Марина и Сергей

Дяченко

.

ВЕДЬМИН ЗОВ

.

(Ведьмин век-2)

.

.

Часть первая

Она вышла из зала посреди церемонии, сорвала бейдж и выбросила в урну. Через минуту одумалась, вернулась, выудила пластиковую карточку обратно: без бейджа ее не пустят в гостиницу. В холле работали экраны, шла трансляция из зала, грохотали аплодисменты. По коридору сновали люди, как чайки за кормой колоссального теплохода. Журналисты писали на камеру подводки и комментарии. Охранники-шкафы громоздились у входов и выходов, спиральные провода вились из-под белоснежных воротников прямиком в волосатые уши. Путаясь в вечернем платье, оступаясь в туфлях для красной дорожки, Эгле вышла из кинотеатра и поймала такси.

Прилично было бы остаться на пафосную вечеринку и поздравить победителя. Не бежать из зала на глазах у коллег, не терять лицо, не швыряться бейджем. Хранить бесстрастность, улыбаться, пить шампанское, ведь номинация сама по себе уже победа, правда? Тем более первая номинация молодого профессионала; завтра Эгле пожалеет, что не сдержалась, но сейчас ей хочется визжать, рыдать и драться. И еще, конечно, взорвать этот город, снести с земли вместе с предвзятым, бездарным жюри, не оценившим ее работу.

— Куда мы едем? — деликатно спросил таксист, и спросил уже в третий раз.

— У вас есть хорошие ночные клубы?

— Это Одница. — Таксист обиделся. — Спросите еще, есть ли в лесу деревья!

— Поехали, — сказала Эгле.

На всех экранах продолжалась трансляция, зеваки толпились на тротуарах, задрав головы. Только что назвали победителя в номинации «Лучший анимационный фильм»; стоял теплый, мягкий, поролоновый вечер. Кабриолеты втянули складные крыши, как улитки втягивают рожки. Пассажиры в открытых салонах вертели головами, болтали, смеялись, — что с них взять, туристы.

Пойду официанткой в кафе, сказала себе Эгле. И прекрасно, отличная работа. Хватит портить глаза, сутками напролет рисуя проклятые концепты, возиться с выкройками и эскизами, хватит добиваться совершенства. У меня исторический костюм, где каждая пуговица, каждая фактура выверена и оправданна. У меня тысячи дней, проведенных в музеях, у меня системный подход, технология «состаривания» ткани. Вы знаете, как изнашиваются бальные платья и каковы на ощупь нижние юбки, и что означает цвет обшлагов на парадной инквизиторской мантии?! Мои костюмы достовернее музейных экспонатов, я создала чудо на этом проекте, а вы награждаете фэнтези, где вся одежда взята из наркотического бреда!

Таксист был прав: ночных клубов здесь было как деревьев в лесу. Не выбирая, не раздумывая, она вошла в первую попавшуюся дверь.

Вечер только начинался, зал был полупустой, но Эгле сразу поняла, что ей здесь нравится. Свежо, до времени не громко, приятный свет. На экранах продолжалась церемония; Эгле понимала, что трансляция вездесуща. От нее не спрятаться, проще сесть спиной к экрану.

Она уселась за столик, заказала коньяка и прислушалась к себе; обида никуда не делась, и сожалений о бегстве не было. Потеряла лицо — ну и плевать. Мнение коллег — помет колибри. Микроскопический вес.

У пустующей эстрады в одиночестве сидел молодой мужчина с кружкой пива. Эгле почти поймала его заинтересованный, оценивающий взгляд, но мужчина успел отвести глаза: так отворачиваются воспитанные, благополучные подростки. Настала очередь Эгле его разглядывать: нет, не завсегдатай ресторанов и баров, скорее спортсмен, член яхт-клуба. Блестящие черные волосы, ярко-голубые глаза на загорелом лице; турист? Откуда такой? Может быть, местный?

Он посмотрел на нее и на этот раз не стал отворачиваться. Несколько секунд они разглядывали друг друга, потом он встал, подхватив свою кружку и пересел к ней за столик:

— Я видел вас сегодня на церемонии, у вас номинация за лучший костюм, так?

— Вы обознались, — процедила она, стремительно теряя к нему интерес.

Он почуял это и заговорил быстро, сбивчиво:

— Я подошел… это наглость, но я должен был вам сказать. Костюмы в «Железном герцоге»… высокое искусство. Повествование, экспрессия, подлинность… Идеальное сочетание исторической точности, образа, цвета, линий… да! В этом фильме вы переиграли оператора, актеров, постановщика… всех!

Он не кривил душой. Эгле слегка оттаяла.

— У вас нет конкурентов. — Он волновался все сильнее. — Статуэтка по праву ваша, решение жюри несправедливо. Они дают призы проходным картинам, которые забудутся на другой день, а ваша работа… новая классика! По ней будут учиться будущие поколения — как стремиться к совершенству… как достигать! Быть не просто художником, но перфекционистом!

— Зачем что-то делать, если не стремишься к совершенству? — Эгле уже улыбалась.

Его слова и коньяк действовали в сговоре, теперь она чувствовала себя гораздо лучше.

— У меня были билеты на церемонию, — заговорил он снова после легкой заминки. — Я отдал их другу, чтобы тот пригласил свою девушку. Сижу вот, жду… от него сообщения. Посмотрим, как у них сложится, я либо вернусь к себе… Либо проведу ночь в клубе, потому что ключи от квартиры я тоже отдал другу.

— Это ужасно трогательно, — сказала Эгле.

— Просто чтобы вы не подумали, что я алкоголик, раз сижу здесь и пью один.

— Да ведь и я не пьяница, — Эгле вздохнула. — Я беглянка. Неврастеничка. Может быть, еще вернусь… на вечеринку по случаю награждения. Еще не решила.

А не пригласить ли его в отель, мелькнула безумная мысль. Никогда прежде ей не приходило в голову прыгать в постель после трех минут знакомства. Не забыть бы спросить его имя…

— Меня зовут Конрад, — сказал он, будто читая ее мысли. — Я адвокат по страховым делам. Знаете, страховки имущества, медстраховки…

— Какая скука, — сказала Эгле.

— Вовсе нет. — Его глаза заблестели ярче. — Тоже творчество. Каждый процесс — это вызов, поединок, где победа зависит от множества факторов, знаете, — он щелкнул пальцами, — что-то среднее между боем быков и шахматной партией. От победы зависят не просто деньги — человеческие судьбы, и вот ты стоишь перед разъяренным быком и думаешь, сработает ли ладья на правом фланге…

Эгле улыбнулась, не скрывая симпатии:

— Значит, вы местный?

— Меня приглашали в столицу, — он подхватил ее улыбку, — но я патриот Одницы. Наше солнце, наше море, наши пляжи…

— Конрад, а как вы относитесь к ведьмам?

Он открыл рот, желая переспросить, но осекся и замолчал. Его взгляд изменился: на секунду Эгле показалось, что он сейчас встанет и уйдет.

— Потрясающе, — сказал он после паузы. — Я должен был догадаться.

И засмеялся, немного нервно, но явно радостно:

— Вы… да?

— Да. — Она кивнула. — Предпочитаю откровенность, причем сразу. А вы — нет, вы не могли догадаться, вы же не инквизитор.

Он замотал головой, сделал большой глоток из своей кружки:

— Должен был догадаться. Ваш талант. Определенно, что-то в этом есть, я будто чувствовал… Говорят, что ведьмы наделены даром. Ведьмы оригинальны. Ведьмы бывают гениальными чаще, чем…

— Спасибо, Конрад. — Она мысленно выдохнула с облегчением. — Сегодня вечером вы — целитель моего раненого самолюбия. Значит, у вас нет предубеждения против ведьм?

— Нет. Конечно. Сейчас такие времена, что… я ведь прогрессивный человек. — Он снова засмеялся. — Как глупо это звучит… Казалось бы, так легко встретить ведьму в баре. А на самом деле редчайший случай… потрясающе. Эгле… ведь Эгле, да? Вы первая ведьма в моей жизни, с которой я пью.

От него пахло терпким мужским парфюмом, свежим потом и адреналином. Эгле обнаружила, что коньяк в рюмке закончился, и жестом подозвала официанта; ее обида и ярость съежились, ушли в тень, на смену явилась обманчивая, головокружительная легкость. Идея привести Конрада в отель все-таки слишком безумна, но он ей нравится. Она посидит здесь какое-то время, купаясь в лучах его обаяния, восстанавливая энергию, а потом вернется на вечеринку, поздравит победителя и…

От входа потянуло ледяным сквозняком. Будто не теплая Одница, а промозглая зимняя Ридна, родная провинция Эгле; нет, это не холод. Это дискомфорт совсем другой природы: в ночной клуб зачем-то пожаловал инквизитор. Эгле знала, что сумеет притерпеться к его присутствию через несколько минут, но притупившаяся было ярость вспыхнула снова: почему инквизитора принесло именно сейчас, именно сюда, именно сегодня?!

Он, конечно, тоже почуял ее — с порога. Прошел очень близко, не повернув головы, — в джинсах и светлой тенниске, неотличимый от прочих посетителей, а впрочем, не в черной же хламиде ему являться в клуб. Уселся в углу — так, чтобы Эгле оказалась в его поле зрения. Уставился на большой экран за ее спиной с выражением смертельной скуки на бледном лице. Рейд у них, что ли? Почему тогда он не подходит и не спрашивает документы, чего ждет?

Холодный, спокойный, даже отрешенный инквизитор. Когда они в таком расположении духа, их легче переносить. Эгле ощущала его присутствие, как камушек в обуви: пока сидишь в удобном кресле, можно терпеть, но не вздумай встать.

Она отхлебнула от новой, принесенной официантом рюмки.

— Что-то не так? — обеспокоенно спросил Конрад.

Эгле махнула рукой, все, мол, в порядке. Теперь ей было странно, что она чуть было не пригласила этого парня к себе на ночь. Дурацкая идея — сейчас. Но, может быть, в будущем… все-таки он совершенно в ее вкусе, и эти голубые глаза…

— У меня никогда не было предубеждения, — мягко говорил Конрад. — Все меняется… В университете, например, теперь квота на ведьм. Вроде как приемная комиссия зачисляет девушек без экзаменов — просто по справке из окружной Инквизиции. Уж не знаю, верить или нет. Кстати, знаете анекдот — заходит девственница в бар…

Взгляд инквизитора бесил ее. Это же надо уметь так смотреть — не прямо. Не глазами. И ведь не подойдет, скотина, и не отвернется. И пьет, кстати, воду. Чистую воду, сидя в клубе. Эгле смотрела, как движутся губы Конрада: тот молол откровенную чушь. Все равно какого цвета твои глаза, когда говоришь ерунду. Жалко.

— В наше время, Эгле, Инквизиция превратилась в контору по социальной поддержке ведьм, — весело продолжал Конрад. — Я сам иногда жалею, что не ведьма, за мной бы присматривали, опекали, а вдруг я в чем-то нуждаюсь, вдруг меня дискриминируют…

Инквизитор встал и вышел в коридор. Эгле поднялась почти сразу, взяла сумку, улыбнулась Конраду посреди его речи и, покачиваясь на каблуках для красной дорожки, пошла в отхожее место.

В полутемном коридоре пахло застарелым табачным дымом. Инквизитор курил возле урны с песком. Эгле подошла вплотную:

— Вот мое регистрационное свидетельство, окружная Инквизиция города Вижна. Что-то еще?!

Он ткнула карточку ему под нос. Он не удивился. Не удостоил документ ни взглядом:

— Я не на работе. Вы же не станете давать консультации по историческому костюму в сортире ночного клуба, нет?

Весь этот проклятый город меня знает, подумала Эгле. Все, хватит. Пора в гостиницу, завтра самолет.

Она вернулась в зал. Конрад что-то быстро писал в мессенджере, при виде Эгле убрал смартфон под стол и отчего-то смутился:

— Мой друг пишет… до сих пор ничего не ясно. Церемония понравилась, они пьют кофе, но девушка ничего не решила. Я написал, чтобы он не торопился, в конце концов, я могу переночевать и на яхте…

— На яхте, — повторила она бездумно и взяла свою рюмку со стола.

— Маленькая яхта у причала, напротив концертного комплекса. Обожаю ходить под парусом… Эгле, вы устали? У вас такой утомленный вид…

Она допила свой коньяк. Покатала во рту последний глоток. Поставила рюмку:

— Спасибо, Конрад, вы мне скрасили этот вечер. Под парусом мы когда-нибудь сходим, когда-нибудь потом, а сегодня…

Ее ноги подкосились. Конрад поймал ее в падении:

— Ничего, бывает…

Что бывает, подумала Эгле отстраненно. Я выпила две рюмки коньяка… И что, что с моими ногами?! Эй, мы так не договаривались, я должна встать, собраться, вызвать такси…

Последнее, что она запомнила, — голубые глаза Конрада совсем рядом. Напряженные, цепкие, отчего-то очень жадные глаза.

х х х

К ее носу поднесли тряпку, пропитанную нашатырем. Вонь была, как конец света. Эгле закашлялась… попыталась кашлять, но рот ее и подбородок оказались залиты бетоном. В первую секунду было такое впечатление.

Просыпайся, сказала она себе. Гадость какая снится. Просыпайся немедленно!

Тело не слушалось, как в самом ужасном кошмаре. Она не могла поднести руку к лицу — возможно оттого, что запястья были стянуты… веревкой? Проволокой? Дышать заклеенным ртом нечего было и пытаться, нос заливало слезами и соплями, Эгле задыхалась.

Вонючая тряпка убралась. Над Эгле склонилось лицо, закрытое капюшоном: традиционный костюм инквизитора. Глаза в прорезях смотрели мутно-карим, лихорадочно-возбужденным взглядом; инквизитор удостоверился, что Эгле пришла в себя, удовлетворенно кивнул и выпрямился.

Эгле увидела комнату, по виду нежилую, с обрывками старых обоев на стенах и пятнистым потолком, с окном, забитым фанерой, с голой лампочкой, единственным источником света. Привязанная за руки, она лежала не то на кровати, не то на диване, не то на матрасе поверх ящиков. В комнате, кроме нее, присутствовали двое в балахонах с капюшонами-масками. Один был Конрад, Эгле узнала его по глазам. В руках он держал видеокамеру.

Вошел еще один в балахоне, прижимая к груди упаковку дров из супермаркета, с этикеткой — «сосновые дрова». Положил у изголовья, и Эгле увидела, что таких упаковок много — кровать обложена штабелями сухих поленьев. Вошел четвертый с двумя канистрами, никто не произнес ни слова.

Если это инквизиторы, то почему она их не чувствует? Что они творят, она ведь даже не инициирована! Зарегистрирована по закону, ее свидетельство регулярно обновляется… Конрад, ночной клуб… Кто они такие?!

Торговаться, угрожать, стравить их между собой — прекрасные опции, но не для человека без рта. Освободить руки… не вариант, и очень болезненная попытка. Ноги свободны… пришлись бы кстати туфли для красной дорожки, с огромными острыми каблуками, но туфель нет — слетели по дороге. Что еще можно сделать?

Конрад передал камеру другому человеку в балахоне и подошел ближе. Эгле поймала его взгляд, попыталась безмолвно изобразить мольбу, и получилось отлично: Конрад смотрел, не отрываясь, напитываясь ее унижением, страхом и болью.

Кареглазый в балахоне включил камеру. Конрад убедился, что запись идет, и распорол на Эгле вечернее платье. Ткань скрипела под лезвием хорошего походного ножа. Эгле попыталась оттолкнуть палача ногой, но двое других, статисты, прижали ее к матрасу. Оператор невозмутимо снимал.

Конрад срезал с нее белье, которое Эгле купила в фирменном бутике пару дней назад, впервые в жизни. Позавчера. Век назад. Дрова вокруг кровати благоухали пикником, в комнате воняло потом, бензином и похотью, и горел огонек камеры.

Конрад отшвырнул лоскуты платья, обрывки белья и лохмотья тонких колготок. Оператор снимал; пытаясь съежиться на матрасе, высвободиться из удерживающих ее веревок и рук, Эгле ощутила, будто удар плети, присутствие инквизитора рядом. Разъяренного, взвинченного, очень злого. Мелькнуло перед глазами надменное лицо в ночном клубе: «Я не на работе…»

Теперь понятно, почему ему плевать было на ее регистрационное свидетельство. Если он выследил ее, привел в эту комнату, на этот матрас, к этим ублюдкам… Тогда где же, где он сам?!

Конрад держал в руках банку с краской и кисть. Эгле дернулась, подбирая живот, но ничего не могла поделать: кисть гуляла по ее телу, Конрад писал, тяжело сопя. Оператор снимал; Конрад отложил кисть и задышал громче. Задрав мантию, расстегнул штаны…

Загрохотала выбитая дверь, Конрад дернулся, оборачиваясь, а Эгле накрыла волна холода, сопоставимого с болью, — тот, что стоял в двери, был очень, очень опасен для любой ведьмы:

— Окружная Инквизиция!

В правой руке инквизитора мигал проблесковым маяком жетон, левая заведена за спину. На нем не было ни балахона, ни маски, — светлая тенниска и джинсы, как тогда в клубе. Четверо в мантиях на секунду оцепенели.

Мутноглазый опомнился первым — он шагнул к человеку в двери, наклонив голову под капюшоном, будто собираясь забодать противника. Инквизитор убрал из-за спины левую руку, вытянул вперед, в ней, к сожалению, не было пистолета, безоружная ладонь сжата в кулак. Мутноглазый прыгнул — инквизитор разжал пальцы. На ладони был красной тушью нанесен знак. Если бы мутноглазый был ведьмой, повалился бы на месте, но он был просто человеком, просто мужчиной и просто мерзавцем, поэтому всего лишь отшатнулся. Зато Эгле, увидев знак мельком в свете единственной лампы, оказалась полностью парализованной.

Не чувствуя ни ног, ни рук, ни боли, лежа на спине, она могла видеть потолок и лампочку, слышать сопение, топот, глухие удары, ругань, стон. Взвизгнул кто-то, до сих пор молчавший. Кто-то повалился на пол. Драка продолжалась долго, бесконечно, пока вдруг не стало тихо, и Эгле почувствовала, что инквизитора рядом больше нет.

— Сволочь, — прохрипел Конрад, — спалил нас… Уходим, здесь все сгорит, валим! Камеру возьми!

Он поднял с пола канистру, склонился над Эгле, стянул с головы капюшон. Эгле увидела его лицо и поразилась, как этот урод мог понравиться ей.

— Гори, ведьма, — сказал Конрад.

Он плеснул бензином на голое тело. Эгле рванулась, желая освободить руки, готовая отгрызть их по локоть, было бы время…

Близкий и мощный звук нарушил тишину этой ночи. Взвыли снаружи, с трех сторон, полицейские сирены. Эгле снова дернулась и увидела, как искажается лицо Конрада — будто грязная простыня.

Отшвырнув канистру, он кинулся к двери, на бегу повернулся, выхватил зажигалку, щелкнул, бросил — Эгле видела, как зажигалка летит и на лету трепещет огненным язычком. Модель «Пикник», не гаснет на сильном ветру, после нажатия кнопки три секунды держит пламя…

Зажигалка исчезла, зажатая в чьем-то кулаке. Снаружи грубо орали голоса: «На землю! Лежать! Руки за голову!»

Инквизитор выпрямился, сжимая в ладони мертвую зажигалку.

х х х

Взяли четверых, один без сознания, Мартин сломал ему челюсть. Плюс камера с оперативными материалами. Плюс жертва, в шоке, но живая и относительно здоровая; он не чувствовал боли ни в разбитом лице, ни в обожженной ладони. Эйфория, адреналин, звон в ушах.

Ларри, полицейский комиссар, находился одновременно во дворе, где прошло задержание, в доме, где обнаружили жертву, в машине, где работал компьютер. Набегавшись, подошел к Мартину и жадно закурил:

— Вообще-то я не очень люблю ведьм. Но сейчас даже мне хочется запереть ублюдков в доме и кинуть спичку.

— Не курил бы ты здесь, — сказал Мартин.

Комиссар поспешно затушил сигарету:

— Ну и дерьмо… Ты везучая скотина, у меня слов нет. Просто нет слов, только ругательства, и то однообразные…

Завибрировал телефон. Опуская руку в карман, Мартин уже знал, кто звонит. У отца была нечеловеческая интуиция.

— Что там у тебя?! — отрывисто спросила трубка.

— Взяли «Новую Инквизицию», — сказал Мартин разбитыми губами. — Только что. Девушка жива.

Коротенькая пауза, которая дорого стоит.

— Ты как?

— Меня убили и съели.

— Немедленно полный отчет!

В его голосе звучала сталь, но и что-то еще, отчего Мартин почувствовал нежность.

— Это полицейская операция, патрон. Не инквизиторская. Но отчет я подготовлю и пришлю.

Жертва, завернутая в одеяло, сидела в машине «Скорой». Час назад он видел ее в клубе, колючую, злую, экстравагантно-яркую: замысловато уложенные сиреневые волосы, молнии из глаз, высоченные каблуки — непривычный атрибут, дань моменту. Теперь она сидела, опустив голову; рядом суетилась медсестра.

— Жду, — сказала трубка. — И, пожалуйста… никаких брифингов. Никаких пресс-конференций. Засекретить все наглухо, я свяжусь с полицейским начальством…

— Патрон, я же не идиот, — отозвался Мартин укоризненно.

Жертва в «Скорой» подняла голову и посмотрела на Мартина; лицо у нее было как у мраморной статуи, трагическое и умиротворенное, а в глазах медленно, нехотя рассеивалось отражение смерти.

— Мартин, — сказал отец в трубке. — Я тебя… поздравляю. Спасибо.

Полицейские машины отъезжали одна за другой. Последней уехала «Скорая», без сирены и мигалки, по-деловому. Подергивалась на ветру желтая ленточка ограждения, будто ей было холодно и страшно, как многим этой ночью.

х х х

В полиции с ней обходились ненормально, неестественно бережно. Медицинский эксперт проявил столько такта, сколько было возможно в этой ситуации. Когда Эгле наконец раскисла и разрыдалась, ее не попросили взять себя в руки, как следовало ожидать, а привели к ней психотерапевта, и это ее парадоксальным образом отрезвило.

Нет, она не нуждается в терапии. Да, она согласна записать номер горячей линии. Да, она поняла, что все услуги по реабилитации оплатит окружная Инквизиция, а адвокат… какой адвокат?!

Было девять часов утра, в полицейском управлении менялась смена. Эгле сидела в кабинете, одетая в новый, с бирками, спортивный костюм, который специально для нее откуда-то привезли, точно по размеру. Она расписывалась на бумажных протоколах и на сенсорных платах, еще раз и еще. Следователь глядел на нее, как на младшую сестру, потерянную в детстве.

— Адвокат свяжется с вами, когда вы отдохнете. Вы точно отказываетесь от госпитализации? Вы уверены, что вам не нужна дополнительная помощь? Подпишите еще вот здесь… Вашу гостиницу мы продлили на два дня, дату вылета перенесли соответственно, это на случай, если вам станет хуже или у нас возникнут вопросы. Вот ваш смартфон, банковские карточки, документы, проверьте, все ли на месте…

Он помолчал, потом доверительно потянулся к ней через стол:

— Журналисты…

— Нет, — сказала она и содрогнулась.

— …не в курсе. Дело засекречено. Вы понимаете…

— От меня никто ничего не узнает, — сказала она твердо. — Об этом можете не просить. Я бы дорого дала, чтобы забыть… все.

— Спасибо. — Он вздохнул с облегчением. — Будет суд, через несколько месяцев. В закрытом режиме. От вас много не потребуется, адвокат все сделает за вас… И когда мерзавцы сядут пожизненно, вы сможете все забыть.

— А они сядут пожизненно? — спросила Эгле с сомнением.

— К тому все идет. — Следователь улыбнулся, немного нервно, будто понял, что сказал лишнее. — Мой телефон у вас есть. При любых вопросах, сомнениях…

— Спасибо. — Эгле помолчала. — Могу я узнать… этот человек, инквизитор, — как его зовут?

— Его? — Следователь замялся. — Видите ли, Инквизиция — не полиция, у них свои правила… Если он не давал мне полномочий разглашать… я, к сожалению, ничем не могу вам помочь.

— Просто имя!

— Зайдите к ним на сайт, — сказал следователь, понизив голос. — Только… я вам этого не советовал.

х х х

Она отперла дверь номера, из которого выходила меньше суток назад, собираясь на церемонию и твердо веря, что вернется со статуэткой. Она вернулась с бинтами на запястьях, полустертой надписью на животе и чудом уцелевшей промежностью. В новом спортивном костюме, разумеется, и в тапочках.

В номере прибирались, постель была идеально застелена, зеркала сверкали. Эгле сбросила спортивный костюм на пол и еще раз приняла душ; надпись масляной краской до сих пор угадывалась на коже: «яицизивкнИ яавоН».

Закутавшись в махровый халат, она босиком прошла в комнату и открыла свой ноутбук. Поисковый запрос: «Новая Инквизиция». Или даже так: «Новая Инквизиция. Одница».

«Страница удалена». «Ссылка неактуальна». «Страница удалена». Как интересно. Погружаясь дальше и дальше, проходя с одного сайта на другой, Эгле копалась, будто курица в куче мусора, уверенная, что зерно найдется, найдется, найде…

«Внимание: шокирующий контент». Напугали, ага. Вопит антивирус, блокируем всплывающее окно…

Открылась запись, сделанная дрожащей камерой в полутемном помещении. Человек в черном балахоне, с капюшоном, закрывающим лицо, спарывал одежду с незнакомой молодой женщины, прикованной наручниками к кровати. Голос, измененный модулятором, глухо звучал за кадром:

— Инквизиция умерла. Великая традиция борьбы, охоты, наказания — все в прошлом. Это сделали вы, ведьмы, вы растлили Инквизицию, вы разложили ее изнутри… Но рано радоваться.

Реакция была такой острой, что Эгле едва успела добежать до ванной: ее вырвало в раковину и частично на блестящий мраморный пол.

Она заставила себя вернуться. Закурила. Долго думала, смотреть дальше или нет. Глубоко вдохнула и вернулась к ноутбуку.

— Ты ведьма, — бубнил голос за кадром. — Ты зло, ты грязь, наказание будет суровым…

Стоп-кадр, крупный план, надпись «Новая Инквизиция» на голом животе. Сцену изнасилования Эгле прокрутила, закрыв глаза и убрав звук. В самом конце ролика появился дом, пылающий от основания до флюгера на крыше.

— Ведьма, знай, что тебя ждет твой костер. Ты язва, ты проклятие, мы Новая Инквизиция. Мы придем за тобой.

Эгле докурила. Выпила воды, вытерла холодный пот со лба. Набрала в поисковике: «Окружная Инквизиция Одницы. Официальный сайт». Прошла по ссылке «Сотрудники»: оперативный состав, технический состав, аналитики, эксперты…

«Куратор округа Одница верховный инквизитор Мартин Старж».

Он смотрел на нее с экрана с таким видом, будто рекламировал турагентство, а не возглавлял инквизиторскую службу крупнейшего в стране округа. В мантии, но со сброшенным капюшоном. С жетоном на груди. Эгле поразилась, каким разным может быть его лицо: в клубе он был высокомерным и вполне отвратительным. В заброшенном доме — озверевшим. На официальном фото казался милым, как плюшевый мишка. Светло-русые волосы, живописно небритые щеки, карие с прозеленью глаза, насмешливый взгляд. Сколько ему лет, тридцать с небольшим? И на кураторской должности? Вот это карьера у парня; Старж… Неудивительно. Известная фамилия. Яблочко от яблони; Эгле нашла номер на странице и подтянула к себе гостиничный телефонный аппарат.

— Здравствуйте. Спасибо, что обратились в Инквизицию округа Одница. Если вы ведьма и вам нужна немедленная помощь, нажмите один. Если вы хотите узнать расписание приемов…

Эгле нажала единицу.

— Горячая линия, — сухо сказала женщина на том конце связи. — Звонок может быть записан. Назовите вашу проблему.

— Мне надо говорить с Мартином Старжем.

— У вас срочная проблема?

— Да. Мне надо говорить с Мартином Старжем.

— Верховный инквизитор на приеме завтра в своем офисе с десяти утра. Вам будет оказана помощь немедленно, при помощи оперативной бригады. Назовите вашу проблему.

Эгле положила трубку.

х х х

В четырнадцать лет она пришла становиться на учет в районный отдел Инквизиции, в небольшом городке провинции Ридна. Там не было ни панелей с видами природы, ни аквариума, ни матового стекла на стойке приемной. Там регистратор, крикливый толстяк, насмехался над ней. Там на скрипучих скамьях вдоль стен часами маялись перепуганные, униженные женщины.

В центральном инквизиторском офисе Одницы холл с мягкой мебелью был почти пуст. Пожилая дама листала глянцевые журналы, девушка-школьница не отрывала глаз от смартфона. На стойке сидела женщина в офисном костюме, с легким макияжем на профессионально-доброжелательном лице. Эгле положила на мрамор учетную карточку, регистраторша привычным движением поднесла к документу сканер:

— Вы хотите встать у нас на учет? К сожалению, на этом участке нет мест. Я предложу вам список других офисов в городе и округе.

— Я хотела бы обсудить этот вопрос с верховным инквизитором.

— Я отправлю ему ваши документы, — сказала регистраторша с большим сомнением, возвращая карточку Эгле. — Подождите, пожалуйста.

Эгле села в мягкое кресло; девушка мельком глянула на нее поверх телефона — и снова опустила глаза. Эгле почувствовала, как берутся корочкой губы: это место, похожее на приемную частной клиники, не могло ее обмануть. Инквизиторская контора, Эгле видела их немало; не имеют значения ни мебель, ни экраны, ни электронная очередь, ни кофемашина в углу: сквозь них в ее воображении проступают скрипучие скамьи, щелястый пол, древние бюллетени на стенах — «Ведьма, помни, общество не отказывается от тебя…» Место страха, унижения и несвободы. Эгле захотелось встать и уйти, и она бы смалодушничала через несколько секунд, но регистраторша, глянув на экран компьютера, посмотрела поверх матового стекла:

— Эгле Север? Вас приглашают.

И бронированная дверь, ведущая из приемной вглубь помещения, открылась.

х х х

Инквизитора и ведьму разделяло тонкое стекло, испещренное вязью — разновидность изолирующего знака. Эгле впервые встречала такое новшество в инквизиторском кабинете: трогательная забота о самочувствии посетительницы.

Она увидела Мартина Старжа впервые с момента, как в увозящей ее «Скорой» закрылись двери. Тогда он стоял во дворе дома, чуть не ставшего ее костром, и говорил по телефону. Светили фары полицейских машин и единственный фонарь на столбе; рваная тенниска инквизитора была залита бензином и кровью, лицо разбито в котлету, правый глаз заплыл. Эгле тогда пыталась поймать его взгляд и поймала — но только на секунду.

Теперь он сидел на рабочем месте в темных очках. На опухшей скуле ясно виднелась пара швов, но в целом он выглядел гораздо лучше, чем можно было ожидать после такой мясорубки. Капюшон черной хламиды лежал у него на плечах. Выражение лица: играю в покер.

Полминуты они смотрели друг на друга. Потом он показал ей часы на запястье — жду, мол. Ты тратишь мое время.

— Я видела в сети ролик «Новой Инквизиции», — сказала Эгле.

Он замер, как стоп-кадр, потом откинулся на спинку кресла:

— Его должны были выпилить.

Эгле пожала плечами: не рядовая, мол, затея, убрать из сети информацию после того, как та расползлась.

— Спасибо, — сказал он, подумав. — Это важно. Я приму меры. Что еще?

— Я хочу об этом поговорить.

— У вас отличный адвокат, психотерапевты на выбор, неограниченные возможности для «поговорить». А у меня рабочий день. Люди ждут.

— Ты спас мне жизнь, — сказала Эгле. — И… ты все видел. И я видела эти кадры. Что, совсем нечего сказать?

Выражение его лица не изменилось, насколько она могла судить, глаз-то все равно не было видно. Подумав секунду, он взял со стола лист бумаги и ручку.

— Если у вас больше нет вопросов, — начал медленно, одновременно что-то царапая на листке перед собой, — и учитывая, что ваша регистрация не нуждается в обновлении… Думаю, вам следует обратиться в Инквизицию по месту жительства.

Он приложил к стеклу записку:

«Шесть вечера гостиница позвоню».

Она почувствовала себя глупо. Он скомкал бумажку и махнул ей рукой — иди, мол.

— До свиданья, — пробормотала Эгле, совершенно растерянная.

Он замахал энергичнее, предлагая ей немедленно выметаться из кабинета и не тратить его драгоценного времени.

х х х

— Вообще-то, я ждал поощрения, — сказал полицейский комиссар Ларри. — Вместо этого меня грозят отдать под суд, если случится утечка информации. Признавайся, это твоя крыша в Вижне прессует мое начальство?

Мартин пришел в управление к трем, официально — чтобы дать показания, на самом деле — за новой информацией. То, что он выяснил, не удивило его, но оставило скверный осадок на душе. Спокойно уйти не дал комиссар — потащил в кабинет, пропахший сигаретным дымом, усадил в кожаное кресло, которое, как всем было известно, служило комиссару и массажером, и койкой для дневного сна, и начал изливать на чужую голову раздражение, опасения, надежды и обиды:

— Если ты меня понимаешь, это громкое дело, почему не собрать пресс-конференцию? Почему мы стоим в позе страуса, ведь все знают, что «Новая Инквизиция» была и она убила человека! Что же, она растворилась в воздухе? А впереди еще следствие, экспертизы, суд. Почему твой, извиняюсь, патрон заклеивает нам рты?!

— Не совсем понятно, какого ответа вы от меня ждете, — сказал Мартин. — Если вы думаете, что я влияю на патрона, вы ошибаетесь. Равно как и он на меня нисколько не влияет. Еще раз: чего конкретно вы от меня хотите?

Ларри запыхтел: Мартин обращался к нему на «вы» в исключительных случаях, и это был крайне дурной знак.

— Вообще-то, ты тоже заслужил поощрение, — сказал комиссар тоном ниже. — Ты, везучая сволочь, заслужил орден! Это же выгодно Инквизиции — показать, что самозванцы в этих… балахонах… задержаны! И сделала это наша полиция… с подачи верховного инквизитора Одницы! Объясни, почему нет?

— Потому что подражатели, — сказал Мартин, и Ларри уставился на него, как на летающего крокодила.

Комиссар смотрел секунду, другую, а потом выражение его глаз изменилось: он понял.

— Задница, — сказал Ларри и сплюнул. — Какая жопа, Мартин. Это же как с маньяками…

— Ты никогда не думал, что мы слишком мягко обходимся с ведьмами?

— Но вы правда… слушай, у моей жены на работе уволили ведьму за опоздания, так восстановили по суду! Это как, справедливо?!

— Ты никогда не думал, что рыба гниет с головы, а Великий Инквизитор, тридцать лет женатый на ведьме, должен оставить свой пост?

— Я не стану обсуждать дела твоей семьи!

— А люди так думают. И пока они возмущаются в сети или выходят на уличные протесты, все нормально. Но когда психопаты, или садисты, или травматики, пострадавшие от ведьм, массово начнут подражать «Новой Инквизиции»…

— Ладно! Убедил, сделаем вид, что у нас вместо ртов куриные гузки…

— Как ты думаешь, почему мой отец продержался на своем посту все это время? Потому что он эффективен, Ларри. И герцог это понимает, и все, кому надо, это понимают. — Мартин посмотрел на часы. — Прошу прощения, у меня встреча.

Поднимаясь, Мартин случайно включил механизм кресла, и скрытый под обивкой массажер попытался укусить его за ягодицу. Без успеха.

х х х

В две минуты седьмого она ходила по номеру, как тигр в клетке, от стены к стене. В три минуты седьмого зазвонил гостиничный телефон. Эгле схватила трубку.

— Спускайся, — сказал он, не здороваясь. — Серый «Лебедь», последние цифры номера — тридцать три.

И запищали гудки.

Она сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Вышла на обочину напротив входа в гостиницу, и тут же рядом притормозила серая машина. Приоткрылась передняя дверь. Внутри было холодно, так холодно, что даже больно; стуча зубами, Эгле с трудом защелкнула пассажирский ремень.

Инквизитор не удостоил ее взглядом, и она была благодарна: зрительный контакт удвоил бы дискомфорт. А Эгле и так жестоко лихорадило, пройдет не меньше пятнадцати минут, прежде чем она адаптируется и справится.

— Мы играем в шпионов? — Трясясь, она чуть не прикусила язык.

— Не хочу говорить под запись, в кабинете диктофон, а я не должен тебе этого рассказывать… Слушай. Три месяца назад одна девушка, ведьма, пошла в бар, познакомилась с мужчиной, внезапно опьянела, и он увез ее якобы домой. Той же ночью пожарные потушили заброшенный особняк… В Однице был строительный кризис пару лет назад, много домов так и стоят пустыми… Пожарные нашли в сгоревшем доме останки, но прежде чем их идентифицировали по ДНК, в сети появился ролик… Мне очень жаль, что ты его посмотрела.

— Великая традиция борьбы, охоты, наказания — все в прошлом, — прошептала Эгле. — Это сделали вы, ведьмы, вы растлили Инквизицию, вы ее разложили изнутри… Но рано радоваться. Новая Инквизиция… уже здесь.

Он хотел взглянуть на нее, но удержался:

— Ролик оперативно удалили… насколько возможно. Я провел, говоря по-канцелярски, ряд профилактических мероприятий в том духе, что эти люди вовсе не инквизиторы, а насильники и убийцы и вот-вот будут пойманы. Легко обещать. На камерах он не засветился. Информационную волну удалось задавить, но я знал, что продолжение следует, и ждал, когда все повторится…

— И ты ходил по ночным клубам и пил воду.

— Да. И много раз так бывало: приходят ведьмы, в компании, или с парнями, или в одиночку… А я сижу и пью воду. — Он остановился на светофоре. — И провожу вот так ночь, пока они гуляют и ржут… А клубов в одной только Однице тысячи. И к каждому не приставишь инквизитора, а химию в бокал подсыпают не только ведьмам… Безнадежно. Но куда деваться… Я увидел, как ты вырубилась. Сел в машину и увязался за ним, а когда понял, куда он направляется, позвонил в полицию. Полицейские, сволочи, очень долго ехали, пришлось импровизировать. Это то, что ты хотела услышать, или что-то еще?

— С-спасибо. — Эгле обхватила себя за плечи. — Спасибо, Мартин. Это был… кошмар.

— Ты отлично держишься, — сказал он, не отрывая глаз от дороги.

— Это потому, что я ведьма. — Она нервно засмеялась. — Эти… они кто вообще? Сумасшедшие? Конрад… в клубе… казался нормальным. Кто они такие?!

Он помолчал, лавируя в потоке транспорта. Снова начинался летний вечер, толпились зеваки на тротуарах, сидели за столиками на открытых верандах кафе, катались в кабриолетах, подставляя лица теплому ветру.

— Травматики, — сказал он. — Пострадавшие от ведьм. У Конрада погиб восьмилетний сын — наступил на тень-знак, через два часа умер от истощения.

Эгле сплела пальцы, сдавила до хруста:

— Но… я же… мы же… ни при чем. Ни я, ни та девушка… мы не проходили инициацию! Не мы это сделали, мы физически не могли…

— Психологический феномен: нет разницы, та ведьма или эта. Ну и, конечно, Конрад с компанией не нормальны. Психопатия, депрессия, алкоголизм, наркотики. Первопричина — травма, мотив — месть. Не конкретной ведьме, а ведьминому роду в целом.

— Мне страшно, — сказала она после паузы.

— Они на свободу не выйдут.

— Страшно знать, что тебя могут так ненавидеть. Ни за что. За принадлежность к роду.

— Ты раньше с этим не сталкивалась?

— Э-э… Нет. С таким — точно нет. У нас в индустрии ведьма на ведьме сидит, ведьмой погоняет…

— Расскажи о своем фильме.

— Что?

— Расскажи, о чем картина, как ты работала. Не зря же тебе дали номинацию?

— «Железный герцог». — Эгле оживилась, чувствуя, как твердеет земля под ногами. — Ты смотрел?

— Я не хожу в кино. — Он свернул на парковку рядом с торговым центром.

— Но ты же знал тогда в клубе, что я художница по костюмам!

— Потому что я знал, сколько ведьм и откуда аккредитованы на фестиваль. Ну что, пойдем, выпьем чего-нибудь?

Он улыбнулся разбитыми губами, и Эгле поняла, что верховный инквизитор моложе, чем она думала. Ему и тридцати, наверное, нет еще.

х х х

— …Социальная роль костюма была куда серьезнее. Сейчас ты, например, можешь себе позволить ходить по улицам в джинсах, а инквизиторы времен Атрика Оля носили мантию даже дома, даже в спальне, и для каждого случая предусматривались аксессуары: в герцогский дворец — с золотыми обшлагами и золотой цепью, во Дворец Инквизиции — с красными обшлагами, на публичную казнь… впрочем, что это я. Наше кино о столкновении двух аристократических кланов, война между Вижной и Ридной…

Он замечательно слушал. Эгле понятия не имела, сколько времени прошло, она говорила, он слушал, как благодарнейшая на свете аудитория.

— Тебе обязательно нужно это посмотреть, ну вот правда очень крутое кино. Большой успех… Такая волна пошла, что режиссер попытался запустить проект, о котором давно мечтал. Я уже эскизы сделала. Но все завернули.

— Почему?

— Цензура, — Эгле состроила гримасу. — Идея была — экранизировать «Откровения ос»…

— Ничего себе широта взглядов. — Он поперхнулся. — История о том, как ведьмы собрались в единый рой и живописно замучили человечество. На широком экране. Круто.

— Я понимаю. — Она вздохнула. — Нельзя показывать злодеяния ведьм, тем более в таких масштабах, это нарушает права неинициированных. У нас, чтобы ты знал, ведьм можно представлять разве что в лирических комедиях, и то с проблемами. Не только историческая сага, но и просто социальное кино никогда не будет снято. А общественный контекст…

Она запнулась. Все, что случилось позавчера ночью, казалось полустертым сном; возможно, она не один раз увидит это в кошмарах, но потом, потом. Сейчас ее сознание защищается, ретуширует страшное и постыдное, редактирует боль, и теперь даже кажется, что она сбежала в это кафе прямо с церемонии награждения; Эгле опустила плечи в память о поражении — на секунду.

— Номинация — уже победа. — Он снял темные очки.

Эгле еще раз убедилась, что на инквизиторах синяки и рассечения заживают быстрее, чем даже на ведьмах.

— Ты ничего не понимаешь. — Она отвела глаза, не желая слишком явно его разглядывать. — Эта работа… лучшее, что я сделала в жизни. Дальше некуда расти. Не вижу перспективы.

— А дали бы премию — перспектива нарисовалась бы?

— Не знаю. Все эти утешения… премия, мол, не главное… А для меня главное, Мартин. Мне важно, чтобы меня… ценили. Меня оскорбляет игнор. И я не боюсь об этом говорить.

— Ты никогда не думала пройти инициацию? — Он улыбался.

Эгле поперхнулась:

— Ничего себе вопросы. Нет, знаешь, моя жизнь меня в целом устраивает. Действующая ведьма — это, как ни крути, не вполне человек, а на фига мне эти спецэффекты…

— Тогда бы ты получила премию наверняка. — Он прищурился. — Ни одно жюри не устоит против хорошего фокус-знака… Знаешь, что это?

Эгле поставила на стол свой бокал:

— Знаю. Ну и что?

— Ты могла бы получить что хочешь. Статуэтку. Заслуженно. В руки.

— А меня бы тогда выявили на следующем контроле в Инквизиции, — сказала она неуверенно.

— А ты бы не пошла на контроль. Ведьмы после инициации пускаются в бега, живут под чужим именем, подделывают документы. В мегаполисе, в толпе, кто тебя отыщет? Особенно если ты умеешь стелс-знак?

Она не могла понять, шутит он или говорит серьезно. Она вообще не могла его понять.

— Ты никогда не думала, каково это — быть действующей ведьмой? — Он больше не улыбался. — Это значит власть. Решать в свою пользу. Получать что хочешь. Видеть насквозь. Не интересно, нет?

Она недоуменно смотрела ему в глаза, и он ломанулся в ее растерянность, как в открытую дверь. У Эгле перехватило дух: казалось, он ворвался в ее сознание и шарит там руками в грубых перчатках, проверяя на подлинность чувства, перебирая мысли. Инквизиторская манипуляция, самая гадкая, ее применяют разве что при постановке на учет…

Она отшатнулась, чуть не опрокинув стол. Зашатались бокалы. Он отвел глаза:

— Извини. Мне показалось, ты у них на крючке, в смысле, у ведьм. Готова к инициации. Я ошибся.

— Инквизитор, — сказала она, стараясь не заплакать от обиды, разочарования, унижения.

— Все ведьмы-убийцы были людьми, — сказал он шепотом. — А потом им что-то понадобилось. Деньги. Любовь. Власть. Статуэтка. А я здесь затем, чтобы вы не инициировались. Никогда.

Эгле встала. Ослепнув от слез, не могла понять, в какой стороне дверь.

— Послушай, — сказал он умоляюще. — Я последний человек, который желал бы тебе зла. Я видел, как тебя убивали. Ну прости ты мои профессиональные повадки, я не хотел тебя обидеть…

— А со своей матерью, ведьмой, ты тоже так поступаешь?!

Она успела увидеть, как расширяются его зрачки. Она его достала. Она уязвила, она попала в цель, она отомстила.

Шагая к двери, Эгле почти не плакала.

х х х

— …Заново рожденная мать!

— Ко мне, дети. Ко мне.

Колоссальный смерч вырастал среди мертвых городов, на развалинах, где полыхали бензиновые костры. Вихрь подхватывал языки пламени, волочил по спирали, нес по кругу все, до чего мог дотянуться — покореженные автомобили, тележки для покупок, промышленные холодильники, обломки асфальта. Смерч подхватил и закружил табун белых лошадей — живых карусельных лошадок. Их гривы развевались в темноте.

Ивга сидела на вершине черного конуса, не касаясь спинки резного кресла. Она была смерчем. Она была — свобода и вечное движение. Она подняла и развеяла ветром весь этот мир; среди обломков летали, кувыркаясь и хохоча, ее дети. Их неудержимо влекло к ней, тянуло к центру, к черному столбу; они двигались, как лошади на краю воронки — по спирали, завороженные, приближаясь к обретению смысла, к самому ценному в мире, к единственному, что имеет ценность, — к матери…

— Дети, ко мне!

Сон оборвался. Ивга разлепила веки; она уснула на заднем сиденье. Машина стояла у ворот уже — Ивга посмотрела на часы — уже пятнадцать минут. Водитель терпеливо ждал.

— Спасибо, Глеб, надо было разбудить. — В ушах у нее звучал черный смерч. — Завтра лекций нет, значит, до послезавтра. Всего доброго.

— Всего доброго, госпожа Старж.

Ивга прошла по дорожке, выложенной красным кирпичом, поднялась на каменный порог и не сразу справилась с дверным замком. В доме пахло свежим деревом, мятой и немного сыростью. Над пустым камином стояла фотография Мартина-шестиклассника. Ивга прошла через гостиную на кухню, открыла окно, замерла, глубоко дыша, вцепившись в подоконник.

Страх перед новым пришествием Ведьмы-Матери никуда не девался все эти годы. Он мог быть приглушенным, полузабытым — но никогда не избытым до конца. Рядом с этим страхом всегда отиралось мучительное сожаление: абсолютная свобода. То чувство, с которым она поднялась когда-то на верхушку перевернутого смерча. И которого никогда больше не испытает.

Запищал телефон. Клавдий редко звонил ей с работы. Только в исключительных случаях — когда она попала в аварию за рулем, когда сломала ногу, когда Мартин сказал ей, что бросает юридическую школу и хочет быть инквизитором. Клавдий чувствует ее на расстоянии, с возрастом эта его способность становится просто пугающей.

— Что у тебя? — спросил, не здороваясь.

— Все хорошо, я уже дома. Я немного беспокоюсь насчет Мартина…

— Я вернусь раньше, — и связь оборвалась.

Ивга вздохнула, пытаясь успокоить сердце, прыгающее, как лягушка в молоке; Клавдий знал о ее страхе перед инициацией, но о сожалении он тоже знал. Хотя Ивга предпочла бы, чтобы он знал только о страхе.

Много лет назад Ивга, тогда еще аспирантка исторического факультета, дотошно описала все, что происходило с ней во время инициации — всю дорогу туда и обратно. Оформила как исследование по всем правилам, с применением научного инструментария, и дала прочитать Клавдию.

Тот прочел внимательно, несколько раз. Потом сказал: «Блестяще написано. Очень информативно. Если кто-то прочитает это, тебя убьют».

Оставлять в живых ведьму-мать, воплотившуюся в Ивге, было не только должностным преступлением, но и преступлением перед человечеством. «Но ведь никто не поверит, — сказала Ивга. — Решат, что это фантазии, литературщина, выдумка…» — «Для инквизитора, — отозвался он очень серьезно, — это не просто правдоподобно. Этот текст пахнет ведьмой, инициированной и очень опасной. Поверят, не сомневайся».

Тогда Ивга отформатировала жесткий диск с исходным файлом, а распечатку сожгла в камине. Маленький Мартин лежал рядом на полу, подперев щеки ладонями, глядя на огонь…

Ивга остановилась у зеркала в прихожей: хорошо бы прогнать из глаз тревогу. Хорошо бы выглядеть спокойной и уверенной; она пригладила очень густые, рыжие с проседью волосы. Седина мало кому к лицу, Ивга — редкое исключение. Возраст идет ей, простецкая юная физиономия превратилась в тонкое взрослое лицо, с годами она стала неуловимо похожа на Клавдия. С кем поведешься.

Она вышла во двор с чашкой травяного чая, села на скамейку-качалку и привалилась спиной к подушкам. Был теплый вечер, пока еще летний, хотя на листве слоем пыли лежала усталость, и зацветал осенний розовый куст. В декоративном пруду плавали сухие листья и дрожал свет на водной поверхности. Зеленела давно не стриженная, усыпанная маргаритками лужайка.

Перед ней стоял дом, о котором она мечтала в юности, и виноград оплетал его так же густо и ровно, как Ивге когда-то хотелось. Именно здесь она перестала считать реальность вокруг затянувшимся предсмертным видением. Здесь она окончательно поверила: кошмар, в котором она прошла инициацию и стала Ведьмой-Матерью, — этот кошмар отменен, как ложный приговор. Она смогла, она это сделала, она физически вычеркнула из истории страшные полтора месяца. Теперь все будет по-другому: ведьмы не объявят человечеству войну. Не будет ни катастроф, ни терактов. Ивга с Клавдием останутся вместе, к вящему ужасу Инквизиции, аристократии и широкой публики. И Клавдий скажет: «Вот и все. Ведьмин век отменяется».

Потом была травля. Великого Инквизитора, женатого на ведьме, не готовы были терпеть ни герцог, ни общество. Ивга мечтала, чтобы все поскорее закончилось, чтобы Клавдий сдался, оставил свой пост и они вместе уехали куда-нибудь в глушь. Но она не до конца знала своего мужа, интригана и манипулятора: через несколько месяцев все обсуждали не союз инквизитора и ведьмы, а новый закон, подписанный герцогом: «Об интеграции ведьм в общество».

Только спустя много лет Ивга с удивлением поняла, каким чудом удалось развернуть неповоротливую инквизиторскую машину от традиционных репрессий к новому протоколу. Шаг за шагом, годами, десятилетиями, через протесты и демарши, и вот уже никого не удивляют ведьмы-преподавательницы, ведьмы-юристки, ведьмы-телеведущие; недавно группа журналисток потребовала называть ведьмами только тех из них, которые прошли инициацию и творят зло. А для тех, кто остались людьми, найти другое слово; идея обрела бы поддержку, если бы «слово» удалось придумать. Инквизиторский сленг для неинициированных ведьм — «глухарки», «спящие» — категорически не годился, а эвфемизмы — «эта самая», «такая женщина» — звучали вовсе оскорбительно.

Оглядываясь назад, Ивга понимала, что это были потрясающе счастливые годы. Пока взрослел Мартин. Пока она училась, а потом преподавала. Пока они жили размеренно и безмятежно в этом доме, где хризантемы вдоль забора. И если посидеть вот так, прикрыв глаза, и глубоко задуматься, то можно поверить, что дверь сейчас откроется и на порог выйдет десятилетний Мартин в зеленой пижаме с динозаврами, босиком, с винным бокалом, прикрытым ладонью:

— Мама, я встретил большого паука в ванной, ему угрожает опасность.

— Это мне угрожает опасность, — скажет Ивга, как сказала в тот день, много лет назад. — Я не хочу пить из бокалов, которыми спасали больших пауков.

— Паук чистый, — отзовется тогда Мартин. — Я же говорю — он только что из ванной… Но, если хочешь, я помечу бокал крестиком, чтобы ты ставила его папе. Он к паукам относится толи… толерантно.

Он вытряхнет паука в траву у забора. Поглядит на Ивгу через плечо и только тогда улыбнется; он шутил с непроницаемым лицом с того самого времени, как научился говорить. Ах, Мартин, какой же был золотой ребенок…

Ивга поставила чашку на столик, взяла из гаража садовый нож и начала срезать цветы, складывая их рядом на траву.

Бесшумно открылись автоматические ворота. Ивга посмотрела на часы: Клавдий вернулся не просто «раньше», он, судя по всему, просто бросил все дела и приехал. А это сам по себе не очень хороший знак; он вышел из машины с неприятно жестким выражением лица, с которым привычно общался с подчиненными и которое обыкновенно снимал, как маску, по дороге домой. Встретившись с ней глазами, спохватился, улыбнулся, его лицо прояснилось, и многие влиятельные люди пожертвовали бы пять литров крови за одну такую улыбку.

— Как работа?

— Отлично.

— Ты звонила Мартину?

— Не хочу его понапрасну отвлекать.

Клавдий вытащил телефон, Ивга перехватила его руку:

— Не сейчас. Он взрослый человек, занят, на ответственном посту…

Клавдий ничего не ответил. Они понимали друг друга без слов — очень давно.

х х х

В кухне на полке стояли живописной группой керамические лисы — фигурки Клавдий привозил из командировок, дарили коллеги и приятели, покупал Мартин на первые заработанные деньги. Керамическая ваза-лиса помещалась на столе, пустая: Ивга наполнила ее водой. Поставила хризантемы, расправила букет. В кухне запахло осенью.

— Может, поужинаем? Съездим куда-нибудь, раз уж я вернулся так рано? — Он говорил нарочито небрежно.

— Клав, со мной все в порядке. Почему ты не веришь?

— Пытаюсь понять. — Он открыл холодильник. — Точно не хочешь в ресторан?

— Меня беспокоит «Новая Инквизиция», — сказала она, и это была полуправда. — И мне не хотелось бы, чтобы Мартин опять рисковал собой. Он не полицейский. Где их полиция, спит?!

— Он отлично справился. — Клавдий разглядывал содержимое холодильника. Со спины Великий Инквизитор выглядел ровесником сына, но коротко стриженные, жесткие волосы были совершенно седыми. — Дело сделано, преступники под стражей, Мартин на высоте… А давай испечем рыбу на углях? Сегодня отличный вечер, тепло, но не жарко…

— Скажи, — Ивга на секунду запнулась, — что, если все эти годы ты ошибался?

Он обернулся с осторожностью, будто опасаясь, что после такого вопроса она швырнет в него керамической лисицей:

— «Все эти годы»? А поконкретнее временной промежуток?

— Ты всех убедил, что благополучие и свобода для ведьмы сокращают число инициаций. Что, давая нам образование, защищая, принимая, ты изменишь мир. Что действующих ведьм, убийц, разрушительниц… что их станет меньше.

— Есть же статистика, — он вынул из холодильника сырой лососевый стейк, — среди образованных, семейных ведьм с доходом выше среднего вероятность инициации в два раза ниже.

— Всего лишь в два раза, — сказала Ивга.

Клавдий отложил рыбу. Вытер руки, уселся напротив:

— Поговорим?

— Так бы и сразу. А то — ресторан, отличный вечер…

— Во-первых, я тебя люблю, — сказал он серьезно.

— Ты меня жестко контролируешь. — Она приподняла уголки губ, желая смягчить свои слова.

— А я расту над собой. — Он не улыбался. — Я стараюсь контролировать тебя меньше. А это не просто, поверь, я же не железный. Мне тоже страшно.

— Тебе?!

— Мне не нравится, когда ты тоскуешь по инициации. Мне не хотелось бы тебя потом убивать. Я слишком стар для таких упражнений.

Керамическая лиса, рыжая, как костер, смотрела эмалевыми глазами безмятежно и глуповато; Клавдий не боялся называть вещи своими именами, это и пугало, и притягивало.

— Будешь рыбу? — спросил он другим голосом.

— Мне просто снятся сны. — Она перевела дыхание. — Снами я командовать не умею.

— Но ты мне не рассказываешь о снах. Ты говоришь: «Клав, со мной все в порядке».

Она умела выдерживать его взгляд — единственная из всех ныне живущих ведьм.

— Как думаешь, есть ли способ удержать от инициации — всех? Кроме как передушить в юности или запереть в тюрьму пожизненно?

— Я такого способа не знаю. — Он смотрел прямо и жестко. — Думаю, не знает никто. Мое отношение к варианту «ноль» тебе известно.

— Тогда я еще спрошу. Как ты думаешь, зачем нужны ведьмы? Я имею в виду, эволюционно?

— «Древние идеалисты называли ведьму воплощением бессмысленности, — процитировал он на память. — Материалисты указывали на объективный исторический факт: поголовное истребление ведьм повсеместно влекло за собой закат цивилизации».

— Но статья еще не вышла, — пробормотала Ивга. — Она стоит в завтрашнем номере! И… ты же не учишь все мои тексты наизусть?!

— Я не виноват, что у меня хорошая память. — Он продолжил, будто лектор в академическом зале: — «В мифологии прослеживается четкий мотив: некий древний обряд был осквернен. Испорчен. Запачкан. Какой обряд имеется в виду? Разумеется, инициация. Обращение “Да погибнет скверна” изначально подразумевает не ведьм как таковых, а некий изъян, отравивший обряд своим злом. Неинициированные ведьмы бывают добрыми либо жестокими, порядочными либо бессовестными, но действующие ведьмы добрыми не бывают никогда. Ведьмы сами по себе — не зло, инициация — великое зло. Почему же любая неинициированная ведьма хоть раз в жизни задумывается о том, чтобы изменить свой статус? Интуитивно ведьмы предполагают, что на другой стороне обряда их ждет чудо, а не чудовище. Интуиция ведьмы, чутье ведьмы — древние явления, они не меняются тысячелетиями. Возможно, ожидание чуда — рудимент прежнего обряда, когда ведьма после инициации становилась не разрушительницей, а созидательницей».

Он проговорил все это без спешки, но и без единой запинки. Луч закатного солнца упал на керамическую вазу, и глаза лисицы оживились, зажглись, как если бы Клавдию удалось удивить даже ее.

— Садись, пять, — пробормотала Ивга.

— Неужели ты думаешь, что я не читаю твои тексты еще до печати?

— Скажи еще, что ты их визируешь.

— Обижаешь, мне не по рангу, я же не цензор. Кстати, цензор, который это пропустил в печать, уже вылетел с должности. И статью отозвали.

— Что?! — Она подскочила, как на гвоздях.

— Ты тут вообще ни при чем. — Он поднял ладони, будто заранее сдавался. — Кто виноват, тот расплатился. Заменили твоей же статьей, которая стояла на будущий месяц, так что…

— Но за что?! — Ошеломленная, она снова опустилась на стул. — Что за крамола в этом тексте?!

— Ты пишешь об инициации, как о желанном и естественном шаге в жизни любой ведьмы.

— Ерунда. — Она вспыхнула. — Я прямым текстом пишу, что инициация зло!

— Прямым текстом — да. А между строк ты оправдываешь свое, лично свое стремление к инициации.

Ивге показалось, что ее голову опускают в ведро с ледяной водой. Ни вздохнуть, ни выдохнуть, кромешная жуть его правоты и невозможность эту правоту признать.

— Ну прямо-таки оправдываю, — сказала она желчно. — Говорить об очевидном — значит оправдывать? Это… мракобесие, произвол… Да это просто глупо, если хочешь знать! Заметаем мусор под ковер, не говорим о ведьмах, не снимаем о них кино, не пишем книг, закрываем исследования… Отзываем статьи… Единственный допустимый жанр — профилактическая беседа…

— Если хоть одна девочка, прочитав это, задумается о чуде, которое ждет по ту сторону…

— Девочки не читают академических журналов! У нас жалкий тираж и специфический круг читателей!

— Ты не представляешь, какие широкие интересы бывают у девочек. — Он помолчал. — А статья прекрасная. Красиво. Мир, где нет Инквизиции и она не нужна. Девушка, осознавшая себя ведьмой, не переживает потрясение, не живет в страхе, не становится на учет… А проходит очищенный обряд, и все, никаких смертей и терактов. Они смогут предотвращать катастрофы, а не устраивать, исцелять болезни, а не насылать… И я в этом мире был бы совсем другим человеком. — Он грустно улыбнулся. — Ивга, не обманывай себя.

— А ты себя не обманываешь?! — Ее горечь переплавилась в злость. — Права для ведьм, работа, учеба для ведьм, давайте полюбим ведьм, и они не будут проходить инициацию… Нет! Тяга к инициации заложена в нас, как бомба, Клав! Изначально! Ни семья, ни личное счастье, ни любимая работа не гарантируют от взрыва! Если «чистая» инициация — мои фантазии, это… очень плохие новости. Значит, для выживания человечества эффективнее убивать нас, как только выясняется, что девочка — ведьма, и хрен с ними, со свободными искусствами. Либо вариант «ноль», либо конец человечества, вот как это выглядит!

Она перевела дыхание. Кажется, она случайно высказала глубинную правду — такую неприятную, что называть ее вслух было дурной приметой. Жаль, что произнесенные слова нельзя отозвать, как статью в журнале.

— Такой мир имеет свою логику, — медленно сказал Клавдий. — Но есть одна деталь: в таком мире мы с тобой мертвы. Мы не выжили и не должны были. Но поскольку у нас есть сын, есть мангал и есть рыба, есть дурацкая ваза и есть этот вечер… Мне кажется, что мы скорее живы, чем нет.

Все он понимал прекрасно. Не рассчитывал ни на какое чудо. Все эти годы, делая жизнь ведьм если не комфортной, то хотя бы сносной, он строил мир заново вокруг одного человека. Это было эгоистично и не очень честно, но Клавдий Старж никогда и не был эталоном нравственности.

— А поскольку мы живы, — продолжал он медленно, — и родились не вчера, и справились с такими бедами, которые никому из нынешних и не снились, то… Ивга, изучай что угодно, но не обряд инициации. Мы оба ходим по краю. Пожалуйста, будь на моей стороне.

х х х

В детстве за «Твоя мать ведьма» Мартин расквасил пять или шесть носов и больше никогда не слышал этой фразы. То ли носы сделались дороги их обладателям, то ли нравы в целом смягчились. Сегодня Эгле Север поставила рекорд: давным-давно никому не удавалось укусить его так неожиданно и столь чувствительно.

Надо сказать, он сам нарвался. Сканировать ведьму, не твою подопечную, не на официальном приеме, — этично ли? У меня профессиональная деформация, грустно подумал Мартин. Я всех, всех хочу спасти от этой дряни, от инициации, которая превращает живого человека в безмозглый сгусток зла. И отлично знаю, что всех спасти невозможно.

Мартин посмотрел на часы; длинный рабочий день был, по всей видимости, окончен. Он вернется в арендованную Инквизицией квартиру, ляжет спать, а завтра с утра все сначала…

Уже поднимаясь из-за стола, он вспомнил, что кофе-то дома весь вышел.

х х х

Кафе примыкало к огромному торговому центру. Такие пространства напоминали Мартину о смерти: все это невозможно ни съесть, ни выпить, ни износить за тысячу жизней. Хоть миллион ног одень в эти штанины, хоть миллион рук засунь в рукава. Не говоря о тончайшем белье, которое надевают, чтобы красиво снять. Не говоря о шерстяных пиджаках и вечерних платьях. Тонны барахла: если собрать все вместе и уронить человеку на голову, тот превратится в лепешку под грудой одежды. Толпы людей можно убить содержимым одного супермаркета. Я так устал, что становлюсь брюзгой, подумал Мартин.

Он поддался потребительскому соблазну — кроме пачки кофе, оплатил на кассе салат и бутерброды. С картонным пакетом под мышкой зашагал на стоянку и увидел впереди, в пятидесяти метрах, патрульного инквизитора в штатском. Узнал — Эдгар был его однокурсником по инквизиторскому колледжу, не сделал карьеры, зато стал отцом троих детей и служил оперативником в Однице, откуда и был родом. Мартин огляделся в поисках напарника — но Эдгар шел один, и это было вопиющим нарушением предписаний.

Мартин догнал его:

— А где напарник?

Эдгар отпрянул:

— Добрый вечер, патрон… Это инспекция?

С первого дня работы в Однице Мартин установил для себя правила общения с коллегами: доброжелательность, дистанция. Молодость была его уязвимым местом, он не мог себе позволить не только панибратства, но и мельчайшего отступления от протокола.

— Не инспекция. — Он прижимал к боку картонный пакет с продуктами. — Но вы в патруле без напарника.

— Форс-мажор. — Эдгар чуть покраснел. — Мы никогда не нарушаем инструкций. Но у Мило рожает жена… вот прямо сейчас…

— Где сообщение диспетчеру?!

— Патрон, спустите на тормозах. — Эдгар жалобно улыбнулся. — Дежурства осталось всего ничего. Потом заступит ночная смена. Обстановка спокойная, людей мало.

Патрульный не хотел конфликта. Никто не хотел конфликта.

— Правила написаны кровью, — сказал Мартин, и от банальности у него сделалось кисло во рту. — Спускать на тормозах не буду, взыскание получите оба. Но прямо сейчас — мы закончим дежурство вдвоем.

Эдгар мысленно выругался. Уныло кивнул и, играя желваками, двинулся вперед мимо освещенных витрин.

Мартин зашагал позади. Бумажный пакет с покупками теперь страшно мешал, занимая руки. Если бы сегодня Мартин забыл купить кофе или заехал в другой магазин, всем было бы легче.

На огромном рекламном экране, сменяя друг друга, носились машины, взлетали самолеты, смеялся щекастый младенец. В многоярусном пространстве торгового центра было безлюдно и просторно. Два покупателя на эскалаторе, влюбленная пара этажом выше — у автоматической кассы кинотеатра. Оживленнее всего шла торговля в супермаркете: люди хотят есть, пить, курить, жевать жвачку двадцать четыре часа в сутки… Сколько можно ныть, мысленно одернул себя Мартин. Вот магазин «Интимный ларчик», манекены в кружевном белье, мне бы подумать о приятном… или хотя бы посмеяться. Дурацкое название. Но белье хорошее, и цены вполне интимные… то есть соблазнительные.

Его глаза остановились на афише к фильму «Железный герцог»: аристократ, разодетый в шелка и бархат, посреди дымящихся развалин. Мартин замедлил шаг. Почему я не смотрю фильмы, о которых все говорят? Почему бы не пойти в кино прямо сегодня, когда закончится внезапное дежурство?

Герцог на афише растянул неулыбчивые губы. Мартин остановился; нет, не экран, не голограмма, не коммерческая уловка: картонный постер, наклеенный на пластик, не должен улыбаться. По коже пробежала колючая волна, Мартин замер и прекратил дышать: в такие минуты очень важно не делать лишних движений.

Резиновый поручень эскалатора запульсировал, как пиявка, и снова стал неподвижным и жестким. То здесь, то там на краю зрения колыхались будто кисельные заплатки — словно мир вокруг был нарисован, причем небрежно, с изъянами. Мартин опустил картонный пакет на пол, вдохнул и выдохнул, переходя в рабочий режим.

Эдгар шагал впереди, ничего не замечая. Возможно, уже мысленно обмывал рождение ребенка со своим другом Мило; контролируя дыхание, Мартин вытащил из нагрудного кармана красный маркер. Нанес на левую ладонь явь-знак — начертил за секунду против нормативных трех. Поднял руку, только тогда Эдгар что-то почувствовал и обернулся.

Витрина «Интимного ларчика» была залеплена ведьминым мороком, как строительной пеной, и теперь под действием явь-знака наваждение рассеивалось. Исчезли манекены в кружевном белье, открылся кремового цвета картон, загораживающий витрину, и надпись «Скоро откроемся». У Мартина задрожали ноздри: здесь только что была ведьма. Еще и след не остыл.

Эдгар подбежал бегом, томатно-красный:

— Час назад ничего не было!

Он слишком суетился и слишком орал. Когда у друга рожает жена, думаешь о чем угодно, только не о службе.

Мартин ногой распахнул стеклянную дверь. Магазин был пуст, пол завален оберточной бумагой, на серых и белых рулонах цвели кровавые пятна, засохшие и свежие — на месте отработанного насос-знака. Ведьма работала под мороком, заманивала в магазин покупательниц, вводила в транс и, пока те видели сны наяву, насос-знаком откачивала чужие силы, здоровье, жизнь.

— …Во время вашего дежурства. — Мартин узнал в своем голосе интонации отца.

Эдгар из красного сделался белым:

— Мы… я внимательно… огромная территория… постоянно… выходы… входы…

— Сколько здесь выходов?!

— Одну минуту, патрон. — Эдгар склонился над самым крупным кровавым пятном. — Она не далеко ушла… — Он коснулся свежей крови рукой в перчатке. — Наследила… не уйдет!

х х х

Самый нестойкий из инквизиторских знаков, явь-знак работает несколько минут, а потом разрушается. Иначе Мартин развесил бы явь-знаки повсюду — на плакатах, стенах и баннерах; оставалось только надеяться, что все, заходившие сегодня в «Интимный ларчик», останутся живы и отделаются слабостью, тошнотой и обмороками.

Эдгар бежал, как носорог по саванне, редкие покупатели шарахались с его пути. Мартин держался позади, просчитывая варианты: либо ведьма ушла, тогда поздно куда-то бегать. Либо у нее здесь постоянное укрытие под мороком, и опять-таки не надо метаться, а надо вызвать подмогу, оцепить торговый центр и идти с явь-знаком методично, шаг за шагом. В штатной ситуации с двумя патрульными Эдгар не демонстрировал бы сейчас служебный экстаз. Но они с напарником наломали дров, и Эдгар пытался исправить положение, как умел: быстро бегая.

То тут, то там Мартин натыкался на обрывки морока. Ведьма путала следы. Эдгар был сейчас ослеплен, как простой обыватель.

— Эдгар, стоп!

Мартину не хотелось кричать, но ничего другого не оставалось. То ли не слушая его, то ли не слыша, оперативник перемахнул через ограду эскалатора и побежал по ступенькам вниз. Бегал он отменно, особенно на короткие дистанции.

— Эдгар!

Редкие прохожие вертели головами, пытаясь понять, что происходит. Мартин замедлил шаг, потянулся за телефоном…

Рекламный экран переключил картинку. Из-под рожицы веселого младенца вынырнуло другое лицо: длинное, белое, обморочно-красивое, с тонкими злыми губами.

— Эд… Назад! — рявкнул Мартин.

Оперативник по инерции сделал еще несколько шагов.

Экран пошел сетью трещин, но не погас, а засветился ярче. Так, сверкая, экран распался, развалился, и в каждом осколке хохотала бледная женщина. Хохот пронесся под крышей торгового центра, в ответ закричали от ужаса люди. Стеклянные гроздья ринулись вниз, как стая птиц в полете, и синхронно вонзились в бегущего Эдгара: в грудь и спину, в шею, в лицо. Оперативник сделал еще шаг по инерции — и покатился по ступенькам, кувыркаясь в фонтанах собственной крови.

х х х

Однажды девушка не приходит на очередной контроль, и ее не могут найти ни инквизиторы, ни родственники, ни друзья. Действующей ведьме не нужны деньги, документы, банковские карты, она и так может получить от жизни все, что хочется. «Ведьма соблазнила миллионера», «Ведьма угнала океанский лайнер» — заголовки желтых веб-сайтов не так уж грешат против истины. Другое дело, что большая часть действующих ведьм предпочитают тихо жить вдали от Инквизиции, потягивая энергию от соседей и случайных знакомых. Неприметные не так уж опасны, если не помнить, что они плодятся — инициируют новых ведьм. Соблазняют девушек обещаниями, почти не лживыми. Почти.

Мартин перепрыгнул через тело Эдгара, отца троих детей из Одницы, любителя посидеть с друзьями за бутылочкой и сериалом. Рядом вопили, бежали, падали в обморок люди — Мартин не видел их и не слышал, он чуял ведьму. Убив инквизитора, та демаскировала себя, и теперь за ней стлался пряный, как перец, красный, как лента, вьющийся в воздухе след.

Наверх. Выше. Парковка, нечистый асфальт, много свободного места. Счет на доли секунды.

Вопль на парковке; из полицейского внедорожника вылетает, как тряпичная кукла, человек, внедорожник срывается с места. Человек в полицейской форме остается лежать, он мертв, его поздно спасать. Пора спасать всех остальных — весь этот город, а внедорожник уже вырвался из гаража, снеся шлагбаум, ведьма отрывается, след остывает…

Но среди машин на стоянке стоит черный спортивный «Волк» с номерами провинции Рянка.

х х х

Завтра ошалевшие дорожные камеры пришлют тонну штрафов несчастному владельцу «Волка». Но тот все равно счастливец, что не столкнулся на стоянке с этой ведьмой. Ей нечего терять, и она пустилась во все тяжкие: завывая полицейской сиреной. Распуская вокруг потоки морока.

Прижимались к обочинам машины. Светофоры загорались в ночи неестественным фиолетовым светом. Линии электропередач пускались в пляс, окутанные искрами. Перед несущимся «Волком» разверзались пропасти, но Мартин не тратил энергии, чтобы развеивать наваждения. Он гнал и маневрировал, пользуясь тем, что за полицейской машиной освобождалась дорога, и следил только, чтобы расстояние не увеличивалось. «Волк» — отличный автомобиль, Мартин в детстве о таком мечтал, но не знал, каким образом мечта исполнится.

Ведьма оставляла по себе четкий след, такой ясный, что Мартин мог чувствовать ее. Как если бы она сидела перед ним в его кабинете: мощная, сытая… матрона в платье из пурпура и золота. Но по золоту уже ползут трещины, это растерянность. Замешательство нарастает, сменяясь отчаянием. Она считала себя неуязвимой, такое бывает с флаг-ведьмами в первые месяцы после инициации. Теперь понимает, в чем ошиблась и чем закончится для нее погоня, этот день… да и вся ее жизнь.

Мартин поймал себя на охотничьем азарте: отчаяние ведьмы было таким сладким, что он с удовольствием поиграл бы с ней подольше. Сжав зубы, он осознанно погасил в себе это чувство. Он не охотник и не палач и никогда таким не будет.

Ведьма уставала. Начала ошибаться. Задела одну машину, другую, потеряла темп. Чуть не вывалилась на встречку. Ведьме было больно. Она все больше впадала в панику. Приближался конец заезда.

Сирена заткнулась. Полицейский внедорожник резко свернул, вломился в пластиковый щит под знаком «Ремонт дороги». Мартин повторил маневр, «Волк» пронесся по обломкам щита. В метре перед лобовым стеклом возникла бетонная стена. «Волк» пролетел сквозь нее, стена была построена из морока. Мартин снова увидел впереди полицейскую машину — на узкой грунтовой дороге. И на обочине — самосвал с оранжевым кузовом, груженный щебенкой. Совершенно реальный.

Он ударил — на расстоянии дотянулся до ее нервной системы. Ведьма дернулась, против воли поворачивая руль. Внедорожник по касательной задел самосвал и отлетел в канаву напротив. Мартин затормозил, повиснув на ремне; ведьма ворочалась на сиденье полицейского автомобиля, оглушенная. Не играть, напомнил себе Мартин. Просто выруби ее, пусть потеряет сознание.

Он выбрался из спортивной машины. В этот момент ведьма локтем выбила треснувшее боковое стекло, оскалилась — и схватила его за сердце.

х х х

Ивга села в постели. В окно скребла ветка яблони. В комнате было совершенно темно.

— Он погиб, — сказала Ивга. — Мартин погиб.

Клавдий сорвался с кровати моментально и беззвучно. Загорелся во мраке экран телефона. Ступая босиком, Клавдий вышел из спальни, Ивга услышала его приглушенный голос, но не разобрала слов. Она пыталась вспомнить свой сон: осознание пропасти, больше ничего не вспоминалось.

Ужас мешал ей дышать. Она сидела и слышала скрип ветки и отдаленный голос Клавдия, отрывистый, глухой, жуткий…

Потом он вернулся и включил лампу у постели:

— Мартин жив.

х х х

Осыпалось разбитое стекло. В отдалении выли сирены. Мартин осторожно потрогал ребра: сердце тупо покалывало. Неприятная атака.

Флаг-ведьма, загнанная в угол, опасна, как валящийся на голову строительный кран. Беспечность Мартина могла обойтись ему дорого, но, войдя с ним в близкий контакт, ведьма поняла, кто он. Почему-то сын Клавдия Старжа и Ивги, урожденной Лис, приводил ведьм в шок самим фактом своего существования. Наверное, в этот момент у них рушилось представление о мире, как если бы лед варился в кипятке или рыбы цвели на деревьях. Воспользовавшись ее мгновенным замешательством, Мартин вырвался из захвата и оглушил ее. Ведьма повалилась без сознания, не чувствуя боли, не думая о будущем; стоп-знак — гуманное, очень гуманное оружие. Этически безупречное.

Но отец-то каков. Зачем сразу звонить, тем более что в Вижне уже поздняя ночь?!

— Жду полицию и наших, — сказал Мартин в трубку. — Две жертвы. Эдгар… и еще офицер.

— Ты можешь сказать матери пару слов?

— Тут полиция подъехала… Передай маме, я в порядке.

Мартин нажал «отбой», хотя полицейские машины только поворачивали с трассы на проселок. Он не был готов сейчас говорить с матерью и страшно жалел, что его родители, каждый по-своему, могли контролировать его жизнь — хотя бы и посредством кошмарных снов.

х х х

— Прости меня. — Ивга сидела на краешке постели. — Какой-то бред. Этот парень, Эдгар, он же ровесник Мартина…

Клавдий обнял ее:

— Через три минуты за мной придет машина. Ты точно в порядке?

— В полнейшем. И — ты одевайся тогда, Клав, ты же не в пижаме полетишь в Одницу?

— Могу себе позволить. — Он ухмыльнулся. — Хоть голым. В Однице тепло.

На по-настоящему смешные шутки у них сейчас не хватало чувства юмора. Поэтому они шутили как придется, лишь бы сделать вид, что ничего не случилось. А между тем паника уже плескалась выше ватерлинии, подступала к горлу, Ивга мечтала, чтобы Клавдий поскорее уехал, и с ужасом думала, что будет, когда за ним закроется дверь.

Сердце, оказывается, помещается у человека прямо посередине груди, высоко под горлом. И оно прыгает так, что слышно по всей комнате.

Ивга накинула халат, бесцельно открыла шкаф, вытащила стопку совершенно не нужных сейчас рубашек:

— Если я скажу, чтобы ты был осторожен…

— Пусть все остальные будут осторожны, Ивга. Я страшен в гневе.

Снаружи подъехала машина. Ивга торопливо поцеловала Клавдия в щеку — скорее в ухо, чтобы он не видел ее лица. Но сердце-свидетель, будто камень в катящейся бочке, — сердце в этот момент грозило проломить ребра.

Он небрежно взял ее за запястье — сосчитал пульс. Отстранился, заглянул в лицо. Вытащил телефон:

— Алекс, пока что отбой. Вылет откладывается.

— Клав, со мной все в порядке… — пробормотала Ивга.

— Тихо. — Он протянул ей стакан с водой, но у Ивги дрожали руки, тогда Клавдий придержал стакан и помог ей напиться. — Я тебя в таком состоянии одну не оставлю.

Он уложил ее в постель и сам лег рядом. Обнял. Окутал спокойствием, будто коконом, заключил в броню. Ивга задышала в такт его дыханию. Сердце перестало колотиться и прыгать. Руки наконец-то согрелись, и она уже не цеплялась судорожно за его плечи, а просто обнимала, радуясь, что он рядом.

Медленно, секунда за секундой, Ивга расслаблялась, плывя по течению, ничего не пытаясь контролировать, передав ему себя, полностью доверяя.

А потом она уснула, и на этот раз в ее снах не было кошмаров.

х х х

Такси застряло в пробке, теперь Эгле неслась к дальнему выходу, лавируя в толпе, прыгая через чьи-то сумки, в то время как голос в динамиках выговаривал с укоризной:

— Эгле Север, вылетающая рейсом двести пять в Вижну, немедленно подойдите на посадку к выходу семьдесят семь! Посадка закончена!

Она подскочила к стойке, протянула посадочный талон, изобразила виноватую улыбку. У выхода собирались пассажиры на следующий рейс. Работал экран под потолком, транслировал новости:

— …миф о благополучии разбился как стекло: в торговом центре «Одница» во время несения службы погиб инквизитор, на парковке того же комплекса ведьма убила полицейского. Наш корреспондент на месте событий задает вопрос: кто может рассчитывать на защиту, если ни правоохранители, ни профессиональные борцы с ведьмами не в состоянии…

Мелькали кадры: оперативные съемки прошлой ночи, тело под простыней. Сегодняшнее утро: общий план торгового центра, улица, вывеска кафе на первом этаже… В этом самом кафе вчера вечером Эгле сидела с Мартином!

— Девушка, вы хотите улететь или нет?!

Эгле бросилась вперед по гофрированному рукаву. В самолете упала на свое место и, не обращая внимания на запрет, включила ноутбук. Открыла новости…

«Верховный инквизитор Мартин Старж не дает комментариев журналистам».

Эгле прикрыла глаза; значит, убили другого.

х х х

У ведьмы было длинное белое лицо, длинные черные волосы, длинный бесцветный рот. Она ненавидела Мартина и мечтала ему отомстить:

— Твоя мать тебя презирает.

Флаг-ведьма, злая, как осиный рой. В колодках, в подземной камере, в окружении дознавательских знаков и вонючих смоляных факелов. Мартин ненавидел это место.

— Вы идентифицированы как Норма Бортнич, зарегистрированная в Вижне, объявленная в розыск два месяца назад…

— Ох, как она тебя презирает. Ведьма, мать инквизитора. Когда ты сдохнешь, у нее гора упадет с плеч. Ты ее горе, ее клеймо…

И еще Мартин ненавидел иметь дело с флаг-ведьмами. Они хлестали откровениями, блевали пророчествами, вперемешку истинными и лживыми, лишь бы поглумиться.

— Кто вас инициировал, когда, где?

— Удавись прямо сегодня. Сделай подарок той ведьме, которая считает сына куском дерьма… Смотри-ка, сердечко запрыгало! — Она расхохоталась. — Не любишь все знать про себя. Ты…

Она замолчала и перевела взгляд на дверь, ее смех оборвался. Железные створки со скрежетом распахнулись — двери положено было скрежетать, по традиции ее не смазывали, но входить в камеру во время допроса персоналу категорически запрещалось; разглядев в свете факелов, кто пришел, Мартин понял, почему замолчала ведьма.

— Да погибнет скверна, — сказал Клавдий Старж.

Капюшон черной хламиды закрывал его лицо. Глаза в прорезях ничего не выражали. Великий Инквизитор был в модусе дознавателя, от него исходила столь мощная волна принуждения, что даже Мартину сделалось не по себе, а ведьма затряслась, и ее улыбка превратилась в гримасу.

Клавдий остановился перед закованной женщиной, и та сделала отчаянное усилие, чтобы вырваться из колодок. Клавдий перевел взгляд на Мартина:

— Спасибо, куратор. Вы свободны.

— Но…

— Отключите оперативную запись, сейчас, чтобы я видел, — сказал Клавдий, не повышая голоса.

Красный огонек видеокамеры под потолком погас: техник снаружи не посмел ослушаться. Мартин оценил свои силы: нет, он тоже не посмеет возражать. Когда Великий Инквизитор в таком состоянии, с ним не спорит никто. Единственный способ сохранить лицо — сделать вид, что согласен и действуешь по доброй воле.

Мартин посмотрел на ведьму: ее бледность сменилась прозеленью. На лбу проступили капельки пота. Минуту назад она готова была сожрать его живьем, теперь беззвучно шевелила губами, будто о чем-то умоляя.

х х х

Дворец Инквизиции Одницы был архитектурным памятником. Если считать архитектуру застывшей музыкой, это здание похоже было на похоронный марш, воплощенный в граните. Мартин являлся сюда только в случае крайней бюрократической надобности, во все другие дни предпочитая свой офис с аквариумом, большими экранами на стене и кофеваркой в углу. В дворцовом кабинете Мартин даже кофе не пил никогда — не располагала атмосфера. Черные мантии в шкафу, огромный стол и дубовые стулья помнили его предшественников. Инквизиторы прошлого смотрели на Мартина с портретов — в пафосных позах, с суровыми желчными лицами, готовые губить скверну, не прерываясь ни на обед, ни на прогулку.

Рано утром Мартин лично навестил семью Эдгара, это было ужасно. Погибший полицейский оказался другом комиссара Ларри: Мартин не узнал комиссара по голосу, когда тот до него дозвонился. Люди в шоке, в горе, в ужасе, — но ведьму-то зачем пытать?!

Ведьмы иррациональны. Мотивов не добьешься. Кто инициировал, не отыщешь. Мартин проводил стандартный допрос, зная, что не получит ответов, и ведьма старалась его уязвить, и да, вполне успешно. Не зря она так хохотала. Что ж, теперь не смеется; Мартин не мог забыть ужаса на ее лице, за мгновение перед тем, как он вышел в скрипучую дверь, оставляя ведьму наедине с Великим Инквизитором. Зачем это нужно его отцу, ведь сколько ее ни мучай, погибшие не оживут?!

За окном, на площади, люди в шортах и легких платьях садились в туристический автобус, и на лицах у них не было ни намека на скорбь. Лето шло своим чередом, ужаснулись — и забыли. Дворец Инквизиции — старинное здание, достопримечательность курортного города: какой же он старый, мрачный, какой жуткий с виду! Ну что, поехали в аквапарк?

Сколько можно торчать в проклятом подвале?! Мартин потерял счет времени: пять минут прошло, пятнадцать или пятьдесят?!

х х х

Тридцать лет назад допрос с пристрастием был рутинным элементом дознания. Всеобщим. Обыкновенным. Любую сколь-нибудь опасную ведьму, если удавалось взять ее живой, допрашивали под пыткой. Когда Клавдий добился отмены этой процедуры, его обвинили в развале Инквизиции и сотрясении основ.

Теперь он прилетел в Одницу спецбортом и ввалился в подвал. Выражение лица Мартина, будучи расшифровано словами, заняло бы тридцать страниц убористого текста. И все с восклицательными знаками.

Оперативник Эдгар был мертв, его тело лежало в полицейском морге. Мысль, что на его месте мог быть Мартин, дорого стоила ведьме-убийце.

Он сидел, сцепив пальцы на столешнице, глядя сквозь прорези капюшона, не используя даже инквизиторских знаков, — уцепившись за ее взгляд, как за нитку, жестко принуждая, и ведьма больше не сопротивлялась:

— Я не знаю такого пророчества!

— А если я еще раз спрошу?

— Нет такого пророчества… — Она боялась замолчать хоть на секунду. — Но есть другое… о Великой Матери…

Клавдий похолодел:

— Мать-Ведьма придет к вам, ведьмы станут единым роем…

— Нет! — взвизгнула ведьма. — Не придет! Мы должны прийти…

— Куда?!

— Она сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей.

— Где находится холм?

— Не знаю. Чтобы войти, надо принести жертву… Убить. Инквизитора. Тогда она примет…

— Ты принесла жертву?

— Да. — Она на секунду успокоилась, задышала ровнее. — Теперь Мать меня ждет.

— Где?!

Он привстал на месте и, сам того не желая, сильнее надавил на нее. Она забилась в колодках:

— Я не знаю. Я не помню. Я больше ничего не могу сказать.

Он наконец-то позволил ей потерять сознание. Откинул капюшон, поискал сигареты в кармане и вспомнил, что не курит уже двадцать лет.

х х х

Ивга ответила моментально — как если бы все это время не выпускала трубку из рук.

— Ты дома? — отрывисто спросил Клавдий.

— Что с Мартином?

— Все хорошо… Слушай. Через пару минут к тебе подъедут ребята из оперативной службы. Они посидят в гостиной, дождутся меня. Если хочешь, угости их чаем.

— Ты что… я под арестом?!

— Я скоро приеду, — сказал Клавдий. — Просто меня дождись.

Связь оборвалась.

х х х

Мартин ненавидел журналистов, даже добросовестных, и те платили ему ответной ненавистью; что бы ни сделал куратор Одницы, все было не так, не то и не вовремя. Патрули на пляже отпугивали туристов, но действующие ведьмы тоже туристам не нравились. Профилактические беседы в школе нарушали права детей, отсутствие информирования нарушало их права еще больше. Куратор Одницы злоупотреблял властью, одновременно был мягкотел и не способен применить власть. Но самое страшное — Мартин Старж был сыном своего отца, как если бы эта семейка превратила Инквизицию в частную корпорацию.

Теперь наконец-то появилась новость, сама по себе приводящая в ужас: убийство инквизитора! Трагическая смерть полицейского от рук ведьмы! Мартин вызвал своего заместителя и перепоручил ему все контакты с возмущенной общественностью.

Заместитель был, конечно, навязан ему Вижной и лично отцом, но Мартин не мог не понимать, что выбор идеальный: опытный администратор, седой и представительный с виду, всю жизнь проработавший в округе Одница, но лишенный амбиций и не претендующий на кресло куратора, Дарий был незаметен, но незаменим; Мартин выдал ему информационную справку и наделил полной свободой действий.

— Сообщать ли публике о прибытии в Одницу Великого Инквизитора, патрон? — осторожно спросил Дарий.

— Нет, — сказал Мартин. — Публика обойдется.

По всем каналам смаковали гибель Эдгара, иногда сообщая мимоходом, что ведьма задержана. А иногда забывая об этом сообщить. Мартин в раздражении захлопнул ноутбук; он бы дорого дал, чтобы не думать о том, что происходит в подвале. Ведьма, конечно, выложит отцу абсолютно все, в том числе и вот это, о Мартине: «Когда ты сдохнешь, у нее гора упадет с плеч. Ты ее горе, ее клеймо…» Вряд ли для Клавдия Старжа такое признание будет новостью. Но Мартин надеялся, что это все-таки не совсем правда. Что ведьма сильно преувеличила, желая его уязвить…

Без стука открылась дверь.

— Я забираю ее в Вижну, — сказал Клавдий Старж, как будто речь шла о банке с крысой.

— Я отстранен от дела? — осведомился Мартин.

— Вы закончили свою часть расследования и передали выше. — Великий Инквизитор прошелся по кабинету. Среди этих стен и этих портретов человек в черной хламиде, с хищным жестоким лицом казался совершенно уместным, куда уместнее Мартина. — Мне по-прежнему недостаточно информации. Действующие ведьмы, задержанные, осужденные — всех в допросную.

Мартин сдержался и промолчал, но это его не спасло. В ответ на незаданный вопрос Великий Инквизитор оскалился:

— Я их пытаю потому, что я садист. Мне просто нравится их пытать. Так понятнее?

Мартин выше поднял голову:

— Я не требовал передо мной отчитываться, патрон.

— Как это мило с твоей стороны! — Отец смотрел тем самым взглядом, который большая часть его подчиненных выдержать не может. — Твои люди патрулируют в одиночку, инструкции спущены в унитаз. Ведьмы убивают инквизиторов, а ты даже не требуешь перед тобой отчитываться! Быстрее, я жду! Звони, отдавай распоряжения!

Мартин поднял старую телефонную трубку на витом шнуре. Всего-то и надо было сказать несколько слов, но горло саднило, будто засыпанное песком. Великий Инквизитор расхаживал за его спиной по кабинету, и даже Мартину было нелегко находиться с ним в одном пространстве.

Мартин сообщил тюремщикам, что надо сделать, и опустил трубку на рычаг — трубка легла, как камень на душу.

х х х

Из Дворца Инквизиции Мартин поехал в свой офис — у него было несколько приемных часов и законное право не встречаться больше с отцом в этот день. Когда Великий Инквизитор перезвонил по дороге в аэропорт, у него был совсем другой голос — суховатый и насмешливый по обыкновению, но без свинцовой тяжести, не страшный:

— Собирайся в Вижну на будущей неделе. Внеочередной Совет кураторов.

— Да, патрон.

— По делу оперативника, самовольно оставившего пост, жду служебного расследования и отчета.

— Да, патрон.

— И позвонил бы ты матери.

— Да, патрон…

— Нам надо поговорить, — после паузы сказал отец в трубке. — Не по телефону.

— Да… — начал было Мартин и осекся.

— А пока просто поверь мне. Это было необходимо. И я это делаю затем, чтобы ты никогда — никогда! — этого не делал, понимаешь?

— Нет, — сказал Мартин. — Не понимаю.

— Ладно, — отрывисто сказал отец. — Когда приедешь в Вижну, запланируй, пожалуйста, семейный ужин. Дома или где ты выберешь. Мама давно тебя не видела и очень скучает.

Мартин промолчал.

— А флаг-ведьмы врут, — тихо сказал отец. — Они врут, чтобы причинить нам боль. Всегда так было.

Мартин снова ничего не ответил.

— Кто знает, сколько людей она погубила бы в будущем… если бы не ты. — Голос в трубке вдруг охрип. — Ты… очень хорош, Мартин. Я тебя умоляю, будь потрусливее. Хотя бы поосторожнее. Пожалуйста.

х х х

Клавдий откинулся на пассажирском сиденье. Машина гнала по трассе к аэропорту; Мартин никогда не рвался занять высокое кресло. Клавдий долго уговаривал его согласиться на должность, за которую другие готовы были грызть друг другу глотки. Разумеется, Клавдию важно было иметь своего человека в Однице — но больше всего он надеялся, что Мартин, сидя в кабинете, отдалится от оперативной работы.

И вот цена его надеждам. Мартин, конечно, прирожденный оперативник… Но там, где эта ведьма убила одного инквизитора, она спокойно могла убить двоих.

Клавдий досчитал до десяти, несколько раз вдохнул и выдохнул, перезвонил Ивге:

— Привет. Ребята на месте?

— Давно. Проголодались. Я разогрела пирог с мясом. — Ее голос звучал как обычно.

— Скажи, что они могут возвращаться на базу. Нет, лучше дай трубку Дану, я сам скажу.

Она задержала дыхание:

— Что-то опять… изменилось?

— Роения ведьм нет, прихода Великой Матери никто не ждет, остальное пока потерпит.

— Я очень люблю тебя, Клав, — тихо сказала Ивга.

У него заболело сердце.

— Мартин тебе звонил? — Уже задав вопрос, он сообразил, что мало времени прошло, они говорили с Мартином меньше минуты назад.

— Даже не думал. — Она чуть усмехнулась в трубке.

— У него тоже тяжелый день, — пробормотал Клавдий. — Я скоро вернусь… Постарайся отдохнуть, хорошо?

х х х

— …И ты подумал, что убийство ритуальное, — Ивга бледнела на глазах, — что случилось то, чего мы так боялись…

— Все в порядке. — Он положил ей руку на плечо. — Я проверил информацию и теперь говорю тебе совершенно точно: мне показалось.

Он не стал рассказывать ей, что вытащил на допрос всех действующих, сколько их было в тюрьме. Как пытался выжать из них пророчество о Ведьме-Матери, но они понятия не имели, о чем он их спрашивает.

— Зеленый Холм, — прошептала Ивга. — Никогда не видела такого сна. Я видела — промзону, вихрь, лошадей в воронке… ты понимаешь. То, что было на самом деле.

— Ведьмы не только лгут, но и обманываются. Эта сволочь вытащила образ Матери-Ведьмы из меня — из моего сознания. Знаешь, они иногда видят скрытое.

— Знаю. — Ивга принужденно улыбнулась. — Я… очень испугалась, когда ты позвонил.

— Все, забудь. Не о чем беспокоиться.

Они сидели во дворе своего дома, в полумраке. Едва подрагивали листья винограда, оплетающего крыльцо и стены, веранду, балкон. Черным зеркалом стояла вода в искусственном пруду. Фонари, за день напитавшиеся солнечным светом, теперь отдавали его ночи: желтые, белые, голубые огни отражались в глазах Ивги.

— Кем она была?

— Ты уверена, что тебе это нужно?

Она кивнула.

— Норма Бортнич, — сказал Клавдий. — Двадцать девять лет, университетская преподавательница. Квантовая физика. Международный успех, статьи в рецензируемых журналах…

— Я же ее знала, — прошептала Ивга.

Отражение огней дрогнуло в ее глазах.

— Я ее знала… Блестящая, умная… По-настоящему добрая. Знаешь, бывают такие люди… Пристраивала бездомных собак… Помогала всем, даже без просьбы… Почему она?!

Клавдий вспомнил флаг-ведьму в колодках. Он просматривал позже ее странички в социальных сетях — и не мог узнать. Человека будто стерли ластиком, осталось воплощенное зло.

— На будущей неделе у нас ужин с Мартином, — сказал, чтобы ее отвлечь. — Он попросил, чтобы мы сами выбрали ресторан.

Ивга рассеянно кивнула:

— Спасибо, Клав.

Она обняла его, положила голову на плечо и закрыла глаза.

х х х

Тридцать лет назад Ивга впервые проснулась в одной постели с Клавдием Стражем, и было это в отеле, в Однице. Тому памятному утру предшествовало несколько мучительных дней: оба они пытались понять, не повторяются ли заново события, возвестившие приход Ведьминого века — эпидемии, мор, восстание ведьм и ответные самосуды. Не собрались ли ведьмы в рой, не маячит ли впереди чудовищная воронка, не пришел ли миру конец.

Ивге было восемнадцать лет, за последние полтора месяца она прожила целую жизнь и, пожалуй, повторила бы путь с начала — если бы не костер, приготовленный для Клавдия, и не воронка, ждущая Ивгу в конце пути. Один раз она смогла выбраться из этой воронки, но была уверена, что в другой раз не справится.

Тогда, тридцать лет назад, лето выдалось прохладным и пасмурным. Развилкой, которую Клавдий считал решающей, был концерт на стадионе в Однице. В прошлый раз Клавдий предотвратил здесь чудовищный теракт, панику на трибунах и «много-много парного мяса». Он добрался до ведьмы, и та покончила с собой — проткнула сердце серебряным кинжалом с витой рукояткой.

— Если она не появится на концерте — развилка пройдена, и мы не идем по кругу. Эта ведьма — ключевой свидетель. Дождешься меня, пока я слетаю в Одницу?

— Клавдий, — сказала Ивга. — Я с вами… с тобой.

Технический персонал глазел, позабыв о приличиях. Великий Инквизитор всегда был свободен в привычках, но возить служебным рейсом юную ведьму даже для него было слишком смело.

В Однице их встретила Федора, заместительница тамошнего куратора, властная женщина средних лет, и ее взгляд поразил Ивгу до глубины души:

— Почему она на меня так смотрит?

— Она думает, что ты моя любовница.

— Ты можешь сказать ей, что… нет?

— Уже сказал. Она не верит.

Узнав, что Клавдий с Ивгой идут на стадион, заместительница куратора взбеленилась еще больше: в ее картине мира Великий Инквизитор развлекал юную подругу на концерте суперзвезды, на лучших местах, для отвода глаз прикрывшись оперативным мероприятием, фальшивым, вымышленным. Взгляды, которые она бросала, и тон, которым она произносила самые простые слова, оставляли у Ивги тухлый привкус во рту. В конце концов Ивге захотелось, чтобы ведьма, которую они ждут, все-таки явилась, устроила катастрофу, и пусть Федора вопит от ужаса.

Переполненный стадион выл, орал, в перекрестке лучей явился всеобщий кумир, а Клавдий сидел, перейдя в оперативный режим, и хорошо, что Ивга смотрела на него глазами неинициированной ведьмы. Она помнила, как он выглядит, если взглянуть глазами действующей. И не хотела бы увидеть это снова.

Три часа шел концерт. Три проклятых часа, с перебивками, с группами «на разогреве», со все возрастающим градусом юной толпы. Клавдий сидел, раздувая ноздри, вслушиваясь в этот стадион, вглядываясь, внюхиваясь; оперативники в полной готовности ждали в автобусах у входов.

Наконец представление закончилось фейерверком. Люди стали выходить, организованно, секторами. Стадион пустел. Клавдий смотрел перед собой стеклянными глазами, Ивга боялась спросить и боялась пошевелиться.

Они остались на трибуне одни — если не считать оперативников в проходах.

— Вот и все, — сказал Клавдий. — Мы свободны. Ведьмин век отменяется.

Ивга не могла поверить очень долго. Последние дни она стояла на своей обреченности, как на льду, и, когда обреченность растаяла, Ивга провалилась, будто в омут.

Клавдий до глубокой ночи сидел в ее гостиничном номере, обняв ее, согревая, выравнивая дыхание. Окутывая спокойствием, заставляя расслабиться. Она задремывала в его руках и просыпалась. А потом потянулась и поцеловала его первый раз в жизни, почуяла вкус его кожи и поняла, что не может остановиться.

— Ты уверена? — спросил он хрипло.

Она была уверена. Ей хотелось жить. А он ведь был для нее очень важным, самым важным, она перевернула мир ради него. Было чудом, что его руки не превратились в пепел, его губы не стали прахом, Ивга не сделалась центром воронки в небе, она могла обнимать его и чувствовать под ладонями его старый шрам на спине и шрам на груди, и позволять ему касаться себя, и доверять, и растворяться в нем, и никогда она такого не испытывала, впрочем, опыт ее был ничтожен.

На другое утро она проснулась с ним в одной постели, в одном гостиничном номере, и, заметавшись, судорожно начала одеваться.

— Ивга? — спросил он, протирая глаза.

За окном едва начинался рассвет, а ведь было лето и светлело рано.

— Мне надо уехать, — бормотала она. — В Ридну. К тетке…

— Куда уехать?! Зачем? Я думал, ты останешься со мной…

— С тобой рядом нет места. Для таких, как я. Я была нужна для работы. Теперь все кончилось, я не нужна, я исчезну.

— Ивга, — он сел и поймал ее за руку, — выходи за меня замуж, пожалуйста. Будь моей женой.

— Так не бывает, — сказала она после паузы. — Это… нет, так не бывает. Это мезальянс, кто ты и кто я. Нет.

Ломая ногти, она зашнуровывала кроссовки.

— Прости, — сказал он упавшим голосом. — Я забыл, сколько мне лет. В твоем возрасте… не стремиться замуж за такого, как я, — нормально, естественно. Останемся друзьями, я помогу тебе, ничего взамен не требуя. Куда ты удираешь?!

Она обернулась и увидела, что он не шутит. Он выглядел убитым, расстроенным, растерянным — она понятия не имела, что он способен на такие чувства.

— Клавдий. — Она мигнула. — Вы… Ты что, серьезно?!

— Что — серьезно? — Он отвел глаза. — Прости, если тебя обидел.

— Я тебя люблю. — Она всхлипнула. — Я…

Ее прорвало, она бросилась к нему, обняла за шею и горько заплакала. Никогда она так глупо и взбалмошно не вела себя в его присутствии. Следила все-таки за собой, сохраняла достоинство.

— Я больше всего на свете хотела бы с тобой… остаться, — рыдала Ивга. — Мне все равно, сколько тебе лет, какое это имеет значение?! Но… это же… невозможно!

Он гладил ее по голове:

— Ты просто устала. Ты ужасно устала за все это время. Но теперь-то можно вздохнуть спокойно. Я, если честно, очень тебя люблю. Я бы мечтал быть с тобой. Никаких обязательств. Не хочешь принимать мою помощь — не принимай. Но я готов помочь тебе в любой момент, только скажи.

— Ты не можешь на мне жениться, я ведьма, как ты женишься на ведьме, ты же Великий Инквизитор?!

— Ивга, — сказал он ласково. — Ты этого хочешь? Или нет? Я не обижусь, не разозлюсь, я тебя не брошу. Просто скажи: ты выйдешь за меня замуж?

С тех пор прошло тридцать лет.

х х х

Она сидела в высокой траве, чувствуя запах как звук — тончайший звон. Чувствуя прикосновение как цвет — от изумрудного до янтарного. Над головой замерло солнце — умиротворенное, мягкое, отыскавшее покой в своем зените. Качались метелочки травы. Вверх по склону поднимались ее дети, и протягивали руки, и смеялись от радости. Все соберутся, все, никто не заблудится, никто не опоздает, потому что она любит всех своих детей одинаково.

— Заново Рожденная Мать!

От их голосов Ивга проснулась. Нащупала выключатель настенной лампы. Зажмурилась, когда загорелся свет. Ей захотелось проснуться еще раз.

Клавдий моментально открыл глаза — и встретился с ней взглядом. Сел на постели.

— Клав, это… это всё, — прошептала Ивга. — Спасибо, это была хорошая жизнь… Благодаря тебе…

— У тебя паническая атака?!

— Я видела сон. — Ивга закрыла руками лицо. — На Зеленом Холме… Это конец, ведьмы ждут свою мать, готовы объединиться в рой…

— Или ты просто видела сон. — Он обнял ее, прижал к жесткому горячему боку.

— Полный любви. К ведьминому роду. К своим детям.

— Сколько их было уже, твоих снов?! Ивга, — он отстранился, положил ладони на ее виски, заглянул в глаза, — роение ведьм выглядит по-другому. Это серия катастроф, серия, а не пара убийств. Это система явлений. Это восстание в полный рост. Когда упал самолет семь лет назад, все виделось гораздо хуже. Но и это не было пришествием ведьмы-матки.

— Меня нельзя оставлять в живых, — пробормотала Ивга.

— Тебя уже тридцать лет как нельзя оставлять в живых. Это что-то меняет?

— Ты сумасшедший. — Ивга закрыла глаза.

— Мы команда. — Он снова притянул ее к себе. — Мы отлично справляемся. Ты не проходишь инициацию, я тебя прикрываю. Так было раньше, так будет еще лет сто.

Она прижалась лицом к его плечу.

х х х

Совет кураторов начался с опозданием на полчаса, потому что регулярный рейс из Одницы по техническим причинам задержался. Когда Мартин вошел в зал, его демонстративно ждали. За овальным столом под тяжелой старой люстрой сидели кураторы округов Альтица, Рянка, Ридна, Эгре, Бернст и Корда — все в традиционных черных плащах. Пустовало два кресла — одно во главе стола, массивное кресло с высокой резной спинкой, другое — место куратора округа Одница.

— Да погибнет скверна, — сказал Мартин. — Прошу прощения. Меняли самолет.

Референт, сидевший за отдельным столом у окна, что-то пробормотал в переговорное устройство.

— Кто-то нарисовал хаос-знак на плоскости? — с улыбкой спросил Виктор, куратор округа Бернст, не упускавший случая всем напомнить о своем запредельном цинизме.

Авиакатастрофа, на которую он намекал, случилась семь лет назад и считалась самым массовым убийством, совершенным ведьмами за последние полвека.

— Нет, — сказал Мартин, потерявший в той катастрофе школьного друга. — Всего лишь неисправный сортир… Занесите наши реплики в протокол, пожалуйста, — он кивнул референту.

Виктор презрительно ухмыльнулся.

— Он летает только регулярными рейсами, — сказал Руфус из Ридны, обращаясь в пространство. — Никаких привилегий, человек из народа…

Руфус сделался куратором на пороге пятидесятилетия, и, хотя для большинства других такой пост был вершиной карьеры, считал себя несправедливо обойденным, а Мартина — выскочкой, понятно чьим протеже. Но Руфус был хорошим администратором, и все знали, что Великий Инквизитор позволяет ему чуть больше, чем другим.

Соня из Альтицы, крупная женщина с простым крестьянским лицом, протянула Мартину руку:

— Примите поздравления.

— Хотя всех нас поздравить не с чем, — сказала ее соседка, Элеонора из Эгре, столицы виноделия.

Вошел Великий Инквизитор. Кураторы поднялись, как того требовал протокол. Клавдий Старж приветственно кивнул, всем сразу и никому в отдельности, махнул рукой, предлагая садиться, и опустился в свое кресло:

— Начнем с подробного отчета. Прошу вас, куратор, — он посмотрел на Мартина.

Мартин снова встал.

Он составил письменный отчет через несколько часов после происшествия, при том, что эмоции душили его и погибших еще не похоронили. Глухой ночью он сидел в своем офисе, заполняя лист за листом, вспоминая подробности, когда приперся Ларри, полицейский комиссар, якобы за консультацией. На самом деле Ларри был пьян, и язык его заплетался:

— «Новая Инквизиция»… у них есть рациональ… ное зерно. Сегодня ты нянькаешься с ведьмами, завтра тебя режут, как свинью… Или проламывают голову… По правде, ну Март, ну преодолей свои… стерео… типы. Когда ведьмы звереют, их поздно ловить. Ты говоришь, профилактика, я говорю — за решетку. Ведьма — за решетку. И всё.

Мартин отчаялся выгнать комиссара и завершал работу под его горестное бухтение. К утру отчет был готов. Все сидевшие за столом давным-давно прочитали этот текст по несколько раз, но Великий Инквизитор счел нужным поднять Мартина и заставить все повторить, как школьника. Что же, Мартин будет душить их канцеляритом, пока они не взмолятся о пощаде.

— …обнаружив последствия активности ведьмы, создавшей с преступными целями многослойные мороки, и действуя в строгом соответствии с должностной инструкцией, оперативный инквизитор Эдгар Солон начал преследование и был атакован флаг-ведьмой из стелс-укрытия…

Великий Инквизитор наблюдал. Его взгляд переходил с лица на лицо, он оценивал настроения, причем не только относительно инцидента в Однице. Все сидевшие за этим столом были незаурядными людьми, каждый вел свою игру, у каждого были цели, планы, проблемы, которые надо было решить либо переложить на кого-то другого. За столом шла невидимая карточная партия. Мартин почувствовал себя лишним.

Он повторил отчет если не дословно, то очень близко к тексту. С огромной радостью он провел бы то же самое время в своем офисе, с какими угодно ведьмами, подальше от кураторов в черных балахонах. Только оказавшись одним из них, он понял, как часто талантливые люди идут в Инквизицию за карьерой, за властью, за легальным удовлетворением садистских наклонностей. И это было вполне чудовищное открытие.

— …Обезвредил ведьму, использовав стоп-знак, и впоследствии доставил ее в подвал Дворца Инквизиции. Что еще вы бы хотели услышать, господа?

Виктор из Бернста изобразил аплодисменты:

— Скоро на всех экранах: гонки по ночному городу, съемка без каскадеров, новое поколение кураторов не разменивается на мелочи вроде налаживания оперативной работы…

— Оперативную работу делает тот, кто может, — негромко заметил однорукий Елизар из Корды, много лет назад искалеченный ведьмой. — Или надо было позволить ей уйти?

— Должность куратора предполагает другие достоинства, — с отвращением сказал Руфус из Ридны, — нежели умение быстро бегать.

— Благодарю за лестную оценку моей работы. — Мартин слегка поклонился. — Еще вопросы?

— Спасибо, — сказал Клавдий Старж и снова пробежался взглядом по лицам. — У нас есть инициатива сразу от двух коллег, от досточтимого Руфуса и от Виктора…

— От троих, — сказал до сих пор молчавший Оскар из Рянки. — Я тоже подписал.

— Хорошо. — Клавдий пролистнул лежащие перед ним бумаги, явно не читая, просто давая себе время на раздумья. — Значит, за снятие моратория есть как минимум три голоса. Кто-то из вас хочет обосновать?

— Погиб инквизитор, — сказал Виктор. — Мы или казним ведьму-убийцу, или из солидарности с мертвым Эдгаром убьемся сами.

Виктор, в отличие от многих за этим столом, пошел в Инквизицию затем, чтобы сделать мир лучше. Теперь он шутил насчет хаос-знака на плоскости самолета.

— Еще полицейский, — напомнил Оскар из Рянки.

— Мы не можем не ответить, — сказала Элеонора из округа Эгре. — От нас все ждут ответа.

— У меня предложение. — Мартин, сидя на своем месте, положил ладони на стол. — Обязать кураторов, проголосовавших за отмену моратория, собственноручно приводить приговоры в исполнение. В своих округах. Это же логично?

Великий Инквизитор посмотрел на Мартина впервые от начала совещания, и это был непонятный взгляд. Мартин отлично знал, что мораторий на смертную казнь — одно из главных в жизни достижений его отца и поддержка Мартина на этом заседании отцу необходима. Почему же он смотрит так отстраненно?

— Логично. — Руфус ухмыльнулся. — Соглашусь и поддержу: любой инквизитор, на каком угодно посту, должен быть готов собственноручно казнить ведьму. Поэтому от меня дополнение: после отмены моратория приговоры исполнять лично кураторам. Вменить в обязанность. В конце концов, это часть их ответственности!

Мартин заставил мышцы лица расслабиться. Бесстрастный вид в любой ситуации — он всю жизнь учился у отца, но прекрасно понимал, что до идеального ученика ему далеко.

— Давайте сразу и костры вернем, — желчным голосом предложила Соня из Альтицы. — А кураторы пусть подкидывают дрова…

— Костров не надо, — сказал Руфус. — И паясничать не надо. Способы казни можем обсудить отдельно…

— Торопите события, — холодно сказал Клавдий Старж. — Решение еще не принято.

— Ну вы же видите, патрон, что голоса есть. — Элеонора вздохнула. — Давайте наконец признаемся себе: мораторий — лицемерие.

Он посмотрела на Мартина:

— Ты прекрасно знаешь, Март…

— Протокол, — уронил Великий Инквизитор.

Элеонора закатила глаза:

— Вы прекрасно знаете, куратор, что действующие ведьмы не живут в неволе! Ну помучается она в камере пару месяцев или пару лет и все равно умрет! Нет, я понимаю, лично вы не хотите быть палачом. Просто признайтесь себе, что ваш мотив — забота о собственных белых перчатках. А вовсе не приверженность гуманизму.

— Я всем напомню, для чего этот мораторий принимался. — Мартин снова поднялся. — Это был сигнал от Инквизиции к обществу, что мы считаем ведьм людьми! Мораторий был принят в одном пакете с первым гражданским кодексом, где за ведьмами признавались хоть какие-то права… впервые в истории! Отмена моратория — падающая костяшка домино. Сегодня вы казните действующую ведьму за убийство инквизитора… А завтра другую, за насос-знак без смертельного исхода. А послезавтра вы начнете казнить всех подряд действующих, потому что так проще. А неинициированные ведьмы, «глухие», тут же снова станут изгоями. Начнутся преследования, как это уже было… А потом их начнут жечь на площадях, неинициированных, без вины! Так тоже было!

— Их и так жгут, — сказал Оскар из Рянки. — «Новая Инквизиция»…

— Единичный случай! — Мартина будто дернуло током.

— Это пока единичный. — Оскар не унимался. — За продолжателями дело не станет!

— «Инквизиция умерла, — процитировал Руфус из Ридны. — Великая традиция борьбы, охоты, наказания — все в прошлом…»

— Я попрошу не отклоняться от темы, — негромко сказал Великий Инквизитор.

Мартин сел в полной тишине, прекрасно понимая, что лицо у него кроме того, что не бесстрастное, так еще и багровое, как после бега.

Руфус из Ридны невозмутимо щелкал шариковой ручкой:

— Мы должны подать обществу сигнал. Надо показать им, что нет — великая традиция не в прошлом!

— Диалог с ублюдками, — сказал Мартин, — не имеет к «великим традициям» никакого отношения. Но если мы хотим доказать насильникам, что отлично умеем насиловать сами…

Клавдий Старж снова на него посмотрел, и Мартин заткнулся на половине фразы.

— Предлагаю голосовать. — Великий Инквизитор прикрыл глаза, будто в неудержимом приступе сонливости. — Все сказали, что хотели. Кто за отмену моратория?

Виктор, Руфус, Оскар из Рянки, Элеонора из Эгре подняли руки. Четверо. Половина.

Элеонора покосилась на Соню:

— Вы не голосуете?

Соня демонстративно сложила руки на пышной груди. Елизар из Корды положил единственную руку, левую, на стол ладонью вниз. Мартин, секунду назад готовый впасть в отчаяние, выпрямил спину: решение не принято. Не хватает голосов.

— Ясно, — сказал Клавдий Старж. — Решение принято.

И поднял руку.

х х х

Провокационную норму, по которой куратор обязан быть в своем округе еще и главным палачом, Клавдий на голосование не поставил. Зато подтолкнул их к другому решению: обязательный допрос с пристрастием любой задержанной действующей ведьмы. Возвращение к старым традициям, отмены которых Клавдий с таким трудом когда-то добился. Со стороны казалось, что Великий Инквизитор разрушает дело рук своих, как ребенок в песочнице разрушает замок: годами возводил, за несколько минут раскатал в лепешку.

Мартин перестал спорить и теперь сидел с таким видом, будто вокруг говорили на неизвестном ему языке и он из вежливости притворялся, будто что-то понимает.

— …Я разделяю ваше недовольство, потому что каждый допрос — не только нервы, но и время, которое вам придется отнимать от чего-то другого. Поэтому всех задержанных ведьм с колодцем выше тридцати я буду допрашивать в Вижне…

Ради такого решения он подыграл сторонникам казней, чтобы получить сейчас их голоса:

— …Это высвободит вам ресурсы для других дел, прежде всего для профилактики.

Виктор презрительно ухмыльнулся. При всем своем цинизме он поддавался на манипуляции Клавдия, как ребенок. Руфус скривил лицо: он тоже подумал, что Клавдий заботится о «белых перчатках» Мартина. Но и Мартин так подумал и заиграл желваками.

— Это выглядит как недоверие, патрон, — сказал Руфус. — Демонстративное недоверие Вижны к провинциям.

— А еще транспортировка, — заметила Элеонора. — У нас недостаточно специального транспорта, патрон, нет людей для конвоирования действующих ведьм, это просто опасно!

Клавдий для вида поспорил с ней, потом с Руфусом, а потом, изобразив раздражение, отступил:

— Хорошо, вы меня убедили! Не надо их конвоировать, проще мне прилететь в провинцию! Довольны?

Они должны были чувствовать себя победителями, но Руфус из вредности проголосовал против. Мартин воздержался.

— Решение принято, — сказал Клавдий. — Напоследок прошу обратить внимание: мы приняли пакет суровых законов, который касается только — и исключительно — действующих ведьм. Я хочу, чтобы до широкой публики было донесено: те, кто не прошел инициацию, «глухие», неинициированные ведьмы, — не подлежат преследованию. Наш путь — профилактика, ясно?

Он прекрасно знал, что это пустые слова. Мартин был прав: свежие законы означали новую эпоху — мрачную для ведьм и всех их близких. Но если это цена, которую надо заплатить за безопасность Ивги… ведьмы ее заплатят.

х х х

— Если бы самолет не опоздал, я бы тебе рассказал заранее, как буду голосовать и зачем. Ну используй ты, наконец, служебные рейсы. Не стесняйся.

— Я не понимаю, — сказал Мартин.

Он сидел в кабинете Клавдия во Дворце Инквизиции в Вижне и казался подавленным и усталым.

— Это маневр. — Клавдий старался говорить как можно мягче. — Уступка. Нельзя достигнуть цели, если все время переть напролом, как бык. Я меньше всего хочу подыгрывать «Новой Инквизиции», но социальная база у нее таки есть, ты же не можешь не видеть. Сейчас надо кинуть кость этим людям.

— Тем, кто мастурбирует на ролик «Новой Инквизиции»?!

Терпение, напомнил себе Клавдий.

— Обывателям, которым показали по телику инквизиторский труп в луже крови. Страсти остынут, отыграем назад… По поводу допросов: этого требует оперативная обстановка. Убийство инквизитора — нерядовое событие, и моя интуиция говорит, что ближайшие месяцы спокойными не будут. По поводу моего визита в Одницу… извини, я был немного взвинчен, мне очень жаль Эдгара, но тебя мне было бы жальче.

— Я… — начал Мартин.

Клавдий жестом его остановил:

— Теперь — почему я допрашивал твоих ведьм. Убийство Эдгара имело все признаки ритуального, мне надо было выяснить, это так или не так. Я допросил их и получил ответ: нет, не ритуал. Ты удовлетворен моим объяснением?

Он перевел дыхание: удалось сказать полуправду и почти не солгать. Мартин опустил голову:

— Я действительно похож на человека в белых перчатках?

— Ты похож на человека, задержавшего опасную ведьму. — Клавдий посмотрел на часы: — Прости. Ни секунды больше нет. Потом продолжим, ладно? Только не вечером, естественно, не с мамой. Договорились?

х х х

В милом ресторане, за великолепным столиком на веранде они сидели вдвоем, хотя стол был накрыт на троих. Официант принес горячее блюдо; Ивга видела, что Клавдий нервничает и ждет. Видя людей насквозь, в отношении сына он мог быть удивительно наивным.

Клавдий в который раз посмотрел на часы:

— Мог хотя бы позвонить.

Будто отвечая на его слова, пискнул телефон. Мартин прислал текстовое сообщение: он вынужден срочно вернуться в Одницу. Просит прощения. Не сможет сегодня поужинать.

— Позвонил бы, — повторил Клавдий с горечью. — И сказал бы то же самое вслух.

— Иногда не хочется разговаривать. — Ивга пригубила свое вино. — И он в самом деле очень занят.

— Мог бы и выделить час драгоценного времени, — Клавдий опустил плечи. — Хотя бы ради тебя.

— Я не хочу его видеть. — Ивга смотрела на закатное небо, цветными лоскутами пробивавшееся сквозь листву. — Мне надо знать, что он здоров, что у него все в порядке… Что он в безопасности. А видеть его… Слушай, а вот ужасная привычка называть вещи вслух своими именами — это ты меня научил? Или я и раньше была такая?

Она улыбнулась, пытаясь смягчить эффект своих слов, но Клавдий огорчился еще больше:

— Почему ты не прощаешь ему того, что давно простила мне?

— Клав, — сказала Ивга. — Я не могу его прощать или не прощать, он меня ничем не обидел.

— Я знаю, что ты его любишь…

— Конечно, люблю. — Ивга прислушалась к себе, пытаясь понять, что за смысл она вкладывает в это слово.

Она помнила день и час, когда впервые почуяла в сыне инквизитора. А Мартин, разумеется, в тот же момент увидел в ней ведьму; ему было восемнадцать лет, он приехал на каникулы, вошел, болтая, рассказывая, что прямо на краю поселка они с отцом только что видели лося. Ивга стояла на лестнице и раньше, чем он переступил порог, почувствовала холод. Прикосновение ледяной иглы, так холодно, что даже больно. Мартин в дверях поднял голову, и она поняла, где источник дискомфорта: перед ней стоял маркированный инквизитор. Они знали свое дело, в этом его колледже.

Мартин, глядя на нее снизу вверх, оборвал свой рассказ. Его лицо застыло, Ивга знала, на что он смотрит: перед ним стояла в этот момент не мать, а ведьма. Она знала, что рано или поздно такая встреча произойдет, и даже думала, что к ней готова. Но оказалось, что к такому невозможно подготовиться.

— Ивга? — Клавдий смотрел встревоженно.

— Ну конечно, я его люблю, — повторила она и прочистила горло.

— Он не палач, ты же знаешь, — тихо сказал Клавдий. — Ни на долю процента. Это совсем другое поколение.

— Он идеалист. — Ивга смотрела, как гаснет закатное небо. — Он станет палачом ровно в тот момент, когда этого потребуют его идеалы.

— Нет, — Клавдий махнул рукой, будто желая развеять дым перед лицом. — Во-первых, он уже не идеалист, он повзрослел… во-вторых, ну что бы мы делали совсем без идеалов?!

В глубине ресторана чуть слышно звучала современная версия старинной любовной песни, чувственная, изломанная и странная.

— Я понимаю тебя, — сказала Ивга. — Когда ты одним росчерком возвращаешь обязательную норму допросов с пристрастием, я переживаю шок, конечно, но я тебя понимаю…

— Информацию, которая мне нужна, можно получить только от ведьм, — сказал он сухо. — Только от действующих ведьм. Значит, я буду допрашивать.

— …А его я не понимаю, нет. И не хочу понимать.

— Не хочешь принимать его выбор.

— Точно. — Она сделала новый глоток из бокала. — Клав, не слишком ли высокую цену ты назначил за жизнь одной-единственной женщины?

— Ты всех спасла. — Он не отвел глаза. — Я, они, все люди вокруг до сих пор живы, потому что ты это сделала. Поэтому, извини, никакая цена не слишком высокая. Ты не поднимешься ни на Зеленый Холм, ни на синий, ни на малиновый, что бы эта метафора ни означала. Если ведьмы начнут все-таки роиться, я узнаю первым.

Удивительно, но Ивга вдруг увидела в нем Мартина. Не инквизитора Мартина, а мальчишку десяти лет, с разбитым носом и яростными глазами, в драке против здоровяка на пару лет старше: «Так что ты сказал про мою маму?!»

Да, она могла рассчитывать на Клавдия Старжа. Да, он пойдет на что угодно, чтобы защитить ее. Но если ведьмы опять соберутся в рой и позовут Заново Рожденную Мать, что сможет сделать Великий Инквизитор?

Часть вторая

— Меня зовут Мартин Старж, я верховный инквизитор округа Одница и пришел к вам сегодня, ребята, чтобы поговорить об очень важных вещах…

Актовый зал был полон, всего человек сто, подростки. Ведьма вошла одной из последних: светловолосая девушка, тонкая, как балерина, бледная и очень, очень напуганная. Лет четырнадцать-пятнадцать. На учете не состоит, хотя по возрасту должна. Смотрит только вниз, села в самом последнем ряду, оцепенела, как перед казнью. Зато компания парней в первых рядах глазеет на Мартина с азартным любопытством.

— Как вы думаете, для чего существует Инквизиция? — Он посмотрел на крупного розовощекого парня у прохода слева. — Ваши варианты?

— Ловить ведьм, — отозвался бойкий мальчишка, сидящий рядом с розовощеким. — Сажать их в колодки — это такая штука, еще средневековая, туда просовывают руки и башку, и ведьме в них так хреново, что она не может пакостить…

Девочка в последнем ряду втянула голову в плечи.

— Ошибаешься. — Мартин приятельски кивнул. — То есть насчет колодок ты прав, но в них сажают инициированных, опасных ведьм, которых по-другому не удержишь. Но Инквизиция существует не для этого, а прежде всего затем, чтобы помогать ведьмам.

Если до этого в зале украдкой поглядывали в телефоны, то теперь все глаза уставились на Мартина: он зацепил их внимание.

— Шутите? — весело спросил болтун. — Ха-ха!

— Не шучу. — Мартин легко перекрыл голосом нарастающий гомон. — Мы помогаем ведьмам оставаться людьми и никогда не превращаться в опасных и отвратительных тварей. Каждая ведьма — каждая! — это чья-то сестра, дочь, мать, подруга. Ведьмы живут среди нас. У них нет других родственников, соседей, товарищей, одноклассников: только мы.

— А мы, может, не хотим, чтобы они тут жили, — сказала красивая черноволосая девочка во втором ряду. — Раньше Инквизиция судила их, сажала в тюрьму…

— А теперь фигня, а не Инквизиция, — сказал розовощекий вполголоса, себе под нос, но Мартин отлично его слышал. — Дождетесь, пока люди сами не начнут их судить.

Мартин встретился с ним глазами, и парень моментально струсил, насупился, опустил взгляд.

— А в этом зале, вот сейчас, ведьмы есть? — Болтун спрашивал не просто так, а с подтекстом.

Его приятели с ухмылками переглянулись.

— Может, есть, — невозмутимо отозвался Мартин. — А может, нет. Этого я не скажу.

— Раньше они учились в спецшколах, — процедила брюнетка во втором ряду. — А теперь их пихают везде, нормальному человеку на улицу не выйти…

Светловолосая девочка сидела, не поднимая глаз, скорчившись, будто у нее болел живот. Может, и вправду болел.

— Раньше, — сказал Мартин, — женщин вообще не учили грамоте, вряд ли вы хотите вернуться в те времена. И вряд ли вы хотите вернуться туда, где вашу сестру, которая оказалась ведьмой, немедленно жгут на площади, хотя она не совершила никакого преступления и даже не могла — ведьмы до инициации ничем не отличаются от «нормальных людей»! Да, в этом зале могут быть ведьмы, но они, возможно, еще не подозревают об этом, потому что я знаю случаи, когда ведьмы впервые осознавали себя в шестнадцать лет и даже в восемнадцать…

Брюнетка сделалась такой белой, что Мартин за нее испугался.

— …Поэтому, прежде чем рассуждать про спецшколы, — сказал он тоном ниже, — подумайте о том, что каждый в этом зале мог родиться ведьмой.

— Кто с яйцами — не мог, у ведьм не бывает яиц, — сказал бойкий парень.

— Но мы же думаем не яйцами, верно?

— Смотря кто. — Парень смотрел невинно.

В зале нерешительно засмеялись.

— Ну вот для тех, кто думает головой, я скажу еще одно: если напугать ведьму, если загнать ее в угол, она от отчаяния пройдет инициацию. Человек превратится в чудовище. И не пожалеет никого, в том числе бывших знакомых. Возможно, кто-то умрет. Все скажут, что виновата ведьма, но мы-то с вами знаем: виноваты те, кто был рядом. Кто ей в трудную минуту не помог. Кто ее подтолкнул.

В зале было теперь очень тихо. Многим не нравились его слова, но переговариваться никому не хотелось: он сознательно давил на них сейчас. Он жестко манипулировал, понимая, что на уговоры времени нет, их тут сто человек, а впереди у него еще сто школ. И надо что-то решать со светловолосой девочкой: он даст ей пару дней, чтобы самой явиться в офис, но никак не больше.

— Не имеет значения, есть ли в зале ведьмы. — Мартин заговорил мягче. — Они есть в мире вокруг нас, этого достаточно. Сейчас я раздам всем — и юношам, и девушкам, всем! — памятку для ведьмы-подростка. Передавайте по рядам!

Он спустился со сцены и пошел вдоль прохода, вкладывая в протянутые руки памятки в виде комикса. Когда-то он сменил пять художников, добиваясь неформального, ироничного, смешного изображения, и в конце концов преуспел: подростки, взяв листовку из вежливости, через несколько секунд ржали, разглядывая картинки, и всегда дочитывали до конца.

— Это надо знать всем, — говорил на ходу Мартин. — А если памятку прочитает ведьма, — он нарочно не смотрел на последний ряд, — она перестанет бояться и спокойно придет к нам, в один из офисов по городу или области. У нас в отделениях отличный кофе, чай, сувениры и подарки для впервые вставших на учет…

Он не успел дойти до последнего ряда, как светловолосая девочка вскочила и, все так же прижимая руки к животу, выбежала из актового зала.

х х х

Это была пятая школа за три года, которую она меняла. Пятая. С Майей что-то было не так; много раз, стоя перед зеркалом, она пыталась понять, что именно. Из зеркала глядела обыкновенная девочка, но всякий раз, стоило ей появиться в новом классе, начинались вопросы с подначкой:

— У тебя нахальный взгляд, какой-то дикий. Может, ты ведьма?

— У-у, бесстыжая, чего вылупилась?

Она научилась никогда не смотреть в глаза. За это ей снижали оценки при ответе у доски. Чужие взрослые руки брали ее за подбородок и вздергивали лицо кверху:

— Ты куда смотришь, когда я с тобой разговариваю?!

В новую школу надо было ехать час в один конец, на двух автобусах. Майя надеялась, что в этом районе, где ее никто не знает, все сложится по-другому. Она вела себя тише воды ниже травы и все равно услышала в первый же день:

— Ты чего такая… похотливая? Ведьма, что ли?

Девчонки пинали ее исподтишка, прятали вещи, плевали в спину — с виду нормальные, не злые девчонки. Между собой они дружили, а Майю ненавидели, и Майя понимала, что недостойна, и даже не пыталась защитить себя. Но то были девчонки, а мальчишек она до судорог боялась, особенно одну компанию — четверых одноклассников. Те не издевались напрямую, но Майя то и дело ловила на себе их взгляды и, кажется, слышала, как они произносят ее имя среди нехороших, непонятных, тревожащих слов.

Острый слух был у нее всегда. Это, наверное, тоже не вполне нормально, может быть, она так слышит потому, что ведьма… Майя всхлипнула: лучше тяжелая болезнь, лучше попасть под машину, чем быть… такой.

Ведьм рожают плохие люди, гулящие женщины. Ведьмы прокляты. Ведьмы хуже сифилиса. Сегодня утром по дороге в класс она услышала голоса, проходя мимо мужского туалета:

— Не, пацаны, это реально жесть.

— Ты, типа, смотрел, да? В сети уже нету… все выпилили…

— Да ладно, у кого надо — есть! На флешке… Если тебе не ссыкотно…

— Брешешь.

— Там вааще жесть! А прикиньте, если…

Сдавленный смешок.

Они не называли ее имя, не произносили слова «ведьма», но Майя была уверена, что разговор касается ее самым ужасным образом. Она ждала беды и дождалась, но совсем другого рода: в классе объявили, что школу почтил визитом сам верховный инквизитор.

Майя шла в этот зал, как в камеру пыток, ее начало знобить еще на подходе. В зале было очень холодно, инквизитор что-то говорил, она не поняла ни слова, у нее гудело в ушах. Когда он стал раздавать листы бумаги и подошел совсем близко, она не выдержала и сбежала. И все это видели.

В коридоре у самой лестницы ее перехватила директриса:

— Майя? Разве лекция уже закончилась?

Она отвела Майю к себе в кабинет. Посмотрела поверх очков и вздохнула:

— Для всех будет лучше, если ты принесешь в школу справку, что ты не ведьма.

— Как?! — Майя зашаталась.

— Зачем нам слухи, домыслы? Зачем мне звонят родители других детей, спрашивают? Ты не состоишь на учете в Инквизиции. Значит, ты не ведьма. Принеси справку.

х х х

Под конец дня студентам надоело бастовать на университетском дворе, и они перекрыли улицу перед главным корпусом. В городе тут же случился коллапс, центр встал в мертвой пробке, «Скорая», заполошно воя сиреной, прорывалась по тротуарам. Забастовщики вытащили на середину улицы трибуну с микрофоном и громко, во всю мощь динамиков потребовали, чтобы Великий Инквизитор явился к ним для разбирательства, а иначе они вообще никуда не уйдут.

Фанерные плакаты с силуэтом ведьмы на помеле, перечеркнутым жирной красной линией, не были самодельными: их приготовили заранее и централизованно раздали в руки. Клавдий с первого взгляда понял, что организаторов надо искать не на улице, а в административных кабинетах поближе к ректорскому.

Он вышел из служебной машины за два квартала и добрался до места дворами. Он знал и любил центр Вижны с ее бесконечными подворотнями, старыми домами, коваными оградами и облупившимися барельефами; в подворотнях курили студенты, сбежавшие с занятий под предлогом забастовки и улизнувшие потом из толпы. Клавдий проходил мимо, не опасаясь, что его узнают: за темными очками, под капюшоном молодежной куртки ему обычно удавалось спрятать возраст, а ведь все знают, что Великий Инквизитор стар.

Толпа между тем не редела — к студентам присоединились застрявшие в пробке водители. Цепью стояли хмурые полицейские. Девушка-блогер вертелась в толпе, держала перед собой планшет, взахлеб общалась с невидимой аудиторией:

— …Конечно, все возмущены, вы видите, все кипят, с каких пор ведьмы у нас лучше других? Она говорит, ее завалили на экзамене… Да меня тоже в прошлом году завалили, но я не ведьма! И меня никто не стал по суду восстанавливать! Дошло до того, что люди вообще не хотят видеть ведьм в университете. Ни студенты, ни преподы…

— Без ведьм! — начала скандировать группа в толпе, с плакатами. — Без ведьм!

— С дороги уйдите! — рявкнули с другой стороны, и хором заревели машины.

На трибуну взобрался юный очкарик в костюме с галстуком, по виду начинающий функционер:

— Мы не уйдем, пока не будет отменен указ о квотах для ведьм в университете! Не ведьм дискриминируют — это нас дискриминируют! Нам насильно навязывают ведьм в аудиториях!

Его звонкий голос многократно усиливался в динамиках, перекрикивал гомон толпы и автомобильные сигналы:

— Раньше Инквизиция боролась с ведьмами, а теперь она борется с нами! Пусть Великий Инквизитор придет и ответит на наши вопросы!

Сейчас, мрачно подумал Клавдий. Уже бегу.

Ему была знакома эта риторика, он приучил себя не морщиться от затертых аргументов, но в последние месяцы они сильно его задевали: слишком много сходства с другим текстом. «Инквизиция умерла. Великая традиция борьбы, охоты, наказания — все в прошлом…» Ему захотелось подняться на эту трибуну и отобрать у болтуна микрофон, но он понимал, что это бесполезно. Надо встречаться с ректором.

Он повернулся было, чтобы уйти, — но в этот момент его импульсивное желание исполнил кое-кто другой. Девушка чуть постарше студентки, стильная, вызывающе яркая, вскочила на трибуну за спиной очкарика и прежде, чем тот опомнился, вырвала у него микрофон:

— Это вы — студенты?! Это что, столичный университет? Свобода, наука, прогресс, вот это все?! Чушь, бред, предрассудки, косная хрень! Ведьмы вам помешали, мы — вам помешали?! А ну скажите, чем! В глаза посмотрите!

Она была великолепна в своей ярости — бешеной, искренней и совершенно бесстрашной. Раньше ведьмы такими не были, подумал Клавдий с внезапным самодовольством. Они могли злиться, исходить ядом, но благородно гневаться, как эта девочка, — нет.

Настроение на улице неуловимо изменилось. Рядовые забастовщики, раньше плывшие по течению, развлекавшиеся и скучавшие, вдруг почувствовали неудобство. Очкарик-функционер растерялся: вступать в перепалку с этой ведьмой он не был готов.

— Нас столетиями не брали в институты! — чеканя каждое слово, говорила девушка. — Нас выкидывали даже из школ! А теперь вам не нравятся квоты?! Одна ведьма на потоке! Одна — на триста человек! Испугались, да?

Толпа начала растекаться. Клавдий только сейчас понял, что видел девушку раньше. Где?

В оперативных материалах, которые прислал ему Мартин. Несостоявшаяся жертва «Новой Инквизиции»; да, Эгле Север еще отважнее, чем ему показалось с первого взгляда. Совсем немного прошло времени после того чудовищного эпизода. Другая бы сидела дома в шоке и депрессии, боясь выйти на улицу.

— Вы марионетки, вас вывели сюда и поставили! — Эгле почти охрипла, но ее голос силы не потерял. — И написали, что кричать! Ну, давайте, орите! Выслуживайтесь!

Она презрительно сунула микрофон в руки очкарику, потерявшему дар речи, и спрыгнула с трибуны. Клавдию захотелось подойти, но он знал, как плохо бывает незнакомым ведьмам в его присутствии, и не хотел лишний раз ее травмировать. Теперь она шагала прочь, толпа поспешно расступалась перед ней; на тротуаре она оглянулась и безошибочно посмотрела прямо на Клавдия — конечно, ведь она его чуяла на расстоянии.

Клавдий приложил ладони одна к другой, изображая аплодисменты. Она неуверенно пожала плечами, будто не зная, как реагировать, и скрылась в толпе.

х х х

Эгле дала волю своей ярости и, как всегда, теперь раскаивалась. Нужны ей эти студенты? Да пропади они пропадом! Разумно ли кричать в микрофон, что ты ведьма? Не так чтобы Эгле от кого-то что-то скрывала, коллеги давно знали про нее всё. Но в сети до сих пор где-то бегает ролик «Новой Инквизиции», а в Вижне, в центре столицы, молодые идиоты орут «Без ведьм»…

Ее передернуло. Да, было от чего разъяриться, и правильно она натыкала их мордочкой в их же глупость и бессовестность. Забираясь на трибуну, она была так взвинчена, что не сразу почуяла инквизитора в толпе, а это был, между прочим, не кто-нибудь, а Клавдий Старж. Узнав его, Эгле поразилась, а когда он похлопал ее речи, так и вовсе обалдела. Отец Мартина. Как же странно переплетаются человеческие пути.

Из-за пробки она опаздывала: в двух кварталах, в кафе, сидел сейчас ее бывший парень, Макс, и терпеливо ждал. Час назад он позвонил ей и настоял на немедленной встрече. А в чем дело, говорить по телефону отказался.

— Макс? Я уже рядом. Я практически вхожу в кафе… А, вот, я тебя вижу!

Он чуть располнел за последний год. И долго не знал, как начать.

— Ну давай уже, говори, что случилось?

— Эгле, — сказал Макс. — Тут какой-то типчик собирает о тебе инфу и платит информаторам. Он предложил мне бабки, чтобы я припомнил, якобы ты практикуешь БДСМ.

— Что?!

— Садо-мазо, плети, наручники. — Выражение на его лице показалось бы Эгле комичным, если бы не общий контекст ситуации. — Я вообще не понимаю. На фига? Решил сказать на всякий случай…

— Сумасшедший дом. — Она побарабанила пальцами по столу. — Он, случайно, не инквизитор?

— Откуда я знаю? Я же не ведьма, чтобы их чуять. Цивильный такой тип, лет тридцати.

— Дрянь, — сказала Эгле тоскливо. — Что же им неймется-то… Ладно. Спасибо, Макс.

Просветлев, тот намекнул, что можно и продолжить отношения, но Эгле не поддалась на эти разговоры. На душе у нее было мерзко.

х х х

По скрежету в замке Майя умела определять, вернулся ли отец трезвым, и если нет, то сколько успел выпить. Сегодня, услышав поворот ключа, Майя съежилась. Отец был не просто «теплым» — он был «хорош».

— Привет, папа.

— Привет-привет. — Он стянул с плеч форменную безрукавку из черного искусственного меха, напитавшегося запахом пота, сигарет и еще чего-то очень нехорошего. — Что на ужин?

— Рагу. Я сейчас разогрею.

Отец любил, чтобы к его приходу горячий ужин стоял на столе. Майя поспешила на кухню: нельзя терять ни секунды. Она успеет нарезать хлеб и накрыть на стол, пока отец моет руки.

Он не пошел в ванную. Остановился в двери и смотрел, как Майя торопливо расставляет тарелки, чашки, вынимает из холодильника масло на блюдце, чистит луковицу.

— Что глаза прячешь? — спросил отец тихо, но таким голосом, что у Майи похолодела спина.

— Сейчас все будет готово…

— А ну посмотри на меня! — он взял ее за подбородок и заставил поднять голову.

Его руки после работы пахли отвратительно.

— Рожу она воротит, понимаешь. — Он разглядывал ее, прищурившись, будто впервые видел. — Презирает родного отца…

— Я не презираю!

— Да я вижу. Все у тебя на лице написано. Папка ей не такой. Деньги, на которые ты жрешь, тоже не такие.

— Папа, нет. — Она изо всех сил старалась не заплакать.

Ее слезы всегда бесили его еще больше.

— Да ты знаешь, что я как на войне каждый день! Что у меня за работа, а? Что я делаю, чтобы ты, писюха, могла спокойно ходить в школу, смотреть телик?! А ну пошли…

Он потащил ее в комнату, и тогда она попробовала сопротивляться:

— Папа, еда готова… Давай поужинаем, ну пожалуйста… Ты устал, отдохни…

— Я устал, — бормотал он сквозь зубы. — Я от жизни такой устал! Не понимаешь, чем отцу обязана, так я тебе объясню…

Он сунул флешку в свой старый компьютер, чуть не сломав гнездо. Майя зажмурилась, заранее зная, что сейчас увидит.

— Не сметь отворачиваться! Смотри! — Он хлестанул ее по щеке.

Слезы разлетелись веером. Из динамиков компьютера послышался вопль, Майя попыталась заткнуть уши…

— Каждый день! Защищаю людей! Вас защищаю! От нави, от мертвецов этих, которые возвращаются! Весь порядок на мне держится, из-за нас город спокойный! А они рожи воротят!

На экране люди в меховых безрукавках танцевали, встав в круг, в центре корчился на земле человек и с каждой секундой терял человеческий облик: как будто из надувной куклы выпускали воздух. Орущий рот был — черная дыра, один глаз съехал к подбородку, другой уполз на лоб…

Майя вырвалась и бросилась бежать — прочь из комнаты. Прочь из квартиры. Куда глаза глядят.

х х х

Бежала, пока колотье в боку не сделалось нестерпимым. Тогда перешла на шаг — задыхаясь, облизывая пересохшие губы. На автобусной остановке не было ни души, Майя села на скамейку под сенью большого сиреневого куста. Он зацветет в апреле, если не срубят.

Закончить девятый класс, тогда ее возьмут в какое-нибудь училище. Тогда она сможет уехать из Одницы. Надо только закончить девятый класс. Если отец узнает, что она ведьма, — точно убьет. Он много раз говорил, что ведьмы ничем не лучше навок. А навок он убивает, это его работа. Он же чугайстер…

— Деточка, — послышался слабый голос. — Помоги мне, пожалуйста.

Майя подняла голову. Старушка в светлом плаще, в соломенной шляпке стояла в двух шагах, опираясь о тележку со сбитым, сломанным колесом. В тележке лежала продуктовая сумка.

— Ага, — сказала Майя прежде, чем успела подумать.

Встала, взялась за ручку тележки — действительно тяжелый груз. Как будто бабушка купила в супермаркете кирпичи.

— Здесь недалеко, — сказала старушка.

У нее было приятное, в сетке добрых морщин лицо. Майе стало неудобно: старушка, такая хорошая, не подозревала, что Майя ведьма и связываться с ней приличным людям не стоит. Вышло, будто Майя ее обманывает.

— Спасибо тебе, — говорила старушка. — Ты чем-то расстроена?

— Я ведьма, — прошептала Майя и втянула голову в плечи.

— Я знаю. — Старушка кивнула. — Ты заброшенный, затравленный ребенок. Но ты не всегда будешь такой. Однажды ты станешь свободной и сильной. Никто тебя больше не обидит — никогда. Ты сама накажешь всех, кто посмел когда-то причинить тебе боль.

Старушка шагала рядом, разговаривая вполголоса, с улыбкой, как о чем-то само собой разумеющемся. Майя смотрела и не понимала: может быть, пожилая женщина плохо слышит, она не расслышала страшного слова?!

— Ты ведьма, — старушка кивнула. — Это значит, что в тебе скрыт великий дар. Думаешь, с тобой что-то не так? Это с ними что-то не так, деточка. Они злобная плесень. Мусор, который хочет тебя убить.

Странно, но теперь, слушая ее, Майя не чувствовала ни привычного страха, ни вины. Больше того, ей хотелось слушать дальше и соглашаться с каждым словом. «Злобная плесень»… да, какие точные слова. «Хочет убить»… и снова нету страха, только спокойная уверенность: теперь все будет хорошо.

— Все будет хорошо. — Старушка облекла ее мысли в произнесенные слова. — Твое время скоро придет, а пока подумай. Вот мы и на месте.

Майя увидела решетчатую калитку дома, которого, кажется, раньше не было на этой улице. Старушка улыбнулась, обнажив белоснежные молодые зубы, — Майя, вздрогнув, пришла в себя на скамейке в тени сиреневого куста.

Она задремала, уснула, ей привиделось. Никакой старушки не было, надежды не существует. Из мира грез Майя вернулась в реальность, полную страха, вины и унижений.

х х х

Ни Клавдий, ни Ивга не нуждались особенно в светской жизни, но игнорировать приглашение в третий раз было бы свинством. А кроме того, ректор, как было известно Клавдию, светскую жизнь любил и приемы в герцогском дворце не пропускал. И если в университетских коридорах ректор мог ускользнуть от визитера, спрятаться, подставить вместо себя заместителя, то в зале для приемов деваться ему было некуда. Клавдий с порога отметил, что интересующая его персона здесь, беседует, закусывает и совершенно довольна собой.

— Вы все-таки пришли.

Герцог оставил окружавших его гостей и подошел к Клавдию с Ивгой, и это было нарушением этикета, но Клавдий и ухом не повел, не его забота. Сам он отлично знал эти игры и умел в них играть, особенно у себя во Дворце Инквизиции, — но и отказ от правил в какой-то момент был частью общего действа.

— Добрый вечер, ваше сиятельство.

Клавдий и старый герцог враждовали, иногда воевали, но и ценили друг друга, и под конец жизни правителя их связывала странная, но все-таки дружба. Нынешний герцог был поздним младшим сыном: старший, тщательно подготовленный к роли главы государства, погиб, едва унаследовав трон.

— Я уж думал, вы нас за что-то невзлюбили, господин Старж. — Герцог взял бокал вина с подноса. — И прячете от общества вашу прекрасную супругу.

Неудачные слова, заштампованные и пошлые, выдавали его растерянность и усталость.

— Я не прячусь, — мягко сказала Ивга. — Приходите в городской лекторий, ваше сиятельство, там я обкатываю на публике самые свежие идеи.

Через минуту, небрежно извинившись, она отошла к столику с закусками. Клавдий и герцог остались вдвоем; высокопоставленные гости сновали вокруг, желая присоединиться к беседе. Клавдий улыбался, как если бы разговор шел о погоде, при этом посылая всем вокруг четкий сигнал: назад. Закрыто. Не пересекать линию.

— Ну дались вам эти квоты, — тихо, почти просительно сказал герцог.

— Это не просто квоты, это часть государственной политики, начало которой положил, между прочим, ваш отец. — Клавдий говорил вполголоса, сочетая в голосе почтение и жесткость. — Университет — государственное учебное заведение. Странно, чтобы в его стенах игнорировали закон.

Ректор уже заметил Клавдия и смотрел теперь через зал — чуть ли не в панике.

— Законы можно изменить, — сказал герцог. — Вы же свои меняете, возвращаете смертную казнь, например… для ведьм…

— Для действующих ведьм, — сказал Клавдий. — Приходите во Дворец Инквизиции, ваше сиятельство, я покажу разницу между «глухой» ведьмой и действующей.

— Но наши предки называли их одним и тем же словом. Ведьмы. Те и эти.

— Наши предки были не лучше нас — в чем-то умны, в чем-то наивны.

— Студенческие протесты… — голосом, полным зубной боли, снова начал герцог, и Клавдий счел возможным мягко его прервать:

— Не студенческие. Спущенные сверху. Вон ректор с супругой, он уже не раз пожалел, что сегодня сюда явился. Не хотел со мной встречаться, но сейчас принудительно встретится. Какая досада. — Он улыбнулся с фальшивым сочувствием.

— Клавдий, — с горечью проговорил герцог. — А нельзя было по-человечески прийти, отдохнуть, поговорить о приятном…

Герцог вел свою войну, до которой Клавдию не было дела, — с премьер-министром. С собственной нерешительностью, сомнениями, непригодностью к власти. С призраком старшего брата, который был идеальным правителем, но погиб в сорок лет при крушении вертолета.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сказал Клавдий честно. — Вопрос к ректору — мелочь, на самом деле, ерунда, я сам все решу. Не стоит беспокоиться. Давайте говорить о приятном.

х х х

Ивга пила шампанское (на самом деле едва макала губы), благосклонно улыбалась, а вокруг плелись кружева замечательных бесед — о театре. О литературе. Слегка, будто ненароком, — о политике. Собеседники и собеседницы были исключительно умны и любезны и общались друг с другом — и с Ивгой — уважительно и ровно.

Она прекрасно помнила: давным-давно, когда Мартину был год, Ивга готовилась поступать в университет, когда ее все еще узнавали на улицах — по фотографиям из таблоидов, — Клавдий впервые намекнул, что неплохо бы сходить вместе на прием к герцогу.

— На меня будут таращиться.

— Разумеется. Но недолго. Потом ты перестанешь быть сенсацией и станешь просто чьей-то приятельницей, чьей-то подругой, кое-кто попробует с тобой флиртовать… Выбирайся из норы, лисица. Ты свободна.

— Не на кого оставить ребенка.

— Может, на проверенную няню?

— Клав, я просто не хочу.

Он тогда не стал настаивать.

Еще через несколько месяцев, когда она впервые вошла в университетскую аудиторию, все лица обернулись к ней, будто на лбу у нее звенел колокольчик. На нее смотрели, как на опасное и смешное недоразумение, как на обезьянку в жилетке, оказавшуюся здесь по чьему-то капризу. Не сразу, не легко, но с превеликим удовольствием она разрушила их картину мира, и через некоторое время те же люди ей растерянно признавались: «Я никогда не думал, что ведьма может… Мы были уверены, что ты просто его протеже… Мы тебя боялись… Я не знала, что ведьмы…»

И только когда Мартину было почти шесть, а Ивга заканчивала университет и думала об аспирантуре, она решилась явиться с мужем на светский прием. И, несмотря на уже отвоеванное право быть собой — не юной ведьмой, захомутавшей Великого Инквизитора, а Ивгой Старж, с профессией, планами на будущее и кругом общения, — все повторилось опять: на нее таращились. Немногим деликатнее, чем студенты-первокурсники. Прежний герцог, уже старый и больной в те дни, смотрел с доброй улыбкой — но с изрядной толикой любопытства.

В первый момент она растерялась, а потом разозлилась и перехватила инициативу. К концу вечера все эти аристократы и высшие чиновники слушали ее развесив уши и смеялись ее шуткам. Прежний герцог, ковыляя, опираясь на палку, принес ей бокал шампанского, парадный фотограф запечатлел этот момент, и фото попало в светскую хронику.

— Ты была великолепна, — сказал Клавдий в машине на обратном пути.

— Мне тоже понравилось, — отозвалась Ивга самодовольно.

— Знаешь, одно такое фото способно где-нибудь в провинции спасти девчонку от травли, например. Ты продвинула новый вариант нормы — красивая ведьма в вечернем платье пьет шампанское с герцогом. И все аплодируют.

— Клав, — сказала тогда Ивга после длинной паузы. — Ты бы мог меня в любой момент вытащить… на прием, да куда угодно. Одной этой фразой, ты бы сказал — я пошла. Почему ты этого не сделал?

— Это же манипуляция. — Он улыбнулся, будто удивленный, отчего она не понимает таких простых вещей. — А я не хотел тобой манипулировать. Для этого у меня есть герцог и все прочие.

Теперь, стоя посреди зала для приемов, Ивга вспоминала тот вечер и прекрасную ночь, которая за ним последовала. Ее собеседники гадали, отчего она так лукаво и рассеянно улыбается, и приписывали ее оживление своему остроумию. Голоса вокруг становились бархатными, взгляды — томными; Ивга слушала вполуха, иногда вставляя уместные пару слов.

Она видела, как Клавдий закончил беседу с герцогом, как прошел через зал к ректору, как тот сделал вялую и неудачную попытку ускользнуть. Клавдий встал, ненавязчиво отрезав ректора от выхода, и заговорил — улыбаясь с едва заметным сожалением. Ивга видела обоих в профиль. Ректор побледнел, покраснел, ощетинился, из последних сил стараясь держать лицо. Ивга наблюдала: она не удивится, если квота на ведьм в университете будет расширена после этого разговора.

Ректор не сказал ни слова. Клавдий попрощался кивком головы, огляделся в поисках Ивги, махнул ей рукой и пошел навстречу; ректор так и остался стоять столбом, его жена держалась поодаль, не решаясь подойти.

— Люблю смотреть, когда ты кого-то жрешь, — сказала Ивга кровожадно.

— Я не жрал, я правильно расставил акценты. — Он улыбнулся. — Ну что же, всех зовут к столу, пойдем ужинать?

х х х

— Патрон, — сказала в трубке Гедда, регистраторша из приемной, — у нас сидит девушка, которой нужна справка, что она не ведьма.

— Объясните, что таких справок не даем.

— Я объяснила. — Голос Гедды странно дрогнул. — Но она тут… если людей пока нет, может, вы посмотрите?

Он вышел из кабинета.

В пустой приемной на диване сидела светловолосая девочка, которую он видел в школьном актовом зале. Лицо покрыто пятнами, глаза в слезах, взгляд в пол.

— Так, — сказал Мартин, торопливо соображая. — Документы у нас есть? Паспорт?

— Ученический билет, — Гедда положила на край стойки пластиковую карточку.

— Сойдет для начала. — сказал Мартин. — Майя…

— Я не ведьма, — прошептала девчонка. — Этого не может быть.

— Давай так. — Он отошел подальше, чтобы она не боялась. — Ты сегодня становишься на учет и будешь ходить ко мне раз в месяц. А я тебе выпишу справку, что ты не ведьма. Ты ее размножишь, возьмешь каждую копию в ламинат и всякому подонку, который тебе что-то скажет, будешь совать жесткую справку в глотку. Хорошо?

х х х

Сперва говорил он, уговаривал, отвлекал, рассказывал анекдоты. Потом она заговорила тоже. У Мартина волосы зашевелились на голове: жизнь этой девчонки с отцом-чугайстером была адом.

— Нет, я не жалуюсь. — Она что-то прочитала по его глазам. — Ему тоже непросто приходится. Мама умерла, когда мне было восемь, он за ней ухаживал до последнего… И у него такая работа. Навки — они приходят из могилы… восставшие мертвецы… и убивают людей. Это очень опасно. А он… уничтожает, кто-то ведь должен. Чугайстеров никто не любит, но без них же нельзя. Кто-то должен. Поэтому он пьет. Я просто не могу ему сказать, что я ведьма, понимаете… Пожалуйста, не говорите ему. Я очень-очень прошу.

— Хорошо. — Таким растерянным он давно себя не чувствовал. — Вовсе не обязательно ему говорить. А других родственников нет?

Она помотала головой:

— И в училище меня возьмут только после девятого класса.

— Я тебе дам номер своего мобильного, — сказал Мартин. — Если… он начнет тебя бить, позвони, я приеду с полицией.

— Как — с полицией, это же мой папа!

Кажется, Мартин только что потерял частичку ее доверия, с таким трудом завоеванного.

— Хорошо. — Он кивнул, успокаивая. — А друзья у тебя есть?

Она снова помотала головой, неохотно, будто стыдясь, что у нее нет друзей.

— В школе тебя не обижают?

— Нет, — сказала она твердо.

— Честно-честно?

— Мне только закончить девятый класс. — Она вздохнула. — Вы же ничего не сделаете, станет только хуже.

— Ты плохо меня знаешь, — сказал Мартин серьезно. — Я — еще как сделаю. Травля в школе — преступление, за это могут исключить. Тебя дразнят? Бьют? Что-то еще? Для начала я пойду к вашей директрисе…

— И она тут же позвонит отцу!

И правда, подумал Мартин. Порочный круг, паршивая ситуация.

— Они меня не любят, — быстро сказала девчонка. — Не любить — не преступление. Я их боюсь… но они ничего такого не делают. Пока.

— Ладно, давай договоримся, что, если тебя ударят, или испортят вещи, или что-то еще, ты сразу позвонишь мне… Хочешь есть? Сейчас мы закажем горячих бутербродов, жареной картошки, газировки… Вредной и вкусной пищи, один раз ведь можно?

— Почему вы со мной так возитесь? — Она снова шмыгнула носом.

«Потому что ты на краю пропасти».

— Потому что я хочу тебе помочь. — Он ободряюще кивнул. — А теперь давай покончим с неприятным делом: ты будешь смотреть мне в глаза, а я соберу твои данные для учета. Это будет больно, но очень быстро и только один раз.

Она выдержала его вмешательство стоически — на фоне бед, которые обрушила на нее жизнь, инквизиторское сканирование не было особым испытанием. Мартин терпеть не мог эту часть работы. Профиль каждой ведьмы был неповторим, как отпечаток пальца, и заносился в базу; в профиле Майи он увидел нехорошее сочетание факторов. Возможно, потенциальная воин-ведьма. А может, и нет. До инициации никто не в состоянии точно определить ни специализацию ведьмы, ни ее силу.

— Что-то не так? — Она снова прочитала мысли по его глазам.

— Все в порядке. — Он улыбнулся. — Теперь у тебя будет красивая учетная карточка, все по закону, ни один инквизитор носа не подточит.

Гедда принесла заказ из ближайшего кафе, и девчонка съела все до крошки. Мартин расхаживал по своей части кабинета, глядя сквозь тонкое стекло, как она жадно ест и пьет.

— В следующий раз ты придешь ко мне через неделю…

— Но вы же сказали, раз в месяц!

— На пять минут. Я просто должен видеть, что с тобой все в порядке.

— А что со мной может… не в порядке?

«Ты можешь превратиться в чудовище».

— Смотри, — сказал Мартин. — Если где-то — на улице, в магазине, да хоть в школе, к тебе подходит незнакомая женщина и говорит, что ты должна пройти свой путь и в конце пути тебя ждет что-то очень хорошее…

— Значит, она предлагает мне инициацию. — Майя побледнела.

— И что ты тогда делаешь?

— Звоню вам. — Ее губы едва шевелились. — Ой.

— Что, уже такое было?! — Мартин подскочил.

— Не совсем. — Майя задрожала. — Это было вроде как… сон. Я думала, мне привиделось.

х х х

Он отпустил Гедду и просидел с девчонкой еще час.

— Я обещаю. — Майя говорила искренне. — Если снова увижу эту бабку — сразу позвоню. Я клянусь.

По крайней мере сейчас она была полнейшей его союзницей. Больше он ничего сделать не мог.

— В любое время дня и ночи — звони, не стесняйся. Почувствуешь себя странно — звони. Станет грустно — звони. А вот это отнесешь своей директрисе.

Он вытащил бланк, подумал и написал от руки:

Справка

Выдана Майе Короб о том, что у верховного инквизитора Одницы к ней нет вопросов.

Мартин Старж

Юридически справка была ничтожна, но директриса не станет разбираться. Пусть на время отцепится от ребенка. Майя вышла из кабинета совершенно другим человеком — спокойная, даже веселая.

Он посмотрел на часы: рабочий день, конечно, давно закончился. В следующий раз, когда отец спросит, не собирается ли он завести семью, Мартин с чистой совестью скажет, что женат на своей работе.

х х х

Получив повестку в суд, Эгле немедленно связалась с адвокатом. Тот успокоил ее:

— Просто еще раз расскажите им, как все было. Ответьте на вопросы.

— И что, мне еще раз глядеть на эти… рожи?

— Нет, вовсе нет. Будут только адвокаты. Закрытый режим, ни прессы, ни зрителей, все строго по делу.

Если у нее и были нехорошие предчувствия насчет этих слушаний, Эгле старалась гнать их от себя. Все ее мысли занимала работа; ее пригласили в амбициозный проект на фоне скандала: предыдущий художник по костюмам, а заодно и оператор покинули группу. Эгле просмотрела концепты, в резкой форме заявила, что проект провальный и участвовать она не будет. Наплодив полсотни врагов за пару минут эмоциональной речи, Эгле вышла из офиса, и ее осенило: она поняла, как и что следует изменить в визуальном решении.

Она вернулась, и, хотя ее не хотели слушать, насильно выложила свою идею, подкрепив парой набросков на планшете. Ее прогнали, громко ругаясь, чтобы перезвонить потом среди ночи и сообщить, что концепт гениальный, но бюджет уже трещит и по расходам все надо удешевить наполовину. Эгле отказалась работать на таких условиях; маялась до утра, прикидывая, за счет чего можно бы сэкономить, и так ни до чего и не додумавшись. Самолет вылетал рано, а добираться до аэропорта в Вижне следовало с запасом времени, в результате Эгле проспала за всю ночь минут сорок, и теперь ее слегка шатало.

В зале суда, куда ее вызвали точно в десять утра, обнаружились адвокаты всех четырех обвиняемых. Эгле повторила свой рассказ отстраненно, будто описывая злоключения совсем другого человека. Она надеялась скоро освободиться и наконец-то позабыть свой кошмар, но все пошло наперекосяк.

Адвокат Конрада, крепыш с полоской рыжих усов над губой, положил на стол толстую папку:

— Прошу включить в материалы дела. Психологический портрет Эгле Север, составленный на основе показаний ее сотрудников, друзей и сексуальных партнеров… Перед нами творческая натура, импульсивная, взбалмошная, любительница острых ощущений, честолюбивая, истеричная… Зачем эта девушка явилась в ночной клуб, в то время как должна была быть на церемонии награждения?

— А вам какое дело? — рявкнула Эгле с места.

У нее пылали уши.

Рыжеусый тонко улыбнулся и указал на нее широким жестом, будто предлагая полюбоваться:

— Да, да… все так. У нее совсем нет выдержки, а работа в киноиндустрии полна стрессов. Знакомые Эгле Север прекрасно знают, что она обычно снимает напряжение при помощи нетрадиционных сексуальных практик, причем не гнушается брать деньги с клиентов, совмещая, так сказать, приятное с полезным…

— Что?! — Эгле вскочила, готовая драться.

Адвокат предостерегающе закряхтел. Рыжеусый смотрел на Эгле поощрительно, он с нетерпением ждал выходки, подтверждающей его клевету: «импульсивная, взбалмошная»…

Эгле сдержалась. Рыжеусый довольно кивнул:

— Мой клиент утверждает, что она назвала цену за интимные услуги, а когда узнала, что мужчин будет четверо…

Эгле грохнула кулаком по столу, так что заболело запястье. Все в зале посмотрели на нее — с интересом.

— …Просто увеличила цену, — заключил рыжеусый.

Эгле, секунду назад готовая вцепиться ему в глаза, осела на свое место. Она переводила взгляд с лица на лицо в этом зале: благополучный, обеспеченный, профессионально успешный мужчина сообщает публике мерзейшую, феерически подлую ложь, с тем чтобы унизить жертву, чтобы оправдать насильника и убийцу… А все слушают, делают пометки… Да кто тут ведьма?!

— Это ничего не значит, — шепнул ей на ухо адвокат. — Это просто слова.

Эгле показалось, что она проглотила дохлую, разложившуюся в тине лягушку. С трудом удалось продышаться, не выблевать оскорбление прямо на столешницу, на бумаги. Усилием воли она заставила себя не слышать, что еще говорит рыжеусый: ей надо заставить продюсеров увеличить бюджет. Никаких дешевых поделок, ее идея дорого стоит. Но стоит ли?

Мысли не шли, приходилось считать: «Сто пятнадцать, сто шестнадцать, сто семнадцать…» Наконец рыжеусый, очень довольный, сел на место, остальные адвокаты обвиняемых пожали ему руку. Никто не сказал: как не стыдно так чудовищно врать! Эгле считала секунды, ожидая, когда можно будет вырваться из затхлого, провонявшего ложью помещения, но кто-то с кем-то посовещался, кто-то что-то объявил, и в зал вошел Мартин Старж в хламиде инквизитора с откинутым капюшоном. Эгле почувствовала его, как поток ледяного холода из мощного кондиционера.

Он сухо произнес ритуальную формулу, принятую в суде. Бросил на рыжеусого взгляд, от которого тот слегка побледнел. Положил обе ладони на конторку с микрофоном:

— Я свидетельствую, что обвиняемый Конрад Строк подсыпал вещество в бокал жертвы и, пользуясь ее беспомощным состоянием, посадил к себе в машину.

— Вы видели, как он подсыпал предполагаемое «вещество»? — быстро спросил рыжеусый. — Своими глазами?

— Нет. Но я видел реакцию жертвы, которая до этого была трезва, а через секунду упала. И еще, — он опередил рыжеусого, не давая ему сказать слово, — я видел анализ крови Эгле Север, сделанный той же ночью. И вы, — он смотрел рыжеусому в глаза, — тоже видели этот результат, правда? Другой человек, не ведьма, от такой дозы впал бы в кому. Но вы рассказываете о моральном облике жертвы?

— По делу, — заметил судья.

Мартин кивнул:

— Я видел своими глазами, как проводился обряд так называемой «Новой Инквизиции», и нет, это не «сексуальные практики». Это насилие и покушение на убийство, и, если бы я не вмешался, потерпевшая тут бы не сидела. — Он не смотрел на Эгле. — В деле содержатся результаты экспертиз, подтверждающие мои слова, но суду предлагается версия, что жертва якобы предложила интимные услуги! Жертва дружески предложила насиловать ее вчетвером в окружении дров, облитых бензином, под знаком «Новой Инквизиции»?!

Эгле съежилась от звука его голоса, но и рыжеусый съежился тоже.

Мартин накинул черный капюшон. Его лицо преобразилось, открытыми оставались только подбородок и жесткие губы. Глаза блестели в прорезях:

— Как верховный инквизитор провинции Одница я делаю официальное заявление. Перед нами серия преступлений на почве ненависти к социальной группе «ведьмы». При том, что, не пройдя и не собираясь проходить инициацию, обе жертвы не представляли никакой угрозы и не совершали правонарушений. Инквизиция округа Одница расценивает манипуляции защиты как грубое противодействие правосудию, сознательную попытку ввести суд в заблуждение и как новое преступление на почве ненависти, идеологически продолжающее дело «Новой Инквизиции».

Он вещал так, будто полжизни провел в судах. Эгле обняла себя за плечи, ее знобило.

— Инквизиция округа Одница подготовила по этому поводу соответствующий иск, — закончил Мартин. — У меня все.

На лице рыжеусого цветными остались только усы — необыкновенно яркие на бледной коже.

х х х

На выходе из здания суда Эгле увидела припаркованный серый «Лебедь» и остановилась: она была свободна уйти сейчас — и никогда его больше не видеть. Он давал ей выбор.

Эгле подошла к машине. Мартин опустил стекло; он сидел за рулем в тенниске и джинсах, за его спиной на крючке висела мантия. Эгле снова поразилась, каким разным может быть его лицо. Он будто снял с себя инквизитора вместе с балахоном.

— Ты как?

— Паршиво, — призналась она. — Спасибо, что… короче, ты мне опять очень помог.

— Можешь теперь помочь мне? — На предисловия он не разменивался. — У меня девочка будет на контроле через сорок минут. Я хочу, чтобы ты с ней поговорила.

— О чем?

— История успешной ведьмы. Мир кино, талант, творчество, радость жизни.

— Ты серьезно?!

— Четырнадцать лет, сирота, матери нет, отец работает в службе «Чугайстер» и пьет по-черному. Она боится сказать про себя, и правильно делает… Ей очень-очень нужно, чтобы кто-то показал другую жизнь. Другие возможности. Тебе она поверит.

Эгле открыла дверь и села с ним рядом на пассажирское сиденье. От инквизитора потянуло холодом — но почти без дискомфорта.

— Спасибо, — сказал он искренне. — Я потом вызову тебе такси, ты же сегодня ночуешь в Однице?

Она кивнула:

— Слушай, этот мерзавец, адвокат Конрада… На что он рассчитывал, это же бред… кто ему поверит, есть же ролик, и это уже второй эпизод?!

— Они могли бы давить на жалость, — Мартин выехал на середину загруженной улицы, — мол, все обвиняемые прежде пострадали от ведьм. Но выбрали другую тактику: не признавать их причастность к первому убийству.

— Как?!

— Там все сгорело, ни биоматериала, ничего. То, что обвиняемые точь-в-точь, в деталях воспроизвели это все в твоем эпизоде, — адвокат заявил, что они подражали ролику в сети, но убийства не планировали. Ролевая игра.

Эгле взялась зубами за костяшку указательного пальца:

— Но это же… бесконечный кошмар, я думала, все закончено, а на самом деле…

— Все закончено. — Он выкрутил руль, разворачиваясь. — Адвокаты — ребята без совести, отработали свои гонорары, молодцы. Но Инквизиция держала дело на контроле, им эти гонорары поперек глотки встанут. Приговор будет обвинительный, очень жесткий, спокойно полетай в Вижну.

— Мартин, ты мой герой, — сказала Эгле.

И дохлая лягушка, которую она мысленно проглотила на слушаниях, начала таять, исчезать, пока не пропала совсем.

Дорогие машины сверкали на солнце. В Однице закончился высокий сезон, кафе с тротуаров переместились за окна, кое-где пожелтели деревья, но пальмы и кактусы зеленели вовсю, и на крышах стеклянных отелей плескались отдыхающие в теплых бассейнах.

— Как ты живешь в этом городе? — спросила Эгле.

— В смысле?

— Вечный отпуск. Каникулы. Плавки, шорты, полуголые люди, выпивка, бассейны, ночная жизнь… Меня бы разморило на второй день, а на пятый я бы умерла от скуки.

— А я все вижу по-другому. — Он остановился на красном светофоре. — Одница — особое место, куда стекаются со всей страны деньги, энергия, здоровье… да и власть. А на лакомые человеческие ресурсы слетаются, естественно, ведьмы. Реальные, инициированные. Бывает, очень старые и опытные, хотя выглядеть могут как угодно. Этот город нашпигован ведьмами, как булка изюмом, и я каждый день разрываюсь: пойти с оперативной бригадой, выследить и поймать действующую? Или дальше убиваться с профилактикой, удерживать сотни «глухих» от инициации? У меня вообще нет плавок, Эгле, я и в море не купался с тех пор, как приехал.

— Ну да. — Она смутилась от своей бестактности. — Наверное, не надо спрашивать про тот случай… когда погиб инквизитор и…

— Если бы ведьмы после инициации не убивали людей, я был бы садовником и разводил тюльпаны. Или вел гражданские процессы, как адвокат.

— Слушай, — она отвела глаза, — в прошлый раз мы не очень хорошо расстались. Извини.

— Да и ты меня, — сказал он серьезно. — Я был сильно не прав… Так, все, мы на месте.

х х х

Последним уроком была информатика. У Майи никогда не было ни собственного компьютера, ни смартфона, ей ставили тройки, чтобы не возиться. В школьном компе Майя умела открывать свой аккаунт в социальной сети, но у нее не было друзей, и сама она никогда ни о чем не писала. В личные сообщения к ней падала только реклама.

Сегодня ее ждал очередной поход к Мартину, и мысль об этом была теплой, как солнечный зайчик. Смешно даже вспомнить, что совсем недавно она боялась любого инквизитора. Хотя Мартин, конечно, не любой.

Шесть недель назад она начала рисовать — потому что он сказал ей, что ведьмы талантливы. С каждым днем получалось все лучше. Сегодня она решилась показать альбом Мартину: пейзажи. И еще птицы. У Майи здорово получались птицы в движении. Может быть, ее даже примут в художественный колледж?

Месяц назад на сэкономленные от завтраков деньги она купила самую простую пудру, бледно-розовую помаду и тушь для ресниц. Ни в коем случае нельзя было, чтобы отец видел ее накрашенной, да и в школе ругали. Поэтому она подводила ресницы и губы в школьном туалете после информатики. Раз в неделю. Она научилась красиво укладывать волосы и надевала под школьную безрукавку лучшую блузку, белую, с отложным воротником. И шелковый платок на шею.

Единственное, что беспокоило ее, — одноклассники:

— У тебя что, свадьба по средам? Куда ты ходишь?

Каждый раз по дороге в инквизиторский офис Майя путала следы и отслеживала, чтобы никто за ней не шел. Если одноклассники застукают ее, сомнительная тайна окончательно перестанет быть тайной… Но даже эта мысль пугала ее все меньше. Мартин внушил ей уверенность в себе, пока слабенькую, но с каждой неделей крепче.

Она открыла новое сообщение, не задумываясь. Внутри был вложен ролик, наверное, рекламный. Майя надела наушники и запустила воспроизведение.

— …Инквизиция умерла!

Темное помещение, любительская запись, сделанная дрожащей камерой. Майя увидела инквизитора в балахоне с капюшоном, закрывающим лицо. К железной кровати была прикована девушка, инквизитор ножом спарывал с нее одежду.

Майю парализовало. Она не могла ни закричать, ни отпрыгнуть, ни отвести взгляд. Голос, измененный модулятором, глухо звучал в наушниках:

— …Великая традиция борьбы, охоты, наказания — все в прошлом. Это сделали вы, ведьмы, вы растлили Инквизицию, вы разложили ее изнутри…

Майя смотрела широко открытыми глазами.

— Ты ведьма, — бубнил голос в наушниках. — Ты зло, ты грязь, наказание будет суровым…

Пот катился по спине под белой нарядной блузкой, волосы стояли дыбом. Голая девушка на экране пыталась умолять, но рот ее был заклеен. Когда инквизитор навалился на нее, Майя подняла одеревеневшую руку и нажала кнопку «Вкл» старого школьного компьютера. Стащила с головы наушники; совсем рядом кто-то хихикнул. Она повернула голову; четверо одноклассников глазели, оказывается, на нее во все глаза.

— Видела? — прошептал самый толстый.

— Это про тебя, — подмигнул самый злой. — Ты посмотри до конца, там прикольно! Ее сперва вчетвером жарили, а потом на костре поджарили…

— С тобой тоже так будет. — Самый гадкий облизнул рот кончиком языка, отвратительным движением, напоказ.

— Разговоры! — крикнул учитель информатики. — В чем дело?

Майя встала и, не обращая ни на кого внимания, не оглядываясь на окрики, вышла из класса.

х х х

В офисе Мартина, в холле, ждали три женщины — все пришли не по записи, всем чего-то было нужно. Сидя на диванчике в нервной, взвинченной обстановке инквизиторской конторы, Эгле удивленно спросила себя: я что же, пришла сюда добровольно?!

Девочка, о которой говорил Мартин, должна была явиться к трем, но ее не было. Мартин начал принимать других, решать вопросы скорее административные, чем инквизиторские, а новые посетительницы шли и шли. Эгле выпила три чашки кофе, отупела от долгого ожидания, вспомнила, что не спала сегодня и что суд истрепал ей все нервы.

В четыре Мартин пригласил ее в кабинет, и очередь взорвалась негодованием. Она посмотрела сквозь стекло — и поразилась, до чего он мрачен.

— Прости, — сказал Мартин. — Гедда вызовет тебе такси.

— Она могла задержаться в школе… не рассчитать время, да просто забыть, это же ребенок. Сейчас прибежит.

— Два месяца она ко мне ходила каждую неделю. — Мартин покачал головой. — День в день. Минута в минуту… И не отвечает на звонки, что самое паршивое… Еще раз прости за беспокойство.

— До завтра я совершенно свободна, — сказала Эгле. — Могу подождать… только не здесь. В кофейне напротив. Позвони, если она появится.

Он кивнул, думая уже о другом.

х х х

«В любое время дня и ночи — звони, не стесняйся. Почувствуешь себя странно — звони. Станет грустно — звони…»

Майя стояла посреди шумной улицы, между полосами, неподвижно, как дерево. Ее рюкзак остался в кабинете информатики, но телефон был в кармане. «В любое время дня и ночи — звони…»

Она вытащила телефон. Сжала в ладони — и так застыла.

«Ты ведьма. Ты зло, ты грязь, наказание будет суровым».

Мартин все это время ее обманывал. Настоящий мир — не тот, где инквизитор угощает ведьму чаем с печеньем, расспрашивает о делах, обещает светлое будущее. Настоящий мир… в этом ролике. И в страшных роликах, что показывал ей отец. И в глазах ее одноклассников: «Видела? Это про тебя. С тобой тоже так будет!»

Она сдвинулась с места. Пересекла улицу. «Ведьмы очень талантливы, актрисы, балерины, художницы. Раньше их преследовали, но теперь мир меняется. Ведьма может быть любимой, знаменитой, богатой…»

Майя выронила телефон. Трубка разбилась на асфальте. Когда люди в черных балахонах насиловали девушку — где был Мартин? Он ей помог?!

— Деточка, — послышалось за спиной.

Майя обернулась. Старушка в светлом плаще, в соломенной шляпке улыбалась ей, как родной:

— Ну что, пойдем?

В руках у нее была все та же тележка для продуктов, и колесо было по-прежнему сломано, как если бы старушка даже не пыталась его починить. Майя сделала шаг, потом другой. Ей показалось, что весь мир вокруг увяз в золотистой смоле и только Майя и старушка остались свободными.

х х х

Эгле поставила компьютер на столик в кафе и выпала из реальности: продюсер, которому она отказала вчера, прислал ей проект договора. Документ сопровождался письмом, где кроме многих лестных и дружеских слов содержалось категорическое уверение: работать придется в рамках бюджета, ни копейкой больше.

Эгле пришла в ярость. Удалила проект договора, потом восстановила документ из корзины. Они видели ее насквозь: ей хотелось реализовать свою идею, как голодному хочется есть, а курильщику — затянуться в самолете. Не ради денег, даже не ради славы. Если ей и вручат когда-нибудь статуэтку, она выйдет на сцену только затем, чтобы на глазах всего мира бросить награду на пол и громко сказать, как низко она ценит все на свете премии…

Она положила на колени планшет и принялась за наброски и так, в блаженном состоянии, провела несколько часов, пока официант деликатно не спросил, не хочет ли она что-нибудь заказать. Эгле, оголодавшая, радостно заказала себе ужин, и его как раз принесли, когда в кафе вошел Мартин.

Едва увидев его, Эгле поняла, что девочка на контроль не явилась. Мартин молча сел напротив. Эгле, отчего-то смутившись, убрала планшет и ноутбук со стола:

— Я тут поработать решила…

— И я тут поработать решил, — сказал он глухо. — Вот думаю, объявлять ее в розыск сейчас или подождать до завтра. Но что-то неохота ждать.

— У нее же будут неприятности, — тихо сказала Эгле. — Если ты сейчас объявишь ее в розыск. Не примут потом в институт, не возьмут на работу… Подожди, она могла перепутать день, утопить телефон в ванне…

Он покачал головой:

— Я сейчас поеду к ней домой. Если не найду ни дома, ни в школе — тогда в розыск.

Поток холода, исходящий от него, стал таким мощным, что Эгле, пытаясь согреться, взяла в руки чашку с горячим чаем.

— Прости, — сказал он и встал. — Счастливого полета.

— Позвони, — сказала она и тут же прикусила язык.

Он не удивился:

— Когда?

— Когда ее найдешь, — сказала Эгле. — Хоть бы поскорее. Я тоже как-то… эмоционально включилась, она мне вроде как не чужая.

Чай остывал в ее ледяных ладонях.

х х х

В спортзале играли в баскетбол. Удары мяча отдавались очень громко, будто били в барабан у самого уха. Майя прошла мимо раздевалок; уборщица стояла в дверях, уперев руки в бока:

— Я уже полы помыла, куда?

— Я забыла рюкзак, — сказала Майя.

— А голову ты не забыла? Который час?! Здоровые выросли, а мозгов, как у…

Майя посмотрела исподлобья. Уборщица замолчала на полуслове и отступила. Майя, потупившись, прошла в дверь, на первый этаж и дальше по лестнице, к кабинету информатики.

Кабинет был заперт. Зачем она пришла сюда? Зачем ей вообще нужен рюкзак? Разве она собирается делать уроки?

Майя пошла обратно вдоль стены, мимо классов, кабинетов, туалетов — мимо унылого, душного, мучительного, повседневного. Потерявшего над ней власть.

В спортзале били мячом о пол. Майя вошла в женскую раздевалку, залитую пряным неприятным духом. Ее рюкзак был здесь, пустой, вещи рассыпаны по кафельному полу вместе с содержимым урны: использованные прокладки, салфетки, жвачки, тетради, помада, все вперемешку. Валялся открытый альбом: пейзажи. И птицы в движении.

— Привет, ведьма!

Они ее ждали. Стучали мячом, но не выпускали из виду раздевалку, и вот теперь застали — вчетвером, в полном составе:

— «Новая Инквизиция» придет за тобой, похотливая рожа.

— Ты хочешь? Ты правда хочешь?

— Ведьмы всегда хотят.

— Смотри, она уже потекла!

— Ты зло, ты грязь! Наказание будет суровым!

Они наступали от двери, зажимая ее в угол. Молчала пустая школа. Только в спортзале по-прежнему бубнили мячом.

У отца не было стиральной машины. Каждый вечер, выкручивая над раковиной белье, Майя делала вот так. И вот так. И вот так.

х х х

Безрукавка сотрудника службы «Чугайстер» висела на спинке офисного стула, протертого во многих местах. В квартире было неуютно, но чисто. Пахло застарелым куревом. И еще чем-то мерзким. Прихожая была увешана плакатами, свежими и старыми:

«Служба «Чугайстер» — твоя защита от нави. 1111».

«Это не родственник вернулся из могилы. Это навь явилась убить тебя. 1111».

«Запомни, честный гражданин, мы твой храним покой, четырежды нажми “один” недрогнувшей рукой…»

— Не знаю, где-то шляется, — сказал ее отец, уже сильно выпивший. — К одиннадцати придет, или уши оборву. А ты кто?

— В котором часу она ушла сегодня из дома?

— Не знаю, вернулся с ночной смены, ее уже не было… Да кто ты такой?

Мартин вышел. Разговаривать здесь дальше не имело смысла.

Окраина курортного города. Столбы, покрытые объявлениями, как чешуей. Очень темная ночь, беззвездная и безлунная. Отвратительное предчувствие, как железный обруч на шее.

И, оправдывая предчувствие, задергался в кармане телефон.

х х х

Сейчас здесь будет людно. Сбегутся родственники. Им это видеть нельзя категорически, если уж бывалых полицейских трясет и тошнит. Ребята умерли моментально, но то, что она сделала с их телами, надо прятать от человеческих глаз.

— Я велел, чтобы их не трогали, — хрипло сказал Ларри. — Пока ты не приедешь.

— Пусть их увезут немедленно. К вам или к нам, все равно.

Мартин поднырнул под желтую ленту посреди школьного коридора. Предположительно, воин-ведьма. Четыре трупа — подростки. Крупный блондин, острый на язык брюнет, еще двое — бычки, спортсмены, задиры. Они сидели в зале вместе с другими, а Мартин стоял на сцене и разглагольствовал, а Майя корчилась в последнем ряду, будто у нее болел живот…

Это место воняет ведьмой, смердит дикой, нечеловеческой и бесчеловечной силой. А следа нет. Мартин заметался; ни намека на след. Ни единой ниточки. Ведьмы не учатся своему мастерству, как рыбы не учатся плавать. Та, что еще сегодня утром была девочкой Майей, умеет не только сворачивать шеи, но и уходить от преследования.

Люди уже запрудили школьный двор. Уже полицейские едва их удерживали. Мужчины и женщины рыдали в голос. Уже кричали: «Ведьма! Это ведьма!»

Мартин выбрался через окно с противоположной от входа стороны здания. Это было малодушно, но рационально: он не желал терять времени. Все, что он может сейчас сделать, — найти ее.

х х х

На рассвете в ее номер постучали. Едва разлепив глаза, Эгле поняла, что за дверью стоит инквизитор, и сон моментально с нее слетел.

Молодой оперативник в черном плаще посмотрел сурово и сосредоточенно:

— Госпожа Эгле Север? Регистрационное свидетельство, пожалуйста. Так. Спасибо. Одевайтесь и следуйте за мной.

— Что случилось?!

— В Однице чрезвычайное положение. Извините за неудобства. Неинициированные ведьмы временно берутся под физический контроль.

— Что?!

Ошалевшая, оглушенная, она спустилась в холл со своим чемоданом. Здесь, такие же ошарашенные, стояли еще две постоялицы, одна лет шестидесяти, другая совсем юная, с мужем и маленьким сыном. Ребенок плакал и никак не мог успокоиться.

— Иди к папе, — бормотала молодая ведьма. — Я скоро вернусь. Мне надо ненадолго уехать. Я вернусь, ну что ты ревешь! Ты уже большой!

— Никогда такого не было, — сказал ее муж, пытаясь взять ребенка на руки.

— Бывало и не такое, — сказала пожилая. — Вы просто не помните. Бывало всякое.

В машине, куда посадили всех трех задержанных, Эгле узнала, что на окраине Одницы в школе зверски убиты четверо подростков. Я приношу ему несчастье, потерянно думала Эгле. Стоит мне встретиться с Мартином — как ведьмы тут же кого-то убивают… Нашел ли он девочку, которая вчера не пришла на контроль?

— У меня самолет через три часа, — сказала Эгле сопровождающему инквизитору. — Вот мой билет!

— Сожалею, у меня приказ. Пожалуйста, соблюдайте спокойствие. Это в ваших интересах — профилактика самосудов…

Едва светало. Выходили люди из ночных клубов. Черные фургоны с инквизиторскими знаками на бортах стояли на перекрестках: с номерами не только Одницы, но и Рянки, и даже Вижны.

— Ишь, забегали, — сказала пожилая ведьма.

В ее голосе Эгле послышалось злорадство.

х х х

Он нашел место, где ее инициировали, — подвал маленького дома, который несколько месяцев назад был выставлен на продажу по явно завышенной, несоразмерной цене, поэтому никто не интересовался покупкой. Красная шерстяная нить на полу, от стены до стены. Огарки свечей. Ведьма, проведшая обряд, давно покинула это место. Остался только смрад: остаточная энергия реализованной инициации.

Отец Майи орал на допросе, что требует генетической экспертизы, и проклинал покойную жену за измены.

На выездах из города досматривали транспорт. Неинициированных ведьм свозили в приемные инквизиторских офисов и камеры полицейских участков. Мартин не мог не думать об Эгле, но мельком, обрывочно: не до того было.

На стене Дворца кто-то написал красной краской «Новая Инквизиция». Надпись смыли через двадцать минут.

х х х

Уроки отменили. Фотографии погибших стояли в школьном холле, перед ними горой лежали цветы. Малышей отправили домой, директриса собрала подростков в актовом зале. Ее кожа приобрела желтоватый оттенок, под глазами темнели круги:

— …Это наше общее горе. Я прошу вас, ради памяти товарищей: не общайтесь с журналистами, не поддавайтесь соблазну, помните о репутации школы! Вас начнут провоцировать, задавать идиотские вопросы, захотят выведать что-то плохое, я прошу: берегите честь! И вашу личную, и школьную, и, конечно, храните чистую память о погибших товарищах! Они были чудесными ребятами, добрыми, честными…

— Мерзавцами они были, — громко и ясно прозвучал голос, казалось бы, из ниоткуда.

Директриса отпрянула; из-за ее спины, будто отлепившись от занавеса на сцене, вышла незнакомая девушка — никто не узнал ее в первый момент, хотя она проучилась с ними в одной школе несколько месяцев.

Потом они сорвались с места и кинулись к двери, отталкивая друг друга, сбивая с ног. Но дверь не поддалась, сколько ее ни толкали, ни тянули, ни пытались выломать. Ни единое окно не открывалось. Учитель информатики, присутствовавший тут же, швырнул стулом в стекло — безрезультатно.

— Отсюда никто не выйдет, пока я не разрешу, — сказала девушка со сцены. — Лучше сядьте. Или хотите поджариться?

На ее раскрытой ладони взметнулся язык пламени и моментально вырос до потолка. Опасно затрещал занавес. Директриса сползла по стене в глубоком обмороке — ей никто не поспешил на помощь.

х х х

— Ты сам напишешь рапорт или я смещу тебя приказом?

Двух действующих ведьм, пойманных во время облавы, только что увели: обе ничего не знали и не имели к убийству отношения. Теперь в подвал должны были привести третью. Ожидая ее, Великий Инквизитор шагал от стены к стене, вслед за ним в свете факелов расхаживали его тени.

— За что? — спросил Мартин.

— Даже не знаю. — Великий Инквизитор остановился рядом с пустыми колодками. — Возможно, за погибших детей, за профилактику инициации, которую ты прогадил?

— Чтобы сместить меня, — сказал Мартин, — вам необходимо вызвать меня в Вижну. И чтобы я приехал. А я не приеду, пока не найду ее.

— Хорошо, тогда я просто выкину тебя из состава Инквизиции. И ты закончишь наконец юридическое образование или пойдешь работать водителем, выбирай.

Великий Инквизитор уселся на край колодок, как на барный стул.

— Ну попробуйте, — сказал Мартин. — Интересно, что скажет Совет кураторов и лично герцог, и все, к кому я обращусь за поддержкой.

— Март, — в ледяных глазах, глядящих на него в полумраке допросной, что-то на секунду изменилось, — я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Чтобы имел к этому отношение. Поверь, я пока сильнее, я тебя сожру. Хотя бы ради твоей матери…

Истерически взвизгнула дверь. Белый, с перекошенным лицом, на пороге стоял старший администратор Дворца Инквизиции:

— Ведьма… захватила школу. С детьми. Обещает всех сжечь. Если верховный инквизитор… к ней не явится, и назначила время… полчаса…

Он еще говорил, а Клавдий Старж уже вскочил, головой почти коснувшись потолка:

— Ставки растут. К ней явится целый Великий Инквизитор.

— Нет. — Мартин отступил к двери. — Ей нужен я. Я ее знаю, она знает меня…

— Это уже не «она»! Я сам к ней пойду, а тебе приказываю оставаться здесь, и…

Мартин дернул аварийный рычаг в стене. Запрыгала по камню сорванная пломба. С потолка упала решетка, отрезая допросную от выхода. Железные прутья с лязгом вошли в пазы на полу.

— Прошу прощения, — сказал Мартин. — Здесь, в Однице, последнее слово за мной.

Великий Инквизитор, запертый по ту сторону решетки, оскалился и сделался по-настоящему страшным:

— Администратор! Открыть!

— Нужен ключ. — Голос администратора звучал, как жалобное блеянье. — Я сейчас принесу…

Прыгая через ступеньки, Мартин бежал по лестнице вверх. Минут двадцать они здесь провозятся.

А счет идет на секунды.

х х х

Вопили сирены. Машина Инквизиции неслась по свободной трассе, дорогие автомобили прижимались к обочинам. До срока, объявленного ведьмой, оставалась пара минут.

Школа. Двор, пока еще пустой. Гостеприимно распахнутая входная дверь.

Он чуял ее: слева от входа, в актовом зале. Большое помещение над столовой, напротив спортзала. Недавно он был здесь, он стоял на сцене, он вел профилактическую работу. Теперь из зала несло запредельным ужасом: воин-ведьма, колодец под девяносто, ходячая смерть.

Он попробовал не думать о трупах в раздевалке, о скрученных, как жгут, телах с затылками на месте лиц и осколками ребер, торчащими сквозь форменные рубашки. Остановился у входа в зал; на доске для объявлений пестрела под стеклом памятка ведьме-подростку.

Дверь, намертво заблокированная, открылась, едва он коснулся ручки. Внутри стоял густой спертый дух, ни струйки чистого воздуха. Деревянные кресла. Застывшие на местах школьники и немногие учителя. Директриса на полу у стены, возможно, инфаркт. И та, что недавно была Майей, на сцене, спиной ко входу.

— Привет, — сказал Мартин. — Ты хотела меня видеть?

Она обернулась: выше, чем была, сантиметров на пять. Бледная. Зрачки расширились: она впервые увидела инквизитора глазами действующей ведьмы. Все силы Мартина сейчас уходили на то, чтобы продемонстрировать слабость, покорность и ни в коем случае не встречаться с ней взглядом.

— Смотри, — он развел руки в стороны, — эти ребята тебя не обижали. Они очень боятся сейчас. Давай их отпустим?

Последовала длинная пауза. Мартин ждал, подняв руки, размеренно дыша, пытаясь без слов объяснить ей, что он сейчас в полной ее власти. Как и этот зал. И эти дети. Что она решит — непредсказуемо, но Мартин должен хотя бы попытаться.

— Они смотрели, как меня травят, — хрипло сказала ведьма, — и смеялись.

Кто-то в зале зарыдал, зажимая себе рот; Мартин старался дышать глубоко и очень ровно. Она не убила его на месте — хорошо. Она ответила — прекрасно. Она помнит свои обиды — почти фатально. Если ведьма явилась, чтобы мстить, никто из этого зала не выйдет.

— Они дети, — сказал он мягко. — Ты хотела, чтобы я пришел? Я здесь. Давай их отпустим.

— Нет… Я хочу, чтобы ты с ними говорил. Чтобы ты повторил свое вранье, которое втюхивал мне. — Та, что недавно была девочкой Майей, застыла на краю сцены, будто над пропастью. — Что ведьмы не опасные! Повтори! Что они талантливые! Что люди и ведьмы должны жить в мире! Говори, быстро, говори!

Она раскрыла ладонь, выпуская столбик огня.

Медленно, шаг за шагом, он шел по центральному проходу, мимо застывших в креслах подростков. Пламя с ее ладони, вертикальная свечка, отражалось на бледном восковом лице. Мартину казалось, что он слышит, как трещит бикфордов шнур, подползая к бомбе.

— Ведьмы, — сказал Мартин, — прекрасны. Талантливы. Умны. Сильны. Я буду повторять это, сколько захочешь.

Каждый шаг сокращал расстояние между ними.

— За что вы нас так ненавидите?!

Пламя на ее ладони потянулось к потолку. Мартин остановился, будто налетев на стеклянную стену.

Она, оказывается, позвала его не затем, чтобы убить, наоборот. Она хотела утешения. Она ждала, что Мартин, всемогущий в ее глазах, скажет: все образуется. Оставим прошлое. Мертвые ребята оживут. Ты перестанешь быть тем, кем стала. Инициацию можно отменить. Вот чего она ждала. Вот чего она от него хотела.

— Ни капли ненависти, — сказал он и вошел с ней в зрительный контакт. — Ты же видишь меня насквозь, ты знаешь, что я не вру. Все будет хорошо, Майя.

При всем чудовищном боевом потенциале она была неопытна и наивна и не знала, на что способен маркированный инквизитор.

х х х

Пожарные машины загораживали въезд; Клавдий бежал ко входу, несся большими скачками, и все равно казалось, что он еле движется. Не приходилось расталкивать ни полицейских, ни зевак, ни обезумевших от ужаса родителей, — люди шарахались с его пути, будто сносило ветром. Ведьма была совсем близко, ее тень поднималась выше школьного здания, выше старых тополей, достигала неба…

И вдруг исчезла. Клавдий споткнулся и замедлил шаг. У школьного порога стоял кордон, ему попытались заступить дорогу, бледный полицейский что-то втолковывал, но ведьмы больше не было. Она исчезла.

Школьная дверь открылась.

Вышел Мартин с ребенком на руках. Девочка лежала без движения, будто сонная, но Клавдий знал, что она мертва. Полицейский вытащил телефон, чтобы сделать фото, — Клавдий, не глядя, выбил трубку из его рук.

Мартин с девочкой вошел в «Скорую помощь».

В школу ринулась толпа — родители, врачи, полицейские. «Скорая» с Мартином и девочкой взвыла сиреной и отъехала. Клавдий смотрел им вслед.

х х х

— Почему ты не оглушил ее?

— Не хотел, чтобы ребенок мучился.

В парадном инквизиторском кабинете светило солнце в высокие узкие окна.

— Это был уже не ребенок.

Мартин молчал. Он выгорел изнутри за несколько часов и продолжал обугливаться. Клавдий искал слова и не мог найти, получалось не то, не так, пафосно, фальшиво:

— Ты уничтожил бомбу за пару секунд до взрыва. Никто не посмеет осуждать. Ты сам не посмеешь себя осуждать, или ты не инквизитор, а мальчик для битья. Слышишь?

Мартин молчал, водя ручкой по листу бумаги. Клавдий не знал, что делать и что говорить.

— Мартин, ты спас пятьдесят девять детей, и…

— Вот рапорт. — Мартин расписался снизу страницы. — Мне нужно пару дней, чтобы передать дела новому куратору. Или исполняющему обязанности.

Он достал из кармана и положил рядом с рапортом свой инквизиторский жетон.

— Отлично. — Клавдий взял бумагу, сложил вдвое, потом вчетверо. — Прекрасно. Рапорт я рассмотрю, по закону у меня на это десять дней… рабочих. А жетон оставь, пожалуйста, еще пригодится. Сейчас надо выйти к журналистам, тебе и мне, и спокойно, доказательно поговорить с людьми: вот динамика активности ведьм. Вот процент раскрытых преступлений. Вот сравнительная таблица за последние десять лет и за двадцать лет… И спросить: а не зажралась ли ты, почтенная публика? Здесь нельзя было ночью пройти по улице! Здесь в море вылавливали трупы каждый день, а теперь что?! Теперь привыкли к безопасности, расслабились, забыли, на что способны ведьмы, и все ужасно удивляются, если кого-то вдруг убьют…

Мартин не слушал его. Смотрел в пространство.

— Хорошо, я сам выйду на пресс-конференцию, — сказал Клавдий. — И даже позволю себе несколько оценочных суждений, например, блестящая работа. Беспрецедентная верность долгу. Спасенные жизни…

— Все бессмысленно, — сказал Мартин. — Ведьмы злы не потому, что они ведьмы, а потому, что мир полон зла. Все, что мы делаем, что я пытался здесь делать… вроде как из любви. Оказалось, из любви я могу только убить ведьму быстро.

За приоткрытыми окнами шумел курортный город.

— Вспомни, — сказал Клавдий хрипло. — Что ты говорил мне, когда решил идти в Инквизицию, а я орал, чтобы ты остановился?!

Мартин молчал.

— Ты говорил, что тебя не пугает ни грязь, ни кровь, ты хочешь спасать людей. И это единственное место в мире, на котором ты себя видишь. Сегодня ты спас пятьдесят девять детей и четырех взрослых, что может быть осмысленнее?!

— Она была в сознании, — сказал Мартин. — Она… больше сожалела, чем хотела мстить.

— Через пару секунд она убила бы тебя и подожгла зал.

— Ты видел случаи, когда ведьмы сожалели бы об инициации?

— Это не сожаление! Это фантомное сознание, в первые двадцать четыре часа после обряда у них могут прослеживаться человеческие мотивы. Но это иллюзия, они не люди. Ты не убил ребенка. Ты уничтожил чудовище.

Мартин опустил голову.

— Это будет твое решение, — терпеливо сказал Клавдий. — Решишь ли ты остаться или уехать, и чем заниматься и где жить. И пока ты не попросишь совета — я ничего не стану советовать. Но если тебе понадобится помощь — любая…

— Спасибо, — сказал Мартин. — Ты можешь не рассказывать маме, по крайней мере, всех подробностей?

Клавдий кивнул, прекрасно зная, что не сможет выполнить обещания.

х х х

Он отправил водителя за сигаретами. Это выглядело начальственным хамством, но не закурить после разговора с Мартином Клавдий не мог, а просить сигарету у подчиненных было бы нарушением этикета.

Дворец Инквизиции Одницы давно требовал ремонта. Фасады, городское достояние, кое-как еще штукатурились, а внутри было царство блеклой обивки и вытертых скрипучих половиц. Только подвал, сработанный на славу древними мастерами, прекрасно сохранился. Клавдий имел возможность убедиться в этом, пытаясь выбраться из камеры, где его накануне запер Мартин.

Фантомное сознание — вещь темная, до конца не исследованная, но с Мартином девочка, по крайней мере, начала разговор. С Клавдием — не сказала бы ни слова. Поглядела бы глазами действующей ведьмы, увидела инквизиторское чудовище и атаковала, не раздумывая. Он бы, конечно, ее обезвредил, но вряд ли выжил бы сам. Не говоря о заложниках. Мартин совершил невозможное, но сидит теперь, запершись в кабинете, черный как головешка, и помочь ему Клавдий не может.

Расхаживая по длинному темному коридору, между пыльных гобеленов, портьер, по когда-то роскошному ковру, приглушавшему скрип половиц, он вертел в руках телефон. Ивга знала, что Мартин цел, но больше ничего пока не знала. Клавдию нужно было позвонить, но подходящих слов по-прежнему не находилось, будто их изгнали из языка, оставив только канцелярские обороты.

Водитель застрял в пробке. Клавдий перестал его ждать, спустился к центральной проходной и попросил сигарету у первого попавшегося оперативника.

Фантомное сознание проявляется в первые сутки после инициации, пока ведьма продолжает меняться изнутри. Когда Ивга, сосредоточив в своих руках всю власть ведьминого роя, всю силу, которой располагали ведьмы ныне живущие и жившие в прошлом и, возможно, в будущем… Когда она отказалась от этой власти, чтобы спасти Клавдия… Глупо и нечестно называть это проблеском фантомного сознания. Ивга совершила великое чудо, на которое только она и была способна.

Он обнаружил себя во дворе у кованой решетки Дворца Инквизиции, с переломанной сигаретой в ладони.

х х х

Эгле сидела на трамвайной остановке напротив входа во Дворец Инквизиции. Старинное здание Одницы, исторический памятник, отвратительное, тяжелое, напитанное желчью: в этих подвалах пытали и казнили много веков подряд. Черные фургоны у входа вызывали у Эгле чесотку между пальцами. Инквизиторы в штатском и в плащах сновали туда-сюда, и каждый считал своим долгом кинуть взгляд на Эгле.

Мартина не было. Зато из кованых ворот вдруг вышел Клавдий Старж в светлом примятом костюме, с незажженной сигаретой в руках. Дойдя до ближайшей урны, он сломал сигарету, выбросил и тут же вынул зажигалку. Удивленно посмотрел на свои руки, будто не понимая, откуда в них берутся предметы и куда потом исчезают.

— Разрешите вас угостить?

Первое, что сделала Эгле, выйдя из импровизированного спецприемника, — купила пачку отличных сигарет и теперь протягивала их Великому Инквизитору.

Клавдий Старж поглядел на нее, как на говорящую белку. Перевел взгляд на пачку в ее руке.

— Я не курю. — Он взял сигарету. — Точнее, не курил…

По тому, как он затягивается, Эгле поняла, что «не курил» было всего лишь эпизодом в его долгой жизни.

— Спасибо, Эгле. — Он выпустил в сторону облако дыма, его лицо немного расслабилось. — У вас отличная естественная защита.

Он говорил таким тоном, будто хвалил ее новое платье.

— Приходится, — сказала она небрежно, хотя угощать его сигаретой было не самым легким испытанием.

Если Мартина она чувствовала как поток ледяного воздуха, то Великий Инквизитор вызывал у нее паническую атаку: как бездонный провал под ногами, как нехватка кислорода, как давление воды на страшной глубине.

Он тут же отступил на несколько шагов, нарочно увеличивая дистанцию:

— Что вы здесь делаете, Эгле?

— Просто сижу. — Она нервно усмехнулась. — Я пропустила свой самолет.

— Помочь с билетом?

— Нет, спасибо, все уже решилось.

— Вас интересует приговор по делу «Новой Инквизиции»?

— Приговор, — повторила Эгле, будто пытаясь понять, что он имеет в виду. — Нет. Мне все равно, что им присудят, я не желаю об этом больше думать.

— Но вы чего-то от меня хотите?

— Да. — Эгле поразилась своей наглости. — Я хочу связаться с Мартином… Старжем, звоню повсюду, а меня все отфутболивают.

— Зачем? — спросил он с вежливым удивлением.

— Мартин спас мне жизнь. Я хотела бы немного ему отплатить… добром, что ли. Помочь.

— Чем же вы можете ему помочь?

Он говорил отстраненно, как будто разговор с каждым словом навевал на него все большую скуку. Эгле разозлилась:

— Это он пусть решает. Если скажет, что не хочет со мной говорить, я исчезну.

Великий Инквизитор разглядывал ее с сомнением, переходящим в подозрение. Эгле посмотрела на себя со стороны и ужаснулась: этот человек сейчас может вернуть ее в то место, откуда она только что вышла. Или отправить в подвал на профилактический допрос. Чрезвычайное положение в Однице ослабили, но не отменили полностью.

Он вытащил телефон. Эгле готова была пуститься бежать, но знала, что ее все равно поймают.

— Мартин, ты хочешь поговорить с Эгле Север? Да, прямо сейчас?

Эгле задержала дыхание. Великий Инквизитор помолчал секунду, потом протянул ей свой телефон. Эгле чуть не упустила трубку, теплую, согретую чужим прикосновением.

— Привет, — сказала она в тишину.

— Ты не улетела? — спросил в трубке Мартин, и Эгле поразилась звуку его голоса, совершенно больного. Ее прошибло потом:

— Ты как вообще?!

— Я в порядке, — мертво отозвался Мартин.

— Я хочу сказать, что ты лучший человек, которого я встречала, — сказала Эгле. — Ты светишься изнутри, Мартин. Я сегодня сидела в спецприемнике, в духоте, среди всех этих ведьм, постарше, помоложе, проще или образованнее… я думала: вот, никто из них не прошел инициацию. У них дети, семьи, работа, учеба, планы… Ворчат, бухтят, ругаются… Я подумала: ты это сделал! Там были все на нервах, сесть некуда, воды не хватает… а я такая спокойная, как удав. Я знала, что ты решишь все проблемы. Ты спас школу, город, всех нас, и никто не мог бы сделать лучше на твоем месте, это же не сказка с единорогами, где не бывает жертв.

Она перевела дыхание и вдруг испугалась, что трубка давно пуста: оборвалась связь. Или он закончил разговор, убрал телефон от уха…

— Когда у тебя самолет? — тихо спросил Мартин на той стороне связи.

В этот момент Эгле увидела лицо Великого Инквизитора, стоящего рядом, и во второй раз чуть не выронила трубку.

х х х

Квартира может многое рассказать о хозяине, но только не эта. Здесь не живут, здесь ночуют. В холодильнике Эгле нашла замороженную пиццу, вот и все.

Она обрадовалась было, увидев мандолину в чехле:

— Ты играешь на мандолине?

— Это моей бывшей, — сказал он равнодушно. — Никак не пришлет кого-то, чтобы забрать.

— М-да. — Эгле сбавила тон. — Извини.

— Никакой драмы. — Он через силу улыбнулся. — Все нормально. Она, по ходу, собирает коллекцию статусных родственников. Теперь у нее племянник герцога.

— Ого, — сказала Эгле.

На экране телевизора беззвучно шевелил губами Клавдий Старж. Микрофоны на столе перед ним казались жадными птицами, слетевшимися к кормушке, вспышки камер перебивали друг друга, журналисты теснились, тянули руки, выкрикивали с места; Великий Инквизитор сидел неподвижно, как скала среди шторма, и даже, кажется, не мигал.

— А я малодушно оттуда сбежал, — сказал Мартин.

— Ты уже сделал все, что надо. Хватит, ты не единственный инквизитор в этой стране…

— Я, похоже, уже больше не инквизитор.

— А что, так можно?!

Мартин пожал плечами.

— И ты перестанешь быть инквизитором, — Эгле говорила осторожно, боясь спугнуть удачу, — не будешь видеть ведьм, перестанешь лезть к нам в мозги, а я перестану чувствовать, как от тебя тянет мурашками по коже…

— Нет, не перестану. Это физиология, она обратно не перестроится. Но мантию я сниму и жетон сдам.

— Жаль, — вырвалось у нее, и она поспешила поправиться: — В смысле, жаль, если ты нас, ведьм, оставишь на произвол судьбы. А вдруг я завтра возьму да и пройду инициацию…

— Эгле, — у него перекосилось лицо, — никогда так не шути.

— Прости. — Она испугалась его реакции. — Идиотская шутка, но… послушай. Среди инквизиторов полно сволочей, садистов, просто тупых мужланов, от которых ждать эмпатии — все равно что козла доить. И такой, как ты, единственный из тысяч нормальный человек на этом месте… бросаешь, уходишь? Это неспортивно!

— Они прислали ей ролик «Новой Инквизиции», — сказал Мартин.

— Откуда ты знаешь?!

— Последний урок — информатика. Аккаунт в социальной сети. Личные сообщения. Ролик подкинули одноклассники, которых она потом…

Эгле задрожала. Запах бензина шибанул ей в нос, она судорожно схватила воздух.

— Я идиот. — Мартин резко поднялся. — Я не должен был… прости.

— С-спасибо. — Эгле старалась глубоко дышать. — Спасибо, что ты мне доверяешь. Это важно, очень важно, я должна была знать. Не беспокойся, мне-то не четырнадцать лет…

— Прости, — повторил он беспомощно, стоя над ней, но не решаясь дотронуться.

— Она испугалась, — сказала Эгле. — Испугалась, что то же самое, из ролика, случится с ней… Как же я тебя понимаю, Мартин. Какой же это ужас. Как мне жаль её. И тебя ужасно жаль.

Она осторожно обняла его за плечи, не зная, чем обернется для нее это прикосновение. По коже забегали мурашки, но не ледяные, а теплые. Он благодарно и тоже осторожно, боясь причинить боль, привлек ее к себе. Эгле услышала, как у него бешено колотится сердце.

Они отшатнулись друг от друга, будто смутившись. Будто внезапно передумав. На экране продолжалась пресс-конференция, по-прежнему без звука. Молодая журналистка что-то выкрикивала в микрофон, Великий Инквизитор, до этого смотревший в другую сторону, обратил к ней взгляд — персонально. Девушка попятилась, прокашлялась, заговорила снова — уже по-другому, растеряв агрессию.

— Слушай, а как твоя мать общается с твоим отцом? — шепотом спросила Эгле. — С ним же стоять рядом невозможно. Я имею в виду, ведьме.

— Мама прекрасно себя с ним чувствует вот уже тридцать лет… Хотя все другие ведьмы его боятся до обморока. Это со мной рядом она не может находиться, ее начинает трясти…

— Что?!

Он понял, что сказал лишнее. Развел руками, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему.

— Давай хоть пиццу съедим, — сказала Эгле.

Чем дальше она узнавала Мартина, тем больше ей казалось, что жизнь к нему изуверски несправедлива. Как женщину может «трясти» от присутствия сына? Если в муже эта ведьма инквизитора не видит и не чувствует, значит, внутренняя защита есть, еще какая. Она не любит сына? Она не может ему простить? Будучи замужем за главой Инквизиции? Где логика?!

х х х

История знакомства его родителей выглядела так же неправдоподобно, как тридцать лет назад, когда о ней писали во всех таблоидах: Великий Инквизитор города Вижна заехал в гости к лицейскому другу, увидел юную девушку — невесту сына этого самого друга, без слов забрал ее к себе домой и женился через несколько дней. Таблоиды расписывали эту историю как сказку или мелодраму, источники посерьезнее добавляли с умным видом, что реальность бывает изобретательнее самой хитрой выдумки, но в этом сюжете не было реальности. Глядя на родителей, повзрослевший Мартин мог понять, что их объединяет теперь, — но тридцать лет назад их точно ничего не объединяло.

Выслеживая «Новую Инквизицию», просиживая ночи напролет в клубах, он однажды нарвался на очень неприятного собеседника. Человек лет пятидесяти, обрюзгший, очень пьяный, рухнул за столик напротив Мартина:

— Это молодой Старж? Или у меня галлюцинации?

— Второе, — вежливо ответил Мартин.

— Хорошо, — сказал пьянчуга, но не сделал ни движения, чтобы убраться из-за чужого столика. — Тогда послушай историю. Был некогда романтичный юноша, из хорошей семьи. И полюбил он девушку, чистую, как родник, и наивную, как бабочка. И собирался жениться на безродной и нищей, любовь же. Но девушка вовсе не была так наивна и, как выяснилось, так чиста. О том, что она ведьма, она жениху не сказала — забыла, наверное, это же такая мелочь…

Он говорил, жестикулируя, покачиваясь, рискуя свалиться со стула. Мартин встретился глазами с вышибалой у двери. Покачал головой: помощь не нужна.

— Пока юноша витал в облаках, — продолжал пьянчуга так громко, что его голос перекрывал музыку и оглядывались люди за соседними столиками, — она жила в его доме и клялась в любви, но одновременно решала свои проблемы… И решила! С человеком, который годился ей в отцы, но при этом был Великим Инквизитором, и под его покровительством у ведьмы настала безбедная жизнь… Или не безбедная? За такие вещи всегда прилетает… ответ. Расплата. Судьба — не дура, она долго запрягает, но потом ка-ак…

— У нас проблемы? — Вышибала обнаружился рядом.

— Старик очень пьян, — с сожалением сказал Мартин. — Мне пока не мешает.

— Ублюдок, — с ненавистью прошептал пьяница.

Вышибала оценил его дешевый мятый костюм, опухшее лицо и степень опьянения. Поднял с места и мягко, но неуклонно повлек прочь. Мартин с трудом разжал стиснутые под столом кулаки.

Он никогда не узнает, почему судьба Назара Митеца сложилась столь неудачно, и почему тот спился, и почему в разводе — судя по отпечатку кольца на безымянном пальце. Но Мартин знал совершенно точно, что тогда, тридцать лет назад, все было вовсе не так, как представляет себе отвергнутый жених.

А что там случилось на самом деле, Мартин понятия не имел.

х х х

Духовка изнутри была чиста, как хирургический стол: здесь никогда ничего не готовили.

— Эй, ты знаешь, как духовка включается? — Все, что она могла для него сейчас сделать — создать видимость нормальной жизни.

— На пульте справа, — отозвался он из комнаты. — А зачем, если есть микроволновка?

— Совсем не умеешь готовить?

— Я дома почти не ем.

— Ты дома почти не живешь…

Эгле включила духовку, выставила таймер, вытащила пиццу из морозильника. Прозрачная пленка не хотела поддаваться.

— Мартин? У тебя есть ножницы?

Двигаясь как сомнамбула, он вошел на кухню и открыл верхний ящик стола. Среди отверток, ножниц, молотков и кухонного хлама лежал пистолет. Эгле выпучила глаза:

— Травмат?

— Боевой. Служебный.

— А почему не в сейфе? — Эгле осеклась. — Прости, это не мое собачье дело, где ты держишь свое оружие.

— Нет, ты права. — Он вынул пистолет из ящика. — Я, когда шел ее искать… Майю… Не знал, брать или нет. Решил оставить.

— А против ведьмы, — Эгле сглотнула, — пистолет эффективен?

— Нет. — Он щелкнул дверцей сейфа в коридоре.

— Слушай, — Эгле прокашлялась, — а почему ты тогда… когда я… эти подонки из «Новой Инквизиции». Почему ты тогда пришел без пушки?

— Потому что перед этим я был в ночном клубе, а там рамка. — Он вернулся на кухню, взял ножницы из ее рук и снял упаковку с пиццы. — А я не хотел светить жетоном, и вообще… Я не представлял себе масштаб проблемы.

Она протянула руку и коснулась маленького шрама на его скуле:

— Ты бы мог дождаться полиции. Не лезть в мясорубку. Те пару минут, что они тебя месили…

— Это я их месил. — Он слабо улыбнулся.

— Со мной бы они провозились дольше, — прошептала Эгле.

Он обнял ее — на этот раз крепко:

— Все, проехали. Ничего не было. Я не позволю никому тебя обидеть, никогда.

х х х

Клавдий не поехал в аэропорт. Телефон Мартина не отвечал. Клавдий вернулся во Дворец Инквизиции и занял старинные апартаменты, в которых много лет никто не жил. Призраки инквизиторов прошлого глядели из каждого зеркала, прятались за пыльными шторами, вздыхали под огромной кроватью. Клавдий бродил по скрипучему темному паркету, слушая, как шумит за окнами бессонный курортный город.

— Помоги ему, девочка, — бормотал он под нос, и призраки инквизиторов, наверное, удивлялись. — Хорошая, добрая, храбрая девочка. Я не могу ему помочь, мать не может ему помочь. Никто не может, кроме тебя. Спаси. Он ведь тебя спас. Долг платежом… Глупости, мы не на базаре, просто вытащи моего сына из ада, в который он провалился. Вытащи его обратно в жизнь…

Пискнул телефон, пришло текстовое сообщение от Мартина: «Спишь?»

«Нет», — тут же ответил Клавдий. И ждал несколько длинных минут, не перезванивая. Он так редко бывал тактичным. Быть тактичным — выматывает.

«Я хочу забрать свой рапорт», — написал Мартин. Клавдий широко открыл окно, впуская воздух с запахом моря. Ему показалось, что ночь превратилась в день и светит ярчайшее солнце.

«Хорошо, — написал он в ответ. — Завтра с утра».

«Но ты можешь сместить меня приказом», — появился текст на экране. Клавдий криво улыбнулся и написал: «Не считаю нужным». И добавил: «Спокойной ночи».

Умиротворенный и расслабленный впервые за долгое время, он опустился на кровать, лег, раскинув руки, как на пляже, и зажмурился. Его сын заслужил и высокое положение, и признание, но больше всего Клавдию хотелось, чтобы Мартин был счастлив.

х х х

Ивге приснился Мартин — это не был ни вещий сон, ни кошмар. Она толком не помнила, что происходило во сне, но открыла глаза в три часа ночи, одна в супружеской спальне, поняла, что видела во сне Мартина и что больше спать не сможет.

Встала, накинула халат, спустилась на кухню, заварила чай. Клавдий рассказал ей, что случилось в Однице, в общих чертах. Если бы она спросила о подробностях — Клавдий не скрыл бы, но Ивга не стала спрашивать.

Она вспомнила: Мартину было шестнадцать лет, разговор происходил здесь же, на кухне, только статуэток на полке было меньше и стояли они по-другому. Он пришел с занятий со странно просветленным, фарфорово-белым лицом, и, едва его увидев, Ивга поняла, что он принес ей что-то. Событие. Новость. Сейчас он скажет.

— Мама, я бросаю школу и иду в инквизиторский колледж. — Он не любил долгих предисловий.

Стоял жаркий, душный, солнечный май. На Мартине были светлые шорты до колен, голубая рубашка в тонкую полоску и школьный галстук. В юридической школе галстук был единственным элементом формы, а галстуки Мартин всегда носил идеально, аристократически, а под настроение — изобретательно. Ни Ивга этому не учила, ни Клавдий. Он сам как-то выучился.

— Почему ты так смотришь?! — Он забеспокоился. — Как будто я сказал тебе, что задушил щенка и взорвал детский садик!

— А отец знает? — спросила она, с последней надеждой протягивая руку к телефону.

— Да. — Он обрубил надежду. — Отец меня отговаривал, я обещал еще подумать, и вот, я подумал.

— Можешь мне сказать, зачем?!

Он изменился в лице, посмотрел растерянно, с недоверием:

— А ты разве… не понимаешь?

— Хочешь власти? — спросила Ивга.

И, надо сказать, это была одна из самых неудачных реплик в ее жизни. Потому что он теперь смотрел на нее, будто не узнавая. Будто удивляясь, что за человек тут внезапно перед ним воплотился.

— Тогда объясни, чего ты хочешь?! — Она уже почти кричала.

— Спасать ведьм от инициации, — сказал он потерянно.

В его мире, оказывается, это само собой разумелось, Ивга прекрасно должна была его понимать.

— Принимать решения за других?

— Инициация — не решение! Это… болезнь! Если бы я захотел стать хирургом, ты бы сказала, что я садист и мне нравится запах крови?!

За его спиной стояла подростковая правота — непрошибаемая, как бетонная стенка. А Ивга не умела ему объяснить то, что познала на своей шкуре: противостояние человечества и ведьм не имеет «хорошего» решения. Инквизитор каждый день выбирает между отвратительным и кошмарным. Как ведьма после инициации становится чудовищем, внешне оставаясь человеком, — так инквизитор после десяти лет оперативной работы становится палачом, внешне оставаясь хорошим парнем. Власть над униженными и напуганными, противостояние изощренным и бесчеловечным, — такое сочетание факторов корежит человека, как пластиковый стаканчик в огне. А Мартин ничего не знал, он был ребенок, он держал на письменном столе модели гоночных машин и фигурки динозавров.

Ивге хотелось орать в голос. Еще немного, и на глазах сына она впала бы в истерику и окончательно потеряла лицо, но тут позвонил Клавдий — почуял ее горе на расстоянии. С телефонной трубкой Ивга ушла в спальню, там расплакалась, отведя трубку от лица, и беззвучно рыдала, пока Клавдий объяснял ей, что семьдесят процентов мужчин и восемьдесят пять процентов женщин никогда не смогут стать инквизиторами по чисто физиологическим причинам, что отсев на первом году обучения в инквизиторском колледже — половина всех поступивших, что Мартин ищет себя, что ломать подростка через колено — не метод, что есть еще время, чтобы все переиграть…

Когда Ивга теряла веру в человечество, она начинала думать о Клавдии, и это помогало.

х х х

Рейсовый самолет из Одницы приземлился точно по расписанию. Мартин сел в служебную машину, открыл компьютер, уставился на текст доклада, который знал на память: ему надо было привести себя в порядок — изнутри. Успокоиться. Собраться.

Он помнил слова комиссара Ларри, сказанные в горе и по пьяни: «Ты говоришь, профилактика, я говорю — за решетку. Ведьма — за решетку. И всё». Мартин знал, что большинство обывателей согласно с комиссаром. Но Мартин не ставил перед собой цели угодить обывателям.

Контроль над «глухими», вот что инквизиторы искали столетиями. Контроль. Известно, что кожу действующей ведьмы любой инквизиторский знак жжет, будто каленым железом; полвека назад некий изувер предложил татуировать «глухарок» — чтобы те избегали инициации из страха перед клеймом. Так появлялись на свет клейменые действующие ведьмы, искалеченные и от этого не менее злые. От людоедских опытов отказались за полной их бесполезностью.

А еще совсем недавно перспективной казалась идея GPS-маяков, вшитых «глухаркам» под кожу. Но маяки глохнут, а телефоны отключаются по воле действующих ведьм, равно как и камеры наблюдения, умные часы, инфракрасные датчики…

Водитель резко затормозил. Чудом не угодив под колеса, через дорогу метнулась девушка в мешковатой куртке. За ней, сокращая расстояние, перебежали улицу трое мужчин в черном: безрукавки из искусственного меха, накинутые поверх курток, делали их похожими на чучела волков. Девушка пропала из виду, но Мартин отлично знал, что ее догонят и что случится дальше.

— Чугайстеры, — плюнул водитель. — Ну вообще уже потеряли берега. Еще бы сплясали прямо на улице, уморили навку на глазах у всех… У них новый полигон на южной окраине, знаете?

— Не знаю, — отрезал Мартин. — И знать не хочу.

х х х

Он вошел в комнату для советов последним, и все головы повернулись к нему. Мартин увидел свое отражение в их лицах, как в зеркалах в балетном классе: все они знали, что случилось в Однице. У каждого из них был опыт борьбы и убийства, иногда такой, что и не признаться вслух. Все они мысленно ставили себя на его место в школьном актовом зале, кто-то сочувствовал, кто-то нет. Руфуса из Ридны за столом не было — он прислал вместо себя заместителя, очень печального человека лет сорока.

Ровно в одиннадцать началось заседание. В тридцать секунд двенадцатого Мартин начал свою речь:

— Последние события не оставляют нам выбора. Система надзора за неинициированными ведьмами должна быть пересмотрена.

Он чувствовал взгляд отца, тот смотрел без всякого выражения, но Мартину мерещился скепсис в его неподвижном взгляде.

— Я предлагаю три простых шага, — говорил Мартин. — Во-первых, ужесточить правила учета. Учтены должны быть все без исключения. Мы должны идти в школы и колледжи и прочесывать, поименно, поголовно.

— Ты прочесывал, насколько мне известно, — сказал Оскар из Рянки, развалившийся в кресле с величием императора.

— Протокол, — сухо уронил Клавдий.

— Вы прочесывали, куратор, — не меняя ни голоса, ни позы, повторил Оскар. — И это не помогло.

— Да, — сказал Мартин. — Одного этого шага недостаточно, но без него мы дальше не двинемся. Насколько мне известно, в Альтице, например, число неучтенных доходит до сорока процентов…

Соня из Альтицы надулась, как пузырь:

— В Альтице, куратор, особая специфика! Вы же знаете наши особенности — аграрная провинция. Огромные расстояния. Традиции! Если я потребую от всех деревенских бабок встать на учет, они просто разбегутся по болотам, и я не смогу их контролировать!

— Разрешите, я продолжу, — сказал Мартин с мягкой вежливостью, от которой Соня слегка побледнела. — Второй шаг — способы изоляции. Раньше мы отправляли «глухих» в тюрьму только за многократное систематическое неподчинение. Это неэффективно. Если мы видим социально неблагополучную девочку, над которой тень обряда висит, как… как пляжный зонтик… Мы должны иметь место, куда ее можно отправить. И это не тюрьма, а комфортное убежище с дружественной, спокойной обстановкой.

— Санаторий для ведьм, — пробормотал Виктор. — Что может быть проще. Кто будет оплачивать это удовольствие?

— Дешевле, по-вашему, казнить инициированных? — Мартин посмотрел Виктору прямо в глаза, и тот отозвался с вызовом:

— Дешевле. Сядьте со счетами, куратор, и посчитайте.

— Со счетами — на кассу. — Мартин цепко оглядел их лица, будто припоминая на будущее, кто с ним сейчас не согласен. — Ни одна ведьма, склонная к инициации, не должна быть предоставлена сама себе! Ее встретят, проведут по «ее пути», а результатом будет тень-знак, на который наступит ребенок. Или зверское преступление в школе со многими жертвами. Это дешевле?!

— Куда ни кинь, везде клин, — сквозь зубы сказала Соня.

— Клин-знак, — себе под нос пробормотал Оскар.

— Значит, третий шаг, — сказал Мартин. — Новый кодекс, где ясно, четко должно быть прописано, в каких обстоятельствах ведьма может лишиться свободы, в каких нет. Понятные и жесткие правила: несвоевременная постановка на учет — две недели в спецприемнике с разъяснительной работой. Нелояльность, определяемая субъективно, — административный арест на срок, избранный куратором. Не доведенная до конца попытка инициации — от трех лет до пожизненного стационарного контроля.

— Как жестоко, — с наигранным ужасом всплеснул руками Виктор. — Куратор Старж, вы ли это? А как же любовь? А как же гражданские права для ведьм, вы же тут недавно распинались?

— Опыт — неплохой учитель, — пробормотал Елизар из Корды, разглядывая свой протез.

— А гражданские права сохраняются, — серьезно сказал Мартин. — Для лояльных. Это договор между нами и ними. Ведьмы обязуются не проходить обряд. Мы обязуемся не лишать их свободы безвинно. Мы должны найти баланс. Это наша, если хотите, миссия.

Они все глазели теперь на Мартина, будто впервые видели. Даже Виктор глядел без обычной циничной насмешки. И только отец смотрел, по обыкновению, непроницаемо.

х х х

Клавдий смотрел на Мартина через стол.

Его сын восстал из пепла, поднял себя из развалин, собрал заново из лужи киселя. Клавдию хотелось обнять Марина, как ребенка, прямо посреди его речи, но его бы неправильно поняли, поэтому он просто смотрел, сплетя пальцы на столешнице, иронически приподняв уголки губ.

Мартин пытался сейчас исправить то, что уже случилось. Сам того не сознавая, он спасал светловолосую девочку из Одницы. Возможно, в мечтах спасал десятки других таких девочек, в будущем. Спасал себя — от чувства бессилия. Если бы Клавдий выступил с подобным предложением, все сказали бы, что он перегибает палку, но Мартин — Мартин с его «белыми перчатками» — был в этот момент страшно убедителен.

Кураторам понравилась его речь. Почти всем. Клавдий видел, как их изначальный скепсис переплавляется в поддержку. А ведь он будет идеальным Великим Инквизитором, подумал Клавдий. Лучшим за много веков. Не сейчас, конечно, а потом, когда лишится части иллюзий. Хорошо бы всех, конечно, но желать сыну стать инквизитором без иллюзий — вполне по-людоедски.

Принятию нового кодекса будут аплодировать и герцог, и публика. Все, кроме ведьм. И кроме Клавдия, но он, в отличие от ведьм, еще может что-то поменять сейчас. Отклонить идею Мартина. И, возможно, этим опять превратить его в груду развалин.

Соня налила себе воды, выпила, тыльной стороной ладони вытерла губы:

— В Альтице ваши меры не сработают. Какой спецприемник?! Я запру одну — остальные залягут на дно, и кто их будет разыскивать на пустошах? Вы?! Мне и так приходится проезжать сотни километров каждый день, поддерживать доверительные отношения…

— Значит, вам придется проезжать тысячи километров каждый день, — сказал Мартин. — Или передать пост тому, кто справится.

В его голосе Клавдий узнал собственные интонации.

— Это вы рановато меня поста лишаете. — Соня из Альтицы, всегда благоволившая Мартину, налилась кровью. — Это у вас пока еще руки коротки, раскидываться такими намеками… Это у вас в провинции мертвые дети, а не у меня!

Клавдий мог бы сейчас использовать ее ярость, как ядерное топливо, и не оставить от идеи Мартина камня на камне.

Он снова посмотрел на сына. Тот стоял, выпрямившись, высокий, поджарый и злой, с трехдневной щетиной на впалых щеках:

— Да. У меня в провинции мертвые дети, поэтому я пойду на что угодно, чтобы это не повторилось!

— Наш юниор показал зубы, да такие, что всех здесь сожрет! — с ухмылкой сказал Виктор из Бернста.

Не слушая его, вступилась Элеонора:

— У нас у всех свои традиции, зачем же манипулировать…

— Мне и так не хватает людей на участках! — Соня повысила голос. — Вы мне своих отдадите?!

Все заговорили разом: в поддержку Мартина, только Оскар принял сторону Сони, а Виктор ни на чью сторону не встал, просто глумился для развлечения. Заместитель Руфуса из Ридны, Иржи Бор, подавленно молчал. Он переживал тяжелый развод, и накануне Совета Клавдий жестоко отчитал его: Клавдий терпеть не мог, когда чьи-то личные проблемы сказываются на работе.

— Мне тоже не хватает людей, — говорила Элеонора, — но я почему-то не требую увеличить штат! Почему вам какие-то преференции?!

— Сравните плотность населения! — огрызалась Соня. — Если в Однице, например, все ведьмы гнездятся в городе, руку протяни, то у меня одного бензина уходит…

— За чей счет все эти благие намерения?! — гремел Оскар.

— Господа, — тихо сказал Клавдий, и они замолчали. — Не надо конфликтов…

Он сделал паузу. Они ждали, глядя на него, и прождали бы так хоть час, молча. Взгляд Мартина лежал у него на переносице, как пятно от лазерной указки.

— Последние события… не оставляют нам выбора, — сказал он наконец. — Я согласен.

У Мартина расширились зрачки.

— В течение тридцати дней от этого момента, — продолжал Клавдий, — спецприемники в провинциях должны быть расконсервированы, укомплектованы штатом и полностью подготовлены к работе. И они должны быть по возможности комфортны — мы изолируем ведьм не для того, чтобы наказать их, а чтобы спасти.

— То есть вы заранее сговорились, — саркастически подытожил Виктор.

Он хотел пошутить еще, но поймал взгляд Клавдия и замолчал.

— Но в Альтице… — уже с отчаянием начала Соня.

Клавдий остановил ее жестом:

— Я предлагаю компромисс: отдельный кодекс для каждой провинции. С учетом местных реалий. Мы долго предлагали нашим ведьмам одни только пряники… попробуем теперь кнут.

Мартин посмотрел в замешательстве: последние слова ему не понравились.

х х х

— Ты так смотрел, что я уже подумал, что ты размажешь меня по стене…

Клавдий поехал с ним в аэропорт, это была единственная возможность поговорить.

— А я и собирался тебя размазать.

— Тогда почему передумал?!

— Потому что в целом ты прав. — Клавдий ободряюще улыбнулся. — С точки зрения общественного мнения — Инквизиция проснулась от спячки и наконец-то показала зубы.

— Мне плевать на общественное мнение, — угрюмо сказал Мартин. — Моя цель — чтобы инициации прекратились. Вообще. Навсегда.

Ивга в чем-то права, грустно подумал Клавдий. Этот будет идеалистом до седых волос.

— Март, твой новый кодекс — на самом деле очень старый кодекс. Древний кодекс. Это традиционные репрессии, которые продолжались веками, а результат тебе известен…

— Нет, это договор, — упрямо повторил Мартин. — Баланс.

— Ведьма, признанная нелояльной, навсегда теряет свободу. Инквизитор, превысив полномочия, в худшем случае лишается должности. О каком балансе ты говоришь? Где предмет договора?

Мартин долго молчал. Потом повернул голову, посмотрел из-под упавших на лоб растрепанных волос:

— У меня один выход: доказать тебе на деле.

— Хорошо, — Клавдий кивнул, — доказывай. Я буду рад, если ты прав.

— Скажи маме… — Мартин запнулся. — А, ладно, не говори. Она все равно не поверит.

х х х

Горел камин. Пахло сухими травами. Клавдий до сих пор не вернулся, хотя близилась полночь. Пройдясь по комнате, Ивга задержала взгляд на фото Мартина-школьника, веселого, оживленного, нежного. Какой был чудесный мальчик. Какой добрый был друг.

Она вернулась за чистый обеденный стол, за свой ноутбук.

Инквизиторские архивы были полностью оцифрованы в последние тридцать лет, Клавдий, в отличие от предшественников, понимал их значение. При этом огромная часть древних текстов до сих пор не была переведена: инквизиторы прошлого не могли похвастаться знанием языков, а ведьм с университетским образованием и подавно не приглашали в хранилища. Что бы подумали древние палачи в черных балахонах, ознакомившись с содержанием Ивгиного компьютера?

Она углубилась в чтение. Инквизитор, подписавший свой труд «Зануда из Ридны», фантазировал о природе инициации в целом совершенно неправдоподобно, но кое-какие детали из его описания оказались удивительно точными. Ивге мерещилась в его тексте не то зависть, не то ревность: вероятно, триста лет назад этот человек, не очень благополучный, не очень здоровый, мечтал бы «пройти свой путь» и «родиться заново». Среди прочего он описывал обряд, отголоски которого попадались Ивге раньше, в других источниках. Обряд инициации под названием «Ведьмин круг» или «Ракушка»…

Открылись ворота снаружи, загорелся фонарь. Тихо скрежетнула и закрылась дверь гаража. Ивга посмотрела на часы: по крайней мере, Клавдий вернулся до полуночи.

Он вошел, на ходу стягивая куртку, усталый, осунувшийся:

— Не спишь?

— Работаю.

— Не расстраивайся, но у нас, похоже, будет новый кодекс… Можно мне чего-то съесть? Я понимаю, что поздно, но я как-то прогулял сегодня ужин, кажется, и обед тоже…

— Какой новый кодекс?!

На ватных ногах она прошла в кухню, включила чайник, вытащила из холодильника готовую кашу с овощами. Клавдий подошел и обнял ее за плечи:

— Не огорчайся. Паршивое время, приходится отвечать на вызовы.

Он все съел очень быстро, Ивга давно знала эту его привычку, он даже в ресторане ел, как солдат, дисциплинированно и скоро. Она поставила перед ним чашку чая; он немного расслабился, улыбнулся:

— Посиди со мной. Пять минут.

— Хоть до утра.

Она уселась напротив. Ее немного знобило.

Он заговорил, все еще улыбаясь. Ивга слушала его, сплетя пальцы, закусив губу, его голос доносился будто издалека:

— …Мартин честно пытается уберечь ведьм от инициации. Всех. Пойми его, пожалуйста.

— Ага, — пробормотала она.

— Он был привязан к девочке. Это очень страшно, когда вот перед тобой живой человек, которого ты знаешь, опекаешь… и на другой день в его оболочке — потусторонняя тварь.

Ивга опустила голову. Клавдий взял остывшую чашку с чаем:

— Идем спать?

— Ага. — Ивга кивнула. — Минуту, я сейчас.

Она сложила в посудомоечную машину пару тарелок. Несколько секунд постояла, оцепенев, глядя в пространство. Тряхнула головой, взяла себя в руки.

Когда она вернулась в гостиную, Клавдий, задумавшись, глядел на огонь в камине. Отсвет ложился на его лицо.

— Клав, — слабым голосом начала Ивга, — ты говорил, у него новая подруга — ведьма?

— Точно.

— И как он… готов отправить ее в изолятор?

Клавдий прошелся по комнате, остановился у стола:

— Он верит, что не придется. Его подруга — это же совсем другое дело, — в его голосе проскользнул сарказм, — она даже не задумается об инициации, она никогда…

Его взгляд упал на экран открытого ноутбука — тот до сих пор светился, потому что Ивга, подключив компьютер к сети, не заботилась об энергосбережении. Клавдий мигнул, секунду помолчал, поднял глаза:

— Это что?!

Под его напором она попятилась. Она была уверена, что на экране отображается текст, для непосвященного похожий на замысловатый орнамент.

— Ивга, — сказал он тяжело. — Я стараюсь вести себя как человек, а не как инквизитор… Не шпионю за тобой, не лезу в документы… Ты хоть бы для виду соблюдала условности. Хоть бы ноут закрыла.

— Клав…

Он кивнул на экран:

— Если я не учил лингвистику с историей древней литературы, думаешь, я не пойму, что ты читаешь?

— Да, — сказала она после паузы, и это было целиком в традициях их семьи. — Я думала, что не поймешь, но…

— Приметная форма записи, нумерация строф не по порядку, — сказал он сквозь зубы. — Пятая, седьмая, десятая… Этот текст был переведен, я его читал и отлично помню. «Инициация, шаг за шагом, как они проходят свой путь».

— Садись, пять, — пробормотала она хрипло.

— Мы же договорились, что ты не будешь заниматься историей обряда!

«Клав, это не то, что ты думаешь».

Она ничего не сказала. Давным-давно они понимали друг друга без слов.

Часть третья

Эгле прилетала в пятницу. Каждую пятницу. Одним и тем же рейсом, который приземлялся в пять вечера.

В понедельник она мучила коллег и устраивала скандалы. Во вторник была мрачна и депрессивна.

В среду у нее будто открывались заново глаза. В четверг она засыпала счастливой.

С утра по пятницам она была — фонтан идей, поставщик новостей, источник энергии. Как бы сложно ни шел проект, сколько бы непредвиденных проблем и завалов ни набиралось в течение недели, Эгле веселилась и острила, принимала только правильные решения и никогда не шла на конфликт, даже если ее нарочно провоцировали. Она танцевала на льду, витала в облаках, напевала сквозь зубы. За ее спиной переглядывались, ей было наплевать.

Она ехала в аэропорт прямо с работы. Ей хотелось, чтобы полет поскорее закончился — и чтобы не кончался никогда. Ожидание встречи было как соль пополам с медом. Когда самолет касался полосы, по ее коже начинали бегать мурашки.

В коридоре у зала прилета она замедляла шаг, будто испугавшись. Сейчас она его почует. В любой толпе. Не глядя. Это может напугать. Это слишком острое впечатление.

Она выходила в зал, и на нее обрушивалась волна — мурашки, вперемешку холодные и горячие, электрические искры на коже, сполохи перед глазами. Она шла, лавируя в толпе, не замечая толпу, и в первый миг, когда Эгле обнимала Мартина, у нее было чувство, что она из жарко натопленной бани бросается в ледяную прорубь.

Она не разжимала рук, стоя рядом, прижавшись к нему, и холодные мурашки становились щекотными, Эгле казалось, что она плывет в бассейне с шампанским. Мартин клал ей ладони на плечи — горячие и ледяные ладони.

— Поехали, — решительно говорила Эгле.

Он брал ее рюкзак, сжимал ее руку и вел за собой на тот этаж парковки, где удавалось в этот загруженный час пристроить серый «Лебедь».

В машине они начинали целоваться, Эгле пьянела без глотка алкоголя, и много раз так бывало, что ей хотелось и продолжить тут же, в машине на парковке, но она стеснялась, что Мартин, мальчик из хорошей семьи, может посчитать ее желание вульгарным. Сегодня она не удержалась и намекнула, что ей хочется экстрима. Почти сразу же эмоции в салоне сгустились настолько, что сама собой включилась противоугонная сигнализация.

— Ревнивая скотина, — сказал Мартин, обращаясь к машине. — Еще лампочками помигай.

Эгле хохотала всю дорогу, успокаивалась было — и снова начинала смеяться.

В его квартире у нее были свои тапочки, своя полка в шкафу, гора курортных вещей, завезенных впрок. Пакеты с сушеной лавандой валялись у изголовья. Никогда и ни с кем Эгле не испытывала ничего подобного — если с прежними партнерами она привыкла верховодить в постели, то Мартин завораживал ее, как удав мышонка. Это было похоже на безумный танец — он вел ее, всякий раз другой дорогой, проводил через дикую чащу, сквозь почти невыносимый, мучительный накал, так, что она стонала, плакала и повторяла его имя, а потом вытаскивал на высочайший пик и чуть ослаблял хватку. И тогда уже она с новой силой отвечала ему, мир взрывался, Эгле орала, не стесняясь, и долго, очень долго они опускались с небес на землю — единым существом, растворившись друг в друге.

— Март, — она прижималась лицом к его лицу, — у меня никогда такого не было. Меня разносит в клочья. Это потому, что я ведьма, а ты инквизитор?

— Это потому, что я люблю тебя. У меня тоже никогда такого не было.

Они повторили приключение дважды. Долго лежали, сплетясь, как морской узел. Заснули на несколько минут — и проснулись одновременно.

— Эгле… ты есть не хочешь?

— Среди ночи?!

— Это в Вижне «среди ночи». А в Однице, говорят, только начинается самое интересное. Поехали?

х х х

В центре города было светло, как днем, и людно, как на базаре. Над озером вертелось колесо обозрения, ежесекундно меняя цвет и рисунок, представляясь то ледяной глыбой, то стеной джунглей, то пылающим метеоритом. Фейерверк заканчивался с одной стороны неба и тут же начинался с другой. Над головами проносились вагонетки роликового поезда, ветер доносил панические крики туристов, только что осознавших свои проблемы с вестибулярным аппаратом.

— Пойдем на самую высокую горку, — сказала Эгле.

Они поднялись на крышу пятидесятиэтажного здания, отстояли короткую очередь и погрузились в вагонетку. Фиксаторы безопасности, похожие на хомуты, не давали обниматься. Эгле взяла Мартина за руку:

— Не боишься?

— Боюсь, — сказал он честно. — У меня, по ходу, обострились все противопоказания, что у них указаны на табличках: гипертония, сколиоз, беременность…

И они обрушились с горы в свободном падении, вертясь по спирали, пролетая мертвые петли, вопя, визжа и улюлюкая, благо в общем хоре пассажиров никто не мог точно сказать, кому принадлежит самый напуганный вопль.

— Круто? — спросил Мартин, когда тележка вышла на финишную прямую.

— В постели с тобой круче в сто раз, — сказала Эгле.

— Тогда что мы тут делаем?!

Они так и остались голодными.

х х х

Он провел раннее субботнее утро, пытаясь приготовить оладьи по рецепту из сети. Оладьи сгорели по бокам, оставшись сырыми изнутри. Мартин выбросил их, вымыл сковородку и поджарил гренки с яичницей.

— Язык проглотить, — сказала Эгле и действительно съела все до крошки. — Спасибо, родной. Я тебе подарок привезла.

В этот раз, кроме рюкзака, с ней была мягкая дорожная сумка. Мартин ждал в кабинете, пока Эгле не позвала его. Тогда он вошел в спальню: на постели был разложен средневековый аристократический мужской костюм, и Мартин явно видел его раньше.

— Собственность студии, — сказала Эгле. — Я позаимствовала ненадолго. Я это моделировала и в основном шила, а вчера меня как оглоблей между ушей: твой же размер!

Это был костюм из «Железного герцога». Вместе с Эгле Мартин смотрел картину уже четырежды, всякий раз все с большим интересом, и прекрасно узнавал сейчас и узор ткани, и воротник, и манжеты.

— Ты хочешь, чтобы я это надел?!

— Его почистили, он почти стерильный. Если ты насчет гигиены.

— Но… зачем?

— Ты никогда не бывал на карнавале? Даже в детстве? Март, примерь. Будет обалденно, вот увидишь.

— Ладно, — сказал он, захваченный ее азартом. — Ты выйди, пожалуйста, пока я буду путаться в штанинах и выглядеть смешно.

— Жду, — сказала Эгле. — Подай знак, когда будешь готов.

Он позвал ее очень скоро:

— Слушай, а у гульфика есть отдельная застежка или они так и ходили — нараспашку?

х х х

— Ты посмотри на себя! Ты только посмотри!

Она сконструировала этот костюм для идеального, фантастического героя, она вложила в него слишком много себя, своего представления о благородстве и милосердии. То, как эта одежда и этот человек подошли друг другу, привело ее в священный трепет. Эгле в восторге бегала вокруг, поправляя детали, разглаживая кое-где примявшиеся кружева.

Мартин остановился перед зеркалом:

— Как этот пафосный тип оказался у меня в квартире?

Входя в образ, он выпрямил и без того прямую спину и вздернул подбородок. Эгле казалось, что в глазах у него отражается свет далекого огня, но не чадных инквизиторских факелов, а белых свечей в бальных залах и на военных советах, сигнальных костров и походных очагов. У него было тонкое, аристократическое, властное лицо — по крайней мере, те несколько секунд, пока он не состроил ей рожу.

— Не балуйся! — Эгле возмутилась. — Я тобой любуюсь, а ты…

— А я стесняюсь. Ты так смотришь, что мне хочется влезть на табуретку и прочитать стишок.

— Тебя надо снимать!

— С табуретки? С должности?

— В кино!

Она притащила из кухни фольгу для запекания, которую сама и купила на прошлой неделе, и рассеяла по комнате солнечный луч, лежащий на подоконнике. Для съемок ей нужен был хоть какой-нибудь свет.

— Настанет день, — бормотала Эгле, — и я притащу тебя в студию в Вижне, и ты не отвертишься. Я устрою профессиональную фотосессию… Теперь представь, что у тебя на боку висит меч.

Он положил руку на воображаемый эфес. Эгле забралась на стул и сняла его сверху, спустилась, подступила вплотную, отошла, уперевшись лопатками в стену:

— Посмотри на меня! А теперь сюда! А теперь не смейся, сделай каменное лицо… Я сказала — каменное! Тебе только что донесли, что битва проиграна!

— Какая битва?!

— Решающая! Ты поставил на карту все, но твое войско разбито врагом, остатки разбежались…

— Это почему еще?

— Потому что союзники предали тебя! Ага! Во-от! Вот это взгляд, теперь верю! А сейчас стань у окна и смотри вдаль, на огромное вражеское войско, которое уже подходит к стенам крепости…

— Ну крепость-то ты мне позволишь отстоять?! — Он посмотрел с тревогой.

— Вряд ли, — злорадно сказала Эгле, продолжая щелкать. — У тебя жалкий гарнизон, а у врага — много тысяч латников с катапультами!

— Зато у меня лучники с бронебойными стрелами, — сказал Мартин хищно, — горящее масло, раскаленное олово, требушеты и неслыханный боевой дух.

Эгле подключила вспышку и сверкала теперь, как молния, не останавливаясь ни на секунду:

— Что станет с боевым духом, когда у защитников закончится еда?

— Никто не сдастся! Я выйду на стены в первых рядах!

Кружевной воротник лежал на его плечах самым естественным образом, а темно-синий бархат с золотым шитьем гармонировал с цветом волос и сверкающих глаз. Эгле не прекращала съемку:

— Правильно! Иди! Победа или смерть! Ты рыцарь, Мартин, а не…

Она хотела сказать «а не инквизитор», но прикусила язык. Есть границы, которые пересекать не следует.

х х х

В воскресенье, во второй половине дня, его начинали теребить и дергать. То есть дергать его пытались и раньше, начиная с вечера пятницы, но Мартин решительно переносил все вопросы на понедельник или отключал телефон.

В воскресенье работа шла за ним по пятам, как изголодавшийся зверь. Телефон звонил каждые полчаса.

— Понимаешь, — говорил Мартин виновато, — раньше я в эти дни брал дежурства, ходил в патрули, всех консультировал по первому требованию. Они привыкли, что у меня нет выходных.

— Пусть отвыкают.

— Я говорю то же самое. Но у меня нет такого таланта, как у отца, который одним взглядом всех доводит до истерики.

Они сидели на холодной и почти пустой набережной. Солнце опускалось в море, это был безыскусный честный закат с парой крохотных облаков на чистом небе, с белой полоской от пролетевшего самолета, с медным, как сковородка, огромным диском, едва коснувшимся горизонта.

— Представь, вот так и замрет, — сказала Эгле. — И не будет опускаться, зависнет. Люди забегают, запаникуют…

— А мы будем сидеть и смотреть. — Мартин обнял ее, она зарылась носом в его мягкий шарф.

В сотне метров, на пляже, профессиональный фотограф со штативом и камерой снимал на фоне солнца девушку в купальнике, та прыгала, ходила колесом, замирала в балетных позах и, кажется, совсем не чувствовала холода.

Эгле засмотрелась на нее, а потом, скосив глаза на Мартина, вдруг поняла, что он сейчас не здесь. Не с ней. В другом месте. Эгле стало обидно.

— О чем ты думаешь?

Он спохватился:

— Извини. Замечтался.

— Нет, ну серьезно, что тебя так увлекает?

— Проклятый новый кодекс, — сказал он отрывисто. — Но мы об этом говорить не будем, и так уже мало осталось времени… Поехали ужинать?

Они много чего успели за эти два дня. Жарили рыбу на мангале под навесом, на почти пустом зимнем пляже. Смотрели кино, валяясь в постели, Эгле пересказывала ему биографии всех актеров и хвалилась личными знакомствами, а он удивлялся, как ребенок. Катались на машине по окрестным горам и ели мороженое под огромными соснами. Выходили в море на моторной яхте и загорали на разогретой солнцем палубе, пока капитан, он же кок, он же официант, накрывал в каюте ужин. Грелись у камина в прибрежном ресторанчике. И каждую минуту помнили, что самолет уже заправлен, что он выруливает на взлетную полосу — тот самолет, который унесет ее обратно в Вижну.

х х х

— Сегодня суббота? — Эгле зевнула, не открывая глаз.

— Понедельник. — Он обнял ее под одеялом.

— Суббота, — повторила она упрямо. — Я хочу субботу. Я не хочу никуда улетать.

— Оставайся.

— Когда-нибудь всех пошлю и останусь. — Она потерлась лицом о его подбородок. — А который час?

— Полвосьмого.

— Сколько?!

Она вскочила и рысью убежала в ванную. Мартин поднялся тоже; конец каникул — вот что он чувствовал. Конец прекрасных каникул длиной в два дня и две ночи. Потом у Эгле начнется съемочный период и она вообще не сможет к нему прилетать.

— Ты меня отвезешь? — Она вышла из ванной, на ходу расчесывая влажные волосы — сиреневые у корней и жемчужные на кончиках.

— Нет, я брошу тебя ловить попутку.

Эгле улыбнулась, стоя перед зеркалом. Собрала волосы на затылке, защелкнула янтарную заколку:

— А тогда позавтракаем в аэропорту? Если успеем?

Мартин кивнул, хотя знал, что они не успеют. Нечего было дрыхнуть.

Они стояли, обнявшись, в очереди на предполетный контроль. Потом он нехотя отпустил ее, Эгле ускользнула через рамку и с той стороны помахала ему рукой. Всякий раз, провожая ее глазами, он чувствовал себя так, будто ему без наркоза отнимают руку.

Через несколько минут она перезвонила:

— Я уже в самолете. А ты где?

— Сижу в кафе, вижу взлетную полосу, помашу тебе.

— Март, я закончу этот проект и перееду в Одницу, — сказала она очень серьезно. — Обещаю.

х х х

Во Дворце Инквизиции его ждала работа, которую нельзя было больше откладывать. Мартин всерьез воспринял слова отца: «Доказывай. Я буду рад, если ты прав». Мартин мечтал о дне, когда отец скажет: «Ты прав, у тебя получилось». Беда была в том, что, пытаясь сконструировать убежище для ведьм, он раз за разом обнаруживал себя за строительством тюрьмы.

Мартин перекраивал планы и переписывал нормы кодекса. Он подгонял ремонтников, инструктировал охранников, подбирал сотрудников в будущий изолятор, тем временем на стол во Дворце Инквизиции горой валились отчеты, статистические сводки, взаимные жалобы, которые его коллеги с удовольствием подавали друг на друга, наверное, затем, чтобы развлечь верховного инквизитора, которому иначе нечего было бы делать.

Он сидел в ненавистном парадном кабинете, делая ненавистную и ненужную работу, чтобы взяться за тяжелую, но хотя бы необходимую, когда перезвонил референт с горячей новостью: патруль взял ведьму с фальшивым регистрационным удостоверением. Мартин поначалу не поверил.

Свидетельство почти не отличалось от настоящего, сканер реагировал зеленым огоньком. «Обновлять» его ведьма могла сама и на этом погорела: патрульный обратил внимание на очень странную дату пройденного контроля — послезавтра. Выяснилось, что ни в какие реестры имя девушки не внесено. Четыре месяца назад она приехала из Альтицы — сбежала с далекой фермы в большой прекрасный мир, где носятся чайки над волнами и гудят белые пароходы. Устроилась официанткой в кафе. Снимает жилье вместе с подругами. На учете никогда не состояла, документ купила за небольшие деньги. Относительно небольшие, конечно, — девушке-официантке ради них надо работать месяц, причем без выходных.

Деньги она перевела на некий телефонный номер, сообщив свое имя (номер, естественно, одноразовый). Карточку взяла на другой день из закладки. Обратиться к специалисту посоветовала подруга…

— Имя подруги?

— Я не помню. — Она честно мигнула глазами.

— Милая девушка, — нехорошим голосом сообщил ей Мартин. — Я не знаю, как в провинции Альтица, но у нас за обман Инквизиции сажают в темный подвал с колодками и цепями.

Через несколько минут у него был список из пяти фамилий: ни одной нет в базе зарегистрированных ведьм. Еще через два часа всех привезли во Дворец Инквизиции, и Мартину даже не пришлось грозить: он просто накинул черный капюшон и поглядел на них внимательно сквозь прорези.

Правда выскочила наружу, как ошпаренная: парень одной из ведьм подрабатывал в припортовом инквизиторском офисе, обслуживал компьютеры и заодно, как выяснилось, лазал по служебным сейфам. Сначала ему пришло в голову сделать подарок своей девушке — почти настоящую карточку, с которой не надо ни становиться на учет, ни таскаться каждый месяц на контроль. Потом девушке пришло в голову продавать эти карточки подругам. Дело процветало пять месяцев, сколько всего было клиенток, ведьмы не знали; Мартин вызвал районного инквизитора, под носом у которого почти полгода совершалось преступление.

После обеда позвонил комиссар Ларри, который обязательно откладывал все другие дела, если Мартин его о чем-то просил. Парня, продававшего карточки, задержали, его компьютер распотрошили, нашли шаблоны документов и имена всех заказчиц: пять известных плюс еще семь новых. Все родом из Альтицы.

— Патрон, — сказал пожилой, ответственный инквизитор, к которому Мартин всегда чувствовал симпатию. — Я ничего не понимаю в компьютерах. В ведьмах — да, в проклятых машинах — нет. Если вы сочтете, что меня надо уволить с позором, — я не стану жаловаться.

— Ни один компьютер до сих пор не прошел инициацию, — сказал Мартин. — Сделайте выводы и вернитесь к обязанностям, пожалуйста.

Он заехал в полицейский участок, чтобы посмотреть на задержанного. Парень неуверенно улыбался:

— Я готов заплатить штраф. Не так уж много я заработал, все было не ради денег… Это игра, проба новых возможностей…

— Покушение на убийство, — сказал Мартин. — Умысел, ведущий к массовым жертвам.

Парень не поверил:

— Ерунда какая-то. При чем тут я?

— Ларри, — Мартин обернулся к комиссару, — дай ему уголовный кодекс.

Комиссар снял с полки потрепанную книгу в бумажной обложке.

— Страница пятнадцать, — сказал Мартин. — «Препятствие деятельности Инквизиции», пункт второй — «Вмешательство в процесс инквизиторского контроля».

Парень читал, шевеля губами, бледнея, зеленея, покрываясь испариной:

— Но ни одна же из них не прошла инициацию! Ничего не случилось, никто не умер! Нет ущерба! За что?!

— Получишь по минимуму тогда, — примирительно сказал Мартин. — Учитывая раскаяние… до трех лет.

Парень грохнулся в обморок, Ларри вызвал врача. Мартин ушел; глупость этого мира иногда казалась ему худшим из зол. Куда не дотянется зло — там радостно справится глупость.

х х х

Клавдий тупо разглядывал документ, поданный ему на подпись: Руфус назначил себе нового заместителя. Дней десять назад Клавдий говорил с Иржи Бором, своей креатурой в Ридне, и тот, конечно, не собирался в отставку. Руфус зарвался, заигрался, решился на открытое неповиновение?!

Он перезвонил в Ридну, очень официально, через референта:

— Да погибнет скверна… Я хотел бы знать, куратор, за что вы сместили господина Бора.

— Он умер, патрон. Сердечный приступ.

— Почему мне никто не сообщил?! — Клавдий поперхнулся.

— Вы получите информацию в плановом отчете. — Голос Руфуса, и без того холодный, сделался ледяным. — Мы сделали все, что полагается: торжественные похороны…

— Когда это случилось?

— Неделю назад.

— Он не был болен. — Клавдий почувствовал странный привкус во рту. — Как здоровый сорокалетний человек может умереть от сердечного приступа?!

— Патрон, вы же знаете его обстоятельства. — Руфус кашлянул, его голос изменился. — Развод…

— Мне очень жаль, — сказал Клавдий после паузы. — Я хотел бы прислать соболезнования его детям.

— Мы подготовим, патрон. — Голос Руфуса повеселел. — Вам останется только подписать.

Облегчение, даже радость в его голосе — Клавдию померещилось или нет?

С точки зрения предписаний — да, о смерти провинциального инквизитора куратор может не сообщать сразу, а внести информацию в отчет. С точки зрения здравого смысла… Руфус знал, что Клавдий опекает Иржи Бора. Естественно, нормально было бы позвонить. Руфус, конечно, та еще свинья. Но почему он так обрадовался, когда Клавдий заговорил о соболезнованиях?

Клавдий перезвонил в Ридну, теперь уже напрямую:

— Руфус, не могу не спросить… вы уверены, что ведьмы не имеют отношения к смерти Иржи Бора? Если я приеду с инспекцией, например, поговорю с врачами, устрою эксгумацию, — вы уверены, что ваша версия подтвердится?

— Это не моя версия, — сказал Руфус с омерзением в голосе. — Это единственная правда, отраженная в документах! Добро пожаловать в Ридну. Мелочность, недоверие, игнорирование писаных и неписаных норм, паранойя, в конце концов… все это к вам не имеет ни малейшего отношения, патрон. Но приезжайте. Убедитесь сами.

— Я подумаю, — сказал Клавдий и с тяжелым сердцем закончил разговор.

Он симпатизировал Иржи, он его вырастил здесь, в Вижне, тем неприятнее было сознавать, что он вовсе не чувствует подобающей скорби. Только тревогу. Способен ли Руфус выдать убийство инквизитора за смерть от естественных причин? Или Клавдием движут мелочность, недоверие, паранойя — и далее по списку?

— Патрон, — сообщил референт. — Звонок из Одницы, от куратора.

Клавдий сжал зубы: этого еще не хватало. Мартин звонил по официальному каналу, когда у него были проблемы.

— Да погибнет скверна, — сказал Мартин в трубке ровным бесстрастным голосом.

Клавдий похолодел:

— Я слушаю.

— Я прошу срочно подписать новый кодекс для округа Одница, патрон. Прямо сейчас, сегодня. Я выслал документ.

Клавдий открыл свой компьютер: в новом кодексе Мартина было двадцать пять страниц.

— А прочитать все это сначала можно? — спросил Клавдий с отвращением. — И что за спешка?

— У меня дюжина «глухих», злостно неучтенных и потенциально нелояльных.

— Сколько?

— Двенадцать человек.

— После заявлений о стопроцентном учете?!

— Это Одница, — отрывисто сказал Мартин.

Клавдий потребовал подробностей. Мартин вздохнул в трубке, как-то устало и очень по-детски, и заговорил. Клавдий слушал его, оскалившись. Подтянул к себе блокнот, сделал пометку: «Карточки. Чипы».

— …И теперь они сидят во Дворце Инквизиции, в караульном помещении, — сухо закончил Мартин. — Официально до начала действия кодекса еще три дня, но спецприемник почти готов… И я готов. С меня хватит мертвых детей.

— Мартин, — сказал Клавдий очень мягко. — Это не твои неучтенные ведьмы. Это ведьмы из Альтицы. Подними трубку. Свяжись с Соней. Поставь перед фактом: вот ее так называемые «традиции». Посади их на самолет за счет Инквизиции Альтицы. Пусть их встречают в аэропорту, ставят на учет, сажают под арест — это уже не твое дело.

— Соня будет в восторге, — пробормотал Мартин.

— …И параллельно сбрось мне рапорт. Тогда я с ней буду говорить, а не ты.

— Не хочу ее подставлять.

— Мартин, мы не в младшей школе. Пусть она осознает наконец-то проблему и пусть подготовит вменяемый кодекс, а не бумажку на «отвяжись».

— Они такие наивные, — тихо сказал Мартин. — Не злые, а… как дети. Я не отправлю их ни в какую Альтицу. Попробую вправить мозги, в крайнем случае запугать… Раз уж они мне попались, это моя забота, а не чья-то.

— Ясно, — отозвался Клавдий после паузы. — Рапорт все равно пришли. Я его заброшу в киберотдел — пусть ищут уязвимости в учетных свидетельствах… Мне принесла сорока на хвосте, что ты стал отдыхать по выходным.

— Я окружен шпионами, — обреченно пробормотал Мартин.

— Передай Эгле, что я перед ней преклоняюсь. Прямо в таких выражениях.

— Да погибнет скверна, патрон.

— Да погибнет скверна…

Клавдий положил трубку и несколько минут сидел, задумавшись, то улыбаясь, то саркастически кривя губы. Нет, он не поедет с инспекцией в Ридну. Нельзя быть таким параноиком.

х х х

По четвергам Ивга читала лекции в политехническом колледже. Никаких ведьм — чистая лингвистика.

В первом ряду аудитории сегодня присутствовал невысокий человек лет сорока. Студенты поглядывали на него с недоумением. Инквизитор-оперативник, конвоир, приставленный к ней Клавдием, физически мешал ей: она чувствовала его, как нудную зубную боль. Фоновую боль, которая никогда не проходит. Она дважды просила Клавдия поменять конвоира, этот был уже третий, Ивга героически пыталась привыкнуть к нему, но ее великолепная защита не держала.

Она прекрасно понимала, что дело не в инквизиторе: тот был, наверное, хороший человек, флегматичный, ответственный. Дело было в его функции: с некоторых пор Ивга ходила под конвоем, хотя Клавдий говорил «под охраной». Он именовал конвоиров телохранителями, но от этого их роль не менялась, и у Ивги ныли все зубы, и лекция не приносила облегчения.

В группе второкурсников, приходивших на третью пару, училась ведьма — единственная политехническая ведьма на несколько тысяч студентов. Перед лекцией Ивга подошла к конвоиру и сухо изложила проблему; тот согласился посидеть в коридоре. Но девушка, конечно, все равно его почуяла перед входом в аудиторию и расстроилась.

После лекции она подошла к Ивге:

— Я прошу прощения, госпожа Старж, у меня вопрос не по теме… Конфиденциальный. Эти новые нормы… их что, будут применять?!

Ивге следовало поговорить с ней тактично и бережно, подбодрить, пошутить, — но постоянная боль выматывала и вымывала чувство юмора.

— Вы состоите на учете?

— Да…

— Вы хотите пройти инициацию?

Девушка отпрянула:

— Нет…

— Тогда совершенно не о чем беспокоиться, вы лояльны и благополучны. — Ивга сухо попрощалась и ушла, уводя за собой конвоира.

Студентке было восемнадцать, она понятия не имела, как тридцать лет назад выглядела процедура обыкновенной постановки на учет, Ивга могла бы много рассказать ей о тех временах. Но девушка в своем потрясении была права, а Ивга в ее лицемерии — отвратительна. Честнее было бы сказать девочке, что темные времена возвращаются.

Однажды получив добро на «профилактические аресты», инквизиторы не смогут остановиться — для них это легкий путь. И Клавдий, похоже, не сможет остановиться. Рано или поздно ему придет в голову, что для безопасности Ивги ее надо посадить в клетку.

Она решительно отвергла предложение конвоира ехать домой; сидеть под домашним арестом физически комфортнее, но морально невыносимо. Напротив колледжа был огромный парк, в это время дня и года почти пустынный, туда-то Ивга и направилась.

Судя по лицу конвоира, тот терпеть не мог пешие прогулки. Ивга поймала себя на злорадстве: она хоть как-то может досадить ему. Отомстить за то, в чем бедняга не виноват. Пока шагаешь, уменьшается боль, на ходу приходят дельные мысли. Она отдала Клавдию рабочий ноутбук, но на ее память он не претендовал.

Как произошло осквернение обряда? Кто и когда провел первую «скверную» инициацию? Зачем? А главное, как вышло, что в результате на земле не осталось ни одной «чистой» ведьмы? Целительницы, созидательницы, умеющей не разрушать, а чинить, лечить, а не ранить?

Возможно, «чистые» были беззащитны, думала Ивга. Возможно, их истребили их же соседи — обыкновенные люди, без благодарности, из страха перед тем, что не могли понять… Возможно, «скверна» была попыткой ведьм защитить себя, и какое-то время «добрые» и «злые» существовали одновременно… Но выжили, естественно, те, кто умел убивать; теперь, инициируя друг друга, ведьмы снова и снова воспроизводят оскверненный обряд. Как разомкнуть порочный круг, если его можно разомкнуть?

Она вытащила из кармана телефон; до проверки телефона Клавдий не унизился, но в трубке и не было рабочих материалов, кроме одного. Фотографии разрушенной каменной плиты с текстом, достопримечательность провинции Ридна. Из-за сети трещин текст невозможно было прочитать — даже Ивге. Одно слово читалось определенно: «скверна», а остальные давали широкий простор для толкований. «Мир»? «Голод?» «Люди»? Ивга много раз распечатывала фотографии, обрабатывала их в графическом редакторе, всматривалась в сеть трещин. Из-за чего развалилась плита, если другая, рядом, тоже с текстом, прекрасно сохранилась?

Поблескивали лужицы на краю аллеи. Пустовало летнее кафе — деревянный домик с резными балясинами. Ивга шла по своим следам: девятый или десятый большой круг, ее отпечатки темнели на кирпичной дорожке, подернутой тончайшим слоем снега. Неподвижно сидели утки на воде незамерзшего озера. Стояла мягкая, деликатная зима: ее предшественницы в прежние годы были куда суровее.

Конвоир замерз, выбился из сил и проголодался:

— Я прошу прощения, госпожа Старж. Но скоро стемнеет…

— Я не боюсь темноты, — сказала Ивга. — А вы?

Теперь он злился на нее. Прекрасно. Зубная боль стала сильнее, и еще сильнее, ну что это такое, ни в какие ворота не лезет…

Она обернулась: конвоир стоял, расставив ноги, чуть согнув колени, наклонив вперед голову. Его глаза метались туда-сюда, ноздри дрожали.

— Что происходит? — спросила Ивга, заранее зная ответ.

— Здесь ведьма, — сказал он отрывисто. — В радиусе… рядом.

Его короткие седеющие волосы поднялись, как по стойке «смирно»: опытный оперативник, он переходил в боевое состояние. Ивгу начало подташнивать рядом с ним.

— Оставайтесь на месте, — сказал инквизитор. — Не сходите с места!

Странной походкой, перемещаясь рывками, он двинулся прочь от дороги, по направлению к летнему кафе, в сумерках похожему на старинную избушку. Ивга прижала ладони к вискам; ей было почему-то страшно смотреть, как он идет. Она вдруг представила, как оттуда, из-за темного строения, кинется чудище с крючковатым носом и растрепанными седыми патлами.

— Не ходите туда! — крикнула она инквизитору в спину. — Вызовите подмогу!

Не обернувшись, тот скрылся за деревянным строением. Либо он знал про невидимую ведьму больше, чем Ивга, либо, наоборот, значительно меньше. Ивга осталась одна в сумерках, среди пустого парка, в тишине, нарушаемой далеким шумом автострады и скрипом тяжелых елей.

— У меня есть то, что тебе нужно, — сказали у нее за спиной.

Ивга рывком обернулась.

От широкого ствола отделилась фигура — ни крючковатого носа, ни седин, ни рваного балахона. Куртка, накинутая поверх тонкого свитера, собранные на затылке каштановые волосы. Внимательные глаза, ясно видимые в полумраке.

— То, что ты ищешь, — сказала ведьма, еле шевеля губами. — Чистая инициация.

Ивга вросла в дорожку — будто провалилась в болото.

— Идем. — Ведьма поманила ее рукой. — Я научу. Ты научишь других. Ты пройдешь свой путь… и изменишь мир.

Ивга шагнула. Даже не так: ее ноги, приняв самостоятельное решение, отлепились от кирпичной дорожки, подернутой теперь не снегом, а льдом, и понесли вперед — шаг за шагом…

И поскользнулись на неровном кирпиче, обледеневшем и гладком. Ивга упала, едва успев выставить руки, приложилась к стеклянному камню подбородком и щекой и очнулась.

— Я уже была там, — сказала, с трудом поднимаясь. — Я проходила этот путь, туда и обратно. Там нет ничего, что мне нужно.

— Им ты можешь врать, себе — никогда, — сказала ведьма. — Не дай себя запереть. Порви поводок. Сними ошейник. Ты свободна.

Она ушла — растаяла в сумерках. И в тот же момент из-за резного строения выскочил инквизитор — запыхавшийся, напуганный, злой, посрамленный, но — Ивга облегченно вздохнула — живой.

х х х

— Хватит меня разглядывать! — Она отвернулась, прикрывая разбитое лицо. — Заживет, как на ведьме!

— Еще скажут, что я тебя избиваю, — сказал он не то в шутку, не то с беспокойством.

— Да-да, — она приложила холодную примочку к носу, — я всем скажу, что это ты.

Он забрал Ивгу из больницы «Скорой помощи», куда перед тем отвез ее перепуганный конвоир. Врачи заверили, что дней через десять «и следа не останется». Но эти десять дней предстояло проходить с кровоподтеком и ссадиной на лице.

— Ты понимаешь, что она тебе врала?

— Да, — сказала Ивга.

— Точно понимаешь?

— Зачем переспрашивать? — Ивге казалась, что зубная боль продолжается, хотя конвоир давно ушел. — Я похожа на юную дурочку?

Она не нравилась себе — ни лицо в зеркале, ни голос, ни близость истерики. Жизнь под конвоем измотала ее, и где-то ведь еще маячил обновленный кодекс о ведьмах. Ивга попадала под него точнехонько, как шарик под колпачок: склонность к инициации. Которую определяет инквизитор субъективно, на свой взгляд.

— Теперь тебя будут сопровождать трое, — сказал Клавдий. — А лучше четверо.

Порви поводок, сказала та ведьма в парке. Сними ошейник. Тут не поводок, тут цепи в сто рядов, ошейник строгий, еще и с намордником. И это только начало.

— Ох, как мне это не нравится, — сказал он глухо. — Такое впечатление, что ты меня уже не слышишь.

— Я очень устала, — сказала она, будто признавая поражение, и побрела к лестнице.

Она уходила, не глядя на Клавдия, оставляя за спиной. Уходила в темноту, чувствуя, как отдаляется круг света, как поднимаются вокруг каменные стены, как выбор становится проще, и Клавдий нисколько не виноват: инквизитор может быть только инквизитором, медведь не запоет соловьем, роли расписаны, судьба предопределена.

— Ивга! — Он догнал ее, и это было плохо.

Не оставалось сил, чтобы продолжать разговор. Но он крепко взял ее за руку выше локтя и заставил остановиться:

— Больше никто не будет за тобой ходить! Никто!

Ей показалось, слух ее подводит. Клавдий выпустил ее руку и отступил:

— Или ты на моей стороне, или нет, но делать вид, что я имею над тобой власть, — глупость и подлость к тому же. Твой ноут в сейфе, забирай.

Он вложил ключ в ее ладонь и ушел на кухню. Ивга стояла на полутемной лестнице, ошеломленно чувствуя, как вытекает боль — из разбитого лица. Из потаенных закоулков, где боль засела, оказывается, давным-давно.

х х х

Он курил под вытяжкой и смотрел, как дым уносится в отдушину, это было похоже на мировую катастрофу в ускоренном режиме.

Он слышал, как Ивга остановилась в дверях кухни, но не обернулся. Ему нужно было время, чтобы пережить свое решение. Он чувствовал себя ужасно старым; казалось бы, вот ты однажды сделал свой выбор, это было давно. Запаять бы тот выбор в бронзу — но нет, приходится решать заново, подтверждать каждый день…

Ивга подошла и остановилась за спиной. Он чувствовал ее, хотя она не касалась его. Слышал запах. Ощущал тепло кожи. У нее было особое умение стоять рядом, не касаясь. И быть при этом ближе, чем даже в постели.

— Я клянусь жизнью нашего сына, — сказала она шепотом, — что я на твоей стороне.

х х х

Спецприемник для неинициированных ведьм принял новых узниц. Помещение было похоже на дешевую гостиницу под усиленной инквизиторской охраной; Мартин сухо объяснил ведьмам, почему они здесь оказались и что их ждет дальше. Он был готов к истерикам и проклятиям — но ведьмы, накануне запуганные цепями, колодками и инквизиторскими подвалами, вздохнули с облегчением и тут же занялись практическими вопросами:

— А работа за нами сохранится эти две недели?

— А за еду отдельно платить не надо?

Мартин в который раз убедился, что в человеческой психологии понимает все еще очень мало и, возможно, ведьмы из Альтицы и ведьмы из той же Вижны — существа с разных планет.

В тот же день его навестил в офисе комиссар Ларри, сияющий, как люстра.

— Я глубоко уважаю людей, — пафосно говорил комиссар, — готовых признавать свои ошибки. Исправлять. Я всегда говорил: эти ваши тихони, «глухарки», опасны не меньше действующих! С теми все понятно, а эти вроде как невинные, и тут же — бах! Кровь ручьем! Шея набок! Если бы Майю Короб посадили под замок, сколько бы людей сейчас жили, а?

Он заметил реакцию Мартина и сменил тон:

— Прости, я ведь это не в укор говорю. Ты все правильно сейчас сделал, их надо запирать, нельзя не запирать. И, заметь, недовольных будет меньше, ты из их рук козыри все повыбьешь. А недовольные, ты знаешь, это социальная база для всякой дряни типа «Новой Инквизиции»… Молчу, молчу!

Он был неплохой человек, но иногда совершенно невыносимый.

х х х

Могила Майи Короб была покрыта высохшей травой. Стандартная табличка потускнела. Ни портрета, ни единого цветка. Мартин стоял, глядя в пространство, пока не услышал шаги за спиной.

— Простите, — сказал кладбищенский лум, не старый еще человек в темном осеннем плаще, с непокрытой головой, с внимательными ясными глазами. — Если вам не нужно утешение — я уйду.

Осколок древней традиции, утешитель на кладбище — а на самом деле сторож чужого горя. С древности люди знали, что мертвых надлежит отпускать, иначе навь, приняв их облик, явится к живым.

— Я еще не решил, нужно ли мне утешение, — сказал Мартин.

— Я не настаиваю. — Лум виновато улыбнулся. — Просто я никогда не видел, чтобы кто-то приходил к этой могиле… кроме вас. Она была сирота?

Мартин кивнул.

— Вы ее учитель?

— Я ее убийца, — сказал Мартин.

Лум, в своей жизни повидавший много, растерянно отпрянул:

— Значит, вы Мартин Старж…

Мартин опять кивнул:

— Вы думаете, мне не надо сюда приходить?

— Я думаю, — осторожно сказал лум, — что ее убийца — та ведьма, которая ее инициировала.

— Это философия, — отозвался Мартин. — Простите, мне пора. Возможно, я попрошу об утешении в следующий раз.

Он зашагал к выходу. В воротах кладбища, под черной кованой аркой, его догнал порыв ветра — и пробрал до костей.

х х х

В его квартире все напоминало об Эгле: ее тапочки в прихожей. Подушка до сих пор пахла ее духами, на чашке остался еле различимый след помады. Мартин повертел чашку в руках и снова не стал мыть: пусть прикосновение Эгле побудет с ним. До пятницы долгих три дня; непонятно, как он раньше жил без Эгле.

Коротко звякнул дверной звонок. Мартин на секунду подумал, что Эгле услышала его мысли — сорвалась посреди недели и прилетела.

За дверью никого не было. Мартин удивился: в этом доме арендовала квартиры солидная публика, никаких детей, способных на шалости с дверным звонком, он здесь представить не мог. Особенно поздним вечером. Входная дверь в подъезд надежно запиралась.

— Кто там? — спросил он громко.

Сверху, от чердака, потянуло сквозняком. Мартин поднял голову; двумя, а может, тремя этажами выше на лестнице стоял некто, кого Мартин не мог прочитать, определить, — мог только почувствовать на расстоянии.

Ведьма?

— Эгле, ты балуешься, что ли? — спросил он неуверенно. — Спускайся!

Ответа не было. Сквозняк тек по ступенькам, как вода.

Мартин прикрыл дверь квартиры. Сделал шаг вверх по лестнице и остановился, будто ногу приклеили к ступеньке. Нет, он туда не пойдет. Нет, он вернется, запрется, отключит звонок. Ему не часто приходилось испытывать страх, и он поразился, какое же это мерзкое ощущение.

Он вернулся в прихожую и взял из сейфа пистолет. Присоединил магазин. Руки подрагивали. Мартин с удивлением разглядывал дрожащие пальцы; бедные ведьмы. Они это чувствуют всякий раз, когда к ним сворачивает на улице инквизиторский патруль. Человек не должен бы такое чувствовать.

Он запер дверь на ключ. Двинулся вверх по лестнице, держа пистолет в опущенной руке. Существо или явление, которому он не знал названия, поднималось выше, убегало либо заманивало. В доме было девять этажей, выход на чердак заперт. У Мартина ручьем лился пот по спине: теперь расстояние между ними сокращалось. Это была ведьма… но не только. Что-то еще. Он не мог понять.

Инстинкт подсказывал, что дотянуться до нее, проникнуть в сознание, ударить, оглушить — очень плохая идея. Пистолет… был бесполезен, он взял его затем, чтобы справиться со страхом.

Глубоко дыша, неслышно ступая, он поднялся на площадку девятого этажа и посмотрел вверх. На лестнице около чердачной двери стояли ноги в кроссовках. Девичьи. Мартин сделал шаг, еще — и увидел ее лицо.

Школьная форма. Белая блузка. Шейный платок. Бледные щеки, тоскливые испуганные глаза; Майя Короб смотрела на него, прижавшись спиной к запертой чердачной двери.

х х х

— Вы меня сдадите?

Он не сразу смог заговорить: голоса не было. В горле пересохло.

— Сдают чемоданы, — сказал он медленно. — Ты ведь не чемодан?

— Мартин, — сказала она шепотом, будто только сейчас его узнала. — Вы меня теперь… прогоните?

Мертвая ведьма. Инициированная. Мертвая. Вот почему он не мог поначалу понять, кто перед ним.

— Я тебя не звал. — Он осторожно отступил спиной вперед, не выпуская навку из виду.

— Пожалуйста, не прогоняйте. — Она сглотнула, будто живая. Просто девочка, просто ведьма. Несчастная, бледная, напуганная. — Мне больше некуда идти.

— Ты помнишь, кто тебя убил?

— Это не важно. — Она не лукавила, как если бы он спросил ее, какого цвета плитка была в школьном туалете. — Меня никто никогда не жалел, кроме вас. И еще мамы. Но мама давно умерла…

Он спустился на несколько этажей. Постоял, глядя на пистолет в своих руках. Потом вернулся, взял ее за ледяную ладонь и отвел домой.

х х х

Ее инициировала та самая бабка, о которой она ему рассказывала. Майя описывала инициацию как длинный путь по красной нитке — по натянутому канату. На последней части пути канат порвался, Майя упала в пропасть, но потом поднялась снова — будто заново родилась.

Что было потом, она помнила обрывочно. Помнила актовый зал, огонь на своей ладони и Мартина, идущего к ней по проходу между рядами.

— Я прошу прощения, — повторяла она через каждые пару слов. — Я не хотела.

— Ты можешь сейчас зажечь огонь на ладони?

— Нет. Я ничего такого уже не могу… Простите меня.

Сцену в школьной раздевалке она не помнила — но, когда Мартин спросил ее, начала рыдать. Он пересилил себя и погладил ее по плечу:

— Не бойся, я не отдам тебя никаким чугайстерам.

— Они сюда не войдут?

— Пусть попробуют.

Он сел за компьютер и снял маленькую квартиру в двух кварталах:

— У тебя будет свой дом. Я тебя отвезу.

— Я не хочу одна. — Она задрожала.

— Я буду приходить каждый день. Ничего не бойся. Я тебя защищаю.

Всю ночь он не смыкал глаз и еле дождался утра. Она сидела на стуле в кухне, положив руки на колени, иногда подрагивая, будто от холода. Он предложил ей чай, понимая, что это глупо, но она выпила две чашки, и ее бледные щеки порозовели:

— Спасибо. Мне лучше.

— Пойдем. — Он посмотрел на часы. — Там будет хорошо, там никто тебя не обидит…

— Но… они ведь ждут меня во дворе, — прошептала она, отчаянно глядя на него сквозь растрепавшуюся светлую челку. — Они за мной пришли.

х х х

Начинался день: для кого-то курортный, для кого-то рабочий. Парковка под домом наполовину опустела; Мартин выехал сквозь придомовой шлагбаум и тогда увидел их.

Желтый микроавтобус без окон стоял у тротуара. Трое в безрукавках из искусственного меха, с серебряными удостоверениями на шеях прохаживались с гуляющим видом, но, едва завидев машину Мартина, непринужденно преградили дорогу:

— Служба «Чугайстер» провинции Одница. Будьте добры, откройте багажник.

— На каком основании? — Мартин не шелохнулся.

— Тревога по нави.

Старший из тройки ближе подошел к водительскому окну. Уставился на Мартина сквозь стекло — на чугайстере были тонкие очки, меняющие оттенок: то розовые, то желтые, то медовые. Очки странно искажали его взгляд и, наверное, производили на людей гипнотическое впечатление, но Мартин посмотрел в ответ непробиваемо, бетонно, равнодушно:

— Я верховный инквизитор этой провинции. Чтобы обыскивать мою машину, вам понадобится очень веское основание.

Старший чугайстер смотрел еще секунду, потом махнул рукой по направлению к микроавтобусу. Тот отклеился от тротуара и встал поперек дороги перед машиной Мартина.

— Например, такое? — спросил старший чугайстер.

— Мы ведь не станем драться? — Мартин обнажил зубы в улыбке. — Я позвоню в полицию… и своим тоже позвоню. И они приедут.

Старший чугайстер снял очки. У него были умные, внимательные, чуть воспаленные глаза.

— Инквизиция — государство в государстве. Но служба «Чугайстер» — над государством. Мы стоим между живыми и мертвыми. Мы защищаем живых. А вы на чьей стороне, Мартин Старж?

Мартин оскалился шире и щелкнул кнопкой, открывающей багажник. Двое чугайстеров уже стояли наготове и одновременно заглянули внутрь; портплед, инструменты, аптечка, прочиталось на их желтоватых лицах. И запасное колесо.

— Оно того стоило? — брезгливо спросил Мартин у старшего из тройки.

Тот снова надел свои очки:

— Номер службы «Чугайстер» — четыре единицы. Извините за беспокойство.

Фургон без окон отъехал, освобождая дорогу.

х х х

— Клав, — сказала Ивга за завтраком, — мне надо на пару дней съездить в Ридну.

— К тетке?

Ивга преодолела соблазн сказать «да». Ее тетка в Ридне временами приглашала в гости и слегка обижалась, что племянница не едет. Ивгино отрочество прошло в скитаниях, страхе и сиротстве, ни мать, ни братья не готовы были терпеть в доме ведьму, и только с теткой она до сих пор поддерживала кое-какие отношения.

Мать умерла пять лет назад. Братья с семьями до сих пор жили в поселке Тышка Ридненской области. Рядом с географической точкой, которая, по иронии судьбы, сейчас интересовала Ивгу больше всего на свете.

— Нет, — сказала Ивга. — Командировка от городского лектория. Они мне оплатят перелет, гостиницу…

— Там сейчас ужасная погода. — Он отодвинул тарелку. — Сыро, ветер, дождь со снегом. Лекторий может подождать до весны?

— Лекторий может. — Ивга вздохнула. — Я не могу. Мне нужен материал.

— И что, пары дней тебе хватит?

Он смотрел с непонятным выражением. Как всегда, когда Ивга не могла его понять, она начала тревожиться:

— Один маленький исторический объект. Рисунки на камнях, туристическое место. Не очень популярное. Зато красиво, горы…

Он провел ладонью по седым волосам на макушке:

— Так… ну да… — Он взял свою чашку, рука чуть дрогнула. — И когда ты едешь?

Ивга осторожно, беззвучно выдохнула:

— Завтра. Я буду звонить очень часто, чтобы ты не волновался.

— Я не волнуюсь. — Он отхлебнул кофе, не глядя на нее. — Там, конечно, холодно, мерзко в это время года… Но дороги хорошие.

Он по-прежнему на нее не смотрел. Она не могла даже представить, какого усилия от него требовал этот поступок — отпустить ее сейчас. Быть последовательным в своем доверии.

— Клав, — сказала Ивга. — Ты великий человек, и я не шучу сейчас.

Он с трудом улыбнулся:

— Когда вернешься… Давай пригласим в гости Мартина с его девушкой. Чудесная девушка, она тебе понравится.

х х х

— Госпожа Север, с таким характером непонятно, как вы собираетесь работать в команде. Вы наемный работник в этом проекте! Никто не спрашивает вашего мнения по поводу концепта, просто будьте добры поступать, как предписано договором!

Соглашаясь на эту работу, Эгле знала, что не будет легко. Но такой катастрофы не предвидела.

— Вы переносите все действие на двадцать лет позже?!

— Этого требует драматургия!

— Но историческая фактура…

— Сколько людей в кинозале разбирается в истории костюма? Двое из тысячи? Трое?!

— У меня репутация, — сказала Эгле. — Я могу доработать то, что уже сделано, чтобы фальшь не бросалась в глаза… Но не могу подписаться моим именем под явной халтурой!

— Тогда дорабатывайте!

Да чтобы вы сдохли, подумала Эгле, и все, кто присутствовал в совещательной комнате, шкурой почувствовали ее пожелание. Выходя, она услышала за спиной: «Слушайте, а нанимать ведьму…» Она хлопнула дверью, отсекая конец фразы.

Рисунок ткани, оттенок перламутра, стеклянный блеск меховой вставки. Структура вышивки. По годам: сто лет назад, двести, триста, позавчера. Им все равно, конечно. Ее идея, послужившая приманкой в этот проект, все равно уже изменилась до неузнаваемости. Непонятно, что ее держит здесь, кроме договора.

Она вытащила телефон. Набрала номер и чуть не заплакала:

— Мартин!

х х х

— Мартин! — ее голос был полон горя. — Тут кошмар случился…

— Что?! — Он похолодел.

— Они переписали сценарий. Непонятно, как теперь выкручиваться, там работы на сто лет… Я не смогу прилететь в пятницу! Сволочи! Я уже со всеми тут переругалась…

Слышно было, как ее переполняют горе и злость. Кому-то очень не поздоровится в городе Вижне.

— Эгле, — сказал Мартин. — Я сам прилечу на неделе. Не расстраивайся. Ну пожалуйста. Я давно мечтал прийти к тебе в гости.

— У нас тут холодно. — Она нервно засмеялась. — Март, я так тебя жду.

Он закончил разговор и зажмурился в приступе колоссального облегчения: Эгле не прилетит в пятницу. Значит, Мартин может оставить Майю у себя. Значит, он дождется, пока из двора уберутся чугайстеры. Значит, есть надежда.

х х х

Вечером Мартин малодушно затягивал с возвращением домой. Закончил с бумагами. Спланировал командировку в Вижну. Проведал спецприемник. Заехал в офис — пустой. Подумал, что сможет переночевать здесь на кушетке, а завтра под инквизиторским плащом не будет видно несвежей рубашки.

В половине первого ночи он переступил порог своей квартиры. Майя сидела там, где он ее оставил — на кухне, положив руки на колени. Когда он уходил, она опустила голову и впала, кажется, в оцепенение, зато теперь смотрела с такой радостью, что ему стало стыдно: зачем он так долго тянул?!

Лицо ее менялось, как небо на рассвете: отхлынула серая краска от щек. Загорелись глаза, ярко-голубые, ярче, чем он помнил. Стали розовыми губы, неуверенно растянулись:

— Здравствуйте…

— Привет. — Он подошел, поколебавшись, протянул ей руку.

Ее ладонь была еще холодной, но теплела с каждым мгновением.

х х х

В Ридне, с ее непроходимыми туманами, глухими лесами и пещерными городами, ведьмы редко убивали — как если бы люди были для них не дичью на охоте, а молочным стадом, которое можно доить. В сказках и преданиях повторялся бродячий сюжет: ведьма заключает с односельчанами договор, в разных вариантах выгодный, не выгодный, коварный либо честный. В Ридне веками не было Инквизиции — та пришла из Вижны, после очередной войны и передела земель. И, разумеется, Инквизиция объявила войну как ведьмам, так и старым преданиям.

В Ридне, в захолустном поселке родилась Ивга. Из Ридны она сбежала, как из горящего дома: ведьм во времена ее отрочества травили все, не только инквизиторы. В Ридну она теперь возвращалась.

Самолет полчаса кружил над городом, укрытым туманом как полотном. Ивга мысленно смирилась с посадкой на запасном аэродроме, но пилот решил приземляться и сделал это, хоть и неприятно подпрыгнув при касании. Прямо у выхода в город стоял инквизиторский патруль. Ивга протянула свое регистрационное свидетельство.

— Добро пожаловать в Ридну, госпожа Старж, — угодливо сказал полноватый круглолицый инквизитор. Он смотрел так, будто готов был бежать за букетом к ближайшему ларьку. — Навещаете родню?

— Научная командировка, — сказала Ивга, глядя на свой документ в его руках.

Ей нечасто приходилось иметь дело с патрулями.

— В случае надобности обращайтесь, Инквизиция округа Ридна готова предложить любую помощь. Транспорт, гид…

Как это трогательно, подумала Ивга, а вслух только вежливо поблагодарила и пошла по направлению к прокатной конторе.

Туман. Промозглая сырость. Наполовину растаявший снег на обочинах. Клавдий не преувеличивал, описывая здешнюю погоду, — нет, он был излишне оптимистичен.

— Отлично долетела, — сказала Ивга в трубку.

— Повезло, сразу за вашим бортом аэропорт закрыли, — сказал он. — Туман.

Конечно, он следил за ней. Не мог не следить. Пока что это выглядело как естественное желание мужа вовремя узнать, что самолет жены удачно приземлился.

Машина напрокат была оплачена заранее, но девушка за конторской стойкой развела руками: «Кузнечика», который заказывала Ивга, не было в гараже. Девушка предлагала «Графа», машину премиум-класса, но старой модели. Без доплаты. Ивгу не очень устраивал этот обмен, но выбора не было.

Выйдя из конторы с ключами, она почти столкнулась с инквизитором в штатском — тот смотрел нарочито в противоположную сторону. Ивга направилась на парковку — инквизитор затрусил за ней. Ивге сделалось неприятно.

«Граф» казался слишком большим, неповоротливым, непривычным. Она выехала на окружную дорогу, чтобы не углубляться в город, и почти сразу заметила слежку. Немудрено было не заметить.

Ивга притормозила у обочины. Черный внедорожник с затененными стеклами проехал мимо и остановился впереди, в нескольких десятках метров.

— Клав, — сказала она в трубку, не зная, какой ответ получит. — За мной тут хвост. Это так задумано?

«А чего ты хотела, — мог бы он сейчас ответить. — Думаешь, я оставлю тебя без присмотра?»

— Нет, — сказал он после паузы. — Подожди пять минут.

х х х

Клавдий не знал, чем руководствовался Руфус из Ридны. Хотел выслужиться? Вряд ли, Руфус не дурак. Хотел получить компромат на Ивгу, а значит, на Клавдия? Маловероятно. Скорее всего, просто перетрусил: как бы чего не вышло.

— Руфус, — сказал Клавдий в телефонную трубку. — Моя жена не под конвоем. Ваша самодеятельность — грубое вмешательство в частную жизнь.

— Э-э-э… Что вы имеете в виду?

Значит, все-таки дурак, сокрушенно подумал Клавдий.

— А, я понял. — Руфус верно истолковал его молчание. — Но… у нас сильный туман, зима, женщина одна путешествует… Я подумал, хоть немного помощи, поддержки, вдруг гололед… Машина заглохнет… Собьется с дороги…

— Я так рад, что вы поняли, — сказал Клавдий.

х х х

Черный внедорожник сорвался с места, взвизгнув колесами, будто водитель вспомнил о молоке, забытом дома на включенной конфорке. Моментально пропал из виду. Ивга вдохнула, выдохнула, взялась за телефонную трубку:

— Знаешь, туман расходится. Возможно, будет солнце во второй половине дня. Ну и конечно, я одета так, что могу зимовать в берлоге.

— Присылай мне фоточки, — сказал он как ни в чем не бывало. — Я ненавижу Ридну, но кто знает, может, глядя твоими глазами, я ее полюблю?

х х х

Она добралась до поселка Тышка уже в сумерках. Очень, очень короткие дни в это время года; Ивга думала, что скоро привыкнет к габаритам «Графа», но арендованная машина с каждым километром казалась все несуразней и тяжелее. Фары тонули в потоках тумана. Ничего, сказала себе Ивга, завтра встану пораньше и все успею.

Либо поселок не изменился за прошедшие сорок лет, либо туман скрадывал изменения. Тот же воздух, те же очертания крыш, те же флюгера. Проезжая по центральной улице, она почувствовала, как селение Тышка Ридненской области сгущается вокруг — обступает ее вместе с туманом, окружает, берет в оборот. Ивга обомлела: она вернулась в детство. В несчастливое, тревожное, почти сиротское время.

Напротив школы чувство сделалось таким сильным, что Ивга чуть не врезалась в столб: ничто не было забыто, оказывается. Ее мучители одноклассники, прижигающие «ведьмин знак» на спине зажигалкой. Садистка директриса. А с виду просто школа, милое одноэтажное здание с высоким крыльцом. Ивга много раз видела его в кошмарах.

К бывшему родному дому она даже подъезжать не стала.

Гостиница была всего одна, древняя, неуютная, с шумным кабаком на первом этаже и скрипучими коридорами на втором. Кровати в комнате было лет сто, матрасу — сто двадцать, стоял холод, обогреватель работал едва-едва, окно не открывалось.

— Клав, — сказала она в трубку. — Я на месте. Фотки будут завтра.

Снаружи было темно, холодно и ветрено. Ивга спустилась в кабак под гордой вывеской «ресторана», выбрала столик в углу и заказала не то ранний ужин, не то поздний обед. Меню, против ожиданий, оказалось очень достойным.

Вопила из динамиков музыка. На одном экране шел боксерский поединок, на другом музыкальный клип, на третьем новости с репортажем о ядерных испытаниях. Зал быстро наполнялся, местные собирались здесь по вечерам — а куда еще ходить.

Плотные мужчины в лоснящихся пиджаках, женщины в вечерних платьях, с ресницами, гнущимися под слоем туши. Экспедиция Ивги обернулась путешествием на машине времени; Ивга не была к этому готова. Ей захотелось снова позвонить Клавдию, протянуть нитку к привычному миру, но она понимала, что звонки каждые двадцать минут не успокоят Великого Инквизитора, а он и так несколько взвинчен.

— Ивга Лис, да? Это Ивга Лис?!

Незнакомый мужчина плюхнулся на стул напротив.

— Снизошла до родного поселка? Птица высокого полета, а! Снизошла! Шикарно выглядишь! — Он повертел головой, разыскивая кого-то в зале. — Лысый! Иди сюда! Ты помнишь Ивгу Лис?!

Он был, судя по виду, менеджером среднего звена на лесопилке или на сыроварне. Приличный человек, с обручальным кольцом на пальце, семейный; Ивга вежливо улыбнулась. Она понятия не имела, кто это. Она видела его впервые.

— Я прямо не поверил, — продолжал непрошеный собеседник, — когда ты захомутала Великого Инквизитора, подумал, не, не может быть, однофамилица… А это правда ты!

Из глубины зала явился Лысый — тоже плотный, соответственно прозвищу лысеющий, с одутловатым, бесформенным лицом. Уставился на нее, широко раскрыл глаза:

— Ни фига себе! Это ведьма из нашего класса!

Кто-то повернул голову, кто-то нет. Грохотала музыка. Официантка принесла Ивге ее заказ. От блюда с печеной курицей поднимался пар. Менеджер и Лысый уселись напротив, хотя никто их не приглашал.

— Красотка, — сказал Лысый, разглядывая Ивгу. — Моя жена так не выглядит.

— А чего ей, — понимающе кивнул Менеджер. — Жизнь-то у нее легкая, хорошая. В Вижне ведьмам — самая жизнь.

— Простите, я вас не узнаю, — сказала Ивга. — Столько лет прошло. Напомните, как вас зовут?

Они переглянулись и снова уставились на нее:

— Ты не помнишь?! Да не прикидывайся!

Ивга начала есть. Курица была отличная, свежая, сочная; Ивге было бы совсем хорошо, если бы эти двое не глазели на нее через стол.

— Годы, — сказала она, прожевав. — Мы все меняемся. Вы меня узнали — замечательно. Я вас не могу вспомнить, простите.

Менеджер отшатнулся, как от пощечины:

— Я совал тебя! Носом! В дерьмо! Жег зажигалкой! Ты меня не помнишь?!

Ивга честно вгляделась в его лицо. Хотелось бы его порадовать, но — нет:

— Не помню. Скажи имя, не кокетничай.

Тот встал, чуть не опрокинув стол, и ушел в глубину зала. Лысый вздохнул, помялся:

— Не держи зла, вообще-то…

— Не помню, — сказала Ивга. — На кого держать зло? Кто ты?

Он смотрел на нее с кривой улыбкой, не веря. Пережил унижение. Встал и отступил:

— Сучка!

Теперь все вокруг повернули лица. Без страха, без беспокойства: ссоры и драки были частью досуга. Это же кабак, чего вы хотите.

— Потаскуха! — кричал лысый. — В школе такая была! И осталась! Дешевая шлюха! А где пригрелась-то — под носом у Инквизиции!

Он был страшно уязвлен. В голове у него прямо сейчас достраивалась и укреплялась картина мира, которым заправляют ведьмы. Ведьмы жируют, присваивая здоровье и молодость, славу и деньги, в то время как простые честные люди лысеют и спиваются на ненавистной работе. А Инквизиция смотрит мимо.

— Все равно не вспомнила, — холодно сказала Ивга, когда он на секунду замолчал. — Понятия не имею, кто вы такой.

Он ушел в противоположный угол обеденного зала — сбежал. Люди вокруг вернулись к своим делам, но теперь Ивга ловила взгляды: она сделалась всем интересна. Все потихоньку ее обсуждали.

Она спокойно закончила ужин. Расплатилась. Поднялась в свою комнату, накинула на дверь крючок, оценила его крепость. Подняла скрипучий стул и использовала его ножку как щеколду в древней ручке двери.

Много лет назад старший брат сказал ей: «Поезжай. Если вернешься, будет хуже и тебе, и всем». Призраки родного поселка растеряли над ней силу… Но не до конца. Нет, не до конца.

х х х

На парковке возле офиса к Мартину подошла женщина — ей было лет сорок, выглядела она на двадцать с небольшим, любой предмет ее гардероба готов был хоть сейчас на подиум, а позади стлался шлейф дорогих духов. Она страшно нервничала, все ее силы уходили на то, чтобы не выдать волнение:

— Господин Старж, я прошу прощения, уделите мне минуту времени… У меня к вам огромная просьба.

Мартин сделал вопросительное лицо.

— О частной консультации. — Женщина понизила голос. — Приватной. На дому.

Мартин поднял брови.

— Это не… безвозмездно. — Женщина подобралась. — Мой муж не последний в городе человек. Не хотелось бы тащить нашу дочь в инквизиторский офис.

— Зачем тащить, — сказал Мартин. — Пусть сама придет. Сколько ей лет?

— Тринадцать. — Женщина просительно улыбнулась, и было видно, что ей не часто приходилось кого-то вот так умолять. — Совсем ребенок.

В десяти шагах стояла машина, ценой сравнимая с небольшим самолетом. На заднем сиденье угадывался девичий силуэт.

— Это она? — Мартин прищурился.

— Да. — Женщина не сводила с него глаз. — Господин Старж…

— Она не ведьма, — сказал Мартин.

— Что?!

На ее лице отразилась сложная гамма чувств: Мартину привиделась запутанная история, включавшая слезы, бессонные ночи, побеги из дома и сердечные капли.

— Она мотает вам нервы, — доверительно сказал Мартин. — Но в инквизиторский офис можете ее сводить, в воспитательных целях.

Женщина застыла на месте, закатила глаза, закрыла лицо руками в жесте колоссального облегчения; Мартин пошел к своей машине, но через секунду она его догнала:

— Вы уверены?!

Ничего глупее невозможно было спросить.

— Торжественно клянусь, — сообщил Мартин.

— Господин Старж, — проговорила она со слезами на глазах, — что я могу для вас сделать?

— Есть одна просьба. — Он выдержал паузу. — Дайте пройти, пожалуйста.

х х х

Он заехал в книжный магазин и купил две книги для подростков. Одну Мартин сам любил в четырнадцать лет, другую посоветовал продавец.

Майя сидела на кухне, положив руки на колени, в сумерках; когда он щелкнул выключателем, она совсем по-человечески прищурилась.

— Почему ты не включаешь свет? — спросил он мягко.

— Я боюсь, что они увидят. — Она покосилась на окно с задернутыми шторами.

— Разумно. — Он кивнул. — Я буду оставлять настольную лампу с утра… Вот, держи. — Он отдал ей книги. — Почитай. А то тебе скучно весь день одной.

— Спасибо. — Она выглядела искренне обрадованной и благодарной. — Как здорово.

Больше всего он боялся, что Майя откроет книгу, уставится на одну строчку и будет так сидеть, оцепенев, как прежде. Но она в самом деле начала читать, переворачивая страницы, чуть улыбаясь, иногда вздыхая. Прежняя картина, наводящая жуть, — ребенок сидит, застыв и съежившись, — сменилась нормальной, умиротворяющей сценой: девочка читает.

Мартин расхаживал по квартире, из комнаты в комнату, от окна к окну. Смотрел на ее склоненную голову, на просветленное лицо; Майя казалась сейчас гораздо живее и счастливее, чем в их первую встречу в школьном актовом зале. И точно здоровее, чем в их последнюю встречу, в том же зале, за несколько секунд до ее гибели.

Пусть она и не живет сейчас, думал Мартин, но она точно существует. И, может быть, ей легче и лучше вот так, чем в несчастном, проклятом отрочестве. Нужно купить еще книг… Она не будет взрослеть, ну и не надо. Главное, защитить ее, прикрыть от чугайстеров. А те, как назло, патрулируют квартал, появляются и исчезают.

Эгле не должна ничего знать. Как ни противно ему иметь тайны от Эгле. Но она не поймет. Она никогда не была инквизитором, не стояла там, в актовом зале, не выносила мертвую девочку на руках…

Он снова подошел к окну, приоткрыл занавеску; у въезда во двор стоял знакомый фургон. Мартин задернул штору. Покосился на Майю; та не отрывала глаз от книги.

Просто выждать, сказал себе Мартин. След остынет, чугайстерам наскучит, они уберутся. И когда Эгле приедет снова — она никого не застанет. Майя уже переберется на съемную квартиру, Мартин будет навещать ее каждый день. Носить ей сладости. Новые книги. Девочка так радуется всякий раз, когда его видит. Много ли радостей было у нее в жизни?!

Он чувствовал неопределенность, неправильность в своих рассуждениях, но никак не мог сообразить, что же с ним не так.

х х х

Место, куда она направлялась, прежде было туристской достопримечательностью. Во времена Ивгиного детства туда ходил синий автобус от ближайшей станции, дважды в день. Потом живописная пещера, привлекавшая туристов, завалилась, и не на что сделалось смотреть.

Ивга выехала затемно и теперь тянулась в сплошном тумане, в крайнем правом ряду. Несколько раз ей казалось, что ее преследуют, чужие фары приближаются сзади. Ивга увеличивала скорость, тогда машина начинала «плясать» на скользкой дороге; фары всякий раз исчезали, чужой автомобиль сворачивал, но Ивга теперь жалела, что не прихватила с собой инквизитора в сопровождение. Или не потребовала водителя.

Два или три раза ее слепили фарами идущие навстречу большегрузы. Светало, туман неохотно расползался, стелился белыми тяжелыми жгутами. Стекло то и дело запотевало. Ивга жалела теперь о том, что не послушала Клавдия и не осталась дома.

Белая скала выступила из-за поворота дороги, как прима на оперную сцену. Ивга вздохнула с облегчением: она боялась проехать мимо в тумане. А теперь до места остается совсем чуть-чуть.

х х х

Ложбина между двумя каменистыми гребнями была заполнена прошлогодней листвой, гнилой и мокрой, и снегом, черным, как листва. Ивга шла, проваливаясь почти по щиколотку. Ее добротные зимние ботинки были хороши для городской грязи, но экспедиция в зимнюю Ридну станет, скорее всего, их последним вояжем.

Здесь веками жили пастухи и охотники. Их уклад не менялся от поколения к поколению. Ведьмы жили здесь же, воруя молоко от коров, наводя порчу, но, кажется, иногда и врачуя. Тысячелетняя скала называлась в те времена «Белая ведьма», ей оставляли подношения — плоды, цветы, мед, сыр, считалось, что это отведет ведьмин гнев и обеспечит дарителю снисходительность ведьминого рода.

Ивга замерла: ей показалось, она видит впереди на земле остатки подношения. Она подошла ближе; разорванный мусорный пакет, старые жестянки, поваленная доска с туристическим указателем: «Природный объект пещера Белый Клык»…

Ивга вздохнула: традиции потеряны безвозвратно.

Она поднялась выше тумана, и серое небо, будто проснувшись, начало стягивать с себя облака. Выглянуло солнце. Ивга наконец-то начала фотографировать: из-под пелены и мути впервые проявилось нечто, заслуживающее интереса. Несколько самых живописных снимков она тут же отправила Клавдию и зашагала дальше, наконец-то успокоившись: погода налаживалась. На склоне, кроме нее, не было ни души, тропа отлично просматривалась. Ее бывшие одноклассники злопамятны, но трусливы.

Она дошла до бывшего входа в пещеру, здесь не было ничего интересного. Ивга поднялась еще: те самые древние надписи на осадочных плитах, кое-какие рисунки, их фото можно обнаружить в любом краеведческом альбоме. «Эта земля принадлежит ведьмам» — сообщал один текст, а другой был тот, ради которого она сюда приехала.

За последние годы плита, кажется, растрескалась и расселась еще больше и выглядела теперь хуже, чем на фотографиях. Ивга открыла свой рюкзак, расстелила клеенку на земле, разложила инструменты: ультрафиолетовую и красную лампу, кисточки, маркеры, клей, алебастр, мягкую пленку для изготовления отпечатков, штатив для съемки, линейку, рулетку, саперную лопатку, сито…

Солнце светило теперь вовсю. В какой-то момент Ивге пришлось даже снять куртку. Она освещала плиту и фотографировала со всех возможных ракурсов, наносила черную и белую пудру для контраста, стирала, пыталась делать слепки; она осматривала землю в поисках отколовшихся фрагментов, просеивала сквозь сито верхний слой почвы. Она разве что не облизывала эту плиту, и несколько раз ей казалось, что вот-вот пелена рассеется и текст станет понятным — но спустя несколько часов Ивга устала, проголодалась и не продвинулась ни на шаг. Тяжелая и нервная поездка в Ридну выглядела все более напрасной с каждой минутой.

Ивга опустилась на камень, вытащила из рюкзака термос и бутерброд, пообедала, окруженная потрясающими горными видами; ей стоило закрыть глаза — проклятая плита возникала перед мысленным взглядом. Мир, голод, зола? Скверна, печать, век, род? Эта земля принадлежит ведьмам, за века ничего не поменялось. Зачем они трудились, высекая буквы здесь на камне, и кем они были — если ведьмы в основном безграмотны?

Чистая инициация. Чистая. Свобода, радость. Полет и звезды. Ивга поймала себя на странном чувстве — ей было хорошо на этой горе, несмотря на то что надежды ее не оправдались. Здесь был особенный воздух, здесь по-другому светило солнце; Ивга с удивлением поняла, что тропинка у камней не заканчивается — она ведет еще вверх, выше, в зеленые заросли.

Возможно, она явилась сюда вовсе не ради расколотой плиты — а ради чего-то большего.

х х х

Чем круче становилась тропка, тем легче было идти. Ивга шагала, размеренно дыша, и улыбалась. Ей хотелось петь.

Она прыгала с камня на камень, почти невесомая. Солнце било прожекторами сквозь ветки старых сосен, и в лучах алмазной пылью висел мельчайший снег. Выше по склону тропа была совсем белая, Ивга шла, будто по расстеленной скатерти. Ее цель была совсем рядом.

Что-то темнело на камнях у дороги. Ивга сосредоточила взгляд, замедлила шаг, остановилась.

Городской рюкзак на окраине тропы, школьный или студенческий. С игрушкой-брелоком на ручке. Теперь уже не разобрать, поросенок это или розовый слон. Судя по виду, рюкзак лежал здесь больше года, полузасыпанный бурой хвоей. Осевший под дождями. Рюкзак, за которым не вернется его владелица.

Ивга содрогнулась. Огляделась, будто пытаясь понять, как сюда попала и что собирается делать. Стащила с плеч собственный дорожный рюкзак; рядом, в двух шагах, чернел едва различимый проем между замшелыми камнями. Вокруг ее ног уже крутился смерч из хвои, снега, редких бурых листьев, в глубине горы тонко пели нежные голоса, и на склонах вокруг звучало отголоском: «Ко мне, дети мои. Ко мне»…

Ивга мертвой хваткой ухватилась за ветку сосны, нависшую над тропинкой. Иголки впились в руки и немного прояснили сознание.

«Я только посмотрю». — «Не подходи, Ивга». — «Я только посмотрю».

Она подошла к проему короткими старушечьими шажками. Вытащила телефон. Посветила в темноту фонариком. Увидела крохотную пещеру: пол был гладкий, будто отшлифованный, и на нем ясно выделялся отпечаток — тень огромной ракушки.

Давным-давно, когда в мире не было ни ведьм, ни инквизиторов, эти камни лежали на морском дне. Улитка с раковиной-сифоном почти в человеческий рост сдохла и отпечаталась на камне. Древний Зануда писал в своей книге:

«А в Ридне, в местах силы, они проходят свой путь, в одиночку, без товарок, тогда идут не по нитке, а по спирали, и, дойдя до центра ее…»

Ивга закричала в голос и отпрянула, оступилась, чуть не упала; ее рюкзак валялся рядом с брошенным. Два рюкзака, старый и новый, лежащие рядом, были одной из самых страшных вещей, которые она видела в жизни.

х х х

Она дождалась их, сидя в арендованной машине, включив мотор, греясь, и все равно зуб на зуб не попадал.

Они прилетели на вертолете, чего Ивга совершенно не ожидала. Вертолет сел на дорогу, перекрыв трассу. Больше шума, устало подумала Ивга. Больше инквизиторов.

От них несло раздражением, охотничьим азартом и страхом. Ивга опустила стекло; к машине подошел невысокий, щуплый, с бесцветными глазами, неприятный, и потребовал учетное свидетельство. Ивга молча выполнила его законное распоряжение; ее документ обновлялся лично Клавдием, и его имя стояло на подписи.

— Вам будет нелегко объяснить, госпожа Старж, что вы тут делали, — сказал инквизитор с бесцветными глазами.

— Можно посмотреть на ваш жетон, пожалуйста?

В Ридне ведьмы не были столь наглыми. Либо никто из них не был замужем за Великим Инквизитором; неприятный человек покраснел, надулся, потом вытащил свой жетон и ткнул Ивге чуть ли не в лицо: он оказался куратором Ридны собственной персоной.

— Спасибо, — сказала Ивга. — Господин Руфус, мне очень легко объяснить, что я тут делала. Я собирала материалы для городского лектория Вижны, находясь в официальной командировке. Я делала фото, которые понадобятся мне для иллюстрации.

Она показала ему фотографии на экране своего телефона.

— Такие фото есть в любом справочнике, — сказал он, сглотнув.

— Существуют авторские права. — Ивга улыбнулась ему, будто старательному, но тупому студенту. — Я не могу использовать чужие материалы в серьезных академических исследованиях.

По тропе в сумерках спускались оперативники. Один нес старый рюкзак, завернутый в прозрачную пленку. Даже в полумраке Ивга видела их лица — потрясенные. Ошалевшие. Очень мрачные.

— Первый раз такое вижу, — вполголоса сказал один.

— Залить бетоном проклятую ракушку, — хрипло отозвался другой. — Дежурить до утра, а утром — машину бетона…

— Машина туда не проедет…

Вокруг вертолета, стоящего посреди шоссе, собиралась пробка — в обе стороны.

х х х

Дворец Инквизиции в Ридне был недавно отремонтирован, полы сверкали, в кабинете куратора стояли пальмы и пели птицы в клетках — Руфус из Ридны был сибаритом, оригиналом и по-настоящему хорошим администратором. Клавдий сидел перед ним в кресле для посетителей, и Руфус старался не встречаться с ним взглядом.

— Патрон, я знаю, вы меня с трудом терпите как полезную скотину в этой адской провинции. Я к вам тоже отношусь по-всякому, вы в курсе. Но… Я бы свою жену, будь она ведьмой, никогда бы не… Там страшное место. Там такой… качественный… густой, наваристый… ведьмин дух, что я сам чуть не прошел инициацию. Я не понимаю, как она удержалась, чтобы не…

— Спасибо, — сказал Клавдий голосом, от которого его подчиненные обычно писались в штаны. — В особенности за то, что столь замечательное место находилось без охраны, рядом с туристическим объектом, и что вашу работу вынуждена была сделать женщина, не имеющая к Инквизиции никакого отношения. Последуют организационные выводы.

Он встал, больше ничего не слушая.

Ивга сидела в приемной, очень усталая, с телефоном возле уха. Увидев Клавдия, слабо улыбнулась:

— Я решила убедиться, что они сдали мою прокатную машину. С них же станется пообещать и не сделать…

— Полетели. — Клавдий подал ей руку.

х х х

В маленьком служебном самолете она обняла его, как только закрылись двери:

— Я не знала, что именно я там найду. Клянусь, не имела понятия. Я ездила фотографировать камни.

Он видел — она говорила чистую правду и больше всего боялась, что Клавдий ей не поверит. Он погладил ее по голове:

— Проехали.

На самом деле он пережил несколько очень плохих часов, бросил важнейшие дела в Вижне и теперь чувствовал себя отвратительно. Ему навязчиво казалось, что он сам, своими руками, едва не швырнул весь мир в топку.

— Ты хоть понял, что это вообще такое?! — У нее лихорадочно блестели глаза.

— Что бы это ни было, его зальют бетоном.

— «Это» способно воспроизводить само себя. В преданиях Ридны повторяется сюжет о девушке, которую мачеха зимой послала в горы на погибель, а та нашла в пещере «ведьмин круг», прошла по спирали и стала действующей ведьмой. Она пела обрядовую песню, а эхо задавало загадки, но для чистой инициации надо знать правильные ответы…

— Ивга, — сказал он хрипло.

— Там надо поставить оцепление. — Она дрожала. — Патрулировать на дронах. Там нужны камеры, датчики…

— Хочешь пост куратора в провинции Ридна?

— Нет. — Она нахмурилась. — Ничего не поможет. Огромная территория. Надо рассказывать ведьмам, что туда нельзя ходить… ах, дрянь, кто-то ради этого и пойдет… Надо, наоборот, никому ничего не говорить…

Она замолчала, задумалась, потом посмотрела ему в глаза:

— Не буду врать. Там был момент… Меня потащило, будто в водоворот. Тогда я… я взяла твое доверие, которое ты дал мне, уцепилась, как за веревку, и выплыла.

У него не нашлось слов. Ивга сглотнула, вглядываясь в его лицо. Нервно засмеялась:

— В старости буду писать мемуары, вот так вот… пафосно. Знаешь, Клав, мы до сих пор очень мало знаем о ведьмах.

— Я предпочел бы знать еще меньше, — сказал он сипло.

— Потому что ты знаешь о них только дичь, только страх, только грязь… Послушай, в этой моей находке есть надежда. Инициируя друг друга, ведьмы передают оскверненный обряд по цепи, я думала, цепь прерваться не может. Но теперь, когда я знаю, что инициация в одиночку — не легенда…

Она поймала его взгляд и испуганно помотала головой:

— Никогда. Твое доверие слишком ценно, чтобы я им злоупотребляла… Ты говорил, мы пригласим Мартина с его девушкой?

х х х

— Это кто такое сделал?! — Эгле не верила своим глазам.

— Приказали. — Ее ассистентка отводила глаза.

— Кто приказал?! Я здесь приказываю, что неясно?!

Обшлага на мужских костюмах, детали, застежки, пояса, с которыми Эгле возилась последние несколько недель, были полностью перешиты. Вместо тщательно состаренной, подлинно фактурной тесьмы был теперь фабричный галун, как если бы под видом исторического кино решили снять школьный спектакль.

— Спросите у начальства. — Ассистентка по-прежнему на нее не смотрела. — Я человек маленький.

Эгле галопом выскочила из костюмерной. Бегом, не дожидаясь лифта, взбежала на три этажа выше. Ногой распахнула дверь в кабинет, не обращая внимания на секретаршу в приемной:

— Почему кто-то вносит изменения в мои костюмы? Это… это что, диверсия, саботаж?!

Стол был завален эскизами. Напротив исполнительного продюсера сидел длинноволосый художник, чьего имени Эгле в первую секунду не вспомнила.

— Госпожа Север, — продюсер натянуто улыбнулся, — будьте добры стучать, когда входите. Впрочем, это уже не имеет большого значения…

Эгле посмотрела на эскизы. Перевела взгляд на лицо длинноволосого:

— Я повторяю свой вопрос…

— А я дам вам сразу все ответы. — Продюсер поднялся. — Я хотел поговорить с вами деликатно, наедине, но раз так уж вышло… На проекте другой художник. Вы можете быть свободны.

— Вы… Это не так просто, — Эгле поперхнулась. — Тяжбу не хотите?

Он закатил глаза к потолку:

— Вы мне грозите тяжбой? Кому — всему юридическому отделу? Нас не устраивает ваша работа! Ваш перфекционизм — ваша личная беда! Радуйтесь, что вам успели выплатить аванс и часть оговоренной суммы…

Длинноволосый смотрел на Эгле с мягким снисхождением. Эгле захотелось содрать улыбочку с его губ, как заплату, и засунуть в глотку.

— Рада избавиться от вашего провального проекта, — сказала она, удержавшись от драки. — Моя репутация дороже, чем весь ваш драный бюджет.

Она вышла, хлопнув дверью так, что содрогнулись пятнадцать этажей.

х х х

Мартин отключал телефон во время приема в своем офисе, а в пятницу у него прием до трех… Потом он обычно едет встречать Эгле в аэропорт. Так было много недель подряд; сегодня не поедет, потому что думает, что Эгле занята.

Она остановилась посреди улицы. Закурила. Криво улыбнулась: а что. Нет худа без добра. У нее возникла идея, которая развлечет их обоих. Она представила его лицо, как он удивится и как крепко ее обнимет. Она представила теплые мурашки, которые потекут по ее коже, она представила губы Мартина на своих губах, и ее улыбка сделалась вполне счастливой.

х х х

В пятницу он вернулся пораньше и обнаружил, что посуда, брошенная в раковине, вымыта и стоит на полке.

— Не надо убирать, ты же не домработница.

— Я просто хотела сделать что-то для вас. — Она села на свое место, положила ладони на колени. — Что-то хорошее.

— А книжка? Ты дочитала?

— Только половину.

— Интересно?

— Да! Там один мальчик нанялся юнгой на корабль…

Зазвучал дверной звонок — нетерпеливо, несколько раз. Майя подпрыгнула на стуле и прижала книгу к груди, в глазах у нее был ужас.

— Не бойся, — сказал Мартин. — Никого не ждем, чужого не пустим.

Звонок повторился. Мартин указал Майе на дверь в кабинет:

— Посиди пока тихо. Не выходи!

Майя торопливо кивнула. Мартин пошел к входной двери, глянул в глазок…

На лестничной площадке стояла Эгле, улыбалась во весь рот и нетерпеливо махала рукой. У нее были ключи от его квартиры, звонок служил символическим сигналом, как рев парохода, входящего в порт, как выстрел пушки по случаю парада.

Мартин распахнул дверь; Эгле стояла на пороге с большим чемоданом на колесиках:

— Удивился, да? Обалдел?! Сюрприз!

Он обнял ее, пряча лицо. Погрузился в облако родного запаха, почувствовал ее волосы на щеке, ее ладони на плечах. И, как обычно в первый момент их встречи, ее немного потряхивало, знобило:

— Март, я, короче, без работы. В шоке от того, как они со мной обошлись. Ну и хрен с ними, они провалятся, а я не пропаду… Жалко идеи, хорошая была… Зато теперь я могу быть с тобой!

Они стояли, обнявшись, долгую минуту — она заново привыкала к нему. В этот раз никак не могла согреться. Наверное, потому, что он не был спокоен.

— Март, ты же не злишься?!

Она отстранилась, испытующе заглянула ему в глаза. Мартин старательно улыбнулся; Эгле потянулась, чтобы поцеловать его, — и замерла:

— Ты что, не рад?

— Входи. Я просто… обалдел, да, но ты того и добивалась… Добро пожаловать! — Он сам себе казался скованным и суетливым.

Ее настроение стремительно менялось: она растерялась. Через секунду обиделась:

— Я не вовремя?

— Да ты что?! Я просто… я не ожидал. Почему ты не позвонила, я бы встретил! Для меня радость — привозить тебя домой…

— У тебя гости? — Она безошибочно поглядела на закрытую дверь кабинета.

— Нет. — Он редко врал, и всегда получалось чудовищно, трехлетки лучше справляются.

— Март, — Эгле смотрела на него теперь со страхом, — что случилось? Кто у тебя там?!

— Заходи. — Он отступил, приглашая ее на кухню.

— Если проблемы, я тогда уйду. — Она взрывалась, как пороховой склад, от малейшей искры. — Ключи оставить?

— Эгле… у меня кое-что произошло. — Мартин умоляюще заглянул ей в глаза. — Просто… не спрашивай.

— Твое дело, — сказала она после паузы.

От взвинченной радости, которую она принесла с собой, теперь ничего не осталось. Она была несчастна, как бывает несчастна только Эгле Север с ее бешеной эмоциональной амплитудой.

Тогда Мартин сделал то, в чем раскаялся очень скоро и о чем жалел много раз. Он приоткрыл дверь кабинета:

— Майя… не бойся, это свой человек. Ее зовут Эгле. Эгле, познакомься, это Майя. Все нормально.

Он сразу же закрыл дверь, чтобы девчонка чувствовала себя в безопасности.

— Это ведьма? — шепотом спросила Эгле. — Ты что, халтурку взял на дом?!

Мартин приложил палец к губам.

Эгле вошла за ним на кухню, сдвинув брови, будто что-то напряженно вспоминая. Хотела заговорить — и замерла с открытым ртом:

— Как ее зовут?!

Мартин вздохнул.

Эгле застыла, с ужасом глядя на него. Подняла к лицу руки, посмотрела на ладони, будто не зная, что с ними делать. Потом вцепилась себе в волосы, Мартин испугался, что она начнет рвать их и не остановится, пока не вырвет все с корнем.

— Когда?! — сипло прошептала Эгле. — Когда она пришла?

— Четыре дня назад.

— Ты сошел с ума? Кто из нас позвонит чугайстерам — ты или я?!

— Если кто-то из нас позвонит чугайстерам, — сказал Мартин, — это… очень неверное решение. Которое будет иметь… чудовищные последствия для нас обоих.

Эгле впилась в него глазами. Мартин кротко посмотрел в ответ — они играли в гляделки долго, почти минуту.

— Это не Майя, — начала Эгле, и было видно, как она подбирает слова, как хочет быть убедительной. — Это навка, пустая оболочка, заполненная мороком. И она здесь затем, чтобы тебя убить.

— Четыре дня прошло. Никаких попыток.

— Все будет выглядеть как несчастный случай. Тебя ударит током или ты выпадешь из окна и сломаешь шею. Мартин, ты знаешь, что такое навки.

— Я контролирую ситуацию.

— Ты не можешь ничего контролировать! — Эгле орала шепотом. — Это не ведьма, это навь!

— Я не отдам ее чугайстерам, — сказал он, чувствуя, как берется инеем горло. — Это решенный вопрос.

— Мартин, — ладонью правой руки она мяла и терзала левую, — я… не могу поверить, что ты настолько спятил. Что мне сделать, чтобы ты очнулся? Посмотри на меня! Если тебя убьют, что я буду делать?!

— Меня не убьют. — Ему тяжело было видеть ее в таком отчаянии. — Успокойся. Я ведь тоже не маленький мальчик. Почему ты мне не веришь?

Она отстранилась:

— Март, это предательство. Ты меня предаешь сейчас.

— Ну зачем ты такое говоришь? — Он задохнулся. — Я уже снял для нее квартиру! Я перевезу ее, и…

— И что дальше?! — Она не дождалась ответа, метнулась по кухне, от окна к плите и обратно, опустила руки: — Ладно, я не знаю… я пойду тогда.

— Эгле…

— Я не знаю, — повторила она растерянно. — Мне надо… дать тебе время… может, ты все-таки передумаешь…

Она пошла к выходу. Мартин догнал ее:

— Эгле, у нас все по-прежнему.

Она подхватила свой чемодан и вышла, не глядя на Мартина. Захлопнув дверь перед его носом.

х х х

Она бежала не останавливаясь, чемодан на колесиках раздражал ее, грохоча по плитке тротуара. Наконец она запыхалась и сбавила шаг. Прохожие поглядывали вопросительно: наверное, она выглядела как человек, только что переживший конец света.

На перекрестке стояли трое в безрукавках из искусственного меха. Эгле будто дернуло электрическим током: увидев их, она не могла отвести глаз. Зачем здесь чугайстеры, случайно? Или идут по следу нави?

Трое остановили проходившую мимо женщину, перекинулись с ней парой слов, отпустили. Потом самый высокий, лет сорока, в тонких дымчатых очках, перегородил дорогу Эгле:

— Девушка, уделите пару секунд.

Эгле привычным движением вытащила учетную карточку.

— Спрячьте ваши документы. — Чугайстер отмахнулся. — В глаза мне будьте добры посмотреть…

Эгле ответила ему мрачным, тяжелым взглядом. Она не испытывала страха перед чугайстерами, только гадливость.

— Приятного дня. — Он сразу же потерял к ней интерес.

Она отошла на десяток шагов и остановилась. Что же, она так просто бросит Мартина… оставит наедине со смертью?!

Она обернулась. Чугайстеры курили, цепко поглядывая на прохожих.

х х х

— Эта женщина хотела, чтобы вы меня сдали? — тихо, напряженно спросила Майя у него за спиной.

— Не бойся, не сдам. — Мартин не повернул головы.

Работал телевизор, грохотала музыка, на экране красивые полуголые люди отдыхали у бассейна: Одница — город-праздник.

— Спасибо, Мартин, — еще тише сказала девочка.

Что-то в ее голосе заставило его обернуться.

Майя стояла в двери спальни — юбка в складку, белая блузка, школьная безрукавка. В опущенной руке она держала пистолет — служебный пистолет Мартина.

— Не надо было брать эту штуку. — Он попытался вспомнить, запирал ли сейф накануне и куда дел магазин и обойму. — Это опасно. Ты не умеешь с этим обращаться.

— Умею, меня отец научил, — сказала она шепотом, но не шелохнулась.

Пистолет казался большим и тяжелым в ее тонкой опущенной руке.

— Отдай мне, пожалуйста. — Он встал.

— Та женщина, которая тебя не любит, — не твоя мать, — сказала девочка.

Потолок провернулся у него над головой, будто старая виниловая пластинка. Стены качнулись. Девочка с пистолетом осталась незыблемой, как точка отсчета.

х х х

Эгле отперла дверь своим ключом и остановилась на пороге. Из спальни грохотал тяжелый рок и, странным образом в него вплетаясь, звучал тонкий голос:

— Ты сын Матери-Ведьмы, Заново Рожденной Матери. Я твоя сестра. Все ведьмы твои сестры. Мать сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей. И нас с тобой тоже.

Девочка стояла в дверном проеме спиной к Эгле, сжимая пистолет в опущенной руке.

х х х

— Мы пойдем к ней вместе. — Ее глаза светились ярко-синим вдохновенным светом. — Не бойся. Поверь мне, пожалуйста. Это очень важно, чтобы ты мне пове…

Ее сильно толкнули в спину, в следующую секунду сбили с ног и швырнули на пол. Эгле, оскалившись, навалилась на Майю сверху, выкрутила руку, принуждая выпустить пистолет:

— Звони! Скорее!

Казалось, она готова была разбить Майе голову или перегрызть горло. Мартин никогда не видел Эгле в таком состоянии. Слова Майи все еще звучали у него в ушах.

— Отпусти ребенка. — Он поднял с пола отлетевший в сторону пистолет. — Тебе что-то померещилось? Ты сошла с ума?

— Это ты сошел с ума! — в отчаянии кричала Эгле. — Звони чугайстерам!

— Не вмешивайся, — сказал он очень холодно. — Это мое дело.

х х х

Они прибыли через минуту — те самые трое в безрукавках из искусственного меха. Двое поднялись ко входу в квартиру, третий остался во дворе. Эгле застыла на лестнице между первым и вторым этажом, не решаясь ни подняться, ни спуститься.

— Уходите, — сказал Мартин через запертую дверь.

— Вам придется отпереть, — сказал чугайстер в дымчатых очках. — Или мы войдем без спроса.

— Я вооружен, — равнодушно отозвался Мартин.

Эгле не выдержала напряжения, бросилась по лестнице вниз, вылетела из подъезда как пробка. Если он будет стрелять… а он ведь будет. Чем это закончится для Мартина?!

Прошла минута — выстрелов не было; неужели люди, невольно притянувшие навку из могилы, все как один, сходят с ума?! Наверное, не все, кто-то же звонит чугайстерам… Но сотни погибших, якобы случайно упавших с крыши, утонувших в ванне, попавших под машину, — кто скажет точно, сколько несчастных случаев на самом деле убийства, за которыми стоит навь?!

Третий чугайстер невозмутимо расхаживал у своего фургона без окон. Покосился на Эгле; наверное, она выглядела красноречиво, потому что он счел нужным благосклонно кивнуть:

— Не беспокойтесь. Мы профессионалы.

В этот момент на втором этаже распахнулось окно и девочка в школьной форме, прыгнув, как белка, повисла на пожарной лестнице. Ее клетчатая юбка неловко задралась. Перебирая руками, торопливо подтягиваясь, она устремилась вверх, на крышу.

Чугайстер метнулся с места, добежал до лестницы, подскочил неестественно высоко, уцепился за железную ступеньку, догнал Майю и схватил за щиколотку. Майя вскрикнула. В окне появился Мартин, шире распахнул раму, девчонка протянула к нему руку — но чугайстер ловко перехватил ее за пояс и оторвал от лестницы. Его коллега в дымчатых очках выбежал из подъезда и оказался внизу в тот самый момент, когда чугайстер на лестнице сбросил Майю, будто мешок на погрузке. Чугайстер в очках поймал ее, закинул на плечо и понес к фургону.

Мартин взлетел на подоконник и прыгнул со второго этажа. У Эгле оборвалось сердце. Мартин выпрямился, шатаясь, в палисаднике. Чугайстеры, все трое, были уже у фургона.

Майя закричала снова, ее крик оборвался. Хлопнула дверца. Фургон сорвался с места, как на старте гоночного трека, — за секунду до того, как Мартин догнал его. Прошло едва ли десять минут с момента, как Эгле набрала на своем телефоне четыре единицы.

Вслед за фургоном Мартин выбежал со двора. Эгле ждала; он вернулся минут через пять, хромая. Не глядя на нее, вошел в подъезд. Эгле, как привязанная, поплелась за ним.

— Мартин, это иллюзия. Она не ребенок. Она не человек. Это навь, она давно не живая… Она ничего не чувствует…

Он не оборачивался.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Мартин вошел и захлопнул ее. Эгле постояла на лестничной клетке — у двери, брошенный, стоял ее чемодан.

Потом она отперла дверь своим ключом и вошла.

х х х

В прихожей на полу лежали детские книги.

В кабинете у открытого окна стоял Мартин. Смотрел во двор. Пространство в квартире было залито не просто холодом — льдом. Эгле становилось все труднее дышать: воздух, проникая в горло, выжигал внутренности, как серная кислота.

— Да, это я им позвонила. Нет, я не хочу тебя терять.

Мартин стоял к ней спиной, от него тянуло лютым инквизиторским морозом, и Эгле больше не могла находиться с ним в одной комнате.

Не найдя больше слов — ни одного, — она молча положила ключи на полку в прихожей и вышла.

х х х

У нее не было в Однице ни родных, ни друзей — никого, кроме Мартина. А теперь не было и Мартина; она шла по чужому городу, яркому, шумному, залитому огнями. Вечер был теплый, почти летний. Страстно танцевали фонтаны, переплетаясь струями. Вертелось колесо обозрения над бульваром. Гостиницы спорили друг с другом роскошью, экзотикой, архитектурной изобретательностью: висячие сады, поющие водопады, колоссальные аквариумы, макеты исторических зданий — этот город умел поражать воображение. Эгле шла, волоча за собой чемодан, боясь остановиться хоть на секунду.

Чемодан цеплялся колесами за тротуар, будто приговоренный, которого тащат на казнь. В какой-то момент силы кончились, ноги перестали ходить, Эгле села на каменный парапет и закурила.

Катились машины. Внутри спортивного черного «Волка» грохотали басы, грозя проломить днище и вывалить автомобильные внутренности. Белый кабриолет откинул крышу, выставив на всеобщее обозрение алый бархатный салон. Проехала полицейская машина, затененные стекла казались черными очками. С ревом прокатилась волна мотоциклистов. Эгле смяла пустую пачку: сколько прошло времени? Который час и куда ей идти?

— Сегодня хороший день, — сказала пожилая женщина, подтянутая и стройная, в элегантном легком пальто и соломенной шляпке.

Эгле похвалила бы ее вкус, если бы могла в этот момент с кем-то разговаривать. Но женщина не спешила уходить: она протянула Эгле пластиковую бутылку с водой, и Эгле поняла, что умирает от жажды.

Она выпила все до дна и облизнула губы:

— Спасибо.

— Хороший день, — повторила ее собеседница. — Чтобы пройти свой путь.

У нее были яркие молодые глаза на загорелом морщинистом лице.

— Тебя больше ничего не держит, просто сделай шаг. В конце пути ждешь себя ты-сама, ты-настоящая. Достойная и свободы, и любви. Пойдем?

Эгле наблюдала за всей этой сценой отстраненно, будто глазами оператора за камерой: вот она сидит на каменном парапете и выглядит так, будто только что упала с неба вместе с чемоданом. Вот ведьма — настоящая действующая ведьма, все происходит по сценарию, о котором много раз предупреждали инквизиторы: к вам подойдет незнакомая женщина… ее внешность зацепит ваше внимание… Эгле много раз воображала себе эту сцену. Ее коллеги, неинициированные ведьмы, бывало, спьяну признавались: она подошла ко мне, а я… кошмар, я чуть не согласилась… нет, я — никогда!

Ведьма была эффектна, особенно шляпка. Но Эгле чувствовала что-то вроде разочарования: для кино эта сцена должна была выглядеть ярче, эксцентричнее, по-другому.

— Пойдемте, — сказала Эгле. — Все равно этот вечер у меня совершенно свободен.

х х х

Отец звонил пять раз, Мартин не ответил. Потом перезвонили из канцелярии Дворца, Великий Инквизитор желал немедленно с ним говорить.

— Что случилось? Почему ты не отвечаешь на звонки?!

— Это личное, — с ненавистью сказал Мартин.

— Ты что… расстался с Эгле?!

— Перестаньте меня контролировать! — От его крика задрожали стекла, а соседи, вероятно, недоуменно переглянулись за толстыми звукоизолирующими стенами. — Не смейте меня контролировать!

Он бросил трубку.

Потом перезвонил в канцелярию и сделал то, чего никогда прежде не делал: заказал себе экстренный служебный рейс на Вижну.

х х х

Огромный тоннель был проложен под горным массивом больше ста лет назад. Заместитель куратора округа Ридна, Лоран Сорока, сидел за рулем в сквернейшем расположении духа. Мелькали фонари по обе стороны гладкой трассы. Ровно и с одинаковой скоростью, будто вагоны, катились машины вперед и назад. Заместитель куратора думал о своем предшественнике, Иржи Боре, и о колоссальном подлоге, который они учинили вдвоем с куратором Руфусом.

Все вскроется. Все непременно вскроется, Старж уже напал на след. Лоран напрасно дал себя уговорить давнему другу и патрону. Никакая карьера этого не стоит.

Лоран первым нашел тело Иржи Бора — на съемной квартире, где тот жил в процессе развода с женой. Заместитель куратора лежал на кухонном столе, среди опрокинутых кофейных чашек, держа в зубах собственное сердце. Место смердело кровью и ведьмой.

Она скрылась бесследно. В ситуации, когда Мартин Старж задержал ведьму в одиночку, Руфус упустил убийцу, а ведь погиб не рядовой оперативник, а второй человек в иерархии округа. Приличный куратор должен бы подать в отставку после такого провала, но Руфус сказал: «Я им такой радости не доставлю», — имея в виду обоих Старжей, старшего и младшего.

Утром Руфус официально сообщил сотрудникам, что Иржи Бор умер дома от сердечного приступа. Все знали, что заместителю куратора тяжело давался развод. Никто не рассматривал с лупой свидетельство о его смерти.

Лоран своими руками мыл кухонный пол на съемной квартире Бора. Его тошнило, но не от вида крови. Его бросало в тоску при одной мысли об этой ведьме — непринужденно вырезавшей инквизитору сердце.

Руфус сказал: «Я никогда тебе этого не забуду. Когда я займу кресло Старжа, ты станешь куратором Ридны». И продвинул его по службе, и Лоран поддался соблазну; жена, считавшая его неудачником, подобрела, даже сыновья-подростки смотрели теперь по-другому. Но, право слово, как же он раскаивался теперь. В каком страхе он жил. Как мучила его совесть.

Облава за облавой — и ничего. Ведьма будто растворилась, а может быть, покинула Ридну. Лоран втайне на это надеялся. Собственное сердце Лорана Сороки, не очень молодое и не вполне здоровое, было очень дорого ему. И в зубах оно не поместится.

Машина шла по левой полосе подземного шоссе. Мигали сигналы, запрещающие остановку. Зарешеченными темными ртами дышали вентиляционные отверстия. Из одного из них вырвался бумажный стикер и, порхая, как бабочка, присел на ветровое стекло прямо перед глазами Лорана.

Черной тушью на стикере был нанесен клин-знак, старинное орудие ведьмы. Инквизитор-оперативник успел бы себя защитить, но Лоран был инквизитором-функционером. Теряя сознание, он вывернул руль, насмерть сбил мотоциклиста и врезался в бетонный отбойник между полосами.

Под сводами старейшего тоннеля провинции Ридна прозвучал женский хохот.

х х х

Пахло морем, ржавчиной, рыбой. Высоко под потолком загорелась единственная тусклая лампа в железной оплетке. Эгле с порога оглядела лодочный ангар, пустой; у дальней стены помещалась железная катушка, серый металлический канат тянулся через все помещение к ногам Эгле.

— Как-то это безрадостно. — Эгле чувствовала, как мерзнут пальцы в зимних ботинках. — Я думала, будут чудеса.

— Ты пока не знаешь, — серьезно сказала ведьма, — понятия не имеешь, что такое чудеса. Твои глаза заклеены, твои веки зашиты.

Чемодан Эгле остался в камере хранения небольшой гостиницы в центре. Глупо идти на инициацию с чемоданом барахла. Но глупо и бросать чемодан посреди улицы; рюкзак с ноутбуком на спине теперь мешал ей, казался лишним, оттягивал плечи. Эгле положила его у стены на бетон — оранжевый легкий рюкзак казался здесь ужасно неуместным.

Ведьма щелкнула зажигалкой. Зажгла красную свечу в стеклянном стакане:

— Свора не вечна. Знаешь, что это значит?

— Нет. — Эгле взяла из ее рук свечку.

— Это значит, наши враги умрут все до единого.

— А если мы умрем раньше? — Эгле не знала, что ее дернуло за язык.

Ведьма внимательно на нее посмотрела:

— Ты пройдешь свой путь и все узнаешь сама.

— Как-то лаконично, я думала, будут инструкции…

Ведьма улыбнулась:

— Придет время умирать — умирай. Придет время родиться заново — рождайся. И когда ты дойдешь до конца, ты откроешь глаза и увидишь. Иди!

Ее голос был как прикосновение. Эгле, сама не желая, посмотрела в противоположный конец ангара: железный канат лежал на бетонном полу, как… нет, не лежал, а был натянут в вышине, над головами множества восторженных зрителей, и все смотрели вверх, и все аплодировали заранее, шептали ее имя, знали все ее работы. Детали. Трогательно, до нитки, до эскиза. Им было важно, они тратили время своей жизни, разбирая работы Эгле Север.

Она пришла сюда, чтобы проверить границы дозволенного, посмотреть, как далеко сможет зайти, и потом отступить, конечно. Она хотела ненадолго сбежать из своей жизни, которая за пару минут превратилась в ад. Переступая порог, она была уверена, что сбежит из ангара тоже, но ангара-то больше и не было: вокруг Эгле вертелся и набирал силу другой мир, и она осознала, что к этому-то миру всю жизнь стремилась, подозревала о его существовании, мечтала, видела во сне. Настоящий, притягательный, теплый, полный любви…

Ходить по канату легко.

х х х

Чтобы узнать мобильный телефон Эгле Север, занесенный в базу неинициированных ведьм, Клавдию достаточно было открыть компьютер. Он боролся с собой, понимая, что Эгле не рада будет его слышать, что такой звонок станет вмешательством в ее личную жизнь, а может, и насилием.

Мартин сказал: «Не смейте меня контролировать» — и прервал разговор. С тех пор Клавдию казалось, что между ними разорвана связь. Он больше не чувствовал Мартина; там, где прежде крепилась эта нить, теперь была пустота. И это, разумеется, достойная отплата за суетливое внимание, постоянную опеку, готовность сразу звонить, отзываясь на неприятности взрослого сына. И Мартин, наверное, рад.

Клавдий нашел телефон Эгле в базе и задумался, с какого бы номера ей позвонить, чтобы не напугать, но в этот момент зарокотал стационарный рабочий аппарат на столе, и референт соединил Клавдия с Руфусом из Ридны.

— Да погибнет скверна…

По первым же словам Клавдий понял, что дела у Руфуса очень плохи.

Слушая его хриплый простуженный голос, Клавдий поймал себя на не вполне пристойном злорадстве: удачно, что столь чудовищная история случилась именно в Ридне, у Руфуса, с его непомерным самомнением.

— Опознали мотоциклиста, — обреченно продолжал Руфус, — он тоже из наших, участковый инквизитор, двадцать три года…

— Ведьму взяли?

— Патрули…

— Я спрашиваю, ведьму взяли или нет?!

В дверь постучали, и заглянул бледный референт:

— Патрон, там висит еще звонок из Бернста… У них проблемы.

х х х

Поворачивая ключ в двери, Ивга уже знала, что Мартин в доме. Холодный ветер, мурашки по коже, ломота в костях.

— Мартин? — Она остановилась на пороге.

Горел камин. Он стоял, протянув руки к огню: в Однице и Вижне слишком непохожий климат. Он тоже замерз сегодня вечером, этот полузнакомый инквизитор, вселившийся в ее сына. Чужой человек, когда-то бывший тем мальчиком, чье фото стоит на каминной полке.

— Разве ты не должен быть сейчас на службе?

Она не подходила ближе, шла вдоль стены, огибая его по широкой дуге. Тепло камина не спасало: им обоим сейчас было очень холодно.

— Мама, — сказал Мартин, никогда не любивший предисловия, — что вы с отцом от меня скрываете?

Ивга пожалела, что вернулась сегодня домой.

— Скрываем? — Она тянула время. — От тебя?

— От всех, — он не собирался отступать. — И от меня среди прочих.

— Почему ты не спросишь у отца? — Она старалась не смотреть ему в глаза.

— Потому что это касается тебя.

— Так допроси меня. — Она оскалилась. — Тебя ведь учили?

Длинную секунду ей казалось, что он сделает ровно так, как она ему посоветовала. Но он опустил взгляд:

— Вы с отцом усыновили меня?

— Что?!

Она расхохоталась, и на секунду ей сделалось легче. Неужели он пришел к ней с этой глупостью, с этим абсурдным вопросом? Он, наверное, не понимает, почему она так веселится теперь…

— Мартин, — она оборвала смех, — посмотри на себя, на меня, на отца. Тут даже не надо генетической экспертизы. Хотя, если ты хочешь экспертизу — мы можем это сделать хоть сегодня. Ты убедишься, что ты наш родной сын… если это для тебя так уж важно.

Она внимательно следила за его лицом, но не заметила ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения от полученного ответа. Наоборот, он сделался еще сосредоточеннее.

— Ты считаешь «Откровения ос» описанием вымышленных событий или реальных?

Вот тут Ивге сделалось страшно до обморока. Ее рука непроизвольно потянулась к телефону в кармане.

— При чем тут «Откровения ос»?

— Ну ты же специалист.

— Я ученая, а не инквизитор! «Откровения» — литературный памятник. Пришествие Ведьмы-Матери — художественный образ, убийство ее Атриком Олем — метафора, отражающая вечную и жертвенную борьбу Инквизиции со злом…

Если я прямо солгу, подумала Ивга, он сразу заметит.

— Мартин, — она повысила голос, пытаясь за раздражением скрыть страх, — у меня был тяжелый день. Ты приехал из Одницы впервые за полгода, чтобы поговорить о литературе?! Будь добр, мой руки, садись за стол, давно пора ужинать…

— Я не хочу есть. — Он не двинулся с места. — Я посижу… дождусь отца. Можно?

— Это твой дом, — сказала Ивга сухо. — Делай что хочешь.

Она поднялась в спальню, стараясь не трястись хотя бы явно. Ее сын, идеалист, молодая ищейка, взял след, который от него прятали все эти годы. Если Клавдий между жизнью Ивги и безопасностью человечества выбрал первое, то насчет Мартина она вовсе не была так уверена.

Клавдий долго не отвечал, Ивга начала тревожиться: обычно на ее звонки он реагировал моментально.

— Клав, здесь Мартин. Он…

— Почему он не в Однице?!

По его голосу Ивга поняла, что все ее дурные предчувствия готовы сбыться. Либо уже сбылись.

х х х

Эгле стояла в самом начале дороги, у каната, натянутого над головами восторженной толпы. Оставалось сделать первый шаг, самый первый. Тогда возврата не будет. Эгле подалась вперед, оторвала подошву от пола…

И увидела Мартина у противоположной стены ангара. Он стоял, будто в луче прожектора, Эгле могла различить каждую прядь светло-русых волос на мокром лбу, шрам на скуле, щетину на впалых щеках. Он был здесь — но Эгле знала, что его здесь нет.

Ее пальцы разжались. Свеча в подсвечнике-стакане грянулась о бетонный пол. Зазвенело стекло, свеча погасла, удивительный мир пропал. Вокруг Эгле был ангар, под потолком вполнакала горела лампочка, запертая в клетку.

— Нет, — сказала Эгле. — Спасибо, но… нет.

Ведьма смотрела, как ни странно, без осуждения. С сочувствием:

— Почему?

— Не хочу. — Эгле облизала растрескавшиеся губы.

— Жаль, — сказала ведьма. — Я думала, мы встретим их вместе.

— Кого?!

Снаружи, очень близко, взвыла сирена — не полицейская. Инквизиторская.

— …Но встретишь их ты одна. — Ведьма кивнула. — И, когда они пожизненно тебя запрут, вспомни, что это твой выбор.

х х х

Было почти темно, вокруг на галечном пляже стояли вытащенные из воды катамараны — как туши морских животных. Вдоль пляжа, вопя сиреной, светя фарами, разбрасывая гальку из-под колес, летела инквизиторская машина. И, разумеется, они уже заметили Эгле, бежать было поздно.

Двое выпрыгнули из машины — оперативники в рабочем режиме. Эгле почувствовала обоих, как колючую проволоку под высоким напряжением, и протянула регистрационное свидетельство:

— Все в порядке. Вот мои документы.

Ей посветили в глаза фонарем.

— «Глухая», — сказал один инквизитор другому.

И тут же, без паузы, накрыл Эгле оперативным приемом, ввинчиваясь в мозг.

Она упала и на несколько секунд отключилась. Пришла в себя, лежа на гальке: пахло морем и железом. Кровь хлестала из носа, заливая блузку и куртку-пиджак. В ангаре метался свет фонаря:

— Инициация! Суки!

— Что вы делаете? — прошептала Эгле, пытаясь подняться. — Я законно… на учете…

Тот, что ударил, наклонился над ней, навис, черный на фоне полутемного неба:

— Где она?!

— Я не знаю, о чем вы… — начала Эгле, и он снова хлестанул ее, не касаясь:

— Ты заговоришь, тварь!

«Ты зло, ты грязь, наказание будет суровым». Эгле показалось, что все повторяется, только на месте самозваных инквизиторов теперь настоящие. И неоткуда ждать спасения, потому что Мартин больше не придет.

х х х

— Убийства инквизиторов в трех провинциях, Ридна, Альтица, Бернст. Твои личные дела меня не касаются. Почему ты не на рабочем месте?

В камине горел огонь, ярко и весело, как на праздник. Отец в трубке не кричал — он никогда не кричал, когда был серьезен. Чем хуже шли дела, тем тише, суше, прозрачнее делался его голос:

— Если к полуночи тебя не будет в Однице, там сменится куратор.

Связь оборвалась. Мать стояла на лестнице и смотрела вниз, совсем как в тот день, когда Мартин впервые увидел в ней ведьму.

— Я поеду, — сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза.

Не причинять лишней боли.

— Пожалуйста, будь осторожен, — сказала она шепотом. — Береги себя. Я очень прошу. Серьезно.

— Не волнуйся. До свиданья. — Он вышел, тщательно закрыв за собой входную дверь.

Кирпичная дорожка блестела в свете фонаря. Покачивались голые зимние ветки. Еле слышно поскрипывала скамейка-качалка, пустая, и стояла на краю стола забытая чашка.

— Мартин!

Распахнулась дверь за его спиной. Он обернулся. Секунду они смотрели друг на друга.

— Ничего, иди. — Мать отступила вглубь дома. — Если они убивают инквизиторов… Мартин. Я тебя очень прошу.

— Меня не убьют, — сказал он тихо.

х х х

— Я не прошла инициацию. — Скорчившись на гальке, Эгле больше не пыталась подняться. — Я не могу вам ответить. Я не знаю.

— А если я спрошу по-другому?! Если я…

Инквизитор покачнулся и замолчал, будто удивленный. Потом упал на колени, повалился на бок рядом с Эгле: в спине у него торчала рукоятка. Серебро с рубином, дорогущий реквизит. Эгле несколько секунд ничего не видела, кроме этой рукоятки.

Тонкие пальцы с длинными ногтями обхватили рукоятку и без усилия извлекли кинжал. Эгле мельком увидела клеймо оружейника и поняла, что это не реквизит, а подлинник, музейный экспонат. Ведьма снова пропала, будто растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Это не может быть ничем, кроме дурацкого сна, подумала Эгле.

Фары упирались в стену ангара, яркий свет мешался с темнотой, в машине работал мотор и орала рация: «Пятнадцатый, почему молчим?! Пятнадцатый! Ответьте!» Мертвый инквизитор не спешил отзываться. Его коллега, почуяв неладное, выбежал из дверей ангара. Ведьма возникла прямо из темноты перед ним, провела кинжалом, как дирижер палочкой, и отступила в сторону. Второй инквизитор пробежал еще два шага и упал, тщетно пытаясь зажать руками рассеченное горло.

— Ты видишь, Эгле, — сказала ведьма, рассматривая свой кинжал, пока на лезвии шипела, испаряясь, кровь, — нет, пока что не видишь…

Ни пятнышка не было на ее светлом пальто, ни пряди волос не выбилось из-под шляпки. Всматриваясь во что-то, видимое только ей, ведьма улыбалась, молодела на глазах, разглаживались морщины:

— Заново Рожденная Мать сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей. Смерти нет. Не тяни с выбором.

Эгле, залитая своей и чужой кровью, сидя на гальке рядом с двумя инквизиторскими трупами, не сразу поняла, где она раньше слышала подобные слова.

х х х

Известие о гибели двух инквизиторов в Однице застало Мартина в аэропорту Вижны. Ради того, чтобы выпустить его самолет на взлетную полосу, задержали регулярные рейсы.

В последние несколько дней Мартин совершал ошибки одну за другой, и мир вокруг разваливался, как посудная лавка, в которой слон раз за разом принимает неверные решения. Отдавая приказ о чрезвычайном положении в Однице — по телефону, — Мартин был почти уверен, что и это ошибка.

Он испытывал странное раздвоение: прекрасно понимая, что девочка-ведьма, которую он привел к себе домой, на самом деле не девочка и не ведьма, а тень, приманка, проекция Майи Короб на его больную совесть, — понимая это, он был уверен, что и второй раз поступил бы точно так же. Всей его инквизиторской подготовки не хватило, чтобы противостоять нави. И Эгле — Эгле, которая пыталась его спасти, — стала жертвой его психоза.

И снова раздвоение: он понимал мотивы Эгле. Простить ее — не мог. Как если бы она отдала мучителям живого настоящего ребенка.

Он точно знал, как это происходило: Майю привезли на полигон службы «Чугайстер». Земля была плотно утрамбована — ни травинки. Майю бросили на землю, сами встали хороводом вокруг — пятеро или шестеро. Ее отца среди них не было. Наверное, другая смена.

Они начали танцевать все вместе, положив руки друг другу на плечи. Как будто запустили по кругу огромную циркулярную пилу, сделанную из темноты и дыма. Черные иглы втыкались в Майю, превращались в нити, тянули и растаскивали ее на части, пока она не истончилась и не вывернулась наизнанку. Осталась пустая оболочка, которую положили в небольшой пакет на молнии. Мартин не понимал, откуда в его голове взялись и картинка, и даже запах фиалок, витающий в воздухе, — возможно, прощальный подарок от Майи Короб.

Телефон Эгле был отключен, Мартин не знал, где она. До сих пор в Однице? Или успела вылететь? Если не успела, ее загребут вместе со всеми.

«Я твоя сестра. Все ведьмы твои сестры». Имели слова какой-то смысл или это предсмертные бредни девочки, которая хотела видеть в Мартине старшего брата? Он скрипнул зубами: Майя, с ее подростковой косметикой, с ее нарядной блузкой и счастливой улыбкой, была привязана к нему совсем не сестринской привязанностью, он это видел и намеренно, мягко держал дистанцию. «Женщина, которая тебя не любит, — не твоя мать»… А вот это, возможно, искаженные мысли самого Мартина, даже не мысли — ощущения, подспудные страхи… Как говорила та флаг-ведьма: «Твоя мать презирает тебя… Ты ее горе, ее клеймо…»

Он вспомнил, какое лицо было у его матери, когда она сказала: «Так допроси меня!»

Он вспомнил, с каким лицом примчался в Одницу его отец, когда ведьма в торговом центре убила Эдгара. Великий Инквизитор что-то знал, но с Мартином делиться не счел нужным. Новые убийства инквизиторов в разных провинциях были согласованны, скоординированны, но Мартин не мог представить, чтобы ведьмы договаривались о таких вещах заранее. Как — по телефону?! Ведьмы — одиночки, они почти никогда не объединяются в команды… разве что во время пришествия ведьмы-матки, но такой случай задокументирован только однажды в истории, и мемуары Атрика Оля — очень, очень ненадежный источник…

Но шесть инквизиторов убиты за один день, в разных концах страны, и, похоже, это только начало. Тогда что происходит?

Ему захотелось немедленно позвонить отцу, но самолет уже заходил на посадку.

х х х

Наступила зимняя ночь — в курортной провинции, но все-таки зимняя. Эгле рысью бежала вдоль берега — пляж в этой части города был темен и пуст. По дороге выше по склону проносились машины, волочили за собой, как хвосты, обрывки музыки. Еще выше светились огни кафе и ресторанов. Еще выше стояло зарево — там, за цепью холмов, затмевал собой звезды курортный город, который никогда не спит, даже зимой.

Заново рожденная мать сидит на Зеленом Холме и ждет своих детей. И она же, по странной случайности, мать Мартина, его настоящая мать. Две инициированные ведьмы, мертвая и живая, повторяют этот текст слово в слово. Допустим, навка просто заговаривала Мартину зубы…

А зачем ей вообще было говорить с ним? Зачем, в худших традициях убийц-неудачников, затевать разговор вместо того, чтобы выстрелить в затылок?!

Может, по плану Майи все должно было выглядеть как несчастный случай? Чистил оружие… Не проверил патронник…

Эгле перешла на шаг, и сразу сделалось холодно. Она устала, болели ноги — спорт, конечно, спортом, но в повседневной жизни она не бегала со спринтерской скоростью на стайерские дистанции. Как далеко она успела уйти за два часа? Судя по тому, что еще не догнали, — достаточно далеко.

Будто передавая ей привет, в небе зарокотали вертолеты. Эгле бросилась к пустой спасательной будке, упала на гальку, заползла под настил между сваями. Вертолеты прошли совсем низко, но возвращаться, кружить, зависать не стали. Кто бы ни сидел там на борту — чтобы засечь Эгле, у них не хватило чутья. Она подождала немного для верности, потом выбралась и продолжила путь.

Вспыхнул в небе над городом, завис на секунду инквизиторский знак, стало светло, как днем, Эгле заметалась на берегу, но знак в небе быстро погас. Отдыхающие, наверное, решат, что это фейерверк, оптическое развлечение. А инквизиторы, если они есть в радиусе километра, теперь заметили Эгле и идут к ней; она снова побежала и не останавливалась, пока окончательно не выбилась из сил. Прошло минут пятнадцать. Ее опять не заметили.

Кто сидит на Зеленом Холме? Где находится этот холм? Почему Мартин должен был, по убеждению мертвой ведьмы, об этом непременно узнать?

При мысли о Мартине ей захотелось рыдать в голос. Она сжала зубы и снова побежала. Растрепанные волосы мотались по плечам, заколка давно соскользнула; будь у Эгле чемодан, она сняла бы пиджак, сменила залитую кровью блузку, натянула бы длинный свитер с высоким воротником. Но теперь центр Одницы для нее закрыт; наверняка тела убитых уже нашли. Наверняка ввели особое положение, как в прошлый раз, когда погибли школьники. Наверняка хватают всех неинициированных, и на этот раз жестче, без реверансов. А Эгле залита кровью, в том числе инквизиторской. По-хорошему, эту проклятую одежду надо немедленно сбросить, утопить… и остаться голой на ночном пляже?!

Уж лучше голой.

х х х

Ведьмы обожают такие помещения — подвалы, ангары, пустыри, заброшенные стройки. Пару раз в месяц патруль обязательно наталкивается на следы обряда — ведьмы оставляют их будто специально. Как знак: мы здесь. Нас стало больше. Вот красная нить на полу, или канат, или проведенная мелом черта. Вот свечи. Все просто.

Здесь было, впрочем, сложнее. Поверх эмоций «заново рожденной» тяжелым облаком висела другая энергия — убийство. Ангар был выжжен изнутри и снаружи радостью ведьмы, протыкающей сердце одному инквизитору, перерезающей горло другому. Мартину было физически неприятно здесь находиться.

Он попросил убрать фонари: в темноте ему было проще реконструировать события. Когда появились инквизиторы? Почему ведьма застала их врасплох? Был обряд завершен или его удалось прервать?

Инквизиторов было двое. Но и ведьм было две. Одна отвлекала, другая напала из-под морока. Скорее всего, воин-ведьма. Судя по отчету судмедэксперта, она действовала с хирургической точностью, используя длинное, тонкое, изогнутое лезвие. Инквизиторов зарезали, как телят, а ведь оба были опытные оперативники. Потом ведьмы, старая и новообращенная, разошлись, и след за ними остыл, осталась только радость чистого разрушения, висящая над окровавленным пляжем, как небольшой ядерный гриб. Если бы Мартин прибыл сюда на несколько часов раньше…

Он увидел что-то на темной гальке. Наклонился и поднял: это была янтарная заколка для волос. Мартин узнал ее в первую же секунду.

х х х

Избавляясь от одежды, Эгле уронила телефон на камни. Сколько раз он уже падал, и ничего. А теперь экран покрылся трещинами, и трубка отказалась включаться.

Эгле сложила в рюкзак все, что на ней было надето, оставив на берегу только туфли с носками, ключи, банковские карты, учетное свидетельство и компьютер. Догрузила рюкзак камнями, зашла в ледяную воду и, трясясь, забросила подальше от берега. Она надеялась, что море не выдаст ее тайну по крайней мере несколько суток.

Заново обувшись, сложив документы в полиэтиленовый пакет, она побрела дальше — голая дама с компьютером под мышкой. Метров через пятьсот ей встретился катамаран, накрытый брезентовым чехлом. Эгле позаимствовала чехол; близился рассвет, ветер пробирал до костей, Эгле точно знала, что простудится, но это было меньшее из зол.

Рано утром, стуча зубами, она зашла в курортный магазинчик у шоссе и застенчиво призналась парню-продавцу, что перебрала вчера с друзьями, упала в море и чуть не утонула спьяну. Вся ее одежда испорчена, и срочно требуется купить новую.

Удивительно, но парень повелся на ее точно рассчитанное кокетство, поверил откровенной небылице, от чистого сердца напоил чаем и накормил бутербродами. В углу магазина работал телевизор: инквизиторские патрули на улицах Одницы. Задержанные ведьмы в автобусе, напряженные испуганные лица. Портреты погибших инквизиторов: на фото оба выглядели благородными защитниками невинных.

— Который раз за последние два месяца Одницу потрясает очередное преступление, совершенное ведьмами, — драматически вещала женщина за кадром. — Совершенно ясно, что попытка Инквизиции ужесточить контроль не имела успеха. Репрессии по отношению к неинициированным ведьмам выглядят суетливой попыткой догнать уходящий поезд…

Эгле вышла из магазина в пляжных шортах, футболке и куртке с символикой Одницы, в кепке, делавшей ее на десять лет моложе, и с информацией о рейсах автобусов в направлении Вижны. На автовокзал нельзя и носа показывать, но, если поднять руку на трассе, может сработать.

х х х

«Это предательство, Мартин. Ты меня предаешь сейчас».

Он бродил по кабинету во Дворце Инквизиции, и люди в черных плащах смотрели на него с портретов. Все, что он делал в эту ночь — отдавал распоряжения, расставлял патрули и просматривал отчеты, — происходило будто в киселе. Будто в тумане, будто в сиропе.

«Это предательство».

Обыкновенная история. Классическая. Эгле отомстила ему самым диким и непоправимым способом. Эгле больше нет, есть чудовище в ее облике, и виноват в этом Мартин. А ведь он заранее чувствовал, что добром не кончится, когда звонил ей из аэропорта. Когда пытался вызвонить ее много раз, а телефон молчал, отключенный.

О чем он думал там, в своей квартире, когда она оставила ключи и ушла? О Майе Короб, которую уволокли в машину чугайстеры? О матери, которая его презирает, о Великой Ведьме, которая ждет на Зеленом Холме? Только не об Эгле. В тот момент Эгле умерла для него. Она почуяла это, пошла и умерла… совершенно в ее духе. Импульсивно.

Мартин застывал всякий раз, когда ему докладывали о новой пойманной ведьме: он боялся, что Эгле возьмут, что ее притащат во Дворец Инквизиции, что Мартину придется с ней разговаривать — с тем, кем она стала. А больше всего он боялся, что прилетит отец и явится ее допрашивать.

Всего во время рейдов взяли трех действующих: слабые, с неглубоким колодцем, рабочие ведьмы, не способные при всем желании убить инквизитора. Они понятия не имели, что случилось в лодочном ангаре, их там не было. А Эгле была.

«Это предательство, Мартин».

Если она таким образом хотела его наказать… Да, она преуспела.

Два инквизитора убиты в Ридне, два в Однице, по одному в Бернсте и Альтице. «Твоя мать презирает тебя». «Твоя мать сидит на Зеленом Холме…»

Среди задержанных «глухих» Эгле тоже не было. Может ли быть, что она ускользнула от патрулей и успела покинуть провинцию Одница?

Он вошел в базу зарегистрированных ведьм. Эгле была на контроле две недели назад; ее участкового звали Эрлин Гор, тридцать третий инквизиторский участок города Вижна. Мартин позвонил ему официально — через референта.

Часть четвертая

На автовокзале в Вижне ее остановил патруль. Здесь чувствовалось напряжение, но не было разлитой в воздухе истерики, как в Однице.

— Вам не жарко? — саркастически спросил пожилой инквизитор, кинув взгляд на ее шорты.

Тот, что помоложе, разглядывал картинки на трикотажной куртке: «Одница — солнечный берег». Эгле похолодела.

— Что вы делали в Однице? — спросил пожилой.

— Проведывала любовника, — сказала Эгле. — Но мы расстались. Я… немного не в себе.

Они переглянулись — ее искренность достигла цели. Пожилой со вздохом вернул свидетельство:

— Бывает. Люди расстаются, снова сходятся… Удачи.

До дома она доехала на такси. Вошла и упала на диван; ее рабочий кабинет был увешан самодельными постерами: много портретов Мартина, задумчивого, веселого, жесткого, дурашливого, в рубашке и без рубашки, в пляжном полотенце, в камзоле с кружевным воротником. Эгле, застонав, поднялась и стала обрывать тяжелые листы, они были плотные, глянцевые, они не желали рваться, они, кажется, цеплялись за стены…

А потом она увидела мигающий огонек автоответчика на домашнем телефоне.

х х х

— Я вам звоню весь день! С утра! Вы что, не знаете, что происходит?!

Ее инквизитор был небольшим, круглым, неопасным с виду человеком лет пятидесяти, Эгле привыкла считать его кем-то вроде дальнего начальства, докучливого, но в целом безвредного. Сейчас он был так взвинчен, что Эгле почувствовала колющую боль в висках и затылке. А защитного экрана, как у Мартина в кабинете, в виженском офисе предусмотрено не было.

— Я готов был объявлять вас в розыск!

— С каких пор за разбитый телефон объявляют в розыск?

Иглы втыкались все глубже в виски. Эгле говорила, не разжимая зубов.

Инквизитор одумался:

— Вы же знаете, что творится, — сказал тоном ниже. — В четырех провинциях чрезвычайное положение… Вы были в Однице? Вы знаете, что там?!

Он потянулся к пластиковому телефону на длинном шнуре, по виду — своему ровеснику. Набрал номер, сверяясь с запиской на столе. Заговорил совсем другим голосом, торопливо, даже угодливо:

— Она передо мной. Нет, не инициирована. Да, говорит, что приехала сегодня, разбился телефон… что?!

Он удивленно посмотрел на Эгле, потом на трубку. Поманил Эгле пальцем. Эгле подошла к его столу, стараясь не морщиться от боли. Гор протянул ей трубку.

— Алло, — глухо сказала Эгле, уже зная, с кем будет говорить.

В трубке было тихо. Секунда за секундой. Страшно длинная пауза. Что он, язык проглотил?!

х х х

У Мартина отнялся язык. Он не верил до последней секунды, не верил, что услышит ее голос, думал, это ошибка.

— Алло! — повторила она громче. — Я не инициирована и ни в чем не виновата!

Двое погибших, похоже, все-таки успели до начала обряда. И не дали ему свершиться. Заплатили жизнью за то, чтобы Эгле осталась человеком.

— Какие претензии ко мне?!

Она закашлялась. Видимо, простуда. И очень нервничает, оно и понятно.

«Я знаю, что ты там была».

Канал официальный, разговор пишется. Если кто-то еще узнает… В лучшем случае она свидетель, а могут посчитать и соучастницей. Сам же Мартин, будучи последовательным, должен изолировать ее пожизненно.

— Никаких претензий, — сказал он тихо. — Все нормально.

И положил трубку. И долго стоял, глядя на дознавателей на парадных портретах, ошарашенно спрашивая себя: я правда это делаю? Я покрываю ведьму, которая решилась на инициацию? Свидетельницу убийства двух инквизиторов?!

х х х

— Я могу быть свободной? — Эгле снова закашлялась.

Не привезла бы она пневмонию из поездки в курортный край.

— Конечно. — Гор казался теперь пристыженным. — Я, право слово, не знаю, почему он так взбеленился. Нервы, нервы… Все на нервах…

По дороге домой Эгле купила новый дешевый телефон и активировала свой прежний номер. Голосовая почта была отключена, но Мартин звонил ей двадцать семь раз за прошлую ночь. Двадцать семь проклятых раз. Эгле сделалось нехорошо: допустим, он волновался за нее. Возможно, хотел что-то сказать… Но двадцать семь раз?

Гор сказал, что Мартин «взбеленился». Значит, Мартин боялся, что Эгле пройдет инициацию? Что он мог найти у лодочного ангара — он же совершенно точно там был?! У него инквизиторский нюх, чутье, интуиция; может быть, она как-то наследила? Кровь… Отпечатки пальцев на осколках подсвечника… У Эгле дыбом встали волосы — возможно, потому, что поднималась температура.

Вряд ли они станут анализировать кровь на ДНК. Да и не справятся — пара капель из носа Эгле потонула в лужах инквизиторской крови. Подсвечник разлетелся на мельчайшие осколки, отпечатков нет. Эгле забьется в нору и переждет, отлежится. Переживет сперва простуду, потом свою потерю. Ничего никому не скажет, а улик не будет. Даже если море выкинет на берег рюкзак с ее одеждой, пятна уже не поддадутся анализу… наверное. А ведьму с кинжалом не поймают и не допросят, хоть бы ее не поймали и не допросили…

Но Мартин точно что-то знает!

Способен ли он, спасая Эгле от инициации, засадить ее в изолятор бессрочно? Разумеется. Она же вызвала чугайстеров, чтобы сохранить ему жизнь. Вот, сохранила. Теперь он, возможно, захочет спасти ее — от нее самой. Долг — платежом.

Каким светлым и радостным был мир, что едва приоткрылся ей там, в ангаре. Почему она до сих пор здесь, на развалинах своей дерьмовой профуканной жизни, а не там, где полет и свобода?!

…Там заново рожденная мать сидит на Зеленом Холме. Казалось бы, ничего страшного, умиротворяющая и радостная картина. Но от ведьминых побасенок несет первобытным кошмаром. Хтоническим ужасом, тень которого падает на Мартина. Инквизиторов убивают не случайно, а с какой-то целью, и Мартин имеет к этому отношение. Но Эгле должна молчать, потому что сама, по своей воле, явилась вслед за ведьмой в проклятый ангар и своими глазами видела нож с клеймом на лезвии и серебряной с рубином рукояткой…

Голова сейчас лопнет от боли, и все проблемы решатся сами собой.

х х х

Прошли почти сутки с момента убийства двух инквизиторов, спецприемники были переполнены; следовало либо продлевать чрезвычайное положение, либо отменять его. Мартин бросил монету. Выпало — «отменить».

Он письменно проинформировал Вижну, что ведьма, убившая инквизиторов, в результате оперативных мероприятий не выявлена и не задержана. Мотивировал отмену чрезвычайного положения — «ввиду дальнейшей неэффективности». Про монету писать не стал.

По его расчетам, Эгле уже должна была восстановить телефонный номер. Он придумывал заранее, какой возьмет тон и что ей скажет. И как поймет по ее голосу, была ли попытка инициации спонтанной, инстинктивной реакцией на острую боль… Или обдуманным решением.

И если окажется, что Эгле приняла решение, — что тогда сделает Мартин?

Инквизиторы прошлого смотрели на него с портретов. Те были не чета Мартину. У них ведьма-убийца не шаталась бы по городу, а сидела в колодках, в подвале Дворца. У них Эгле не сбежала бы в Вижну, ее перехватили бы и заперли. В те времена неинициированная ведьма не считалась не то что невиновным — вообще не считалась человеком.

Я очень по-инквизиторски сейчас рассуждаю, сказал себе Мартин. Прямо как эти, с портретов. Наверное, мама не зря презирает меня и не зря боится. Если я начал выяснять — я пойду до конца; то, что она скрывает, может быть опасно для нее. Я могу быть для нее опасен.

В юности он прочитал все, что смог добыть, о жизни и судьбе Атрика Оля. Мартин был как фанат поп-звезды, только его кумир не пел на сцене, а переживал пришествие Ведьмы-Матери, сражался с ней и победил — ценой своей жизни. Мартин верил, что «теория роя» не легенда, что ведьмы, дождавшись прихода Великой Матки, превращаются в сплоченный рой, и единственный шанс для человечества — убить матку, тогда смертоносный рой распадется.

Мартин много раз представлял себя героем, сразившим Мать-Ведьму и спасшим человечество. Однажды он был так неосторожен, что проговорился об этом отцу. Клавдий высмеял его, как никогда, ни до ни после, не высмеивал. Мартин чуть не умер от стыда и обиды. Клавдий специально приехал через несколько дней в колледж и попросил у Мартина прощения. Это была, пожалуй, единственная серьезная ссора между ними…

Мартину сделалось душно в официальном кабинете; он спустился в гараж, сел за руль и поехал куда глаза глядят.

Город не менялся — суета прошлой ночи и этого дня, истерика по телевизору, инквизиторские патрули — все, кажется, было частью развлекательной программы. Получив дозу адреналина, публика вернулась к привычно расслабленному состоянию: тянулись по городскому центру потоки фар, красные и белые. Текла по тротуарам веселая толпа, а над ней возвышались гостиничные здания, рельефно подсвеченные, в виде замков, башен, кораблей. Танцевал фонтан, вертелось колесо обозрения. Как же я ненавижу этот город, подумал Мартин.

В воспоминаниях Атрика Оля Мать-Ведьма отнюдь не восседала на Зеленом Холме. Там были наводнения, чума, конец света; Атрик Оль смог убить Мать-Ведьму, у него были «железные клещи, которые выковала его воля». Но Атрик Оль на месте Мартина давно объявил бы Эгле Север в розыск.

х х х

— Здравствуйте, вы позвонили в канцелярию Дворца Инквизиции города Вижна. Если вы предполагаете, что пострадали от действий ведьм, нажмите «один». Если вы неинициированная ведьма и хотите получить консультацию, нажмите «два». Если вы член семьи ведьмы и хотите получить информацию о…

Эгле нажала двойку.

— Если вас интересует первичная постановка на учет, нажмите «один». Если вас интересует перевод из другой провинции на учет в районе Вижны, нажмите «два». Если вы хотите доложить о контакте с действующей ведьмой, нажмите «три». Если вы…

Эгле нажала тройку.

— Если вы контактировали с действующей ведьмой и получили приглашение на инициацию, нажмите «один». Если вы контактировали с действующей ведьмой в другом контексте, нажмите «два»…

Проклятые бюрократы! У Эгле поднималась температура, зуб на зуб не попадал, она кашляла, задыхалась, а робот в телефоне бубнил и бубнил, равнодушный к проблемам ведьм, инквизиторов и всего человечества:

— Введите номер вашего учетного свидетельства.

У Эгле дрогнула рука, она прервала звонок. Она отчего-то думала, что ей позволят высказать свою просьбу анонимно. Если не выйдет спрятаться, надо выбрать другую опцию, побезопаснее.

— Здравствуйте, вы позвонили в канцелярию Дворца Инквизиции города Вижна…

Эгле снова пошла по цепочке и выбрала вариант «перевод из другой провинции».

— Введите номер вашего учетного свидетельства.

Эгле, сжав зубы, ввела номер.

— Наши записи показывают, что вы уже состоите на учете в городе Вижна. По всем вопросам обращайтесь к участковому инквизитору.

Эгле чуть не запустила телефоном об стену. Вторая разбитая трубка за сутки — не слишком ли щедро? Видимо, сама судьба хранит ее от необдуманных поступков. Залечь на дно, молчать. Что лучшее может сделать ведьма? Не высовываться…

Она снова прилегла на диван. Закрыла глаза и почти сразу увидела Мартина на галечном пляже, с кинжалом в спине, витая рукоятка, серебро с рубином. Она вскочила, хватая воздух, кашляя, задыхаясь.

Они в одном городе. Мартин и эта ведьма. Мартин — и серебряный кинжал.

х х х

Он поднялся в холмы, в реликтовую сосновую рощу, в то самое место, где они с Эгле провели много счастливых часов. Ночной город внизу казался сундуком с сокровищами — россыпь огней, гирлянды улиц и скоростных дорог, и над всем этим великолепием одуванчиками цвели фейерверки. Здесь всегда празднуют. Даже когда время горевать.

Они приезжали сюда днем, чтобы погулять среди сосен. По вечерам, чтобы посмотреть на город, сверкающий, как безумная витрина. У самого обрыва Эгле выложила белыми камнями «Эгле плюс Мартин» и всякий раз обновляла эту надпись. А однажды необычайно теплым и солнечным днем, когда из-под кочек вышли муравьи, она написала «Эгле плюс Мартин» на песчаной прогалине, и краской послужило подтаявшее мороженое.

И муравьи оценили подношение. «Эгле плюс Мартин» было написано на песке красноватыми хитиновыми спинами, усами и шевелящимися лапами, и бесконечные живые дорожки тянулись к трем подземным муравейникам.

— Бескомпромиссное и авангардное искусство, — сказал тогда Мартин. — Пожалуй, слишком радикально для меня.

— Не вполне гламурно, — согласилась Эгле. — Но мне нравится. Это свежо.

Мартин засмеялся и обнял ее, и через минуту оказался перепачкан мороженым, и пришлось спасаться от муравьев, не знавших страха перед Инквизицией…

Он вытащил телефон. Всего-то надо было ткнуть пальцем в ее имя на самом верху списка. Время шло; на гигантском стадионе Одницы мельтешил огнями концерт. Били в небо цветные прожектора.

Он потерял ее по своей вине. Он потерял ее, так или иначе. Инициированная ведьма не вспомнит его. «Глухая», запертая в спецприемнике, плюнет ему в лицо.

Мартин остановился на самом краю, на обрыве, и длинную секунду смотрел вниз: ничего не стоило шагнуть туда, где в темноте щерились камни. Быстро. Надежно. А спишут, скорее всего, на ведьму…

Он поднял голову; прожекторы со стадиона метались в редких облаках, будто спицы. Ведьма здесь, на этих улицах. Ей хочется крови — крови инквизитора. Но Мартину, по счастливому совпадению, тоже очень хочется крови.

х х х

«А пойдешь ли по красну, девица, а пойдешь ли по красну? — А по белу я пойду, да по белу, да по белу я пойду, по белу. — А пойдешь ли по черну, девица, а пойдешь ли по черну? — А по белу я пойду, да по белу. — А пойдешь ли в гору, девица, а пойдешь ли под гору? — А по белу я пойду, да по белу…»

Ивга сидела в читальном зале библиотеки этнографии. Давно забытые диссертации были основаны на полевых этнографических исследованиях — то есть кто-то в горах Ридны еще пятьдесят лет назад помнил песни и побасенки, сложенные в древности. А может быть, и сейчас помнит, но не придает значения, понятия не имеет, что эти заговоры значат на самом деле.

Всего лишь допущение, сказала себе Ивга. С другой стороны, это можно объективно проверить: «улитка» либо начнет задавать свои вопросы, либо промолчит, и тогда обряд необходимо немедленно прервать…

Ивга испугалась своих мыслей. Она обещала Клавдию — «никогда». Пора признаться себе, что ее работа в тупике, не годится даже для статьи в журнале, потому что Инквизиция ее завернет… Ивга сидит здесь только затем, чтобы не думать о Мартине. Она пытается себя отвлечь — и все равно думает о нем снова и снова.

х х х

— Патрон, вы хотите патрулировать в одиночку?! — Молодая диспетчерша смотрела недоверчиво, будто в теле Мартина прятался кто-то другой.

— Мне просто нужна машина, — сказал он. — Срочно.

— Но… это против инструкции! Есть график… есть распорядок…

Он молча посмотрел ей в глаза; девушка заметно побледнела. Вытащила из сейфа ключи:

— Распишитесь… в журнале… — Она отводила взгляд, ее голос дрожал.

Странно, она ведь не ведьма, подумал Мартин. Чего испугалась? Что я могу ей сделать? Уволить? Тоже мне, нашла работу мечты…

Через минуту патрульная машина вырвалась из гаража, сверкая маяками, завывая сиреной. Именно так, с точки зрения той ведьмы, должна выглядеть лакомая жертва. Громче, ярче, кричи: здесь инквизитор, вот он. С беззащитной спиной. С уязвимым нежным горлом.

Мартин очень надеялся, что ведьма клюнет.

х х х

Из зеркала на Эгле смотрела бледная, больная девушка с распухшим носом и ввалившимися глазами. Аптечка на кухне содержала просроченный крем от загара и пару пластырей. Как на всякую ведьму, таблетки на Эгле почти не действовали. Но, кажется, пришло время оценить масштабы этого «почти».

Она влезла в зимнюю куртку, натянула шапку на самые уши, замоталась шарфом. Сдерживая кашель, вышла во двор, и здесь ей неожиданно стало легче — холодный, но свежий воздух позволял нормально дышать.

На улице горели фонари. Падал снег. Прокатился трамвай, светя окнами, прополз по рельсам быстро и почти беззвучно, как улитка на реактивной тяге. На бульваре зеленели елки. Мигали огоньки над входом в круглосуточную аптеку.

В другой стороне, у перекрестка, стоял инквизиторский патруль — трое. Они не смотрели на Эгле. Их занимало что-то на противоположной стороне улицы.

Она могла просто войти в аптеку. Вместо этого развернулась и подошла к ним; они почуяли ее и разом повернули головы. Эгле подняла перед собой свидетельство, как щит:

— Да погибнет скверна…

У них вытянулись лица: никогда прежде ведьмы их так не приветствовали. Эгле уже понимала, что творит безумие, но остановиться не могла — летела будто с ледяной горки:

— У меня есть информация для Великого Инквизитора, помогите с ним связаться, пожалуйста. Меня зовут Эгле Север. Он меня знает.

х х х

Темные окраины. Гаражи, ангары, стройплощадки. Излюбленные ведьмами места для инициаций. Орала сирена, сверкал проблесковый маяк, темнели на боках дознавательские знаки; Мартин чувствовал себя, как рыбак, отправившийся в море за акулой и обнаруживший под днищем кракена размером с океанский теплоход.

Он чуял ведьму на расстоянии, а она давно уже чуяла его. Патрульный автомобиль — яркая приманка. Дознавательские знаки этой ведьме не помеха. Машина представляется ей подарочной коробкой, оригинальной упаковкой, в которой спрятан деликатес.

Впереди затрепетали желтые ленты на берегу — вот оно что, она привела его в тот самый ангар, где до сих пор висит запах убийства. У этой ведьмы есть чувство юмора; Мартин отключил сирену и маяк, заглушил мотор и спрыгнул с подножки на гальку. Запахи хлынули в глаза и уши: кровь. Железо. Водоросли. Чужая злобная радость. Носом он чувствовал температуру воздуха — теплее на гальке, прохладнее над головой. В оперативном режиме восприятия мозг строит странные химеры.

Дверь в ангар стояла приоткрытой, гостеприимно, приглашающе. Желтые ленты шелестели на ветру. Мартин чиркнул по воздуху явь-знак — морока не было. Все обыденно и прочно: камни на берегу. Облупленная стена ангара. Приоткрытая дверь, и за дверью темнота.

Что, если ведьма водит его за нос? Если здесь никого нет, а она поджидает его, например, в машине?!

Мартин еще раз начертил явь-знак — на ладони левой руки. В машине никого не было. За углом ангара — тоже. Внутри… Мартин не чувствовал никого, кто скрывался бы в этом ангаре. Впрочем, погибшие инквизиторы подпустили ее совсем близко.

Он подошел к двери. Заглянул внутрь. Проверил явь-знаком — ангар казался пустым. На бетонном полу лежал железный канат — никто не удосужился свернуть его.

Что-то дрогнуло на краю зрения. Будто заплатка в реальности. Мартин отскочил, прижался спиной к стене, вскинул над головой левую руку с явь-знаком…

Тонкое лезвие вылетело из ниоткуда и воткнулось в его ладонь. Пробило кисть и застряло в железной стене. Ему хватило выдержки не дергаться — из таких захватов не вырываются физической силой. Но как ей удалось подобраться?!

В следующую секунду он увидел ее — и многое понял.

Перед ним стояла ведьма — белая от макушки до босых пяток. Голая. Седые волосы до колен небрежно прикрывали старческую наготу — ей было на вид лет двести. Крючковатый нос почти доставал до подбородка. Воспаленные веки краснели, как и глаза — радужная оболочка альбиноса, сквозь которую просвечивают сосуды. И этими красными глазами она разглядывала Мартина — поначалу со злорадством:

— Миленький. Юный. Вкусный, наверное…

В ее взгляде что-то изменилось: теперь она смотрела с недоумением:

— Да ты не простой… ты…

В ее взгляде появился ужас:

— Кто ты такой? Что ты такое?!

— Возможно, вы мне подскажете, — сказал Мартин, стараясь не двигаться. — С высоты прожитых лет.

От лезвия в пробитой ладони пошел растекаться холод, к запястью, к локтю. Мартин откуда-то знал: когда холодная волна доберется до сердца — оно остановится.

х х х

Следующие пятьдесят минут Эгле молча проклинала себя.

Ее доставили в ближайший офис со спецприемником, жуткий, похожий на тюремную больницу. Молодой инквизитор с серым от недосыпа лицом начал с того, что, остановившись перед ней в двух шагах, поймал ее взгляд и сознательно надавил, будто втыкая вязальные спицы:

— Девушка, не вы здесь ставите условия. Выкладывайте вашу информацию. Или получайте две недели административного ареста.

Огромным усилием воли Эгле удержалась, чтобы не хлопнуться в обморок.

— Всем будет лучше, — она не отводила взгляд, мобилизуя остатки своей защиты, возвращая «спицы» ему в зрачки, — если вы немедленно передадите Клавдию Старжу, что у Эгле Север есть информация для него. Это мое категорическое требование.

— Тогда я выписываю арест. — Серолицый упал в кресло у стола и подтянул к себе пачку бланков.

— Худшая ошибка вашей жизни, — сказала Эгле, и ей казалось, будто за нее говорит кто-то другой. — Если завтра ведьмы убьют вас, какую пенсию назначат вашим детям?

Она понятия не имела, есть ли у него дети, но он остановил уже занесенную руку и снова посмотрел на нее, и Эгле вдруг поняла, что детей у него трое, младшие — годовалые близнецы, жена не работает, страховка плохая, и вопрос «если меня убьют» далеко не умозрительный в последние пару дней.

Перед глазами у нее все плыло от боли.

Инквизитор приказал вывести ее из кабинета. Эгле провела мучительные десять минут в унылейшем на свете месте с дверью-решеткой и скамейкой у стены. Потом ее вывели и посадили в машину, в отделение без окон, Эгле не могла понять, куда ее везут. Только когда двери открылись, она обнаружила себя у одного из подъездов Дворца Инквизиции.

Дворец в Вижне не был древним, как в Однице, но огромным, со сложным переплетением коридоров внутри, и она очень скоро перестала считать шаги — ее вели вглубь, возможно, в подвал. Наконец, ее впустили в полутемный кабинет, и уже на входе Эгле почувствовала давление, как на страшной глубине. Головокружение, как над пропастью.

— Только не надо меня пытать с порога, — сказала с кривой улыбкой. — Я пришла сдаваться.

— Какое «пытать». — Клавдий Старж поморщился. Потом присмотрелся: — Эгле, вас что — били?!

х х х

Ведьма подошла совсем близко, не сводя с него красных глаз:

— Ты сын инквизитора и…

Она замолчала, будто вдруг забыв слово.

— Информация из открытых источников, — сказал Мартин. — Моя мать — ведьма.

Его рука была приколота к стене кинжалом, как записка булавкой на доске объявлений, как бабочка в коллекции энтомолога. Перед ним стояла флаг-ведьма, самая старая из всех, что он видел в жизни. Да что там Мартин — его отец, наверное, таких не видывал. Холод от кинжала в пробитой руке растекался дальше, у него было несколько секунд, чтобы спасти себя. Либо не спасти. Мартин трезво оценивал свои шансы.

Эта ведьма прожила столетия, не зная поражений. Ни одного. Сколько трупов у нее за спиной — никто не знает. Гора величиной с дом. Мартин один из лучших оперативников в своем поколении… был.

Она до сих пор его не убила. В этом разговоре было нечто важное для нее.

— Что же я такое? — Он мог еще втянуть ее в диалог. — И что такое вы? Возможно, мы раньше встречались?

Ведьма приподняла уголки губ, потом дрогнула, как отражение на воде, и поменяла облик: на месте голой алебастровой старухи появилась пожилая женщина в светлом пальто и кокетливой соломенной шляпке.

х х х

Доктор в зеленом хирургическом комбинезоне был столь же уместен в этом кабинете, как пчела в налоговой декларации.

— Как вы переносите анальгетики?

Эгле тупо молчала, поэтому он решил уточнить:

— Многие ведьмы носят с собой список лекарств первой помощи, которые на них действуют.

— Не ношу, не лечусь, у меня раньше никогда такого не было, — сказала Эгле. — Я вроде как молодой здоровый человек…

Клавдий Старж, стоя под вытяжкой в дальнем углу кабинета, нарисовал в воздухе знак огоньком сигареты. Зыбким барьером оградил себя от Эгле. Открыл новую пачку:

— Раньше вас не били по голове гаечным ключом.

— Ключом?!

— Метафора. — Он снова закурил. — Ваша чудесная защита висит лохмотьями и восстановится в лучшем случае через пару недель. Я надеюсь, вы мне расскажете, кто это сделал.

Эгле закашлялась. Старж торопливо затушил сигарету. Эгле махнула свободной рукой — не той, в которую доктор готовился воткнуть иголку:

— У меня обыкновенная простуда. Курите, я бы сама закурила… Я все расскажу, все. Я для этого и пришла.

х х х

Двести лет эта ведьма не совершала ошибок, чтобы совершить одну, сейчас. Зато фатальную.

Мартин прекрасно помнил описание Майи: старушка в шляпке. Так выглядела ведьма, которая провела школьницу сквозь обряд. В современной Однице соломенных шляпок не так много, особенно на пожилых ведьмах. Секунду назад Мартин готов был погибнуть — но теперь передумал.

Он ударил всей инквизиторской мощью, понимая, что второй попытки не будет. Он не был одним из лучших — он был лучшим оперативником в своем поколении. Любую ведьму такой удар убил бы на месте, но эта лишь отступила на шаг и потеряла равновесие на долю секунды. Этой доли ему хватило.

Правой рукой он выдернул кинжал — из железной стены, из пробитой ладони. На лезвии закипела, мгновенно испаряясь, кровь. Время вышло, ведьма пришла в себя и атаковала.

Из бетонного пола потянулись шестипалые руки — десятки, сотни. Вцепились Мартину в колени и щиколотки, потянули вниз, пытаясь уложить, распотрошить, разорвать на клочки. Падая, он успел вывести острием кинжала стоп-знак в воздухе и повалился на пол — на обезвреженный, безрукий пол ангара. Перекатился через плечо, не выпуская ножа; ведьма мгновенно переместилась в пространстве несколько раз — исчезая в одном месте и появляясь в другом.

Она атаковала без остановки — будто колотила паровым молотом. Один пропущенный удар, и Мартин оказался бы сплющен в лепешку, разорван на части, обезглавлен, обескровлен; он метался по ангару, с трудом удерживая ее в поле зрения, блокируя атаку за атакой, с удивлением понимая, что она не устает — и ничего не чувствует, кроме деловитой озабоченности: ею движет желание убить, без удовольствия и без злобы, устранить, ликвидировать, прекратить существование Мартина, как чуждого, вредного, невозможного и опасного существа. Он защищался и ждал, понимая, что шанс будет ровно один.

И за секунду до своего шанса Мартин вспомнил бледное лицо Майи. Зря, напрасно, ох как зря ведьма сообщила ему, кто она такая.

х х х

— …Он дал мне понять, что, если я позвоню в службу «Чугайстер», я для него… будто умру. Я струсила и не позвонила. Ушла… и по дороге подумала: я же бросаю его на смерть. Там были чугайстеры, мне стоило только подойти… Но я опять струсила. Решила вернуться, подумала, я могу хотя бы побыть рядом, подстраховать его…

Клавдий Старж курил, бешено затягиваясь, глядя на Эгле сквозь дым, уносящийся в вытяжку. Он явно знал о нави все, и гораздо больше, чем Эгле. У него было такое лицо, будто Эгле его пытала — каждым словом. Она заторопилась:

— …Но когда я вернулась, навка уже стояла с пистолетом. Я с голыми руками… на эту навку… думала, теперь-то он вызовет чугайстеров… но он был невменяемый. Тогда я вышла на улицу и… позвонила. Эта навка больше никому не причинит вреда. Но… я теперь для Мартина злейший враг.

— Я ваш должник, — сказал Клавдий Старж таким голосом, что Эгле вздрогнула. — Запомните. Вас никто пальцем не тронет, даже если сейчас выяснится, что это вы убили двух инквизиторов в Однице.

— Я не убивала! — Эгле подпрыгнула в кресле.

— Но вы там были, да?

— Откуда вы… — Эгле снова закашлялась.

— Из контекста. — Он стряхнул пепел в мраморную пепельницу. — Догадался.

— Можно мне сигарету?

— С таким кашлем — нельзя… Рассказывайте!

х х х

Снежно-белым сугробом она валялась на бетонном полу ангара. Волосы расстелились ковром, кое-где в них блестели капли крови, будто гранаты на диадеме. Мартин не обманывал себя — она еще очнется. Чудо, что он ее вырубил на несколько секунд. Преимущество было на ее стороне, но раунд за Мартином.

Он остановился над старухой. Он одновременно видел ее в ее настоящем обличье и чуял — как догорающий очаг, в котором тлеют и дымят поленья. Одним ударом он мог сейчас ее прикончить.

Серебряное лезвие с оружейным клеймом блестело, как новое.

х х х

— Вы знаете, какой процент ведьм, согласившись на инициацию «из любопытства», успевают вовремя остановиться?!

— Не знаю. — Эгле отшатнулась, такой яростью от него хлестнуло. — Половина?

— Половина, — сказал он сквозь зубы. — Половина процента, одна ведьма из двухсот! Как можно так наплевательски относиться к своей жизни… и чужой?!

— Простите, — пробормотала Эгле. — Я теперь считаюсь… нелояльной?

— Еще раз — я ваш должник, — сказал он сухо.

— Я не оправдываюсь. — Голос Эгле дрогнул. — Но в тот момент я была… в сдвинутом… состоянии рассудка. Охреневшая, если проще.

— Понимаю. — Он кивнул. — Я хотел вам перезвонить. Но решил в кои-то веки не быть тираном и не лезть в чужую жизнь… Вру. Начались убийства инквизиторов в провинциях. Я стал думать о другом.

Эгле вытерла мокрый лоб. Лекарство действовало. Ей, по крайней мере, не становилось хуже.

— Ваш звонок ничего бы не изменил. Вы же не думаете, что я прямо вот так все рассказала бы?

— Что уж теперь гадать, — пробормотал он сквозь зубы, набирая номер телефона.

Ему никто не ответил, и он сказал вполголоса, на автоответчик:

— Мартин, перезвони мне, пожалуйста.

Он положил трубку.

— Человек, к которому явилась навка, иначе воспринимает реальность. Учитывая отношения Мартина и этой девочки — ответственность, привязанность, чувство вины… Очень, очень паршивый расклад, вы сказали «невменяемый» — Мартин таким и был.

— Но он меня когда-нибудь простит?!

Слово вылетело, как воробей, и Эгле тут же пожалела. Потому что Клавдий Старж молчал очень долго, казалось, несколько минут, хотя на самом деле секунды три.

— В любом случае нужно время. Истории с навками никогда не проходят бесследно, кто-то справляется с травмой, кто-то нет.

Он снова замолчал, думая о неприятном и страшном, играя желваками. Потом будто очнулся:

— Рассказывайте, что было дальше, пожалуйста.

х х х

Инквизиторская сирена заглушала рычание ведьмы, закованной в колодки, обложенной знаками, запертой в клетку. Пролетев через полгорода, воплем сирены расталкивая пробки, он за несколько минут добрался до Дворца Инквизиции, его машину встречали оперативники. Еще через две минуты Мартин обнаружил себя в подвале, с черным капюшоном на голове, напротив стационарных колодок, из которых на него смотрели полные ненависти старческие глаза:

— Я убила тебя, маленький ублюдок. Ты умираешь. То, что у тебя в руке, замучает тебя, ты будешь выть и кататься по полу…

Флаг-ведьмы часто лгут. Лжет ли эта — скоро выяснится.

— Продолжаем разговор. — Мартин мельком глянул на левую руку, наспех перетянутую бинтом. — Что я такое?

— Кусок дерьма, беспомощная дрянь, ходячая падаль…

Мартину снова привиделась Майя Короб, с ее испуганной улыбкой, с ее шелковым шейным платком.

— Отключите оперативную запись, — сказал Мартин, не повышая голоса. — Сейчас, чтобы я видел.

Красный огонек камеры под потолком погас. Техник не посмел ослушаться. В глазах ведьмы что-то изменилось, она смотрела на Мартина напряженно, почти со страхом.

— Кто инициировал девочку? — спросил он кротко.

Она молчала.

Не поднимаясь из-за стола, не делая ни движения, он дотянулся до ее нервных узлов. Ведьма задергалась и на секунду обмякла. Мартин вернул ее в сознание — силой:

— Кто?!

Ей некуда было деваться.

х х х

— Я могу нарисовать, — сказала Эгле. — У меня профессиональная зрительная память.

Клавдий нажал кнопку на столе:

— Принесите нам, пожалуйста, срочно… Эгле, вам что: карандаши, тушь? Краски?

— Карандаши нормально, — сказала Эгле. — Двадцать четыре цвета.

Она представила с некоторым злорадством, как все эти референты и устрашающие инквизиторы в черных плащах забегают сейчас по дворцу в поисках канцтоваров. Но коробку принесли через две минуты: двадцать четыре остро отточенных карандаша и чистый альбом для эскизов.

Она села у края огромного стола, разложила инструменты, прикинула композицию; память рук и глаз вдруг подсказала ей, что совсем недавно у нее была любимая работа и любимый человек и она была счастлива.

Ее скрутило, как жгут мокрого белья, слезы и сопли пролились на лист и испортили его. Клавдий Старж встал, импульсивно сделал шаг по направлению к ней — и отступил обратно.

— Одну минуту, — прошептала Эгле.

Он переправил ей по столешнице пачку сигарет и зажигалку. Не поднимая глаз, Эгле закурила — и склонилась над новым листком: изогнутый серебряный клинок с клеймом оружейника. Витая рукоятка, серебро с рубином:

— Это… подлинное… оружие. Вероятно, есть… в музейных… фондах. Вы можете найти, откуда его сперли…

Она подняла голову; Великий Инквизитор издали смотрел на ее рисунок, лицо его было спокойным, но Эгле испугалась:

— Что-то не так?

— Все нормально. — Он запрокинул голову, выдыхая дым в решетку вытяжки. — Просто я видел эту штуку раньше. Это может быть совпадением, а может и не быть…

Эгле поймала себя на том, что рисует кровь на клинке. Отложила карандаш:

— Я не все рассказала.

— Я знаю. — Он откинулся на спинку кресла.

Эгле затушила сигарету, перевела дыхание и заговорила. И при первых же словах поняла, что древний ужас, заключенный в словах о Ведьме-Матери на Зеленом Холме, ей не привиделся.

Глаза человека напротив сделались непроницаемыми, будто нарисованными на закрытых веках. Он не перебивал, не двигался и вряд ли дышал. Даже рассказ о навке, которая явилась к Мартину, не произвел на него такого впечатления.

Эгле говорила сипло, как пропойца:

— Я не вслушивалась, что там говорит несчастная девочка… то есть навка. В тот момент… Я увидела пистолет… Я не слушала. Но потом, когда ведьма на берегу, с ножом, повторила ту же фразу… Я вспомнила.

х х х

Клавдий слушал, оцепенев; вот зачем приезжал Мартин. Вот почему он задавал Ивге вопросы, которые так ее напугали. «Ты сын Матери-Ведьмы, Заново Рожденной Матери». Вот и подступили в упор давно ожидаемые, легендарные события, то ли битва, то ли казнь. Хорошо, если все-таки битва.

Он нажал на кнопку селектора на столе:

— Арно, отправьте сообщение в Одницу, лично куратору, официально, с дублями по всем каналам связи: экстренный вызов в Вижну, во Дворец Инквизиции. Свяжитесь с Одницей и организуйте ему самолет. Доложите мне, когда он выйдет на связь и когда вылетит.

— Я принесла плохие новости? — не своим, слабым голосом спросила Эгле.

— Не очень хорошие, — признался Клавдий.

— В этих словах есть смысл? Что это значит для Мартина?!

— Эгле, — сказал он, подумав. — Я страшно благодарен, что вы пришли с этим ко мне. Я не готов сейчас объяснять, что происходит, но очень прошу: никому без моего ведома этих слов не повторяйте.

х х х

— Эгле, ее зовут Эгле. — Ведьма захлебывалась, боясь замолчать хоть на секунду. — Она не твоя! Ты ее не присвоил! Она пройдет обряд, и ты не остановишь! Ничего не сможешь… Нет, стой! Я отвечу!

За последние минуты Мартин много узнал об искусстве допроса. И еще больше он узнал о себе как о допросчике и не мог отменить это знание. Не мог зажмуриться в ужасе.

— Где и как она пройдет обряд?

— Под небом. Под соснами. Станет одной из нас… Больше не знаю!

— Когда?

— Скоро! День или два… или уже сегодня… Не знаю!

Когда она говорила «не знаю», это означало, что информации нет. Флаг-ведьмы знают и чуют многое, но они не всеведущи, зато Мартин теперь знал о ее нервных центрах все. Хладнокровный, эффективный, мастеровитый палач.

Мартин позвонил референту прямо из подвала и отдал распоряжение. Потом вернулся к допросу:

— Поговорим о Зеленом Холме. Что это за место?

— Там Ведьма-Матерь сидит на вершине и ждет своих детей.

— Как туда попасть?

— Убить инквизитора. Тогда, покинув этот мир, ведьма придет к своей Матери.

— Загробное царство для ведьм? — Мартин ухмыльнулся.

— Нет. Нет. Это другой мир. Для нас. Когда твой мир сгорит — Зеленый Холм… станет повсюду.

Он спросил ее о ноже. Ведьма ответила, не сопротивляясь: нож был ритуальный, инквизиторский, сто пятьдесят лет назад ведьма выкопала его из могильного кургана, в котором, вероятно, покоился прах кого-то из ближайших сподвижников Атрика Оля.

— Сколько я вас перерезала этим клинком… Сколько инквизиторской крови ушло в землю, без славы, как на бойне…

Он подробно расспросил о ее предыдущих жертвах. Потом снова позвонил референту, и тот связал его с Руфусом из Ридны.

— У меня беседа с ведьмой, которая убила вашего сотрудника, — сказал ему Мартин. — Он действительно умер от проблемы с сердцем, вернее, от проблемы с отсутствием сердца в груди. Вы не отделаетесь одной отставкой, Руфус.

И, не слушая больше потрясенную тишину в трубке, он вернулся к допросу:

— Так что я такое?

— Ты падаль. Ты мертвец… Ты скоро сдохнешь в муках…

Она так бешено сопротивлялась, что Мартин понял: информация имеет ценность. Кровь из носа заливала ее губы, она билась в колодках, выла, но не отвечала.

— Это была прелюдия, — сказал Мартин с сожалением. — Теперь поднимается занавес и начинается первый акт…

— Стой! — Она сорвала голос. — Ты… нет… ты не тронешь ее, не убьешь… не успеешь…

— Кого я должен убить?

— Нет, нет… Мать-Ведьму… Ты сын, у тебя власть над ней…

— Я сын Ивги Старж!

— Проклятое имя, она от него откажется, когда пройдет обряд. Ты не успеешь…

— Моя мать пройдет обряд?!

Она хрипела, едва шевеля губами:

— Она пройдет свой путь. Скоро. Ты ее не тронешь. Ублюдок.

Мартин еще раз позвонил референту, отдал распоряжение и услышал, как дрогнул в трубке голос собеседника:

— Следует ли поставить в известность Великого Инквизитора?

— Нет, — сказал Мартин.

Ведьма сипела, обвиснув в колодках:

— Она успеет… раньше, чем ты до нее доберешься. Мать-Ведьма пройдет обряд, воссоединится с Той, что сидит на Зеленом Холме, две ее сущности сольются воедино, и восстановленный мир получит свободу. Настанет ведьмин час и Ведьмин век.

— А если я все-таки до нее доберусь?

— Нет. — Ее глаза остекленели.

— Но Великая Мать одинаково любит всех своих детей, — сказал Мартин медленно.

— Она не любит тебя, — прохрипела ведьма. — Она не пустит тебя, она тебя не звала…

— Либо вы чего-то не знаете.

— Нет!

Ведьма задергалась так, что встроенные в каменный пол колодки зашатались. В ее глазах был дикий ужас. А ведь он не пытал ее сейчас.

— Вы совершили ошибку, — сказал он с кривой усмешкой. — Понимаете какую?

Несколько секунд она смотрела на Мартина, беззвучно шевеля губами. Потом прохрипела:

— Убей меня. Отпусти на Зеленый Холм. Будь милосерден… брат.

х х х

— Я забираю вас с вашего участка, ходить на контроль будете теперь ко мне. — Клавдий развернул к себе экран компьютера. — Никто вам не станет задавать вопросов, а если станет — ссылайтесь на меня, и…

Он замолчал, уставившись на монитор. Эгле, глядя на его лицо, снова замерзла. Он молчал десять секунд, двадцать, Эгле начала дрожать, Клавдий Старж смотрел на монитор, она видела отражение в его глазах, но не могла, конечно, прочесть ни строчки.

— Я что, в розыске?! — Она поняла, что называет вслух свой главный страх.

Он вытащил телефон. Набрал один номер, потом второй, потом третий:

— Мартин, свяжись со мной немедленно.

Отключил связь. Наконец-то посмотрел на Эгле:

— Я сейчас вызову машину…

Ей было уже все равно.

х х х

Эгле Север, храбрая, как воздушный десантник, живучая, как мангуст в схватке с коброй, на глазах оседала, теряя смелость, силы, кураж, волю к жизни.

— Я сейчас вызову машину, — повторил Клавдий медленно, — и вас отвезут ко мне домой…

Она, кажется, не поняла, что он сказал. Или не поверила.

— Технически убрать вас из розыска возможно, — он перевел взгляд на монитор, — но это бюрократическая процедура. Несколько суток. И я должен понять, что он имел в виду. Вас я попрошу не торопиться с выводами и ни в коем случае не делать резких движений. Я думаю, он пытается вас защитить.

Она молчала. На мотивацию Мартина ей было в этот момент наплевать.

— Вам что-то надо забрать из дома? Вещи?

— Компьютер, — сказала она, еле шевеля губами.

— Хорошо, вас завезут домой на минуту. Лучше не затягивать.

Прозвучал сигнал, всплыло сообщение на канале срочных донесений: ведьма, находящаяся на его контроле, только что объявлена в розыск. В первую секунду он подумал, что речь идет об Эгле…

Потом он увидел в донесении имя. Закусил губу. У Мартина что-то происходит в его Однице. Что?!

Он набрал канцелярию Одницы, и ему наконец-то ответили.

— Да погибнет скверна, — сказал Клавдий ледяным голосом. — Свяжите меня с куратором сию секунду.

— Патрон, куратор не на связи, — сказал заместитель Мартина. — Он в подвале, допрашивает ведьму…

— Что он делает?!

— Допрашивает ведьму, патрон. С пристрастием. По-видимому, ту, которая убила наших сотрудников…

— Почему он не поставил меня в известность?! — прошипел Клавдий.

Эгле отшатнулась, будто ее окатило осколками разбитого стекла.

— Я… не могу этого знать, патрон. — Заместитель Мартина заволновался. — Он просил… дать ему возможность закончить… не было распоряжений… других…

Клавдий оборвал связь. Не глядя, начертил в воздухе изолирующий знак, невидимую пленку, на время отделяющую Эгле от его ярости, недоумения и страха.

Ивга в телефонной трубке отозвалась мгновенно:

— Что-то случилось?

— Возможно, — сказал Клавдий. — Ты дома?

— В библиотеке. — У нее изменился голос, видно, она что-то прочитала по его интонациям. — Мне надо быть дома?

— Да. — Клавдий покосился на Эгле, которая, отвернувшись от него, застыла, будто в трансе. — У нас будут гости. Эгле Север. Она в розыске.

— Понятно, — ответила Ивга после крохотной паузы. — Выезжаю.

— Нет, погоди. — Он сжал зубы. — Есть еще обстоятельство. Отпусти водителя, мои люди за тобой приедут.

— Клав, — ее голос осип в трубке, — я тоже в розыске?

— Спокойно, — сухо сказал Клавдий. — Я должен получить от него объяснения. Дождусь его во Дворце, поговорю и сразу приеду. Держись.

— Не волнуйся за меня, — хрипло сказала Ивга. — Осторожнее… там.

Эгле смотрела мутными глазами. Клавдий изобразил улыбку, вытащил из кармана связку ключей:

— Светлый — от калитки, медный — от входной двери. Если прибудете раньше, просто дождитесь Ивгу, она подъедет скоро после вас.

Он бросил связку, надеясь вывести ее из оцепенения, и точно: она сперва инстинктивно поймала ключи, потом глаза ее прояснились.

— Вы что… даете мне ключи от своего дома?!

— Вы же мне доверяете, — сказал он устало. — Вы мне доверяете кое-что посерьезнее, чем дом.

Она разогнула спину. Хотела что-то сказать, судорожно закашлялась.

— Моя жена станет задавать вам вопросы, — сказал Клавдий.

— Я буду молчать…

— Нет, наоборот. — Он поколебался последнюю секунду. — Расскажите ей все, что рассказали мне. И еще больше, если вспомните.

х х х

В загородном поселке горели фонари, мягкий теплый свет ложился на свежий снег. Умиротворяюще падали редкие хлопья.

Дорога была вычищена до бетонного покрытия. Черная машина носила инквизиторские номера, но водитель был наемный, не инквизитор. Он высадил Эгле у высоких ворот и подсветил фарами, пока она отпирала калитку.

— Спасибо.

Она неловко махнула рукой, забросила на плечо рюкзак с ноутбуком и вошла во двор. Калитка закрылась с тихим лязгом.

За весь день, с самого утра, здесь побывали вороны, соседская кошка, мелкие птицы — наверное, воробьи. Эгле было странно идти по нетронутому снегу к этой двери, ступать на этот порог; вода в искусственном пруду не замерзла и казалась черной, как нефть.

Эгле поднялась по заснеженным ступенькам. Вставила ключ в скважину. Повернула, чувствуя, как прыгает сердце.

Автоматически загорелась лампочка подсветки, указывая, где выключатель. Эгле щелкнула — комната осветилась; Эгле осторожно закрыла входную дверь.

За небольшой прихожей — огромная гостиная, лестница вверх, пустой камин. Стол, стулья, диван, барная стойка. Дверь на кухню. Высокие окна, закрытые шторами. Тут бы снимать драмы из жизни аристократии прошлого века: кремовые стены, деревянный пол цвета мореного дуба. Продуманная композиция картин, фотографий, мелких деталей, светильников и свечей. На камине отдельно от прочих помещалось фото: мальчик лет двенадцати, с широкой улыбкой, с открытым и счастливым лицом.

Эгле сделала шаг — ей хотелось посмотреть на это фото вблизи. Остановилась, опустила взгляд на свои ноги: мокрые ботинки с налипшим снегом.

Положила ключи на тумбу под зеркалом. Мельком увидела в отражении себя: больная, всклокоченная, с воспаленными глазами… И на лбу, кажется, написано: «Ведьма в розыске».

Она опустилась на стул у самой входной двери. Эгле не будет пачкать этот дом мокрыми ботинками. Эгле подождет.

х х х

Всю дорогу Ивга ждала, что кто-то из ее сопровождающих получит телефонный звонок и машина свернет по направлению к спецприемнику. Казалось, готов реализоваться кошмар ее юности — несвобода. Клетка. Она честно пыталась понять, жив ли тот липкий страх тюрьмы, который и привел ее когда-то на верхушку смерча; страх был, но другой. Будто в небе проворачивались колоссальные жернова, будто весь мир завис на единственной нитке, будто что-то огромное должно решиться сегодня, сейчас, а люди не имеют об этом понятия. Пока. Стоя на краю пропасти.

Ее высадили у калитки, и черная инквизиторская машина уехала, не оставив у дома ни сторожа, ни наблюдателя. Спасибо, Клавдий, подумала Ивга, и у нее потеплело в груди.

Одинокий след вел через заснеженный двор. Рифленые ботинки, небольшой размер. Ивга пошла по следу, нарочно громко потопала, отряхивая снег, повернула ключ в замочной скважине:

— Добрый вечер…

Гостья поднялась со стула: выразительное умное лицо. Сиреневые волосы до плеч — ох уж эта современная мода. Она нездорова, простужена. Очень устала. Ослабела. Голодна.

х х х

На пороге стояла его мать, рыжеволосая с проседью. Похожая на дикую лису, которая так и не стала домашней. Ведьма, тридцать лет живущая с Клавдием Старжем: глядя сейчас в ее глаза, Эгле поняла почему. Эта женщина лишена страха. Она вообще ничего не боится. Она видела кое-что такое, чего Эгле не может представить.

У Эгле был счет к этой женщине. Но сейчас Эгле полностью зависела от нее.

— Извините за вторжение, — сказала она, стараясь меньше сипеть. — Я не совсем понимаю, как я здесь оказалась.

— Вы здесь потому, что Мартин объявил вас в розыск, — спокойно отозвалась хозяйка дома, запирая дверь. — Это именно то, чего следует ожидать от Мартина.

Эгле передернуло:

— Простите, но вы сейчас не правы. Мартин… самый добрый человек, которого я встречала. И если он инквизитор, это ничего не значит… наоборот.

— Вы, кажется, сильно простужены, — сказала Ивга Старж. — Я покажу вам гостевую комнату, она на первом этаже, очень удобно. И посмотрю, что у нас есть из лекарств.

— Мартин стал инквизитором, чтобы спасать людей.

— Мартин стал инквизитором, — хозяйка дома сняла мокрые ботинки и в носках по гладкому полу прошла на кухню, — чтобы реализовать свое представление о добре и зле. Пожалуйста, входите. У нас тепло. Можете снять обувь, если мешает, а можете не снимать.

Эгле оставила ботинки у входа. Она не знала, куда себя девать.

— Я сперва думала… что у него была романтическая история в отрочестве. Девушка, которая ему нравилась, потом прошла инициацию. Поэтому он решил…

— Ничего подобного. — Ивга включила свет на кухне, Эгле видела только ее тень и слышала шаги. — Юношеский максимализм. И еще, конечно, желание стать таким, как отец, и заслужить его одобрение.

— Господин Старж… поддерживал его решение?

— Господин Старж сопротивлялся как мог. Поначалу. А потом… Мартин оказался очень талантливым в их ремесле. — Ее голос сделался ледяным. — А когда человек талантлив, он отдается любимому делу, считая его миссией. Мартин привычно решает за других, что им во благо, что во зло…

Эгле вспомнила первую встречу с Мартином в кафе: «А я здесь затем, чтобы вы не инициировались. Никогда». Ей очень не нравилось, как мягко и властно, как непреклонно Ивга отравляла ее своей правотой. Да, Мартин умел снимать с себя инквизитора вместе с плащом — но плащ из тех, что со временем прирастает к коже.

— Он уже готов был бросить это дело, — сказала Эгле дрогнувшим голосом. — Отказаться… выйти из Инквизиции. Я его… уговорила в тот раз, что… не надо.

— Вы переоцениваете свое влияние. — Ивга по-прежнему оставалась на кухне, что-то переставляя, включая и выключая воду. — Потом он все равно вернулся бы. Для него в этом смысл жизни.

Она остановилась в дверях с полотенцем в руках, по-прежнему прохладная и чуть насмешливая. Эгле поняла, что боится эту женщину куда больше, чем ее мужа.

— Можно личный вопрос? — Ивга чуть улыбнулась, будто спохватившись и желая теперь смягчить жесткость своих слов.

— Да. — Эгле съежилась.

— А как вы с ним близко… находитесь? — тихо спросила Ивга. — С ним же невозможно стоять рядом. Ведьме, я имею в виду.

— Я то же самое могу сказать про Клавдия Старжа.

Ивга моргнула. Окинула Эгле новым взглядом. Закусила губу.

— Я люблю его, — хрипло сказала Эгле. — Любила. Теперь, конечно, все по-другому… Он меня не простит, я, наверное… тоже. Когда я уходила, от него тянуло таким… будто…

— Холодом. — Ивга Старж содрогнулась, обхватив себя за плечи.

Эгле почувствовала этот холод, как свой, и вздрогнула.

— Я тоже люблю Мартина, — сказала Ивга. — Хоть он в это не верит. Я потеряла его… но любить не перестала. Кстати, он объявил меня в розыск, как и вас.

И она оскалилась, будто лисица в капкане.

х х х

Поднявшись из подвала в кабинет, Мартин открыл платяной шкаф, где пылились черные мантии. Им было лет по сто. В зеркале на дверце шкафа Мартин увидел себя — в хламиде с накинутым капюшоном. С мутными глазами, запрятанными в прорези ткани. Надо было поднять правую руку и снять капюшон, но Мартину казалось, что тот снимется вместе с кожей и мясом.

Левая рука, пробитая серебряным кинжалом, болела теперь сильнее. Во время допроса он не чувствовал боли. Вся боль там в подвале была — ведьмина. Мартин стоял и смотрел на себя. Черный капюшон прилип ко лбу, пропитавшись холодным потом, но Мартин по-прежнему не спешил его снимать.

Он был уверен, что не узнает себя в зеркале. Откинул ткань, зажмурившись, сосчитал до трех и открыл глаза. Долго смотрел, пытаясь понять, что изменилось в его лице. Ведь не могло же оно остаться прежним. Ничто не могло остаться прежним.

Эгле. Мама.

От левой ладони поднимался холод. Мартин с трудом стащил с себя балахон; тот смердел пыточным подвалом, ведьмой и палачом. Сбросив его, Мартин ни от чего не освободился. Ему казалось, что от его одежды, лица и волос разит бойней на всю Одницу.

Очень хорошо, что рука так чудовищно болит и что маркированный инквизитор не восприимчив к анальгетикам.

Он потянулся к телефону.

х х х

На экране высветилось фото — то самое, что стояло на камине. Смеющийся мальчик лет двенадцати. Ивга чуть не выронила трубку; в последний раз звонок с этого номера поступал ей много месяцев назад.

— Привет, — сказала она так спокойно, как только могла.

— Мама, — отозвался Мартин, у него был напряженный, тусклый голос. — Ты где?

Ивга подавила соблазн ответить «В спецприемнике».

— Дома. — Она прокашлялась.

В Вижне Мартин командовать не посмеет и наряд за ней не пришлет.

— Очень хорошо. — Его голос чуть просветлел. — Не выходи никуда, ладно? Я очень прошу…

— Не волнуйся, — сказала Ивга со сдавленным смешком. — Ночь, зима, снег. Куда мне выходить?

— Спокойной ночи тогда, — сказал Мартин почти шепотом. — Отдыхай.

Разговор закончился. Ивга выждала несколько секунд, потом вызвала другой номер:

— Я дома. Эгле со мной. Он только что звонил. Просто проверял, что я на месте… Нет, не беспокойся. Все хорошо.

х х х

Черный балахон так и валялся на полу кабинета. Мартин прошелся взад-вперед, баюкая пробитую руку. Отец, конечно, уже знал, что Мартин объявил маму в розыск, и, разумеется, это он спрятал ее в доме, куда Инквизиция не посмеет вломиться. Хорошо бы еще, чтобы туда не вломились ведьмы…

Инквизитор, контролирующий Эгле, обязан дозвониться ей. Приехать домой. Почему до сих пор нет новостей? Опять разбила телефон или…

Он сел за компьютер и проверил ее статус. У Эгле был новый контролирующий инквизитор — Клавдий Старж; пометка «В розыске» сменилась пометкой «Задержана».

Мартин вытер пот со лба, в который раз за последние несколько минут. Он надеялся, что отец знает, что делает. Или нет?!

Скрипнул рассохшийся паркет. Мартин быстро поднял голову; на другом конце кабинета стояла девочка в школьной форме. Сквозь ее тонкую фигуру просвечивала дубовая входная дверь.

Мартин молчал, стиснув зубы. Майя Короб виновато улыбнулась:

— Прости, пожалуйста. Я не хотела тебя пугать.

— Ты пришла за мной?

— Вообще-то да… ты же не боишься?

— Нет, — сказал Мартин. — Но я не готов. Мне нужно еще кое-что сделать.

— Хорошо, — сказала она, подумав. — До утра ты успеешь?

Мартин кивнул. По кабинету прошел сквозняк: дверь открылась.

— Патрон, — референт смотрел на Мартина из-за плеча Майи Короб, ничуть не смущаясь ее присутствием. — Там за вами самолет прислали. Вижна. Ждут. Торопят.

х х х

— Вы очень хороший человек, Эгле, — медленно сказала Ивга Старж. — Мне очень жаль, что все это случилось именно с вами.

По мере рассказа Эгле ее лицо становилось все бледнее, черные круги вокруг глаз — все темнее, взгляд все острее.

Эгле искала, что ей ответить, в этот момент у Ивги снова зазвонил телефон. Она ответила на звонок, голос был, как у сомнамбулы:

— Да, Клав. Да, я все поняла. Нет, не волнуйся. Да, хорошо, я дождусь… Да. Пока.

Она закончила разговор и некоторое время сидела, глядя мимо Эгле, в пространство. Потом будто очнулась:

— Вы хотите спросить, кто я? Я Мать-Ведьма. Вы хотите спросить, откуда мне это известно? Тридцать лет назад, во время роения ведьм, я прошла инициацию, считая, что другого выхода для меня нет.

Она замолчала, будто ждала вопросов.

— Но вы не действующая ведьма, — прошептала Эгле. — Или?!

— Нет, не действующая. — Ивга улыбнулась. — В нашей реальности моей инициации не было, как и роения ведьм, и многих других событий. Мир, в котором родились вы и Мартин, — мир после коррекции. Когда вы окончательно подумаете, что я свихнулась, — подайте знак, пожалуйста. Мы прервемся, чтобы поужинать.

Эгле молчала. Ивга Старж заварила травяной чай в рыжем, разрисованным лисами чайнике.

— А вы, Эгле, вы что-то помните о своей несостоявшейся инициации?

Эгле поколебалась, говорить или нет.

— Понимаю. — Ивга кивнула. — Не надо, я ведь вас не допрашиваю.

— Там было… хорошо, — сказала Эгле. — Принятие, свобода, любовь. Другой мир.

— Точно. — Ивга вздохнула. — Еще полет. И звезды, до которых можно достать рукой. Почему же вы повернули обратно?

— Мартин, — сказала Эгле. — Я увидела… его, как если бы он там был, в ангаре, и смотрел на меня. Я побоялась его потерять и отступила… Но я все равно его потеряла.

Ивга поднесла руку ко лбу — жестом внезапного отчаяния. Опомнилась, выпрямилась, покачала головой, тяжело посмотрела на Эгле:

— Как мне жаль.

— Что я не прошла инициацию?!

— Что Мартин инквизитор, — глухо сказала Ивга. — Выпейте чай, это облегчит ваш кашель, собьет температуру, вы сможете поесть.

— Но Клавдий тоже инквизитор, — сказала Эгле.

— Клавдий, — голос Ивги потеплел, — инквизитор поневоле. Он травматик, он пошел в это ремесло, чтобы себя наказать за якобы предательство… Нет, я не буду вам говорить, что там случилось, а сам он никому не рассказывает. Так вот, Клавдий, палач и чудовище, отказался убивать ведьму-матку, изменил инквизиторскому долгу, потому что любовь превыше долга. Тогда Мать-Ведьма, чья сущность — свобода, решила, что любовь превыше свободы, и вычеркнула из реальности полтора месяца человеческой истории. Аннулировала, отмотала назад до развилки — к нашей первой встрече с Клавдием. Не знаю, как это вышло у нее, потому что она — все-таки не вполне я… С этого момента события начали развиваться по другому сценарию. Ведьмы не стали роиться, их матка не прошла инициацию… Эгле, я серьезно, чай ведь остывает. Пейте.

Эгле взялась за чашку обеими руками. Она могла говорить только шепотом:

— Но если вы до сих пор не прошли инициацию, если вы здесь, то кто… на самом деле… сидит на Зеленом Холме?!

Ивга кивнула, будто радуясь правильно заданному вопросу:

— Я думаю об этом постоянно. И я спрашиваю себя: куда девались эти полтора месяца? Куда девались ведьмы, которые были в прежней реальности инициированы, а в новой — нет? Куда девалась я сама — то, во что я тогда превратилась? Там было очень много энергии… власти, силы… неужели все это бесследно исчезло?

За окном горел голубоватый фонарь, по стене ползли тени хлопьев.

— Если представить на минуту, — сказала Ивга, — хотя проверить это я, разумеется, не могу… Что прежний вариант реальности, который Ведьма-Мать, а может быть, я сама, сочла неудачным, бракованным… Не пропал бесследно. Что он откололся и существует параллельно. Я видела его во сне: Зеленый Холм, тепло, радость, свобода, мои дети… Допустим, что там, на холме, сидит моя тень. Часть меня, от которой я сознательно отказалась. Тридцать лет она молчала… Но что-то случилось, и ведьмы услышали зов.

— Она зовет и Мартина тоже?! Девочка сказала…

— Девочка соврала или ошиблась, — спокойно отозвалась Ивга. — А может быть… Видите ли, Мать-Ведьма очень чадолюбива. В этом смысле она гораздо лучше меня. Она любит всех своих детей, и любит одинаково.

Она приподняла уголки губ, погрузившись в себя. Эгле молчала несколько минут, не решаясь ее отвлекать.

— Мне страшно представить, — проговорила Ивга с усилием, — что все эти смерти — на самом деле из-за меня… из-за нее.

— Если бы из-за нее, — сказала Эгле, — инквизиторов убивали бы тридцать лет подряд. Вы сказали — «что-то случилось».

— Да, — пробормотала Ивга. — Начались мои сны…

Она запнулась. Сдвинула брови. Внимательно посмотрела на Эгле.

— Когда?! — Эгле похолодела.

— В ту ночь… Видите ли. Клавдий всегда знал, что происходит у Мартина в Однице, и рассказывал мне, если я просила. А тогда он не хотел рассказывать… поначалу. Я потом поняла почему. Это был день, когда «Новая Инквизиция» замучила свою первую жертву.

х х х

С Дарием, заместителем, Мартин говорил в машине по дороге в аэропорт. Было множество дел, которые следовало упорядочить, а боль в пробитой ладони туманила рассудок и мешала думать.

Инструктаж оперативного состава. Усиленное патрулирование. Меры безопасности. Полномочия, которые он оставлял заместителю. И еще: кто-то должен отправиться в офис Мартина и принять его ведьм на контроль. Ничего не забыл?

Перед взлетом он позвонил комиссару Ларри:

— Спасибо, это было хорошее время. Мы здорово вместе поработали.

Ларри ничего не понял:

— В смысле? Ты где?!

Мартин оборвал связь. Ларри узнает — позже.

Самолет поднялся над Одницей. В море тлели огоньки круизных судов, город сверкал, как гирлянда. По краям темнели горы с сосновыми лесами. Белой полоской прибоя тянулся пляж; Мартин залюбовался — несмотря на боль. Несмотря на тревогу и горечь; мысль о том, что он в последний раз видит Одницу, уже не казалась такой дикой. Он ненавидел этот город — и здесь он был счастлив, как никогда.

Он бы хотел увидеть Эгле хотя бы еще один раз. Хотя бы раз.

х х х

— Эгле, простите, я не… То есть я знала, что вторая жертва «Новой Инквизиции» выжила… Но Клавдий не сказал, что это были вы!

— Не сама по себе «выжила», — Эгле облизнула сухие губы, — меня спасли. Мартин спас мне жизнь, и, если хотите, он спас мою личность. Рассудок в том числе.

— Теперь я лучше понимаю, — проговорила Ивга. — Теперь я… да, конечно.

Горел огонь в камине, покрывались сизым пеплом поленья. Эгле хрипло дышала, сдерживая кашель.

— Я понимаю, — повторила Ивга другим голосом. — Человечество и ведьмы век за веком ведут войну, она то разгорается, то утихает. Мы с вами видели самое длинное в истории затишье. Все эти годы по отношению к ведьмам люди были… если не добры, то не особенно кровожадны. Но страх и ненависть к ведьминому роду никуда не девались, они накапливались… и вылились в «Новую Инквизицию». Не просто убийство — отвратительный ритуал… идея, ставшая ценностью для многих. Абсолютное насилие, вот что люди противопоставили страху перед ведьмами. И тогда ведьмы вспомнили о Великой Матери… и это только начало…

— Не пугайте меня, — сказала Эгле.

— Поздно пугаться. — Ивга улыбнулась, будто опомнившись. — Я хочу вам рассказать то, чего никто не знает. Кроме Клавдия, но он в это не верит… Мне надо кому-то передать… поделиться.

х х х

Клавдий получал сообщения от референта: Мартин вылетел из Одницы. Мартин приземлился в Вижне. Мартин едет из аэропорта во Дворец. За все это время, несколько длинных часов, Мартин ни разу не позвонил Клавдию, ни по служебной линии, ни по личному телефону. В его молчании было нечто зловещее.

Больше всего сейчас Клавдий хотел сорваться с места и ехать к Ивге. Но он должен был говорить с сыном не дома и не в присутствии матери. И, к счастью, полно было неотложных дел, которые удерживали его во Дворце: от Руфуса из Ридны упал, будто камень на голову, рапорт о немедленной отставке, это выглядело как паническое бегство. Ридна оказалась обезглавленной в самый неподходящий момент.

Глубокой ночью Мартин переступил, наконец, порог кабинета Великого Инквизитора, и Клавдий встал, будто его подбросили:

— Что с тобой?!

— Поцарапался.

Неловко действуя одной рукой, Мартин снял крышку с пластикового тубуса для чертежей, вынул серебряный кинжал и положил на стол перед Клавдием.

Да, Эгле Север изобразила эту вещь достоверно и точно.

Клавдий нажал кнопку селектора:

— Врача пришлите, пожалуйста.

Мартин поморщился. Его светлые волосы потемнели, слипшись от пота, и рыжий оттенок, унаследованный от Ивги, стал заметнее.

— Я так понимаю, — сказал Клавдий, — у тебя вопросы ко мне?

— Где Эгле Север?

— В надежном месте.

— Она…

— Она в порядке.

Мартин вдохнул и выдохнул. Сжал зубы:

— А мама?

— С мамой ты превысил полномочия, — спокойно отозвался Клавдий.

— Ты ошибаешься, — тяжело сказал Мартин, — когда доверяешь ведьмам.

— Я доверяю не «ведьмам». Я доверяю некоторым людям.

Вошел дежурный врач из клиники при Дворце. Мартин сел в кресло, врач снял окровавленный бинт с его ладони; Клавдию стало физически больно: рука его сына была пробита насквозь, и рана выглядела скверно.

— Я теперь не смогу играть на фортепьяно? — спросил Мартин с улыбкой.

— Неизвестно. — Врач сглотнул, глядя на рану. — Не исключено, что… если восстановить сухожилия… сможете.

— Тем более странно, что раньше никогда не играл. — Мартин подмигнул, вполне безумно.

— Могу предложить сильное обезболивающее, — после неловкой паузы пробормотал врач.

— Я маркированный инквизитор. — Мартин стер улыбку с лица. — Ни снотворных, ни анальгетиков. Пожалуйста, давайте закончим. Заклейте чем-нибудь, время идет.

Клавдий разглядывал серебряный клинок. Лезвие казалось неестественно чистым — с единственным оружейным клеймом.

— Я бы рекомендовал с этим в госпиталь, — сказал врач, закончив перевязку.

— Спасибо, — сказал Клавдий.

Врач вышел.

— Не волнуйся, — сказал Мартин. — Я прекрасно себя чувствую.

— Вижу. — Клавдий сжал зубы.

— Ерунда, — Мартин снова улыбнулся. — Та ведьма поплатилась сполна, не беспокойся.

Клавдий не узнавал сына. Чужой и страшный человек явился к нему в кабинет. Полный боли. И непредсказуемый.

— Почему ты не сообщил о задержании? Почему ты не выходил на связь несколько часов?! Ты помнишь, что по закону я должен ее допрашивать, а не ты?!

— Оперативная обстановка, — сказал Мартин протокольным голосом, — требовала немедленных действий.

— Ты ее пытал, — сказал Клавдий.

— Да. — Мартин приподнял уголки губ. — Не только ты это умеешь.

— Оно того стоило?

— Еще как. — Мартин жестко, неприятно оскалился. — Я получил важнейшую информацию. Уникальную. По итогам предпринял ряд шагов…

— Объявил мать в розыск?!

— Да, потому что ты этого не сделал. Ты все время знал, кто такая мама… и надеялся — на что? На чудо?!

Клавдий мысленно сосчитал до десяти. Дело оборачивалось хуже, чем он мог представить.

— До инициации, — он говорил медленно и подчеркнуто спокойно, — никто не может определить ни силу ведьмы, ни специализацию. Твоя мать не инициирована. Что я должен о ней знать?!

— Ты мне все время врал. — Мартин смахнул здоровой рукой пот со лба. — И ты, и она.

— Потому что правде ты бы не поверил. — Клавдий почувствовал, как уходит земля из-под ног.

— Я верил каждому твоему слову, — сказал Мартин. — Я всю свою проклятую жизнь верил каждому твоему слову.

х х х

Ей стало теперь значительно легче, кашель утих. Ушла противная слабость — как будто рассказ Ивги оказался универсальным лекарством.

— Потрясающе красивая идея. Я просто… просто снимаю шляпу. Это… на грани гениальности.

— Всего лишь идея, — глухо сказала Ивга. — Мечта.

— Очень красивая, — повторила Эгле. — Мир без скверны. Мир, где ведьмы исцеляют, спасают, создают… У меня голова кругом. Я никогда не поверю, что вы не пытались… не искали пути… перейти от исследований к делу.

— Экспериментировать с инициацией, — Ивга вздохнула, — все равно что ставить медицинские опыты на детях. Я могла бы начать с себя, но… если я ошибусь и «очищения» не случится, на свет явится ведьма-матка, и убить ее сможет только прямое попадание ядерной бомбы. Предложить пройти инициацию кому-то другому… я не готова.

Она устало покачала рыжей с проседью головой. Волосы у нее были как грива.

— Я самонадеянно думала, раз мне удалось изменить мир однажды — я смогу сделать это снова. Ведьмы переродятся, вечная война закончится. Потенциальная Мать-Ведьма сможет жить, ничего не боясь. Я взялась за эту работу, надеясь спасти себя, Эгле.

— Еще ведь ничего не потеряно. — Эгле очень хотелось в это верить.

Ивга улыбнулась еще печальнее:

— Вы еще не поняли, какую весть вы принесли? Ведьмы роятся, королева роя должна пройти инициацию или умереть. В первом случае миру, каким мы его знаем, конец. Во втором… надо быть Клавдием Старжем, чтобы дать мне пережить эту ночь. Надо очень любить и очень мне доверять. Но Мартин, в отличие от него, верен долгу.

— Мартин вас любит!

— И ради любви он меня убьет быстро и легко, — сказала Ивга, — как убил ту несчастную девочку.

— Тогда у него не было другого выхода!

— А сейчас и подавно нет. Я так долго боялась, что этот момент наступит, что теперь чувствую что-то вроде облегчения.

— Почему — Мартин?!

— Хотела бы я знать, — грустно сказала Ивга. — Может, потому, что он для этого был рожден? Я думала, все с нами происходит бессмысленно, жестоко, просто не повезло, сын — инквизитор… А у него была миссия с самого начала, он был запрограммирован…

— Кем?

Ивга пожала плечами:

— Не знаю. Возможно, реальность, которой я сделала больно, сопротивляется. Запускает предохранители… Клавдий со своей миссией не справился, тогда родился и вырос Мартин.

— Вы ужасно предвзяты, — сказала Эгле. — Вы к нему чудовищно несправедливы.

— Подождем, — сказала Ивга. — Уже немного осталось ждать. Он скоро сюда придет.

х х х

Они обходились без слов минут пятнадцать. Клавдий курил, и мощная вытяжка едва справлялась. Мартин молчал, сидя напротив, в другом конце кабинета, где недавно сидела Эгле. Мартин укладывал внутри себя новую картину мира, а Клавдий понимал все с большим ужасом, что доверие сына потеряно навсегда. Решение никому и никогда не рассказывать о пришествии Ведьмы-Матери, никому, включая Мартина, было самой большой ошибкой Клавдия, которую он когда-либо совершал.

— Раз уж настало время удивительных историй, — сказал он сквозь зубы, — получай еще одну, бонусом. Когда мне было семнадцать лет, я вызвал чугайстеров к своей мертвой… подруге.

У Мартина дернулось веко.

— К своей любимой девушке, которая вернулась навкой. — Клавдий взял новую сигарету. — Я их вызвал. А потом пошел служить в Инквизицию. Я хотел себя наказать. Хотел, чтобы мне было плохо.

— Но ты втянулся, и тебе понравилось, — без сочувствия сказал Мартин.

— Точно. — Клавдий кивнул.

— Как мало я о тебе знал, оказывается.

— Теперь знаешь все. Что ты с этим знанием будешь делать?

— Делать будешь ты. — Мартин смотрел через стол, и лицо его было непроницаемо. — Всех неинициированных — под замок. Всех действующих — зачистить, убить на месте. Не учитывая специализацию, вне зависимости от потенциала. Вот что ты будешь делать. А я поеду к маме…

— Нет. — Клавдий подобрался.

Мартин посмотрел очень холодно:

— То есть ты уверен, что я определился, что убить маму для меня — совершенно естественно и я уже записал это к себе в ежедневник?

Его слова надавили Клавдию на лицо, будто рука в резиновой перчатке, и впечатали в спинку кресла.

— Не имеет значения, в чем я уверен, — через силу проговорил Клавдий. — Скажи мне в глаза, что ты решил? Что ты будешь делать?!

х х х

Мартин видел мир вокруг будто сквозь пленку, то размыто, то очень четко, то в черно-белом, то в мягком зеленоватом свете, и не сказать, чтобы это не было красиво. Майя Короб сидела в кабинете Великого Инквизитора, у окна, и терпеливо, очень дисциплинированно ждала.

— То, что происходит сейчас, — медленно сказал Мартин, — не имеет аналогов. Творится впервые. Это не то, с чем имел дело Атрик Оль… и потом, оказывается, имел дело ты. Разве ты не видишь разницы?

— Что ты решил?! — настойчиво повторил его отец.

— Мама не должна проходить инициацию, это все, что я могу сказать точно.

— Она доказала много раз, что может этому сопротивляться. — Отец смотрел, будто держал пистолет, направленный Мартину в переносицу. — Она на нашей стороне, я ей верю, как себе!

Майя Короб улыбнулась краешком губ.

— Есть еще время, — примиряюще сказал Мартин. — До утра.

— Почему до утра?!

— Потому что дольше не стоит затягивать. — Мартин испугался, что сболтнул лишнее.

— Затягивать — что?! — Отец смотрел почти с ужасом.

Мартин впервые увидел, что Великий Инквизитор стар, что он слаб, что любовь сделала его уязвимым.

— Если ты доверяешь маме, — мягко сказал Мартин, — почему ты не доверяешь мне? Разве я не на твоей стороне?

— Ты на стороне Инквизиции, — проговорил отец. — А я на стороне твоей матери. В этом разница между нами.

х х х

Клавдий никогда не думал, что скажет это Мартину, скажет в глаза. Но, видимо, время пришло и наступила ночь великих откровений.

— …Поэтому мы поедем к ней вместе, — тяжело продолжал Клавдий. — Возможно, тебе надо поговорить с ней, как ты поговорил со мной.

— Если она захочет, — пробормотал Мартин. — Мне кажется, что она…

Дико заорал экстренный сигнал на селекторе:

— Патрон, сообщение от патруля… патрулей… массовая инициация в центре, в здании оперного театра…

— Где?!

— Театр… Оперативники выставили оцепление, ищут ходы внутрь, но, кажется, там пожар…

В прошлый раз, в реальности, отмененной Ивгой, театр сгорел дотла. Все повторяется снова — с вариациями. Причудливо. Стремительно. Надежды больше нет, Ивга обречена. Клавдий утешался только тем, что не переживет ее ни на день. Впрочем, все человечество может ее не пережить.

Он замер на секунду, будто муха в янтаре, как если бы секунда длилась веками. Долг велит ему нестись к оперному театру, там его сотрудники, подчиненные, он не может бросить их во время боя… Но Ивга?! Кто знает, сколько еще времени им осталось… Но ведьмы? Если Вижна под ударом, сколько невинных людей погибнет сегодня ночью?!

— Приказывай, — тихо сказал Мартин.

Клавдий принял решение.

— Поезжай к матери. — Он поднялся из-за стола. — Будь с ней рядом. С ними. Запрись в доме. Охраняй. Оставайся с ними, пока я не разберусь… и не приеду.

Мартин тоже встал, придерживая раненую руку.

— И ни один волос не должен упасть с ее головы, — сказал Клавдий тихо.

Мартин изменился в лице. Посмотрел с настоящей ненавистью.

— Ни один волос. — Клавдий не отвел взгляд. — Иди.

х х х

Машина остановилась за воротами, и это не была машина Клавдия, Ивга узнала по звуку мотора. Кто-то вышел, хлопнула дверца; Ивга и Эгле, сидя в гостиной, тревожно посмотрели друг на друга.

Снаружи щелкнула калитка. Пауза; повернулся ключ во входной двери. Эгле застыла, как в кошмарном сне, когда надо бежать, но тело не слушается.

Потянуло холодом: зима. Ночь. Снег. Ледяное присутствие инквизитора. Эгле потупилась, чтобы не встречаться с ним взглядом.

— Привет, — негромко сказал Мартин.

— Что у тебя с рукой?!

Ивга вскочила, зажгла полный свет в гостиной. Мартин болезненно прикрыл глаза:

— Ничего страшного. Погаси, пожалуйста.

Ивга щелкнула выключателем. В полутьме Мартин поставил на пол сумку, из которой торчал тубус для чертежей.

— Я знаю, я вам обеим противен, но выхода нет. Я здесь пробуду некоторое время.

Ивга посмотрела на тубус, будто что-то притягивало ее взгляд. Быстро отвела глаза.

— Хочешь пить? Есть? Может быть, вызвать врача?

— Спасибо. — Мартин одной рукой развязал ботинки, неуклюже снял куртку. — Ничего не хочу… врача не надо. Я в порядке.

Под мышкой у него была портупея с пистолетом. Рубашка на спине промокла от пота.

— Эгле, — не глядя на нее, он повесил куртку в шкаф, — если ты думаешь, что я не понимаю, что ты спасла мне жизнь, — я все понимаю… Просто эта жизнь как-то не очень удачно… повернулась.

От него тянуло морозом, как из космоса, щеки ввалились, щетина на подбородке и щеках превратилась в светлую бороду, слипшуюся сосульками. Он страшно изменился, но это был Мартин, и Эгле почувствовала, как сжимается сердце.

— Что они с тобой сделали?!

Мартин посмотрел на нее и тут же увел взгляд:

— Кто — «они»?

Эгле не ответила. Мартин снова посмотрел на нее, с непонятным выражением. Потом сунул руку в карман и вытащил мелкий предмет:

— Ты потеряла.

Эгле увидела свою заколку и моментально поняла, где он ее нашел.

— Я там была, — сказала она дрожащим голосом, — но я сама отказалась от инициации. Я даже не планировала. Я… оказалась в ненужном месте в неудачное время.

— Жаль, — пробормотал Мартин, и Эгле поняла, что он ей не верит.

— Я не вру. — Ей показалось очень важным сейчас убедить его. — Когда я тебе врала, хоть раз в жизни?!

Он устало помотал головой, не желая спорить; Ивга принесла ему стакан воды из кухни, Мартин не допил, поперхнулся.

— Иди в свою комнату и переоденься, — сказала Ивга, как если бы сыну было десять лет, как если бы он вернулся из школы. — Вещи в шкафу, я надеюсь, ты не потолстел.

— Спасибо, что ты их не выкинула.

Он вытащил маркер и размашисто нарисовал что-то на входной двери, и еще раз на двери, ведущей в гараж. Эгле вздрогнула: знаки были почти неразличимы, но издавали еле слышное гудение, как отдаленная линия электропередач. Мартин, совершив, по-видимому, усилие, ослабел, с трудом преодолел головокружение. Покачиваясь, неуверенно направился к лестнице и пошел наверх, держась за поручень правой рукой, прижимая к груди левую.

— Это что? — Эгле взглядом указала на знаки на дверях.

— Он нас запер, — спокойно сообщила Ивга. — Инквизиторский блокирующий знак… Эгле, будьте добры, возьмите свой компьютер и посмотрите новости.

Ивга подошла к сумке Мартина на полу в прихожей. Мельком кинула взгляд наверх, на лестницу. Вытащила тубус. Эгле, едва открыв новостную ленту, охнула:

— Ведьмы, пожар, оперный театр, жертвы среди инквизиторов…

— Нет. — Ивга зажмурилась. Взяла свой телефон, поглядела на него, покачала головой, снова положила на стол. — Эгле… когда все закончится, у вас еще будет шанс быть счастливой. Но не с ним.

— Ничего не закончится. — Эгле разозлилась. — И перестаньте его так открыто ненавидеть!

Ивга, не отвечая, открыла тубус. Вытащила то, что там хранилось вместо чертежей; эту вещь Эгле узнала бы даже в полной темноте:

— Кинжал той ведьмы, которая…

Ивга приложила палец к губам. Взглядом показала наверх:

— Эгле. Будьте добры, пройдите в гостевую комнату, прямо сейчас.

— Но…

Ивга посмотрела Эгле в глаза:

— Мне надо побыть одной. Пожалуйста.

х х х

Конечно, она помнила этот кинжал. Если бы Клавдий не был столь сентиментален, чтобы говорить с ведьмой в колодках вместо того, чтобы убить ее одним ударом… Впрочем, для человечества нынешний вариант предпочтительнее. Ивга не сентиментальна нисколько.

Замечательно красивая вещь. Ивга на секунду почувствовала гордость: ее сын великолепен в своем деле. Что за мощная ведьма владела этим кинжалом. Что за древняя, могучая ведьма, сколько инквизиторов она погубила; на Мартине ее везение закончилось.

В серебряном лезвии отражался огонь камина. Ивга взвесила кинжал в руках и поняла, что переоценила себя: способность хладнокровно воткнуть в сердце нож не входит в число ее умений. До сих пор не входила.

— Мама!

Она дернулась, чуть не порезавшись, и обернулась. Мартин стоял на лестнице — там, где стояла Ивга, когда впервые увидела в нем инквизитора.

— Положи эту штуку, — сказал он шепотом. — Пожалуйста.

Из одежды на нем были только брюки. Поднимались и опускались ребра. Голые плечи, влажные от пота, блестели в полумраке.

— Март, — Ивга осторожно улыбнулась, — я знаю, зачем ты пришел, даже если ты еще не знаешь. Но я не хочу, чтобы ты потом с этим жил. Я очень тебя люблю. Что бы ты ни думал. И…

Он дотянулся до нее на расстоянии, коснулся нервных центров — так, что Ивга содрогнулась и пальцы ее разжались. Мартин прыгнул через перила, подбежал и наступил на упавшее лезвие.

— Я обещал отцу, что с твоей головы ни волос не упадет.

— Какой же ты палач, — сказала она сквозь слезы. — Тебе нужны обязательно суд, подвал, приговор, публичная казнь?

— Мама, — он оскалился, — ну что я сделал-то? Чем заслужил такие слова?!

Он поднял нож с пола и остановился напротив, с клинком в правой руке, с окровавленным бинтом на левой. Ивга увидела, как льется пот по его лбу. Как дергается веко. Как мокрые волосы поднимаются дыбом.

Вскрикнула Эгле в двери гостевой комнаты — за спиной Мартина, на первом этаже, под лестницей.

х х х

Эгле вскрикнула так, будто увидела мясника с топором. Ну что же, подумал Мартин.

— Поговорим? — Он отступил спиной вперед, так, чтобы видеть и мать, и Эгле одновременно. — Мне кажется, мама, ты меня неправильно понимаешь.

— Правильно, — сказала Ивга. — Каждая минута моей жизни сейчас означает новую атаку. Мир пошел вразнос. Это пришествие ведьмы-матки.

— Откуда ты знаешь?

Ивга запнулась.

— Ты знаешь из прежнего опыта, — сказал Мартин. — Который не работает в новых обстоятельствах. Это не «Откровения ос», мама, это другая история.

— Мартин, — пробормотала она, отводя глаза. — Мы должны были тебе все рассказать давным-давно. Прости, я перед тобой виновата.

— Я тебе не судья. И не экзекутор. Я понимаю, ты видишь во мне палача и с удовольствием убеждаешься, что все эти годы была права…

— Мартин! — Она вскрикнула, как от боли.

— Ты сравниваешь меня с отцом, — Мартин кивнул, — и я проигрываю… Но послушай. Ты мне хоть капельку веришь?

Ивга молчала, потрясенная.

— Не отчаивайся, — тихо сказал Мартин, — есть шанс, есть путь, есть возможность. Я это сделаю. Все будет хорошо.

— Что ты сделаешь?!

Он поднял глаза: Майя Короб стояла на лестнице и смотрела с сочувствием.

Я готов, молча сказал ей Мартин. Не будем ждать утра.

Закачалась комната. Расплылась перед глазами. Пол взметнулся, как палуба в шторм, и ударил Мартина в лицо.

х х х

Вдвоем они уложили его на диван в гостиной. Он не выпускал нож, зажатый в правой руке мертвой хваткой. Воздух в гостиной стремительно теплел.

Потом он открыл глаза, и Эгле отшатнулась, покрываясь холодными мурашками.

— Мама, — сказал Мартин, слепо глядя перед собой. — Дозвонись отцу.

— Я звоню, проблемы со связью, — прошептала Ивга с телефоном в руках. — Ты можешь сказать, что с тобой происходит?! Я даже «Скорую» не могу вызвать…

— Перестань, — сказал он жестче. — Какая «Скорая»? У меня проклятье в руке. Двухсотлетней ведьмы. Не-графический знак.

Ивга и Эгле посмотрели друг на друга с новым ужасом.

— И что это значит, Март? — Эгле почувствовала, как немеет лицо. — Чем тебе помочь?!

Он ее не слушал, смотрел прямо перед собой и, кажется, ничего не видел.

— Мама, пообещай, что вы никуда на уйдете, пока отец не вернется.

— Куда нам идти?! — У Ивги тряслись губы.

— Пообещай. Сейчас.

— Обещаю, — растерянно пробормотала Ивга.

— И ты не пройдешь инициацию.

— Никогда!

— Я тебе верю. — Он прикрыл глаза. — Прости меня, мама. Эгле, прости меня.

х х х

Майя Короб, светловолосая девочка, подошла на шаг, ободряюще улыбнулась, приблизилась еще. Теперь она стояла прямо за спинами матери и Эгле.

— Мама, Эгле, — Мартин говорил так повелительно, как мог, — пожалуйста, выйдите… я посплю. Оставьте меня одного.

Он не видел их лиц. Чувствовал их страх: они не хотели его оставлять.

— Мы будем в кухне, — наконец сказала мама. — Если тебе что-то понадобится…

— Выйдите!

Обе молча исчезли. Плохо, что они запомнят меня таким, подумал Мартин. Жестоким. И жалким.

Майя Короб со своей смущенной улыбкой стояла уже в двух шагах. За ее спиной догорал огонь в камине.

Майя протянула ему тонкую белую руку — левую. И Мартин протянул ей левую руку — залитую холодом, стянутую нечистым бинтом.

Много раз он брал ее за руку и выводил — из отчаяния, из темноты, из боли. Теперь вела она.

х х х

Они вышли на несколько секунд, только чтобы его успокоить. Ивга тут же заглянула в гостиную — и бросилась обратно.

Он лежал, запрокинув голову, с отрешенно-спокойным лицом. Ивга проверила пульс — сердце билось, но очень медленно. Все медленнее с каждым ударом. Эгле, не отвлекаясь на эмоции, начала закрытый массаж сердца — профессионально. Видно, проходила медицинские курсы.

Сердцебиение Мартина выровнялось. В сознание он не пришел. Эгле, опередив Ивгу, срезала бинт с его ладони и на секунду оцепенела. «Проклятье двухсотлетней ведьмы. Не-графический знак». Вот как это выглядит.

— Ведьма убила его, — глухо сказала Ивга.

— Ведьма может его исцелить. — Эгле двумя ладонями взяла искалеченную руку Мартина.

— Ведьмы никого не исцеляют.

— Смотря какие.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Ивга, — Эгле облизала губы, — вы прошли долгий путь. Вы были умной, вы были храброй. Сделайте следующий шаг. У вас всё готово. Ведьмин круг в Ридне, «а по белу я пойду»…

— Мне нельзя проходить инициацию.

— Я пройду. — Эгле нервно улыбнулась. — Покажите координаты на карте. Я еду в Ридну… — она перевела взгляд на Мартина, — времени мало.

— Вас не пустят в самолет, — сказала Ивга. — Вы в розыске.

— До Ридны шесть часов по шоссе, ночью без пробок.

— Сейчас?! Когда тревога, блок-посты…

— Именно сейчас, когда все инквизиторы созваны в Вижну и мечутся как подорванные.

— А если я ошиблась… это же гипотезы, домыслы, это реконструкция по сказкам и легендам?! Вы просто станете действующей ведьмой, Эгле! А я буду в этом виновата!

— Вам важнее моральная правота — или жизнь Мартина?

Ивга замолчала. Посмотрела на Мартина — на его безучастное, спокойное лицо.

— Я вас пойму, что бы вы ни решили, — сказала Эгле сквозь зубы. — Возможно, вам будет комфортнее его похоронить…

Ивга ощетинилась, как лиса перед волчицей:

— Он мой сын! И хватит людоедских обвинений! Я поеду с вами, это увеличит шансы.

— Но он… — Эгле растерялась. — Его мы… оставим тут без помощи?!

— Мы ему не поможем, сидя рядом, — тяжело сказала Ивга. — Шесть часов по шоссе? Столько же обратно? Тогда поехали!

х х х

Они укрыли Мартина пледом и поставили рядом пластиковую бутылку с водой. Эгле написала от руки на листе бумаги:

«Клав, Ведьма-Мать никогда не придет. Верь мне».

Они оставили на столе в гостиной ноутбуки и телефоны. Выбрались из дома через веранду на втором этаже, на крышу гаража, минуя заблокированные знаками двери.

В гараже стоял «Кузнечик» Ивги, который не заводили больше полугода. Мстить за небрежение машина не стала. Маленький внедорожник, высокая посадка, отличная маневренность — Ивга надеялась, что всесезонные шины справятся на горных дорогах зимой. Если нет — их вояж обречен.

Радионовости были полны панических воплей.

— Эгле, — сказала Ивга, выворачивая на проселочную дорогу, — прямо перед вами в ящике набор музыкальных дисков. Выберите что-нибудь… жизнеутверждающее.

Часть пятая

В три часа ночи в Вижне пропала мобильная связь. Инквизиторские рации трещали и отказывали. Из брандспойтов пожарных машин, съехавшихся к горящему театру, хлынула кровь, и это произвело впечатление не только на обывателей, но и на видавших виды инквизиторов. Тушить перестали.

Ведьмы рассеялись по улицам. Связи с патрулями по-прежнему не было, приходилось использовать древние инквизиторские свет-знаки. Над городом взлетали, как фейерверки, ослепительно-белые звезды, на несколько секунд превращали ночь в день и гасли.

Клавдий повел группу оперативников от театра, где уже нечего было спасать, к спецприемнику для неинициированных, и снова опоздал. Из десяти охранников только двое остались верны долгу и поплатились за это жизнью. В холле, украшенном репродукциями морских пейзажей, не успели остыть следы массовой инициации.

Радиосвязь возобновилась, мобильная — нет. Два патруля не отвечали. Клавдий перестал притворяться, что чем-то может управлять, и полностью перешел в оперативный режим. Как ни странно, это оказалось лучшей стратегией.

Улицы ночного города превратились в поле для игры в кошки-мышки: он выслеживал, догонял и отключал их по одной. Это было нечестно по отношению к коллегам, которым придется их потом казнить, но «потом» казалось Клавдию недостижимым, как горизонт, вся жизнь будто съежилась в точку «сейчас». Еще был милый психологический нюанс, игравший в его пользу: ведьмы все как одна мечтали прикончить не кого-нибудь, а Великого Инквизитора, и в своем честолюбии не рассчитывали сил. Они являлись к нему вроде как на охоту, а на самом деле на заклание; половина из них была инициирована не более суток назад. На прошлой неделе это были чьи-то жены и дочери, студентки, домохозяйки, актрисы, бухгалтерши, танцовщицы. Они планировали будущее — совсем другое. Не такое. Не так.

Один из пропавших патрулей нашелся — четыре инквизиторских трупа, над которыми еще и поглумились. Клавдий перестал оглушать ведьм и начал их убивать. К счастью, до рассвета оставалось совсем немного.

К семи утра восстановили мобильную связь. Клавдий выяснил, что второй пропавший патруль цел, все живы. И еще он выяснил, что телефоны Мартина, Ивги и даже Эгле не отвечают. Все еще проблемы сети? Он попытался вызвать Ивгу по экстренной линии, терминал которой был установлен у него в доме, в кабинете.

Ответа не было.

х х х

Ивга не пользовалась навигатором, сверяясь только с дорожными указателями. Не то Эгле оказалась права и с периферийных дорог все инквизиторы были стянуты к центру, не то знаменитая интуиция Ивги сработала и провела мимо патрулей — но незадолго до рассвета они въехали в провинцию Ридна, и тут Ивга чуть не задремала за рулем.

Эгле пересела на водительское место. Светало, туман был таким плотным, что его хотелось жевать. Каждую минуту из тумана мог вырасти шлагбаум, дорожный пост, это означало гибель Мартина и бесславную судьбу для Ивги и Эгле.

В динамиках звучал энергичный рок.

Ехать в таком тумане можно было только медленно, а значит, они теряли темп и с каждой минутой их путешествие становилось все безнадежнее. Тем не менее солнце, невидимое за туманом, взошло, и серые клочья начали расползаться — живописно, нарочито красиво, будто работая достопримечательностью, будто им платили за это. Вокруг открылся пейзаж: горы, поросшие лесом. Эгле чувствовала себя так, будто ее из коробки с ватой вытряхнули прямо на видовую открытку.

Заканчивался бензин, и Эгле начала всерьез беспокоиться, когда из-за очередного поворота показалась невзрачная маленькая бензоколонка. Сонный парень в тесной будке, зевая, взял у нее деньги — наличные; он смотрел с любопытством, без злобы, но от этого взгляда у Эгле мороз продирал по коже.

В машине проснулась Ивга, и по тому, как она вскочила на заднем сиденье, Эгле поняла: ей снилось, что их остановили, выявили, задержали.

— Все нормально, — сказала Эгле, возвращая «пистолет» заправочной колонки обратно на стойку. — Едем дальше.

Ивга вышла из машины. Огляделась, растирая помятое лицо. Принюхалась:

— Что это?!

Только тогда Эгле ощутила, как в воздухе тянет дымом.

х х х

На выезде из гаража Клавдий заметил след от ее машины и несколько секунд ничего больше не мог видеть.

— Ивга?!

Он уже знал, что звать бессмысленно. Ему захотелось проснуться.

Дверь была закрыта изнутри от ведьм, но их это не остановило. Окно, веранда, крыша гаража. Мартин?!

Он лежал на диване в гостиной. Укрытый пледом, с подушкой под головой. Неподвижный. Но живой.

Клавдий опустился рядом на колени. Осторожно поднял плед…

Из одежды на Мартине были только брюки. В правой руке он сжимал ритуальный кинжал. Левая лежала на груди — черная от раздувшейся кисти почти до плеча. То, что сидело в ладони, тянулось к сердцу Мартина — шнурками, иглами, щупальцами.

Ночью, в кабинете, накануне атаки ведьм, Клавдий думал только об Ивге. Только о ее судьбе и безопасности. Он не спросил, не озаботился, не выяснил, почему же Мартину так больно и что происходит на самом деле. Потому что заботился только об Ивге.

И где она теперь?!

Он попытался вообразить, что за силы должны были оторвать мать от умирающего сына и заставить бежать через окно. И не смог представить. Разве что…

Он положил ладонь Мартину на лоб:

— Я не верю. Мартин… Скажи мне, что это не так.

х х х

Девочка бежала впереди, Мартин почти не видел ее за переплетением веток. Мелькали в зелени белая блузка, клетчатая школьная юбка, светлые волосы.

— Иди! Иди за мной!

Боли в руке больше не было, и само по себе это казалось блаженством. Силы прибывали с каждым шагом, но слишком медленно, чтобы бегать наперегонки с подростками.

— Подожди. — Он замедлил шаг. — Майя… Я не могу так быстро.

— Иди за мной! Скорее! Она ждет!

Девочка не оглядывалась. Не задавала лишних вопросов. Возможно, даже не видела, что в правой руке у него по-прежнему зажат нож. Серебряный жертвенный кинжал, не утративший свойств даже здесь, на Зеленом Холме.

— Скорее, за мной! — звала девочка, невидимая за листвой.

Вслед за ней Мартин выбежал из зарослей на открытое пространство и увидел впереди, вверху, изумрудно-янтарную зелень, россыпи цветов и одинокую белую фигуру на самой вершине. Женщина сидела на траве, спиной к Мартину, ее рыжие волосы струились по плечам. Небо поворачивалось над ней, будто гончарный круг, и в вихре над огненной головой летали фигурки в ярких платьях — не то девушки, не то бабочки, не то цветы.

Майя была уже далеко впереди. Вот она подпрыгнула, взлетела, подхваченная вихрем, засмеялась торжествующе и понеслась, раскинув руки, по воздуху, и ее школьная форма растеклась на лоскутки и сложилась заново, теперь это было светлое длинное платье. Майя поднималась все выше, протягивая руки к фигуре на Зеленом Холме и, кажется, забыв о Мартине. Странно, но он почувствовал нечто, подозрительно напоминающее обиду.

— Заново Рожденная Мать! — тянулся над травой сладкий запах цветов.

— Ко мне, дети мои, ко мне! — отвечал цвет неба, эйфорически синий.

— Кто ты?! — прокатился ветер над травой, толкнул Мартина, будто мокрой ладонью в лицо. — Тебя не звали! Назад!

Над головой у него заметались тени, будто хищные птицы:

— Инквизитор! Нельзя! Назад! Убейте его!

Он крепче сжал нож и зашагал вверх по склону.

х х х

Лучи восходящего солнца преломлялись в воздухе, полном копоти. Ивга, сидя за рулем, включила режим внутренней циркуляции воздуха: если так пойдет дальше, потребуются респираторы. Которых нет.

Впереди показалась пробка. Проезд был закрыт шлагбаумом. Краснели знаки «Стоп».

— Нет, — пробормотала Эгле.

— Это не инквизиция, — спокойно сказала Ивга. — Это пожарные.

Люди в желтых жилетах заворачивали машины, не слушая уговоров. Перед «Кузнечиком» Ивги отъехал в сторону продуктовый фургон — водитель битый час размахивал руками, объясняя пожарным, что местный, что везет доставку, что продукты испортятся… И вот сдался, ругаясь в голос, встал в очередь таких же машин, ожидающих открытия трассы.

— Вы пристегнуты? — спросила Ивга.

Эгле посмотрела с удивлением.

Машина прыгнула вперед, будто кузнечик, давший ей имя, и сбила пластиковый шлагбаум. По свободной дороге, по направлению к разраставшемуся дыму, ускоряясь с каждой секундой, оставляя сзади блокпост и очередь, отрываясь от преследования. Завыла сирена, но звук размазался за поворотом.

Эгле сидела, обомлев. Ивга гнала машину, оскалившись, как очень хищная лисица, преследующая добычу. Позади была погоня, впереди пожар. Над горами кружили вертолеты. Ивга глянула в зеркало и сбросила скорость до безопасной:

— Не рискнули гнаться. Отлично. На длинных дистанциях мотор не тянет.

— Это было красиво, — сказала Эгле. — Я так не умею.

— У меня был хороший инструктор, — сказала Ивга с тихим самодовольством. — Он научил меня ездить на механике, научил делать полицейский разворот…

Уголки ее рта опустились вниз:

— Он уже знает, что мы в бегах. Надо бы поторапливаться.

х х х

На севере провинции Ридна, в том самом районе, куда Ивга, по всей видимости, теперь направлялась, бушевали пожары, классифицированные как «атака ведьм». Дороги были перекрыты, населенные пункты отрезаны. И то и дело отказывала связь. Совсем как в Вижне прошлой ночью.

Что им делать в горах Ридны, где ведьмины круги сами по себе поднимаются из земли, предлагая всем желающим пройти обряд в одиночку? Где зов инициации слышен даже инквизиторам? Как смеет Ивга так рисковать? Как смеет так поступать с его доверием?!

— Зачем? — спросил он вслух. — Ну зачем?!

В Ридне теперь не было куратора, был исполняющий обязанности, назначенный Клавдием на скорую руку, но это уже не так важно. И Эгле, и Ивга объявлены в розыск, а значит, первый же инквизиторский патруль обязан задержать их. Каждую минуту Клавдий ждал звонка из Ридны: ему перезвонят и скажут… что скажут?!

Он в сотый раз перечитал ее записку:

«Клав, Ведьма-Мать никогда не придет. Верь мне».

Он прошел долгий путь, он учился, превозмогал себя, заставлял себя доверять… И вот цена его доверию — клочок бумаги.

Гостиная была похожа на реанимационное отделение: Мартин по-прежнему лежал на диване, на лице у него была кислородная маска, на мониторы выведены основные показатели — пульс, давление, дыхание. Реаниматологи, вызванные Клавдием из лучших клиник, могли предложить только поддерживающую терапию. Мартина пожирал смерть-знак, отголосок древних и жутких времен, предшественник насос-знака, клин-знака и целой серии проклятий, о которых Клавдий лекции мог бы читать, имей он охоту читать лекции. Ни одна реанимационная бригада не могла здесь ничем помочь, и даже ампутация руки только ускорила бы исход.

Клавдий позвонил герцогу и обсудил с ним траур в провинции Вижна. За ночь погибли в общей сложности десять инквизиторов. Точное количество инициированных ведьм до сих пор нельзя было установить — а ведь «инициированных» означает «мертвых», потому что действующих ведьм теперь убивают на месте.

Он знал тысячи приемов, знаков и уловок, чтобы выслеживать, захватывать, оглушать, убивать. И ни одного способа исцелять. Перепробовав все, измучившись, отупев, Клавдий сидел теперь на полу, прислонившись плечом к изголовью Мартина, и держал в ладонях его левую руку. Что бы там ни было, что бы ни творилось в Вижне — Клавдий больше не оставит сына. Он будет рядом до самого конца.

х х х

Поначалу они кружились над головой, почти задевая его, шипя, бормоча, проклиная. Потом, будто по команде, кинулись со всех сторон, пытаясь сбить его с ног. Он вскинул нож — они отпрянули и опять закружились, закрывая от него небо и солнечный свет. Мартин чувствовал их, как сгустки страха и ярости.

— Стой. Ты не пройдешь. Стой!

Земля под ногами дрогнула, Мартин пошатнулся и чуть не упал. Склон холма впереди осел, будто после землетрясения, у самых ног разверзлась трещина шириной в метр, и она стремительно расширялась; Мартин прыгнул, не задумываясь, в этот момент его атаковали.

Налетели, как хищные птицы, пытаясь выклевать глаза, затащить в пропасть, оглушить; отбиваясь ножом, он упал грудью на край трещины и понял, что сползает вниз. Посыпались в бездну комья земли, Мартин забился, как на краю огромной могилы. Пытаясь удержаться, воткнул лезвие в траву, получил точку опоры, но оказался беззащитным: теперь они облепили его, шипя, пытаясь захлестнуть за горло и удушить. Из расщелины поднимался холод, ледяной, безвольный, цепенящий.

Прижимаясь лицом к траве, защищая глаза от их клювов, он подтянулся на одной руке. Выбрался на твердую землю, на изумрудную траву, сверкающую под солнцем. Встал на одно колено, сгруппировавшись, сжав пальцы на рукоятке; рывком вскочил, распорол на лету серую тень; с криками они разлетелись и снова закружили над ним, не решаясь больше приближаться. Мартин чувствовал их беззвучные проклятья, как ледяные брызги на лице.

— Погоди, — прошептал кто-то, кажется, в самое ухо. — Давай поговорим?

Тени отпрянули, будто в страхе. Прямо перед Мартином на траве стояла Эгле, совершенно голая, с лукавой улыбкой на таких знакомых губах:

— Разве нам не о чем говорить?

х х х

Кондиционер не справлялся. Справа и слева от дороги колоссальными свечками горели стволы, пепел и искры летели по ветру, Эгле каждую секунду ждала взрыва. Ивга вела машину с каменным лицом; а может, я была не совсем к ней справедлива, думала Эгле. Человек, который не любит, выглядит не так и действует не так.

Некоторое время над ними заполошно кружил вертолет, но убрался, чтобы не попасть в очередной виток пожарища. Огромная сосна накренилась над дорогой, мягко, медленно пошла валиться, будто спьяну. Ивга вдавила в пол педаль газа. Дерево грянулось на дорогу, на то место, где несколько секунд назад была их машина. В зеркалах взлетел сноп искр и пепла.

— Ну зачем?! — простонала Эгле.

— Лучше вперед, чем назад, — сказала Ивга. — Начнешь метаться — поминай как звали…

Она включила радио. Повертела колесико настройки.

— Ведьмин поджог на севере Ридненской области! Чрезвычайное положение! Идет эвакуация пяти населенных пунктов! Пожарная служба, инквизиторская служба области работают в экстренном режиме! В район стягиваются войска для помощи пожарным, на тушении задействована авиация…

— Вот же дрянь, — пробормотала Эгле. — И тут у них ведьмы виноваты.

— Зимний пожар, — сказала Ивга, — не разгорается сам по себе. Вы никогда не задумывались, Эгле, что наш страх перед Инквизицией — дело нового времени, каких-нибудь четырех столетий? Раньше не ведьмы боялись. Люди боялись ведьм испокон веков. Это был жуткий страх…

Ее лицо сделалось очень тяжелым, старым и жестким.

Воздух почти очистился, основной массив пожара остался позади. Пронеслись, воя сиренами, несколько пожарных машин — не обращая на «Кузнечик» никакого внимания. Над горизонтом прошла пара вертолетов и скрылась за гребнем. Впереди показался дорожный знак — поворот на селение Тышка.

— Ивга, — сказала Эгле. — Когда мы найдем, что ищем… Все будет по-другому. Вы сможете спокойно заниматься вашей наукой… и просто жить.

Ивга приподняла уголки губ, но только для виду. Слова Эгле ничего для нее не значили.

х х х

Теперь она понимала: Эгле поймала ее на простую манипуляцию. Ивга согласилась втянуть себя в безумную, преступную затею, чтобы доказать себе и Эгле, что Мартин ей дорог.

Если поначалу она и верила в успех — несколько минут за всю поездку, — теперь иллюзий не осталось вовсе. Она предала Клавдия, погнавшись за миражом. Честнее всего было попросить прощения у Эгле и поскорее покончить с собой, но бросить девушку вот так, посреди чрезвычайного положения в провинции Ридна, казалось Ивге еще большей подлостью. Теперь она просто плыла по течению, ожидая, куда вынесет эта мутная, безнадежная река.

Улицы поселка были пусты. Запертые ворота, закрытые ставни. Машина выехала на центральную улицу, Ивга притормозила: впереди что-то происходило. Орали в мегафон. Орали в голос. Рыдали. Ругались.

Ивга повернула, чтобы объехать площадь, но родной поселок, похоже, не желал ее выпускать. Лавируя дворами, она никак не могла выбраться, а шум и крики на площади становились все громче. Разом запричитали голоса, кто-то взмолился нечленораздельно. Железно взвизгнул мегафон:

— Ведьма!

Родные места, подумала Ивга с отвращением.

х х х

Не все жители поселка вышли на эту площадь — в большинстве своем люди сидели дома, закрыв ставни. Но и сотни самозваных палачей достаточно, и десятка. На самом деле достаточно одного, но кто тогда скажет — «озверевшая толпа». А ведь толпа и вправду озверела.

— Ведьма! Поджог! Зимний огонь!

Центральная площадь поселка была красиво вымощена булыжником, здесь еще не потеряли надежду привлечь туристов. На серых камнях лежала женщина в красной куртке, оранжевых джинсах, невыносимо яркое пятно в луже контрастно-черной крови. И в уже неподвижную фигуру летели осколки булыжника.

— Стоять! — взревела Ивга. — Стоп! Назад!

Эгле бросилась, чтобы ее остановить, увести отсюда, — и увидела на рукавах плотных мужчин в центре толпы повязки с надписью: «Новая Инквизиция».

Эгле сделалось плохо. Она инстинктивно отшатнулась назад, прочь, покуда ее не заметили. Но Ивга уже ломилась сквозь толпу, не оглядываясь:

— Я звоню в полицию! Убийцы!

— Ивга Лис! — выкрикнули сразу несколько голосов.

— Шлюха инквизитора!

— Ведьма! Вот главная! Она развалила Инквизицию! Все из-за нее!

Ивга остановилась над телом девушки на земле: та была мертва, лицом вниз, с разбитой головой. Вся толпа, сколько их было, смотрела теперь на Ивгу, и совсем рядом прыгал, тыкая пальцем, лысый человечек с повязкой на рукаве:

— Это она!

— Убийцы, — сказала Ивга в полный голос, перекрывая хрип мегафона. — Палачи.

Эгле, наконец-то преодолев оцепенение, кинулась к Ивге, схватила ее за локоть, потащила прочь, бегом, ни на кого не глядя:

— Пропустите. Пропустите! Пропустите…

— Куда?!

Вокруг уже сомкнулось кольцо, люди сжимали в руках осколки булыжников:

— Вторая тоже ведьма! Наверняка!

— Зло! Грязь! Казнить обеих!

Чтобы убить первую жертву, им надо было долго себя раскачивать. Теперь они были расторможены и готовы. Эгле рванулась вперед, выбирая слабые места в толпе, получая тычки, отскакивая назад. Первый камень ударил ее в спину. Эгле вскрикнула.

Взлетели в воздух новые камни. Уворачиваясь, прикрывая голову руками, Эгле успела уклониться от летящего в лицо булыжника, он прошел вскользь, оцарапав лоб. Еще один, тяжелый и острый, угодил ей по голени.

— Мы ничего вам не сделали! — закричала она, пытаясь понять, где Ивга. — Что вы творите, мы же ничего… Стойте, не надо!

Толпа заулюлюкала, радуясь ее отчаянию. Эгле присела, закрывая локтями голову…

Раздался выстрел, и сразу второй. Первая пуля прошла над головами толпы, вторая ударила в булыжник под ногами, и полетели осколки.

— На поражение, — сказала Ивга и в третий раз нажала на спусковой крючок.

Если бы они в этот момент кинулись на них все разом — ни у Ивги, ни у Эгле не осталось бы шансов. Но они были обывателями, а не солдатами, и никто не хотел себе пулю в живот. Ивга снова выстрелила — поверх голов убегающих, нашла глазами Эгле, и они вместе бросились к машине.

«Кузнечик» сорвался с места, пролетел мимо школы. Из-за поворота с ревом вылетел «Бык», деревенский внедорожник, и пустился в погоню, разбрасывая глину огромными рифлеными покрышками. Ивга передала Эгле руль, высунулась в окно и трижды выстрелила по скатам. «Кузнечик» вильнул и выбрался на трассу, и «Бык» за ним не последовал.

Они молчали очень долго. Радио свистело, шумело, взрывалось фрагментами музыки, тревожным бормотанием новостей.

Ивга все замедляла и замедляла ход. Ее глаза казались стеклянными. Эгле занервничала:

— Вам плохо?

Взвизгнув тормозами, машина остановилась у обочины.

— Я должна вам признаться, — глухо сказала Ивга. — Я вас обманула.

Эгле растерянно улыбнулась. Ивга ответила серьезным взглядом. Эгле похолодела.

— Невольно обманула, — продолжала Ивга. — Я сама ошибалась. Я, как часто говорил Клавдий, себя обманывала, подтасовывала результаты… Видела то, во что хотела верить.

— Вы просто очень устали, — пробормотала Эгле. — Но мы почти на месте, и мы добрались, и…

— «Скверна», — сказала Ивга и тяжело прикрыла глаза, — не технический сбой, не ошибка в обряде, как я думала. Скверна… суть мира, в котором мы живем. Он полон зла, и это зло — не ведьмы… Ведьмы лишь зеркало. Зеркало не врет. В нашем мире чистая инициация в принципе невозможна.

— Но вы же утверждали совсем другое!

— Я только что поняла, что написано на камне.

Слабой рукой она отогнула клапан над ветровым стеклом, вытащила черно-белую контрастную фотографию — стертая надпись на расколотой плите.

— Я билась много месяцев. Приезжала для этого в Ридну. Но именно сейчас наконец-то все сложилось… будто головоломка. Знаете, что тут написано?

— Не разобрать, — сказала Эгле.

— «Мир полон зла. Скверна вездесуща». Вот что это значит.

Ивга смотрела на фотографию, как на утвержденный смертный приговор. Слои снега, прелых листьев, камней лежали на склонах по краям дороги.

— Вы в шоке, — мягко сказала Эгле. — Даже если вы правы насчет этого текста… Ну и что? Надпись на единственном камне — на что это влияет? Что может изменить? Я понимаю, что вы чувствуете, но… Это выглядит как трусость. А вы очень смелая, Ивга. Мы не должны сейчас отступать, мы обязаны попробовать…

Ивга посмотрела ей в глаза:

— Вы просто станете еще одной действующей ведьмой. Это будет предательство по отношению к Мартину.

— Но иначе он умрет!

— Вы его не спасете, — сказала Ивга. — Это главное правило нашего мира. Спасти нельзя. Шансов нет. Пройдите по ведьминому кругу, и с вами случится все то же, что случается со всеми. Хотел ли Мартин для вас такой судьбы? Нет? А Клавдий? А если он найдет вас потом и спросит: «Эгле, что вы сделали с моим доверием?!»

Уверенность Ивги, ее спокойная уверенность в поражении действовала как медленный яд. Эгле будто воочию увидела подвал, факелы, свои руки в колодках и Клавдия по ту сторону стола: «И что вы сделали с моим доверием, Эгле?»

Ивга вертела в руках пистолет:

— Я была настолько глупой, что расстреляла весь магазин. Идиотка. А они уже догоняют, у них хорошие моторы и охотничьи ружья…

— Почему, зачем мы им нужны?!

— Им нужна я, Эгле. Моим… одноклассникам. Односельчанам. Там, скорее всего, и братья мои появятся. Новая Инквизиция как всеобщий принцип…

— Братья?!

— Вот видите, это очень долгая история. — Ивга улыбнулась. — Личная. Семейная. Я должна с ними объясниться, это, если хотите, моя миссия.

— Они вас убьют!

— Все нормально, Эгле. — Ивга коротко рассмеялась. — Я с ними разберусь, это же родственники. Я уведу их за собой… а вы спрячьтесь у дороги, в зарослях, но в горы не ходите ни в коем случае. Когда они уберутся, пройдите вдоль шоссе до развилки, там есть заправка, магазин, телефон…

— Ивга, нет, я вас не брошу!

— Пошла отсюда! — Ивга оскалилась. — Вон из моей машины!

Она толкнула Эгле прицельно и сильно, с неожиданной яростью. Эгле растерялась.

— Что не понятно?! — кричала Ивга. — Это моя машина, вон отсюда, сучка!

Эгле, потрясенная, позволила вышвырнуть себя на обочину. Прошло всего несколько секунд; Ивга тяжело дышала.

— Спрячьтесь, они не найдут. Сделайте это для меня, снимите груз с моей больной совести, пожалуйста, выживите, Эгле. Я вас прошу…

Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места. И почти сразу возник рев моторов позади — оттуда, где осталось селение Тышка.

х х х

Женщина стояла перед Мартином, грудь ее поднималась и опадала — грудь, которую он знал до мельчайшей родинки:

— Куда ты идешь? Разве ты не хочешь выжить? Разве тебе некого любить?

— С дороги, — сказал Мартин и шагнул вперед, держа нож наготове.

Эгле протянула к нему руки:

— Это место любви. Ты несешь сюда ненависть. Остановись, брат, нам есть что тебе предложить!

— Я не торгуюсь.

— Умоляю, одну секунду.

Она опустилась на одно колено, преграждая ему путь. Смиренно склонила голову, потом посмотрела снизу вверх. Мартин остановился.

Эгле закусила губу — таким знакомым, таким трогательным жестом.

— Ведьмы могут не только отнять, но и подарить. Разве ты не хочешь вернуть, что потерял? Любовь твоей матери? Любовь твоей девушки?

Ее голос звучал бархатно, легкая хрипотца делала его объемнее, нежнее, убедительнее:

— Я не вру. Ничем и никем не надо жертвовать. Просто позволь твоим сестрам любить тебя. Принимать тебя. Делать тебя счастливым.

Она смотрела ему в зрачки блестящими умоляющими глазами:

— Пожалуйста, брат. Пощади, и мы… одарим тебя всем, что пожелаешь.

Над холмом, в прояснившемся синем небе, медленно поворачивался пестрый вихрь.

х х х

Эгле успела отступить в сторону и пригнуться за сухим кустарником, белым от инея, колючим. Воя моторами, по трассе пронеслись три автомобиля и три мотоцикла, целый кортеж. Эгле успела заметить трепыхающиеся самодельные флажки — текст на скорости не читался, но Эгле знала, что там было написано.

Они гнались за Ивгой. За одной-единственной рыжей Ивгой на ее «Кузнечике». Эгле заорала, запрокинув голову, сжав кулаки; они не слышали ее вопля, моторы ревели, унося их вперед на дикой скорости.

«Спасти нельзя. Шансов нет».

Ей вспомнился запах бензина в заброшенном доме и надпись «Новая Инквизиция» на ее животе. Эгле побежала — прочь от дороги, в горы. В лес. В глушь.

х х х

Туман стелился над дорогой, туман с привкусом гари. Туман заволакивал сознание. Погоня приближалась, но и место, где она высадила Эгле, отдалялось. Нет, девочку не найдут. Только бы она не заблудилась.

Их машины показались в зеркале заднего вида — два внедорожника-«Быка», спортивный «Волк», три мотоциклиста. Над крышами мотались самодельные вымпелы. Ивга едва успела их разглядеть, как хлопнул выстрел, и «Кузнечик» повело. Ивга вывернула руль — интуитивно, машину закружило на пустой трассе, сработала подушка безопасности.

Когда Ивга в следующий раз открыла глаза, они уже были рядом. Мотоциклист в шлеме целился из двустволки в упор:

— Выкинь оружие!

Ивга вытащила из кармана куртки и бросила на дорогу пистолет Мартина. Помотала головой, приходя в себя. В ушах звенело, но в целом она поживала сносно: выбирая машину, Клавдий полагал безопасность главным условием.

Оба ее одноклассника были здесь: Лысый и Менеджер. Но братья… братьев, к счастью, не было.

— А где вторая?!

— Понятия не имею. — Ивга прижала ладонь к лицу, будто пытаясь убедиться, что глаза и нос на месте. — Она такая же ведьма, как любой из вас.

Лысый и Менеджер переглянулись.

— Трибунал Новой Инквизиции приговорил тебя к смерти, — сказал Менеджер. — Приговор будет исполнен немедленно!

— Напиши без ошибок слово «трибунал», — сказала Ивга, — и мы, может быть, договоримся о переэкзаменовке.

Он хотел бы ее ударить. Но не посмел. Ивга видела таких студентов — указание на их невежество бесило их. Но в глубине души они плакали о своем невежестве.

— Васил Заяц, — медленно сказала Ивга.

Он дернулся: она вспомнила его имя.

— Тебе досталось. — Она кивнула. — Ты ведь не родился уродом и садистом. Тебя таким сделали.

— Ты бы заткнулась, — сказал он, трясясь.

— У тебя все нормально в семье? Дети? Работа?

— Заткнись!

— Тогда зачем ты хочешь насиловать? Я не обвиняю. Но ты понимаешь, что с тобой, человеческим существом, происходит?

У него исказилось лицо, и Ивга поняла, что пора замолчать. На ринге она против него не выстоит, особенно после подушки безопасности в лицо.

Мотоциклисты выгружали из внедорожников канистры с топливом и вязанки дров — натуральных, собранных в лесу. Не хотелось бы, чтобы они в деталях подражали тому ролику, тоскливо подумала Ивга. Холодно… И очень мерзко.

Они совещались — по-видимому, ровно о том, о чем она подумала. О деталях. Тридцать лет назад они, конечно, соблюли бы канон даже на снегу, но с тех пор присмирели. Они совещались и, кажется, ссорились, а Ивга думала: жив ли Мартин. И где сейчас Эгле.

Эти люди демонстрировали друг другу готовность, цинизм, жестокость. Но видно было, что публичных казней они до сих пор не устраивали. До сегодняшнего утра. Ивга поглядывала в сторону байкера с двустволкой: его, кажется, легко было спровоцировать. Пиф-паф, нарваться на выстрел в упор.

Лысый будто почувствовал ее намерение. Вдвоем с кем-то еще они взяли ее под локти, потащили к сосне у дороги, завели руки назад и защелкнули на запястьях наручники.

Туман в ее голове рассеялся. Теперь она не могла понять, как здесь оказалась. Как завела сама себя в глухой кошмарный угол. Слишком спокойно жила, слишком привыкла к безопасному миру, в котором «дорогая госпожа Старж» была уважаема и ценима, как императрица. Что за изломанные пути, что за старая, не до конца осознанная вина, что за стремление к саморазрушению? К искуплению — чего?!

Разгрузив дрова, они отогнали подальше свои машины, покосившийся «Кузнечик» так и остался стоять на обочине. Пыхтя, они обложили ее вязанками — при этом, кажется, избегали смотреть друг на друга. Потом один вытащил видеокамеру.

— Прикрыли рожи, — сказал другой.

Они поспешно натянули кто мотоциклетный шлем, кто матерчатую маску с прорезями для глаз и рта, кто шарф почти до бровей.

— Номера в кадр не войдут? — спросил один из мотоциклистов, очень молодой.

Ивга вдруг поняла, что это сын Васила Заяца, Менеджера. Сын. Семейный подряд. А не было ли юных ведьм в их семье?!

— Номера потом замажем, — сказал оператор.

— Васил, — сказала Ивга. — Если девочка рождается ведьмой, это не ее выбор, ты же помнишь?

— Заткнись!

Они облили дрова бензином. Остановились вокруг, тяжело дыша. Один из них приколол Ивге на куртку бумажный листок с надписью «Новая Инквизиция».

— Ты зло, ты грязь, — сказал юноша глухо, из-под шлема.

Ему было не больше двадцати.

— Твоя сестра ни в чем не виновата, — сказала Ивга.

— Заклейте ей рот! — заорали несколько голосов.

— Зачем вы делаете это с собой?! Вы же люди, зачем вы так себя калечите? Вы себя уродуете, вам еще не поздно сейчас остановиться!

Васил Заяц поджег самодельный факел. Воздух, и без того провонявший дымом, сделался еще зловоннее. Они передавали огонь от одного к другому, теперь факелов было восемь. Оператор снимал с плеча, умело и не без фантазии: прежде, наверное, он снимал свадьбы и детские праздники.

— Наказание будет тяжелым, — с дрожью в голосе сказал Лысый, которого раньше звали Пек Груздь.

Ивга напрягла спину и плечи, пытаясь вырвать из камня полувековую сосну; факелы одновременно поднялись, одновременно опустились, дрова занялись во всех сторон…

Порыв урагана сорвал языки пламени, как срывают тряпки с крюка. Факелы и едва занявшиеся дрова залились дымом и погасли. Новый удар ветра разметал дрова и подхватил людей, подбросил, завертел, швырнул на дорогу, в то время как видеокамера продолжала кружить, как осенний лист. Вихрь потащил машины, перевернул, опрокинул. Пыль и пепел закрыли небо; вокруг летали вырванные с корнем кусты, камни, ветки, охотничьи ружья. Люди цеплялись друг за друга, пытаясь удержаться, и орали в голос, заглушая вой ветра. Их тащило то волоком, то поднимало над землей и роняло снова, и наконец швырнуло метрах в пятидесяти от сосны, посреди дороги. По-прежнему воя, они кинулись к машинам и покореженным мотоциклам, насилу завели один внедорожник, набились внутрь и укатили, истерически ревя мотором. Остались в живых. Повезло.

Рядом была ведьма. Может, та, что подожгла лес. Может, та, что когда-то приходила к Ивге в парке; сейчас она позовет меня пройти мой путь, подумала Ивга в ужасе. Именно сейчас я не сумею отказаться. Лучше бы костер.

Наручники за ее спиной щелкнули, освобождая руки. Ивга чуть не упала. Ведьма подставила плечо, подала ей руку, и только тогда Ивга увидела ее лицо.

х х х

В ослепительно-синем небе летели в хороводе, по широкой спирали, девушки в ярких платьях, но единственная фигура оставалась неподвижной: женщина на вершине холма. Солнце сверкало в ее волосах. Мартин посмотрел на нее — и перевел взгляд на обнаженную девушку перед ним:

— С дороги.

Лицо Эгле дрогнуло, исказилось — сквозь него проступило лицо седой всклокоченной старухи с носом, нависающим над губами:

— Да будь ты проклят!

Мартин поднял кинжал. Старуха попятилась; в ее глазах появился страх: она боялась его, как никого в своей долгой жизни.

— Нет. — Она выставила перед собой трясущиеся ладони. — Только не Великая Мать. Давай торговаться, брат. Чего еще ты хочешь?!

Мартин пошел прямо на нее; она завыла, взвилась в воздух и заметалась, как тяжелая птица, над его головой:

— Я вижу твою судьбу! Кружить в темноте вечно, носиться забытым, проклятым, даже имя твое будет стерто! Палач!

Мартин посмотрел на вершину холма, прикидывая, сколько еще осталось идти.

х х х

— Я не могла… — хрипло начала Эгле Север.

У Ивги подкосились ноги, она уселась бы на дорогу, если бы Эгле ее не поддержала.

— Я не могла им этого позволить, — тверже проговорила Эгле. — Я прошла обряд. Все как вы говорили. Спираль на камне. Эхо задает загадки. Поют голоса. Я прошла чистую инициацию.

Над дорогой появился вертолет. Эгле щелкнула пальцами над головой, будто собираясь танцевать. Вертолет сделался полупрозрачным и неслышным, как отражение на толстом стекле. Эгле тихо засмеялась:

— Как они летали, а? Как они орали! Я могу ломать сосны, как спички. Я могу снять с неба этот вертолет, но пока достаточно, что он нас не видит…

— Что же я наделала? — прошептала Ивга.

Перед глазами у нее было черно.

— Ивга, все хорошо! Все просто прекрасно, у нас получилось! — Эгле хохотала в эйфории. — Теперь все будет по-другому! Мир будет другим, но сперва нам надо в Вижну! Немедленно в Вижну, я спасу Мартина. Держитесь!

Она подставила Ивге локоть:

— Почему вы не радуетесь? Вы, конечно, в шоке… из-за этих мерзавцев… Может, надо было их перебить?

Она поймала взгляд Ивги и смутилась:

— Я шучу. Я никого не собираюсь убивать… хотя некоторые заслуживают. Но я помню, кто я, кто вы, кто Мартин…

Она огляделась. Над обочиной, полузасыпанной старыми листьями, сам собой взметнулся вихрь, листья разлетелись, под ними обнаружился пистолет. Эгле заботливо его подняла:

— Надо вернуть. Мы же не хотим Мартину неприятностей. Он вечно бросает где попало свое оружие… Нет, ну как они орали! — Она вдруг перестала улыбаться: — А что такое… фантомное сознание?

Неужели она читает мысли, подумала Ивга.

Она остановилась перед своей машиной: кроме сработавшей подушки безопасности, у «Кузнечика» были в клочья разорваны два колеса и, кажется, повреждена выхлопная труба. Ивга перевела взгляд на брошенный внедорожник: тот был помят, но с виду относительно цел.

— Я подумала то же самое, — сказала Эгле. — Они даже ключи оставили, будто подарили. А мотор здесь вдвое мощнее… Так что такое фантомное сознание?

х х х

У нее по-прежнему звенело в ушах, и кружилась перед глазами каменная спираль-улитка. Хотелось бегать, летать, ходить на руках. Хотелось силой воли подкидывать предметы и ронять их. Но больше всего хотелось в Вижну, к Мартину. Вылечить, а потом обнять. Или одновременно.

Она не чувствовала ни боли, ни усталости — будто рукой сняло. Точно так же, будто рукой, Эгле снимет с Мартина проклятье старой ведьмы. И мир вокруг станет простым и ясным — для всех; как бы она хотела разделить с кем-то свою радость. Но Ивга была, как назло, удручена чем-то, просто убита, и почему-то боялась смотреть на Эгле.

— Ивга, ну что вы? — Эгле едва удерживалась, чтобы не обнять ее по-дружески, это было бы слишком фамильярно. — Улыбнитесь, пожалуйста. Сегодня праздник. Этот день войдет в историю. Какое, к лешему, «фантомное сознание»? Почему это вас беспокоит?

— У некоторых ведьм, — Ивга смотрела в сторону, — после инициации бывает промежуток до двадцати четырех часов… когда ведьма помнит свои человеческие привязанности. У меня так было… в прошлой реальности. У несчастной девочки, которую… которую пытался спасти Мартин… были проблески фантомного сознания. Она сожалела и искала помощи. Так бывает.

— Ну и что? — Эгле попыталась поймать ее взгляд. — При чем тут мы?!

Ивга по-прежнему не смотрела на нее, и Эгле решила не принуждать ее. Она подошла к внедорожнику, брезгливо сорвала с крыши вымпел «Новой Инквизиции». Открыла водительскую дверцу:

— Фу, накурили тут, свиньи, сейчас проветрим… Ивга, ну что вы? Садитесь! Поехали!

х х х

Вершина холма приближалась теперь с каждым шагом, но идти становилось все тяжелее. Стебли травы, казалось, пытались удержать его, спутать, захлестнуть, повалить.

Та, что сидела на холме, молча глядела на него. Теперь Мартин мог различить ее лицо. Солнце отражалось в ее рыжих волосах. Молодые ясные глаза смотрели на него сквозь упавшие на лицо пряди — как если бы она ждала его, и ждала с огромным нетерпением.

Ему захотелось спрятать кинжал за спину, но он переборол секундную неловкость и пошел дальше, сжимая рукоятку в опущенной руке.

х х х

— Впереди инквизиторы, — сказала Эгле, — держитесь как ни в чем не бывало. Я нас прикрою.

За спиной остался тлеющий лес. Ивга увидела впереди инквизиторский микроавтобус — у нее оборвалось сердце. Этого она ждала и боялась всю дорогу.

Ее нога сама собой нажала на тормоз.

— Не вздумайте разворачиваться, — быстро сказала Эгле. — Нельзя останавливаться, вперед!

Ивга снова тронула машину. Расстояние между внедорожником и патрулем сокращалось, как в кошмарном сне — ближе, ближе. Усталый пожилой инквизитор стоял посреди дороги и смотрел, казалось, прямо на нее. Ивга обреченно остановила машину и опустила стекло.

— Проезжайте. — Инквизитор отступил и нетерпеливо махнул рукой. — Не замедляйте движение!

— Скорее, — прошептала Эгле.

Ивга тронулась, не веря себе. С трудом удерживала руль мокрыми ладонями. То и дело смотрела в зеркало — инквизиторский автобус теперь отдалялся, отползал, пока не скрылся за поворотом. Эгле, сидя рядом, рассмеялась:

— А вы мне не верили, что ли?

Ивга молчала несколько долгих минут. Ее трясло.

— Не волнуйтесь, — сказала Эгле мягко. — Я хорошо умею прятаться, отводить глаза, он не почуял нас, а увидел в машине двух старых фермеров… Мы свободны, они нам больше не страшны.

— Если все ведьмы так могут… — хрипло начала Ивга.

— Не все ведьмы так могут. — Эгле самоуверенно помотала головой. — Так могу я, потому что я прошла чистый обряд, и мне страшно досадно, что никто пока не знает. Меня распирает от этой тайны. Так хочется бежать, кричать, всех радовать: люди! Теперь все будет по-другому! Никакой Инквизиции, все!

Она рассмеялась, потом осеклась:

— Ивга, я выгляжу дурочкой, да? Я не могу остановиться… мечтать… я сама поставлю об этом фильм. О том, как люди вернули себе инициацию без скверны. Это достояние не только ведьм — всего человечества! У меня будет эпическая драма с элементом притчи. История потери сокровища, поисков его — и нового обретения… Ивга, у вас такое напряженное лицо. Что вас беспокоит? Нет, я не заговариваюсь, я не сошла с ума. Я счастлива.

А что, если ей поверить, подумала Ивга и содрогнулась. Так хочется поверить. Что, если она права, а не я? Если чудо возможно?!

Почти пустая дорога вела мимо неглубокой узкой речки, быстрой, пенной, похожей на кружевную ленту. Дорога опять была почти пуста.

— Вам поставят памятник, — серьезно сказала Эгле. — При жизни. Я настаиваю. Вы вернули человечеству его сокровище — чистую инициацию. Я могу посоветовать скульптора. Лучший скульптор на сегодняшний день, поверьте профессионалу.

Чудо возможно, повторяла про себя Ивга. Я сама была свидетелем чуда… исполнителем чуда… Я должна ей верить, или сойду с ума.

— Эгле, а как вы будете… лечить Мартина? Откуда вы знаете, что вы целительница?

— Ну… откуда вы знаете, что сейчас день, что мы едем вдоль речки? Это просто реальность, то, что я вижу глазами, чувствую, слышу… Когда я доберусь до Мартина, я пойму, как его лечить, — представьте, что утенок прыгает в воду и понимает, как плавать.

Она говорила уверенно и беспечно. Ивга глубоко вдохнула и выдохнула; чудо подошло совсем близко. Мартин…

— Мартин поправится, — сказала Эгле мягко. — Он будет так рад, что не надо больше Инквизиции, ничего этого не надо. Мы поедем в путешествие… в круиз. Мартин станет артистом или адвокатом. Или автогонщиком. Но не инквизитором, нет, никаких больше колодок, тюрем…

Она прикрыла глаза и мигнула, дернув щекой:

— Странно. Хочу спать, но, когда закрываю глаза, снова вижу ракушку. Иду по ней, по спирали, к центру, а центр все глубже… Может, мне пока не надо спать?

— Не надо, — прошептала Ивга.

— Что с вами? Мне сесть за руль?

Ивга отлично помнила эти симптомы. Несколько часов, пока длится шлейф после инициации, пока ведьма помнит собственную личность, обряд стоит у нее перед глазами, будто сон наяву или навязчивое видение. Ракушка здесь — значит, чуда не случилось и права Ивга в ее отчаянии, а не Эгле с ее надеждой.

х х х

Ивга увидела телефонную будку у дороги и затормозила:

— Эгле, я на секунду.

Шатаясь, она прошла к будке. Прижала к щеке тяжелую железную трубку. Несколько раз повторила номер в уме.

Положила трубку на место и вышла.

Один звонок — и они окажутся в Инквизиции Ридны. Один звонок — и Эгле убьют, не тратя времени на выяснение. Один звонок…

Эгле нетерпеливо ждала в машине:

— Нам ведь надо спешить?

— Эгле, — сказала Ивга. — Вы умеете прятаться. Бегите. Езжайте куда хотите. Действующие ведьмы тоже ведь живут, иногда долго, иногда даже счастливо.

— Не понимаю. — Эгле смотрела с тревогой. — Ивга, да что с вами? Мы едем к Мартину, в Вижну!

— Клавдий убьет вас, как только увидит.

— Не убьет, потому что вы ему объясните. Он вас послушает. Вы его убедите. Пусть даст мне возможность доказать — я вылечу Мартина на его глазах. И когда он убедится — я наконец-то смогу разделить эту радость со всеми. Я скажу — приходите, ведьмы, больше вам не надо таскать с собой учетное свидетельство и унижаться на контроле. Настал мир без Инквизиции — это же мечта Клавдия тоже… — Она замолчала, всматриваясь Ивге в лицо: — Вы мне не верите?!

Ивге малодушно захотелось оставить ее, дойти до ближайшего моста и прыгнуть вниз головой. Но она уже понимала, что придется возвращаться. И придется смотреть Клавдию в глаза.

х х х

До вершины холма оставалось несколько десятков шагов, когда они снова вышли ему навстречу — на этот раз старуха тащила Майю с грубой веревкой на шее:

— Стой. Или она опять умрет.

Майя заплакала. Мартин остановился.

— Она привела тебя сюда, — с отвращением сказала старуха. — Она виновата!

Майя разрыдалась в таком горе, что Мартин задышал быстрее. Ему больно было смотреть на несчастную девочку.

— Великая Мать любит всех своих детей, — сказал он медленно. — Всех. Майя исполнила ее волю. Ты не пойдешь против воли Великой Матери.

— Мартин, — давясь слезами, прошептала Майя. — Ты ведь этого не сделаешь?! Она любит тебя! Как же ты можешь?! Я тебе верила, я всегда тебе верила, неужели ты такой… инквизитор?!

Мартин секунду смотрел в ее заплаканные синие глаза.

— Да, — сказал он. — С дороги.

х х х

Они проделали обратный путь за четыре часа, проносясь сквозь блокпосты, не тормозя, никем не видимые, накрытые мороком. Эгле явно нравилось ее новое могущество. Ивга поглядывала на нее со страхом: она все ждала, что Эгле рассмеется и вытолкнет ее на ходу. Или предложит ей пройти обряд. Или швырнет с обрыва проезжающий мимо инквизиторский автобус; но Эгле не смотрела по сторонам. Сжимая руль, она, кажется, мысленно подгоняла машину, и внедорожник «Бык» летел, будто падал в пропасть параллельно дороге.

Ивге страшно было представить, что ждет их обеих в конце пути.

х х х

В Вижне пустовали улицы и висели на перекрестках траурные флаги. Ивга перезвонила из телефона-автомата на перекрестке:

— Привет. Как Мартин?

— Плохо, — сказал Клавдий после паузы. — Кто из вас прошел обряд?

— Мартин дома?

— Да. Еще раз: кто из вас прошел обряд?

— Я…

— Что?!

— Я хотела сказать, мы в десяти минутах езды, — быстро поправилась Ивга. — Я… мы сейчас будем.

— Тогда поторопитесь, — сказал он сухо.

Ивга похолодела. Бросила трубку, бегом вернулась к машине; Эгле смотрела вопросительно:

— Вы ему сказали? Насчет меня?!

Не ответив, Ивга заняла место за рулем.

х х х

Она открыла ворота пультом-брелоком на связке ключей. Створка отъехала; Клавдий стоял на пороге, в домашних джинсах и толстом вязаном свитере.

Остро глянул на Ивгу. На дне его глаз что-то на секунду прояснилось; потом он посмотрел на Эгле и задержал взгляд. Ивга увидела, как Эгле ежится, будто пытаясь стать меньше ростом. Клавдий смотрел на нее, закусив губу.

Все надежды Ивги, сколько их ни было, рухнули. Она все прочитала по его глазам.

— Это моя вина, — дрогнувшим голосом сказала Ивга. — Целиком и полностью. Я признаю.

— Я прошла очищенный обряд, — быстро проговорила Эгле, отворачиваясь от него, загораживаясь ладонями. — Инициация без скверны. Я целительница. Я должна помочь Мартину.

Клавдий снова посмотрел на Ивгу, и она не смогла выдержать его взгляд:

— Пощади ее. Пожалуйста.

— Ивга мне не верит, — Эгле заговорила громче, не двигаясь с места, сидя на заднем сиденье внедорожника, глядя в сторону. — Но это очень просто доказать. Прямо сейчас. Я его спасу. Вы увидите.

— Твоя машина выросла и как-то почернела, — сказал Клавдий, обращаясь к Ивге.

Он стоял, загораживая дверь, будто невзначай. Ивга сделала шаг:

— Мне можно войти?!

Он помедлил, потом отступил в сторону.

х х х

То, что стояло в дверях, не было человеком. Эгле не могла на это смотреть. Великий Инквизитор, увиденный глазами действующей ведьмы, казался универсальной мясорубкой, бронированной машиной для потрошения. Эгле знала, что должна спешить к Мартину, но не могла подняться с места.

— Эгле, — сказал Клавдий. — Ну как же так?

— Я целительница!

— Вы флаг-ведьма с колодцем под семьдесят… или чуть больше, не могу точно сказать, пока вы на меня не смотрите.

— Я не флаг-ведьма! Вы ошибаетесь! Вы просто никогда не видели таких, как я! Их раньше не было, потому что белый обряд…

— Выходите из машины, — сказал он тихо.

Эгле похолодела: «Клавдий убьет вас, как только увидит». Ивга ушла, оставила ее одну… Ничего ему не объяснила…

— Дайте мне шанс! — закричала она шепотом. — Разве так трудно?! Вы все увидите! Вы убедитесь! Дайте шанс!

Он очень долго молчал. Эгле прикрывала глаза ладонями, как щитком.

— Ладно, — сказал он. — Идемте.

х х х

С возвращением Ивги все чудовищно, прекрасно изменилось, к лучшему и к худшему одновременно. Он сбросил с души один камень, чтобы тут же навалить на себя другой. Но теперь он точно знал, что будет дальше, и это был вовсе не самый ужасный исход.

Ивга сидела у изголовья Мартина, не касаясь, застыв, погрузившись в оцепенение. Медицинская аппаратура была задвинута в угол, Клавдий знал, что она не понадобится.

Эгле с порога бросилась к Мартину. Увидела его и отшатнулась, потом упала на колени рядом с диваном, зажмурилась, глубоко вдохнула, будто собираясь с силами. Клавдий заметил, что Ивга избегает на нее смотреть.

— Ивга, — позвал он вполголоса.

Она нехотя оставила Мартина. Вслед за Клавдием вышла на кухню. Ивга двое суток не спала, осунулась, но почему-то казалась моложе своих лет, ровесницей Мартина.

— Что за машина? — спросил он отрывисто.

— Из селения Тышка. Долго рассказывать.

— Ты облилась бензином?

— Меня пытались сжечь на костре. Там самосуды в полный рост, в этой Ридне.

Клавдий беззвучно выругался:

— Зачем? Зачем вы туда поехали?! За чистой инициацией?!

— Да.

Он выругался вслух.

— Я не прошу прощения, потому что такое не прощают, — сказала Ивга. — Девочка…

— Флаг-ведьма.

— Понятно, — пробормотала она очень хрипло. — Ну что же, Клав… Мне больше нечего сказать.

— Иди к Мартину.

Он дождался, пока Ивга выйдет, потом прислонился лбом к холодной стене и на секунду зажмурил глаза.

х х х

Мартин выглядел хуже, чем накануне. Гораздо хуже. Эгле несколько секунд пыталась сообразить, как к нему подступиться. Что делать с раной на руке. Что делать с сердцем, к которому тянутся черные нити. С чего начать.

Мартин сказал тогда — проклятье двухсотлетней ведьмы. Теперь Эгле должна была отыскать, где скрыто проклятье, и отменить его. Но, разглядывая его распухшую черную ладонь, она не видела ничего, кроме раны. Может, проклятье прячется внутри? Растворилось в крови? Она знала все об истории костюма — броши, пуговицы, кошельки, зеркальца, гребни… но не имела ни малейшего понятия о «не-графических знаках».

Она нарочно села спиной к двери на кухню, куда ушел Клавдий. Его присутствие пугало ее. Она не хотела на него смотреть, даже краем глаза. Клавдий мешал ей. Он ей не верил, вот почему она растерялась.

Пора сосредоточиться. Она обязательно справится. Он могла бы дотянуться до камина и разжечь его, не прикасаясь, не двигаясь с места. Она могла бы закрутить вихрь, выбить стекла. Но Клавдий мешал. Клавдия она боялась.

Из кухни вернулась Ивга, бледная, растерянная, страшно подавленная. Подвинула стул к дивану, села рядом с Мартином, напротив Эгле. Ивга тоже не верила ей, и это было особенно обидно.

Ничего. Чем скорее она исцелит Мартина, тем быстрее эти двое устыдятся.

х х х

Когда он снова вошел в гостиную и уселся за обеденный стол, Эгле, напрягшись, повернулась так, чтобы наверняка его не видеть. Клавдий открыл компьютер.

Распоряжения на случай своей смерти он начал составлять давно, но пора было придать документу законченный вид, в соответствии с моментом. Он возглавлял Инквизицию тридцать пять лет и не хотел бы, чтобы после его ухода в Совете начались свары и хаос. Теперь, когда Ивга вернулась, он мог думать о будущем совершенно спокойно.

Он не удержался и посмотрел на Ивгу поверх экрана. Она не поднимала глаз, глядя только на Мартина.

Клавдий улыбнулся; Ивга не прошла обряд. Ивга вернулась. Какое счастье.

х х х

Эгле попыталась вспомнить песню, которая звучала у нее в ушах, когда она ступила на каменную улитку там, в зимнем лесу враждебной, опасной Ридны. Провинции, где Эгле родилась и выросла. Вспоминались только осколки, обрывки.

— Уходи, чернота, — забормотала Эгле, протянув над Мартином дрожащие руки. — Уходи, яд. Уходи, проклятье. Я приказываю, я прогоняю…

Она представила, что от ее ладоней исходит свет, что она греет, очищает, освещает эту рану. Она мысленно обращалась к Мартину, обещая помощь, исцеление, призывая его к себе, — но Мартин не отвечал.

Левая его рука была пробита и почернела. В правой мертво зажат серебряный нож.

х х х

Сжимая нож, он остановился перед той, что ждала его на Зеленом Холме.

Она сидела, опершись одной ладонью на траву, подобрав ноги, укрытые подолом белого платья. Не пытаясь ни бежать, ни сражаться. Глядя на него сквозь упавшие на лицо рыжие пряди — обезоруживающе нежно. Ивга Лис, какой она была в восемнадцать лет. Лицо с фотографий, из раннего детства. То лицо, которое смотрело на Мартина, когда его мать улыбалась или была беспечна.

— Вот и ты, — сказала она ласково, как если бы он вернулся из детского лагеря. — Какой тяжелый путь у тебя за спиной.

В ее горящих волосах отражалось солнце, на бледной коже щек — оттенки неба. В глазах отражался Мартин — стоящий напротив с жертвенным кинжалом в руках.

— Отдохни минуту. Посиди со мной, позволь посмотреть на тебя.

Над их головами метались тени, кружились в бешеном водовороте, на краю слышимости звенели будто комариные голоса — страх, горе, ярость, вой, стон…

Мартин медлил, оцепенев. Он представлял себе эту встречу по-другому. Та, что сидела на холме, кажется, не видела кинжала в его руках.

— Сестры ждут тебя в хороводе, — все так же ласково сказала она. — Полет и свобода… Звезды, которые можно достать рукой… И моя любовь. Я люблю своих детей одинаково.

х х х

Девчонка билась над ним, металась, гладила почерневшую руку Мартина, пыталась заглянуть в полуоткрытые глаза. Она искренне, очень честно старалась. Она беззаветно верила в эту сказку — инициацию без скверны.

Ничего, конечно же, не менялось. И не могло измениться. Мартин не откликался. Девочка проходила путь, который Клавдий прошел накануне, пытаясь вернуть его к жизни.

Он перевел взгляд на экран и задумался. Надо было назначить кого-то в Ридну; вот уж самая неприятная провинция по нынешним временам. Такое впечатление, что Руфус сбежал, заранее зная, куда дело клонится. Связи разорваны, все разваливается, горит, никто никого не слушает… Да хоть кто-нибудь сможет тут справиться?!

Клавдий набросал список компетентных людей, более-менее знающих специфику провинции: все прекрасные профессионалы. Но согласятся ли на такое назначение, ведь возглавить Инквизицию Ридны сейчас — почти самоубийство? Надо правильно составить рекомендации, подобрать слова… Поддержать своими людьми на месте, причем так, чтобы Совет за них проголосовал…

Да ведь они не станут меня слушать, подумал Клавдий. Я буду мертв, что помешает им поступить наоборот? И какие «свои люди» понадобятся мне после смерти? Я ничего не оставляю по себе. Никого и ничего.

х х х

Эгле охрипла, ее руки тряслись, она чувствовала взгляд Ивги. То, что происходило, было неправильно, нелепо, Эгле не могла поверить, что все так закончится. Безумная надежда, сумасшедшая поездка, озверевшие люди, горящий лес — все это не могло быть напрасным, интуиция Эгле протестовала, орала в голос: не может быть! Эйфория, головокружение, видения из будущего, накрывшие ее в машине на обратном пути, новый мир, жизнь, Мартин, любовь — это не могло быть иллюзией. Эгле отказывалась верить.

Она сидела на полу, замерев, глядя на Мартина. Ивга отвела взгляд — она все знала наперед, оказывается. Эгле зря ее не послушала; в мире, где есть «Новая Инквизиция», чистых обрядов не осталось. Эгле закрыла лицо руками…

И почуяла, что за спиной сидит ее смерть. Смотрит в затылок, будто раздумывая.

— Нет, — вырвалось у нее. — Еще пару минут! Пожалуйста…

х х х

До девочки начинало доходить. Сейчас она все поймет и выдаст эмоциональную свечку, и на этой свечке он ее срежет. Хотя милосерднее было бы не ждать и срезать ее сейчас, пока она не осознала поражения. Иначе — что ее ждет? Подвал, тюрьма? Казнь? Клавдия не будет рядом, никто не сможет ее защитить, а ведь он ее должник, он обязан о ней позаботиться. Как говорил когда-то Мартин, «Из любви я могу только убить ведьму быстро»?

— Нет, — сказала она, не оборачиваясь. — Еще пару минут… Пожалуйста.

Не на глазах же у Ивги, подумал Клавдий. Снова посмотрел на монитор.

Есть позиция в Однице. Об этом невозможно, мучительно думать, но кто-то должен быть там куратором. Если я предложу людей таким образом, чтобы голоса в Совете разделились, чтобы они искали компромисс, подумал Клавдий, чтобы каждый из них сражался за мой вариант — хотя бы по одной кандидатуре…

— Она не совершила никаких преступлений, — сказала Ивга. — Ты бы отпустил ее.

— Я никуда не пойду, — взвилась Эгле. — Куда мне идти?!

Она вела себя очень по-человечески, никогда раньше Клавдий не видел фантомного сознания такой силы.

— Сколько прошло, — он покосился на экран, — со времени инициации?

— Часов семь, — отозвалась Эгле, по-прежнему сидя на полу к нему спиной. — А надо двадцать четыре?

— По-разному, — Клавдий мельком взглянул на Ивгу. — Двадцать четыре — максимум.

— И я флаг-ведьма?

— Да.

— И когда фантомное сознание… закончится, я стану… как все они?!

— Да.

— Нет, — сказала Эгле.

По комнате прошелся ветер, и задрожали стекла, закачались рамки на стенах. Подпрыгнула фотография Мартина на каминной полке. Тяжело качнулась люстра; Эгле, сжав кулаки, не давала волю своему гневу, а если бы отпустила себя — все в этом доме пошло бы кувырком.

— Эгле, не надо, — тихо сказал Клавдий.

Ветер утих. Эгле вцепилась себе в волосы:

— Не понимаю. Все было так… Убедительно. Совсем не похоже на… то, что старуха предлагала в ангаре. Песня… многоголосье. Эхо. Все так… правильно. Исторически… достоверно.

Ивга зажмурилась с колоссальным отчаянием на лице.

— Клавдий, — сказала Эгле, глядя на нее. — Это мое решение, я это сделала, хотя Ивга была против… Я взрослый дееспособный человек, я этого хотела — я это получила, но это моя ошибка. А не чья-то.

— Она меня спасла, — хрипло сказала Ивга. — Сняла с костра. В последний момент.

— Спасибо, Эгле, — после паузы сказал Клавдий.

Эгле обернулась и посмотрела на него, и он знал, чего ей это стоит. Он сделал над собой усилие и поменял режим восприятия — а значит, стал больше похож на человека в глазах инициированной ведьмы. Эгле мигнула и перевела дыхание.

— Это разница между оперативным модусом и нейтральным, — сказал Клавдий. — Смотри, у инициированной ведьмы и маркированного инквизитора есть общие тайны. Кое-что, видимое только нам.

— Я бы не хотела этого видеть, — прошептала Эгле.

— Я бы тоже не хотел, — сказал он медленно. — Видеть тебя действующей ведьмой. Но — спасибо. Страшно представить, сколько раз я твой должник…

Он начал просматривать инквизиторские сводки; после вчерашней безумной ночи активность ведьм упала по всем провинциям, но Клавдий не обманывал себя: это затишье перед бурей. Счет идет на часы, может быть, на минуты. Если ведьмы начали роиться, они не остановятся, пока мир не превратится в развалины либо пока не умрет Мать-Ведьма.

В Однице отлично справлялся заместитель Мартина, может, его и продвинуть на этот пост? Нет, он администратор, по типу личности всегда второй человек, а на пост куратора нужен лидер…

Заболело сердце, в который раз за последнее время. Правда, сильнее обычного. Какая разница, кто станет куратором Одницы? Зачем он так бездарно тратит последние минуты, которые можно провести с женой и сыном?

Он встал и подошел к неподвижной Ивге. Обнял ее, погладил по рыжим с проседью волосам:

— Не вини себя, пожалуйста. Ничьей вины тут нет. Есть несчастье. Но что же теперь делать.

х х х

Оставалось несколько шагов; рука сама знает, как наносить удар. Мартин понятия не имел, откуда у него этот навык, — вероятно, среди множества инквизиторских доблестей, которые вложили в него в колледже, была и эта — убивать ведьму серебряным кинжалом в сердце.

Она смотрела на него снизу вверх, безмятежно улыбаясь. Те, что кружили в вихре над Зеленым Холмом, заранее ее оплакивали. Мартин вглядывался в глаза девушки на холме; он сам не знал, почему медлит. Что не так?!

— Вот и я, — сказал он, повинуясь интуиции, не понимая, что делает. — Какой тяжелый путь у меня за спиной…

— Отдохни минуту, — отозвалась она с улыбкой, — посиди со мной, позволь посмотреть на тебя.

Она улыбалась, глядела, говорила, точно повторяя интонацию, будто кусок кинопленки, поставленный на кольцевое воспроизведение. Мартину сделалось жутко — впервые с момента, как он попал на холм.

— Сестры ждут тебя в хороводе, — продолжала она. — Полет и свобода… Звезды, которые можно достать рукой… И моя любовь. Я люблю своих детей одинаково…

— Как меня зовут? — шепотом спросил Мартин.

— Вот и ты. Какой тяжелый путь у тебя за спиной…

— Кто ты?!

— Отдохни минуту. Посиди со мной.

Выли и рыдали призраки в вихре вокруг, она не обращала внимания. Мартин замер напротив, сжимая в руке нож.

— Отдохни минуту…

Мартин вскинул кинжал. На секунду ему показалось, что глаза девушки на холме в страхе расширились — а может быть, это было отражение клинка.

Он начертил в воздухе перед ее лицом явь-знак.

И погасло солнце.

х х х

Ивга наконец-то расслабилась и прижалась лицом к его плечу. Клавдий гладил ее по голове:

— Все совсем не так плохо. Мы вместе, мы рядом, мы друг за друга держимся… И, кто знает, может быть…

Мартин вздрогнул на диване. Мелко задрожал, сжимая в правой руке серебряный кинжал, и Клавдию показалось, что сейчас он порежется тонким лезвием.

Он перехватил руку Мартина. Пальцы не разжимались, не выпускали нож, лезвие опасно плясало.

— Что это?! — прошептала Эгле.

— Сынок, не надо. — Ивга трясущейся рукой гладила мокрый лоб Мартина. — Что делать, Клав?!

Серебряный нож царапал обивку дивана. Проклятие двухсотлетней ведьмы отсчитывало последние секунды.

х х х

Небо над холмом потемнело, как в момент затмения, приняло темно-красный оттенок, изумрудная трава сделалась бурой.

Стихли все голоса. Фигуры, кружащиеся в небе, оказались лоскутами ткани, обрывками, лохмотьями.

На вершине холма перед Мартином сидела белая фигура. Мартин опустился на колени, заглянул ей в лицо — и не узнал, а через долю секунды понял, что перед ним не человек — мраморная статуя с невидящими каменными глазами.

Морок внутри морока рассеялся, Мартин видел Зеленый Холм таким, каким тот был на самом деле: серые и белые полотнища, новые, ветхие, большие и малые, кружились над головой каменной Матери и вокруг нее, образуя широкий конус. Среди них теперь была и ведьма, убившая Эдгара, и Майя, и двухсотлетняя старуха, которая провела девочку сквозь обряд, тоже неслась в общем вихре — но та, что сидела на холме, была давно мертвой, окаменевшей, застывшей и остывшей, и сколь угодно искусный палач не смог бы казнить ее.

В воздухе таяли очертания явь-знака.

«Я вижу твою судьбу! Вечно кружиться в черном небе, забытым, проклятым, даже имя твое будет стерто!» Похоже, мертвая флаг-ведьма оставила ему четкие инструкции на будущее.

Он поднял нож перед лицом каменной женщины, будто признавая поражение, и разжал пальцы.

х х х

Пальцы Мартина разжались, серебряное лезвие упало на пол. Клавдий крепче сжал его руку, с надеждой заглянул в лицо:

— Мартин?!

Мартин забился, хватая ртом воздух.

х х х

Стоило серебряному лезвию утонуть в траве — Мартин почувствовал ветер. Ветер продувал насквозь, как сквозняк продувает пустой темный коридор. Тело начало съеживаться, истончаться, оболочка сминалась, превращалась в лоскут, готовый лететь в общем вихре, в хороводе теней, в никуда. Вихрь оторвал его от черной травы и потащил вверх и по кругу, все расширяя кольца, втягивая в поток таких же, несуществующих, забытых. Последним проблеском сознания Мартин увидел перед собой неподвижное каменное лицо.

Глаза открылись.

Рука сидящей женщины метнулась и схватила его ускользающую ладонь.

х х х

Ивга беззвучно повалилась на пол. Упала и осталась лежать.

Мартин был жив и дышал; Клавдий склонился над Ивгой. Здесь дело обстояло гораздо хуже.

Он разом забыл все приемы реанимации. Дыхание — рот в рот, нажимать на грудную клетку на счет «три»…

— Не так, — сказала Эгле Север.

х х х

Смерч тащил вверх, в темноту, в кружащуюся воронку. Рука женщины, сидящей на холме, была единственным якорем, удерживающим его, и Мартин знал, что, когда она разожмет ладонь, он превратится в мертвый забытый лоскут, один из многих в этом вихре. И он видел, что ей очень тяжело, почти невозможно его удержать.

Отпусти, сказал он без слов. Тому, кем я стал, самое место здесь, в хороводе. Отпусти меня и не трать своих сил.

Она подняла лицо и посмотрела на него, и Мартин узнал ее.

Ему сделалось пятнадцать лет. Потом десять. Потом четыре.

х х х

Долго, молча, очень слаженно, будто всю жизнь только этим и занимались, они делали искусственное дыхание, пытаясь вернуть Ивгу к жизни. У Клавдия струился пот по серому лицу; хорошо, что Эгле могла видеть его в человеческом облике, что существует этот их «нейтральный» модус, иначе она не решилась бы приблизиться, а в одиночку он бы не справился.

Наконец Ивга сделала вдох, задышала, и синева на ее лице сменилась обыкновенной бледностью. Но в себя она не пришла; Клавдий сидел на полу, держа ладони на висках у Ивги, и по тому, как он касался ее кожи, как отводил пряди волос со лба, Эгле много поняла про него. Про них.

Она заглянула в лицо Мартину. Прижала ладонь к его шее, считая пульс, в этот момент каменная улитка замельтешила, завертелась у нее перед глазами, и показалось, что под ногами проваливается пол.

Конец пути был как удар. Будто оборвался далекий гул, к которому она давно привыкла, и наступила космическая тишина. Эгле привиделось, что она лежит в зимнем лесу, на камне, лицом вниз.

х х х

В момент, когда она прижала Мартина к груди и склонилась, прикрывая его собой, рев ветра оборвался — воронка продолжала вертеться в темно-красном небе, но беззвучно, словно в вакууме.

— Мама, — сказал он. — Мне страшно.

Ему было, кажется, уже года два. Ивге самой было невероятно, до одури страшно, но она прижала его к себе и сказала спокойным голосом:

— Не бойся. Я рядом.

Держа его на руках, она огляделась. Зеленовато-серые тени кружились, несомые смерчем, и это не было похоже ни на один ее сон — в ее снах всегда была приманка, искушение. То, что сейчас творилось с ней, было кошмаром без единого проблеска. Маленький, беспомощный Мартин глядел широко открытыми, отчаянными глазами.

— Не бойся, — повторила она и вспомнила, каково это — изображать спокойствие, когда ребенок рядом, когда нельзя выказывать страх.

х х х

Эгле разлепила веки; комната плыла, затянутая туманом, и Клавдий Старж был слишком близко. Страшно близко.

Он тут же отступил, выпустив ее плечи, оставив рядом на полу стакан с водой.

— Не хватало, чтобы еще ты упала и вырубилась! Что с тобой?!

Эгле увидела прямо перед глазами, на полу у дивана, чуть изогнутый серебряный кинжал с витой рукояткой, с оружейным клеймом. Лезвие, прежде неестественно чистое, теперь дымилось, будто на него были надеты облака.

Эгле подняла кинжал; рукоятка казалась заиндевелой. То, что окружало клинок, было человеческими жизнями — нанизанными на лезвие одна за другой.

— Эгле, — изменившимся голосом сказал Клавдий из другого конца комнаты. — Что происходит?

Двигаясь, будто в толще воды, она обогнула диван и снова склонилась над Мартином. Посмотрела на его раненую руку. Потом на клинок, которым была нанесена рана.

— Что ты делаешь?! — рявкнул Клавдий.

— Доверяйте мне, — прохрипела Эгле.

х х х

Ивга прижимала сына к груди, он был совсем крошечный, новорожденный, и становился все меньше. Сейчас ее руки опустеют — как будто у нее нет и не было никакого сына.

— Мартин, не оставляй меня здесь одну!

Он уже не мог ей ответить.

х х х

Эгле повернула его пробитую руку ладонью вверх и вложила в рану кинжал, будто в ножны. Клавдий за ее спиной издал невнятный звук, но Эгле не обернулась.

Она видела, как тьма из ладони Мартина хлынула на серебряное лезвие, и клинок почернел за несколько секунд. Рукоятка мелко затряслась, Эгле сжала ее крепче и потянула на себя, задержав дыхание, и вынула лезвие из руки Мартина вместе со сгустком нитей, облепленных вязкой жижей. Рана открылась, из нее потоком хлынула черная дрянь, становясь с каждой секундой все светлее, все легче, все больше напоминая кровь.

Эгле перевела взгляд на кинжал в своей руке. Лезвие извивалось, как отрубленное щупальце, судорожно дергалось, но Эгле не могла его бросить; наконец клинок растаял, как плоть в кислоте, рукоятка окуталась дымом, и Эгле, захрипев, отшвырнула ее от себя.

Клавдий склонился над Мартином, держа в руках его пробитую ладонь. Из раны еще сочилась кровь, но меньше с каждой секундой; чернота, заливавшая руку Мартина, плечо и грудь, теперь отступала, будто прояснялась вода в роднике.

Клавдий и Эгле посмотрели друг на друга.

— Что это было? — хрипло спросил Клавдий.

— Одна ведьма вложила в рану отложенную смерть. — Эгле закашлялась, ее чуть не стошнило. — Другая вытащила проклятие — тем же орудием. Какое счастье, что он принес с собой этот ножик…

Она потянулась к Мартину. Погладила его по голове:

— Просыпайся, Март. Все уже хорошо.

Мартин не отвечал. Эгле, будто в трансе, взяла со стола рулон бумажных полотенец и начала вытирать кровь — с его бока, с груди, с предплечья, с дивана.

— Мартин… открой глаза. Давай. Все хорошо…

Клавдий подобрал рукоятку истаявшего кинжала. Несколько секунд разглядывал, потом брезгливо выронил на пол. Сжал зубы:

— Эгле, посмотри на меня…

Без предупреждения, без единой паузы он обернулся чудовищем, ходячей пыточной камерой. Эгле отшатнулась, будто ее толкнули, выронила салфетку. Пятясь, налетела спиной на этажерку, загородилась перепачканными кровью руками, зажмурилась:

— Не надо!

— Эгле, — сказал он мягко. — Я должен понимать, что с тобой происходит.

— Нет!

— Что-то изменилось. Я вижу, что ты флаг-ведьма, но могут быть особенности, которые нам обоим лучше знать заранее. Я не сделаю больно, я же свой.

— Нет. — От ужаса она готова была обмочиться.

— Нет так нет, — отозвался он после короткой паузы, и она почуяла, как он удаляется в другой конец комнаты. — Все хорошо. Успокойся.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки. Когда она заставила себя открыть глаза, Клавдий, опять в человеческом облике, стоял над Ивгой, держа руку на ее пульсе. Перевел взгляд на Мартина: тревожный, обеспокоенный взгляд.

— Эгле… У тебя есть идея? — Он говорил нарочито небрежно и буднично. — Почему Мартин не приходит в себя?

— Он на Зеленом Холме. — Эгле мигнула, будто в глаз ей попала соринка. — Они оба… там.

х х х

— Мама…

Ивга открыла глаза. Она лежала в черной траве, над холмом теряло цвет красноватое небо, делаясь серым. Мартин стоял над ней, на коленях, будто желая к ней прикоснуться и не решаясь. Она смутно видела его в полумраке; он снова был взрослый, с жесткой щетиной на впалых щеках, с лихорадочными глазами.

— Можешь встать?

— Дай мне руку, — прошептала она.

Много лет она не могла его коснуться, не почувствовав холода и боли, а теперь его ладонь была теплой.

Она поднялась и прислонилась к его плечу, пережидая головокружение. Ей не было холодно, она не чувствовала рядом инквизитора. Серое небо темнело, становясь черным.

— Мартин. — Она судорожно обняла его. — Мартин…

Он осторожно привлек ее к себе:

— Ты пришла за мной. Ты меня не бросила.

— Как я могла тебя бросить?! — Она потерлась лицом о его плечо, вытирая слезы. — Ты знаешь, что это за место?

х х х

— Это осколок… бывшей реальности. — Эгле прижимала пальцы к вискам, будто боясь, что озарение ускользнет и она перестанет понимать то, что теперь кажется совершенно очевидным. — Тридцать лет назад Ивга отрезала полтора месяца реальности, заключила в оболочку и оставила там свою тень… избыточную часть себя, вроде как ящерица, спасаясь, отбрасывает хвост. Она оставила призрак Матери-Ведьмы. Воронку в замкнутом пространстве. Для Матери и ее детей…

Она ждала, что он скажет — «Я тебе не верю», «Бред», «Этого не может быть». Но он молча смотрел на нее через комнату.

— Но Мартин… тоже ее ребенок. — Эгле сглотнула. — Поэтому он смог туда войти накануне… смерти. А Ивга… просто воссоединилась со своей тенью. Перешла в другой… носитель. Ее тело здесь, а сама она…

Эгле задержала взгляд на бледном, будто фарфоровом лице Ивги.

— «Осколок бывшей реальности», — повторил Клавдий, пробуя слова на вкус.

— Да. Мартин пошел туда, чтобы уничтожить Великую Мать и тем спасти Ивгу, он так думал. А Ивга ломанулась, когда он начал там умирать, она просто бросилась спасать, как утопающего…

Клавдий метнулся к компьютеру, уставился на экран, будто там ожидая увидеть подтверждение ее словам. Вытащил телефон:

— Арно, есть новости на сейчас? Экстренные вызовы? Тревога?

Выслушал ответ. Положил трубку. Посмотрел на Эгле; она испугалась, что он опять перейдет в оперативный режим, но он только поиграл желваками:

— Знаешь, чем флаг-ведьмы отличаются от прочих? Они прорицают. Могут видеть прошлое и будущее.

— Я просто сортирую информацию. То, что я слышала от Ивги, от старой ведьмы в ангаре, от девочки-навки…

— Я правильно понял, что Ивга и Мать-Ведьма — теперь одно целое, Ивга инициирована и собирает своих детей? И приближается Ведьмин век? Мир без людей, великая свобода?

— Вы шаблонно мыслите, — сказала Эгле. — По вашим инквизиторским лекалам.

— Какая ты все-таки прекрасная. — Он смотрел на нее не мигая, как сова. — Размер ставок в этой игре — представляешь?

— Как вы думаете, кто сильнее — Ивга, которую вы знаете, или призрак Ведьмы-Матери, выброшенный за ненадобностью? Ивге не нужна великая свобода, Ведьмин век и прочие спецэффекты. Ей нужно спасти сына.

Мартин, до подбородка укрытый пледом, едва дышал, был очень бледным, небритые щеки запали.

Эгле перевела взгляд на Ивгу; та лежала в раскладном кресле и, кажется, глубоко спала.

— Она спасет? — тихо спросил Клавдий.

х х х

— Все было по-другому, — пробормотала Ивга. — Большой супермаркет, вихрь, воронка, смерч поднял в воздух коробки, машины… промышленные холодильники… куски асфальта… и лошадей — там рядом, на поле, паслись лошади… и они летели в этой воронке по спирали, белые в темноте…

Вокруг сгущалась тьма — полная, кромешная, Ивга не видела стоящего рядом Мартина. Только полотнища, бесформенные тени в небе выделялись зеленовато-серыми пятнами, бесшумно двигались по кругу.

Она на секунду зажмурила глаза:

— Я создала это место. Я навела здесь морок. Я повесила солнце и выкрасила траву, чтобы мои несчастные дети вечно кружились у меня над головой… Я думала, так будет всегда, но я не справилась. Меня нельзя было оставлять в живых.

— Мама, — сказал Мартин. — Ты понимаешь, что могла вернуться сюда по своему желанию? Могла соединиться с ней и получить обратно твою свободу… Ты понимаешь, что все это время Ведьмин век был у тебя под рукой, стоило только захотеть? Она тебя звала! А ты не слышала зов!

— Слышала, — прошептала Ивга. — Я мечтала вернуться. Жалела… что отказалась от себя… себя настоящей… От потрясающего мира… ритма… власти… шествия…

— Тогда почему не вернулась?

Ивга молчала.

— Ты убила Мать-Ведьму, — сказал Мартин. — Ты, а не инквизитор с серебряным ножом. Когда отказалась возвращаться, когда отрезала ее от себя. Нет, можно пожалеть, конечно, что погибло такое славное чудовище. У которого предел мечтаний — остановить время, свернуть пространство, запустить вечную карусель по спирали… Тебе правда ее жаль? Честно?

— Ты веришь в то, что говоришь? — спросила Ивга шепотом.

— Что Мать-Ведьма лишена фантазии?

— Что ее больше нет!

— Я это видел, — сказал он после паузы. — Я пришел сюда, оказывается, не для того, чтобы убить ее, а чтобы развеять ее морок.

Ивга пошатнулась и чуть не упала. Повисла на его руке. Мартин поддержал ее:

— Посмотри вокруг — ее больше нет. Поверь наконец-то, что ее больше нет.

— Мартин… — прошептала Ивга.

И заплакала, потому что слов не осталось, только потрясенные слезы.

— Пошли. — Он обнял ее за плечи. — Пока мы оба живы… давай уходить отсюда.

х х х

Эгле плотнее прижала пальцы к вискам:

— Не спасет. Она не знает дороги. И Мартин не знает. И некому их вывести. Оттуда… кажется… я не вижу, — она в панике посмотрела на Клавдия. — Я не вижу, как они оттуда выйдут!

Картинка в голове, секунду назад такая четкая, развалилась осколками. Эгле почувствовала себя на экзамене, когда пришел сдавать физику, а билет вытащил по литературе. В голове выл ветер, как в пустой трубе: Мартин не вернется. Ивга не вернется. Оба угасают. Выхода нет.

— Успокойся, — тихо сказал Клавдий. — Эгле. Ты же боец. Отдохни минуту. И ты все увидишь.

Он постоянно держал ее будто на прицеле. Он ждал, что ее фантомное сознание вот-вот ее покинет, она попробует бежать… или напасть. И вот теперь его взгляд изменился.

— Эгле, — сказал он шепотом. — Мы не сдадимся, да? Мы вытащим их оттуда, правда?

х х х

Они шли, держась за руки, не видя ни травы, ни друг друга, и только воронка над вершиной холма, хоровод лоскутов и лохмотьев, напоминала им, что они не слепы.

— Я очень люблю тебя, — сказала Ивга. — Прости, я была к тебе… несправедлива. Я не права. Мне очень жаль. Я так по тебе скучала.

Она остановилась и потянулась вверх, и прижала ладони к его колючим щекам. Он накрыл ее ладони своими руками:

— Я столько крови тебе испортил… Я был такой идиот… Прости.

Она счастливо засмеялась:

— Мне кажется, что ты уехал надолго, а теперь вернулся. Я узнаю тебя… Твое лицо, твой голос… твой запах… Послушай. Даже если мы отсюда не выйдем… я рада, что ты рядом со мной. Мы просто будем здесь вместе. Не так плохо, да?

— Замечательно, — сказал он. — Но мы выйдем. Держись за меня, хорошо?

х х х

— Не выйдут, — сказала Эгле, глядя в полуоткрытые, пустые глаза Мартина на диване. — Если…

Она снова прижала ладони к вискам. Ей казалось, что она несется на роликовом поезде высоко в небе, кружится голова, а перед глазами мельтешат огни.

— Им надо осветить дорогу.

— Как?!

Эгле сглотнула:

— Это пространство ведьмы… там должны работать инквизиторские знаки. Я видела в Однице… такая штука в небе. Которая светится.

Клавдий провел рукой по воздуху, небрежный росчерк. Эгле зажмурилась: как будто взорвался осветительный прибор. Знак был похож на косую звезду, и несколько секунд очень болели глаза.

— Да, — сказала Эгле.

Клавдий взял с каминной полки маркер, нанес знак себе на ладонь, жестом попросил Эгле посторониться. Склонился над Мартином, поднес ладонь со знаком к его лицу:

— Март… иди к нам. Веди маму. Мы ждем.

Ничего не изменилось. Мартин дышал, но глаза оставались мутными.

Клавдий склонился ниже, коснулся губами уха Мартина и заговорил шепотом. Эгле нарочно отошла, чтобы не мешать. Клавдий говорил нежно, убедительно, повторял имя сына, но ничего не происходило, и Мартин не слышал.

Эгле закрыла глаза. Никаких прорицаний, только синтез информации.

— То же самое — нарисуйте у меня на руке, пожалуйста.

Он обернулся и посмотрел на нее, и от этого взгляда у нее подобрался живот:

— Что не так?!

— Инквизиторский знак на коже инициированной ведьмы… Это каленое железо.

Он тяжело поднялся. Подошел к Ивге, погладил ее по голове, поднес ладонь со знаком к ее глазам. Ивга не видела.

— У меня очень высокий болевой порог, — хрипло сказала Эгле.

Он снова посмотрел на нее, и она не могла понять смысл его взгляда.

— Они там заблудятся, — прошептала Эгле, — и никогда не вернутся в сознание. Вы не хотите своего сына назад? Вы не хотите вернуть Ивгу?! А я хочу! Я верну Мартина, и не надо мне мешать!

— Вы бредите, Эгле, — сказал он сухо. — Фантомное сознание строит у вас в голове воздушные замки. Я пошел на поводу… но слишком далеко заходить не буду.

Он опять обращался к ней на «вы», и это была плохая примета.

— Я не брежу. — Эгле смотрела ему в глаза. — Ну с вашим-то опытом — неужели не ясно, что я не вру?! Я точно знаю, что они там бродят в темноте, это не сон и не кошмар, их просто надо вывести! Подать знак! Вы же сами сказали, что мы не сдадимся! Сдаемся, да?!

— Я не стану сжигать вам руку.

— Я инициированная ведьма! И вы, и Мартин подписали документ, согласно которому нас можно пытать! Нужно пытать! Вы сами понимаете, какой вы лицемер?!

Он сузил глаза. Эгле испугалась. Он развернулся на каблуках и отошел подальше, в противоположный угол комнаты.

— Лицемер, — тихо повторила Эгле. — Лицемер. Тридцать пять лет во главе Инквизиции, а общего стажа лет пятьдесят…

— Пятьдесят пять.

— …И такие сверкающие доспехи. Такая щепетильность. Такая эмпатия. Сколько сотен раз вы пытали ведьму, хотела бы я знать.

— Эгле, заканчивай.

— Я еще даже не начинала. Время идет, они уходят все дальше, впадают в кому…

Он перешел в оперативный модус. Обомлев от ужаса, Эгле пересилила себя и посмотрела прямо на него.

Он не сразу, будто нехотя, вернул себе человеческий облик.

х х х

— Погоди, — сказала Ивга. — Давай отдохнем.

Он замедлил шаг:

— Может быть, отдохнем дома?

— Знаешь, — сказала Ивга, цепляясь за его руку, — мне кажется, мы не выйдем, Март. Я очень устала… У меня подгибаются ноги. Я хотела бы проснуться…

— Это не сон.

Он легко поднял ее над землей и взял на руки. Ивга судорожно обняла его за шею, но ничего не сказала. Через секунду успокоилась и задышала ровнее:

— Ты помнишь, как ты отлупил того мальчишку в детстве? А ведь он был старше…

— Ну мама. — Он улыбнулся. — Ты понятия не имеешь, сколько мальчишек я отлупил, пока ты не смотрела.

— Март, тебе не тяжело? Может, ты попробуешь выбраться… один?

Он не ответил.

— Прости, — сказала она испуганно. — Я не хотела тебя обидеть. Я так страшно боюсь тебя обидеть всегда… и постоянно нарываюсь.

— Ты не можешь меня обидеть, — сказал Мартин. — Никогда. Не бойся.

Он давно потерял направление. Он перестал считать шаги. Он не знал, вверх идет или вниз. Привыкший видеть в темноте, он не различал сейчас очертаний собственного носа. Темнота становилась плотнее, липла к лицу, будто паутина. Только упрямство заставляло его двигаться дальше. Тупое упрямство.

х х х

Клавдий принес нашатырь из кухонной аптечки. Скрутил жгут из льняной салфетки. Эгле наблюдала за его приготовлениями с плохо скрываемым страхом.

— Передумай, — сказал он мягко.

Она помотала головой. Нет, разумеется, она не передумает. Она идет напролом, как таран, и подчиняет Клавдия своей воле. Он не мог вспомнить, кто и когда в последний раз так сильно на него давил.

Он поставил на стол миску, доверху заваленную кубиками столового льда. Сел рядом на расстоянии вытянутой руки, протянул ей скрученную жгутом салфетку. Она взяла — выхватила — жгут из его пальцев, решительно сжала зубами. Протянула Клавдию левую руку. У нее была узкая белая ладонь с длинными пальцами. Клавдий взял эту руку в свои, Эгле дернулась от его прикосновения, но заставила себя расслабиться.

— Готова? — спросил он. — Точно?

Она кивнула.

Он начертил знак в одно касание, за долю секунды. Еле слышно зашипела кожа, Эгле закричала сквозь сжатые зубы и начала терять сознание. Он сунул нашатырь ей под нос.

Эгле закашлялась, разбрызгивая слезы. Выплюнула льняной жгут. Посмотрела на Клавдия мутными глазами, склонилась над Мартином и протянула над его лицом обожженную ладонь.

х х х

Вспышка ударила по слепым глазам, и Мартин на секунду зажмурился. Огромная белая звезда горела, как прожектор, над горизонтом, заливая светом призрачный пейзаж впереди, кусты, ручей — и дорогу, извилистую дорогу, ведущую прочь с холма.

— Что это? — прошептала Ивга, цепляясь за его шею.

— Выход, — сказал Мартин пересохшими губами. — Мы уходим отсюда, держись.

х х х

На неподвижном лице задрожали ресницы. Расширились ноздри, шевельнулись губы, будто Мартин пытался что-то сказать. Эгле оглянулась на Клавдия, будто спрашивая, видел ли он то же самое, не померещилось ли ей.

— Да?!

Клавдий бросился к Мартину, склонился над ним, вцепился в его руку: пульс участился.

— Да, — сказал он, не веря себе.

— Мартин, — лихорадочно зашептала Эгле. — Ну давай, ну! Выходи оттуда! Вставай!

Слезы и пот катились по ее лицу, падали крупными каплями на голое плечо Мартина, как будто шел дождь.

— Значит, я брежу? — бормотала она. — Значит, я строю воздушные замки, да?!

Мартин глубоко вздохнул. Клавдий вцепился в его ладонь:

— Март…

Мартин не двигался, его веки больше не дрожали, и губы не шевелились. Лицо застыло. Снова замедлился пульс.

— Мартин?! — Эгле трясла его. — Давай, ну давай!

Мартин не отвечал, и Эгле закричала — в ярости, тонко и зло, ее крик хлестанул по ушам. Качнулась люстра, опасно зазвенели окна, грохнулась рамка со стены, и стекло разлетелось вдребезги. Клавдий положил руку Эгле на плечо:

— Стоп.

Он боялся, что она не справится с собой, но она оборвала крик почти сразу, и ветер в комнате утих. Клавдий выпустил ее и отошел подальше. На секунду остановился рядом с Ивгой; та ничего не слышала, ни о чем не заботилась, ее лицо оставалось отрешенным и равнодушным.

— Но было же, — прошептала Эгле. — Мне же не померещилось. Он видел свет…

— Да. — Клавдий сделал круг по комнате, вернулся, поставил миску со льдом ей на колени. — Руку на лед.

Эгле посмотрела на обожженную ладонь и тут же в ужасе отвела глаза. Коснулась льда, содрогнулась; судорожно сглотнула:

— Клавдий… у вас есть дезодорант… или духи… или вытяжку включить… я не знаю… пахнет паленым, меня тошнит.

— Сейчас.

Он нашел среди хлама в кухонном ящике упаковку ароматических палочек, положил на тарелку и зажег сразу все. Заструился дым с терпким запахом можжевельника. Эгле по-прежнему сидела рядом с Мартином, зажмурившись, положив руку на лед, ее лицо было мокрым, капли срывались с подбородка.

— Надо еще, — сказала она хрипло.

— Нет.

— Еще! — Она открыла глаза и посмотрела на него бешеным волчьим взглядом. — Сейчас! Ну!

И протянула ему правую руку.

х х х

— Мартин… ты видишь, куда идешь?

Он понимал, что сбился с дороги, но не хотел признаваться и не хотел врать.

— Я пойду сама, — сказала Ивга. — У тебя ноги подкашиваются.

— Мама, я могу носить на плечах быка. А ты не бык, у тебя прекрасная фигура…

Зря он произнес такую длинную фразу. Дышать становилось все труднее — казалось, темнота пожирает воздух, но дышать темнотой нельзя.

— Март, — шепотом сказала Ивга и выпустила его шею. — Ну что ты как маленький.

Серые полотнища кружили по спирали, хотя вокруг не чувствовалось ни ветерка. Ни дуновения. Мартин понял, что со следующим шагом может упасть и выронить Ивгу и что лучше быть хорошим мальчиком и послушать ее сейчас.

Он поставил ее на землю, и ему сразу же захотелось сесть. А лучше лечь. И закрыть глаза.

— Пойдем. — Он не узнал свой голос.

— Ты знаешь, куда идти?!

— Мы должны двигаться. Мы должны…

Вспыхнул свет. Мартин прижал ладони к лицу, посмотрел сквозь пальцы; идя вслепую, он сбился с тропы, но теперь снова видел ее в нескольких шагах, извилистую, причудливую, как путь в лабиринте.

Белая звезда медленно гасла, снова оставляя их в темноте.

х х х

— Он почти смотрел на меня. Я видела. — Она положила обе ладони на лед и зажмурилась.

— Эгле, — сказал Клавдий. — Придумай что-то другое.

— Ничего не могу придумать. Надо светить, еще и еще. Сколько понадобится.

— У тебя есть третья рука?

— Клавдий, они умрут через несколько минут, — сказала она обморочным голосом. — Это место… схлопывается. Заканчивается. Превращается в ничто. Их надо вытащить, или всё. Вы боитесь? Я — нет. Мы должны это сделать. Скорее.

Она влекла его за собой, как река в половодье тащит вывернутое с корнями дерево.

х х х

Дорога издевалась над ними. Свет дважды манил их — затем, чтобы теперь они острее почувствовали обреченность.

— Дело во мне, — сказал Мартин после долгой паузы. — Я принадлежу этому месту.

— Это малодушная чушь, это на тебя не похоже.

— Не хотел тебя огорчать, — сказал он глухо. — Но я… умелый, искусный, прирожденный палач. Хорошо, что ты никогда не узнаешь подробностей.

Ивга почувствовала, как поднимаются дыбом волосы на голове.

— Неправда.

Он остановился:

— Правда. Я останусь здесь. Так будет лучше. Иди сама. Иди на свет.

— Нет. — Она уцепилась за его руку.

— Мама, ну подумай ты об отце. Пожалуйста. — Он тяжело опустился на траву.

— Быстро встал! — Ивга рявкнула, как никогда в жизни на него не кричала. — Поднялся! Пошли!

Она тянула его за руку, но у нее не было шансов — Мартин с каждой секундой становился все тяжелее.

Вспыхнула звезда над горизонтом. Открылась тропинка выше по склону, каменный уступ и проем в зарослях.

— Март, смотри, — она заговорила другим голосом, — надо подняться наверх, помоги мне, там высокий камень…

На этот раз он дал себя сдвинуть с места. Уступ был и правда высокий, выше Ивги. Мартин, тяжело дыша, подставил ей сплетенные ладони, подтолкнул вверх. Она вскарабкалась на камень, протянула ему руку:

— Давай.

Свет погас.

— Мартин?

Его не было рядом.

— Мартин?! — Ивга заметалась. — Где ты?

Над горизонтом взошла новая звезда, и Ивга увидела выход. Прямо перед собой.

— Март, я без тебя не уйду! Или вместе, или никак!

Она замерла на краю скалы:

— Можешь быть кем угодно, хоть палачом, хоть золотарем, я забираю тебя — любого! Хоть в крови, хоть в дерьме, ты мой сын! Понял?!

— Мама…

Она поймала его за руку. Как тогда, в воронке, уносящей его в ничто.

х х х

Ивга открыла глаза и в первый момент ничего не увидела, кроме фотографии Мартина на каминной полке.

Она пришла в ужас оттого, что и черный холм, и темнота, и зависшая над горизонтом звезда, показавшая выход, были сном или бредом. Она вскочила, обливась холодным потом, и увидела Мартина на диване, а рядом Клавдия — и Эгле, очень бледную, залитую слезами. Ивга, наверное, издала какой-то звук, потому что оба обернулись и посмотрели на нее, и Ивга убедилась, что на мокром лице у Эгле не горе, а другое выражение. А какое, она не смогла понять.

Клавдий метнулся к Ивге и порывисто ее обнял. Положив голову на его плечо, Ивга на секунду зажмурилась, а когда посмотрела снова — Мартин пошевелился на диване и попытался сесть. Ивга, шатаясь, опираясь на руку Клавдия, пошла к сыну, комната казалась огромной, как поле. Эгле посторонилась, почему-то пряча руки за спину. Ивга села рядом с Мартином и склонилась над ним в тот момент, когда Мартин открыл глаза.

х х х

Эгле вышла на кухню, чтобы не мешать им. Сунула руки под струю холодной воды. Клавдий вышел сразу за ней, открыл морозильную камеру и молча выгрузил в раковину новый пакет столового льда. Эгле благодарно кивнула.

Она держала руки на льду, пока Клавдий, стоя в дверном проеме, смотрел в глубину гостиной.

— Как они? — шепотом спросила Эгле.

— Неплохо, — отозвался он. — В последний раз они так обнимались, когда Мартину было лет восемь…

Эгле наблюдала, как заполняется водой раковина, как всплывают кубики льда, как медленно плывут по кругу:

— А… когда… придет конец моему фантомному сознанию?

— Я не очень близко стою? Отойти подальше? — спросил он глухо.

— Нормально. — Эгле не смотрела на него. — Можете стоять хоть рядом. Только оставайтесь в этом… нейтральном.

— Да, — сказал он. — Договорились.

Он подошел и перекрыл кран. Достал из морозильника новый лед. Высыпал в раковину.

— Спасибо, — сказала Эгле. — Почти не больно. Просто руки замерзли… окоченели. И очень хочется жить. Мне, кажется, уже давно так сильно не хотелось жить.

— Неужели ты думаешь, что я кому-то позволю тебя тронуть?

— Ведьмы в неволе редко дотягивают до пенсии.

— Давай сейчас не говорить о будущем. — Он закурил. — Есть эта минута, надо ее проживать…

Он показал ей сигарету; Эгле кивнула. Клавдий дал ей затянуться из своих рук. Эгле выдохнула, благодарно улыбнулась:

— Кем бы вы стали, если не инквизитором?

— Понятия не имею. — Он честно подумал. — Но точно не фермером. Меня с детства ненавидят гуси, преследуют толпой и щипают за ноги.

Эгле хрипло засмеялась:

— Хотела бы я на это взглянуть…

— Многие хотели бы, — серьезно сказал Клавдий. — С попкорном. В первом ряду… Кстати, я посмотрел «Железного герцога». Костюмы — лучшее, что там есть. Все остальное мне показалось довольно-таки заурядным…

Он еще раз дал ей затянуться. Эгле отстраненно подумала, что он сейчас ее убьет, что он забивает ей баки, отвлекает, дает покурить перед казнью, что перейти в оперативный режим для него — дело секунды.

— Не бойся, — сказал он быстро.

— Я не боюсь. Жить хочу… но смерти не боюсь.

— Значит, будешь жить.

— Давайте не говорить о будущем. — Она грустно улыбнулась. — Есть эта минута, надо ее проживать…

Что-то изменилось в кухне. Морозом потянуло из дверного проема. Эгле опустила глаза: Мартин стоял в дверях.

— Вот и ты, пошли со мной. — Клавдий походя утопил сигарету в пепельнице, двинулся на Мартина, будто собираясь сбить его с ног, ринулся, как тяжелый танк на кролика. — Идем, Мартин, надо поговорить…

Мартин смотрел на Эгле. Она предпочла бы еще раз сунуть руки в огонь, чем ощущать на себе этот взгляд.

— Я сказал — идем. — Клавдий повысил голос. — Куратор, у меня для вас срочная информация, это приказ, идемте…

— Нет, — очень тихо отозвался Мартин, и от звука его голоса Эгле затряслась. — Не в этот раз. Нам с Эгле не нужны посредники.

х х х

Клавдий понял, что не сдвинет его с места. Что ни криком, ни шипением его не проймет, что никакого приказа сын не послушает; он встал между Мартином и Эгле, загораживая ее собой:

— Покажи руку.

Мартин поднял левую ладонь, перепачканную высохшей кровью: сквозная рана затянулась.

— Спроси у нее, куда девался смерть-знак, — сказал Клавдий. — Давай, сейчас, при мне.

— Не надо, — слабым голосом попросила Эгле. — Клавдий, он прав… Мы сами договоримся. Мы же не дети.

Он не мог ни помочь им, ни помешать. Он ничего не мог для них сделать.

И он вышел, сжав зубы, оставляя этих двоих наедине.

х х х

Эгле смотрела на лед, розоватый от ее крови, на тонкий ледяной барьер между своими обожженными руками и всем остальным миром. По ее спине, по шее, по плечам бежали от затылка ледяные мурашки.

— А я уже почти поверил, что все кончится хорошо, — сказал Мартин еле слышно.

— Что значит — «хорошо»? — Она стояла к нему спиной. — Ведьмы не будут убивать инквизиторов, потому что никакого Зеленого Холма больше нет. Ивга может спать спокойно, потому что вы с ней разрушили призрак Ведьмы-Матери. Ты выжил, хотя был обречен — но это мелочь, конечно, побочное явление. Чего тебе еще? Каких тебе розовых летающих слонов, чтобы ты наконец сказал — вот теперь хорошо?!

Он молчал.

— Просто цена, — другим голосом сказала Эгле, — которую надо было заплатить. Ни о чем не жалею, кроме того, что мы с тобой не успели съездить в круиз.

— Покажи руки.

Не оборачиваясь, она подняла руки, будто сдаваясь, и снова опустила в воду.

— Свет-знак? — спросил он очень глухо.

— Не знаю. Я не училась в инквизиторском колледже.

— Четыре раза, — прошептал он.

— А сколько надо?!

Ей было все труднее сопротивляться. Она ощетинилась, заставляя себя возненавидеть его.

— Эгле, — сказал он тихо, — посмотри на меня, пожалуйста.

— Я помню, как ты выглядишь.

— Пожалуйста, посмотри. Я очень прошу.

Она повернула голову. Он стоял в дверях кухни, голый до пояса, обросший бородой, светлые волосы прилипли ко лбу. И он был, наверное, в нейтральном модусе — в глазах Эгле выглядел совершенно таким же, как раньше. Он разглядывал ее, будто впервые видел; будто собирался писать ее портрет. Будто проверял, не двойник ли она, не подменыш.

— Сколько прошло… после инициации?

— Не знаю. — Эгле не врала, у нее сбился счет времени. — Часов девять. Клавдий сказал, максимум двадцать четыре…

— А что он еще сказал? Что ты — кто?

— Флаг-ведьма. — Эгле опустила глаза. — Мартин, я знаю, что ты сейчас чувствуешь. У меня не было выхода. Прости.

— Я тебе неприятен? — спросил он тихо. — Ты меня боишься?

— Нет, — пробормотала Эгле с небольшой заминкой. — Я слишком хорошо тебя знаю.

— Я изменился.

— Нет, — сказала она убежденно. — Я же вижу, что нет.

Он несколько секунд смотрел молча, будто решая, можно ли ей верить. Потом снова разлепил губы:

— Можно я подойду?

Держа в каждой ладони по пригоршне льда, она вынула руки из раковины:

— Подойди.

Он медленно пошел через кухню. Какая огромная кухня в этом доме, обреченно подумала Эгле. Здесь можно в футбол играть. По мере того как Мартин приближался, она чувствовала, как бешено мечутся ледяные разряды на коже, как трещат, поднимаясь, волосы.

Он остановился напротив, в нескольких шагах, на расстоянии, приличном для чужого человека. Очень внимательно стал ее разглядывать — не глазами; у Эгле таял в ладонях лед, и вода капала на пол.

— Больно? — спросил Мартин.

— Уже нет.

Он нарушил расстояние, на котором обычно держатся чужие люди. Подошел вплотную, положил ей правую руку на плечо:

— А так?

Ее затрясло. Его ладонь казалась ледяной и горячей одновременно.

— Мартин, что ты со мной делаешь? — Она боялась прикусить язык, так сильно стучали зубы.

— Пока ничего, — сказал он медленно. — Ты мне позволишь перейти в оперативный?

Эгле зажмурилась:

— Нет. Не надо портить последние минуты. Когда я тебя забуду, стану злобной тварью — делай что хочешь.

— Ты же сказала, что не боишься.

— Я не хочу тебя видеть… таким. На прощанье.

— Ты мне всегда доверяла. Пожалуйста, поверь сейчас.

— Ну давай. — Она с вызовом уставилась в его зрачки. — Все равно.

Не выпуская ее плеча, он изменился. Эгле широко открыла глаза: Мартин не был похож на отца. Он не казался ходячей мясорубкой. Хищный, бронированный, опасный — но не отвратительный, не жутко-пугающий. У старшего и младшего Старжей была, конечно же, совершенно разная оперативная история.

Эгле разжала ладони. Остатки талого льда со звоном посыпались на пол. Мартин смотрел на нее, казалось, он видит ее насквозь, как аквариум.

Потом он вернулся в нейтральный модус. Его волосы стояли дыбом, и веко дергалось.

— Что?! — в ужасе спросила она.

Он обнял ее — рывком. У Эгле перехватило дыхание — ей показалось, она ныряет в водоворот, горячий, ледяной, колючий, без дна. Он сдавил ее так, что хрустнули ребра, оторвал от пола, замер, держа на весу, судорожно прижав к себе.

— Мартин, — прошептала она растерянно.

Он приблизил губы к ее уху:

— Это не фантомное сознание.

Она содрогнулась:

— Скажешь, я не флаг-ведьма?!

— Ты флаг-ведьма. — От прикосновения его губ у нее растекались мурашки по коже. — Но кое-кто еще. Ты никогда не станешь злобной тварью. И уж конечно ты никого не забудешь.

У Эгле закружилась голова, Мартин осторожно поставил ее на землю, но рук не разжал.

— Розовые л-летающие с-слоны, — пробормотала она, запинаясь.

— Ты сказала — «просто цена». А это не просто цена. За розовых слонов такую цену не платят.

Ее колени подкосились, она села на пол. Мартин поддержал ее и опустился рядом.

— Эгле, прости меня.

— Принято. — У нее все плыло перед глазами. — Мартин… кто я такая? Теперь?!

— Кто ты такая, — сказал он с безумной улыбкой. — Кто же ты такая…

Он вскочил, склонился над раковиной, полной льда, и погрузил туда голову. Выпрямился: вода с волос лилась на его голые плечи, смывая высохшую кровь.

— Мартин. — Эгле испугалась. — Что ты там увидел?!

— Вставай. — Роняя капли, он осторожно поднял ее с мокрого пола, усадил на стул. — Я могу быть не прав… Хорошо бы, конечно, чтобы прав, я ведь не дурак, да? Ты действующая ведьма, ты много чего можешь… Можешь открыть окно?

Эгле порывисто вздохнула. Отлетела, распахиваясь, рама, хлынул снаружи поток зимнего воздуха с глубоким запахом хвои. Прошелся сквозняк по кухне. Окно захлопнулось, стекло зазвенело и чудом не разбилось.

— Хорошо. — Он казался довольным. — Покажи, как ты прячешься.

— Мартин… — Ей становилось все страшнее.

— Не бойся. Просто покажи.

Эгле зажмурилась, укутывая себя мороком.

— Браво. — Он начертил в воздухе знак, и морок распался. — А теперь я тебе кое-что покажу…

Он взял с полки фарфоровое блюдо, расписанное синими и золотыми цветами. Подержал в руках и выпустил, блюдо разлетелось осколками по всей кухне. Эгле вздрогнула.

— Почини, — мягко сказал Мартин.

Эгле взглянула на него со страхом. Он улыбнулся и кивнул. Эгле обреченно посмотрела на осколки блюда: они казались фрагментами головоломки. Легкой. Детской. Гладкие, с острыми краями. Синие и золотые. Они тянулись друг к другу, они мечтали вернуть целостность; она помогла им только чуть-чуть.

Мартин поднял с пола целое блюдо. Посмотрел на просвет. Щелкнул ногтем по золотой кайме: блюдо зазвенело.

— Мартин, — жалобно сказала Эгле. — Объясни мне.

— Не могу, — сказал он с нервным смешком. — У меня одно объяснение: когда делаешь что-то, чего раньше никто не делал, становишься кем-то, кем прежде не был никто.

Он двумя руками взял ее за запястья. Эгле посмотрела на свои ладони: черные клейма с двух сторон. Бесчувственные скрюченные пальцы.

— Почини, — сказал Мартин.

— Март…

— Не задумывайся. Рыба не учится плавать. Давай.

Он положил ее руки поверх своих — ладонями кверху.

Эгле сглотнула. Сосредоточилась. От сморщенной паленой кожи повалил пар. Ладоням сделалось горячо, но не больно. Опадала хлопьями, как черный снег, мертвая горелая плоть, из-под нее появлялась новая, пальцы дернулись и распрямились. Через минуту на ее руках остались тонкие розовые шрамы, в которых отдаленно угадывалась звездочка свет-знака.

— Мартин… это что?!

— Традиция, — сказал он и снова обнял ее. — Женщины нашей семьи раз в жизни совершают чудо.

Эпилог

— Господа, вы знаете, что кадровые перестановки в Ридне не были ни мирными, ни спланированными. Что обстановку в провинции можно описать словом «пожар» во всех смыслах. Я как новый куратор намерен вернуть Ридне спокойствие, не считаясь ни с чьими амбициями.

Большую часть этих людей он видел впервые в жизни. Руководители опергрупп, администраторы из районов и областей — еще три дня назад они были подчиненными Руфуса из Ридны.

— Я открываю служебное расследование относительно господина Руфуса. Я вызываю его на допрос завтра, в десять утра, исполнение возлагаю на канцелярию… Я требую отчета по делу поджогов, я хочу видеть план оперативных мероприятий, совещание сегодня, через час. Дальше: сегодня же я намерен посетить селение Тышка совместно с полицейской группой по делу «Новой Инквизиции».

Они переглядывались — тяжело, растерянно, желчно, но без тени профессиональной настороженности. У Мартина заныло сердце: как оперативники все они ненадежны и слабы. Руфус был хорошим администратором — администраторы здесь и сидят…

— Господа, никто не чувствует в помещении чужого присутствия?

Пауза. Удивление. Они даже не понимают, что он имеет в виду.

— Кто из вас лично задерживал действующую ведьму в последние три месяца?

Пауза. Но администраторы тоже нужны, почти с отчаянием сказал себе Мартин.

— Давай, — пробормотал он вполголоса.

Даже бомба, разорвись она в этой комнате, не произвела бы такого впечатления: они отшатнулись, они вскочили, кто-то поднял руки, пытаясь защищаться, — сработали ржавые оперативные рефлексы. Эгле, рассеяв морок, предъявила себя в кресле рядом с Мартином, тряхнула сиреневыми волосами, ухмыльнулась кончиками губ.

— Патрон, — пробормотал его заместитель, — но… это… действующая ведьма!

— Да, — сказал Мартин. — Которую никто из вас не выявил, что означает профнепригодность. Господа, в ближайшие несколько месяцев Ридна будет худшим местом для карьерного роста, ищите запасные варианты. Я предупредил.

— Но… действующая ведьма?! На свободе?!

— Именно, — сказал Мартин. — В мир пришло кое-что новое, господа, вы либо усвоите это — либо… ваша судьба несчастливо сложится. Мир изменился, я надеюсь, к лучшему…

Они ему не верили. В комнате пахло адреналином, дорогими духами и холодным потом. И неясно, что пугало их больше — свободная ведьма в этом кабинете или предчувствие больших перемен, таких, когда с треском рушится привычная реальность.

— Теперь у нас есть шанс. — Он обвел взглядом комнату, проламываясь сквозь страх на их лицах. — У нас есть надежда, просто… давайте ее не упустим.

И он встретился с Эгле глазами.

Content

Марина и Сергей
Дяченко
.
ВЕДЬМИН ЗОВ
.
(Ведьмин век-2)

.

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Эпилог