Сабин Дюран

Что упало, то пропало

Sabine Durrant

FINDERS, KEEPERS

© Sabine Durrant, 2020

© Перевод. М.В. Жукова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

В основном философы спорят не о том, существует душевная болезнь или нет, а скорее, о том, как охарактеризовать суть этого понятия.

Кристиан Перринг, Стэнфордская философская энциклопедия

Вы становитесь независимой, если живете одна. Вы становитесь настоящей личностью.

Эдит Бувье Бил (Маленькая Эдди), «Серые сады»

Глава 1

Губки для посуды Scotch-Brite[1], 10 штук в двойной упаковке, всего 20 штук.

Marticitude, сущ. — мужеубийство. Происходит от латинского maritus, означающего «муж», и — cide от caedere, что означает «резать, убивать».

Я встала рано, так что успела оттереть надпись до того, как она ее увидела. На этот раз использовали красную краску, а ее, как оказалось, убрать труднее, чем белую. Написанное — правда? Неважно. В любом случае хорошо, что у меня остались губки для посуды, потому что пришлось использовать целых четыре. Забор безобразный, так всегда говорил Том, — столбики, на которых он крепится, выцвели и прогнили, между досками появились щели, и часть букв оказалась написана не на досках, а на разросшемся плюще — где-то завитушка, а где-то и половина буквы. Закончив отмывать надпись, я сорвала все испорченные листики.

ТЫ ВИНОВННА

Мне это не нравится. Это нервирует. Это попахивает самосудом. Это мир, в котором все ждут, что обвиняемый в чем-то человек будет ходить с меткой на спине, и неважно, доказана его вина или нет. Словно общение с полицией, следствие, рассмотрение дела в суде и тюремный срок — это недостаточное наказание (и ведь обвиняют, когда еще неизвестно, как будет развиваться дело).

Конечно, я ей ничего не скажу. У нее и так хватает проблем. Она провела столько ночей в камере в отделении полиции в Уондсуэрте, и это было ужасно, а потом ее еще отправили на целую неделю в Бронзефилд[2]. Хватит с нее страданий и мучений. Еда там была ужасная, постоянно какие-то крики, а мылом, которое там выдали, она содрала кожу. Я пыталась ее навестить, добралась на электричке до Эшфорда, привезла очищающее молочко от Clarins, которое она любит, но меня к ней не пустили. Оказывается, нужно предъявлять какое-нибудь удостоверение личности с фотографией — паспорт или права, а у меня нет ни того, ни другого. И что делать таким людям, как я? Если она все-таки отправится обратно в тюрьму, мне придется что-то придумать. Но в любом случае здесь она только обустраивается. Последнее, что ей сейчас нужно, — это чтобы ее доставали.

Конечно, это намалевал какой-то безграмотный тип. ВиновнНа! Или — давайте ему посочувствуем — дислексик[3]. Но когда я, поставив рядом ведро с водой, присела на корточки, оказавшись спиной к улице, мне стало не по себе. Казалось, что на меня смотрели из каждой проезжавшей мимо машины. Меня накрыло чувство стыда, и еще, возможно, я чувствовала себя униженной, что естественно для любого человека, вынужденного убирать за другим. Это всегда неприятно, а тут еще такая надпись! И странным образом я почувствовала одиночество. Это был несчастный случай. Я повторяла это всем, кто спрашивал. Она невиновна. Суд присяжных сразу это поймет. Не понимаю, почему люди такие странные.

Я отнесла губки и ведро в кухню. Оказалось, что она уже спустилась вниз и стоит в коридоре. Она с недовольным видом спросила про завтрак. Обычно я приношу еду на подносе, как всегда носила маме, но сегодня утром у меня просто не было времени готовить, потому что я была занята забором. Я подтолкнула ее в направлении гостиной, а сама занялась завтраком. Она любит определенный тип мюсли, но они у нас заканчиваются (их можно купить только в большом супермаркете Sainsbury’s), поэтому я добавила в ее мюсли немного своей овсянки. Похоже, она не заметила. Ела без всякого выражения на лице, смотрела в окно на проезжавшие мимо машины и автобусы, на детей, идущих в школу. Казалось, она опять впала в забытье — словно приступ амнезии на события, связанные с прошлым. Врач сказал, что это из-за пережитого шока. Но тут я никогда до конца не уверена.

Моди рвалась на прогулку. Когда я предложила Эйлсе к нам присоединиться, то не ожидала, что та согласится. Она ни разу добровольно не вышла из дома с тех пор, как сюда переехала. И всегда находила какое-то оправдание: то слишком устала, то болят глаза, то она боится встретить кого-то из знакомых. Вероятно, из-за происшествия с забором сегодня мои слова прозвучали как-то по-другому, или, может, я предложила прогуляться как раз в подходящее время.

— Никому не идет на пользу целый день сидеть взаперти, — сказала я (хотя, возможно, говорить «сидеть взаперти» было бестактно при сложившихся обстоятельствах).

Она вдруг развернулась ко мне.

— Хорошо, — ответила таким тоном, словно делала мне одолжение.

Я дала ей одну из своих курток и шарф — тоже мой. У нее с собой нет подходящей одежды, только летняя. Куртка была темно-красного, скорее даже каштанового цвета, не совсем чистая и большого размера. Ей она не понравилась. Она сморщила нос. Мне пришлось просовывать ее руки в рукава, словно я одевала непослушного ребенка. А черный шарф она одобрила. Хотя он был из полиэстера, на ощупь напоминал кашемировый. Пока я искала ключи в прихожей, заметила, как она изучает свое отражение в зеркале, как поднимает подбородок, поправляя шарф на шее. Некоторые привычки не умирают никогда.

Конечно, я спланировала маршрут. Выйдя, мы сразу же повернули направо, чтобы не проходить мимо двери ее дома, и пошли до конца Тринити-роуд, потом на светофоре перешли дорогу и направились к парку. Мне не хотелось идти мимо магазинов и кафе на Бельвью, где всегда много народа. Репортеры на улице больше не дежурят, но она права: лучше не привлекать лишнего внимания и не устраивать шоу. Она шла очень медленно, я взяла ее под руку и потащила за собой. Я пыталась справиться с раздражением. «Потихоньку», — сказала я. Хотя скорее не о темпе ее ходьбы, а о делах в целом.

В это прохладное, ветреное осеннее утро по небу быстро неслись облака, солнце то появлялось из-за них, то снова скрывалось. Я отстегнула поводок Моди, и она понеслась вперед по траве — лоскутному одеялу света и тени. На центральной дорожке Эйлса ускорила шаг, а когда я обратила ее внимание на красоту высоких каштанов — их листья как раз начали краснеть, — она что-то пробормотала себе под нос. Я приняла это за согласие.

Возможно, именно тогда нам и следовало повернуть назад — пока на дорожке никого не было. Я виню себя за то, что мы этого не сделали. Мне хочется думать, что я чувствую настроения Эйлсы, но тут я оказалась недостаточно бдительна.

Я пыталась шутить, болтала о молодых лебедях на пруду, о том, как они выросли, и вдруг заметила двух женщин — обе блондинки с маленькими собачками на поводках, — идущих нам навстречу. У меня возникло ощущение, что мы вдруг попали в магнитное поле — в их молчании ощущалось напряжение и ожидание. Эйлса тоже это почувствовала, а может, она их узнала. У нее много знакомых. Ее дыхание изменилось: резкий вдох, за которым немедленно последовал сдавленный всхлип. Она прильнула ко мне, и я испугалась, что она может упасть. Через лужайку потащила ее под дерево к скамейке, с которой открывался вид на воду. Эйлса рухнула на скамейку, заняв бо́льшую ее часть, откинула голову на металлическую спинку и уставилась в небо. Через несколько минут она раздраженно сказала, что устала, — толком не спала столько дней. Затем она заговорила о Мелиссе: она отправила письмо по электронной почте, но та не ответила. Эйлса даже не была уверена, что Мелиссе передают ее письма. Это было несправедливо. Она рассказала мне про пикник, который они устроили в день рождения близнецов, и как тогда было весело, и что-то о красивом домике на дереве, который они построили в Кенте.

Боюсь, что в какой-то момент я перестала ее слушать. Я не люблю разговоры про Кент, а в последнее время и так слишком много слышала о детях. К тому же я и сама порядком устала. По очевидным причинам работать мне приходится по ночам. Между деревьев пролетела пара длиннохвостых попугаев, громко и пронзительно крича. Моди помчалась к роще, и по ее странным — словно балетным — шагам я догадалась, что она гонится за белкой. Воздух был прохладным, свет мягким, сквозь ветки виднелось синее небо. Под ногами хрустели опавшие осенние листья, мне нравится этот звук. Я думала о Эйлсе и ее манере говорить — она говорит как аристократка, повышая тон в конце предложения, а иногда в середине. Я впервые задумалась о том, как на это могут отреагировать присяжные. Вывод: не очень хорошо.

Когда она вдруг наклонилась вперед, я решила, что она смотрит на мои ноги. На мне были брюки с молниями по бокам, в них удобно гулять. Молнии не были застегнуты до конца, так что виднелась нижняя часть икр. Эйлса сосредоточила взгляд на крошечных чешуйках — небольших белых пятнышках, свидетельствующих о возрасте. Медицинское название: каплевидный идиопатический гипомеланоз. Я думала, что она скажет что-то вроде: «Вы должны сходить к моему знакомому дерматологу». Поэтому прозвучавшие слова шокировали меня.

— Вначале я не… Знаете, было ощущение, словно у него что-то застряло в горле или жгло сильно, будто он съел целый перец чили или что-то в этом роде. Понимаете, да? Я дала ему воды, но она вся вылилась обратно из уголков рта… То есть, его язык…

Она стала водить языком по верхним зубам, высовывая его вперед-назад. Я не могла понять, что она делает, пока до меня не дошло: она пытается мне продемонстрировать, что происходило с Томом. У меня все скрутило внутри, к горлу подступила тошнота.

— Ужасно, — только и сказала я.

Она впервые заговорила про смерть Тома. У меня возникла паническая мысль, что надо было включить диктофон, хотя я не знала, как незаметно достать телефон.

Эйлса принялась мять, впиваться ногтями в куртку, которая была на ней надета, потом стала царапать собственные запястья. Мгновение спустя они уже выглядели жутко — она их все разодрала.

— А его зрачки, Верити! Это было так странно. Они были просто черными, как у животных, и он хватался руками за шею, рот был открыт, нижняя челюсть отвисла, и повсюду слюни и пена, как у собак. Знаете? Я никогда не видела бешеных собак, но именно так их представляю. У человека не может быть столько слюны. Он извивался, корчился, будто тело не принадлежало ему, оно словно жило своей жизнью, лоб покрыла испарина. Он продолжал смотреть на меня… Взгляд у него был такой… И его так сильно тошнило — испачкало всю рубашку и весь пол в кухне, а я не могла найти бумажные полотенца и взяла рулон туалетной бумаги.

— В тот момент он все еще сидел за столом, Эйлса?

Этот вопрос снова и снова задавала полиция.

— Я думаю, что уже нет. Он соскользнул со стула на пол.

— Значит, он лежал на полу. А ты? Стояла? Или присела к нему?

В ветвях позади нас вороны хлопали крыльями. Эйлса заговорила громче:

— Я опустилась на пол рядом с ним. Я же принесла ему воду.

— Ах да.

Легкий ветер колыхал ветви дерева рядом с ней, листья кружились вокруг ее плеч.

— Если бы я сразу же позвонила в скорую, я бы его спасла? Или все равно было бы поздно?

Я открыла рот, чтобы ответить, пытаясь контролировать выражение лица. Если бы только я была рядом в ту ночь. Если бы я только знала, что он дома.

— Не знаю.

Моди исчезла из виду, и хотя я в эти минуты была сосредоточена на Эйлсе, но начала немного беспокоиться. Я боролась с желанием встать и позвать собаку.

Эйлса быстро качала головой вверх и вниз, в ее глазах дрожали тени.

— Говорят, он перестал дышать из-за болиголова?

Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что это был вопрос.

— Насколько я понимаю, болиголов парализует нервную и дыхательную системы, а это в свою очередь приводит к смерти.

Эйлса безвольно опустила руки.

— Я так часто говорила, что хочу его смерти. — Она начала плакать. — Что жизнь была бы гораздо лучше без него. Но не стала. Это несправедливо. У меня всегда все идет наперекосяк. Жаль, что я не могу повернуть время вспять.

Эйлса начала меня раздражать.

— Нам пора идти, — сказала я резким тоном и подняла ее на ноги.

Она столько лет боролась с лишним весом, а сейчас я не уверена, есть ли в ней хоть пятьдесят килограммов. Найдя собаку, я потащила Эйлсу домой. Ей не хотелось идти.

Сейчас она спит. Мы устроили ей гнездышко в гостиной, в углу дивана — там она и отключилась. Когда мы вернулись домой, она вела себя очень мило: поднесла мою ладонь к своей щеке, когда я принесла ей чашку с ройбушем, благодарила меня за поддержку. Я смотрела, как она спит — веки слегка подрагивают, рот приоткрывается во время вдоха, а потом закрывается. У нее милое лицо, на самом деле милое — в форме сердечка, рыжевато-каштановые волосы и вдовий мысок[4] (как иронично!) на лбу, уголки зеленых глаз приподняты. Под линией волос виден небольшой старый шрам длиной сантиметра два-три. Я не знаю, откуда он. Я многого о ней не знаю.

На этой неделе у нее назначена встреча с королевским адвокатом[5]. До сегодняшнего дня меня ничто не беспокоило. Я совсем не волновалась, думала, все само собой уладится. На первый взгляд, с их браком все было в порядке — идеальная пара! Почему именно Эйлса Тилсон убила своего мужа? Я предполагала, что дело даже не возбудят или сразу закроют. Эйлса будет меня долго благодарить за все, что я сделала, и вместе с детьми вернется в соседний дом. Но теперь я не знаю, что будет дальше. В голове крутятся разные мысли. Кто она? Как мы до этого дошли?

Я все думаю о ее интонации в сегодняшнем разговоре. В ее голосе определенно слышались шок и жалость к самой себе. И вопрос: «Почему это должно было случиться именно со мной?» (по-моему, это следствие того, что она была несколько избалована). Еще были страх и ужас — она же видела, как Том теряет человеческий облик, на глазах становится неузнаваемым. «У человека не может быть столько слюны». Она сравнивала его с бешеной собакой. Это понятно. Каждый из нас по-своему справляется с травмой. И после того, что она для меня сделала, я прощу ей все. На самом деле прощу.

У меня до сих пор саднят пальцы после стирания надписи на заборе. Кто это написал? Что этот человек пытается мне сказать? Это ужасно, но сейчас, когда она спит, а за окном спускается тьма, мне впервые становится страшно. Неужели я допустила ужасную ошибку? Сегодня днем не было еще одного чувства — единственного, которого ждешь после трагедии подобного рода.

Печали.

Глава 2

Акварельные карандаши Caran d’Ache Swiss-color в металлической коробке (40 штук).

Anthropomorphism, сущ. — антропоморфизм: перенесение человеческого образа или его свойств на неодушевленные предметы, животных, растения и т. д.

Не я главная героиня этой истории, но мне не хочется быть неуловимым расплывчатым образом, и не хочется, чтобы вопрос, кто же я такая, отвлекал от повествования. Возможно, никто кроме меня никогда этого не прочтет, но ведение дневника — это мой способ осмысления мира и происходящего вокруг. Однако на тот случай, если мои записи дойдут до широкой публики, я лучше напишу о себе все, что смогу. Есть время, пока Эйлса принимает ванну. Конечно, нельзя полагаться ни на какие рассказы — мы все преследуем свои личные интересы, свои корыстные цели. Но надо постараться быть прозрачным и понятным, вот и все.

Меня зовут Верити Энн Бакстер. Всю жизнь я живу в одном доме по адресу: Тринити-роуд, дом 424, на юго-западе Лондона. Мать. Сестра. Отец ушел, когда мне было четыре года. Мать умерла пять лет назад.

Мне пятьдесят два года.

Я не девственница. Извините, если это лишняя информация, как сказала бы Мелисса. Но я не хочу, чтобы кто-то посчитал меня озлобленной старой девой или чтобы меня считали лесбиянкой, как думают Мэйв и Сью, с которыми мы обычно играем в квиз[6] в пабе. Они уверены, что мой интерес к Эйлсе объясняется именно ориентацией. Меня раздражает наша современная культура, которая вроде бы признает всех и вся — по крайней мере, об этом неустанно говорят, — но на самом деле присутствует скрытое предубеждение против тех из нас, у кого нет детей и мужей, будто наше мнение не имеет значения, словно у нас нет права выступать с комментариями по поводу поведения тех, у кого семья есть. Я вовсе не ханжа и не пуританка. Я с удовольствием смотрю сцены секса по телевизору. Одни из самых счастливых моментов моей жизни — это просмотр реалити-шоу о свиданиях «Остров любви» вместе с Эйлсой и ее детьми. Факт в том, что я этим занималась и знаю, что это такое. У меня в жизни было достаточно секса, чтобы понять, что я ничего не упускаю.

И у меня, и у Эйлсы было нетипичное детство, и это одна из причин, которая помогла нам сблизиться. Нетипичное не в том смысле, что у нас были гламурные родители-хиппи, которые жили в Марракеше, но в плане воспитания — мы чувствовали, что мы странные, не такие, как все, и не совсем вписывались в компанию одноклассников. Мать Эйлсы явно страдала от алкоголизма, а дочь оказалась настолько ей преданной, что не говорила об этом прямо. Моя мать была инвалидом, страдала от фибромиалгии. Это хроническая болезнь, которая характеризуется костно-мышечной болью и наличием точек повышенной чувствительности, давление на которые вызывает особенно сильную реакцию. Боль возникала непредсказуемо, в самых разных местах, но мою мать больше всего беспокоила шея. Чтобы удобно сидеть, она обкладывалась подушками, клала их на плечи. Мы с сестрой Фейт с малых лет научились избегать неожиданных и резких движений, целовали маму только, когда она просила, аккуратно сжимая губы и ни в коем случае не позволяя им дрожать.

Возможно, маме стало хуже и болезнь обострилась, когда нас бросил отец. Я не уверена. Я практически ничего не помню из раннего детства — до его ухода. И его почти не помню. Запах одного из лосьонов после бритья заставляет меня замереть, а ткань в черно-белую гусиную лапку вызывает болезненные воспоминания. Он работал в газовой компании, мне говорили, что по социальному статусу он был ниже матери, и выяснилось, что семейная жизнь не для него. А может, к этому выводу я пришла сама, на основании известных мне событий. Однажды субботним утром, тогда мы с сестрой еще ходили в детский сад, он вышел за газетой. Женщина, владевшая бакалейной лавкой (теперь там сетевое кафе «Пицца-Экспресс»), сказала, что видела, как он садился на автобус № 219. Больше его никто не видел. По крайней мере, моя мать всегда придерживалась этой версии. Я думаю, что ее успокаивала драматичность такой подачи этого события. У меня осталось несколько воспоминаний, которые не вписываются в эту картину: я помню, как они ругались еще задолго до его ухода, пустые вешалки, качающиеся в шкафу, а затем — уже после его «исчезновения» — как мы с ним ездили на ярмарку, и я каталась на каруселях. Если он и навещал нас или куда-то брал меня с собой, то, в конце концов, это прекратилось. Может, он переехал или ему это наскучило. Иногда я задумываюсь: может, он еще жив? Но он был старше мамы, а она умерла, когда ей уже было за восемьдесят, так что это маловероятно.

Моя мать никогда не работала из-за состояния здоровья, но я не помню, чтобы она получала какие-то пособия. Вместо этого, когда отец ушел, мы стали экономить на всем, во всем себе отказывать и ничего не хотеть. Мы выращивали овощи и вырезали из газет купоны, мы постоянно искали новое применение старым вещам и занимались апсайклингом (если использовать современное слово) одежды. Нам не приходилось выплачивать ипотеку — дом достался отцу в наследство от тети. В те годы район Тутинг не представлял собой ничего особенного. Но с тех пор все очень сильно изменилось. Если не ошибаюсь, агенты по недвижимости теперь называют эту территорию Тринити-Филдс. Хотя для меня все еще удивительно, что кто-то тратит столько, сколько потратили Тилсоны, на дом здесь, да еще и обустраивает подземный этаж.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы смириться с идеей «соседей». В моем детстве сюда никто не переезжал, хотя наш округ был вполне густонаселенным. Родители моей матери погибли во время бомбежки во Второй мировой войне, и она переехала к бабушке в Истборн. Это была суровая дама из Викторианской эпохи, и ребенком моя мама уходила в свой мир, стараясь скрыться от окружающей ее действительности (грусти, страха и ужасной скуки), и расцвечивала его яркими красками. Она так никогда и не избавилась от этой привычки. Она устанавливала отношения со всеми существами, как реально живущими, так и воображаемыми. У нее была огромная коллекция разных фигурок, связанных с лесом, больше всего она любила зайцев. Она говорила о ежах, птицах и лисах так, словно лично знала каждого из них. «Мистера Ежа отправили искать червячков». «Ой, ты только взгляни, дрозд Руфус прилетел посмотреть, как у нас идут дела». Если в доме что-то пропадало, мама винила в этом Добываек — семью крошечных человечков, которые жили под половицами и за плинтусами. Мама так часто о них говорила, что когда я в гостях у подруги наткнулась на книгу Мэри Нортон[7], то страшно опозорилась, и потом надо мной долго смеялись на детской площадке — я настаивала, что это книга была написана про наш дом. Можно было перерыть весь дом в поисках потерянной вещи, все в комнате перевернуть вверх тормашками в поисках, например, носка или транспортира, и если тебе все-таки удавалось его найти, то это считалось не твоей заслугой, а заслугой невидимого жильца по имени Святой Кристофер. Если речь шла о чем-то более серьезном, то мы должны были благодарить наших ангелов-хранителей — у каждого из нас был свой. Кстати, после удаления гланд именно мой ангел-хранитель сидел у меня на кровати в больнице, а не мать.

Мило, правда? На самом деле это было совсем не так. Скорее, это была тирания. У каждого предмета в доме была душа. Мать никогда не оставляла одно яйцо в коробке, «чтобы ему не было скучно, и оно не чувствовало себя одиноким». Мы всегда заваривали листовой чай, чтобы не расстраивать пакетики, разделяя их друг с другом. Подушки у нас на диване лежали в строгом, заранее определенном порядке — семейной группой. Мягкие игрушки и старые вещи никогда не выбрасывались. Я очень любила карандаши швейцарской компании Caran d’Ache, но каждый из них должен был быть одинаковой длины с остальными, даже белый. Мать заставляла меня рисовать каждым из них в равной мере, чтобы не задеть ничьих чувств.

Как-то раз молодой врач, который приходил к ней, заметил, как она расстроилась из-за того, что пришлось принимать одну таблетку. Он пояснил мне, что это психическое расстройство. Врач сказал, что с острой эмпатией такого рода трудно справиться: она связана с повышенной чувствительностью к мелочам. Мы решили, что это последствие ее болезни, попытка от нее отгородиться. Но в последнее время я много обо всем этом думала. Эйлса говорит, что жизнь в такой обстановке повлияла на меня. Это многое объясняет. Возможно, это наследственная черта, которая была присуща моим предкам.

Вначале казалось, что я смогу этого избежать. Я в нашей семье была умной, а сестра — красивой. После школы я поступила в университет, в Королевский колледж в Лондоне, — я из того поколения, которому повезло получить бесплатное образование. Жила в общежитии при университете, потом и в других самых разных студенческих берлогах в районе, именуемом «Слон и Замок». Когда получила диплом и начала писать диссертацию, случились две вещи: здоровье матери стало значительно хуже, а сестра решила, что ей надоело за ней ухаживать. В результате я вернулась домой.

В любом случае у меня возникли проблемы. Как и все семейные мифы, моя репутация «умницы» оказалась преувеличением. Честнее было бы сказать, что я «чуть умнее среднего». Написание диссертации, высокомерно названной «Культура и процесс познания в эволюции языка» оказалось выше моих сил. Я пропустила крайний срок сдачи, были назначены новые заседания, но я уклонилась от посещения. Я приехала домой и с возмущением наблюдала, как Фейт пакует чемоданы, чтобы отправиться в Брайтон и начать там новую жизнь, хотя в глубине души чувствовала облегчение. Если мать окажется недостаточно благодарной за мою жертву, то у меня будет повод для негодования. Меня это устраивало. И двадцать лет я обижалась на нее, винила из-за работы, на которую вынуждена была устроиться. Вначале я пошла работать в библиотеку, и все складывалось неудачно: начальница меня ненавидела, и там было слишком много детей; затем я устроилась в муниципалитет — в отдел культуры и отдыха — и там чувствовала себя не менее несчастной, чем в библиотеке. Я лелеяла эту обиду, я любила ее, как любят хорошо послужившую, но уже начавшую подгнивать старую лодку. И я продолжала обижаться на мать даже те десять лет, которые сложились удачно — я устроилась внештатным помощником редактора Большого Оксфордского словаря английского языка. Я должна благодарить старого университетского друга Фреда Пуллена за то, что рекомендовал меня на эту должность. Она идеально мне подходит. Это большой и давний проект — мы дополняем и вносим исправления в словарь. Работа началась в 1999 году, и бог знает, когда она закончится. Вероятно, никогда, что меня лично очень устраивает. В основном я переписываю уже существующие статьи. Другие команды отвечают за неологизмы[8]. Я помогаю переделывать старые определения, использую новые доступные источники в интернете, при необходимости дополняю и исправляю цитаты и выдержки. Это трудная работа, иногда захватывающая, но чаще нудная. Мне она приносит удовлетворение.

Эйлса выключила воду. Я заметила, что над головой перестали грохотать и звенеть старые железные трубы. Даже по ее меркам она справилась быстро. Она ненавидит ржавые подтеки на эмали, говорит, что они напоминают кровь. Ничто в моем доме ей не нравится. Она не может не сравнивать его со светлым, просторным домом по соседству: отреставрированные деревянные полы и стальные двери в индустриальном стиле — тщательно подобранное сочетание старого и нового. По сравнению с этим мои комнаты — просто мешанина из всего. Сперва она хотела как-то это исправить, но теперь отказалась от этой идеи. Мой дом больше не один из ее проектов, как и я сама. Ей приходится беспокоиться о более серьезных вещах.

Сегодня вечером я должна держать ее подальше от телефона. Ее просто тянет заглянуть в Инстаграм: открыть свой профиль, пролистать старые фотографии, вернувшись к счастливым дням — ее торты, дом, дети, Том. Это очень грустно. Считается, что можно почувствовать себя несоответствующей или даже ущербной, рассматривая фотографии других людей, но не свои собственные. Может, я постараюсь убедить ее почитать какую-нибудь из книг, которые специально взяла в библиотеке — она любит триллеры, на полке «только что вышедших» книг их стоял целый ряд. Кажется, все о женщинах, которые понимают, что их мужья психопаты, но что тут поделаешь? Просто читая такие книги, убийцами не становятся.

Вчера вечером во время паб-квиза Мэйв спросила меня, не боюсь ли я оставлять Эйлсу у себя.

«Ты же не знаешь, что она может выкинуть. А что если она выйдет из себя? А если на тебя набросится?»

«Мы подруги», — улыбнулась я.

«Откуда ты знаешь? Ты слишком…»

Она не закончила предложение, но я знала, о чем она думала. Я оглядела сидевших за столом — разношерстную публику, которая раз в неделю собирается в «Собаке и лисице», — и увидела в их глазах то же самое: я слишком доверчивая, слишком одинокая, я готова пустить в дом кого угодно, только чтобы не быть одной и не дать тьме сомкнуться надо мной.

Грохнула дверь ванной, я слышу скрип половиц. Эйлса пересекла площадку и стоит на самом верху лестницы. Если я напрягу слух, то смогу сказать, пойдет ли она в мамину спальню. Уже несколько дней она что-то ищет в высоком комоде. Я не знаю, что именно. Она разозлилась, когда я ее об этом спросила. Нет, не пошла. Спускается вниз: я слышу шаги, этот ритм шагов ни с чьим не перепутаешь — она ступает очень робко. Она говорит, что моя лестница опасная.

Я должна убедиться, что она поест.

Сейчас я спрячу свои записки. Я не хочу, чтобы она знала, чем я занимаюсь. И в любом случае я уже достаточно о себе написала. Я пролистала написанное и могу сказать, что дело пошло. Вот в чем проблема человеческой природы. Мы все думаем, что наши жизненные истории захватывающие, считаем себя героями наших собственных маленьких мирков. Нам всем нравится звук собственного голоса.

Глава 3

Пылесос марки Henry NRV мощностью 620 Вт, красного цвета.

Sialoquent, прил. — брызгающий слюной во время разговора.

Мне странно оглядываться назад и видеть себя такой, какой я была до того, как они сюда переехали. Мне почти жалко себя, свою наивность. Кажется, что всю предыдущую жизнь я будто задерживала дыхание.

Когда я впервые увидела Эйлсу, она стояла посередине тротуара и спорила с инспектором дорожного движения.

— О боже мой, ну что ж такое-то?! — говорила она, сложив ладони и прижав их к щеке в какой-то обаятельной и умоляющей манере. — Послушайте, я же только на две минуты остановилась. Вы не можете так со мной поступить. Муж меня убьет. Пожалуйста. Я прямо сейчас уберу машину. Не надо выписывать штраф. — Она скрестила руки на груди. — Пожалуйста, просто разорвите его. Пожалуйста. Ради меня.

Рядом с ней — наполовину на дороге, наполовину на тротуаре — стоял синий «фиат 500». Она явно так припарковалась, чтобы выгрузить пакеты с покупками (стоянка перед домом уже была занята другой их машиной — огромным серебристым монстром-внедорожником). Ошибка новичка. Мы живем на так называемой красной трассе и мешать движению здесь считается преступлением против человечества.

— Ну спасибо! — сказала она. — Большое спасибо. — Инспектор засунул штрафной талон ей под дворник и сел на свой мопед. — Хорошего дня, черт вас побери, — крикнула она ему в спину и махнула рукой.

Я толкнула калитку и зашла в свой двор.

И тут Эйлса крепко выругалась.

Я лишь слегка улыбнулась и позволила калитке захлопнуться за моей спиной. Я не была с ней согласна, не люблю обобщения. Возможно, я насторожилась, поскольку что-то в ней напомнило мне Фейт. Может, та же сдерживаемая энергия? Она была как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Да и Натан работает в нашем районе много лет, он довольно милый.

Тогда она сделала шаг мне навстречу и представилась.

— Мы переехали в соседний дом, — сказала она. — Вчера.

Она кивнула через плечо на дом номер 422, словно мне нужно было это объяснение.

— О, правда? — произнесла я, прилагая усилия, чтобы продемонстрировать соответствующую ситуации заинтересованность.

Она не одна такая — многие делают ремонт и думают, что соседи не слышат и не замечают строительные работы, потому что сами-то хозяева при этом не присутствуют. Конечно, я знала, что они вчера переехали. Да вся округа знала, что они вчера переехали. В последние тринадцать месяцев большинство из нас ничего не ожидало и не желало так, как их переезда. Тринадцать месяцев тут что-то постоянно сверлили, сновали бульдозеры, воздвигали леса, что-то гремело, визжали пилы, орала и грохотала музыка, ругались и вопили нервные строители. Я знала вкусы новых соседей — им привезли железную ванну на львиных лапах, а пластиковую душевую кабину демонтировали. Я знала, например, что их диван и стиральная машина из John Lewis[9], а кофейный столик и странное изголовье кровати — из Oka[10]. Если честно, я даже знала, что ее зовут Эйлса Тилсон и она работала в отделе кадров, замужем за Томом Тилсоном, руководителем звукозаписывающей компании. У них трое детей, включая близнецов (возможно, зачаты с помощью ЭКО?). Они переезжают в Лондон после того, как у них что-то не сложилось в Кенте. Вы только не думайте, что я специально добывала эту информацию. Просто невозможно этого не узнать, если живешь целый год рядом со строительной площадкой, и к тому же ты достаточно вежливая, чтобы время от времени угостить рабочих или соседей чашечкой чая. Она обо мне, конечно, ничего не знала.

— Меня зовут Верити, — представилась я.

Не обращая внимания на автобус № 319, который так и стоял за машиной, ожидая, пока она ее уберет, Эйлса протянула руку над калиткой для рукопожатия, и ее левый локоть так и остался на моем заборе — она оперлась на него, словно на письменный стол. На первый взгляд у нее были заостренные черты лица, бросались в глаза большие ноздри на вздернутом носу, кожа была натянута на скулах. Я обратила внимание на выделяющийся желобок между верхней губой и носом и родинку под нижней губой. На Эйлсе была объемная куртка цвета хаки с капюшоном, отороченным мехом. Успешные молодые мамочки у нас в округе любят такие куртки. Благодаря этой куртке я и могу сейчас сказать, когда произошла эта встреча — в середине февраля, мы как раз страдали от прихода антициклона с востока. Пару недель стояла относительно теплая погода, а потом пришел холодный фронт с пронизывающими ветрами и ледяным дождем. Сейчас это трудно представить — лето только что закончилось, но я помню, как тогда сняла перчатки, чтобы вставить ключ в замок, и мои пальцы онемели от холода. Мне было любопытно с ней познакомиться, но еще больше хотелось попасть в собственный дом.

Она не задала мне никаких вопросов, даже не поинтересовалась, живу ли я одна или с семьей. Точно так же она не проявила никакого интереса к моему участку, хотя он мог ее заинтересовать, ведь был зеркальным отражением ее собственного — по крайней мере, до их «усовершенствований». Она даже на него не взглянула. В тот раз я решила, что она или поглощена своими мыслями или эгоцентрик, но теперь-то я знаю, что она просто принимает «отличия» как факт, никого не осуждая. В тот раз она только рассказала, что они в последний момент решили отполировать пол в гостиной и постоянный шум «буквально сводит ее с ума».

«Расскажите мне об этом», — хотелось сказать мне, но я промолчала.

Потом она убрала руку с моего забора, со словами, что надо переставить машину, пока этот козлина не вернулся.

— Простите, сорвалось, — добавила в конце.

Когда на днях ее адвокат спрашивал нас о первой встрече, стало понятно, что Эйлса совершенно о ней забыла. Она считала, что наша дружба началась несколькими днями позже — когда мы встретились для обсуждения деревьев. Очевидно, что тогда я интересовала ее больше, чем при первой встрече. Поэтому когда я оглядываюсь назад, то представляю прошлое так, будто наблюдаю за Эйлсой со стороны, а она об этом не знает. Я наблюдаю за ней как объективный свидетель, может, член коллегии присяжных, который не знает ее историю. Говорят, о человеке можно судить по тому, как он разговаривает с официантами, поэтому я предполагаю, что еще точнее о человеке можно судить по его поведению с инспектором дорожного движения. Я не вожу машину. Но я обращала внимания на то, что люди, которым выписали штраф, испытывают непропорционально сильную ярость и считают, что их права нарушили. Я считаю, что Эйлса умеет поставить себя на место другого человека, она — одна из наименее категоричных и нетерпимых людей среди всех моих знакомых, она не склонна кого-то оценивать и осуждать, но ее реакция на Натана была очень сложной. Я думаю, что ее взбесил не только штраф, но и то, что Натан совершенно не поддался ее чарам. Позже я узнала, что, будучи единственным ребенком в семье, она считала себя обязанной поддерживать дома равновесие. Именно ее веселость и жизнерадостность помогали родителям оставаться вместе. Но в тот раз ее чары и обольщение не сработали. Потом она очень постаралась скрыть свою панику — в ее фразе «Хорошего дня, черт вас побери» почти идеально сочетались вежливость и сарказм. И еще ее, на самом деле бессмысленное, решение подойти и поговорить со мной — несмотря на холод, хаос на проезжей части, яростно сигналящий автобус. Была ли это доброта? Мне хочется думать, что да. Или, может, притягательной для нее оказалась моя холодность? Она почувствовала мое неодобрение и захотела мне понравиться, перетянуть меня на свою сторону. Почему? Это было неистовое желание нравиться? Или отчаяние женщины, которой были нужны союзники?

Что касается использованного ею слово cunt, грубого обозначения влагалища. Оно появилось в среднеанглийском[11], пришло из немецкого. Родственные слова есть в норвежском и шведском языках — kunta, а также в средне-нижненемецком, голландском и датском — kunte. Не из тех слов, которые следует произносить, не будучи уверенным в своей аудитории. Считайте его ручной или дымовой гранатой, которые полиция бросает в здание перед тем, как в него войти. Бросайте — и посмотрите, кто останется. Но это точно так же могла быть и сигнальная ракета, выпущенная со спасательной шлюпки. Если хотите — крик о помощи.

Неделю или около того мы совсем не общались с новыми соседями. За это время они установили дровяную печь, потом подали заявление на проектирование парковочного разворотного круга перед домом, «чтобы подъезжать и отъезжать на передней передаче». Они также подписались на еженедельные поставки здоровой еды от «Заботливого шеф-повара». Вечером в субботу их не было, а их четырнадцатилетняя дочь Мелисса, или Лисса, как ее обычно громко подзывали родители, устроила вечеринку для нескольких друзей и оставила в моем саду пустые банки из-под пива и коробку из-под жареной курицы. За это время они выбросили две сломанные картинные рамы из Ikea и большой красный пылесос Henry со сломанной насадкой.

Во вторник, ближе к вечеру, я снова столкнулась с ними. Я работала за письменным столом в комнате с окнами на дорогу. В это время дня движение очень оживленное, так что я слушала радио с классикой в наушниках, которые отсекают весь внешний шум. Я только что получила новую партию слов — anger (гнев), angst (тревожность) и anguish (душевная боль). Я чувствовала возбуждение от погружения в новую работу и успела просмотреть данные по новой тематике. Я не слышала, как он вошел в калитку, но почувствовала его у своей входной двери. Он использовал дверной молоток, хотя у меня есть работающий звонок. Бах-бах — это был сигнал тревоги, не отреагировать на который было невозможно. Стекла задребезжали в рамах, бумаги у меня на столе задрожали.

Газета Sun назвала бы их парой из сказки. Том Тилсон на самом деле был красивым мужчиной — темно-каштановые волосы со щегольской укладкой, волевой подбородок и голубые глаза. Недавно я прочитала, что симметричное черты лица являются важным фактором в привлекательности человека, и у него с этим делом был полный порядок. Одет он был вроде бы небрежно, но ужасающе дорого, в стиле миллиардеров, сделавших деньги на высоких технологиях: синие джинсы, белая футболка, тяжелые кроссовки. Но я всегда думала: «Бедняга! Тебе было бы гораздо комфортнее в костюме». На мой вкус, он был довольно коренастым и со слишком толстой шеей, на лице заметны крупные поры, широко посаженные голубые глаза смотрели холодно. В целом он выглядел как человек, который жил и продолжает жить на полную катушку. С такой внешностью возраст не красит, хотя теперь даже поминать об этом неловко.

К тому времени, как я открыла дверь, Том сделал уже несколько шагов назад и стоял на середине дорожки широко расставив ноги, глядя на окна верхнего этажа. Его, в отличие от Эйлсы, мой дом заинтересовал. Я прикрыла за собой входную дверь — на случай, если он намеревался заглянуть внутрь.

— Да, — сказал он, словно мы уже давно вели разговор. — Нам нужно обсудить несколько вещей.

— Каких?

— Давайте начнем с деревьев.

Его футболка выбилась из джинсов с одного бока, и он демонстративно нагнулся в сторону, чтобы заправить ее, при этом громко воздохнув. Это действие одновременно преследовало две цели: показать превосходство в общем и целом, а в частности продемонстрировать раздражение в данном конкретном случае.

Я спросила его, о каких деревьях идет речь. Он ответил, что о деревьях, растущих вдоль моего забора позади дома.

— Это же яблони, да? И еще остролист и плющ. Вы же знаете, что это сорняки? Я не хочу, чтобы они разрослись на мой участок. Ваш сад такой заросший!

Я молча смотрела на него, он помахал рукой у меня перед глазами.

— Мы должны остановить это вторжение.

Он был раздражен, возможно, из-за этого в его речи особенно четко слышались сибилянты[12], и вместе с шипением изо рта вылетали капельки слюны.

Из-за менопаузы (ну, на самом деле перименопаузы) я стала несколько раздражительной, так что тут же заняла оборонительную позицию. И, боюсь, мне совсем не понравилось это «мы». Я быстренько отделалась от Тома и вернулась в дом, хлопнув дверью.

Сейчас мне стыдно из-за произошедшего. Я понимаю, что могу не нравиться, но эта стычка в самом начале задала тон наших отношений. Может, мне следовало приложить усилия, постараться относиться к нему лучше, посочувствовать — ведь он оказался в ловушке своего воспитания и образования, из-за которых стал таким, каким стал. Дело в том, что меня устраивала моя непроизвольная реакция — отмахнуться от него, как от высокомерного и надменного типа. Я почувствовала, что на меня нападают, — и мне нужен был предлог, чтобы от него отделаться. Если бы я была честна сама с собой, то поняла бы, что эта возня с футболкой, которую он заправлял в джинсы, и это помахивание перед моим лицом были признаками застенчивости и смущения. Он только притворялся расслабленным. Конечно, он хотел добиться своего, но не был уверен, что ему это удастся.

Так что да, мне действительно его жалко. Думаю, как и любому. И трудно не вспомнить, каким физически сильным был этот мужчина — кожа над поясом его джинсов, волоски на тыльной стороне ладоней, напряженные мускулы под белой хлопковой футболкой. Это тело двигалось, работало, могло принимать решения, делать глубокие вдохи, всплескивать руками, оно могло шевелиться, если хотело! Мне сейчас трудно о нем писать и не думать о том, как то же самое тело, холодное и неподвижное, лежит на столе патологоанатома, как его разрезали, как в нем копались, а потом снова зашили.

Глава 4

Женская блузка Next, розового цвета, размер 12.

Trichotillomania, сущ. — трихотилломания: навязчивое желание выдергивать собственные волосы.

Этим утром я застала ее в саду. Она вышла через кухню, хотя я думала, что заперла заднюю дверь. Она нашла пару старых ящиков из-под пива и поставила их один на другой у забора, чтобы заглянуть на другую сторону. На ней был халат и старые тапочки, волосы не причесаны. Халат из бледно-розового флиса по пути зацепился за кусты ежевики, и несколько сухих листьев прилипли к подолу.

На голой лодыжке электронный браслет. Если приглядеться, он довольно громоздкий, серого и черного цветов, чем-то похож на часы Apple Watch. Я заметила, что браслет натирает кожу, и из-за этого опять обострилась ее экзема — яркая сыпь вдоль ремешка.

Услышав мои шаги, она повернула голову. Ее губы обычно были лилово-красного цвета, но этим утром казались почти синими.

— Я хочу пойти на соседний участок и подстричь газон.

— Ты же знаешь, что этого нельзя делать. Дом сдан. Там сейчас кто-то живет.

Там поселился французский банкир по краткосрочному договору аренды. Он платит так мало, что это кажется просто преступлением. Но, по крайней мере, он там почти не бывает. Если бы поселилась семья, было бы гораздо больше шума. Я думаю, если бы за забором играли дети, — это бы убило ее. Ей нужны деньги. Плюс одно из условий ее освобождения по залог — не приближаться к их дому. И это условие предложила не прокурор, а ее собственный адвокат.

— Это произведет хорошее впечатление, — заявил Стэндлинг. — Если вы будете слишком расстроены, чтобы возвращаться в дом, вроде как воспоминания слишком болезненные.

Я решила, что сейчас не лучшее время, чтобы напоминать ей об этом.

— Я хочу полить растения. Ведь стоит такая сухая погода, и кустики ирги выглядят просто несчастными. У них такая сложная корневая система, и находится она близко к поверхности. И ее явно повредили. Им не нужно много воды, но сколько-то нужно. Я не хочу, чтобы эти кустики погибли.

— Ш-ш-ш, — резко сказала я. — Говори потише. — Мне не нравится, когда она демонстрирует свои обширные познания в садоводстве. — Скоро пойдет дождь.

Эйлса снова уставилась на свой бывший участок и воскликнула:

— Что же они натворили, Верити?! Почему они уничтожили мой сад?!

Я сделала шаг к ней. В это мгновение я вспомнила свою сестру на лесенке в детском игровом комплексе, а потом всплыло другое воспоминание — сенсорное: напряженные бицепсы, вес ее маленького тела.

— Они искали вещественные доказательства, помнишь? — спросила я. — Им требовалось перекопать участок, чтобы забрать с собой некоторые растения.

Эйлса уставилась на меня. У нее задрожали веки.

— Я знаю, — сказала она. — Я видела.

На самом деле она не видела. Но она не любит признаваться в своих слабостях. Это часть нашей с ней новой игры за власть. У нее спутались воспоминания из-за лекарств, которые она принимает, от усталости, от того, как ее вымотало все случившееся, и она винит в этом меня. Меня это не трогает. Я это воспринимаю как комплимент. Мы всегда срываемся на самых близких людях. Но дело в том, что в тот день, когда тут появлялись мужчины в скафандрах, Эйлса находилась в отделении полиции, ругалась и кричала. Это я наблюдала за ними из своего окна на верхнем этаже. Они соорудили непонятную конструкцию из нескольких туннелей и фактически уничтожили сад, на который она потратила столько денег и который так любила. После себя они оставили кучи земли, выкопанные ямы, глубокие колеи на лужайке. Мне было тревожно и жутко, пока я за ними наблюдала. Они действовали методично: начали с самой дальней части, с зоны с полевыми цветами, от нее перешли к «взрослым» кустарникам, которые обошлись Эйлсе в кругленькую сумму, и только к концу дня добрались до террасы и горшков с травами.

— Ты не видела, — заявила я. — Тебя здесь не было.

Она отвернулась от меня и вытянула шею, но обзор был ограничен новомодной решеткой для вьющихся растений, которую она сама поставила после того, как переехала в соседний дом. Эта решетка сделана из горизонтальных планок, и Эйлсе пришлось наклонить голову под очень неудобным углом, чтобы загнуть в щель между досками. Моди бегала вокруг ящиков и куста орешника, который растет у меня на участке, и что-то вынюхивала. Эйлса как раз отодвинула локтем одну ветку и прижала к забору, но не смогла удержать, и ветка хлестнула ее по щеке. Эйлса покачнулась, ящики зашатались. Спрыгивая, она схватилась за ветку и поранила ладонь.

Мне хочется думать, что она рассердилась из-за шока и боли, и поэтому говорила со мной так злобно.

— Я не могу поверить, в каком ужасном состоянии находится ваш сад! — воскликнула она. — Здесь так темно. Все дело в остролисте, яблонях и орешнике. Ваш сад выглядел бы гораздо лучше, если бы вы их все срубили и все тут расчистили. — Она огляделась, делая круговые движения руками. — Том был прав. Здесь все вышло из-под контроля.

Приглашение пришло на почтовой открытке: «Вы свободны вечером в пятницу? Скажем, в шесть? Заходите, если хотите пропустить по стаканчику. Эйлса и Том (дом № 422). хх[13]».

Я внимательно изучила приглашение. Я не сомневалась, что писала Эйлса, а не Том — об этом говорила типичная для женщин округлость букв и «поцелуйчики» в конце. Открытка была из набора с обложками интересных книг издательства Penguin. Несколько лет назад Фред подарил мне такую коробку на Рождество. По опыту я знала, что самые лучшие открытки обычно отправляют людям, которые нравятся или на которых хочется произвести впечатление. Я получила одну из самых скучных — даже картинка отсутствовала, обычная оранжево-белая обложка книги. То ли открытки у них уже заканчивались, то ли я считалась получателем с низким статусом. (Кстати, это была открытка с изображением обложки «Капкана» Синклера Льюиса, только давайте не будем искать в этом какой-то скрытый смысл.)

Сформулировано так, словно приглашали только меня, но я не была уверена, что окажусь единственной гостьей, так что приложила кое-какие усилия, чтобы выглядеть прилично. На самом деле я даже купила новую блузку. Она оказалась мне маловата, да еще и розового цвета, но в магазине Королевского Троицкого хосписа[14] на тот момент не нашлось ничего лучше.

Я решила, что немного опоздаю, как теперь модно, но не могла себе позволить задержаться дольше, чем до десяти минут седьмого, после этого преодолела короткий путь, разделяющий наши дома. Огромный серебристый джип был припаркован поперек подъездной дорожки, багажник открыт. Внутрь в два яруса втиснули многочисленные ящики с рассадой. Я плохо разбираюсь в растениях, поэтому не могу сказать, что там точно было — все они были разных оттенков зеленого, некоторые — приземистые и маленькие, другие стелющиеся, третьи оказались небольшими кустиками. Я заглянула в машину — пахло землей и пластиком. Я заметила легкое движение — в горшках и ящиках шевелились гусеницы и тля. На сиденье стояло оливковое дерево — обмотанное пленкой, неподвижное и прямое. Почему-то я подумала, что оно похоже на труп.

Не успела я постучать, как дверь открыла незнакомая мне женщина. На ней была джинсовая мини-юбка, толстые шерстяные колготки с рисунком, резиновые сапоги до лодыжек, волосы собраны в растрепанный пучок. При виде меня она сделала шаг назад, и на мгновение показалось, что она собирается захлопнуть дверь у меня перед носом. Но когда я представилась, она долго и с сомнением осматривала меня, потом сказала:

— Да. Хорошо. Проходите.

После этого она прошла мимо меня к машине. Я поколебалась мгновение, потом сама вошла в дом.

Я бывала в доме раз или два, пока тут работали строители, но впервые видела его в законченном виде. Первое впечатление: будто я оказалась в фильме или во сне — душа героя, только что покинув тело, оказывается в темном коридоре и движется к яркому свету в конце него. Белые и голые стены, за исключением огромного зеркала в серебристой раме над полкой в прихожей. Викторианский кафель, который здесь раньше был уложен в шахматном порядке, заменили огромными плитами из светлого камня. Казалось, этот коридор уходит в бесконечность. На левой стороне за открытой дверью я разглядела комнату с огромной люстрой, похоже, из лебединых перьев.

Меня иногда приглашали на ужин к Гербертам, которые здесь жили раньше. Я помнила их кухню, где был вечный беспорядок. Всюду ножи, холодильник весь в магнитах, растения в горшках, детские рисунки, кулинарные книги, над плитой сложная конструкция для кастрюль. В задней двери была дверца для кота, и пластик все еще оставался черным от грязных лап их сиамца, который умер много лет назад. В кухне всегда пахло чесноком и карри, а иногда и рыбой.

Тилсоны убрали все, что тут было у их предшественников, пробили стены в кладовку и пристройку, создав единое пространство. Теперь по правой стороне шел ряд блестящих белых шкафчиков, стояла огромная плита из нержавеющей стали. В центре был оборудован островок и мойка с блестящими кранами. Слева установили безупречно чистую белую эмалированную дровяную печь, которая не использовалась, и длинный стол из светлого дерева. Задняя стена стеклянная с черными стальными рамами — как я потом узнала, это была перегородка от фирмы Crittall[15]. В кухне пахло льняным семенем и лавандой. Если верить, что дома дают ключ к разгадке личности их обитателей, то интерьер Гербертов выдавал вышедших на пенсию преподавателей, с богатым внутренним миром и семейными традициями. Теперь же дом напоминал декорации, и «прочитать» в нем что-либо было невозможно. Создавалось впечатление, что хозяева сошли со страниц журнала, выпрыгнули словно из ниоткуда.

Я не закрыла входную дверь, и шум с дороги приглушил звук моих шагов — проносились машины, на заднем фоне звучали гудки и свист, чем-то напоминающие рокот морских волн, время от времени раздавались рев и фырканье. Поэтому когда я спустилась по маленькой лесенке и остановилась у входа в кухню, ни один из присутствующих не заметил моего появления.

Теперь, вспоминая ту сцену, я думаю, что, возможно, они просто забыли, что я должна прийти.

Том стоял у стола и читал журнал Week. Эйлса была прямо передо мной и смотрела в сад. Она оказалась ниже ростом, чем я помнила, одета была в легинсы из лайкры, кроссовки и застегивающийся на молнию топ, а кофту обвязала вокруг талии. В дальнейшем я узнала, что обвязывать одежду вокруг талии для нее обычное дело. Когда ты смотришь фильм, то, как правило, знаешь, что герои сейчас поцелуются, — расстояние между ними сокращается или просто создается впечатление, что пространство сжимается. Здесь же оно расширялось и растягивалось.

Я кашлянула, и, как олень, услышавший собаку, они оба повернули головы. Том бросил журнал на стол.

— Здравствуйте, — произнес он. — Добро пожаловать.

Эйлса приветственно приподняла руку. В этот момент я поняла, что она разговаривает по телефону.

— Хорошо. Значит, закажете такси? — говорила Эйлса, пытаясь поймать взгляд Тома. — Вы с Милли, да? На такси же нормально будет? Да, наверное. Не позднее десяти. Не позднее! Хорошо.

Она отключила связь и, заметив, что у нее испачканы руки, включила локтем кран, ополоснула их и обратилась ко мне через плечо:

— Ох уж эти подростки! У вас есть дети?

— Нет, но я знаю, что они именно в этом возрасте начинают преступать границы.

Здесь я должна сделать признание, что читаю много газет и журналов. Моя мать не позволяла приносить их домой, так что после ее смерти я компенсировала нехватку. Поразительно, какое количество полезных для жизни советов можно в них найти, особенно в воскресных приложениях.

— Важно только выбрать, какая из битв для вас важнее.

— Я знаю. Нужно расставлять приоритеты, правильно?

Она многозначительно махнула рукой, легко рассмеялась — этот смех напоминал радостное щебетание птички. Она вела себя так, словно я дала ей самый полезный совет, который она когда-либо слышала. Теперь я знаю эту ее хитрость, ее склонность полностью соглашаться с человеком, рядом с которым она находится. Но тогда все для меня было в новинку, и Эйлса мгновенно показалась мне привлекательной.

Том протянул руку, чтобы забрать мой подарок — коробку шоколадных конфет с мятной начинкой. У него на ногах были те же массивные белые кроссовки, но джинсы другие. Эти оказались с более широкими штанинами и оранжевыми строчками вдоль швов.

— Мы, кажется, не очень хорошо начали, — сказал он. — У меня не было возможности должным образом представиться. Меня зовут Том.

— А меня Эйлса, — представилась она, закрывая кран и открывая тюбик с густым кремом для рук.

— Верити. Верити Энн Бакстер.

— Рад познакомиться с вами, Верити Энн Бакстер. — Том широко и тепло улыбнулся мне. Он поставил коробку с шоколадными конфетами на стол и протянул руку, чтобы пожать мою. Он изучал меня с пристальным вниманием. Я почувствовала, как к моим щекам приливает кровь — они вот-вот станут под цвет моей новой блузки. — Что будете пить? Чай, кофе? — Он прихлопнул ладонями. — Джин?

Мгновение я колебалась, потом сказала:

— Джин с тоником было бы прекрасно.

Он нашел стакан в одном из высоких шкафчиков, поднес его к свету, проверяя, чистый ли, потом налил на два пальца джина London Gin и плеснул тоника. Лед он вытащил из специального ящичка в холодильнике маленькой металлической лопаточкой. Все его движения были экономными и очень точными.

— Так, лимон… — произнес он и достал маленький острый нож.

Мимо окна мелькнула тень — прошла женщина в резиновых сапогах с растениями в лотке.

— О боже, я же должна ей помочь! — воскликнула Эйлса. — Пойдемте со мной, посмотрите, чем я занимаюсь. Это потрясающе.

Я пересекла кухню вслед за ней и вышла через открытую дверь на участок позади дома. Герберты не особо занимались садом. Но у них там росли кусты и газон, стоял сарай. Все это исчезло. Из светлого камня, такого же, что и на полу в кухне, выложили широкую террасу. Клумбы оформили совсем недавно — земля выглядела свежевскопанной. В самом конце участка я увидела то ли врытый в землю батут, то ли выкопанный пруд. Небо было свинцового цвета и висело низко, типично для марта. Парочка черных дроздов что-то искала в земле. В целом атмосфера мрачноватая.

— Великолепно, правда? — спросила Эйлса. — У меня в Кенте был настоящий японский сад камней. Их еще называют дзен-сад. А здесь позади дома я собираюсь высадить бутень клубненосный, маки, васильки — красивые полевые цветы.

Женщина в резиновых сапогах поставила на землю лоток, положила руки на талию и распрямилась, давая отдых спине.

— Васильки на самом деле не являются полевыми цветами, — сказала она. — На обычной поляне они продержатся только год. Для них нужна вспаханная земля, именно поэтому они раньше росли на обработанных полях — до тех пор, пока их не уничтожили гербициды[16].

— Да, конечно, — улыбнулась Эйлса. — Centaurea cyanus[17] — это однолетнее растение. Конечно.

— То же самое можно сказать про семейство маковых.

— Вероятно, мне стоит говорить про дикие цветы, а не полевые.

— Не беспокойся. Это обычная ошибка.

— Не ошибка. Оговорка. — Эйлса продолжала улыбаться.

Тогда я в первый раз видела Далилу и Эйлсу вместе и обратила внимание на напряженность в их обмене репликами. Но это не показалось мне странным. Люди с возрастом часто все больше соревнуются друг с другом. Сколько раз мне доводилось слышать напряженные, но вежливые споры о дорогах, по которым лучше ездить, или местах, в которые лучше отправляться на отдых, они часто бывали нерациональными, но личными, люди говорили с интересом и увлеченностью.

— Это Далила, — представила Эйлса. — Профессиональный ландшафтный дизайнер. Я занимаюсь садом из любви к процессу, а она ради денег. В любом случае мне сегодня повезло: она меня возила в свой питомник. Там покупать гораздо дешевле.

— Нам предстоит много работы. — Далила кивнула в дальнюю часть участка. — Все так заброшено. И здесь высокий уровень грунтовых вод.

— Подземные реки, — сказала я. — Притоки Уандл. А когда люди выкапывают подвалы, русла изменяются. — Я улыбнулась. Я не хотела никого настраивать против себя. — Это цена перемен.

— Нельзя ничего создать, вначале что-то не разрушив.

— Как и многое в жизни, — сказала я.

Далила посмотрела на меня долгим взглядом.

— Мне кажется, я видела вас в городском парке. Вы кормите птиц?

— Да, иногда.

Она кивнула, потом повернулась к Эйлсе.

— Послушай, детка, мне надо ехать. — Она поцеловала ее в щеку. — Не забудь про остальные растения. Кусты привезут завтра.

Она пошла прочь от нас и толкнула дверь из сада в кухню. Мы с Эйлсой последовали за ней.

— Том? — позвала Далила. — Оливковое дерево все еще на переднем сиденье. Есть силы занести его?

Том стоял, опершись спиной о кухонный островок, и смотрел на экран телефона. Услышав голос Далилы, он кивнул и помахал рукой, прощаясь, при этом не поднимая взгляд.

Далила показала ему средний палец. Вероятно, краем глаза он заметил ее жест, потому что показал ей палец в ответ.

— Далила с Томом — старые друзья, — сообщила Эйлса. — Они вместе учились в школе.

— Как мы целовались взасос! — воскликнула Далила, похоже, надеялась меня шокировать.

— Чудеса, да и только, — сказала я, не сдержавшись.

Эйлса, которая шла за Далилой к коридору, удивленно обернулась, словно поняла, что недооценила меня. Я подмигнула ей, она улыбнулась в ответ. Трудно сказать, почему это было смешно, но думаю, именно в это мгновение мы что-то увидели друг в друге. Может, мы одинаково воспринимали абсурд, может, нам одинаково не нравилось чужое позерство и у обеих появлялось инстинктивное желание это пресечь.

— Виновен по всем пунктам, — объявил Том, протягивая мне стакан — большой и высокий с ромбовидным узором. — Моя растраченная юность.

— Я уверена, что срок исковой давности по этим делам уже истек, — сказала я.

Он пододвинул мне стул, предлагая присаживаться к столу, при этом комично закатил глаза.

— Надеюсь.

Эйлса вернулась в кухню и присоединилась к нам. Я неторопливо попивала джин. Ни один из них, как я заметила, себе не налил.

Я начала сомневаться, не ошиблась ли я в Томе? Мне даже нравилось, как он вел себя со мной, с какой-то мягкой и почти отстраненной иронией. Мне понравились вопросы, которые он стал мне задавать. Нечасто доводится говорить о себе. Как давно я здесь живу? Всю жизнь? Нет! Какая поразительная привязанность к месту. Я ухаживала за матерью? Да я просто святая. Братьев или сестер нет? Есть сестра…

— О, и эта сестра сбежала?

— Можно сказать и так, — согласно улыбнулась я.

Потом начались более опасные вопросы, и они меня поразили и чуть не ввели в ступор. Знаю ли я, что стекло в окне в задней части моего дома — на втором этаже справа — сильно потрескалось? У нас общая сливная труба — были с ней какие-то проблемы? Не буду ли я возражать, если они пригласят мастера, чтобы ее проверить? «Ее просто немного потыкают», — как выразился Том. После этой фразы я слегка дернулась и попыталась скрыть свое беспокойство, пошутив:

— Немного потыкают? Давненько ко мне не приходил мужчина, чтобы немного потыкать.

Тут в разговор очень ловко включилась Эйлса.

— Мне нравится район Тринити-Филдс, — заявила она. — Гораздо лучше Бэлхема, где мы снимали дом. Я понимаю, почему вы здесь живете. Не могу представить, чтобы мне когда-нибудь захотелось отсюда уехать.

Я спросила, почему они уехали из Кента.

Эйлса уставилась в пол, потом принялась вертеть в руках перечницу, которая стояла на столе перед ней, высыпала немного на ладонь, потерла перец между пальцами, опустила один палец в перец и лизнула его.

— Не будем про Кент, — попросил Том.

— Хорошо.

— Нам нужно было начать новую жизнь, — добавил он. — Кент не всем подходит. Если честно, я его ненавижу.

Повисла тишина.

Эйлсе выглядела очень смущенной. Она теребила волосы у самых корней, движения были напряженными, агрессивными, резкими.

— Эйлса, вы — специалист по работе с персоналом? — спросила я, чтобы сменить тему.

Тогда она подняла голову.

— Я сейчас не работаю. Трудно вернуться на работу после того, как сидела с детьми.

Я снова повернулась к Тому.

— А у вас звукозаписывающая компания?

— Нет. Нет. Не совсем так. Я юрист. Работаю в сфере развлечений. Я организовал свою собственную небольшую фирму. Работаю с шоу-бизнесом. С музыкантами. С техническими компаниями. — Он кивнул на букет цветов, который стоял на разделочном столе, все еще в целлофановой обертке. — Иногда с кинозвездами.

Я уже собиралась спросить, какая кинозвезда отблагодарила его цветами — кто-нибудь, о ком я слышала? — но тут хлопнула входная дверь и в дом ворвались двое детей.

Я знала, что им по десять лет. Макс и Беа. Близнецы. Одинаковые, но не совсем. Возникало ощущение, что девочка получилась более законченной, чем мальчик. Мальчик был бледнее и меньше ростом. У него на лбу красовался синяк, а один глаз слегка косил вниз. Веснушчатая девочка, явно очень активная, вбежала в кухню, совершенно не обращая внимания на меня, незнакомого человека за столом, и принялась открывать шкафчики.

— Что можно поесть? — спросила она. — Я умираю с голода.

Мальчик робко стоял в дверях, держа в руках футбольные бутсы, с которых на пол падали комья грязи.

Эйлса встала, забрала у мальчика бутсы и ногой откинула грязь в угол. Она положила руку ему на затылок, одновременно приглаживая волосы и подталкивая его в кухню. Она представила меня, заставила мальчика и его сестру поздороваться, потом налила им сок и потянулась к верхней полке в одном из шкафчиков. Оттуда достала кекс в коробке.

— Лимонный кекс с глазурью, — объявила она, отрезая каждому ребенку по куску. — Перекус.

— Я люблю лимонный кекс с глазурью, — заявила я, продолжая наблюдать за мальчиком. — Но только если он влажный.

— Влажный! — повторила Эйлса, ставя кекс на стол. — Как забавно. Вы тоже ненавидите это слово? Самое худшее, которое только можно было придумать. Влажный.

Теперь я знаю, что это для нее очень типично, — портить шутку своими объяснениями.

— Как можно ненавидеть слово? — спросила Беа. — Если не нравится одно, используй другое.

— Я не люблю слова, — заявил ее брат. — По крайней мере, большинство из них.

— Странное заявление, — Том нахмурился. — Что о нас подумает наша новая соседка?

— Макс — идиот, — ответила девочка и уселась отцу на колени.

Они словно окружили меня. Девочка обвила руками шею отца, мальчик тихо стоял за стулом матери. Казалось, что глаза у него ввалилась, а кожа под ними потемнела. Меня всегда интересовало, как строятся и развиваются отношения в семье. Я прекрасно знаю, как образуются союзы, как у родителей появляются любимчики несмотря на то, что они клянутся в одинаковой любви ко всем детям. Я ухаживала за матерью, я делала все: мыла ее, читала ей, готовила и покупала то, что она заказывала, но она всегда говорила про Фейт. «О, конечно, Фейт такая молодец», — говорила моя мать всем, приходившим в наш дом. Я также знаю, что быть любимчиком может быть некомфортно, ощущать на себе давление и негодование других. «Она никогда не видит меня настоящую, — неоднократно жаловалась Фейт. — Все всегда должно быть прекрасно. Никогда нет места для неудач и чего-то плохого». Мать всегда была такой.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, и начала объяснять, что на самом деле — какое совпадение — слова — это моя специализация.

— Специализация? — переспросил Том, опять нахмурившись точно так же, как несколько минут назад. Я подозреваю, что он никак не ассоциировал меня с работой. Вероятно, он думал, что я провожу свои дни за приготовлением варенья или рукоделием.

— Да.

И я рассказала, что работаю лексикографом, в настоящее время тружусь над Большим Оксфордским словарем английского языка, и о том, что занимаюсь историй языка — тем, как слова и их значения меняются со временем, и моя работа состоит в том, чтобы это документировать.

Я видела, что они, как и многие люди, не понимают, что именно я делаю. Кажется, они решили, что я работаю над Кратким словарем английского языка, и что моя роль заключается не в том, чтобы фиксировать изменяющиеся значения слов, а просто в том, чтобы записать их правильно.

— Нам бы не помешала помощь с орфографией, — сказала Эйлса и протянула руку назад, чтобы коснуться ноги сына.

— У Макса трудности с обучением. Точнее, как мы теперь должны говорить, другая скорость обучения, — рассмеялся Том без какой-либо злости в голосе.

Эйлса вздохнула.

— Это значит, что домашнее задания для нас — пытка. И все дело в правописании.

— На этой неделе задали вообще невозможные слова, — заявил Макс. — Как, например, мне запомнить, как пишется «хоккей»?

— В слове «хоккей» две буквы «к». Нужны два слова, связанные с понятием «хоккей», которые начинаются на «к». Запоминаешь: в хоккей играют двое двумя клюшками. Вспоминаешь: две клюшки — и пишешь правильно.

Макс повернул голову и смотрел на меня подозрительно.

— А как насчет чего-то типа… — Он явно напрягал мозг. — Жужжание?

— Очень помогло бы, если бы ты произносил предложения без «типа», — заметил Том.

Я задумалась на мгновение.

— Жук жужжит.

Беа соскользнула с колен отца, схватила с пола рюкзак, вытащила из него лист бумаги и принялась зачитывать вслух список слов:

— Изводить. Смущать. Сорок. Отлично. Почему Макс не знает, как правильно пишется «отлично»? Потому что в конце его работ никогда не стоит эта оценка, и он просто не видел, как пишется это слово.

— Не будь злюкой, — сказала Эйлса.

Я принялась импровизировать со всеми перечисленными словами, используя мнемонику[18] и добавляя как можно больше ругательных слов — столько, сколько могла себе позволить. Эйлса улыбалась, но у нее на лице отражалось сомнение, однако, когда Макс стал правильно повторять слова, она рассмеялась и сказала:

— А вы не могли бы помогать ему каждый день делать домашнее задание? Я буду вам платить! Как тебе идея, Том?

Он кисло улыбнулся.

— Когда я в его возрасте не мог правильно написать слово, мой отец просто порол меня, пока я не начинал писать без ошибок. Это тоже один из методов обучения.

— Но я думаю, что занятия с Верити гораздо лучше, не правда ли? По крайней мере, я так считаю. — Эйлса протянула руку и сжала мою. — Спасибо вам.

Я сделала еще один маленький глоток джина с тоником. На самом деле он оказался очень крепким. Я откинулась на спинку стула и скрестила лодыжки. Я почувствовала себя на удивление комфортно, представляя, как навожу порядок в этой маленькой семье.

— Итак, Верити, у вас есть собака, — произнес Том, глядя на меня.

— Есть, — кивнула я. — Из приюта. Помесь кого-то с терьером. Большая любительница белок.

— Значит, она в саду лает на белок? — уточнил Том.

Эйлса наблюдала за ним со спокойной и безмятежной улыбкой на губах. Ее пальцы снова принялись перебирать волосы. Она отделила одну прядь, резко потянула. Еще много раз я увижу этот жест.

Я поставила стакан на стол. На ободке остался след жуткой розовой помады. Я вытерла его пальцем.

— Да. Или на лис. Она… — Я сделала паузу для большего эффекта. — Она также любит лис.

Разглаживая юбку, я заметила пятно чуть выше колена — пролила томатный соус, когда открывала банку с печеной фасолью.

— Предложение, — спокойно сказал Том. — Один из способов отвадить лис и заставить замолчать собаку — это немного вырубить заросли в вашем саду. Как я говорил на днях, если вы расчистите все эти разросшиеся кустарники, это будет демонстрацией добрососедских отношений. У вас там куча сорняков. Бог знает, что там растет! Мы здесь пытаемся обустроить красивый сад и не хотим, чтобы всякая неизвестная гадость пробралась и к нам. Плющ всюду расползается. А эти ваши деревья — остролист, яблони, еще какие-то — закрывают нам свет.

Я потерла запястья в тех местах, где остались следы от слишком тугих манжет новой блузки. Молчание затянулось, и я почувствовала, как и внутри меня что-то напряглось. Линии фронта обозначена. Как глупо с моей стороны было думать, что их может интересовать мое общество.

Я выпрямила спину, старалась думать о мнемонике и быть благодарной за джин. Я улыбнулась, глядя на их лица, на которых было написано ожидание.

— В таком случае посажу маленькую сливу, — сказала я.

Лицо Тома расслабилась.

— Это отличная новость. — Он хлопнул в ладоши. — Супер. — Он кивнул Эйлсе и, отодвинув стул, пошел к телефону, который поставил на зарядку. — Извините меня. Мне нужно кое-что проверить. — Он стал просматривать сообщения, затем, нахмурившись, сам написал одно. — Когда ужин? — бросил он жене, не отрывая глаз от экрана.

Эйлса глубоко вздохнула. Мне показалось, что она таким образом снимала напряжение. Она принялась собирать крошки в небольшую горку.

— А когда ты хочешь?

Он не ответил.

Когда я встала и объявила, что пора идти, никто не предложил мне остаться.

Они вдвоем проводили меня до входной двери — возможно, были благодарны за то, что ухожу, определенно были благодарны за то, что я в скором времени начну грандиозную расчистку своего сада (НЕТ!). На столе в прихожей стоял пакет со старой одеждой. На пакете было написано «Британский Фонд сердца». Должно быть, мой взгляд задержался слишком долго, потому что Эйлса взглянула на меня, ее губы приоткрылись, словно она собиралась что-то сказать, но не смогла подобрать нужные слова.

Я не могла этого вынести, поэтому повернулась к Эйлсе и сказала, что местная церковь собирает пожертвования для нуждающихся, и, если ей это поможет, я могу отнести им вещи. Она кивнула с явным облегчением и вручила мне пакет.

Об этой первой встрече можно многое рассказать. Конечно, я почувствовала какой-то дискомфорт — что-то в этом доме было не так. По поведению Эйлсы складывалось впечатление, что она подавлена. Но когда я дошла до ворот и обернулась, они вместе стояли в дверном проеме. Он обнимал ее за плечи, она прижималась к нему. Или все дело в том, что он сказал? «Нам нужно было начать новую жизнь». Они выглядели идеальной парой на пороге своего нового дома.

В то время я сосредоточила внимание не на развитии отношений между ними, а на моих взаимоотношениях с ними.

Понимаете, они уже тогда начали меня втягивать.

Глава 5

Один переходник для велосипедного насоса, красный.

Petrichor, сущ. — запах сырой земли после дождя: приятный, характерный запах, который часто появляется во время первого дождя после длительного периода жаркой сухой погоды.

В это утро я видела Розу на почте. Она стояла в очереди передо мной, в руках у нее были пакеты из интернет-магазина ASOS, которые она собиралась отправлять обратно. Еще одна мать, выполняющая грязную работу за детьми-подростками. Вначале я думала спрятаться, но в конце концов отказалась от этой мысли. Из всех людей, предавших Эйлсу, Роза оказалась хуже всех. Я никогда не прощу ее за то, что отвезла детей к родителям Тома. А они всегда считали, что Эйлса недостаточно хороша для него. И кто знает, что они сейчас наговаривают им про нее? На кончике языка вертелись слова, которые я хотела сказать Розе. Вместо этого я стояла с невозмутимым видом. Честно.

Что случилось с ними со всеми? Куда они делись? Знакомые из книжного клуба. Женщины из группы по пилатесу. Далила? Смерть, конечно, всегда приводит в замешательство. Я вспоминаю всех соседей, которые при виде меня переходили на другую сторону улицы после смерти матери. А насколько хуже, если главная плакальщица, как говорят, ускорила смерть усопшего? Что тогда делать? Выражать соболезнования или поздравлять? Это я пытаюсь проявить остроумие. Но меня тревожит желание подруг Эйлсы повернуться к ней спиной и заявить: «Она оказалась совсем не такой, как я думала». У них все получается ясно и просто. Похоже, никто не считает, что тут больше оттенков серого и все более мрачное или более мутное, чем кажется на первый взгляд. Она осталась такой же, какой была, и заслуживает их сочувствия или сопереживания. Подозреваю, что никто из них не был ей настоящей подругой. Дружба, как и многое связанное с Эйлсой, оказалась химерой.

Дней через десять после того, как меня угощали джином с тоником, я шла по небольшому куску парка между вокзалом и шоссе. В тот день я обедала с Фредом Пулленом, университетским другом, и настроение у меня было отличное. Мы встречались в Côte в Ковент-Гардене, он угощал. За обедом выпили вина.

Передо мной по тропинке шел мальчик в школьной спортивной куртке и с рюкзаком за спиной. В левой руке он держал палку и бил ею по всему, что попадалось на пути: деревьям, мусорке, скамейке, фонарному столбу. Щелк, свист, треск. Рюкзак был застегнут только наполовину и после каждого второго или третьего широкого взмаха рукой из него выпадала какая-то мелочь: карандаш, скомканный листочек бумаги, мандарин.

Я поднимала эти предметы, один за другим, затем ускорила шаг, чтобы догнать его.

— Привет! Рада встрече! — сказала я.

Макс отшатнулся от моей протянутой руки, и уронил палку. Он явно запаниковал, стал судорожно крутить головой в поисках спасения.

— Верити Бакстер из соседнего дома, — напомнила я.

Мне показалось, что вспомнил он меня без большого энтузиазма, не было никакого воодушевления, на которое я рассчитывала. Он взял у меня потерянные вещи, стянул рюкзак и засунул их внутрь. Я предложила на этот раз застегнуть молнию до конца, что он и сделал.

Мы пошли дальше. Я спросила, как он написал контрольную и много ли орфографических ошибок допустил. Он ответил, что написал правильно семь слов из десяти, а Беа десять из десяти, но у нее все всегда получается лучше, чем у него. Я спросила, где сейчас Беа, и он ответил, что в драмкружке, а он этот драмкружок ненавидит из-за учительницы.

— Она кажется такой милой, а потом внезапно начинает кричать на тебя без всякой причины.

Макс тяжело вздохнул. Сказал, что иногда ездит в школу на велосипеде, но проколол шину и потерял одну деталь насоса — переходник, который вставляют в колесо.

— Папа говорит, что я постоянно что-то теряю. Ему самому в детстве приходилось выполнять разные поручения, какую-то работу по дому перед тем, как что-то получить из вещей. Он считает, я бы ничего не терял, если бы понимал ценность.

Я внимательно слушала и узнала еще кое-какие подробности, а когда мы дошли до моего дома, велела ему подождать на дорожке. Макс явно нервничал, сказал, что лучше подождет на улице за калиткой. Я вернулась через минуту или две — просто повезло, что нашла все что нужно так быстро, — с переходником для насоса в руке. И судя по радостному выражению лица Макса, именно эта деталь была ему нужна.

Он несколько раз сказал «спасибо» и обещал вернуть переходник.

— А теперь мне нужно садиться за домашнее задание, — добавил он усталым голосом.

Оказалось, что нужно написать сочинение. Ему задали закончить рассказ о погоде, который он начал писать в классе. Многие одноклассники сдали свои работы еще на уроке, но он… Еще один тяжелый вздох, после которого Макс поднял голову и впервые встретился со мной взглядом.

— Что можно написать о погоде?

Не знаю, что на меня нашло. Честно. Возможно, все дело было в том, как топорщились волосы у него на затылке. Теперь я знаю, что это называется «двойная макушка» — два центра естественного роста волос вместо одного. Отчасти сыграло роль упоминание его отца. Я не специалист по воспитанию детей, но мне кажется неправильным, если родитель обвиняет собственного ребенка в том, что он «все» делает неправильно. Но главным была надежда, написанная на лице у Макса, — словно после того, как я успешно решила проблему с насосом, я смогу решить еще и вторую, с сочинением. Я поддалась его очарованию и лести, или это было сочувствие, а, может, все дело было в бокале вина, выпитом за обедом. Я не успела оглянуться, как сама предложила помощь.

У Макса был ключ от дома, но он не смог открыть замок. В конце концов, дверь открыла девушка в школьной спортивной форме и пушистых домашних носках. Она ела тост. Я знала, что это Мелисса. Я уже видела ее, хотя она не видела меня. Ее длинные темные волосы были зачесаны назад, открывая прыщавый лоб, курносый нос казался слишком большим для ее лица. Брекеты тоже не украшали. Вообще ее лицо в спокойном состоянии всегда выглядело угрюмым, но улыбка невероятно его меняла.

Мелисса широко улыбнулась при виде меня, как положено вежливо приветствовала незнакомку на пороге. При виде этой улыбки мне пришла на ум молодая Бриджит Бардо и это объясняло мальчишек, рядком сидевших перед домом на прошлых выходных, когда ее родители отсутствовали.

Мелисса сообщила мне, что Эйлсы нет — по средам она закупает еду. Не уверена, почувствовала я облегчение или расстроилась.

Мы с Максом устроились за кухонным столом, и он достал из рюкзака мятую тетрадь. Он написал несколько предложений о летнем дне: «Солнце напоминало желтый мяч. Облака напоминали вату». Я исправила орфографические ошибки и предложила начать сначала, причем выбрать темой плохую погоду. Под моим руководством он написал целый абзац про бурю: струи дождя, которые кололи как иглы, стремительно несущиеся по небу облака, яростные раскаты грома, ветер, толкавший и пихавший, как хулиган, а затем о свежем запахе земли и травы. У Макса был целый список языковых приемов, которые требовалось включить в работу — сравнения, метафоры, олицетворение явлений природы и список «вау-слова», который вызвал у меня некоторую тревогу своей упрощенностью и странностью.

— Ну что, хотят вау-слова — значит, мы их вставим! — объявила я, серьезно подойдя к делу.

Несколько дней после этого я ничего не слышала от обитателей соседнего дома. Я говорила себе, что всего лишь сделала одно из многочисленных добрых дел, которые оказываются просто выкинутыми в пропасть. Но в ту же пятницу Эйлса подсунула мне под дверь открытку и очень благодарила за починку велосипеда Макса и помощь с сочинением. «Его учительница сказала, что он блестяще выполнил задание!!!» Она написала на открытке свой мобильный телефон и спросила, не заинтересована ли я дальше обучать Макса на более формальных условиях. Всего несколько недель до экзаменов в конце учебного года. Они могут предложить пятнадцать фунтов в час. Макс вообще так редко соглашается на чью-то помощь. Если у меня есть время и т. д. и т. п. «Я безнадежно нетерпелива» («безнадежно» подчеркнуто три раза).

За выходные я ничего не предприняла — открытка просто томилась в прихожей. Я видела объявления о поиске репетиторов на доске объявлений в большом супермаркете Sainsbury’s в Бэлхеме, так что знала, что пятнадцать фунтов — это ниже рыночной цены. Кроме того, по моему опыту, любое регулярное обязательство может вызвать клаустрофобию. Как и случилось, когда я записалась на аквафитнес в досуговый центр. Но идея не давала мне покоя, я не могла избавиться от этой мысли! Было приятно наблюдать, как в тот вечер Макс постепенно стал относиться к письменному слову все с большим энтузиазмом. И мне было его жалко. Мне нравилась мысль, что я могу хоть немного вооружить его против других членов семьи. Когда мы были подростками, я любила помогать своей сестре Фейт с выполнением домашних заданий, я всегда считала это время особенным. Сама ее благодарность служила наградой. Да и работа над Большим Оксфордским словарем английского языка оставляла достаточно времени на другие занятия.

Я взяла открытку в руки и принялась ее изучать. Она была из той же серии, что и первая. Но на этот раз Эйлса выбрала обложку книги Иэна М. Л. Хантера «Память», на ней был изображен палец, обвязанный куском нитки. Интересно, достала ли Эйлса все оставшиеся открытки из коробки в поисках наиболее подходящей? В конце концов, ведь ее же беспокоила память Макса. Я решила, что она специально выбрала именно эту открытку. И это решило дело — то, что она приложила усилия и все хорошенько обдумала. Я позвонила ей, чтобы принять предложение.

— Правда?! — воскликнула она. — Это прекрасная новость. Вы буквально спасли мне жизнь.

— Надеюсь, что не буквально.

— Ну да, не буквально, — засмеялась она, потом замолчала, подумала и добавила: — Нет, серьезно, все-таки буквально.

В следующую среду я появилась на пороге ее дома в четыре часа дня, оделась подобающе — то есть как я посчитала подобающим для такого дела. Моя офисная одежда оказалась не в лучшем состоянии; я не смогла выбрать ни юбку, ни блузку, которые подошли бы. Большую часть вторника я провела в благотворительных магазинах на Норткот-роуд и нашла там пару костюмов, которые оказались немного великоваты и не в лучшем состоянии, но вполне пригодными. Они мне еще послужат, и я буду их чередовать.

Я надеялась, что мы вначале немного поболтаем, но Эйлса выглядела очень занятой, когда открыла дверь. Она была одета в спортивный костюм, и за то короткое время, что потребовалось, чтобы усадить нас за стол, ее телефон зазвонил несколько раз. В конце концов, она ответила, выйдя в сад: улыбаясь в трубку, она ходила взад-вперед по террасе, время от времени наклоняясь, чтобы подобрать какой-нибудь опавший листик. Через некоторое время она села на ступеньку, обняв колени. Эйлса играла со своими волосами, но не дергала их так, как обычно в присутствии Тома. Теперь она их взбивала, словно пыталась сделать пышную прическу. Мне стало интересно, с кем же она разговаривает — кто помог ей так расслабиться? Я почувствовала ревность, словно меня обделили вниманием. Что, конечно, было глупо.

Макс оказался сложным учеником, и через некоторое время я уже полностью погрузилась в работу. Фейт была просто лентяйкой. «О, ну сделай все, что нужно, Верити», — просила она, одним глазом поглядывая в телевизор, где показывали «Синего Питера»[19]. Мозг Макса явно работал по-другому. Он не мог сидеть спокойно, долгое сидение на месте требовало от него невероятных усилий. Ему нужно было ответить на вопросы по стихотворению «Маленький барабанщик», и я раскрасила текст разными маркерами — отметила аллитерации, метафоры и все такое. Он справлялся лучше, если между заданиями я отправляла его пробежаться до подвала и обратно. Я выяснила, что его интересует, — не регби, которым он занимался (отец хотел, чтобы он добился успеха в регби), а футбол (он был фанатом клуба «Челси»), собаки, а также игра World of Warcraft на приставке. Еще он интересовался магией, сериалами, которые можно посмотреть на Netflix, включая «Очень странные дела», о котором я читала в журнале Radio Times. Я неплохо разбираюсь в футболе — таблоиды помогают быть в курсе происходящего в премьер-лиге, а лучшие игроки часто появляются в Hello! — их фотографии даже на разворотах печатают. Один из вопросов, на которые требовалось ответить, звучал так: «Как, по твоему мнению, чувствует себя маленький барабанщик?» Я предложила Максу представить, что футболисты считают мальчика приносящим удачу, если он выступает перед важной игрой, этаким талисманом команды. И Макс практически сразу же подобрал нужные слова и выражения: «Победно улыбается, когда взрослые мужчины кивают ему», и все в таком роде. Час пролетел очень быстро — по крайней мере, для меня, а когда Макс встал из-за стола, я видела его облегчение оттого, что удалось так быстро справиться с заданием, которое обычно, как я понимаю, тяжелым грузом висело у него на плечах целую неделю.

— Вы — звезда, — заявила мне Эйлса, возвращаясь из сада.

Про деньги она не упомянула. Может, это было пробное занятие. Неважно. Мне не стыдно признаться, что я уходила от них почти вприпрыжку.

* * *

В следующие две среды дверь открывала Мелисса, звала Макса, который осторожно заваривал чай. У них не было чайника, и они использовали специальный узкий кран, из которого шел кипяток — довольно опасно. Я выяснила, что у Беа занятия в театральном кружке, и ее привезут к концу нашего урока. В первый раз с женщиной, Тришей, которая привезла Беа, возникла неловкая ситуация. Я оставила Макса за кухонным столом, чтобы открыть дверь, но Триша стала громко звать его, чтобы он тоже подошел, и потом устроила ему допрос, действительно ли он меня знает. По-видимому, удовлетворенная, она извинилась за возникшие у нее сомнения. Она заправила светлые волосы за уши наманикюренными ногтями. Закрыв дверь, я услышала, как она говорит по телефону — очевидно с Эйлсой, — объясняя, что «почувствовала беспокойство», ей «требовалось проверить, все ли в порядке», и действительно ли «ей» — то есть мне — «дозволено находиться в доме».

Если не считать этих мелких неприятностей, это был плодотворный период. Я искала советы в интернете, читала об обучении кинестетиков[20] и различных способах тренировки памяти. Меня интересовали статьи про дислексиков и сайты школ. Я попросила Макса рассказать про World of Warcraft, про «землю под названием Азерот, населенную могучими героями», потом научила его нескольким карточным фокусам, которые помнила из собственного детства. Мы обсудили плей-офф Лиги чемпионов, и я нашла футбольный мяч, который мы пинали друг другу, пока проверяли орфографию. На третьей неделе занятий я попросила у Эйлсы разрешение привести с собой Моди. Если Макс писал целое предложение на тему «Почему World of Warcraft — это бесконечные приключения» — он гладил собаку один раз, если предложение было без единой ошибки — он мог погладить ее дважды, а после того, как написал целый абзац с требуемым количеством наречий или предлогов, они играли в мяч. Подобная необычная система поощрения и сенсорная обратная связь, как при дрессировке собак, казалось, помогали ему сосредоточиться.

Я старалась особо не думать, в какой обстановке нахожусь, пока занималась с Максом. Мы сидели, опустив головы. В кухне всегда был идеальный порядок, все чисто вымыто, но немного прохладно. Один или два раза я подумывала, не затопить ли печку, но приглядевшись к ней поближе, поняла, что ей, похоже, еще ни разу не пользовались, а красивая корзинка с дровами и щепками для растопки стоит только для вида.

Все изменилось в день четвертого урока. Беа только что вернулась домой, и для меня это служило сигналом, что пора уходить. Я как раз собирала свои бумаги и ручки, когда зазвонил мой телефон. Звонила Эйлса. Связь то и дело пропадала, но я поняла, что она занималась не закупкой продуктов, а была где-то в городе. У нее было назначено собеседование для устройства на работу, и ее попросили задержаться. У Мелиссы была репетиция спектакля и вернуться он должна была к девяти вечера. Том же обещал быть к шести, самое позднее к семи. Не могу ли я побыть у них дома до его возвращения? Час максимум. Это меня не очень затруднит?

Восхитительно. Я — «настоящий ангел».

Закончив разговор, я обнаружила, что осталась на кухне одна. Из подвала доносились звуки стрельбы и крики, из гостиной — голоса и смех из телевизора. Я бросила взгляд на домашнее задание Макса и не смогла удержаться: добавила точку, исправила строчную букву на заглавную. Дело происходило в начале апреля, на улице все еще было светло, но кухня выходила на восток. Я сбросила обувь, пол из известняковых плит показался холодным. Выглянула в сад. Больше мне никто ничего не говорил про мои разросшиеся кусты, но со своей стороны соседи над ними поработали — вся зелень, до которой они смогли дотянуться, была подстрижена до верха новой решетки для вьющихся растений. Оливковое дерево в горшке светло-терракотового цвета стояло на террасе. Они посадили несколько новых кустов и оформили множество островков зелени по всему участку. Дальняя часть сада все еще освещалась низко стоявшим над горизонтом солнцем. Несмотря на нависающую стену моих деревьев, кто-то разбил клумбу рядом с батутом, использовав железнодорожные шпалы. Это и будет ее лужайка с дикими цветами? Все еще пустая, клумба купалась в луче золотистого вечернего света. Я видела, как там копошатся насекомые.

Я рискнула воспользоваться краном с кипятком, чтобы налить еще одну чашку чая. Сжимая ее в руках, скорее для моральной поддержки, а не из-за жажды, я огляделась вокруг. На разделочном столе рядом с плитой стоял небольшой контейнер с лазаньей, затянутый пищевой пленкой. Неделю назад там стоял пирог с курицей. А до этого микс из аккуратно нарезанных овощей, которые требовалось только быстро обжарить в масле. Это странно или нормально быть такой методичной и организованной, делать все упорядоченно? В библиотеке я работала с женщиной, страдавшей обсессивно-компульсивным расстройством личности. Она рассказывала мне, что, почистив зубы утром, она готовит зубную щетку к вечеру, хотя знает, что паста на ней к вечеру засохнет. Я спросила, считает и она, что забудет почистить зубы, если не приготовит щетку? Она ответила, что дело не в этом, а в страхе и желании держать все под контролем.

Холодильник оказался полупустым: молоко, апельсиновый сок, бутылка вина, пачка масла. Никакого мятного соуса или чатни[21] с истекшим сроком годности, никаких старых заплесневевших кусков сыра в пленке. Конечно, не мне судить о подобных вещах, но порядок в одном из верхних шкафчиков показался мне неестественным — пачки с чаем выставлены по высоте. В других шкафчиках все было точно так же: идеальные ряды упаковок с крупами и банок с вареньем. Тарелки стояли ровными стопками. Даже ящик для столовых приборов был в идеальном порядке. Никаких резинок, тюбиков с клеем, спутанного портновского сантиметра или палочек для суши — в общем, ничего из того, что можно найти в большинстве ящиков на кухне. Я в свой давно не заглядывала. И подействовало увиденное на меня не лучшим образом — я смутилась и расстроилась. Я вспомнила фильм «В постели с врагом» с Джулией Робертс. Она понимает, что домой приходил ее бывший муж, потому что все банки повернуты этикетками в одну сторону. Хотя необязательно такой порядок указывает на психопата в доме.

Неделей раньше я спустилась за Максом в подвал. Я знала, что там висит огромный экран и стоит большой угловой диван светло-серого цвета, обтянутый льняной тканью. Огромную гостиную разделили на две зоны. Ту часть, окна которой смотрели на оживленную улицу и где сейчас перед телевизором устроилась Беа, тоже оформили в минималистском стиле: белые ставни, голубой диван, обтянутый бархатом, несколько ковриков из овечьей шерсти и люстра с лебедиными перьями, свисающая с потолка. К задней части, второй зоне гостиной, вели несколько ступенек. Там стояло черное пианино Yamaha и ничего больше. Никаких картин. Стены украшены только в туалете на первом этаже, и исключительно предметами из прошлого Тома: групповые фотографии школьной команды по регби, однокурсники из Кембриджского университета, вставленная в рамку карикатура из журнала New Yorker — две кошки перед входом в мышиную нору и подпись: «Если бы мы были юристами, это было бы оплачиваемое время».

Второй этаж был неисследованной территорией. Даже строители меня туда не пустили. Хотела было написать, что не собиралась шпионить и совать нос не в свое дело, но почему бы не сказать правду? Как раз собиралась.

На лестничной площадке было две двери: первая вела в спальню, в том же месте в моем доме находилась спальня Фейт, но эта была квадратной и оформлена в нейтральных тонах, рядом с ней небольшая ванная комната — в зеленых и белых. В фарфоровой мыльнице лежал кусок мыла, которым еще ни разу не пользовались, и мыло, и мыльница имели форму ракушки. Я поднялась еще выше и поняла, что здесь сделали перепланировку. Площадка стала меньше и только две двери вместо наших трех. Первая дверь вела в комнату, похожую на мою спальню, но здесь это был кабинет с письменным столом, компьютером, полками с папками и аккуратными стопками бумаги. Вторая дверь была закрыта. Перед тем, как толкнуть ее, я на мгновение заколебалась.

Комната оказалась очень красивой — такой же формы и размера, как спальня моей матери, с тремя большими подъемными окнами, двойное остекление было незаметно, но я про него знала от строителей. Дверь в ванную комнату. Вдоль одной из стен встроенные шкафы, а справа кровать из светлого дуба под старину, но современный вариант — со столбиками, но без балдахина. На деревянной подставке из того же светлого дуба стояло большое зеркало. И две прикроватные тумбочки. Больше ничего. Пустая корзина для мусора. Никакой косметики, никаких грязных носков. Никаких стопок книг, угрожающих вот-вот обвалиться, журналов, шкатулок с вываливающимися из них драгоценностями или стаканов, вода в которых частично, а то и полностью, испарилась, оставив следы на стекле.

Я подошла к кровати и осторожно выдвинула ящик ближайшей тумбочки. В нем лежали наушники Sony, планшет и четыре паспорта. Большое отделение под ящиком оказалось абсолютно пустым.

Я обошла кровать и шагнула к тумбочке, расположенной ближе к окну. На этот раз мне пришлось приложить усилия, чтобы выдвинуть ящик. В нем оказались беруши, маска для сна, зарядное устройство в шелковом мешочке и бутылочка с маслом черного лука, несколько упаковок рецептурных таблеток, банки с витаминами — с примулой вечерней и черным орехом. В отделении под ящиком лежали книги, все из серии «Помоги себе сам»: «Ешь, пей, бегай: как я набрала форму, не особо напрягаясь», «Прекрати сомневаться и жить ужасной жизнью: ты — великолепна». Под ними лежала тоненькая книжечка под названием «Сегодня немного грустно», похоже, это был сборник эссе.

Внизу скрипнула открывшаяся дверь. Я услышала, как Беа кричит Максу, чтобы он проверил вай-фай. Я стояла, согнувшись над тумбочкой, но тут распрямилась, закрыла нижнее отделение, задвинула верхний ящик и собралась выйти из спальни. Я внезапно пришла в чувство и мысленно спросила себя: «Что же я делаю?». И могла предложить только один ответ: я пыталась найти хоть какое-то указание на вкус Тилсонов, отпечаток их индивидуальности. Возможно, этот дом так долго стоял пустым, что я считала, что имею право знать, как в нем все изменилось. Это, конечно, было совершенно неуместно.

Беа продолжала говорить, но совсем другим голосом, с длинными паузами и внезапными смешками — разговаривает по телефону. «Да, я знаю. Это была жесть». Я прошла на цыпочках к двери и уже собралась уходить, когда мой взгляд снова упал на мусорную корзину — в дырочке между прутьями застряло что-то зеленое. Значит, она все-таки не совсем пустая. Я опустила руку в корзину и извлекла скомканные бумажные салфетки с засохшими пятнами. Похоже на кровь. И еще скомканный тонкий кусок светло-серой ткани. Я расправила его, это оказался шелковый шарфик — длинный, тонкий и сильно порванный: несколько неровных разрывов или даже разрезов по краю и темно-красное пятно в одном углу. Я сказала себе, что его можно выстирать, потерла шелк между пальцами, проверяя, удастся ли мне его зашить, когда выдастся свободная минутка. Я сунула ткань в карман. Да, оглядываясь назад, я понимаю, что уже тогда мне хотелось иметь кусочек ее. Но как я уже говорила, когда я росла, мы жили по принципу «в хозяйстве пригодится и веревочка». Признаюсь честно: от этой привычки очень трудно избавиться.

— О боже! — воскликнула Эйлса, увидев меня за кухонным столом. — Вы все еще здесь! Бедняжка. — Она сняла сапоги на танкетке. — Тома нет? — Она нахмурилась. — Он сказал мне, что будет дома. — Ее выражение лица изменилось: она стала задумчивой. — Хорошо, значит, он даже не узнает, что я уезжала. Хорошо. Отлично. — После этого она улыбнулась и переключилась на меня. — Мне очень жаль. Что вы могли о нас подумать?..

— Ничего страшного, — ответила я. — В жизни бывают разные ситуации.

На ней были плотные черные колготки и свободное темно-серое шелковое платье, поверх него — кардиган с поясом на талии, пояс все время соскальзывал, она подхватила его и подтянула.

— Дети, вероятно, умирают с голода. И вы тоже.

— Я приготовила еду, — сообщила я. — Беа и Макс просили есть, так что я разогрела лазанью. Это же не проблема?

— Они ее съели?

— Да.

— Всю? Они такие привередливые в еде. А Беа к тому же пытается стать вегетарианкой. — Эйлса оглядела кухню, затем открыла холодильник, посудомойку, заглянула в раковину, словно не поверила. На самом деле близнецы воротили носы. Я выбросила почти всю их порцию, и сама съела большую часть.

— Простите, — сказала я. — Мы вам ничего не оставили.

— Я в любом случае не собиралась ее есть, — Эйлса похлопала себя по животу. — Я на диете. Спасибо, что помыли посуду. Мне просто стыдно. Вам не следовало этого делать. Пойду проверю, как они там.

После этого она вышла из кухни. Я слышала ее голос, то ближе к подвалу, то к гостиной. Она сказала обоим детям подниматься наверх.

— Что о вас подумает Верити? Сколько можно сидеть перед экранами?

Надевая куртку, я пыталась понять, почему их с Томом так волнует, что я думаю об их детях. А если их также волнует, почему дети так много времени проводят перед монитором компьютера и экраном телевизора, то, может, стоит купить несколько настоящих игр. Тут вернулась Эйлса и остановилась в дверях.

— Сейчас только восемь вечера. Совсем не поздно. — Внезапно она показалась мне какой-то разочарованной и даже опустошенной. Выглядела отлично, но что-то ее явно расстроило. Она вернулась домой, где нет еды, и ей еще нужно пережить вечер, который обещает растянуться надолго. — Так, что тут есть? — Эйлса открыла холодильник, достала бутылку белого вина, затем потянулась за двумя бокалами. — Давайте по бокальчику перед вашим уходом?

Я колебалась. Мне нужно было возвращаться к Моди, но меня тоже ждал долгий вечер, который требовалось чем-то занять. Я улыбнулась, надеясь, что вышло беспечно и беззаботно, и снова села к столу.

— Давайте. Почему бы и нет?

Она поставила бутылку и бокалы и устроилась рядом со мной.

— Я очень рада, — сказала Эйлса, разливая вино. — Вы всегда так спешите уйти [неправда], поэтому я рада, что у нас сейчас есть возможность поболтать.

На мгновение мне показалось, что она заговорит о деревьях, но ее мысли определенно витали где-то в другом месте. Несколько минут она болтала без перерыва — о каком-то мужчине, с которым недавно встречалась, но это было не совсем интервью перед приемом на работу, а скорее неофициальная беседа. Он такой классный и ведет себя так непредсказуемо. Он сам всего добился, ну, не один, еще его жена, — они создали свою компанию. Эйлса говорила о том, как быстро расширяется их компания, а тот мужчина сказал ей, что им постоянно требуются люди. Но она не уверена, что произвела на него нужное впечатление, ведь она так давно не работала — дети, проблемы со здоровьем и еще были пожилые родители. К сожалению, оба уже умерли. С ними было трудно, и вообще у нее была трудная жизнь, и трудно быть единственным ребенком. Хотя она приложила максимум усилий, чтобы произвести впечатление.

— Да, я такая. Если за что-то берусь, то бросаюсь как в омут с головой.

Я слушала, периодически издавая какие-то звуки. Меня заинтересовала ее манера говорить. Похоже, она совершенно не обращала внимания на собеседника, хотя время от времени встречалась со мной глазами, но теперь я думаю, что она меня тогда не видела. Теперь я знаю ее лучше. Думаю, эта привычка появилась у нее с детства: способ нарушить молчание между враждующими родителями. Я подозреваю, что все идет из ее детства. Она привыкла к тому, что люди ее игнорируют, не собеседники, а только эхо ее собственного голоса. Когда ее слушаешь, в половине случаев создается впечатление, что она в чем-то пытается себя убедить.

— Все равно было хорошо выбраться из дома. Сесть на метро, доехать до центра, зайти в бар, оказаться в окружении людей, музыки. Со временем забываешь, что это такое. Я думала, что когда мы вернемся в Лондон, то я буду гораздо больше занята, чем теперь. Я пыталась записаться на одни занятия, на другие. Тома вечно нет дома, мне приходится столько времени проводить в одиночестве, а у меня это не очень хорошо получается.

— Я всегда считала важным наслаждаться собственным обществом. Вам нужно просто потренироваться. Оно того стоит.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Да, наверное.

— В любом случае надо надеяться, что вы получите эту работу.

— Вы так думаете? У меня все же есть необходимые навыки. Я воспитала троих детей и веду хозяйство.

— Мудрость и жизненный опыт, — кивнула я. — Это должно больше цениться на рынке, чем молодость. Если тот мужчина на самом деле хороший руководитель, то он это поймет.

— Надеюсь. Спасибо вам. — Эйлса сделала маленький глоток вина из бокала, а потом провела большим пальцем по ободку, которого только что касалась губами. — Вы говорили, что живете одна, да? А как давно умерла ваша мама?

— Пять лет назад.

— У вас есть еще родственники?

— Только сестра. Фейт.

— Она живет где-то рядом? Вы часто с ней видитесь?

— В Брайтоне. Видимся не так часто, как мне хотелось бы.

Эйлса с минуту внимательно рассматривала меня, потом протянула руку к лацкану моего пиджака и что-то быстро с него смахнула.

— Шерсть, — сказала она, убирая руку. — Вероятно, собачья.

— О боже! А я так старалась хорошо выглядеть.

Она внезапно улыбнулась.

— Ради нас? Макса? О Верити, пожалуйста, пусть вас не беспокоят такие вещи. Я хочу, чтобы вы у нас чувствовали себя расслабленно. Надеюсь, что теперь, когда все немного успокоилось и мы тут уже обустроились, мы с вами будем друзьями. Будем ходить друг к другу в гости.

Внезапно я почувствовала робость.

— Да, мне бы этого тоже хотелось.

Мы еще немного поговорили ни о чем. Я рассказала ей про свой артрит, и она предложила несколько средств: грелку, мазь с арникой. Когда я стояла у двери, она взяла обе мои руки в свои.

— Так было приятно поболтать с вами, — сказала она. Я почувствовала, какие грубые у нее ладони. — Макс говорил, что вы классная. И он прав.

Я была обезоружена. Я — консервативный человек и не привыкла проявлять чувства. И к комплиментам я не привыкла. Людям нужно быть осторожными и не говорить приятные вещи всем и каждому. Я вспомнила эксперимент Конрада Лоренца с гусятами — вылупившись из яйца, они идут за первым существом, которое видят. В случае гусят это был он. И ничто не смогло разорвать эту связь до самой смерти.

Думаю, в моем случае роль сыграли разговоры о маме. Неожиданно в уголке моего глаза появилась слезинка. Я смахнула ее.

— Мне тоже было приятно.

Глава 6

Заколка из черепашьего панциря.

Burgeoning, герундий и прич. наст. вр. — распускающийся: дающий почки или побеги; начинающий расти.

Сегодня утром, выйдя из дома, я сразу же увидела Далилу, которая стояла на тротуаре, на противоположной стороне улицы, и смотрела на их дом. Сцена убийства всегда привлекает и манит. Когда Эйлсу только арестовали, люди регулярно собирались перед их домом или медленно проезжали мимо. Я думала, что привыкну к этому, но когда увидела Далилу, то поняла, как это меня достало. Я решила, что с меня хватит.

— Уходите, — крикнула я ей, застегивая молнию на куртке.

Она подождала, пока можно будет перебежать через дорогу между машинами.

— Она все еще у вас?

— Это одно из условий ее освобождения под залог.

— Знаете, она должна мне кучу денег. Я же покупала для нее все эти растения, расплачивалась за них со своего счета. А она мне так и не вернула деньги.

— Ну, сейчас она не в том положении, чтобы с вами рассчитаться.

— Я хочу ее увидеть, посмотреть ей в глаза, понять, можно ли по ее лицу сказать, что она это сделала.

— Вы же не знаете, виновна ли она.

— Он не был идеальным. Никто из нас не идеален. Он допустил несколько ошибок. Но в тот вечер, когда он умер, он сказал мне… Ох, это не имеет значения.

Она расплакалась.

— Вы разговаривали с ним в тот вечер, когда он умер?

— Я подвозила Макса. — Далила нетерпеливо вытерла глаза. — Полиция уже знает. Не нужно на меня смотреть с таким удивлением.

Возможно, говоря все это, она вспоминала историю своих взаимоотношений с Эйлсой и пыталась найти в них оправдание. Она использовала случившуюся трагедию как возможность выплеснуть все обиды, затаенные на подругу.

— Проблема Эйлсы в том, что она никогда не могла признать, что дела складываются плохо, что что-то идет не так. Все должно было быть хорошо и прекрасно — молочный коктейль и сахарная вата.

— Ко мне она всегда относилась хорошо, — заметила я.

Далила уже ступила на проезжую часть, чтобы вернуться на другую сторону, но прошипела через плечо:

— Вы ее не знаете.

Я не ожидала увидеть Эйлсу так скоро после того вечера, когда мне пришлось сидеть с детьми. Я понимала, что ее заверения в дружбе сильно на меня повлияли, но не ожидала, что она действительно придаст им значение. Но уже на следующее утро она прошла по дорожке, ведущей к моему крыльцу, и оказалась у входной двери с букетом тюльпанов в руке. Мне давно не дарили цветов — даже когда наши отношения с Адрианом Кертисом были в самом разгаре, букетов он не приносил. Я была так тронута, что с трудом сдерживала эмоции.

Мимо с лязгом и грохотом проехал грузовик, за ним — автобус.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала Эйлса, протягивая мне цветы. — Проторчали вчера у нас весь вечер, и Максу вы так помогаете. — Она подошла на шаг поближе. — Я знаю, что вы не возьмете деньги, но я хочу что-то сделать. Вы здесь одна. Но вот я. Я с радостью помогу вам разобраться со всем этим. — Она неопределенно махнула на вещи, лежавшие у меня на крыльце. — А пока могу ли я уговорить вас покинуть берлогу и съездить перекусить?

— Что, прямо сейчас?

— Не будем терять времени.

Это была жалость? Если так, то Эйлса ее умело скрывала. Взволнованная, с глупой улыбкой и румянцем на щеках, я согласилась. Оставила ее на пороге, а сама быстро собралась: освободила место в мойке и наполнила ее водой, чтобы пристроить туда цветы, потом разгребла завал с вещами и нашла сумочку, сняла серебристо-серый свитер с круглым вырезом из Uniqlo, который нашла в пакете с вещами Эйлсы, и переоделась в нарядную розовую блузку.

Она предложила кафе в Бэлхеме, и мы отправились туда на ее «фиате». Она припарковалась позади супермаркета Sainsbury’s, заперла машину, нажав на ключ-брелок, — и та удовлетворенно пискнула. Пока мы шли по парковке, я почувствовала прилив любопытства и возбуждения, трепет от мысли о новых возможностях. Вроде только что я была лексикографом, сидящим за письменным столом и объясняющим значения слова angry (гневный, сердитый). А в следующую минуту я оказалась «дамой, которая завтракает в кафе». Худая блондинка, засовывшая пакеты с покупками в багажник небольшого автомобильчика, поздоровалась с Эйлсой, а отъезжая, нажала на клаксон и помахала рукой из окна. Я сказала Эйлсе, что ощущаю себя так, «будто отправилась на прогулку с Меган Маркл». Эйлса рассмеялась.

— Это все просто знакомые, не друзья. В любом случае мы можем столкнуться и с кем-то из ваших приятелей.

Уверена, она уже должна была понять, что у меня плохо с «приятелями». Она просто вела себя мило и вежливо. Но это не имело значения. «Она одна из тех женщин, на которых обращают внимание», — сказала я себе, купаясь в исходившем от Эйлсы тепле и радуясь, что она приняла меня в свою компанию.

Кафе, куда мы приехали, открылось недавно, стены — из голых кирпичей, освещение — промышленные лампы. Искусственные цветы свисали из корзин на потолке. Посетителей оказалось много, включая детей, которые в это время явно должны быть в школе. Когда мы только вошли, возникла небольшая заминка — потребовалось найти место для моей сумки-тележки. Не знаю, зачем я ее взяла с собой, это было глупо. Наконец мы уселись за столик у окна в дальнем конце зала. Эйлса заказала huevos rancheros[22], а я, в некотором смятении, решила взять то же самое. Когда заказ принесли, это оказалась смесь из яиц, фасоли и колбасы чоризо. Эйлса с жадностью набросилась на еду. (Вскоре мне предстояло узнать, что она или ест очень много, или вообще не ест. Средних вариантов для нее не существовало.)

Вначале мы говорили про Макса. Эйлса сказала, что Тома очень интересует, как у него идут дела и наблюдается ли прогресс. (Неужели он велел ей пригласить меня в кафе именно для этого? Надеюсь, что нет.) Я в подробностях описала ей свои наблюдения: Макс был очень умен, изобретателен и проницателен, но его прогресс замедлялся буквальным подходом к языку. Когда учительница недавно велела классу «отправиться на пляж» — мысленно, конечно, — он был парализован от замешательства. Эйлса кивнула, не сводя с меня глаз, взгляд оставался спокойным.

— А всего-то надо было пояснить ему, что речь идет о воображаемом пляже, — продолжала говорить я. — Он гораздо лучше сосредотачивается, когда понимает, что именно от него хотят. Если не понимает, то приходит в отчаяние и отвлекается. Я собираюсь снова и снова повторять вопросы, которые ему будут задавать, и обучать его техникам их сокращения для лучшего понимания.

— Он говорит, что вы обсуждаете с ним футбол и World of Warcraft, — сообщила Эйлса. — Это так мило с вашей стороны. Вы тратите столько сил.

— Я рада помочь, — ответила я.

— Тому невыносимо видеть, что у Макса не идут дела в школе. Его на самом деле воспитывали в строгости и с сильным упором на учебу. Отец работал судьей, и на сына возлагал большие надежды. Том учился в частных школах-интернатах, потом в Кембридже. И обязательно требовалось изучать право. Успех — так Том привлекал внимание отца. На самом деле у него дерьмовые родители. Знаете, они даже не приходили на матчи, пока он не стал играть в первом составе. А для него это было очень важно. Они пришли на его игру, когда он, наконец, попал в основной состав, но его заменили, и они сразу ушли. Можете представить? Так что Том связывает успех с любовью. Ему кажется, что Макс даже не прилагает усилий, и для Тома это личное оскорбление. Он кричит на него, Макс спорит, в общем, все ужасно. И неправильно.

Я поморщилась.

— Давайте надеяться, что нам удастся изменить положение вещей.

Она отодвинула от себя тарелку.

— Том говорит о том, чтобы отправить его в школу.

Я была сбита с толку — Макс же уже ходит в школу. Если бы я сразу поняла, что она имела в виду интернат, то ответила бы с большим негодованием.

— Он замечательный мальчик, милый и обаятельный, и очень хорошо соображает. Вам не нужно беспокоиться. С ним все будет в порядке.

Эйлса казалась совсем беззащитной: веки задрожали, глаза будто подернуло пеленой. Я прикрыла рот рукой. А что мне делать, если она расплачется? Но она сдержалась.

— О, вы такая добрая! — воскликнула она. — Говорите такие правильные вещи!

— Я говорю, как есть. Если бы дела обстояли по-другому, я бы так не сказала. Я не из тех, кто хвалит других ни за что.

Я заметила, что маленькая девочка лет восьми рассматривает меня из другой части зала. Я подняла руку и поправила волосы и заколку из черепашьего панциря, купленную за несколько пенсов на распродаже в местной церкви.

— Это я поняла, — улыбнулась Эйлса.

Когда тарелки унесли и мы пили кофе из маленьких серых чашечек (я всегда хотела попробовать флэт уайт[23]), Эйлса рассказала мне о своем детстве в деревне неподалеку от Гилфорда. Ее мать работала риелтором, а отец бухгалтером. В материальном плане все было в порядке, но родители постоянно ругались и, в конце концов, развелись, когда Эйлсе исполнилось двадцать лет. Они бы разошлись и раньше, но в двенадцать у Эйлсы диагностировали редкое генетическое заболевание — болезнь Вильсона, нарушение метаболизма меди, и это объединило семью.

— Я была все время уставшей и нервной, но мне повезло, что болезнь диагностировали на ранней стадии. До конца жизни буду принимать лекарства, это неприятно, но… — Она пожала плечами.

В ответ на мое сочувствие на ее лице появилось слегка жалостливое выражение. Она постоянно говорит о том, как ей повезло, но я знаю, что в глубине души она считает себя несчастной и думает, что ей как раз не повезло: у нее оказалась эта редкая болезнь, и хотя она удержала ее родителей вместе, пока Эйлса была подростком, так не могло длиться вечно. И вообще, болезнь оказалась недостаточно серьезной. Тогда в кафе я просто восхищалась ею. Но потом было немало случаев, когда я задумывалась, может, Эйлса подсознательно преувеличивает свои трудности. Может, это ее способ привлечь к себе внимание.

— Все это было довольно мрачно, — рассказывала Эйлса. — Ссоры, скандалы, хлопанье дверьми, мать начала пить, а через два года после того, как родители окончательно расстались, у нее диагностировали рак груди. Я уверена, что причина — стресс, в котором она жила столько лет. Сделать ничего было нельзя. Меня это выбило из колеи. Я была совсем молодой, да еще и единственным ребенком. Я это очень тяжело переживала.

— А ваш отец?

— Отец переехал в Азию. Он тоже умер… м-м-м… теперь уже восемь лет назад. Так что я сирота.

Она вздохнула — достаточно громко, чтобы получилось с сожалением и самоиронией. Я тоже вздохнула, и Эйлса внимательно посмотрела на меня через стол.

— Вы тоже сирота?

Я почувствовала себя некомфортно.

— О, я? Не уверена. Думаю, да. Полагаю, что да.

— Вы не до конца уверены?

Я не ожидала такого поворота разговора. Мне казалось, что он идет строго в одном направлении, и это меня полностью устраивало. Так что я использовала один из приемов дистанцирования и рассказала анекдот о том, как мой отец сел в автобус № 219. Я думала, что Эйлса начнет смеяться, и мы закроем эту тему, но она осталась серьезной.

— Вы считаете, все так и было на самом деле? — спросила она.

— Я не знаю, — рассмеялась я. — Наверное, он взял чемодан и забрал свои вещи, потому что его половина шкафа опустела.

— Какой ужас, — сказала она, не меняя выражения лица.

Я опустила глаза в пол. Вдруг вспомнила, как мать стояла в гардеробной и безудержно плакала и причитала, как гремели пустые вешалки, когда она встряхивает их, и шок от того, что эта женщина, обычно такая сдержанная, не в силах успокоиться.

Я заговорила:

— В ту субботу мы с сестрой отправились на благотворительную ярмарку. Может, это было уже на следующий день после маминого срыва. Мы потратили все деньги, которые скопили, на мужскую одежду — вероятно, родственники продавали вещи умершего, — и заполнили шкаф, а потом показали маме. Она смеялась, целовала нас, потом мы пили чай с тортом, и все было забыто.

— Это очень мило и очень грустно. А что она сделала с вещами, которые вы принесли? Продала их на следующей распродаже?

Я всплеснула руками.

— Мы оставили их у себя, они так и висят.

— Верити, вы все эти годы храните вещи незнакомого умершего мужчины?

— Боюсь, что да.

— Верити!

— Эти вещи радовали маму, поднимали ей настроение. Грусть ушла.

— Вам следует избавиться от ненужных вещей в доме.

— Да. Да. — Я почувствовала волнение. — Я знаю.

Официантка принесла счет, а потом ушла за терминалом для оплаты картой. Пока ее не было, я хотела сменить тему, но Эйлса продолжала — она предположила, что мать никогда больше замуж не вышла. Я подтвердила, что так и было.

— А ваша сестра?

— Фейт? Встречалась с женатыми мужчинами, но своего не нашла.

— А вы?

— Нет. Даже не думала.

— Может, вы просто не встретили того самого…

Солнце переместилось, и теперь я оказалась в треугольнике света. Я сидела лицом к залу, у меня раскраснелись щеки, и я обмахивалась салфеткой. Попыталась рассмеяться, но что сказать, не знала. Должно быть, Эйлса поняла, что мне некомфортно, потому что нарушила тишину.

— Я сама все время выбирала не тех, — сказала она, наклонившись вперед, словно сообщала мне это по секрету. — Вероятно, к Тому это тоже относится.

Вернулась официантка, Эйлса вставила карту и ввела ПИН-код.

— Мне было тяжело в тот момент, когда мы с ним познакомились, — продолжала она, когда оплата была проведена. — Это был тяжелый период в моей жизни, одно навалилось, другое.

Она откинулась на спинку стула и рассказала, что их познакомила Далила, когда они с коллегами отправились пропустить по стаканчику после работы. Эйлса с Далилой работали в рекламной компании, Том занимался корпоративным правом. Они не сразу понравились друг другу. Он был и остается интеллектуальным снобом, и Эйлса, которая не училась в университете — «о чем он мне постоянно напоминает», — посчитала его ужасным. Но они пили сперва коктейли, потом шоты — и в результате провели ночь вместе. Обычно она так не поступала — «в смысле не ложилась в постель на первой встрече».

Как я уже говорила, у меня есть опыт общения с мужчинами, но, вероятно, в данном контексте его было недостаточно.

— Когда ты знаешь, ты просто знаешь, — многозначительно произнесла я, словно могла сказать такое про себя (а я не могла).

Эйлса вопросительно приподняла брови.

— Ну, если сперва у меня были какие-то сомнения, то после их уже не было, — заявила она.

Я рассмеялась.

— Ведь так? — спросила она, глядя прямо на меня и тоже смеясь.

— Но у вас же все удачно сложилось?

Вопрос был слишком личным — ведь она рассказала мне все эти интимные подробности только потому, что боялась обидеть меня. Но поздно: слова уже вылетели у меня изо рта.

— У нас бывают взлеты и падения. Он перегружен. Тяжело вести свой бизнес — это же постоянное давление. Он вложил в него большую часть своих денег. И хотя со стороны это кажется гламурным — выпивать со знаменитостями, но в реальности он постоянно бегает за клиентами, уговаривает их, обхаживает, развлекает. Он только что потерял крупного клиента [она назвала компанию, кажется, сотового оператора или продавца мобильных телефонов], и это его задело. Понимаете, это личное. — Она отодвинула чашку с блюдцем. — Дом обошелся нам дороже, чем мы ожидали, пришлось взять кратковременную ссуду. Все это очень напряженно.

— Я понимаю, новая работа может помочь.

Возможно, это прозвучало двусмысленно, и Эйлса нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

— Вчера вы говорили про собеседование. Как вы думаете, когда вам дадут ответ?

Она все еще выглядела смущенной.

— Вчера?

— Собеседование на работу. Вас еще попросили задержаться.

Мгновение она смотрела на меня в непонимании. Щеки раскраснелись. Она запустила пальцы в волосы и помассировала голову.

— Ах да. — Эйлса сделала глубокий вдох и опустила руку, похлопала себя по животу, словно сдерживая икоту, и покачала головой. — Понятия не имею. В смысле, это было просто знакомство, которое, может, ни к чему и не приведет. А если что-то получится, мне еще придется поговорить с Томом. Нам нужны деньги, но он довольно старомоден, и ему нравится, что я сижу дома. Может, вообще не буду рассказывать ему про поиски работы.

Тревожный звоночек — вероятно, я уже тогда почувствовала, что что-то не так, но не стала ничего комментировать. Мы обе принялись собирать вещи и поднялись со своих мест.

По пути к машине мы молчали. Думаю, нас обеих удивило, как много мы друг другу рассказали, как банальный поход в кафе привел к таким неожиданным откровениям. А вернувшись в реальность, мы вдруг почувствовали себя неловко. Я уже начала беспокоиться о работе — я должна сдавать по тридцать — тридцать пять подстатей в неделю (отдельных значений конкретного слова), а я уже отстала от графика. Когда мы ехали назад, Эйлса упомянула о каких-то бумагах, на которых требовалась подпись свидетеля, так что мы пошли к ней — я поставила свою подпись и указала адрес. Думаю, это имеет какое-то отношение к ипотеке. Мне и в голову не пришло, что речь шла о страховании жизни, да и если бы я это знала, для меня не было никакой разницы. Я помню, что мы немного поговорили о деньгах. Эйлса призналась, что не может обходиться без списков всех дел. Для этого у нее был отдельный блокнот — она показала мне последнюю заполненную в нем страницу, и мы посмеялись над стоящими рядом пунктами «Забрать вещи из химчистки» и «Составить завещание». Некоторое время мы еще обсуждали завещания и согласились, что и правда надо этим заняться. Так что да, думаю, именно тогда мысль о собственном завещании поселилась у меня в голове.

В статье, опубликованной в воскресном номере Observer, говорилось, что требуется восемьдесят часов общения для того, чтобы знакомство переросло в дружбу. В детали там не углублялись. Например, я не знаю, требуется ли беспрерывно говорить в течение часа или дружеское молчание тоже работает. А как насчет времени, проведенного в тюрьме? Когда люди вынужденно находятся в обществе друг друга долгое время. Это считается?

Трудно сказать, когда и каким именно образом началась наша дружба и сколько часов для этого потребовалось, но я уверена, что мы стали подругами.

Когда я вспоминаю тот период, то думаю о зелени, о том, как менялся вид из окна моей спальни, о том, как дома, стоявшие позади моего, все больше и больше скрывались из вида каждый день. Я думаю о белых цветах, о внезапно появившихся приятных запахах, о птицах, каждая из которых пела по-своему. Я не заметила, что зимой их не было, а теперь, когда они вернулись, слушала их каждый день. Я также думаю про ее сад. Вытянув шею, можно было разглядеть, что там происходило: росточки пробивались сквозь землю, цветы распускались на фоне голубого неба, красивое маленькое деревце, которое она посадила не далеко от моего дома, — на нем начали раскрываться почки, и из зеленых оболочек появлялись бело-розовые цветы.

Бывали и неожиданно холодные дни. Если выглянуть в окно, то они казались такими же, как и теплые, — небо голубое, листва зеленая. И только выйдя из дома в футболке, обнаруживаешь, что день лишь притворялся хорошим, и неприятный ветер пробирается сквозь одежду. Агрессивная мимикрия встречается в природе повсюду. Пауки иногда выглядят как муравьи, которыми они питаются, бражники источают тот же запах, что и пчелы, чтобы незаметно проникать в ульи и красть мед, сорняки появляются рядом с похожими внешне садовыми растениями, душат их и вытягивают все полезное из почвы… Мир полон хищников и паразитов, которые умело используют свое сходство.

Каждую среду я занималась с Максом, но иногда приходилось встречаться дополнительно, если ему давали слишком сложное домашнее задание. После занятия мы с Эйлсой обычно болтали за чашечкой кофе или ройбуша. Время от времени она стучалась в мою дверь. В первый раз она снова спросила про деревья позади моего дома: «Есть какие-то подвижки?» Но в следующий раз она пришла с шоколадным печеньем — напекла лишнего, да и Том не любит, когда в доме много сладостей. Иногда она приносила посылку с Amazon, которую ей оставил курьер. Ого, сколько мне всего привозят! Еще одна книга? Вау! Кстати, а с собакой я уже гуляла? Она бы с удовольствием воспользовалась этим предлогом для прогулки, и еще по пути можно выпить чашечку кофе. И я обычно вставала из-за компьютера, надевала на Моди поводок, и мы с удовольствием шли на улицу, независимо от того, выгуливала я уже собаку или нет.

Оглядываясь назад, я понимаю, что такая дружба кажется маловероятной. И теперь я задаюсь вопросом о ее мотивах. Определенно, чувство жалости — один из них. Я обманывала бы сама себя, если бы считала по-другому. Она меня жалела и думала, что взяла меня под свое крылышко. Но она привыкла находиться рядом с людьми необычными, неприспособленными, можно даже сказать — неудачниками — она провела много времени в больницах и, как я уже говорила, у ее матери были определенные трудности. Но я также искренне верю, что ей нравилось мое общество. Я умею слушать, и Эйлса меня интриговала: уже во время нашего первого завтрака в кафе разговор перешел на интересные темы. Также наше общение давало и экспоненциальный эффект: чем больше мы проводили времени вместе, тем более расслабленно она себя чувствовала, и тем больше ее тянуло ко мне. Это относится к дружбе в целом: мы все считаем знакомое безопасным.

А еще я думаю, что она была одинока.

Мне бы хотелось сказать, что мы гуляли с ней раз сто, но в реальности — пять или шесть. Просто мне казалось, что больше, новизна этих отношений была головокружительной. И эти прогулки бывали такими насыщенными, ведь когда не смотришь человеку в глаза, легче открыться. Мы много говорили о Максе. Я подробно рассказывала ей о наших успехах, а она в свою очередь — о том, что говорили его учителя в школе (определенный прогресс). Она жаловалась на Мелиссу и ее перепады настроения, и на новое увлечения Беа косметикой и Инстаграмом. Эйлса часто оказывалась в ловушке между Томом и детьми. Он бывал с ними слишком суровым, в особенности с Максом. «Это проецирование. Он видит в сыне себя, и воспринимает все его действия на свой счет». Эйлса очень сожалела, что сама не особо напрягалась в школе. Ее родители давали ей все, что она хотела, и никогда на нее не давили. Родители Тома вели себя с ней высокомерно и даже пренебрежительно из-за отсутствия высшего образования, но на самом деле она и сама жалела, что не училась в университете. «На самом деле это несправедливо».

Общение не было односторонним. Она расспрашивала о годах моего студенчества, тех днях, когда мне почти удалось вырваться отсюда. Ее восхищало, что я больше пятидесяти лет прожила в одном доме, это поражало ее воображение. Она хотела знать, как изменился район и чем мы трое — мать, сестра и я — занимались весь день, фактически запертые в этом доме. Я рассказывала ей про долгие дни, которые мы проводили вместе с Фейт, пока еще были близки, как мы вместе смотрели фильмы или слушали пластинки на старом граммофоне. По большей части это были саундтреки к фильмам — «Оливер!» и «Звуки музыки», а еще у нас была пластинка с популярными песнями под названием Jumbo Hits. Мы наряжались в мамину одежду и танцевали. Как-то мы устроили небольшой лагерь у мамы под кроватью, который стал нашим убежищем. Я рассказала ей, что наша мать боялась внешнего мира, микробов, бактерий и незнакомых людей, и мы научились скрывать от нее все плохое. Я не стала подробно распространяться о решении Фейт уехать, но рассказала, как скучно было два долгих десятилетия, пока я в одиночку ухаживала за матерью. Я тогда думала о часах, днях и месяцах, которые ждут меня впереди, и мне было трудно представить, что они все окажутся одинаковыми, мне придется заниматься все тем же, и ничего интересного происходить не будет. А еще я вспоминала часы, дни и месяцы, которые уже ушли в прошлое, и думала то же самое: просто невозможно, что они уже в прошлом, а я все здесь, и ничего не изменилось.

Я рассказала, как мать начала сдавать физически: как похудели ее лицо и руки, как распухли ноги и живот, как она не хотела в больницу, как мне было тяжело одной принимать решения. Звонить в скорую? Или снова звонить терапевту?

Я точно помню, что Эйлса сказала тогда, потому что она вскочила и перебила меня:

— Это было жестоко, Верити. Жестоко, черт побери.

Это были слова, которые не имели смысла логического, но все же в них был абсолютный смысл. И они оказались целебной мазью для моих ран.

— А где была Фейт, пока все это происходило?

— К тому времени она уже ненавидела приезжать домой. У мамы появилась язва на ноге, которую приходилось регулярно перевязывать, из-за головных болей она стала чувствительной к свету, поэтому шторы были постоянно задернуты. Я не виню Фейт. Честное слово не виню. Я понимаю, почему ее все это достало и почему она хотела начать новую жизнь.

— И где ее новая жизнь?

— В Брайтоне.

— И до сих пор?

Я кивнула.

— А вы ездите к ней в гости? Или она к вам?

Внезапно я почувствовала боль в груди, потом во всем теле.

— В последнее время нет.

Мы шли по тропинке вдоль железной дороги, и я замолкла из-за шума идущего мимо поезда, дождалась пока звук его не стих вдали.

— Мы поссорились после похорон мамы, — пояснила я, — после кремации. Я думала, что Фейт вернется и будет жить вместе со мной, раз мамы больше нет, но у нее были другие планы. Мы сказали друг другу лишнего. Ну и…

Я не стала углубляться в подробности, а Эйлса не стала расспрашивать.

— Бедная вы бедная, — наконец произнесла она, а это, как говорил Крис Таррант[24], был «правильный ответ».

Так что нельзя сказать, что я рассказала Эйлсе прям обо всем.

Иногда мы просто вместе смеялись. Мы говорили о глупых и тривиальных вещах, что было редкостью в моей жизни. «Ботокс?» — могла в задумчивости произнести она после того, как мы расстались с кем-то из ее приятельниц, и я могла или поднять большой палец вверх, или опустить его вниз, независимо от того, что я никогда точно не знала, какой эффект на самом деле дает этот ботокс. Эйлса спрашивала, что я ела на ужин, и мои ответы ее часто поражали. Печеные бобы на тосте? С сыром? Восхитительно.

Один раз мы столкнулись с той мамочкой, что посчитала меня подозрительной, когда подвозила Беа. Мне ее представили как Триш.

— Вы же уже знакомы с Верити, — сказала Эйлса. — Ты же при первой встрече с ней чуть не вызвала полицию.

Мы так смеялись после того, как Триш поспешила прочь.

В другой раз мы столкнулись с высокой женщиной, у которой, как мне в дальнейшем объяснили, были «невидимые» брекеты на передних зубах. Она тремя различными фразами сообщила нам, как гордится своей дочерью, «дорогой Софи», которая достигла каких-то вершин в учебе, несмотря на все трудности — травлю завистниками? — на всем пути. Когда мы распрощались, Эйлса призналась:

— После разговора с ней мне всегда некомфортно. Я ужасный человек?

Я сказала, что мне так не кажется.

— А как вы думаете, я завидую достижениям Софи?

— Нет, но я думаю, что она хочет вызвать зависть. Может, нам следует ее пожалеть. Хотя, если честно, ее нужно послать ко всем чертям, — добавила я на радость Эйлсы.

Я что-то пропустила? Какие-то намеки? Я не помню, чтобы Эйлса прямо говорила про свой брак — и одно это много значит, — хотя она постоянно рассказывала о своих друзьях и знакомых, злилась на них из-за каких-то мелких обид. Например, кто-то собирал знакомых на кофе, а ее не пригласили. Далила унизила ее перед Томом: «Она заявила, что эта она спланировала наш сад. А я сказала: “Мы работали над ним вместе”. Она тогда сказала: “Да, детка, конечно”. Но все дело в том, как она произносила эти слова и как смотрела на него. Вы понимаете меня? Это для нее очень типично. Она всегда должна показать, что лучше меня. Это всегда он и она против всего мира, вдвоем против всех».

Мы не можем себе позволить переживать из-за всех мелочей, но я находила трогательным, что Эйлса все воспринимала близко к сердцу. Я наслаждалась тем, что со мной делятся такими обычными, но эмоциональными моментами. Мне и в голову не приходило, что за этим может скрываться нечто страшное и тревожное.

Иногда ее ответы и реакции бывали не к месту. Например, она могла воскликнуть: «О, моя дорогая!» — растягивая слова, делая неестественные ударения, словно мыслями находилась где-то очень далеко. Она подробнее рассказала мне про болезнь Вильсона, про то, что тревога — одно из последствий, и хотя лекарства помогали, о психическом состоянии она высказывалась неизменно мрачно. Я, конечно, помнила (хотя она не знала, что я знаю) про книги из серии «Помоги себе сам», которые лежали в ее прикроватной тумбочке («Сегодня немного грустно»), примулу вечернюю и масло черного лука и упаковки рецептурных таблеток. Считается, что примула вечерняя и черный лук хорошо помогают при тревожных состояниях и депрессии (я специально погуглила). Таблетки назывались «купримин» — против болезни Вильсона и «циталопрам» — антидепрессант из группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина.

В особенности я запомнила один разговор. Мы сидели в кафе, окна которого выходили на парк. Эйлса рассказала мне, что зачатие Мелиссы произошло очень легко, «слишком легко», но позднее, когда пришло время «расширять семью» (такая формулировка мне тогда показалась странной), возникли трудности. Она так хотела еще одного ребенка, «болезненно» хотела, что, в конце концов, стала принимать «кломид» — лекарство от бесплодия, и «с огромной радостью» обнаружила, что беременна двойней. Не то чтобы я считала ее откровения неискренними, но у меня возникло ощущение, что она так часто повторяла этот рассказ, что в нем было отработано каждое слово и эмоция. Даже последняя фраза оказалась банальным клише:

— Я помню, как в то утро, когда они родились, я держала их обоих в руках, эти два почти невесомых свертка, и чувствовала, что выполнила свое предназначение. Я чувствовала себя наполненной. Вы понимаете меня?

Я поставила чашку на стол. Молоко не полностью размешалось, и я заметила желтую каплю масла на поверхности — от одного этого вида живот скрутило.

— О боже, простите! — воскликнула Эйлса. — Вам скучно про это слушать?

— Не говорите глупостей.

— Звучит так, будто все было великолепно, но, если честно, продлилось это недолго. — Мне показалось, что теперь она говорила искренне. — Я не сказала, насколько травматичными были роды.

— Травматичными? Вы хотели сказать: преждевременными?

— Да, Макс и Беа родились раньше срока, но это обычно дело для близнецов. Но не сильно недоношенными. А почему вы спрашиваете?

— Да просто так. — Я уже взяла себя в руки.

— Знаете, у меня были большие планы: родить их в воде под звуки, издаваемые китами. Ну и все такое. Но все длилось так долго, роды были сложными и болезненными — эпидуральная анестезия подействовала слишком поздно, а потом еще потребовалось воспользоваться щипцами. Я думаю, мы все уже были травмированы к тому моменту, как Беа — она родилась первой — наконец появилась на свет. — Дальше Эйлса приступила к перечислению, словно у нее был составлен список: — С ней все было в порядке, но Макс отказывался брать грудь. Я же, наоборот, объедалась, очень много ела и все время плакала, а он начал терять вес. Том работал допоздна, его не было часами, а мне было так тяжело с близнецами, да еще и Мелисса только-только начала ходить…

Она замолчала и смущенно сморщила нос. Я почувствовала, как напряглась всем телом, будто что-то давило на меня, но попыталась нормально улыбнуться.

— По сути, у меня была послеродовая депрессия, одна из ее форм. Если вы спросите Тома, он скажет, что у меня был нервный срыв, настоящий психоз, приступ безумия, но это неправда. Пришлось применять химию — таблетки мне помогают, хотя я прекратила их принимать — от них сознание затуманивается. Понимаете?

Может, мне следовало сосредоточить внимание на тонкостях ее душевного состояния, а не реакции Тома на это. Может, я сделала глупость, не расспросив ее подробнее.

Сегодня утром, когда я наблюдала, как Далила уходит прочь, я вспомнила один случай, произошедший в начале года. Я находилась в кухне, в доме Эйлсы, и помогала Максу выполнить домашнее задание, пока она пыталась найти кого-то, кто заберет Мелиссу с хоккейного матча. Никто не отвечал на ее сообщения и звонки. Эйлса беспокоилась и напрягалась все больше. Потом она позвонила одной из мам, с которой была едва знакома.

— Вы не могли бы… Хорошо. Неважно. Спасибо большое, дорогая, в следующий раз.

Тон ее был милый и вежливый, никому бы и в голову не пришло, в какой она ярости. Закончив разговор, она швырнула телефон на стол и заорала:

— Чертова сука, не хочет мне помочь!

Глава 7

Четыре пакетика по 10 г соуса тартар Heinz.

Neologism, сущ. — неологизм: слово или словосочетание, недавно появившееся в языке, ранее отсутствовавшее.

В то время я мало видела Тома, хотя не забывала о его существовании. У нас ведь довольно тонкие стены. Он громко разговаривал по утрам, первым шел в душ, его голос эхом отдавался от стен ванны, перекрывая звук льющейся воды. Его смех — грубый хохот, почти крик — был слышен лучше всего. Один или два раза я чувствовала его присутствие. Я сидела на кухне и видела, как шевелятся заросли за окном. Сперва я подумала, что это белки, но оказалось, что это Том Тилсон с другой стороны забора яростно тянет на себя плющ, пытаясь определить, что ему удастся сорвать.

Сью, с которой мы встречаемся на паб-квизе, видела, как Том скандалил с Гэвом — он ходит по улицам и просит «денежку на чашку чая», местные все ему помогают. Том же набросился на него и заявил, что вызовет полицию, если Гэв не уберется. Нам со Сью это совсем не понравилось. Мы решили, что Том специально всем угрожает и видит опасность в любом, кто отличается от него самого. Но однажды из окна маминой спальни я наблюдала сцену, которая заставила меня проникнуться к нему сочувствием. Том стоял на улице с пожилой парой, вероятно, своими родителями. Они были очень хорошо одеты, женщина с изысканной сединой, высокий мужчина с опущенными плечами, что говорило о сколиозе.

— Вот наш дом, — говорил Том голосом уверенным, но с нотками надежды. Он хотел, чтобы его похвалили, и ничего не мог с собой поделать. Мне показалась трогательной эта потребность взрослого мужчины в одобрении.

Я вздрогнула, услышав резкий и ворчливый ответ его матери:

— Очень оживленная дорога.

И только в конце мая мне довелось провести вместе с ним какое-то время. Он уехал на Каннский фестиваль. Всего за несколько дней до этого Эйлса спросила, не могла бы я прибраться перед домом, пока нет Тома, «чтобы он меня не доставал». Боюсь признаться, но я все откладывала и откладывала, и вышла в сад только в воскресенье, чтобы хоть что-то сделать. Предполагаю, что от моих усилий было мало толка.

Я слышала их, но не видела из-за высоты живой изгороди. Том первым вышел из входной двери, значит, уже вернулся из командировки.

— О, ради всего святого, закончишь с этим потом. Не конец света, — крикнул он, стоя на крыльце.

— Да, да, да, — прозвучал в ответ голос Эйлсы из глубины дома.

Другая реплика:

— Боже мой, да что же тут происходит?

Затем:

— Наконец-то.

В это время у их дома строили разворотный круг и участок был отделен от дороги временным забором из гофрированного железа. Не будь забора, они сели бы в машину и уехали, не заметив меня. Но в тот день они впятером шли пешком на соседнюю улицу, где приходилось парковать огромный джип.

— О Верити! — воскликнул Том, увидев меня, согнувшуюся в своем дворе. — Вот это чудеса!

— Рада вас видеть, Том.

Он загорел, в уголках глаз виднелись тоненькие белые линии морщинок, и они, казалось, еще больше подчеркивали голубизну его глаз. Он постучал пальцами по верху калитки.

— Прекрасно, — сказал он, не поясняя, что именно тут прекрасного, и кивнул.

Позади в ожидании стояла его семья. На Эйлсе было слишком много одежды: черные колготки, джинсовая юбка до середины икры и, как обычно, несколько слоев из кофт и рубашек.

— Мы идем обедать в паб, — объявила она. — Сегодня такой великолепный день. Нам всем не помешает немного проветрить мозги.

— Это замечательно.

— Паб «Черная овца» в районе Уимблдон, — сказала Эйлса.

— Давно хотело добраться до Уимблдона, но пока так и не решилась.

— Вы никогда там не были? — Том отпрянул с показным удивлением. — Но это же совсем близко.

— Не так уж и близко, — заметила Мелисса.

На лице у нее были остатки не до конца смытого макияжа — серые разводы на нижних веках, покрасневшие глаза. Я разглядела облегающее черное платье, точнее его подол, которое она надевала в прошлую субботу на какую-то вечеринку. Сейчас поверх него она натянула свободную серую толстовку, на которой неровными буквами в стиле граффити было написано слово «Багаж». Она выглядела угрюмой и мрачной, возможно, они поссорились.

— Верити не водит машину, — объяснила Эйлса. — А когда ее мать была жива, она не любила, чтобы Верити куда-то уезжала. Так что сейчас она наверстывает упущенное, так ведь?

— Есть автобус… — заметила я. — Придется сделать пересадку, но я часто думала об этой поездке.

Макс протянул руку между досками забора и погладил Моди.

— Она может поехать с нами, — сказал он.

— Нет, я не хочу вам мешать и…

— Вы должны поехать с нами, — объявила Эйлса и, нахмурившись, посмотрела на Тома. — Разве нет? Она столько сделала для Макса. Да. Вы должны поехать!

Тома вроде бы даже позабавило это предложение. Он оглядел газон перед моим домом.

— Конечно, вы сможете здесь закончить, когда вернетесь, — сказал он.

Эйлса убедила Мелиссу пересесть назад, на дополнительное сиденье в багажнике, и настояла на том, чтобы я устроилась впереди, сама она втиснулась между близнецами. Она очень старалась, чтобы всем было удобно.

— Ну, все довольны? — уточнила она, потом попросила меня рассказать Тому про мою студенческую жизнь на севере Лондона и о моем друге, профессоре Оксфордского университета.

Том учился в Кембридже, сказала она (хотя я и так это знала по фотографии у них в туалете на первом этаже).

— Это было так давно, — вздохнул он. — Хотя в Каннах я столкнулся со старым приятелем по колледжу. Забавно, да? Он теперь кинопродюсер.

Он рассказал историю, где упоминались набережная Круазетт, красная ковровая дорожка, вечеринка журнала Vanity Fair.

— Вы когда-нибудь бывали на юге Франции? — спросил у меня Том.

— Нет, — сказала я и, немного подумав, добавила, что у меня на самом деле даже нет паспорта, и я вообще никогда не бывала за границей.

— Никогда? — Беа склонилась вперед к моему сиденью, и я увидела ее голову. — Как никогда? Даже в Италии? Не ездили кататься на лыжах?

— О, ради всего святого! — Эйлса потянула Беа назад. — Ты говоришь, как привилегированное отродье.

— Это не так.

— Это прям точно про тебя, — прозвучал голос Макса.

Я поняла, что у меня за спиной началась потасовка, почувствовала, как чьи-то колени врезаются в спинку моего сиденья, как натягиваются ремни безопасности.

Том переключил передачу. На нем была белая футболка, и когда он переводил рычаг вперед, я заметила, как напрягся его бицепс и как выделяются веснушки на бледной коже внутренней стороны руки.

— Как продвигается ваша работа, Верити? Вы сильно заняты? Какие-то интересные слова попадались?

Сегодня утром я только начала работу над «родео» и рассказала Тому о своих последних находках. В предыдущем издании Большого Оксфордского словаря английского языка самым ранним значением «родео» считалось спортивное состязание, но мне удалось найти цитату из более раннего источника и оказалось, что первым значением этого слова является «загон для крупного рогатого скота».

— Поэтому мне придется переписать статью, а это всегда увлекательно.

Макс и Беа продолжали драться у нас за спинами. Эйлса все больше напрягалась. Справедливости ради должна сказать, что Том попытался положить этому конец, бросив через плечо:

— Макс, ты меня слышишь? Короткий тест по орфографии. Давай посмотрим, помогают ли тебе индивидуальные уроки. Давай-ка по буквам. — И он стал выкрикивать отдельные слова, которые мы с ним только что упоминали: — Состязание. Цитата. Загон.

Не могу сказать, знал ли Макс, как правильно пишутся эти слова. Напряжение оказалось для меня слишком сильным. К тому времени мы с Максом уже почти не занимались орфографией, у нас было много творческих заданий, гораздо более интересных. Я стала помогать ему со словами. В салоне машины воцарилась тишина.

С парковкой возникли проблемы. Том выругался в сторону медлительного водителя серебристого фургона и, проехав мимо него, резко нажал на газ. Мне приходилось ездить с Фредом, одним из самых добрых людей на земле, но и он однажды показал средний палец и высказался непечатно о восьмидесятилетнем старике, так что я знаю, дорога может испортить характер любого. И все равно я начала жалеть, что поехала с ними.

По-моему, этот паб был не самым лучшим выбором. Он стоял в замечательном месте, в ряду милых домиков на краю пустоши, но террасы со столиками не было — хотя, я полагала, что вся поездка была затеяна ради обеда на открытом воздухе. Внутри оказалось мрачно. Я долго моргала, пока глаза не привыкли к сумраку, а когда, наконец, смогла все разглядеть, поняла, что некоторые из посетителей с удивлением уставились на меня (я поехала в той одежде, в которой работала в саду). Том нашел дополнительный стул и был невероятно мил, когда благодарил людей, которые разрешили его взять. Мы расселись за столиком, который заказали Тилсоны, было немного тесновато. Он стоял рядом с большим открытым камином, который в тот день не разжигали. Мне показалось, что в камине, где не горит огонь, есть что-то угнетающее. В зале было тихо. Пахло жареным картофелем и хмелем, а еще немножко плесенью. Это все может показаться ворчанием, но на самом деле я и не думала ворчать, совсем нет. Я была благодарна за бесплатный обед в ресторане. Я просто хочу передать охватившее меня ощущение — осознание упущенного случая, словно гонишься за волной, а она даже до берега не доходит.

Как только мы расселись, Том, словно осознавая, что все рушится, попытался всех подбодрить — шутил и энергично жестикулировал. Он заказал вино нам и кока-колу детям и был само очарование, общаясь с официанткой:

— А вы можете принести нам дополнительное ведерко со льдом? О, вы просто чудо!

Девушка покраснела. Недалеко от нашего столика споткнулся и упал малыш лет двух, Том мгновенно бросился к нему, поднял его на ноги, проверил, все ли в порядке, и несколько минут болтал с благодарной мамочкой о том, как тяжело справляться с детьми. Вернулся за наш столик гордый и чувствуя себя потрясающим отцом, посадил Беа себе на колено и велел ей прочитать стихотворение, которое она учила для какого-то мероприятия в школе. Она робко декламировала, обнимая отца за шею. Стихотворение было о бледно-желтых нарциссах, кроликах и доброте. Потом Том переключился на Макса и предложил ему рассказать мне о матче по регби, в котором он вчера участвовал. Макс, которому явно было неудобно сидеть на стуле с поджатой под себя ногой, сделал все, как велел отец, но запинался и то и дело посматривал на отца в поисках подсказок.

— И. Затем. Ты. Забил гол. И еще один раз попытался, — закончил за него Том. — Короче, Верити, они выиграли. Все старания того стоили. Он все время говорит, что не хочет играть в регби, но ведь побеждать-то приятно, правда?

— Я предпочитаю играть в футбол, — объявил Макс, внезапно демонстрируя характер. — Верити об этом знает.

— Не дури. Вчерашний матч прошел великолепно. Просто люто. Мелисса, я правильно сказал? Так вы говорите?

Мелисса подняла глаза от телефона и в непонимании уставилась на отца.

— Ну? — снова обратился к ней Том. — Нам предоставляется возможность показать Верити современный мир. Какие словечки у вас сейчас в моде? Мелисса? Беа? Отпад, улет, огонь… Верити же просто необходимо знать их все.

Я пожала плечами, чтобы подчеркнуть свое невежество, но на самом деле я знаю современный сленг. Ведь слова — это моя стихия. Но Мелисса в любом случае не ответила и снова уставилась в экран.

— Верити, заберите, пожалуйста, гаджет у моей дочери. Вы, должно быть, плохо о нас подумаете…

— Не буду вмешиваться, — сказала я, поднимая руки в знак капитуляции.

Эйлса тоже молчала. Она явно старалась не вмешиваться, когда говорил Том. И это мне запомнилось. Она убеждала Беа пересесть в машине, объясняла официантке, что нужно убрать лишние винные бокалы, расспрашивала о фирменных блюдах, а потом попросила графин с водой. Когда принесли еду — рыбу с картошкой нескольких видов и овощами, — Эйлса занялась тарелками: убрала горошек с тарелки одного ребенка, добавила брокколи другому, разложила картофель фри, потом выдавила кетчуп и подвернула рукава, чтобы не запачкались майонезом. Оглядываясь назад на их брак, можно сказать, что чем громче и энергичнее разговаривал Том, тем тише и незаметнее становилась Эйлса. Проблема в том, что ее пассивность, как мне показалось, раздражала его и побуждала вести себя еще хуже.

Эйлса заказала себе салат «Цезарь» с курицей и только поковыряла его, оставив все самое вкусное, например, гренки, на краю тарелки. Я выбрала рагу из капусты и картофеля с «куриным яйцом» (разве обычно яйца не куриные?). Блюдо лежало аккуратной горкой с яйцом-пашот наверху. Когда я проткнула его викой, желток вытек, окрасив картофель в желтый цвет.

— Мне очень приятно, что у меня есть возможность поблагодарить вас за всю ту сложную работу, которую вы проводите с… — Том показал пальцем на Макса. — Я слышал, учителя положительно отзываются о его успехах.

— У него большой прогресс.

Макс продолжал рассматривать треску в кляре у себя на тарелке.

— Но с домом особого прогресса пока нет, да? И с садом? Мне очень не хочется снова поднимать этот вопрос, но вы должны признать, что ваш участок нуждается во внимании и заботе. Мы тратим столько времени и денег на наш, и, боюсь, кое-кто может сказать, что ваш участок как бельмо на глазу.

— Том, — заговорила Эйлса, — если мы не будем вежливыми, Верити пожалеет, что мы переехали в этот дом.

— Я об этом никогда не пожалею, — заметила я. — Мне нравится, что вы стали моими соседями. Мне нравится болтать с вами, гулять, ходить в кафе.

— В кафе? — переспросил Том и повел плечами, словно говоря: «Удивительное дело». — И часто вы ходите вместе в кафе?

Я положила в рот немного желтой картофельной смеси. Вкус оказался горьковатым из-за уксуса, который добавляют в воду при варке яйца.

Эйлса откашлялась.

— Не слишком. Пару раз в неделю.

— Не слишком?.. — повторил за ней Том, повернулся и посмотрел прямо на нее. — Я бы не сказал, что пару раз в неделю — это «не слишком». И сколько это получается? Десять, пятнадцать фунтов стерлингов в неделю. Ты в курсе, что кофе можно пить и дома?

Я не была уверена, чем он недоволен — самим фактом или тратой денег, но мне показалось, что Том хочет унизить Эйлсу в моем присутствии. Хотя теперь понимаю, что я была для него невидимкой — мое присутствие не имело никакого значения.

— Некоторым повезло. И, как я предполагаю, платишь ты. Ты можешь угощать Верити дома. Тратить на это лишние деньги — безумие. Легко тебе говорить: пару раз в неделю, а ты все сложи. Если ты каждый раз покупаешь по два кофе, но в наши дни — господи! — это получается почти десять фунтов.

Я положила нож с вилкой на стол. Яйцо присохло к краям тарелки.

— Если бы Эйлса работала, я уверена, что вы не стали отказывать ей в лишней чашке, — заметила я.

— Да. И как дела? — спросил он с нехорошим блеском в глазах. — Как проходят «собеседования» и «неофициальные встречи за стаканчиком»? Ничего не получается? Я имею в виду прошлый четверг. Сколько времени они тебя продержали? Отпустили после десяти? Тебя взяли на работу?

Эйлса покачала головой.

— Нет, — вслух подтвердил Том.

Паб заполнился посетителями. Несколько шумных компаний, причем за одним столиком собрались одни только орущие дети, которых отсадила от себя группа взрослых. Том откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Эйлса стряхивала воображаемые крошки. Я озадаченно наблюдала за ней. Хочет ли Том, чтобы она работала, или нет? Она говорила мне, что он против, но все же он, казалось, негодовал из-за того, что она не прилагает больше усилий. А еще Эйлса говорила, что собирается держать в тайне свои поиски работы. И мне она не рассказала, что в четверг опять ездила на собеседование, но Том об этом знал. Слишком много противоречий.

К нашему столику подошел официант с узкими бедрами и густыми бакенбардами и начал собирать тарелки. У нас с ним возникла небольшая стычка из-за оставшихся неиспользованных пакетиков с соусом тартар (я собрала небольшую горку, чтобы взять домой, и яростно ее защищала). Эйлса привстала и начала ему помогать, собирая грязные салфетки и разбросанные по всему столу приборы, и когда передавала их официанту, грязный нож упал ей на колени. Официант быстро сдернул с плеча салфетку и уже собирался коснуться бедра Эйлсы, но вовремя остановился.

— Ой! Простите. Я несколько увлекся.

— Да уж, — рассмеялась она, стирая пятно пальцами.

— Салфетка нужна?

— Обойдусь.

— Вы уверены?

— Все в порядке.

Это была очень неловкая ситуация. Но стоит заметить, что после того, как официант ушел, Эйлса продолжала улыбаться еще минуту или две, смущенно расправляя складки на рубашке, перекладывая волосы на одно плечо.

— Ради всего святого, — буркнул Том себе под нос. — Я не понимаю, чего ты добиваешься. Он же определенно не интересуется женщинами.

— Ну…

— Если ты только не считаешь себя настолько привлекательной, что сможешь заставить его поменять ориентацию.

Тогда она встала, отодвинула стул и пошла через весь зал к двери в углу, помеченной буквой «Ж».

Том рассмеялся:

— Вот какая у нас мама.

Беа согласно захихикала. Мелисса так и не подняла глаз от телефона, но неподвижность ее позы показывала, что она полностью осознает происходящее и, возможно, для нее это не «огонь» и не «отпад». Макс пожевывал ворот своей футболки.

Том потрепал его по волосам, затем вытянул футболку у него изо рта.

— Не надо это есть, — сказал он, нахмурившись.

Меня охватил тихий ужас, и, возможно, Том это заметил. Внезапно он снова стал дружелюбным.

— Если вы еще не наелись, то можно заказать пудинг. Пудинг! — громко произнес он, привлекая внимание официантов. — Может, шоколадный кекс и мороженое? Что скажете? Верити?

Я ответила словами матери, что мне еды было в самый раз.

— Как скажете.

Подошла официантка, Том заказал шоколадный пудинг и мороженое с карамельным соусом детям, потом повернулся ко мне.

— Кофе?

Я быстро покачала головой. После его тирады? Конечно, нет, черт его побери.

Эйлса вернулась, когда пудинг был уже наполовину съеден. Выражение ее лица изменилось, и она произнесла несколько фраз, которые явно продумала заранее, например, о хорошем жидком мыле и симпатичном дозаторе для него, который висел в дамской комнате. Это были безобидные и скучные фразы, и их единственной целью было дать нам понять, что с ней все в порядке. Том спросил, хочет ли она пудинг, пока его весь не съели.

Она сказала, что не хочет, или, скорее, что ей не стоит его есть.

Но Беа пудинг не понравился, потому что он оказался очень жирным, и она отодвинула от себя тарелку. Следующие несколько минут Эйлса ела с нее маленькими кусочками.

— Как вкусно, — пробормотала она. — Хотя я не должна его есть.

Том расплатился по счету и, как я заметила, оставил щедрые чаевые.

Я поблагодарила его, добавив, что все было просто восхитительно. Эйлса все еще сидела за столом и доедала пудинг — притворяясь, что маленькие кусочки «не считаются».

— Мне кажется, ты говорила, что не хочешь пудинг, — заметил Том.

— Не хочу.

— Ну, тогда не ешь.

Румянец залил ее щеки. Казалось, ей дали пощечину. Она открыла ладонь, и собранные ею крошки выпали на тарелку.

В машине дети притихли, но я знала, что это означает: птицы ведь тоже прекращают петь, когда надвигается гроза. Я смотрела в окно. Том перебросился со мной парой пустых фраз. Как я собираюсь провести остаток этого великолепного дня?

— Очевидно, будете наводить порядок перед домом, а потом, возможно, займетесь и участком позади него?

Я почувствовала себя пойманной в капкан и была в ярости из-за того, что позволила себе оказаться у него в долгу.

— Не все так одержимы наведением порядка, как вы, — в конце концов, сказала я. — Некоторые из нас считают это пустой тратой времени. Я ни разу в жизни не была в доме, где такой порядок, как у вас. В Кенте у вас все было точно так же идеально?

Он не ответил, и я почувствовала, как изменилась атмосфера в салоне: все затаили дыхание.

У Тома зазвонил телефон, как только он вышел из машины, и он пошел вперед, чтобы ответить, оставив нас позади. Создавалось впечатление, что он говорит в никуда, хотя на самом деле небольшой микрофон был прикреплен к вороту его футболки.

— Контракт с гарантированной выплатой, — объявил он, потом поднял руку и, не поворачиваясь, нажал на брелок, запирая машину. Она пискнула в ответ. — Деньги переведут на эскроу-счет.

Эйлса завязывала шнурки, так что ее лица я не видела.

— Спасибо, что составили нам компанию, — поблагодарила она. — Я ценю это. Хотя сегодня мы все были не на высоте.

— Эйлса!

Она распрямилась и виновато пожала плечами.

— Я его раздражаю, — сказала она. — Много всего происходит, а он не очень хорошо справляется с напряжением.

Она не смотрела мне в глаза. Я поняла, что она на самом деле смущена — по самым разным, сложным причинам ее действительно волновало, что я думаю про Тома. Поэтому я заставила себя потратить несколько секунд и обдумать ответ.

— Это обычное дело, в особенности у мужчин, — заметила я. — На прошлой неделе я слушала интересную передачу по радио о ярости и гневе, о том, как гнев обеспечивает некоторым людям прилив энергии, если они находятся в стрессовом состоянии. Уровень кортизола у них снижается после того, как они на кого-то набросятся или выругаются, и им тогда становится легче сосредоточиться на деле. В таких случаях гнев на самом деле играет важную роль и служит определенной цели.

Она коротко кивнула.

— Очень мило с вашей стороны, что вы пытаетесь его оправдать. Это мне в вас и нравится — вы абсолютно честны, но при этом великодушны.

— Хотя он вел себя как козел, — все-таки добавила я.

— Это правда. — Эйлса не смогла сдержать улыбку. Мне удалось хоть немного ее подбодрить.

Мы молча шли по тротуару.

— Иногда я сомневаюсь, стоит ли сохранять этот брак, — призналась она.

Заметив, что в потоке машин образовался просвет, она подхватила меня за локоть и потащила через дорогу. Том с детьми уже зашли в дом, а мы какое-то время еще стояли на полпути между нашими участками. Она продолжала держать меня за руку, но смотрела через плечо в сторону парка. Казалось, она хочет сказать что-то еще.

— Знаете, я хочу немного прогуляться, — наконец решила она. — Если кто-то спросит, вы можете сказать, что мы были вместе?

— Я с радостью с вами пройдусь.

— Мне хотелось бы побыть одной. Вы же не будете возражать?

— Конечно, нет, — быстро ответила я.

Эйлса отпустила мою руку и снова отвернулась.

— Увидимся, — сказала я. А потом, раз уж она все еще стояла на том же месте и смотрела вдаль, я решила ее обнять.

Я не очень люблю объятия, но заметила, что Эйлса всегда обнимала знакомых при встрече, и мне захотелось сделать жест, показывающий мою лояльность и преданность. Я сделала шаг к ней, вытянула руки и неловко обняла. Я почувствовала, какие у нее худые плечи под слоями одежды. Этот длилось всего секунду, я лишь слегка приобняла ее, но заметила, как она поморщилась от боли.

Глава 8

Бледно-серый шарфик.

Recalcitrant, прил. — норовистый: упрямо не желающий подчиняться; несговорчивый, неуступчивый; возражающий против сдерживания и ограничений. Может использоваться, если речь идет о человеке или животном.

На сегодня была назначена встреча — «консультация» — Эйлсы с королевским адвокатом. Она принесла зеркало из ванной и поставила его на подоконник в гостиной, чтобы накраситься. Это было настоящее представление: гримасы сменяли на ее лице одна другую, она приподнимала и растягивала веки, когда наносила тени и подводку. Может, у нее слишком сильно дрожали руки — она ведь находилась в постоянном напряжении, скрывая эмоции, — но когда она закончила, получилось не очень хорошо: глаза накрашены не симметрично, пудра забила поры, а румяна выглядели неестественно.

Эйлса не хотела ехать одна. Юристы ее пугают, и это оправданно, ведь в прошлом над ней достаточно издевался и глумился отец Тома. Она хотела вызвать такси, но я убедила ее поехать на метро, потому что так будет быстрее. Мы поехали по Северной ветке до «Набережной», там пересели на Кольцевую линию и вышли на станции «Темпл».

Вначале мы немного заплутали, но вроде бы разобрались куда идти, подгоняемые резким ветром: по аллее высоких платанов, по каменным ступеням, мимо фонтанов и через дворы, вдоль черных заграждений. Наши шаги разносились эхом, над головами кричали галки, гудели тепловентиляторы; иногда доносился запах капусты и спагетти. Это было неуместно, но я все равно чувствовала легкое возбуждение — впервые в жизни оказалась в судебных иннах[25], и это напомнило, как я навещала Фреда в Оксфорде: та же смесь архитектурных стилей, то же желание говорить тихим голосом в древних стенах, седеющие мужчины в строгой одежде.

Ее адвокат, Джон Стэндлинг, ждал нас на скамейке, когда мы, наконец, нашли здание Террас-Корт. Я уже пару раз с ним встречалась — в отделении полиции и на предварительном слушании в суде. Он показался мне вполне приличным человеком. На вид лет сорок пять, коротко стриженные рыжеватые волосы, очень прямые губы — уголки не смотрят ни вверх, ни вниз, розоватый круглый кончик носа. Говорит с едва заметным манчестерским акцентом (немного в нос), который мне нравится. В целом он внешне чем-то похож на сову, что еще подчеркивается его прямоугольными очками со стальной оправой.

При виде нас он вскочил на ноги, энергично пожал нам руки, приговаривая себе под нос: «Хорошо, хорошо, отлично». Стэндлинг оказался дежурным адвокатом в тот вечер, когда Эйлсе предъявили обвинение, и во время большинства наших встреч у меня создавалось ощущение, что ее дело (убийство!) для него большое событие. Вскоре после ее ареста я заметила его перед отделением полиции, он разговаривал по телефону, расхаживая взад и вперед. Гламурные адвокаты уже кружили рядом, как пираньи. С Эйлсой он воплощение вежливости и сдержанности, как и положено юристу, но когда я проходила мимо него, то услышала, как он шипит в трубку: «Пытаюсь отогнать этих уродов», и это произвело на меня впечатление. Решение Эйлсы и дальше пользоваться его услугами объяснялось в основном финансами. Его контора располагалась за мрачным зданием давно закрытого магазина без вывески в районе Клэпхем-Джанкшен, ну и расценки были соответствующие. Но я рада, что у него была и личная заинтересованность.

Этим утром он провел нас через современную стеклянную дверь в высокое здание из красного кирпича, мы поднялись на второй этаж по лестнице с синей ковровой дорожкой. Мы ждали в приемной с выкрашенными в серый стенами, она чем-то напоминала приемную стоматолога, только журналы тут были похуже («Новый юридический журнал»). Наконец в арочном проеме появился и замер высокий худощавый мужчина с крючковатым носом и редеющей шевелюрой. Видимо, это и был Роберт Грейнджер, королевский адвокат. Стэндлинг сказал про него: «Номер один в моем списке, если речь идет об убийстве».

Эйлса уже с ним встречалась, и он поприветствовал ее со сдержанной профессиональной вежливостью, словно директор школы, который встречает родителей, пришедших с жалобой. Он пожал руку Стэндлингу, потом повернулся ко мне и прямо спросил:

— А вы кто?

— Это Верити Бакстер, соседка, у которой сейчас проживает миссис Тилсон.

Грейнджер очень внимательно меня осмотрел.

— Вы не являетесь свидетельницей? — уточнил он.

— Нет. Я дала показания, но это мало помогло.

Непроизвольно я потянулась рукой к затылку, чтобы пригладить волосы — я мыла голову сегодня утром, но вода была холодная, и голова до сих пор казалась мне липкой от мыла. Я поправила очки, поплотнее прижав клейкую ленту, которой были примотаны дужки с обеих сторон. Я протянула ему руку, но он свою не подал, тогда я решила сунуть ее в карман, который оказался набит всякой ерундой.

— На всякий случай, — прищурился он, — вы не та соседка, которая давала показания в пользу обвинения?

Стэндлинг сделал маленький шажок вперед и ударился ногой о низкий столик, на котором лежали журналы.

— Это был сосед через улицу, Эндрю Доусон. Верити — друг семьи, но в тот вечер ее не было дома.

— Паб-квиз, — пояснила я, — каждую среду.

Грейнджер кивнул.

— Хорошо. Вы же понимаете, что мне нужно было удостовериться. Ни мне, ни миссис Тилсон не стоит встречаться с важными свидетелями.

— Из меня свидетель неважный. — За этой шуткой я пыталась скрыть свое расстройство из-за того, что не была свидетельницей. — Я вообще не знала, что Том в стране. Он должен был уехать.

— Да, хорошо, — перебил Грейнджер. — Если не возражаете, подождите здесь, миссис Тилсон скоро вернется.

Они втроем покинули приемную и прошли в кабинет. Дверь решительно захлопнулась, но время от времени слышался голос Грейнджера — общий гул и редкие восклицания. Я уловила фразы «Это очень важно» и «Я хотел бы внести ясность», а потом что-то типа «Боже праведный». Очевидно, если вам приходится выступать в суде, то голос, который хорошо слышно, это преимущество. Но мне показалось, что он слишком много говорит для человека, которому в данном случае платят за то, чтобы слушал.

Я сидела в одиночестве в черном кожаном кресле, держа в руках принесенную с собой бутылку воды. На карнизе за окном неподвижно сидела огромная белая чайка. В помещении пахло несвежим цикорием. Это особенный запах, я его помню со времен работы в муниципалитете, где в кофемашине заваривали и цикорий. Если слишком быстро забрать стаканчик, пара капель попадала на горячую поверхность, и тогда слышалось шипение и сразу же разносился этот неприятный запах. Сквозь дверной проем я заметила женщину в черной мантии и молодого мужчину с аккуратной бородкой, они обсуждали какой-то криминальный сериал, основанный на реальных событиях. Он поймал мой взгляд и спросил:

— Вам что-нибудь принести? Нет. Хорошо. — Потом он добавил: — Ваша сестра скоро вернется.

Моя сестра. Я подумала о тех временах, когда ждала Фейт: на улице, когда она устраивалась на свою первую работу в местную парикмахерскую, — ей было шестнадцать лет (я сама ее причесала перед тем, как она туда вошла); на стуле в банке, когда она открывала свой первый счет; в фойе центра, где она сдавала экзамен по теории вождения. Тогда я не понимала, что помогала ей, что каждое ожидание было шагом к ее побегу.

— Эйлса мне не сестра, — сказала я, но мужчина уже ушел.

Дверь открылась примерно через сорок минут, и они втроем вышли в холл. У Эйлсы потекла тушь. Она протянула руку словно для рукопожатия, но принялась расчесывать ладонь — ее экзема обострялась при стрессе. Грейнджер похлопал ее по плечу, затем исчез за дверью, которая вела в часть здания, закрытую для посетителей. Когда я подошла к Эйлсе и Стэндлингу, тот бормотал себе под нос:

— Да. Хорошо. Отлично.

— Как все прошло?

Эйлса уже направлялась к лестнице.

— Я в полной заднице, — сказала она.

Честно говоря, я старалась не особо задаваться вопросом, виновна Эйлса или нет. Мне не нравится думать об этом в таких терминах. Самое правдоподобное объяснение — это ошибка, и я на самом деле в это верю. Она именно об этом кричала в тот день, когда ее увезли. Я видела страх, панику и печаль в ее глазах. Этого было достаточно, чтобы убедить меня, но не полицейских, которые ее арестовывали. Она неплохой человек. Так что есть причины для сомнений.

До недавнего времени, как я, кажется, уже говорила, я верила в нашу судебную систему. Эйлса не должна сесть в тюрьму. Статус-кво будет восстановлен. Но когда мы втроем шли к метро, у меня возникло ощущение, что дело движется совсем не в том направлении, на которое я надеялась. Если я хотела взять это в свои руки, то требовалось действовать немедленно.

Когда тротуар сузился и Эйлса оказалась в нескольких шагах позади, я спросила Стэндлинга, есть ли у него время на кофе.

Он посмотрел на часы, небольшие электронные Casio, слишком маленькие и на слишком тонком ремешке для его широкого запястья.

— Э-э…

— Нам может быть полезно кое-что обсудить, — тихо произнесла я.

Вероятно, он увидел что-то в выражении моего лица, потому что замер на мгновение, потом резко кивнул.

— Да. Давайте.

Мрачное и не очень чистое кафе расположилось между набережной и станцией метро, в одном из маленьких, забытых уголков Лондона.

— Пойдем, — позвала я Эйлсу, которая едва волочила ноги и все время отставала от нас. — Не знаю, как тебе, а мне нужна доза кофеина, чтобы взбодриться.

Обычно я такие вещи не говорю, это скорее в ее стиле, но она не стала сопротивляться и спорить. Хотя я была бы рада. Пассивность — один из защитных механизмов, который помогает справиться с трудностями, но у нее это воплощалось через мрачность и угрюмость. Стэндлинг зашел за нами.

— О, и вы с нами? — Эйлса только его заметила. — Мне придется вам и за это платить?

Стэндлинг рассмеялся, но ему явно было неловко.

— Уверен, мы как-нибудь договоримся.

— Я замужем за юристом. Я же знаю, что вы берете за час работы.

Я поморщилась. Эйлса скрестила руки на груди, все ее тело состояло из защитных углов и острых точек. При этом казалась такой хрупкой, что я боялась, не рассыплется ли она на части.

— В наши дни все не совсем так, как было раньше. Уверен, что ваш муж вам все это объяснял. — Стэндлинг покраснел, когда она упомянула Тома, да еще и в настоящем времени. — Чаще бывает фиксированный гонорар. Конечно, с расчетами всегда возникают проблемы, но…

— Да, я знаю, — перебила Эйлса. — Проблемы с расчетами. Они у нас всегда были. — Она улыбнулась, но очень натянуто.

Мы заняли столик у стойки: он стоял под прямым углом к стене, с двух сторон находились привинченные к полу банкетки. Мы с Эйлсой сели с одной стороны. Стэндлинг спросил, что мы хотим, и отправился к стойке.

Столик был чистым, но немного липким. От него пахло влажной тряпкой. Ламинированный листок с меню предлагал довольно большой выбор, включая приписанное от руки блюдо под названием «Пикантная курочка». Эйлса посмотрела в другую часть зала, где мужчина в костюме ел традиционный английский завтрак.

Когда Стэндлинг вернулся к нам, я заговорила, сожалея, что мне никак не заставить Эйлсу включиться в беседу.

— Так что там произошло? Какие у нас шансы?

Стэндлинг постучал кончиком пальца по верхней губе.

— Миссис Тилсон. Эйлса. Вы не против, чтобы мы сейчас это обсудили?

Эйлса пожала плечами.

— Вы можете говорить все, что угодно, в присутствии Верити, — ответила она. — Она своя.

— Грейнджер объяснил миссис Тилсон, как работает система правосудия, если возбуждено уголовное дело. Он объяснил, что будет происходить на протяжении нескольких следующих месяцев в ходе процесса. Мы знаем, что до суда осталось пять месяцев. Он напомнил нам, из каких этапов будет состоять судебный процесс. Первый этап — это представление дела стороной обвинения, для него назначается дата первого слушания дела. Второй этап — это выступление защиты, на третьем и четвертом этапах и сторона обвинения, и сторона защиты получают возможность представить доказательства и запросить не использованные в деле материалы. Потом он напомнил миссис Тилсон, что ни на одном этапе нельзя забывать, что все это театр. Все важно: как она оденется, как будет себя вести. Когда начнется судебный процесс, каждый из двенадцати присяжных всегда будет ее рассматривать и оценивать.

Эйлса закатила глаза.

— Как будто я этого не знаю.

— Именно это он и имел в виду, — заметила я. — Никакого закатывания глаз.

Тогда она замерла, сохраняя подчеркнуто вежливое выражение на лице. Язык ее тела на самом деле вызывал у меня беспокойство.

Я снова повернулась к Стэндлингу.

— А с делом что? Мы говорим о невиновности, да?

Стэндлинг вопросительно посмотрел на Эйлсу. Одно ее плечо слегка приподнялось, потом пустилось. Она не желала нам помогать, ну если только совсем чуть-чуть.

— Миссис Тилсон настаивает, что понятия не имеет, как токсичные алкалоиды попали в… ужин мистера Тилсона.

— Значит, несчастный случай, — сказала я. — Несчастный случай, Эйлса? — Я ободряюще улыбнулась ей. — Вероятно, ты вышла в сад и сорвала растение, которое приняла за кориандр. Но, к сожалению, это оказался не он. — Эйлса смотрела на меня с ничего не выражающим лицом. Я обратилась к Стэндлингу: — Я вообще не понимаю, почему дело дошло до суда. Это же была ошибка.

Стэндлинг поправил очки на переносице, вздохнул.

— К сожалению, обвинение считает иначе. Они утверждают, что это было предумышленное действие. У них есть свидетель, утверждающий, что миссис Тилсон — опытный садовод и прекрасно знает разницу между ядовитыми и неядовитыми растениями.

— Что за свидетель? — спросила я. — Кто-то из детей?

— Нет, нет, — Стэндлинг покачал головой. — Никто не любит приглашать свидетелями детей. Они заведомо ненадежны, склонны соглашаться со всем, что им говорят. М-м-м. — Он открыл портфель. — Простите… мне нужно уточнить… — Он достал несколько листов бумаги, просмотрел, потом сообщил: — Миссис Далила Перч.

— Далила. Бывшая подружка Тома. Она необъективна.

— Вы думаете, она это специально? — спросила Эйлса. Говорила она как-то отстраненно, словно даже эта идея ее не расстроила. Опять же — не очень хорошо для суда.

— В тот вечер она была у них в гостях, — сообщила я Стэндлингу. — А никому не пришло в голову, что именно она могла что-то сделать с карри[26]?

— А какой у нее мог быть мотив?

— Они с Томом уже давно… — я запнулась. Нужно быть осторожной.

Через несколько секунд Стэндлинг снова уставился в бумаги.

— Обвинение утверждает, что миссис Тилсон пострадала бы сама, если бы случайно коснулась растения — должны были остаться следы на коже. А значит, она была в перчатках.

Эйлса повернула голову и впервые посмотрела прямо на него.

— Я была в перчатках.

Ее голос звучал четко и с вызовом. Я затаила дыхание. И снова пожалела, что не заставила ее заранее все отрепетировать. Она вела себя неправильно. Совершенно неправильно.

Стэндлинг сглотнул, я увидела, как дернулся его кадык.

— Да, я знаю. Полиция нашла под раковиной коробку с одноразовыми неиспользованными перчатками.

— Но ей нужны перчатки из-за экземы, — сказала я. — Она надевает их, когда режет лук или перец чили. Я хочу сказать… — Я несколько раз покачала головой, пытаясь передать свое раздражение из-за таких выводов.

Стэндлинг поправил дужку очков.

— Вопрос в том, что случилось именно с той парой перчаток? Если бы она надевала их как обычно, не планируя ничего дурного, то она просто выбросила бы их в мусорное ведро. Так утверждает следствие. Но если перчатки и были, то они исчезли. Криминалисты осмотрели содержимое мусорного ведра в кухне, а также пакет с мусором в контейнере на улице, но никаких использованных перчаток не нашли. Поэтому если миссис Тилсон их надевала для того, чтобы приготовить еду — как она утверждает, — то выбросила она их где-то в другом месте. Это, как вы знаете, следствие не удовлетворило.

Пока он говорил, я наблюдала за Эйлсой. Она теребила манжету. Стэндлинг почесал подбородок.

— Стоит также вспомнить, что в холодильнике лежала полупустая пачка кориандра, чек на покупку которого, как и на другие продукты был найден на дне пакета из супермаркета Waitrose и датирован тем утром. Криминалисты нашли тот же самый кориандр, выращенный в Испании, — поразительно, какие детали они смогли узнать, — в кастрюле с карри. Я также предполагаю… Это только косвенные доказательства. Но нам нужно подумать о том, почему вы сами ничего не ели.

— Вот и ваш заказ.

Официантка — молодая блондинка с черной серьгой-гвоздиком под губой — принесла три чашки кофе и тарелку, на которой лежало печенье с изюмом. Мою чашку она поставила на стол несколько неловко, и мне пришлось ненадолго отвлечься, вытирая расплескавшуюся пену.

— Спасибо, — поблагодарила Эйлса и мило улыбнулась. Просто поразительно, как быстро менялся ее тон. Но так было лучше, гораздо лучше. Если бы только я могла сохранить эту ее привлекательность…

— Она вообще не ест, — сообщила я. — То есть ест, но у нее странные пищевые привычки. Правда, Эйлса? Она постоянно на диете или пытается сократить порции и количество съеденного, по крайней мере, так было раньше. Постоянные сделки с самой собой — съела кусок кекса, значит, никакого ужина. — Я снова повернулась к Стэндлингу. — Это же понятно? И ведь должен быть мотив. Разве им не нужен мотив?

Он кивнул.

— В то утро сосед слышал крики, ругань и пронзительный визг.

— Чтоб он помер, — высказалась Эйлса насчет соседа.

Я сделала глоток кофе. Стэндлинг насыпал в ложку сахар из стеклянного дозатора, и я наблюдала, как он пересыпает его в чашку. Сахар лег поверх пены и только через некоторое время опустился вниз.

— Финансовые трудности, — сказал он тихим голосом. — Жизнь мистера Тилсона была застрахована на крупную сумму, и эту страховку недавно продлили.

Я кивнула. Я помнила бланки, которые сама подписывала.

Эйлса внезапно встала и боком выбралась из-за стола. Она спросила, можно ли ей воспользоваться дамской комнатой, официантка приподняла секцию стойки, и Эйлса исчезла за дверью позади стойки. Стэндлинг вытянул шею, глядя ей вслед.

— Так что? — спросила я. — Слишком слабые аргументы для защиты? Я имею в виду: для того, чтобы признать случившееся несчастным случаем? Скажите честно, что вы думаете о признании вины. Вы не выглядите уверенным.

— Все, что нам нужно, как я уже говорил, — это очень тщательно проанализировать случившееся. Нам не нужно самим ничего придумывать. — Он разрезал печенье пополам и пытался намазать половинку маслом, но масло оказалось замороженным, а печенье крошилось в руках. — Знать бы, какие козыри спрятаны у них в рукаве. Но мы это и так вскоре узнаем…

Я сделала глубокий вдох и предложила:

— А если представить как самооборону?

Я много думала об этом.

— Мисс Бакстер, нет никаких доказательств, свидетельствующих о том, что на миссис Тилсон напали или угрожали ей — нет ран, подтверждавших, что она защищалась, нет никаких признаков провокации, да и причина его смерти… Ну, сложно представить, что все случилось в момент помутнения рассудка, в состоянии аффекта.

Я положила руки на стол.

— Я читала о так называемом насильственном контроле. Совсем недавно женщина, убившая мужа, вышла на свободу после рассмотрения дела в апелляционном суде, — с нее сняли обвинения на основании того, что она долгое время подвергалась издевательствам, скрытому насилию и давлению.

Стэндлинг тяжело вздохнул, почти застонал.

— Не понимаю, как это может сработать в нашем случае.

Я рассказала ему о странном порядке в их доме, о навязчивых идеях Тома — холодильник должен быть пустым, все поверхности чистыми, а также, что он не любил смотреть, как Эйлса ест. Я рассказала, как он прилюдно унижал ее и детей. Он был агрессором и тираном. Что-то случилось в Кенте, где они жили раньше. Я не знала, что именно, но создавалось впечатление, будто Том держал Эйлсу в заложницах.

— Она ни о чем подобном не упоминала.

— Разве это не насильственный контроль? Агрессор лишает жертву уверенности в себе, а жертва не видит никаких перспектив, не доверяет собственным суждениям. Жертва начинает считать себя ничтожным и бесполезным человеком, в чем ее и убеждают.

— Ничего подобного не всплыло во время психиатрической экспертизы, — сказал Стэндлинг. — Да, были проблемы с душевным здоровьем, они зафиксированы, но для наших целей лучше их вообще не упоминать. Можно поискать свидетелей, но… доказать будет трудно. С физическим насилием гораздо проще. На присяжных такое лучше действует: боялась за свою жизнь, сломалась после многих лет физического насилия, все в таком роде.

— А если в ее случае насилие было не только психологическим? А если он оказывал и физическое воздействие?

Стэндлинг скрестил руки на груди и склонил голову.

— А поподробнее можно?

Он быстро взглянул в дальнюю часть кафе. Я тоже повернула голову. Дверь в туалет все еще оставалась закрыта.

— Она всегда ходила в одежде с длинными рукавами и в брюках или легинсах, даже в жару. Возможно, у нее на руках и ногах были синяки, и она их прятала.

— Вы сами их не видели? Например, на лице?

— Он был слишком умен, чтобы оставлять следы на лице. Я наткнулась на несколько окровавленных салфеток в корзине для мусора, а также на шарфик с пятнами, похожими на кровь. Я забрала его с собой и нашла вчера вечером. Я думала, что потеряла его, но он лежал в коробке у меня под кроватью вместе с… Короче, вот он.

Я достала кусок серой ткани из кармана куртки и протянула ему через стол. Он взял его с некоторой неохотой.

— Наверное, я смогу договориться об экспертизе. Хотя не уверен, что нам это что-то даст. Даже если это кровь, она могла идти из носа. — Его губы вдруг растянулись в улыбке. — Привет. Все в порядке?

Эйлса снова оказалась на банкетке рядом со мной.

— Что это у вас? Что она вам дала? — спросила Эйлса.

Я положила руку ей на предплечье и не убирала, хотя она и пыталась ее стряхнуть.

— Это заляпанный кровью шарфик. Я нашла его в твоем доме, а теперь отдала мистеру Стэндлингу.

— Когда вы забрали его из моего дома?

Я не знала, как дать ей понять, что действую в ее интересах. Вместо этого я улыбнулась Стэндлингу.

— Очень давно.

На мгновение выражение лица Эйлсы изменилось, и она показалась мне совсем беззащитной, но потом она посмотрела на меня с упреком.

— Верити, в чем дело? Я думала, что это уже в прошлом. — Она повернулась к Стэндлингу и заявила: — Вы же знаете, что она сумасшедшая.

Я попыталась отшутиться, но Стэндлинг все равно встал — ему нужно было на следующую встречу. Когда мы дошли до входа в метро, я задумалась, останется ли он стоять рядом с нами на эскалаторе, но он помчался вниз. В метро Эйлса почувствовала слабость, поэтому, когда мы вышли на нашей станции, я решила подождать автобус. Я не была уверена, сможет ли она идти в горку до нашей улицы.

Глава 9

Один металлический складной садовый стул.

Один утюг с паром от Russell Hobbs, шнур порван.

Пять меламиновых тарелок с изображением подсолнухов.

Один детский оловянный глобус, ржавый и с трещиной на Германии, но еще годный к использованию.

Gallimaufry, сущ. — беспорядочное, неоднородное скопление чего-либо, всякая всячина, странная мешанина.

С обеда в пабе прошло десять дней, и за это время Эйлсу я ни разу не видела. Вначале я не беспокоилась. Мне было чем себя занять, например, правкой словарных статей — angry, angst и т. д. Комментарии от редактора оказались необычно сварливыми: «Устаревшие выражения и обороты»; «Нужно из 1838 года»; «Три ошибки! Так не пойдет, Верити!». С тех пор, как в соседний дом переехали Тилсоны, моя концентрация ослабла. Мне требовалось больше работать.

В первую неделю после того обеда я не занималась с Максом — после уроков он участвовал в матчах по регби, поэтому я не видела никого из них еще неделю, пока Мелисса не открыла мне дверь в следующую среду.

— Привет! — радостно поздоровалась она. На ней была школьная форма, серая юбка едва прикрывала попу, а черные колготки были все в затяжках. — Как поживаете?

— Спасибо, хорошо, — ответила я, вглядываясь в ее лицо. Она только что выщипывала брови, кожа над веками покраснела. Она была очень похожа на Эйлсу: те же золотисто-карие глаза, та же треугольная форма лица с острым подбородком. — Мама дома?

— Нет.

— Поехала закупать продукты?

— Может быть.

— Или еще на одно собеседование?

— Точно не знаю.

— С ней все в порядке, Мелисса?

— Да, все в порядке, — ответила она фальшиво-жизнерадостным тоном, к которому я уже начала относиться с недоверием.

Девочка помедлила, покусывала большой палец, словно хотела меня о чем-то спросить. Наконец решилась.

— Верити, я хотела поинтересоваться. Я сейчас делаю проект для моего выпускного экзамена по искусству, он называется «Мечты и реальность». Я нарисовала силуэт головы и хотела вклеить в него разные газетные вырезки — о глобальном потеплении и все в таком роде. Мама сказала, что я могу вас попросить…

Я ждала, но она больше ничего не сказала.

— Конечно, — кивнула я.

— Просто мне нужно много газет — заголовки, фотографии, тексты, набранные разным шрифтом. Я знаю, что у вас на крыльце стоят пластиковые ящики со старыми журналами. Они вам еще нужны? Я просто подумала…

Я осторожно принялась расстегивать куртку, пуговицу за пуговицей, словно собиралась ее снять, но на самом деле не собиралась.

— Если они вам не нужны, если вы собирались их просто выкинуть…

На столе в прихожей неровной стопкой лежало вся сегодняшняя почта: пара счетов и несколько рекламных листовок и буклетов. Я вытащила один из них — реклама клининговой службы, которая убирала «все сверху донизу». Я положила листок обратно на стол, рядом с рекламой пиццерии и брошюрой со специальными предложениями супермаркета Lidl.

— Я бы рада тебе помочь, Мелисса, — сказала я. — Но они мне могут еще самой понадобиться, поэтому не уверена, что могу отдать их тебе прямо сегодня.

— Ладно.

Я убрала пальцы со столика.

— Мне нужно немного времени, чтобы их разобрать.

— Супер! — произнесла она с некоторым сомнением в голосе.

Я кивнула, а Мелисса отправилась наверх.

В кухне, как и всегда, было безукоризненно чисто. Я не заметила никаких признаков ужина. Оглядываясь назад, я думаю, что это было странно. И денег она мне не оставила, но об этом Эйлса часто забывала. На террасе стояли два больших мешка с компостом и черный пластиковый поддон с какими-то травами. Похоже, Эйлса пересаживала их в грунт — один из мешков стоял открытым, и я заметила рассыпанную землю на каменных плитах.

Макс сидел на полу. Он вытряхнул все из школьного рюкзака и рылся в учебниках. Несколько разлинованных страниц валялись отдельно.

— Я потерял домашнее задание по математике, — сообщил он.

— Тебе оно нужно прямо сейчас? В эту минуту?

— Его нужно сделать сейчас. Я уже должен был его сдать. Я не смог с ним справиться вчера и сегодня собирался попросить учительницу мне помочь, но забыл. А теперь я не могу его найти. А, вот оно.

Он подхватил один из мятых листков, положил его на стол и попытался разгладить.

— Вы можете мне помочь? Надо решить уравнения.

— Боюсь, что математика не моя сильная сторона, — призналась я.

— А если погуглить, как делает мама? Или зайти на BBC Bitesize[27]? Мама сказала, что будет дома и поможет мне, но ее нет.

— Я пришла, чтобы заниматься с тобой английским, — ответила я. — Я уже готова к уроку.

Я достала листок бумаги из своей сумки. Я напечатала на нем: «Напряжение в комнате нарастало. Она переводила взгляд с одного лица на другое, и видела, что все они ничего не выражают. Они ей не верили. Они не хотели слушать ее версию событий».

— Я хочу, чтобы ты продолжил этот рассказ. — Я положила свой листок на листок с домашним заданием по математике. — Используй описание чувств и самые длинные слова, которые ты только можешь придумать.

Макс попытался оттолкнуть листок.

— Мне надо закончить с математикой.

В глазах у него стояло беспокойство. Ни нижней губе я заметила порез.

Теперь я жалею, что не была с ним более мягкой, но беспокойство из-за Эйлсы сделало меня раздражительной, и поэтому я сказала ему, что мне платят за английский, а математику он может сделать после моего ухода. Занятие прошло не очень, и без пяти шесть я стала убирать свои бумаги в сумку. Макс исправлял орфографические ошибки — повторно писал слова, когда во входной двери повернулся ключ. Макс отреагировал первым — как собака, уловил мельчайшие различия в звуках одних и тех же действий, выполняемых разными люди. Какие? Немного более сильный нажим — руки Тома всегда казались мне довольно неловкими, но не такой резкий, как у Эйлсы, толчок…

— Он чего-то рано.

Макс бесшумно соскользнул со стула и принялся запихивать разбросанные учебники и листки назад в рюкзак. Я обнаружила, что тоже навожу порядок на столе. Свои бумаги я уже успела убрать в сумку, потом выровняла одинаковые деревянные баночки с перцем и солью — на донышке одной все еще оставался ценник.

— О! — Том появился в арочном проеме и обвел взглядом кухню. Он подстригся и недавно выбритый кусок шеи получился бледным. Он поставил портфель на пол. — La Verité[28]. Могу сказать, что выглядите вы очень по-весеннему.

Наверно, он имел в виду цвет моего пиджака, желтого, как примулы. Пиджак несколько дней висел на ограждении детской площадки, и через три дня я решила, что он ничейный.

— Спасибо, — поблагодарила я, провела рукой по столу и встала.

— Ты куда? — спросил Том, когда Макс попытался проскользнуть мимо него. — Не хочешь обнять своего старика?

Макс очень быстро ткнулся лицом в пуговицы отцовской белой рубашки.

— Я через минуту проверю математику, как только договорю с Верити. Надеюсь, что ты, наконец, ее сделал.

Макс проскользнул у него под рукой, пробормотав под нос что-то вроде «Нет, черт побери». Его шаги по лестнице были быстрыми и легкими. Это было паническое бегство — я слышала, как рука скользит по перилам, глухой стук, когда он перепрыгнул последние две ступеньки.

Том напрягся, и я поняла, что он услышал слова Макса. Он повернулся ко мне:

— Сегодня без собаки?

Я знала, что надо мной смеются, но было трудно определить, как именно. Поэтому сказала:

— Это я виновата в том, что Макс не доделал математику. Это на меня вы должны сердиться. Мы занимались английским. Должна сказать, что у него все очень хорошо получается.

Я сделала шаг к двери, но Том все еще стоял в проеме, преграждая мне путь. Я впервые оказалась с ним наедине — если не считать первую встречу на моем крыльце, — и мне стало страшно. Я чувствовала, как в этом мужчине бурлят сдерживаемая энергия и злость, и еще чувствовала, что он несчастен.

— Я вас услышал, — произнес он. Именно так говорят люди, когда вас не слушают. — Но дело в том, что математика тоже важна. Я делаю все возможное, чтобы ему помочь. Может, вам следует дать пару уроков и мне. Это все так расстраивает. Вы же слышали, каким грубым он бывает.

— Может, вам стоит быть немного помягче?

По резкому вздоху я поняла, что мои слова ему не понравились.

— Так, оставим это. Но раз я встретился с вами… Я, м-м-м, заметил, что вы так и не закончили с уборкой перед домом. Я за то, чтобы жить спокойно и давать жить другим, но что-то забило дренаж. Вы обращали на это внимание? На то, что запах становится все хуже?

Он собирался сказать что-то еще, но тут его телефон издал звук, напоминающий кряканье, он достал его из заднего кармана брюк и при этом поднял вторую руку, жестом прося меня остаться.

Я колебалась секунду или две, потом опустилась на ближайший стул.

— Точно нет, — произнес Том в трубку, проходя мимо меня и поворачиваясь спиной. — Нет, он не должен говорить с прессой. Совсем ни с кем. Хорошо? Если нужно, заприте его в доме. Мне плевать на то, что они говорят. Они не могут повлиять на представляемую версию. А мы можем. Если только полиция… Да… Я знаю.

Том рассматривал поверхность разделочного стола, потер пальцем невидимое пятно, потом пошел к задней двери и открыл ее. Он нахмурился, глядя на рассыпанную землю.

— Мне плевать на то, что говорит Фитц. Ему следовало спросить, сколько ей лет. — Том развернулся и подошел ко мне, опустился на соседний стул. Я обратила внимание на его зубы: когда он говорил, один клык виднелся сильнее другого. — Да, но впредь я бы посоветовал ему держать ширинку застегнутой, — закончил он разговор.

Том убрал телефон в карман, потер лоб и вздохнул. Я видела, что он устал, и под внешней маской скрывается не только изможденность, но и отчаяние.

— Один из моих клиентов, известный актер, фамилия которого не должна всплыть, попал в весьма затруднительное положение. Секс на одну ночь не удался.

— О боже!

Фитц. Скорее всего, Фитц Конрой. В свежем номере Radio Times была большая статья о нем.

Том внимательно посмотрел на меня, взгляд был очень напряженным.

— Что не так с этими людьми? И зачем им все эти сексуальные приключения?

Он откинулся на спинку стула и протяжно выдохнул, надув щеки. Сегодня он был в бледно-серой батистовой рубашке, на нагрудном кармане красовался герб. Это была замена другой батистовой рубашке — более синей с потертым воротником, — которая лежала в мешке со старыми вещами. Голубая подчеркивала бы цвет его глаз. В серой же лицо казалось болезненным, а сам он выглядел более мрачным.

Он сделал глубокий вдох.

— Да, у меня много забот. Тогда, во время обеда я понял, что вы с Эйлсой проводите много времени вместе, что вы стали весьма… — Он пытался подобрать нужное слово, а когда ему это удалось, он выдал его, как возглас удивления: — …близки.

Я кивнула, подтверждая, что он нашел правильное слово, чувствуя, как краснеет шея. Когда я нервничаю, я иногда сжимаю большой палец левой руки правой и подергиваю его. Но тут я дернула его слишком сильно — и почувствовала боль в мышце.

— Так что я просто хотел убедиться, что она поговорила с вами об уборке, канализации и всем таком. Поговорила?

— На самом деле я не видела ее после того обеда в пабе, — я взвешивала каждую фразу. — Мы немного прогулялись после возвращения. Но с тех пор я ее не видела.

Его взгляд блуждал по кухне, пока он говорил, — то он смотрел на мойку и кран, из которого капала вода, то на обрывок листа в полоску, застрявшей под ножкой стула, но тут он впервые посмотрел прямо на меня.

— Куда вы ходили?

— Прошлись по парку.

— И ни о чем конкретном не говорили?

— Нет, ничего запоминающегося.

Я встала, пробормотав что-то про Моди и про то, что ее пора кормить. Я зацепилась карманом за стул, но мне удалось высвободиться, выйти из кухни, добраться до входной двери и покинуть их дом, дойти до своего. Войдя внутрь, я прислонилась к стене в прихожей и почувствовала, что мой дом — пришедшие мне письма, разбросанные бумаги и документы, все мои вещи, — укрыл меня, словно одеялом, и защитил, как бронежилет.

Это был вечер квиза в «Собаке и лисице», и я была этому очень рада. Я уже привыкла к этим вечерам, они стали моей опорой. Если выдается плохая неделя, я считаю дни до квиза, и жизнь становится более терпимой. Я — один из членов разношерстной команды местных чудаков, которую собрал Фил, управляющий нескольких жилых домов. Кроме меня, в нашу компанию входят Мэйв и Сью, которые совместно управляют киоском в антикварном центре, а также Боб, владелец нескольких гаражей. У нас мало общего, но когда мы все устраиваемся за столом, вооружившись мозгами, памятью, ручками и бумагой, — все встает на свои места. Они принимают меня такой, какая я есть, без багажа прошлого, и мне это нравится.

Я хожу в этот паб уже пять лет. За это время «Собака и лисица» стала гораздо популярнее. Теперь сюда регулярно приходит компания из местного агентства недвижимости, им всем около тридцати, и они довольно шумные. Еще есть группа учителей из начальной школы в Хейзелдауне, несколько пожилых пар, которые хотят чем-то заполнить вечера после того, как их дети улетели из гнезда. Иногда они ходят в этот паб, иногда в театр или боулинг.

Поэтому в ту среду я не удивилась, обнаружив за соседним столиком компанию женщин в шелковых блузках и с большими серьгами, которых раньше здесь не встречала. Они пили розовое вино и можно было догадаться, что они здесь впервые, — они собирались заказать еду. Есть одна вещь, которую я узнала за годы в этом пабе: еду здесь заказывать не стоит. Одна из женщин, брюнетка с привлекательными формами в обтягивающих джинсах, встала, размахивая меню.

— Так, давайте возьмем на всех жареный камамбер, грибы в чесночном соусе и греческую тарелку, только попросим не добавлять соус дзадзики, но положить побольше сыра халлуми.

Две женщин почему-то смотрели на меня. Я чувствовала жар от этих взглядов, я чувствовала их сосредоточенность. Но сама смотрела в другую сторону и все время улыбалась, демонстративно не обращая внимания. После того, как мы расстались с Томом, я подстригла себе волосы. У нас с мамой волосы были длинные — она считала жестоким прикосновение ножницами к чему-то живому. Я нашла в интернете советы о том, как стричься самой, и остановилась на традиционном методе с горшком, только использовала форму для пудинга. Обычно выходило неплохо, хотя нужны острые ножницы, а у меня не всегда находятся хорошо заточенные. В тот вечер руки у меня дрожали, и челка, возможно, получилась более эксцентричной, чем я намеревалась, — и короткой, и неровной.

Брюнетка с привлекательными формами в обтягивающих джинсах подошла к бару и заговорила с Филом — делала заказ, когда я услышала, как меня зовут по имени:

— Верити?

Сначала я подумала, что ослышалась. Я определенно не хотела оглядываться. Но затем меня позвали снова:

— Верити?

Боб с Мэйв, склонившиеся над заданием, подняли головы.

В легкой панике я оглядела компанию женщин и узнала двоих из них: блондинку с накрашенными ногтями (самодовольную мамашу, которая возражала против моего появления в доме Тилсонов и полезла не в свое дело, когда я открыла входную дверь), и Далилу с губами, накрашенными алой помадой, и большой заколкой в волосах, из-под которой свободно ниспадали локоны.

— Я так и подумала, что это вы, — улыбнулась Далила. — Королева викторины.

Ее взгляд задержался на моих друзьях. У Боба имеется лишний вес, а у Сью проблемы со щитовидкой, и она всегда надевает перчатки без пальцев, причем довольно потрепанные и грязные. Я почувствовала постыдный приступ смущения. Как бы мне хотелось оказаться за столиком риелторов в узких брюках или даже усталых учителей с набитыми портфелями. (Я понимаю, что это желание характеризует меня не лучшим образом.)

— А что вы здесь делаете? — глупо спросила я.

— Вечер встречи нашего класса. Забавная идея, да? Вот решили все вместе поучаствовать в квизе. Хотя я мало что знаю. То есть у меня ужасное общее образование. Но я всех заранее предупредила, что от меня никакой пользы не будет.

— Здесь не весь наш класс, — поправила Триш. — Только родственные души.

— Очень мило, — сказала я.

Брюнетка с привлекательными формами вернулась от барной стойки, и рухнула на стул с видом человека, который только что поднялся на Эверест и поражен открывшимся видом.

— У них закончился камамбер, — объявила она. — А греческую тарелку подают с начос и картошкой фри.

Я уже собиралась повернуться к своему столу, когда поняла, что Далила все еще напряженно на меня смотрит.

— Как там мистер и миссис Тилсон?

— У Тома, похоже, все прекрасно, а Эйлсу я уже какое-то время не видела.

— Я слышала, что вы с ней подружились.

— Да, думаю, да. Надеюсь.

— Она немного странная. Какая-то неуловимая. — Похоже, Далиле очень понравилось подобранное ею слово. Она приложила руку ко лбу. Под ногтями я заметила грязь. — Она счастлива? Сама я не понимаю. Она не кажется счастливой. А Том… Бедный Том.

— Ты говоришь про Эйлсу? — перебила Триш. — Она всего два раза пришла в книжный клуб, хотя подняла такой шум, так хотела к нам присоединиться.

— Она даже не прочитала книгу, — добавила Далила. — Ясно же было, что душа у нее к этому не лежит.

За столом воцарилось молчание.

— Она капризная и взбалмошная, — сказала еще одна женщина. Когда она открыла рот, я заметила пластиковые брекеты у нее на зубах — конечно, мамочка дорогой Софи. — Когда она только сюда переехала, то умоляла принять ее в нашу группу по пилатесу. Соня постаралась организовать для нее место, хотя в студии могут одновременно заниматься только пять человек. Но она почти никогда не приходит.

— Какая эгоистка, — согласилась Триш.

Они стали обсуждать ее между собой: не критиковали Эйлсу прямо, но говорили в общем и целом о поведении, которое считали неприемлемым.

Наконец-то начался квиз, но на протяжении всего первого раунда я слышала, как разговор за соседним столом то снова разгорался, то прекращается, словно вспышки лесного пожара.

В перерыве между раундами мы с Мэйв и Сью вышли на улицу и стояли на тротуаре — они курили самокрутки и то и дело снимали крошки табака с кончиков языков. Разговор не требовал комментариев с моей стороны — они спорили о своем грузовом автофургоне, — нужно ли отогнать его в автосервис перед следующей поездкой во Францию или нет. Я думала об Эйлсе. Она живет здесь недавно, она еще не пустила здесь корни, а эти подруги плохо ее знают. Я видела в окно Далилу, Триш, маму дорогой Софи и всех остальных — они передавали друг другу вино, морщили носы от грибного паштета. Раньше я представляла Эйлсу центром всего этого, королевой своего маленького мира. Я ошибалась.

Когда я возвращалась к столу, передо мной оказалась Далила, она протянула руку, преграждая мне путь.

— Не говорите Эйлсе, что вы нас видели, — попросила она. — Пожалуйста.

В тот вечер я вернулась домой около одиннадцати, и вскоре начались крики. Может, это продолжалось весь вечер, но из-за стен ничего не было слышно, но потом они переместились к задней двери.

— Я не буду тебя снова спрашивать. Просто скажи правду.

Голос Тома звучал издевательски и грубо, он снова и снова повторял одни и те же фразы. Я подумала о детях наверху, о том, как они утыкаются в подушки, о том, как Эйлса росла с постоянно ругающимися родителями, и о том, как модели поведения повторяются. Когда я была ребенком, я рассаживала плюшевые игрушки на полу под дверью, чтобы звук не проникал через щель. Может, стоит дойти до них и постучать? Забрать детей? Мое сердце, которое и без того славилось учащенным пульсом, забилось быстрее от этой мысли, руки задрожали. Что мне делать? Куда мне их забрать? Я же не могла привести их сюда. Я — трусиха, и я ничего не сделала.

Я заснула только через несколько часов после того, как все затихло. Мне снилось, что на потолке появись трещины, похожие на вены, потом потолок заскрипел и покосился, и на моих глазах маленькие капельки стали набухать, постепенно превращаясь в большие желтые шарики, и я почувствовала каплю, и я знала, что в любую минуту посыплется штукатурка, хлынет поток воды, а потом рухнет потолок. Я проснулась от страха, в ожидании ужаса и прикоснулась к стене у кровати. На секунду мне показалось, что она не только холодная, но и влажная. При мысли о том, что мне придется обо всем этом рассказать маме, мне стало дурно, но потом я вспомнила, что мама умерла. Я вспомнила, что она умерла, до того, как я поняла, что это был сон, и облегчение от первого осознания было сильнее облегчения от второго.

На следующий день я видела, как Беа и Макс ушли в школу. Я постучала в их дверь, но никто не открыл. Я послала Эйлсе сообщение: «Привет! Хотите прогуляться?» Никакого ответа. Я попыталась отвлечься от мыслей о ней, углубившись в работу, но в результате только тупо смотрела на экран, читала, не понимая смысла, что-то искала, но не могла вникнуть в ответы. Вокруг компьютера давно пора было прибраться, но я только переложила кучу вещей с одного места в другое. Я уставилась в окно.

Я еще раз вышла подышать, прошлась до магазина Lidl, купила шоколадку с фундуком, которая нравилась Эйлсе, а потом прогулялась вверх и вниз по широким длинным улицам в той части нашего района, которую риелторы называют «поместьем Хивер». В моем детстве дома из красного кирпича сдавали на несколько семей, но сейчас их перестраивали уже по второму или третьему разу. Я не удивилась, когда на полпути к Луисвиллу увидела желтый мусорный контейнер, прикрытый непромокаемым брезентом. Владельцы дома решили воспользоваться работами по расширению подавала и избавиться от старых вещей вместе со строительным мусором.

Обычно такие находки здорово улучшают мое настроение: чувство удовлетворения зарождается у меня в груди, а потом распространяется по телу, захватывает нервные окончания, притупляя любую боль. Но только не в тот день. Когда я добралась до дома, то замерла в дверях маминой комнаты и представила, как собираю одежду, раскладываю вещи по пакетам и коробкам. Я не двигалась с места. Я только посмотрела на свой топ и заметила, что запачкала одежду. Когда я уносила с улицы садовый складной стул, то прижалась к его металлической спинке. Ржавая полоска напоминала кровь.

Когда раздался звонок в дверь, я подумала, что это привезли мой заказ с Amazon — биографию Леонардо да Винчи, написанную Уолтером Айзексоном, том был слишком увесистым для почтового ящика. Я уже накинула цепочку, и мне пришлось потратить почти минуту, чтобы ее снять — большой и указательный пальцы плохо действовали. Потом я отодвинула задвижку и открыла дверь.

На пороге стояла Эйлса. Она смотрела на меня без улыбки.

— Можно войти?

Глава 10

Деревянная сушилка для посуды из Habitat со сломанным крюком.

Tsundoku, сущ. — цундоку: привычка накапливать новые непрочитанные книги. От японских слов «цуми» — нагромождать и «доку» — читать.

— Сейчас не самое подходящее время, — сказала я, выходя на крыльцо и закрывая за собой дверь. Моди начала лаять, прыгать и скрести дверь когтями — просила ее выпустить. На улице оказалось теплее, чем в доме, и свет показался мне другим — более ярким и ясным, такие ощущения возникают, когда приходишь на пляж. Образ Эйлсы отпечатался в моем сознании с нашей прошлой встречи: неестественная бледность и красные пятна вокруг опухших глаз. Но в этот раз она выглядела отлично. Новая стрижка — волосы теперь были чуть ниже скул. На ней были ковбойские сапоги и кремовое платье с ажурной вышивкой и другими украшениями на груди.

— Вы работаете? — спросила она.

— Нет. Нет, не работаю. Но… сейчас не самое подходящее время, — повторила я.

— Я была так занята в последние дни. Сумасшедшая неделя, куча дел. Все собиралась зайти к вам поболтать. Мне очень неловко, что я не пришла раньше, но, наконец, решилась напроситься на чашку чая. Мы планируем вечеринку, и я хотела обсудить ее с вами.

Поток на дороге поредел. По другой стороне улицы с шумом проехала уборочная машина.

— Или у вас люди? — спросила Эйлса.

Ее взгляд остановился на пятне ржавчины у меня на груди, потом переместился к уголку моего рта. Я дотронулась до него, не успев себя остановить, и почувствовала там что-то липкое, крошки тоста.

— Люди?

Я пыталась понять смысл ее слов. Она же знает, что люди, которые жили в моем доме, или мертвы, или уехали.

Она ждала, теребя ленты, свисавшие с ворота ее платья.

— Нет, — ответила я, наконец, догадавшись, о чем она. — Я… — Я покачала головой. — Тут никого кроме меня.

— Верити! — Эйлса смотрела мне прямо в глаза, в мои маленькие суровые глаза, а ее нога стояла на одном из ящиков с журналами. — Верити, пожалуйста, позвольте мне войти.

Что-то поднялось из глубин моей груди, дошло до задней стенки горла и к носу, и я поняла, что мне не справиться, это было сильнее меня, и это было ужасно.

— Просто позвольте мне войти, — не отступала она. — Верити. Время пришло. Все будет в порядке.

Она забрала ключ у меня из руки, вставила в замок и повернула. Внезапно я почувствовала себя бессильной и опустошенной. Казалось, что теперь сила и энергия исходят только от Эйлсы. Она открыла дверь максимально широко — на самом деле совсем чуть-чуть, дальше дверь не шла, и проскользнула внутрь.

У меня не было выбора, кроме как последовать за ней.

Вначале я наклонилась, чтобы поговорить с Моди, которая прыгала вокруг. Я попыталась ее успокоить, хотя очевидно, что таким образом пыталась успокоиться сама.

Иногда, когда дверь на улицу закрыта, дом кажется очень тихим. Теперь же тишины не было: что-то перемещалось, шуршало, грохотало и стонало внутри стен, балки скрипели. Эйлса не произнесла ни слова.

— Когда я говорила про неподходящее время, я имела в виду, что занимаюсь уборкой, — с трудом выдавила я из себя.

— Ох, Верити!

Эйлса так и не сдвинулась с места, ее взгляд блуждал от пола до самого потолка, с места на место, на мгновение где-то замирал, потом шел дальше. Я поймала себя на том, что мысленно составляю список. Сперва груда бумаг сбоку от половика, состоящая из рекламных листовок, бесплатных журналов и рукописных объявлений о пропаже котов. Затем пачка конвертов и ждущие отправки на переработку пустые картонные коробки, в которых приходили заказы с Amazon. Куча писем, которые я еще не открывала, и куча писем, которые прочла. Последние ждали, когда я перенесу их в гостиную, чтобы рассортировать по папкам или ответить. А еще различная бытовая техника, для которой я пока не нашла места. И гора разнообразных коробок, в которых лежали вещи, слишком нужные, чтобы их выбросить. И пакеты, в содержимом которых я уверена не была. Некоторые груды доходили до потолка, а у низа лестницы лежали мои последние находки, включая две большие рамы для картин из Ikea и пылесос марки Henry со сломанной насадкой, а также вчерашние трофеи: металлический складной садовый стул, утюг, пять меламиновых тарелок с изображением подсолнухов и старый детский оловянный глобус.

Я видела, как Эйлса вытягивает шею, и поняла, что она хочет заглянуть на лестницу.

— Книги, — сказала я. — Место на полках закончилось. Ступеньки очень подходят для книг.

Она прикрыла рот рукой.

— Да, все немного вышло из-под контроля. Я все подзапустила.

— Ох, Верити, — снова сказала Эйлса.

Я чувствовала, как вверх по шее поднимается жар. Мне захотелось упасть на пол, спрятать лицо между двумя ближайшими пакетами и оставаться там, пока она не уйдет. Но я могла только стоять рядом с ней, в окружении всех этих вещей.

— Дело в том, что мне нужно немного времени, а как вы знаете, я сейчас очень занята. Я с трудом успеваю с работой для Оксфордского словаря.

Я рассмеялась, попыталась. Эйлса стояла неподвижно.

— А как вы вообще дошли до этого? — спросила она, наконец.

Я снова попыталась рассмеяться. Если получится все превратить в шутку, то будет не так плохо.

— Ну, все просто накапливалось.

— Что это за вещи? Откуда они все взялись?

— Накопились за мою жизнь.

Эйлса наклонилась и заглянула в одну из коробок. На лице у нее отразилось потрясение.

— В смысле… Вот это… Зачем?

— Пластиковые стаканчики всегда могут пригодиться.

Эйлса отодвинула коробку в сторону и подхватила что-то еще одним пальцем, словно не хотела испачкать руки.

— Это хороший дуршлаг. — Я забрала его у Эйлсы и прижала к груди. — Качественный. Теперь их делают из пластика, и ручки гнутся, когда выливаешь в них кипяток. А этот эмалированный. — Я постучала по нему, еще крепче прижимая к себе. — Прочный и надежный. Кто-то его выбросил, а я терпеть не могу, когда выбрасывают хорошие вещи.

— Но он старый. И грязный, — заметила Эйлса.

— Его просто нужно почистить металлической мочалкой.

— Но почему он лежит здесь в прихожей? Если он вам нужен, то храните его в кухне. — Она порылась еще в одной коробке. — А это что такое, Верити? Это старый кран… Шланг… Что это?

— Шланг прикрепляется к крану в ванной, чтобы мыть голову.

— А это?

— Крышки радиатора.

— Зачем вы все это храните? Большая часть этих вещей — просто мусор.

— Это не мусор. Для большинства найдется место и применение — они могут пригодиться. Мне лишь нужно разобрать пространство для шкафа найти, куда все это сложить.

Я с силой швырнула дуршлаг в коробку. Я хотела, чтобы Эйлса немедленно ушла. Два шага, поворот на сто восемьдесят градусов — и она за дверью. Если я положу руки ей на плечи, то смогу подтолкнуть в нужном направлении.

И Эйлса сделала два шага, но не к выходу. Боком — в этом не было необходимости, она сделала это показательно, — она стала пробираться между кучами в направлении гостиной, положила руку на ручку двери, и я поняла, что не смогла бы ее остановить, даже если бы стояла рядом. Эйлса толкнула дверь — она слегка приоткрылась — и просунула голову в щель.

Иногда мне кажется, что я вижу комнату такой, какой она была раньше — скелет, скрытый под распухшей плотью: два кресла с велюровой обивкой в цветочек и такой же диван с подушками, камин с изразцами и зеркало над ним, два небольших столика, один из них круглый, настольные лампы под абажурами с бахромой и у окна — письменный стол со стулом. Когда Эйлса заглянула в комнату, мне захотелось, чтобы она видела ту же комнату, что и я. Но, судя по отвращению на лице, увидела она совсем другое. Ее внимание отвлекли другие вещи: пакеты с одеждой и груды книг, горы ручек и писем, между которыми стояли чашки с недопитым кофе, темнота, которая вызывала дискомфорт — лампы уже давно скрылись под завалами, и пыль. Я знала, что тарелки и столовые приборы лежат шаткими грудами на столе и полу, а кое-что из недавно найденной обуви и одежды свалено на стульях.

— Верити, — снова произнесла Эйлса и впервые с той минуты, как она вошла в мой дом, я услышала упрек у нее в голосе. — Вы здесь работаете?

— Да. Вон там за столом. За компьютером.

Она снова засунула голову в проем, чтобы убедиться, потом повернулась ко мне и спросила:

— А как вы туда пробираетесь? Сквозь весь этот хлам?

— Здесь все важное, Эйлса. Я получаю много писем. И пишу ответы. Еще квитанции. Очевидно, немного прибраться не помешает, но все это крайне важно для процесса моей работы. Мне нужно хранить все бумаги.

— Все?

— Да.

— Но книги. Пластиковые пакеты. Одежда. Их так много, — она повысила голос. — А если пожар? Вам повезло, что не… — Она пристально посмотрела на меня, и выражение ее лица немного смягчилось. — Это опасно для здоровья. — Она потерла лоб. — Что вы еще храните?

— Ничего, — ответила я. — В этой комнате хуже всего.

Но она мне не поверила, сделала несколько шагов, пнула пластиковый пакет, оказавшийся у нее на пути, и пошла в дальнюю часть дома.

— Не надо, — предупредительно сказала я. — В этом нет никакого смысла. Эта комната не используется.

Эйлса отодвигала вещи в сторону, чтобы расчистить себе дорогу.

— Что это? — спросила она, вертя в руках длинную палку из нержавеющей стали.

Это была часть душа Гербертов, который они с Томом разобрали и заменили. Я слегка покачала головой и сделала такое лицо, будто объяснить было слишком сложно. Эйлса небрежно отбросила палку в сторону — она упала на груду пластиковых ящиков, соскользнула с них и с грохотом рухнула на пол. Добравшись до двери, Эйлса толкнула ее, та сдвинулась всего сантиметров на пять.

— Я бы не стала… — сказала я, видя, что она собирается навалиться плечом.

— Вы даже войти не можете в эту комнату? — уточнила она.

— Она никогда не используется.

Тогда она бросилась к лестнице, прежде чем я успела что-либо сделать. Она взялась за перила и осторожно ступала не небольшие свободные промежутки. Мне нужно было остановить ее. Она добралась до комнаты Фейт. Я вскрикнула. Эйлса положила ладонь на ручку двери.

— Не надо, — крикнула я, поднимаясь по лестнице вслед за ней. Я даже повысила голос: — Не могли бы вы спуститься прямо сейчас?

Когда Эйлса спускалась, стараясь не споткнуться, я видела, что она пытается подобрать слова, чтобы выразить свои чувства: отвращение, омерзение и разочарование? Я знала, что отношения между нами уже никогда не будут прежними. Я потеряла всякий авторитет, всякое равенство как личность, как друг. Это все исчезло. Я ничего не могла исправить, но могла вернуть себе немного достоинства.

— Эйлса, вы правы, — сказала я, когда она оказалась рядом со мной. — Мне нужно тут все разобрать, и сейчас, увидев свой дом вашими глазами, я это четко уяснила. Мне нужно закончить работу с последней группой слов, а потом я займусь уборкой. Нужно только найти время.

Она провела рукой по лбу, оставив грязный отпечаток, словно синяк.

— А готовите вы где?

У меня появилась мысль соврать, вроде как я вообще готовить не умею и не люблю, а хожу в кафе или заказываю доставку. Я даже слышала у себя в голове, как говорю это, в некоторой степени повторяя ее рассказ о том, как она в двадцать с чем-то жила в Фулхеме: «У меня в холодильнике стояла только бутылка текилы и шесть баночек сыворотки для отбеливания зубов». Эйлса качала головой, как маленькая птичка, осматривая кухню, дверь в которую была подперта сложенным алюминиевым стулом. Эйлса подошла ко мне по проложенной ею же тропинке, но потом снова повернула к двери в кухню, по пути остановившись, чтобы поднять деревянную сушилку для белья.

— Это же наша, да? — уточнила она.

— Вы же ее выбросили. — Я смотрела себе под ноги.

— Но, Верити, она сломана! Ее невозможно нормально повесить.

— Нужен всего один винтик, — тихо сказала я. — Или веревка.

Эйлса положила сушилку, на этот раз осторожно, словно начала что-то понимать. Я могла бы долго говорить про нашу культуру, когда люди выбрасывают множество вещей, о моем отвращении к потребительству и сопутствующей ему расточительности, о важности переработки отходов, о защите окружающей среды, — но выразить все это правильными и понятными словами у меня не получалось.

Эйлса подошла к кухонной двери, а я снова поняла, что не могу встать с ней рядом. Не глядя в комнату, я могу заблокировать свой разум от реальности. Но сейчас образ кухни буквально прорывался в мой мозг — я видела разлитый по полу томатный соус. Несколько дней назад (а, может, и раньше) я уронила на пол банку. Эйлса пробыла в кухне всего несколько секунд, но, когда вышла оттуда, выражение ее лица поменялось. Она не смотрела на меня. Может, просто не могла. Она зажала нос, подошла ко мне, взяла за рукав и потянула к входной двери. Мы вышли на свежий воздух.

— Давайте пойдем к нам, — предложила она, когда мы уже стояли на дорожке. — Выпьем по чашечке кофе.

Я знала, чего она хочет — оказаться как можно дальше от моего дома и избавиться от запаха, прилипшего к коже. Но я ничего подобного не чувствовала, несмотря на парализующее унижение. Я чувствовала стыд, исходящий от кирпичей, и мне хотелось быть поближе к дому, защитить его, поддержать, успокоить.

— У меня кое-какие дела, — ответила я. — Сейчас нет времени на кофе.

Эйлса оглянулась через плечо, потом снова посмотрела на меня. Левый рукав ее платья был испачкан. Она сделала глубокий вдох и быстро торопливо сказала:

— Я вам помогу. Я обязательно вам помогу. Даже после того, как мы приберем одну только кухню, вы сразу же почувствуете разницу. Это будет другое качество жизни. Я не уверена, что там вообще безопасно готовить. Вы пользуетесь теми микроволновками?

— Пока нет, но когда-нибудь буду.

Она покачала головой.

— Зачем они вам?

— Не знаю. В микроволновке делают попкорн. Я всегда хотела попробовать. В Sainsbury’s продают готовую еду — азиатскую лапшу, например, — и приготовить ее можно только в микроволновке. Их просто нужно починить — заменить пару деталей. — Внезапно я почувствовала ярость.

— Но если вам нужна микроволновка, ее же можно купить. Я думаю, сейчас они стоят футов по тридцать. Ведь те, которые стоят у вас в кухне, выбросили не просто так. Они не работают. Вас может ударить током, если вы попытаетесь их включить. Или устроите пожар, и сгорит весь дом. Он же вспыхнет как спичка. И этот запах…

Я не ответила, и Эйлса продолжила говорить:

— Верити, я должна спросить, комнаты наверху в таком же состоянии?

— В каком таком же? Забиты микроволновками? — попыталась улыбнуться я.

— Забиты всяким барахлом.

— Нет, — ответила я. — Нет. Нет. Нет. — По ее лицу было видно, что она мне не верит. — Нет, — снова повторила я.

Эйлса неотрывно смотрела на меня, теребя завязки платья, наматывая их на палец.

— Нам потребуется совсем немного времени, чтобы все это разобрать. Вам только нужно взглянуть на дом объективно, и тогда вы поймете, что все эти вещи бесполезны. Это мусор.

— Это не мусор, — возразила я. — И они не бесполезны. Да, я согласна, что все немного вышло из-под контроля, но есть же книги, документы, вещи, которые мне нужны. Некоторые из них бесценны.

Моя жалость к дому и к вещам и преданность им невероятно усилились. Я была готова защищать их, и мне было все равно, что я могу никогда больше не увидеть Эйлсу.

Но тут она шагнула вперед и положила руки мне на плечи. Не знаю, что сыграло бо́льшую роль — размазанная грязь у нее на лбу или взгляд, в котором читались сочувствие и доброта. И оказалось, что я не превратилась в несгибаемое железо, потому что склонила голову. Кажется, мои глаза были плотно закрыты. Показалось, будто земля и небо меняются местами, а тот прибор, который находится у нас в груди и подсказывает, где верх, а где низ, вышел из-под контроля.

— Вам нужно самой захотеть сделать это, — снова заговорила Эйлса — тихим успокаивающим голосом, ее слова не были вызовом, скорее, звучали как колыбельная. — Вы должны сами захотеть перемен. Желание должно быть вашим, исходить от вас. Но если вы хотите, чтобы я помогла, я это сделаю.

Я привалилась к ней, ее руки стали моей опорой, но если она сделает хоть шаг в сторону, я упаду.

Эйлса позволила мне постоять пару минут спокойно. Я слышала, как снова проехала уборочная машина. А затем Эйлса попыталась отстраниться, наклонила голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Вы хотите, чтобы я вам помогла?

И так как земля под моими ногами еще покачивалась, а ее руки все еще поддерживали меня, я могла только кивнуть. А после того, как я кивнула один раз, мне стало легче кивнуть во второй, а потом и в третий, а затем я поняла, что не могу остановиться.

Глава 11

Банка персиков Del Monte в легком сиропе, срок годности: апрель 2008 года.

Perishable, прил. — бренный, тленный. Скоропортящийся — о продуктах питания или других органических веществах.

На следующий день я встала рано, оделась и вывела Моди на прогулку — серия привычных действий, совершаемых скорее мышечной памятью, а не сознательным намерением. Погода стояла теплая, начало июня. Я сидела у пруда, собака лежала у моих ног. Я всячески оттягивала возвращение домой. В пруду плавали утки и еще какие-то птицы, в камышах на одной ноге стояла цапля, пролетел лебедь, осматривая территорию. Встав, чтобы отправиться домой, — не могла больше придумывать оправданий, — я заметила в траве под скамейкой крошечный ботиночек нежного зеленого цвета с пуговичкой-застежкой. Должно быть, его потерял совсем маленький ребенок. Без пары он, конечно, бесполезен, но я подняла его. Этот день оказался очень важным для меня, и когда я о нем думаю, то почему-то первым делом вспоминаю этот гладенький детский ботиночек у себя в кармане.

Эйлса сказала мне, что придет в десять утра, но я добралась до своей калитки только в двадцать минут одиннадцатого. Я принарядилась — выбрала юбку и жакет, ставившие в некотором роде моей броней, Эйлса же облачилась в выцветший темно-синий комбинезон. Теперь он напоминает мне защитные костюмы криминалистов, которые собирали улики в ее доме и саду. Я заметила ее на дорожке перед домом, она разворачивала куски брезента, проверяя, что лежит внутри.

— А я уже думала, что вы сбежали, — объявила Эйлса, отбрасывая какую-то деревяшку.

— Если бы. — Я попыталась улыбнуться, сердце учащенно билось в груди.

Эйлса с сомнением посмотрела на меня. Волосы она собрала в хвост, лицо без макияжа казалось румянее обычного, глаза более круглыми, а нос менее вздернутым.

— Послушайте, это все… — Эйлса показала на доски и велосипедные колеса под ними. — Том прав, это пожароопасно.

Я пробралась мимо нее и вставила ключ в замок. Эйлса оставила на крыльце красное ведро с жидким отбеливателем, канистру с каким-то чистящим средством, черные мешки для мусора, газеты и тряпки. Я перешагнула через ее инвентарь. Мне вдруг захотелось сразу же закрыть за собой дверь, но я слышала за спиной ее шаги, звук сдвигаемого ведра, почувствовала запах бергамота и лайма. Я резко обернулась. Может, все дело было в новой стрижке, может, в комбинезоне, который напоминал униформу, или в решительности всего ее вида, а может, в том, что я не видела ее две недели, но у меня возникло ощущение, будто в спину меня подталкивает какой-то незнакомец, даже враг. Я попыталась закрыть дверь у нее перед носом, но она оказалась сильнее меня, да и теснота коридора мешала. Я сделала шаг назад, и ей удалось проскочить внутрь.

— Мы не собираемся делать ничего такого, что вам не нравится, — объявила она, отсекая путь на улицу.

Я резко выдохнула, чувствуя, что меня бросает в дрожь. Воздух в доме казался спертым и тяжелым, почти осязаемым. В тусклом свете, проникавшем внутрь, можно было рассмотреть паутину, оплетавшую карнизы. Обои местами отклеивались и кое-где пузырились. Я уловила запах прогорклой и едкой сладости, привычный для меня, но наверняка заметный для Эйлсы.

— Я знаю, что это трудно.

Я заставила себя кивнуть.

— Значит, начинаем с кухни. Как и договорились? Да?

Комок в горле мешал говорить. Эйлса выждала несколько секунд, пока мне удалось пошевелить головой, потом сама энергично кивнула и направилась в заднюю часть дома, пробираясь между коробками с бытовой техникой с одной стороны и пылесосами и садовой мебелью с другой.

Я последовала за ней и замерла в дверном проеме, она же маневрировала между столом и шкафчиками, а потом распахнула дверь черного хода. Кухонные шкафы были забиты, стол и все остальные поверхности были завалены пакетами и банками. На полу стояла мелкая техника — чайники и тостеры, миксер и все такое. Моя коллекция кастрюль, сковородок и прочей кухонной утвари горой лежала на разделочном столе и на плите. Там же была забытая еда. Стены были липкими и грязными. К моему ужасу, пятно от томатного соуса оказалось еще больше, чем я помнила: соус растекся по дверце духовки, заляпал не только пол, но и шкафчики.

Эйлса сделала несколько глубоких вдохов у раскрытой двери, надела резиновые перчатки и спросила, можно ли начать с холодильника.

Должно быть, я подала ей какой-то знак, принятый за согласие, потому что она наполнила ведро мыльной водой, вытащила один черный пакет, а затем, опустившись на колени на подложенную газету, начала вытаскивать все с полок.

— Я собираюсь выбросить все с истекшим сроком годности, Верити. Вы согласны?

Ответа, казалось, не требовалось, сидя вполоборота ко мне, она продолжала складывать в пакет еду: листья салата и огурец, с которого всего-то требовалось срезать верхний слой, пачку сливочного масла и упаковку молока Carnation, использованную только наполовину. С тихим звоном в пакет полетели баночка маслин, малиновый джем и паштет из анчоусов, за ними консервированные грецкие орехи и бутылка майонеза. О некоторых продуктах я, по правде говоря, забыла — зеленоватый кусок, кажется, несколько месяцев назад был упаковкой уилтширской вяленой ветчины, которую я купила за полцены.

Я пыталась дышать. Я знала, что должна быть благодарна Эйлсе, и все же не чувствовала благодарности. По мере заполнения мусорного мешка я начала дергать головой, руки не находили себе места. Я сделала шаг из кухни, уцепившись за стопку садовых стульев, затем шагнула назад. Поставила ногу на одну из микроволновок, словно придавливая ее к месту. Потерла рукой грудь, пытаясь успокоиться, мне казалось, что сердце билось невероятно часто. Несколько раз сглотнула. В кухне стало теплее, несмотря на открытую дверь в сад. В нос ударил запах растений и серы.

Эйлса вымыла холодильник мыльной водой, потом побрызгала чистящим средством и вытерла насухо. Кое-что она вернула на полки — банку растворимого кофе, неоткрытую пачку с апельсиновым соком длительного хранения. Затем она встала и, не спрашивая меня, открыла шкаф рядом с холодильником.

Она оторвала еще один пакет для мусора и начала бросать в него консервы — печеные бобы, куриный суп, кусочки персиков в сиропе.

Я бросилась вперед и выхватила банку с персиками.

— С этими все в порядке, — резко сказала я. — Они не испорченные.

Это было любимое лакомство Фейт. Она добавляла их к рисовому пудингу. Я купила и персики, и пудинг специально для нее, когда думала, что она вернется. Эйлса, вероятно, собиралась их выбросить. Я протянула руку у нее перед носом и стала искать в шкафу пудинг.

— Верити, даже банка заржавела. Срок годности давно истек. Они несъедобные.

Я нашла пудинг и прижала обе банки к груди.

— Вы слишком усердствуете, — заметила я. — Никого не волнуют эти даты на упаковках. Их там ставят, чтобы заставить нас покупать больше, чем нужно.

Теперь, когда у меня получилось дать отпор, я почувствовала готовность пойти в атаку.

— Я не против, чтобы вы кое-что выбросили, — сказала я. — Но это уже просто смешно.

Эйлса скрестила руки на груди, засунув желтые резиновые ладони под мышки.

— Я понимаю. Но все связано, разве не видите? Вы одновременно привязаны к этим запасам, и они же вас подавляют. Вы боитесь пустоты, которая ассоциируется с чистотой. Все эти вещи вы воспринимаете, как часть себя. Используете этот ваш склад вещей, чтобы избежать эмоций, которые трудно пережить. Вы таким образом справляетесь с беспокойством. Это трудно, Верити. Трудно. И тревога вернется. И горе по матери и по сестре. Но я здесь, и мы сделаем это вместе.

Мне не нравилось, как она говорила, как повторяла «этот ваш склад вещей», с каким драматизмом произносила «это трудно». Мне не понравилось, что она еще приплела мою сестру. Она явно что-то специально узнавала, а теперь наслаждалась звуком собственного голоса, своей вовлеченностью в дело, установленной связью с субъектом, то есть со мной. Ей нравилось строить из себя психолога и ощущать себя моей спасительницей.

— Похоже, вы почитали кое-что в «Википедии», — заметила я. — И что искали? Патологическое накопительство? Я смотрела шоу по телевизору. Это другое.

— Но похоже на него.

— Это не патологическое накопительство. Я не такой человек. Я не больна.

— Конечно, не больны. Вы прекрасный, высокоэффективный человек. Я уверена, что причины всего этого лежат где-то глубоко, в вашем прошлом.

— Например?

— История вашей матери про антропоморфизм, как она переносила человеческие свойства на неодушевленные предметы. И еще я вспомнила рассказ про то, как вы с Фейт заполнили шкаф вещами какого-то умершего старика, и о реакции вашей матери на это. Ее это тронуло и, вероятно, немного развеселило, но вы это восприняли так, будто вещи заставили исчезнуть все ее горе по вашему отцу. Я вижу, как рано вы стали ассоциировать вещи с эмоциями. Но, Верити, все это, — она обвела кухню рукой, — говорит о психологических проблемах. Это ненормально. Разве понимание того, что это психическое расстройство, не поможет? Вы не должны так жить, и можно что-то сделать, чтобы с этим справиться.

— Психическое расстройство? Наша культура полна навязчивых идей. Все дело в определении, Эйлса. Общество определяет то, что считает «нормальным», но эта нормальность сама по себе зависит от прихотей и субъективных ценностей времени. — Я, как это часто бывает, искала убежище в языкознании, но мой голос звучал неестественно резко. — Так, гомосексуализм считался «психическим расстройством» до семидесятых годов прошлого века.

— Если вы несчастливы, если это вредит качеству вашей жизни…

Она замолчала, опустив глаза. Она не знала, как теперь со мной разговаривать — происходящее не укладывалось в рамки нашей дружбы. У Эйлсы не было ни утонченности, ни образования. Я почувствовала подлое мстительное удовлетворение от этой мысли, внутреннее ядовитое злорадство — я могла использовать ее неуверенность против нее.

— Я счастлива.

— Хорошо.

Эйлса начала сворачивать мешки для мусора в неровный рулон, по-прежнему не глядя мне в глаза. Моя победа теперь не казалась такой значимой.

— Я все же должна сказать… — снова заговорила она. — По крайней мере, то, что снаружи: внешний вид дома, канализация, сад… Я обещала Тому, что до нашей вечеринки…

Я выпрямилась и расправила плечи.

— Ничто из этого Тома не касается.

Она убрала волосы с лица.

— Но дело в том, что касается. У нас есть общая стена и сливные трубы. Ему очень не нравится запах. Он думает, что там что-то застряло, блокирует слив, или вода где-то застаивается. Он уже говорил о том, чтобы обратиться в муниципалитет. До сих пор мне удавалось убедить его, что мы можем спокойно решить этот вопрос между собой, но если мы с вами не придем ни к какому компромиссу… — Эйлса моргнула, словно пытаясь избавиться от соринки в глазу. — Меня беспокоит то, как далеко он может зайти.

Склонив голову набок, она маленькими круговыми движениями провела пальцами по морщинам на лбу. Что-то черное, маленький кусочек грязи с крышки одной из банок, прилипло к ее щеке. Она снова занялась мусорными мешками и перевела взгляд на дверь кухни. Мысленно она уже из нее вышла.

И мне внезапно показалось очень важным, чтобы она не уходила. Это было очень острое, сильное чувство. Я с неохотой опустила пудинг и персики в пакет с мусором.

— Простите.

Я наклонилась, достала из ведра тряпку и, отвернувшись от Эйлсы, присела на корточки и принялась оттирать томатный соус с дверцы духовки. Он уже засох и знатно прилип, но я не сдавалась, отколупывая его ногтями. Отвратительно, что я оставила его так надолго — не дни, не недели — месяцы. Может быть, годы. Я не обернулась, едва дыша, но услышала, как открылся верхний шкаф, затем шуршание пластика и, наконец, успокаивающий звон.

Она работала весь день. Не могу сказать, что мне было легко. Эйлса собрала все, что считала «мусором», в мешки, и расставила их вдоль дорожки, ведущей к дому. Должна признать: пока они стояли там, я чувствовала, будто связана с ними невидимой нитью. Я очень остро ощущала их присутствие, и меня тянуло к ним, словно Эйлса вывела на улицу Моди и оставила там. У меня было ощущение, что никто и не верил, что я позволю им остаться там надолго, у их изгнания есть свой срок.

В кухне, где раньше только множились кучи, начало появляться свободное пространство. Стало возможным подойти к столу и стулу. Скрытая раньше под слоем грязи плитка на полу оказалась терракотового цвета. Оттереть дверцы шкафчиков до идеала не получилось — может, чистящее средство было слишком сильным, но в некоторых местах слой краски отошел вместе с жиром, а темная сосна под старой краской чем-то напоминала плесень. Но, боже, как напряженно она работала! Не знаю, почему мне это так сложно признать. Что угодно — только бы не ставить ее в центр происходящего. Полагаю, дело тут в смешанном чувстве обиды и вины.

К концу дня Эйлса вышла в сад, может, просто подышать свежим воздухом, но через несколько мгновений стала копаться в куче, часть которой составляла разобранная душевая кабина Гербертов. Первым она вытянула поддон, потом взялась за стеклянные стенки и отнесла их к той окраине участка, что граничила с Санджеем. Он там живет уже много лет и никогда не жалуется. Эйлса вынесла из дома несколько предметов садовой мебели и расставила на небольшом чистом пространстве — металлический столик, который теперь не качался, потому что она подложила под гнутую ножку кирпич.

Я наблюдала за ней из окна спальни, куда меня сослали после спора из-за аппарата для приготовления содовой. Но расставив садовую мебель, Эйлса позвала меня вниз, а к тому времени, как я спустилась, приготовила нам обеим по чашке кофе, использовав последний оставшийся чайник и единственную банку с кофе.

— Вам нравится? — спросила она, опуская поднос на стол. — Ваш собственный уголок под открытым небом.

В кустах жужжали пчелы. Крошечные мошки кружились в лучах света. В переплетающихся ветвях деревьев мелькали и попискивали голубые синицы. Издалека сад мог казаться заброшенным, но вблизи он кипел жизнью: я видела мокриц, спешащих муравьев, ползущих червей. В нем было сыро даже в сухой день.

— Том хотел, чтобы мы здесь все разобрали, — сказала Эйлса.

Я присела на краешек стула и сделала маленький глоток. Кружка оказалась на удивление чистой — все круги от кофе исчезли. Но у кофе был химический привкус — плата за чистоту. Мне хотелось упомянуть об этом, хотелось пожаловаться, но я сдержалась.

Я нащупала в кармане маленький ботиночек.

— С вами все в порядке? — спросила Эйлса. — Не слишком переволновались?

— Простите, что вам так трудно со мной. На самом деле мне самой было трудно взяться за все это. Я благодарна вам. Но уверена, что у вас есть много других дел, которыми вы предпочли бы заняться.

Она внимательно посмотрела на меня, а затем заговорила таким же тоном, что и я:

— Совсем нет. Я благодарна вам за возможность отвлечься.

Несколько минут мы сидели молча. Я пыталась вспомнить, о чем мы обычно говорили. Я хотела быть ей подругой: Верити Бакстер, мудрая, остроумная соседка, которая всегда готова поддержать. Но теперь я не могла играть эту роль, и очень остро осознавала ее утерю, я лишалась положения человека, чьи суждения и мнения имеют ценность.

Мне хотелось вернуться к нашей пустой болтовне: о том, кто колол ботокс, а кто не колол. Однако когда я заговорила, мой голос звучал раздраженно.

— У меня ощущение, что я вас не видела сто лет.

— Я знаю. Простите. Носилась туда-сюда, в тысячу мест. Несколько интервью с потенциальными работодателями. Много занималась пилатесом. И еще книжный клуб.

— Правда?

По ее выражению лица нельзя было понять, что она врет.

— Да. Вот такая я трудолюбивая пчелка.

Я не могла не затронуть тему, которая меня волновала.

— Я о вас немного беспокоилась. В тот раз в пабе вы были сама не своя. И с тех пор у меня сложилось впечатление, что у вас с Томом не все в порядке.

Она казалась озадаченной.

— Что вы имеете в виду? Почему у вас сложилось такое впечатление?

— Ну…

— Вы за нами шпионите, Верити? — Тон ее был беззаботный, но я не очень ему доверяла.

— Нет, конечно, нет. — Я чувствовала себя ужасно неловко. — Просто… понимаете… звуки здесь хорошо разносятся.

Она кивнула.

— О, понятно, ладно. — Она поглубже устроилась в кресле, вытянута ноги, поставив их на перекладину под столом. Беспечно, словно это было неважным, сказала: — У нас дома сейчас несколько напряженная обстановка. Стресс. У Тома трудные времена на работе. Срываемся чаще обычного.

— Я слышала скандалы.

Она стала водить кончиками пальцев правой руки по левой ладони.

— Да, мы ссоримся, как и все семейные пары.

Я набралась смелости и спросила:

— Он когда-нибудь был жесток с вами?

— Нет! Верити! Что вы такое подумали? Нет! — Она быстро рассмеялась. — Он очень сложный человек. Когда все идет хорошо, он просто потрясающий! Знаете, у него столько энергии. Он может быть очень веселым, душой компании. Но он так много работает, он отчаянно хочет преуспеть в своем новом деле. Деньги… Ну, мы все в долгах. Бог знает, как мы на этот раз выкарабкаемся. В результате я его почти не видела в последнее время, а когда вижу, он в таком напряжении… Тут столько всего навалилось… Иногда он может быть таким козлом. Но, Верити, я ведь тоже не ангел.

— По-моему, ангел. По отношению ко мне.

Она улыбнулась.

— Вы не представляете, какой я могу быть. Не знаю, может, это из-за того, что я так серьезно болела в детстве и смотрела смерти в лицо. — Я заметила, что на ее лице снова появилось выражение жалости к себе и в то же время бесстрашия. — Меня переполняет жизнь, но иногда я не справляюсь, совершаю ошибки.

— Я уверена, что это не так.

Интересно, решила ли она рассказать мне о своем поступке, только для того, чтобы доказать, что она все еще мой друг, и чтобы я почувствовала себя лучше.

Эйлса наклонила голову и заглянула мне в глаза.

— Я немногим людям рассказываю об этом, потому что это не так уж важно. Это ничего не меняет, кроме того, что заставляет меня чувствовать… — Она приложила руку к груди прямо над сердцем и скорчила физиономию, призванную выразить если не саму эмоцию, то хотя бы ее интенсивность. — Как я уже сказала, не хочу придавать этому большого значения, но…

— Что? — прошептала я.

У нее покраснела шея, и румянец стал подниматься выше.

— В общем, это не так важно. Понимаете, мама только умерла, и я вела довольно бурную жизнь, когда познакомилась с Томом. Дело в том, что я уже была беременна.

Я уже собралась что-то пробормотать в ответ, что-то типа «О, я не знала», но она заговорила первая:

— Многие мужчины, узнав об этом, сразу сбежали бы. Я не требовала, чтобы он остался со мной. Но я благодарна ему за это.

— О! — произнесла я, постаравшись вложить в этот звук несколько эмоций и реакций одновременно: обеспокоенность и при этом беспристрастность, осознание последствий его действий и поддержку для нее. — Так кто же настоящий отец Мелиссы?

Это, конечно, был самый плохой вопрос. Эйлса нахмурилась.

— Ее настоящий отец — Том. А до этого был просто секс без обязательств, свидание на одну ночь. И для нее не имеет значения, кто ее биологический отец. С самого момента ее рождения это было неважно. Просто… Что я пытаюсь сказать? — Она сделала глубокий вдох и заговорила снова: — Это неважно для Мелиссы и Тома, но для меня… На отношения влияет каждая крошечная деталь, любое изменение равновесия, а в нашем случае повлияла такая простая вещь, как благодарность. Из-за какой-то мелочи отношения могут разладиться, баланс нарушается и возникают проблемы. Я чувствую себя в ловушке. Он уже много месяцев не хочет секса…

Вспоминая этот момент, я чувствую почти отвращение к себе из-за неспособности вести себя естественно. Я попыталась придать лицу озабоченное и понимающее выражение, но оно было напряженным и перекошенным.

Эйлса еще ниже опустила голову. Я видела крошечные коричневые искорки у нее в глазах. Губы дрожали.

— Послушайте, я вам еще кое-что скажу. Я должна кому-нибудь рассказать. Но обещайте ни с кем этим не делиться.

— Что?

«Что там еще?!»

Я наклонилась ближе к Эйлсе. Паутина запуталась в ее волосах, и у меня руки чесались, чтобы ее оттуда снять. Эйлса как раз собиралась начать говорить, как послышался шум — скрежет и треск. Это открылась кухонная дверь у них на участке. В саду прозвучал голос Беа:

— Подожди. Что?

Потом голос Тома, словно издалека и сопровождаемый эхом (он был в кухне):

— И куда опять подевалась твоя мать?

Эйлса резко выдохнула.

— Они вернулись.

Но еще с минуту она не двигалась. Смотрела на растения у меня в саду: на ежевику по пояс, на вьюнок, высокую траву и полевые цветы, на ярко-зеленое растение с заостренными липкими листьями, которое проросло в каждой щели. Я проследила за взглядом Эйлсы: он был сосредоточен на дальнем углу, на яблоне, которая склонилась, словно чтобы поцеловать молодую поросль. Ежевика тоже тянулась к яблоневым веткам и, казалось, они хотели заключить друг друга в объятия. В теплом воздухе слышались шорохи, казалось, что весь сад движется как единое целое, как сеть или паутина.

Эйлса продолжала смотреть в дальний угол сада.

— Том говорит, что там вы можете спрятать все, что угодно. И никто не узнает.

Глава 12

Инкрустированный ящик для написания писем, принадлежавший моей бабушке, возможно, времен регентства.

Codependency, сущ. — созависимость: излишняя эмоциональная или психологическая зависимость от другого человека, обычно партнера или близкого родственника.

Если оглянуться назад, то проблема заключалась в том, что, подобно пациенту на операционном столе, чьи органы держат руки хирурга в перчатках, я была ослаблена ее появлением в моем доме. Я утратила перспективу, хватку. Меня начали беспокоить навязчивые мысли, ночами я размышляла о разных вещах, бесконечно прокручивая их в голове. Эйлса права, Том — отец Мелиссы. Существование биологического отца (кто он?) не имело значения. Но, тем не менее, это добавляло сложности. А ведь он совсем недавно очень резко высказался по поводу свиданий на одну ночь. Эйлса рассказывала мне про свою послеродовую депрессию и про проблемы с зачатием. Может быть, оба эти факта породили в нем ощущение несправедливости? Потом эти ее откровения об отсутствии сексуальных отношений между ними. Это связано или не связано — он третирует ее потому, что у него не встает? И что за тайну она собиралась раскрыть? Мы с ней сблизились, и все же я ей не доверяла. Какие у нее мотивы? Почему она решила мне все это рассказать именно сейчас?

Утром, сидя на кухне, я старалась успокоиться. Я вслух высказалась о том, что теперь под столом было пространство для ног. Но пустота меня нервировала. Я видела грязь по верху окна, я чувствовала запах дезинфицирующего средства, собачьей еды и еще какие-то навязчивые, но неопределимые нотки. Люди думают, что одиночество похоже на скуку, но у меня оно скорее похоже на волнение. Через некоторое время я начала думать, что нет особого смысла сидеть за столом, когда ты один.

В одиннадцать утра я вывела Моди на прогулку. Вид черных пакетов, сваленных перед домом, немного успокаивал. Эйлса сказала, что они тут останутся, пока я сама не буду «готова». Мы с собакой прогулялись по парку. Хотя костюм я выбрала сегодня элегантный, на ногах были привычные кроссовки, так что часть прогулки я шла очень быстро, почти бегом. Моди, бедная старушка, изо всех сил старалась не отставать. Это все важно, поскольку показывает, что: а) я беспокоилась, чтобы Эйлсе не пришлось меня ждать, и б) как недолго я отсутствовала.

Когда я открыла калитку и увидела совершенно пустую дорожку, и крыльцо, и газон, моим первым побуждением было броситься на землю и закричать. Не беспокойтесь, я этого не сделала. Я понимаю, как это звучит. Я уперлась обеими руками в забор и склонилась вперед, верхняя перекладина давила на живот, и издала долгий тихий стон, похожий на рев коровы, потерявшей теленка. Эйлса обещала мне, обещала. Тяжелее всего было осознавать, что меня предали. Они следили за мной и ждали момента, меня обыграли. Прогудел автобус. Зазвонил церковный колокол. Я не слышала шагов Эйлсы, пока она не оказалась рядом со мной.

— Том все забрал, — задыхаясь, сказала она. — Я не могла его остановить. Я знаю, что мы договорились подождать. Простите, Верити. Пожалуйста, посмотрите на меня. Все будет в порядке.

Боюсь, мои глаза были полны слез — я злилась из-за того, что меня неправильно поняли, я была в панике, и испытывала всепоглощающего чувство потери.

— Простите, — повторила Эйлса настойчиво, крепко сжимая мое плечо. — Послушайте. Пожалуйста. Давайте зайдем в дом, пока он не вернулся. — Она стояла так близко, что я чувствовала запах чая в ее дыхании. — Я на вашей стороне.

Может, не следовало пускать ее в дом, тогда все и закончилось бы, но я пустила. Мы устроились за маленьким столиком. После того, как она вымыла окна, свет в кухне казался мне резким. Эйлса выглядела усталой, под глазами залегли тени. Я заметила небольшой порез у нее на нижней губе. Следовало спросить, как она, найти способ задать все те вопросы, которые скопились у меня в голове. Но я чувствовала себя слишком слабой. Я позволила ей взять ситуацию под контроль. Речь больше не шла обо мне и Эйлсе или Эйлсе и Томе, теперь это были Том и я. Кухня превратилась в военное министерство. Кампания под названием «Мой дом». Используемые Эйлсой слова и выражения подкрепляли мысль о вооруженном конфликте. Она говорила, что Том «привлек тяжелую артиллерию», что мы должны «организовать оборону». И этим она вернула мои симпатии. И только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало больше думать о том, кто победил и кто был побежден, кто совершал насилие над кем.

Эйлса решительно встала и уперлась руками в стол. Она снова была «моей» на весь день. Том с детьми уехали на обед к его родителям в Беркшир. Где приберемся сегодня? Не беспокойтесь, наверх не пойдем. Она знала, что в комнату Фейт заходить запрещено. (Я заперла ее и спрятала ключ.) В кабинет моего отца она тоже не собиралась. Таким образом, оставались прихожая, лестница и гостиная. Больше всего ее беспокоила общая стена наших домов. А еще она хотела найти источник запаха. Но не все сразу, конечно.

— Так, приступаем, — объявила Эйлса.

В тот день она была совсем в другом настроении. Больше никаких откровений. Она работала с каким-то счастливым неистовством, почти маниакальным. Она напевала и говорила мне, что я великолепна. В тот день было еще теплее, чем в предыдущий, воздух казался мне густым и немного сладковатым — навевал мысли о гниющих грушах. Но, несмотря на жару, на Эйлсе была рубашка с длинными рукавами, а еще время от времени она морщилась и потирала плечо. Я отправилась на поиски «нурофена» и в коробке со швейными принадлежностями нашла полпачки «валиума», оставшегося от мамы. Эйлса отказалась.

— Я даже свои таблетки сейчас не принимаю, — сказала она, вытягивая шею, чтобы выглянуть в окно. — И не собираюсь принимать чужие.

Хотя она уговорила меня принять парочку, сказав, что они помогут мне расслабиться. Дальше все было как в тумане. Я помню, что сидела на стуле за письменным столом, а Эйлса говорила со мной о самых разных вещах. Почему-то в памяти всплывают слова «эгодистонический» и «эгосинтонический». Время от времени она приносила мне найденные предметы, например ящик для написания писем, принадлежавший моей бабушке.

— Какой красивый! Это розовое дерево и слоновая кость? Может, периода регентства? Если не возражаете, я отнесу его на оценку.

Я задремала, а когда открыла глаза, увидела, что она смотрит на меня.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Я попыталась принять сидячее положение, но Эйлса уже была у входной двери. Дверь хлопнула, потом скрипнула калитка и через несколько секунд я услышала, как хлопнула входная дверь ее дома. Думаю, время было немного за полдень.

На меня давила тишина дома. В голове все смешалось. Следовало поработать, но я нервничала, состояние было каким-то нестабильным. Я побрела на кухню и сделала большой глоток холодной воды прямо из-под крана. Постояла в саду, и мне показалось, что откуда-то донесся запах тостов, хотя в основном пахло гниющими овощами и канализацией. Я вернулась в дом и в задумчивости остановилась в прихожей. Эйлса сложила несколько картонных коробок у двери, и через секунду я принялась распаковывать верхнюю: металлические мочалки для мытья посуды, несколько еще вполне пригодных полотенец и тапочки Фейт — все это я спрятала под диван. Я пошла наверх и села на мамину кровать.

В этой комнате было очень уютно. Я почувствовала прикосновение маминых безделушек, фотографий и старых открыток. Мягкие игрушки сидели на кровати, на полках стояли фарфоровые фигурки животных. Все мамины причуды. Я взяла в руки белку. Хвостик у нее был отломан и приклеен назад, я попыталась отковырнуть ногтем желтые кусочки старого клея. Сквозь кирпичную стену доносилось тихие постукивания и скрип — с той стороны находилась Эйлса. Заскрипели половицы. Я услышала музыку. Что это? «Реквием» Моцарта? По трубам полилась вода. Я прижала ухо к стене и почувствовала вибрацию и отдаленное гудение работающей сушильной машинки. Уловила и голос Эйлсы — настойчивый и слегка панический: «Да, я знаю», — нервный короткий смешок. Потом я услышала ее шаги, скрип шкафа, какой-то тихий стук. Затем звуки стали громче — шаги по лестнице, звук захлопывающейся входной двери. Я оказалась у окна как раз вовремя. Она была в летнем платье, с сумкой через плечо, волосы блестели. Она свернула налево и отправилась в сторону станции Тутинг-Бек.

Следующую неделю или две я задавалась вопросом, придет Эйлса или нет. Я постоянно думала и беспокоилась о ней, тревога лишь немного ослабевала, когда я видела ее. Но визиты были непредсказуемыми. Я напоминала себе собаку или Макса, ждущих какого-то случайного вознаграждения. Иногда Эйлса уходила вскоре после своего появления, заявляя, что ей нужно с кем-то встретиться, и она вернется. Временами она и правда возвращалась, но чаще нет. Не в силах работать, я сидела у окна и смотрела на улицу. Мне и в голову не пришло спросить, куда она уходит. Я знала, что она занята. Трое детей и подготовка вечеринки. Я снова вела себя пассивно, как верный пес. Не то чтобы мне нравилось, что она делала с моим домом. На самом деле я это ненавидела. Но ее визиты и ее доброта придавали новую окраску моим дням, и поэтому я их с нетерпением ждала, хотя не менее сильно мне хотелось, чтобы все закончилось.

Жара началась как по расписанию. Мухи жужжали у каждого окна, в щель пробралась оса и издавала гневные звуки, билась головой о стекло, словно могла пробиться наружу. В комнатах было жарко и душно, проникавшее в дом солнце только привлекало внимание к грязи на стенах. Однажды Эйлса их помыла, но, на мой взгляд, они после этого стали выглядеть хуже, а не лучше: уродливее и более постыдно. И себя я ощущала так же, смесь унижения и злобы. Я ходила за ней по пятам, помогая или мешая. Она постоянно просила, чтобы я ушла, она сама все сделает. Она была активной, хотя казалась рассеянной. Думаю, она сожалела о своих откровениях в первый день, и больше мы к ним не возвращались. Однажды она сказала:

— Я ужасная мать. — Я попыталась возразить. — Нет, на самом деле ужасная. Вы просто не представляете.

Если я начинала о чем-то расспрашивать, она уходила от темы. Теперь я начала задумываться, какие сложности в своей жизни она скрывала. Но в то время моя эмпатия притупилась, а моя интерпретация поведения Эйлсы опиралась исключительно на отвращение к самой себе. Я полагала, что Эйлса испытывает отвращение ко мне и смущение. В результате даже не пыталась до нее достучаться. Теперь об этом сильно жалею.

В тех редких случаях, когда мы все-таки доверительно разговаривали, центральной темой была я. В моей памяти остались два разговора, оба получились тягостными.

Дело было в один из вторников, после полудня. Я говорила про журнал Jackie[29], о том, как Фейт читала его тайком. (Мама не одобряла подобные вещи). Я рассказала Эйлсе, что самый любимый раздел Фейт был про преображение героинь — «до» и «после». Они брали какую-нибудь нескладную бедолагу в мешковатом платье и совсем неподходящих очках, переодевали в юбку-трапецию и подбирали ей новые очки, которые подчеркивали лицо сердечком. Иногда Фейт проверяла эти теории и использовала меня в качестве модели. Это всегда вызывало у нее смех.

— В том смысле, что вы тут тоже проводите серьезную трансформацию, — сказала я. — И я знаю, что затрудняю вам работу.

Этими словами я пыталась с ней помириться. Утром Эйлса обнаружила полотенца, тапочки и кое-что еще под диваном и прочитала целую лекцию о моем упрямстве. С тех пор она не произнесла ни слова.

Мы были в гостиной, разбирали груды бумаг и канцелярских принадлежностей. Эйлса раскрыла, а потом попыталась закрыть папку-скоросшиватель, но, в конце концов, просто положила ее на большую стопку бумаг. Она присела на корточки, провела рукой по лбу и начала массировать виски быстрыми сильными движениями.

— Она похожа на вас? — спросила Эйлса.

Я подумала, что она имеет в виду маму. Она только что нашла ее старые фотографии 1970-х годов. На них мама прижимала к щеке одну из наших кошек.

— Кто?

— Фейт. Здесь нет фотографий Фейт.

Я молчала с минуту, потом ответила:

— В детстве у нас обеих были длинные волосы.

— Она уже тогда увлеклась парикмахерским искусством? Вы заплетали друг другу косы и все такое?

Я колебалась. Вспомнила шелковистые локоны Фейт, как они скользили сквозь пальцы, как надевала на них резинку, и как Фейт морщилась, если я стягивала волосы слишком туго. У нее был вдовий мысок, как и у Эйлсы, и смешные кривые зубы.

— Обычно это я заплетала ей косы, — ответила я, закрывая дверь перед воспоминаниями. — Ей не нравилось касаться моих волос. Она говорила, что они слишком кудрявые.

— А ваша мать? Я знаю, что она была больным человеком и не выходила из дома. Но она играла с вами?

— Да. У нее были длинные волосы, которые она красила хной, и ей нравилось, когда Фейт заплетала ей косички.

Эйлса сморщила нос.

— Похоже, было весело.

В тот момент я впервые остро осознала реальность происходящего, что отказ признавать что-либо эмоционально неприятное сам по себе превращается в тяжелый груз. Я подавляла все, что приносило боль, разочарование, раздражение или грусть, будто прикладывала ко рту пропитанную хлороформом тряпку. Я подумала, что именно поэтому Фейт уехала — и решила обрезать волосы — это было ее бунтом. Я подумала о годах, которые мы провели со всем этим: язвами, головными болями и чувствительностью к свету, из-за которой никогда не раздвигали занавески. Но труднее всего было выдерживать духоту.

— Так оно и было, — сказала я.

— Вы на самом деле ни разу не видели Фейт со дня похорон вашей мамы?

Я пыталась надеть колпачок на ручку и почему-то у меня это никак не получалось. Я воткнула кончик стержня в подушечку большого пальца.

— Ну, как я вам уже говорила, я видела ее сразу же после похорон. Она приехала сюда, мы поругались. С тех пор мы с ней не разговаривали.

— А из-за чего была ссора? Из-за всего этого? — Эйлса взмахнула руками, будто пытаясь охватить весь дом. Выражение ее лица говорило, что она не стала бы винить Фейт.

Несколько секунд я не отвечала. Положила ручку на стол, провела ладонями вверх и вниз по коленям. Я позволила себе представить Фейт, стоявшую в прихожей, и отвращение, написанное у нее на лице. Этот образ был чем-то вроде раны.

— Да. Нет. Она знала, что дом в таком состоянии, хотя и не часто здесь бывала в годы, предшествовавшие маминой смерти. Она заглянула в одну комнату, в другую, завела разговор о продаже. Попыталась зайти в комнаты наверху. Мне пришлось ее остановить, топнуть ногой. В общем, все это было слишком для нас обеих. Уезжая, она заявила, что больше никогда не вернется.

Эйлса внимательно смотрела на меня.

— И ни одна из вас с тех пор не попыталась помириться?

Я сидела на полу, прислонившись к стене, прижималась головой к жесткому краю подоконника. Я отложила коробку с ручками в сторону и дотронулась до ковра. В нем поблескивали крошечные пылинки.

— Нет, не пытались, — сказала я и сморщила нос из-за резкого покалывания в нем. И еще мне пришлось закрыть глаза, потому что они тоже заболели.

Тогда Эйлса подошла ко мне и села рядом. На ней были черные брюки и легкие парусиновые туфли на резиновой подошве с двумя рядами дырочек, но без шнурков.

— Неудивительно, что вы стали собирать и копить вещи, — мягко произнесла она. — Вы потеряли мать, затем разругались с сестрой. Не говоря уже про отца, который бросил вас маленьким ребенком. Понятно, почему вы считаете себя брошенной и покинутой.

Я где-то читала, что наша личность формируется не столько генами, влиянием родителей или жизненным опытом, сколько отношениями с братьями и сестрами. Симпатичная болтушка Фейт все время трепала языком, а я тщательно взвешивала слова или вообще молчала. Мудрость — ничто на фоне жизнерадостности. Неважно, насколько «умной» я была, именно Фейт формировала наше существование, определяла и направляла его.

Я поняла, что не имеет значения, отвечу я Эйлсе или не отвечу.

— Брошенной и покинутой, — повторила я, проговаривая каждое слово.

Она вытянула ноги, и я заметила, что она недавно их побрила, но пропустила несколько волосков на лодыжках.

* * *

Я пытаюсь вспомнить, когда она нашла открытку от Адриана Кертиса — в тот же день или на следующий. Наверное, все-таки на следующий, потому что я помню ее раздражительной и вспыльчивой, а в тот день, когда мы говорили о Фейт, она была добра ко мне. Понимаете, к тому времени мне уже приходилось приспосабливаться и потакать ей, а не наоборот. Возможно, все дело в человеческой природе. Может, это стало неизбежным в тот момент, когда я приняла помощь. Я понимала, сколько сил она тратит ради меня, и потому остро ощущала каждую перемену в ее настроении. Я начала беспокоиться, что мое присутствие раздражает ее, замечая, как часто она пытается от меня отделаться. Она давала мне поручения — нужны еще пакеты для мусора, нужно купить еще чистящее средство, а если я возвращалась домой слишком быстро, то заставала ее в другой части дома. Я заперла комнату Фейт — проходя мимо нее, я чувствовала присутствие вещей, хранящихся внутри, — но вполне могла услышать шаги Эйлсы в маминой спальне. Я каждый раз собиралась спросить, что она там делала, но когда она спускалась, стряхивая паутину с волос или произнося что-то типа «уф» от усталости, я решала, что это будет грубо и я не в том положении, чтобы задавать вопросы.

— Ради всего святого, да не жалейте вы это барахло! — взрывалась она. — Выбрасывайте, выбрасывайте, и это тоже.

Мне отчаянно хотелось ее успокоить и умилостивить, я надоедала ей бесконечными благодарностями.

— Я не знаю, как смогу вам отплатить за все, что вы для меня делаете.

Когда я в первый раз произнесла это, Эйлса загружала багажник своей машины. Она обняла меня и сказала:

— Это то, что мы делаем для наших друзей.

Наверное, именно поэтому на следующий день я повторила это снова, для усиления положительного эффекта. Только во второй раз она не стала меня обнимать, а когда я сказала это в третий раз, ответила довольно резким тоном:

— Уверена, что вы найдете способ.

Наверное, тогда я и начала думать о деньгах. Или тогда, когда она упомянула о стоимости дома? «Наконец можно увидеть сам дом», — сказала она и заметила, что стоит пригласить оценщика. Мне кажется, она использовала фразу «золотая жила». Может, это произошло в тот день, когда она отчистила каминную полку и отступила немного назад, полюбоваться ею.

— Какой прекрасный старый мрамор! Верити, кто бы мог подумать? Что еще у вас здесь припрятано? Да один камин, вероятно, стоит целое состояние.

Тогда я впервые поняла, что я совсем не нищая. Может, есть способ выразить свою благодарность.

Теперь я вспомнила: она нашла открытку от Адриана в среду. Мы с Моди отправились в соседний дом и провели там час или два — я помогала Максу с домашним заданием, как и почти всегда по средам.

Когда я уходила заниматься с Максом, Эйлса стояла на стремянке и протирала картинные рамы, но, вернувшись, я застала ее сидящей на диване. Она скрестила ноги и положила их на любимый мамин стульчик с украшенной вышивкой сидушкой. Рядом стоял пластиковый ящик с моей корреспонденцией. Эйлса откинулась на подушки, одной рукой опершись на подлокотник. Сидела в такой позе, словно она тут хозяйка.

Оглядываясь назад, мне кажется странным, что я не рассердилась. В ящике лежали личные письма, поздравительные открытки и все такое. Я собиралась разобрать его, как только нашлось бы время. И я говорила ей об этом. И все же я не восприняла это как вторжение. Я уже не была полностью независимой, начала уступать Эйлсе.

Она подняла голову, увидела меня в дверном проеме и протянула мне открытку. На лицевой стороне было написано: «Шесть чудес острова Уайт». На губах Эйлсы играла улыбка.

— Адриан! Кто такой Адриан?

Я отстегнула поводок Моди.

— Адриан Кертис. Мы с ним познакомились в муниципалитете. Я вам про него рассказывала.

— Расскажите еще раз.

Я стояла в дверях.

— Он работал в отделе планирования, и мы один раз разговорились в столовой. Он попросил меня передать соль, и мы оба сокрушались, какой неудобной была солонка. Он пригласил меня выпить, а потом мы, говоря современным языком, немного встречались.

— И что пошло не так?

Я снова обратила внимание на очертания ее скул и приподнятые внешние уголки глаз. Эйлса махала открыткой в воздухе, словно сушила чернила. На ней изображались шесть известных достопримечательностей острова Уайт: так называемые «Иглы»[30], холм Теннисон-Даун, главная улица города Ньюпорт и что-то еще (не помню).

— Он пишет, что скучает по вас и ждет среды. И ставит три восклицательных знака.

Я вспомнила ночь, которую провела у него в комнате, расположенной в многоэтажном доме, затхлый запах, слишком мягкие простыни. По какой-то причине я до сих пор помню чай, который он принес мне утром и белую пенку на нем, словно он не дождался, пока чайник закипит. Я подумала о его бледной узкой груди, глазах с длинными ресницами, а затем вспомнила разговор в первые дни знакомства с Эйлсой. Я тогда пыталась показать себя опытной и заявила ей многозначительно: «Когда ты знаешь, ты просто знаешь».

— Не сложилось, — сказала я.

— Не сложилось? — повторила Эйлса, и в этом повторении прозвучала насмешка, словно она спрашивала: «А что не сложилось-то? Вами заинтересовался мужчина. Чего еще вы хотели?»

— Он оказался не для меня.

— Верити Энн Бакстер, вы случайно не слишком разборчивы во вред себе?

Она меня не слушала и не пыталась вникнуть в ситуацию. Тогда я почувствовала раздражение. Мне надоели ее насмешки. Просто потому, что я жила не так, как ожидала Эйлса, не означало, что мои ответы несущественны, и их нельзя воспринимать серьезно. Мои задние зубы словно склеились. Я пыталась говорить, не разжимая их.

— Это было ужасное время. Я ненавидела работу в муниципалитете. Мне не нравилось в ней все.

— Простите. Я не хотела совать нос не в свое дело.

Эйлса сделала несколько шагов ко мне, стоявшей у двери, и протянула руки.

— На кого я похожа? — спросила она.

Осознание пришло, как взрыв в груди, это было одновременно болезненно и восхитительно. Не знаю, почему я не заметила это раньше. Она была похожа на мою сестру. На мою сестру!

Глава 13

Водонепроницаемые синие кроссовки Karrimor Grey, размер 6.

Surreptitious, прил. — тайный: то, что берется, используется, делается и т. д. украдкой, тайком или «потихоньку»; секретный и несанкционированный; скрытый.

Должна рассказать про две вещи.

Вчера во время превосходного ужина Эйлса внезапно положила на стол нож и вилку и заявила, что ей до чертиков надоели «эти готовые обеды “три по цене двух”». Она также заявила, что сама отправится в супермаркет, чтобы купить хорошие овощи.

— Какие сейчас сезонные овощи? Боже, я даже этого не знаю. Какое сейчас время года?

Стояла вторая неделя октября, о чем я ей и сообщила.

— Все еще продается стручковая фасоль. Может, есть лук-порей. Тыква. Я схожу завтра.

Я взяла ее тарелку и поставила в раковину. Она изменилась после встречи с королевским адвокатом. Мне показалось, что она все время настороже, стала более бдительной и будто что-то замышляет. Мне от этого становилось не по себе.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — заметила я, открывая кран и наблюдая, как красноватая китайская лапша исчезает в сливном отверстии.

Эйлса не ответила, а когда я повернулась, то увидела, что она открыла блокнот в телефоне и составляет список.

Я начала рано вставать, чтобы поработать, а сегодня утром Эйлса зашла ко мне на два часа раньше, чем я ожидала ее увидеть. Мне выдали новую партию слов: wick (фитиль), wicked (злобный, коварный, нечистый) и wicker (ивняк, плетеное изделие), и я просматривала папку с заметками — цитатами из романов, газет и т. д., которые в редакцию Большого Оксфордского словаря английского языка прислали читатели, когда готовилось первое издание. Она села рядом со мной и принялась задавать вопросы.

Вначале я была тронута ее интересом.

Я показала ей первое задокументированное появление прилагательного wicked. Тогда оно писалось wickede и относилось исключительно к дьяволу. Я рассказала, как расширялось значение слова на протяжении веков, вначале охватив все сверхъестественное, а потом и просто злое, а в последнее время слово также используется и для усиления позитивного значения.

— Как ты думаешь, когда оно впервые начало использоваться, означая «клевый» или «необычайный»? — спросила я.

Она покачала головой.

— Не знаю. В восьмидесятые прошлого века?

— А вот и нет.

Я показала ей письмо, в котором довольно неразборчивым почерком была приведена цитата из «По эту сторону рая» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда: «Phoebe and I are going to share a wicked calf. — А мы с Фиби сейчас спляшем, на славу оторвемся».

— Ты удивлена, да? Книга была опубликована в 1920 году!

Взгляд Эйлсы метнулся к двери, и тут я заметила белый конверт в ее руке.

И тогда она заявила с подчеркнутой невозмутимостью:

— Я собираюсь дойти до почты. Я написала письмо детям, прошу их снова встретиться со мной. Подумала, что если напишу им прямо, а не через эту суку, мать Тома, то наша встреча все-таки может состояться. Если пойду сейчас, то успею к первой отправке.

Я рада, что у нее появилась цель, и она опять пытается установить контакт с детьми. Но в такие моменты у меня в голове всплывает совсем другой образ: ее выход из Уимблдонского магистратского суда. Я стояла на тротуаре и видела, как ее тащили вниз по ступеням, ее голова моталась из стороны в сторону, а она пинала ногами сопровождающих. Им с трудом удалось усадить ее в автозак; на мгновение ей удалось освободить одну руку, она отстранилась и несколько раз ударилась головой о дверцу.

Поэтому, да, я рада, что у нее появился проект. Но мне хотелось бы знать и ее мотивы. В особенности после вчерашнего списка покупок. Лучше себя обезопасить. Стэндлинг и Грейнджер добились освобождения под залог, делая основной упор на то, что она мать, которая любит своих детей, и поэтому не сбежит.

Эйлса с минуту дергала дверь, прежде чем поняла, что она заперта. Мы повздорили, но, думаю, она поняла мою позицию. В итоге на почту пошла я. Не хочу рисковать, вот и все.

Я почти не видела Тома, пока Эйлса помогала мне приводить в порядок дом. Он был занят — то в офисе, то на каких-то мероприятиях в Хенли, Херлингеме, Аскоте. Это были мероприятия, на которых он вынужден был присутствовать и где ему приходилось «раскошелиться». (Даже в наши дни, очевидно, часть сделок заключается или оговаривается во время игры в гольф или чего-то подобного.)

Интересно, сколько сил пришлось приложить Эйлсе, чтобы не подпустить его ко мне?

Вспоминая свое состояние в тот момент, должна признать, что я стала сверхбдительной. Может, это было правильно, может, неправильно, но это стало навязчивой идеей. Я постоянно прислушивалась, стоя у нашей общей стены, научилась различать шаги: быстрые и стремительные — Мелисса; тихие и легкие — Беа; неровные и неловкие — Макс, который к тому же часто задевал за что-то локтем. Самые тяжелые шаги были у Тома, он создавал больше всего шума. За это время его настроение заметно ухудшилось. Стоило ему только войти в дом и сразу становилось очевидным, хорошо у него прошел день или нет. Если он с силой толкал дверь и приветственно кричал — все будет отлично. Но иногда до меня доносился тихий звон опускаемого на полку ключа, тихий щелчок захлопывающейся двери и его почти неслышные шаги. И я представляла, как он крадется по коридору, потом поднимается по лестнице или спускается в подвал, чтобы застать Эйлсу или детей за занятием, которым они не должны были заниматься: за просмотром телепередач, видеоиграми или онлайн шопингом. Прижав ухо к стене, я слышала разговоры на повышенных тонах, слезы, ругань. Обычно доставалось Максу. Я обратила внимание, что Том часто повторяет одни и те же фразы.

— Тебе это запрещено. Я же говорил тебе в субботу. Ты должен был меня слушать. Тебе это запрещено. Я же говорил тебе в субботу.

Те же самые фразы, снова и снова. На третьем повторении меня начинало по-настоящему подташнивать.

Однажды вечером мы с Эйлсой стояли на пороге моего дома и, если я все правильно помню, препирались из-за старой кошачьей лежанки. Я подняла голову и увидела фигуру у живой изгороди, разделявшей наши участки. Солнечные очки. Голубые джинсы. Белая рубашка.

— Входная дверь распахнута настежь, — объявил Том.

— Ты сегодня рано, — заметила Эйлса, стараясь, чтобы ее голос звучал бодро.

— Я сказал, что входная дверь распахнута настежь, — повторил он тем же ровным, рассудительным тоном. — Распахнута настежь.

— Макс только что вошел.

— Значит, он решил открыть наш дом для кого угодно — заходи и забирай все, что хочешь?

Том схватился за живую изгородь и смял несколько листиков бирючины.

— Всего несколько секунд назад, — сказала Эйлса. — Я почти у двери. Прошло всего несколько секунд.

— Меня не волнует, сколько прошло, — сказал Том. — Дверь должна быть всегда закрыта. Дверь нельзя оставлять распахнутой настежь, чтобы кто угодно мог зайти. Я думал, что это очевидно для всех, кроме полных дебилов.

Эйлса смотрела на меня, прищурив глаза. Она явно была обеспокоена, но улыбалась, словно все это шутка, а я так боялась его или была так порабощена ею, что улыбнулась в ответ. Я будто участвовала в тайном сговоре. Не знаю, кому из нас было более стыдно.

День их летней вечеринки подкрался незаметно. До последней минуты я не была уверена, что меня пригласят. На самом деле не думаю, что мое присутствие планировалось. Все получилось случайно.

За день до вечеринки, в пятницу, к моей двери подошел мужчина. На нем был черный костюм, волосы слегка влажные, под мышкой он держал маленький коричневый дипломат.

— Мисс Бакстер, — заговорил он тоном, который одновременно получился и серьезным, и веселым, почти игривым. — Я только что встречался с вашими соседями, Суинсонами, которые живут за углом. Вы их знаете? Нет? И я сказал себе: «Пит, будет упущением, если ты не заглянешь к мисс Бакстер». И вот я здесь. Хочу узнать, обдумали ли вы мое предложение?

— Откуда вы знаете мою фамилию?

— Мы же встречались один раз, помните? Я же Питер Кэкстон из «Агентства ипотечного кредитования» — кредитование под залог имеющейся недвижимости.

Должно быть, он заметил на моем лице нерешительность, потому что открыл дипломат, поставив его на колено, и стал совать мне какие-то листы с множеством аккуратных строчек с цифрами. Я взяла бумаги. Он продолжал говорить, перечисляя причины, почему это такая хорошая мысль, какую пользу мне это принесет на данном этапе жизни, как я смогу максимально эффективно использовать свои преимущества и прибыль, смогу реализовать активы.

Вероятно, он приходил в дом в те недели, когда я впервые была здесь одна. Все, что происходило тогда, остается для меня в тумане. После тяжелой утраты ты какое-то время не в себе, и какие-то вещи и события проваливаются в дыры.

Из буклета, который я держала в руке, я поняла, что он предлагает нечто под названием «схема реверсии дома» — я получу крупную сумму, они получат дом, но я смогу жить в нем до самой смерти. Он продолжал говорить, агитировал и рекламировал, какие-то слова и фразы долетали до моего мозга — «сразу наличные», «возможность что-то сделать для себя». И я задумалась. «Очень выгодное предложение» — да, возможно. После того, как дома коснулись руки Эйлсы, он уже не казался мне таким безопасным, как раньше. Может, я и смогу его оставить. Я могла бы путешествовать. Нет, не круиз, как он предлагал, но и в Великобритании есть места, которые я всегда хотела посетить. Озерный край. Я могла бы отправиться в один из пеших походов, о которых столько говорил Фред. Боже, может, я даже подам заявление на получение паспорта и смогу съездить во Францию со Сью и Мэйв и походить по антикварным лавкам.

— Эй, привет!

Эйлса с грохотом раскрыла калитку и направилась к нам. Кэкстон тут же захлопнул свой дипломат.

— Ну, вы подумайте, — сказал он мне и начал пятиться. — Всего хорошего, дамы.

Проходя мимо Эйлсы, он слегка склонил голову. Наверное, если бы на нем была шляпа, он бы ее приподнял. Потом он повернул налево и скрылся за изгородью.

— Кто это был? — Эйлса выглядела раздраженной.

— Он из «Агентства ипотечного кредитования». — Я посмотрела на листовку. — Сокращенно называют себя «АИК».

Эйлса нахмурилась.

— Интересно, как он быстренько смотал удочки при виде меня. Люди типа него охотятся на самых уязвимых и беззащитных.

— Это большой дом, — сказала я.

— Если хотите переехать в дом поменьше, то, пожалуйста, не делайте ничего через «АИК». Поговорите с нами прежде, чем что-то делать, хорошо? Я хочу сказать, что нам это тоже может быть интересно. В особенности после того, как я…

Она закончила предложение жестом — подняла ладонь вверх, словно держала на ней поднос с бокалами.

Я озадаченно посмотрела на нее. Эйлса постоянно говорила, что они в долгах, им не хватает денег. Как они смогут себе это позволить? Но она улыбалась, и я кивнула, соглашаясь.

— Хорошо. — Эйлса осмотрела пространство перед домом. — Теперь здесь гораздо лучше. Ничто не испугает наших гостей. — Она сделала шаг назад, потом посмотрела на меня, а потом, словно ей в голову пришла запоздалая мысль, спросила: — Вы же придете, да?

Я усмехнулась. Я не знала, радоваться или ужасаться.

— Вы, конечно же, приглашены. Вечером в субботу. Завтра.

Я начала бормотать о том, что у меня много работы, но может, я загляну на часок. И что я буду рада помочь, может, разносить закуски, но не уверена, что выгляжу презентабельно. Эйлса резко перебила меня:

— Послушайте, если у вас найдется несколько минут во второй половине дня, захотите ко мне. Приедет Мария, мой парикмахер и визажист.

— Ваш парикмахер и визажист!

Если мы случайно слышим такие фразы, то находим их смешными. Эйлса покраснела, поняв, как звучали ее слова.

— Я должна что-то сделать, чтобы отвлечь взгляды от всего этого. — Она провела руками вдоль тела. — Вы же знаете, женщинам с лишним весом нужно уделять себе больше внимания, чем худышкам. Это важно — Том хочет, чтобы я хорошо выглядела. Придут его потенциальные клиенты. Рики Эддисон и… разные люди. И друзья тоже будут. — Она посмотрела на живую изгородь. Улыбнулась и добавила небрежным тоном: — В любом случае она немного с меня берет, а за вас заплачу я. Это будет мой вам подарок. Что скажете?

Не хочу углубляться в детали. Я почти час гадала, почему она меня пригласила: по доброте или необходимости? Мое присутствие на вечеринке может кого-то смутить, если надо мной не поработает парикмахер и визажист? Я сидела на кровати Эйлсы, пока Мария, грубоватая и резкая испанка со сложными татуировками на предплечьях, красила Эйлсе волосы. До этого момента я понятия не имела, что она красится.

— Я же совсем седая, — сказала Эйлса, пока Мария над ней работала.

Ее лицо было бледным и одутловатым. Мария спрятала ее коротко стриженные волосы под серебристой фольгой. Оказывается, красивый медовый цвет был не своим.

— Да вы бы ужаснулись, увидев меня такой, как есть.

Мария занялась моими волосами, долго их расчесывала, распределяла по голове. Они с Эйлсой пришли к выводу, что челка мне не идет и нужно ее отрастить. Еще они сняли с меня очки.

— Я в ваших руках, — храбро сказала я.

Мне хотелось получать удовольствие от этого «девичника». Такое обычно показывают в романтических комедиях. Я шутила, вспоминая преображения из Jackie, спросила, не собирается ли Мария подчеркнуть мое «лицо в форме сердца». Но мне не понравилось. Пальцы Марии держали мои волосы, словно зажимы для пластиковых пакетов, и это напомнило мне, как через окно парикмахерской я наблюдала за тем, как Фейт упражняется с ножницами. Я почувствовала, как меня сдавило чувство потери, а затем в сердце поселился мрачный холод.

Они обе признали мою голову «гораздо более презентабельной», и я позволила Марии «привести в порядок» мои брови с помощью восковых полосок. Какая боль! Кроме того, Эйлсу, похоже, очень волновало, что я планирую надеть. Они с Марией перебрали несколько моих вариантов и пришли к выводу, что подойдут розовая блузка и недавно найденные джинсы, но джинсовую куртку надевать не нужно. Из обуви они предложили или шлепки, или сандалии, если я накрашу ногти на ногах.

— Только не нужно надевать эти старые кроссовки, — попросила Эйлса и рассмеялась.

— Можно подумать, что я собиралась, — ответила я.

Эйлса вручила мне помаду, которой больше не пользовалась, и пошутила:

— Не надевайте ничего, что может испугать лошадей.

Несмотря на все ее попытки казаться беззаботной, у меня создалось впечатление, что она говорит абсолютно серьезно. Внешность, подумала я, имеет значение, если ты замужем за мужчиной типа Тома.

В субботу суета началась вскоре после обеда. Приехали две женщины в автофургоне и выгрузили из него обернутые в полиэтилен подносы и пластиковую посуду. Эйлса куда-то уехала на своей машине, вскоре после этого пришла Далила с охапкой цветов в руках. Том открыл ей дверь, и через пару минут я услышала, как они разговаривают в саду позади дома. Она спросила у него, куда ставить вазы.

— Лучше спроси у хозяйки, — ответил он.

— Мямля, — сказала она.

Меня поразило, как расслабленно они разговаривают друг с другом. Его голос звучал легко и спокойно, а она, казалось, вот-вот рассмеется.

В течение дня я чувствовала нарастающие возбуждение и нервное напряжение. Когда пришло время собираться, я снова задумалась, почему Эйлсу так волновал мой внешний вид. Она боялась, что я поставлю ее в неловкое положение? Или она предвидела мой стресс и пыталась облегчить его? Я надела блузку и джинсы, накрасила ногти на ногах фиолетовым лаком из коробки с косметикой Фейт, но не была уверена насчет шлепок. Никто не хочет видеть ступни женщины средних лет, даже с накрашенными ногтями. Я накрасила губы помадой Эйлсы, но тут же стерла ее и улеглась на кровать, охваченная воспоминанием о том, когда я в последний раз так красилась.

Я лежала на кровати пару часов, Моди свернулась калачиком рядом со мной. Я слышала музыку — басы, грохочущие сквозь кирпичную стену, голоса, проникавшие сквозь щели в окнах. Наконец я отругала сама себя: Эйлса обидится, если я не приду. Вечеринку не просто организовать в самые лучшие времена, что уж говорить про ситуацию, когда у тебя проблемы в семье. Я должна хотя бы показаться — ради нее.

Два человека уже уходили, когда я пришла. Они открыли дверь, за их спинами горел свет и слышался шум. Мужчина приобнял женщину за плечи, они спускались с крыльца: шелест шелка, стук каблуков и смех.

Женщина в черном брючном костюме придержала для меня дверь, мужчина с подносом сделал шаг вперед. На подносе стояли бокалы с просекко. Я взяла один. Дверь за моей спиной закрылась.

В доме было одновременно темно и слишком ярко: мигал свет, дрожало пламя свечей, мелькали тени. От вибраций сотрясался пол. В воздухе резкий дезориентирующий запах специй и апельсинов. В кухне собралось множество людей. Затылки, пряди волос, руки и ноги, голоса и смех.

Я перешла в гостиную и присоединилась к толпе, в которой даже оказалось несколько знакомых: парочка несносных женщин, которые приходили на квиз в паб, а также Сью и Эндрю Доусоны, соседи Эйлсы с другой стороны. Я улыбнулась Доусонам, но они никак не отреагировали. Думаю, они меня вообще никогда не замечали, но в этом есть и свои плюсы (они никогда не жаловались на беспорядок на моем участке). Меня окружили громкие звуки: голоса, музыка, периодически кто-то кричал или визжал. Я стояла у двери, касаясь дерева за спиной кончиками пальцев. Мне показалось, что дерево влажное. Я останусь здесь ненадолго, а потом тихонечко уйду в безопасность собственного дома. Здесь слишком много людей, так что Эйлса и не узнает, приходила я или нет. «Сколько было народу! Не протиснуться, — скажу я ей завтра. — И как было весело».

Мимо меня проносили поднос, и я взяла канапе. С грибами? Нет, с рыбой! Я осталась стоять на том же месте, улыбаясь, словно была увлечена интересным разговором сама с собой. Я кивала головой и щелкала пальцами в такт музыки. Это были хиты 1980-х, некоторые я слушала в студенческие годы.

В другой части комнаты танцевали, и я чуть подвинулась, чтобы получше рассмотреть этих людей. Две женщины в джинсах и крошечных топах пытались привлечь к танцу Беа — одетая в нарядное красное платье, она хихикала, стоя в углу. Мужчина с козлиной бородкой покачивал бедрами. Но всеобщее внимание привлекала пара в центре. Это были Эйлса и Том.

Она была в ярком платье в восточном стиле с длинными рукавами, украшенном пурпурными и бирюзовыми завитушками. Ступни у нее были голые, кошачьи глаза густо подведены. На Томе была свободная голубая рубашка с цветочным узором с накрахмаленными воротничком и манжетами. Они оба могли привлечь внимание одной только яркостью своих нарядов. Он вертел ее в руках, будто пытался изобразить джайв, она спотыкалась о его ноги, и они смеялись. Они двигались и вместе, и отдельно, словно ничто в мире их не волновало. Казалось, что все у них прекрасно, они вместе и счастливы.

Секунду или две я стояла неподвижно. Том обнимал Эйлсу за талию, потом внезапно откинул ее назад. Одна из женщин была вынуждена резко отпрянуть. Потом Том снова притянул жену к себе, на мгновение плотно прижал, опять отбросил назад, снова притянул и прижал к себе.

Теперь я понимаю, что это было представление, специально организованное для публики. Они знали, что за ними наблюдают.

Далила стояла в одиночестве на другом конце комнаты, прислонившись к стене, с бокалом просекко в руке. Ее волосы были стянуты в обычный пучок с безыскусными завитками, а на губах красовалась темно-красная помада, из одежды она выбрала белое атласное платье. Меня поразило выражение ее лица. Там не было тоски, сожаления, негодования или какой-то еще эмоции, которую я могла бы четко определить. Но я заметила что-то в ее взгляде. По выражению глаз, сжатым губам и положению подбородка у меня создалось впечатление, что дышит она очень осторожно.

Танец закончился, его сменила медленная баллада. Играла гитара, а печальный голос пел про английскую розу. Том поклонился, прижал руки к груди, извиняясь перед Эйлсой, и оставил ее на танцполе. Он прошел мимо меня в другую часть комнаты, а затем в коридор. Прибыли еще гости. Я видела, как он приветственно поднимает руки — движения были вычурными, — и слышала его сухой смех.

Эйлса меня не заметила. Я надеялась, что и не заметит. Не хотела с ней разговаривать. На самом деле, я понял, что не могу этого вынести. Подожду несколько минут, чтобы убедиться, что Том ушел из коридора, и тогда, когда никто не будет смотреть в мою сторону, ускользну. И я на самом деле начала продвигаться в направлении выхода, когда увидела Макса, поднимающегося из кухни в гостиную с подносом в руках. Его волосы были намазаны гелем, и на них остались заметные следы от расчески. На нем была рубашка в белую и голубую клетку, застегнутая на все пуговицы. Сердце у меня сжалось.

— Хотите попробовать? — предложил он мне, протягивая поднос.

— Макс! Рада тебя видеть. А что это?

— Думаю, что ростбиф в йоркширском пудинге[31]. Не уверен.

Я взяла одну штучку и опустила в чашечку с соусом из хрена.

— Кажется, ты угадал. Хорошо проводишь время?

— Мама сказала, что только что приехали люди, которые делают кулинарное шоу. Поэтому я решил посмотреть…

Он вытянул поднос перед собой, я кивнула, наблюдая, как Макс подныривает под чьи-то руки, протискивается за спинами к двери, ведущей в коридор. Поднос то и дело опасно наклонялся.

Он добрался туда как раз в тот момент, когда гости с Томом заходили в комнату.

Теперь я знаю о них гораздо больше. Это были Рики Эддисон и Пиппа Джонс из успешной продюсерской компании Stirfy TV. В тот раз я могла говорить только про первое впечатление. Я видела их совсем недолго. Он оказался полноватым мужчиной с бритой головой и выглядел чрезвычайно уверенным в себе. Она показалась мне маленькой и легкой и похожей на хиппи. Том обнял Пиппу (она фактически оказалась у него под мышкой), но смотрел через плечо на Рики, смеялся над чем-то, что тот сказал, изображая то ли хозяина, то ли подхалима. Скорее, это было что-то среднее между радушием и лестью. Поэтому он не увидел Макса с подносом, приближавшегося к ним.

Макс сделал шаг, как раз когда Том, который все так же смотрел через плечо, сделал шаг навстречу сыну. Послышался грохот, ругательства, и атмосфера в том углу комнаты мгновенно изменилась — люди отодвинулись в сторону, другие съежились, ростбиф в пудинге разлетелся по полу. Макс то и дело извинялся, повторял, что сожалеет о случившемся.

— Да ерунда, забудьте. Забудьте, — говорила Пиппа.

Рики смеялся, Том ругался и отряхивал платье Пиппы салфеткой.

— Извинись, — сказал Том Максу.

И Макс, в голосе которого стыд звучал как гнев, сказал:

— Я уже извинился.

— Еще раз, — приказал Том.

— Я извинился еще раз, — ответил Макс, лицо которого покраснело, а из глаз текли слезы.

Начался хаос. Кто-то побежал за тряпками, метлой и совком, и мне не составило труда проскользнуть мимо. Я бросилась вверх по лестнице и догнала Макса как раз, когда он собирался запереться в ванной.

— Макс! — сказала я, не давая захлопнуть дверь. — Впусти меня.

— Зачем? — спросил он. Глаза его были зажмурены, нижняя губа дрожала.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Зачем?

— Просто нужно.

Он впустил меня, я вошла и прикрыла дверь. Он сел на пол, сжавшись в комок. На новой рубашке расплылось жирное пятно.

— Я бесполезен. Я все только порчу.

— Ты один из наименее бесполезных людей, кого я знаю. Ты отличный парень. — Я опустила крышку унитаза и уселась на нее. — Если бы ты знал, сколько ужасных вещей я натворила за свою жизнь, ты бы просто не поверил. А это ерунда! Ты несколько раз извинился, я слышала. Все закончилось, все уже об этом забыли. Это была случайность, даже не твоя вина. Люди должны смотреть, куда идут, когда вокруг разносят канапе.

Одна из пуговиц расстегнулась, обнажив бледное худое тело. Мне хотелось к нему прикоснуться, погладить его. Макс поднял на меня глаза.

— Я ненавижу своего отца. Он всегда такой злой.

— Я не стала бы об этом беспокоиться, — рассмеялась я.

— Но это на самом деле важные гости. Именно ради них и затеяли вечеринку. А я ему все испортил.

— Нет! — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более небрежно. — Они не могут быть настолько важны. Кто может быть важнее собственного сына? Он знает это, если у него вообще есть хоть капля здравого смысла. Когда тебе в следующий раз зададут сочинение, напиши об этом! Унижение, смущение, подавленность — это еще и достаточно сложные слова. Вспомнишь, что ты чувствовал, и подумаешь, как это все описать. Честно говоря, если я нахожу правильные слова для описания ужасного жизненного опыта, это помогает мне взять ситуацию под контроль. Возникает ощущение, что пишешь про кого-то другого, и боль уходит.

Макс издал звук — наполовину смешок и наполовину стон.

— Как думаешь, может, спустимся обратно и присоединимся к вечеринке?

Макс с трудом поднялся на ноги.

— Я бы лучше посмотрел какой-нибудь фильм, но мне не разрешают.

— Уверена, что все будет в порядке. Я поговорю с твоей мамой.

Из ванной комнаты мы вышли вместе, и я прикрывала его спину, пока он спускался в подвал. После этого я сама отправилась в кухню. У меня было странное ощущение, будто я не владею своим телом, что у меня в любой момент подвернется нога и я упаду лицом вниз. Стол в кухне отодвинули к одной из стен, на нем стояли бутылки и стаканы. Я заметила Эйлсу, разговаривавшую с какими-то людьми. Мне удалось до нее добраться и при этом не упасть и ничего не задеть.

— Верити! — воскликнула Эйлса, которая в эти минуты выглядела более холеной и отполированной версией себя. — Вы пришли! Я так рада!

— Конечно, — ответила я, теребя складки блузки.

Она показала пальцем вниз и произнесла негодующе:

— Кроссовки!

— Никто не видит моих ног.

— Но может почувствовать их запах. Я шучу!

— У вас столько друзей, — заметила я. — Столько людей, которых я никогда раньше не видела.

— Я знаю. Черт побери, это ужасно!

— Кто они?

— Родители из школы, старые друзья Тома, клиенты. — Она махнула рукой в сторону террасы, где Том был в центре внимания, а в окружающей его толпе маячила Далила. — Но это того стоило, потому что Рики все-таки пришел. Вечеринку можно считать успешной. — Она наклонилась вперед и прошептала: — Но Макс вывалил на него целый поднос еды. Черт его побери!

— Это была случайность.

— Он такой неловкий.

— Он сделал это не специально. Он очень переживает. Сейчас он смотрит телевизор. Надеюсь, он может посмотреть телевизор?

Эйлса уставилась поверх моего плеча, оглядывала толпу.

— Он замечательный, этот Рики. Конечно, я первая с ним познакомилась и представила его… Неважно. — Внезапно ее глаза округлились. — Люсинда! Вот ты где! Верити, увидимся позже. Я так рада, что вы пришли. Вы меня окрыляете! — Потом она добавила одними губами: — Завтра все обсудим, хорошо?

Том отделился от толпы и вернулся на кухню, приобняв Рики Эддисона за плечи, он что-то шептал ему на ухо. На улице уже стемнело, но в кустах мелькали волшебные огоньки и горели настоящие факелы. Может, мне удастся выбраться. Я сделала несколько шагов в том направлении, протискиваясь между обеденным столом и разделочной стойкой.

— Привет!

Женщина, в которую я врезалась, оказалась невысокой со светлыми волосами и неправильным прикусом.

— Сьюзи, — представилась она. — Мы один раз встречались, когда вы были вместе с Эйлсой, — на стоянке у Sainsbury’s.

Она представила меня людям, с которыми разговаривала, — семейной паре, Лиз и Уиллу, оба были высокими и худыми.

— Это друзья Эйлсы и Тома из Кента.

— Из Кента, — повторила я. — Я так и не поняла, что там случилось.

Лиз продолжала улыбаться, склонив голову набок.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Эйлса говорила, что там что-то пошло не так. Я так и не поняла, что она имела в виду.

Лиз бросила взгляд на мужа, который демонстративно отвернулся.

— У нее был такой роскошный дом, — сказала Лиз, — прекрасный ремонт.

— У нее вообще прекрасно получается приводить дома в порядок.

— Да, конечно. Я знаю, что ей было жаль уезжать.

— Так почему они уехали? — Я смотрела на Лиз, пытаясь выглядеть абсолютно спокойной, но взгляда не отводила.

Лиз сделала маленький глоток, и задержала бокал у рта гораздо дольше, чем требовалось.

— Сделали что?

— Уехали из Кента.

— О-о… — Она пожала плечами и издала легкий смешок. — Жизнь — сложная штука. Нам не хватает Эйлсы. Мы все любим Эйлсу. Тонбридж стал совсем другим с тех пор, как она уехала! Хотите еще выпить?

Я покачала головой, а Лиз с Уиллом, немного посовещавшись, отправились к бару.

Том стоял у низа лестницы, прислонившись к перилам. Эйлса вернулась на танцпол. Я вытянула шею. Теперь она развлекала Рики — они танцевали, причем довольно плотно прижимаясь друг к другу. Эйлса откинула голову и прикрыла глаза.

Я решительно направилась в противоположную сторону: вверх по ступенькам на террасу, мимо курящих и кричащих гостей и на траву. После того, как я там оказалась, двигаться стало легче: между кустами, под декоративной аркой из кованого железа, к «лужайке с полевыми цветами» в дальней части сада. Там стало гораздо больше цветов по сравнению с последним разом, когда я обращала внимание на это место. Я уселась на железнодорожные шпалы, которые установили вокруг этой большой клумбы, пахло креозотом[32] и землей, жужжали и шелестели мелкие насекомые, которые, казалось, заняли все воздушное пространство. Дом был шумным и ярким, народ, собравшийся на вечеринку, все время перемещался туда-сюда. Дом напоминал кораблик для вечеринок, который курсирует по Темзе — шум, голоса, музыка и полоска света на фоне грязной реки. За деревьями я видела только часть своего дома, но по сравнению с жилищем Тилсонов он выглядел мрачным и нежилым. Кирпичная кладка покрылась пятнами, окна растрескались. Оконная рама в комнате Фейт просела, и я заметила щель между стеклом и стеной длиной сантиметров тридцать. На крыше не хватало нескольких черепиц. Том был прав — из-за этого в доме так сыро. Я снова подумала о предложении Питера Кэкстона. Если бы я получила некоторую сумму наличными, то могла бы починить прохудившиеся водосточные трубы. Могла бы привести дом в порядок, сделать его более пригодным для жилья.

Я поджала пальцы ног, шаркая по земле, усыпанной корой.

Неужели Эйлса говорила серьезно? У меня на самом деле воняет от ног?

Свет, падающий на лужайку, стал мигать, отбрасывая длинные тени. Музыка стала громче — звуки сливались в единый вой. Теперь мне совсем не хотелось туда возвращаться. Я подумывала, не перебраться ли мне через забор, но он был слишком высоким, да и на другой стороне были заросли ежевики. Нет, все-таки следует вернуться в дом, еще раз увидеться с Эйлсой. Я же ее окрыляю. Кент. Что же все-таки там произошло? Я подумала о том, что Эйлса всегда притворяется, что все прекрасно, и о том, какая она на самом деле уязвимая за этим фасадом. И еще бедный Макс. Завтра следует предложить им помощь. Может, в другой обстановке, в ее собственном доме, мы сможем нормально поговорить. Может, я смогу до нее достучаться, помогу найти выход.

Я встала, стряхивая компост с джинсов. Посмотрела на свои кроссовки — на кусочки коры, прилипшие к подошвам. А потом застыла на месте. Вечеринка продолжалась, из дома доносились голоса, музыка становилась то громче, то тише, но, несмотря на все эти звуки, я уловила и что-то еще: какое-то движение, звук совсем другого рода. Железная арка будто вздохнула и покачнулась. Послышался шепот, шорох, кто-то громко вдохнул, потом хихикнул.

— Мы в безопасности, — медленно и многозначительно произнес Том. — Нас защитят кусты.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Еще шорохи, щелчок, тяжелое дыхание.

Я старалась не шевелиться, лишь слегка повернула голову, чтобы Том попал в поле моего зрения. Его голова была наклонена вперед, почти касаясь головы женщины, похоже, он крепко обнимал ее.

Он выпрямился, а она вздохнула.

— Восхитительно, — произнесла она. Далила.

Она стояла ко мне спиной и держала сигарету на уровне плеча, как дебютантка в 1920-е годы.

— Не говори Джонни, — попросила Далила. — Обещаешь? Он убьет меня, если узнает.

— Наш маленький секрет, — улыбнулся Том.

Она курит. Вот в чем дело. Кажется, все курильщики чувствуют себя виноватыми и страдают из-за этой привычки. Такова их природа.

— Нужно тут поработать, — заметила Далила. — Эта полянка с полевыми цветами Эйлсы несколько заросла.

— Это все чертовы сорняки, ползущие с другой стороны забора. Семена летят оттуда и быстро прорастают. Я уверен, что там и крысы есть. Я их слышу.

Несколько секунд оба молчали. Потом Далила поинтересовалась:

— Как продвигаются дела с Рики Эддисоном?

Том медленно выдохнул дым в несколько движений — пытался пускать колечки.

— Я веду себя как полный придурок. Он здесь только потому, что его попросила Эйлса.

— Он мог и не приходить.

— Они получили несколько международных предложений. Работы будет много — это стоит унижения. — Он снова затянулся. — Ты замерзла.

Далила сказала Тому, что с ней все в порядке, но он быстро провел ладонями вверх и вниз по ее плечам.

— Ты такая худая. Тебе нужно хоть немного поправиться.

Она рассмеялась и стряхнула пепел на клумбу.

— Мои глаза выше, Том.

— Кто же тебя просил надевать платье с таким глубоким вырезом?

Том все еще держал ее за руки, и теперь подтолкнул в сторону арки. Она хихикнула. Я затаила дыхание. Они находились всего в десятке сантиметров от меня. Если один из них повернет голову, они меня увидят.

— Поцелуемся по старой памяти? — предложил Том.

Тогда она выскользнула из его объятий и пошла по лужайке, покачивая бедрами.

— Это нечестно, — бросила Далила через плечо.

Том распрямился. Арка покачнулась, кусты рядом с ней зашелестели. Он пошел вслед за Далилой, обратно на свет.

Глава 14

Французский бутерброд из багета с ветчиной из Pret A Manger.

Superior, прил. — вышестоящий, начальствующий, превосходящий. Может использоваться в ироничном смысле. Так можно характеризовать или описать человека, который считает, что он или она лучше, чем другие; человека с высоким мнением о себе самом; высокомерного, покровительственно или снисходительно относящегося к другим.

В понедельник мы обедали с Фредом, моим старым университетским другом. Мне нужно было отвлечься. Мы видимся или, правильнее будет сказать, раньше виделись примерно раз в месяц — после того, как Эйлса переехала ко мне, я несколько раз отменяла наши встречи.

В этот понедельник у меня была определенная цель. Фред может быть полезен — он умеет слушать, а мне надо было выговориться. К тому же он не имел никаких связей с Тилсонами, жил на некотором удалении, обладал большим опытом и мудростью в плане выстраивания отношений. И должна признать, что предвкушала обсуждение с ним кое-чего интересного. Маленькая непорядочная часть меня сегодня чувствовала себя значительной — я радовалась, что для разнообразия и в моей жизни присутствует драма, которой можно поделиться.

Фред приехал в Лондон, чтобы провести кое-какие исследования в Британской библиотеке. Обычно мы с ним ходим в Côte в Ковент-Гардене. Но был такой теплый день, что он предложил мне встретиться у Pret A Manger[33] на вокзале «Кингс-Кросс» и устроить пикник.

Кафе было полно офисных работников и людей, спешащих на поезда, поэтому нормально поговорить мы смогли только устроившись на скамейке на площади Гранари — это новое общественное пространство, которое создали на месте городского пустыря. Там на самом деле очень здорово: фонтаны бьют из мостовых, ступеньки сделаны из искусственной травы, камни так отчистили, что старые склады теперь выглядят современно. Даже протекающий рядом канал изменился — когда-то грязный и забросанный шприцами, теперь он был гладкий и блестящий, словно отлитый из металла.

Мы быстро разделались с едой. Я люблю сэндвич с хамоном, и он совсем небольшой. Фред довольно привередлив в еде, так что выбрал простой сэндвич с сыром и сливочным маслом, который, я думаю, предназначен для детей. Фред собрал мусор и отнес до ближайшей урны, и, усевшись обратно, вытер лоб большим белым хлопчатобумажным носовым платком, который достал из верхнего кармана. Перед нами стоял ряд оранжевых шезлонгов, на которых устроились офисные работники — они загорали в разной степени неглиже. На фоне их обнаженных краснеющих тел наш выбор одежды, вероятно, выглядел неподобающим. Фред был в легком клетчатом костюме, цветастой рубашке и шейном платке. Я же выбрала вельветовое платье из пакета Эйлсы, а сверху надела пиджак бледно-желтого цвета. Жарковато, но элегантно.

Фред пребывал в веселом настроении. Его книга о ругательствах эпохи Возрождения хорошо продавалась, и он со своим партнером Раулем, преподавателем античной литературы в Оксфордском университете, собирался на эти выходные в Италию, чтобы погулять по национальному парку Чинкве-Терре. Он в деталях объяснял, почему они решили остановиться в Сестри-Леванте, а не Леванто (больше ресторанов, больший пляж), и какое-то время мне было трудно вставить хоть слово.

— Так что мы оба с нетерпением ждем эту поездку, — сказал Фред. — Уже достали старые, хорошо разношенные ботинки, потому что будем много ходить. Нагуливать аппетит. Ты знаешь, что соус песто родом из тех мест? Из Лигурии?

— А я думала, что из Marks & Spencer.

— Очень смешно.

Двое маленьких детей подбежали к небольшому фонтану и, смеясь, встали так, чтобы на них попадали брызги. Их мать достала из коляски младшего брата, и он, явно только недавно начав ходить, поковылял за ними, топая босыми ногами вверх и вниз, будто маршируя.

Я заметила, что Фред нахмурился с легким отвращением.

— Как Моди? — спросил он.

— Немного страдает от артрита. А так в порядке.

Все наши встречи именно так и проходили — по одинаковому сценарию. Фред фонтанировал анекдотами, рассказывал о своих планах, о том, на какие экскурсии он собирается отправиться, и только после того, как все это выдаст, делал небольшую передышку и спрашивал вначале о Моди, а потом о моей работе.

Пауза.

— И что сейчас происходит с Большим Оксфордским словарем?

Я рассказала про последние письма от редактора — его близкого друга. Я позволила Фреду немного поворчать, причем в этом ворчании в равной степени присутствовали затаенная обида (или даже злоба) и нежность.

— Он всегда такой педантичный. А ведь это так скучно! Что за работа разбираться с какими-то деталями? Я просто не представляю, как он этим занимается изо дня в день.

Я не стала это комментировать. Похоже, Фред не заметил, что своими словами мог обидеть и меня.

— Тебе же уже пора съездить в ваш офис по работе? — спросил он. — Дай мне знать, когда поедешь, и встретимся в Оксфорде. Рауль будет рад снова тебя видеть. Или просто приезжай к нам, как только мы вернемся из Италии. Ведь август наступит совсем скоро. Не успеешь оглянуться.

— Да, приеду. Просто я была очень занята. На самом деле очень занята.

— Это хорошо. — Судя по голосу, он был рад. — Что-то интересное?

— Я много общаюсь с Эйлсой — женщиной, которая переехала в соседний дом. Я тебе про нее рассказывала.

— Те соседи, которые так долго и так шумно ремонтировали дом? И сыну которых ты помогаешь с английским?

— Да. Они.

Я почувствовала легкое раздражение, может, мне не терпелось перейти к сути рассказа, а может, из-за того, что Фред явно не уловил нюансов моих прошлых рассказов о них.

Он вопросительно приподнял брови.

— И как там его экзамены?

— Думаю, все прошло хорошо.

— О, Верити! Я надеюсь, они тебе заплатили.

— Да, конечно.

— Достаточно?

Я отвернулась, чувствуя жар под мышками и волнение.

— Эйлса платит мне другими способами. Она постоянно угощает меня обедом, платит за кофе. Мы ходим друг к другу в гости. — Про уборку дома я говорить не стала. Фред у меня никогда не был — сама мысль о гостях вызывала агонию, словно меня выворачивали наизнанку. — Вообще-то, очень приятно иметь нового друга.

На протяжении многих лет Фред всячески старался мне помогать. После смерти мамы он сказал, что понимает, как мне было тяжело — я же взяла на себя всю заботу о ней, а теперь должна начинать жить для себя. Ее больше нет, и мне ни в коем случае не следует «зачахнуть» — насколько я помню, он использовал именно это слово. Он взял на себя поиск клубов и видов деятельности, которыми может заняться одинокая женщина в моем районе. Аквафитнес в досуговом центре мне не подошел, а вот викторины в пабе стали моим спасением.

Фред молчал минуту или две. Ребенок у него за спиной захлопал в ладоши. Стая испуганных голубей взмыла в воздух, громко хлопая крыльями, а потом снова приземлилась недалеко от нас.

— Это очень мило, — наконец произнес он, но судя по тону, совсем не считал, что это мило.

— Да, она очень дружелюбная и у нее столько энергии!

— Очень мило, — повторил он.

— Но также задумчивая и обеспокоенная. У нее не все в порядке с душевным здоровьем, а ее брак…

— В наши дни у всех есть какие-то проблемы с душевным здоровьем.

Все шло не так хорошо, как я ожидала. Но я все равно продолжала говорить.

— Что-то ужасно неладно в ее доме, в ее браке. Проблемы в семье. На первый взгляд все нормально, но…

— Но что? — Судя по тону, Фред был раздражен.

— Ну, начнем с того, что на днях она призналась мне, что была уже беременна, когда познакомилась с мужем. Старшая дочь биологически не его ребенок.

Фред пожал плечами.

— Я не вижу разницы. Подобное встречается во многих семьях. Жизнь — сложная штука, Верити. Это не история Джанет и Джона[34].

Я почувствовала досаду от того, что меня неправильно поняли. Теперь Фред испытующе смотрел на меня: он пытался оценить и разобрать мое поведение, а не Тилсонов.

— Отец — агрессор, он издевается над ними. Все его боятся. Ну, может, младшая девочка и не боится, может, и Мелисса не боится. Но с сыном — Максом — он обращается ужасно.

Фред стряхнул невидимые крошки со штанины.

— В семьях всегда все запутано, сложно и противоречиво. Ты это сама прекрасно знаешь. Вспомни, как ужасно твоя мать относилась к твоей сестре, а после того, как ты вернулась, а она уехала, Фейт стала любимицей.

Фред снова меня расстроил. Я закрыла глаза на несколько секунд, чтобы прийти в себя. Я слышала у себя в голове голос матери, которая ворчливо спрашивала про Фейт, а потом говорила о ее красоте и очаровании, о том, как она хорошо готовила, как она нежно обращалась с эластичными бинтами. Но нас было только трое. Что я знала о семьях?

— Дело в том, что я даже не уверена, сохраняет ли он ей верность, — продолжала я. — На вечеринке я видела его в саду с другой женщиной.

— А, совокуплялись под кустом? Он изменяет жене, а ты пытаешься решить, стоит ли ей говорить? Мой совет: нет. Держись от этого подальше любой ценой. Никогда не стоит вмешиваться в чужие дела.

— На самом деле они не… Просто атмосфера такая — ощущение, что что-то вот-вот случится. Я это постоянно чувствую — что они на грани катастрофы. Я думаю, что мне следует ей помочь, найти выход. — В глубине души я почувствовала сильную тоску, и мне показалось, что она нарастает, поэтому добавила: — На самом деле она сильно напоминает мне Фейт.

Фред поморщился.

— И что в этом хорошего?

Фред никогда не любил Фейт. Когда она приезжала меня навестить во время учебы в университете, то сразу же начинала командовать. Проходило всего несколько минут, и все уже знали о ее присутствии. Фейт была не только самой симпатичной, но и самой громкой, и самой пьяной. Но вечеринок в колледже Фейт было недостаточно. Обычно мы отправлялись в Камден на автобусе, в какой-нибудь клуб, о котором она слышала. Мы с Фредом сидели в уголке и разговаривали о семантике, а Фейт и другие в это время напивались и кружили по залу или исчезали в туалетах, занимаясь там неизвестно чем.

В окнах склада за его спиной поблескивало солнце. Фред положил руку на рукав моего пиджака, у него были длинные белые пальцы, с аккуратно обработанными ногтями.

— Прости, что говорю это, но, может, последнее, что тебе нужно в жизни, — это еще одна Фейт.

На протяжении долгих лет меня устраивало, что он превратил Фейт в клише. Он считал ее пустышкой, легкомысленной и беззаботной. Он помнил ее восемнадцатилетней, но даже и тогда она на самом деле не была легкомысленной и беззаботной. Она была беспокойной, жестокой и недисциплинированной, но также забавной, честной и милой. Я рассказывала ему далеко не все. Ведь так легко представить неполную версию нас самих и других людей. Это было моим маленьким порочным удовольствием — смеяться над ее глупой, бессмысленной и скучной работой парикмахера. Но я не рассказывала Фреду, как растет ее список частных клиентов, о том, что ее приглашали в журналы, она стригла на сцене перед сотнями людей на профессиональных съездах. Не рассказывала, что она много путешествовала и по работе, и ради удовольствия, а когда я в последний раз ее видела, у нее был любовник, много друзей, и насыщенная жизнь. И теперь, когда я сидела на этой скамье в окружении офисных работников, до меня дошло, что Фред не всегда бывает прав. Иногда мое желание доставить ему удовольствие сдерживало меня, а ведь много лет назад я тоже была не против повеселиться в баре и заняться неизвестно чем.

Я попыталась улыбнуться.

— Я очень привязалась к Эйлсе и к детям, в особенности, к Максу. Я хочу ей помочь.

— Мне кажется, что у тебя и без нее забот достаточно.

— Например? — И тогда я заметила, какая у него тонкая верхняя губа. — Какие у меня заботы?

Фред не ответил, только скривил рот. Его глаза были полны боли и доброты.

— Люди используют тебя, — сказал он.

— Никто меня не использует, — ответила я.

Он ревнует, сказала я себе, когда возвращалась в переполненном душном метро домой. Наши отношения основывались на удобной лжи. Фред говорил, что не хочет видеть меня одинокой, но его устраивало думать обо мне, как о зависимой, грустной и незначительной. Что ж, все изменилось. Люди двигаются по жизни дальше. Может, я устала от Фреда, может, он мне надоел. Может, для нас будет лучше какое-то время не видеться.

Глава 15

Цикл книг «Ласточки и амазонки»: неполная серия (не хватает «Голубиной почты»). Издательство «Джонатан Кейп». В переплетах из зеленой ткани, некоторые — в иллюстрированной суперобложке. 1937–57 гг.

Suspended animation, сущ. — анабиоз: временное прекращение большинства жизненно важных функций организма, без фактической смерти, как в случае дремлющих семян или впадающих в зимнюю спячку животных.

Эйлса говорит, что из-за меня работа по дому прекратилась. Это неправда. Я только один-единственный раз преградила ей путь — когда она хотела забрать книги Артура Рэнсома[35]. Нет, возможно, она не хочет в этом признаваться, но ей просто наскучило.

Все происходило постепенно. Оглядываясь назад, я могу с уверенностью это утверждать. Ее визиты уже прекратились, хотя именно на той неделе я поняла, что все кончено.

Стены ужасно давят, когда ждешь. Во вторник Эйлса прислала мне сообщение, спрашивая, буду ли я дома. Я ответила: «Да, целый день!» — хотя без какой-либо конкретики. Она написала: «Хорошо. Заскочу», — и это тоже было неопределенно. Вначале я не придала этому значения. Я работала над словом clever (умный, ловкий, искусный, способный, даровитый) — очень интересным, колоритным коротеньким словом, которое поразительно поздно пришло в наш язык. Оно упоминается в 1682 году Томасом Брауном[36], как специфическое для Восточной Англии, вероятно, связанное со словом clivers из среднеанглийского, которое означало «когтистые лапы, когти, тиски» (и таким образом на выражение clever devil («хитрый черт») можно посмотреть совсем в другом свете). Обычно такая работа меня увлекала, но часто бывало, что если в дело вступала Эйлса, я уже не могла сосредоточиться.

Я ждала весь день. Я не очень верю в интуицию, но именно с этим днем у меня ассоциируется нарастающее чувство страха, глубокая тревога, копошащаяся и грызущая в грудной клетке. Я решила для себя, что не буду ей ничего говорить про Тома, — пришла к выводу, что тут Фред прав, — но мне требовалось увидеть Эйлсу, чтобы убедиться, что это верное решение. Пока я ее ждала, чувствовала себя бесполезной. Сжимала кулаки, хрустела пальцами. Казалось, что дом мне отвечает — протекающий и гниющий, я чувствовала какую-то неприятную сладость в горле. Гора пластиковых пакетов, собранных за прошлую неделю, ожила на жаре — они слегка шевелились и перемещались. Когда я подвинула стакан для пишущих принадлежностей, из-под него вылезла двухвостка. Моди скребла лапами, стараясь что-то достать из-под дивана. Мне показалось, что за стеной послышался топот.

Я достала ключ из жестяной банки, в которую его спрятала, и отправилась наверх в комнату Фейт. Замком давно не пользовались, ключ заскрежетал и застрял. Я подергала дверь, и наконец, мне все-таки удалось повернуть ключ до конца, замок щелкнул. Я увидела несколько сантиметров отклеившихся обоев, а потом дверь зацепилась за складку ковра. Я толкнула ее сильнее, но она не сдвинулась. Мне пришлось бы опуститься на колени и просунуть руку, чтобы расправить ковер. Секунду я раздумывала, потом закрыла дверь, заперла и опустила ключ в карман.

Мамина комната все еще была забита до отказа. На туалетном столике лежали разнообразные побрякушки, клетчатый халат висел на крючке на двери, на подушке лежала теплая ночная рубашка кремового цвета. На полках многочисленные безделушки, целая армия детских игрушек, горы брошенных вещей. Я взяла в руки пыльного льва и заметила на нем длинный светлый волос, который запутался в искусственном мехе, — тонкая нить длиной в сорок сантиметров, вроде бы хрупкая, но сохранившаяся, несмотря на все прошедшие годы. На волос упал солнечный луч, и он словно засиял у меня в руке. У меня снова сжалось сердце от одиночества и отчаяния.

Дело близилось к пяти вечера, когда позвонили в дверь. Часы томительного ожидания тут же были забыты. С неприличной поспешностью я бросилась открывать.

На пороге стоял Том. Его волосы были растрепаны, а на щеке виднелась царапина. Он уже собирался развернуться и уйти.

— Передайте Эйлсе, что я дома, — попросил он. — Заехал всего на полчаса, и нам нужно поговорить. Вечером меня опять не будет — встреча с клиентом.

— Эйлсы здесь нет.

Он медленно повернулся, пока не оказался лицом к лицу со мной. Осторожно потер царапину на щеке.

— Мне казалось, что она собиралась провести у вас весь день. Я думал, что ей, наконец, удалось добраться до источника этого отвратительного запаха.

Лицо у него было серым и усталым, и даже немного жалким. На секунду я даже ему посочувствовала, но потом вспомнила его пьяные объятья с Далилой и расплавила плечи.

— Ее здесь нет, — повторила я.

Секунду-другую он стоял с полузакрытыми глазами. Потом кивнул.

— Хорошо. Да. Ну что ж. — Он поднял обе руки к голове, расставив локти в стороны. У меня создалось впечатление, что ему хотелось занять как можно больше места. — Но послушайте, с меня хватит. Так больше не может продолжаться. — Он развел руками так, словно в них раздувался шар. — Эта вонь. Она проникает сквозь стены. — Он сморщился в отвращении. — Я попытался найти объяснения. Думаю, что это сухая гниль — гниение дерева из-за грибка.

Я хотела закрыть дверь. Том сделал шаг вперед.

— Вам стало хуже, а не лучше, — заявил он. — Вы больны. Все усилия Эйлсы ни к чему не привели. Я о том… Что это? — Он показал пальцем и стал говорить громче: — Откуда это? Что это?

Я не ответила.

Кстати, это была барабанная сушилка для одежды, которую я нашла у железной дороги, когда возвращалась после встречи с Фредом.

— Пустите меня в дом. — Он сделал еще один шаг ко мне, возвышаясь на крыльце. — Я хочу посмотреть, что происходит.

— Нет.

— Я подам на вас жалобу в муниципалитет. Я добьюсь вашего выселения, если другого способа нет. Вы представляете опасность для общества.

Я дрожала, но мне удалось закрыть дверь и навалиться на нее всем весом.

— Последний шанс, — сказал Том.

В тот вечер я прислушивалась еще более внимательно. Доносились лишь шорохи. Кто-то играл на пианино (Беа?). Дверь захлопнули слишком громко (Мелисса?). Тихие голоса Тома и Эйлсы. По большей части, мертвая тишина, прерываемая только звуками отодвигаемых стульев в кухне, звоном посуды и чьим-то редким покашливанием.

Я была уверена, что на следующее утро раздвину занавески и увижу, как на меня смотрит клерк из муниципалитета. Может, бледное лицо луноликого Адриана.

Вместо этого я услышала постукивание, равномерное и настойчивое, словно кто-то очень легкими ударами забивал гвоздь. Тогда я взяла стакан, чтобы лучше слышать, и прижала его к стене в маминой комнате. Я поняла, что они занимаются сексом. Мужчина издавал напоминающие хрюканье звуки, женщина вскрикивала, громкость звуков нарастала. Значит, у них возобновились отношения. Но как это ужасно для нее, как унизительно после всего того, что я видела. После того, как он себя вел. Я отодвинулась от стены и со стыдом и смущением отбросила стакан в сторону.

Через несколько часов Эйлса прислала мне сообщение: «Простите за вчерашнее. Задержалась». Естественно, я ответила как ни в чем не бывало: «Ничего страшного». Она прислала следующее: «Придется отменить сегодняшнее занятие с Максом. Простите, что так поздно сообщаю. Конец семестра. Сумасшедший дом».

С моей стороны это было глупо, но я расстроилась. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и придумать ответ. В конце концов, я написала ей: «Нет проблем!» — и еще поставила «х» в конце.

После обеда, чтобы чем-то себя занять, я взяла Моди и поехала на автобусе в Клэпхем за новым картриджем для принтера. Обратно решила пройтись пешком. Было тепло, и в парке собралось много народа. Тут одновременно можно было увидеть картины и в стиле Брейгеля[37], и в стиле Ричарда Скарри[38]: маленькие дети носились на самокатах, лазили по деревьям, мешанина из мячей, собак и бутербродов. Неяркий свет: небо скорее белое, а не голубое. Листья над головой висели безжизненно, собирались завянуть и опасть, трава высохла, став бледно-оливкового цвета.

Я проходила мимо фургона с мороженым, от работающего двигателя которого шли горячие потоки воздуха, и внезапно, услышала, как меня зовут по имени:

— Верити! Идите сюда!

Вначале я подумала, что у меня галлюцинации. Всегда удивительно встретить человека, о котором как раз думал. Но под деревьями, между тропинкой и прудом, и правда стояла на коленях и махала рукой Эйлса.

Я чувствовала себя неловко по нескольким причинам, но все же пошла в ее сторону.

— Верити! — воскликнула Эйлса, радостно улыбаясь. — Я так и подумала, что это вы.

С ней вместе расположились семь или восемь других женщин. Я узнала Далилу, Триш и мамочку Софи с невидимыми брекетами, и еще нескольких с вечеринки. Они смотрели на меня, молчаливые, но улыбающиеся, этакий кордебалет из дам лет сорока с небольшим. Далила откинулась на локти, подставив лицо солнцу. Но в основном я помню много ног в белых джинсах и неподходящей обуви. Блондинка с неправильным прикусом — Сьюзи? — была в бледно-розовой блузке, в стиле, скажем «доярки».

— У нас был день спорта, — сообщила мне Эйлса, рукой прикрывая глаза от солнца. — Именно поэтому я все и отменила. Простите! Присоединяйтесь к нам!

Она все еще улыбалась, но в том, как она говорила, было что-то натянутое. Фальшивая радость.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала я, пристегивая поводок к ошейнику Моди, — но у меня много работы. На самом деле я тороплюсь. Мне надо было кое-что распечатать, а чернила в картридже закончились. — Я помахала пакетом в подтверждении своих слов.

— Ой, присядьте ненадолго. — Эйлса похлопала по месту рядом с собой, словно разговаривала с маленьким ребенком. — Я же вас не видела с самой вечеринки. Присядьте хотя бы на пять минут.

Я колебалась. Я так беспокоилась из-за нее, и вот она сейчас здесь. Мамочка Софи улыбалась, оскалив зубы, солнце придавало молочный оттенок ее невидимым брекетам. Я вспомнила мелочную злобу скучающих женщин в пабе. Далила, как я заметила, даже не обратила внимания на мое появление. Эйлсе было некомфортно с этими женщинами. Я снова почувствовала, что хочу ей только добра. Я же ее окрыляю — она сама мне это сказала. Моральная поддержка была меньшим, что я могла ей дать.

Эйлса немного подвинулась, и я втиснулась в освободившееся место, прижав подбородок к коленям, чтобы занимать как можно меньше места. Моди легла в траву рядом со мной, а я, удостоверившись, что собака удобно устроилась, обмотала поводок вокруг своей ноги. В этой напряженной позе я чувствовал, как пояс брюк врезается в живот, а часть спины при этом оголилась. Я потянула футболку, чтобы прикрыть спину. Эйлса похлопала меня по плечу.

— Боже, вам, наверное, жарко в этой куртке, — сказала она. — Хотите ее снять?

— Все в порядке.

— Вы еще и в ботинках!

— В них удобно ходить.

Началась суета, мне передали еду — маленький пластиковый стаканчик с розовым вином, баночку с хумусом из супермаркета и нарезанную на кусочки питу, чтобы в него макать. Я сделала несколько глотков вина. Я уже ела сегодня, как раз перед тем, как уйти из дома, — банку печеных бобов, — но все равно откусила питу. Женщины обсуждали школьные отчеты об успеваемости, которые им только что выдали. Некоторые сразу же вскрыли свои конверты, другие, включая Эйлсу, собирались сделать это дома. Она закатила глаза.

— Открою, только когда смогу налить себе что-нибудь покрепче, — сказала она, а потом добавила гораздо более тихим голосом: — Я хочу сказать, что у Беа, конечно, все в порядке, но… — Она бросила взгляд на Макса и произнесла одними губами: — Мне дурно.

Далила и Сьюзи в бледно-розовой блузке начали жаловаться на письмо с рекомендацией не прекращать на лето занятия математикой и письмом.

— Что за глупости? — сказала Далила.

— Каким образом? — присоединилась к ней Сьюзи в розовом.

Смуглая, чем-то похожая на птичку женщина, которую мне представили как «Розу, работающую полный день», спросила:

— Вы живете в соседнем доме?

— Да, — откашлялась я и добавила без всякой надобности: — Я соседка Эйлсы.

— Верити выросла в Тутинге. Она жила здесь всегда, — сообщила Эйлса, подчеркнув последнее слово.

— Какая редкость, — заметила Роза. — Не могу даже представить каково это. Перед тем, как перебраться в Уондсуэрт, мы с мужем жили на севере Лондона, а в годы моего детства и юности мы постоянно переезжали из-за папиной работы. У меня никогда не возникало ощущения, что это «мое» место. Что я в него вросла корнями, обосновалась должным образом. Не знаю, как это бывает. Но это показывает, что вы верный и преданный человек. Наверное, это дает вам ощущение внутренней опоры и достоинства, правда?

— Верити — очень достойный человек, — заявила Эйлса, сжимая мою руку. — И она столько вытерпела.

Я сделала еще один глоток из стаканчика, на секунду прикусив пластик зубами, наслаждаясь ощущениями. Мы сидели на небольшом пригорке. Я посмотрела на скамейку у пруда, на сам пруд, немного илистый, заросший по кругу тростником. Над ним кружили насекомые и птицы. Я почувствовала прилив гордости из-за того, что живу здесь так долго и, да, из-за того, что меня назвали преданной и достойной.

Я спросила у Розы, сколько у нее детей, она ответила, что двое: девочка-подросток, на год младше Мелиссы и мальчик Ферг, который учится в одном классе с Максом.

— А у вас? — спросила Роза.

— Только я, — ответила я. — Я ухаживала за матерью до самой ее смерти. Хотя это к делу не относится, но она сама была как ребенок.

Эйлса обмакнула кусочек хлеба в ярко-красный соус.

— Но у вас же есть младшая сестра, правда? Вы ведь в некотором роде вырастили ее.

Казалось, слова застыли у меня в горле, но я все-таки смогла выдавить:

— Да.

— Где она сейчас? — поинтересовалась Роза.

Я поднесла стаканчик к губам и услышала, как мое дыхание ударяется о пластик.

— В последний раз, когда я с ней говорила, она жила в Брайтоне.

— Очень мило. Я люблю Брайтон. У нее есть дети?

Комок в горле стал твердым, я почувствовала, как во мне нарастает паника и тревога.

— Нет.

— Верити давно не видела сестру, — пояснила Эйлса. — Они поссорились.

— Простите, — сказала Роза. — Мне не следовало спрашивать.

Я попыталась поставить пластиковый стаканчик на подстилку, но он отказывался стоять.

— Это не имеет значения.

Тогда я, наконец, сняла куртку, хотя и старалась держать руки плотно прижатыми к бокам, чувствуя пот. Разговор продолжался. Роза и Эйлса говорили о своих детях, разделяя жалобы на летнее домашнее задание. Роза трудилась «полный день» юристом в крупной фирме в Сити. Эйлса спросила, есть ли у нее планы на отпуск, и Роза ответила, что они собираются в Корнуолл.

— О точно! — воскликнула Эйлса. — У вас же там дом. У моря? Как здорово!

Макс, с россыпью веснушек на носу, теперь сидел рядом с Моди и чесал ей шейку. Милый, добрый Макс. Он всегда такой ласковый и нежный.

— А вы? — спросила у меня Роза, снова вовлекая меня в разговор.

— Отпуск — это не для меня, — сказала я.

— О, а я обожаю отпуск, — заявила Роза, словно это был вопрос вкуса, а не выбора.

Когда я это пишу, то понимаю, что могу показаться осуждающей. Но нет, я не хотела никого осуждать. Я никогда не испытывала неприязни к Розе, даже после всего случившегося. Она такой же продукт своего окружения и воспитания, как и я сама. Но подозреваю, что это одна из тех вещей, которые привлекли меня к Эйлсе, а также осложняли ей жизнь. Она не хотела быть жертвой своих детей или обстоятельств. Она хотела быть лучше, быть другой, она хотела большего. Она боролась с ограничениями, и этот инстинкт пробудил в ней лучшее. Но также и худшее.

— Эйлса? — Роза все еще не оставила тему отдыха.

— А, да. — Эйлса наблюдала за мной, но тут радостно улыбнулась. В этом году ничего особенного. Том арендовал домик. В Сомерсете.

— И когда вы туда собираетесь? — спросила я. В отпуск? Я и подумать не могла. — И надолго? — Я уже чувствовала боль от того, что меня покинут.

— В субботу. Мы его сняли на две недели. Том хочет пригласить потенциальных клиентов. Рики Эддисона и Пиппу Джонс, которые ведут кулинарное шоу. У них там дом, а Том пытается сделать их своими клиентами. — Она почесала руку. — А вы, Верити? Вы когда-нибудь куда-нибудь ездите? С Фредом? Он вас приглашал?

— На самом деле нет.

Она смотрела изучающе. У меня на мгновение замерло сердце.

— Вы выглядите расстроенной. С вами все в порядке?

Роза уже беседовала со Сьюзи, и я быстро сказала:

— Вчера ко мне приходил Том. Он вам сказал?

— Что ему было нужно?

— Хотел узнать, где вы. Когда выяснил, что не у меня, стал весьма агрессивным. Сказал, что собирается звонить в муниципалитет и жаловаться, и это меня немного встревожило.

Я чувствовала на себе ее взгляд.

— Не нужно из-за этого волноваться. Вы сами когда-нибудь пробовали звонить в муниципалитет? Если позвоните в службу охраны окружающей среды, как сделал он, и нажмете «шесть» или что там надо нажать, чтобы сообщить о «грязном или зараженный паразитами собственности», вы прослушаете запись, которая начинается словами: «Если у вас есть срочное сообщение о том, что ребенок находится в опасности…». Не знаю, ошибка это или сделано специально. Но вы попадаете в начало очереди звонящих, если хотите сообщить, что ребенок живет в грязном доме. В любом случае у Тома это отбило желание звонить. Он с отвращением бросил трубку, так что, по крайней мере на какое-то время можете вздохнуть свободно.

Я на самом деле глубоко вздохнула. Я даже содрогнулась, так все это давило на меня.

— О, бедная Верити. Простите Тома. Мне очень жаль, что он был груб с вами. Я с ним поговорю. Он обещал мне, что не будет ни во что соваться. Вы беспокоились, а я вам совсем не помогла. А у меня то одно, то другое, то третье. Вечеринка, потом нужно было искать этот дом для Тома — и достаточно большой для нас всех, и пригодный для приглашения богатых клиентов. И еще я занята оформлением сада у Рики в лондонской квартире. Но я должна был заскочить и проверить, как вы.

Я почувствовала, что у меня опускаются плечи. Она жила такой насыщенной жизнью. С ней все было прекрасно. Вечеринки, работа дизайнера, домик в Сомерсете. Как глупо было думать, что я ей нужна, что я имею хоть какое-то влияние на ее жизнь.

Я просидела там столько, сколько смогла вынести. Эйлса присоединилась к общему разговору, обсуждались подарки учителям на конец учебного года. Эйлса пошутила о магии ароматических свечей, может, их вручить учителям, и нашла какой-то смешной ролик у себя в телефоне, посмотрев который все смеялись. Я наблюдала за ней, и поняла, что она все-таки не посторонняя, она отлично вписывается. Она умела быть себя такой, какой ее хотели видеть. Когда я решила, что могу уйти, не показавшись при этом грубой, то взяла куртку, размотала поводок и встала. Я услышала треск пластика и возглас Розы.

— Простите! Работа зовет.

Я несколько раз сказала «до свидания», оторвала упирающуюся Моди от Макса, лаской которого она наслаждалась, и вскоре уже шла домой по главной дорожке в направлении Бельвью-роуд. У светофора я услышала шаги за спиной, но это оказался всего лишь бегун. Он догнал меня и побежал дальше, оставив после себя только тихие звуки музыки, которая неслась из его наушников.

Когда вечером того дня позвонили в дверь, я все еще готовилась к визиту представителей муниципалитета, поэтому открыла неохотно и не стала снимать цепочку.

На крыльце стояли Том и Эйлса. Он держал в руке бутылку вина, она — небольшой белый буклет, которым размахивала в воздухе.

— Ведомость Макса, — сообщила Эйлса, как только я сняла цепочку, — гораздо лучше, чем в предыдущем полугодии. В школе очень довольны его прогрессом. Пятерка по английскому, отмечены прилагаемые усилия и достижения. И с математикой тоже лучше, хотя есть две тройки. И прекрасные комментарии учительницы: как сильно выросла его уверенность в себе и… — Эйлса нашла нужную страницу и принялась читать: — «Он не боится говорить о собственном опыте и эмоциях».

Том кивал, он тоже был доволен. Я широко улыбнулась.

— Я так рада. Макс это заслужил.

— Так что мы здесь, чтобы поблагодарить вас. — Эйлса ткнула Тома локтем в бок, чтобы он передал мне вино. — Том хочет извиниться за свою вчерашнюю грубость. Правда, Том?

— Да. — Он откашлялся. — Простите. У меня был тяжелый день.

Я посмотрела на него. Бутылка в его руке была влажной от конденсата, он явно только что достал ее из холодильника.

— У нас есть предложение. — Эйлса взяла Тома под руку. — Чтобы поблагодарить вас и, может, продолжить вашу прекрасную работу, мы хотим спросить, не желаете ли вы приехать в Сомерсет на пару дней? Там большой дом, гостей мы не приглашали, а вы сказали, что никогда не ездили в отпуск. Что думаете? Вы с Максом могли бы немного позаниматься его грамотностью. Вам пойдет на пользу на несколько дней уехать из Лондона.

— Вы сможете по-новому взглянуть на свой собственный дом, — вставил Том. — Поездка может вас вдохновить. Вернетесь с новыми силами.

Я посмотрела под ноги. Сложно описать все эмоции, которые я тогда испытала, — унижение и смущение, восторженное замешательство. Я сказала им, что не могу. Не хочу «навязываться». Они отмахнулись от моих возражений.

— Это будет хорошо для всех нас, — заявила Эйлса. — Мы все от этого только выиграем.

Решение было принято.

Глава 16

Холщовая сумка с ручками.

Mini-break, сущ. — короткий отпуск: короткий отдых, продолжительностью два или три дня, включая выходные.

Вчера вечером Эйлса решила приготовить ужин, что-то с брокколи и макаронами, рецепт взяла с сайта «Сочные ароматы, стройные бедра». Я поражена, что она вообще может смотреть на специи, ведь это же непосредственная связь с последним приемом пищи Тома. Полагаю, это признак того, что она чувствует себя лучше. От детей пока не поступало никаких сведений, но Эйлса настроена оптимистично. Пока мы ели, она рассказала, что долго разговаривала со Стэндлингом (когда?), и он пообещал, что в ближайшее время ее ждут хорошие новости.

Я отправилась спать почти сразу после ужина. Это на меня не похоже, но разболелась голова — тупая непроходящая боль в районе висков. И со зрением что-то творилось. Эйлса помогла мне подняться в комнату, потом она принесла чашку чая с травами и села на край кровати. Наверное, я сразу же отключилась. Когда я проснулась через несколько часов, ее уже не было. Залаяла собака, или показалось? Я слышала шум в маминой комнате — вибрацию шагов Эйлсы, скрип дверцы шкафа, приглушенный стук упавшего предмета. Она что-то искала. Я не знаю что. Я могла бы спросить, но немного боюсь, когда она в таком настроении. В конце концов, я вставила беруши, чего не делала с тех пор, как она здесь появилась. Вынужденная глухота заставляет меня чувствовать себя уязвимой. Кроме того, я предпочитаю быть начеку на случай, если ей понадоблюсь.

Мы с Моди сели на поезд до Сомерсета. Это был самый обычный поезд — грохочущий, грязный и неудобный для такой долгой поездки. Я приготовила несколько бутербродов, но вагон был битком, и присутствие всех этих людей удержало меня от того, чтобы открыть контейнер с едой (некоторые люди почему-то болезненно относятся к запаху яиц). Из наушников женщины, которая сидела рядом со мной, доносилась какофония пронзительных и резких металлических звуков, и из-за них я не могла сосредоточиться на чтении очередного номера Week. А еще, должна признаться, я беспокоилась, дотерпит ли Моди до конца поезди. Но она дотерпела, доказав, что не все близкие существа, нас подводят.

Я почувствовала облегчение, увидев Эйлсу, которая приехала меня встретить. Я прошла за ограждение и вышла из маленького здания вокзала — и Эйлса тут же нажала на клаксон и стала мне махать. Она приехала на большой серебристой машине. Когда я подошла, она распахнула передо мной пассажирскую дверь. Моди без раздумья запрыгнула в машину, и я последовала за ней, устроившись на заднем сиденье. Эйлса пошутила по поводу размера моего багажа, потом нажала на газ, выехала со стоянки на кольцевую развязку, а потом на шоссе. Я прижала к себе Моди, когда Эйлса резко повернула направо, проносясь мимо школы, паба и садового центра. И только когда мы оказались на узкой улочке, по обеим сторонам которой тянулись невысокие живые изгороди, Эйлса заговорила снова. Машина возвышалась над зелеными ограждениями, напоминая большое неповоротливое чудовище.

— Как доехали? Все в порядке? Это был не слишком большим стрессом для вас?

— Нет. Все прошло… легко, спасибо.

— С вами все в порядке? — Она бросила взгляд на меня. — Мне кажется, что вы похудели. Да?

— О, не думаю. — Я перехватила Моди, чтобы расстегнуть молнию на непромокаемой куртке. — Я немного устала, так что рада вырваться из дома.

— А я рада, что мы можем помочь вам с небольшим отдыхом, — сказала Эйлса. — Хотя должна вам признаться, что у нас полно гостей — я перепутала даты. Да и дом оказался более тесным, чем казалось по фотографиям на сайте. И это притом, что стоит он целое состояние, черт побери! — Она глянула на меня, потом снова стала смотреть на дорогу. — И с собаками нельзя, честно говоря. Но думаю, что нам удастся сохранить в тайне присутствие Моди.

— О, простите!

— Нет. Нет. Это не имеет значения.

— Не могу поверить, что я не уточнила этот вопрос, Эйлса. Простите.

— Не беспокойтесь! Все в порядке.

— Я могу уехать в любой момент.

Я поймала себя на том, что пытаюсь застегнуть куртку, но при первой попытке потянуть бегунок вверх что-то заклинило. Дернула его несколько раз, и тогда он все-таки поддался. Я снова застегнула молнию до самого подбородка. Я была готова расплакаться.

— Очень хорошо, что вы приехали, и неважно, с собакой или без. Макс будет страшно рад.

Теперь живые изгороди с двух сторон стали гораздо выше. Дорога становилась все уже. Листья липли к окнам, ветки цеплялись за зеркала.

— Должна вас предупредить, что у нас сейчас собралась большая толпа, — сообщила Эйлса, поворачивая на перекрестке. — Далила приехала одна. У них сейчас трудности с Джонни. Он забрал детей на выходные, и ей нечем было заняться. Еще у нас Роза — вы встречались на пикнике — напросилась к нам на пути в Корнуолл. Так что она здесь с мужем и двумя детьми.

— Домик у моря.

Эйлса бросила на меня взгляд.

— Да. У вас хорошая память. Ее сын Фергюс учится в одном классе с Максом, и мы подумали, можно ли и его будет отправить на ваши курсы по ликвидации безграмотности? Роза была впечатлена, как улучшилась успеваемость Макса.

Курсы по ликвидации безграмотности? Успеваемость. Я и подумать не могла, что все будет так официально.

— Да, конечно.

— Отлично. Так, кто еще? — Она показательно вздохнула. — Да, Рики и Пиппа. Вы же их видели на вечеринке? Они позвонили и спросили, могут ли прийти на обед на этой неделе, а не на следующей. Она очаровательная, и еще у них маленький ребенок — просто чудо. Я лучше знаю Рики — помните, я помогала ему с садом? Конечно, было бы удобнее, если бы они приехали тогда, когда их приглашали. Но Тому нужна эта работа, поэтому выбора у нас на самом деле нет.

В живой изгороди показался проем, ворота, мелькнуло поле. Эйлса снизила скорость.

— Мы приехали.

Дом оказался элегантным строением из светлого камня в окружении великолепных пейзажей. Задняя стена выходила прямо на переулок, но спереди он был прекрасен — настоящий георгианский фасад с великолепными окнами от пола до потолка, типичными для Сомерсета. Вокруг него шла широкая каменная терраса, окаймленная пышными цветочными клумбами, а лужайка тянулась до аллеи из деревьев — я слышала какой-то шум: ветер или река позади? С другой стороны простиралось поле, на котором паслись овцы, и возвышался холм с единственным деревом, выделявшимся на фоне неба как Иисус на кресте.

На первый взгляд место казалось безлюдным. Но на террасе стояла жаровня, полная углей и оберток от сладостей, на скамье забытая пустая чашка из-под кофе и тарелка с остатками, вероятно, торта. Эйлса указала налево — за лужайкой с маками, розами и статуями находился теннисный корт. Два фигуры размахивали ракетками.

— Я вернулась! — крикнула Эйлса.

Более высокая фигура подняла обе руки и отбила мяч с такой силой, что соперница, Далила, отпрыгнула в сторону, чтобы от него уклониться.

— Ублюдок! — закричала Далила.

Эйлса покачала головой.

— Дети у бассейна, — сообщила она. — Он вон там.

Она махнула в сторону калитки в ряду густых деревьев, с той же стороны дома, что и теннисный корт.

Слышалось пение птиц, низкие голоса лесных голубей, чириканье синиц и приятное жужжание насекомых. Небо было великолепного голубого цвета с прожилками облаков. Я поставила сумку на землю.

— Как тут прекрасно, — искренне сказала я.

— Хотите искупаться?

— Я не взяла купальник, — ответила я слегка взволнованно.

— Купальник мы найдем. Я сейчас вам покажу, где мы вас разместили, хорошо?

Я снова подхватила сумку и перебросила через плечо.

— Веди, Макдафф[39].

Она повела меня вдоль террасы, но мы не вошли в дом сквозь открытые двустворчатые стеклянные двери от пола до потолка, а пошли дальше, спустились по широким ступеням, сделанным из железнодорожных шпал, затем двинулись по посыпанной гравием дорожке, которая петляла в высокой траве. Мы обогнули дом с дальней стороны и подошли к небольшому низкому строению. Я предположила, что это амбар.

— Вы будете жить в перестроенном хлеву, — сказала Эйлса. — Не смейтесь. Это прелестная пристройка. Мы подумали, что вам будет комфортнее здесь. Немного больше свободы.

Она раскрыла дверь, а я последовала за ней. Мы сразу же оказались в длинной узкой гостевой комнате. В одном конце стояли двуспальная кровать и комод, в другом стол, на котором лежал блокнот и ручки. Вокруг него, как я заметил, стояли три стула.

— Мы подумали, что вы могли бы заниматься прямо здесь. Детям лучше, когда есть отдельная рабочая зона. Таким образом, остальная часть дома остается свободной и…

— …не запятнанной ужасами грамматики.

— Да, вы все поняли правильно. Хорошо. Я вас ненадолго оставляю, чтобы вы пришли в себя, переоделись с дороги. А потом… Даже не знаю… Если не хотите в бассейн, то, может, сходим прогуляться? Я бы с радостью размяла ноги.

— Отлично, — кивнула я.

Когда Эйлса ушла, я отодвинула в сторону стопку полотенец и легла на кровать. Моди запрыгнула ко мне, что почти точно было запрещено, и свернулась калачиком на подушке. Комната оказалась довольно милой — чистенькой, с ковром на полу. Хорошо, что мне предоставили отдельное помещение, вероятно, Эйлса именно это имела в виду под «свободой». Мне было бы тяжело сразу оказаться в толпе, необходимость участвовать в разговоре давила бы на меня. Но, тем не менее, здесь, в одиночестве, я чувствовала странную пустоту. Все было оформлено в серо-желтых тонах, стены оставались голыми — даже ни одной картины не висело. Рядом с кроватью стояли часы — в чуждом мне современном кубистском стиле. Я опустила ноги на пол и выдвинула верхний ящик комода — ничего. Я решила разобрать сумку, чтобы хоть как-то заполнить пространство. Потом зашла в душевую и налила стакан воды из-под крана. Я нашла свой бутерброд с яйцом и съела его, сидя за столом, — чувство голода после этого только усилилось. А что мне делать, если я очень сильно проголодаюсь? Ничего. Кухню мне не показали. Мимо магазинов мы не проезжали. «На пару дней», — говорила Эйлса. Пара — это два. Но люди не всегда правильно используют слова, и значение получается туманным. И слова «пара» и «несколько» стали взаимозаменяемыми. Когда я только планировала поездку, она казалась мне короткой, и я чувствовала разочарование, но теперь, когда я здесь, я не знала, как пережить это время. Впереди маячило что-то темное и неизвестное. Я не знала, сколько времени мне сидеть в этой комнате. Эйлса оставила меня здесь «ненадолго». Десять минут? Полчаса? Больше?

Когда я, наконец, вышла из хлева и пошла назад по тропинке, Эйлса уже ждала меня на террасе. Со стороны бассейна доносились крики и плеск воды. Эйлса была одна, сидела на скамейке, сжав ладони между колен. Она смотрела вперед — через долину, на единственное дерево на горизонте. Черты ее лица показались мне резкими, а глаза словно подернуло пеленой. Лицо казалось тусклым и отсутствующим. При виде меня она вскочила и изобразила на лице улыбку. Она сменила шлепанцы на кроссовки, за спиной висел небольшой рюкзачок.

— Наконец-то! Вы что, решили вздремнуть? Том с Далилой пошли в бассейн, но я сказала, что жду вас. Прогуляемся?

Я пробормотала извинения, и мы отправились в путь: мимо припаркованных машин, вверх по переулку. На мои извинения Эйлса ответила, что на самом деле совершенно не имеет значения, когда я появилась, — мы же отдыхаем. Да и дел у нее особо нет, если не считать уборки и готовки, которые ей уже порядком надоели. В самом конце переулка мы повернули направо, на тенистую дорожку, с двух сторон которой росли деревья и кустарники. Почти сразу мы оказались на пешеходной тропинке, идущей вдоль поля. Моди тянула поводок, стараясь вырваться на свободу, издавала разочарованные резкие звуки, так что я почти ее отпустила.

— На вашем месте я бы этого не делала, — заметила Эйлса. — Вокруг полно овец, и фермеры не в восторге от бегающих собак. Мы же не хотим, чтобы ее застрелили.

— Моди не должна быть расстреляна, — ответила я, заимствуя фразу у доктора Джонсона[40].

Не уверена, что Эйлса узнала цитату.

— Будем надеяться, что нет, — сказала она.

Тропинка была узкой и заросшей, нам пришлось пробираться гуськом. Эйлса — впереди, за ней бежала собака, потом тащилась я. Какое-то время мы шли между полем и колючей живой изгородью, потом оказались под липовыми деревьями и шли то в тени, то под солнечным светом, пока не добрались до ворот. За ними простиралось открытое пастбище. Здесь тропинка, наконец, стала шире, и мы смогли идти рядом. Слева нависали деревья, иногда встречались ивы, и петляла маленькая речушка. Справа — до маленькой густой рощи — простирался луг с высокой травой, из которой выглядывали маргаритки, лютики и маки. Я слышала звук бегущей воды, жужжание насекомых, которое сливалось в единый звук, время от времени прямо мимо уха пролетал кто-то громкий и целеустремленный, гудящий как самолет. Высоко над нашими головами кричали стрижи.

— Как прошла неделя? — поинтересовалась я.

— Прекрасно.

Стоял теплый день, хотя и не такой жаркий, как предыдущие. В ивах шелестел прохладный ветерок. Небо затянуло тучами — барашков становилось все больше и больше, и они густыми волнами наплывали на солнце.

— Том сейчас не так напрягается из-за работы?

— Ну, он был рад отпуску, если вы об этом.

— Он на самом деле доволен оценками Макса?

— Да, и это большое облегчение.

По мере того, как тропинка сворачивала от реки, подъем становился все круче. Мы шли молча — слышалось только наше дыхание. Когда мы достигли вершины холма и оказались в пятнистой тени деревьев, я замедлилась, и Эйлса остановилась. Мы обернулись, чтобы взглянуть на луг, на качающуюся на ветру траву, на лютики на длинных стеблях и маргаритки, на дом за лугом — виднелась часть крыши, на деревья и блестящую на солнце воду. Эйлса сделала несколько глубоких вдохов.

— Какое это облегчение, черт побери, уйти от них от всех.

— О боже! — Я поправила очки, подняв их повыше на носу. — Кажется, вы не в духе.

— Со мной все в порядке, — сказала она, а потом повторила по слогам: — В по-ряд-ке. — Она выдохнула, надув щеки, и фыркнула. — Просто здесь у меня больше работы, чем в Лондоне, вот и все. И я не ожидала, что заявится Далила. Меня кто-нибудь спрашивал? Нет, fait accompli[41]. Да, все прекрасно проводят время, но кто-то подумал о еде? — Эйлса потерла ладонь большим пальцем, затем почесала. — Простите, зудит. Вчера резала лук. Столько ртов. И они все считают, что еда просто появляется на столе — по волшебству. Вы меня понимаете?

Я не стала отвечать. Я понимала, что я — еще один рот, поэтому предпочла держать его закрытым.

У лица Эйлсы начала жужжать муха, и она отогнала ее рукой.

— Я — брюзга. Простите. Еще и бессонница. Такое бывает, если я не принимаю лекарства. Вы же помните, что я их не принимаю. Только ради всего святого, не говорите Тому. Он меня убьет.

— Ох, дорогая, мне кажется, ситуация слишком напряженная для вас.

Я могла бы еще кое-что сказать — спросить, но Моди все так же рвалась с поводка, издавала сдавленный задыхающийся звук, и мне приходилось прилагать массу усилий, чтобы удержать ее.

— Ой, да отпустите же собаку, — сказала Эйлса, словно это она с ней боролась.

Я наклонилась, но Моди так напрягла шею, что ошейник затянулся туже, и мне, с моим артритом, оказалось сложно справиться с застежкой. Пришлось постараться, но, в конце концов, у меня получилось, и Моди рванула вперед, как борзая, которую долго сдерживали перед забегом. Она неслась в высокой траве, опустив голову, обратно к реке и вскоре исчезла из вида.

— Проклятье! — воскликнула Эйлса. — Куда она помчалась? Назад на поле? Вы не заметили, были ли там овцы или нет?

— Я не видела.

— Она будет за ними гоняться? Надо было проверить, там ли они. Они могли сбиться в кучу у дальнего забора.

— Я не знаю.

— Может, и не было их там, — продолжала Эйлса, потирая подбородок. — Вчера фермер был здесь, но…

Я больше не могла это терпеть. То и дело спотыкаясь и подворачивая ноги, я отправилась назад по тропинке. Земля под ногами была неровная и вся в ямках, трава била меня по икрам, очки скакали на носу. Почему я спустила ее с поводка? Почему Эйлса предложила это сделать? В данных обстоятельствах это было безумием. Ее могут застрелить.

— Моди, Моди! — кричала я.

Дыхание стало неровным, я чувствовала боль и жжение в груди. Я слышала Эйлсу, но ее голос звучал где-то далеко. Она не бежала. Она не паниковала. Ее совершенно не волновало, застрелят Моди или нет. Для нее это будет всего лишь мелким неудобством.

Когда я добралась до реки, боль в грудной клетке усилилась.

— Моди! — с трудом выдохнула я. Сердце судорожно сжалось. Я повысила голос: — Моди!

Неужели она убежала на другое поле? В любую секунду может раздаться звук выстрела? Что мне делать? Здесь есть ветеринар? А мы сможем добраться до него вовремя? Я услышала звук шагов Эйлсы, ее дыхание, и снова побежала — спотыкаясь и почти падая. Зрение затуманилось от слез, пульс стучал в ушах.

И да… Я знаю, что вела себя смехотворно и глупо. Наконец, сквозь зеленые и желтые ветки ивы, я заметила Моди — всклокоченную белую шерсть. Она опустила голову и пила из реки. Как только я снова ее позвала, собака подняла голову и побежала ко мне, прорываясь сквозь ивовые ветки, тоже тяжело дыша. В это мгновение я поняла, что вела себя как идиотка. Я злилась, сердце продолжало судорожно стучать в груди. Я пристегнула поводок к ошейнику, наклонилась, уперлась локтями в бедра и попыталась восстановить дыхание.

— Вот она. — Эйлса догнала меня. — С паникой покончено.

— С паникой покончено, — с трудом повторила я.

— Бедная Верити, — сказала Эйлса, похлопав меня по плечу.

— Со мной все в порядке.

— Вы очень бледны.

Я покачала головой.

— Вы дрожите.

— Через минуту со мной все будет в порядке. — Я потерла крошечные кровавые пузырьки на лодыжках.

— Наверное, нам все равно стоит вернуться.

— Да. — Я распрямилась.

Она пошла вперед, я за ней.

— Когда вернемся домой, выпьете чашку чая, — сказала Эйлса. — Это то немногое, что Далила способна сделать без посторонней помощи.

Я издала неопределенный звук.

Через несколько минут Эйлса вздернула подбородок и снова посмотрела на луг.

— Вот такой в моем понимании и должна быть правильная лужайка с полевыми цветами. Может, стоит тут выкопать несколько штук и взять домой.

— Тут нет васильков, — заметила я.

— Вы правы. Нет Centaurea cyanus.

Я сглотнула.

— Для них нужно вспаханное поле, и поэтому они на самом деле не являются полевыми цветами.

Эйлса рассмеялась, глядя на меня из-под ресниц.

— Знаете, что мне в вас нравится? Вы ничего не упускаете. Далила очень раздражает, правда?

— Она не из тех людей, которые мне нравятся.

— Дело в том, что мне приходится с ней мириться, потому что они с Томом всегда были так близки.

Сердце на мгновение замерло у меня в груди.

— Слишком близки? — решилась спросить я.

Эйлса отвела взгляд.

— Они давно знакомы — в детстве были соседями, строили дома на деревьях, вместе играли, а потом, перед университетом, еще и какое-то время встречались. Она всегда была в него немного влюблена, а он ей подыгрывает. Хотя он ужасно флиртует.

Мы дошли до ворот. Я остановилась, опершись на них.

— О, значит, ничего серьезного, — сказала я с облегчением.

Эйлса снова посмотрела на меня.

— Надеюсь, что нет. — Она рассмеялась. — В противном случае мне придется его убить.

Хотела бы я тогда знать наверняка, что будет дальше. Так трудно о чем-то говорить с уверенностью, особенно когда точность так важна, как сейчас. Хотя я помню детали, возможно, мне все это привиделось или приснилось.

Я помню, как протянула руку к высокому стеблю с цветками-зонтиками, которое росло в ложбине между рекой и воротами.

— У меня в саду столько бутеня клубненосного, — сказала я. — Он так буйно разрастается. Но очень быстро вянет, если его сорвать.

Может, это и не был бутень клубненосный. Может, это был лютик, колокольчик или наперстянка. У многих полевых цветов есть двойники. Я уверена, что смогу придумать и другие примеры, если постараюсь… Например, у вьюнка есть вероломная кузина ипомея. Этот список можно продолжить.

Но что бы это ни было, Эйлса схватила меня за руку и потянула прочь.

— Не прикасайтесь к нему. Даже если просто коснетесь, у вас на руке останутся волдыри.

Я осмотрела руку. Мне стало не по себе, когда я подумала про свой дикий сад.

— Откуда вы знаете, что это не бутень?

— Легко. Посмотрите внимательнее. Это растение более темного зеленого цвета, и листья другие — более перистые. — Она наклонилась и осмотрела стебель. — Видите эти пурпурные пятнышки? Бутень цветет гораздо раньше, цветочки чуть розоватые, немножко мохнатенькие. Если возьмете в руки и разломите, то увидите, что у бутеня треугольный стебель, а у болиголова пятнистого круглый и полый. И он отвратительно пахнет. — Она сморщила нос. — Мышами.

Мышами. Я не хотела, чтобы это врезалось мне в память, но оно врезалось. Пахнет мышами.

Глава 17

Карточная игра «Чудеса света» Top Trumps.

Nocturnal, прил. — ночной: если речь идет о человеке, это тот, кто занимается каким-то делом или активен по ночам; предпочитающий действовать по ночам.

Когда мы вернулись, в доме все бурлило. Мокрые следы пересекали террасу, на стульях висели и валялись полотенца, сидели подростки. Из дома слышались голоса. В дверь вышла Роза в летнем платье и большой шляпе, держа чашку в одной руке и печенье в другой.

— О, еще двое к чаю, — крикнула она при виде нас.

В кухне играла музыка. Чуть позже я узнала, что это саундтрек к мюзиклу «Гамильтон». Что-то более тихое доносилось со стороны Беа, которая разговаривала по телефону, стоя на верхней ступени лестницы.

Роза съела печенье, приобняла меня одной рукой, другую протянула Моди: дала понюхать ее, прежде чем начала гладить, — верный признак собачника (может, именно поэтому я и сомневаюсь на ее счет). Том и еще один мужчина, вероятно, муж Розы — Гэри, также вышли из дома, чтобы нас поприветствовать. Оба были бледными и имели лишний вес, что оказалось очень заметно, когда они надели шорты и немного тесноватые рубашки-поло. Оба с солнечными очками на голове. Похоже, Том решил отращивать бороду. Он подмигнул мне, явно отложив на время все угрозы и запугивания.

— Чай? — спросил он. — Или чего-нибудь покрепче?

— Я только что использовала остатки молока, — сообщила Далила, которая вышла вслед за ними из кухни. Она распустила вьющиеся волосы. На ней был купальник с оборочками в стиле 1950-х годов, и полотенце вокруг талии.

Эйлса радостно улыбнулась.

— Я быстро съезжу в магазин, — произнесла она нараспев, но в голосе слышалось негодование. — Ключи? Том? Лучше съездить сейчас, а то будет поздно. Ужин на одиннадцать человек сам себя не приготовит.

— Может, Верити хочет выпить? Можно открыть бутылочку. Д.Л. [он назвал знаменитого британского актера] прислал мне бутылку отличного шампанского.

Эйлса откашлялась.

— Я съезжу за молоком, — сказал Гэри, обнимая Розу за плечи и словно говоря: «Взгляните: мы — счастливая семейная пара: услужливый муж, благодарная жена».

Эйлса улыбнулась.

— Это было бы отлично. И давайте пока не будем открывать шампанское, хорошо? Верити нужно заниматься с нашими оболтусами, для этого требуется трезвая голова.

— Понятно, — Том закатил глаза. — Слишком рано для шампанского.

— Как мило с вашей стороны, Верити, — сказала Роза. — Я столько слышала про вашу помощь Максу — насколько лучше он стал учиться после того, как вы взяли его в клещи. Мальчики! Вы готовы?

Я уже уселась за стол в саду, но тут же быстро встала. Не ожидала, что «работа» начнется уже сегодня. Хотя, наверное, если мы хотим провести не одно занятие, надо начинать. И что за выбор фразы? «Взять в клещи»?

— Ужин в восемь, — объявила Эйлса.

Макс и Ферг, которые играли в карты Top Trumps[42], без особого энтузиазма восприняли смену планов на день. Я узнала Ферга — видела его на пикнике в парке. Он был выше Макса почти на голову. Сочетание сандалий и спортивных носков казалось настолько уродливым и бессмысленным, что, вероятно, было продиктовано модой. Я быстро поняла, что это серьезный парень, который собирает все факты, а потом сравнивает собственные знания о вещах со знаниями человека, рядом с которым находится. Мы еще не успели дойти до моей комнаты, а он уже два раза поставил Макса в тупик. В первый раз он объявил, что Дорога дьявола находится в Нортумберленде, а не Уэльсе, а во второй спросил, что найдет человек, если отправится на прогулку по Юпитеру.

Макс явно был в сомнениях.

— Его же называют красной планетой, не так ли? — подала голос я.

— Нет, это не красная планета. — Ферг выглядел еще более довольным собой. — Красная планета — это Марс. Хотя на Юпитере есть Большое Красное Пятно.

— Красную почву? — высказал предположение Макс.

— Нет.

— Красные скалы?

— Нет.

— Сдаюсь.

— Ты не можешь отправиться на прогулку по Юпитеру, — довольно объявил Ферг. — Там нет твердой поверхности.

— О-о…

— То есть ты не можешь там гулять, потому что фактически не можешь по нему идти.

— Ага.

— То есть невозможно отправиться на прогулку, даже если бы и хотелось. Понимаете?

Никто из нас не ответил.

— Так что, когда я спрашивал про прогулку по Юпитеру, ты должен был ответить, что не можешь этого сделать.

— Ты очень умный, — заметила я.

Мы добрались до моей комнаты, я открыла дверь и впустила мальчиков.

— Фу, что это за запах? — спросил Ферг.

Я проскользнула мимо них, сгребла со стола остатки сэндвича с яйцом, скомкала в руках промасленную бумагу и бросила в небольшое мусорное ведро в ванной, открывавшееся нажатием на педаль.

— Крошки, оставшиеся от моего обеда, — ответила я. — Помидор и яйцо.

— А почему вы ели помидор и яйцо?

— Яйцо — потому что люблю его. Помидор — один из пяти овощей, которые я ем в течение дня, — ответила я, выдвигая стулья, чтобы они могли сесть.

— Помидор — это фрукт!

— В день нужно съедать пять овощей или фруктов, — вставил Макс. — Не имеет значения, чего именно.

Я не поцеловала его, хотя мне хотелось это сделать.

— Итак, сегодня мы займемся языковым восприятием, — заговорила я. — К счастью, я прихватила два экземпляра текста для работы. Один брала для себя, но ты, Ферг, можешь его взять. Я буду читать через твое плечо. Будем использовать так называемый метод УДП — укажи, докажи, проанализируй. Макс, помнишь? Это тот метод, который мы нашли на сайте подготовительной школы. А ты, Ферг, слышал когда-нибудь про эту систему?

Он ответил, что не слышал, и заерзал на стуле, когда я объясняла ему суть этого метода. Ему явно не понравилось, что он про что-то не знал. Очевидно, он раньше пользовался методом 1234.

Ферг перевел взгляд на Моди, которая запрыгнула на кровать.

— Сегодня мы воспользуемся моим методом, — объявила я.

— Собака не должна забираться на мебель, — сказал он.

— Я знаю.

— Это бездомная собака.

— Нет, она не бездомная. Она моя. У бездомной собаки нет хозяина. Она подобранная и спасенная. И у нее есть чип. А значит — не бездомная.

Мне не следовало вступать с ним в спор. Не знаю, что на меня нашло.

Ферг смахнул челку со лба.

— Она бездомная. Том рассказывал о ней моим маме и папе, пока вы гуляли.

— Она не бездомная, — повторила я, доставая из сумки тексты.

— Том сказал, что бездомная. Том сказал, что Эйлса всегда подбирает заблудших и бездомных.

Я заранее распечатала тексты, скачанные из интернета, в двух экземплярах. В комнате стоял резкий запах. Я подумала о скомканной упаковке для пищевых продуктов, валявшейся на дне мусорного ведра в ванной.

Заблудшие и бездомные — waifs and strays — термин, появившийся в четырнадцатом веке. Речь шла о привилегии, положенной лордам по одному из англо-нормандских законов. Тогда слово waif означало любой предмет, на который никто не претендовал, обнаруженный на территории землевладельца, а stray означало любое домашнее животное — например, корову, — которое зашло на эту землю.

Я знала, что наше с Томом отношение друг к другу не потеплело. Но мне совершенно не нравилась мысль о том, что он с кем-то меня обсуждает. Кто хочет, чтобы о нем думали как о бездомном — как о тощем, босом оборванце или беспризорнике? Или как о заблудившейся корове, бездомной собаке или ком-то подобном. Ну, я была кем угодно, но только не ими. Большое спасибо. У меня, между прочим, имелся собственный дом. Но еще мне хотелось знать, в какой длинный список меня включили — кого еще «подобрала» Эйлса? И кто такой Том, чтобы так оценивать нашу дружбу, пусть и кажущуюся невероятной? Это в большей степени говорило о его презрении к Эйлсе, чем обо мне.

Я уже была готова пропустить ужин и не идти в дом к восьми часам, но, в конце концов, победил голод. Я за весь день съела один бутерброд, даже обещанная чашка чая не материализовалась.

В эти дни я очень четко осознаю, что раздражаю Эйлсу. «Прекратите суетиться», — сказала она мне сегодня утром, когда я спросила, не принести ли ей тост. Но, по-моему, лучше бомбардировать гостя предложениями что-то съесть, чем игнорировать его.

Поднимаясь по лестнице, я услышала негромкий гул голосов, потом взрыв смеха и перезвон стекла — что-то поставили на каменную поверхность. Низко над лужайкой пролетела птица, издавая клохтанье. На улице все еще было светло, но в доме горел свет, а над кустами натянули гирлянду с маленькими лампочками. Беа, Мелисса и еще одна девочка-подросток расположились в кухне — я увидела их сквозь окно. Они сидели за столом, глядя в телефоны. Все остальные расположились на открытом воздухе, на террасе вокруг огня. Гэри и Роза сидели на скамейке, напротив них Далила и Том на деревянных стульях. Макс и Ферг склонились к огню и тыкали палками в тлеющие поленья. Ближе всех ко мне оказалась Эйлса, полулежащая в шезлонге.

Я замерла на верхней ступеньке. Я и не подумала, что к ужину следует переодеться. Женщины были в платьях, а мужчины в рубашках с яркими узорами. Эйлса облачилась в хлопковое платье в восточном стиле ярко-розового цвета. Оно было более облегающим, чем те мешковатые одежды, которые она носила обычно.

Она вздрогнула, заметив меня, стоящую в тени.

— Не Моди, — произнесла Эйлса слишком быстро. — От нее не пахнет.

— Мне нравится Моди, — заявила Роза. — Мы говорим о другой собаке.

— О собаке фермера, — вставила Далила.

Том ухмыльнулся.

— Как там жизнь в свинарнике? — спросил он.

— В хлеву, — поправила его Эйлса.

— Я его и имел в виду. — Том встал и принес еще один стул. — Занятие прошло нормально?

— Очень хорошо, — ответила я и опустилась на стул, кивнув в знак благодарности.

Гэри поднял глаза от газеты.

— Надеюсь, Ферг хорошо себя вел.

— Прекрасно.

Том показательно застонал.

— Думаю, он показал Максу, что значит заниматься.

Макс в это время стоял на четвереньках, и тут его плечи опустились. Я с трудом сдержалась, чтобы не погладить его по голове. Он бросил палку, которой шевелил угли, в огонь и смотрел, как она горит.

— Ничего показывать не требовалось. Они оба были сосредоточены на заданиях.

Том налил бокал шампанского из бутылки, которая стояла на полу, и протянул мне.

— Вот как? Ну, тогда давайте это отметим, — сказал он пафосно, а потом демонстративно поклонился.

— Благодарю вас, — ответила я, стараясь сымитировать его, но ошиблась с интонацией. Тон получился такой, словно у учительницы, ставящей на место непослушного ребенка.

Эйлса поймала мой взгляд и подмигнула. Том опять уселся на стул рядом с Далилой. У нее на платье был длинный разрез, и она терла обнаженное бедро, словно массируя мышцу.

От одного из поленьев взметнулись искры.

Роза извинилась передо мной за «нашествие незваных гостей». Они уже завтра поедут дальше в Корнуолл, где Гэри с детьми проведут все лето. У нее же самой отпуска только две недели.

— В нашей семье маме приходится работать, чтобы все остальные могли жить так, как они привыкли.

Эйлса задала несколько вопросов о доме в Корнуолле. Снесли ли они стену, чтобы увеличить кухню? А что решили делать с сараем? Удалось ли получить разрешение муниципалитета на перепланировку? Даже в той природоохранной зоне?

— Как здорово, — повторяла Эйлса, хотя Роза сказала, что пора менять крышу. — Как здо-ро-во.

Гэри сидел на другом конце скамьи и рядом с ним лежала куча субботних газет, раскрытых на страницах со спортивными новостями. Тут он поднял голову, хотя до этого участия в разговоре не принимал, и обратился ко мне:

— Верити, Роза сказала, что Эйлса помогает вам с какими-то работами по дому?

Я сделала небольшой глоток шампанского.

— Да. Но не с новой крышей, конечно. Она помогает мне избавиться от хлама.

— Избавиться от хлама? — Том издал саркастический смешок. — Простите, — добавил он, поймав взгляд Эйлсы. — Простите. Я знаю, что это не смешно.

— О, это сейчас очень модно, — вставила Далила. — Избавление от хлама. Есть даже шоу на Netflix, которое все смотрят.

— Метод Мари Кондо[43], — сказала Роза. — Нужно подержать каждый предмет в руке и почувствовать, вызывает ли он у вас прилив радости.

— Или ярости, — добавила Эйлса.

Роза положила руку на спинку скамьи и разгладила воротник на поло мужа.

— «Не держите дома ничего, о чем вы не можете сказать, что оно полезно или красиво». Кажется, так сказал Уильям Моррис[44]?

— Вроде так, — кивнула Эйлса. — Хотя у нас у всех разные представления о красоте и полезности. И я полагаю, что представления Верити не всегда совпадают с моими.

Она улыбнулась мне. Она не хотела быть жестокой. И она играла на публику. Я опять подумала о Фейт, о том, как она, когда мы были молодыми, могла быть мила со мной, когда мы были вдвоем, но на людях я часто становилась объектом ее шуток. Я сидел, подсунув под себя руки, деревянный стул был шершавым под моими ладонями. Я шевелила пальцами, пока в один не впилась заноза.

— Никогда не знаешь, что может оказаться полезным, — заметила я. — От молотка нет никакой пользы, пока вам не требуется забить гвоздь. Пинцет не нужен, пока не соберетесь выщипывать брови. Вы можете просто не осознавать полезность каких-то предметов — например, железной палки, куска веревки — пока вам не потребуется что-то починить, и не окажется, что как раз требуется что-то подобное. И, конечно, красота — это понятие относительное, даже для одного человека, — продолжала я, слегка заикаясь от волнения. — В один день человек готов умереть за папоротники и пальмы, а на следующий — за васильки и маргаритки.

Эйлса выглядела удивленной. Она встала и сказала, что ей нужно посмотреть, как там ужин. Я предложила свою помощь, но она покачала головой.

— Все под контролем. Я вас позову, когда все будет готово.

Она прошла через распахнутую дверь на кухню, и мы услышали, как открылась духовка и зашипел горячий жир.

Я почувствовала на себе взгляд Тома.

— Дом Верити — это просто сокровищница полезных и красивых вещей, а также предметов, которые, возможно, менее полезны и менее красивы, — сказал он. — Но я хочу знать, что она хранит в спальне на втором этаже в задней части дома. Никого туда не пускает — ни за что. Комната заперта.

Он оглядел всю компанию.

— Каждой женщине нужна своя комната, — заметила Роза. — Я не люблю, когда кто-то заходит в мой кабинет. Даже Гэри. На самом деле, когда у меня появится кабинет в Корнуолле — ради чего и затеяна вся эта возня с перестройкой сарая, — он тоже будет всегда заперт.

Я с благодарностью посмотрела на нее.

— Это была комната моей сестры, — сказала я. — Не только была, но и есть. Никаких тайн. Никаких трупов, никакой готической камеры пыток или что вы там вообразили. — Я издала смешок, который постаралась сделать легким и звонким. — Просто комната моей сестры.

— А ваша сестра к себе никого не пускает? — Гэри опять оторвал глаза от газеты.

— Ее сестра там не живет, — ответила Роза. — Они не разговаривают.

Гэри застонал:

— Боже, ох уж эти семейные ссоры. Это всегда ужасно.

— А из-за чего вы поругались? — Далила уперлась локтями в колени. — Из-за чего-то конкретного?

— Да. — Я почувствовала, как боль растекается в нижней части грудной клетки. Мне стало трудно дышать. — Нет.

В эту минуту из кухни вышла Эйлса с большим блюдом с едой, поверх розового платья она надела передник, заляпанный кровью.

– À table[45], — объявила она по-французски.

Я с облегчением встала и последовала за другими к стоящему в саду столу. Том усадил меня справа от себя, как почетную гостью. Эйлса нарезала мясо. Ужин был восхитительным — толстые куски говядины в горчичном соусе и несколько салатов. Темнело медленно. Мы выпили еще вина. Я почти ничего не говорила, но в тот вечер чувствовала себя частью их компании. Никто больше не упоминал Фейт или мой дом, или мой сад. Это был легкий, ни к чему не обязывающий разговор о детях и животных, деревенских праздниках и местных замках, побережье, выпечке хлеба — обо всем и ни о чем.

В какой-то момент разговор зашел о завтрашних гостях.

— Они очаровательные, — сказал Том. — Они оба.

Роза вопросительно приподняла бровь.

— И также богатые. Как удачно.

— Я слышала, что он большой ходок, — сообщила Далила.

— Твои слова можно толковать двояко, — заметил Гэри. — Это комплимент или как?

— В любом случае это плохие новости для Пиппы, — сказала я.

А когда все рассмеялись, я почувствовала исходящее от них тепло и доброе отношение.

— Она гораздо умнее, чем кажется, — сказал Том.

Я очень быстро заснула — благодаря шампанскому и красному вину, — но проснулась час спустя. Сна не было ни в одном глазу. Я лежала в чужой кровати, а в голову лезли ужасные мысли и воспоминания. Я сбросила одеяло, моя ночная рубашка промокла от пота. В конце концов, я встала и раскрыла дверь. На улице было темно, стоявший напротив сарай выделялся низким черным силуэтом. Я вышла на улицу, прислушиваясь к собственному дыханию, к тихим шорохам и скрипам, к шарканью собственных ног, и пересекла маленький дворик. Дом вырисовывался на фоне чернильного неба. Я села в самом низу лестницы, прижала подбородок к коленям, наслаждалась прохладой, идущей от камней. Сад был наполнен тихими дребезжащими и скрежещущими звуками. Ночные жуки спешили по своим делам, падали листья. Ночь стояла безлунная, но мои глаза быстро привыкли к темноте. Шторы на всех окнах были задернуты. Я видела, что еще не все угольки погасли, и от остатков костра шло неяркое свечение. В отдалении мерцала единственная лампочка из гирлянды. Ее слегка раскачивало ветром, и я задумалась, почему же она горит сама по себе. Может, гирлянда на солнечных батареях? Или у этой лампочки оказался более мощный аккумулятор, чем у остальных. Но пока я на нее смотрела, она вдруг резко сдвинулась вправо и погасла. И нечто рядом с ней тоже изменило положение и двинулось в направлении меня, резко вдохнув. Значит, это была совсем не лампочка, а кончик тлеющей сигареты.

Моя первая мысль была о том, что моя ночная рубашка очень тонкая и прозрачная, что, конечно, глупо в моем возрасте. Я обхватила руками колени и натянула ткань до икр, прижала край к лодыжкам. Я вся напряглась, внезапно мне стало холодно. Я чувствовала себя одновременно беззащитной и смущенной, словно меня застукали в неположенном месте. Я тихо дышала, стараясь вообще не двигаться.

— Да, я тоже. Да.

Это было сказано шепотом, но я услышала, потом тишина. Я не была уверена, что вообще что-то слышала.

— Да. Если сможем.

Теперь я четко видела очертания фигуры, и не могла ошибиться. Только у него такая походка — он всегда размахивает руками. Силуэт отделился от темных кустов и двигался по террасе, слышался тихий голос. Белый фон узорчатой рубашки выделялся в темноте, слово фосфоресцировал. Он прошел мимо очага, раздался звук опрокинутой бутылки. Остановился и наклонился, чтобы поднять ее, потом снова пошел прочь от дома — сделал несколько шагов по террасе в моем направлении. Когда он остановился рядом с оливковым деревом, я услышала шорох ветки, увидела, как она покачнулась, когда он коснулся листьев. Я чувствовала запах костра, которым пахла его одежда, терпкий аромат средства после бритья.

— Нам придется попробовать, — произнес он сквозь зубы.

Я затаила дыхание.

У него за спиной раздался скрип, потом скрежет — словно открывали окно или дверь, потом тихие шаги, снова звон опрокинутой бутылки, кто-то выругался себе под нос, потом прошипел:

— Том!

— Мне нужно идти, — сказал он.

Призрачная фигура, очертания которой я видела, приблизилась, теперь я могла рассмотреть голые ступни и ноги, пижамные шорты и майку. Шлепанье босых ног по террасе.

— С кем ты разговариваешь? — спросила Далила.

— Ни с кем. По работе.

Он поднял руку, в которой держал телефон, а Далила попыталась его выхватить.

— У тебя виноватый вид.

— Вовсе нет.

— С кем ты разговаривал?

— Не твое дело.

Далила сделала шаг в сторону.

— Я тебе не верю, Том Тилсон. И не верила никогда.

— Да пошла ты…

— Завел любовницу?

— Ты уходишь от Джонни? — ответил он вопросом на вопрос.

— Ты уходишь от Эйлсы?

— Да пошла ты…

Сейчас, на бумаге, это похоже на ссору. Но это было совсем не так. Я не знаю, как передать легкость, с которой они общались друг с другом.

Он сел на верхнюю ступеньку. Его колени были согнуты, и он издал тихий стон, устраиваясь поудобнее. Далила стояла над ним, Том вытянул обе руки и положил ей на бедра. Резкий вздох или смешок с ее стороны. Он потянул ее вниз, пока она не оказалась на коленях рядом с ним. Один из них что-то сказал — кажется, Том, — Далила наклонилась к нему. И больше никаких слов я не слышала — ни дерзких, ни агрессивных, никаких, а только звук соприкосновения губ, скольжение рук по волосам, быстрый настойчивый шорох одежды, и трение кожи о кожу.

Глава 18

Итальянская заправка для салата Newman’s Own.

Anaphylaxis, сущ. — анафилаксия: сильная реакция на антиген (например, укус пчелы), к которому организм оказывается гиперчувствительным.

Я промерзла до костей к тому моменту, как добралась до кровати. Да к тому же все тело затекло от долгого неподвижного сидения в одной позе. Наверное, происходившее можно было назвать «страстными ласками» — из тех, что запрещены в общественных местах. Или, может, «фроттаж» — статью про это слово меня пока не просили редактировать, но судя по онлайн-версии Большого Оксфордского словаря, оно впервые было задокументировано в 1933 году Х. Эллисом. Значение: особая форма сексуального поведения, которая представляет собой желание тереться, не снимая одежды, о тело также одетой женщины, обычно не только в области гениталий.

Наконец, они разошлись по обоюдному согласию, шепотом и стонами — к моему облегчению, если не к их, — уговорив друг друга встать и вернуться в дом.

Я была потрясена увиденным и услышанным, но я бы солгала, если бы не призналась в том, что испытала и чувство удовлетворения — я получила доказательство своей правоты. Эйлса должна об этом знать, мне придется ей все рассказать. Но еще я подумала про антидепрессанты и книги из серии «Помоги себе сам», ее раздражение из-за постоянной готовки и любовь к диетам и про то, как она однажды сказала: «Мне придется его убить». Это было горько и жестоко. Может, незнание лучше. Я натянула одеяло до подбородка, но минуту спустя опять сбросила. Нет, на мне лежит моральная ответственность. И тем не менее — быть гонцом с такой вестью… Никто не хочет для себя такой роли. Хотя лучше знать, чем жить в неведении.

В комнату просачивался рассвет — в щель под дверью, по краям штор и из-под них. Мне не терпелось поскорее покончить с этим. Подождать часов до девяти? А, может, пораньше? Восемь — вполне приемлемое время. Я уставилась на электронные часы, желая, чтобы цифры менялись быстрее. Оденусь, пойду в дом и предложу Эйлсе прогуляться. Я думала о том, какие слова лучше использовать, как все сформулировать. «Мне очень жаль, что приходится про это рассказывать». Я стала представлять, что произойдет дальше. Эйлса захочет уехать. Проще всего на поезде. Я представила, как мы вдвоем сидим в вагоне на пути назад в Лондон. Эйлса, вероятно, расплачется и будет благодарить меня за поддержку, за то, что я осталась рядом с ней. Я возьму ее за руку. Может, она заберет с собой и Макса. Когда мы вернемся, она переедет в мой дом. Они оба переедут.

Когда я открыла глаза, солнечные лучи уже добрались до подушки. Меня разбудил какой-то шум. Я села. Моди стояла на задних лапах и скреблась в дверь. Часы показывали 11:12.

Я так резко вскочила, что закружилась голова. Моя одежда была разбросана по полу, я собрала ее и оделась. Губы пересохли, во рту пустыня. Я открыла дверь в яркий солнечный день и выпустила Моди во двор, она тут же присела, потому что больше не могла терпеть. Небо было голубым и совершенно чистым. На крыше сарая напротив ворковал голубь, кричали галки. Ночные события спутались у меня в голове и представлялись туманными. Я попыталась сосредоточиться. Что мне делать? О боже! Теперь я не могу сказать Эйлсе, что дело срочное. «Случилось что-то ужасное. Я хотела вам об этом рассказать. Но вначале мне нужно было поваляться в постели».

Я накормила Моди и заперла ее в комнате, а затем медленно поднялась по ступеням к дому. Не могла же я весь день прятаться в хлеву.

Когда я вышла на террасу, она оказалась пуста. Никого не было и на теннисном корте, ни звука со стороны бассейна. На гравии подъездной дороги виднелись следы шин, но обе машины исчезли.

Я вошла в кухню. Несколько кружек и куча грязных тарелок с хлопьями стояли рядом с плитой. Я хотела сунуть их в посудомойку, но она оказалась забита чистой посудой. Я села на табуретку и задумалась, что же делать. Я понятия не имела, куда они все исчезли. Они ждали, пока я проснусь? Я пыталась вспомнить, планировали ли мы занятие с мальчиками. Боже праведный, надеюсь, никто не приходил меня проведать, не открывал дверь и не видел, в каком состоянии комната. Куда они могли уехать? В церковь? Нет. По магазинам? Может быть. Маленький червячок сомнения грыз меня: кто-то из них упоминал рынок? Блошиный рынок? Мысль превратилась в уверенность.

Я встала и открыла дверцу холодильника. Вонь. Контейнер из нержавейки занимал всю нижнюю полку. В нем лежала сырая курица, дольки чеснока, толстые куски лимона и все это было посыпано какими-то специями красного цвета. Какие-то люди — клиенты Тома — должны приехать на обед. Видимо, это мы и будем есть.

Закрыв холодильник, я нашла чистую миску и насыпала в нее хлопьев, которые съела в сухомятку — без молока. К банке с вареньем была прислонена кулинарная книга, раскрытая на странице «Курица по-каталонски». Когда Эйлса вернется, ей будет некогда со мной говорить — нужно будет готовить обед. Разговор придется отложить.

Я поставила миску к остальной грязной посуде и огляделась. Прошла через кухню в небольшой холл. Слева была лестница на второй этаж, прямо — гостиная. Я заглянула в гостиную. Квадратная комната была обставлена со вкусом: пустой камин, обтянутый синей тканью диван, стулья в тон, толстые занавески с цветочным рисунком и много бархатных подушек малинового цвета. Пахло там странно — вроде плесенью и чем-то сладковатым, — так пахнут старые подушки. Следы просмотра телевизора: на полу клетчатое одеяло, на кофейном столике раскрытая коробка конфет Cadbury Heroes.

Остановившись внизу лестницы, я раздумывала, стоит ли рисковать. Мне было любопытно исследовать дом, но если они вернутся и застанут меня в спальне, то воспримут это как желание сунуть нос в чужие дела. Я положила руку на перила и вглядывалась вверх, запрокинув голову. Вероятно, поэтому и смогла уловить звук — такой тихий, что мгновение мне казалось, будто это скрип окна или двери. Но затем я услышала его снова. Это был один из тех звуков, ради которых приходится напрягать слух — иначе его не уловить. Прислушавшись, я услышала какой-то фоновый шум — низкий гул — и еще какие-то почти нечеловеческие, животные, звуки, но издаваемый человеком — причитание, вздох, всхлип.

Я больше не колебалась. Сработал инстинкт. Я бежала, перепрыгивая через две ступеньки. Я знала, что это Эйлса, у меня не было никаких сомнений. Я узнала ее голос и поняла, что случилось. Она все знает. Что-то ее насторожило. Она видела их прошлой ночью, или утром Том сам ей рассказал. И теперь они уехали, а она осталась одна.

Я добралась до площадки. Передо мной оказалось несколько закрытых дверей, звук шел из дальней правой, из спальни, расположенной над гостиной. Нужная мне дверь была приоткрыта, и я шагнула к ней. Звуки стали громче. Я снова остановилась, меня все еще одолевали сомнения. Не хотелось вмешиваться и смущать Эйлсу, но мысль о ее печали и отчаянии была невыносима. Я все-таки толкнула дверь, хотя не стала сразу же заходить в комнату.

Кровать стояла у дальней стены, между двумя окнами. Эйлса лежала на ней в одиночестве, на животе, повернув лицо, лежавшее на подушке, в сторону. Ее тело было странно изогнуто под одеялом, руки находились под телом, глаза закрыты. На подушке лежал телефон со светящимся экраном. Эйлса тяжело дышала, тихий гул не прекращался.

Кровь прилила у меня к лицу. Я прикрыла рот рукой. Мне с трудом удалось подавить возглас — увиденное страшно смутило меня. Я попятилась из комнаты и прикрыла за собой дверь.

На протяжении всего дня я вспоминала то мгновение, когда осознание происходящего совпало со страхом быть обнаруженной. Ужас, что Эйлса может увидеть меня. Это было совершенно особое чувство стыда, смешавшееся в моей голове с романом Тома. Я тайком наблюдала за ними обоими, что привело к какому-то отвращению к самой себе и плохому самочувствию.

Всего через несколько минут у дома появились машины, захлопали дверцы, захрустел гравий под ногами. Я сидела за кухонным столом, делая вид, что разгадываю кроссворд, когда они ввалились толпой, заполняя дом шумом и пакетами. Дети понеслись купаться, Роза и Гэри отправились наверх собирать вещи. Том и Далила принялись разбирать покупки — литр молока, пачка сливочного масла, листья салата, грязные на вид, крем для рук Neutrogena и прямоугольная коробка с надписью «Телохранители».

Выкладывая листья салата на стол, Том заметил:

— Вы пропустили интересную поездку, Верити. Мы ездили на блошиный рынок в Баркомбе[46]. Там столько всего — как раз по вашей части.

— Я проспала, — сказала я. — Следовало встать пораньше, конечно. Простите.

— Да ничего страшного. Мальчишки были рады, что их занятие с вами откладывается.

Далила в рваных джинсах и кружевном топе весело кружила по кухне.

— Извини, — сказала она, протискиваясь перед Томом, чтобы открыть холодильник.

Она включала кофеварку, когда в кухню зашла Эйлса с влажными после душа волосами.

— Ты как раз вовремя, — излишне бодро произнесла Далила. — Кофе?

— Да, пожалуйста. С удовольствием.

Эйлса прошла мимо нее и стала разгружать посудомоечную машину, со звоном расставляя тарелки в шкафчике.

— Я не знала, что куда ставить, — сказала я.

— Неважно, — отмахнулась Эйлса. — Я все сделаю.

— Я нашел аптеку, — сказал Том, кивая на коробку с надписью «Телохранители», стоявшую на столе. — Виниловые, не латексные, но все равно должны помочь.

— Спасибо.

Эйлса сняла крышку с крема для рук, выдавила немного на ладонь и намазала обе руки. Потом открыла коробку, достала пару тонких перчаток — такие используют врачи — и надела их. Она пошевелила пальцами, как злой ученый, планирующий свой следующий шаг.

Я рассмеялась, чтобы как-то компенсировать свое бездействие — могла бы расставить посуду. Далила изобразила на лице сочувствие.

— Бедняжка, — сказала она. — А ты не думала попробовать…

И она начала перечислять всякие гомеопатические средства. Я не знаю, как Эйлса воспринимала все эти советы — она стояла спиной ко мне: сверилась с рецептом из книги, достала контейнер из холодильника, выложила курицу на противень из нержавейки и отправила ее в духовку, с грохотом захлопнув дверцу.

Я продолжала прятаться за кроссвордом из субботней газеты. А подготовка к обеду шла все более напряженно, так что я перебралась за стол в саду. Я понимала, что могла бы помочь, только не знала, как. Я хорошо помню первые дни работы в муниципалитете, свою досаду и раздражение. Знала, что должна что-то делать, но была слишком застенчивой, чтобы спросить, что именно. И сейчас я почувствовала, как немеют руки и ноги, застывшее невнятное выражение на лице. Раскладывая на столе приборы, Гэри очень вежливо спросил меня, на каком поезде я планирую ехать в Лондон — у него определенно сложилось впечатление, что я уезжаю в этот день. Я подняла газету, чтобы освободить место для ножа и вилки, и сказала, что останусь еще на одну ночь. Он кивнул. На меня нахлынула волна стыда от собственной никчемности и чувство, что все ускользает от меня, что я все делаю неправильно.

Мы уже обедали, когда приехали гости. В кухне и на террасе восхитительно пахло сочной жареной курицей с луком и чуть менее приятно подгоревшим чесноком. Эйлса открыла духовку и объявила, что курица «совершенно испорчена». Роза и Гэри не находили себе места — им не терпелось поскорее отправиться в Корнуолл, пока не стемнело. А дети, по словам Эйлсы, «умирали от голода», что было не очень правдоподобно, учитывая, что все утро они ели хлеб с шоколадной пастой. Том несколько раз выходил на дорогу — проверял, не сидят ли в кустах два медиамагната? — но в итоге согласился начать без гостей.

За столом оставили свободные места, и он напоминал челюсть, в которой не хватает зубов. Том сидел во главе, место справа от него пустовало, за ним расположился Гэри. Слева от Тома сидели Далила, Роза, потом было пустое место, потом Эйлса. Я устроилась в дальнем конце, с одной стороны от меня был Макс, с другой Мелисса. Я была рада отвлечься на детей. Мы с Максом играли в игру, которую я позаимствовала у «Радио 4». Я называла три слова и их определения, а он должен был догадаться, какое слово выдуманное. К нам присоединились даже Мелисса с Беа, хотя Ферг заявил, что игра скучная. На другом конце стола Том усиленно жевал, всем видом демонстрируя, что мясо слишком жесткое. Эйлса чувствовала себя несчастной. Она положила себе совсем крошечный кусочек курицы, но постоянно отщипывала подрумянившуюся корочку с краев картофельной запеканки, так что явно съела больше, чем собиралась. Далила рассказала длинную историю, как еще подростками они с Томом ходили на вечеринку, не успели на последний автобус и им пришлось идти домой пешком. Это было так скучно, что даже Роза не могла реагировать с энтузиазмом.

Все почувствовали облегчение, когда услышали звук подъезжавшей машины. Рики выскочил из нее первым и сразу же направился к нам — он пригнул голову и махал руками: то ли танцор, то ли семафор.

Том вскочил на ноги, опрокинув стул, и мужчины встретились у парадной двери дома, стали хлопать друг друга по спине в чрезмерно веселом приветствии.

— Ты пожалеешь о том, что приехал, после того как попробуешь курицу! — Том заговорил со смешным акцентом, который я никогда раньше от него не слышала. — Прости, друг. Кто не успел, тот опоздал.

Отпрыгнув в сторону, Том изобразил пистолет из указательного и большого пальцев. Рики, одетый в спортивные штаны и обтягивающую черную футболку, по-борцовски схватил Тома за шею и зарычал. Рики посмотрел на Эйлсу через плечо Тома и подмигнул. Она быстро отвернулась.

За их спиной появилась Пиппа, длинноногая и длинноволосая, в свободных белых брюках и белом топе. В рюкзачке на груди она держала ребенка.

— Привет, — поздоровалась она, помахав рукой. — Простите, что опоздали, это я виновата. Полночи не спала, поэтому утром все делала медленно, да еще ошиблась адресом.

Глаза у нее были необыкновенно ясные и голубые, как будто смотришь на них через увеличительное стекло. Говорила она мягким и веселым голосом, а носовые гласные произносила типично для уроженки Эссекса.

Все поднялись им на встречу, несколько минут любезничали, умилялись младенцу и сокрушались по поводу пути, который им пришлось проделать, будто Рики и Пиппа пришли пешком с Северного полюса. Эйлса разливалась соловьем. Как мило, что они приехали. Выяснилось, что у них с Рики была еще одна встреча по поводу лондонского сада. Доволен ли он планами? Видела ли их Пиппа? Как ей живется в Бате? Как часто она приезжает в Лондон? Неужели все это время она работала? Ребенок чудесно вписался в ее режим дня. Как здорово. Эйлса была такой фальшивой, что смотреть на это было невыносимо. «Потрясающе! — повторяла она. — Потрясающе!»

Рики сделал ей комплимент — она переоделась в длинное зеленое шелковое платье.

— Шикарно, — сказал Рики. — Это твой цвет. Том, я надеюсь, что ты за ней внимательно следишь.

Эйлса сначала обрадовалась, а потом смутилась, сжала руки перед собой.

В конце концов, вновь прибывшие уселись за стол. Мелиссу, Беа и Макса попросили собрать грязные тарелки и принести чистые. Я встала, чтобы тоже помочь. (Моди спала в тени, мордочка дергалась, а лапами она делала небольшие круговые движения.)

— Вы можете принести салат? — спросила Эйлса. — Он стоит на столике сбоку.

— Конечно.

— И заправку! — крикнула она мне в спину.

Миска с листьями салата стояла на кухонном столе на самом солнцепеке, и выглядел он совсем непривлекательно. В глубине холодильника я нашла заправку от Пола Ньюмана[47] и вылила часть в салат. Но когда я поставила миску перед Эйлсой, она принюхалась и спросила:

— Что вы использовали? Я же имела в виду домашнюю заправку. Она стояла там же на столике сбоку. — Она пододвинула миску в центр стола. — Простите!

Я вернулась на свое место. Мне стало жарче, чем раньше, бюстгальтер прилипал к телу, на лбу выступила испарина.

Через несколько минут Эйлса заявила, что, раз дети поели, мы можем «втиснуть» еще одно занятие. Ферг сопротивлялся — «Только не это!» — а Роза, выпившая несколько бокалов вина, не стала его заставлять. Но, к моему удовольствию, Макс был счастлив проводить нас с Моди до хлева.

Он подхватил палку и лупил ею по высокой траве, когда мы спускались по ступеням.

— Что угодно, только не сидеть больше за этим столом. Такая скука!

— И такая жара, да? Жалко, что Ферг не пошел.

— А мне не жалко. Лучше без него.

У меня в комнате было душно, и я так и не прибралась. Оставила валяться в беспорядке несколько вещей, а Моди нашла половую тряпку и разорвала ее на части. Я собрала одежду, выбросила куски синей ткани, оставшиеся от тряпки. Макс сидел за столом.

— Можно поиграть в ту игру, где мы составляем длинные слова, — сказал он.

— Или, может, прогуляемся?

Я надела на Моди ошейник, пристегнула поводок, и мы вышли из хлева: свернули направо, прошли через задний двор и по узкой тропинке вышли к ручью. Думаю, что это был приток той реки, вдоль которой мы гуляли с Эйлсой. Это был неглубокий каменистый ручей с неровными берегами, скрытый в тени высоких деревьев. Мы шли вдоль него пока не набрели на несколько камней, лежавших в русле, и, осторожно ступая по ним, перебрались на другой берег. Пару минут мы стояли на залитой солнцем поляне. До нас долетали звуки из дома: гул голосов, стук мячей на теннисном корте, визг Беа, плеск воды. Жужжали насекомые. Быстро пронеслась стрекоза.

— Я больше не буду играть в World of Warcraft, — сообщил Макс. — Папа говорит, что у меня мозг загнивает от этой игры.

— О боже! И ты тоже так думаешь?

— Я не знаю.

Вдали послышался шум трактора.

— Наверное, стоит играть поменьше, если это порадует твоего отца, — сказала я.

Макс подобрал палку и со свистом обрушил ее на цветки бутеня.

— Что бы я ни делал, его это не радует, — заявил Макс. — Я и сам ему не нравлюсь.

Тон его был непринужденным. Звучи он более расстроенно, я бы получше обдумала ответ. Но моя голова все еще была переполнена событиями прошлой ночи.

— Твой отец не ценит то, что имеет, — сказала я. Макс посмотрел на меня — и я увидела мольбу в его глазах, но опять упустила свой шанс. — Я тебя ценю, — продолжала я. — А я не член семьи, так что это в два раза важнее. — Потом я сменила тему. — Бутень клубненосный внешне очень похож на болиголов.

Макс пошел вверх по заросшей тропинке, и я последовала за ним. Ежевика, высокая трава, большие цветочные головки царапали голые ноги Макса. Мы свернули налево — тропинка шла по полю, потом вверх через заросли колючего кустарника к единственному дереву на пригорке. Я пыталась придумать какое-нибудь задание, так что мы сочинили рассказ про спаниеля, который сбежал из дома, где к нему плохо относились, и стал жить с лисами в лесу. Мы должны были по очереди придумать предложение, но Макс взял инициативу в свои руки. Спаниель оказался в стае гончих, охотившихся на одну из лис, с которой он подружился. Я сейчас уже не помню подробностей — хотя даже набрала этот текст на компьютере, когда вернулась в Лондон, — но рассказ был полон чувственных и эмоциональных деталей. Основной конфликт — между возбуждением собаки, участвующей в погоне, ее инстинктом убивать, и эмоциональной связью с добычей — был проработан с настоящим вдохновением. При мысли об этом рассказе у меня по спине пробегают мурашки.

— Блестяще, — похвалила я.

— А какой будет конец?

— Не знаю. Может, тебе удастся как-то вернуться к началу.

— Вроде как спаниель ведет лис в тот дом, где его били, и мстит?

— Мне нравятся истории о мести, — рассмеялась я.

Макс остановился.

— У меня получилась настоящая история, да?

— Именно!

— Ух ты!

— Моя работа здесь закончена, — объявила я.

Вернувшись, мы застали Мелиссу и Беа в кухне. Работала посудомоечная машина, а сушка возле раковины была заполнена шаткой грудой перевернутых вверх дном тарелок. Мелисса сообщила нам, что Роза, Гэри и их дети уехали, а «мама с мужиком» играют в теннис. Далила пошла в комнату отдохнуть, а «остальные» у бассейна.

Я налила воды для Моди, и собака принялась жадно пить. Беа наклонилась, чтобы ее погладить, и спросила, можно ли ей прогуляться с Моди по саду.

Я согласилась. Хотя не следовало. В итоге я осталась страдать от безделья и жары. Будь у меня в руке поводок Моди, я бы туда не пошла. И так было бы лучше. Когда дом был полон людей, а потом часть разъехалась, трудно приспособиться к изменениям. Мне было любопытно посмотреть бассейн. Но сперва мне стоило бы пересчитать всех гостей…

Терраса огибала дом, и у дальнего ее конца, за углом здания, обустроили квадратную лужайку с каменными плитами в центре. За ней возвышался ряд невысоких деревьев, их густые кроны были подстрижены в форме шара, а между ними — калитка из кованого железа, украшенная сердечками и листочками.

Калитка была прикрыта, я толкнула ее, но она поддавалась с трудом — нижний край цеплялся за землю и траву. В результате я приложила слишком большое усилие, и, преодолев сопротивление, она отлетела прямо в дерево. Так что теперь мне пришлось высвобождать ее из веток и листвы. Листья были тонкими, темными и остроконечными. Форма их показалась мне знакомой, но я не сразу смогла вспомнить, как называется это дерево, хотя у меня было смутное ощущение, что оно ядовитое. По какой-то причине я ассоциировала его со смертью.

Сперва я заметила бассейн и только потом все остальное. Он был продолговатой формы, вода доходила до краев — зеленая и мутная. По моим представлениям, бассейн должен выглядеть несколько иначе. Уж если вы тратите деньги и усилия, стоит убедиться, что вода будет правильного голубого цвета: цвета рубашек Aertex[48], меламиновых тарелок для пикника, летних платьев 1950-х годов и ставней французских домов. А не эта унылая серая школьная форма.

К этому времени дня бо́льшая часть бассейна и половина зоны отдыха находились в тени, так что все лежаки передвинули на одну сторону. Следы отдыхавшей компании: брошенные полотенца, лиф от купальника, лежавший на земле словно змея, бутылка из-под вина, пустые стаканчики, засунутые в горшки с лавандой, ведерко с тающим мороженым.

Но осталось всего два человека, и они оба уставились на меня.

— Добрый день, Верити, — поздоровался Том.

Он сидел на краю одного из лежаков, спиной ко мне, неловко повернув голову. На нем были только плавки, и я увидела верх его межъягодичной складки.

— Привет, — кивнула Пиппа. — Как дела?

Она лежала на соседнем лежаке всего в нескольких сантиметрах от Тома. У нее были обнаженные плечи и бледные длинные ноги. Она едва шевельнулась.

Я могла бы повернуться и уйти через ту же калитку. Инстинктивное желание — спасаться бегством. Но поступив так, я бы усугубила интимность происходящего. Я им помешала. В этом я не сомневалась. Увидев меня, они замолчали, и я осознала, что разговаривали они тихими голосами о чем-то личном. Уголком глаза я видела блеск воды, бездонные глубины. За бассейном рос еще ряд смертоносных деревьев. Сонная оса ползла по мороженому. Но Пиппа заговорила со мной, и у меня не было выбора, кроме как сделать шаг вперед. Том поднялся на ноги, и только тогда я смогла рассмотреть женщину: лямка малинового купальника опущена, она кормила ребенка.

Том сделал два шага к бассейну и с легким всплеском, практически беззвучным дрожанием воды, соскользнул в него. Потом над водой появилась его голова, он подплыл к бортику и положил подбородок на скрещенные руки, глядя на Пиппу.

Я понятия не имела, что мне делать. Шла медленно, словно вышла подышать и случайно сюда забрела. Я вздохнула, пытаясь показать, что мне нравится вид, нравится день. Я старалась не смотреть на Пиппу, но чувствовала, что ее лицо поднято вверх, и была уверена, что она смотрит на меня.

— Вот, пожалуйста, — сказала она. — Тут еще несколько.

Осторожно спустив правую ногу с лежака, она ступней вытолкнула что-то из-под него. Затем, продолжая держать ребенка на сгибе локтя, запустила под лежак свободную руку. Ее волосы соскользнули на один бок, обнажив длинную белую шею, а она все пыталась дотянуться до миски, засунутой слишком далеко.

— Да, конечно, — сказала я, быстро подходя к ней. — Я отнесу все это в кухню.

— О, правда? Спасибо огромное. Вы так любезны! — Она была так довольна собой за доброе отношение к прислуге. Ее рука продолжала ощупывать пустое пространство, как вдруг она вскрикнула. Ее тело резко наклонилось вперед, ребенок оторвался от груди. — Ой! Ой!

— Что, что? — Том вылез из бассейна.

— Идиот! Как раз когда я… — Она вроде начала смеяться, но потом ее лицо исказила мука. — Вообще-то… Ой!

Пиппа встала, размахивая рукой, то подносила ее ко рту, то отводила в сторону, взволнованно переступала с ноги на ногу. В другой руке она все еще держала ребенка, но не прижимала к себе, и он начал издавать тихие сердитые крики, запрокинув голову.

Теперь Том стоял рядом с ней.

— С тобой все в порядке?

Пиппа внимательно смотрела на кожу между большим и указательным пальцами.

— Меня укусили. Черт, это была оса или пчела? У меня аллергия.

— Я не знаю.

Его мокрые плавки прилипли к ягодицам. Эластичный пояс оставил красные следы на коже.

— Мне нужен шприц с адреналином, — сказала Пиппа с ноткой истерики в голосе. — Он у меня в сумке. Где моя сумка? Рики!!!

— Может здесь? — Том заглянул под лежак. — Нет. Где она?

Голова Пиппы начала делать странные судорожные движения, но она пыталась взять себя в руки. Ее взгляд метнулись ко мне, потом к Тому, все еще сидящему на земле, и обратно ко мне. Я сделала шаг вперед. Теперь она паниковала по-настоящему. Я решила, погладить ее по руке. Ребенок плакал громче и настойчивее, и когда я подошла к Пиппе, она сунула его мне.

— Вы можете его подержать?

В моих руках, откуда ни возьмись, появился младенец — кожа, плоть и кости. Не спеленутый кокон, а лишь слегка укрытый куском муслина. Его руки и ноги были крошечными и морщинистыми, как у старика. Личико было словно помято, глазки закрыты, беззубый ротик распахнут, подбородок дрожал. Никто не обращал на меня внимания, а я стояла и держала это кричащее существо, такое ценное для родителей. Я понятия не имела, что с ним делать, — задыхалась и дрожала, осознавая свою неприспособленность для такой задачи. Том вскочил и поспешил за Пиппой, которая была уже у калитки. Они оба звали Рики, и я слышала, как Рики кричит в ответ. Топот ног, движение, активность — но за калиткой. В доме громко хлопнула дверь. Но здесь у бассейна оставались только я и младенец, который теперь орал и извивался, удержать его было невозможно несмотря на то, что он вроде был маленьким и хрупким. Теперь он не казался мне единым целым — нечто распадающееся на множество дергающихся и трясущихся частей, каждая конечность двигалась сама по себе, и головкой он бился о мою грудь. Пахло кислым молоком и хлоркой, а рядом со мной опасно блестела вода. Я пыталась стоять неподвижно, прижать головку ребенка к себе, но он все время ею дергал, выворачивался. Я начала переминаться с ноги на ногу, прижимая его голову рукой, чувствовала пушок волос. Мой большой палец коснулся мягкого участка в центре черепа — ужасной пульсирующей бездны родничка. Тогда я ощутила не просто стресс, обычную панику, которую плачущий ребенок внушает всем вокруг — например, в автобусе или в очереди на почту, — а необычно сильную физическую реакцию: волну тошноты.

— Давайте я его возьму.

Чьи-то руки забрали у меня ребенка, ловко подхватили кусок муслина с земли и снова замотали вокруг него. Я не знаю, что происходило дальше, но крики младенца постепенно прекратились, перейдя в икоту.

Но было слишком поздно. Слишком поздно для меня. Я стояла коленями на камнях, прижавшись лицом к синтетической ткани лежака. И я не могла поднять голову, даже когда Эйлса стала хлопать меня по спине, уговаривая присесть и сделать глоток воды. В какой-то момент мне стало лучше, но я все еще не могла поднять голову — мне стало стыдно за свое поведение, чувство унижения взяло верх, и казалось, что лучше спрятать лицо.

Позже все согласились, что у меня случился «внезапный эпизод». Эту формулировку выбрала Эйлса, и она подходила идеально: милосердно комичная и достаточно расплывчатая, способная покрыть множество грехов. Это было лучше, чем моя версия — «отказали ноги». Эту фразу используют медики, в случаях как с моей матерью, для описания ухудшения здоровья пожилых. Эйлса хотела вызвать врача — она вспомнила, как я задыхалась во время нашей прогулки, — но я заверила ее, что со мной все в порядке и пообещала сходить к терапевту. Том посмотрел на меня со странным прищуром. Он что-то прошептал на ухо Далиле, а потом сделал жест рукой — мол, я регулярно прикладываюсь к бутылке.

К этому времени Пиппа уже полностью пришла в себя. Ей стало лучше еще до того, как шприц с адреналином нашли на дне сумки с подгузниками. Он и не понадобился — аллергия была на пчел, а укусила ее оса.

Эйлса не отходила от меня, даже во время затянувшегося прощания с Пиппой, Риком и спящим ребенком. («Как бы мне хотелось, чтобы люди, сказавшие, что они уезжают, действительно уезжали», — очень тихо сказала она.) Она сидела рядом со мной за столом в саду, а я пила сладкий чай, который она заварила. Один раз она даже похлопала меня по ноге.

— Вы должны заботиться о себе и следить за здоровьем.

— Буду.

— Попросите, если вам что-нибудь понадобится. Не надо…

— Конечно.

— Все, что угодно, Верити. Я серьезно.

Тут мне в голову пришла одна мысль. Это была странная мысль, словно враг, пробравшийся в трещины сознания и поджидавший середины ночи или дурного настроения, чтобы нанести удар. А поскольку Эйлса была так добра ко мне, я выпустила этого врага на свет.

— Если со мной что-то случится, вы позаботитесь о Моди?

— Да, конечно.

Я почувствовала, как все ужасные эмоции, которые я испытала за последние сутки, ощущение, что Эйлса ускользает от меня, растворяются.

Она усадила меня в гостиной, чуть позже пришли Мелисса и Беа, залезли под одеяла и включили реалити-шоу «Остров любви». Наверное, никого не удивит признание, что мне было не особо интересно. Но мне было все равно. Я была благодарна — я чувствовала себя частью их компании, и ничто другое не имело значения. Даже рассказ о неверности Тома мог подождать. Я сидела на диване, прикрыв колени клетчатым пледом и жевала ириску. Я даже вспомнила, как застала Эйлсу в спальне. Теперь это казалось мне трогательным. Если она меня и заметила, то знала, что для меня это не имеет значения. Я не была шокирована. Боже праведный, нет.

Я и представить не могла, что такая стерильная комната может оказаться такой уютной, но полагаю, все дело в людях. Так бывает, если ты становишься частью семьи.

Глава 19

Пять проволочных вешалок, все еще в оберточной бумаге.

Trepidation, сущ. — тревожное ожидание; трепет; дрожь от возбуждения; сумбурная поспешность или тревога; замешательство; волнение; суматоха.

Вчера позвонил Стэндлинг, чтобы сообщить, что после писем Эйлсы Сесилия Тилсон согласилась на ее встречу с детьми, но под наблюдением. Встреча была назначена в Центре социальной помощи семье и детям в Воксхолле. Я внимательно наблюдала за Эйлсой, пока она разговаривала по телефону: вначале ее лицо стало пепельно-серым, потом покраснело, на щеках появились пятна. Повесив трубку, она опустила голову и долго сидела в этой позе. Я забеспокоилась, решила, что Стэндлинг сказал что-то ужасное, может, случилась еще одна смерть. Стала расспрашивать ее. Эйлса сидела на диване в гостиной. Наконец, откинув голову на подушку, она подняла руку, чтобы отодвинуть кружевную занавеску — в комнату проник свет.

— Проклятье! — наконец воскликнула она. — Верити, я не знаю, смогу ли это выдержать.

Я похлопала ее по плечу.

— Конечно, сможешь. Я буду рядом. Я помогу.

Десять дней тянулись очень долго — те десять дней, пока их все еще не было, а я уже вернулась в Лондон. Я старалась занять себя делами. Сходила на квиз в паб, но Мэйв и Сью уехали на лето во Францию, и игра получилась вялой. Фред часто приглашал меня в Оксфорд, когда сам был в отпуске, но после нашего пикника на площади Гранари от него не было никаких вестей. Я его обидела. Но мне было все равно — что, конечно, тоже служило признаком тяжелого душевного состояния.

Дом укорял меня за отсутствие. Воры проникли в сад и украли сушилку и мини-холодильник, а также часть моих дров и газонокосилку. Запах внутри стал хуже — аж царапал горло, в особенности на втором этаже. Обои отваливались и гнили, стена за ними оказалась черной и грязной от клещей. Кусок за дверью ванной полностью отклеился и свисал словно грязный чулок. На потолке в спальне стали появляться темно-желтые капли. Я поставила кастрюли и постаралась не обращать на это внимания.

Я чувствовала себя не очень хорошо. Эйлса была права насчет веса, похоже, я немного похудела. Цветастая юбка Jigsaw, которую я купила на распродаже в поддержку Онкологического исследовательского центра, стала очень свободна в талии — мне даже пришлось закрепить ее парой булавок. У меня было меньше энергии, а по ночам сердце начинало учащенно биться, что вызывало тревогу.

Апатия привела меня в контору «Коллард и Райт», их офис находился над маникюрным салоном на Бельвью-роуд. Вывеска в окне второго этажа была сделана старомодным черным шрифтом. Я, должно быть, проходила мимо этого места каждый день в течение двадцати лет. Однажды унылым днем я обнаружила себя около их двери и потом поднимающейся по лестнице. Сын основателя адвокатской конторы, Ричард Коллард, ушел перекусить, и, как сказала мне секретарша, сможет меня принять сразу же, как вернется. Составление завещания оказалось очень простым делом. Я ответила на множество вопросов, и Коллард карандашом записал мои ответы на листе бумаги, а через несколько дней я пришла снова и подписала официально составленный и распечатанный документ. В случае моей смерти я хотела, чтобы меня положили в самый дешевый гроб (картонный) и кремировали — никакой суеты. Комод из какого-то фруктового дерева из маминой спальни я завещала Мэйв и Сью, потемневшую картину маслом с изображением грузного джентльмена с пером в руке Бобу, все книги — Фреду, он получит удовольствие, разбирая их. Все остальное — «дом и все его содержимое» — я завещала Максу, в знак признания тесной связи между нами. До достижения им совершеннолетия (в данном случае двадцати одного года) управлять имуществом должна Эйлса.

Она заслужила это после всего, что для меня сделала, думала я, шагая домой. Так она получит финансовую независимость. Свободу. Она сможет уйти от Тома. Насколько проще после развода жить по соседству, это не так травматично для детей, в меньшей степени нарушает их привычный уклад жизни. Мне нравилось думать обо всем этом. Я стала представлять радость Эйлсы — когда она узнает, как ей повезло и что она получила, хотя, конечно, радость будет сдержанной из-за грусти после моей смерти. Мое великодушие усилит горе, и еще много лет Эйлса будет вспоминать время, которое мы провели вместе, со слезами или улыбками. Во время этих мечтаний я, похоже, не осознавала, что совсем не обязательно умру раньше нее. Хотя эта мысль жила где-то на задворках моего сознания, задвинутая к дальней стене, как инструкция по эксплуатации неработающей бытовой техники.

Перед магазином одежды на Бельвью-роуд, симпатичным заведением, которое вывешивало рекламные слоганы типа «ЛЮБОВЬ», стояло несколько мусорных контейнеров, заполненных сложенными картонными коробками. Я решила отпраздновать подписание завещания, покопавшись в них, — из магазина часто выбрасывают отличные проволочные вешалки, которые еще могут послужить, — но вдруг услышала свое имя.

Я выпрямилась.

— Здравствуйте, Верити. Вы сегодня без собаки?

Это была Далила — в шортах и прогулочных ботинках, в руках у нее был большой ящик с цветами. Ее фургон был припаркован рядом, по земле тянулся след из шариков компоста.

— Без. Она дома, — ответила я. — Устала после Сомерсета.

— Мне кажется, что я никогда раньше не видела вас без собаки.

— Ну…

Я начала было возражать, мол это полная чушь, но остановилась. Какой смысл? Она явно посмеивалась надо мной, вот и все. Может, это была одна из их с Томом шуток. Вместо этого я сурово посмотрела на Далилу.

— У вас земля сыплется.

— Я оформляю цветочные ящики для винного бара по соседству. Высадила их пару месяцев назад, но нужно освежить, а то курильщики тушат в них сигареты. Трачу столько усилий, чтобы было красиво, а люди думают, что это просто огромные пепельницы. Ну, неважно. У меня контракт с большинством ресторанов в этом районе. — Она закатила глаза, словно хотела сказать: «Как я сильно загружена».

Тогда я подумала, что Далила в любой разговор вставляет саморекламу.

— Здорово, что вы так преуспели. — Хотелось добавить: «Я удивлена, что вы находите время на работу между любовными утехами с чужими мужьями», но у меня на это не хватило смелости.

Я сунула вешалки, которые держала в руке, в карман плаща и уже собиралась пройти мимо нее, но она склонила голову набок и заметила:

— В Сомерсете красивый дом, правда?

Она осторожно поставила ящик на тротуар.

— Да. Я была очень рада, что меня пригласили. Это было очень мило со стороны Эйлсы.

— У Эйлсы очень хорошо получаются жесты, подобающие святой. Но уверена, что ей удобно иметь под рукой репетитора по английскому и обожающую тебя рабыню.

Женщина по другую сторону витрины прикладывала к себе платье и крутилась перед зеркалом.

— Я рада помочь, чем могу, — сказала я. — У нее и так много дел.

Далила рассмеялась.

— О, Верити! Вы на самом деле всему поверили, да? Эйлсе нравится демонстрировать, какая она занятая и важная, но при этом ее же постоянно нет дома: она развлекается и занимается своими делами. В то время, как для семьи все делает Том — тихо, словно из-за кулис, никому ничего не сообщая.

Я опустила глаза на растения у своих ног и увидела зеленого жука с панцирем, напоминающим щит.

— Я знаю, что происходит, — тихо сказала я, — между вами и Томом. Я не слепая.

Лицо покраснело, внезапно стало жарко, сердце судорожно билось в груди. Верхняя часть вешалки впивалась мне в ладонь, и мне показалось, что пошла кровь.

— Не понимаю, о чем вы.

Далила наклонилась и взялась за ящик, растопырив пальцы.

— Ваша проблема в том, что вы думаете, будто все знаете, но не замечаете, что происходит прямо под носом.

Я ожидала, что Тилсоны вернуться в пятницу, но к вечеру субботы их все еще не было. На всех окнах были опущены жалюзи, и дом казался спящим. Даже мертвым.

Я несколько раз брала в руки телефон, чтобы отправить ей сообщение. «Жду вас», — написала я, потом стерла. «Когда возвращаетесь? Молока купить?» — тоже стерла. Эйлса ненавидела эмоциональную зависимость. Возможно, я ошиблась, и они арендовали домик до воскресенья. Или они вернутся в любую минуту, и я услышу затихающий шум двигателя.

Мимо дома с воем сирены промчалась скорая, а вскоре за ней машина полиции с мигающими красными и синими огнями, осветившими стены моей гостиной. Я проверила сайт «Би-Би-Си», но никаких новостей о несчастном случае на трассе А303 не обнаружила и испытала временное облегчение.

Сон в одежде экономит много времени по утрам, так что мы с Моди вышли на улицу сразу после рассвета и отправились в парк, когда на небе только появились розовые полосы. Прогулка — это природное успокоительное. Мы сделали большой круг, дошли до железнодорожной станции в Клэпхеме, прогулялись по облагороженным улочкам. Риелторы называют эти места «Долиной подгузников», и тут чаще перестраивают чердаки, а не устраивают жилые подвалы, таким образом обеспечивая дополнительную спальню для ребенка. Но для меня разницы не было: в любом приходе строителей хозяева видят повод освободить шкафы от хлама.

Дома меня не было несколько часов и, по закону подлости, Тилсоны подъехали как раз, когда я приближалась к калитке. Я заметила лицо Эйлсы, мелькнувшее в окне замедлявшей ход машины. Я так ждала этой минуты, испытывала такое возбуждение в предвкушении встречи, но теперь мне хотелось спрятаться. Я толкнула калитку ножками подобранной табуретки и поспешила по дорожке к дому, таща за собой Моди. Пока искала ключ, выронила еще несколько находок. Я побросала все горой в прихожей и поспешила вверх по лестнице — понаблюдать за Тилсонами из окна маминой комнаты. Дверцы машины распахнулись, и появились Мелисса и Беа, коробки с едой, чемоданы и большие черные пакеты, в которых, как я теперь знаю, были растения. Том кричал на Макса:

— Ради всего святого, неужели ты ничего не можешь донести, не уронив?

Эйлса не зашла поздороваться. Уверена, она очень занята: разобрать вещи, перестирать, заново обустроиться в доме. Но это не имело значения. Мне было достаточно того, что с ними все в порядке.

На следующее утро я сидела в халате за письменным столом, пытаясь поработать, как услышала ее голос:

— …а затем поворот. Вот так будет чудесно.

— От семи до десяти процентов, — произнес мужской голос. — Без вопросов.

Я понеслась наверх, чтобы выглянуть из окна. Мужчина в костюме стоял рядом с Эйлсой, в руках он держал папку с бумагами. Эйлса демонстрировала ему парковочный разворотный круг. Мужчина поднял голову и посмотрел на их дом, потом перевел взгляд на мой. Я резко отпрянула от окна, чтобы он меня не увидел.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы одеться, но к тому времени, как мы с Моди оказались на дорожке, они уже ушли.

Глава 20

Уорбертоны: 4 булочки с разными начинками, 172 г.

Homeless, прил. — бездомный: не имеющий дома или постоянного места жительства; в особенности (если речь идет о человеке) не имеющий дома, убежища или пристанища из-за нищеты, живущий на улице.

На улице и так было тепло, когда я шла в Бэлхем, а я еще и кардиган надела. Но когда около метро я свернула за угол на главную дорогу, на меня обрушилась дневная жара. Солнце сияло над железнодорожным мостом, в воздухе кружила пыль, сильно пахло выхлопными газами и мочой. Голубь с уродливыми лапами клевал бумажный пакет перед кофейней Costa. Двое мужчин собирали подписи под петицией против расширения аэропорта «Хитроу». Дети и женщины с колясками стояли у «Макдоналдса».

Я уже пожалела, что пришла сюда. Руки и ноги стали такими тяжелыми, словно были наполнены песком. Но Эйлса так и не постучала в мою дверь, и мне требовалось развеяться и отвлечься. Занятия с Максом наверняка возобновятся на этой неделе, и я решила купить ему кое-что из канцелярских принадлежностей.

Перед торговым центром лежала куча грязной одежды. Это оказалась примерно моего возраста женщина с распухшими ногами, разлегшаяся прямо на тротуаре. Грязный спальный мешок она подложила под голову, а сама завернулась в несколько слоев одежды. Рядом с ней лежала собака, думаю, помесь колли с кем-то. Я дала собаке понюхать свою руку и попыталась (безуспешно) вовлечь женщину в разговор. Отходя от нее, я подумала, как же мы все близки к краю — всего несколько неправильных шагов, поворотов, некоторая доля невезения, и все может покатиться в тартарары. Тогда я не понимала, насколько была прозорлива.

Пока я ждала зеленого светофора, одышка усилилась. Я смотрела на землю, на сигаретный окурок, на голубую полосу, отделяющую дорожку для велосипедистов, на колеса огромного грузовика — его возвышающиеся над дорогой металлические бока подрагивали, на дым из выхлопной трубы. Когда светофор запищал, я с трудом поставила одну ногу перед другой, для каждого шага приходилось прилагать усилия.

В магазине запах хлеба, фруктов и замороженного мяса словно закупорил мои дыхательные пути. Я попыталась откашляться, но не смогла. Кто-то с силой толкнул тележку в ряд других, стоявших у двери, и все они, яростно загрохотав двинулись на меня. Кассы самообслуживания издавали непрерывный пронзительный визг. Ребенок в коляске бросил пластиковый стаканчик, он покатился под витрину с цветами. Мальчик возраста Макса промчался мимо меня на самокате. Движение, гул, слова. Потом прозвучало объявление: «Бритни, пожалуйста, подойди к киоску. Бритни, пожалуйста, подойди к киоску».

«Что с тобой? — спросила я сама себя. — Нужно купить папки и разноцветные маркеры. Вот и иди за ними».

Я сделала еще несколько шагов и снова остановилась, почувствовав резкую боль в груди. Тошнота. Сдавило грудь. Паника. Я ухватилась за полку, чтобы не упасть. Над ней было написано: «Очень вкусно! Без…». Я не успела прочитать что и без чего — мир померк перед глазами. Я представила себе бездомную женщину, ее ноги на тротуаре. Это последнее, что я помню.

Разноцветные плитки. Клок пыли. Пуговица от пальто. Или конфета? Один цветочный росток. Ближайший ко мне ценник: «Уорбертоны[49]: 4 булочки с разными начинками, 172 г», точнее: «блчк с рзнм начинк». Неужели у меня был инсульт? Я почувствовала мягкую ткань под головой, из-за которой хотелось почесать щеку. От нее пахло духами, потом, чем-то сладковатым типа заварного крема.

— Она приходит в себя, — произнес голос.

Рядом со мной появилось женское лицо.

— С вами все в порядке, дорогая, — сказала женщина.

Или это был вопрос:

— С вами все в порядке, дорогая?

Я хотела ответить, но горло сжало. Я запаниковала, попыталась встать. К моему лицу поднесли бумажный мешок, и тот же голос велел мне дышать так глубоко, как я только могу. Она сказала, что скорая уже едет и не нужно беспокоиться. Но по ее тону я поняла, что она встревожена. Беспокоиться было о чем, но от этого мне станет только хуже.

Потом все как в тумане. Все кружится. Шум. «Просекко по акции». Мальчик на самокате удивленно смотрит на меня. Бритни просят подойти к киоску. Бездомная женщина с распухшими ногами. А потом бурная деятельность, движение, новые голоса. Какие-то руки ощупывают мою голову, холодные ремни, маска у меня на лице. Непонятный вкус — что-то химическое и холодное, но становится немного легче. Расстегивают пуговицы на блузке. Одну. Вторую. Третью. Я чувствую прохладный воздух на щеке, ткань, пахнущая заварным кремом, исчезает, меня поднимают за ноги и за руки и кладут на носилки. Затем какое-то движение сверху. Полоса белого света, потолочные плитки, трубы. «ЦЕНЫ ЗАМОРОЖЕНЫ». Мы оказываемся на улице, едем по пандусу и, как я теперь знаю, в машину скорой помощи.

Не люблю лишний шум, поэтому не стану подробно рассказывать о том, что произошло дальше. Я не умерла — но вы это и так знаете, потому что читаете мои записки.

Я очень плохо помню путь в больницу. Ни сирены, ни криков, ни толчков в грудь. В основном я сосредоточилась на приеме «альбутерола», как я знаю, мощного противоастматического и бронхорасширяющего средства, которое используется в ингаляторах. А они сосредоточились на спасении моей жизни. Жара, стресс, повышенное беспокойство привели к нарушениям в работе легких, сужению дыхательных путей, спазму мышц, ограничению воздушного потока и все такое. В больнице меня сразу же повезли в палату мимо пьяных, людей со сломанными руками и непроходящими простудами. Очаровательная медсестра (с которой я могла бы вступить в брак) переодела меня в ночную рубашку, закрепила на груди электроды и поставила капельницу. Я впервые оказалась в больнице, я спокойно лежала на кровати, позволив другим заботиться обо мне. И в этом было такое облегчение, что я чуть не заплакала.

Вначале все происходило очень быстро, но потом я стала замечать, что интервалы между посещениями медицинского персонала растягиваются, и их следует измерять часами.

— Я вернусь через час, — несколько раз говорила медсестра.

Занавеску веселенького голубого цвета отдергивали в сторону и задергивали. Взяли кровь. Проверили уровень кислорода. Заходили врачи, просматривали историю болезни, задавали вопросы: болела ли я в последнее время? Аллергия? На кошек? Собак? Я раньше страдала от астмы? Какой-то необычный стресс?

Меня отвезли в смотровую.

Прошло еще какое-то время.

Спросили, могут ли они кому-нибудь позвонить. Кому-то из членов семьи? Я покачала головой. Я подумала о маме, о постоянном беспокойстве о ее здоровье, о том, как любая возникавшая боль, любое мельчайшее изменение становилось предметом обсуждения, споров и исследований. Подумала про сестру. Ужасная, безнадежная боль, от которой мне захотелось завыть. Одну из медсестер совсем не порадовали мои ответы.

— Кто-то придет вас навестить? У вас есть социальный работник? Кто-нибудь сможет за вами ухаживать, когда вас выпишут?

Когда свет под потолком приглушили, я поняла, что уже очень поздно. Я откинула одеяло и встала. Тут же запищала какая-то аппаратура. Пришла недружелюбная медсестра, и когда я заявила ей, что мне нужно идти, что я и так слишком задержалась, ответила, что я не могу уйти: врач хочет, чтобы я находилась под наблюдением. Я останусь в больнице, по крайней мере, до завтра. Я повторила, что мне нужно домой. У меня там собака одна. У нее нет еды. Компании. Ей не выйти на прогулку. Она уже давно сидит одна. Я посмотрела на часы. Восемь часов! Горло опять сжало, грудь сдавило. Я попыталась дышать глубже, чтобы справиться с нарастающей паникой и отвращением к самой себе: как я раньше не подумала о Моди? Медсестра заговорила мягче. Неужели мне некому позвонить?

У меня не было выбора. Я нашла телефон на дне сумки и набрала номер Эйлсы. Она ответила только с четвертой попытки. Ее голос звучал на фоне музыки и звона посуды.

— Привет! — поздоровалась Эйлса. — Верити, простите, что не зашла. Заскочу завтра, если вы не против.

Я вкратце рассказала ей, что произошло.

— Вы в больнице?

— Все в порядке. Меня выпишут…

Я вопросительно посмотрела на медсестру, стоявшую напротив меня.

— Скорее всего, завтра днем, — сказала она.

— Завтра днем.

— С вами все в порядке?

Я ответила, что все прекрасно, но я надеюсь, что она сможет позаботиться о Моди. Объяснила, где лежит еда, и попросила выпустить ее в сад, а потом забрать к себе домой. Эйлса ответила, что все сделает, и я объяснила, что ключ от входной двери спрятан в ящике с инструментами на крыльце.

— В котором?

— Синем металлическом.

— Синем металлическом, — повторила она. — А я его сразу увижу?

— Да. Там есть и другие ключи. Ключ от входной двери на брелоке со слоником.

— Поняла.

Мы попрощались, и я легла. Думала, успокоюсь, но тут меня охватила тревога другого рода. Судя по фоновому шуму, Эйлса была не дома, а значит, спасение Моди откладывается? Может, Эйлса позвонит Тому и попросит его зайти? В таком случае он окажется в моем доме. И даже если отбросить в сторону эту опасность, остаются нерешенными другие вопросы. Я не сказала про воду. Она же догадается дать Моди воды? Даже люди, не держащие домашних животных, знают, что им нужна вода. А прогулка? Перезвонить и напомнить про прогулку? Но, может, и лучше, если она не станет этого делать. «О, да отпустите же собаку», — сказала она во время прогулки в Сомерсете. В парке нет овец и фермеров с ружьями, но есть белки и машины. В любом случае мой звонок скорее всего вызовет у нее раздражение.

Мысли крутились в голове. Сейчас мне кажется странным, что я не задумалась о музыке, которая звучала на заднем плане, о том, что говорила Эйлса отрывисто и рассеянно. Думаю, я уже тогда начала понимать, что раздражаю ее. Она не спросила, можно ли меня навестить, не нужно ли мне что-то. Вам кажется, что я себя жалею? Наверное, так и есть. У меня часто возникало ощущение, что в ее голове что-то происходит и что ее реакции объясняются какими-то глубинными мыслями. Но тогда я беспокоилась о себе. А сейчас я думаю, что, если бы потратила чуть больше времени на размышления, что не так с ней, все могло сложиться по-другому.

И еще. Так ли страшно, если бы Моди провела ночь в одиночестве? Тогда это казалось немыслимым. Но последствия моих попыток избежать этого оказались гораздо хуже.

Глава 21

Голубой мохер, распущенная пряжа.

Disclosure, сущ. — раскрытие, разоблачение: действие или факт сообщения новой или секретной информации; установление фактов.

Я много думала о том, что произошло после моего выхода из больницы или, вернее, как описать случившееся. Я даже думала пропустить этот эпизод. Книги, которые читает Эйлса, шоу, которые она смотрит, часто связаны с «секретами», и создается такое впечатление, что секреты — это что-то опасное и агрессивное, как смертельный газ. Лично я всегда считала, что секреты — это нормально, просто случай или действие, о которых не хочется рассказывать. Разве это не основное право человека? У нас у всех имеются свои скелеты в шкафах. Мне больно рассказывать об этом, но, дойдя до этого места в истории, я понимаю, что отношение к делу имеет все, повлиявшее на душевное состояние Эйлсы незадолго до убийства.

Я с удивлением узнала, что за стенами больницы идет дождь. Настоящий августовский ливень. Порывы теплого ветра сносили капли в сторону. Это напоминало игру большой собаки с маленькой — играет, но угрожает. Такой это был ветер, такой это был дождь.

Почему-то я ожидала, что Эйлса меня встретит. Знаю, глупо. Она понятия не имела, когда меня выпишут. Я была рада, что вчера надела кардиган. Я то бежала, то перескакивала через лужи по пути на автобусную остановку и оказалась там, как раз когда подошел автобус. Передо мной в очереди стоял парень в промокшей насквозь и прилипшей к лопаткам футболке. В автобусе оказалось тепло и влажно, одеты все были по-летнему, в руках держали сложенные зонтики, пол — грязный и скользкий. На следующей остановке вошла женщина с бумажным пакетом полным апельсинов, но размокшая бумага порвалась, и апельсины рассыпались по полу.

Я помогла ей собрать их, потом села на заднее сиденье и смотрела, как мимо проносятся мокрые, залитые дождем улицы. На коленях у меня лежали сумка и пакет с лекарствами. Мне показали, как пользоваться ингалятором, дали железо в таблетках против анемии, и сказали записаться на прием к терапевту. Все будет хорошо, если соблюдать рекомендации, да и мое самочувствие значительно улучшилось… Но меня снова охватило нехорошее предчувствие, которому я не могла дать четкого определения. Мои мысли были сосредоточены на Моди и несколько меньше на состоянии собственного здоровья, наверное, в некоторой степени я все еще была в шоке. Но было что-то еще — называйте это интуицией, если хотите, подозрением. Я стала теребить кардиган, связанный из голубого мохера. Несколько месяцев назад нашла его на ступенях в метро, и он стал одной из моих самых любимых вещей. Но на ткани появились катышки, и я стала их отрывать — сейчас это было проще делать, потому что шерсть намокла. В результате у меня в руке собрался целый ком.

Когда автобус подъезжал к моей остановке, я подхватила вещи и направилась к выходу. Когда дверь открылась, я бросила взгляд на сиденье и увидела на полу голубой шарик, размером с яйцо малиновки. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: это же шерсть, которую я собирала в кулак. Наверное, выронила ее, когда вставала. Конечно, это было неважно. На подходе к дому чувство страха, которое я испытывала, усилилось. Звучит нелепо, но я страшно пожалела об оставшемся в автобусе клубочке, будто я отделила его от матери, словно оставила что-то ценное.

Калитка была открыта. Ветром на дорожку принесло пластиковый стаканчик из «Макдоналдса» и промокший пакет из супермаркета, который я подняла. На крыльце стоял синий ящик со всем содержимым напоказ — крышка была откинута в сторону. Я сразу же увидела, что отсутствуют оба ключа. Я вставила свой ключ в замок и уже собралась навалиться на дверь, чтобы раскрыть ее, сдвинув любую помеху с той стороны, но она распахнулась с легкостью.

В прихожей я ожидала увидеть почту, макулатуру, бесплатные журналы, пакеты с вещами, недавно появившиеся табурет и чайник, но это все оказалось сдвинуто в сторону, посередине пола было расчищено пространство, и в его центре виднелись два светло-коричневых отпечатка ног на фоне темных деревянных досок. Никакого приветственного постукивания коготков Моди. Ее отсутствие вызвало беспокойство и тревогу, которые стали глухо отдаваться в груди. Я закрыла входную дверь и положила мокрый пластиковый пакет поверх небольшой кучи, которая собралась в прихожей. В доме было теплее, чем на улице, но воздух застоялся, и пахло как-то по-другому. К густой сладости, от которой сводило желудок, добавилось что-то острое: то ли базилик, то ли цитронелла. Я сделала шаг вперед и почувствовала, как шевелятся стены — сжимаются от беспокойства или предупреждают меня, подают сигнал тревоги. В окно гостиной забарабанил дождь. Насадка одного из пылесосов, стоявших у окна, соскользнула в сторону.

Нужно зарядить телефон. Позвонить Эйлсе. Или постучать в дверь соседнего дома. Я думала об этом, но ничего не сделала. Вместо этого еще на шаг подошла к лестнице. Я ощутила ее присутствие. Я могла определить, что она здесь. Ожидание, беспокойство, неуверенность, которые я подавляла все утро, достигли максимальной силы. Я слишком хорошо ее знала. Как я могла подумать, что она не станет этого делать?

Я подняла голову и посмотрела на второй этаж. Вытянула шею, пытаясь рассмотреть, что там за поворотом лестницы, но видела только дверь в ванную, и она была закрыта. А затем я услышала звук, не случайный звук, будто что-то откуда-то соскользнуло или было сброшено залетевшим порывом ветра. Он был целенаправленным и производимым человеком: щелчок закрываемой дверцы шкафа.

У меня все сжалось в груди, стало трудно наполнять легкие воздухом. Я схватилась за перила, чтобы удержаться на ногах. Грязное дерево показалось мне грубым. Ряд книг, лежавших на верхней ступеньке, был потревожен. Одна из энциклопедий, которую я нашла в Оксфордском комитете помощи голодающим, была отброшена в сторону и лежала раскрытой на карте Саутхолла. Поднимаясь вверх, я увидела, что одеяло, затыкавшее щель под дверью комнаты Фейт, отодвинуто в сторону. Дверь была приоткрыта, виднелся треугольник искусственного света. Поразительно, подумала я, что лампочка все еще горит. Из комнаты доносились тихие размеренные звуки: шарканье, шелест, щелчки.

Я стояла и ждала. Папоротники на обоях лестничной площадки жестикулировали и строили гримасы, предупреждая об опасности.

Из моей спальни доносился звук воды — тихие удары капель, падающих на газету, подстеленную под ведром.

Я хотела написать, что сердце ушло в пятки, но это такая глупая фраза. Во рту пересохло. Я попыталась сглотнуть, но не смогла. Горло сдавило. В груди снова стало тесно, я обхватила себя руками. Сумку с ингалятором я оставила у входной двери и уже подумывала вернуться за ней, но знала, что тогда вполне могу уйти из дома и никогда не вернуться.

Я положила руку на дверь и толкнула ее.

Прошло так много времени с тех пор, как я заходила в эту комнату. В ней пахло влажным деревом, яблоками, по́том и старыми духами. Ужасный запах, который мгновенно забирался в ноздри и оставался там, не желая уходить, давно испарился, но освежители воздуха так и висели в стратегических местах. Все поверхности — комод, письменный стол, картины — покрывал толстый слой пыли. Вода просачивалась сквозь сломанную оконную раму, текла по стенам, из-за чего отклеивались обои, под карнизом стена стала коричневой или даже черной. Одна из занавесок упала, вторая еще частично держалась. На каминной доске стояли желтоватые холмики странного вида — остатки ароматических свечей, которые я зажигала, — и валялись мертвые мухи, но я старалась на них не смотреть.

Длинное зеркало было прислонено к стене у кровати. Это была одна из моих ранних находок у мусорных контейнеров. Обычно я сидела на полу рядом с зеркалом и наблюдала за тем, как Фейт причесывается. Сейчас я видела в нем свое отражение: бледное, словно сама смерть вошла в комнату. Вот только смерть уже была в комнате.

Эйлса сидела на односпальной кровати между дверью и зеркалом, спиной ко мне. Вначале я думала, что она не знает о моем присутствии, но она заговорила, не поворачивая головы.

— Верити! — Мое имя прозвучало, как стон.

Мне не хотелось смотреть на то, что лежало на кровати рядом с ней. Я скрестила руки на груди. Я пыталась прочистить горло, освободить дыхательные пути.

Тогда Эйлса повернула голову. Ее лицо слегка подрагивало, над бровями четко обозначились морщины. Казалось, что она борется с чем-то, одолевающим ее изнутри.

— Что это? — спросила Эйлса.

Оглядываясь назад, я поражаюсь, что не задала ей тот же вопрос. Ведь это она вторглась в мой дом, она взяла ключ из тайника, она ступила на чужую территорию, причем не только физически, но и эмоционально. Именно она вошла в мое самое тайное место.

Я сделала шаг к ней. Голова ее была повернута ко мне, но тело оставалось в прежней напряженной позе. Обеими руками она держала пластиковый ящик, костяшки пальцев побелели — так сильно она его сжимала. На ней была блузка темного цвета и черные легинсы. Я тогда подумала о ней, как о большой черной вороне, которая стоит на страже своей добычи, и с трудом преодолела желание оттолкнуть ее, собрать содержимое ящика и прижать к груди.

Я все еще не могла говорить. Возникло ощущение, будто лицо распухло, словно его кололи булавками, резали. Поток, огромный и неуправляемый, ждал, чтобы хлынуть через меня. Я попыталась сосредоточиться на ее лице, а не на том, что лежало на кровати рядом с ней. Мне удалось разжать челюсти, рот открылся, и из него вылетел звук, только не получалось поверить, что это я его издала: долгий протяжный крик, что-то среднее между стоном и всхлипыванием. Он казался нечеловеческим, только я точно знала, что он произошел из самой человеческой части меня.

Эйлса достала из ящика коробку из-под обуви. Остатки бледно-розового стеганого пухового одеяльца, когда-то такого мягкого, но теперь сгнившего и потемневшего. Белая наволочка, которую я использовала, теперь стала серой. Кости.

— Верити? — снова произнесла Эйлса. Это все еще был вопрос, но прозвучал он более настойчиво, чем раньше.

Я опустилась на пол, свалилась вперед, обхватив голову руками. Я вонзила ногти в лоб. Мои руки стали когтистыми лапами. Я хотела, чтобы изо лба пошла кровь.

— Это животное? — спросила Эйлса.

«Это животное?» Она не знала.

— Это тело?

Крошечные, как спички, косточки, сухожилия, мышцы, потемневшая кожа.

— Верити, что в этой коробке?

Большая голова, хрупкие конечности. Вены. Кровь: много крови и грязи.

— Верити.

Я по-прежнему молчала. Я не могла говорить. Расплакалась. Я склонила голову, тело билось в конвульсиях. Между рыданиями я хватала ртом воздух. Эйлса дотронулась до моего плеча, но мне хотелось, чтобы она убрала руку.

Я начала нараспев произносить слово.

— Я не слышу, что вы говорите.

Когда я подняла голову, она сказала:

— Вы должны прекратить плакать. Я не понимаю, что вы говорите.

Рыдания выплескивались из меня в каком-то жутком ритме. Я пыталась взять их под контроль, но они только усиливались.

Я никогда раньше не произносила вслух это слово — такое цельное, такое реальное. И мой живот сжался, словно пытался затянуть его назад. Жаль, что я все-таки его сказала, оно прозвучало неправильно. Все показалось неправильным. Я этого не заслужила.

— Младенец.

Тогда Эйлса встала. Я чувствовала, как она возвышается надо мной. Проходя мимо, она задела мое бедро краем ботинка. Из ее горла вырвался звук — отвращение и ужас, может, она пыталась что-то сказать и не смогла. Потом я услышала ее шаги, она пересекала комнату и чуть ли не скатилась с лестницы, прошла через прихожую. Наконец хлопнула входная дверь.

Не знаю, как долго я просидела там, уткнувшись любом в колени. Несколько минут, час? Если бы я могла превратиться в камень, то превратилась бы. Что угодно, только не вставать и не продолжать жить, не собирать осколки жизни. Все это время я ждала, когда случившееся раскроется. Я жила в этой реальности, знала, что так будет, но все равно держалась и как-то продолжала жить. Я вставала с кровати, выходила из дома, работала, встречалась с людьми, спала по ночам. Я не знала, как все это делала. Я была чудовищем.

В конце концов я оторвала голову от колен и какое-то время сидела с закрытыми глазами. А потом с открытыми глазами. Затем стала собирать косточки в наволочку и уложила ее в коробку из-под обуви. Я собрала кусочки высушенных цветов, которые еще не превратились в пыль, и высыпала их сверху. Закрыла коробку крышкой, отнесла ее в свою спальню и спрятала под кроватью — у дальней стены. На этот раз я не пыталась ее по-настоящему спрятать, просто не хотела, чтобы полиция сразу же отобрала ее у меня. Я хотела, чтобы они действовали аккуратно. Хотела знать, что, когда они придут, у меня будет немного больше времени, несколько дополнительных минут, и я смогу попросить их действовать осторожно.

До кухонного стола снова было не добраться, поэтому я уселась за письменный стол в гостиной. Я не знала, сколько времени ждать, позвонит ли Эйлса по номеру 999 или по номеру 101[50], приедут ли они на патрульной машине или придут пешком.

Наконец я услышала, как открывается входная дверь. Сколько прошло времени? Час? Два? Время то ли растянулось, то ли сжалось, может, я была вне времени. Я сидела за столом, положив руки на колени, словно они уже были в наручниках. Теперь я успокоилась и просто ждала.

Эйлса остановилась в дверном проеме. Я видела ее затылок в зеркале у нее за спиной. Пространство позади нее расширилось и словно зависло. Пусто — она пришла одна. С улицы доносились самые обычные звуки — машины и фургоны, с грохотом проехал грузовик. Я поднялась на ноги.

Она спокойно смотрела на меня.

— Я сходила прогуляться. Том на работе, или мне пришлось бы… Я не могла тут оставаться. Вы же понимаете. Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха. Я не знаю, что здесь произошло и что мне с этим делать. Но пока я гуляла, Верити, я подумала, что вначале должна дать вам возможность объясниться. Я не уверена, что хочу слушать ваши объяснения, но мы… мы подруги. Я полюбила вас, и вы столько сделали для Макса, поэтому я обязана вас выслушать.

Я кивнула, продолжая сжимать руки.

— Да. Да. Я объясню. Я могу это объяснить.

— Пожалуйста, объясните, что это? Что произошло?

Тогда я встала.

— Хотите присесть? — спросила я, убирая с дивана книги и кипы газет, пакеты с одеждой.

— Мне и здесь хорошо, — ответила она. — Я постою.

— Ладно. Хорошо. Да.

Она в волнении перебирала пальцами, глаза бегали по комнате. Дом давил на нее.

— Значит, там лежит ребенок. Мертвый ребенок. Чей это ребенок, Верити? — Она поморщилась, скривилась, начала терять контроль. — Это ребенок Фейт?

— Нет.

— Но тогда чей?

— Мой. — Слово вылетело из меня, как пронзительный крик.

— Ваш?

— Да. — Я прижала руки ко рту.

— Вы убили собственного ребенка?

— Нет. Нет.

Я вгляделась в ее лицо: сомнение, недоверие, а еще ничем не прикрытые страдания и боль. Я поняла, что она думает, и это было так ужасно, что я заставила себя отвести глаза. Но я не могла больше скрывать правду. Жизнь и смерть — между ними такая тонкая грань.

Я начала говорить, надеясь, что она меня услышит и сможет понять. Она разберется и соединит ужасные фрагменты моего путаного рассказа. Я не могла говорить связно, вообще с трудом заставила себя говорить. Я рассказала Эйлсе про ночь с Адрианом Кертисом, как мы переспали, «когда ты знаешь, ты просто знаешь». А на следующий день на работе я не обращала на него внимания, не отвечала на его звонки. Молилась, чтобы все закончилось, и какое-то время казалось, что так и есть, так что я выбросила все из головы. Я и подумать не могла, что могут быть последствия, не думала о причине и следствии. Но через несколько месяцев, меняя маме повязки, я почувствовала дикую боль.

Эйлса нахмурилась сильнее. Она решила, что я пытаюсь вызвать ее сочувствие.

— Боль? — переспросила она.

Я продолжала рассказ, несмотря на отвращение у нее на лице. Боль, казалось, растекалась по всей нижней части живота, потом пошла еще и вверх — болел весь живот. Она возникла словно из ниоткуда, вроде без причины. Я решила, что это несварение, а не «проклятие» — так мать называла месячные. Мне было сорок четыре года, и я считала, что они у меня уже прекратились. Я не стала рассказывать Эйлсе, как я испугалась и что почувствовала, когда наконец поняла, что происходит, сидя на унитазе в ванной комнате. Это не имело значения. Кто-то говорил мне, что нужно зажать кожу между большим и указательным пальцами, чтобы держать эмоции под контролем, так я и сделала, рассказывая Эйлсе о случившемся.

В моем рассказе были паузы и долгое молчание.

В конце, когда, казалось, больше нечего было сказать, я заметила:

— У него не было шансов, потому что у него была только я, а он родился таким крошечным. Я пыталась сохранить ему жизнь. Завернула его в полотенце, прижала к груди и держала, но он не издал ни одного звука. Я даже не видела, чтобы он дышал. Его кожа казалось прозрачной — сквозь нее был виден свет, а потом она потемнела, словно кровь, словно ржавчина. Я держала его, а он становился все холоднее. Он становился холоднее, несмотря на все, что я делала. Я взяла маникюрные ножницы и перерезала пуповину, я прижимала его к себе, чтобы согреть. Глазки у него все время были плотно закрыты. Он был не больше, чем…

Я развела руки, потом снова сжала пальцами кусочек кожи.

— Я пыталась его согреть, — повторила я.

Я посмотрела на Эйлсу. Она присела на дальний конец дивана.

— О, Верити, — выдохнула она, и выражение ее лица изменилось. Глаза наполнились слезами. — О, Верити, — повторила она. — Вы родили ребенка. Вы потеряли ребенка.

Потеряла. Потеряла. Именно за этот глагол я держалась. И теперь он иногда помогает.

— Он был таким крошечным. Я не дала ему ни одного шанса. Я не знала, что делать. Я знала, что мама вскоре захочет принять ванну, поэтому вымыла пол. Я использовала рулон туалетной бумаги и все полотенца, которые там были, чтобы оттереть кровь, но все время я прижимала его к груди. Я не хотела его отпускать. Он был таким легким, почти невесомым. Я плакала, истекала кровью и старалась не шуметь. Услышав, что она спускается, я отнесла его в свою комнату, запеленала в наволочку и положила на кровать, пока искала чистое полотенце для мамы. Пока она была в ванной, я запустила стиральную машину. И приготовила ужин, потому что мама хотела есть. А потом положила его в коробку из-под обуви, а коробку убрала в тот пластиковый ящик. Я заполнила его всякими мягкими вещами и плюшевыми мишками.

— О, Верити! — Эйлса подвинулась поближе, пока я говорила, и теперь сидела на диване передо мной. — На каком сроке родился ребенок? Сколько недель?

Я поняла, о чем она спрашивает. Можно ли было его спасти?

— На двадцать третьей, — ответила я. — Секс у нас был только один раз. Сосчитать несложно.

Тогда я увидела облегчение у нее на лице.

— Это не ваша вина. Он был слишком маленький. Он не смог бы выжить. О, Верити! И вы никому не сказали? Вы все сделали сами? — Ее глаза были полны сочувствия. — Вам следовало позвонить в скорую. У вас не возникло бы проблем. Они бы вам помогли. Они бы… знаете… — Она сжимала свои руки. — Они бы забрали тело.

— Я не хотела, чтобы они забирали тело.

— Самой не верится, что я напридумывала, — качала головой Эйлса. — Я думала, что вы в той комнате заперли Фейт или что-то в этом роде, а когда я увидела кости… что вы… Вы — друг Макса. Вы — моя подруга. Знаете, вы поразительная женщина. Вы такая умная, интересная и честная, а теперь еще и это. Я не знаю никого другого, кто бы смог… Я не знаю, как вы смогли жить дальше, словно ничего не случилось.

Словно ничего не случилось. Я не знала, как рассказать, каких усилий от меня потребовали предыдущие десять лет, как я собирала осколки своей жизни, пряталась в этом чертовом доме и не могла уехать.

— Я поставила его маленькую кроватку в комнате Фейт, потому что там он был в безопасности, — сообщила я. — Туда никто не заходил. Вначале я постоянно его навещала, но потом мне пришлось это прекратить.

Кое-что я не могла ей раскрыть. Лето выдалось жарким и сухим. Я делала все, что могла, использовала ароматические свечи и освежители воздуха, а потом заткнула ковер в щель между дверью и полом. Мама все твердила, что под половицами сдохла крыса. Я не знала, что делать. Но через некоторое время запах стал слабее, а потом вообще исчез. Но больше я туда не заходила. Я не пустила туда Фейт. Не заходила ни разу. Я бы этого не вынесла.

Я села на подлокотник дивана, хотя не знала, как Эйлса отнесется к такой близости, но она не отодвинулась. Ее руки трепетали в разделявшем нас пространстве. Мои лежали на коленях.

— И тогда вы и начали собирать вещи?

— Может быть. Да. То есть я хочу сказать, что всегда… Но да, все стало хуже.

— О себе вы не заботились?

Я посмотрела в потолок.

— Я не стою заботы.

— Фейт знает?

Я отрицательно покачала головой.

— Мне очень жаль, Верити, — сказала она и, кажется, эта фраза вобрала в себя и другие вещи, которые она не могла произнести вслух. — Я рада, что вы мне рассказали. Вам следовало поделиться со мной раньше. Если бы я знала про эту травму, мне было бы легче все понять, помочь вам.

Я встала с подлокотника и опустилась на колени перед Эйлсой.

— Я могу оставить его у себя? — спросила я надтреснутым голосом.

Глаза Эйлсы снова наполнились слезами.

— Я думаю, что нам следует кому-то сказать. Вам требуется помощь.

— Мне требуется помощь?

Она в задумчивости посмотрела на меня.

— Давайте я подумаю, как лучше поступить, — предложила она.

— Пожалуйста, только не рассказывайте Тому.

Она вздохнула.

— Не буду. Но, может, нам стоит связаться с вашей сестрой.

Я молчала. Какое-то время мы сидели в молчании. Я слегка покашливала.

Эйлса сделала глубокий вдох.

— Этот дом. Он еще хуже, чем я думала раньше. В нем нельзя жить.

Я постаралась сделать вид, что дышу нормально.

— Я его еще почищу. Я обещаю.

Она встала.

— Соберите вещи и пойдемте со мной. Переночуете у меня. Не хочу оставлять вас одну.

Глава 22

Одна детская пустышка, белого цвета.

Contact, неперех. гл. — контактировать: вступать или находиться в контакте.

Сегодняшняя встреча была назначена на два часа дня, но Эйлса стояла у входной двери уже в полдень, ожидая, когда я наконец ее отопру. Она надела зеленое шелковое платье — трогательно, что она выбрала именно его, ведь это было то самое платье, которым так восхищался Рики Эддисон. Но теперь оно немного смялось. Ткань тонкая, поэтому я заставила ее надеть колготки и бордовую куртку.

Доехали мы без проблем, хотя ни одна из нас заранее маршрут не проверила. Центр социальной помощи семье и детям вроде бы располагался в Воксхолле, но когда мы проверили по карте, он оказался ближе к станции метро «Овал» на Северной линии. Ошибка незначительная, не так далеко идти, но все равно это усилило нервное напряжение Эйлсы.

Я понятия не имела, чего ждать. В отзывах центр оценивали на 3,4 звезды, хотя персонал быстро реагировал на все жалобы («Нам очень жаль, что вы восприняли этот опыт “будто попали в тюрьму”. Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить…»). Невысокое, невзрачное здание, построенное в 1980-е годы, было втиснуто между высотными многоквартирными домами. Двое мальчишек лет одиннадцати катались на велосипедах, пытаясь поднять переднее колесо. Черно-белый кот сидел на большом зеленом мусорном контейнере. На фотографиях в интернете был сад, но, видимо, это было в их филиале в Солихалле.

Социальный работник увидела нас в дверях и сразу же отвела в маленькую комнату, которая из-за попыток придать ей более веселый вид с помощью рисунка на стене — дерево, сова, много розовых и желтых птиц — выглядела только печальнее. С одной стороны лежали игрушки и книги, железная дорога и кукольная кухня, с другой стороны стоял диван, обтянутый красной тканью, похожей на обшивку спортивного автомобиля. Там же стоял низкий столик и несколько разномастных стульев. В комнате пахло леденцами и несвежим дыханием, ковер хрустел, когда на него наступали. Не знаю, издавала ли этот звук грязь на нем или пол под ним.

Я уселась на красный диван и заговорила о погоде с социальным работником — седой женщиной с дружелюбным лицом, в платье в горошек и черном мужском кардигане. В ее образе выделялась куча мелочей: шпильки в волосах, очки в металлической оправе на шнурке, бейджик на шее, который она постоянно теребила в руках. У ног стоял расстегнутый портфель, в который было всунуто слишком много бумаг и наполовину съеденный завтрак в пакете. Я почувствовала в ней родственную душу. Эйлса, сгорбившись над столом, внимательно разглядывала свои расчесанные руки и не обращала на нас внимания.

Казалось, мы ждали целую вечность, хотя, вероятно, минут десять, пока в коридоре не послышались голоса и движение. Эйлса вскочила на ноги и бросилась к двери, в которую вошли Мелисса и Беа, а за ними шла еще одна женщина из социальной службы, помоложе. Несколько секунд назад Эйлса была унылой, апатичной и обессиленной, а теперь вдруг стала выглядеть совершенно невменяемой. Волосы у нее спутались и напоминали воронье гнездо, она махала руками, а лицо изменилось от рвения и энтузиазма. Обе девочки инстинктивно отпрянули назад, а Беа, отступая, поцарапала руку о металлическую щеколду. Эйлса бросилась к ней, издав пронзительный крик, сочувствующее «Ой-ой-ой!», и попыталась поцеловать царапину, потереть ее, пока сотрудница социальной службы не оттащила ее и не предложила сесть.

— Где Макс? — спросила Эйлса, снова вскакивая.

— Он не хотел ехать, — четким и ершистым тоном ответила Мелисса. — Он…

— Нужно проявлять осторожность при первом контакте, не надо ни на кого давить, — быстро перебила молодая сотрудница социальной службы. Она внимательно смотрела на Эйлсу и кивала. — В следующий раз.

Эйлса уставилась на нее, потом медленно опустилась на стул, тоже кивнула и повторила:

— В следующий раз.

Прошло всего несколько недель с тех пор, как я последний раз видела девочек, но они обе выглядели по-другому. Теперь волосы Мелиссы стали платинового цвета с темными корнями, на ней была юбка трапецией и блузка с плотно прилегающим к шее отложным воротничком со скругленными концами. Беа завязала волосы в несколько пучков, на ней было разлетающееся платье нежно-розового цвета с кружевами, которое подошло бы подружке невесты. Определенно, тут поработала Сесилия Тилсон, и это было ужасно. Их лица тоже выглядели по-другому. Я уже хотела написать: старше. Но на самом деле — младше: подавленные и уязвимые, с напряжением вокруг глаз и вялыми ртами, словно эмоции должны были вот-вот вырваться наружу.

Вначале все чувствовали себя неловко. Я тепло поздоровалась с детьми, потом вернулась на диван и сидела там, считая, что лучше никуда не лезть и не мешать. Обе женщины из социальной службы устроились на стульях рядом с дверью, делая пометки в блокнотах. Эйлса задала кучу вопросов, стараясь говорить жизнерадостно и оптимистично — молодец! — словно это был самый обычный день. Как они добрались? Значит, бабушка ждет в машине перед зданием? Как дела в школе? Почему Максу там не нравится? Они катались на лошадях? Ходили по магазинам? Я отвела глаза, пытаясь показать, что не слушаю разговор, и мой взгляд остановился на белой пустышке, забытой в углу, за пластиковой кухонной мойкой. Я подумала обо всех других встречах, которые здесь проходили, об отцах, матерях и детях. Сколько семей распалось из-за алкоголя, наркотиков, насилия, преступлений или сложного развода.

— Есть какие-то планы на Хэллоуин? — спросила Эйлса, и голос ее стал напряженным.

— Мы с Максом собираемся пройтись по домам за сладостями с тетей Джейн, — сообщила Беа. — Будет весело.

— Очень мило, — в ответе Эйлсы явно звучала боль.

Мелисса смотрела на экран своего телефона.

— Тетя Джейн считает, что нам следует поселиться у нее, когда все это закончится. Лиза уехала в университет, а Шарлотта в следующем году собирается путешествовать перед поступлением, поэтому у нее есть место. Но бабушка этому не рада. Она хочет, чтобы мы жили с ней.

Когда все это закончится. Даже они так думают?

Эйлса вначале ничего не ответила и просто смотрела на Мелиссу. Сотрудница социальной службы подняла глаза от блокнота. Послышался какой-то стук. На улице залаяла большая собака. Взревел самолет. Если прислушаться, то можно было уловить шум машин с главной дороги, гудение автобуса. В комнате воцарилась тишина.

— А Макс что думает по этому поводу? — спросила Эйлса.

— О, Макс, — будто отмахнулась Мелисса. — Он говорит, что тетя Джейн его не любит.

Кожа Эйлсы так побелела, что казалась почти прозрачной. Она посмотрела на соцработниц.

— Джейн не привыкла к мальчикам, — сказала она. Интонации ее были душераздирающими.

Тогда я решила заговорить — бросилась, как люди бросаются головой вниз в ледяную воду.

— Я тут прочитала в газете, что одна из участниц реалити-шоу «Остров любви» присоединяется к чему-то под названием TOWIE[51]. Что это означает для мировой цивилизации?

Мелисса и Беа посмотрели на меня, потом Беа выдавила из себя в ответ, за что Эйлса и ухватилась, и какое-то время они говорили про реалити-шоу. Слушать это было ужасно, но в какой-то момент Беа встала и устроилась у матери на коленях. Видеть это было странновато, и Беа смущалась — она была слишком большой, чтобы сидеть у Эйлсы на коленях. Я вспомнила обед в пабе, когда она сидела на коленях у Тома и обнимала его за шею. Но это было лучше, гораздо лучше, чем ничего.

Когда младшая сотрудница социальной службы закрыла блокнот и встала, Эйлса не застонала и не расплакалась, как я опасалась. Она легко сняла Беа с колен и тоже встала, и опять кивала. Она крепко прижала Беа к себе, потом протянула руки к Мелиссе. Я боялась, что Мелисса ее оттолкнет — она снова выглядела угрюмой, словно закрылась, — но я ошиблась. Мелисса обогнула стол, протиснувшись между стульев, и они с Эйлсой долго стояли, обнявшись, пока соцработник мягко не разняла их.

— Я никогда их больше не увижу, — произнесла Эйлса, когда мы выходила из здания.

— Не надо драматизировать. Конечно, увидишь.

— Почему не приехал Макс?

Я хотела сказать, что не знаю, но у меня самой встал ком в горле, словно мое разочарование превратилось в твердое тело, гирю, которая тянула слова вниз. Я представляла его лицо, его серьезное выражение, вспоминала его привычку прикусывать нижнюю губу, когда он пытался сосредоточиться, вечно торчащие волосы на макушке. Я слышала в голове его голос, помнила его чуть хрипловатый смех. До этого момента я и не сознавала, с каким нетерпением сама ждала встречи с ним.

— Разве он не хочет меня видеть? — спросила Эйлса. — Я хотела с ним встретиться. Как иначе мне узнать, что с ним все в порядке?

— Может, у него что-то еще было назначено на это время, — я старалась говорить спокойно. — Может, регби или что-то еще.

Я вспомнила, какое давление на Макса оказывал отец, заставляя играть в регби, но теперь Макс от этого избавлен. Ужасно в этом признаваться, но я впервые порадовалась, что Том мертв.

Мы уже приближались к главной дороге, так что было шумно, а потому не услышали, как открылась и закрылась дверца машины. Вспоминая тот день, я думаю, что, возможно, и слышала хлопок — отдаленный звук на фоне грохочущего грузовика. Но оглянуться меня заставил звук быстро приближающихся шагов.

Около Центра социальной помощи стояли люди, и еще машина. Черно-белый кот спрыгнул с мусорного контейнера и теперь умывался, сидя на земле. Солнце выглянуло из-за туч и осветило окна многоэтажки. Но ничто из этого не имело значения, потому что к нам, спотыкаясь, бежал Макс — и приближался с каждой секундой.

— Мама! — кричал он. — Верити! Подождите!

Глава 23

Три бледно-серых чехла с диванных подушек.

Abreaction, сущ. — абреакция: выброс избытка сдерживаемых эмоций, эмоциональной энергии, связанной с психологической травмой, о которой было забыто или которую специально пытались загнать в подсознание; процесс повторного переживания травматического события.

Потом мы узнали, что он с трудом выбрался из машины Сесилии. Задние двери были заблокированы защитой от детей, он стучал в окно и царапался. Не то чтобы она пыталась остановить его. Макс сам не хотел видеть мать. Но он изменил решение при виде меня. Подобные моменты придают смысл моей жизни, обеспечивая мне цель.

Пора вернуться к тому утру, когда умер Том. Мне нужно все хорошенько обдумать.

Вы помните сцену из мюзикла Лайонела Барта «Оливер!» (любимого мюзикла Фейт), когда Оливер просыпается в доме мистера Браунлоу, комнату заливает свет, цветочницы поют перед его окном, и ты думаешь, что все будет хорошо. Так чувствовала себя я в то утро, когда умер Том. Я проснулась в пустующей комнате в доме Эйлсы на пружинистом диване под покрывалом. Белье не было стерильным, но оказалось божественно чистым и накрахмаленным. Ночью снова шел дождь, на окне, видневшемся в щели между занавесками, блестели капли.

Моди растянулась на коврике из овчины перед диваном, и я наклонилась, чтобы ее погладить. Макс ее помыл: она стала такой же белой и пушистой, как и мертвый барашек, на шкуре которого она лежала. Она лизнула мне руку. Ковролин серо-желтого цвета состоял из цветных нитей: кремовой, бежевой и цвета слоновой кости. Выглядело это очень хорошо. Я вспомнила бежевый ковер Гербертов, который засунули в мусорный контейнер, как больше никому ненужную вещь. Как мне было его жалко, с какой ненавистью думала о тех, кто выбрасывает вещи, которые еще могут послужить! Может, я была не права. Иногда перемены идут на пользу.

Отдохнув, я чувствовала себя лучше. Я снова нормально дышала. Но мне стало лучше и по другим, более глубоким и важным причинам. Я думала о рождении и смерти, о крошечном тельце. Я чувствовала боль, но и любовь. Эйлса назвала случившееся потерей. Потеря. Мне стало легче, что с моих плеч ушла хотя бы часть груза.

Мои вещи были аккуратно сложены на стуле, я оделась и открыла дверь спальни. Из кухни доносились звуки: хлопнула дверца холодильника, зажурчала вода в кране, послышались голоса. Том все еще был дома. Накануне вечером мне удалось избежать встречи с ним. Меня, как маленького ребенка, уложили спать в семь вечера. Может, лучше подождать, когда он уедет в Париж, перед тем, как спускаться. Но Моди потянулась и ткнулась носом в мое колено, и я вышла на лестничную площадку.

Голос Эйлсы раздавался из дальнего конца кухни. Я слышала только отдельные слова — «дезинфицирующее средство», «Евростар»[52]. Том вышел в коридор, его голос стал громче. Я, держа Моди за ошейник, прижалась спиной к стене. Услышала скрип дерева, шорох ткани — Том открыл шкаф под лестницей.

— От собаки воняет, — произнес Том. — Скажи Максу, чтобы и думать об этом не смел.

Я сделала два шага назад в спальню и опустилась на пол, закрыв за собой дверь. Моди уткнулась мордой мне в ладонь, я погладила ее по голове, неровной и костлявой. Том поднялся по лестнице, пройдя в нескольких шагах от меня с другой стороны двери.

— Черт побери! Черт! — выругался он себе под нос, шипя словно двухголовая змея. В каждом согласном слышалась агрессия.

Я нащупала пару бугорков на бедрах у Моди. Жировая ткань — я специально гуглила. Неясного происхождения, возрастные изменения. Беспокоиться не о чем. Совсем не о чем беспокоиться.

У меня над головой раскрылась дверь, его шаги пересекли потолок. Шарканье, топот, падение какого-то тяжелого предмета с глухим звуком. Голос Тома, приглушенный, но все равно различимый сквозь перекрытия и штукатурку:

— Везде грязь… Приберись. Прямо сейчас.

Хлопает дверь, его шаги загрохотали вниз по лестнице — эти тяжелые шаги я слышала сквозь стену в собственном доме — мимо моей двери и дальше вниз, стучит по перилам. Успокаивающий голос Эйлсы:

— Ты все взял? Паспорт? Билеты? Телефон? Не волнуйся. Я все вымою. — Открывается входная дверь. — До завтра, — кричит Эйлса.

Наконец входная дверь захлопнулась.

Может, Эйлса прислонилась к ней с закрытыми глазами, чувствуя облегчение от того, что он уехал? Дом затаил дыхание, а теперь выдохнул. Стены расслабились. Все доски и поперечины разжались. Вибрация шагов в комнате наверху, распахнулось окно, высвободили запертый воздух — и все напряжение вылетело из дома с пронзительным вскриком.

Я побрызгала водой на лицо, сделала вдох из ингалятора и вышла из комнаты.

Эйлса сидела на кухне перед открытым ноутбуком. На ней была бледно-голубая хлопчатобумажная пижама с темно-синим кантом на воротнике. Солнце падало на стену позади нее, и появившиеся тени, по форме напоминающие коробки, слегка подрагивали. Моди выбежала в открытую дверь и присела в траве. На террасе стояли три черных мешка для мусора, заполненные землей, сверху торчали зеленые стебли. Слышался звук работающей газонокосилки — Эндрю Доусон уже готовился к предательству.

Эйлса подняла голову и увидела меня в дверях.

— Я нашла новый сайт, называется «Сочные ароматы, стройные бедра». Какой-то индус много лет сидел на всяких диетах, а потом обнаружил древнюю аювердическую систему. В ней используется особая пища с низким содержанием жиров и высоким содержанием белков, а специи с природными антиоксидантными свойствами, очевидно, тоже ускоряют метаболизм. — Она два раза хлопнула себя по животу и глубоко вдохнула, втягивая его. — Курица с имбирем, кориандром и куркумой — вот что будет у меня сегодня на ужин. Дети к ней не притронутся, но я сделаю побольше, разделю на порции и заморожу. С сегодняшнего дня я начинаю новую жизнь.

Эйлса закрыла ноутбук и встала. Выглядела она усталой, темные круги под глазами напоминали синяки. На лице было заметно напряжение, словно она вот-вот сломается.

— Вы хорошо спали?

Я кивнула.

— Хорошо. Я так рада. Вам на самом деле нужно было выспаться. Так, что вам приготовить на завтрак?

Я присела за стол. Мне было неловко. Я думала, что мы, может, поговорим, но Эйлса вела себя так, будто все абсолютно нормально. Она принялась раскрывать шкафчики, доставать хлопья, миску, молоко.

На улице Моди обнюхивала один из мешков с растениями. Наблюдая за ней, Эйлса сообщила:

— Я привезла из Сомерсета несколько выкопанных растений. Не знаю, приживутся ли, но я подумала, что они будут очень хорошо смотреться на участке с дикими цветами в дальней части сада. Не знаю, что учуяла Моди. Может, лису.

Я щелкнула пальцами, Моди подняла голову и пошлепала назад в кухню, оставляя отпечатки лап на полу.

— Хорошая собака, — сказала я, почесывая ей шею. — Очень хорошая собака.

— Итак… — Эйлса села рядом со мной, поставила ступни на перекладину в нижней части стула, а ладони зажала между бедрами. — Мне нужно обсудить с вами пару вещей. — Она вздохнула. — Время не самое лучшее. Я хотела поговорить вчера, но очевидно, что… Момент бы не тот. Я могла бы подождать, но не хочу, чтобы вы узнали об этом от кого-то другого.

Мне это не понравилось. Я насыпала немного хлопьев в миску и залила молоком.

— Посмотрите на меня, — сказала Эйлса.

В уголке ее глаза появилось красное пятнышко — лопнувший сосуд. Ее губы были сухими, шершавыми по краям.

— Во-первых, я хочу, чтобы вы знали: я помогу вам так, как смогу, — заявила она. — Начнем с участкового терапевта или с социальной службы. Я пойду вместе с вами. Ваши проблемы со здоровьем — с дыханием. И вы носили в себе эту душевную травму, плюс еще горе после смерти матери. Вам окажут помощь, с вами поработает психотерапевт. И… коробка. — Она явно не смогла заставить себя произнести слова «тело» или «труп». — Ее заберут, и вы сможете должным образом похоронить ребенка.

— Да, — с трудом выдавила я. — Хорошо.

— И на этот раз мы на самом деле приведем дом в порядок. Начнем заново. Том считает, что у вас там что-то гниет. Грибок. Поэтому я думаю, что следует пригласить профессионалов. — Эйлса улыбнулась и подняла руку ладонью ко мне, чтобы остановить мои возражения. — Дом, хлам, ваше душевное здоровье — все это связано. Нужно разбираться со всем сразу.

Если об этом она боялась говорить со мной, то не стоило так волноваться. Я справлюсь. С этим со всем я могу справиться. Прямо сегодня я запишусь на прием к врачу. И снова начну чистить дом, разбирать вещи — прямо сегодня, да хоть в эту минуту.

— Хорошо, — кивнула я.

— Вчера вы сказали, что вы не стоите того, чтобы о вас заботиться. Это не так.

Легкий ветер трепетал полотенце, сохнувшее на спинке стула. Тень на стене дрожала, в кухне стало светлее. Эйлса на самом деле считает, что я стою того, чтобы обо мне заботиться? Это было замечательно! Мне стало радостно от одной этой мысли.

Эйлса посмотрела на меня в ожидании ответа. Я уже собиралась открыть рот — и выдать еще одно откровение, последнюю тайну, которую, как я надеялась, мне никогда не придется облекать в слова, но тут ее телефон издал тихое чириканье. Эйлса бросила взгляд на экран, поморщилась и сказала:

— Проклятье. Простите. Мне нужно ответить на этот звонок.

Она встала и повернулась спиной ко мне, облокотившись на стол.

— Да! Я рада, что вы позвонили, — заговорила она в трубку. — Мы можем перенести встречу с сегодняшнего утра? Завтра нормально? Отлично. Да. Если вы все сфотографируете завтра, то успеете подготовить брошюру к следующей неделе? А в интернете? — Пауза. — Нет. До выходных мы никого не хотим приглашать. Мы работаем над этим. Хорошо, до свидания.

Она стала тереть пальцем мраморную поверхность (может, увидела каплю засохшего молока), а затем медленно повернулась ко мне, отложив телефон.

Провела тыльной стороной ладони по губам. Она снова села рядом со мной, сгорбив плечи.

— Что я хочу сказать. Вам это не понравится. И я сама не рада. Но это лучший вариант.

У меня пересохло во рту.

— Не знаю — может, время не подходящее, а, может, наоборот, подходящее. Это оживит нас обоих. И ничего не изменится. Я обещаю.

Она взяла опустевшую миску, из которой я ела, сжала в руках, потом поставила перед собой с решительным стуком.

— Что?

Она подняла руки вверх, комично изображая испуг.

— Мы решили бросить этот дом.

Мысли у меня в голове путались. Бросить дом? Что они собираются делать?

Эйлса снова положила руки на колени и принялась изучать свои пальцы.

— Это означает, что мы уедем отсюда гораздо раньше, чем рассчитывали. Но вы же знаете, компания Тома не приносит того дохода, который мы ожидали. На нас висит этот ужасный кредит. Пора это сделать.

Внутри меня что-то сломалось или вот-вот должно было сломаться, как если бы бутылка выскользнула из рук и еще не достигла пола.

— Вы уезжаете?

Эйлса прижала руку к щеке. Она что-то сказала про инвестиции и прибыль от вложений. Ее слова не укладывались у меня в голове, когда Эйлса сделала паузу, я спросила:

— Банк лишает вас права выкупа? Вы брали суду под залог этого дома и…

— Мы планировали это с самого начала. Этот дом всегда считался временным. Иначе мы бы вообще сюда не переехали. Том не хочет жить у дороги. Но вы же знаете, это тоже бизнес. Мы ищем дом подешевле, потому что ему требуется ремонт. И приводим его в надлежащий вид, чтобы его можно было легко продать.

Я огляделась, словно впервые.

— Поэтому у вас здесь все… так?

Она нахмурилась.

— По-спартански? Я бы не сказала, что он спартанский. Просто он не захламлен, как ваш! Нет смысла держать кучу сентиментальных безделушек, заставляя ими все. Это отталкивает покупателей.

— А куда вы переедете? — Мой вопрос прозвучал как сдавленное рыдание.

Она обеими руками разглаживала край стола.

— Вначале у нас была безумная идея про Сомерсет — но это слишком тяжело для детей. Беа не будет возражать, а Макс ненавидит перемены. Он и так злится. Ему нравится здесь. Ему нравится жить по соседству с вами. — Она быстро улыбнулась. — В любом случае я поняла, что сельская местность не для меня. Мы думаем… Может, район Хрустального дворца. Может, Сиденхем…

Я почувствовала, как внутри у меня все рушится.

— Даже не знаю, как доехать до Сиденхема, — призналась я.

— Мы будем приезжать в гости.

— Но я привыкла видеть вас каждый день.

Она положила свою ладонь поверх моей. Я смотрела на потрескавшуюся от экземы кожу ее рук.

— Но я вас и сейчас не вижу каждый день. Скорее, мы видимся раз в неделю, а то и реже.

Она права? Неужели только раз в неделю? Я говорила себе, что мы не разлей вода — такое приятное выражение. Неужели правда более унылая и приземленная? Я пустила ее в свой дом, в самые дальние его уголки, показала ей вещи, которых никто не видел. Она была так дорога мне, я так ценила ее, как не ценила никого кроме Фейт.

Эйлса наблюдала за мной. Мысли, казалось, скользили по ее лицу.

— В ближайшее время я хотела бы, чтобы мы с вами еще раз занялись садом. Давайте приберемся перед входом? Пока вы были с нами в Сомерсете, Том нанял человека, чтобы вывезти самые крупные предметы, которые у вас там лежали. Но, похоже, вы еще что-то насобирали. Вид все еще непрезентабельный.

Значит, вот куда делась сушилка. И холодильник.

— В качестве одолжения, не могли бы вы немного прибраться? Я помогу. Но только не сегодня — во второй половине дня мы встречаемся с Рики, чтобы еще раз обсудить его сад. Как насчет завтра? Если только вы не хотите продать дом нам, — добавила Эйлса. Тон ее был легким и обманчиво небрежным.

На одно мгновение это показалось мне отличным решением. Эйлса улыбалась в ожидании, я улыбнулась в ответ — пытаясь скопировать ее выражение лица.

— А я куда денусь?

— Мы можем найти вам что-то более подходящее, например, в Тутинге, рядом с «Собакой и лисицей». Или в Кольерс-Вуд. Готова поспорить: там можно найти очень выгодный вариант.

— Или в Сиденхеме, — сказала я.

— Точно, — Эйлса тихо рассмеялась.

Я почувствовала, что краснею, и легкое покалывание сзади шеи — от унижения и горькой обиды. Нелепо — она собирается откупиться от меня. Эйлса, которая все устраивает и организует. Проект. Она хочет купить дом, где по стене идет трещина, штукатурка сыплется с потолков, отклеились обои, проблемы с фундаментом и куча щелей. Мой дорогой дом, в котором я жила с мамой и сестрой. Я провела много лет, собирая его, заполняя его, укрепляя. Как я могу думать о том, чтобы от всего «избавиться»? Все это — часть меня. Я даже отсюда могла чувствовать его присутствие, меня тянуло к нему, у меня была с ним связь.

— Конечно, это большой, серьезный шаг. — Эйлса поднесла руку ко лбу. — Но я решила упомянуть об этом, чтобы вы подумали.

Ногтями она чесала лоб, оставляя красные следы. Разговор ее утомил. На внутренней стороне запястья я заметила синяк. Откуда он взялся? Все эти нервные накручивания и выдергивание собственных волос, состояние ее несчастных рук, на которых не проходила экзема, исчезновения, диеты — все это свидетельствовало о подавлении эмоций и чувств, вытеснении их из сознания. И еще кое-что невысказанное между нами. Оно спало, а сейчас проснулось разъяренное. Мое сердце бешено заколотилось.

— Том, — произнесла я. — Это Том заставляет вас делать это.

— Нет, не он.

— Думаю, что он. А почему вы не уйдете от него вместо того, чтобы переезжать?

— О, Верити! — Она покачала головой.

Я прикусила губу и почувствовала вкус крови.

— Он не заслуживает вас.

— Нам никуда не деться друг от друга.

— Это не так. Вы не понимаете, что я пытаюсь сказать. — Понимание, что я могу рассказать ей об увиденном разрасталось и расширялось, а потом взорвалось внутри меня. — Я наблюдала за ним. Я знаю, что он из себя представляет.

Эйлса все еще качала головой.

— Вы не можете рассказать мне о Томе ничего такого, чего бы я сама не знала.

Она издала невеселый смешок.

Я положила свою руку поверх ее. Теперь, когда наступил подходящий момент, я не знала, с чего начать — с вечеринки, с ночи в Сомерсете. Эйлса пристально смотрела на меня. Сначала я дам ей знать, что она в безопасности, что ей есть куда идти.

— Вы с детьми всегда можете перебраться ко мне.

Она убрала руку.

— Я не хочу перебираться к вам.

— Я завещала свой дом Максу и вам.

— Что? Зачем? — Она потрясенно рассмеялась. — Что вы пытаетесь сделать? И меня затащить к себе в дом как вещь?

— Нет. Конечно, нет. — Я не знала, что делать, потеряла ощущение происходящего. — Пожалуйста, Эйлса. Поверьте мне. Вы должны уйти от Тома.

Казалось, ее глаза исчезли. Она была в ярости — и отчаянии.

— Я не понимаю вас, Верити. Вы такая умная, интересная и добрая. И при этом ваше восприятие мира может быть таким упрощенным. Жизнь — сложная штука. Может, если бы не он, то мы бы и не переезжали. Но у нас дети, они его любят, а он любит их.

Она сжала ворот пижамы, словно пыталась себя задушить.

— Мне очень не понравилось, как сегодня утром он орал на Макса. Мне бы хотелось, чтобы он не вел себя так, словно ненавидит их… — Внезапно выражение ее глаз и всего лица изменилось — на нем появилась радость, но выражение было неестественным и утрированным. — Дорогой!

Я повернула голову.

В дверях стоял Макс. На нем были спортивные штаны и нарядная рубашка, в которой он был на вечеринке, только пуговицы застегнул неправильно. Моди пошлепала ему навстречу, и он наклонился, чтобы погладить собаку. Я не видела его лица.

— Извини, что испачкал диван, — буркнул Макс себе под нос. — Папа сказал, чтобы я оставался дома, пока не приберусь у себя в комнате. Я закончил, а сейчас пришел помогать тебе чистить диван.

— Ох, милый! — Эйлса была на полпути к нему. — Не беспокойся. Папа уехал до четверга. У нас полно времени, чтобы постирать подушки. Они будут как новые к его возвращению.

Макс все еще сидел на корточках, а Эйлса стояла рядом с ним, сжимая и разжимая кулаки.

— Он слышал? — спросила она меня одними губами.

Я хотела покачать головой, но я не знала. Все равно покачала. Для собственного успокоения.

— Ладно, мне пора заниматься делами. — Она обвела кухню отчаянным взглядом. — Нужно приготовить курицу с имбирем, потом посадить все эти растения. А еще сегодня во второй половине дня я работаю у Рики. — На меня она не смотрела, но сжала челюсти с мрачным видом. — А вы обещали заняться уборкой. — Она заправила волосы в ворот пижамы и воскликнула: — Боже, сколько сейчас времени?! Мне нужно переодеться.

Я встала, чтобы обнять ее, но она не ответила на мои объятия — ее руки висели вдоль тела. Сейчас я про это вспомнила.

Глава 24

Пицца «Маргарита» из «Пицца-Экспресс», спецпредложение: 3 по цене 2.

Formication, сущ. — формикация: ненормальное ощущение ползания букашек по телу.

В то утро я проводила Макса в школу и вернулась, но Эйлсы не было ни в гостиной, ни в кухне. Тогда я решила, что она пошла досыпать. Я была поглощена своими мыслями, точнее, проектом — кабинетом отца. Прошло много лет с тех пор, как кто-то в него заходил, но на прошлой неделе мне удалось приоткрыть дверь и протиснуться внутрь. И теперь я систематически занималась его разбором. Безжалостно. Это я-то. Сью помогла мне заказать мусорный контейнер, и я почти его заполнила. После того, как я закончу, получится очень милая комната. Светлая. Просторная. Только нужно поставить диван и телевизор. Может, еще что-то.

Я слушала радио — четвертый концерт Моцарта для валторны. И только когда он подошел к концу, я поняла, что один из звуков «оркестра» — охотничий вариант горна — слышится из гостиной.

Эйлса оставила свой телефон на диване. Я нашла его под подушками. «Джон Стэндлинг» было написано на экране. Я ответила.

— Ее здесь нет, — сказала я. — Думаю, что она спит. Разбудить?

— Да, если вы считаете, что она не будет возражать.

— Подождите немного.

С телефоном в руках я вышла из гостиной, пересекла коридор и поднялась по лестнице. Постучала в дверь ее комнаты. Тишина. Ее не оказалось и в маминой комнате (теперь комнате Макса), хотя она недавно сюда заходила — дверцы шкафа оказались распахнуты, раскрытые коробки с обувью стояли на полу. Я почувствовала запах ее дезодоранта.

В раковине стояла мыльная вода, но в ванной никого не оказалось.

Дверь в мою спальню была закрыта, но когда я попыталась ее раскрыть, она не поддалась.

— Эйлса?

— Что? — я слышала ее голос совсем близко. Всем весом она навалилась на дверь, не пуская меня внутрь.

— Что ты делаешь в моей комнате?

— Я скоро выйду.

Я резко вдохнула. Может, мне следовало посильнее толкнуть дверь. У меня вошло в привычку успокаивать ее.

— Звонит Джон Стэндлинг, — сказала я, почти касаясь губами двери. — По твоему телефону.

— Поговорите с ним сами.

Я села на верхнюю ступеньку, наблюдая за дверью, и снова поднесла аппарат к уху.

— Я все слышал, — сообщил он. — Хорошо. Отлично. Попросите ее перезвонить мне.

Я хотела узнать, зачем он звонит, и поэтому сказала:

— Не станет она вам перезванивать. Она сейчас очень странно себя ведет — не желает ни с кем разговаривать.

Он вздохнул.

— Ладно. В таком случае я все скажу вам. Во-первых, Макс не должен жить с вами. В одном доме с Эйлсой. Нам нужно принять меры до того, как начнутся проблемы. Я надеялся, что мы с Эйлсой встретимся, может, сегодня во второй половине дня. Я получил часть материалов следствия от Королевской прокуратуры и хотел бы кое-что обсудить перед ее консультацией у Грейнджера в пятницу.

— Не уверена, что она согласится выйти из дома. Лучше, если вы сами приедете.

— Можно и так.

— Есть какие-то новости? — поинтересовалась я. — Нам стоит о чем-то беспокоиться?

Последовало долгое молчание.

— Пара вещей. Например, новые показания свидетелей.

— О чем? Чьи?

Долгая пауза. Мокрица медленно ползла по стенной панели, спрятав ножки под крошечной бронированной оболочкой своего тела.

— Об их браке. Пиппа Джоунс. Рики Эддисон… — Он замолчал. — Не буду сейчас вдаваться в подробности.

Я положила палец на пути мокрицы, и она исчезла в щели между стеной и досками пола.

— Они сказали, что Том был тираном?

Стэндлинг снова тяжело вздохнул.

— История про жену, над которой издевались и которую избивали, не пройдет. Вы понимаете это? Помните шарфик, который вы мне отдали? Я отправлял его на экспертизу. Красные пятна оказались лаком для ногтей. Никаких новых доказательств не всплыло. Никаких заявлений от врача, полиции или социальной службы. В показаниях миссис Тилсон об этом ничего не говорится. Мой помощник разговаривал с родителями Тома Тилсона, друзьями, бывшими девушками, включая Далилу Перч. Никто никогда не сталкивался лично и не был свидетелем какого-то ненормального поведения Тома, только обычные семейные ссоры. Миссис Перч была особенно эмоциональна. Утверждает, что он очень напряженно работал, на него столько всего давило, а с миссис Тилсон было тяжело жить из-за ее вечного недовольства.

Звуки, доносившиеся из моей спальни, возобновились — тихие стуки и шорохи. Возможно, Эйлса вытаскивала коробки из-под моей кровати. Избитая жена? Иногда слова, в особенности сказанные под давлением, раскрывают истинное лицо человека.

— Она была жертвой в этом браке.

— На данном этапе все выглядит так, что она была кем угодно, но только не жертвой, — ответил Стэндлинг язвительно.

— Вы можете объяснить подробнее?

— Поговорим позднее. Если не возражаете, я приеду сегодня во второй половине дня. Часа в три устроит? Я бы предпочел все это обсудить с миссис Тилсон лично.

— Сейчас я у нее спрошу.

Я встала, ухватившись за перила, чтобы сохранить равновесие. Дверь в мою спальню медленно раскрылась. Я увидела часть отклеившихся обоев с черными пятнами и штукатурку за ними, словно посыпанную угольной пылью. Эйлса вышла на лестничную площадку. На ней был светло-розовый флисовый халат Фейт. Манжеты посерели, надо бы постирать. Что-то свисало у нее из пальцев, похоже на шелковый носовой платок. Нет, что-то другое, похоже на использованный презерватив. Она развела руки в стороны, и я увидела в каждой из них одинаковый предмет, зажатый между указательными и большими пальцами.

Она покачала головой.

— Я знала.

Я еще не понимала. Я хороню вещи — буквально и метафорически. Так, под моей кроватью, стоит коробка с самыми большими ценностями.

Я нажала на отбой, прекращая разговор со Стэндлингом.

— Перчатки, — сказала я. — Ты нашла перчатки.

В тот день, когда умер Том, я сидела за письменным столом и слушала, как кто-то постоянно выходит из соседнего дома и заходит в него. Утром Эйлса уехала на полчаса и вернулась с пакетом из магазина. Вскоре после этого Беа ушла с подругой, размахивая теннисной ракеткой.

Я обедала в саду. Дождь уже прошел, но воздух был тяжелым, прилипал к коже, сжимал виски. Давило в груди. Я несколько раз вдохнула из ингалятора. Низкие кустарники росли густо и переплетались друг с другом. Запах плесени заполнил ноздри. С другой стороны забора стояла тишина. Теперь мы знаем, что Эйлса так и не посадила выкопанные в Сомерсете растения, как собиралась. Она что-то мыла в доме и приготовила курицу с карри, но я со своей стороны ничего не слышала и не чувствовала запаха — ни чеснока, ни чили, ни кориандра, только гниющей травы, яблок и мокрого полотенца.

В середине дня я ушла из дома и прогулялась до супермаркета за «нурофеном». «Пицца Экспресс» предлагали три пиццы по цене двух, так что я соблазнилась, и еще купила кексы с кусочками миндаля, которые любит Эйлса. Перед супермаркетом стоял металлический контейнер, похожий на клетку, забитый разобранными коробками и другими упаковками, включая куски нежно-голубого картона с выемками для апельсинов. На дороге кто-то оставил две банки из-под краски — не полностью пустые, прихватила их с собой. Я ощущала тяжесть вещей и тяжесть отвращения к самой себе. Но когда я перешагнула через порог и поставила находки в уже захламленном коридоре, у меня возникло другое ощущение — это восстание, протест.

Чуть позже я решила, что делать. Нашла стопку бумаги для заметок бледно-голубого цвета, которую Эйлса убрала в один из ящиков письменного стола. Я не готовилась заранее, не продумывала. Писала от чистого сердца. «Том вас предал, — написала я. — Он не заслуживает того, чтобы быть вашим мужем или отцом ваших детей. У него есть любовница. Оставьте дом себе. Избавьтесь от Тома». Два последних предложения явно были попыткой пошутить, но я подчеркнула их три раза.

Я положила письмо в конверт такого же цвета, как и бумага, но не запечатала его. Моя мама настаивала, что так положено по этикету, если письма доставляются лично. Я отправилась в соседний дом.

Дверь открыла Мелисса.

— О, отлично, — сказала она при виде пицц и кексов. — Я сегодня иду на вечеринку, но съем свою порцию завтра. Вам маму? Ее нет.

— Я знаю. Она занимается садом Рики.

— Правда? Она была в своем шикарном зеленом платье. Вы пришли к Максу?

Я протягивала ей пиццу, и лежащий поверх них конверт, но в это мгновение отдернула руки. Среда. Я забыла. Как я могла забыть?

Мелисса отправилась наверх искать Макса, а я зашла в кухню. Положила пиццы в холодильник, а кексы оставила на столе, конверт все еще лежал сверху.

В кухне стояла духота: двери были закрыты. Усталый шмель бился о стекло рядом с полом, я отперла дверь ключом, а потом снова закрыла. Шмель полетел, но совсем низко над землей. С веревки свисали чехлы от диванных подушек. Мне показалось, что по террасе рассыпана земля, и я задумалась, занималась ли Эйлса садом или нет. Но растения так и стояли внутри мешков, а раскиданная земля шевелилась — она кишела муравьями.

Макс откашлялся. Он подошел к дверям, встал рядом со мной.

— Не могу видеть всех этих крошечных насекомых. У меня от этого живот крутит, — признался Макс.

Я посмотрела на него. Он вырос за лето; тело больше не казалось мягким и округлым. На носу появились веснушки, во взъерошенных волосах — золотистые пряди. Я снова обратила внимание, как уголок его глаза слегка косит вниз. Меня охватило чувство любви, усилившееся от предчувствия потери.

— Отличное описание чувств, — похвалила я.

— Что они делают? Почему они так себя ведут?

— Думаю, что готовятся покинуть это место — собираются где-то еще основать новую колонию.

— Переехать в другое место?

— Да.

Я чувствовала детское дыхание, быстрее и не такое глубокое, как у взрослого.

— Она сказала вам, что мы переезжаем? — спросил Макс.

— Сказала.

Он пнул пластиковый мешок с растениями.

— Я не хочу никуда переезжать. Я ненавижу постоянные переезды. Впрочем, им плевать. Папа говорит, что ко мне это не имеет отношения. Он говорит, что ему не нравится этот дом.

— Ему не нравится жить около оживленной дороги.

— Ему ничего не нравится. И я ему не нравлюсь.

Слова будто сами вылетели изо рта.

— Он — козел, — сказала я. Именно это слово использовала Эйлса.

— Он все портит. Всегда.

Все мое недовольство и злость сфокусировались на Томе.

— Есть такие люди, которые разрушают все, к чему прикасаются. Если бы мы только могли их остановить… Но мы не можем.

Мы оба уставились на черный сморщенный пластик и запачканные землей зеленые побеги.

— Они умирают, — сказала я. — Следовало высадить их в грунт.

Я наклонилась, чтобы поправить мешок, который пнул Макс, и заглянула внутрь. Одна веточка с нежными листочками, похожими на листья папоротника, и толстым круглым стеблем выглядела знакомой. Я наклонилась, чтобы понюхать его, и Макс спросил, что я делаю. Я пояснила, что хочу проверить, пахнет ли мышами.

— А как пахнет мышь? — спросил он.

Я рассмеялась и ответила, что на самом деле точно не знаю, я никогда не нюхала мышей. Если это был болиголов, то как же ловко он пробрался в мешок к другим, очень похожим, росткам. Агрессивная мимикрия. Точно также, как у людей. Да — люди тоже притворяются теми, кем не являются.

Большие черные крылатые муравьи начали подниматься в воздух, и мы попятились на кухню. Я оставила двери приоткрытыми.

— Я должен заниматься?

— Если не хочешь, то нет.

— О, хорошо.

— Это невежливо, — заметила я.

Он рассмеялся.

Я заглянула в кастрюлю на плите: подняла крышку и почувствовала запах чеснока и тмина, который пах по́том.

— Ты собираешься это есть? — спросила я, передавая ожидаемый ответ интонацией.

— Ни в коем случае.

Я обняла Макса у двери.

— У тебя есть планы на вечер?

— Может, поиграю в World of Warcraft, — ответил он. — Раз отца все равно нет.

— Жизнь гораздо проще, когда его нет?

— Да. — Лицо Макса помрачнело.

— Ну, используй все возможности, — посоветовала я. — На полную катушку.

Было где-то двадцать минут пятого. Эйлса все еще не вернулась домой.

В тот вечер в «Собаке и лисице» было много народу. Мэйв и Сью вернулись из Франции, Боб привел своего брата (брат был в процессе развода и не имел постоянной работы). Мы не добились такого высокого результата, как обычно, из-за спортивного раунда: в спорте ни один из нас не был силен. Но тем не менее наша команда заняла почетное третье место.

Я шла домой пешком, чувствуя на коже прохладный ночной воздух после тепла паба. Из открытых окон доносилась музыка и обрывки разговоров. Где-то звенела посуда, на балконе болтали и смеялись. Пожарная машина с воем поднялась на холм, обогнала стоявшую на светофоре легковушку и свернула на Сент-Джеймс-драйв. У меня в ушах все еще звучал звук сирены, когда я приблизилась к дому и увидела машину полиции и скорую. На крыше полицейской машины крутилась мигалка — от этих мелькающих синих и белых огней вполне может начаться мигрень.

У меня перехватило дыхание, пульс участился, меня парализовал страх. Собравшиеся на другой стороне улицы смотрели на дом Тилсонов. Дверь была распахнута, на крыльце широко расставив ноги стоял полицейский в бронежилете, словно охранял вход. Я даже сейчас представляю эту картину. Я помню, как у меня мурашки побежали по коже при виде этой открытой двери.

— Что случилось?! — закричала я.

Сью и Эндрю Доусон, которые жили с другой стороны от Тилсонов, стояли на тротуаре, оба в шортах и шлепанцах. Мне кажется, что с ними разговаривал еще один полицейский, хотя это странно: я не помню деталей, просто ощущение, что воздух был бело-голубым из-за мигалки и наэлектризованным, все кругом было освещено, ночь превратилась в день.

— Кто?! — закричала я.

Мелисса говорила мне, что собирается на вечеринку, Том в отъезде. Значит, Эйлса, Беа или Макс. Сью с Эндрю меня проигнорировали, они никогда не обращают на меня внимания.

Женщина-полицейский не пустила меня в дом. Доказательство применения физической силы я обнаружила на следующее утро: была сорвана свежая мозоль у основания большого пальца. Теперь я думаю, что она просто взяла меня за руку, чтобы оттащить. Я знаю, что плакала, может, кричала. Я представляла собой опасность? Нет, меня было жалко, и я мешала.

Один из полицейских спросил, являюсь ли я членом семьи.

Я кивнула, потому что фактически так и было. Но Сью все еще стояла там и заявила, что я не родственница.

Сейчас, когда я все это вспоминаю, кажется странным, что они мне раньше ничего не сказали. Ведь думаешь же, что полиция хочет успокоить граждан, правда? Может, те полицейские, которые находились снаружи, сами ничего не знали точно. Может, они думали, что сообщение о смерти как раз никого не успокоит, но я не знала, что Том вернулся. Я считала, что он в отъезде. Я считала, что в доме находятся три человека, и случилось что-то ужасное. Несчастный случай. Это все, что я знала.

Женщина-полицейский проводила меня до дома и открыла дверь моими ключами. Она предложила зайти вместе со мной и заварить мне чашку чая, но я ответила, что со мной все в порядке. За остальным я наблюдала из окна маминой комнаты, пытаясь сложить воедино разрозненные куски того, что видела из-за рваных занавесок.

Полиция и адвокаты уже столько раз обсуждали случившееся, что я выучила их профессиональный жаргон: «синий свет» (машина полиции), «наружка» (полицейская машина без опознавательных знаков, используемая группой наружного наблюдения), «быстрое реагирование». Я знаю, кто имеет право официально подтверждать факт смерти, а кто не имеет. Я знаю, что на «астре» приехал инспектор, а в фургоне «форд транзит» — криминалисты. Они привезли фото- и видеоаппаратуру, полицейскую ленту для ограждения места преступления, перчатки и пакеты для сбора вещественных доказательств — все, что требовалось для обнаружения, регистрации и сбора улик.

Но в тот момент я ничего этого не знала. Я видела, как руки касаются забора, слышала, как скрипят сапоги, шуршат форменные брюки и переговариваются голоса.

За периодом повышенной активности последовал период бездействия. Не происходило ничего. То есть все машины так и стояли там, где стояли, заграждая проезд, огни так и мигали. Мой лоб, прижатый к холодному стеклу, онемел и больше ничего не чувствовал. А потом из дома вышли двое мужчин в зеленой форме[53]. И вот тогда я увидела, вот тогда я точно поняла, что кто-то умер: они несли тело. Оно лежало на носилках, накрытое одеялом с головой.

Я знаю, что закричала. Знаю, что несколько раз ударилась лбом о стекло, потом появились синяки. Я помню звук и помню свои ощущения. Я хотела, чтобы у меня пошла кровь. Я хотела разбить себе голову.

Двери машины скорой помощи закрыли, а двое мужчин в зеленой форме уселись на переднее сиденье и уехали.

Я спустилась вниз и открыла входную дверь. Минуту или две стояла на крыльце, не в силах сделать шаг. На улице осталась одна полицейская машина. Я видела в отдалении набирающий скорость мотоцикл. На какую-то долю секунды мне захотелось повернуть назад, я почти ушла. Насколько легче были бы последние несколько недель, если бы я так и сделала. Но я не вернулась домой. Я спустилась с крыльца, прошла по дорожке и вышла на улицу.

Дверь в дом Тилсонов была закрыта, хотя во всех окнах горел свет. Я видела спальню Эйлсы — дальнюю стену, и тень поверх встроенных шкафов. Полицейский все еще охранял вход в дом, но теперь он стоял внизу крыльца и держал в руках папку. Из-за фуражки выражение его лица было не разглядеть. Он до середины расстегнул молнию на желтом жилете, и я отметила, как блестит пластиковый чехол рации, пристегнутой к его плечу. Еще подумала, что странно видеть неподвижно стоящего человека, которому, очевидно, нечего делать, но не смотрящего на экран телефона. Теперь все стоят, уткнувшись в телефоны, если выдается свободная минутка.

Они огородили тротуар сине-белой полицейской лентой: один конец привязали к старой стойке ворот, а второй — к штанге для душа, торчащей из живой изгороди с моей стороны. Вероятно, посчитали, что лучше так, чем завязывать узел на кустах. Или, может, они торопились, и так было проще. На ленте было написано «За ограждение не заходить», но повесили ее вверх ногами, в некоторых местах она закрутилась, в других смялась. Возможно, эту ленту использовали уже не в первый раз. Машина Тома тоже была обмотана лентой, прилипшей к заднему бамперу — этакая жуткая пародия на подарок на восемнадцатилетие.

Открылась входная дверь, из дома вышел полицейский, прошел по дорожке, нырнул под ленту ограждения и сел на водительское место полицейской машины. Я отступила в тень изгороди и ждала. Он тоже ждал, повернул зеркало заднего вида и несколько секунд рассматривал свой подбородок, потом что-то привлекло его внимание — он пригнул голову и снова посмотрел в направлении дома.

Я снова вышла из тени, посмотреть, куда смотрит он.

Эйлса.

Она стояла в дверях, прижимая к груди пакет, из которого торчал рукав джемпера. Лицо ее казалось абсолютно белым, словно черты были нарисованы на фарфоре, как у китайской куклы на обратной стороне ложки. За ней стояла женщина-полицейский, которая помогала мне дойти до дома. Она что-то сказала Эйлсе на ухо, та кивнула, и они вдвоем спустились с крыльца. Когда они дошли до ленты ограждения, женщина-полицейский приподняла ее, и Эйлса прошла, наклонив голову.

И тогда она увидела меня — и посмотрела на меня с совершенно ничего не выражающим лицом.

— Где Макс? — спросила я. — Где Беа?

Она ответила не сразу. Женщина-полицейский взяла ее за руку и тянула к машине. Эйлса продолжала смотреть на меня.

— Они у… — Она запнулась. — За ними приехали. — Она зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями. — У Розы.

— Что случилось? — спросила я.

Женщина-полицейский открыла заднюю дверь машины и пыталась усадить туда Эйлсу. Она взяла ее за голову и пригнула, чтобы Эйлса не стукнулась.

— Я отравила Тома.

На следующее утро приехала группа криминалистов для проведения обыска. Они раскопали клумбы и прошлись по всему дому. Результаты вскрытия ожидали только через несколько дней, а для токсикологического анализа потребуется дополнительное время, но они быстро выстроили картину случившегося, вставляя в нее имевшиеся факты. Они нашли в саду болиголов, коробку с неиспользованными перчатками в кухне, счет за страхование жизни в сумке, кориандр в холодильнике. Эндрю Доусон дал показания. Полиция вскоре узнала про финансовые трудности, проблемы в браке, страхование жизни. Никто не упомянул мою записку, а я все думала о ней. Куда же она подевалась?

Меня допросили, но это был рутинный допрос — они беседовали со всеми соседями. Да мне и рассказывать было нечего. Они были прекрасной парой. А Эйлса? Все любили Эйлсу. Нет, я нечасто с ними виделась. Раз в неделю. Да, я видела ее накануне, она присматривала за мной. Я плохо себя чувствовала, попала в больницу. Проблемы с дыханием. Кашель. Простите, что кашляю. Это не заразно. Моя эксцентричность, состояние моего дома сработали в мою пользу. Они хотят зайти? Нет?

При первой возможности я навестила ее в отделении полиции и принесла все, что требовалось, — пакет с одеждой, гидрокортизон для рук, бутылочку с маслом черного лука из прикроватной тумбочки. Стало сложнее, когда ее перевели в тюрьму. Иногда я видела ее только мельком — как она поднималась по ступеням в здание суда, и еще в тот ужасный раз, когда она билась головой о дверцу автозака. В Бронзефилде я ее вообще не видела, хотя один раз нам удалось поговорить по телефону. Она жаловалась на еду, шум, жару.

Нужно отдать должное Стэндлингу и Грейнджеру. Добиться ее освобождения под залог было непросто, но им это удалось. Нет доказанной связи, прекрасная характеристика, раньше не привлекалась. Нет угрозы совершения еще какого-то преступления. Но на всякий случай ее паспорт остался в суде. Были поставлены жесткие условия.

Когда я услышала, что прошение удовлетворено, я села на электричку до Эшфорда, там вышла из здания вокзала и пошла по обходной дороге до Вудторп-роуд, мимо офиса «Армии спасения» и до входа в Бронзефилд. Я знала дорогу, потому что один раз уже сюда приезжала, хотя, как уже говорила, меня не пустили к ней. Я ждала, когда она выйдет. Я наблюдала за ней, когда она оглядывалась вокруг. Она выглядела такой потерянной и маленькой в этом джемпере слишком большого размера. Гладкие волосы, седые у корней, лицо измученное. Она наклонилась, чтобы потереть лодыжку — электронный браслет уже беспокоил.

Она заметила меня только, когда выпрямилась. Я стояла на другой стороне дороги и ждала, чтобы отвезти ее домой.

Глава 25

Одна пара виниловых перчаток, размер М.

Discovery, сущ. — раскрытие и представление относящихся к делу фактов или документов стороной дела, обычно по требованию другой стороны; обнаружение нового факта преступления (юр.).

— Я знала, — сказала Эйлса. — Я знала, что они здесь. Вы их забрали. Я знала. — Она покачала головой. Слова звучали торжествующе, но язык тела излучал неверие. — Все это время. Они лежали здесь.

Эйлса сделала шаг ко мне. Я прижалась спиной к стене, чувствуя под ладонями влажные обои.

Она мяла перчатки, сжимала, перекладывала из руки в руку.

— Откуда они у вас?

Я не хотела отвечать. Я сделала шаг вниз по лестнице. Но Эйлса последовала за мной. Она стояла прямо надо мной.

— Ну, они у меня, — заикаясь, ответила я.

— Вы убили Тома?

— Ты убила Тома?

Мы уставились друг на друга. Я первой нарушила молчание.

— Я нашла их.

— Я вам не верю.

— Правда нашла.

— Где? В мусорном ведре? И забрали оттуда?

Я вонзила ногти в ладонь.

— Нет. Между живой изгородью и досками у меня в саду, перед домом.

Я неотрывно смотрела на нее, а она смотрела на меня. Лицо ее расслабилось, глаза казались пустыми. Эйлса поморщилась, прикусила нижнюю губу. Она долго молчала. Потом принялась качать головой.

— Когда собирается прийти Стэндлинг?

— Он сказал, в три.

— Хорошо. Скажите ему, пусть приходит.

Она прошла мимо меня, спустилась по ступенькам и вошла в свою комнату, плотно закрыв дверь.

Стэндлинг приехал ровно в три. Шел дождь, и он несколько минут стряхивал воду с плаща, потом свернул его и повесил на перила лестницы. Я расчистила прихожую, чтобы освободить место для велосипеда Макса, и Стэндлинг ждал там, пока я ходила за Эйлсой. Я беспокоилась, что она не захочет выходить, но она открыла дверь. Она переоделась в черную футболку с длинными рукавами и черные джинсы, волосы собрала в хвост.

— С тобой все в порядке? — спросила я. Она кивнула.

Я прибрала кухню, как только могла, даже собрала несколько зеленых веточек и поставила в вазу. Туда мы и отправились для разговора. Я стояла рядом с плитой, а они сидели друг напротив друга за маленьким столиком. Дипломат стоял на полу, прижатый к брючине Стэндлинга. Он очень педантичен и настоял, чтобы мы снова — пункт за пунктом — прошлись по всем доказательствам, которые знали наизусть. Косвенные доказательства — растения, тот факт, что Эйлса сама не ела, кориандр в холодильнике — Стэндлинг описал как «вызывающие некоторое беспокойство». От показаний Эндрю Доусона о том, что он слышал «душераздирающий крик», Стэндлинг отмахнулся как от «неудачных». «Признательный» звонок Эйлсы по номеру 999 он назвал «досадным, но не катастрофичным».

Когда он упомянул «отвлекающие» пропавшие перчатки, я почувствовала, как напряглась и покраснела моя шея. Я не знала, скажет ли что-нибудь Эйлса, но она промолчала. Вероятно, знала, что я наблюдаю за ее реакцией, и ее тело оставалось абсолютно неподвижным.

Тогда Стэндлинг подхватил свой дипломат и положил на колено.

— Королевская прокуратура по уголовным делам представила новое доказательство, — сообщил он. — Записку, извлеченную из мусорного ведра в кухне.

Щелкнул замок, Стэндлинг перебрал какие-то бумаги в папке, достал один листок и положил на стол перед собой. Это была ксерокопия. На ней — слова, написанные моим почерком.

— Это вам знакомо?

— Да, — кивнула Эйлса.

— Насколько я понял из наших предыдущих разговоров, вы не планируете оспаривать заявления о том, что ваш брак был каким угодно, но только не благополучным?

Эйлса уставилась на него, словно вопрос сбил ее с толку — и на самом деле формулировка приводила в замешательство.

Я склонилась вперед.

— Нет. Она не будет это оспаривать.

— Значит, эта записка никак не изменит нашу позицию по данному вопросу. — Он тяжело вздохнул. — Вы впервые услышали про отношения вашего мужа с Далилой Перч?

— Нет, — покачала головой Эйлса.

— Когда вы получили эту записку?

Шквал дождя ударила в окно, капли били по стеклу, словно маленькие камешки.

— В день смерти Тома, — ответила я.

— Все правильно? — Стэндлинг смотрел на Эйлсу поверх очков.

Она кивнула.

— Лучше действовать на опережение, если речь идет о сведениях, которые могут быть использованы как доказательства против вас. Когда вас спрашивали, есть ли еще что-то, по вашему мнению, относящееся к делу, то имелись в виду детали как раз такого рода. — Стэндлинг постукивал пальцами по боковой стороне дипломата, пытаясь держать эмоции под контролем.

— Я совершенно о ней забыла, — призналась Эйлса. — Столько всего произошло. Я прочитала ее и выбросила. Отметила про себя, что Верити в своем стиле. Я просто не помнила, что сделала с этой запиской.

— Криминалисты нашли ее скомканной и валяющейся в углу в кухне.

— Наверное, я ее туда бросила.

Эйлса откинулась на спинку стула, уставившись на стеклянную панель над дверью в сад. Она смотрится как зеленый мрамор из-за плюща с другой стороны. По стеклу катились струи дождя. Возникало ощущение, что мы находимся под водой.

— Вы могли упомянуть еще кое-что… — Стэндлинг снял очки, вытер их о низ рубашки перед тем, как снова надеть, поправил дужки. — Гэвин Эрридж. Вам знакомо это имя?

Она все еще смотрела на обвитую плющом панель, постукивая пальцами по ямочке между ключиц.

Стэндлинг бросил взгляд на меня, потом снова на Эйлсу.

— Гэвин Эрридж тренировал детскую команду по регби, «Воины Кента», в Танбридж-Уэллсе. Мать Тома заявила, что вы с мистером Эрриджем стали близки, и он подтвердил ее слова о том, что обнаружение Томом вашей сексуальной связи стало причиной отъезда из Кента.

Эйлса скорчила гримасу и дернула плечом. Ее лицо ничего не выражало, все мышцы были расслаблены.

У меня же живот сжался так, словно в него врезали коленом.

— Это и была та самая большая тайна о Кенте? — спросила я. — Вы поэтому переехали?

Она бросила взгляд на меня.

— Это было сто лет назад. Теперь это не имеет значения.

— Вот тебе и дружба, — заметила я. — Оказывается, ты столько всего от меня скрывала.

Казалось, Стэндлинг только сейчас заметил кекс который я для него подогрела и намазала маслом. Он откусил маленький кусочек, затем снова положил на блюдце и отодвинул. Кекс уже остыл.

— Еще одна свидетельница представила более свежие доказательства того, что вы, возможно, хотели избавиться от мужа.

Стэндлинг достал лист формата А4 из пластиковой папки, положил на стол и развернул так, чтобы Эйлсе было удобнее.

Она сжала его пальцами и принялась читать. Я наблюдала за каплей, катившейся вниз по окну.

— Пиппа, — в конце концов объявила Эйлса. — Да.

— Как видите, она заявляет, что у мистера Тилсона перед смертью имелись подозрения насчет интимных отношений между вами и Рики Эддисоном, ее мужем. Том обсуждал с ней это по телефону вечером семнадцатого июля, а потом лично, у бассейна в Сомерсете, восемнадцатого июля. Пиппа Джоунс утверждает, что верила в невиновность мистера Эддисона — он уверял ее, что ничего не было, и верила до прошлой недели, пока не нашла сообщения у него в телефоне. Она предъявила их ему и, — Стэндлинг достал еще один лист из папки, — он с неохотой подтвердил, что у вас была связь.

Теперь все вставало на свои места, как это бывает с чем-то тонким или острым, например, ключом, входящим в замок, или ножом в подставку. Эйлса все это скрывала от меня. Сад Рики. Ее таинственные исчезновения. Том искал жену у меня. Ее вина была похожа на тяжелый предмет с острыми краями — типа оконного стекла.

— Почему? — только и смогла я выдавить из себя.

— О боже, Верити. Не смотрите на меня так. Неужели вы на самом деле так удивлены?

Стэндлинг тяжело вздохнул. Вздох получился долгим, и он смог остановить его только безрадостной улыбкой.

— Мистер Эддисон очень четко заявил, что с его точки зрения это была легкая интрижка, но вы к их связи относились серьезно. Ничто из этого не является доказательством. Я разговаривал с Грейнджером, и он, как и я, до сих пор считает, что защита должна делать упор на простую ошибку. Если вам больше нечего добавить. Или, может, вы еще что-то предложите, или кого-нибудь, — он говорил просто и понятно, пытаясь вовлечь ее в разговор.

Эйлса закусила губу и опустила глаза. Потом она подняла голову и впервые за несколько минут повернулась к Стэндлингу. У нее в глазах была мольба, она казалась такой ранимой, что мне хотелось броситься на ее защиту.

— В тот день в доме была Далила, — сообщила я. — Никто о ней не вспомнил.

Я думала, что он не обращает на меня внимания. Но он сказал:

— В доме в тот день появлялись и другие люди.

— Включая меня, — вставила я.

Казалось, никто из них не заметил моих слов.

Стэндлинг снова уставился на лежащую на столе папку. Он уже закрыл ее, а теперь выравнивал края, чтобы листы не торчали.

— Прокуратура попросила небольшую отсрочку, — сообщил Стэндлинг. — Хотят допросить еще одного свидетеля. — Он говорил короткими предложениями — так перечисляют пункты из списка. Вероятно, чтобы фразы звучали по-деловому. — На этот раз все будет иначе. Свидетель не будет давать письменных показаний, потому что он несовершеннолетний. Есть специальное руководство по работе с жертвами и свидетелями с особыми потребностями, например детьми, жертвами сексуального насилия, людьми с психическими расстройствами. С ним, конечно, будут говорить в присутствии взрослого человека. В данном случае прокуратура предлагает бабушку, миссис Сесилию Тилсон.

Эйлса уставилась на него.

— Макс.

Стэндлинг кивнул.

Я так старалась не думать о Максе. Я почувствовала боль в груди, словно ее сильно сжали.

— А вы знаете, почему они хотят с ним поговорить? — спросила Эйлса и тихо заплакала.

Стэндлинг снова посмотрел на нее долгим взглядом.

— Пока нет. Не знаю.

Глава 26

Розовый джемпер Фейт.

Confession, сущ. — признание: раскрытие какой-либо информации, чего-либо, что воспринимается другими как унижающее или вызывающее предубеждение по отношении к человеку, который признается; сообщение другим людям или подтверждение собственной вины, неправильного действия, совершенного преступления, слабости и т. д.

Она поднялась в свою комнату, комнату Фейт, пока я провожала Стэндлинга. Я услышала, как захлопнулась дверь. Несколько минут я постояла в прихожей в раздумьях, потом пошла в кабинет отца, взяла последние коробки с бумагами и выбросила их в мусорный контейнер. Наконец стал виден письменный стол — он больше не был завален бумажками, но его покрывал слой пыли. Я нашла бутылку с чистящим средством и хорошенько его протерла, а потом отодвинула к одной из стен, чтобы освободить место. Поставила перед ним два стула. Все заняло меньше получаса. Поразительно, как быстро можно навести порядок, если постараться. У меня было мало времени. Скоро нужно забирать Макса. А до этого мне требовалось еще кое-что выяснить.

Я пошла наверх и постучалась.

Тишина.

Я снова постучалась.

— Это я. Я думаю, что нам следует поговорить.

— Я знаю.

Я попыталась открыть дверь, но она не поддалась — под ней застрял рукав розового джемпера. Я продолжала толкать и, наконец, смогла ее открыть, свитер утянуло в сторону. На ковре стояли коробки и мешки. За последние несколько недель Эйлса освободила каждый ящик каждого шкафа.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела в окно. Я остановилась в дверях, но она будто не осознавала моего присутствия. Так что я взяла стул, прошла через разбросанные вещи и поставила его рядом с кроватью.

Я оказалась совсем близко, но она все равно так и не повернула голову.

— Фейт? — спросила я. — С тобой все в порядке?

Последовало долгое молчание. Ветер швырнул в окно пригоршню дождя.

— Убийство, — произнесла она. — Это слово звучит так ужасно. Но когда ты знаешь, что случилось… В смысле, когда ты знаешь человека, ничто из того, что он делает, не кажется плохим.

На секунду я потеряла ориентацию в пространстве — меня сбило с толку то, как она смотрела в сад. Казалось, она смотрела сквозь дождь, в темноту, под кусты ежевики, среди муравьев, червей и мокриц. Я склонилась вперед, поставила локти на кровать и приблизилась к Эйлсе так близко, как только осмелилась.

— Думаю, в какой-то момент этого может хотеться, — сказала я. — Но это может оказаться ужасной ошибкой, о которой будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Она взялась за стеганое покрывало, стала дергать за нитки, создававшие витиеватый узор, — дырочки на месте ниток были похожи на крошечные следы зубов.

— Фейт, все будет в порядке, — сказала я. — Мы позаботимся об этом.

Она подняла голову, и я увидела ее миндалевидные глаза с приподнятыми вверх уголками, морщинки, растрепанные волосы, губы.

— Эйлса, — поправила она меня. — Вы назвали меня Фейт и не первый раз.

— Правда?

— Да. И раньше называли.

— Неужели? — Я попыталась рассмеяться. — Просто ты напоминаешь мне ее. И сидишь на ее кровати, в окружении ее вещей.

Эйлса посмотрела на разбросанные по полу вещи.

— Я искала перчатки, а потом… Здесь столько всего. — Она вздохнула, слегка повернулась, чтобы прислониться к зеркалу, положила руки за голову и откинулась назад. — Том всегда думал, что вы держите ее здесь взаперти или что она мертва. Что вы убили ее и похоронили в саду. Нет, нет! — Она взмахнула руками. — Конечно, теперь, когда я вас так хорошо знаю, я в это не верю. На самом деле никогда не верила. — Она сделала движение рукой, словно пыталась охватить всю комнату. — Но, Верити, здесь все: одежда, косметика, телефон. Даже ее паспорт.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как воздух давит на грудь.

— Старый телефон. Старый паспорт. Все используют родительский дом, как свалку.

Эйлса продолжала смотреть на меня, и я видела сомнение у нее в глазах. Я ее не виню. У нас обеих были секреты — у нее-то точно, все эти любовники. Я думала о Томе, а она — о Фейт. Мы, так сказать, сидели по разные стороны стола, друг напротив друга и задавались вопросами. Но тем не менее мы поладили. Презумпция невиновности. Смягчающие обстоятельства. Частичное оправдание.

Когда-то давно Фейт вырезала свои инициалы на изголовье кровати, потом его перекрашивали, но до сих пор можно было разглядеть очертания букв. Я провела по ним пальцем. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как падает пыль.

— Том был прав, — сказала я. — Она мертва.

— Что? — Эйлса с трудом открыла рот.

— Она погибла, — сообщила я. — Обычное дело: несчастный случай. Во всяком случае к такому выводу в итоге пришла полиция. Это произошло в тот день, когда мы поругались: она заявила, что уезжает, никогда не вернется, и вылетела из дома, хлопнув дверью. Я решила ее догнать, поговорить, извиниться, но когда я добралась до станции, оказалось уже слишком поздно. Было темно, шел дождь, на платформе толпа. Никто не видел, что произошло. Может, споткнулась или поскользнулась. Она в тот момент разговаривала по телефону… Полиция… Они были очень добры ко мне. Сказали, что она умерла мгновенно.

— Верити! — Эйлса пододвинулась к краю кровати, чтобы спустить ноги на пол. — Почему вы ничего не сказали?

Я снова почувствовала давление в груди.

— Стараюсь об этом не думать. Так я чувствую себя не такой одинокой.

— Но, Верити, вы не одиноки. — Она смотрела на меня круглыми и грустными глазами. — У вас есть я. Мы. Мы теперь ваша семья. — Голос ее дрогнул, на глубоко вздохнула, и вздох походила на судорогу. — Черт побери! Что мы будем делать?

Те части меня, на которые я полагалась и опиралась, рушились. Меня захлестнула горячая волна любви к Фейт, к потерянному ребенку, к Эйлсе, но больше всего к Максу.

Должно быть, я произнесла его имя вслух, оно вылетело из меня как плач, как крик, потому что Эйлса наклонилась ко мне.

— Я знаю, — сказала она. — Мой дорогой мальчик.

Какое-то время мы сидели в молчании. Я задумалась, не начать ли мне говорить, направлять ее, но Эйлса молитвенно сложила руки и прижала кончики пальцев к губам.

— Вы знали с самого начала? Вы догадались?

Я кивнула.

— У меня были сильные подозрения, — призналась я.

— И именно поэтому вы сохранили перчатки?

— Я подобрала их в тот день. И хранила их, потому что считала уликой.

— Это их отсутствие стало основанием для подозрений. Это одно из первых подозрений — что я их спрятала. Но если бы вы признались раньше, объяснили, что украли их…

Тут до нее дошло, и она покачала головой.

— Вот именно. Они бы провели экспертизу. Самый простой тест различает ДНК мужчины и женщины.

— Я надеялась, что это я виновата. То есть они мне это повторяли снова и снова… Я была уверена, что надевала перчатки, когда резала лук, но не помнила, что выходила в сад за зеленью. Я надеялась, что выходила. На автопилоте. Только не за кориандром. За петрушкой? Фенхелем? Не помнила, но надеялась.

— Я тоже надеялась.

— Он думал, что ненавидит отца. Но это не так.

— Он ребенок, — заметила я.

— Он не хотел переезжать. Это моя вина. Я должна была прислушаться. Столько перемен — и он во всем винил Тома. А потом еще ваша записка. — Она посмотрела на меня, нахмурившись. — Что вы там написали? Я даже не помню сейчас. «Избавьтесь от Тома»?

Я вонзила ногти в ладони.

— Записка предназначалась тебе, а не ему. Но лучше бы я ее не писала.

Эйлса смотрела на меня так, словно я несла полную ответственность за случившееся. У меня горели глаза. Я потерла их, вытерла щеки. Достаточно вины.

— Если бы ты только не привезла болиголов из Сомерсета… — сказала я. — Тогда у него бы не было средства.

Эйлса снова нахмурилась, но на этот раз больше от удивления.

— Что вы хотите сказать?

— Если бы ты не выкопала болиголов в Сомерсете и не привезла с собой, то… — Я пожала плечами. — Ничего и не случилось бы.

— Но, Верити, вы же знаете, что он не так попал в наш сад.

— А как же?

Я почувствовала, каким будет ответ еще до того, как Эйлса повернула голову и выглянула в окно. Она смотрела сквозь дождь на заросли.

— Вон оттуда. Оттуда, с вашей стороны. Он прополз под забором. Всего одно маленькое растение. Том был прав: в вашем саду скрываются тайны и смерть, но только не такие, как он думал.

Я была потрясена и не боюсь в этом признаваться. Эта информация на несколько минут выбила меня из колеи. Но может, и хорошо, потому что я взяла себя в руки, вспомнив, что должна сделать.

— Бедняга Макс, — вздохнула я. — Я не могу представить, как он это выдержит.

Эйлса снова стала дергать нитки из стеганого покрывала.

— Я позвоню Стэндлингу и посоветуюсь с ним, — объявила она. — Что вы думаете?

— Думаю, что Стэндлинг уже и сам догадался.

— Но ведь Макса не посадят в тюрьму, правда? Они поймут. Он не хотел. Он же ребенок.

Время пришло. Нужно было действовать очень осторожно. Я вздохнула.

— Я думаю, Макс даже не понимает, что сделал. Я уверена, что его подсознание это заблокировало, — я медленно произносила заранее отрепетированные фразы. — Жаль, что они вообще собираются с ним беседовать. Мне хотелось бы этого избежать.

— Да, — робко произнесла Эйлса. — Я понимаю. Но я уверена, что они не будут с ним жестоки. Он же неплохой мальчик. Он замечательный мальчик. Он просто ошибся, вот и все. Он не убийца. Его не посадят в тюрьму.

Я промолчала. Специально не отвечала. Эйлса судорожно сжимала руки.

— Мы все начнем сначала. Переедем на новое место, где никто ничего не знает.

Я кивнула. Я знала, что так и будет.

— Даже не могу представить, как ему будет тяжело, — наконец сказала я. — Он этого не переживет, никогда не оправится от случившегося. Его жизнь никогда не будет прежней.

— С ним поработает психотерапевт. Конечно, они в первую очередь пригласят психотерапевта.

— Хотелось бы мне быть такой же уверенной, как ты, что суд отнесется ко всему с пониманием. Я все время вспоминаю Центр социальной помощи семье и детям, какой он мрачный.

— Вы считаете, что его отдадут под опеку?

Я посмотрела ей в глаза.

— Я думаю, что его заберут.

— Посадят в камеру? В тюрьму?

— Если не ошибаюсь, это называется дисциплинарный исправительный центр.

— О, Верити! — Это прозвучало как плач. — Что мы можем сделать?

Я встала.

— Ты права. Мы ничего не можем сделать. Пойду позвоню Стэндлингу.

Я наступала на вещи Фейт, зацепилась ногой за ее розовый джемпер. Остановилась в дверях.

— Если только… — снова открыла рот я.

— Если только что?

Я пристально посмотрела на нее. Она была такой же, как Фейт. Даже после всего случившегося она могла говорить о переезде. Она точно так же меня предавала.

— Если только ты не изменишь свое заявление, — спокойно сказала я.

Эйлса плотно сжала губы и смотрела куда-то вдаль. Ее словно не было в комнате — мыслями она находилась где-то в другом месте, и я на мгновение засомневалась, слышала ли она меня. Поза ее оставалась неподвижной, но мысли крутились в голове почти осязаемо — я поняла, что она прекрасно меня слышала.

Эпилог

Макс.

Resolution, сущ. — решение, резолюция; действие или обдуманное намерение сделать что-либо, заключение, вывод из чего-либо; то, что принято в результате обсуждения, постановление.

Я пошла прогуляться с Моди по парку и сейчас сижу на скамье на самом верху склона, спускающегося к пруду. Именно здесь мы сидели вместе с Эйлсой в тот день, когда она впервые рассказала мне о последних минутах жизни Тома, и когда я впервые придумала план. Похолодало, наступила зима, листья с деревьев облетели, хотя некоторые еще держатся, словно цепляются за жизнь. На мне темно-красная куртка и черный шарф. От них пахнет духами: лилия и гранат. Это ее запах. Скамья влажная, хотя я и вытерла ее перчаткой, и влага начинает проникать сквозь брюки.

Я здесь ненадолго. Вышла на несколько минут раньше, вот и все — встречаю Макса с электрички. Он сегодня ездил в Стритем на занятия в «Клуб магов» — я нашла его. Выходя из поезда, он будет упражняться в каком-нибудь трюке с маленькой веревочкой, голова его будет опущена. Но я предвкушаю момент, когда он заметит меня и Моди, поджидающих его наверху лестницы. Он улыбнется и побежит нам навстречу. Насколько он счастливее в эти дни!

Стэндлинг считает, что при хорошем поведении Эйлса выйдет на свободу через десять лет. Это хорошо. Это даст мне достаточно времени. Мы регулярно ее навещаем, мы с Максом, — достаточно часто, чтобы поддерживать связь, но так, чтобы никто не чувствовал себя зависимым. Я наслаждаюсь контролем. Теперь мне разрешают свидания — у меня появилось удостоверение личности с фотографией. Временное водительское удостоверение. Когда — если! — я сдам все экзамены, то мы с Максом как-нибудь приедем на машине. (Теперь я пользуюсь ее «фиатом».) Она в хорошем настроении. Во время последнего свидания сказала нам, что изучает итальянский, а благодаря работе в саду может вступить в Королевское общество садоводов и получить соответствующую лицензию, «так что Далила может засунуть свою себе в задницу». Она благодарна мне и не подозревает, что я ее предала. Каждый раз она говорит мне, как рада, что не Макс, а она сидит в тюрьме, и снова благодарит меня за то, что я обеспечила ему такой замечательный дом.

— Я не знаю, что бы я делала без вас, — говорит она. — Вы буквально спасли мне жизнь.

И в эти дни она действительно так думает. Она говорит, что я — член семьи, и это кажется правдой.

Иногда мы с Максом сталкиваемся с Сесилией Тилсон и девочками. Недалеко от тюрьмы есть кафе, в котором мы любим посидеть. Сесилия, «эта сука, мать Тома», оказалась милашкой — если узнать ее поближе. Да, она, конечно, импозантная дама, ужасный сноб, но интеллектуалка. Мы с ней неплохо ладим — нашли общие интересы: кроссворды, итальянское Возрождение и романы Энн Пэтчетт. Она разрешает Мелиссе и Беа иногда ночевать у меня — когда они приезжают встретиться с подружками, хотя потребовала, чтобы ей вначале позволили осмотреть «дом, где все вверх дном», как говорит про него Беа. И это стало поводом для последней, очень большой зачистки. Помочь пришли Сью и Мэйв, и даже Боб. Стандарты Сесилии выше моих, и она прислала мастера починить лестницу и крышу, но оценила мои усилия и поняла, что я ставлю детей на первое место. Она одобрила все, что я сделала в папином кабинете, «берлоге Макса», там даже стоит его игровая приставка. И еще стол для настольного тенниса. Это была очень удачная находка. Кто-то бросил этот стол перед домом на Ритердон-роуд. Я убедила тренеров футбольной команды Макса притащить его ко мне.

Я быстро поняла, что Тома убил Макс. Потому что в отличие от всех остальных я искренне интересовалась его делами. Я знала, как сильно он ненавидел отца. Эйлса была слишком занята своими собственными драмами, флиртом и развлечениями. Мне потребовалось некоторое время, чтобы придумать, как действовать так, чтобы оказываться на ход впереди. Главное — не привлекать внимание к Максу. Одного моего слова было достаточно, чтобы Эйлсу отпустили. Мне требовалось только отдать полиции перчатки. Я думала, что дело прекратят — если и не полиция, то присяжные посчитают, что произошла ошибка. Но когда на моем заборе стали появляться надписи, я поняла, как быстро отвернулись ее друзья, и изменила тактику. В прессе много писали про женщину, которая убила собственного мужа, но ее оправдали и отпустили, пусть и не сразу — и у меня появилась надежда, что защиту можно построить на домашнем насилии. Но не сработало. Я жалею о своем глупом трюке с шарфиком. Том мог быть ублюдком (я сама не хотела бы такого мужа), но и Эйлса была не подарок. Чем больше я обо всем этом думала, тем более виноватой она казалась. Эта ее вечная неугомонность, жадность — как она завидовала Розе и ее дому на побережье. И еще эта ее невероятная жалость к себе. Я знаю, что у меня есть свои секреты, но часто большие секреты, когда ты их раскрываешь, оказываются безобидными. Гораздо опаснее повседневная ложь, миллионы притворств и обманов между друзьями. У Эйлсы это прекрасно получалось — ее собственная форма агрессивной мимикрии. Дружила со всеми и ни с кем. Я думаю, что Тома сводила с ума ее неспособность быть честной и с ним, и с самой собой. И еще ее психическая неуравновешенность и отказ от лекарств. Измены. Она отчаянно хотела мужского внимания. Виновна — это начинало казаться очевидным решением.

И все это время я хотела только самого лучшего для Макса. Я могла бы притвориться, что сама убила Тома. В конце концов я подходила для этой роли. Стоило посмотреть на мой дом, на меня саму — неопрятную, взъерошенную. «Странная», — вот что люди обычно думают обо мне, не правда ли? У меня был доступ к еде в их доме, к болиголову (в моем собственном саду, как я выяснила). Я думаю (хотя не спрашивала), что Макс добавил листик, похожий на лист папоротника, в тарелку отца — чуть-чуть гарнира, не рискуя причинить вред остальным членам семьи. А я бы сказала, что принесла пиццу, чтобы обеспечить безопасность детей. Конечно, мое признание могло бы и не сработать — ведь я считала, что Том в отъезде. Мне пришлось бы заявить, что я намеревалась отравить Эйлсу. Это не так уж неправдоподобно. Любовь и ненависть — две стороны одной медали. Я ослабла после пребывания в больнице, действие сильных стероидов еще не закончилось. Накануне Эйлса нашла кости моего ребенка и заставила меня взглянуть в лицо прошлому. Я была подавлена из-за старой травмы. А Эйлса еще сказала мне, что они переезжают — ну и мне внезапно ударило в голову. Могла я импульсивно принять решение в жаркий день? Что там говорила Эйлса? Что у меня проблемы из-за того, что я считаю себя покинутой? Я люблю, чтобы все — вещи и люди — были рядом. Мне трудно их отпускать. Такое случалось и раньше, хотя, возможно, мне не стоило об этом упоминать.

Так что да, я все продумала. Но заслуживала ли Эйлса такой жертвы? Было бы это действительно лучшим решением для Макса? Я поняла, ответ был отрицательным на оба этих вопроса. Ведь она была готова вычеркнуть меня из их жизни, когда заговорила о переезде и новом доме. И это после всего, что я для нее сделала. Оказывается, она была такой же, как Фейт. Надо было действовать быстро. Единственным безопасным, простым и понятным выходом было заявление Эйлсы о признании вины.

Ее оказалось легко убедить. Я показала ей результаты поисков в интернете — рассказы о детях-убийцах из Висконсина и Линкольншира, которых помещали в жуткие специализированные учреждения для малолетних преступников, где за ними постоянно наблюдают психиатры, где они проходят экспертизу, а потом лечение, как психически ненормальные. Если бы я дала ей время на размышления, то она могла бы понять, что Макса, хорошего мальчика из семьи среднего класса, не стали бы так лечить. Вероятно, суд по семейным делам нашел бы несоответствие между его действиями и осознанием им их последствий. Но никогда нельзя быть уверенным. Я сказала Эйлсе, что нельзя рисковать и спрашивать совета у Стэндлинга: ведь прокуратура уже, можно сказать, на полпути к допросу Макса. Сработала материнская любовь — самая сильная вещь на свете.

Я скучаю по ней. Думаю, она была той подругой, которую я искала всю свою жизнь. Если обернуться назад, вспомнить последние десять месяцев, то я могу за многое ее поблагодарить. Она увидела меня саму, разглядела меня в этом бардаке, она относилась ко мне, как к подруге… Но я не должна быть сентиментальной. Она меня использовала. Я была бесплатной учительницей, она прикрывалась мною, чтобы встречаться с любовником (ей следовало сказать мне, а она выставила меня дурой). Я так и не получила назад бабушкин антикварный ящик для писем. Она влезла в мой дом, в мое сердце, пошуровала там и отбросила меня в сторону. Самое худшее предательство — это не серьезный поступок, а легкое небрежное безразличие.

Теперь у нее впереди десять лет заключения — достаточно долгий срок, чтобы подумать о своем поведении. Ясное дело, я исключила ее из своего завещания — все переходит Максу, независимо от того, в каком возрасте он вступит в права наследования. Выход Эйлсы из тюрьмы, вероятно, совпадет с его отъездом в университет. В Оксфорд или Кембридж — у меня на него большие надежды. Его оценки стали гораздо лучше в новой школе — и после того, как Том перестал стоять над душой и следить за тем, чем он занимается, выросла и его уверенность в себе, да еще и с моей помощью и поддержкой. Как я сказала одной женщине в книжном магазине, ему двенадцать лет, но читает он то, что читают семнадцатилетние, да к тому же еще и прекрасно пишет. Но я не говорю вслух о своих надеждах — я не собираюсь на него давить. Если он захочет поступать в Оксфорд-Брукс[54] или сидеть в своей комнате и курить марихуану — пусть так и будет. Он может быть тем, кем захочет. По крайней мере, я осознала то, что не желала видеть и принимать моя мать: позорные части нас также заслуживают любви, как и хорошие.

Если Макс решит продолжить учебу (Фред говорит, что я сумасшедшая, если думаю иначе), то Эйлса сможет снова поселиться у меня. Заполнить опустевшее гнездо. Это может устроить нас обеих. Посмотрим. Когда придет время, я спрошу у Макса, чего он хочет. Хотя это опасно. Он поверил в то, что Эйлса виновна, глубоко похоронив в подсознании собственную вину. Я проявляю большую осторожность, когда говорю про Эйлсу. Я подчеркиваю, что не пытаюсь занять место его матери. Она твоя мать и навсегда останется ею. Хотя получается забавно: каждый раз, когда я произношу эту фразу, слова еще чуть-чуть утрачивают свое значение.

Всегда стоит думать на несколько шагов вперед.

Над прудом нависли плотные серые тучи, но чуть дальше видно кусочек голубого неба — ну, не совсем голубого, а скорее белого, но это маленькое пятно ясного неба в окружении темных туч. По ощущениям, это пятно света и есть то, что творится у меня в голове — словно с меня сняли тяжелую ношу. Я уже несколько лет храню в себе груз вины, но, думаю, теперь он исчез. И ноющая дыра тоже заполнилась. Мои нервные окончания начало покалывать. Возможно, из-за холода. Или, может, я впервые за долгое время осознала, что у каждого дня есть своя цель. У меня есть человек, ради которого стоит жить.

Так. Пора позвать Моди. Мы прогуляемся вокруг пруда, перейдем дорогу и спустимся к станции. Как обычно, я буду ждать Макса на мосту. Я стараюсь не спускаться на платформу, если этого можно избежать. Это единственное место, где на меня могут нахлынуть воспоминания. Ведь споткнуться так легко. Достаточно, чтобы тебя всего-то толкнули.

Сегодня утром Макс сказал, что хочет завести щенка. Он считает, что Моди тогда воспрянет духом, и это придаст ей жизненных сил. Я сопротивлялась, но теперь изменила свое мнение. Скажу ему об этом на пути домой. Мы начнем искать собаку из приюта.

Примечания

1

Scotch-Brite — торговая марка и одноименный нетканый абразивный материал, напоминающий по фактуре неплотный войлок, считается универсальным абразивным материалом. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Бронзефилд — единственная частная женская тюрьма в Великобритании, крупнейшая женская тюрьма в Европе.

3

Дислексия — нарушение способности к овладению навыком чтения и письма при сохранении общей способности к обучению, имеет нейрологическое происхождение.

4

Вдовий мысок — линия роста волос на лбу в форме треугольника вершиной вниз. Считается, что он предвещает раннее вдовство.

5

Королевский адвокат — адвокат, назначаемый короной; высшее профессиональное признание. Чтобы получить этот титул, необходимо проработать адвокатом не менее пятнадцати лет.

6

Квиз — разновидность викторины, проводимая в пабах или барах, стала популярна в Великобритании с 1970-х и распространилась по всему миру.

7

Мэри Нортон (1903–1992) — английская детская писательница, автор фантастического романа «Добывайки» о семье крошечных людей, которые тайно живут в стенах и полах английского дома и «добывают» вещи, чтобы выживать.

8

Неологизм — слово, значение слова или словосочетание, недавно появившееся в языке.

9

John Lewis — сеть известных магазинов Великобритании, считаются эталоном качества по доступной цене.

10

Oka — магазин мебели класса «люкс» и классических аксессуаров для дома.

11

Среднеанглийский — английский язык XI–XV веков.

12

Сибилянты — свистящие и шипящие согласные звуки, при произношении которых поток воздуха стремительно проходит между зубами. В русском языке примерами могут служить слова «сок», «щит», «час» и т. п.

13

XX в конце сообщений в современном английском языке означает «целую».

14

Королевский Троицкий хоспис — старейший хоспис в Великобритании, который оказывает бесплатную паллиативную помощь и владеет 32 магазинами в Лондоне. В них продаются новые и подержанные товары, а выручка от продажи и обеспечивает средства на уход.

15

Crittall Windows Ltd (англ. Окна Крайтталла) — известный английский производитель окон со стальным каркасом. Продукция используется в тысячах зданий по всему Соединенному Королевству, включая здание Парламента и Лондонский Тауэр.

16

Гербициды — химические вещества, применяемые для уничтожения растительности.

17

Centaurea cyanus — латинское название василька.

18

Мнемоника или мнемотехника — совокупность специальных приемов и способов, облегчающих запоминание нужной информации путем образования ассоциаций (связей).

19

«Синий Питер» — британская детская телевизионная программа, выходит с 1958 года и до наших дней.

20

Кинестетик — человек, воспринимающий реальность через ощущения, предпочитающий осязание слуху или зрению.

21

Чатни — индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу.

22

Яйца в ранчо стиле — традиционный мексиканский завтрак.

23

Флэт уайт — кофе с молоком, способ приготовления которого изобретен в Новой Зеландии и близок к приготовлению латте и капучино.

24

Крис Таррант (р. 1946) — актер, ведущий британской версии программы «Кто хочет стать миллионером?».

25

Судебные инны — традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии и Уэльсе. Каждый адвокат должен вступить в одну из четырех юридических корпораций (или палат). Их здания занимают обширную территорию в центре Лондона.

26

В данном случае имеется в виду блюдо индийской кухни, а не приправа.

27

BBC Bitesize — служба поддержки для учащихся.

28

La Verité — истина (фр.) Том коверкает имя Верити.

29

Jackie — британский еженедельный журнал для девушек.

30

Иглы — меловые скалы на западном побережье острова Уайт.

31

В йоркширском пудинге всегда есть углубление в центре. Обычно туда вначале наливается подлива, а потом кладется мясная начинка. Этот пудинг несладкий, в таком блюде выполняет роль хлеба.

32

Креозот — жидкость для пропитки деревянных изделий, например, железнодорожных шпал, для предохранения их от гниения.

33

Pret A Manger — сеть кафе, именуемых сэндвич-шопами, в Великобритании. В Лондоне более трехсот точек.

34

«Джанет и Джон» — серия детских книг для детей 4–7 лет.

35

Артур Рэнсом (1884–1967) — автор серии из 12 детских книг «Ласточки и амазонки».

36

Томас Браун (1605–1682) — британский медик и автор литературных «опытов» на оккультно-религиозные темы.

37

Питер Брейгель Старший (ок. 1525–1569) — нидерландский живописец и график. Мастер жанровых сцен.

38

Ричард Скарри (1919–1994) — популярный американский детский писатель и иллюстратор, написавший около 300 книг.

39

«Макбет» У. Шекспир.

40

Верити имеет в виду слова «Ходж не должен быть расстрелян» — цитата из книги «Жизнь Сэмюэля Джонсона» Джеймса Босуэлла. Ходж был котом Сэмюэля Джонсона — выдающегося английского литератора, лексикографа и издателя. Бронзовая статуя кота установлена перед домом, где они жили с хозяином.

41

Свершившийся факт, данность (фр.).

42

Top Trumps — популярная в Великобритании карточная игра, в которой каждая карточка содержит список числовых данных. Цель игры — сравнить эти значения, чтобы определить старшую карту. В каждой колоде тематические карты, например самолеты, автомобили, динозавры, чудеса света и т. д.

43

Мари Кондо (р. 1984) — специалист по наведению порядка в доме, автор собственной методики, описанной в книгах.

44

Уильям Моррис (1834–1896) — английский поэт, прозаик, художник, издатель.

45

За стол (фр.).

46

Баркомб — деревня в Восточном Суссексе.

47

Пол Ньюман (1925–2008) — успешный американский актер, кинорежиссер и продюсер. Основатель крупной продовольственной фирмы Newman’s Own.

48

Aertex — британская швейная компания, основанная в Манчестере в 1888 году, а также название ткани, производимой этой компанией, — легкого и неплотного хлопкового материала, из которого делают рубашки и нижнее белье.

49

«Уорбертон» — известная в Великобритании хлебопекарная фирма, основанная в 1876 году Томасом Уорбертоном. Название стало нарицательным.

50

999 — телефон для обращения за экстренной помощью в Великобритании. 101 — телефон для сообщения о случаях, не требующих срочного вмешательства полиции, например кража машины.

51

TOWIE — сокращение, которое означает «Единственный путь — это Эссекс» — реалити-шоу, в котором обычные люди оказываются в искусственно созданных жизненных ситуациях.

52

«Евростар» — компания, занимающаяся высокоскоростными железнодорожными пассажирскими перевозками в Европе.

53

В Великобритании сотрудники скорой помощи носят темно-зеленую форму.

54

Оксфорд-Брукс, ранее известный как Оксфордский политехнический институт — государственный университет в Оксфорде, названный в честь бывшего директора Джона Брукса.

Content

Сабин Дюран
Что упало, то пропало

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания