе с ними спустил и второй чулок.

— Одним махом двух зайцев! — похвалил он сам себя. — Ты, моя прелесть, прелестна.

Лена не стеснялась своей наготы. Она знала, что она действительно, хороша.

Он удержался от того, чтобы напасть сразу же. Он не стал спешить. Сняв с нее все, он поднял ее, голую, на руки и, аккуратно держа, переступил бордюр широкой ванны.

А потом он включил пузыри и цветную подсветку воды.

— Лена, посмотри, как красиво! Вода светится.

Лена открыла глаза и посмотрела не на подсветку, а прямо на него, склонившегося совсем низко над ней, утопающей в пузырях, щекотно бегающих по всему телу. Он поддерживал ее голову, опираясь на локти. Он приподнял ее голову и опустился ниже. Не отводя взгляда от ее глаз так долго, как было возможно, он тихонько дотронулся губами до ее щеки. После пятого такого поцелуя в лицо она сама словила его губы.

Воспоминания прервало поскрипывание опускающейся дверной ручки. Кто-то толкнул дверь снаружи.

— Тебя тут никто не ждет. Проваливай! — с вызовом крикнула Лена и в качестве подтверждения отправила в полет в направлении входа еще одну подушку.

Подушка упала в руки перепугавшейся от неожиданности Эммы.

— Ой, Эмма, прости, — смутилась Лена. — Я это не тебе. Заходи, дорогая.

— А я посмотрела, что твой уже отчалил, решила зайти. Он сказал, что ты вроде не спишь. Хочу общаться, аж страдаю. Ну, рассказывай же!

— Вставать пора. Мне же сегодня на работу. Давай, я в душ и через десять минут спущусь, кофейку попьем да поболтаем полчасика, ага?

— Жду с нетерпением. Судя по его роже, все было круто, да?

— Эмма, скоро приду и расскажу, — улыбнулась в ответ на любопытство подруги Лена.

На кухне часть молока, которое принес Оборотень, девушка вылила в свой кофе, предложила Эмме, но та отказалась. В корзинке на столе были круассаны и кексы, но Лена взялась за свою ватрушку.

— Вообще-то, моя дорогая, — не выдержала разговора «ни о чем» Эмма, — этот парень — не то, что надо.

— А что надо, Эмма? — как будто действительно заинтересованная в ответе, уточнила гостья.

— Ну, он — плохая пара. Послушай меня, пожалуйста.

— Зато прекрасный партнер. Поверь мне, пожалуйста.

— Ясно. Сегодня ты ничего не станешь ни слушать, ни тем более слышать. Хорошо. Тогда просто рассказывай.

— Что конкретно тебя интересует? Сколько раз? Я сбилась со счета.

— Да ладно!

— Как будто это не он солдат в режиме и без секса, а я. С выдержкой не меньше полугода.

Эмма понимающе покивала головой.

— Мне впервые в жизни казалось, что партнер меня безумно любит. Сначала я даже испугалась этого. Понимаешь, это же ответственность…

— Ну да, понимаю…

— А потом решила, что ну фиг с ним! Есть я, мне хорошо, и незачем портить себе жизнь домыслами.

— Чему-то я тебя все-таки научила, — удовлетворенно заметила Эмма.

— Если он начнет предъявлять мне претензии, я отрежу без жалости.

— Да и правильно; в конце концов, он — солдат, ему не привыкать к боли.

Оборотень приложил ее голову ухом к своей груди и приказал:

— Слушай!

Спустя минуту она сообщила:

— Я слышу, как громко бьется твое сердце.

— Могу дать руку на отсечение, что ты никогда еще не слышала живой стук сердца.

— Не слышала, — согласилась Лена.

Она лежала на нем, не причиняя совершенно никакого дискомфорта. По размеру и весу в сравнении с его мощным телом она казалась пушинкой.

— И что ты чувствуешь сейчас?

— Голова кружится. Только подумать, что это — звук твоей жизни! Как будто я могу пощупать твою жизнь… Могу разбить.

— Не можешь.

— Какой ты самоуверенный! А я и не таких ломала! Ты думаешь, ты один такой самоуверенный?

— Я вообще не думаю.

— И не чувствуешь?

— Я чувствую, что тебе сейчас спокойно и хорошо.

— Да.

— Вот в таком состоянии нужно себя все время держать, чтобы умирать было не страшно, когда бы это ни случилось.

— Да ну тебя!

— Страшно? — Он обхватил ее обеими руками и крепко прижал к себе. — Не бойся.

— Ты прям думаешь, что я хорошая? Нет. Ты меня не знаешь совсем. Так вот, я — плохая.

— А мне не надо тебя знать. Зачем мне это?

Лена немного обиделась на его равнодушие, но постаралась не подать виду.

— А хотя бы затем, чтобы вовремя обезопасить себя. Я же действительно могу разбить твое сердце!

— Не можешь.

— Ты опять! Откуда столько самомнения?

— А у тебя?

— Я первая спросила. Отвечай!

— От жизни.

— О-о-ой! — Лена скатилась с его груди на кровать и, опершись подбородком на руку, пристально уставилась на парня. — Можно подумать, ты такой многоопытный! Прям старикашка…

— Знающий не значит «старый».

— Ну и с чего же это ты «знаешь», что я не могу разбить твое сердце?

Оборотень поцеловал ее в нос и откинулся на подушку, мечтательно забросив руки за голову.

— Сердце, Лена, — это мышца. Физическим воздействием ее можно разорвать. Запросто. Но ты же не станешь втыкать в меня нож прямо сегодня?!

— Сегодня не буду, не с руки, — Лена легла на спину рядом с парнем и тоже закинула руки за голову. — Во-первых, меня тут видели. Во-вторых, ты кое-что должен сделать.

— Умница.

— Но потом…

— А будет ли «потом»?

— Не поняла! — возмутилась Лена и села на живот Оборотня верхом, руки ее угрожающе потянулись к его шее.

— Ты все же решила меня убить?

— Ладно, — осадила девушка. — Я все равно собиралась сделать это только морально. Так ты будешь еще долго мучиться, а мне — больше интереса.

— Морально тем более не получится.

— Да легко!

— Нет.

— Почему?

— Оно тренировано. Смотри, Ленка: когда любую мышцу качаешь, она от нагрузок не выдерживает и рвется. Потом эти разрывы, внутренние ранки (от них-то и болят мышцы, если слишком много тренировались), зарастают рубцами. И именно от них мышца становится толстой. И крепкой. На моем сердце очень много рубцов. У меня было достаточно лет, чтобы их набрать, но мало было для того, чтобы они сдулись.

— Твое сердце сильное и большое?

— И твердое. Практически каменное.

Лена снова легла на него сверху и приложила ухо к груди.

— А бьется, как живое.

Она поцеловала его грудь в сосок, под которым вздыхало сердце. Он вздрогнул и положил ладони ей на ягодицы.

— О чем задумалась, девочка? — потрогала ее за плечо Эмма. — Я тебе уже целую теорию мирового заговора, можно сказать, рассказала, а ты не реагируешь.

— Да? А! Я строю свой план расправы, — ответила Лена и принялась активно уминать булочку, смущенная тем, что подруга застала ее врасплох.

— У тебя есть только неделя, запомни. Так что поторопись.

— Что значит «у меня есть только неделя»? На что у меня неделя? Какая такая неделя? Это почему?

— Слишком много вопросов. Определись и задай один. Иначе я не буду отвечать.

— Эмма! — встрепенулась Лена и строго посмотрела на женщину.

— Ты что-то хотела узнать?

— Эмма, расшифруй, что ты имела в виду, когда сказала, что у меня есть только неделя. Ты меня пугаешь.

— Ты за кого боишься? За себя или за него?

— А тебе не все равно? Отвечай. Я задала один вопрос.

— Не бойся, тебе ничего не угрожает. Если не подставишься в ненужном месте в ненужное время.

— Блин! Опять загадки и полунамеки. Называй мне, пожалуйста, ставки и имена в первую очередь и только потом всякие сопутствующие детали и условия!

— Не кипятись, деточка. И не указывай мне, что я должна говорить, а что нет. Я сама выберу.

Эмма замолчала, как воды в рот набрала. Впрочем, она так и сделала, только не воды, а чаю. Она села и начала мерно похлебывать свой сладкий зеленый чай, медленно закусывая его кексом. Эмма всем своим видом демонстрировала, что ей очень вкусно и ни о чем другом она и думать не думает. Лена скопировала ее поведение. Она придвинулась к столу и продолжила расправу над своей ватрушкой, запивая ее кофе с молоком. Первая не выдержала хозяйка.

— А ты все же почему за него переживаешь?

— Я первая спросила.

— Я — хозяйка. У меня преимущества.

— Ну, ты достала со своей казуистикой. Хорошо! — девушка снова отбросила на блюдце остатки ватрушки и приготовилась объясняться. — Во-первых, мне бы хотелось провести с ним еще несколько ночей. Не кивай! Ничего ты не понимаешь!

— Куда уж мне…

— Не перебивай! Так что считай, что в первую очередь я переживаю за себя любимую…

— Я не сомневалась…

— Я просила не перебивать! Тем более твоими колкостями.

Лена залпом допила кофе и быстрым жестом перевернула чашку, поставив ее на блюдце.

— С молоком не гадают, — сухо, но все же с оттенком укора одернула ее Эмма.

— Привычка. На автомате. Но, во-вторых, я и за него переживаю. Вот, — она снова взялась за ватрушку, полностью запихнув ее в рот, будто затыкая сама себя, будто ей было совестно за то, что она о чем-то случайно проболталась.

— Ой! У Ленки проснулось что-то человеческое? Ужасно! — Эмма всплеснула руками и оперлась задом на мойку для посуды.

Лена с усилием проглотила недожеванный кусок и, закинув ногу на ногу да еще скрестив на груди руки, повернулась и в упор уставилась на женщину с облаком на голове.

— Нет, Эмма! Не дождетесь. Не на ту напали. За него я переживаю потому, что он должен успеть выполнить наше задание до того, как у него случится что бы то ни было.

— Вот и славно. А то я уже начала думать, что скоро тебе придется выписать дисквалификацию, хотя бы временно.

Эмма подошла к Лене и ласково погладила ее по голове.

— Шутки шутками, подруга, но мой тебе совет: держись от него подальше. Плохая судьба у этого парня. И очередной выплеск больших проблем будет совсем скоро. Всем, кто рядом, придется хлебнуть неприятностей. Не экспериментируй со своей жизнью, не испытывай ее на прочность ради забавы. Послушай старую колдунью.

Лена откинулась назад и доверчиво облокотилась спиной на Эмму.

— Но неделя-то у меня есть? — переспросила она.

— Ладно… Пять дней, девочка моя, — ответила Эмма. — А потом — беги.

* * *

Комната встретила его жизнерадостными переливами солнечных отражений на полу, стенах и всех светлых и блестящих деталях обстановки. Ночь получилась бессонной, но Глеб продвинулся за это время так далеко, как не прошел за пять последних дней и не прошел бы еще за пару грядущих. Вот теперь он действительно заслуживал крепкого и, главное, спокойного сна.

Время было раннее, и Слепой надеялся, что хоть пару часов его еще никто не потревожит. Глеб привык подниматься с рассветом. И даже измученный ночными подвигами, все одно просыпался и поднимался не позже полудня. Организм брал свое на сон потом, следующей ночью, но днем после двенадцати принципиально бодрствовал. Это время было пределом.

Телефон зазвонил, как показалось Глебу со сна, все же слишком рано. Так и есть! Отлаженный организм не обманешь. Глеб уж в который раз убедился в этом, прислушавшись к своим ощущениям и сверив время на часах. Он спал всего сорок минут. Не поднимаясь с кровати, он ответил на звонок.

— Какое у нас сегодня утро, Федор Филиппович? — вместо приветствия поинтересовался Слепой у шефа. — Доброе или не очень?

— Не очень, Глеб, — озадаченно отозвался генерал.

— Говорите уж сразу. Я не спал ночь и поэтому не способен выслушивать долгое вступление. Меня смогут разбудить только четкие факты.

— Ты меня озадачиваешь, Глеб, еще больше, — голос генерала в трубке стал острее, напряженнее. — Говори, почему ты не спал? Где ты был?

— В некотором роде я отдал свой сон той девушке, которую вчера спас.

— Нервы не дали заснуть? На тебя это непохоже. Не нравишься ты мне в последнее время. Надо бы тебе отпуск устроить.

— Да нет, не в фигуральном смысле отдал, а в прямом. Я после вашего ухода поехал в больницу. Что-то меня подорвало на ровном месте. И правильно, надо признать, сделал. Над кроватью спящей девочки мне удалось побеседовать с ее отцом. Кстати, Лиза ближе к утру пришла в себя, ей лучше, но все равно пока что она очень слаба. И я не стал ее долго расспрашивать. Федор Филиппович, я надеюсь, с ней ничего не произошло за те полтора-два часа, что меня не было в больнице?

— Ну, Глеб, я думаю, что нет. По крайней мере, мне никаких тревожных сигналов не поступало.

— Значит, нет. Если бы что случилось, вы тут же узнали бы. Но в чем тогда причина вашего раннего звонка? Не для того же вы меня разбудили, чтобы пожелать доброго утра?

— Не для этого, конечно. Но и ничего хорошего, увы, тоже не произошло. Ночью на трассе, недалеко от базы, где ты нашел девочку, разбилась машина, «гелендваген»…

Слепой резко сел на кровати.

— Наш? — спросил он, уже понимая, что в противном случае Потапчук не стал бы ему звонить спозаранку.

— Да, тот самый. Я потому и спросил, где ты был, что хотел убедиться в том, что твое ночное бдение не связано с этой аварией.

Глеб встал и пошел на кухню заваривать кофе. Он понял, что спать сегодня больше не придется. Надо было принять меры, чтобы взбодрить мозги.

— Подробности? — спросил он по дороге.

— Погибли двое. По описаниям, что ты дал мне вчера, твои клиенты, Глеб. Оба были пьяные в хлам.

— Блин! — Сиверов сильно стукнул кулаком в стену.

Кофе убежал. Глеб спокойно снял джезву, отставил ее в сторону. Сел на табуретку и уставился в окно на голубое небо и позолоченные утренним солнцем облака.

— Я виноват, Федор Филиппович.

Слепой хорошо представил себе, как шеф округлил глаза и его брови сразу полезли на лоб. На том конце связи зависла тишина.

— Я им по бутылке водки оставил, Федор Филиппович, чтобы не замерзли совсем. В лесу-то в начале весны… Вы понимаете? Чтобы не простудились. Блин!.. Чтобы не заболели. Не умерли чтобы…

Глеб замолчал. Потапчук тоже молчал. Они оба молчали с минуту. Первым заговорил генерал.

— Все это нелепо, Глеб. Я бы даже сказал, глупо это все. Но не нам мораль разводить.

— Да я хотел как лучше. Идиоты! Еще прикинул, что если вернутся на базу, то от пьяных от них будет меньше вреда, чем от трезвых.

— Да, все так. Но мы не знаем, оттого ли они погибли, что пьяные за руль сели… В машине погиб хозяин «гелендвагена». Некто Пуриков Василий Васильевич. Он помельче был.

— Шнырь. Вы мне его адресок дайте, Федор Филиппович, я наведаюсь. Родственники какие есть? Что по друзьям известно?

— Всю разработку на него дам тебе попозже. Предлагаю встретиться в обед. Я приеду в кафе около зоопарка, там, где мы были две недели назад. В два пополудни.

— Хорошо, там и расскажу то, что мне поведал Таранков.

— Очень интересно.

До назначенного часа еще оставалось порядочно времени. Глеб прежде всего вылил остатки убежавшего кофе и вытер плиту. Потом он пошел в ванную. Под душем Сиверов простоял не меньше получаса, массируя острыми струями шею и плечи и возбуждая кровь то холодной, то горячей водой.

Вышел из ванной он другим, бодрым человеком и тут же принялся за привычную зарядку. Глеб старался не реже чем три раза в неделю ходить в тренажерный зал, чтобы держать мускулатуру в тонусе, но соблюдать этот режим удавалось с трудом. Точнее, удавалось это совсем редко, потому что частенько какие-либо государственные дела требовали его внимания. Компенсировать недостаток в силовых занятиях приходилось активной утренней гимнастикой. Впрочем, не только утренней. Глеб давал тренировочную нагрузку телу всегда, когда были минутка и подходящее место.

И только после зарядки он наконец приготовил себе завтрак: сварил кофе и поджарил тосты. Лоскуты плавленого сыра и мед были допингом, украшающим серые будни тайного агента государственной разведки.

Подумав, Глеб Сиверов решил еще раз просмотреть материалы, собранные на Геннадия Владимировича Кудракова. В свете информации, полученной от Таранкова кое-что могло неожиданно заиграть по-новому. Что-то могло выдвинуться на первый план, что-то упущенное могло стать заметным и подтолкнуть к какому-то решению. Не может быть, чтобы Кудраков был ангелом. Даже на овцу, по ощущениям Слепого, он не тянул. Судя по отчетам из ФСБ и рассказам чиновника из мэрии, он был скорее хищником. Но поставить точные, бесспорные метки: вот преступление, вот нарушение, вот вина — было сложно. Это должен был сделать Глеб. Потапчук подразумевал, что по ходу и похитители девочки найдутся. Официальных дел по Кудракову не заводилось, прямых нарушений на нем не висело. Петр Васильевич Таранков заявление о похищении Лизы в милицию не подал. Связь Кудракова с похищением девочки была пока что эфемерной, она оставалась лишь предположением. Правда, именно это предположение позволило найти девочку. Значит, связь все же была.

И тут Глеб осознал, что его взгляд все время цепляется за одно и то же место на странице досье. Это был адрес офиса партии «Народная земля». Глеб задумчиво почесал затылок, потом открыл в компьютере карту Москвы и уточнил, где находится офис. Затем он быстро оделся и вышел.

До времени встречи с Потапчуком оставалось более трех часов.

* * *

Оборотень очень старался ни о чем не думать, чтобы не пропустить, заметить и вовремя схватить за хвост правильное решение о том, как найти некоего Дмитрия Петрова, исчезнувшего из поля зрения Игоря Маркова (Столыпина). Что с ним потом делать — это вопрос второе. Сначала его нужно найти. А не думать оказалось довольно сложно. Поток впечатлений от ночных событий был такой плотный, что наглухо забил все магистрали в мозгу. То тут, то там навязчиво сигналили и полунамеки Эммы об оставшейся последней неделе перед глобальным катаклизмом в его отдельно взятом мире, и желания вернуться к Лене, и вопросы, как вежливо сделать вид, что ничего не было. Последнее, впрочем, было самым легким в исполнении, но зудело не меньше всего остального. Зудело сомнением. А еще позвякивал колокольчик тревоги. Ведь он не явился этой ночью в отряд. Высовывала недовольную морду неприязнь к Игорю, к главному заказчику, к верховному шефу и работодателю. Пока Оборотень не познакомился с ним лично, он не придавал значения никаким рассказам о нем как о человеке странном и коварном. Сам он ничего подобного пока что в нем не разглядел — не было подходящей ситуации, но интуитивно он чувствовал, что слухам можно доверять.

Так или иначе, нужно было уединиться и все обдумать. И Оборотень отправился не по адресу Петрова, а на свое излюбленное для мысленного уединения место. По дороге он набрал номер Старшего и, извинившись за то, что не приехал сразу после встречи с Игорем Столыпиным, отрапортовал, что уже вышел на охоту. Свое ночное отсутствие он объяснил подвернувшейся случайностью убить одновременно двух зайцев: сэкономить время на переездах между Москвой и точкой дислокации отряда и возможностью сразу приступить к сбору информации по делу. В конце Оборотень добавил, что оказался в гостях у приближенных Столыпина.

— У колдуньи, — уточнил он.

— Эмма Голларост, женщина-одуванчик, — сразу сообразил, о ком речь, Старший. — Я все понял, парень. Знакомая ситуация.

— Вы, командир, о чем? — удивился такому повороту разговора Оборотень.

— Да не напрягайся. Это правило такое. Через нее под разными предлогами проводят всех новеньких, вызывающих особый интерес. Меня на заре моей карьеры в нашем формировании тоже туда… как бы случайным ветром занесло. Она всех проверяет. Заведенка. Служба то ли магической, то ли экстрасенсорной безопасности. Не дрейфь: случилось то, что должно было рано или поздно случиться. Считай, тебя заметили. Можешь сделать карьеру. Теперь все только от тебя зависит, я тебе вряд ли смогу чем подсобить, если не считать дружеских советов по делу.

— Так это было запланированное мероприятие? — задумчиво, скорее сам себе проговорил Оборотень.

— Конечно. А ты думал, случайность? А как тебя туда занесло?

Оборотень понял, что сболтнул лишнего. Ему совсем не хотелось рассказывать о том, как он не поехал в отряд только потому, что решил трахнуть Лену. И тут еще более едкая мысль кольнула сознание. Он точно решил не продолжать эту тему, потому что побоялся услышать, что на этот же крючок цепляют всех. Ну, или многих. Надо было выкручиваться.

— Командир, она проверяла меня своими штучками.

— Естественно. Для этого тебя и привезли. Про отряд что спрашивала?

«Кажется, получилось!» — сбрасывая напряжение вдохнул и выдохнул Оборотень. Все остальное, даже о каком-то непонятном предупреждении о скорых проблемах, можно было рассказывать Старшему. По сравнению с ночью секса вместо установленной в отряде строжайшей дисциплины это было «забавной сказкой». Даже лучше было рассказать. Надо было рассказать! Потому что если что-то грозит Оборотню, то это зацепит и отряд. Командир должен знать. Предупрежден — значит, вооружен.

Но тут он понял, что запутался, и сразу стал винить себя, что он плохой солдат. Почему у него не получается просто делать дело, без анализа, без личной вовлеченности? Какого лешего ему надо обязательно понять свое отношение ко всей этой мешанине? Узнать свое место в этой игре?

Любые отношения Оборотню осточертели уже давно. Еще в детском доме он твердо решил, что больше не допустит никаких личных переживаний по поводу любых ситуаций. Насладиться — да. Но носить в себе и беспокоиться, думать, как кому-то выкрутиться, — нет. Ему нет никакого дела до тех, кто влип, потому что, как любит повторять Старший, жертва, как правило, всегда сама виновата. Пусть сама и выпутывается! Его дело простое — любой узел можно разрубить. Просто разрубить. Раз! Нету. Распутывать — это значит висеть в этих нитях, значит быть марионеткой, значит поддаваться манипуляциям. А ему очень не нравится, когда им пытаются манипулировать! Ему не нравится вся эта светская возня. Именно поэтому он ушел в отряд, в закрытый отряд, где минимум начальства, где минимум интриг на начальственном уровне, где приказы — это приказы, которые нужно выполнять.

Если бы сейчас было лето, Оборотень отправился бы прямой наводкой в Измайловский парк, купил бы пачку билетов на колесо обозрения и ездил бы круг за кругом, пока в голове не разойдутся все тучи, пока не наступит полная ясность, полный покой в его самоощущении.

Эта его привычка была родом из его детдомовского отрочества. Тогда он, еще для всех Стасик Шершнев, как ни пытался, никак не мог перевоспитать своего друга Сашку Муркина, чтобы тот меньше нарывался на унижения в их детдомовском зверинце. Теоретически Сашка все понимал, правильно повторял, как нужно действовать в той или иной ситуации. Но в реальной жизни в каждой следующей возникшей ситуации его доброта снова и снова брала верх, дразня ребят и особенно девчонок, как красная тряпка быка. Сашка, в общем-то, говорил, что не обижается на них, что понимает и, может, сам бы поступал так же, будь у него другой характер, но говорил он это, как правило, захлебываясь ручьями слез. Его доброта воспринималась как малодушие и провоцировала ребят на оскорбления. Они не боялись Мурки и на всю катушку безнаказанно разминались на нем в своей детской первобытной жестокости. Если рядом был Стасик, они Сашку не трогали, потому что все знали, что у Стаса есть старший брат Митяй. Но если Мурка попадался где-то один, то выходил из окружения мокрый от слез.

И надо же было так случиться, что в период мальчишеского взросления Санька влюбился в самую жестокую девочку! Впрочем, в нее было влюблена половина мальчишек от тринадцати до шестнадцати лет. Санька был младше ее на два года.

Светка Петюкова, узнав, что Мурка в нее влюбился, сначала решила, что это позор. Но потом она сообразила, что Сашкой можно пользоваться. Гоняла она его как Сидорову козу, держа рядом в качестве солдатика. Но однажды Сашка, выполнив очередное ее унизительное поручение, искал ее, чтобы отчитаться, как заведено, и нашел…

Потом Стас узнал, что все было заранее запланировано. Подружка Светки специально шепнула Мурке, где надо искать. И специально дверь была приоткрыта, а самозахлопывающийся замок снят с предохранителя. Ничего не подозревающий Сашка, широко распахнув дверь, зашел и оторопел. Дверь тут же хлопнула и замкнулась. Престарелый завхоз интенсивно дергался между задранных ног разложенной на его столе Светки.

— Проходи, Мурка, — прерывисто прохрипело это чудовище. — Садись смотри, как должен действовать настоящий мужчина.

Светка повернула голову к Сашке и, закатив глаза в экстазе, сладострастно облизнулась. Мальчик начал дергать дверь, чтобы выскочить, но, огорошенный ситуацией, не додумался открыть замок. Паника его нарастала по мере того, как он понимал, что пути к бегству перекрыты. А за спиной низким, неестественным для нее голосом, отражавшим каждый толчок в ее тело, Светка издевалась над ним за то, что он пытается убежать, вместо того чтобы присоединиться и взять свою любовь.

В конце концов Сашка, конечно же, открыл замок и выскочил в коридор.

Стас до самого вечера не мог выбить из друга ни слова. На рассвете следующего дня он проснулся очень рано и обнаружил, что Мурки нет в кровати. Прошло десять минут, но он не пришел. «Невозможно так долго сидеть в туалете», — подумал мальчик и отправился на поиски друга. Уже с улицы он заметил, что тот сидит на окне на самом верхнем этаже, свесив ноги наружу. Стас не стал кричать и звать его, он стремглав кинулся обратно в дом.

Оказалось, что Сашка вовсе не собирался сводить счеты с жизнью.

— Мне очень уютно смотреть сверху на землю, — сказал он тихо. — Я тут часто. Я воображаю себя птицей, летящей высоко. Так мне хорошо видно, какие мелкие на самом деле все люди и их поступки. Это же ее право распоряжаться своим телом, правда?

Стас посидел рядом с другом, пока в здании не началось движение, а позже выпросил у брата, который уже подрабатывал, немного наличности и подговорил Сашку прогуляться. Вместо школы они пошли в парк.

— Я подумал, что на колесе обозрения будет выше, — сказал Стас, вручая товарищу билеты. — Я тоже хочу попробовать. Меня же тоже люди порой сильно достают, я только вид делаю, что мне фиолетово, что все у меня тип-топ.

Сашка благодарно улыбнулся и взял билеты. Мальчикам хватило денег на три круга. Когда они вышли из кабинки на землю, они, громко смеясь, шутили над всеми по очереди ребятами из детдома и из их классов. И потом, когда Стас вырос и стал сильным во всех отношениях, он все равно периодически устраивал себе медитативную разрядку высоко от земли. Ветер там свистел в ушах, охлаждал воспаленное сознание и выметал из головы все лишнее. И люди с их поступками выглядели оттуда такими, какие есть — мелкими и незначительными.

Летом Оборотень пошел бы на колесо обозрения, но сейчас был март, самое начало весны. Аттракционы еще не работали. И было раннее утро. Даже летом они открываются гораздо позже. Для таких случаев Оборотень придумал замену: смотреть с ближайшего моста, где это возможно, на зомбированный поток автомобилей, обреченно и послушно ныряющих в туннель внизу. Но, кажется, уже самих воспоминаний хватило, чтобы, по крайней мере пока, выкинуть из головы и Лену, и Эмму, и странного Игоря, и чудные предсказания, и всю остальную мишуру.

Время шло, пора было не рефлексировать, а действовать. У жены Петрова, как и у него самого, была машина. Оборотень это знал от заказчика. Он достал мобильник, включил Интернет и выяснил, где находится ближайший офис аренды автомобилей. Столыпин оплачивал необходимые текущие расходы. А машина была ему необходима.

* * *

Зинаида Павловна еще не домыла кабинет, ей осталось совсем немного.

— Это я запоздала или вы сегодня рано? Но я уже заканчиваю, я не буду вам долго мешать. Извините, пожалуйста, Геннадий Владимирович, — суетливо защебетала она.

— Не переживайте и работайте как обычно, как будто меня тут еще нет. Я действительно сегодня рано. Причем, — улыбнулся он, — на целых полтора часа.

— Что-то случилось или просто не спится?

Кудраков прошел на свое рабочее место, включил ноутбук, перебрал статьи, написанные для трех газет вчера вечером его пресс-секретарем. Эти писаки не умеют работать, как все деловые люди, — с утра и до вечера. Им обязательно надо ночью пахать, а днем отсыпаться.

С другой стороны, Кудрякова вполне устраивало встречаться со своим пресс-секретарем в конце рабочего дня. При таком режиме он не мозолил Геннадию сверх меры глаза и уши. Он был парень разговорчивый, обожал порассуждать о текущей политике, о достоинствах и оплошностях бизнесменов, о курсах развития отношений с другими странами. Кудраков же не любил рассуждать в формате «если бы да кабы», его интересовала информация, только поданная в форме четкого экспертного анализа в уважаемом издании. Ну, или из первых уст. Кудраков доверял своим осведомителям, а пресс-секретаря к их числу он не относил. Пресс-секретарь должен был выносить, а не приносить информацию. И с этой работой он вполне справлялся. Он владел письменным словом еще свободнее, чем устным. И, кстати, с большим изяществом. Он умел из ничего лепить захватывающие воображение информационные поводы и весьма убедительно формулировал тезисы, исходящие от партии.

— Да нет, Зинаида Павловна, спится хорошо. Как раз потому, что ничего, слава богу, не случилось. Просто работы много. И гостя я жду.

Кудраков показательно уткнулся в бумаги, демонстрируя занятость. Женщина быстро закончила убирать и исчезла. Когда за ней закрылась дверь, мужчина отложил статьи, распустил галстук, приоткрыл окно, достал из шкафчика бутылку коньяка и рюмку, налил, выпил и поставил все назад. Вернувшись за свой стол, он открыл на ноутбуке карты и начал раскладывать пасьянс. Безошибочно сложив три раскладки, он, заскучав, выключил игру, снова нырнул в заветный шкафчик, зарядился коньячком, вернулся за стол и опять взялся за статьи. Но тут открылась дверь и в комнату вошел уверенный в себе презентабельный гражданин.

— Опаздываете, Дмитрий Степанович, — заметил Кудраков.

Гость хмыкнул и сел, выдвинув из-под стола для совещаний понравившееся ему кресло.

— Я, между прочим, — продолжал негодовать хозяин кабинета, — по твоему требованию приехал так рано. Для меня это слишком рано, между прочим.

— Кто рано встает, тому Бог дает, не замечал? Ну так поверь мне на слово. Вечером дает женщина, а утром — Бог.

Гость громко засмеялся своей шутке, откинувшись на спинку стула. Геннадий Владимирович было даже испугался, что шутник сейчас рухнет назад и сломает стул.

Пожаловавший в этот ранний час Дмитрий Степанович Петров был младше хозяина кабинета лет на десять. Был он среднего или ближе к высокому росту, статного телосложения, всегда хорошо — дорого и со вкусом — одевался, стиль предпочитал деловой. С первого взгляда он вызывал приятное впечатление, но при общении его манера держать себя высокомерно, шутить без уважения к собеседнику и пренебрежение интересами другой стороны вызывали желание вычеркнуть этого человека из своего окружения. С год назад Геннадий Владимирович познакомился с этим типом в Греции на одном из совещаний, кажется по вопросам формирования и регулирования международного земельного фонда. Тогда они душевно выпили море коньяка, пропустили последний день заседаний, и опомнился господин Кудраков только в Москве, дома, у себя на диване под любимым клетчатым пледом. Полгода Дмитрий не появлялся, а потом вдруг позвонил с просьбой дать консультацию, вроде как платную. Консультация переросла в пособничество в юридическом переоформлении малюсенького участка в Москве, с тем чтобы продать его иностранному гражданину. Дело было мелкое, даже плевое, нужные друзья у Кудракова имелись как в правовых структурах, так и в мэрии, а гонорар оказался значительный. Геннадий Владимирович решил, что при таком раскладе можно и потерпеть этого скользкого господина Петрова Дмитрия Степановича. Совсем скоро он, правда, пожалел о своем решении, потому что Петров отбросил все рамки приличия и насел на Кудракова с грандиозными запросами. Гонорар обещался по окончании сделки.

Вот уже сколько времени, а дело тянется. И спрыгнуть теперь жалко, потому что уж очень много Геннадий Владимирович высуетил у своих друзей для этого проекта. По мелочи он, конечно, получал, что называется на поддержание штанов, но полная сумма, которая, по обещаниям, будет безмерной, должна была прийти только после заключения сделки. Вот и приходилось терпеть до конца, то есть до заключения этой самой сделки.

— Твои капризы, Гена, мне уже надоели. Такое впечатление, что ты продаешь эту землю себе в ущерб. Как будто тебе совсем невыгодно, неинтересно.

— А что тут интересного?! — возмутился Кудраков. — Ты, как мне кажется, уже пятнадцать раз перепродал эти земли туда-сюда, а я ничего не получил! Конечно, мне так неинтересно.

— Хорошо. А что тогда тебе интересно?

Кудраков, почти не осознавая свои действия, скорее пытаясь убежать от роста нервного напряжения, снова открыл пасьянс и начал механически, не думая над ходами, перекладывать карты.

— Что мне интересно? Не думаю, что этот вопрос всерьез тебя интересует, — медленно проговорил он.

Игра тут же начала его раздражать, потому что карта не шла. Геннадий Владимирович закрыл игру, на автомате выключил ноутбук, закрыл крышку, сложил на ней руки и внимательно посмотрел на Петрова.

— Ну так что ты хочешь от меня? Почему такая срочность?

— Да, срочность. Надо быстро оформлять те участки, на которые ты вчера утром дал мне документы. Клиент клюнул. Слышал бы ты мое вдохновенное выступление вчера вечером! Я думал, они подавятся слюной. А ты ревнуешь и подозреваешь меня в подлости. Эх, ты!

— Давай без саморекламы. Меня и так уже тошнит от тебя.

— Мои клиенты, граждане европейской страны, — пропустив мимо ушей ремарку Кудракова, устроившись поудобнее на стуле и закинув обе ноги на стол, продолжал гость, — очень неартистично пытались изобразить равнодушие. Но я сразу понял, что долго они тянуть не будут. И я был прав! Уже вечером дали добро. Готовь документы и сундук для денег.

Гость, не спросив разрешения, достал сигарету и зажигалку.

— Тут не курят, — попытался остановить его хозяин.

— Глупости. Я же курю, значит, курят.

Он действительно закурил, но тут же обнаружил, что некуда сбрасывать пепел.

— Дай что-нибудь. А то мне придется сорить на ковер. Не думаю, что администрация этого «хотэля» будет рада тому, что арендаторы номеров под офис уничтожают их имущество. Давай услужи другу, а то мне неудобно подниматься, ты же видишь.

Геннадию Владимировичу пришлось встать и подать гостю блюдце из-под цветка, иначе приличного размера пепельная колбаска с остатками искр полетела бы на почти новый шерстяной ковер.

— Закажи кофе, — предложил удовлетворенный посетитель. — Рань ранняя, как ни крути. Надо принимать меры, чтобы взбодриться.

— Ты соображаешь, о чем просишь? Рань же ранняя, сам сказал. Наташа придет через полтора часа. Но тебя, надеюсь, уже давно тут не будет. Все, что я могу тебе предложить, — это спуститься в кафе. Они там уже с семи сервируют завтраки постояльцам. Мне, как постоянному арендатору, и тебе, как моему гостю, могут налить.

— Закажи сюда.

— Нельзя. Пробовал как-то с ними договориться на такую постоянную услугу, но они не повелись. На постояльца гостиницы я не тяну, поэтому завтрак в номер не полагается.

— Надо же что-то выпить в честь нашей победы. Раз нет кофе, открывай свой шкаф.

— Утро раннее.

— Это не причина, чтобы не пить коньяк. И… чья бы корова мычала, Геночка! Я же чую, что ты уже приложился. Давай доставай. Я тоже хочу. Жизнь у меня нынче напряженная, неуютная: все спешка, спешка, спешка. Да опасности. Это я так о твоем сладком будущем радею… Мне надо стресс снимать. Давай доставай!

Кудраков снова, только теперь уже без энтузиазма направился к шкафчику.

— Не валяй, Дима, дурака, — высказал он по ходу свое мнение, — ты радеешь только об одном — о своем благополучии. А меня используешь. В своих, а никак не в моих интересах.

— Да что бы ты делал без моего участия?! — искренне удивился Петров. — Тебе же ни одной здравой мысли не приходило в голову! Занимался какой-то мышиной возней с обездоленными крестьянами.

— В своих интересах я и без твоей помощи могу разобраться, — продолжал брыкаться Кудраков, наливая две рюмки коньяка.

— До моего появления ты разбирался только в никчемных интересах сельского населения, — повторил Петров обвинение, принимая рюмку. — Э, коньяк не прячь пока! Можно подумать, им нужно, чтобы ты отвоевывал для них у государства земли! Да они сами этому государству отдали их, пусть по дури своей, но сами же и отдали. За все платить надо, и за дурь свою тоже. Запомни, Кудраков! Если кто-то чего-то лишился, значит, это было ему не нужно. Пойми это своей пустой башкой. Почувствуй! Именно так происходит перераспределение энергии в мировом пространстве: нечто перетекает в руки тех, кому оно надо, оттуда, где было не востребовано. Ну, за мировую справедливость!

Мужчины опрокинули рюмки.

— Философия вора, — не согласился принимать позицию гостя Кудраков, осушив рюмку.

— Неправда! Вот сам подумай: разве уйдет хоть одна баба от того мужика, которому она нужна? Нет! И собака не уйдет от хозяина, которому она нужна.

— Собака вообще сама от хозяина не уйдет.

— Так и вещь вроде как сама-то не уйдет. Но как только за ней перестают следить, теряя интерес, она тут же — бац! — и исчезает неведомо куда. Либо вор прошелся, либо потерялась, либо иссохла и развалилась. Сломалась, потому что неаккуратно, небережно с ней обращались. А почему небережно? Потому, что надоела. Потому, что неинтересна. То есть не нужна!

— По-твоему, получается, что наша земля не нужна тем, кто на ней живет, но на кой-то ляд очень нужна тем, кто живет за тысячи километров, да? Дима, опомнись! Землю нельзя перенести, чтобы их территория стала плодороднее или обогатилась ископаемыми. И больше их страна все равно не сделается, потому что земля остается нашей, как ни оформляй ее!

— Геннадий Владимирович, не распаляйтесь. Я понимаю, коньяк хороший и все такое, но держите себя в руках — день только начинается. Но если без шуток, то я тебе, дурья голова…

— Прекрати называть меня дурьей головой! — возмутился Кудраков, наливая еще по пятьдесят.

— …я тебе, не дурья твоя голова, уже не раз рассказывал, кто нынче землю у нас охотно скупает. Помнишь?

— Помню, только глупости это все.

— И я думаю, что это глупости со стороны тех, кто верит в конец света. Но почему бы нам не быть умными? Они нам заплатят за то, что мы продадим им иллюзию их безопасности, раз они считают это безопасностью, панацеей от конца света. Ха-ха! — Петров снова вознамерился закурить.

— Прекрати, скоро рабочий день начнется.

— Открой окно. Плевать, что холодно. И не перебивай. Давай-ка рюмку. Так вот, Гена, самый кайф в том, что идею об опасности, ну, чтобы им страшно стало, и потом идею, как спастись, я же покупателям и подкинул. А научили меня этой идее мои славные былые товарищи. Головастые перцы! Уважаю. Но я — круче, Гена! Ты за меня держись. Я, — Петров покрутил пальцем в воздухе, — я их кинул. Все, что они долгие годы тщательно и терпеливо разрабатывали, я, чуть подумав, перенаправил в свой залив. Ну, подлатал этот «Ноев ковчег» и стал продавать места самостоятельно. Они-то что — по квартирам и небольшим частным участкам промышляют. Промывают людям мозги, пугая невозможностью спастись, держась за имущество, записывают в идиотские общины, а жилье — якобы на общий фонд. Сами-то его потиху перепродают иностранцам, а людям говорят, понимаешь ли, что за деньги от жилья якобы уже строят спасательное приспособление и что все, кто в общине, имеют де-факто туда билет.

— Самое ужасное, что есть такие, кто в это верит…

— А это все благодаря харизме нашего славного богочеловека Столыпина Игоря Леонтьевича. Бабы в него штабелями влюбляются, а мужики перечить стесняются. А я и его обошел на повороте.

— Ты во всем подлый человек.

— Нет. Просто в меня не так много морали втолкали, как в тебя. Я — чистое творение природы. Я без родителей рос. Мой отец убил свою дочь на глазах своего маленького сына, то есть меня. Да не просто убил. Он ее изнасиловал. Крошку совсем. Ей было — страшно вспоминать — шесть лет. А мне десять. Вот он — подлый. А я нет. Я не подлый. Я беру то, что мне люди сами дают. Да, могу подтолкнуть и поднажать, но только на тех, с кем есть смысл возиться. Я не виноват, что вы все идиоты. Но, с другой стороны, я удовлетворяю желания идиотов, облегчая страдания. Нет, я не подлый. Врачи, лекари там всякие деньги получают за облегчение страданий, и ты их не осуждаешь. А почему осуждаешь меня за то, что я лечу от страха души?

— Я осуждаю таких лекарей, которые за большие деньги убивают одних, чтобы взять их здоровые органы для других.

Гость явно рассердился. Он снял ноги со стола, затушил сигарету, встал и зашагал по кабинету взад-вперед.

— Эк ты загнул, Кудраков!

— А так и есть. Наша земля — жизненный орган для наших людей! — распалялся хозяин кабинета, воодушевленный тем, что вывел этого прощелыгу из равновесия.

— Да брось ты глупости пороть! Во-первых, вывезти землю ни у кого не получится, а во-вторых, иностранцы, придя сюда, только порядок наведут в местных пропитых мозгах…

— И установят свои порядки…

— И пускай! Их порядки получше наших, между прочим! Зато земля жить начнет. Она начнет плодоносить. Рожать начнет. Понимаешь? А сейчас? Стоит, захламленная гнилыми сараями… Да! Кстати, про сараи…

Что-то вспомнив, Петров вдруг успокоился и уселся на свое место. Кудраков было жестом предложил ему подлить коньяку, но тот также жестом отказался. Он превратился в совершенно делового человека.

— Так, Геннадий Владимирович. У тебя своя правда, у меня своя, ни одна не является лучше другой, а времени на дружеские балаболы больше нет. Надо творить, вершить дела! Хочу заметить, что то, что нам сделать позволяется, то и есть божий промысел. Итак, пусть твой подопечный сегодня же оформит мой любимый твой участок. Как я уже тебе сказал, я его продаю.

— А я нет.

— Это бунт на корабле?

— Ты меня убедил соблюдать только свои приоритеты.

— Попытка у тебя получилась прикольная, — издевательски подзадорил гость.

— Я не шучу, Петров!

— Слушай, Кудраков, кроме смелости, надо бы тебе еще и ума найти где-то. Ты поищи на досуге. Честное слово, не помешает. Ну а пока нет его, так меня слушай. Не прогадаешь.

— Да что ты возомнил о себе, дрыщ пустопорожний?!

Хозяин кабинета выскочил из-за стола и стремительно прошагал ко входу.

— Убирайся! — крикнул он, распахнув дверь. — Я все сказал! Я не продаю тебе землю. Ни тебе, ни твоим… пришельцам. Россия — для русских! Пошел вон!

— Коньяк тебя упрячет в психушку, — не двинувшись с места, предрек посетитель, — или разрушит твою карьеру. Закрой дверь, сядь, успокойся и слушай меня.

— С чего это вдруг?! — не сдавался Кудраков, оставаясь стоять на выходе.

— Да не вдруг, а давно. Взялся за гуж — не говори, что не дюж! Знаешь такую поговорку, патриот ты наш! Хренов. По трусливым глазам вижу, что знаешь.

— Обстоятельства поменялись, и я адекватно ситуации изменил свое решение.

— Вот молодец! Закрой дверь, чтобы враги не слышали то, что я тебе сейчас скажу, потому что это не в твоих интересах. Сядь и слушай. Внимательно. И не говори потом, что ты что-то не расслышал или не понял… Адекватный, значит? Это хорошо.

Геннадий Владимирович, неуверенный, что поступает правильно, закрыл за собой дверь и пошел обратно к рабочему месту.

— Нет! — резко поставил у него на пути стул Петров и указал, что сесть надо тут, напротив него, посередине комнаты.

Геннадий Владимирович растерялся. Он начинал чувствовать себя совсем неуютно, перестал понимать, когда и как упустил контроль над ситуацией, и никак не мог придумать, как выкрутиться.

— Я привык там, — промямлил он, держаться молодцом у него получалось плохо. — Тут мне неудобно.

— Удобно, просто ты этого еще не знаешь. Сейчас расскажу. Только ты не перебивай.

— Ладно, — Геннадий Владимирович аккуратно приземлился на выставленный стул, — я слушаю.

— Ты сейчас же позвонишь своему дружку и скажешь оформлять бумаги.

— Он не будет. Он взял отпуск за свой счет.

Возможность правдой уверенно отбрить требования этого нахала воодушевила Кудракова, он почувствовал, что снова готов почти на любой подвиг.

— А ты ему скажи, что он получит деньги. И скажи, что деньги будут сегодня, если он окажется хорошим мальчиком. А деньги ему очень нужны.

— С чего ты взял? На деньги он не поведется.

— Понимаю твой намек на его типа честность. На самом деле это всего лишь мягкотелость. Амебность. Но я же в любом случае действую наверняка. Знаешь почему?

— Просвети.

— Потому что готовлюсь. Подстилаю соломку там, где могу упасть.

— Ближе к делу. Время идет.

— Тут ты прав. Твоему чиновному другу надо спасти дочь. Ее украли. Не знал?

Кудраков почувствовал, что у него похолодели руки. Он не слышал, чтобы у его приятеля случилось такое горе, но он, надо признать, вообще ничего от него не слышал уже больше недели. И возможно, именно поэтому тот взял отпуск за свой счет.

— Не ты ли этот похититель? — с ненавистью спросил он.

Петров, очень довольный собой, откинулся на спинку стула и гордо скрестил руки на груди. Выдержав секунд пять в позе олимпийского бога, он вдруг снова подался вперед и с издевкой сказал:

— Нет, Гена. Это не я. Это ты.

Кудраков сначала подумал, что неправильно его услышал. Он напряженно сморщил брови. Потом он почувствовал холодок на затылке, потому что решил, что находится в одной комнате с психически нездоровым человеком. Еще мгновение спустя его кинуло в жар негодования — он сообразил, что ублюдок напротив каким-то образом его подставил.

— Где Лиза?

— Никогда не отгадаешь! Потому и просить не буду. Она на твоей базе. На той, которую тебе теперь надо срочно продать. Чтобы никто не нашел там девочку.

— Ну ты и подонок! — прошипел Кудраков. — Ты мне надоел. Я больше не буду иметь с тобой ничего общего. Я сейчас же позвоню в милицию и скажу, где Лиза.

— О! Ну тогда ее найдут мертвой. Об этом позаботятся твои же люди. Сейчас же. Если не веришь, то можешь позвонить Шнырю и спросить, какой твой приказ он вчера отправился выполнять.

Кудраков почувствовал, как кровь ушла из головы неведомо куда. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Сердце заухало, как сова в темном лесу.

— И между прочим, — продолжал свои издевательства Петров, — если не принять срочно меры, то девочка сама по себе умрет. От голода. Она отказалась есть. Уже давно. Ты хочешь взять это на себя?

Кудраков потянулся к краю стола, на котором лежал телефон.

— Правильно, — подбодрил его гость, — помоги другу выкупить дочь живой и невредимой.

Геннадий Владимирович бросил телефон обратно. Он распрямил спину и спокойно посмотрел в глаза Петрову.

— Оставь меня одного, — не то попросил, не то приказал он. — Я позвоню. Дай мне час.

— Вот молодец. На этот раз ты все понял. Почти с первого раза. Хорошо! — Он встал и подошел к столу, где стояла бутылка коньяка, налил себе рюмку и залпом осушил. — Знаешь, я тебе верю. Но если что — под землей найду. Ты же не хочешь, чтобы отец рыдал на похоронах дочери, правда? У тебя есть час. Я жду.

Глава третья

После того как дверь за Петровым закрылась, Геннадий Владимирович Кудраков еще долго сидел на стуле посреди комнаты. Он совсем не следил за временем. Он не опасался, что не успеет в отведенный ему промежуток. Он ни о чем не думал. Сначала было попытался найти какое-то рациональное объяснение всему, что происходит с ним в последнее время, и найти удовлетворяющее решение или хотя бы уговорить себя, что он-то ни в чем не виноват, но быстро понял, что все логические связи блокированы каким-то первородным стыдом за то, что он в этом участвует.

Уговорить себя в своей невиновности тем более не получалось. Если так рассуждать, сказал он сам себе, то дойдешь до того, чтобы позвонить этому подонку и поблагодарить за то, что он меня не подставил под огонь. Ведь до сих пор у них все получалось, он оставался вне всяких подозрений. А теперь наконец появилась надежда, что деньги упадут в руки.

При этом сам Петров, как только оторвет куш, должен укатить за пределы этой страны и, значит, слава богу, перестанет взрывать ему мозг. Если не дергаться, а потерпеть еще чуть-чуть, то еще и в выигрыше останешься. Что же касается Таранкова, то в конце концов, это реальный шанс помочь товарищу. Если ему нужны деньги, а Петров, как правило, не блефует, он будет даже признателен за добрую весть, за возможность получить дочь обратно. Но какой же Петров подонок! Он хотел дать Таранкову денег для того, чтобы потом ровно их все в виде выкупа за дочь забрать назад, получив еще и документы.

Мозг Геннадия Владимировича разбушевался в негодовании. Внутренний голос подсказывал ему, что нельзя влазить в авантюру заодно с Петровым, но он же взывал к благоразумию ради того, чтобы вернуть Лизу Таранкову. Получив деньги, он мог расширить деятельность партии и таким образом отработать свою вину.

— Геннадий Владимирович, вам нехорошо?

Голос секретарши вернул его на землю. Девушка стояла рядом с ним, вежливо склонившись. Видимо, она зашла довольно давно и, возможно, даже испугалась, увидев начальника в странном положении — сидящим на одиноком стуле посреди комнаты. Кудраков был полностью погружен в свои мысли. А на столе стояла недопитая бутылка коньяка.

— Ой, Наташа! Добрый день. Нет, все нормально. Сколько времени?

К своему ужасу, Кудраков понял, что просидел вот так почти час. Он заверил девушку, что ему ничего не надо, и отпустил ее возиться с текучкой. Когда она вышла, Геннадий Владимирович подошел к столу, взял телефон и набрал номер Таранкова, не особо рассчитывая, по сложившейся за неделю привычке, на ответ.

Петр Васильевич ответил. Голос его был уставший, но в нем проблескивали нотки какой-то, как показалось Кудракову, скорее радости, чем горя и отчаянья.

— Приветствую, Геннадий Владимирович. Каким ветром?

— Ну, я тебя давно ищу. Ты не отвечал или был выключен целую неделю. Я волновался. А потом…

Кудраков рассудил, что нет резона тянуть резину и нет смысла лезть к Таранкову в душу. Если тот захочет, он сам все расскажет. Если не захочет, то это его право. Прямое обращение по делу с намеком на деньги даст его другу возможность самому сделать выбор: говорить или не говорить.

— Есть одна почти школьная задача с красивыми входящими. Получишь удовольствие от решения. Большое удовольствие, я гарантирую. Надо помочь нашему другу в его игре в конец света.

— Ты с ним еще общаешься?

— Пока приходится. Хвосты должны вот-вот развязаться навсегда. Надо сделать последний ход. И я прошу тебя помочь. Результат и тебе очень понравится. Обещаю. Оно всегда кстати, не так ли?

Таранков понял, о чем речь, но интонация его ничуть не изменилась, как будто ему было совершенно все равно.

— Эх, Гена, если бы дней пять назад, я бы тебя расцеловал за такую просьбу…

У Кудракова сердце екнуло — он на миг подумал о самом худшем, но, правда, быстро собрался с духом и понял, что, если бы отец уже знал, что у его дочери больше нет шансов, он вел бы себя совершенно иначе. Возможно, он уже нашел деньги.

— А что, собственно, случилось дней пять назад? — рискнул полюбопытствовать он.

— Даже не знаю, как тебе сказать. Это выглядит странно, невероятно, особенно теперь, с расстояния во времени, так сказать… Знаешь, у меня ведь украли дочь…

«Это правда! — подумал Кудраков. — Эта дрянь Петров не врал. Ужасно!»

— Но теперь, слава богу, все обошлось, — устало, но удовлетворенно завершил Петр Васильевич. — Лиза, правда, слаба и в больнице, но, по крайней мере, она уже вне опасности. Обошлось.

Это все меняло! Кудраков почувствовал, что слова, которые уже стояли в очереди у него в горле, вмиг исчезли. Все поменялось. Он закашлялся и прохрипел в трубку, что что-то попало в горло, что он перезвонит.

Эта информация действительно меняла все. Лизе больше ничего не угрожает. Значит, можно с легкостью послать подальше гнилые эти петровские деньги и, кстати, туда же послать его самого. Очень он надоел за прошедшие полгода. А средств на хороший пансионат в Турции плюс некоторые вольные развлечения ему хватит и без грязного петровского бабла.

И тут ужасная догадка стеной встала на пути его розовеющих мечтаний.

Лизу нашли! А это значит, что нашли ее у него, Геннадия Владимировича Кудракова. Пять звезд с фронтона турецкого отеля его мечты растворялись в черных волнах сердито бурлящего моря.

Кудраков набрал номер Шныря. Абонент был вне зоны доступа или отключен. То же самое сказали про номер Корча. Обоим влетит, решил Кудраков, как только он до них доберется. И за то, что связались за его спиной с Петровым, и за то, что телефоны не держат в рабочем состоянии. Он набрал еще раз, на случай, если парни только что были где-то на трассе в провале без покрытия связи. Результат был тот же.

Пульс истерикой застучал в черепную коробку около висков, требуя срочного принятия мер по предотвращению потенциальной опасности. Но куда метаться? Что предпринять?

Он чуть не обомлел, когда вдруг вошла Наташа.

— Геннадий Владимирович, тут к вам пришли. Из милиции…

За ее спиной стояли двое. Они были, как показалось Кудракову, устрашающе громадные и свирепые. Оттеснив девушку, они ступили в кабинет и потянулись во внутренние карманы курток. Кудраков решил, что это наступает его последняя минута. «Кого я обидел и еще не искупил свою вину? Кому я должен по-человечески? Кому не сказал что-то важное?» — волчком кружилось у него в голове. Он отступил шаг назад, пятясь от надвигающейся катастрофы, наткнулся на стул, размашисто плюхнулся на него.

— Кудраков? Геннадий Владимирович?

— Да… Это я.

— Мы из милиции.

Оба достали из-за пазухи удостоверения и протянули похолодевшему и обмякшему Кудракову.

— Ч-чему обязан?

— Что-то вы плохо выглядите. Чего вы так испугались? — подозрительно спросил один.

— Нет. Все хорошо. Только… неважно себя чувствую с утра. Весна, понимаете ли, давление скачет… — пролепетал, надеясь, что пронесет, Геннадий Владимирович.

— А вы давление спозаранку коньяком лечите? — язвительно кивнул один из них на стол, где стояла бутылка.

— А… это… приятель заходил. По делу. Давно не виделись, так за встречу по рюмочке. Может, по маленькой? Для бодрости духа, — зачем-то предложил он гостям, при этом понимая, что городит глупость.

— У нас дух и без допингов в порядке, — мотивировал свое несогласие один.

— Мы на работе и к вам — по делу, — строго отбрил другой.

Геннадий Владимирович с сожалением быстро покосился на бутылку и, выдохнув, отдался своей судьбе.

— Так, чем могу?

— Вы знаете граждан Пурикова Василия Васильевича и Холмова Ивана Викторовича?

— Да.

«Да. Это конец. Как-то слишком быстро все произошло, — подумалось Кудракову. — Но я же ни в чем не виноват, это все не я! Пусть сначала докажут обратное».

— Они у вас работали? Правильно?

— Да.

Что-то важное зацепилось за его сознание и прожигало в нем дырку. Что-то было не так в словах следователя…

— Позвольте… — медленно проговорил он. — Что значит «работали»? Я думал, они до сих пор у меня работают. То есть…

Он допустил оплошность! Нельзя было говорить так, потому что получалось, что они, что бы ни сделали, выполняли его указания.

— То есть они еще недавно были моими сотрудниками, но я их отпустил три дня назад. За свой счет. Сказали, что едут куда-то к друзьям.

Это была неправда. Кудраков врал и сам себя ненавидел. Ему казалось, что он затягивает петлю на своей шее. Скорее всего, следователи уже знали, что это не так.

— К друзьям ездили, говорите. Понятно. Тогда понятно.

— Объясните, может, что вам понятно? — возбужденно спросил Кудраков.

— Сегодня ночью, ближе к рассвету, они оба в одной машине разбились насмерть на трассе в пятнадцати километрах от МКАД. Вы знаете, откуда они ехали?

Геннадий Владимирович опешил. Он вытаращился на оперативников и открыл рот, видимо желая что-то сказать, но что — и сам не знал. Слов у него попросту не было. Ни один вопрос, ни один комментарий, ни одно предположение не приходило ему на ум. Ну или, как минимум, он не собирался ни под каким соусом сам говорить то, что ему могло прийти на ум после утреннего разговора с Петровым.

— А откуда они ехали? — вдруг спросил Кудраков у следователей.

— Так это мы у вас спрашиваем, — напомнил тот, кто, видимо, был постарше званием, оттого и более разговорчив.

— Нет, я никаких заданий им накануне не давал, никуда не отправлял. Я же сказал, что они несколько дней назад попросили отгулы за свой счет.

«Это я хорошо придумал, — уже начиная надеяться на лучший для себя исход, прикинул Кудраков. — Они же теперь не проверят ни у кого!»

— Мы бы хотели взглянуть на их заявления и на ваш приказ о предоставлении этих самых отгулов, — не унимался дотошный следователь.

Геннадий Владимирович растерянно уставился на посетителей.

— Я, знаете ли, не оформлял. У меня учреждение не государственное…

— Тогда это не отгулы, а прогулы. Тогда вы обязаны оплатить им эти дни, — сверлил его колючим и раздевающим взглядом старший из двоих.

— Или мы должны считать, что они провели предыдущий день, выполняя служебные обязанности, то есть ваши поручения.

— Это совсем никуда не годится! — воспротивился давлению Кудраков. — Я понятия не имею, где они шлялись!

И тут счастливая догадка озарила его сознание.

— Вы давите на меня, пытаясь сделать из меня живого виноватого. Не удастся, господа! В этот раз вам не удастся этот трюк. Не со мной! Я никоим образом не отвечаю за своих сотрудников в нерабочее время, а разбились они в нерабочее время.

Оба следователя как-то разом сдулись. Напряжение отпустило и Геннадия Владимировича.

— Так я интересовался, откуда они ехали, уважаемые, желая вам помочь, — уже спокойно глядя им в глаза, уверовав в свою безопасность, спросил Кудраков. — Я спрашивал не конкретное место, а направление. Может, по нему я смогу предположить место…

— Каширское шоссе.

— Мм… Каширское шоссе… Дайте подумать.

Геннадий Владимирович взял паузу, чтобы справиться со своим чувством тревоги и заодно придумать, как выкручиваться. Именно в том направлении располагалась база, которую назвал Петров как место, где держали Лизу. Лизу вчера нашли. А погибли ли эти работнички на самом деле и были ли они действительно пьяные? Или опера его разводят, как лоха? Правда лучше, но как из нее потом выкручиваться?

— Вы знаете, уважаемые, — начал импровизировать Кудраков, обливаясь потом от волнения, — там, подальше от Москвы, есть подведомственная мне территория, но ключи от базы они не брали. Вот они, у меня лежат.

«В любом случае, — рассуждал Геннадий Владимирович, — есть ключи в столе или нет, надо делать вид, что я уверен, что они там».

Кудраков встал, подошел к столу и, выдвинув ящик под столешницей, достал связку. Выдавив улыбку на своем красном от напряжения лице, он помахал ключами в воздухе и бросил их обратно. Это была связка от совершенно другой базы, но это можно было оставить в тайне. По крайней мере, пока. Пока не попросили доказательств.

— Прекрасно, но у ваших сотрудников наверняка был второй комплект?

— Э-э-э, я не знаю. Обычно я выдаю, если отправляю туда кого-то, но сейчас там делать нечего. Там пустые сараи. Уже довольно давно. Может быть… — Геннадий Владимирович сделал вид, будто вспомнил что-то существенное, что может помочь. — Может быть, они водили знакомства с мужиками из соседних деревень? Это возможно.

— Почему вы так думаете?

— Да просто. С год назад у меня был свой небольшой бизнес, тогда-то я и приобрел эту базу. Хранил там кое-какие материалы и хотел построить автосервис, но далеко, понимаете ли, от трассы, да и дорога тупиковая. Забросил. Но тогда Василий с Ваней курировали это место, часто там пропадали. А одним-то скучно все время. Думаю, да почти уверен, что они завели знакомства в ближайших окрестностях. Вы вокруг поищите, поспрашивайте, может, кто сознается, что гулял с ними в ночь. По старой дружбе, понимаете?

— Мы-то понимаем, без ваших советов разберемся, у кого нам что спрашивать. Значит, вы хотите сказать, что ничего не знаете о том, были ваши люди на вашей базе накануне или нет?

— Я не хочу, я именно это и говорю!

Кудраков почувствовал, что безумно устал от этого дня, хотя начался он, по сути, еще совсем недавно. Все же не сработала сегодня поговорка «Кто рано встает, тому Бог дает», которую вспомнил Петров. Чем позже встаешь, тем меньше огребаешь. Кто долго спит, тот меньше нервничает.

— Да, господа, я говорю вам, что понятия не имею, откуда и почему оттуда ехали мои… бывшие теперь уже сотрудники Холмов и Пуриков. Если у вас больше ничего нет, прошу меня оставить. У меня много дел. День только начинается, а я уже устал.

— Мы рассчитывали на вашу помощь…

— Чем мог, я постарался помочь. Теперь прошу меня оставить. Если есть еще вопросы, вызывайте повесткой.

— Хорошо, — согласился старший. — Прошу вас никуда не уезжать до полного выяснения обстоятельств. И до скорой встречи, теперь уже у нас.

Как только за следователями закрылась дверь, Кудраков схватил бутылку и прямо из горлышка допил все без остатка. Встряхнув пустую бутылку и для верности еще и перевернув ее вверх дном, он убедился, что сосуд действительно пуст. Кудраков плюхнулся в кресло и устало опустил голову на сложенные на столе руки.

Зазвонил коммутатор. Сначала Кудракову показалось, что какая-то мелодия размазана во времени, как радуга во влажном воздухе, но довольно быстро он понял, что, видимо, заснул на какое-то время. Он попытался взять трубку, но та выскользнула из его руки. Аппарат больше не звонил — связь прервалась.

— Туда тебе и дорога! — сердито прокомментировал Геннадий Владимирович и, поднявшись, начал не глядя сгребать со стола и засовывать в портфель попадавшиеся под руку бумаги, при этом он беспрерывно повторял, как заевшая пластинка: — Бежать! Бежать! Бежать!

Внезапно дверь открылась, и от неожиданности портфель выпал у него из рук, бумаги разлетелись по ворсистому ковру. Кудраков бы не удивился, если бы в этот момент у него случился инфаркт. Но инфаркта не случилось, ему предстояло и дальше сносить удары судьбы.

— Спасибо, милая, я сам, — отбиваясь от секретарши, спиной вперед Глеб уже почти полностью прошел в кабинет.

Господин Кудраков, вытаращив на него удивленные, немигающие глаза, застывшим монументом возвышался над кипой рассыпанных по полу бумаг. Его портфель, расстегнутый, валялся тут же, у него под ногами. Судя по еще легкому шевелению документов на ковре, вся эта кипа выскользнула у него из рук буквально только что, возможно, от неожиданного вторжения незнакомца.

— Еще одно приключение, — как-то обреченно то ли констатировал, то ли спросил у самой жизни Кудраков.

С этими словами он лениво присел и начал медленно сгребать бумаги обратно в портфель.

— День только начинается! — постарался приободрить его посетитель.

Он изо всех сил подпирал дверь плечом, преграждая преследовавшей его Наташе вход в кабинет. Девушка что-то возмущенно кричала с той стороны и с негодованием постукивала в дверь, но наконец, видимо, поняла, что, раз Геннадий Владимирович сам не выставил нахала из своего кабинета, значит, решил с ним пообщаться. Когда девушка успокоилась, Глеб отлип от двери и неуверенно прошел к столу.

— Здравствуйте. Вы меня, наверно, не узнали? — не садясь как бы из стеснительности, спросил он.

— Я вас впервые вижу. Какие-то проблемы с землей? Но я сейчас не принимаю.

— Моя фамилия Пуриков, — осторожно сказал Слепой и замолчал, ожидая реакции.

Кудраков отреагировал не сразу, но, когда до него дошел смысл сказанного, он, не без труда разогнув не юную уже спину, сначала поднялся, а потом тут же плюхнулся на свой стул, — похоже, у него закружилась голова. Еще через несколько секунд он как будто справился с недомоганием и устало посмотрел на Глеба:

— И что вы хотите мне этим сказать? Родственник? Я не виноват. Я вообще не видел его несколько дней. Он взял отгулы за свой счет и не казал носа. Я ничего не знаю.

Глеб молча сел на край стула и, слегка ерзая, уставился на Кудракова, как будто не решаясь спросить то, что ну прямо-таки крутилось у него на языке.

— Ладно. Я понимаю, что у вас горе. Когда вам, кстати, сообщили? — вдруг проявил неожиданную человечность Геннадий Владимирович.

— Я, знаете ли… А вы меня не помните? Я брат. Двоюродный. Кузен. Мы встречались с вами. Правда, давно… — начал лепетать Глеб, по ходу сцены придумывая развитие истории.

— Нет, не помню я никого из его родственников. Может, и встречались, неважно. Так что вы хотели?

Кудраков был явно очень утомлен.

— Я брат. Кузен, — повторил Глеб. — Мы договорились, что я приеду, и Вася поможет мне с работой, чтобы устроиться в Москве. Я сегодня приехал. Рано совсем, на рассвете. Из Рязани я. А мне в дороге позвонили, телефон-то у меня с собой. И Василий его знал. Может, у него в записях где было, только я не знаю. Меня, понимаете, как пыльным мешком сразу…

— А меня-то каким мешком… — перебил несвязный лепет Слепого Геннадий Владимирович.

— А я-то знаю, где Василий работал, он гордо про вас рассказывал. Я на одном собрании вас и видел. Васька тогда нас знакомил, но, наверно, людей-то много, вы не запомнили. Но это неважно.

— Действительно. Людей у меня много перед глазами ходит. Не запомнил. Так чем могу? Я же сказал, я ничего не знаю.

— Так я и где работаете, то есть знал. Вася рассказывал, гордился, а я на карте смотрел. Тоже гордился. А сейчас пришел и внизу спросил. Девушка ваша вон не хотела меня пускать, да мы ж там, на переферии-то, все друг друга знаем и не привыкли сильно-то стесняться.

— Ну хорошо, я все понял о том, как вы меня нашли. Я ничего пока не знаю про Василия; как он погиб, тоже не знаю. Я вам сказал. Переходите уже к делу!

Глеб заметил, что у Кудракова совсем нет желания общаться; было заметно, что он начинал нервничать все больше и больше. Совсем скоро, понял Слепой, клиент выйдет из себя и игра для Слепого может стать если не потерянной, то весьма затруднительной. Пора было, как говорится, брать быка за рога, но мужчина был настолько не в себе, что не реагировал ни на какие приемы манипулирования. Он был категорически не склонен к взаимопониманию. И тут зазвонил его мобильник. Быстро стрельнув на Кудракова глазом, Слепой убедился, что тот таращится только на свой телефон, и постарался разглядеть имя звонившего, высветившееся маленькими буквами на экране.

Геннадий Владимирович и сам заметил, как сильно дрожала его рука, когда он брал трубку. Телефон даже чуть было не выпал, показав этому интервенту напротив, как плохи у Кудракова дела. Глаза тоже подводили: еле-еле удалось найти расстояние, на котором его замутненный уже изрядной дозой коньяка и не менее значительными утренними потрясениями взгляд мог различить имя звонившего. Звонил Петров. Кудраков испугался. В его голову сразу полезли всякие мысли о том, как сейчас его будут выводить на чистую воду, или — не дай бог — Петров скажет, что он все равно добрался до Лизы, или… В любом случае надо было что-то отвечать. Если только не бежать. Да, решил Геннадий Владимирович, это способ избавиться от всех бед сразу. И, как будто подтверждая правильность его идеи, телефон замолчал.

Мужчина положил телефон на стол и, согнувшись пополам, начал снова мерно складывать свои бумаги. Незнакомец сидел на том же месте и, похоже, вовсе не собирался куда-либо уходить.

— Если у вас есть дело, выкладывайте его прямо сейчас, — продолжая собирать бумаги, строго посоветовал Кудраков.

— А не могу я попроситься к вам на работу? — выпалил незнакомец, назвавшийся братом Шныря.

И одновременно с этим снова зазвонил телефон Кудракова. Звонил тот же абонент. Кудраков засунул в портфель еще несколько бумажек, медленно поднялся, разогнулся, потянулся за своим аппаратом. Посмотрев некоторое время на вибрирующий и поющий мобильник, он вдруг швырнул телефон на стол так небрежно, что у того отлетела крышка и батарея соскользнула куда-то под стол.

— Знаете что, уважаемый брат Василия, никаких разговоров о работе у нас не будет. Я не знаю, что со мной случится через час, а вы пытаетесь взять у меня гарантии на перспективу. Занимайтесь-ка вы своим будущим подальше от меня. Мой вам совет. И — до свидания! Мне надо уходить.

Он указал посетителю на дверь и замер, ожидая, когда тот выйдет.

* * *

Чтобы взять машину в аренду, под дверью офиса надо было простоять еще полчаса. И Оборотень отправился к ближайшей станции метро, чтобы заодно прошвырнуться по киоскам, поглазеть там на всякую мелкую ерунду. Можно бы, рассудил он, и что-либо из фаст-фуда закинуть в себя, а то от раннего утонченного аристократического завтрака в доме Эммы скоро не останется даже воспоминаний.

Не успел он откусить первый, как всегда — самый большой, кусок датской сосиски, как в кармане штанов завибрировал мобильник. На связь прорывался господин Столыпин. Собственной персоной. Оборотень не без глубокого изумления нажал кнопку ответа.

Игорь Леонтьевич был сух, деловит, но благосклонен.

— Я в офисе буду попозже, поэтому звоню не через Лену, а сам. Впрочем, моя секретарша все равно застряла где-то в пробке, в офисе ее нет, — начал он с объяснений, как будто сам стеснялся того, что звонит лично, — поэтому все равно мне самому приходится все делать. Впрочем… Лучше я и впредь буду общаться с тобой лично. И ты, если что, звони прямо мне. Не доверяю я в последнее время никому. Чем меньше Елена будет знать о продвижении твоего дела, тем будет надежнее. Рассказывай, что нового?

Оборотень с ходу не мог сообразить, что ответить. Вначале с наполненным ртом он кое-как сказал первое «алло», но потом на протяжении всей речи Игоря Леонтьевича изо всех сил старался побыстрее прожевать и проглотить кусок сосиски с булкой. При этом трубку он держал левой рукой, потому что в правой был хот-дог, с которого то и дело норовили упасть кусочки вкусного жареного лука и лепестки нежного соленого огурчика. К тому же сосиска остывала. Ее Оборотню было жаль. Ему хотелось поскорее отделаться от Столыпина, будь он хоть трижды Марков!

— Да пока ничего, Игорь Леонтьевич. Жду, когда откроется офис, хочу взять машину напрокат. Намерен сесть на хвост жене Петрова, и в ближайшее уже время, я уверен, пойму, далеко ли ее муж. Но, уж поймите, на выслеживание уйдет время. Вы же мне не дали ничего, кроме его домашнего адреса, а в его любимых местах, вы говорите, и без меня сидят ваши люди, и, как я понял, безрезультатно. Мое дело — выйти на след, и я это сделаю.

— Надеюсь, что ты сделаешь это скоро. Про машину я вчера не подумал. Молодец, что сообразил. Но выбрось из головы аренду. Не трать время и мои деньги. Езжай в мой гараж. Я сам туда сейчас же позвоню, чтобы они дали тебе машину. Вечером позвони мне в любом случае. Если раньше будет что интересное, то звони сразу. И звони сразу, как только что-то понадобится. У меня есть неплохие ресурсы, кроме твоей головы, которую мне хвалили, так что обращайся, будем кооперироваться.

Столыпин назвал адрес гаража и хотел уже объяснять, как туда доехать, но мечтавший поскорее от него отделаться Оборотень заверил, что сам найдет место по навигатору в телефоне.

Ехать до Тимирязевской было далеко. Оборотень понял, что минимум половину дня он потеряет в заботах о машине, но, черт возьми, это были, реально, приятные хлопоты. Тем более что без машины следить за женой Петрова будет сложно.

Кареты столыпинского королевства находились в типичном гаражном комплексе — кирпичном квартале из параллельных линий одноэтажных боксов с железными дверями-воротами в каждом и общей для всей линии крышей. Как водится, владельцами каждого бокса были отдельные честные, точнее сказать, просто частные граждане, как правило, проживающие в близлежащем микрорайоне. Но Столыпин был владельцем всего этого хозяйства. Его люди распоряжались везде: на въезде, на пожарном щите, на уборке территории.

Его гараж отличался лишь некоторой модификацией внутри. Это были несколько боксов углового расположения плюс парочка-другая прилегающих, соединенных в одно внутреннее пространство. То есть стены внутри отсутствовали, крышу поддерживали только колонны в ключевых местах. Тут были мойка, подъемник и места для нескольких автомобилей. В отдельном боксе рядом расположили шиномонтаж. Конечно, все услуги были доступны за вполне умеренную плату и обитателям всего гаражного квартала. Ну и, как понял Оборотень за время своего недолгого пребывания тут, сторонние посетители тоже вполне спокойно заезжали и доверяли свои машины в умелые руки сплоченного Столыпиным коллектива.

Сейчас на приколе стояли: черный — кто бы сомневался?! — «хаммер», серебряная представительная «ауди», двенадцатиместный «фольксваген» и две легковухи — желтый «ниссан микра» и темно-зеленый уже немолодой «форд мондэо».

— Ну, выбирать тут нечего! — улыбнувшись проконстатировал Оборотень. — Давайте ключи от «форда», и я поехал.

— Э, а почему так? — не согласился Самвел, услужливый мастер цеха. — Почему «форд»? Игорь Леонтьевич сказал, что захочет, то и давай. Это для дела важного. Бери хорошую машину, парень, не надо стесняться!

— Спасибо, Самвел. Я по уму и рассудил. Я беру «форд».

Мужичок еще раз предложил Оборотню подумать, правда, честно сказал, что по ходовой проблем у машины никаких. Все досмотрено, все старое давно заменено. Бегает, как новая. Но «форд», как сказал он, непрестижно и некрасиво для такого красивого парня.

Оборотню машина понравилась, хотя «форды» он, в принципе, не баловал своей любовью. Сцепление хваталось хорошо, не рано и не поздно, акселератор накручивал обороты уверенно, передачи переключались, как джойстик в хорошем симуляторе, мотор урчал, как нежный домашний кот, проблем с подачей бензина Оборотень тоже не почувствовал. Машина шла ровно, стартовала, как паук в прыжке на жертву, тормозя, останавливалась как вкопанная там, где и планировалось.

Поездить по Москве на «хаммере», конечно же, хотелось! Оборотень, только увидев его, никак не мог отогнать, как назойливую муху, воспоминания товарищей, которым довелось поуправлять этим агрегатом. Первое, что поражало всех без исключения, — это отношение окружающих водил на дороге.

— Только я раз моргну, мол, на поворот хочу, тут же сзади с этой стороны образуется пустота, место, чтобы я въехал. Боятся они, что ли?! — говорил один.

— Точно! Я заметил, что и поворотников не надо. Я в пробке чуть колеса подворачиваю, раздумывая еще только, не сойти ли на другую полосу, — всегда же кажется, что рядом едут быстрее, — смотрю, а там уже свободно, будто не было никого только что, — удивлялся другой.

— Может, все боятся, что водиле не видно, кто там по бокам?! А такая-то дура наступит — сама не заметит.

— Да видно все! Там же с умом сделано! Разве что по заднему стеклу обзор не очень. А так нормально.

Оборотень все-таки опробовал «хаммер» и даже сделал развлекательный выезд на территорию хозяйства, но брать машину для работы не стал. Нет, ну правда же: сядь он кому-либо на хвост на дороге — так сразу же спалится. Любой болван заметит, что за ним уж сколько времени и туда и сюда «хаммер» по пятам скачет.

А если надо во двор приткнуться, на наблюдение стать? А без этого ведь не обойтись! Вокруг «хаммера» зевак всегда будет немерено. Ну и места он много занимает. А в московских дворах, дело известное, с метрами напряженка. Для такого дела как раз «микра» подошел бы. Если бы не его канареечный цвет.

В конце концов Оборотень сел в «форд», выехал из гаражного хозяйства и, купив в ближайшем «Связном» автомобильный навигатор, выдвинулся в район, где проживала семья господина Петрова.

* * *

На Францию снова налетел с моря шквалистый ветер. Из-за резкого повышения уровня воды прибрежные территории затоплены. В Германии поднялся уровень воды в реках. Затоплены многие сельские территории. А предгорные области Австрии трясет, как в страшном сне.

Если в новостях еще совсем недавно сообщения про природные катаклизмы в мире вообще и в Европе в частности занимали после политики какие-нибудь вторые и третьи места и было их по одному на выпуск, то сейчас планета заболела по-настоящему и очень серьезно. Земля начала стряхивать с себя людей и тут и там, причем безжалостно и без разбора.

Дмитрий Степанович Петров не мог удержаться и, довольный услышанным, потер руки. Кто-кто, а уж он был готов к природным шалостям, он извлечет из этого прибыль по максимуму.

В этот момент распахнулась широкая входная дверь и стройная девушка в обтягивающем, но не слишком коротком и открытом платье втолкнула двухуровневую тележку с закусками. Тут были весьма аппетитные канапе, шашлычки на шпажках из красной рыбы и половинок черных оливок, другие были собраны из сыра с виноградом, стояли также блюда с карпаччо и с фигурно порезанными овощами. На нижнем уровне стояло блюдо с пирожными и печеньем, рядом примостилась большая ваза, переполненная фруктами. Тут же находились небольшие термосы с кофе и с горячей водой для чая. Милая девушка спросила, не желает ли господин Петров белое или красное вино. Может, коньяк или виски?

Он отказался от всего алкогольного, лучезарно улыбнулся официантке и, поблагодарив, сказал, что она ему пока не нужна. Девушка тоже сверкнула улыбкой в ответ, убрала с маленького столика напротив него пустую кофейную чашку и пустую вазочку от печенья с парой конфетных фантиков.

Петров сидел в уютном фойе элитного клуба во дворах Тверской. Завсегдатаи здесь могли почитать прессу, пообщаться друг с другом, посмотреть новости, покуривая дорогие сигары и потягивая любимые напитки. Обычно в это раннее время дня тут никого не было, он как раз на это рассчитывал. Ему надо было привести свои мысли в порядок, и клуб был для этого лучшим местом. Впрочем, он для любой элитной деятельности был лучшим местом. Клуб предоставлял залы для заседаний, для больших и маленьких собраний. Были тут и комнаты для частных бесед в узком кругу. Любители прямо тут могли сходить в русскую или финскую баню или сыграть партию в бильярд. Членство в клубе стоило так дорого, что каждый из гостей мог заказать любую сигару, любой напиток в любом количестве и почти любую еду. При вступлении в члены клуба надо было заполнить очень подробную анкету о своих вкусах и приоритетах, чтобы персонал мог удовлетворить любое желание клиента. Сигары, напитки и еду услужливые официантки приносили туда, где гость желал их отведать. Не разрешалось, правда, трогать официанток и горничных. Клуб считался сугубо деловым местом, поэтому всяческие эротические игры были, правда с извинением и просьбой понять, вычеркнуты из списка возможных удовольствий. Единственное исключение делалось для бани, и то в строго ограниченных условиях: в клубе были свои массажистки и массажисты, лишнего им не позволялось под страхом увольнения и длинного шлейфа неприятностей. «Позволь одну шалость, — вышколено говорили менеджеры, — и клуб превратится в публичный дом».

Общее фойе, в котором Дмитрий Степанович смотрел новости, в шутку называли «иллюзион». Тут из многочисленных доступных газет, из Интернета и телевизора гости могли узнать последние новости о жизни в мире.

Дмитрий Степанович не волновался. «Переживать бессмысленно, — любил повторять он. — Надо действовать спокойно, поступательно и с напором». Посматривая на новости на экране плазменного телевизора, он отложил номер журнала «Медведь» и подкатил поближе тележку с яствами. Однако, съев одну шпажку с лососем, он вдруг резко оттолкнул еду и потянулся за телефоном.

— Я все понимаю, Геночка, — бормотал он, дожевывая рыбу и выбирая номер среди контактов, — но я уже дал тебе достаточно времени. Очень много времени. Ты давно должен был позвонить мне и обрадовать хорошей новостью. За три часа с лихвой в этом мире можно решить любую проблему.

Номер не ответил. Петров ждал до тех пор, пока не произошел автоматический сброс. Тогда он набрал еще раз и тоже подождал до упора.

— Это что такое, Геннадий Владимирович? — спросил Дмитрий у телефона. — Это что же: бунт на корабле? Я же сказал тебе, что под землей достану, чего бы мне это ни стоило. Из мести.

Он снова покопался в номерах и набрал еще один.

— Шнырь, дебил, отвечай! Это хороший дядя звонит, который платит тебе очень много денег.

Номер был вне зоны доступа. Мужчина нашел и набрал третий номер. Он тоже был вне зоны доступа или выключен. Он набрал номер, на который звонил вначале. Абонент не отвечал. Петров раздраженно швырнул аппарат на столик рядом.

«Бегство? — подумал он. — Да с какой стати-то?! Я все ему подготовил. Этому слюнтяю оставалось только набрать номер, сказать волшебное слово «деньги», получить согласие на процедуру и попросить меня принести заветные бумаги для обработки».

Дмитрий Степанович подтянул поближе тележку и начал есть все подряд. Чтобы притушить рост нервной активности, он полистал каналы, остановился на «ЧП» и чуть добавил звук. Картинки катастроф и человеческих жертв очень помогали ему с упоением придумывать, как поступить с проявившими неуважение и непослушание партнерами, теперь уже, судя по всему, бывшими. Пару раз он снова попробовал набрать все три номера, но с тем же результатом. На этот раз и номер Кудракова сообщил: «Абонент вне зоны действия или выключен». Петров в негодовании бросил последнюю шпажку на тарелку и взял, подбросив, яблоко. Он от души впился зубами в сочную сладковатую плоть и замер от изумления, не выпуская яблоко изо рта. На канале показывали блок дорожных происшествий за истекшие сутки. В сюжете с Каширского шоссе он узнал «гелендваген» Шныря.

Петров был практически уверен, что это была именно их машина. Он откусил яблоко и положил его обратно на стол, поднялся из просторного кресла и направился к выходу. Дверь тут же приоткрылась ему навстречу, в помещение просочился аккуратный ассистент-администратор клуба. Он стал около двери, готовый к любым поручениям. Как только господин Петров приблизился, он с легким вежливым поклоном открыл дверь.

— Пусть подгонят мою машину, — бросил ему Петров. — Вот бы все были такими вежливыми и услужливыми, как ты!

Он похлопал парня по плечу и направился по длинному коридору к гардеробу.

Дмитрий Степанович Петров взял курс на юг Москвы. Со МКАД он свернул на Каширское шоссе.

* * *

Генерал ФСБ Потапчук старался встречаться с Сиверовым там, где нет посторонних глаз и ушей, но иногда, для экономии времени во время обеда, например, или когда ждать до вечера было невозможно, все же им приходилось общаться в присутственных местах. Кафе, где они назначили встречу сейчас, находилось в центре города. Близость к метро и к служебному зданию Потапчука делала его удобным, но подъехать туда на машине и тем более припарковаться казалось почти нереальным. Тем не менее там было много народу и можно было легко затеряться.

Кроме всего, в прошлый раз оба сотрудника ФСБ единогласно признали, что готовят в этом кафе довольно вкусно, особенно выпечку. Этот фактор привлекал Потапчука не меньше других, потому что полакомиться сладеньким он любил, а вечером его снова ждали только домашние запасы Глеба Сиверова из арсенала «вкусненького для гостей». Это он уже пробовал вчера. Он знал, что это были только подсохшие печенья, да и те — на исходе. Запасы тайного агента явно иссякали, а причиной тому стала очень загруженная для него прошедшая неделя.

Потапчук вышел перед светофором и отпустил водителя, дав ему распоряжение припарковаться где получится и сходить пообедать.

— Когда освобожусь, я позвоню, — сказал он и пошел на место встречи.

Глеб уже сидел в глубине кафе за залитым дневным светом столиком. Он был в темных очках. Он уже пил кофе.

— Опасаешься за потерю своего инкогнито даже в этой, я бы сказал, интимной из-за многолюдности дыре? — вместо приветствия сказал ему генерал, протягивая РУКУ-

— О нет, Федор Филиппович! Я очень хорошо знаю, что затеряться проще всего в толпе. В толпе все на одно лицо. — Глеб выдвинул навстречу патрону стул, предлагая располагаться. — Просто я не выспался, глаза красные. Видок еще тот! Не слепой, а вампир какой-то. И действительно, когда не выспался, свет режет.

— Выбрал бы место подальше от окна.

Потапчук обернулся, чтобы посмотреть по сторонам в поисках места в более темном уголке, но очень быстро понял, что в это время суток здесь таких просто нет.

— Нет, я в любом случае люблю, когда света много. Может, потому, что работать приходится часто в темноте, а днем — отсыпаться. Вот, таким образом, — он снял очки и покрутил их в руке, — нашел компромисс.

— В очках у тебя предельно рабочий вид. В целом мне так нравится. Стимулирует шпионское состояние духа. Оставайся.

Потапчук помахал пробегавшему неподалеку парню-официанту и сделал заказ. Покончив с этим нехитрым занятием и освободившись от папки с меню, он выложил на стол другую папку, гораздо более толстую.

— Вот обещанные документы. Тут все про ближайших родственников, которых, кстати, немного, а в Москве и того лишь двое: двоюродный брат и его жена. Друзей в столице у него, кстати, тоже немного. Есть два одноклассника, в люди выбились. Один — спортсмен, борьба, другой раскрутил свой бизнес. Когда-то они вместе бузили, а теперь, похоже, даже не общаются. И есть у него еще один закадычный дружок. Этот в кругу Кудракова не ходит, я специально просил проверить. То есть дружок этот не из личных подхалимов Кудракова. Короче, почитаешь на досуге, там еще про кое-кого данные есть. Тебе что-либо пригодится.

— Теперь мне это пригодится только для того, чтобы выучить, чем жил Шнырь. И надо это для того, чтобы, во-первых, не погореть на оплошности по незнанию, а во-вторых, знать, с кем лучше бы мне не встречаться.

Глеб загадочно улыбался, активно пережевывая пирог с курицей. По его виду можно было подумать, что удача толстой цепью прикована к его правой руке.

— Что за игривое равнодушие к секретным разработкам на подозреваемого в государственных преступлениях, агент Слепой? — понизив голос совсем как в шпионской комедии и близко наклонившись к самому лицу Глеба, спросил Потапчук.

— С завтрашнего дня я не агент Слепой, товарищ генерал, а Сергей Слепцов, личный охранник партийного лидера господина Кудракова Геннадия Владимировича.

Потапчук откинулся на спинку и присвистнул, выражая свое удивление и восторг, возможно, слишком громко, — несколько человек обернулись, чтобы посмотреть на источник звука. В это время удачно возник рядом со столиком официант с заказом и разрядил ситуацию.

— Подробности, будь любезен, на стол. Кем бы ты там ни был с завтрашнего дня, сегодня ты — мой подчиненный, — улыбаясь в предвкушении истории об очередной победе Слепого, потребовал генерал, он даже не спешил приняться за принесенный салат.

Во время короткого и невнятного разговора в кабинете руководителя партии «Народная земля» Сиверов получил больше информации для своих дальнейших действий, чем мог когда-либо надеяться.

Он без спора покинул кабинет по первому требованию, потому что ситуация играла на него. Он знал, что будет делать Кудраков, он знал, в каком состоянии тот находится, он знал, чем его можно довести до крайнего напряжения нервов и чем потом можно сделать своим должником, а значит, искренне благодарным до глубины души.

Прощаясь с секретаршей, Глеб поцеловал ей руку и выразил свою радость от того, что новая встреча состоится уже довольно скоро. Оказавшись на улице, он осмотрелся, оценил географию места — расположение домов и хозяйственных объектов, таких, как мусорные баки и охранные будки на автостоянке. К его счастью, в одном из баков ковырялся средней потрепанности, но довольно крепкий мужчина. К нему, преисполненный собственной значимости вершителя судеб и блюстителя порядка, уже шагал здоровяк в форме охранника отеля. Глеб пошел в том же направлении.

— Эй, черт помойный, а ну пошел отсюда! Отваливай давай! Ты что, забыл, что тут не положено? Двигай в спальные районы, там и ройся в мусорке. А тут — приличные клиенты. Проваливай давай!

Нищий без споров отскочил от мусорного бака и, подхватив одним ловким движением свои бесчисленные сумки и пакеты, засеменил в противоположную от охранника сторону. Парень открыл было рот, чтобы крикнуть ему что-то в ответ, но в этот момент Глеб тронул его за руку, останавливая:

— Братан, оставь это чучело мне. Он мне кое для чего нужен. И, будь другом, не встревай в маленькую инсценировку, которая развернется сейчас на твоей территории.

— Это с чего это?! — возмутился охранник.

— Как брат брату, — заговорщицки прищурился Глеб, в это время несколько денежных купюр легло в руку собеседника. — Никто не пострадает, может, даже наоборот, кто-то останется жив и доволен жизнью. Мне надо снять стресс у клиента, большой стресс. Требуется шоковая терапия. Ну, ты меня понимаешь, друг?

Парень сильно сомневался, но, разжав ладонь, все же недовольно хмыкнул и сказал:

— Учти, я тебя запомнил. И даю тебе только двадцать минут. Потом чтобы ни тебя, ни этого хмыря тут не было!

— Заметано, брат!

Глеб стукнул парня по массивному плечу и бегом рванул к нищему. Тот уже плелся прочь, цепляясь ногой за ногу и пристально всматриваясь в кусты и под лавки.

Слепой догнал мужчину, и уже через три минуты эмоционального разговора нищий послушно следовал за Глебом. Они прошли на автостоянку и затаились за одной из машин.

Господин Кудраков не заставил себя долго ждать. Он вышел из гостиницы взъерошенный, расстегнутый, галстук — набок, портфель не застегнут, из него торчали бумаги. По всему было видно, что собирался Геннадий Владимирович кое-как. В руке он сжимал детали развалившегося телефона.

Оглядевшись, он решительно подошел к мусорнице и, просто разжав над ней ладонь, выкинул остатки своего телефона. Правда тут же что-то вспомнив, он наклонился и, брезгливо порывшись в недрах металлической конструкции, извлек обратно на белый свет основную часть корпуса мобильника. Засунув портфель, из которого норовили вывалиться капризные бумаги, поглубже под мышку, чтобы освободить вторую руку, он аккуратно вынул симку и, приняв торжественную и величавую позу, снова разжал руку с мобильником над урной. Как только деталь стукнулась о дно, он вздохнул явно с облегчением и полез обеими руками в карманы пальто. Порывшись там с полминуты, Кудраков вытащил в каждой руке по связке ключей, одна из которых после беглого осмотра отправилась обратно. Подбросив другую на ладони, Геннадий Владимирович сделал решительный шаг в направлении стоянки машин.

Глеб положил руку на плечо своему новому напарнику и тихонько толкнул его к приближающемуся мужчине.

— Твой выход, Егор Федорович. Будь смелее, наглее и прости меня, брат, заранее. Возможно, будет больно. Вторая часть гонорара — за мной. Вперед.

Егор Федорович довольно артистично выпрыгнул из укрытия, будто материализовался из воздуха прямо перед жертвой, и тут же вцепился в его портфель обеими руками. Геннадий Владимирович успел все же зажать локоть и не потерять (к удаче нападавших, надо сказать) портфель в первый миг. Вонючий нищий прыгал перед руководителем маленькой, но гордой партии, дергая за ручку портфеля, и кричал дурным голосом:

— Кошелек или жизнь! Кошелек или жизнь!

— Да отцепись ты, придурок! — пришел в себя спустя лишь несколько секунд Кудраков. — Это не кошелек!

Ключи выпали у него из ладони, и он сильно растерялся, что защищать — документы или собственность. Уловив этот момент, Егор Федорович дернул покрепче, и портфель выскользнул из-под руки Геннадия Владимировича. Нападавший побежал по улице вдоль гостиницы.

Глеб заметил, что охранник, с которым он недавно разговаривал, стоит на выходе из гостиницы и внимательно следит за сценой, готовый напасть в любую секунду. Когда нищий с портфелем в руках побежал, неуклюже переваливаясь, прочь, он даже сделал движение, чтобы догнать хромого. Глеб опередил его буквально на миг, выскочив из-за машин со стоянки и догнав хулигана почти в три прыжка.

Слепой схватил мужчину и, развернув его движением одной руки к себе, тут же размашисто врезал по носу другой. Нищий обмяк и повис на своей же одежде, которую за шиворот держал Глеб в своем кулаке. Портфель выпал у него из рук, бумаги выскользнули из портфеля, какие-то поплыли, медленно опускаясь, по ветру, какие-то сразу легли широким белым ковром на асфальте.

— Черт! — сказал Глеб. — Так мы не договаривались, старина!

Он дотянул мужика до лавки, стоявшей поблизости, и быстро вернулся к разлетевшимся бумагам. Глеб успел собрать их значительную часть, когда наконец подошел Кудраков и присоединился к нему.

— Ты, я смотрю, шустрый! А как здесь оказался? — поинтересовался он у своего защитника. — Давно ж должен быть далеко-далеко отсюда.

— Я сначала сходил кофейку в баре выпил, потому что с утра, я ж говорил, за рулем, — начал, как бы извиняясь, оправдываться Глеб, — а потом машину грел и тут вижу: вы вышли. И тут этот… ну, вы понимаете. Я как-то не думал особо, что делать. Вы же не чужой мне, поди! Васька у вас работал. Он гордился. Я должен был вас защитить. А я умею. Я в десанте был. И у нас в охранных службах работал. Вот я и метнулся. Извините, если что… Если не в свое дело встрял. Это рефлекс, понимаете?

Кудраков уже засовывал в портфель последние документы. Глеб поднялся над ним во весь рост, как гора, стараясь заслонить его, и посмотрел сверху вниз.

— Ну, счастливо. Я пошел. Я сейчас к Ваське. Просили приехать опознать. Да и повидаться я с ним хотел. А вы осторожнее.

Глеб выждал, когда Кудраков поднимет на него голову, и тут же ступил шаг в сторону, давая солнцу ослепить скрючившегося на земле мужчину. Тот инстинктивно заслонил глаза, а когда приспособился к яркому свету, понял, что остается совершенно один, маленький, и любой сможет на него наступить. Расчет сработал.

— Эй, как там тебя! Ты, брат Шныря! То есть Василия. Эй, парень! — закричал Кудраков, судорожно застегивая портфель и пыхтя поднимаясь на ноги.

— Вы меня? Что? — повернулся к нему Слепой и сделал вид, что растерян от неожиданного внимания.

— Я подумал, что охранник мне и самому нужен. Я возьму тебя на работу. С тобой мне будет, пожалуй, спокойнее. Можешь приступать прямо сейчас.

— Э… Я и не ожидал. Как-то все… неожиданно. Не могу прямо сейчас, — рассуждал Глеб, неотступно, как профессионал своего дела, шагая за своим будущим боссом. — Я же к брату еду. То есть на опознание. Вы же понимаете? Может, завтра? Завтра я свободен.

Кудраков, нажав кнопку, пикнул сигнализацией своей машины и задумчиво посмотрел на нового защитника.

— Плохо. Мне надо прямо сейчас. Я боюсь, очень боюсь одного гада. Если он меня найдет — убьет не думая.

Решение проблемы пришло к Глебу неожиданно и удивило его самого.

— Да, Глеб, я, признаться тебе, как и ты, шокирован этой идеей, — генерал ФСБ задумчиво уставился в окно. — И как долго ты сможешь держать его рядом?

— Он уверен, что я иногородний. Но если я буду все время рядом с ним в этой квартире, то он, конечно, поймет, что я там хозяин. Без вариантов. А мне надо сохранять видимость иногороднего парня. Значит, следует мне от него избавиться, но я предпочитаю держать его поближе к себе, точнее, под своим наблюдением.

— И у тебя, конечно же, уже есть идея, — скорее утвердительно, чем предположительно, констатировал Потапчук, — в противном случае ты говорил бы иначе.

Глеб, глядя генералу в глаза, утвердительно кивнул.

— И подозреваю я, — продолжил свои рассуждения Потапчук, — что она не обязательно мне понравится. Выкладывай уж!

— А дайте-ка мне, Федор Филиппович, ключи от той самой дачи вашей сестры, где мы прятали Киселева. Помните, того эмвэдэшника, которого кавказцы выслеживали?

— Помню, конечно, — не демонстрируя большой радости от идеи, проговорил Потапчук. — Думаешь там его подержать?

— Это единственно правильное решение, если мы не хотим, чтобы он уехал сам. Я там за ним буду приглядывать, а он вдали от города будет считать себя в безопасности.

— Ну да. Пожалуй, ты прав. Похоже на то, что пора уже заводить какой-то тайный дом для подобных дел…

— Не согласен, Федор Филиппович! Тогда он рано или поздно всплывет и вызовет подозрения либо у соседей, либо у самого же вашего ведомства. К тому же он быстро зачахнет без одного постоянного хозяина, который бы с трепетом за ним следил.

— Да это я так сказал. Я согласен с тобой. И если нет другого выхода, то, конечно, дам тебе ключи.

— Лучше сегодня, Федор Филиппович, — улыбнулся Глеб, — чтобы завтра утром я уже отвез туда моего нового шефа. Сейчас-то я ему дал ключ и сказал, что приеду вечером. Он там, судя по его настроению, сейчас мирно напивается.

— Может, оно и к лучшему, Глеб, — предположил Потапчук, отсчитывая деньги для расчета за обед. — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Если не заснет, расскажет тебе много интересного.

— И я так подумал, — согласился Слепой, добавляя свою часть в расчет. — А что, Федор Филиппович, те двое, что погибли в машине, на базу ночью не заявлялись?

— Не было, — покачал головой генерал. — Деньги спрячь. Я угощаю.

Глеб послушался без лишних споров и положил деньги обратно в карман.

— Наверное, свет, как я и предполагал, их спугнул. А нашли ли что на базе?

— Ничего, Глеб. Увы.

— Может, оно и к лучшему. Охрана там?

— Да.

Сиверов на миг замер, а потом, встрепенувшись, выпалил:

— Отзывайте быстро!

Он двумя глотками выпил кофе, упаковал в салфетку миндальное пирожное и засунул его в карман, объяснив мимоходом, что съест по дороге.

— Что за внезапная спешка, Глеб?! — возмутился Потапчук.

— Кофе, кстати, отменный! — как ни в чем не бывало, похвалил Глеб. — Отзовите охрану с базы. Придумайте что-либо. И насладитесь прекрасным кофе.

— Ты на базу?

— Так точно. Как только ваши съедут (а я надеюсь, что это случится скоро, еще до моего появления), я сам там все осмотрю. Уверен, что сам я лучше пойму, что важно, а что не имеет значения.

— А что за спешка? Это можно сделать спокойно.

— Нет. Я думаю, что, как только кто-то из организаторов похищения узнает, что Шнырь и Корч погибли, на базу наведаются гости. А времени с тех пор прошло довольно много. Остается надеяться, что мы не опоздали. Похоже, что не мой новоиспеченный шеф виноват в похищении девочки. Есть кто-то другой, и есть вероятность, что именно его боится Кудраков. И я не хочу, чтобы ваши ребята его спугнули. Больше доверяю себе, извините, генерал.

Глеб напустил на лицо извиняющуюся улыбку, накинул куртку, проверил ключи от машины, сунул папку с досье на Шныря под мышку и протянул Потапчуку руку для прощания.

— Глеб, а как же история о том, как ты пообщался ночью с Таранковым? — обиженно, с укором спросил генерал, демонстративно пряча свою руку за спину.

— Хм! Забыл, — признался Глеб, озадаченно почесывая затылок. — Но эта история никуда не уйдет. Давайте-ка вечером, когда вернусь с базы, встретимся, чтобы я ключи у вас забрал. К тому времени, кстати, будет уже целых две истории.

— Лады, — согласился Потапчук и протянул Слепому руку. — Лети. Я уже звоню ребятам и отсюда — за ключами.

* * *

На столике в приемной около секретарского компьютера шумел готовый закипеть электрический чайник. На гостевом диване сидела та самая высохшая при жизни почти до состояния мумии бабуля, которая вчера поднимала вопрос о возможности конца света в отдельно взятой стране. В руках она держала пустую чашку чая, а рядом на столике, заваленном газетами мистического содержания, стояла ее тарелка с уже тремя отработанными заварочными пакетиками на целой куче крошек от печенья. Лена, скучая, таращилась в окно на озабоченных весенними хлопотами птиц, прыгающих под самым окном по веткам. Как только Игорь вошел в комнату, она спешно выпрямилась и повернулась к нему, но мужчина успел захватить тот момент, когда она еще стояла облокотившись на подоконник, грациозно оттопырив свою круглую попу.

— Добрый день. К вам, Игорь Леонтьевич, посетительница.

При чужих (так было заведено) она называла его официально — по имени и отчеству. В своем же кругу — всегда только Игорь. Сегодня Лена была как-то особенно грациозна. Волосы рассыпались на плечах трогательными локонами. Солнечный свет из окна прямо за спиной у девушки окутывал ее ореолом, какой мог бы быть только у ангелов, если бы Игорь в них верил. От этого зрелища в черноте его тренированного медитациями сознания кометой мелькнула похотливая идея: «Странно, что я до сих пор не настоял на близости с этим созданием, будь она хоть трижды сестра Влада, хоть его жена! Надо будет исправиться».

— Подождите, пожалуйста, еще минут пять — десять, мне надо срочно кое-что сделать, — обратился он сначала к старушке, а потом только ответил на приветствие секретарши: — Добрый день, Лена. Мне, как всегда, черный чай. Ты мне нужна на пять минут, зайди. Можно не прямо сию секунду, а когда чай будет готов.

В этот же миг щелкнула кнопка чайника, сигнализируя, что вода закипела.

— Одна минута, Игорь Леонтьевич, — доброжелательно кивнула Лена.

В кабинете был идеальный порядок. Никаких следов вчерашнего парамоновского разгула. Когда уезжал Игорь, Влада уже заносило даже на ровных коротких отрезках передвижения по кабинету, он не попадал в кресла. При этом он громко пел похабные песни, ругался на парня, который недавно приходил, поносил трехэтажно Петрова, хватал Лену за грудь и за задницу, крича, что он ее старший брат, ему все можно, потому что он ее с детства вообще голой видел и даже пришлось подмывать пару раз. Лена обозвала его дебилом и уселась, насупившись, в дальний угол, скрючилась там в кресле. Влад был сильно пьян и, казалось, собирался добрать до полной отключки. Уезжая, Игорь предложил Лене, провожавшей его через приемную к выходу, попробовать как-то вытащить буяна и отвезти домой, но Лена сказала, что не боится его, потому что он все же ее брат, а не муж или любовник. Еще сказала, что лучше будет, если она уговорит его остаться спать тут.

— Тогда, девочка моя разлюбезная, — посоветовал начальник, — налей ему еще добрых грамм двести, чтобы он выключился наверняка. Ибо, как известно, пьяные люди — социальные люди. Надо его вырубить, чтобы не стал среди ночного одиночества от скуки громить бар и другие интересные места этого офиса. Все же тут и документы есть.

— Будет сделано, — грустно улыбнулась Лена и, опустив голову, отправилась в кабинет.

«Судя по всему, дело закончилось миром и Лена, молодец, утром все убрала», — подумал Игорь Леонтьевич, развалившись в любимом кресле и закрыв глаза. За полдня переездов по городу он сильно утомился. В этот момент открылась дверь.

— Можно? Чай готов, — сообщила девушка и вошла, позвякивая посудой на подносе. — Ты звал меня, Игорь? Остаться или попозже зайти?

Игорь открыл глаза, но подниматься не стал. Наоборот, он закинул руки за голову, распластавшись в кресле еще вольготнее. Он уставился на нее и какое-то время ничего не говорил, наблюдая за девушкой. Она немного засмущалась и растерялась, не понимая, как поступить.

— Игорь, ты что-то хотел поручить или спросить? Я слушаю.

Он молчал.

— Я зайду попозже, да?

— Я не хотел ничего тебе сейчас поручать. Я хотел спросить.

— Спрашивай.

— Садись.

Он по-дружески хлопнул по подлокотнику своего кресла, предлагая ей пристроиться прямо тут. Она не стала кривляться или стесняться. Она запросто устроила свою аккуратную попу рядом с ним. Игорь приобнял ее, пока что по-отечески, безобидно, за талию.

— Ну? Говори. Там же бабка тебя ждет.

— Да к черту бабки, когда рядом такой шикарный фрукт! Лена, ты что, думаешь, что я все-таки полный идиот-фанатик, помешанный на конце света и идее спасения человечества?

— Ты с ума сошел, Игорь? С чего это я вдруг начну так думать?! Я же не слепая. И мой брат с тобой работает.

— Я что, старый уже?

— Ты о чем? Объясни, ради всего святого!

— Но ты же не видишь во мне мужчину.

— Отчего же?! — искренне изумилась девушка. — Я вижу, что ты, без сомнения, мужчина. Ничего женского я в тебе не замечаю. Не замечала до сих пор. А куда ты клонишь? Я чего-то не знаю?

— Я вот сегодня увидел тебя и подумал, что надо бы нам устроить уик-энд на двоих у меня в резиденции на Селигере.

Лена перестала дышать. Такой расклад ей вовсе не нравился. Он ее даже пугал. Игорь же положил ладонь ей на зад и стал легонько поглаживать взад-вперед.

— Ты уютная девушка. Я энергетически сильный и в постели, поверь, не мальчик…

«А жаль, что не мальчик», — подумала Лена, отчетливо вспоминая бесконечную готовность к новым атакам своего партнера этой ночью.

— Ну, в общем, я хочу тебя, Лена, — продолжал гнуть свою идею мужчина.

Девушка выпрямила спину и замерла на вдохе, судорожно соображая, как разруливать ситуацию. Он, придерживая ее ладонью за бедро, приподнялся в кресле и поцеловал ее в спину через тонкую шелковую кофточку. Лене стало противно. Она вспомнила долгие живые поцелуи Оборотня, живые потому, что каждый из них, кажется, искал новые и новые чувствительные, возбуждающиеся точки на ее теле и непременно попадал прямо в цель. Теплые расслабляющие мурашки разбегались во все уголки тела, разнося радость с тех мест, где Оборотень прикасался губами. Лена резко поднялась; может быть, слишком резко, потому что чуть не поцарапала застежкой молнии щеку шефа, и отошла на пару шагов.

— Сегодня такой день, Игорь, что все мужчины посходили с ума. Наверно, весеннее солнце так действует.

— А кто еще? Тут никого нет.

— На улице невозможно. Даже в машине. Все заглядывают и строят масляные физиономии, а то и шлют пошлые поцелуйчики.

Лена врала, но врала вдохновенно, поэтому получалось убедительно.

— Хм. Значит, я добавил к тому фактору, который тебя сегодня раздражает. Жаль. Жаль, что настроения женщин часто противоречат настроениям мужчин.

Он, как показалось Лене, обиженно поднялся и перешел за свой стол.

— Позови бабусю. Хм, получилось смешно. Прекрасная девушка меня не хочет — придется разговаривать со старой мумией, которая меня, кажется, боготворит.

Лена уже опомнилась от неожиданного шока и решила слегка разрядить ситуацию, поправить настроение босса.

— Игорь, только не надумывай себе всякой ерунды. Она тебя обожает, — Лена придвинула стул и села рядом с его столом, — потому что ты несешь ей надежду на ее спасение. Ты у нее и. о. Иисуса Христа. Поверь, спать с тобой она вовсе не хочет.

— Спасибо, доктор! Успокоила, — грустно усмехнулся Игорь.

— А я к тебе отношусь как к мужчине, именно поэтому не хочу. Я не хочу портить наши отношения. Любовные игры рано или поздно приедаются. И что тогда мы будем делать друг с другом? Причем для работы плохи все варианты: и когда ты меня трахаешь и нам хорошо — потому что я начну наглеть, а ты прыгать передо мной; и когда я перестану хотеть — потому что я начну ненавидеть своего начальника. Ты же понимаешь, во что это выльется. Ужасно будет и в том случае, если ты устанешь от меня, пресытишься. Ты меня со свету сживешь и уволишь.

Игорь слушал ее, медленно кивая головой.

— Да, я и сам все понимаю. Ты забыла добавить, что мой партнер — твой брат и ты не хочешь разводить бл…ство, если я не могу дать гарантии серьезных, длительных, ты бы еще добавила «официальных» отношений.

— Ну, как-то так, да, — Лена склеила на лице извиняющуюся улыбку. Тебе же в голову не приходил вариант серьезных, длительных, официальных отношений.

— Да. Не приходил мне в голову такой вариант. Просто я тебя сегодня увидел стоящую у окна. Ты так красиво отставила зад… Что-то торкнуло. Прости, ты права. Прости.

— Понятно. Я буду аккуратнее. Спасибо, что не разозлился. Ты не только красивый, но и умный мужчина, Игорь.

Она встала и благодарно, невинно поцеловала его в щеку.

— Позови посетительницу. Буду изображать Иисуса, как ты говоришь, Христа.

«Все же она хороша! — с вожделением подумал Игорь, когда девушка шла к двери. — Надо будет найти время и место, чтобы въехать в нее на подходящей волне».

Он поднял чашку и отхлебнул сильно остывший чай. Вместо чашки ему виделись губы Лены. Он встряхнул головой, отгоняя видение, но оно тут же рассеялось само — дверь открылась, и в кабинет, улыбаясь почти беззубым ртом до самых ушей, вошла то ли живая мумия, то ли чудом еще живая женщина.

— Игорь Леонтьевич, вы меня помните? Я вчера была у вас на лекции, и вы мне дали адрес, сказали, что можно приходить в любой день в рабочее время. Вот, я пришла.

Столыпин был очень рад тому, что старуха сама болтает без умолку. Ему, видят боги всех народов и религий, совсем не хотелось говорить хоть что-то. Контраст между Леной и этой старухой был разительный, а времени на адаптацию прошло пока что слишком мало. Он не успел перевести дух и перестроить сознание. Приходилось делать это прямо во время старухиной болтовни. Постепенно, правда, Игорю удалось справиться со своими прыгающими с образа на образ мыслями и таки включиться в идеологическую обработку клиента.

— Это-то и привело меня к единственно верному, как я сейчас совершенно уверена, решению. Вот, как видите, я у вас, — торжественно изрекла бабушка и замолкла так неожиданно, как будто ее кто-то грубо выключил.

Она сидела, держа спину прямо, и смотрела на Игоря так, будто непременно ожидала от него если не аплодисментов, то, как минимум, проявлений бурной радости и безмерного счастья. К удивлению Игоря Леонтьевича, он совершенно прослушал, что говорила посетительница. Он даже не помнил того, что она говорила вчера после лекции, когда желающие большего интима собрались вокруг его стола. То ли Игорь терял форму, возможно, просто устал, то ли эта старая женщина имеет оригинальную способность говорить так, чтобы все сказанное сразу забывалось.

«А неплохая мысль! — пронеслось в голове мужчины. — Надо проверить это на ком-то еще, и, если так оно и есть, с этой старушенцией стоит поработать». Правда, зачем она ему нужна, он еще не придумал. Но главное, и это было его любимым лозунгом, ввязаться в драку. Если есть инструмент, всегда найдется то, к чему его прикладывают.

— Уважаемая, подождите секунду, пожалуйста, мне надо кое-что уточнить у секретаря, — вежливо попросил, вставая, Игорь и тут же исчез за дверью.

Лена категорически не помнила, что трещала ей эта бабушка несколько часов кряду. У нее «голова была занята собственными мыслями».

— Ленок, тогда у меня к тебе просьба. Когда она будет уходить, спроси у нее, где она живет и как добирается сюда, к нам. Мне это очень важно. Постарайся все запомнить, потом расскажешь.

— Обязательно. Я запишу для верности.

— Нет. Я сказал «запомни», а не «запиши».

— Странно. Но ладно.

— И кстати, как чувствует себя старший Парамонов? Он мне нужен, и срочно. Он сможет прийти?

— Не знаю, где он. Я позвоню, позову его, а там — как уж он сможет.

— Ты до сих пор не поинтересовалась здоровьем брата? — изумленно поднял брови Игорь.

— Не хочу его, знаешь ли, разбудить, если он еще отсыпается. Он убрался только тогда, когда я пришла. Спал, правда, все время, но видок был еще тот.

Все только что сказанное было ложью от начала до конца, но Лене было даже приятно обмануть Столыпина. После того как он попытался к ней приклеиться — и зачем только Оборотень весь вечер болтал о том, что она любовница шефа, сглазил, дурак, — ей очень хотелось как-нибудь ему отомстить. Даже мелкая ложь о ничего не значащих вещах доставляла ей непередаваемое наслаждение. Она делала из него полного дурака!

— М-да, дал Владик вчера жару! Редко с ним такое случается. Я так и не припомню подобного. Правильно, что не звонила. Ты — хорошая сестра, — улыбнулся он и подмигнул одним глазом, — но теперь позвони и попроси приехать. Если совсем уж плох, пусть лечится, но вообще-то он мне нужен. И поскорее бы.

— Хорошо, Игорь Леонтьевич, — сказала Лена, когда мужчина уже брался за ручку кабинетной двери, и с очевидным ехидством добавила: — Я, кстати, вот что придумала: я запишу, где живет эта бабушка, на бумажку, потом выучу с бумажки. У меня сегодня что-то память рассеянная.

Игорь хмыкнул, показывая, что ему не хочется дальше играть в эту игру, напомнил, чтобы девушка скорее вызвала Влада, и нырнул обратно в кабинет. «По крайней мере, это — деньги», — подбодрил он себя, приклеивая на лицо маску, которая должна была всех убедить, что он — воплощение внимания и заботы.

— Знаете что… уважаемая?..

— Клавдия Васильевна, — подсказала бабушка, — Сидорчук.

— Очень приятно, Клавдия Васильевна. Так вот, что я хотел сказать. Очевидно, что годы для вас — только цифры, ничего не значащие по большому счету. Вы — бодры и инициативны. Нам такие люди очень нужны в помощники…

— Да я многое могу. И я с радостью помогу вам, чем смогу. Вы мне очень симпатичны, я чувствую, что вы — люди честные и всерьез думаете о спасении человечества. А скажите, это действительно возможно?

— Многим, Клавдия Васильевна, до сих пор кажется, что Ноев ковчег — это только сказка, только легенда…

— О! Я уверена, что только так было спасено человечество много лет назад!

— Вы удивительная женщина, Клавдия Васильевна! Я рад, что познакомился с вами. Вижу, вы не только способны нас понять, но можете всерьез укрепить наши ряды. Вы знаете, что мы готовим в некотором роде ковчеги нового поколения?

— Да что вы говорите?! — воскликнула старушка.

У бабушки, несмотря на ее высохшую плоть, были очень живые, даже по-молодому хулиганские глаза, в них постоянно прыгали озорные искры. Сейчас Игорь даже не был уверен, что именно означал ее вопрос: скептицизм или настоящий, неподдельный восторг. Он хмыкнул на всякий случай так, чтобы можно было понять это и как шутку, и начал осторожно обрабатывать старушку.

— Да я и сам частенько думаю, сколько правды и сколько нереального во всех этих фильмах по Нэшнл Географик, по Дискавери, Би-би-си? Да и как относиться к художественным кинометрам типа «2012» и другим? С одной стороны, понятно, это даже не пропаганда, а эксплуатация человеческих слабостей, в данном случае страхов, ради наживы кинопродюсеров. Это низко, вы так не думаете?

Клавдия Васильевна очень согласно закивала головой. Игорь на миг испугался: ему показалось, что голова вот-вот сорвется с сухонькой хрупкой шеи и закатится в какой-то труднодоступный угол.

— Вы согласны? Очень отрадно. Но с другой стороны, вспомните произведения старых фантастов. Гиперболоид инженера Гарина когда-то казался невероятной выдумкой воспаленного болезнью сознания, а сейчас технологии так далеко шагнули, что описанный тогда невероятный агрегат уже стал устаревшей, скучной даже детям идеей.

— Да, Игорь Леонтьевич, — перебила его бабушка, сверля мужчину взглядом, излучающим преданность, — людям свойственно знать, что их ждет, они просто боятся в этом признаться. А я верю. И по телевизору показывают, не только в фильмах, но и в документальных передачах ученые выступают. И все знают, что ничего хорошего нас не ждет в будущем.

— Вас это, я вижу, сильно беспокоит?

— Я чувствую, что у меня лично впереди еще много, очень много лет. Я не хочу бездельничать и разлагаться, как кусок ненужной тряпки… Вы, кроме того, что рассуждаете на лекциях о том, как мы можем закончить, что-то предлагаете же? Я так думаю, что да, а то зачем же вы все это затеяли?

Игорь молча смотрел на посетительницу, предлагая ей самой вести мяч, самой выруливать и самой раскрыться.

— Ну вы же говорите, что я могу быть вам полезна. Так?

Он согласно, но задумчиво, чтобы оставалось ощущение неуверенности и сомнения, покивал головой.

— Не сомневайтесь, уважаемый. Не сомневайтесь.

— Умные и деятельные люди везде нужны, — тоном, которым взвешивают серьезное решение, сказал Игорь и для пущей убедительности поднялся и подошел к окну, приняв там весьма загадочный вид.

— Не сомневайтесь. Я уже свободна, дети разъехались, самой-то мне немного надо. Чем я могу быть вам полезной?

— Знаете, у нас и правда есть некоторая программа, по которой мы работаем с наиболее продвинутой, назовем это так, группой людей. Есть даже две категории. Одни — писатели, ученые, другие люди культуры. Другая группа — такие, как мы с вами, граждане, которые чувствуют, что в новом будущем, после катаклизма, будут полезны. Но… Есть одно «но»…

— Я очень пригожусь. Я врач по образованию, причем детский. Я все помню. И руки еще крепкие.

— Я бы всех взял. На мой взгляд, нет ненужных людей. Но, во-первых, я не волен нарушать определенные правила, которые не мной, кстати, установлены, а нашим общественным советом. Во-вторых, есть, как вы уже поняли, эти самые условия… Они довольно серьезные. И я боюсь…

Он патетично повернулся к окну, как будто прятал свои переживания от женщины, и задумчиво уставился на облака, несущиеся по голубому небу. Бабушка немного поерзала и, не дождавшись продолжения, боязливо спросила, что же это все-таки за условие. Игорь резко повернулся к ней, как будто решился на серьезный шаг — доверить ей во что бы то ни стало эту тайну.

— Все упирается в довольно крупный взнос. Финансовый. Как говорится, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Понимаете, для построения нового ковчега — мы, кстати, решили не изобретать, а назвать этот проект по старинке — нужны ведь немалые средства. Жизнь несправедлива, но, может быть, это и есть тот самый естественный отбор, когда выживает сильнейший? Согласитесь, уважаемая Клавдия Васильевна, есть в этом некоторое сермяжное рациональное зерно, а?

Бабушка немного потухла. Она как-то осела, ссутулившись, казалось, даже вдруг еще больше ссохлась. Она явно растерялась.

— О какой сумме идет речь? — осторожно и почти безнадежно спросила она.

— О семи сотнях тысяч долларов. Увы.

— Ой! — тихо екнула она. — Это очень много.

— Да.

— И что, есть те, у кого есть такие деньги? Но… они же не умеют ничего делать. Должен же быть кто-то, кто им будет помогать потом… Обслуживать, в конце концов. Я вас очень прошу, миленький…

Игорь обреченно развел руками и с выражением крайнего сожаления посмотрел прямо бабушке в глаза.

— Нет, у меня нет таких денег… — она печально опустила голову. — Но неужели… Но те, у кого они есть, никогда не будут сами за собой убирать.

— У нас есть такой контингент…

— А может, там будут свободные места? — надежда снова вспыхнула в ее голосе.

— Но и там не все просто. Понимаете, мы не можем нарушать общие правила. Если их нарушить ради одного случая, невозможно будет соблюдать их дальше. А это приводит к развалу. Разрушится весь проект. Но мы придумали один ход. Однако я не хотел бы даже обсуждать это с вами, потому что лишать такую милую пожилую женщину радостей свободной жизни…

Бабуся подозрительно насупила брови, и Игорю пришлось срочно исправляться:

— О нет, ничего криминального! Просто бывают такие ситуации, когда у людей имеется… несколько квартир. Или, например, квартира и дача. Они переселяются в одно жилое пространство, а другое отдают фонду в качестве взноса… Но это в случае, когда у них все же еще остается удобное место для жилья. Я ни в коем случае не предлагаю вам…

— Ну да, — грустно протянула женщина, — у меня только одна квартира. Но хорошая. Трехкомнатная…

Игорь подошел к двери и, попросив минуточку подождать, вышел, оставив женщину одну с ее желаниями и сомнениями. Он вернулся минут через пять и поставил перед посетительницей чашку ароматного чая. Вторая чашка была для него самого.

— Это хороший чай, мне коллеги из Италии привезли.

— Знаете, что я думаю?

— Что же? — равнодушно полюбопытствовал Игорь, как будто тема разговора для него лично уже исчерпана, будто он все сказал и сказанное дальше никак не может изменить ситуацию.

— Моя трехкомнатная квартира для меня одной великовата…

Игорь молча попивал чай, как будто потерял интерес к тому, что говорила его гостья, как будто для него уже все было понятно и решено.

— Мне и смотреть за ней сложно уже. Очень большая. Уборка… Да и денег на квартплату много идет. Я уже думала, может, продать ее и поменьше себе что-нибудь купить. Обменять с доплатой, как говорят. Заодно, думала, на старость будет запас, на пенсию же не проживешь! А тут вон оно, какое дело! Зачем мне эти сбережения на старость, если на старость-то времени не остается? И чего мне в этой квартире высиживать? С собой в будущее я ее не заберу… А если так вот, если с вами… В будущем-то деньги, может, не понадобятся? Зато я обменяю свою квартиру на билет в это самое будущее. Правильно я рассуждаю?

— Вы не горячитесь, уважаемая Клавдия Васильевна. Такие решения не принимаются вот так, в ничего не значащем разговоре с малознакомым человеком.

— Ну!.. Я же стразу вижу вас, дорогой мой Игорь Леонтьевич. Я людей сразу насквозь вижу. Как рентген, знаете ли.

— В любом случае хочу предложить вам руку помощи, потому что вижу, что человек вы хороший, драгоценный для будущего вы человек. Знаете, если вы вдруг решите что-то делать для своего удобства, для своего блага со своей квартирой, то мы можем вам предложить место, где пережить трудности переезда. У нас есть такой свой городок, где живут те, кто принял решение не только инвестировать, как вы говорите, свое имущество в создание своего места в «Ноевом ковчеге», но и уже отказаться от бренного жития, полного пристрастий.

— Что-то я не поняла ничего, Игорь Леонтьевич, — растерянно засмущалась бабушка, явно сильно переживая, что упустила смысл сказанного кумиром.

— У нас есть такое место, где люди уже сейчас отвыкают от привычек прошлой бренной жизни, чтобы не скучать в будущем. Понимаете? Они живут своим закрытым коллективом, забывая то, что привязывало их к существованию в этом мире: транспорт, квартиры, телевизор…

— А вы думаете, телевизоров не будет? — недоверчиво уточнила Клавдия Васильевна.

— Допускаю, дорогая моя, что мы можем спасти несколько десятков видеомагнитофонов или компьютеров с дисками и флэш-накопителями. Но вещания, конечно, не будет. Не будет новых программ. Придется смотреть старье. Какое-то время не будет новых фильмов. Не будет новых книг…

— А книг-то почему?

— Потому что их будет некому издавать. У нас, например, нет намерения тащить с собой переплетную машину. Бумаги тоже много не утащишь! Будет развиваться электронный формат, но наладить производство новых устройств для чтения будет довольно сложно, так что… лишь малое число избранных сможет перечитывать старые книги.

— Какое-то грустное будущее получается…

Старушка отвернулась от Игоря и задумчиво уставилась в окно.

— Вот я и говорю, что решение должно быть очень хорошо взвешенным. Я не хочу вас обманывать. Зачем мне это надо?!

— Конечно, я вот вас слушаю, и мне кажется, что вы вообще меня отговариваете, как будто вы вообще против того, чтобы я билась за продолжение своей жизни. А знаете, не получится…

Женщина набрала побольше воздуха и собиралась, казалось, прочитать какую-то пламенную речь, но в этот момент резко и широко распахнулась дверь и на пороге появился Влад Парамонов. У него за спиной выглядывала Лена. Клавдия Васильевна чуть не поперхнулась от неожиданности.

— Привет! Ты меня звал?

Игорь был готов убить своего нерадивого партнера.

— Да. Но подожди, будь любезен. Мы скоро закончим, тогда ты к нам присоединишься. Подожди за дверью!

— А еще настаивал, что «срочно»! — буркнула Лена и, сопровождая брата, скрылась вслед за ним.

— Извините, уважаемая Клавдия Васильевна. Мои сотрудники иногда бывают нетактичны. Простите меня!

— Да ничего, ничего… А о чем я говорила?

Игорь с легким негодованием понял, что он тоже совершенно забыл, на чем она остановилась. Речь шла про ее квартиру, это все, что крутилось у него в голове.

— А! — радостно воскликнула бабушка. — Меня возмутило то, что вы меня как будто не пускаете в будущее. Знаете ли… о чем это мы говорили? Да! Кажется, о том, что — точно — о том, что будущее может быть не таким интересным, как сегодняшний день. Так вот что, мой разлюбезный, я вам скажу. Я уже наелась от пуза всяких чудес. Более того, я уже и не понимаю большую часть этих новинок, и новые фильмы — это фильмы не моего поколения, так что пусть бы их не было вовсе. То же самое могу сказать про книги. У меня и глаза-то уже не те, чтобы много читать. Может, это вашей секретарше и таким молодым, как она, делать нечего в будущем безо всех этих штучек! Так пусть она остается тут. А мне как раз там ничего, кроме простой жизни, не надо. Я намерена проситься в ваш кружок полностью, а не для того, чтобы пережить сложное время переезда. Я надумала продать квартиру целиком и получить себе максимально удобное место и на сейчас, и на потом. Вот!

Бабушка торжествовала. Игорь смотрел на нее с восторгом, он восхищался ею без малейшего стеснения; казалось, очень старался подобрать какие-то слова, достойные ее смелого мужества, принципиальности и решимости, но не мог найти. Наконец он поднялся и сделал пару небольших шагов в сторону двери.

— Я восхищен, не скрою. Я не могу больше противостоять вашему решительному напору. И знаете, что я сделаю? Я приглашу Лену и попрошу ее организовать для вас экскурсию в одну из наших общин. И тем временем она же будет готовить все бумаги, необходимые вам для вступления. После знакомства с нашими людьми, вашими будущими друзьями, мы обсудим, как лучше оформить документы по квартире.

— Очень все хорошо, миленький вы мой! Мне все очень нравится. Давайте же скорее действовать!

Довольные друг другом Игорь и Клавдия Васильевна вышли в приемную. Мужчина с предельной вежливостью пропустил пожилую даму вперед и попросил не уходить, подождать буквально пару минут.

— Мне надо переговорить с этим вот молодым человеком, — кивнул он на Влада и жестом позвал того уединиться. Внимательный и долгий взгляд на Лену напомнил девушке, что у нее есть чем занять гостью.

* * *

Предельная глупость ситуации заключалась в том, что в конторе не нашлось ни одной фотографии этого самого Петрова. Впрочем, фотографий его жены и детей там тоже не было. Вчера, когда Оборотню излагали его задачу, признали, что это плохо, что в организации не принято вести фотоархив. Даже ксерокопии с паспорта не нашлось, потому что никто никогда не устраивал Петрова на работу официально.

Его привел Влад, представив как одноклассника. Петров был интересен Игорю Столыпину из-за имеющихся у него связей в городских структурах управления и из-за хороших деловых качеств международного уровня: он прекрасно знал английский и французский, потому что, как сказал, служил во Французском легионе. Ему доверили курировать иностранное направление. Петров сам придумал, чем привлечь иностранный капитал. Идея была оригинальна и легка. Он сам же завел переписку в Европе, вел переговоры. Игорь Столыпин и Влад Парамонов готовили площади, Дмитрий Петров наладил их продажу иностранцам и при этом умудрялся пристраивать даже маленькие хрущевки.

Все были довольны друг другом, но вот, как написал великий Лермонтов про Мцыри, «однажды ночью, он исчез». Исчез, забыв оставить как контакты людей, которые помогали прокручивать особое, элитное жилье в городском фонде, так и выходы на иностранных партнеров. У Игоря были сведения, что его партнер решил поднять свой уровень до продаж земли в крупных масштабах. Игорь отдавал себе отчет в том, что Петров сам и разрабатывал иностранное направление, но также он не забывал, что делать это Дмитрий начал только в рамках его организации и опираясь на его, столыпинские, разработки идеи о конце света. Игорь полагал, что ему по праву принадлежит часть того, что можно вытянуть из этой темы, какие бы новые формы ни внедряли изобретательные умы России. Игорь Леонтьевич Столыпин считал, что Петров Дмитрий Степанович его грубо кинул и должен за это ответить.

Оборотень не стал обманывать себя идеей, что искать человека без нормального пакета сведений о нем даже интересно. Он не расценивал это как развлечение, он хорошо помнил, что у него было задание: «найти, чтобы уничтожить». При этом у него были только имя человека, который скрывается в громадной Москве, и адрес, по которому человек, как известно, сейчас не живет.

Но у него все-таки были адрес и имя, и это было уже кое-что. И еще Оборотень знал, что по названному адресу проживает жена искомого человека, а значит, рано или поздно в той квартире можно будет узнать, где искать и его самого. Значит, рассудил Оборотень, надо попасть в квартиру.

Проживала семья Петрова не в центре столицы, а в Чертаново, но в новом доме, обнесенном толстым металлическим забором. Въезд и вход на прилегающую территорию были через охрану со шлагбаумом. На подъездах висели домофоны с видеосвязью.

В отряде, конечно, учили кое-каким шпионским хитростям, но с техникой знакомили обзорно, то есть тренировкой навыков обращения с высокотехнологичными средствами слежения и вскрытия тайн и тайных кодов ребята специально не занимались. У них была другая специализация: больше внимания уделялось выработке выносливости, силы и накоплению знаний в области психологии. Иногда Старший в шутку или всерьез говорил, что они элитная психотерапевтическая силовая структура. Сейчас Оборотень пожалел, что не стал всерьез заниматься в группе «ботаников», — так называли несколько человек, которые днями просиживали на дополнительных занятиях по информационным технологиям. Если бы он знал чуть больше, он бы нашел, как изобразить, что он местный, имеющий пульт для открывания шлагбаума. С дверью в подъезде он тем более бы справился. Но нужных знаний у него не было, поэтому, поставив в уме птичку, чтобы не забыть подучить, когда все закончится, он начал придумывать, как обходиться тем арсеналом, который у него имелся: собственной головой. Применять ее как ударный агрегат наподобие барана, пробивающего ворота, было расточительно и неэффективно, а потому глупо. Оставалось одно: запустить на полную творческую мощь мыслительный процесс.

Решение пришло само. Точнее, оно вышло из ближайшего подъезда. Это был мужчина в спецодежде работника коммунального хозяйства. Оборотень тут же залез в Интернет, выяснил, какое жилуправление обслуживает этот адрес, и через магазин отправился туда.

Коммунальщики заканчивают работу довольно рано, но многие из них начинают подготовку к концу дня еще в его начале, постепенно заливая сознание алкоголем до полного его отключения задолго до назначенного графиком работ времени. Удача сама шла к парню в руки — сообщество подпитых монтеров уже устроило собрание на лавочке во дворе. Оборотень поставил машину подальше, чтобы не светить наличие такого недешевого имущества, засунул купленную только что бутылку водки в карман куртки так, чтобы было понятно, что это торчит, и, напустив вид нерешительности, зашагал к мужикам.

— Парни, а подсобите советом, — начал он, озираясь по сторонам.

— Чего тебе?

Расчет был правильный: большинство глаз смотрело на него ниже пояса — на карман.

— Да я вот приехал в Москву брата искать… — Оборотень не без удовольствия отметил, что импровизация получилась не совсем из вранья, и еще раз подумал, что надо бы этим действительно заняться, — тут недалеко комнату снял, но нужна работа. Я многое могу руками, подумал, может, по хозяйству пригожусь. Где-то тут ЖЭС есть, вы наверняка знаете…

— Знаем, а как же, — покивал один.

— А ты кем хотел-то пристроиться? — подошел поближе к карману другой.

— Да кем надо. Я в армии многому научился.

— В жилхозе мало платят. Ты бы, пацан, поискал что побогаче, — уныло посоветовал третий.

— Да я не из-за денег. Нет, ну из-за них тоже, ведь кушать-то что-то надо, да и выпить тоже надо. Для души надо, — ради убедительности он засунул руку в любопытный для мужиков карман. — Деньги-то как раз кое-какие на Севере я заработал. Но зато брата потерял! Потому что долго меня не было. А мы сироты с детства, в детдоме росли, а теперь вот и друг друга потеряли. И вот выпить-то, кстати, совсем не с кем. А одному как-то неприлично! А я тут один. Хочу в коллектив. Я ради общения, а не ради денег.

Поняв, что выпить за счет этого парня реально, мужики посветлели лицами. Воистину, надежда возвышает человека.

— Так что? Скажете мне, где тут ЖЭС? Еще ж не конец работы, попробую попроситься. Может, кто-то нужен, кстати? Вы ж в курсе? Есть вариант, на кого проситься?

— А надо сначала собеседование, парень, пройти, — лыбясь беззубым ртом, предложил сухонький старикан, подмигнув дружкам.

— Так я ж не против. Я понимаю, что надо. Я готов. А куда идти-то?

— Так, — приобнял его за плечи полнолицый и краснощекий, — ты уже пришел. С нами и надо собеседовать. Мы и есть коллектив.

Мужики дружно заржали и согласно закивали головами.

— Если коллектив примет, — поддержал мысль тощий и длинный, — так и работу тебе подберем.

— Да ну? Это ж просто счастье плывет в руки. Это я грамотно подошел, мужики, — обрадованно заулыбался Оборотень. — А это, может, за удачу мою по чуть-чуть, а? У меня есть. Домой шел. А тут такой случай и компания.

— А что, мужики? — подмигнул всем полнолицый и краснощекий. — Оно ж и собеседование интереснее пойдет.

Несогласных не было. У них и стаканчики оказались. Кто-то достал пару плавленых сырков. К тому моменту, когда закончилась водка, Оборотень уже практически был членом коллектива. Ему определили должность электрика, сказав, что это место как раз пустует, потому что Федор ушел в запой и недели две, как минимум, его не будет. Потом он на полгода опять завяжет, но сейчас вот работать некому.

Для закрепления результата Оборотень побежал в магазин за еще парой бутылок для продолжения банкета. Он специально не взял сразу несколько, он сознательно тогда оставил себе возможность набрать как можно больше очков, сгоняв при необходимости, как хороший парень, в магазин за добавкой.

Когда он вернулся, то узнал, что принципиально уже принят на работу. Как раз во время его отсутствия закончился рабочий день, и мужики с ходу взяли под белы ручки направлявшуюся домой начальницу участка. Добро получено. Завтра надо прийти с паспортом и готовностью приступать к трудовым обязанностям.

Теперь доступ в квартиру Петрова стал делом всего лишь недалекого будущего.

* * *

То, что на территорию ступала нога чужака, бросалось в глаза сразу же. Разница между обстановкой в первый его приезд и теперешним «порядком» была разительная. Конечно же, присутствие на базе следственной группы из органов безопасности, ребят, которые приехали не в засаду, а просто обследовать и чуть-чуть поохранять уже отработанную территорию, не могло пройти бесследно. Слепой не сомневался в том, что организатор похищения девочки в момент, с беглого взгляда, даже еще издали, поймет, что делать ему тут нечего. Глеб спрятал свою машину там же, где прятал ее и вчера от Шныря и Корча, и осторожно вернулся на базу пешком.

Темным пятном в обледенелом углублении сугроба, которое привлекло его внимание, оказался замок от ворот, который из-за Глеба так и не успел повесить Шнырь. Замок провалялся за воротами, не замеченный в темноте ребятами, а утром они вообще уже не интересовались территорией снаружи базы. Глеб поднял замок и положил его в карман.

Ангар, где держали Лизу, был открыт нараспашку. Хорошо бы, конечно, двери закрыть, чтобы дать преступнику в случае его появления шанс выдать себя, пройдя сразу именно сюда. Он наверняка захочет проверить, на месте ли девочка. Правда, большого смысла в этом, казалось, уже и не было, потому что на всей территории царил другой порядок и сразу было понятно, что девочка не могла остаться незамеченной.

Глеб решил по возможности обезопасить себя от неожиданных гостей и поднялся на вышку — днем отсюда было видно, едет ли от бетонки по дороге к базе какая-либо машина. Подождав несколько минут и убедившись, что вокруг никого нет, он спустился на землю. Минут пять у него оставалось точно.

Быстрый осмотр территории не дал никаких результатов. Похоже, что преступники ходили от ворот к ангару, да и там долго не задерживались. Следов от машин было на подтаявшем снегу много, но их оставили, как понял Слепой, шины машин оперативной группы. Глеб аккуратно прикрыл ворота ангара и еще раз поднялся на контрольную вышку. Вдали подпрыгивала на неровном покрытии темная точка. Машина быстро приближалась к базе.

Как и вчера, Глеб в пару прыжков очутился на земле. Быстро выскочив за ворота, он успел закрыть створки, защелкнуть в петлях замок и исчезнуть в ветвях серого колючего леса напротив забора базы. Он отлично видел ворота, но его самого заметить было невозможно, даже если знать, что он там.

Через минуту или чуть больше подъехала машина. Человек, который вышел из нее, был совершенно незнаком Сиверову. Предполагать, кто он такой, не имело смысла, потому что он мог быть кем угодно. Надо было каким-то образом узнать, кто он и как связан с Кудраковым. Если вообще как-то связан. Ведь совсем необязательно, что девочку похитили те, кто действовал по этой линии. Наоборот, эта версия была только предположением Глеба Сиверова. А Таранков сам ничего не предполагал, у него не было ни подозрений, ни догадок. Святая душа этот Таранков!

Между тем мужчина, озираясь по сторонам, подошел к воротам и подергал замок. Он был закрыт. Мужчина еще раз за чем-то оглянулся в этой безлюдной, как предполагалось, местности. Может, он каким-то шестым чувством ощущал присутствие Глеба? Как бы то ни было, он достал из кармана — значит, приготовил его заранее — ключ и начал ковыряться им в замке.

Глеб осторожно, стараясь не наступить ни на одну хрупкую ветку, пробрался поближе, заходя чуть сзади машины. Номер был залеплен грязью, его было невозможно разобрать.

В замке щелкнула пружина, и мужчина быстро снял замок с петель. Заскрипели ворота. Глеб, пользуясь этим шансом, быстро метнулся, теперь уже не очень думая о ломающихся ветках, к передней части автомобиля. Увы, там номер тоже был обильно запачкан светло-коричневой коркой засохшей грязи. Причем в некоторых местах она была настолько толстая, что не давала возможности по игре света и теней на объеме цифр распознать номер.

Незнакомец, открыв ворота, на какие-то несколько мгновений застыл на месте, подозрительно осматривая территорию. Наконец он, еще раз глянув по сторонам, пошел внутрь. Глеб быстро вынырнул из леса и, согнувшись в три погибели, подбежал к машине. Тут ему удалось распознать все цифры и буквы. Таким же образом сразу же вернувшись обратно под прикрытие леса, он отправил Потапчуку эсэмэску с номером. Слепой не сомневался: Федор Филиппович догадается, что надо сделать.

Вскоре мужчина вернулся. Он был сердит, даже раздражен. Он не стал закрывать за собой ворота, наоборот, он брезгливо швырнул замок в сторону, туда же полетела связка ключей. Он сел в машину и, резко, уверенно развернувшись на узкой проселочной дороге, укатил. Глеб вышел из леса и подошел к валяющемуся на земле амбарному замку, который напоминал разорванное звено чьей-то удачи. Глеб пнул его носком ботинка и пошел к своей машине: не было никакого смысла подбирать эту железяку для экспертизы — незнакомец не снимал перчаток.

Когда Глеб Сиверов вырвался из пробки на Каширке и даже уже практически одолел Варшавку, подбираясь к Замоскворечью, он набрал номер Потапчука и, сообщив, что уже свободен и находится в городе, договорился с ним о месте и времени встречи.

Первым делом генерал ФСБ молча протянул Слепому связку ключей. Когда Глеб, благодарно покивав, спрятал ее в нагрудный карман куртки, Потапчук спросил:

— Адрес, надеюсь, помнишь?

Глеб снова утвердительно покивал.

— И правила поведения помнишь? — как строгий учитель, продолжал наседать шеф.

И снова Сиверов ответил интенсивными кивками.

— Учти, — не отступал Федор Филиппович, — там давно никого не было и сейчас холодно. Не топили. Дрова в сарае. Топить аккуратно. Для вашего блага захватите электрическую печку.

— Да не беспокойтесь, все будет хорошо. Я же вас никогда еще не подводил!

— Потому и доверяю. Ты должен помнить — это не моя дача!

— Все будет хорошо, — с расстановкой заверил его Слепой. — Скажите лучше, что нашли по тому человеку, который пожаловал сегодня на базу?

— Точнее сказать: по машине, на которой приехал незнакомец.

— Хорошо, пусть будет так. Так что нашли на машину? Кто хозяин?

— Хозяин этой машины, Глеб, салон аренды автомобилей «Авто-рент».

Потапчук замолчал, выжидающе глядя на своего агента. Тот в свою очередь тоже подождал продолжения информации, но не выдержал и первым произнес:

— Я уверен, что ваши сотрудники догадались поинтересоваться тем, кто сейчас арендует эту самую машину.

Генерал глубоко вздохнул и долго, шумно выдыхал воздух, а потом, все так же внимательно глядя Глебу прямо в лицо, разочарованно сообщил:

— Поверишь ли, что она не числится в аренде?

— Черт! — Глеб от неожиданного разочарования сжал кулаки и быстро зашагал вдоль аллеи.

Потапчук поспешил за ним. Молча они шагали довольно долго. В конце аллеи Сиверов остановился и предложил Потапчуку присесть на лавку.

— Значит, у него там знакомые, — вернулся к общению Глеб. — Давайте проверим всех сотрудников. И их родственников и друзей.

Генерал открыл на коленях кожаную папку с молнией по периметру и протянул Слепому листок с длинным списком, написанным мелким шрифтом.

— Я, конечно же, знал, что ты попросишь это сделать. Вот, держи. Но что тебе дадут все эти фамилии? Надо, по сути, устанавливать слежку за каждым из них, причем следить придется тебе, потому что только ты знаешь, кого ищешь.

— Да, черт. Конечно, это долгое дело, — сказал Глеб, глядя вверх и куда-то далеко впереди себя, а потом надел темные очки, хотя на улице было уже довольно темно, и взял из рук Потапчука список фамилий с адресами.

— Неудобно тебе будет выслеживать твоего незнакомца при том, что ты уже повесил на себя постоянную близость с одним подозреваемым, — задумчиво сказал ему Потапчук.

— Я сделаю так, чтобы он поручил мне какое-то дело в городе, например выследить того, кого он боится, а сам займусь тем клиентом, который интересует меня. Всегда можно что-то придумать, Федор Филиппович.

Позитивное настроение, кажется, возвращалось к агенту. Генерал отметил это с удовольствием.

— Кстати, Глеб, я уверен, что тебе не помешает узнать, кто причиняет нашему Кудракову такие волнения.

— Конечно, я об этом подумал. Но это просто. Вечером у меня будет фамилия, а утром — фотография с местом работы и домашним адресом. Не так ли? Вы же мне поможете?

Глеб веселел на глазах.

— Ну, учитывая то, что теперь у тебя другой начальник… — засмеялся Потапчук, довольный переменами, — я буду долго думать.

— Мне остается рассчитывать на то, что ваше же любопытство победит и заставит вас все-таки найти нужную мне информацию. И между прочим, она даст мне фору для того, чтобы заняться моим клиентом. Я думаю, что он в скором времени приедет в салон, обязательно. Наверняка тот, кто ему дал машину, тут же сообщит, что органы интересовались. Ведь машины нет в гараже? Мы, конечно же, упустили время. Может быть, как раз в это самое время наш мистер Инкогнито возвращает красотку на место приписки.

— Да, это возможно. Но если бы мы посадили там недреманное око, то наверняка спугнули бы сообщника твоего незнакомца.

— Думаю, да. И еще я думаю, что он человек очень умный и предусмотрительный. Другой бы не придумал такой ход с машиной. Как человек умный, он, как только получит сигнал о том, что машиной интересовались, поставит ее где-нибудь во дворе и уйдет пешком до ближайшего метро. Исчезнет с концами. Кстати, Федор Филиппович, а не собирали ли вы данные по номерам телефонов всех сотрудников? И кто куда звонил после вашего интереса к этой машине?

— Глеб, ты не считай нас совсем дураками, пожалуйста, — почти обиделся на него Потапчук. — Конечно, мы проверили звонки. И до сих пор ведется контроль. Поверь, ничего подозрительного пока не найдено.

— Собственно, они должны были догадаться пользоваться для связи, например, чужими телефонами. Говоришь товарищу: «Дай-ка звякнуть, у меня за неуплату отключили» — и дело сделано, а концы отследить сложно.

— То-то и оно. Много дней уйдет. Количество номеров, которые придется проверить, увеличивается в разы.

— Мы тут с вами, Федор Филиппович, гипотезами занимаемся. Это я, наверно, от накопившейся усталости расслабился. Машину же в розыск заявили? Хорошо. Как только найдут, надо проверить на отпечатки. А вдруг что-то останется? Ну а если перехватят на дороге вместе с водителем, сразу сообщайте мне, кто таков. Лучше в фото.

— Судя по тому, что до сих пор его не остановили ни на одном пункте, кто-то успел его предупредить.

— Ну, если до сих пор не взяли, то да, скорее всего, так. Хотя могли бы работать оперативнее. Я отправил вам сообщение еще до того, как он уехал с базы. А пробка на трассе была большая. Ехал до города он долго. И на трассе есть контрольный пост. Ну, ладно, что имеем, то имеем. Но я никак не могу сообразить, что можно сейчас предпринять, что будет наиболее эффективно.

— Остается подождать, — предложил Потапчук.

— Подождать либо счастливого обнаружения этого человека, либо появления какой-то светлой мысли.

— Вот и правильно. Иди-ка ты сейчас домой. Возьми поллитру, расслабься там со своим новым шефом. Тебе еще надо будет проявить творчество, чтобы вытянуть из него именно то, что тебе надо. А с некоторой дозой алкоголя в крови твой сон будет крепче и спокойнее. Тебе это сейчас очень надо.

— Да! Кстати, Федор Филиппович, про мой разговор с Таранковым в больнице…

— О! А я уже и забыл. Теряю остроту. Рассказывай.

— Да ничего, если честно. Было бы что важное, я бы давно рассказал в деталях, будьте уверены. Пожаловался он на звонок от незнакомца, незнакомец уверял, что Таранков помешал им в получении большой суммы денег. Каким образом они собирались ее получить и чем им помешал Таранков, звонивший не сказал, но уверял, что если подумать, то Петр Васильевич догадается. Причем это забавно, по-моему, сумма выкупа как раз равна, как они сказали, той утраченной из-за Таранкова сумме. И сказали, что если он будет хорошо себя вести, то решение о том, где взять деньги на выкуп, найдется.

— Он как-то догадался о том, кто ты, по крайней мере, откуда ты? — поинтересовался, перебив Слепого, генерал ФСБ.

— Вообще нет. Я для него был и остаюсь дежурным врачом этой больницы, который зашел проведать девочку-легенду, справиться о ее здоровье.

— Ну ты многолик, Глеб, — одобрительно, но без улыбки (возможно, потому, что уже устал) подметил Потапчук. — И какое у тебя сложилось впечатление о нем?

— Он был неподдельно несчастным отцом. Он, похоже, действительно в полном уже отчаянье полагал, что больше не увидит дочь. Не знал, где взять деньги. Родственник, единственный в Москве, отказал, сославшись на то, что все вложено в бизнес. Просить у тех, кто ждет от него решений по их земельным вопросам, он категорически боялся. Но я так понял, что боялся он этого из-за карьеры. Он считает, что получать подарки в качестве благодарности можно, а самому лезть в петлю крупной зависимости от кого- то — вредно для карьеры. Вроде как отделаться скоро не получится, а рано или поздно по-любому афера раскроется. И тогда он потеряет место, которое ему приносит некоторые благодарственные бонусы от клиентов.

— То есть осторожный взяточник.

— Ну, мелкий такой.

— Ты веришь?

— Я не выношу оценку. Пока что он мне неинтересен. Есть рыбы, вызывающие больший спортивный азарт. Думаю, когда я найду заводатора этого похищения, сразу станет понятно, в чем же был виноват Таранков.

— И главное, перед кем виноват. Может же оказаться, что он тому подножку подставил ради его конкурентов, а государство все равно осталось в накладе.

— Все узнаем, Федор Филиппович. Все станет ясно.

* * *

— Я прямым ходом от Эммы. У нее все готово. А ты зачем меня звал? — начал с места в карьер Влад.

— Та надобность, из-за которой звал, отпала, — отмахнулся, словно от назойливой мухи, от него Игорь. — Думал, мне понадобится твоя посильная помощь, чтобы проанализировать, что она может, и чем мы можем ее завлечь в наши сети, чтобы потом «осчастливить еще одного смертного обещанием вечной жизни». Но оказалось, что клиентка сама горит желанием слить нам все, что имеет.

— То есть бабушка и без твоего талантливого разъяснения решила, что лучше жить вечно, хоть и без благ, выработанных человечеством, чем спокойно потреблять еще несколько данных природой лет достижения цивилизации?

— Да, бабушка оказалась… сообразительная, — Игорь самодовольно откинулся на спинку своего директорского трона. — Нам не придется тратить ни силы, ни время на то, чтобы сделать ее своим типа сообщником и другом…

— Для того, чтобы потом раздеть, — подхватил не менее довольный компаньон. — И сколько она хочет положить на алтарь нашего светлого будущего?

— Трехкомнатная. Район и состояние пока не знаю. Ленка сейчас выясняет.

— И тебе совсем-совсем не жалко бабушку? — играючи спросил Влад, хитро сощурив глаз.

— С чего бы? Я же ей даю надежду на будущее. А те, кто надеется на будущее, не имеют настоящего. Они не видят настоящее. Значит, оно им не надо. Ты предлагаешь мне их жалеть за что? За скудоумие? Но им же лучше в том мире, который они для себя придумали! Я даю им практически последнюю надежду стать сильнее их неприятной, в общем-то, судьбы. Они всю жизнь гнулись под ней, а сейчас они как бы обманут ее, злодейку, прямо в самый крутой момент — когда вообще все должно погибнуть, а они останутся. Разве это не гениально? Христос обещал все только после воскрешения, а я гарантирую им все без умирания. По-моему, это гениально!

— Ты неисправимый циник и подонок.

— У тебя «циник» звучит так же негативно, как подонок. При всем при том «циник» — это ведь хорошо.

— И чем же? — Влад насмешливо смотрел на товарища.

— Адекватностью. Циник — единственный из всех людей, кто оценивает реальные достоинства и недостатки этого мира. Он видит реальность. Он — профессиональный оценщик. Он — мастер, а не сказочник, который придумывает то, чего нет. И неважно, какого цвета его выдумки: черного или оранжевого, — обман есть обман.

— Значит, по-твоему, циник — это единственный нормальный человек?

Игорь утвердительно покивал и, сложив руки на столе, придвинулся всем корпусом к Владу.

— Ну, и что Эмма? Гарантирует, что проект «новая Ванга» не провалится?

Теперь Влад утвердительно покивал головой и, сложив локти на столе, придвинулся корпусом навстречу Игорю. Мужчины сидели совсем близко и смотрели прямо в глаза друг другу.

— Маленькая черногорская ведьма из рода Дракулы готова вылететь в Москву. Эмма готова работать с ней и с ее родителями, шлифуя мастерство притворства. Только не готова другая сторона, не готова целевая аудитория. Без Петрова нам надо начинать все заново.

— Я понимаю! — озадаченно произнес Игорь, резко откидываясь на спинку кресла.

— Заново искать махинаторов, которые пойдут на такую интригу, — это раз! — не жалея его, продолжал сыпать соль на раны Влад.

— Да знаю я! Знаю. Во-вторых, на одних квартирах, даже трехкомнатных, — хозяин кабинета кинул быстрый взгляд на дверь в приемную, где сидела сейчас, ожидая его, хозяйка упомянутого жилья, — мы далеко не уедем. Нам очень-очень нужны эти петровские связи. Как ты вообще мог недосмотреть! Это же твой, черт возьми, одноклассник!

— И что с того?! Тогда он был одним человеком — настоящим пацаном, надежным, отзывчивым и изобретательным, а теперь стал другим…

— Да может, как раз остался таким, как был, — настоящим изобретательным пацаном, только надежность его лишь для него самого надежна…

— Допускаю, — печально согласился Влад.

— А мы не уследили!

— Но он же не один год был отличным компаньоном! И нечего на меня сейчас вешать всех собак. Сам-то куда смотрел? Вы в последнее время были с ним неразлейвода!

— Все так, все так. Надеюсь, что Оборотень его выведет на нашу дорожку…

— Эмма говорит, что у Оборотня этого твоего в скором времени будут какие-то сложности. Аккурат в лунное затмение.

— Я в курсе! — почему-то очень сердито отреагировал Игорь. — Ты думаешь, она мне не рассказывает, что было? Все рассказывает!

Влад не подал виду, но мысли у него в голове сильно засуетились. Прежде всего он испугался за то, что Столыпин не простит Лену за постельную интрижку с этим молокососом, а что-то интимное между ними однозначно должно было быть. Как отреагирует Игорь — непонятно. Что он заподозрил и понимает ли, что брат и сестра ведут свою игру у него за спиной, — тоже совершенно неясно. Насколько «все» рассказывает ему Эмма? Еще один вопрос-загадка. Хорошо все же, что вчера Ленка не побежала ее агитировать вступить в их подпольную партию.

— И что ты думаешь предпринять? — стараясь казаться как можно равнодушнее, полюбопытствовал он у компаньона.

— Пока ничего. Я пока посмотрю. По крайней мере, Эмма сказала, что проблемы у парня. Да, они могут зацепить всех нас, но только в том случае, если мы подпустим его слишком близко. А мы не будем. Пусть действует на расстоянии. Кроме всего, быть может, его проблемы окажутся для нас победой.

— Хорошо, с этим понятно. Но надо же быстро решать с Гелой. Девочка готова приехать, чтобы поработать с Эммой, а ее родители готовы заключить с нами контракт. В конце концов, Эмма ее вычисляла почти год!

— И я прекрасно помню, сколько еще мы уговаривали ее родителей, — раздраженно бросил Игорь. — Не надо на меня давить. В конце концов, если Эмма вычислила, что именно эта ваша Г ела станет какой-то там знаменитой предсказательницей того, что Россия — новый Ноев ковчег, то, стало быть, именно так оно и будет! И не надо рвать мне мозг на части. Все случится тогда, когда должно случиться. Хотите — привозите! Работайте с девочкой, с родителями, с кем хотите! А я буду искать Петрова. Все! Пошли выправим бабушку восвояси, Лена наверняка уже сто раз вызубрила ее адрес. Кстати, подготовь для бабуси экскурсию в Перетеркино. И пожалуйста: ей там должно понравиться. И обстановка, и люди, и какая-либо будущая подружка.

— Я понял, Игорь. Хорошо. Хоть завтра.

* * *

Глеб звонил в дверной звонок своей квартиры, куда отвез испуганного Кудракова, довольно долго. Как раз столько, сколько следует звонить гостю, пытающемуся попасть в дом и знающему, что в доме кто-то есть. За дверью раздавались какие-то невнятные, несвязные звуки, но определить их природу Слепой не мог — слишком тихие они были. Не получив отклика на свои настойчивые требования открыть, Глеб взялся за ключ. В конце концов, господин Кудраков мог испугаться вторжения снаружи. Конечно, он ждал прихода своего спасителя и теперь уже нового сотрудника, но он также знал, что у Сергея Слепцова, как назвался ему Глеб, есть запасной ключ. Глеб сам рассказал ему историю о том, как якобы потерял в прошлый приезд ключ от квартиры друга, сделал с его позволения дубликат, а потом нашел в машине под сиденьем — ключ просто вывалился из кармана брюк и оказался не замеченным под водительским сиденьем.

Глеб открыл дверь. Звуки, которые ему не удалось опознать, были наглой бесшабашной болтовней Павла Воли. Он в свойственной ему манере непререкаемого хамства поливал с экрана скаредными шутками зрителей в зале шоу-передачи «Камеди-клаб».

— Ау! Есть кто дома? — предупредительно крикнул Глеб из прихожей.

Ответа не последовало. Глеб крикнул еще раз. Результат был такой же. Тогда Сиверов, еще не успев снять ботинки и куртку, достал из внутреннего кармана куртки предусмотрительно купленную внизу в магазине бутылку недорогого молдавского коньяка и сам пошел в комнату. Геннадий Владимирович прямо в одежде лежал на диване в довольно неудобной для человека позе. Одна рука неестественно согнулась, свесившись вниз, голова переваливалась через боковой подлокотник. Одна нога, прямо в башмаке, уже сползала с лежанки.

— Да, батенька, вот же не заладилась у тебя сегодня жизнь, — с сочувствием сказал Глеб телу.

Поставив принесенный коньяк на столик перед диваном, он убрал две пустые бутылки: одну из-под водки, другую из-под портвейна из разряда дешевых. Также он отнес на кухню грязную посуду, недоеденную банку шпрот и уже подсохшие куски хлеба.

— Ладно, поспи еще немного, пока я хозяйничаю, а потом поговорим, — сказал он мертвецки пьяному телу, заходя в очередной раз в комнату. — Мне от тебя, дружище, кое-что надо, и я не отстану, пока не добьюсь своего. Уж будь уверен.

Как только остатки одинокого пьянства были ликвидированы и приготовлен необильный, но достойный ужин, новоявленный Сергей Слепцов, он же Глеб Сиверов, тайный специальный агент ФСБ по кличке Слепой, расставил посуду на кухонном столе и не без труда, но все же вытащил из крепкого мужского алкогольного сна своего гостя Геннадия Владимировича Кудракова, председателя партии «Народная земля», подозреваемого в махинациях и подкупах должностных лиц с целью извлечения выгоды.

В первую минуту Кудраков никак не мог понять, где находится и кто такой этот мужчина, находящийся с ним в одной квартире. Он даже пытался найти свой телефон для того, чтобы вызвать милицию. Осознание реальности начало возвращаться к нему тогда, когда незнакомый мужчина дал ему свой мобильник — как доказательство того, что не держит Геннадия Владимировича насильно. Убедительным было и справедливое указание на то, что господину Кудракову будет довольно трудно объяснить милиции претензии по поводу своего присутствия в чужой квартире, где ему никто ничем не угрожает. К тому же, как правильно оценил Глеб по состоянию мужчины, адрес тот уже совершенно не помнил. Гость окончательно пришел в себя после попытки найти свой мобильник. Он хотел позвонить своему помощнику Шнырю. Но его новый знакомый ему напомнил, что мобильник Кудраков разбил и выбросил в мусорку рядом с гостиницей, где находится офис, а Шнырь прошлой ночью погиб в автокатастрофе.

Для того чтобы уменьшить потрясение от шока, Геннадий Владимирович согласно принял стопку, до краев полную коньяка.

— По такому случаю лучше водку, — обиженно заявил он.

— Извините, нету водки. Коньяк лучше для пищеварения, — несильно давя на гостя авторитетом, объяснился Глеб. — Я-то думал, мы так, помянем немного и для знакомства. Мне завтра за руль, надо вас везти.

— Куда это? — насторожился Кудраков.

— Сейчас расскажу. Давайте! — подначивал его выпить Слепой. — Не чокаясь. Васька, Васька. Эх!

Глеб залпом опрокинул свой стопарик. Еще до того, как будить гостя, он предусмотрительно выпил приличную дозу активированного угля, чтобы уменьшить алкогольное отравление. Кудракову же, Слепой это прекрасно знал, доза коньяка будет очень кстати, уменьшит его похмельные страдания и взбодрит, оставляя сознание мягким, податливым на влияния, а язык развязным.

— А ты вообще кто? — по-хозяйски поинтересовался Геннадий Владимирович, когда проглотил свой коньяк и отпыхтелся.

— Да, много же вы употребили, если не помните…

— Не помню ни черта. Рассказывай.

— Это, я думаю, из-за стресса. Вы очень переживали, когда я приехал. У вас были какие-то неприятности. А я приехал к Ваське, я его брат двоюродный. Ехал погостить. Да и на работу он обещал устроить. Да вот беда какая приключилась…

Глеб, изображая искреннее переживание, пошел на кухню настолько медленно, чтобы гость последовал за ним, надеясь на продолжение рассказа. Когда Кудраков увидел накрытый стол — копченое мясо, вареная колбаса, сыр, воздушный хлеб, свежие помидоры и огурцы, маринованные грибы — и учуял аромат из духового шкафа, ноздри его непроизвольно задергались, он сглотнул голодную слюну. Сам не осознавая, он послушно сел на табуретку напротив незнакомого мужчины и с нетерпением ожидал, когда тот закончит накладывать еду на его тарелку. Только уделив внимание гостю, Глеб взялся наполнять свою.

— Ну, еще по одной за Ваську! Не чокаясь, — снова предложил Глеб, когда все было готово к тому, чтобы приступить к потреблению закуски.

— А что с Васькой-то приключилось, напомни, — попросил Кудраков, осушив свою посуду.

— По официальной версии, он не справился с управлением на скользкой дороге. Но говорят…

Глеб, прервав рассказ на самом интересном месте, принялся набивать рот вареной колбасой, разбавляя ее сочным помидором. Кудраков лишь лениво ковырнул свою порцию. Нога его дергалась в нетерпении уяснить все, что происходило и происходит. Наконец он не выдержал и потребовал продолжения истории.

— Ну, они говорят, Геннадий Владимирович, — Глеб упорно делал вид, что не может все высказать из-за набитого рта, — простите, я давно голодный, кажется, слона съем.

Кудраков швырнул вилку на стол. Она зазвенела, казалось выражая всю силу недовольства Геннадия Владимировича.

— Да пьяный он был, говорят. Сильно пьяный. Но я не верю. Васька не дурак был, чтобы за руль пьяным-то садиться. Я ж его знаю! Давайте, за Ваську по третьей, — Глеб снова налил в стопки. — Любил я его. Я у мамки один, а он — мой брат, единственный. Хоть и двоюродный.

— И я не верю! — подтвердил Кудраков, берясь за вилку.

На какое-то время наступила тишина. Гость почему-то очень задумчиво наконец взялся за еду. Прожевав, он снова вспомнил о том, что еще не выяснил исходные текущего положения вещей:

— Ну, хорошо! То есть плохо, конечно, то, что со Шнырем случилось, но хорошо, что с этим разобрались. Рассказывай, что я делаю тут?

— Мне кажется, что от кого-то прячетесь. Вы сказали: «Он найдет меня и под землей, надо где-то хорошо затаиться».

Глеб решил, что этой информации для раскачки аппетита достаточно. Кудраков же решил нырнуть поглубже.

— А почему я оказался именно тут? Что это за место вообще?

— Квартира моего друга. Он сейчас в ЮАР. Работает. У меня ключи на случай, если я приеду в Москву на некоторое время.

— Как трогательно! — в Кудракове проснулась наглая язвительность. — И что это ты меня сразу сюда привез? Может, я аферист?

— Может. Я точно не знаю, — Слепой знал, что для того, чтобы подкупить человека, надо сделать его хоть немного виноватым, но дать понять, что ты его прощаешь. — Но Васька никогда мне ничего не говорил такого, а сам я вашу деятельность не изучал. Мне, конечно, не все равно по принципам, но в общем все равно…

— Как-то путано.

— Ну, я человек простой, как умею, так и говорю. И у нас на службе никогда не обсуждают, достоин ли клиент, чтобы его защищали. Мы просто защищаем.

— Что-то я не пойму, ты вообще кто такой и почему я с тобой? Говори проще. Прямо, как есть.

Глеб пересказал историю их знакомства, еще приукрасив самые впечатляющие моменты.

— Значит, теперь ты — мой официальный защитник?

— Да. И в этом качестве я и дал вам ключ от этой квартиры. Сегодня придется перекантоваться тут вдвоем.

— Хм! — озадачился Кудраков. — А почему только сегодня? Какие у нас планы на завтра?

— Ну, вы сказали, что хотите уехать как можно дальше. А кто должен вас найти?

— Бррр! — скривился Геннадий Владимирович. — Вспоминать о нем не хочу! Давай лучше накатим еще по одной.

Глеб не стал возражать.

— А завтра, — продолжил он начатый разговор, — как проснетесь, перевезу вас на одну дачу. Там сейчас никто не живет, и никто вас там искать не будет.

— Да ладно! Что это за чудеса такие?

— Никакие не чудеса. Просто у меня тут еще с армии друзья есть. Подсобили.

Кудраков с хорошей долей трагизма оперся локтями на стол и опустил на них голову. Через минуту погружения в свои мысли высокого, неважно, что пьяного, полета, он вдруг встрепенулся, потрясенный своим внезапным озарением:

— Это же значит, Серега, что Бог за меня! Понимаешь. Это ж он мне помощь такую подсуетил. О как! Значит, он — за меня. Значит, я на правильной дороге стою.

Глеб даже растерялся от такого вывода. Определенная логика в идее Кудракова была, конечно, но как же беззащитен человек, не знающий истинной сути происходящего! Беззащитен и смешон. И тем не менее Слепой делал свое дело. Он должен был вызвать доверие у этого человека для того, чтобы манипулировать, а манипулировать надо было для того, чтобы найти виноватых. В конце концов, возможно, вся эта возня действительно чем-то поможет господину Кудракову. В любом случае с его обидчиком разобраться придется.

— Ну да, Геннадий Владимирович, получается, что Бог за вас! — как будто вдумываясь в высокую суть этого открытия, согласился Глеб.

— А знаешь что?

— Что?

— Называй меня просто Гена! Как крокодил.

Кудраков засмеялся громко и нагло. Слепой подхватил, но не усердствовал.

— А от кого все-таки мы будем вас прятать?

Этот вопрос вернул Геннадия Владимировича на бренную землю. Он снова ушел в себя, даже вилку отложил, только уткнулся взглядом в стол и беззвучно что-то пробормотал. Глеб тихонько тронул его за плечо.

— Гена, если у тебя тут есть дела, ты мне скажи. Я… Я сначала тебя отвезу, расположу, потом вернусь в город и могу что-то сделать. Хочешь, найду этого гада, который… Кстати, а не может так быть, что это он Ваську-то?!

И тут с Кудраковым сделалось совсем плохо. Он как-то сразу побелел, губы у него задрожали, вилка застучала о край тарелки, потому что пальцы пошли плясать мелкой дрожью. Он остекленевшим глазом уставился на Глеба. Он очень испугался этой идеи. Сиверов тут же налил полрюмки и протянул бедняге. Пятьдесят грамм коньяка, кажется, помогли: кровь вернулась в привычное русло, мужчина успокоился. Но для Слепого это было знаком того, что с коньяком пора заканчивать: уж очень разбушевались в его госте эмоции, и, кажется, он был уже не способен ими управлять.

— Гена, ты не волнуйся, я выслежу этого гада и придумаю, как с ним поступить. Я ему отомщу и за Ваську, и за тебя. Точно, Гена. Ты не сомневайся!

— Отомсти, отомсти, друг! За Ваську отомсти. И за меня тоже! — Кудраков даже стукнул кулаком по столу, будто вчеканивал это как священное напутствие герою Родины перед боем.

— Кого искать-то будем, Гена?

— Этого гада зовут Петров. Дмитрий Степанович Петров.

— А живет где, работает?

— А кто его знает.

Геннадий Владимирович, сморщив лоб, уставился на Глеба, потом положил на его плечо свою широкую ладонь и грустно добавил:

— А я ж и не знаю. Фонды какие-то. Земельные. Что-то с иностранцами. Я, может, завтра вспомню. А где живет — точно не знаю.

Этого было мало, понял Глеб, даже для гениев поиска в команде Потапчука.

— Хотя бы номер телефона какой? Таких Петровых Дмитриев Степановичей, я уверен, тысяча в Москве.

— О! Телефон сейчас дам. У меня есть.

Кудраков встал и вышел в комнату. Там он перерыл подушки на диване, затем отправился в коридор. Покопавшись в карманах пальто, он заглянул в туалет и уже с совершенно озадаченным видом вернулся на кухню.

— Серега, а где мой телефон? Набери меня, а? Я по звонку найду.

Глеб криво ухмыльнулся, встал, подошел к Кудракову и обнял его по-дружески одной рукой за плечи.

— Ты, Гена, опять и снова забыл, где твой телефон, да?

Мужчина уставился на него. Ни одна мысль не затенила лицо Геннадия Владимировича ни на миг, пока Глеб смотрел на него в упор, ожидая просветления.

— Да. Не помню. А где?

— В мусорке около гостиницы с твоим офисом.

— Тю! Точно. И что теперь делать?

— Не знаю, Гена. Надо будет подумать. Еще накатим или ты уже спать? У тебя был трудный день. А завтра переезд в новый дом. Надо, Гена, отдохнуть.

— Надо, — безвольно согласился Кудраков. — А ты?

— А я тут приберу, чтобы завтра время не тратить, и тоже пойду. Постелю себе на полу, ты ложись на диван.

— Нет! Я не могу. Давай я на полу! — не очень убедительно, но по крайней мере сделав попытку воспротивиться, проговорил Геннадий Владимирович.

— Нет! И точка. Ты — мой босс. Я — тебя охраняю. Тебе лучшее место. Валяй, а я тут приберу.

Кудраков послушно повернулся и вышел в комнату. Глеб отправил эсэмэску с именем и фамилией названного товарища Кудракова, приписал: «Извините, больше ничего на него нет, соберите все фото» — и принялся прятать продукты в холодильник и составлять посуду в мойку. Через пятнадцать минут, когда он покинул кухню, чтобы стелить себе на полу, Кудраков уже крепко и, судя по всему, давно спал.

Глава четвертая

Глебу пришлось мобилизовать все свое терпение, чтобы пережить утро рядом с Кудряковым. Этот бестолковый после крепкой пьянки человек связывал его своим присутствием по рукам и ногам, но послушаться, расслабиться и быть просто перевезенным в другое, более удобное место он не хотел. Сначала Геннадий Владимирович долго не мог проснуться, потом долго приходил в себя, потом еще дольше полоскался в ванне, а потом и вовсе попытался устроить продолжение вчерашнего «банкета», не выходя, как говорится, из «этой милой московской квартирки». При этом он довольно агрессивно настаивал на том, что никуда не поедет, что останется в городе, потому что именно тут чувствует себя вполне безопасно.

— Главное, ты принеси мне водки, потому что она нервы лечит, — командирским тоном распоряжался гость. — Я выпью и снова лягу спать. И тогда уж точно ни одна даже специально обученная на поимку меня собака не сможет найти Гену Кудракова. И тем более не найдут ни менты, ни фээсбэшники. И Петров не найдет! Руки у него коротки против меня! Ха-ха-ха!

Он снова развалился на диване и, обняв подушку, уложил голову на подлокотник и закрыл глаза.

— Гена, вставай! У меня есть дела сегодня, ты сам знаешь. Ты вчера поручил мне найти Петрова и обезопасить. Для этого я должен отвезти тебя подальше от города. Туда, где ты не сможешь выйти и потеряться в каменных джунглях.

— Спать! — не открывая глаза, отчеканил Геннадий Владимирович. — Спячка спасет страну!

Он, судя по всему сам впечатленный своей мыслью, резко сел, вдумался в сказанное и вдруг многозначительно поднял вверх указательный палец. В этот момент Глеб подсунул ему прямо под нос блюдце с чашкой только что сваренного специально для гостя кофе. Кудраков, вдохнув аромат, тут же сморщился от запаха. Но кофе взял.

— Ты сам себе врешь, Гена, — спокойно продолжил гнуть свое Слепой, — ты же прекрасно знаешь, что проблема не в том, найдет он тебя или нет.

— А в чем же? — кривляясь, передразнил его Кудраков.

— А в том, что ты боишься, — передразнил его в ответ в той же тональности Глеб. — А перестанешь ты бояться только тогда, когда мы его накажем. Когда мы сделаем так, чтобы он больше не мог тебя найти. Ну, согласись!

Кудраков, не глядя на собеседника, монотонно, с одинаковыми паузами отхлебывал кофе. По крайней мере, он уже слушал.

— И тогда ты, Гена, сможешь гулять, где захочешь. Тогда тебе не надо будет делать вид, что тебе приятно сидеть в затхлой квартире, дрожа от страха и гадая на кофейной гуще, как близко подобралась твоя смерть.

На последних словах Кудракова передернуло. Он поставил блюдце с чашкой рядом на диван, чашку нарочито перевернул вверх дном.

— Я тебя ненавижу, Серега! — сказал он, все так же не глядя на Слепого.

Глеб промолчал, давая гостю переварить полученную информацию. Геннадий Владимирович, по мере того как до него доходил смысл происходящего с ним, становился все грустнее. Наконец он поднял чашку, заглянул внутрь, покрутил ее туда-сюда, рассматривая темно-коричневые пятна на стенках.

— Ничего непонятно, непонятно, что ждет меня в будущем, — грустно кивая, разочарованно сказал он, а потом отставил чашку и поднял глаза на Глеба: — Ну а ты что предлагаешь-то? Это что такое ты собираешься сделать, чтобы он меня не нашел? Ты что же, мокруху на меня намылился повесить?

Настроение Кудракова менялось слишком быстро. Из грустившего мужичка на краю разобранного дивана, брошенного и потерянного, он стремительно превращался в необузданного борца за правду, в непреклонного глашатая священных принципов жизни с чистыми помыслами.

— Нет, друг Серега! Мне руки в крови и петля на шее пока еще не нужны! Не до такой степени я боюсь этого Петрова, чтобы на такое согласиться!

Глебу показалось, что Геннадий Владимирович сейчас взорвется от негодования. Мужчина сильно покраснел, даже как-то надулся. Ноздри его от возмущения напряглись, расширились, даже волоски в носу зашевелились.

И вдруг он сдулся. Как будто кто-то где-то проткнул в нем иголкой дырку, причем внушительных размеров дырку, потому что весь пар возмущения вышел в один момент.

— Что-то мне нехорошо, Серега, — Геннадий Владимирович взялся за левую грудь, ближе к подмышке. — Ты бы сгонял взял мне сто грамм? Реально же поможет!

— Хорошо. Купим, но только по дороге в деревню. А там, как доедем, отдыхайте себе сколько хотите! — Глеб снова перешел на спокойный, деловой тон, на такой, которым подчиненный должен говорить с начальником. — Места там тихие, красивые, воздух чистый. А я займусь вашим обидчиком. Для начала выясню о нем побольше: где он обитает, что поделывает. А тогда мы придумаем, как подставить его, чтобы сдать его с поличным. Его спрячут, а вы вздохнете спокойно. Такой вот у меня план.

— Я сдавать никого не буду! Он же меня тоже утопит. За собой потащит.

Глеб, посмотрев на осунувшееся лицо Кудракова, понял, что уговорить его сделать разумный поступок не удастся, по крайней мере пока. Впрочем, все равно надо было еще найти этого Петрова. И лучше бы — в куче фактов, вскрывающих его деятельность как злостного, преступника, наглого шпиона, безнадежного рецидивиста. Сиверов не стал дальше давить на своего подопечного. Пока.

Кудраков после этого разговора довольно быстро собрался, а по дороге все же напомнил новоявленному охраннику, что тот обещал остановиться около магазина и сходить за запасом водки. Сам выходить он побоялся.

Глеб, вспомнив по вчерашнему, как водка действует на этого горе-политика, рассудил, что это — вполне себе способ попридержать его от лишних нервотрепок. Его напряженные страхом и жестким похмельем нервы никому не нужны. В безвольном состоянии, решил Глеб, Геннадий Владимирович натворит меньше глупостей и создаст, соответственно, меньше проблем. Глеб купил ему коньяк.

— Это здоровее, чем водка, — объяснил он. — По крайней мере, чистит желудок, расщепляя пищу.

Как бы долго они ни выезжали из Москвы, до дачи добрались еще до обеда. Дом, который Глеб нашел легко, потому что дорогу к нему уже хорошо знал, выглядел после зимы пыльным и обиженным. Как будто он устал безнадежно мечтать о том, что с него сбросят всю эту тяжесть холодного сезона, все эти остатки липкого снега, теперь уже не такого пушистого и искристого, каким он был в начале зимы. Остатки снега были грязью, сухой, царапающейся, удушливой.

Дачей считался небольшой поселок на берегу водохранилища, почти в ста километрах от Москвы, то есть так далеко от города, что уже не попадал в элитную зону, несмотря на близость к красивейшему водоему. На другой стороне озера зона была элитной. Там, как бельмо в глазу, торчали построенные из ярко-красного кирпича охотничьи базы. На тот берег, который был всего лишь чуть-чуть ближе к Москве, были проложены широкие удобные дороги, по ним приезжали большие удобные машины. Тут же, куда приехали Сиверов и Кудраков, место было довольно дикое, с заборами не выше человеческого плеча. Но они были крепкими. И это понравилось Геннадию Владимировичу.

Дом внутри ему тоже понравился. Он был просторным. Четыре большие комнаты и еще две маленькие, практически только спальни.

— Это для гостей, — объяснил Глеб. — Можно располагаться, где покажется удобнее. Я возьму себе первую гостевую, куда мы заходили только что.

— А мне нравится диван в гостиной. Можно?

— Не вопрос. А что, клаустрофобия? Маленькие пространства угнетают?

— Там много воздуха. Просто мне так хочется, — пожал плечами Геннадий Владимирович.

Коротко перекусив, Глеб наконец оставил Кудракова и поехал обратно в Москву. Наконец, сказал он сам себе, тронувшись в путь, дело вышло из лесного бурелома на более-менее ровную дорожку.

Петровых Дмитриев Степановичей, как Слепой и предполагал, действительно в Москве числилось неимоверное количество. Для того чтобы проверить их всех, потребовалось бы столько времени и ресурсов, сколько не было ни у Сиверова, ни даже у Потапчука. Для дела, которое пока еще не носило характер официального, он не мог мобилизовать половину отдела.

— Хорошо, Федор Филиппович, попросите пробить для начала всех ближайших родственников сотрудников того салона, из которого пропала машина, — попросил по телефону Глеб. — Я хочу проверить, есть ли прямая связь между Кудраковым и похитителями девочки. Если обидчик моего клиента имеет отношение к кому-то из салона, то, значит, и к нашей машине, а значит, он, с большой долей вероятности, тот самый гражданин, которого я видел вчера. Он либо организатор, либо один из исполнителей.

— Но связь может быть не родственная, а дружеская. Тогда мы ничего не найдем.

— Точно! Но если не искать, то — сто пудов — не найдем. По крайней мере, это пока самый легкий путь. Надо проверить.

— Так никто не отказывается. Проверим.

Слепой проснулся в то утро рано, успел, пока его гость все еще крепко спал после вчерашнего тяжелого дня, сделать кучу личных дел и наконец поставил перед собой чашку ароматного кофе с корицей и положил тост с быстро расплавившимся на нем от жара горячего хлеба сыром. Именно в этот момент и позвонил шеф. Пока Глеб после разговора наслаждался, доедая завтрак, сотрудники Службы государственной безопасности листали базы данных. Во время своего второго звонка Потапчук уже был счастлив и с торжеством в голосе сообщил новость:

— Похоже, Глеб, что твой Петров — это зять одной дамочки из нашего салона.

— Вот так вот все просто и удачно? Трудно поверить, что история без единой зацепки оказывается такой примитивной.

— Ну отчего же примитивной? У дамы этой фамилия Азарова. Светлана Владимировна. Она по мужу Азарова. Петрова — это ее девичья фамилия. И, Глеб, если бы вдруг твой клиент не взял фамилию жены, а записал ее на свою, то мы бы еще долго искали, поднимая дела на всех родственников. Просто ее девичья фамилия сократила дорожку.

— Да, очередная «просто-удача». Какое-то зыбкое дело. Какие-то не очень очевидные связи. Много путаницы. Как его настоящая фамилия? Я надеюсь, вы узнали, где он живет?

— Обижаешь, Слепой. Записывай, если есть куда.

— Секундочку, возьму карандаш.

— Он, кстати, Шершнев Дмитрий Степанович, который несколько лет назад отсидел небольшой срок за соучастие в серии махинаций с государственным имуществом. Два завода продали иностранцам. Но не он был главным, он тогда был молодой и только-только появился в криминале. Попал под амнистию. Некоторое время о нем ничего не было слышно. Затаился и прикрылся фамилией жены.

— Раз такое дело, то фотография его — дело плевое, я полагаю?

— Фото я тебе выслал по электронке. Проверяй ящик.

— Я готов, Федор Филиппович, диктуйте адреса.

С фотографии, которую тут же проверил Глеб, на него злобно, в упор смотрел тот самый мужчина, который приехал не базу по следам Шныря и Корча.

Прежде чем с головой нырнуть в городские трущобы, Сиверов свернул — это было почти по пути — с окружной дороги в сторону районной психоневрологической клиники. Как сказал Потапчук, там уже много лет находилась мать искомого Петрова. Аркадий Львович, главврач клиники, заявил, что не удивлен тем, что органы внутренних дел (а Сиверов представился сотрудником именно органов внутренних дел) интересуются Петровым. Аркадию Львовичу этот человек всегда казался подозрительным, хотя, как признал он справедливости ради, Дмитрий Степанович очень щедро помогал больнице, за что ему огромное спасибо.

— Но, увы, — с сочувствием добавил старенький врач, — боюсь, что вам будет непросто его найти. Господин Петров как раз недавно наведывался и уведомил, что уезжает. Куда-то далеко и, кстати, надолго. Допускаю, что уже и уехал. А что, по адресу вы его не нашли?

Глеб не стал признаваться, что пока домой к нему не заходил, что пока лишь собирал информацию об этом человеке, ведь у него нет прямых доказательств вины Петрова хоть в чем-либо, даже в том, что на него наговорил некто Кудраков.

— В том-то и дело, что по прописке его нет уже несколько суток. А как же он оставляет мать? — в надежде на информацию о каком-то адресе для связи спросил Глеб.

— Вы знаете, молодой человек, — задумчиво покивал врач, — я и не думал о том, чтобы выпытывать у него детали его новой жизни. Он сам спросил и записал наш номер счета, куда будет переводить деньги на поддержание клиники и содержание матери, и оставил в свою очередь мне свой электронный адрес, чтобы я мог в случае надобности уведомить о текущем положении дел.

— Вы можете дать мне этот адрес? — тут же попросил Глеб.

— Пожалуйста! — без колебаний согласился Аркадий Львович. — Только это мало вам поможет, я полагаю, потому что адрес тот то ли на индексе, то ли на яху, не помню точно.

— Понятно, — огорчился Слепой. — Ну а мать может знать чуть больше?

— Нет, молодой человек. Она не разговаривает. Она вообще не в контакте с внешним, то есть с нашим с вами, миром.

Адрес, как и сказал врач, был открыт на одном из общедоступных поисковиков. Отследить по нему человека, конечно, возможно, но это потребует очень много возни. Надо делать официальные запросы на поисковый портал, откуда были последние выходы пользователя в его почту, и потом по ID компьютера надо будет смотреть, где сейчас находится Петров. Если он пока еще в Москве, это одно дело… Впрочем, при наличии доказательств того, что он — преступник серьезного уровня, то и в другой стране поймать его не составит труда — с помощью местных служб безопасности. Но этот вариант Глеба категорически не устраивал. Петров ему был нужен в Москве и прямо сейчас. Как минимум, для того, чтобы получить неоспоримые доказательства его преступной деятельности. Надо было бы взять его с поличным. К тому же Потапчук не мог сейчас делать официальные запросы по делу этого человека — он не находился в официальной разработке. Нужны были факты, чтобы открыть дело.

Мелкий политический деятель Геннадий Владимирович Кудраков категорически побоялся идти в органы с заявлением на Петрова. Он удивлялся, как его новый сотрудник и защитник, брат невинно убиенного Василия Пурикова, может вообще предлагать ему такие бредовые идеи?! Кудраков вполне осознавал, что и сам неминуемо понесет какое-то наказание, потому как участвовал в махинациях, разработанных Петровым. Конечно, явка с повинной облегчит его бремя кары, но он предпочел бы «обойтись без таких зятяжных проблем».

Федор Филиппович одобрил предложение Слепого пока придержать Кудракова, подождать либо крайнего случая, когда не найдется ни одного прямого доказательства, либо когда тот сам созреет до желания во всем признаться и освободить себя от постоянного страха перед преступником.

Во время разговора с главврачом лечебницы Глеб Сиверов еще не знал, насколько пророческими были его слова о том, что Дмитрия Петрова не удается застать дома.

После того как посетил загородный приют для душевнобольных, Слепой направился прямиком по адресу, который продиктовал ему Потапчук утром, и, пристроив машину в удобном месте так, чтобы видеть и подъезд и окна квартиры, приготовился ждать, не теряя бдительности.

За остаток дня — до самой темноты — ни сам Дмитрий Степанович Петров, урожденный Шершнев, ни даже кто-то похожий на него хотя бы фигурой не появился. Днем жизнь в его подъезде вообще не отличалась активностью. Похоже, жильцы были люди сугубо деловые и, выезжая утром в центр столицы, полностью отдавались бизнесу до самой ночи. Даже жены и дети почему-то не ходили туда-сюда. Только какой-то странный электрик развлек Глеба своей суетой. Он привлек его внимание уже тем, что был совершенно непохож на людей этой профессии. Он был высокий, очень крепкий, как будто как минимум вчера провел не один час в спортивном зале, где качался вообще не реже чем дважды в неделю. Его светлые волосы были аккуратно очень коротко пострижены. Он больше походил на охранника олигарха, чем на ленивого районного электрика из ЖЭСа, как правило, всегда пьяного. К тому же за то время, которое Глеб провел около дома в наблюдении за жильцами и гостями, он приходил дважды. Второй раз уже совсем вечером. Впрочем, Глеб подумал, что как раз после того, как жильцы вернулись домой, аварий и других проблем начинает происходить гораздо больше, чем в спокойное дневное время суток.

В доказательство его размышлений с наступлением темноты окна Петрова тоже вспыхнули игрой электрического света. Слепой знал расположение квартир в разных типах домов и умел точно определять, куда выходят окна интересующей его квартиры. По перемене освещения в разных комнатах петровской квартиры было понятно, что дома кто-то есть.

Наконец, когда наступила ночь и жильцы улеглись спать, выключив все лампы, Глеб набрал номер домашнего телефона Петрова. Глеб предположил, что, если за все это время клиент не приходил и не уходил — что доказывалось тем, что Слепой его не видел, — и тем более в квартире больше не ждут его возвращения, стало быть, он, возможно, все это время находился дома.

Ответила женщина. Она была строга и немногословна. Она сказала, что Дмитрия Степановича дома нет и что перезванивать не имеет смысла, даже если очень-очень надо, потому что его сегодня не будет.

— Он уехал. В ближайшее время можете его не искать, — отрезала она и положила трубку.

* * *

Какое-то время после пробуждения Оборотень никак не мог вспомнить, где он находится. Кровать была незнакомая, стены незнакомые, запахи незнакомые. Только звуки за еще по-предрассветному темным окном тронули чем-то родным, очень близким и уютным. Оборотень сделал попытку подняться, но дернулся слишком резко — в голове как будто сдвинулись кости черепа и сдавили мозг. Это было очень больно. Парень откинулся обратно на подушку и громко выругался. Дверь тут же открылась, и в комнату заглянул, как ни удивительно Старший. Тут Оборотень вспомнил завершение вчерашнего пьяного знакомства с будущими коллегами по работе.

— Проснулся, горемыка? Пора собираться на смену, раз уж ты так классно придумал! — улыбаясь, подмигнул командир.

Вчера, когда уже порядком стемнело и значительная часть компании разбрелась, а кто-то даже заснул на лавке, рискуя подхватить воспаление легких, потому что погода по ночам была все еще зимней, Оборотень дал мужикам денег на еще одну бутылку и, сославшись на то, что добираться надо далеко, отчалил.

Кто-то предложил перекантоваться у него, но Оборотень категорически отказался, потому что надо было уладить дела в отряде. Все же прошлую ночь он прогулял.

— Может, завтра воспользуюсь предложением, — пообещал он вознамерившемуся обидеться новоявленному доброжелателю.

— Завтра решим вопрос иначе! — встрял еще кто-то. — Завтра мы подыщем тебе жилье тут, на районе. Мыто знаем, где и кто сдает. Не боись, парень, устроим. И брата найти поможем. Наша жэсовская система, если проявить желание, может сработать не хуже родных органов внутренних дел.

— Это круто! — вдохновился обещаниями Оборотень.

Такие предложения действительно сулили интересные шансы на успех не только в поиске Петрова, но и в поиске его собственного брата. «Пожалуй, — подумал Оборотень, — это я удачно придумал, будто сама судьба привела». Он совершенно уверовал, что не пройдет и месяца, как он пожмет руку Митяю и крепко обнимет его.

Садиться за руль Оборотень не стал, ума хватило. Он вызвал такси, по дороге позвонил Старшему и предупредил, что едет в отряд совершенно пьяный.

— Этого требовалось для решения вопроса! — заверил парень.

Он сам был настолько убежден в этом, что мог убедить кого угодно в этом мире.

Старший адекватно оценил ситуацию и по собственной инициативе устроил Оборотню ночлег отдельно от парней — и для того, чтобы не мешал им, и для того, чтобы не подавал дурной пример. Поди объясни каждому, что и почему его привело к такому состоянию. Ну и в принципе для того, чтобы ему тупо не лажаться самому перед отрядом.

Проснулся Оборотень за три минуты до того, как прозвенел будильник. Будильник, судя по всему, выставил Старший; он теперь готовил завтрак на кухне, которая одновременно была и прихожей в его блоке. Отряд тоже уже поднялся, парни вышли на утреннее построение. Эти-то звуки и разбудили Оборотня: сначала его инстинкты, потом память, потом уже сознание и, наконец, тело.

Перед едой командир выложил на стол десять таблеток активированного угля и заставил их съесть, а после завтрака, сказал он, даст специальный отвар, помогающий снять похмелье.

— Когда это вы успели стать профессионалом в этом деле? — ехидно спросил Оборотень, забыв в своем текущем состоянии о субординации.

— Так жизнь я прожил, как ты можешь догадаться не маленькую. Всяко пришлось повидать, попробовать, выучить. Так что перенимай опыт, пока я добрый.

Во время завтрака он внимательно расспросил о деталях дела и одобрил план, который придумал его ученик. Старший даже поддержал идею снять квартиру поблизости, потому что действительно может возникнуть множество ситуаций, когда добраться до отряда будет сложно. Тем более что появляться утром на работе надо каждый день рано.

— Только ты должен звонить мне каждый день, понял? Ты обязан оставаться на связи! Потому что ты все еще на службе в отряде, а не личная кукла Столыпина. Ты же понимаешь это?

— Так точно! Понимаю. Мой командир — вы, а не Столыпин. И я выполняю дело, порученное мне отрядом. Столыпин только дал детали.

— Молодец. Мы очень на тебя рассчитываем. Думаю, ты справишься.

— Сделаю все, что могу.

Так же на такси Оборотень поехал обратно. Он отдавал себе отчет в том, что в это время суток все подъезды к Москве забиты машинами, из-за чего риск опоздать вырастает в разы. Тем не менее придется ехать в душной даже в зимнюю пору электричке, да еще в толпе, да в тряске!.. И бесконечно долго. Его подташнивало даже от мысли об этом. Хотя Старший сказал, пока ждали такси, что подташнивает его от похмелья, но благоразумно выпитый чай скоро уберет эти симптомы. Более того, Оборотень рассчитывал еще немного добрать сна в машине.

Перестраховавшись и выехав сильно загодя, он добрался даже рановато, но некоторые из сотрудниц уже были на месте и располагались на своих рабочих местах, устраивая гнездо, в котором проведут грядущий день. Оборотень, не теряя времени, насел на них и устроил допрос, где снять квартиру.

Было очевидно, что уставшие от компании грубых, потому что вечно пьяных, стариков девушки и женщины активно флиртовали с молодым, красивым и сильным парнем. Оборотень включил все обаяние, на какое был способен сегодня утром после вчерашнего праздника на районе. Ему казалось, что ресурс был весьма скуден, но вроде как женщинам вполне хватило. Все же истина есть истина: на безрыбье и рак — рыба. В общем, все остались довольны друг другом: женский контингент получил обильную пищу для пережевывания и переваривания на весь день, а Оборотень — солидный список адресов, каждый из которых мог оказаться его будущим жилищем.

Вызовов на это утро не было. Парень, не без радости узнав об этом, сам придумал себе занятие: он вызвался пойти на обход по району. Чтобы познакомиться с хозяйством в целом, пока есть такая возможность. По дороге же он смотрел квартиры в аренду и, только обойдя их все, определился с окончательным выбором.

— Игорь Леонтьевич, мне бы для мобильности жилье снять неподалеку от Петрова. Как вы думаете? — сказал он по телефону главному распорядителю в деле, прежде чем сообщить хозяйке, что берет ее симпатичный, хоть и не самый дешевый вариант. — Мне новые коллеги по ЖЭСу, назовем их так, помогли подобрать несколько вариантов. Это только на то время, пока отлавливаю клиента. Что скажете? Командир отряда отпустил и одобрил.

Игорь Леонтьевич выдержал паузу лишь несколько коротких секунд и с энтузиазмом сказал, что считает мысль правильной и даже добавит денег на карточку. Столько, сколько надо.

Но еще до этого всего, когда день практически только начинался, Оборотень отправился в тот главный дом, который находился под прицелом его профессионального внимания.

Доступ к счетчику Петровых был закрыт общей тамбурной дверью. Новоявленный электрик нажал кнопку звонка с номером квартиры Петрова. Довольно долго никто не отзывался, но после третьего настырного звонка, на который, впрочем, Оборотень уже не ожидал ответа, вдруг послышался шум открываемой где-то в недрах подъезда двери, затем приоткрылась и тамбурная дверь.

Оборотень сразу подумал, что эта женщина может быть только женой того человека, которого он ищет. Она была очень привлекательная, уверенная в себе и в своей жизни. Она была аккуратная, точнее, ухоженная. Строгая, но, как говорят, справедливая. Незаносчивая, но и цену свою держала, не допуская ни грамма фамильярности по отношению к ней.

— Я никак не могла сообразить, что вы не внизу звоните. В чем, собственно, дело? Я не вызывала никого, — сообщила она, вопросительно глядя на незнакомого парня в форме работника служб коммунхоза.

— У меня профилактическая проверка состояния счетчиков. Ваших соседей нет, простите за вторжение.

— Когда общая проверка, на подъезде заранее вешают объявление с предложением обеспечить доступ к счетчикам, — назидательно указала она на явный непорядок.

— Ситуация нештатная. Простите, пожалуйста. В последние два дня случилось довольно много непонятных аварий, из-за чего целые подъезды, а иногда и дома остаются без света. Мы нашли несколько идентичных поломок и думаем, что это был брак всей партии. Оборудование износилось. Капитальный ремонт или даже замена будет делаться в ближайшее время, но сейчас я должен в рабочем режиме осмотреть все, чтобы предупредить возможные поломки. Это даже не осмотр с целью оценить и проанализировать, что и как потом менять, а стратегическое предприятие, если хотите.

Оборотень не боялся вставлять необычные для электрика формулировки, чтобы привлечь ее внимание. Он тараторил очень вдохновенно, чтобы она не перебивала, чтобы было побольше времени пообщаться, чтобы женщина успела попривыкнуть к нему, чтобы не воспринимала его в штыки. Она действительно стала помягче.

— Разрешите, пожалуйста, пройти и осмотреть счетчики, — попросил он. — Я недолго. Если вы заняты, то можно со мной не тратить время. Я сам справлюсь. Спасибо.

— Для электрика вы как-то очень… интеллигентны, что ли, — отметила женщина, пропуская парня в общий тамбур. — Как будто вуз закончили. Непривычно.

— Нет, институтов мы не заканчивали. Просто в жизни приходилось с разными людьми общаться, вот и научился. Я и с братвой могу.

— Оставьте при себе эти навыки. Я не буду с вами тут околачиваться. Когда будете уходить, просто захлопните дверь. Всего хорошего.

Оборотень внимательно изучил счетчик квартиры Петрова и уже через пятнадцать минут снова позвонил в дверь его квартиры. Снова вышла та самая женщина.

— Простите, я закончил.

— Ну я же говорила, что вы можете просто захлопнуть дверь?!

— Нет, я очень извиняюсь, мне действительно неудобно, мадам…

— Говорите скорее, я занята.

— Разрешите в туалет? Простите, пожалуйста.

Он сделал такое несчастное и умоляющее лицо, что она даже улыбнулась. И согласилась пропустить его.

Оборотень скорее почувствовал, чем увидел, но был совершенно убежден, что сейчас в доме никого нет, кроме нее. Никакого Петрова.

— Я вам дам свои координаты, — сказал он, выходя из квартиры и опуская руку в карман, — чтобы в случае чего вы могли позвонить прямо мне. Напрямую. Через диспетчерскую, может быть, придется долго ждать. Пока они в носу поковыряют, потом меня найдут… Вы понимаете?

Он, вытащил из кармана около пяти одинаково нарезанных картонок размером примерно равных обычной визитке. На всех одинаково от руки были выведены его имя Станислав и номер его мобильного телефона. Давая одну из самопалок женщине, он как будто случайно рассыпал остальные.

— Я смотрю, вы очень серьезно относитесь к работе. С каких это пор у нас такой заботливый сервис? В ЖЭСе что-то случилось? Или у нас наступил капитализм с человеческим лицом? — по-доброму ухмыльнулась хозяйка квартиры.

Расчет сработал. Оборотень специально заранее нарезал некоторое количество этих картинок, и все они были предназначены именно для того, чтобы упасть к ногам этой дамы. Парень хотел, чтобы она поверила, что он работает в напряженном режиме из-за возникшей серии поломок. Он хотел, чтобы она уверовала в то, что эти поломки — реальность, а не далекая от нее проблема у незнакомых ей людей.

— Да, я действительно сделал их, чтобы жильцам раздавать, но только недавно. Потому что вижу: это действительно надо. Но я все равно не всем даю, — он игриво улыбнулся ей, — а только тем, кому хочется помочь в первую очередь. До свидания.

Весь остаток дня Оборотень возился в мастерской. Под вечер он категорически отказался пить с коллегами, сославшись на то, что надо идти заканчивать проверку счетчиков там, где днем не было жильцов, из-за чего доступ к аппаратам оказался невозможен. На самом деле его не интересовал ни один адрес кроме Петрова.

Вызвонив теперь соседей, а не уже знакомую ему женщину, уже освоившийся в роли электрика Оборотень повторил придуманную днем версию о срочной профилактике и добрался до панели со счетчиками. Старушка, открывшая дверь, явно хотела общаться. Пока новоявленный электрик вскрывал крышку, она дотошно расспрашивала его о деталях аварий, на которые тот сослался. Оборотень не сомневался, что уже утром весь район будет шуметь о том, что «что-то массово сломалось в системе и грядет скорый капитальный ремонт». Возможно, появятся не только свидетели, но и сами пострадавшие, уверяющие, что именно такое произошло с ними или с их знакомыми. К вечеру завтрашнего дня район начнет готовиться к блокадным лишениям. Возможно, в эту небылицу поверит и руководство ЖЭС, и действительно запланирует какую-то общерайонную профилактическую, как минимум, акцию.

Парню было забавно наблюдать, как снежным комом нарастает «осведомленность» старушки, но она ему порядком надоела, к тому же мешала. Пришлось сделать вид, что забыл какой-то важный инструмент, — он только потом сообразил, что это был повод для бабушки решить, что и у них в узле что-то неладно, ибо зачем же ему «важный инструмент», если все в порядке?

— Оставьте, пожалуйста, дверь приоткрытой, — попросил Оборотень, — я только до машины сбегаю. Ничего у вас не случилось, все хорошо, я только хочу заменить одну деталь, чтобы уж наверняка ничего не случилось.

Никуда он, конечно же, не побежал. Он подождал на лестничной площадке этажом ниже, когда за бабусей закроется дверь ее квартиры, и сразу вернулся на место своей диверсии.

Поставить реле в счетчик Петрова не составило труда. Теперь он был уверен, что завтра спозаранку та милая женщина, которая наверняка является не кем иным, как женой клиента, позвонит и сама пригласит его, Оборотня, врага своего мужа, посетить их жилище. Ждать осталось немного. Жучки у него были готовы: в отряде имелось некоторое количество для всяких разных случаев.

Когда Оборотень закончил, было уже темно. Включив мотор для разогрева, парень набрал номер Старшего и отчитался за сегодняшний день, даже рассказал в подробностях про квартиру и пригласил как-нибудь обязательно заехать в гости. Проехал к себе он довольно быстро, потому что воспользовался преимущественно дворовыми проездами, которые изучил за сегодняшний день. При общей малой скорости движения по территории вдоль домов он сильно выиграл за счет постоянства, за счет того, что не стоял в пробках на каждом светофоре.

Ночь была теплая настолько, насколько теплой может показаться первая за весну ночь без мороза. Воздух был прозрачный, хотя должен был быть мутным от влаги, испаряющейся со старого снега. Желтые фонари освещали даже низкие темные тучи над городом, небо казалось тоже немного желтым, но оно не становилось от этого ни более тревожным, ни более тяжелым. Общее настроение Оборотня было позитивное. Идти домой, несмотря на некоторую усталость от многочисленных хождений по квартирам на похмельном фоне, не хотелось. Парень прогулялся до соседнего дома, где размещался ближайший магазин, и купил там еду на ужин и завтрак. Все еще не готовый отправиться в четыре стены одиночества грядущего вечера, он сел во дворе на детской площадке на лавку, чтобы тут, на улице, совершить второй обязательный телефонный отчет о прожитом дне.

Телефон сам завибрировал, как только оказался в руке хозяина.

— Добрый вечер, Игорь Леонтьевич, — начал с приветствия Оборотень, глянув на определитель. — Я как раз уже набирал ваш номер. У меня все идет по плану.

— Я рада за тебя, — нежно мяукнула в ответ трубка голосом Лены.

— Это ты? Я думал, что Игорь, — немного растерялся Оборотень.

— Я соскучилась.

— Я тоже, — пару мгновений подумав, сказал парень.

— Правда?

Он покивал, ничего не говоря, даже не подумав о том, что Лена его не видит.

— Ты обещал позвонить.

— Я собирался. А почему ты с этого телефона?

— Ты мне свой номер не оставил. Игорь вышел, а телефон забыл. Я решила просто найти у него твой номер. Когда нашла, тут же набрала. Хм… Я подумала, что, может, ты не звонишь сам, потому что не хочешь со мной общаться, а на его звонок ты ответишь в любом случае.

— С чего ты решила, что я не хочу с тобой общаться?

— Не звонишь.

— Так прошел только один день…

— И ты не успел соскучиться?

Оборотень вспомнил вчерашний вечер и улыбнулся.

— Мне было не до того. Работа, ты же знаешь. Нам нужен скорейший результат.

— Было интересно? Настоящие шпионские истории?

— Куда уж нам! Было скорее смешно.

— Ты сейчас где? В городе? В отряде? В дороге?

— Я во дворе своего нового жилья. Снял квартиру. Приезжай ко мне.

— Да. Я, честно говоря, знаю. Я переводила деньги на карточку. Игорь попросил. Расскажешь, как движется твое следствие?

— Если ты будешь хорошо себя вести, девочка, — игривым тоном подзадорил ее настроение Оборотень.

— Я буду очень хорошо себя вести. Буду капризная, холодная и грубая.

— Я не смогу устоять против таких чар! Как раз это все мне нравится больше всего!

Она приехала через полтора часа, сославшись на пробки. За это время Оборотень успел потушить курицу, приготовить нехитрый салат из огурцов и помидоров и сделать запеканку из картошки. Все это и еще красное вино, мартини и виски — на выбор девушки — было куплено сразу после телефонного разговора. Лена принесла бутылку шампанского. С нее и начали, ею и ограничились. Точнее, выпито было чуть больше половины. Оборотень осилил только один бокал, да и то решился на него лишь для того, чтобы добить остатки похмелья. Лена сначала довольно активно приложилась к кисловато-сладким пузырькам, ершилась, изображала разные настроения и характеры, но позже, когда алкоголь и газ достаточно сильно ударили ей в голову, расслабилась и призналась, что по началу она стеснялась своего прихода. Ей совсем не хотелось показывать, что она снова хочет общаться с парнем, но желание победило все стеснения и негодования по поводу того, что он не звонит.

— Тебя что больше всего волновало? — спросил он, кроша в бокал девушке шоколадную плитку.

Кусочки шоколада в шампанском на дне бокала быстро обрастали пузырьками и, как на воздушных шариках, всплывали к поверхности. Попадая на воздух, верхние пузырьки тут же лопались, а нижних было недостаточно, чтобы удерживать кусочек, поэтому он тут же опускался обратно на дно. Так они и плавали вверх-вниз. Это было похоже на праздник.

— Я недостаточно пьяна для того, чтобы тебе это рассказывать.

— Если ты стесняешься, то давай упростим задачу. Я буду задавать вопрос, перечисляя какие-то вещи, а ты будешь говорить «да» или «нет». Можешь просто кивать или махать головой. Согласна?

Лена задумалась, хитро сощурив один глаз, улыбнулась и покивала.

— Ты боялась того, что я заявлюсь к тебе в офис и тебе будет неудобно.

Она хмыкнула и решительно замотала своими рыжими кудрями в знак отрицания.

— Ты боялась, что меня убьют на задании.

Она снова показала, что нет.

— Тебя бросало в дрожь, когда ты вспоминала, как тебе было стыдно, когда я голыми руками держал твое голое тело, заканчивая раздевать.

Девушка неожиданно задумалась, углубившись на несколько секунд в воспоминания своих ощущений, а потом очень серьезно снова отрицательно помахала головой.

— Ты боялась, что я за этот день встречу другую женщину и влюблюсь, — предположил Оборотень, подсаживаясь поближе к подруге, и вдруг неожиданно для самого себя выпалил: — Например, жену этого вашего Петрова.

Лена обалдело вытаращила глаза. Она даже открыла рот от возмущения, но какое-то время не могла ничего сказать. Оборотень, неотрывно глядя на ее приоткрытые губы, медленно приблизился, чтобы поцеловать их, но девушка неожиданно и довольно сильно оттолкнула его.

— Она тебе понравилась? — негодуя спросила она.

— Ну, она довольно мила, — растерялся парень. — А почему тебя это так встревожило? Ничего особенного, просто интересная женщина. Точно, ты же наверняка с ней пересекалась, раз Петров у вас работал. Вы были подругами?

— Вот еще! — почти выкрикнула Лена и, чтобы утихомирить свои эмоции, взялась за бокал с шампанским и одним движением вылила содержимое в себя.

— Ого! — удивился Оборотень. — Значит, вы не поладили.

— Я ее ненавижу, — холодно призналась Лена и тут же в свойственной ей манере действовать без прелюдий попробовала переменить тему. — Ты обещал мне рассказать, как прошел твой день. И вчерашний. Ты говорил, что было что-то интересное. Уверена, это была не Марина. Она не может быть интересной по определению.

Оборотень улыбнулся одними глазами, благоразумно решив не злить девушку, и все же крепко поцеловал ее. Этот первый за сегодня поцелуй остался без ее эмоционального ответа. Она формально шевелила губами, формально поиграла с его языком и довольно скоро отстранилась.

— Милая, ты себя плохо ведешь, не держишь обещаний.

— А ты обещал рассказать про то, как жил в эти дни.

— Обещал. Но обещал сделать это только после того, как ты побудешь хорошей девочкой.

Лена, склонив голову, пристально посмотрела на него, чуть сощурив глаза, потом вдруг встала и, одной рукой наливая в бокал шампанское из бутылки, другой начала расстегивать кофточку. Потом, плавно двигаясь по комнате в такт каким-то своим ритмам (возможно, в голове у нее звучала какая-то любимая мелодия), держа в одной руке игристый бокал, другой она очень грациозно расстегивала пуговицы впереди юбки. Застежка была сплошная, сверху донизу. Начала Лена сверху. Когда расстегнутыми оказались три пуговицы и оголился ее животик и верхняя часть лобка, прикрытая белым гипюром трусиков, девушка подошла к дивану, облокотилась на него коленом, приглашая парня расстегнуть четвертую пуговицу. Эта штучка находилась над самым сладким местом. Но чтобы партнер не рухнул в страсть прямо тут и сейчас, она нежно положила ему ладонь на затылок и поднесла бокал с шампанским к его губам. Он должен был расстегивать ее волшебную пуговицу не глядя, только на ощупь, ощущая вкус колючего шампанского.

Когда Оборотень наконец справился, она оторвала от него бокал, заменив его свои коротким, но очень глубоким поцелуем, и снова отплыла, танцуя, на середину комнаты. Там она, медленно и очень чувственно двигаясь, расстегнула пятую пуговицу, и юбка, как пелена с глаз незрячего, упала к ее ногам, оголив прекрасную фигуру. Она осталась в чулках и прозрачном маленьком белье. Оборотень подумал, что сейчас она гораздо более голая, чем если бы была совсем без ничего.

Бюстгальтер она сняла, пока шла, точнее, плыла к нему, пританцовывая в такт своим все так же не озвученным вслух мелодиям. Трусы снимала, крутя перед ним, точнее, почти что перед его носом бедрами, ягодицами, животом, при этом категорически не разрешая ему прикасаться. Один раз только, когда она повернулась задом и наклонилась, снимая с себя последнее из одеяния, он успел приложить ладони к ее аккуратной заднице. Он, впрочем, догадывался, что этот наклон и эта возможность прикоснуться не были ее оплошностью. И уж совсем парня бросило в жар, когда Лена поставила перед ним на диван одну ногу, приглашая стянуть с нее чулок. До конца он его так и не снял, потому что все его внимание было парализовано и приковано к другому месту. Ко второму чулку Оборотень вообще даже не прикоснулся. Девушка так и осталась в одном чулке. Сняли его только через полтора часа. Оборотень медленно скатывал его с расслабленного до предела тела, щекотно целовал освобождаемую ногу и рассказывал по требованию девушки то, как провел вчерашний и сегодняшний день.

* * *

В прошлый вечер Глеб не поехал на дачу к Кудракову. Он позвонил ему уже после разговора с женой Петрова и, убедившись, что мужчина в соответствии с расчетами, уже довольно сильно пьян, сослался на то, что якобы сел на хвост обидчику и следит, чтобы тот не предпринял что-либо против Геннадия Владимировича. Кудраков уверовал в то, что ему ничто не угрожает, пока его новый замечательный охранник бдительно стоит на страже, успокоился и окончательно расслабился.

Вечер Глеб провел дома, а рано утром, еще сильно затемно, уже был на прежнем месте наблюдения. В окнах Петровых света не было. Это могло значить все что угодно, в том числе и то, что все уже уехали, равно как то, что все до сих пор спят. Не раздумывая понапрасну, Сиверов достал телефон.

Он звонил довольно долго, а свет все не зажигался. Уже готовый думать, что он станет предпринимать в ситуации, когда явно упустил хоть какую-то зацепку, Слепой уже собрался выключить аппарат, но вдруг услышал возмущенное «Алло!». Не отвечая, он нажал кнопку разъединения. Свет ни в одном окне не зажегся. По крайней мере, кто-то есть дома, а сколько спать — это их личное дело. Значит, муж может вернуться, а жена может пойти куда-либо, например к нему навстречу, чтобы передать что-либо важное.

Пока Слепой рассуждал и прикидывал, как распорядиться временем и какие действия могут оказаться наиболее эффективными, телефон у него в руке мелко завибрировал, требуя внимания хозяина. Определитель показал один из номеров Федора Филипповича.

— Что-то важное заставило вас звонить мне в такую рань, я прав, товарищ генерал?

— Да уж, Глеб, я не стал бы просто так, от бессонницы, дергать тебя. От чего я тебя оторвал?

— От продавливания кресла в своей машине под окнами нашего таинственного Петрова. Так доброе ли это утро? Говорите уж, в чем причина вашей ранней побудки?

— Из больницы доложили, что Лиза Таранкова окончательно восстановилась. Врачи сразу после подъема разрешили нашим дежурившим там ребятам с ней общаться. Ей показали фото Петрова, и она его признала, Глеб.

Собственно, Слепой не удивился тому, что мужчина, который приехал на базу по следам гибели Шныря и Корча, причастен к похищению девочки. Он чувствовал это с того самого момента, как увидел его. Но он отдавал себе отчет в том, что мужчина мог не показываться на месте преступления, делать свои дела чужими руками. Раз он позволил себе засветиться перед девочкой, значит, либо не допускал того, что она выживет и может его после опознать, либо собирается куда-то уезжать, причем с концами, что, собственно, подтвердил врач лечебницы, где содержится его мать. Значит, времени оставалось совсем мало. А может, его уже вообще нет. Может быть и так, что они опоздали, что теперь придется ловить Петрова Дмитрия Степановича где-то на просторах планеты вдали от России. Если еще удастся подтвердить его виновность.

— Не сгущай, Глеб, краски, — успокоил его Потапчук в ответ на высказанные Слепым рассуждения. — Теперь у нас более чем достаточно доказательств. Лиза подтверждает его участие. Твой Кудраков говорит о его махинациях. А мы знаем, что Кудраков и Таранков — приятели, что занимаются одними вопросами, вопросами земли. Нет сомнений в том, что Петров измывался над твоим подопечным как раз из-за того, что Таранков мог бы решать его вопросы.

— И я так понимаю, — продолжил развивать его идею Сиверов, — что Петров сейчас держит моего Геннадия Владимировича в таком напряжении, потому что чего-то хочет от него. Ждет. И наверняка Кудраков знает, что дело не очень чисто. Возможно, либо догадывается про Лизу, либо соскочил раньше каким-то образом с этого дела.

— Похоже на то. Я уверен, что он может нам сильно помочь раскрутить весь этот узел.

— Но он отказывается. Он боится.

— Потому и отказывается, что боится. Но мы вынудим его, Глеб, сделать то, что нам надо, именно надавив на причину отказа.

— То есть припугнем его тем же, чего он боится? — хмыкнул Слепой.

— Вот именно.

— Отлично, Федор Филиппович. Но у меня к вам большая просьба. Впрочем, можно сказать, что это ультиматум.

Потапчук ухмыльнулся на том конце связи:

— Я слушаю, Глеб.

— Хотелось бы остаться для него Сергеем Слепцовым, братом убиенного Васи. Он знает, где мой дом. Я не хочу, чтобы появлялись люди, кто достоверно знает о моей работе.

— Согласен.

— Как только дело будет сделано, я просто исчезну. Скажу, что уезжаю.

— Согласен.

— И это все значит, что вы сами должны ему сказать, что у него нет выхода, кроме одного: пойти на сотрудничество и помочь взять Петрова, если еще есть такой шанс сделать это в Москве.

— Согласен. Но как ты думаешь объяснить ему тот факт, что мы оказались знакомы?

Слепой задумался лишь на пару секунд. Он посмотрел сквозь лобовое стекло на подъезд дома, недалеко от которого стоял, на окно, в котором пока так и не загорелся свет.

— А мы скажем правду, Федор Филиппович, — вдруг решил он.

— Ту, в которой ты — специальный агент Федеральной службы безопасности? — насторожился генерал.

— Нет. Ту, в которой вы взяли меня под домом Марины Петровой. Я за ней следил. Она заметила. Сообщила в милицию. Меня, Сергея Слепцова, взяли с поличным. Пришлось расколоться.

— Детство какое-то, Сиверов. Тебе самому-то разве так не кажется?

— Мужик, который третий день пьян вусмерть, поверит как раз только детской легенде, потому что в ней сможет сложить два и два. В более сложном варианте запутается и не поверит, потому что человеку сложно поверить в то, что не укладывается у него в голове.

— Ладно, уговорил. Встретимся на первой автобусной остановке сразу за МКАД. Я буду на своей служебной.

— Еду, Федор Филиппович, — пообещал Сиверов, выключил телефон и включил стартер.

Не успел он проявить намерение выехать со своего места, как тут же нашелся кто-то, кто пристроился рядом, претендуя на свободную парковку.

— Свято место пусто не бывает, — хмыкнул Глеб, узнав в крупном белобрысом парне, сидящем за рулем старенького «форда», вчерашнего забавного электрика.

Парень поморгал аварийкой в знак благодарности за освобожденный угол в перегруженных московских дворах. Глеб приветливо поднял руку, мол, не за что, будь здоров, малый, и отъехал.

— Чем же тебя это место так привязало, малый? — спросил он в пустоту, уже выруливая из дворового колодца. — Какой такой аварией в электросетях?

* * *

Запах свежих тостов был для Оборотня необычным началом дня. Лена проснулась и поднялась первая, отправилась — через душ — на кухню и устроила там настоящий сеанс бытовой магии. На плите шипело, на столе дымилось и жужжало, в микроволновке гудело, а в целом над всеми витал приятный аромат, который выползал и расползался, добрался до носа Оборотня и заставил его подняться и полюбопытствовать, что, собственно, происходит. Лена, явно довольная прошедшей ночью и наступившим днем, улыбнулась и приказала идти мыться, потому что завтрак уже практически готов.

— И из чего ты это все сварганила? — удивился Оборотень, садясь за стол, готовый съесть бегемота. — Я был уверен, что у меня практически ничего съестного нет.

— Знаешь, как итальянцы говорят? Кухню подмела — пиццу сделала. Еще есть вариация на эту тему про борщ.

— Я не знаю, у меня никогда своей кухни не было.

— Да, прости, я помню. Это просто выражение.

Оборотень отказался от кофе, но заварил себе чай, размешал в чашке сахар, выбрал на тарелке идеально поджаренный тост, уложил сверху кусок сыра и открыл рот, чтобы поглотить желанную пищу.

Бутерброд завис на полдороге. В комнате звонил телефон. Парень сообразил, что это может быть только один человек. Собственно, этот звонок был запланирован и подстроен им самим вчера вечером.

— Жуй уж, я принесу, — сказала Лена и поднялась, чтобы выйти из кухни.

— Я сам, — подскочил парень.

Лена, двинувшись раньше, сильно опережала и, хотя он догнал девушку уже около аппарата, она заметила надпись на определителе. Утреннее радушие вмиг слетело с ее лица.

— А чего это Петрова звонит тебе в такую рань? Ты мне врал?! У вас с ней что?

Она уставилась в него острым взглядом, как будто пронзила до самых глубин подсознания, подсматривая, что кроется его самых тайных намерениях.

— У нас с ней бизнес, — отрезал Оборотень, мгновенно закрывшись от девушки, отстранившись от нее всеми чувствами и мыслями.

Теперь напротив друг друга стояли два чужих, малознакомых человека. Телефон перестал звонить. Оборотень взял трубку и нажал набор последнего звонившего номера.

— Это не твое дело, что у меня с ней, — холодно и жестко сказал он, пока телефон устанавливал соединение. — Я делаю свое дело, а у тебя есть свое, и, насколько я знаю, в твои обязанности не входит контролировать ни мою работу, ни тем более мою личную жизнь. Не бери на себя много, а то сорвешься.

Лена побелела, губы ее сжались, ноздри, наоборот, раздулись, но она сдержалась, ничего не сказав, только резко повернулась и пошла в ванную.

— Здравствуйте, вы меня только что набирали. Я — Стас. А кто вы?

Мадам Петрова действительно осталась без света этим утром. Оборотень был ей нужен, чтобы как можно скорее исправить положение.

— Пожалуйста, придите как можно скорее. Это важно.

— Буду через двадцать минут. Все исправим, не волнуйтесь, — заверил он.

Лена тем временем обиженно упаковывала разбросанную косметику. Услышав разговор, она тут же поняла, что все это, как и сказал ей парень, лишь результаты его тактических действий для того, чтобы поближе подобраться к главе семейства. Девушка изобразила виновато-покладистое настроение и тихонько подошла к Оборотню. Погладила его по спине, обняла его сзади, прижавшись животом и грудью.

— Прости меня, пожалуйста. Я — влюбленная дура.

— Ого! Прям влюбленная?! — искренне опешил парень.

Он развернулся в ее объятиях, чтобы быть лицом к ней, крепко прижал к себе и шепнул, наклонясь к самому уху:

— Не валяй дурака, девочка, лучше будь умницей. Не в нашей ситуации влюбляться друг в друга.

— Почему?

— Потому что у нас нет будущего. Я закончу дело и вернусь в отряд.

— Неважно. Зачем думать о будущем, если можно жить сейчас? Сейчас есть вот так вот, есть ты. У нас еще есть время. Немного, но есть. И не надо портить наше настоящее тем, каким может случиться будущее.

— Хорошо, — согласился парень и поцеловал ее в макушку. — Но и настоящее, увы, таково, что я уже ухожу.

— Вечером встретимся?

— Если захочешь, — пообещал он и крепче прижал к себе, а потом вдруг добавил: — И если обстоятельства позволят.

— Плевать на «если». Беги, куда тебе надо. Потом расскажешь, хорошо? Только не так, как вчера — лишь половину. Зачем утаил про диверсию у Петрова?

Оборотень, ничего не ответив, отошел от Лены, чтобы закончить одеваться, а через пару мгновений сухо и деловито все же пояснил, что не любит распространяться о незаконченных проектах.

— Я чую, что близок к этому вашему Петрову, — добавил он, — и не знаю, куда занесет меня сегодня жизнь, но обещаю, что постараюсь рано или поздно ночью вернуться к тебе. Сюда.

Он дал Лене запасной ключ, поцеловал в нос и ушел.

В квартире Петровых не работал звонок. Оборотень хотел было позвонить соседям, чтобы открыли дверь, но вспомнил вчерашнюю бабушку. Нежелание парня с ней общаться было так велико, что он тут же сообразил, что есть мобильный телефон.

Встретившись с хозяйкой, он в первую очередь попросил набрать диспетчерскую и подтвердить, что Стас Шершнев уже на вызове.

— Вы сказали, Шершнев? — переспросила женщина.

— Так точно, Шершнев, — кивнул парень.

Ему почему-то почудилось, что она чем-то насторожена или озадачена. Впрочем, она очень нервничала, потому что, как уверяла, ей очень нужен свет. Да и на рефлексии времени не было. Надо было браться за дело.

Приличия ради Оборотень поковырялся в счетчике. Он выключил его, отключил и снял реле и сообщил, что искать причину надо в проводке в доме. Хозяйка распахнула дверь, приглашая пройти.

— Только там темнота.

— Ничего, у меня есть фонарик. Я справлюсь, — заверил юноша и наконец шагнул в заветную квартиру.

Однако, пока темно, делать действительно было нечего. Точнее, оставалось делать вид, что ищешь неисправность. И делать это надо было аж до наступления хоть какого-то мало-мальского рассвета, который, к счастью, был уже не за горами.

Оборотень поковырялся в лампах и розетках в прихожей, благо их тут хватало, а это значило, что есть на чем незначительном потянуть время до того, как совсем спадет ночная темнота. Потом он быстро разобрался с туалетом и внимательно изучил ванную комнату. Хозяйка при этом не присутствовала, потому что считала пустым занятием следить за действиями электрика в темноте. Она ушла куда-то в недра жилища. Ванна у Петрова была больше, чем у Эммы. Оборотень представил в ней себя с Леной и решил, что тут им было бы еще веселее. В стопке белья, которое лежало на стиральной машине, было много спортивных и теплых вещей. Если бы хозяева были рядом, иной гость не удержался бы и спросил, не собираются ли хозяева в путешествие в лес или, может быть, в горы. Ничего из свежевыстиранного и высушенного белья тут не лежало, о чем Оборотень пожалел, но понадеялся, что найдется одежда, готовая для беглого мужа, где-то в другом помещении. И вот тогда-то он обязательно найдет, куда прицепить маленький специальный маячок, с помощью которого выследить клиента не составит труда, где бы он ни прятался.

После ванной пришла очередь кухни. Мадам Петрова, расставив свечки разного фасона по полочкам, пыталась что-то готовить. На плите булькало варево с приятным запахом, на столе женщина нарезала овощи, складывая их в большую салатную миску. У Оборотня рот наполнился слюной. Он вспомнил, что не успел даже откусить свой бутерброд, а потом и вовсе забыл о нем из-за разборок, которые устроила Лена. Но, судя по объему готовящегося салата, женщина кого-то ждала. Ну не ему же она собирается предложить все это! Хотя он бы, пожалуй, не отказался.

Оборотень в конце концов так втянулся в изучение узлов электрического тока в доме, что, увлеченный, не заметил, что в прихожей произошло какое-то движение. В какой-то момент просто стало вокруг меньше желтого трепещущего света. Он оглянулся, удивленный, и застал уже только полы халата женщины, спешащей прочь. Две большие свечи она взяла с собой. В следующий момент послышались приглушенные голоса. Один принадлежал хозяйке, а другой, надо думать, хозяину.

Не все было слышно отчетливо, но из обрывков Оборотень понял, что мужчина вернулся с какой-то дачи. Там сейчас холодно. «…Где плед, отвезу туда, а то согреться можно только в ванной, где горячая вода». «…Сумка с вещами готова, сейчас будет готов и завтрак». «…Темнота — да, аварии на районе. Уже чинят».

Мадам Петрова вплыла на кухню, стремительно закончила приготовления, составила все на большой поднос и вышла, унося посуду и еду. Ей вслед Оборотень только успел крикнуть:

— Хозяйка, я тут закончил, могу я работать в гостиной?

Она остановилась со всей громадиной на руках, слегка повернулась и сказала:

— Если, может быть, вам все равно, какое помещение осмотреть первым, то начните с гостевой. Там вы точно никому не будете мешать. А позже можно будет перебраться во все другие комнаты.

— Мне бы там начинать, где наиболее активная эксплуатация сети, вы понимаете?

— Ну да! — вздохнула хозяйка. — Понимаю. Там больше вероятности поломки. Хорошо.

Она вернулась и снова поставила поднос на кухонный стол.

— Пойдемте, я вас провожу.

Гостиная была практически одним помещением со столовой, разделяла их лишь формально широкая арка и кусок стены, в которую хозяева встроили внушительных размеров аквариум. Но, к разочарованию Оборотня, Петрова так и не принесла завтрак мужу в столовую. Наоборот, она вышла в коридор и крикнула ему, чтобы шел сразу на кухню. И кабинет, и спальня, и гостевая, возможно даже не одна, не имели ничего общего с гостиной и столовой. Даже при том, что Петров находился в одном с Оборотнем доме, он пока оставался все еще неуловимым. Впрочем, это несильно волновало парня, потому что теперь-то сесть ему на хвост — дело только времени.

Зато ситуация давала некоторые преимущества, а именно время и свободу, для того чтобы развесить приготовленные жучки. Один в столовой, один в гостиной. Кроме того, в стене между столовой и кухней Оборотень нашел сервировочное окно, сейчас закрытое, но перегородка была довольно тонкая и позволяла более-менее сносно слышать разговор.

Все, что супруги говорили друг другу, имело смысл, казалось, только для них двоих. Они были в курсе каких-то своих дел, случившихся раньше, и сейчас ссылались на прошлое только отрывочными фразами. Оборотень никак не мог сложить у себя в голове четкую картину текущей жизни этих людей. Но две вещи он понял совершенно точно. Первая — это то, что из-за какой-то машины стало ясно, что мужчиной интересуется уже и милиция. Он никак не мог угадать, каким образом умудрился засветить автомобиль, но женщина попробовала успокоить мужа, предположив, что, возможно, он просто нарушил где-то правила движения. «Раз на базе никого не было, значит, никто не мог связать тебя с этим местом», — говорила она. Мужчина понадеялся именно на такое положение вещей, но сказал, что из соображений осторожности поменял билет и улетает уже практически вот-вот. Жена расстроилась, но он сказал, что та должна побыть тут еще немного. Она должна делать вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Никто не должен догадаться, что он уже далеко. А чуть позже он пришлет ей билет, и чета воссоединится. Тогда и наступит то самое, счастливое время, когда они смогут поработать над потомством.

Дальше разговор без какой-либо очевидной связи для Оборотня вдруг перепрыгнул на какие-то неприятности с иностранцами, которым мужчина был вынужден артистично врать, чтобы для чего-то удержать их. И все это произошло из-за сплошных срывов вокруг! Из-за глобальной ямы невезения, в которую попал глава семейства.

— А придурка своего ты нашел?

— Нет. Потому и выскальзывают бразды правления из рук!

— Что делать будешь?

— Прятаться, пережидая оставшуюся пару дней до самолета. Но постараюсь все же найти этого крокодила. Проверю пару баз, особенно тех, что по Каширке, только еще дальше от города. Может, он сдрейфил по всем параметрам и потому затаился. Сволочь! Может, где-то там на своих точках отсиживается.

— Очень мудро прятаться от тебя там, куда дорогу ты изучил, как свой паспорт.

— Он идиот и пьяница.

Еще через несколько минут Оборотень понял, что чета супругов вызывает такси. И еще через какое-то небольшое время на кухне началось активное движение, которое могло свидетельствовать только об одном — о том, что кто-то уже уходит. И Оборотень не сомневался в том, кто это. Такого быстрого расставания он не ожидал!

— Хозяйка! — крикнул парень, привлекая к себе внимание.

Он за секунды разложил на полу вокруг своего рабочего ящика свои инструменты и растерянно перекладывал их, когда женщина вошла.

— Простите, я нашел место, которое вызвало проблему, но один инструмент не могу найти. Он в машине. Я выскочу на минутку, найду его и вернусь, хорошо?

— Не очень кстати, ну что уж мне с вами делать. Главное, чтобы заработало. А то холодильник вон размораживается. Да и машину надо загружать. Идите.

Она проводила его к выходу. Оборотень мигом спустился на улицу и нашел удобное место для наблюдения за территорией около подъезда. Оттуда прекрасно были видны ворота.

Минут десять пришлось простоять на холоде ранней весны раздетым, но закалка, усиленная азартом преследования, была сильнее всех возможных простуд.

Наконец зажужжал, открываясь, замок подъезда, открылась дверь, на белый свет выступил собственной персоной молодой мужчина в строгом черном пальто и в шляпе. Шляпа сильно прикрывала лицо. Даже слишком сильно. Мужчина даже опустил голову и одной рукой придержал шляпу, чтобы не слетела. Эти движения не оставляли ни малейшего шанса рассмотреть его лицо! Он шел размашисто, уверенно, даже, скорее, решительно. Так герои крутых боевиков идут на тот самый решающий бой, который изменит судьбу всех персонажей и повернет сюжет к развязке. Герой, естественно, победит и станет еще большим героем.

В целом поворотом плеч при ходьбе, некоторой размашистостью шага этот Петров напомнил Оборотню его брата Митю. «И зовут их одинаково, — подумал парень, — даже по отчеству». Только этот человек был более решителен, гораздо свободнее в движениях, чем Митя, наверное, даже шире в плечах. Оборотень еще раз пообещал себе, что займется Митяем, как только закончит с этим проходимцем.

И тут он сообразил, что, увлекшись сравниванием, почти забыл цель своего промерзания на этой недовесенней улице. А Петров между тем уселся в такси, машина задымила выхлопной трубой и собралась буквально вот-вот тронуться. Оборотень прошелся чуть поближе и зафиксировал в памяти номер знака, номер таксопарка и номер машины в парке.

Быстро «закончив» после этого починку электросети в квартире Петровых, парень торжественно включил счетчик, отчего, естественно, зажегся свет. Хозяйка была довольна, пыталась всучить ему какие-то деньги, но, сославшись на то, что это его работа и он виноват, что недосмотрел еще вчера, Оборотень категорически отказался от прибавки и покинул это уже бесполезное для него место.

К его громадному разочарованию, в конторе ждал заказ. Прежде чем кинуться вдогонку за желанной целью, которая была уже почти в руках, пришлось задержаться на некоторое время в мире простых обывательских проблем. Оборотень решил, что не стоит прямо сейчас бросать это славное место, ибо неизвестно, как долго он еще будет ловить за хвост оказавшегося скользким гражданина Петрова. Кроме того, эта задержка даже приятно щекотала нервы. Парень, раскручивая и скручивая розетки по заказу грустной женщины с тремя детьми-хулиганами, каждую секунду продумывал свои шаги в преследовании цели.

* * *

Всю дорогу до Москвы Геннадий Владимирович вел себя как капризный ребенок. Он то изображал сильную головную боль, то начинал пилить Слепого за то, что он, Сергей Слепцов, брат покойного, замечательного, между прочим, человека и верного друга, так нелепо подставился, так неаккуратно слился и подставил и слил своего босса, то есть его, Геннадия Кудракова! Он пробовал заснуть, откинув голову назад, но было у него что-то внутри, то, что беспокоило его, потому что боялось оказаться предателем Родины, боялось засесть за решетку рядом с зэками даже на несколько часов, боялось посмотреть в глаза другу Петру Таранкову. Оно, это чувство дискомфорта, заснуть не давало.

Когда Потапчук и Слепой приехали на дачу сестры генерала, гость еще спал крепким пьяным сном. Он не сразу понял, кто перед ним стоит рядом с новым верным охранником, а когда понял, сильно разозлился и стал кричать, что он ни при чем и вообще не знает этого человека, которого арестовали за выполнение задания, данного якобы им, уважаемым руководителем маленькой, но гордой партии. И никакого Петрова он тем более не знает!

— А вот тут вы прокололись, уважаемый, — удовлетворенно улыбнулся генерал ФСБ и поднялся из-за стола, на который Кудраков чуть раньше кое-как выставил приборы для чая и даже чайник с закипевшей водой и заварник. — Мы точно знаем, что вы знакомы. Вы были на одних конференциях несколько раз.

— Ну и что! — взорвался Кудраков оттого, что его подловили на таком примитивном обмане; он просто забыл, с кем имеет дело, и это был действительно генерал ФСБ, а не какой-то участковый или гаишник. — Мало ли людей бывают на одних конференциях и никогда не знакомятся!

— В общем мало, — спокойно заверил его Потапчук, — но вы правы, такие действительно есть. Но вы не из их числа. И вы это знаете, так что бесполезно сопротивляться. Историю вашего перелета после первой встречи у нас долго пересказывали, смеясь до слез.

— Да? А что мы делали? — прокололся из-за любопытства Геннадий Владимирович, но тут же осекся и, поняв свою ошибку, сбросил маску: — Я, знаете ли, ничего не помню. И Дмитрий не рассказывает, говорит, что тоже не помнит.

— Ну и бог с ним. Я тут не для того, чтобы шутки с вами шутить или устраивать посиделки воспоминаний о прошлом. Нам нужна ваша помощь.

— Я ничего не знаю.

— Конечно, конечно, — равнодушно покивал Потапчук. — Но в ваших интересах не изображать амнезию, как в том полете, а рассказать о Петрове так много, сколько будет нужно для того, чтобы сделать самому из себя не участника его злых махинаций, а представителя правосудия. Более того, если вы нам поможете сейчас устроить для него ловушку, то пойдете по делу как свидетель.

— А можно как жертва? — неожиданно жалостливым тоном поинтересовался Кудраков, заглядывая в глаза Потапчуку.

— Геннадий Владимирович, — встрял в разговор до сих пор как бы виновато молчавший Слепой, — а генерал, по-моему, дело говорит. Вы сами посудите!

Глебу очень хорошо удавалось прикидываться простоватым периферийным парнем, и эта его простота приподнимала Кудракова в его собственных глазах, заставляла чуть распрямить спину, чтобы уверенно выглядеть на фоне этого профана настоящим интеллигентом.

— Тебя вообще не спрашивают. Сиди уж, деревня! — огрызнулся Кудраков. — Ты уже сделал все, что мог. Спасибо тебе большое.

— Ну а что, шеф, если бы я мог такое придумать, я бы специально так сделал. Очень удачно получается, по-моему. Как раз то, о чем мы мечтали. Он в тюряге, вы на свободе и довольны жизнью.

— Молчи уж, я тебе сказал!

Но аргументы явно подействовали. Уже через полчаса Кудраков набирал номер Таранкова. Телефон дал его новый адъютант, а номер взамен утраченного вместе с выброшенной в его аппарате симкой предоставил генерал ФСБ Потапчук.

Таранков удивился и с ходу отказался от всяких дел. Он сказал, что хочет полностью посвятить себя в ближайшее время дочери и поэтому не будет заводить каких-то сторонних дел. Когда Геннадий Владимирович сказал, что разговор имеет отношение к недавним неприятным событиям, но детали можно озвучить только при личной встрече, Петр Васильевич согласился. Поговорить решили где-либо в городе, в кафе, часа через два, когда Геннадий Владимирович доберется до города.

Пока Кудраков сговаривался, Слепой аккуратно подловил момент и обратился к Потапчуку:

— Товарищ генерал, нельзя мне никак с вами в кафе быть. Я же с Таранковым общался как дежурный врач больницы, около кровати его дочери.

— И то правда, солдат. Хорошо, — задумался Потапчук, — я тебя на это время выведу из игры. Давай сделаем так: мы едем сразу же, а ты, как мелкая сошка, которой необязательно лезть во все секреты следствия, останешься тут — наведешь порядок, как минимум, раз уж ты адъютант его превосходительства.

Генерал подмигнул Глебу и легонько толкнул его плечом в плечо.

— Будет сделано, командир! — хмыкнул в ответ агент ФСБ. — Буду ждать вашего звонка в городе.

По предложению Потапчука встречу назначили в том самом кафе около зоопарка, где генерал встречался со Слепым несколько дней назад, как раз до того, как начали закручиваться события прошедших дней.

— Нравится мне там кухня, — многозначительно заявил он, обосновывая свой выбор. — К тому же с этим местом связано начало одного запутанного дела; надеюсь, там же оно и завершится.

От Кудракова возражений не поступило, потому что он вообще не понял, о чем толкует Федор Филиппович, а Глеб Сиверов тем более не был против. Он-то как раз понял, о чем говорит его настоящий шеф, и был полностью с ним солидарен. Но он вообще не был приглашен, хотя не отказался бы полакомиться действительно качественной и вкусной едой местного приготовления.

Компания с дачи приехала немного раньше, чем городской чиновник. Кудраков так сильно разволновался, что никак не мог справиться и унять дрожь в конечностях. У него тряслись и руки, и коленки. Мужчина сразу плюхнулся на стул и только после этого смог немного выдохнуть свое напряжение. Тряслись у него даже губы, побелевшие и сжатые, как у рыбы. Генерал недолго думая попросил администратора, который провел их к столику, распорядиться, чтобы официант побыстрее принес сто грамм коньяка. Это действительно спасло Кудракова.

Разговор с Таранковым с ходу повел Федор Филиппович Потапчук. Он сам себя представил, вкратце рассказал историю так называемого Сергея Слепцова, благодаря которому доблестные органы безопасности вышли на господина Кудракова. Не вдаваясь в другие подробности дела, генерал сразу огорошил Таранкова сообщением о том, что от него требуется помощь в поимке того человека, который похитил Елизавету Петровну.

Таранков был огорошен. Он был в изумлении. Он достал большой платок и нервными движениями вытер вспотевший лоб.

— Но, позвольте, какой из меня помощник в поимке преступника? Я мирный человек, не подготовленный к таким испытаниям ни физически, ни даже морально. Надеюсь, можно как-то обойтись без меня?

— Увы, нет. Вы — наш единственный шанс сделать это быстро. В противном случае мы рискуем вообще его упустить. Господин Петров…

— Никогда не слышал эту фамилию, — перебил генерала Петр Васильевич.

— Зато я слышал, — обреченно вставил Геннадий Владимирович.

— …намерен покинуть территорию нашей страны. Благодаря показаниям вашей дочери, которая его опознала, как причастного к похищению, у нас уже имеется причина для ареста, но мы его не можем найти. Если он в ближайшее время покинет страну, на поиск уйдет куча времени и он не понесет достойного наказания. Представьте себе, что он будет греться в теплых экзотических странах сразу после того, как учинил такой беспредел с вашей дочерью. Это ли справедливо?

— Нет, — согласился с доводами генерала Таранков. — Но что я могу? Я не знаю, кто этот человек, где он…

— Я не прошу у вас сведения. Я прошу у вас действенной помощи.

— Я готов выслушать.

Когда Петр Васильевич Таранков узнал, что упомянутый Петров — это мозг и организатор всех тех махинаций с земельными участками, ради которых для своего друга Гены Кудракова он, представитель мэрии столицы России, шел на некоторые хитрости в соблюдении земельных норм, он потерял аппетит, закрыл глаза ладонью и довольно долго сидел погруженный в себя. Через минуту он серьезно и внимательно посмотрел на друга и с упреком в голосе спросил:

— И кто, скажи мне, Гена, будет растить мою дочь, когда ты меня рядом с собой в камеру посадишь? Ты о чем думал, идиот?

Кудраков совсем сник. Он отодвинул тарелку, сложил руки на коленях под столом и так сильно вжал голову в плечи, что казалось, хочет спрятаться под стол целиком.

— Успокойтесь, граждане, — попробовал разрядить напряжение Потапчук. — Плохо, конечно, что вашими руками управляли преступники во благо себе, но у вас есть шанс все исправить, и мы будем считать, что вы заманили преступников и вывели их на чистую воду.

— Говорите уж, что делать? — полный готовности сотрудничать, обратился к нему Таранков. — Раз вляпался, значит, надо хоть дойти по-человечески, пока еще можно что-либо исправить.

— Мне нравится ваше настроение, — одобрил Федор Филиппович решимость Таранкова. — Вот, Геннадий Владимирович, берите пример с вашего друга.

Генерал ФСБ рассказал план.

— Но подписание таких документов — это и есть преступление. На что вы меня толкаете? — возмутился Таранков.

— А не подписание — отказ в содействии следствию! — взвизгнул Кудраков, не дав высказать свое мнение уже было открывшему рот генералу.

— Примерно так, — нехотя согласился Потапчук. — Можно рассмотреть и так. Но главное тут то, что эти документы никогда не будут пущены в дело. Более того, они никогда не попадут в руки Петрова. Он увидит только ксерокопии.

Таранков размышлял минуты три. В конце концов он согласился. Передав чиновнику все бумаги и ценные указания о том, где какие печати следует поставить, Кудраков пожал другу руку и отпустил его вершить дело.

Федор Филиппович набрал Глеба. Он предложил своему агенту снова окружить заботой господина Кудракова. Сейчас им надо было восстановить сим-карту вместе с базой номеров. К счастью, Кудраков догадался хранить ее у оператора виртуально в привязке к номеру абонента.

* * *

Дача была съемная, поэтому Дмитрий Степанович Петров не особо волновался насчет того, что бывший партнер Игорь Леонтьевич Столыпин его тут выследит. Более того, он был уверен, что не выследит. Машина, взятая в салоне, все же каким-то образом чуть не подставила его. Оставалось надеяться на то, что милиция заинтересовалась транспортом действительно только потому, что он случайно нарушил правила движения, и, обнаружив машину без водителя, прекратит поиски.

Нужно было найти каким-то образом Кудракова и, успешно завершив дело, смыться подальше.

Перемещаясь по городу на такси или, реже, на метро, Петров, выезжая за пределы города, пересаживался в собственную машину, которая ждала его обычно около МКАД. На ней он и добрался до дачи, где выгрузил покупки и теплые вещи, захваченные из дому.

Пообедав, мужчина снова сел в машину, включил любимое «Радио Ультра» — оно помогало находиться ему в тонусе — и опять поехал в сторону города. Сейчас он намеревался пробраться на Каширку и проверить дальние базы Кудракова. Возможно, Геннадий Владимирович пробует спрятаться где-то там.

Из-за рева в динамиках группы «Disturbed» Дмитрий Петров не услышал звонок телефона. Когда же он уже на трассе решил на всякий случай еще раз набрать Кудракова, скорее чтобы убедиться, что он все еще в отключке, и достал аппарат, то от удивления чуть не врезался в притормозившую впереди машину. На экране светилась информация о непринятом вызове. Это был звонок от Кудракова. Сердце у Петрова заколотилось, но он взял себя в руки и с особой осторожностью добрался до правого края дороги.

Петров выключил мотор и, откинувшись на подголовник, молча просидел несколько минут. Он собирался с мыслями, соображая, как вести разговор с Кудраковым. Сейчас главным было, как он решил, правильно уловить настроение этого трусливого человека и очень точно подстроиться, чтобы выкрутить его психологически на свою сторону. Результат был важнее острого желания поиздеваться и унизить.

Впрочем, неизвестно, с какими новостями прорывался к нему Кудраков. Именно это надо было выяснить в первую очередь!

Мужчина взял телефон и набрал номер. Как только он поднес его к уху, аппарат разразился громким звонком. От неожиданности Петров отдернул руку. Звонил Кудраков собственной персоной. Он успел набрать номер на пару секунд раньше, из-за чего Дмитрий чуть не оглох на одно ухо.

— Гена! Какие люди! Ты ли это? — спросил Петров как ни в чем не бывало.

— Я, Дима, я.

— Я уже не ждал, если честно, — соврал Петров.

— Ну и зря, — равнодушно огрызнулся Кудраков. — Я просто немного болел. Перепил, если быть честным. Но спешу доложить, что уже пришел в норму и даже пообщался со своим другом.

Петров, затаив дыхание, слушал и боялся спугнуть свою удачу. Тем временем Кудраков лениво болтал, как будто о чем-то обыденном:

— Знаешь, ты был прав. Как всегда, ты был прав. Петр Васильевич почему-то сразу согласился. Он даже обрадовался, когда я сказал, что благодарностью за помощь будут большие деньги. Я, правда, побоялся в лоб спрашивать про Лизу. Точнее, я спросил, как поживает семья, а из семьи у него, как ты знаешь, только он да дочь…

Дмитрий Петров это прекрасно помнил, именно на это и делалась ставка. И она, кажется, сыграла!

— Он ответил уклончиво, мол, дочь сейчас не очень хорошо себя чувствует, ее вообще нет дома. И настороженно спросил меня, почему я спрашиваю.

— И что же ты ответил? — не удержался от вопроса Дмитрий.

Его вообще-то сильно напрягала эта тема. Кудраков вел себя так, словно понятия не имеет о том, где находится Елизавета Таранкова. И рассказывает, что отец тоже не знает. И где же тогда девочка? И если она каким-то чудом все же уже находится под присмотром папаши, то почему он соглашается на махинацию? Но он решил идти и блефовать до конца.

— Да ничего не ответил. Я сделал вид, что этот вопрос риторический, и перевел тему.

— Наверно, ты поступил правильно, — поддержал его Петров. — Так каковы результаты вашего общения?

— Собственно, документы будут у меня вечером, в конце рабочего дня.

— Бинго! — не удержался от демонстрации восторга Петров. — Сразу и встретимся.

— Нет, сразу мы не встретимся, — неожиданно отказался Кудраков, а в голосе его звучали задумчивость и неловкость одновременно.

— В чем дело, Гена-крокодил? Что мешает тебе принести радость другу Чебурашке? — Петров в свою очередь очень сильно постарался не выдать свое предельное негодование.

— Я не могу вечером. Уж извини. Не могу и все.

Наступила пауза. Геннадий Владимирович не желал объясняться. И это была не та ситуация, в которой Дмитрий Степанович Петров мог потребовать ответ. Сейчас он зависел от Кудракова, он должен был действовать аккуратно.

— Хорошо, — прервал он досадное молчание. — Не можешь так не можешь. Но ты же понимаешь, что чем раньше я получу документы, тем скорее ты получишь деньги?

— О да, конечно, — задумчиво-лирично протянул голос на том конце связи.

— Гена, я не понимаю твоего настроения. Ты, может, снова пьян?

— О нет. Я совершенно трезв. Но это неважно.

Кудраков, похоже, даже не обиделся. Он играл. Он просто морочил Петрову голову. И мотал нервы. Ладно, решил Дмитрий, я не сорвусь.

— Гена, ты же хочешь деньги?

— Да.

— Когда мы встретимся?

— Да не переживай, завтра уже и встретимся. Часов в двенадцать. То есть в полдень.

— Отлично! Завтра. Суббота. В полдень.

* * *

Когда Оборотень после второго вызова двигался уже обратно, мечтая рвануть по следам улизнувшего Петрова, позвонила дежурная диспетчерша и озвучила еще один вызов. Это было из рук вон плохо. Проблема казалась маленькой, но теперь любой звонок по телефону казался парню грандиозной тратой времени впустую. Он скрепя сердце записал новый адрес, но сказал дежурной, что его что-то мутит, похоже на то, что съел что-то не то. Через полчаса он закончил возиться с очередным счетчиком и позвонил дежурной сказать, что вынужден остаток дня просидеть дома на унитазе. Девушка хихикнула, пожалела, что сегодня она его больше не увидит, и шепнула в трубку, что будет скучать.

Оборотень позвонил в таксопарк и уточнил адрес, нашел на карте точку и, ухватив по дороге очередной хотдог, направил колеса своего «форда» прямо в цель.

Молодящаяся крашеная блондинка со странным розовым со стразами бантом над правым ухом долго искала, кто сегодня работает на указанной Оборотнем машине. Точнее, она не столько долго искала, сколько постоянно отвлекалась на входящие вызовы и на вопросы, а также на спорные, не очень приличные шутки водителей.

— Что-то я не могу найти в списке, — сказала она лениво, даже не глядя на парня.

— А вы спросите по своей связи, — предложил он, стараясь быть предельно милым.

— Служебная связь не для личных целей, — отрезала женщина, продолжая водить пальцем по засаленным и истертым листам.

Оборотень потянулся через стол и взял обеими руками руку женщины.

— Милая, всего два вопроса по связи: машина номер такой-то, кто работал сегодня утром и когда будешь на базе? Ну, пожалуйста!

Глаза его источали мольбу. Он убрал свои руки, а в руках женщины осталась свеженькая денежная купюра.

— Ой, а лицо-то, лицо! — запричитала, разулыбавшись, женщина. — В театральном, что ли, учился?

— Нет, что вы?! Я — сама искренность.

Через три минуты она не только сообщила, что водитель заканчивает смену через час, значит, через полтора можно уже ждать тут, но и написала на всякий случай его мобильный телефон.

Еще несколько свеженьких купюр, которых Оборотень подготовил достаточно, исчезли в кармане того таксиста, который утром приезжал за Петровым. Взамен их парень получил то, о чем спрашивал, — информацию о передвижении пассажира. Но его это не порадовало. Водитель охотно рассказал, что довез мужчину до станции метро «Юго-Западная». Предлагал подбросить его и дальше, и даже пятьдесят километров от МКАД его не пугали, но пассажир отказался, потому что у него там где-то машина стояла.

— И какая машина? Видел же, братан, наверняка, куда он барахло перенес?

— Нет, сынок, не видел. Зачем мне? Он выгрузился, дверью хлопнул, я и поехал. Что мне за интерес рассматривать, какие машины у моих пассажиров?

— Ну а где хоть то место, куда он ехать собирался? Назвал же? Ты же узнал как-то, что это пятьдесят километров!

— Про километры он сам сказал. Мол, не надо меня дальше, далеко, аж пятьдесят километров. Вот так вот сказал.

— А что там по трассе в пятидесяти километрах?

— А тебе это ничего не даст, пацаненок, потому как у того мужика дача не на трассе стоит. Пятьдесят километров ехать — это не значит, что по трассе. Он так и сказал: пятьдесят километров да по битой дороге. Почем я знаю, где съезд с трассы и в какую сторону?! Возьми вон карту, черти все возможности, если тут или там сворачивать, да еще вправо или влево, и броди — ищи кого хочешь. А я больше ничего не знаю.

— А если ничего не знаешь, зачем деньги взял?

— Так ты предложил, я и взял. Я ж не знаю, почему ты мне их давал. Да и все равно мне. Дал — и хорошо!

Оборотень был на грани отчаянья. День начинался прекрасно, если не считать легких капризов Лены; Петров был практически в его руках! А закончился день из рук вон плохо! Все достижения испарились, как дым. Сейчас он имел даже меньше, чем двое суток назад, потому что тогда был хотя бы план, а сейчас нет никаких мыслей о том, куда двигаться дальше. Впрочем, одна мысль, весьма необычная для человека его профессии, все же царапнула сознание. Парень достал телефон и набрал номер:

— Эмма, солнце, нужна твоя помощь.

— Что, уже накрыла близость затмения?

— Хм, я о нем, если честно, напрочь забыл. А что, надо было помнить?

— Как хочешь. Я предупредила, а что делать с информацией — это твое дело. Хотя, ты наверняка уже знаешь, что, кто предупрежден, тот вооружен.

— Где-то слышал. Спасибо, что напомнила. Но у меня к тебе дело.

— Хорошо, давай выкладывай «дело».

— Вот что предпринять, когда вдруг все, что построил, рассыпалось прямо в руках?

— Для начала понять, что построил ты не то, что думал, что строишь.

— Мудрено, но все равно не легче. Что делать-то?

— Попробую объяснить. Видимо, то, что ты построил, предназначалось не для того, на что ты планировал это употребить, а значит, оно было нежизнеспособно в этом твоем мире. Видимо, зачем-то оно было тебе нужно, раз построилось, но твое осознанное намерение хотело перетянуть это в другой мир, не в тот, для которого это было предназначено…

— Эмма! Прекрати! — перебил ее Оборотень. — Ты же знаешь, что у меня сильные мышцы, а не мозг. Со мной надо как-то попроще.

Женщина обреченно вздохнула на том конце связи.

— Что предпринять? Да раз уж что-то расползлось в разные стороны: предмет оказался не там, где ты построил для него место, то вернись в какую-то точку, где могло случиться это раздвоение. Может быть, там ты найдешь другой, правильный путь.

— Ну, в этой речи я, если напрягусь, уже смогу что-то понять. По крайней мере, тут есть указание на конкретные действия. Нам, солдатам, надо давать поменьше ребусов на размышление. Нам надо давать уже готовые указания к действиям.

— Но, даже правильно вернувшись в точку начала, ты, не осознавая, что именно ты выбираешь, к чему действительно стремишься, снова можешь уйти в сторону. Так что лучше бы тебе подумать.

— О’кей, золотая моя, я постараюсь. Спасибо.

— Вообще-то, Стас, я не удивлена, что у тебя разлад пошел.

— Что ты от меня скрываешь?

— Я не скрываю. Я тебе сказала сразу. Буквально вот-вот будет лунное затмение, а для тебя, как для родившегося под красной луной, этот период довольно сложный. Ты думаешь, тебя просто так назвали Оборотнем? От нечего делать?

— Просто потому, что под полной луной ходят оборотни. Это — легенды.

— Легенды — это тайные знания, переданные в зашифрованных образах. А имена к людям цепляются те, которые отражают их сущность. Твоя сущность в оборотничестве, в том, что у тебя две сущности. Считай, две судьбы. У тебя может случиться перелом, и он может быть тяжелым.

— Хорошо, Эмма, я буду иметь в виду. Спасибо.

— Ты меня не услышал.

— Не знаю, что ответить тебе на это. Я не знаю, что ты имеешь в виду.

— Ладно. Надеюсь, до свидания.

— Бывай! Свидимся.

Оборотень, выключая телефон, хмыкнул с сарказмом. Вернуться к началу разлада, вспомнил он указания колдуньи. Ну что ж, разлад начался… может, утром. Точно, все началось, когда позвонила жена Петрова. Лена отреагировала странно. Парень решил срочно повидаться с Леной, а поскольку рабочий день еще не закончился, то навестить ее в офисе будет правильно еще и для того, чтобы пообщаться с Игорем. Возможно, увлекся Оборотень поисками точки отсчета, то самое начало, про которое говорила Эмма, как раз в кабинете и находится.

Игоря Столыпина удалось увидеть только издали и мельком. Как раз тогда, когда Оборотень подъехал и парковался, из главного входа стремительно вышел (даже скорее вылетел) Игорь и тут же исчез в подкатившем к нему автомобиле. Оборотень не успел даже подумать о том, что неплохо бы его перехватить, и уж тем более он не успел ничего предпринять. Помахав рукой вслед быстро растворяющейся вдали точке, которая еще недавно была машиной Столыпина, парень вышел и побрел в офис. «По крайней мере, — подумал он, — Лена никогда не уходит раньше своего начальника. Значит, она еще наверху».

Дверь в приемную была открыта, девушки в комнате не было. Оборотень зашел и осмотрелся, заметил, что открыта дверь в кабинет, и направился туда, но еще на подходе понял, что Лена с кем-то разговаривала, похоже, что по телефону.

— Нет, дорогой мой, меня это не устраивает. Если ты мне ничего не должен, то я тебе тем более!

Оборотень замер, не решаясь войти. Но и отойти, чтобы не слышать, ну или, точнее, чтобы не подслушивать чужой разговор, он не мог. И это было даже не любопытство. Это было какое-то интуитивное, профессиональное чутье. За той дверью сейчас выползало наружу что-то тайное, скрытое, а он обязательно должен был знать все, иначе картина получалась неполная, зыбкая.

— Да с чего ты взял, что я должна была? А на каком таком основании я могла предположить, что ты меня любишь? Ты испарился, будто не бывало тебя!

Это не мог быть Столыпин. Он только что ушел, и нет повода Лене тут же выяснять с ним отношения. Тем более это не мог быть ее брат. Нет, не мог. Она говорила явно не про братскую любовь.

— Слушай, для меня все выглядело так, будто ты меня бросил… Конечно, конечно, я понимаю, что дело ты не бросил, но ты мог бросить меня у Маркова, то есть Столыпина! Потому что я тебе не нужна! Потому что у тебя дела пошли и мы уже не нужны!

Оборотень напрягся, боясь упустить хотя бы звук или даже вздох. Он ждал более веского подтверждения своей догадке, чем набор эмоциональных слов.

— Что значит «так хорошо, что ты уже все закончил»? Куда улетаешь? Ты говорил, что берешь меня с собой! Откуда я знаю, Дима, зачем ты звонишь? Три недели пропадал, сейчас вдруг взял и объявился… В твоих планах и идеях даже черт ногу сломит. Может, тебе что-то надо от меня, Петров? Точнее, от Столыпина! Я-то уже и надеяться перестала на то, что ты меня вообще еще помнишь! Выкладывай уж, какое шпионство для тебя совершить? А я подумаю. Но цену заломлю, будь уверен. Мне надоело быть для тебя дурной девочкой за сюси-пуси. Хочу нечто существенное, такое, что со мной останется, даже если ты снова испаришься, как утренний туман!

Оборотень краем глаза быстро глянул на коммутатор: на нем не горела ни одна лампочка. Значит, Лена говорит с мобильного телефона. Надо будет, пометил он у себя в голове, подсмотреть последний номер. Оставалось надеяться на то, что она его не сотрет на всякий случай. Нет, не должна, она же не предполагает, что кто-то сейчас следит и подслушивает. И в этот момент он услышал такое, отчего у него сами собой сжались кулаки.

— Нюх у тебя, Дима, всегда был острее, чем у собаки. Ты прав, у тебя на хвосте сидит человек по заданию Игоря… И почему я должна тебе это взять и рассказать?! Ты вспоминаешь о любви только тогда, когда вдруг становится нужно тебе что-то из утилитарного перечня… Конечно же, я знаю его. Да, конечно, могу описать. Нет, милый мой, слов, даже самых нежных, тем более по телефону, уже мало. Хорошо, слушай. И знай, что я не отступлю ни на полшага и торг неуместен. Либо да, либо нет!

Оборотень перестал дышать, почти просунувшись в довольно узкую щель между стеной и дверью.

— Мы летим с тобой. Я и Влад. Да, Дима, я и Влад. И ты покупаешь билеты нам обоим. Я буду жить с тобой. Влад — первое время с нами. Потом устроится… Потому такие жертвы, что я знаю, где он наступит тебе на хвост, а ты нет. Ты не сможешь упредить его шаги, потому что ты его в глаза не видел. Ты не готов. В моих руках, дорогой мой, твоя безопасность. И я знаю, что ты это понимаешь… Хорошо, умница. Вот когда я увижу билеты, тогда и расскажу.

Оборотень за дверью еле сдерживался от того, чтобы на ворваться и не влепить ей с размаху жирную оплеуху. Эта змея вела подлую игру. Она не была верна никому! Конечно, она не обязана, но это очень… Она омерзительна!

— Встретиться… Когда же нам встретиться?.. Тебе-то лучше пораньше, я понимаю. Но я не могу сегодня. К тому же не вижу резона, потому что ты — точно — сегодня еще не покажешь мне билеты. Ну и я сегодня немного занята. Чем? Тебя это интересует? Если ты мне гарантируешь, что забираешь, то я превращу сегодняшний вечер в миссию глубокого шпионажа в твоих, а точнее, наших интересах… Тебя это не должно волновать, но я обещаю, что принесу тебе всю подноготную того, кто сел тебе на хвост, сдам все явки и пароли, и ты сможешь красиво обыграть своего врага. Я тебе даже помогу.

Злоба куда-то ушла, Оборотню стало безразлично. Теперь он только спокойно ждал удобного момента, чтобы сделать правильный шаг и все-таки взять свое, взять свою победу.

— Я, в общем, Дима, не сомневалась в том, что мы с тобой два сапога пара, и в том, что наша судьба — быть вместе. По крайней мере, это разумно. Да, котик, я тебя тоже очень люблю. Хорошо, завтра в одиннадцать. Жду не дождусь. Чмоки-чмоки, Марсик, котик мой. До завтра!

Оборотень уже начал быстро и тихо пятиться к выходу, как почувствовал, что завибрировал телефон в кармане его брюк. Еще мгновение — и он начнет наращивать мелодию вызова. Парень судорожно нырнул в карман, одновременно пулей выскакивая в коридор. Он успел отдалиться от двери совсем чуть-чуть, когда раздался первый, еще не очень громкий звонок.

Звонила Лена. Парень нажал кнопку и, все еще быстро отходя подальше от приоткрытой двери приемной на случай, если она выйдет из кабинета в свои апартаменты, чуть помедлил с ответом. Наконец, завернув за угол и обретя уверенность, что девушка его никак не заметит, он ответил.

— Я соскучилась уже. Ты где сегодня копаешься? Бегаешь по пересеченной местности, гоняясь за Петровым, как за затравленным зайцем?

— Примерно так, моя милая вредная девочка. А ты уже без дела маешься? Мне твой шеф нужен. Есть разговор, несколько важных вопросов к нему.

— Может, я могу тебе помочь?

— Не думаю. Это конфиденциально. Я кое-что сегодня раскопал, кое-что видел. Надо посоветоваться, что с этим делать дальше.

Он почувствовал, как Лена затаила дыхание, но через миг она взяла себя в руки, однако чуть лишне засуетилась. Впрочем, если бы он не знал причин такой перемены, вполне мог бы подумать, что это она от радости, что появились подвижки в деле.

— Стас, — неожиданно для парня, потому что она так его называла только в кровати в моменты, когда была близка к оргазму, замурлыкала Лена, — Игорь Леонтьевич уже ушел. Теперь тебе помочь смогу только я. Или лови его в городе.

— Блин. Жаль, — сделав вид, что не знает этого, погоревал парень. — Но все равно я зайду. Зайка, я все равно ехал к вам, и ты меня подловила своим звонком уже на вашей парковке. Я был недалеко, поэтому решил сразу явиться лично, разговор нетелефонный. Он точно не вернется?

— Точно.

— О! Тогда я тем более спешу! Уже практически поднимаюсь по лестнице.

— А что за спешка, если Игоря нет? Тебе же он нужен?..

— Не торопи события, не догадывайся, не предполагай, а то жить станет скучно.

И он, довольный собой, выключил связь.

Лена ждала его в приемной, дверь в кабинет была плотно закрыта. Девушка спешно подправляла макияж и даже вздрогнула, когда сзади размашисто открылась дверь.

— Тьфу на тебя! — засмеявшись, сказала она. — Испугал. Я не думала, что ты настолько близко и так быстро придешь!

— Питаю жалкую надежду на то, что ты все равно мне очень рада, строгая моя красотка.

— Оборотень, где воспитывают таких романтических воинов?

— Жизнь, милая, воспитывает. Жизнь. У меня была хорошая учительница.

— По русскому языку и литературе?

— Нет, по жизни.

— Не поняла.

— Как-нибудь расскажу.

Он подошел к девушке и очень нежно привлек ее к своей груди. Она тоже очень нежно обхватила его руками и прижалась грудью к его груди.

— Мне страшно, Оборотень, ты скоро закончишь это дело, и мы больше, скорее всего, никогда не увидимся.

— Ты хочешь сказать, что будешь скучать?

— Именно это я и собиралась сказать.

— Повторяю: не торопи события, не догадывайся, не предполагай, а то жить станет скучно.

— Я живу не разумным расчетом, а эмоциями. Какие есть, на те и отзываюсь. Кстати, как твои дела? Много ли нам осталось времени?

— Может быть много времени, но мало счастья…

— И может быть мало времени, но много счастья, так?

— Ты способная. Улавливаешь на ходу, учишься быстро.

— Все равно мне приятно знать, на что можно рассчитывать. Каков тот минимум времени, из которого можно выжимать максимум счастья? Как твои дела? Что ты хотел обсудить с Игорем?

— Я не хочу думать об Игоре, я намерен пользоваться тем, что он отсутствует.

Парень взял ее голову в ладони и мягко повернул ее лицо вверх, наклонился и поцеловал в губы.

— Прямо тут? — выскользнув на миг из поцелуев, спросила Лена.

— Точно! Это же моя мечта с того самого момента, как я пришел и тебя тут увидел.

Он взял ее на руки и понес в кабинет. Девушка расслабилась и полностью доверилась парню, ожидая получить, как всегда, бездонную заботу и изобретательную ласку.

Оборотень, осмотревшись, подошел к окну. Подоконник был довольно широкий, но не такой удобный, как, например, кресло или, кстати сказать, тот же стол.

— Я там не помещусь, — с сомнением предположила Лена, тем не менее с интересом ожидая, что он придумал на этот раз.

Он посадил ее на окно, почти как воробья на жердочку, потому что даже для стройной Лены ширины подоконника было маловато, попросил не уходить и отошел к бару. Из него была изъята на белый свет только бутылка дорогущего коньяка, ни рюмок, ни бокалов, ни даже стаканов он не взял. Лена с удивлением наблюдала, как парень, медленно подходя к ней, так же медленно откручивал пробку.

— Я тебе дам ощутить себя оболочкой, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Если будешь слушаться, то получишь, я обещаю, ощущения и снаружи и изнутри, причем разные, одновременные и сильные. Ты растеряешься в том, за какое из них хвататься. Ты будешь ловить их за хвосты, потому что они будут ускользать, как крысы разбегаются под неловкой рукой. Ты будешь тянуть сознание то к одному из них, то к другому, и каждое из них, как запретный плод, будет казаться безмерно сладким.

— Звучит заманчиво. А что надо делать? Это не больно?

— Я постараюсь, чтобы было не больно.

Лена испугалась такой перспективы, вмиг посерьезнела и спрыгнула с подоконника. Но отойти она не успела. Оборотень подошел вплотную, поцеловал ее в макушку и сказал, что он пошутил. Потом он сразу же протянул ей бутылку коньяка:

— Пей. Из горла.

— Я не могу так.

— А ты не думай, можешь или нет. Ты просто пей. Пей, пока я не скажу «стоп».

Она с сомнением взяла бутылку из его рук, запрокинула и начала глотать сладкую и горькую, да еще и жгучую жидкость. Первый глоток обжег горло. Лена чуть не подавилась. Она попробовала опустить бутылку, но мужчина придержал ее рукой, не дав оторвать горлышко ото рта. Другой рукой он нагло, по-хозяйски расстегнул сзади молнию на юбке. Лена подергалась, пытаясь свободной рукой дотянуться, чтобы остановить его руки, но он успел раньше и уже схватил девушку за ягодицу. Он сжал ее так больно, что Лена застонала. Девушка совершенно растерялась, не зная, с чем бороться: то ли с коньяком, то ли с наглым мужланистым вторжением. А коньяк все лился в горло, потому что Оборотень не давал опустить бутылку. Она задергалась почти как в конвульсиях.

— О, меня так возбуждает, когда ты так вот трепещешь, — прошептал он ей на ухо. — Ты сейчас как умирающая жертва.

Лена опешила и прекратила дергаться — чтобы не доставлять ему такое удовольствие. И вдруг он сам взял бутылку из ее рук.

— Стоп, малышка, а то упадешь раньше времени. К тому же теперь моя очередь.

Он резко повернул ее задом и окончательно спустил, сбросив на пол, юбку. Одной рукой он, держа бутылку за горлышко, все же обхватил девушку за талию, а другой резко надавил на плечи, заставив ее чуть ли не переломаться пополам. Она резко наклонилась вперед.

Коньяк уже горел по всей груди и в желудке; кажется, он добрался и до головы. Все вокруг стало казаться более мягким, чем было всего лишь пару минут назад. Все стало не только мягким, но и шатким. Девушка для верности оперлась руками о подоконник. Оборотень, подергиваясь, возился сзади, он расстегивал штаны.

— Молодец, детка, — бормотал он, — отличная позиция. Ты как профессиональная б…дь. Только еще ниже!

Он с силой надавил ей на плечи между лопаток.

— Животное, мне больно! — взвизгнула девушка, но все же сильно прогнулась в груди.

— Зато ты слушаешься.

И тут он резко, без предварительных церемоний, ткнулся в нее, причем сразу очень глубоко. Девушка ойкнула и застонала. Он поставил бутылку рядом с ней и взялся обеими руками за бедра, то придерживая, то усиливая ее движения.

— Расслабься, ничего не делай, ничего не делай, — бормотал он.

— Я что же, дупло, чтобы ничего не делать? — кое-как между рывками и толчками умудрилась возмутиться Лена.

— Сегодня — да, сама сказала «дупло». Мне нравится, девочка моя. Расслабься.

Лена обиделась и попыталась вырваться, чтобы прекратить это безобразие.

— О! — тут же застонал мужчина сзади. — Это прекрасно! Спасибо, малышка. Можно еще раз!

Она резко затихла. Потом, слегка развернувшись, взяла бутылку, немного отодвинулась от окна, чем заодно, как ей со злорадством показалось, создала помеху в утехах этому жлобу сзади, и, таким образом приспособившись, снова приложилась к горлышку.

Коньяк смешно заливался в горло в такт толчкам сзади. Оборотень, с силой надавливая, гладил ее по спине. Внутри булькало терпкое тепло. За окном ходили люди, не поднимая головы на ее окно и не подозревая, насколько ей плевать на их мелочную жизнь. День угасал, уже зажигались огни. Голова кружилась. Все плыло, все путалось, Лена даже забыла, кто стоит у нее сзади.

И вдруг в один момент все закончилось.

— Эй, ты что это, все, что ли? — удивленно спросила она, пытаясь повернуться частью корпуса.

— Да! Стой, не дергайся.

— Але! Гараж. А я ни в одном глазу.

— Это не моя проблема, детка, это твоя проблема.

У Лены глаза полезли на лоб от удивления и возмущения. Она задергалась и на этот раз выкрутилась из-под громадного тела, которое нависало сверху над ее спиной. Спешно приведя себя в порядок, она с укоризной уставилась в глаза Оборотню.

— Что это было? — поинтересовалась девушка через какое-то время, поняв, что парня ничуть не трогает ее строгий взгляд.

— Я кончил, — услышала она спокойный ответ.

Ее партнер уже натягивал штаны. Интересовался он сейчас, казалось, только собой и своими ощущениями.

— Зато я — нет! — Лена толкнула его рукой в грудь.

— Я сказал: это твои проблемы.

— Я не поняла! — взвизгнула Лена. — Это ты так играешь со мной? Ты дразнишься, да?

— Я устал сегодня, Лена. Отстань от меня. Уже темно. Пора ехать по домам.

— Куда ехать? — четко артикулируя каждый звук и сделав ударение на слове «куда», уточнила девушка.

— По домам. Я же сказал.

— То есть ты меня бросаешь? Изнасиловал и бросаешь?!

— Ну, ты посмотри на себя! Ты — пьяная изнасилованная женщина. Ты больше ни на что не годна.

— Вот именно! — почти начала плакать от обиды Лена. — Я пьяная. Как, по-твоему, я поеду домой? Блин! Блин!

Она вдруг вспомнила, что завтра утром у нее назначена встреча. А сейчас — факт — нельзя садиться за руль.

— Оборотень, миленький, ты, конечно, сволочь, но ты не можешь меня тут кинуть. Ты должен отвезти меня. Давай к тебе, потому что я пьяная, не хочу домой, мать печенку доест.

— Я хочу отдохнуть, у меня завтра важный и трудный день.

Лена почти протрезвела, когда поняла, что теперь она должна сделать все, чтобы удержать его рядом не только ради удобства положения, но и для того, чтобы все же вытянуть побольше информации. Нельзя было его отпускать вот так вот запросто.

— Я боюсь, Лена, что ты в своем пьяном буйстве не дашь мне расслабиться.

— Я дам. Я обязательно дам. Хочешь отдохнуть — дам отдохнуть. Хочешь… Хм. Если просто хочешь, то просто дам. Если захочешь. И буду сидеть тихонечко, пока не позовешь. Только ты меня завтра отвези утром в одно местечко, хорошо?

— Не могу, у меня завтра дела.

— Какие завтра могут быть дела! Завтра выходной. Суббота!

— А у меня дела.

— А я еду с подругой к ней на дачу. Я должна утром к ней приехать. Поехали с нами, а?

— У меня дела.

— Тогда отвези меня к ней к одиннадцати и вали на свои дела.

— Ладно, будет видно, дура набитая, собирайся. Пора ехать.

— Да. Я дура набитая. Я дура набитая пьяная! Дурнее не бывает.

Лена сокрушенно покивала головой, перетасовывая какие-то свои мысли, и начала размашисто и неаккуратно укладывать сумку.

* * *

Утро началось с неожиданного явления. По крайней мере, в тех обстоятельствах, о которых вчера случайно узнал Оборотень, это было совершенно неуместно, оно не вписывалось. Парень не мог предположить ни одного из известных ему объяснений, чтобы определить причину происходящего.

Лена, уткнувшись носом в подушку, подергивалась в мелких конвульсиях. Он положил ей руку на волосы — она напряглась и затихла. Он аккуратно повернул ее на бок, лицом к себе. Лицо и подушка были мокрые от слез. Девушка хлюпнула носом, вытерла кулаком глаза и отвернулась на другую сторону кровати.

Оборотень растерялся.

— Что за настроение с утра пораньше? — заботливо спросил он, вместо того чтобы зажиматься в своих домыслах. — Ты что-то сама придумала и, как всегда, сама же и обиделась?

— Дурак ты, Оборотень, — тихо всхлипнула она.

— Конечно, если меня в дураках держат. Рассказывай давай, в чем причина протечки. С какого такого перепугу у нас прорвало водопровод прямо тут в кровати?

Девушка перестала подергиваться от плаксивых спазмов и повернулась к нему:

— Ты не понимаешь разве, что это конец?

— Конец чего? Рабочей недели? Ну и что такого? Это обычное явление.

— Мне страшно, а тебе бы все шуточки шутить! — сказала Лена, немного помолчала и начала подниматься.

Парень не ответил, он лежал и молча наблюдал за ней. Минут через десять она, уже практически готовая к выходу на улицу (оставалось только надеть верхнюю одежду), отправилась готовить завтрак. Оборотень тоже поднялся и отправился в ванную.

Он застал Лену на кухне снова в слезах. Только теперь она продолжала что-то делать, а слезы молча лились из глаз, толстыми потоками стекали по щекам, тяжелыми каплями падали на грудь. На кофте под подбородком у нее уже была довольно большая лужа. Парень прижал ее к себе на несколько секунд и поцеловал в макушку. Потом он, так ничего и не сказав, сел и молча подвинул поближе тарелку, умышленно звякнув погромче приборами. Он решил принципиально ничего не говорить. Он не понимал причину ее состояния, но подозревал, что это остаточное явление после глубокого опьянения. Вчера она действительно сильно напилась.

Конечно, он и не думал бросать ее вечером одну; наоборот, он напоил ее для того, чтобы без вариантов она осталась при нем, чтобы ей пришлось полагаться только на него сегодня утром. Он понимал, что повышенная чувствительность у девушки от оставшихся паров алкоголя в крови, но не знал, на чем эта чувствительность сейчас конденсируется. Вариантов было два: обида на Петрова и понимание того, что близится час расставания с ним, с Оборотнем. Гадать было бесполезно. Успокаивать ее тоже было бесполезно. Бесполезно было и спрашивать.

Лена положила на тарелки омлет, налила кофе и села напротив. Влага все еще источалась у нее и из глаз, и из носа. Парню это порядком надоело, это мешало ему спокойно есть, он не хотел больше терпеть.

— Слушай, мне кажется, что ты пытаешься обратить на себя мое внимание. Не лучше ли просто сказать, что ты хочешь, или прямо спросить о том, что тебя мучает?

Лена всхлипнула, булькнула какими-то ведомыми только женщинам внутренними инструментами и набрала воздуха для начала разговора.

— Ты вчера весь вечер говорил, что близок к развязке, что заканчиваешь дело. И ни разу не сказал, что жалеешь об этом, потому что придется со мной расстаться.

— Я понял, тебя мучает неудовлетворенное самолюбие. В начале знакомства ты хотела, чтобы я влюбился и бегал за тобой, унижаясь. Тебя бесило, что я — другой. Теперь ты страдаешь оттого, что я не страдаю, что не унижаюсь, рассказывая, как буду тосковать. Не буду, Лена, не буду.

Над столом разразилась гроза с обильным ливнем.

— Неужели тебе наплевать? — чуть ли не задыхаясь от возмущения, всхлипнула девушка.

— Я не был там, в том состоянии, Лена. Я не знаю, каково мне будет тогда, когда ты станешь недоступна. И я не собираюсь сейчас думать об этом. Сейчас мое время — для того, чтобы разобраться с сиюминутными обстоятельствами. Сейчас передо мной завтрак, и я хотел бы съесть его с пользой для организма. А ты пытаешься заставить меня нервничать. Плохое поведение, девочка, плохое.

Как ни странно, это подействовало моментально. Она вдруг перестала рыдать, подвинула к себе тарелку и начала есть.

— Прости, — тихо сказала девушка минуту спустя.

— Фигня! — запросто, как будто ничего не было, ответил Оборотень. — Омлет сегодня обалденный. Спасибо.

— Стас, я поняла, что вела себя невнимательно по отношению к тебе, но очень прошу и тебя понять, что у меня всякое в голове бродит. Ты хотя бы расскажи мне, как у тебя дела? Может, все не так и скоро закончится, как я напридумывала из-за твоей обрывочной информации.

Оборотень внутренне улыбнулся, наконец увидев истинную причину утреннего спектакля. Он бы ни под какими пытками теперь не рассказал ей о том, что потерял хвост Петрова, но и выдумывать всякую заковыристую ерунду ему тоже не хотелось. Ему хотелось помучить этого перевертыша в женском обличии, не давая никакой информации. В этом случае она будет из кожи вон лезть, изобретая новые способы дознания, чтобы в конце концов предстать значительной и полезной перед другим мужчиной — перед Дмитрием Петровым.

— Девочка моя, я не могу рассказывать тебе все секреты своей службы. В конце концов, не все очевидно в моем деле, не все однозначно. Кое-что я боюсь сглазить. Расскажу вечером. Все в подробностях. И обещаю, завтрашний день мы весь проведем вместе. И на послезавтра еще хватит. Я не намерен закрыть вопрос с Петровым прямо сегодня. У меня большие планы. Надеюсь, тебя это успокоило.

Оборотень внутренне ликовал. Не сказав ничего, он, во-первых, заставил Лену делать вид, что она удовлетворена его обещаниями дальнейшего общения, во-вторых, выбил из-под нее плацдарм для дальнейших пыток. Девушка действительно замолкла на некоторое время. Оборотню казалось, что он прямо слышит, как визжат в отчаянии ее мысли, пытаясь найти другие лазейки.

Через пару минут тишины Лена резко изменилась. Она стала мягче, порозовела, заулыбалась. Это насторожило. Надо было включить все свое внимание.

— Помнишь, ты вчера обещал рассказать о своей учительнице, которая научила тебя быть галантным. Рассказывай.

— Вечером. Или завтра.

— Оборотень! — снова надулась Лена. — Знаешь, ты — как дом в аренду: вроде уютный, все предусмотрено, даже все круто, типа чтобы цена повыше была, но нет в тебе одной очень важной штуки. Тебе интересно какой?

Он, старательно и со вкусом пережевывая пищу, отрицательно помотал головой.

— В тебе нет главного — тепла. Ты уютный, но холодный. Чужой. Даже пустой. Хоть кто-то может рассчитывать на душевную отдачу рядом с тобой?

Он снова с равнодушным видом отрицательно покачал головой.

— Почему? — на этот раз, кажется, искренне удивилась девушка.

— Потому что я таким родился. Я родился тогда, когда моя мать убила моего отца.

Лена замерла, уставившись на него.

— Убила она его за то, что тот изнасиловал мою малолетнюю сестру, его собственную дочь. Девочка умерла. Я этого, конечно, не видел, я родился сразу после этого. Но это все видел мой брат. Он мне и рассказывал. И всю науку о жизни помог мне получить он. А потом исчез. Как не было никогда. От него остался только его подарок.

— Ты мне покажешь? — тихонько, участливо спросила девушка.

— Нет. Это было бы нелепо.

— А что это?

— Это проститутка. У нее такие же рыжие волосы, как у тебя. Брат подарил ее мне на день рождения, когда тринадцать стукнуло. Она тогда стала моей первой женщиной. Собственно, он подарил мне только первый секс, но я и потом продолжил ходить к ней. Потому что в этом возрасте мне было непросто найти девушку. И потом, когда девушки сами посыпались на меня, как дохлые мухи из старой лампы, я продолжал ходить к ней. Потому что мои девушки были зеленые, неопытные, суетливые или слишком воображали о себе, вместо того чтобы взаимодействовать. А она была спокойная, разумная, отзывчивая, мудрая, умелая, нежная. Она и есть.

— Ты что же, до сих пор к ней ходишь? Она же, наверное, старая уже?

— В сексе нет понятия «старый», если человек опытный и здоровый физически.

— Значит… ты и во время нашего общения к ней ходил?

— Времени не было.

— Но почему и сейчас? Сейчас же наверняка твои девушки стали постарше, поумнели, набрались опыта.

— Сейчас я в отряде, и мне довольно трудно охмурить девушку быстро, за один отгул. А кушать хочется всегда. Но это не главная причина.

— Какая главная? Если не секрет, конечно.

— Нет, не секрет. Это — ее достоинство. Она настоящая. Она честная. Она мне никогда не врет. Ей не надо ничего от меня скрывать. Она меня воспринимает таким, какой я есть. И ничего из себя не изображает.

Оборотень внимательно смотрел на Лену, когда говорил все это. К ее чести, свою игру она выдерживала отлично. Ничего на ее лице не выдало того, что ей хоть чуть-чуть стыдно. Впрочем, возможно, ей и не было стыдно. Возможно, она вообще не воспринимала Оборотня за что-то существенное и потому не могла в принципе испытывать угрызения совести, как не можем мы испытывать угрызения совести перед молотком за то, что бьем его сильно о гвозди.

— Я поняла, — спокойно сказала девушка, когда он замолчал, и снова приступила к еде, но через несколько секунд, не прекращая есть, добавила: — Извини, мне надо это все осмыслить. Я немного в шоке, если честно. Эта женщина, я думаю, заменила тебе мать. Ты мать, кстати, знал?

— Хватит.

— Хорошо. Мне пора ехать. Ты обещал меня подвезти. Подкинь, пожалуйста, до офиса. Я возьму свою машину и отпущу тебя до вечера. Если выйдем сейчас, то как раз хорошо все успеем.

У Оборотня были другие планы. Однако парень сделал вид, что согласился. Он быстро доел, составил посуду в мойку и вышел из кухни. В этот момент он нажал кнопку ложного звонка на телефоне, а через полминуты невнятного крика в комнате вернулся, подошел к подруге, которая заканчивала мыть посуду, и виновато сказал:

— Зая, эти сволочи с работы не дают мне спокойно умереть. У кого-то проблема, очень просят подойти и исправить, потому что там больной мужчина, которого надо держать на каких-то аппаратах. Зая, это рядом. Я быстро — у них только пробки вылетели.

— Мы не успеем, — озадаченно надула губы девушка.

— Ну, отвезу я тебя сразу к твоей подруге. Вечером позвонишь, где тебя забрать. Завтра или сразу же вечером съездим за машиной, лады?

Лена недовольно сморщилась, но согласилась. Собственно, ей ничего не оставалось делать, разве что тратиться на такси.

Они все же опаздывали. Оборотень кивал на пробку, а Лена сердито настаивала на том, что это он задержался, потому что в Москве, если он, деревня, до сих пор не знает, надо выезжать сильно заранее. Только идиоты могут отмерять время переезда по километражу, разделенному на рабочую скорость движения их автомобиля. Нормальные люди, бурчала Лена, еще умножают все это на сугубо московские коэффициенты времени суток и дней недели.

Припарковаться она попросила заранее, сославшись на то, что дальше может не быть места: все же станция метро «Парк культуры» — сильно загруженный транспортный узел. Оборотень не стал настаивать на том, что поближе он может вообще не парковаться, а просто высадить ее. Парень вовремя сообразил, что это не в его интересах. Он безропотно согласился и аккуратно высадил спутницу. Но девушка не была намерена создавать ему тепличные условия слежки за собой. Она остановилась на обочине и, махая рукой, дала понять, что подождет, когда парень отъедет, как будто хочет, как верная подруга, помахать рукой ему вслед, как будто «встреча с подругой» не такая важная и может подождать.

«А чего ж тогда мозг мне выедала из-за опоздания?!» — спросил сам себя Оборотень. Под прицелом пристальных глаз, следящих за ним с тротуара, он спокойно включил зажигание, сделал отчетливо заметное движение, будто воткнул передачу заднего хода, а сам сразу незаметно для наружного наблюдателя переключил на нейтралку, развернулся на сиденье для выезда задом и газанул. Машина пела, но не двигалась. Он нахмурился, нервно, как бы виновато улыбнулся все еще стоящей перед ним Лене, повторил упражнения с передачей, снова газанул вхолостую, потом поставил машину на ручник и вылез на улицу.

— Старая машина — будь готов к труду и обороне, — пошутил он и открыл капот. — Ты, родная, иди, иди. Я сейчас найду, в чем причина ее глюка. «Форд» — это ж типа «Жигулей», конструктор для больших мальчиков. А я кое-что в них понимаю. Ты не жди. А то я буду нервничать, что ты опаздываешь, при том, что сам опаздываю уже почти смертельно. И буду рассеянно делать ошибки.

В этот момент зазвонил телефон Лены. Оборотень внутренне облегченно выдохнул. Это явно был тот, на встречу с кем она опаздывала. Девушка быстро наговорила, что она уже совсем рядом и будет вот-вот, спешно поцеловала Оборотня, соврав, что подруга уже готова выезжать, и упорхнула. Не дав ей уйти далеко, парень закрыл капот, машину и, соблюдая осторожность, пошел следом, стараясь не терять девушку в этой толпе из вида ни на секунду.

Он увидел уже знакомую спину в черном пальто раньше, чем к мужчине подошла Лена. Он стоял около киоска и рассматривал витрину. Лена подкралась, стараясь быть незамеченной, и, пытаясь напугать его неожиданным появлением, озорно вынырнула перед ним из-за его плеча. Мужчина, однако, совсем не испугался. Он указал на витрину, наверное объясняя, что увидел ее в отражении. Он тут же взял ее за плечи и хотел прижать к себе, но она потянулась прямо к его губам. Он снял шляпу, чтобы было удобнее. Целовались они глубоко и долго, совсем не обращая внимания на толпу, то и дело толкавшуюся с разных сторон. Оборотень заметил, что его подруге и этого было мало. Она, не отрываясь от поцелуя, расстегнула пальто мужчины и засунула обе свои руки внутрь. И сама почти целиком утонула под полами его одежды.

Наконец они оторвались друг от друга. Судя по движениям и мимике, Лена предложила куда-либо пойти. Лицо Петрова Оборотень не видел, потому что тот по-прежнему стоял к нему спиной, но было понятно, что он отказался, кажется сославшись на недостаток времени. Лена попробовала обидеться, но мужчина достал что-то из нагрудного кармана. Это были билеты на самолет. Лена просияла, обняла мужчину за шею и снова крепко поцеловала, правда на этот раз совсем недолго. Теперь она сияла. Мужчина забрал билеты у нее из рук, положил обратно в свой карман. Что-то спросил у девушки. Та принялась что-то рассказывать. Оборотень понял, что сейчас эта маленькая сучка сливает все, что может, про него, про своего страстного любовника. Интересно, подумал Оборотень, сказала ли она о том, что спала с этим самым шпионом, которого Столыпин-Марков снарядил найти Петрова? Вряд ли. Оборотню было даже немного жалко, он хотел, чтобы этот тип знал, что его шлюшке было хорошо с другим. А в том, что ей было хорошо, парень не сомневался, потому что реакции тела в моменты экстаза не обманывают.

Впрочем, вдруг подумал Оборотень, ведь может быть и так, что ей больше нравится он, молодой, нежный, сильный, страстный. Может быть так, что плакала она утром потому, что действительно жалела, что должна с ним расстаться, только не из-за него, а из-за себя, из-за того, что намерена куда-то улететь. А с этим мужиком она любезничает только потому, что хочет его использовать для своего блага. И вообще, неизвестно, что она сейчас ему рассказывает… Парню очень захотелось как-нибудь узнать, кого же она ценит выше, кто ей нравится больше: он или взрослый, уже циничный в меру возраста и жизненного опыта мужик? Если бы у него было побольше времени, он бы обязательно сделал так, чтобы Лена и думать забыла об этом хлыще. Чтобы она мечтала только о нем, чтобы никто не стоял меду ним и его желанием, в данном случае желанием безраздельно обладать девушкой. И вот тогда он ее бросит! Одну.

Понятно было одно: Игорь Леонтьевич Столыпин-Марков может уже готовить свои инструменты для пыток, потому что совсем скоро, буквально вот-вот, Дмитрий Петров ляжет к нему на стол для беспощадного дознания. Оборотень сделает все, чтобы это случилось максимально скоро.

А Лену, пожалуй, он бы хотел изнасиловать прямо там, где будет сидеть измученный Петров. Не для того, чтобы получить наслаждение от ее тела, а из мести. Изнасиловать. Не довести ее сладким и бесконечным наслаждением до полного томного бессилия, а сделать ей больно как морально, так и физически ради того, чтобы унизить. Грубо и технично сделать ей больно.

И тут парень понял, что разговор между этими двумя заканчивается. Они о чем-то договорились, снова слились в долгом и очень проникновенном поцелуе. Оборотень весь превратился во внимание, теперь ему надо было, несмотря ни на что, не потерять мужчину в толпе.

Лена махнула рукой в сторону метро. Оборотень вжался в стену киоска, потому что вход в метро был практически за его спиной, и быстро переместился за угол, высматривая парочку через стекла. Мужчина взял девушку за талию, предлагая проводить ее. Они повернулись и пошли в его направлении.

Оборотень подумал, что земля ушла из-под его ног. Мир стал как стеклянный, в нем на миг пропали звуки, но тут же сразу вернулись, обрушившись на барабанные перепонки невыносимым уровнем шума. Парень не поверил своим глазам. Рядом с Леной, грациозно поддерживая ее за талию, шел Митяй, родной брат Оборотня. Он изменился, возмужал, огрубел, если сравнивать с тем юношей, каким был десять лет назад, но это был точно Митя. Ну да, и зовут его Дмитрий Степанович. Вот только фамилия почему-то Петров, а не Шершнев. Впрочем, этому наверняка есть объяснение.

Все недавние настроения Оборотня испарились, как будто их не было. Сердце стучало от радости, парень уже совсем решился выйти из-за киоска, чтобы обнять вновь обретенного брата, но увидел, что парочка изменила направление движения, что он их чуть не потерял, потому что Митя уже садит Лену в такси.

Сердце забилось в другом ритме — в ритме страха снова потерять его следы. Да, он посмотрел вчера номер его мобильного в телефоне Лены, пока та спала, но брат может не ответить на незнакомый номер, учитывая его теперешнее положение. И стоит ему сесть рядом с Леной и закрыть дверь, как Оборотень, без сомнений, опять его потеряет.

К счастью, этого не случилось!

Закрыв за Леной дверь, Дмитрий Петров повернулся обратно и, посмотрев на часы, снова вышел, оглядываясь, на середину площадки около входа на станцию метро «Парк культуры».

Он ждал кого-то еще. Оборотень не решился выйти из укрытия. Во-первых, он не хотел мешать брату. Во-вторых, ему было любопытно: все же он знал, что тут дело пахнет какими-то секретами, и, возможно, именно сейчас парень подобрался совсем близко к разгадке. Конечно, он не станет сдавать брата Столыпину; скорее всего, наоборот, предупредит его и станет рядом. Было бы здорово работать вместе, подумал парень. И в-третьих, он пока не придумал слова, которые надо сказать Митьке в момент долгожданной встречи.

* * *

Кудраков очень не хотел встречаться с Петровым, но понимал, что выбора у него нет. Он потребовал от Потапчука информацию о том, где находятся его наблюдатели, три раза переспросил, не уйдут ли они до конца сделки, вытянул обещание, что его одного не бросят на произвол судьбы с этим человеком и в случае малейшей необходимости придут на помощь. Федор Филиппович с легкостью удовлетворил все требования Геннадия Владимировича. В любом случае все это все равно было предусмотрено.

Потапчуку пришлось самому иметь дело с капризами земельного политика, потому что Глеба он решил принципиально оставить в тени на время операции. Кудракову, который настаивал на присутствии Сергея Слепцова, было отказано в жесткой форме. Позже, правда, Федор Филиппович по-дружески объяснил, что на операции чужих людей не берут, тем более что этот Слепцов знаком Кудракову всего несколько дней и никто не знает, каковы его истинные цели. Может случиться, что он мечтает отомстить за брата.

Это всерьез озадачило Геннадия Владимировича. По крайней мере, он перестал даже вспоминать о Слепцове.

В это время Глеб наблюдал за всем, что происходило, из машины. Его задачей было не упустить Петрова, выследить его после операции, куда бы тот ни поехал, сесть на хвост и не отпускать уже до самого завершения дела.

К чести Геннадия Владимировича, вел он себя во время переговоров прекрасно. Во-первых, все признаки невроза и страха покинули его сразу, как только пришло время выходить на арену. Во-вторых, он прекрасно держал заранее проговоренную сценарную линию и даже явил миру свою силу воли, надавив в ответственный момент на собеседника, несмотря на агрессию с его стороны и множественные попытки запугать непослушного партнера.

Еще до того, как группа приехала на назначенное место встречи, на Кудракова повесили микрофон. Весь разговор не только был хорошо слышен Потапчуку и его команде, но и записывался.

Геннадий Владимирович, после того как нагородил достаточно небылиц про то, что Таранков до сих пор не имеет понятия о местонахождении дочери, спокойно достал документы и запросто отдал их Петрову. После первого же взгляда на бумаги нескрываемое нетерпение Дмитрия Степановича испарилось с его лица так же быстро, как вода испаряется с раскаленного камня. Он зло и даже жестоко уставился на Кудракова. Сверлящий взгляд из-под бровей мог бы испепелить любого, кто попал бы в прицел. Но Геннадий Владимирович не дернулся ни одним мускулом, как будто был с ног до головы окутан мощнейшим иммунитетом к этому взгляду.

— Ты чем-то недоволен? — нагловато спросил он.

— Ты еще спрашиваешь?! — прошипел Петров. — Это все ксерокопии.

— Истинная правда. Спорить не стану.

— И что ты хотел этим сказать?

— То, что бумаги готовы, но получишь ты их только после того, как перечислишь обещанную мне сумму плюс обещанный гонорар Таранкову на мой счет. Ты его знаешь.

— Сначала документы!

— А вот фигу. Делай что хочешь. Сначала деньги, потом стулья. Позвонишь, как справишься.

И он развернулся, чтобы отправиться в теплую компанию сотрудников федеральной безопасности. Сейчас он предпочитал ее.

— Стой! — потребовал Петров.

Геннадий Владимирович остановился и тут же повернулся, изобразив на лице само внимание.

— Как скоро ты принесешь мне документы после того, как я перечислю деньги?

— Правильный вопрос, Дима. Скажу честно, раз уж ты спросил. Я не держу их при себе. Мало ли что! Вдруг ты решишь меня выследить и убьешь, чтобы завладеть своей мечтой. После того как я получу деньги, мне понадобится день, чтобы достать их. Они даже не у Таранкова. Петр больше не участвует. Он плохо себя чувствует. Кстати, я боюсь за его здоровье, он действительно плох. Два раза за прошедшую неделю вызвал «скорую» из-за сердца. Если старик отбросит копыта, тебе будет сложно. Денег нет, а девушка — на руках. Ты же не сможешь убить это нежное существо? В конце концов, она — достояние страны. Ты в курсе, кстати?

— Мне плевать. Я смогу ее убить, не сомневайся. Так что скажи своему Таранкову, чтобы потерпел. Деньги перечислю.

— Славно. Надеюсь, следующая наша встреча — чтобы передать документы — будет последней. Меня уже тошнит от твоей морды.

Петров хмыкнул, но ничего не ответил.

Кудраков тоже молча повернулся и растворился в толпе.

Слепой со своего места прекрасно видел, как у Кудракова едва не подогнулись ноги, когда он чуть отошел и уже мог считать, что исчез из поля видимости Петрова. Он не слышал разговора мужчин, но прекрасно понимал по их движениям, каков градус напряжения между ними и кто ведет партию. Глеб улыбнулся, мысленно поздравив Кудракова с победой.

— Теперь, Гена, можешь расслабиться. Сейчас мой выход, — сказал он сам себе и включил зажигание.

Петров был вне себя от бешенства. Он не ожидал такого хода от безвольного и трусливого Кудракова, но пришлось проглотить, что есть. Выбора у него, собственно, не было.

Дмитрий Степанович склонился над открытым окном какой-то машины у обочины. Мужчины обменялись несколькими фразами, и Петров уселся на заднее сиденье. Водитель включил левую поворотную лампочку, машина сделала попытку встроиться в автомобильный поток.

Глеб тронулся сразу, когда увидел, что его объект готов уехать. Он притормозил около петровской машины, тормознув поток за собой, дав таким образом возможность автомобилю выехать на полосу. Водитель даже поморгал в знак благодарности аварийкой.

— Не за что, — ухмыльнулся Глеб.

Теперь у него была возможность с близкого расстояния понаблюдать за Петровым. Тот сделал несколько звонков. Первый — нервный. Мужчина импульсивно размахивал руками, внимательно слушал, ерзал, жестикулировал, явно уговаривая или убеждая кого-то. В конце концов, он выключил связь и обреченно откинулся головой на спинку своего заднего дивана. Через минуту мужчина позвонил еще куда-то. На этот раз никаких ярких эмоций его спина и затылок не демонстрировали.

Оборотень с предельным интересом смотрел из-за своего киоска на брата. Мысли путались в голове. С одной стороны, он сравнивал свои воспоминания с тем, что видел, с другой — находя серьезные отличия, прежде всего в характерных манерах, он сомневался, что это Митяй. Кроме того, парню хотелось знать, о чем сейчас брат разговаривает с этим мужчиной. Только он просчитал, как аккуратно обойти киоск и подойти к мужчинам сзади Митьки, чтобы он не видел (а второй-то никак его не узнает и ни в чем не заподозрит), и стать спиной поодаль, чтобы хорошо слышать, как мужчина, который пришел на встречу, достал пакет бумаг и протянул их собеседнику. Дмитрий, взглянув на них, довольно быстро, не скрывая раздражения, вернул их. Оборотень теперь не думал о том, чтобы перемещаться куда-то, он превратился в само внимание. Он подумал, что, возможно, эти бумаги — это как раз то самое, что хочет найти Столыпин. Можно было отправиться за пузатым, забрать бумаги, отдать их Игорю и освободить таким образом брата от преследований. Но тогда, решил парень, он снова потеряет брата. А вот бумаги, похоже, скоро все равно снова всплывут рядом.

Проследив, в какую машину сел Митя, Оборотень бросился к своему «форду», трижды обругав Лену за то, что она заставила припарковаться его так далеко. К тому же еще один урод, под стать его подруге, впереди перегородил полосу. Оборотень увидел впереди, что машина с его братом, воспользовавшись затором, образовавшимся из-за этого Икс-пятого, выехала на дорогу, потом свернула на Фрунзенскую набережную. Парень поспешил следом. Вместе они направились в сторону МКАД.

Такси доехало до Юго-Западной, и машина начала притормаживать. Оборотень понял, что брат сейчас пересядет на свою машину. Он благоразумно остановился чуть раньше, наблюдая за перемещениями. Так и случилось. Уже в своей машине Митя поехал дальше за МКАД. Стас пристроился в хвост на таком расстоянии, которое позволяло ему держать брата в поле видимости и не мозолить при этом ему глаза в зеркалах заднего вида.

В тот же день рождения, когда Митя в качестве подарка лишил Стаса невинности, он все же научил пацана кататься на велосипеде. Его днем позже ребята вытащили из дачного сарая. Сначала провели начальное обучение навыкам держаться и не падать. Когда более-менее мальчик смог ехать, Вован и Митя устроились на пассажирских сиденьях Сашкиной машины. Сашка был одним из гостей в тот день, приехал на своей кряхтящей и вздыхающей старушке. Для дачной пересеченной местности ее было достаточно. Машина ехала по дороге, Стас должен был рулить на велике рядом. Митька сел на переднее сиденье, открыл окно до предела и руководил братом.

— Пацан, ты, когда едешь, — объяснял он, — смотри не под колеса себе, а немного вперед. Ты всегда в жизни смотри немного вперед. Туда смотри, куда едешь. Пойми этот простой принцип. Рассчитывай скорость движения и почувствуй, насколько далеко вперед тебе надо смотреть, чтобы, получив информацию о состоянии своего пути, о ямах, лужах, деревьях, камнях, ты бы мог успеть подстроиться к ней: притормозить, ускориться, свернуть. Или даже остановиться. Например, если там стена. И пойми, чем быстрее ты едешь, тем дальше впереди должен скользить твой взгляд. Твой взгляд должен быть как фара, освещающая путь. Ты должен видеть так же далеко вперед, как фара ночью освещает дорогу. И кстати, дальний свет тоже важен. Надо уметь заглядывать в будущее подальше. Может, вообще нет смысла туда ехать. Кроме твоей фантазии о том, что там тебе будет хорошо, оцени прежде всего ситуацию в том месте, дорогу и пойми: а надо ли тебе все это? Может, следует придумать себе счастье в более доступном месте?

В дачный поселок машина брата свернула с трассы довольно резко. Пролетев некоторое расстояние по почти совершенно прямой дороге, она еще раз свернула, теперь уже на боковую улицу. Когда Оборотень повернул туда же, преследуемая машина уже въезжала в открытые ворота к дому за высоким глухим забором. Оборотень остановился, чуть проехав вперед. Выключая мотор, он увидел в боковое зеркало, что еще одна машина повернула на улицу, но его брат уже закрывал ворота, а брат — это было все, что сейчас интересовало парня. Он выскочил и быстро пошел к закрывающимся воротам. Он не успел. Он остановился перед глухой стеной. За ней был тот, кого парень мечтал найти уже много лет.

Наверно, так и стоит начать разговор, рассуждал Оборотень. Может, сначала позвонить по телефону? У него же благодаря Лене был номер. Но тогда встанет проблема объяснить, где он взял номер, придется сразу рассказывать все до мелочей про настоящую причину встречи. Не хотелось возобновлять общение таким образом.

Размышляя над своими первыми словами перед входом в дом брата, Оборотень боковым зрением уловил, что машина, которая только что повернула из-за угла, развернулась на узкой дорожке и остановилась совсем рядом, а водитель не спешил из нее выходить. Что-то насторожило парня. Что-то скребло у него в подсознании, что-то пыталось вырваться наружу. И вдруг он понял, что эта самая «БМВ Х-5» сопровождает их от самой Москвы. Сначала она перекрыла ему путь к машине, в которую сел брат, потом он — и это точно — видел автомобиль на трассе. Это мог быть либо охранник, либо враг. Надо было проверить.

В то время, как преследуемые машины сворачивали с трассы, зазвонил телефон. Федор Филиппович горел желанием рассказать, что господин Кудраков минут десять отходил от шока, настигшего его сразу, как только мужчина переступил порог фургона, где его ждала команда следственной группы. В конце концов, однако, он очухался и даже остался весьма доволен собой. Его отвезли обратно на дачу к сестре Федора Филипповича, потому что пока он боится возвращаться к себе, а ключей от квартиры Глеба у него нет.

— Непредусмотрительно ты забрал у него ключ, — укоризненно сказал Потапчук.

— Да, действительно, — согласился Глеб, но не огорчился по этому поводу.

Слепой сейчас превратился весь во внимание, преследуя две машины, держась от них на довольно большом расстоянии. Еще в городе он заметил уже знакомый ему старый «форд». Приблизившись к машине ненадолго, он узнал за рулем именно того, кого и думал увидеть. Это был тот самый парень, который еще недавно изображал из себя электрика, тот самый парень, который ходил (и теперь Глеб в этом не сомневался) в квартиру Петровых. Что бы он ни имел в виду, надо за ним присмотреть.

Потапчук задумчиво хмыкнул, услышав эту историю, но сказал, что понятия не имеет, кто может составлять им конкуренцию.

— Я займусь им, Федор Филиппович, — пообещал Глеб, поворачивая на ту самую улицу в поселке, на которой скрылись чуть раньше обе машины.

По «электрику», стоящему около закрытых ворот дома, Глеб понял, кто уже спрятался за воротами. Он назвал адрес дома генералу ФСБ и повел игру, привлекая внимание парня.

Тем временем Потапчук рассказывал, что главное, что он имел сообщить Глебу, — это то, что все бумаги на арест Петрова готовы, ордер на его арест уже ушел на подписание.

— Скоро, похоже, история будет закрыта, Глеб. Продержись еще немного, потом я гарантирую тебе отпуск.

— Хорошо, только теперь я должен отключиться, очень хочу поиграть в кошки-мышки. Я буду мышкой, Федор Филиппович. Интересует меня этот парень.

— Жду информации, Глеб. Удачи.

Как раз тогда, когда «электрик» обратил на него внимание и начал подходить, Глеб надел свои темные очки и дал газу. Проезжая мимо парня, он специально посмотрел на него, сильно повернув голову. Глеб хотел, чтобы парень убедился в том, что за ним следят. В зеркале заднего вида Слепой увидел, что юнец купился и бежит к своей старушке, видимо намереваясь преследовать лучшего агента Федеральной службы безопасности.

Сразу за поворотом Сиверов поднажал на газ, чтобы раззадорить парня сложностью преследования, но перед последним поворотом, перед выездом на трассу, сильно снизил скорость. Все же в его интересы не входило оторваться от погони. Почти сразу из-за поворота на том конце дороги появился «форд». Парень попался очень легко. Молодецкий азарт все еще затмевал у него трезвый расчет.

По трассе Слепой ехал быстро, иногда ускользая из вида, но всегда в местах ключевых развилок дожидался появления машины преследователя. Перед въездом в город он воспользовался одной знакомой заправкой с автомойкой и спрятался, дождавшись, когда «форд» пронесется мимо. Теперь Сиверов играл в догонялки.

По поведению машины впереди было понятно, что водитель сначала сильно растерялся. Он метался из полосы на полосу, то давал газу, то притормаживал, снова прыгая с полосы на полосу. Опыт в преследованиях, слежках и уходах от погони у Слепого был намного больше, чем у этого юнца, Глеб развлекался, держа его в поле зрения, но избегал светиться в зоне обзора соперника.

Тем временем Потапчук пробил номер «форда» по базе. Информация не раскрыла ни одного секрета. Хозяином машины был хозяин какого-то духовного фонда, делающего упор на психологическую и духовную подготовку к концу света.

— Полный бред! — высказал Глеб свое мнение. — Чем мог Петров с его сугубо меркантильными штучками насолить секте, занимающейся концом света?

— Мне тоже интересно, Глеб, — согласился с недоумением агента генерал.

— Собственно, думаю, что скоро у меня будет возможность спросить это у водителя «форда». Если, конечно, машина не угнана.

— В угоне не числится.

— О таком старье хозяин мог и не заявлять. Хозяева сект, как вы знаете, люди весьма состоятельные и в то же время осторожные.

— То-то и оно. И я полагаю, что эта организация имеет какое-то отношение к земельным махинациям Петрова.

— А вот какое, мне и предстоит узнать в самое ближайшее время. Осталось подцепить рыбку да потом дернуть посильнее.

Чуть погодя, достаточно потрепав нервы парню своим исчезновением, Слепой как бы ненароком, как ни в чем не бывало, чуть обогнал его по соседней полосе слева. Тонировка боковых стекол «БМВ» Глеба не давала возможности тем, кто снаружи, рассмотреть водителя, но в том, что парень опознает машину, агент не сомневался.

Глебу же в зеркале было все прекрасно видно, потому что в этом поношенном «форде» стекла были обычные, без затемнения. Парень заметил и узнал машину. Глеб улыбнулся, потому что понял, что игра заладилась.

«БМВ Х-5» резко пересекла все полосы справа. Глеб нагло поехал чуть ли не поперек, чем, естественно, сильно насолил мирным автомобилистам. Но вежливость была его коньком только тогда, когда не было работы. А сейчас была работа. Добравшись до края дороги, он остановился, включив аварийку, у обочины. До развязки на МКАД оставались считаные метры.

Такой подлый и наглый ход с его стороны «электрик» не мог предвидеть. Он попал в сильно затруднительное положение: нельзя было предугадать, куда поедет преследуемая «БМВ» на развязке: сразу направо на внешнюю сторону кольца, прямо в город или все же свернет с Ленинского проспекта на внутреннюю сторону МКАД. Было понятно, что если он не угадает, то потеряет свой объект навсегда. Даже если увидит в зеркале, что машина свернула, ему все равно ни за что не успеть развернуться самому, чтобы догнать. К тому же остановиться он не мог. Не успел.

Но вдруг «форд» остановился прямо там, где ехал. Включив аварийку, «электрик» вышел из машины и поставил треугольник на некотором расстоянии сзади. Водители, ехавшие прямо за ним, естественно, повылазив из окон, высказались по полной программе за то, что он их запер, но делать было нечего, медленно парни начали выстраиваться в боковые потоки, покидая место так называемой поломки. Глеб оценил изобретательность конкурента, выключил аварийку и поехал вперед.

Дальше, колеся по городу, он расслабился и спокойно повел парня за собой. Уже оба понимали, что знают о существовании друг друга, факт знакомства был только делом времени.

Сиверов поехал в сторону дома. Конечно же, он не собирался вести к себе очередного гостя. Он собирался разобраться с ним неподалеку. Заехав на стоянку перед районным супермаркетом, Глеб нырнул в магазин, давая при этом возможность парню успеть следом. Набросав в тележку кое-каких продуктов, улучив момент, когда преследователь совершенно точно видел его, Слепой взял с полки в отделе игрушек большого белого медведя и посадил в корзину. Потом он попросил продавца в винно-водочном отделе достать из застекленной и закрытой на замок витрины самый дорогой виски. Бутылку Сиверов поставил прямо в лапы медведю. Дополнив композицию большой коробкой конфет, он повез все по залу и, как только повернул за первый удобный угол между стеллажами, просто оставил телегу, да так, чтобы парень, который ходил за ним по пятам, непременно наткнулся на нее, как только повернет сюда. Сам же Глеб незамеченным быстро вышел из магазина.

Ждать пришлось недолго. Одновременно озадаченный и взбешенный белобрысый «электрик»-верзила появился на выходе уже минуты через три. Первым делом он глянул, стоит ли на месте знакомая «БМВ». Обнаружив, что клиент пока на месте, он сбросил напряжение и не спеша, озираясь по сторонам, пошел к машине Глеба.

Переднее стекло без тонировки позволило ему еще издали увидеть, что водителя на месте нет. Он осмелел. Дойдя до машины, парень еще раз оглянулся по сторонам и, не увидев никого подозрительного, попытался заглянуть в салон, чтобы, вероятно, рассмотреть что-либо информативное, интересное. В этот момент Глеб вышел из-за соседнего «хаммера». К парню он подошел, оставаясь незамеченным, сзади.

— Может, проще спросить? — с приятельской усмешкой спросил он.

Пацан резко обернулся, но признаков испуга ни в его лице, ни в движениях заметно не было. Он хорошо владел собой.

— Твоя машина?

— Хочешь купить? Твоя рухлядь портит авторитет? Мочалки не клюют?

— Плевать мне на стиль, тем более что это не моя рухлядь. Ты почему крутишься около брата?

— Значит, брата? А чья это рухлядь?

— Тебе что за дело?

— Именно, что дело, дружок. Так ты брата охраняешь или выслеживаешь?

— Почему я должен тебе отвечать?

— Тогда и меня не спрашивай, давай разойдемся, и будет дальше делать каждый свое дело.

Парень явно напрягся. Очевидно было, что он не хочет давать Глебу возможность выполнять свое дело.

— Ты кто? На мента вроде непохож, — спросил, прищурившись, парень.

— Не все менты похожи на ментов, — с многозначительной ухмылкой сказал Глеб и добавил после короткой паузы: — Так же как не все киллеры похожи на киллеров.

Челюсти у парня на миг сжались. Он волновался за того, кого назвал своим братом.

— По ходу ты — сообщник господина Петрова, — как будто сделал окончательный вывод Глеб. — Готовься, пойдешь по этапу вместе с ним.

— Какому еще «этапу»?! — возмутился парень.

— За махинации. Ты думаешь, что если твой «братик» после отсидки затихорился, то мы забудем вспомнить о нем? Почерк-то остался!

Похоже было, что парень не понимает, о чем говорит Слепой. Возможно, он крутился рядом не потому, что охранял, а потому, что следил, но сам не знал зачем.

— Ваша секта не прикроет ни его, ни тебя. Передавай, кстати, всем привет и — «до скорой встречи!».

Глебу было интересно по мимике парня определять, где он попадает в цель, а в чем ошибается. И делать выводы об осведомленности пацана и о его возможной причастности.

— Значит, мент? — с кривым презрительным лицом спросил «электрик».

— А ты, значит, нет! — с оттенком жалости к парню, сделал вывод Слепой. — Тем хуже для тебя.

Оборотень сплюнул, выражая свое презрение к Глебу и одновременно гордость за то, что он сам не принадлежит к этому лагерю.

— А давай поспорим, кто из нас двоих раньше достанет твоего «брата», неважно, кто он тебе на самом деле, то есть по крови.

«Электрик» улыбнулся, в глазах блеснул азарт и уверенность в себе. Глебу стало немного скучно оттого, что парня удалось развести так легко и быстро. Сейчас он совершенно точно больше не станет преследовать Сиверова, а помчит прямиком к Петрову. «Электрик», не говоря больше ничего, повернулся и пошел к своей машине.

Глеб, убедившись, что парень уехал, набрал номер Потапчука и, узнав, что Кудракова снова отправили на дачу, поехал к нему, чтобы тот не начудил глупостей от страха.

* * *

Оборотень вернулся в супермаркет и купил 0,7-литровую бутылку водки, разной закуски, томатный и апельсиновый сок. С пустыми руками, решил он, нехорошо являться после долгого отсутствия. К тому же водка — факт — поможет расслабиться и начать разговор. Хоть они и братья, но прошедшие годы многое изменили в них обоих, они стали как бы чужие, теперь уже непонятно, с чего начинать общение. С покупками он направился снова в сторону Киевского шоссе.

Может быть, думал Оборотень, брат возьмет его в свою команду, на свою сторону баррикад. В конце концов, он совершенно ничем не обязан Столыпину. Да, он давал некоторую клятву в отряде, клятву верности, но стоит ли оно того? Людям свойственно ошибаться, и происходит это из-за незнания. Никто не может предвидеть, что ждет его в будущем. Клятва, рассуждал Оборотень, пробираясь короткими пробежками между автомобильными заторами, может засвидетельствовать только то, что в момент ее произнесения тот, кто клянется, думает вот таким вот образом и намерен поступать вот так вот. Но узы крови важнее любой клятвы. Он лучше всех знает, как тяжело быть одиноким в этом мире. Нельзя ради никакой клятвы предавать себя, свою кровь.

Фактически Столыпин ничем не был дорог или даже интересен Оборотню. Парень не видел причин, по которым надо было ему, чужому человеку, отдать на растерзание часть своей будущей жизни. И как потом жить, зная, что он уничтожил своего единственного родного человека, оставшись окончательно совсем одиноким. И ради чего? Да он даже примерно не понимает, ради чего крутится весь этот бизнес Столыпина.

Оборотню было хорошо в отряде. За какое-то время он приобрел там авторитет, он был сильный, были друзья, которые его уважали. Они все жили идеей единства. Им было, по большому счету, все равно, ради чего строилось это единство, главным было оно само, как данность. Теперь же получалось, ему надо было предать единство с родным человеком, единственным по-настоящему родным.

Оборотень не допускал мысли, что сдаст Митьку Столыпину. Митька ни разу в детдоме не сдавал младшего брата. Наоборот, иногда он сам подставлялся, лишь бы отвести удар от Стасика.

Ну а с Леной уж как-нибудь они разберутся. Не сможет ни одна девка разрушить узы братства!

Стемнело довольно резко. Теперь Оборотень знал, где стоит дом, в котором живет его брат, и с облегчением уже издали увидел, что в окнах горит свет.

На звонок никто не ответил. Оборотень решил, что брат боится: он же в бегах, а кто может пожаловать в такое позднее время? Скорее всего, что никаких друзей он не ждал, тем более брата!

Забор был довольно прочный, плотный и высокий. Парень пошел вдоль него к соседнему участку, но только около второго дома смог попасть во двор. Дальше по гаражам и другим хозяйственным постройкам, пользуясь лестницами, бочками, столиками, которые завалялись зимой во дворах, он преодолел уже не такие серьезные заборы между участками.

Однако дверь, как и ворота, была заперта, а на звонок Митяй не реагировал. Оборотень сообразил, что мог позвонить по телефону еще от ворот, не совершая бессмысленное проникновение на закрытую территорию, где его не ждут, но выбираться обратно он не стал. Стоя на крыльце, он набрал в мобильнике номер, который недавно списал у Лены.

— Алло!

У парня зашевелились волосы на затылке. Это был голос Лены. Он не знал, что сказать. Если тупо позвать Дмитрия, то она тут же узнает его голос. А он не знал, как к этому относиться. Он выключил связь. Он хотел уйти. В этот момент сверху что-то зажужжало. Парень поднял голову и понял, что на него наводит прицел видеокамера домофона. Оставалось криво улыбнуться и помахать в глазок ручкой.

В двери щелкнул замок, открывая доступ внутрь. Через несколько секунд размышлений Оборотень все же взялся за ручку и потянул ее на себя.

Лена уже стояла в арочном проеме в прихожей. Волосы ее неаккуратно распались по плечам, макияж был кое-где размазан. Она была босая, в большом мужском халате.

— Ты что себе позволяешь? — с тихим негодованием спросила она. — Ты за мной следил? Ты рехнулся? Ублюдок!

— Да на кой хрен ты мне нужна, шлюха? — оскорбился Оборотень. — Где Митька?

— Какой такой «Митька»?

— Дмитрий Степанович, — сквозь зубы пояснил Оборотень. — Теперь, правда, он носит фамилию Петров.

— Ах, так вот что! Типа ты его наконец нашел! И где же Столыпин? Почему не привел? Хочешь доставить находку, обвязанную бантиком, прямо к барскому столу?

Яд сарказма из девушки, казалось, капал частыми крупными, густыми каплями.

— Я не с тобой разговаривать сюда приехал. Позови Митю! — сдерживал себя Оборотень из последних сил.

— Тут нет никаких Мить и никаких Петровых, — даже не скрывая того, что это ложь, с наглым вызовом заявила Лена.

— Последний раз прошу по-хорошему! Позови брата.

— Ты больной? — нервно засмеялась девушка. — Какого такого «брата»?

— Не твое дело… — он хотел добавить какой-либо грязный эпитет, но передумал: в конце концов, он не собирался портить из-за нее себе настроение. — Позови по-хорошему! Ты же знаешь, что у меня силы больше, чем у тебя. А я не хочу начинать этот вечер с неприятного скандала.

— Дим! — крикнула Лена с издевательской улыбкой, не отводя взгляда от Оборотня. — К тебе тут…

У Оборотня вдруг заколотилось сердце. Он смутился, поняв, что сильно волнуется. Его смущение не ускользнуло от внимания Лены. Девушка вдруг переменилась в лице. Возможно, у нее в голове вдруг сошлась какая-то информация, все же она совсем не была глупой бабой. Она закончила фразу с совершенно другим настроением:

— К тебе… Стас… Твой брат. Кажется…

Наступила тяжелая тишина. Потом где-то в глубине дома послышалось движение. Лена в ожидании, теперь еще более внимательно рассматривая парня, прислонилась к косяку арки. Громадный халат соскользнул с одного плеча. Стало понятно, что под халатом нет вообще ничего. Парень уставился на плечо и нагло, многозначительно хмыкнул. Это смутило Лену, она запахнулась поплотнее, но тут же взяла себя в руки и в упор уставилась на Оборотня.

— Ты с ним… — вопросительная интонация повисла в воздухе, потому что парень, поперхнувшись, не смог закончить свой вопрос.

— Яс ним давно, — поняла девушка. — Ты мне был нужен, чтобы обезопасить его. Мне важно было знать, насколько ты становишься для него опасен. К тому же Дима на некоторое время потерялся, я надеялась, что твоими руками найду его, если не проявится раньше. Ты бы помог мне его найти, а я бы сделала так, чтобы ты до него никогда не добрался.

Оборотень совсем растерялся. В этот момент со второго этажа спустился брат. Он тоже был в халате.

— Кто тут ко мне, ты говоришь?

Он явно не осознавал еще новость до конца. Впрочем, это было неудивительно, потому что любому человеку было бы трудно поверить в такое невероятное явление именно сейчас.

— Думаю, он действительно твой брат, — повернулась ему навстречу Лена.

Она сказала это холодно, без сочувствия к какой-либо из сторон, и сразу пошла наверх, оставляя мужчин одних друг напротив друга.

Брат постарел. Озорства в глазах больше не было, вместо него на Оборотня смотрело недоверие, усталость и равнодушие.

— Стас, это ты, что ли? Я бы не узнал. Ты был совсем мальчиком…

— Я тебя искал.

— Я, в общем, тоже пытался, — сказал Митя.

Оборотень подошел первым, мужчины обнялись. Объятия у Митьки были крепкие, искренние.

— Я бы тебя не узнал, — сказал он, похлопывая младшего по спине.

— А я сразу узнал! Правда, когда в лицо увидел. Со спины не узнал.

Они наконец расцепили объятия.

— Но почему ты Петров, а не Шершнев? — поинтересовался Оборотень.

— А как ты тут очутился? — подозрительно спросил брат, не ответив на вопрос.

— Я же сказал, — смутился парень, — что я тебя искал.

— Дим, — раздался голос Лены, она спускалась со второго этажа, — это и есть тот самый умник, который почти сел тебе на хвост.

— Да, Митяй. Найти тебя — это было мое задание. От Столыпина. Но я же не знал, что Петров — это ты. Глупо получается. Но тебя, своего брата, я тоже искал. Мне было сложно, потому что я не знал, что ты поменял фамилию. Я искал Дмитрия Шершнева. Так почему ты, кстати, теперь Петров?

— Длинная история, Стас, — отмахнулся брат.

— А я не спешу, — обиделся Оборотень.

— Зато я, братишка, спешу. Подо мной земля горит, как ты уже догадался.

— Что ты будешь теперь делать? — спросила Лена, глядя в упор на Стаса.

Он посмотрел на нее и вдруг растерялся. Ситуация была совсем запутанная. Лена его использовала. Однако использовала она его для того, чтобы спасти его же родного брата. Но ведь она делала это не из добрых побуждений к Оборотню, потому что понятия не имела о том, что один и другой — родственники. Она спасала только свое собственное благополучие и ради этого использовала парня грубо и пошло.

Митька… Он был другой. Ему не было никакого дела до младшего брата. Он думал о своей шкуре. Он не радовался встрече. Но он по-прежнему был его старшим братом!

— Я скажу Столыпину, Митька, что не нашел тебя. И скажу, что умываю руки.

— Это будет твой конец в отряде — ты понимаешь? — подозрительно прищурившись, спросила девушка.

Оборотень, задумавшись, пошел в гостиную мимо Димы и Лены. Он сел на диван, взял пульт, который лежал рядом, и машинально включил телевизор. На первом канале передавали новости. Они ему не понравились. Другие каналы тоже вызывали раздражение. Парень молча и безучастно листал канал за каналом, практически даже не останавливаясь на каком-то, чтобы вникнуть в суть передачи.

Лена подошла к телевизору и выключила кнопку, потом села на диван рядом с Оборотнем. Дима остался стоять в дверном проеме, только развернулся к ним лицом.

— Оборотень, что ты будешь делать? — спросила Лена, положив руку ему на колено.

— А тебе какое дело? — огрызнулся парень, сняв ее РУКУ-

— Мне есть дело, — с напором сказала Лена и отвернулась от него, опустив лицо вниз.

— Боишься, что я тебя сдам? — посмотрел он ей в глаза.

— Сдавай, если хочешь, — пожала она плечами. — Мне все равно. Столыпин меня больше никогда не увидит. Мы завтра улетаем.

Она снова подняла на него глаза. Стас вдруг вспомнил ее лицо в темноте, едва освещенное зыбкими бликами ночи. Волосы разбросаны по подушке, какие-то пряди стекают по лицу. Глаза прикрыты, губы, наоборот, приоткрыты. И тихий нежный стон — ее реакция на его действия, доставляющие особое наслаждение.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть Лену, но в темноте подсознания картинка стала только ярче и ощутимее. До него добрался ее запах, ставший за эти дни таким привычным! Запах ее духов на фоне тонкого аромата ее кожи, возбуждающего Стаса даже вопреки его воле. Он мог в какие-то моменты делать вид, что равнодушен, мог сам себя заставлять не думать об этом, но возбуждался от запаха девушки всегда.

Вопрос брата выбил его из нахлынувших неуместных воспоминаний.

— Я так понимаю, что вы — любовники? — равнодушно полюбопытствовал Митя.

Стас промолчал, только отвернулся и стал рассматривать картинки на стене.

— Какое это имеет значение? — стараясь быть равнодушной, ответила вопросом на вопрос Лена. — Ты со своей женой тоже спишь. Но я же не возмущаюсь!

Дмитрий сильно удивился такому заявлению.

— Ты, барышня, кажется, перепутала все жизненные понятия. Жена — это жена, а Стас — совсем не твой муж!

— Он твой брат, — нагло и с вызовом ухмыльнулась девушка. — Считай, что он — это ты сам. А вообще-то, ты же знаешь, что я это делала только для того, чтобы быть в курсе событий. Ну, и чтобы при случае увести его в сторону, тебя защищая.

Оборотень криво хмыкнул:

— И вместо этого ты привела меня сюда.

— Ты сам приехал! — огрызнулась Лена.

— Сейчас да, но утром я пошел за тобой, а потом поехал за Митей, узнав этот адрес. Но тогда не получилось пообщаться. Отвлек один тип. Он, кстати, тоже сюда на хвосте приехал. И тоже уже знает этот адрес. Я-то тебя, брат, не сдам, Игорь в пролете. Но вот тот, второй… Он из ментовки. Я, собственно, приехал сейчас еще и для того, чтобы предупредить тебя.

— Да, — протянул Дмитрий, проходя в комнату. — Лена, сходи-ка поставь чай. И собери что-то поесть. Все же брат нашелся.

— Кстати, я кое-что принес, — оживился Оборотень. — В пакете. Около двери остался.

— Выставляешь? — Лена сердито стрельнула взглядом на Дмитрия. — Как будто я не имею права знать, что происходит! А между тем это и моя жизнь. И я имею право в ней участвовать.

— Женщина, доверься лучше умному мужчине, пока ты ему еще не надоела. Я тебе потом все расскажу, детка. Только свали теперь, сделай милость. Я брата слишком долго не видел, для того чтобы делить этот момент с тобой. Впрочем, тебя мы уже, кажется, поделили. Все равно проваливай, нам надо поговорить.

Лена была очень рассержена, однако не решилась дальше настаивать на своем. Закусив губу, она поднялась и вышла из гостиной.

— Так что за мент сел мне на хвост? — ласково спросил брат, подходя и устраиваясь на диван рядом с Оборотнем.

— Сказал, что они тебя месяц искали и уже дня три как на хвосте сидят. Какое-то дело с госпредприятием в Рязани.

— Бред. Понятия не имею. По ходу эти олухи по ложному следу пошли. Но я им помогать не стану. Пусть ищут.

— Но они знают, что ты тут на постое. Сматывать тебе надо.

— Это я и так понимаю. И давно. Но по другим делам. А ты хорошо выглядишь, братец! Мне впору гордиться тобой. Ты где так мышцы-то надул? — сменил тему Дмитрий, пощупав стальные бицепсы Оборотня.

Парень вкратце рассказал брату историю прошедших лет и то, как попал в отряд.

— Мить, а почему ты фамилию поменял? Ты так и не рассказал.

Дмитрий легко и непринужденно рассказал, что когда-то по глупости связался с неправильными ребятами и все вместе они загремели за решетку за кое-какие дела — разували государство. Когда вышел, женился и взял фамилию жены. Не столько, чтобы прятаться, сколько для самого себя, чтобы отвязаться от истории своей корявой жизни.

Лена прикатила тележку с чаем, булочками, сыром, ветчиной, виноградом, яблоками. Оборотень предложил вскрыть принесенную водку — за встречу. Лена сказала, что хочет вино, и отправилась к бару. Дима попросил захватить для него коньяк.

— Братец, тут такое дело. Для матери я буду присылать деньги в больницу. С врачом я уже договорился. Но, знаешь, люди всякие бывают. Если с ней что-то случится, они же могут и не написать мне. Все-таки деньги я даю им не маленькие.

— Я тебя понимаю, — покивал Оборотень, — кто ж по доброй воле откажется от халявных денег.

— Ты бы ходил к ней иногда, братишка. Присмотри. Мать твоя все же.

— Ей все равно, Мить, — озадаченно протянул младший.

— Откуда ты знаешь, малявка?! — возмутился мужчина. — Ты ни разу к ней не сходил. Я спрашивал у врача. И не волнует меня то, что ты ее не видел ни разу в жизни. Пойми, она твоя мать. Ей было хреново, когда она тебя родила, это был самый страшный день в ее жизни, но она тебя родила. Ты ей жизнью обязан, малявка! Чтоб ходил, ты понял меня?

— Я понял, брат. Ты что же, с концами уезжаешь?

— Да. Ленку, кстати, можешь и дальше трахать. Она девка хорошая. Заодно присмотришь за ней. Хотя бы первое время. Даже хорошо, что она с тобой останется. Ты все-таки брат мне. Не жалко. А к ней я привык, душа ноет за нее. Переживать же будет… Только ты не вздумай ее в себя влюблять бесповоротно. Я от нее не отказываюсь. Может, когда-то еще заберу к себе.

— По какому праву ты, во-первых, распоряжаешься чужими жизнями, будто ты Бог? — возмутилась Лена, которая как раз к этому моменту вернулась с двумя бутылками в руках.

Она все слышала. Вид у нее был довольно воинственный, казалось, что любая из бутылок может пойти в ход как ударное орудие.

— Давай сразу обсудим, что там «во-вторых», — равнодушно предложил Дмитрий.

— Во-вторых, я не поняла, что это ты говорил насчет того, что я как бы остаюсь тут на неопределенное время?

Она поставила бутылки на низкий столик у дивана и быстро прошла к комоду у стены. Вытащив верхнюю шуфляду, девушка извлекла две яркие обложки авиабилетов, проверила, что написано внутри, и кинулась к Дмитрию, потрясая пропусками в лучшую жизнь.

— А это что? Ты же уже купил мне билет! Ты просто дразнил меня, да? Я устала от твоих выходок!

Мужчина спокойно взял цветные обложки у нее из рук, достал оттуда билеты и медленно, глядя ей прямо в глаза, разорвал оба. Оборотню стало жалко девушку. Губы у нее затряслись, в глазах заблестели крупные капли слез. Митя равнодушно кинул куски билетов Лене в лицо.

— Это — картинка, моя девочка, за которой нет твоего места ни в одном самолете. Ни для тебя места нет, ни для твоего наглого и никчемного братика. Дура же ты, если поверила, что я потащу с собой балласт в виде тебя. Я и жену-то не беру. Пока.

Не успел Оборотень моргнуть, как с криком «Ах ты сволочь!» девушка бросилась на его брата. Схватка получилась короткой: с широким замахом Дмитрий отправил свой кулак навстречу ее лицу. Вся ее энергия нападения, встретив стену отпора, обратилась против нее самой. Лена отлетела назад с той же скоростью, с которой нападала. Она стукнулась спиной о комод и сползла на пол. Губа у девушки была разбита довольно сильно, кровь обильно стекала на халат.

— Не бери на себя слишком много, — спокойно, как будто его вообще никак не задело то, что только что произошло, посоветовал мужчина и отвернулся.

Он налил Оборотню рюмку водки, себе — коньяку. Парень, плохо соображая, на чью сторону ему следует стать, с удивлением смотрел на брата, на то, как спокойно и уверенно он наливает напитки в маленькие рюмки.

— Девочка, ты будешь свое вино? — спросил Дмитрий и, не глядя на Лену, потянулся за бутылкой.

Оборотень почувствовал, как что-то очень холодное и твердое уперлось ему в висок. Он попробовал повернуть голову в ту сторону, но нечто уперлось довольно сильно, не давая шевелиться.

— Не дергайся! — практически прошипела Лена.

Боковым зрением парень понял, что у Лены каким-то образом оказался в руках пистолет и его она ткнула почему-то в него, а не в своего обидчика.

— Лена, но почему я? — как можно спокойнее спросил парень.

— Потому что ты виноват во всем! Это раз, — отрезала она, еще сильнее уперев дуло ему в висок, подчеркивая свою решимость.

— И конечно, как всегда у тебя, есть какое-то «во-вторых», — с ухмылкой предположил Дмитрий, откидываясь со своим коньяком на спинку дивана.

— Если ты не организуешь сейчас же мне билет, я застрелю твоего брата, — пообещала девушка. — Тебе не нравится Влад? Так у тебя не будет твоего маленького Стасика!

Дмитрий встал с дивана и направился в обход столика к девушке.

— Пойми ты, глупая капризная ведьмочка, — начал он очень ласковым голосом, — что мне совершенно наплевать на этого малознакомого мне ребенка. Не хватало ко всем моим заботам еще и за ним слюни вытирать!

— Неправда! Ты с грустью рассказывал мне о том, что потерял следы брата, — закричала на него девушка.

— Ну надо же мне было чем-то растрогать твое сердце! — развел руками Митя. — А теперь я вот увидел его и понял, что ничего общего у меня с ним нет, хотя, если бы я оставался тут, он был бы мне полезен. А сейчас — пустой номер!

Он подошел уже совсем близко к девушке.

— А ведь ты не врешь… — с неуверенностью заметила она.

Железное дуло пистолета отлипло от виска Оборотня. Он осторожно поднял голову. Пистолет смотрел в лоб его брата. Руки Лены не дрожали, палец был на спусковом крючке.

У Мити дрогнуло веко. Он боится, понял Оборотень. Он мог одним движением снизу вверх выбить пистолет, но сильно опасался, что взбешенная девушка, нервы у которой напряжены до предела, может мгновенно отреагировать на его даже малейшее шевеление случайным выстрелом.

Дмитрий начал медленно поднимать руки.

— Ленка, ну что с тобой? Ты же всегда была мне опорой. Ты — самый верный мой человечек. И самый нужный мне. Я говорю только то, что сейчас ты мне очень нужна тут. Еще немного. Я уже подал документы на развод с женой.

— А по вашим воркованиям не скажешь, — неожиданно сам для себя встрял Оборотень.

— А ты откуда знаешь? — удивился Митя, кажется забыв про угрозу, которая нависла над ним в виде пистолетного дула.

— Слышал. Я был электриком, когда ты приходил за шмотками.

Брат присвистнул, пораженный этой информацией.

— Кстати, да, — Лена ослабила напряжение, потому что жадно схватилась за информацию, которая ей помогала мстить чисто женскими приемчиками — язвительностью и издевками. — Он захаживал в твое отсутствие к Мариночке. Спроси, сколько раз он ей вставил. Поди, женщине при муже, который в бегах, в охотку было покувыркаться с таким сладким красавчиком. Ты себе не представляешь, какой он нежный и внимательный в сексе.

Митя не обиделся. Он, воспользовавшись мигом Лениной слабости, просто перехватил у нее пистолет. Обида и напряжение вырвались из девушки, как пар из разорвавшегося от накала и давления котла. Слезы брызнули из глаз, тело забилось в конвульсиях, руки и ноги, казалось, ослабли в один миг. Она, шатаясь, отошла в сторону и сползла на корточки, опираясь спиной о комод.

— Дима, возьми меня с собой в Кейп-Таун, пожалуйста, — рыдала она, уронив голову на руки.

— Митя, тебе с ней будет проще в чужой стране, — пожалел девушку Оборотень.

— Не говори ерунды, — отрезал брат. — Все для меня сейчас только обуза, в любой стране. Даже в этой. К тому же ни о какой преданности с ее стороны говорить не приходится. Этой женщиной рулит только личная выгода, расчет. Да ты на себя посмотри! Она тебя использовала. А ты ее жалеешь! Не будь дураком! А мне она нужна была только как осведомитель. Если бы я с ней не крутил, она бы сдала меня своему Игорю в два дня. А я сделал грамотный тактический ход, сделал слугу своего врага своим слугой. Плата, собственно, была мне самому приятной. Трахать красивую бабу гораздо приятнее, чем некрасивую. И уж тем более она гораздо лучше резиновой куклы. Зато, удовлетворив мои фантазии, довольно распущенные, не постесняюсь сказать я, она уже больше не могла сдать меня. Я мог творить за спиной Столыпина все что хотел. А эта дура мне помогала. Она решила, что я поделюсь с ней всем, что оттяпаю у Игоря Леонтьевича, потому что якобы я ее люблю. Бабы — гнилые существа. Они за любовь готовы предать принципы. Любовь — это миф, это самообман. С бабами удобно. Вот Лена сама придумала любовь, сама с ней и игралась.

Дима решил, что все сказал и что игра закончена в его пользу, он опустил пистолет, затем поднял его, пробуя на вес, потом, играясь, нацелился на сидящую на полу несчастную, раздавленную морально девушку. Глядя на нее через прицел, он продолжил свои издевательские рассуждения:

— Не удивлюсь, если она и в тебя влюбилась. Ну, хоть немного, да, Лена? Знаешь, братишка, эта рыжая — такая похотливая самка, даже, скажем честно, сука! Я уверен, что она занимается сексом даже с собственным братом. Лена, что твой брат любит больше всего?

Он нагло хохотнул, все еще игриво держа ее на мушке.

— Ты перегибаешь, Митя, — заступился за девушку растерявшийся Оборотень.

Светлый образ брата из его воспоминаний плавился прямо на глазах, шипя и испуская какой-то ядовитый пар.

— Поверь мне, братишка, я не перегибаю. Я уверен, что она удовлетворяла своего брата.

— Заткнись! — прикрикнул Стас, вконец теряющий терпение.

Митя, ухмыляясь, повернул голову к брату.

В этот момент Лена, как освобожденная прежде сжатая пружина, вскочила со своего места и с диким, нечеловеческим криком метнулась на мужчину с пистолетом.

Грохнул оглушающий выстрел. Дмитрий нажал курок машинально, защищаясь автоматически. Лена будто наткнулась грудью на непрозрачную стену и, раскинувшись всем корпусом, сначала зависла в воздухе на какие-то мгновения, а потом полетела на пол лицом. На ковре быстро стала расти красная лужа.

Оборотень кинулся к ней. Когда он поднял голову, брата уже не было в комнате. Девушка была жива, парень попытался помочь ей. Пуля угодила в живот, ей было очень больно. Крови было много, и она лилась и лилась, остановить ее, казалось, не было никакой возможности. Оборотень попытался аккуратно поднять Лену, чтобы переложить на диван. Девушка глубоко и надрывно застонала.

Хлопнула входная дверь. Парень постарался поскорее добраться до дивана, чтобы устроить девушку поудобнее, и сразу же кинуться вслед за братом. Пока он возился, на улице заурчал мотор выезжающей из гаража машины. Оборотень метнулся к окну.

Все было залито лунным светом, все было контрастным, черно-белым, без нюансов. Четкие грани, как острия лезвий, разрезали мир на две полярные противоположности. В мире больше не было цветов и оттенков.

Перед машиной Митяя открылись ворота, брат выехал на улицу. Стас заметил через проем еще не закрывшихся ворот зад своего «форда». Ворота медленно закрывались. Если они закроются до конца, то замкнут парня и раненую девушку в западне, найти выход из которой, может статься, довольно сложно: Оборотень понятия не имел, где находится пульт управления этим воротным механизмом. И перетащить Лену через заборы соседних дворов было нереально. Это была бы верная смерть для нее.

Оборотень, уже не обращая внимания на девушку, рванулся на улицу. Ворота сошлись у него перед носом. Он не успел добежать всего пару шагов. Издевательски что-то щелкнуло внутри. Пнув от злости ровную стену идеально сошедшихся створок, Оборотень рванул обратно в дом.

На стене в цокольном этаже он обнаружил большой деревянный ящик размером примерно метр на метр. Разбив не раздумывая крышку, он обнаружил множество связок из множества больших и маленьких ключей. Какой из них имел отношение к воротам и куда его вставлять, предположить было практически невозможно. Он спешно сгрузил ключи в полиэтиленовый мешок, валявшийся неподалеку, и побежал обратно к воротам.

Надо было найти отверстие для ключа. По нему можно было бы прикинуть, какие ключи могут подходить, а какие точно нет. С одной стороны ворот ничего похожего на узел управления не было. Зато Оборотню повезло с другой стороны. Тут он нашел небольшую металлическую коробку с антенкой дистанционного управления. Не рассуждая о том, что хорошо, а что плохо, он достал из кармана брюк свой выкидной нож и сломал коробочку. К счастью, в воротах снова что-то щелкнуло и напряжение между створками исчезло. Когда парень чуть надавил, они открылись.

Его машина была разбита. Лобовое стекло с большего валялось мелкими осколками на передних сиденьях, немного — на земле. Все четыре колеса были спущены до ободов. Не осталось никаких шансов самостоятельно вывезти девушку, чтобы попытаться найти для нее помощь, не информируя милицию.

Оборотень достал мобильный телефон, набрал несколько цифр, назвал адрес.

— Приезжайте, пожалуйста, быстрее. Девушка может умереть от потери крови. У нее огнестрельное ранение в живот, — сухо сказал он. — Так получилось. Да, я знаю, что вы обязаны сообщить в милицию. Главное, приезжайте быстрее.

Глава пятая

Лес был багровый. Сквозь голые ветки деревьев плыла красная луна. Оборотень иногда со злостью поднимал к ней голову. Ему хотелось выть, как зверь. В один какой-то миг, он даже не мог сказать, когда именно, все пошло наперекосяк. Подтаявший снег с черными налетами собравшейся за зиму грязи был кирпично-кровавого цвета, как застывшая кровь, да еще мокрые капельки искрились красным отраженным светом. Куртка и штаны парня были мокрые и холодные. Они были мокрые от крови Лены. Он не мог идти куда бы то ни было весь измазанный кровью. Надо было что-то придумать.

Лес расступился неожиданно. Деревья вдруг просто закончились. Невдалеке чернели скатные крыши маленького дачного участка. Огней в окнах нигде не было.

Оборотень взломал дверь в первом же доме. К его счастью, одежда в нем нашлась. Она была холодная, неприятная на ощупь и пахла затхлостью. Но она, по крайней мере, не была мокрой от чужой крови.

Пока парень переодевался, свет за окном снова стал белым. Снова воцарился контраст и как будто поднялись острые границы между добром и злом.

Чужая одежда согрелась на нем довольно быстро, поэтому идти стало легче. Минут через десять он услышал в стороне шум автотрассы и еще минут через пятнадцать вышел на дорогу, залитую желтым электрическим светом. Этот теплый свет после холодного лунного как будто делал весь мир теплее и уютнее.

Оборотень остановился на краю дороги и поднял руку, пытаясь привлечь внимание кого-либо из ночных водителей. Машин было мало, они пролетали мимо черными размазанными тенями. Возможно, водители, уставшие от постоянного ослепления встречными машинами, даже не успевали заметить маленькую темную фигурку на обочине. А может, просто не хотели терять в скорости, останавливаясь. А может, они не успевали сообразить, что вот только что кто-то попросил помощи. Оборотень вспомнил, что и до него самого идея подобрать попутчика доходила только тогда, когда он успевал отъехать довольно далеко от голосующего. И это даже днем, а что же говорить про ночное время?!

До Москвы было очень далеко. Собственно, в Москве ему делать уже нечего. Дорога в отряд теперь тоже закрыта. Тем более нечего думать и о том, чтобы заявиться к Игорю. Единственное, что у него пока еще было, — это квартира, снятая на некоторое время. Наверное, можно было бы еще какое-то время проработать в ЖЭСе, но тогда Столыпин его быстро найдет — это станет вопросом только нескольких дней. Оборотень подумал, что надо хотя бы все деньги с карточки снять. Конечно, это чистое воровство, но терять ему сейчас нечего, а продержаться какое-то время надо. Хотя бы для того, чтобы осознать, на каком он оказался свете. Ему нужна пауза. Ему нужны несколько дней тишины.

Ни одна машина так и не остановилась. Парень решил отсчитать еще десять и, если так и не повезет, отправиться в сторону столицы пешком.

Единственное, что теперь его согревало, — это надежда на то, что Лена выживет.

Когда он вернулся с улицы в дом, Лена была без сознания. Кровь все еще сочилась из большой раны на животе. Оборотень бегом поднялся наверх, сорвал с кровати простыню и, порвав ее в клочья, наделал повязок, чтобы остановить девушке кровь.

Она так и не приходила в сознание, но дышала. Тяжело, прерывисто. Устроив ее поудобнее, парень снова вышел на улицу, прошел на задний двор, откуда можно было по свету фар заранее увидеть приближение машины. Он с нетерпением ждал приезда «скорой помощи».

Когда врачи приехали, Оборотень, притаившись в темной тени, дождался, пока вынесли девушку. Увезли ее с сиреной. Это давало надежду на то, что девушку спасут.

Уже прошел час после того, как Оборотень вышел на трассу. Больше двух часов минуло с тех пор, как врачи увезли раненую Лену. Парень нырнул в карман и достал мобильный телефон. Позвонить сейчас в больницу значило сдать себя с потрохами. Ради чего же он тогда убежал с дачи? Конечно же, сейчас милицию больше всего интересует то, кто подстрелил молодую женщину. И первый подозреваемый, безусловно, тот, кто вызвал «скорую». По крайней мере, он — единственный свидетель. По звонку его вычислят. Впрочем, сообразил Оборотень, его номер уже зарегистрирован в «Скорой помощи», он же вызывал бригаду.

На луну наплыла большая туча. Стало очень темно. Парень нажал первую попавшуюся кнопку на телефоне, отчего зажегся экран. Покрутив аппарат в руке, он нажал вызов последнего набранного номера. Это был номер «Скорой помощи».

— Скажите, в какую больницу отвезли девушку с огнестрельным ранением? Я вызывал бригаду пару часов назад.

Женщина на том конце попросила чуть-чуть подождать и переключила его на кого-то другого. Новый собеседник потребовал Оборотня назвать его имя.

— Это не я стрелял. Мое имя вам ничем не поможет. А тот, кто стрелял, сразу смылся. Скажите, куда отвезли девушку? Я хочу знать, как она.

Женщина, вступившая в разговор второй, снова потребовала назвать его имя и рассказать, что произошло.

— Уважаемая, — ответил Оборотень, — когда девушка придет в себя, она вам сама все расскажет. Все, что решит нужным рассказать. Кстати, ее зовут Елена Парамонова. У нее есть брат, зовут его Владислав. Номер я не знаю. Скажите, куда вы ее отвезли? Я хочу знать, как она. Не молчите, я жду. Посмотрите, пожалуйста, сразу номер больницы, я позвоню.

— Она умерла, — строго ответил голос. — До больницы ваша подруга доехала, но до операционного стола не дотянула. Она потеряла слишком много крови.

Оборотень, не попрощавшись и даже не выключая связь, выбросил телефон в темноту.

Туча отплыла от луны в сторону. Все снова стало до рези в глазах контрастным.

Он шел вперед, ни о чем не думая. Мысли прыгали, но ни одна не имела ни начала, ни конца, ни одна не задерживалась. Они все, как только появлялись, лопались как мыльные пузыри.

Впереди показался островок желтого света. Это был пост ГАИ.

Оборотень поднялся по лестнице и начал неистово молотить в дверь. Скоро выглянул сердитый заспанный гаишник.

— Я хочу заявить об убийстве, — сказал Оборотень.

* * *

Утро было солнечным и ленивым. Глеб проснулся довольно рано, постоял немного у окна, любуясь на деревенский рассвет, но вскоре все же заставил себя снова лечь и поспать еще немного. Это было первое утро, когда можно было никуда не спешить. Теперь от него, Слепого, в этом деле ничего не зависело. Разве что надо было еще немного присмотреть за Кудраковым, потому что нервы мужчины были сильно расшатаны за прошедшие дни, но оставалось подождать еще чуть-чуть в надежде на то, что Дмитрий Петров сделает шаги, которые позволят схватить его за руку. В этой игре главная роль все еще была за Геннадием Владимировичем Кудраковым. Надо было ждать.

Вчера вечером, когда он приехал после догонялок с тем незнакомым парнем, который прикинулся электриком, выслеживая Петрова, Глеб проверил все комнаты на даче. Геннадия Владимировича не было ни в одной. При этом следы его присутствия вылезали повсюду. Входная дверь была открыта. На столе стояла еда, холодная, но довольно свежая. Тут же торчала неизменная бутылка водки. Правда, что не сразу заметил Глеб, она была закупорена. Это его удивило.

Кудракова Слепой нашел на заднем дворе. Тот сидел, закутавшись в старый кожух, как домовой или, точнее, дворовой. Он сидел в темноте на табуретке и смотрел на голые кусты.

Глеб сначала не знал, как к нему подойти, чтобы не испугать. В такой ситуации у человека его возраста, особенно после таких событий, которые он пережил, запросто может случиться инфаркт. Посмотрев по сторонам, Слепой поднял с земли маленький камушек и кинул его к Геннадию Владимировичу. Легкий звук вывел мужчину из самопогружения, он повернул голову туда, где упал камень, потом наклонился и поднял его.

— Вы не замерзли? — осторожно спросил Сиверов.

— Нет. Вечера стало гораздо теплее, чем было еще несколько дней назад. Смотри, мороза уже нет. А вот тучи расходятся, это как раз может привести к похолоданию. Если они уплывут и если небо останется на всю ночь открытым, то это малое тепло, которое набралось за день, улетит в космос.

— Как вы себя чувствуете? Я думал, вы приедете на ту квартиру, где были в первый вечер нашего знакомства, но не нашел вас там. Тогда поехал сюда, хотя совсем не был уверен, что найду тут. Как все было?

— Ты думал, что федералы сразу же после операции упрятали меня в казематы, да, Сергей?

— Нет, — еле сдерживая улыбчивые нотки от такой неожиданной лирики со стороны Кудракова, ответил Глеб. — Если бы я так думал, я бы не поехал сюда. Не близкий свет, однако!

— И то верно. Но думаю, что скоро они все-таки меня туда отправят. Обещали, что если я помогу, то оставят на свободе и сделают свидетелем по делу. Ты им веришь, Сергей?

— Я не знаю, Геннадий Владимирович. Я не знаю. Никогда раньше не имел опыта общения. Вы что-то очень устали сегодня, шеф. Я вижу, что вы устали. Может, по сто грамм, чтобы снять напряжение?

Глеб говорил с ним просто, по-приятельски, но все же выдерживал дистанцию, исполняя роль наемного охранника.

— Что ты, Серега, будешь делать, когда меня посадят? — проигнорировав предложение выпить, спросил Кудраков.

— Да не посадят вас, ну правда, Геннадий Владимирович. За что вас сажать-то?

— Это тебя не посадят. Ты вообще случайный в этом деле человек. А меня посадят. Я чувствую, что спета моя песня. Будешь мне в КПЗ передачи носить?

— Во-первых, я думаю, что не посадят вас. Во-вторых, я домой уезжаю, Геннадий Владимирович.

Ты что это? Бросить меня надумал? А если не посадят, то ты мне будешь нужен. Я хочу, чтобы ты у меня работал. Ставку удвою.

— Спасибо, шеф, но я подумал и решил. Тут очень опасно, очень тревожно. Москва — не для меня. У нас дома лучше, спокойнее. К тому же я жениться хочу, семью завести, понимаете? Пора мне. Я вот так вот решил.

— Ну, если решил… Но если вдруг что, то обращайся. Если меня не посадят. Я же твой должник в некотором роде. Спас ты меня. Даже просто тем, что был рядом. И помог ты мне выпутаться. Спасибо тебе, Сергей Слепцов. Век не забуду.

Мирно заспавшихся мужчин разбудил слишком требовательный для этой деревенской тишины писк эсэмэс-сообщения. Глеб очнулся моментально, разбудил Кудракова.

— Геннадий Владимирович, вам сообщение.

Сонный Кудраков протянул руку к телефону.

— Это может быть только один человек, — быстро просыпаясь, прямо на ходу пробормотал он. — Так и есть. От Петрова. Пишет: «Перечислил все. Будет сверху еще половина от этого, если сделаешь по инструкции. В почте».

Кудраков задумчиво хмыкнул, молча перечитал сообщение, потом поднялся, осмотрелся и спросил:

— Где тут компьютер?

— Боюсь, тут нет компьютера, — стараясь не показывать своей заинтересованности в деле, ответил Сиверов.

Снова пропищал сигнал эсэмэс в телефоне Кудракова. На этот раз сообщение было из банка.

— Ничего себе, как шустро! — весьма довольный, воскликнул Кудраков, прочитав информацию. — Пишут, что на мой счет поступили деньги. Как, однако, все шустро и быстро. Эх, Серега! Если бы я не был таким трусом и не сдрейфил с самого начала, если бы я послушался Петрова и сразу пошел к Петьке! Все решилось бы давно, легко и с прибылью… Согласись, что я — полный идиот.

— Согласен, — не смог удержаться Слепой, но все же добавил ради конспирации: — Если вам хочется, чтобы я согласился. Но, вообще-то, девочку эту же нашли, разве нет? И я так понимаю, этот ваш друг не стал бы подписывать никакие бумаги. Это же только из-за того, что милиция вмешалась, так сложилось. Разве нет?

Кудраков посерьезнел, задумчиво покивал головой, соглашаясь.

— Не милиция, а федералы. Это разница! Ну да, ты прав. Но куда так спешит Петров, что даже в воскресенье напряг банки?

— До обеда банки работают. В ограниченном режиме, но работают, потому что проценты — это деньги, — вылезая наконец из постели, сообщил Глеб.

— Ну и черт с ними! — вдруг взбодрился Кудраков, сбросив всю задумчивость. — Так где мне взять электронную почту в этой дыре? Пора выдвигаться в город, я думаю. Серега, собирайся, да побыстрее!

— А за Интернетом можно не гоняться, Геннадий Владимирович, — подмигнул мужчине Глеб, по ходу дела ставя чайник на плиту. — у меня в телефоне есть.

— Не умею я.

— Давайте адрес ящика, я посмотрю. Ну а вы уж тогда настригите бутербродов на завтрак да на дорожку.

В письме сообщалось, что на Кудракова возлагается почетная миссия завершить это сложное дело. Причины такого смелого решения Дмитрий Степанович Петров объяснять не стал, но Глеб понял, что причин может быть как минимум две. Он боится светиться; скорее всего, «электрик» уже донес, что его караулят. Именно это, не было никаких сомнений, толкнуло его на ускорение процесса и на активные предприятия. Другой причиной могло быть то, что Петров срочно уехал из города. Скорее всего, имели место быть обе причины, но вторая беспокоила Глеба.

В инструкции было написано, куда должен явиться Геннадий Владимирович и во сколько. Там будут ждать двое иностранцев, Дэн Мортон и Герберт Даунинг, которым следует отдать один из подписанных экземпляров. Они удивятся, что нет Петрова, им надо сказать, что, мол, Дмитрий вынужден поехать по делам в российскую глубинку. От Кудракова также требуется подписать там же второй экземпляр — Дэн и Герберт в курсе — и забрать его с собой. Потом эти подписанные бумаги следует положить в ячейку.

— А что же он сам-то не придет? — возмутился Кудраков, снова ссутулившийся от ощущения груза, так неожиданно упавшего на него.

— А вы позовите подстраховку, как вчера было, — предложил ему наивным тоном Сиверов.

— Но Петрова-то мы, получается, упустили, — развел руками Кудраков.

— Я думаю, Геннадий Владимирович, — успокоил его Глеб, — что это их проблема, а не ваша. Пусть хоть на покупателей посмотрят. Может, пригодятся.

* * *

Определить, кто в зале господа Мортон и Даунинг, было проще простого. В воскресенье в начале второго дня в кафе было занято только три столика. За одним сидела одинокая девушка, потерянная для мира в недрах своего нетбука. За другим пожимали друг другу ручки девушка и парень, по всему было понятно, что прошедшая ночь была их первой ночью, проведенной вместе. За третьим столиком сидели двое мужчин с очень важным, серьезным видом.

— А где Дмитрий? — спросил вместо приветствия один.

— Срочно уехал работать в российскую глубинку, — нагловато ответил Кудраков. — Разве он вам не сказал? Для продолжения и расширения нашего бизнеса надо ловить каждую возможность получить новые территории.

Оба иностранца как будто понимающе закивали головами.

— Впрочем, господа, к нашему вопросу и к этим документам, в частности, — не удержался от бахвальства Геннадий Владимирович, доставая бумаги, — я имею даже большее отношение, чем наш дорогой Дмитрий Степанович. Прошу подписать вот тут. Этот экземпляр ваш, а этот я должен забрать. С того момента, как вы подписываете бумаги, все перечисленное и описанное в них становится вашим.

Мортон и Даунинг очень внимательно перечитали оба экземпляра. Кудраков сильно волновался, боясь, что ему начнут задавать уточняющие вопросы, на которые он не сможет ответить, но вопросов не последовало. Видимо, все детали Петров оговорил с ними заранее. Похоже, работал он очень профессионально.

На изучение документов ушел час. Мужчины часто советовались друг с другом, но в конце концов достали ручки и печати, поставили свои подписи, оставили штампы и, сдержанно, вежливо улыбаясь, протянули один экземпляр Геннадию Владимировичу, второй тем временем упаковывая в кейс. Кудраков, по-русски радушно, широко улыбаясь в ответ, взял бумаги. Он, в отличие от Мортона и Даунинга, сидевших спиной к залу, уже видел, как к ним идут трое крепких мужчин. Кудраков знал, что это оперативники.

— Господа, вы арестованы.

Эти слова прозвучали для Кудракова как музыка. Он ни на миг не соотнес их с собой; более того, ему казалось, что это звучит приговором ненавистному для него Дмитрию Петрову, неважно, что сейчас его тут не было. Геннадий Владимирович был уверен, что враг обязательно услышит их, причем в самое ближайшее время.

Иностранцы удивленно посмотрели на мужчин и вежливо поинтересовались основанием для ареста. Формулировка «Соучастие в махинациях, направленных на расхищение государственного имущества и незаконное присваивание ресурсов» их вполне удовлетворила. Мужчины сразу сообразили, что сопротивляться неуместно.

Позже на допросе они рассказали, что, наученные Петровым, они открыли фирму, которая в Европе продает Российские земли тем, кто боится гибели Европы накануне конца света. Ведь ни для кого не секрет, что «старушке» грозят еще более страшные наводнения, ураганы, землетрясения, чем наваливаются на нее сейчас. Чем дальше, тем будет страшнее. А Россия расположена в такой зоне, где ни землетрясений, ни наводнений, ни мощных ураганов не может быть. Фирма их называется «Новый ковчег». Начиналась она с реализации квартир, которые Петров поставлял без проблем в довольно большом количестве. Потом он смог расширить дело, да и продавать земли оказалось гораздо интереснее. В России она стоит копейки, а в Европе денег много, тем более что накануне конца света вложение в продолжение собственной жизни считается самым выгодным вложением.

* * *

— Куда вы отправили Кудракова после операции с иностранцами? — спросил Глеб.

— К нему домой, — ответил Федор Филиппович.

— Что его убедило, что это уже неопасно?

— Мы сказали, что обложили Петрова со всех сторон и приставили к Кудракову охрану. Сказали, кстати, что ты уже уехал на родину.

— Привет хоть передали?

— Обязательно. Сказали, что ты уехал без прощания, потому что не любишь сантименты разводить. Можешь, кстати, позвонить ему и попрощаться лично.

— Не буду. У него пока нет моего номера. Я не давал. Обошелся без установления близкой связи.

— Тогда конечно. Не надо.

Они стояли на балконе пешеходного моста на Фрунзенской набережной и смотрели на Москву-реку. В этот холодный день по открытым проходам ходило очень мало людей, поэтому им никто не мешал общаться.

— Как я понимаю, Федор Филиппович, ваши ребята опоздали?

— Да. К сожалению. Они отправились сразу, как мы получили ордер, но прибыли на дачу слишком поздно. Петрова уже не застали. Ты в курсе, что у него на даче ночью была убита девушка?

— Да ну?! — удивился Глеб. — Что за история?

Только генерал открыл рот, чтоб начать рассказ, как зазвонил его телефон. Извинившись, он ответил. Глеб не мог не заметить, как быстро менялось его настроение во время разговора. Он был напряжен, удивлен, озадачен и в конце концов воодушевлен. Нетерпение Сиверова росло с каждой секундой. Когда Потапчук наконец закончил разговор, он посмотрел на Слепого с загадочной улыбкой и сообщил, что в ответ на объявление в розыск Дмитрия Степановича Петрова только что получена интересная информация. Ночью один белобрысый чудак ворвался на Киевской трассе, километрах в десяти от дачи Петрова, в пункт ГАИ и потребовал, чтобы его доставили в милицию. Он заявил, что знает, кто убил девушку. Ситуация получилась нелепая, потому что гаишники, разумеется, понятия не имели о девушке, которая недавно умерла, не добравшись до операционного стола. Они пытались выгнать парня и в конце концов сдали его в ближайшее отделение за хулиганство — он устроил небольшой дебош в помещении поста.

— Бузил, стоит думать, потому что его выгоняли и не хотели слушать?

— Именно так, Глеб.

— И конечно, он сказал, что девушку убил Петров и, что было это на той самой даче.

— Именно так. Мои ребята обнаружили в доме следы кровавой разборки, но мы пока не могли предположить, что произошло. Кое-как дошла информация, и связали погибшую девушку в больнице с дачей, но кто что утворил — оставалось тайной. Парня же продержали в обезьяннике до утра, не придавая значения его заявлению. Днем только — сегодня же воскресенье, как ты понимаешь, — начали звонить в центр. Оказалось, что некто Петров поступил в разработку и находится в розыске. Кому-то все же хватило ума сложить два и два. Парень уже в Москве.

— Жаль, Федор Филиппович, что я не могу поехать на допрос вместе с вами! — пожалел Сиверов. — Обещайте, что расскажете мне все, как только закончите вашу миролюбивую беседу.

* * *

Оборотень признался, что теперь жалеет, что так мало интересовался делами организации, в которой состоял на службе. Для него был важен сам отряд, чувство братского локтя, взаимовыручка и поддержка. Было важно выходить вместе с ребятами на учения, преодолевать трудности, добиваться результата. Он это все делал ради того, чтобы делать именно это, а внутренняя политика всей организации мало кого, честно говоря, интересовала. Никто из отряда не вникал в те дела, которые крутил Столыпин.

Что касается Старшего, командира отряда, так тут Оборотень ничего сказать не мог, кроме того, что Старший — свойский мужик и за своих парней готов был и в огонь и в воду.

— Насколько он был близок к руководству — не знаю, — признался Оборотень.

История о том, как парень выполнял задание «найти для того, чтобы потом уничтожить» и нашел родного брата, позабавила всех, но не развеселила, потому что не прибавила сведений о теперешнем местонахождении экс-Шершнева Дмитрия Степановича.

— Постойте, — вдруг что-то вспомнил Стас Шершнев, — Лена один раз спросила, возьмет ли он ее в Кейптаун. И вроде как они что-то говорили про дом. Мне кажется, Митя построил в Кейп-Тауне дом. Точно, потому он и уезжал туда.

Потапчук молча глянул на помощника, тот коротко кивнул и вышел. Пока его не было, Потапчук подробно выспросил о том, что произошло на даче, из-за чего погибла Лена. По каким-то эпизодам и репликам можно было предположить, каков был характер отношений в организации столыпинского фонда.

— Товарищ генерал, Дмитрия Степановича Петрова на борту рейса в Кейп-Таун нет, но с пересадкой в Лондоне летит туда из Москвы Дмитрий Степанович Шершнев.

— Странный маршрут, однако, Москва — Лондон — Кейп-Таун, — удивился Потапчук.

— Есть такое соединение. Бритиш Эйруэйз, товарищ генерал.

— Бинго! — сделал заключение Федор Филиппович. — Связывайтесь с Интерполом, берите его, где бы ни застали. Хоть в воздухе с самолета снимайте!

— Есть, товарищ генерал, — отрапортовал помощник и вышел исполнять задание.

Потапчук сел снова на свой стул напротив парня.

— Ну что, Оборотень, правильно я тебя назвал?

— Правильно, — кивнул без энтузиазма допрашиваемый.

— Вот и получается, что сдал ты своего брата.

Парень ниже наклонил голову над столом, но ничего не ответил. Генерал видел, что челюсти он сжал сильнее, очень сильно.

— Почему же ты не отдал его Столыпину, своему прямому начальнику, но сдал государству? Вы же не любите государство. Оно вам враг.

— Не знал я тогда, что он убийца. Лена ни в чем не была виновата. Митя был очень жесток. Он вообще изменился. Я испугался, что он с его злостью еще много дел натворить может. И Лену мне очень жалко.

Оборотень замолчал и еще ниже наклонил голову. Потапчук понял, что парень еще не высказался до конца, но не стал торопить, давая ему возможность осознать то, что беспокоило.

— Знаете, если быть честным до конца… — начал юноша и снова замолчал.

— Ну да, раз уж ты именно с этого начал, логично было бы выстоять именно на этой позиции, — подзадорил его генерал, — а не поменять концепцию.

Парень горько хмыкнул, кратко, нервно улыбнулся, но поднял голову.

— Так точно, товарищ генерал, надо идти до конца, если решил, — еще раз начал он. — Я сдрейфил за самого себя. Честно будет сказать, что Митя в детдоме не раз брал на себя ответственность за мои проступки, прикрывая меня. И я всегда относился к нему как к герою. Но убить девушку, перед этим оскорбив ее, оскорбив грубо, жестоко, поиздеваться над ней за ее преданность, унизить и потом застрелить… Это не геройство, товарищ генерал. Я не хочу брать на себя ответственность за такое. А я оставался единственным подозреваемым, потому что именно я вызвал «скорую». О Митьке не было никаких свидетельств. Если бы Лена не умерла, если бы выжила, она бы сама все рассказала… А так я должен за нее заступиться, товарищ генерал.

— Вот и правильно, что не собираешься вешать на себя вину за чужое зло. Этим ты бы только дал этому злу расти дальше.

Оборотень согласно покивал головой.

— У нас, парень, пока нет доказательств того, что убил Елену Парамонову Дмитрий Петров, как ты говоришь, а не ты. Уж пойми. Мы не нашли оружие, не нашли никаких более-менее веских доказательств. У нас есть только свидетельства его присутствия в доме — кое-какие отпечатки. Но они не имеют отношения к собственно убийству. Я думаю, ты меня понимаешь.

Оборотень снова кивнул.

— Да, я понимаю, товарищ генерал, — подтвердил он.

— Но задерживать мы тебя не станем, потому как доказательств того, что это сделал ты, у нас тоже нет. А ни в чем другом ты не замешан. Когда мы возьмем Петрова-Шершнева, а мы его обязательно возьмем уже совсем скоро, и если он признается в убийстве, то мы тебя, скорее всего, вызовем в качестве свидетеля не только по делу об убийстве, но и по делу о его мошенничествах. А сейчас отпускаем тебя под подписку о невыезде.

Потапчук позвал помощника.

— Товарищ генерал, — обратился к нему Оборотень, — мне идти-то особенно некуда. Может, я посижу у вас?

— Насколько я знаю, — ответил генерал, — у тебя есть кое-какая съемная квартира. И, кстати, как ты говорил, работа. Завтра понедельник, тебе на смену. Жизнь, парень, продолжается, и, пока ты жив, у тебя есть в ней место. Не распускай нюни, ты все же боец, как бы ни сложились обстоятельства сейчас. Даже в них ты должен оставаться тем, кто есть, — бойцом.

Оформив все документы и покончив с формальностями, Оборотень вышел на улицу. Солнце уже спряталось за домами, дома откидывали длинные тени, в них было довольно холодно.

Парень подошел к проезжей части. Он вспомнил ночное шоссе. Сейчас по Дмитровке машины ехали гораздо медленнее. Он проголосовал. Никто не остановился. «Место неподходящее», — подумал Оборотень и пошел немного вперед, смотря себе под ноги. Через минуту он, скорее почувствовал, чем увидел по каким-то признакам, что вслед за ним медленно движется какой-то автомобиль.

Это была знакомая «БМВ Х-5». Когда машина поравнялась с парнем, в ней опустилось боковое стекло. За рулем сидел тот самый мужик, с которым пришлось познакомиться Оборотню вчера.

— Садись, — предложил Глеб.

Оборотень сначала отвернулся и пошел дальше вперед, показывая, что не хочет знаться с этим человеком. Машина не отставала, но и уговаривать его никто не спешил. Через полминуты парень решил, что теперь он уже ничего не теряет, но может в разговоре выяснить, как ищейки выследили его брата.

— Тебе куда? — спросил Глеб.

— На Воробьевы, — ответил Оборотень.

— На смотровую?

— Вроде того.

Какое-то время ехали молча. Оборотень удивлялся, что его ни о чем не спрашивают. Зачем тогда, думал он, надо было вызываться подвезти? И сам он не решался первым начать разговор, хотя спросить о слежке за Митей очень хотелось.

Глеб первым начал разговор:

— Теперь снова в «электрики»?

— То есть? — не понял сначала Оборотень, но быстро догадался: — А, да! Больше мне идти некуда, а сидеть без дела — хуже смерти.

— Согласен. Без дела нам нельзя. Тоска сожрет. Будешь скучать по отряду своему?

Оборотень отвернулся к боковому окну. По улицам ходили парни и девушки, мужчины и женщины. Кто-то обнимался, кто-то тащил за плечами музыкальный инструмент, кто-то нес в руках скучный деловой кейс, кто-то пил газировку, кто-то ел пирожок, кто-то облизывал мороженое.

— Не знаю пока, — наконец ответил он. — Собственно, жизни за стенами нашей базы много. Я до сих пор не хотел этого замечать. Боялся, наверно. Думаю сейчас попробовать пожить тут.

Он кивнул в сторону улицы за окном.

— Это ты правильно придумал, — одобрил Слепой, — но скучать, я думаю, будешь. Привычка быть солдатом — это очень сильная привычка. Тебе нужен будет выход. Без этого будет сложнее, чем без женщины.

— Посмотрим. Что-либо придумаем. Я хочу спросить у тебя кое-что.

— Спроси, — согласился Слепой.

— Расскажи, как вы выследили брата.

— О! Это так просто не расскажешь. Очень длинная история. А тебе правда интересно?

— Правда, — кивнул Оборотень.

— Слушай, «электрик», — начал Слепой.

— Лучше Оборотень, — перебил его парень.

— А меня кличут Слепой, — улыбнулся Сиверов и, достав из нагрудного кармана темные очки, надел их на нос. — Так вот, Оборотень, есть предложение. Только ты сначала обдумай его, а потом соглашайся или отказывайся.

— Хорошо, только ты сначала озвучь его, а потом уж спрашивай, каким будет мое решение.

Слепой улыбнулся. Они уже доехали до смотровой площадки около МГУ. «БМВ» остановилась около тротуара. Прежде чем Оборотень вышел, Слепой предложил ему влиться в ряды специальных агентов Федеральной службы безопасности. Оборотень присвистнул, услышав предложение.

— Все равно тебе идти некуда, как я понимаю, — резюмировал Слепой.

— Пожалуй, — согласился белобрысый. — Меня же даже мать никогда не узнает. Мне действительно будет лучше не существовать для этого мира. Лучше держаться в глубокой тени.

— Ты пока не гони. Подумай. Встретимся завтра, это понедельник, в девять утра около Пушкина.

— Бывай!

Слепой уехал. Уже начинало темнеть. Оборотень купил в кафе чуть в стороне от смотровой площадки датский хотдог и стаканчик растворимого кофе. Пока он ел и рассматривал тюнингованные машины и глазеющих на них туристов, влюбленных и просто зевак, совсем стемнело. Оборотень спустился сбоку площадки с короткой лестницы, перебрался через забор из толстых железных прутьев, потом через второй такой же. Перед ним теперь была почти вертикальная лестница вверх. Оборотень потер ладони друг о друга и взялся за перекладины.

Усталость, конечно, давала о себе знать, но не в его привычке было сдаваться и отступать.

Оборотень сидел на вершине трамплина, подняв воротник, чтобы защититься от колючего высотного ветра. Он смотрел в затянутое тучами небо. Тучи отражали желтые огни города, сверкавшего далеко внизу своими созвездиями. Людей было не видно, и это нравилось Стасу. Все его родные и друзья остались позади, в той прежней маленькой жизни. Собственно, она ему никогда не нравилась, поэтому сожаления не было. У него нет дома, у него нет любимых. Но у него есть будущее. Оно есть у каждого, кто может смотреть и думать.

Content

Андрей Воронин
Слепой. Лунное затмение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая