Александр Левинтов

Книга о красивой жизни

Небольшая советская энциклопедия

Предисловие

Стоят перед закрытым магазином два алконавта и обсуждают решение Пленума ЦК КПСС по борьбе с пьянством:

— Ну, мы-то свое попили, детишек жалко.

Когда и почему возникла традиция пить на троих? Что такое «Желток»? Почему так важно было не «засдвоить»? Неужели средний советский человек зарабатывал стакан водки в час? Прошло совсем немного времени, отделяющего нас от прошедшей советской эпохи, но уже очень немногие знают и помнят ответы на эти и многие другие вопросы.

«Все люди дышат воздухом» — и именно это нам совершенно не интересно. «Русские много пьют» — и это тоже нам не очень интересно. Более того, звучит как укоризна и оскорбление. Но вот как мы пили еще совсем недавно и уже больше никогда не будем пить — эта тема культурно-историческая. Поскольку культура — это все, что остается от истории. Культура заключает в себе смысл истории, даже если это «История КПСС».

Наша советская жизнь под зонтиком гарантированного светлого будущего строилась нашими правителями и идеологами как абсолютно безопасная. Но мы же люди. Нам нужны были риски! И мы сами, вопреки руководящей роли партии, превратили свою обыденную жизнь в минное поле рисков. И именно в этом видели смысл и оправдание своей жизни и ее красоту. Да, для нас красивая жизнь — это пьяная жизнь, по кабакам, пивным и подворотням. Не зря ведь наши диссиденты, люди рискованного мышления, были одновременно и большими не дураками выпить, а кухонная демократия была немыслима без бутылки.

Ну что, у всех налито?

У меня родился тост: «Поехали!»

Вина и др.

Про водку

Водка — дурная, плохая вода… а может — маленькая и даже — приятная, уменьшительно-ласкательная — водочка, например, или whisky, что на древнекельтском означало — «водичка». На латыни же и вовсе — agua vitae — «вода жизни». С чего бы это? Есть в водке что-то от лукавого, несомненно, но есть и жизненно необходимое. Этот напиток лежит точно на оси этического «золотого сечения», открытого профессором психологии Ирвингского Университета Владимиром Лефевром: 0.62 Добра (воды) и 0.38 Зла (спирта). 38 % в градусах и составляют 40 градусов (чистый спирт — 96). И так как это же золотое сечение Добра и Зла проходит через человека, то и получается «вода жизни», самый адекватный человеку продукт, благодаря которому мы не только себя ощущаем самым человеческим образом, но и другого человека («ты меня уважаешь?»), а потому именно в водке видим лучшее средство общения, хотя в трезвой жизни мы по большей части бескомпромиссны и непримиримы, не умеем и не любим прощать. Собственно, «золотое сечение» в водке открыл Д. Менделеев, что позволило поставить ее производство на промышленные рельсы, а не гнать.

Так мы и будем обсуждать водку — как Зло и Добро, примерно в тех же пропорциях.

И самое большое зло водки в том, что она — политическое средство. Водкой подпаивали самые грязные армии и войны, на водке держалась колониальная и рабовладельческая политика европейцев в Африке, Новом Свете, в Азии — на всех вновь открываемых и осваиваемых землях. Водка делала в России, в частности, из рабочих — неимущих пролетариев, свободных в своих необузданных желаниях людей.

Сегодня водка — самый неинфляционный товар в России. Только зарплаты и пенсии растут медленнее цен на водку. Относительно сухих вин она подешевела в 4–5 раз, относительно пива — в 10–15 раз, относительно мяса и хлеба — в 10 раз, сравнительно с метро — в 50 раз, по сравнению с баней, прачечной, мылом, медикаментами, вообще — медициной и гигиеной, — в сотни раз.

Цены на водку диктует государство, следовательно, тем, кто у власти, выгодно, чтобы народ спивался быстрей, чем нищал. Пьяный — самый удобный и послушный объект управления, самый внушаемый избиратель, самый бессознательный раб и гладиатор, самый покорный тягловый скот.

Загубленные судьбы и таланты, покореженные дети, исторгнутые и изверженные пьяной истерией, бессмысленные драки, увечья, убийства, буйство пьяного насилия — все это зло совершается с помощью водки. ГКЧП действовало спьяну, и «защитников демократии» шатало от того же. Ох, не шампанское пилось по обе сторон баррикад, и не с кагора был дан приказ расстрелять собственный парламент. Современная история России сильно отдает сивушными маслами.

Раньше сортов водки было немного, а типов всего два: «ширпотреб» и «элита». «Ширпотреб» широкой рекой растекался по магазинам и ресторанам, хотя и в строгих рамках регламентаций заботливой советской власти. Был этот жидкий ширпотреб самой твердой и конвертируемой валютой в стране. Стоила водка на моей памяти: около 20 рублей до 1961 года («Московская особая» — 23.90), потом — в районе трех рублей (от 2.87 до 3.12), постепенно дело дошло до червонца, с которого и началась катастрофа. Сама советская власть пила «элиту», которая стоила столько же или даже дешевле «ширпотреба». Ее изготовляли в спеццехах ликеро-водочных заводов (такие же цеха были и на мясокомбинатах, где готовилась элитная закуска) и распределяли в узком номенклатурном кругу партхозактива.

Помимо указанной типологии имеется и другая: чистые водки и настойки. Не всякая чистая водка белая («Старка», например), не все настойки — цветные. Настойки делают на корешках, травах, ягодах, змеином и пчелином яде, плодах, цветах, орехах, на меду, корочках, зернах — на чем только не настаивают! Но непременно — на водке. Дело в том, что часть ценных и полезных веществ растворяется только в воде, а часть — в спирте, поэтому и в спиртовых растворах, и в водяных отварах часть полезного вещества просто остается нерастворенным, а в водке настаивается все.

В каких ситуациях водка — лучшее из имеющегося и возможного?

…Вы промерзли, все внутри окоченело и задеревенело, от открытого огня ломит руки и ноет каждая жилка. Вам плеснули немного водки — от 50 до 200 грамм (все зависит от вашей тучности или сухощавости, допустимая суточная норма равна 1 % вашего веса, разовая — 0.1 %, разумеется, речь идет о здоровье, а не о вождении автомобиля), и эта водка разольется по телу живым теплом, в душу нахлынет веселье, а в ум — ясность, вы оживете и заинтересуетесь миром дальше…

…Вам больно, и боль не отпускает, грызет не только больное место — всего человека. Страдания стискивают вас и не дают покоя. Выпейте водки. Оглушите боль стаканом — и вы забудетесь в тупом и спасительном дурмане…

…Горе. Тяжкое горе. Утрата близкого человека, всегда такая ненужная и грозная. Смерть всесильна и безжалостна. Кажется, что это потрясение — не пережить. Пейте водку до оглушительной бесчувственности, и вы укроетесь от непосильного горя и утраты…

Эти примеры показывают: оправданна прежде всего та водка, что с горя и в тяжелой обстановке. Не наша вина, что почти вся российская жизнь — невероятное испытание, горести, болезни и чудовищные унижения. Не водку за это надо корить, а стараться жить получше, чтоб не прибегать к этому губительному утешению.

При всей экстремальности пития водки в России сложилась за триста лет определенная культура ее потребления.

Теплая водка у нас живо ассоциируется с потными бабами, а ведь в некоторых странах ее подают теплой да еще на десерт, когда все съедено.

Водка, точнее, спирт, — щелочь, согласно химической формуле. И мы интуитивно, даже не зная этого, ищем противоядия в кислотно-соляной среде: лимончик, грибочки, огурчики, селедочка, маслинки, квашеная капустка, разные маринады и соления. Опытные хозяйки, экономя на водке, выставляют к ней шипучие и минеральные щелочные воды, например, нарзан, чтоб насыщение водкой шло быстрей и полней.

Изобилие праздничного стола — не только в разнообразии яств, но и в выборе водок и настоек. Водка — самый универсальный напиток. Ее пьют и умные, и дураки, и неучи, и ученые, и дипломаты, бомжи, цари, и президенты, депутаты, кандидаты в депутаты и их избиратели, эмигранты и компетентные работники ОВИРа. Однако чаще гордятся тем, что не пьют водку, чем тем, что пьют. Гордиться пристрастием к водке так же неуместно, как плюхаться на стул в присутствии английской королевы.

Водка, будучи универсальным средством опьянения, универсальна и в закуске: здесь и бутерброды, и щи-борщи, шмат сала на черном хлебе и икра, крутое яйцо с килечкой, заливное и горячее, рыба и мясо, много и мало — от масленичного многосытия до рукава телогрейки и беломорины.

Итак, водка подходит к разнообразию стола, оттеняя и подчеркивая специфику каждой закуски.

Раньше водку и, особенно, настойки подавали в приличных домах (от царского до учительского) не в бутылках и штофах, а в графинах и графинчиках: светлых — чтоб подчеркнуть хрустальную чистоту водки, цветных (синего кобальта, красных, черных, желтых) — для сокрытия цвета настойки до разливания по рюмкам и лафитничкам-стопкам, а не по стаканам, бокалам, фужерам. Мне лафитнички нравятся больше — своей устойчивостью на столе, что немаловажно, особенно после третьего тоста.

Водку принято пить до состояния энтузиазма (так греки называли ритуальное винопитие до богоуподобления), что часто приводит к свинскому или скотскому состоянию. Надо же уметь пить ее залихватски, чтоб потрясти этим зрелищем своих нерусских друзей, но не злоупотреблять, соотнося выпитое с человеческими трагедиями и нуждами, а не с героическими и божественными затеями и комедиями.

Отчего водка бывает вонючей

В сталинские времена экономика страны строилась таким образом, чтобы ни чем и ни от кого не зависеть в этом мире. Кофе делали из морковки, ржи и цикория, шоколад и какао — из сои, сами добывали агар-агар, чего бы нам этого ни стоило.

И, естественно, сами делали натуральный каучук. Из коксагыза — некоей пустынной колючки с уходящим в недра корнем, содержавшим сок, напоминающий гевею — каучуконос экваториальных лесов.

А еще делали каучук из синтетического спирта, вырабатываемого из картошки. За это изобретение академик Лебедев получил какую-то знаменитую премию и попал даже, кажется, в букварь. Там ведь только в начале шло беспородное и не идеологизированное «МА-МА МЫ-ЛА PA-МУ, А МИ-ЛА МЫ-ЛА КУК-ЛУ», а уже к третьей-четвертой четверти, к весне, стало быть, шли нормальные тексты: «ГИТ-ЛЕР — ЛУЧ-ШИЙ ДРУГ СО-ВЕТ-СКИХ ДЕ-ТЕЙ» (букварь 1940–41 учебного года) и рассказы «Сбор колосков», «На уборке коксагыза» и «Покрышки из картошки» со схемой переработки этой картошки по разным трубам и колбам до шин. Я изо всей химии, включая университетский курс, только это и запомнил.

Помер Сталин, рухнуло коксагызоводство, картошки стало не хватать самим. Построенные по всей стране спиртзаводы на картошке должны работать — нельзя же выгонять рабочих за ворота. Генеральная линия партии была нацелена на коммунизм, а не генеральная была в том, что если не удастся построить реальный коммунизм, то надо народу дать хотя бы виртуальный, а потому — поить его до состояния неразличимости бесплатного труда и отдыха, а это и была главная мысль марксова учения.

И на спиртзаводы в Новой Ляле (под Тамбовом), и под Воронежем, в Ивановской и Владимирской областях, в Калининской (ныне опять Тверской), Рязанской, и уже несуществующей Балашовской областях, то есть в краях исконно картофельных, стала поступать новая биомасса — египетские финики, чьи-то бананы, субтропические апельсины, тропические ананасы и прочие экзотические фрукты стихийного мирового рынка.

Тут важны два обстоятельства.

Будучи аутсайдером мировой международной торговли, мы покупали товар бросовый — несортовой, непищевых кондиций и качеств, вообще порой кормовые животноводческие сорта — лишь бы подешевле и побольше.

Технологий хранения и перевозки мы также не имели — возили все в простых трюмах, порой навалом и насыпью, это приводило к тому, что ввозились и хранились преимущественно отходы. Что, кстати, было очень выгодно для завскладов и завбазами — списывалась в отбросы вся партия, а сортировка позволяла выудить из массы этой слизи и вони кое-что стоящее для себя и на мелкоооптовую продажу в рестораны и буфеты. Вот почему на всех продбазах и овощегноилищах цеха мелкооптовых поставок считались аристократическими.

Справедливости ради надо сказать, что та же участь была и у отечественных продуктов — картошки, капусты, моркови, которые почти полностью уходили в гниль, однако эта гниль была практически безотчетна и потому просто вывозилась на помойки, а субтропическая и тропическая гниль, купленная за инвалютные гроши, требовала строгого учета и контроля.

И сообразили — прямо из морских портов всю эту нечисть везти на спиртзаводы имени академика Лебедева.

И стали на тех заводах гнать пищевой спирт из импорта.

Но заводы-то построены были под картошку, а это не ананас и не авокадо проклятые. И без того шаткая технология стала давать сбои. Пошли такие сивушные выбросы, что… Подъезжаешь к такому спиртзаводу, а от него за двадцать километров разит чудовищной сивухой. На самом же заводе, без долгого трудового стажа и полчаса не выживешь. Начальство эти гадюшники объезжало по дуге большого радиуса и только принимало сводки о выполнении и перевыполнении плана и повышенных соцобязательств.

Спирт шел на ликеро-водочные заводы. Облагородить это сырье, в условиях напряженного плана, не представлялось возможным, а потому… Вспомните кашинскую, рязанскую, тамбовскую, воронежскую, куйбышевскую, сызранскую, липецкую и прочие водки Черноземья и Нечерноземья от Хрущева до Горбачева: вспомните их прелую, тяжелую вонь и невыносимый острорежущий вкус. Вспомните — и низко поклонитесь академику Лебедеву, что только это и придумал, а ведь мог бы изобрести хлеб из отечественного дерьма, чтобы от импорта не зависеть.

Водка и государство — на качелях совести

Сегодня с нами ты не пьешь, а завтра Родину продашь.

Любимая застольная фраза начальника первого отдела

Россия стала империей одновременно с появлением в ней водки, и этот напиток оказался чуть ли не единственным средством управления страной, гораздо более существенным, чем религия, идеология, политика и прочие многоумные выкрутасы. Россией правили по большей части пьяницы, и управляемые в ней также по большей части — пьяницы, а непьющие и прочие диссиденты удаляются и выкорчевываются, и уж к власти никак не допускаются. Нашей империей можно управлять только в пьяном виде (иначе, как Борису Годунову, всюду будут мерещиться «мальчики кровавые в глазах»), и можно управлять только пьяным народом, вечно виновным за свое пьянство и бесстыдство перед непросыхающим и еще более бесстыжим начальством.

Российское государство устроено таким образом, что официально осуждаемое пьянство — единственная возможная форма существования. В водке и ей подобных продуктах люди находят забвение, протест и отдохновение, как им кажется, а чаще всего — отупение и послушание. Сколько их, прикипевших к своим рабочим местам и стаканам? Алкающее большинство.

И тут, куда ни кинь, все плохо: Хрущев и Брежнев поднимали цену на водку и тем самым били не по пьющим, а по их семейному бюджету (дети и жены недоедали на возросшую пропиваемую сумму, ведь никто и не думал сокращать производство и потребление водки). Ельцин сделал водку самым дешевым товаром, доступным без ограничений возраста, платежеспособности и времени суток. И пьяный угар охватил страну, в этом угаре потонула даже такая сверхафера как «приватизация», то есть прямое ограбление и без того нищей страны и ее населения. Алиев, Андропов и супруги Горбачевы вовсе хотели запретить водку. Пошло такое самогоноварение, люди такие смеси и взвеси стали употреблять — никакого Чернобыля не надо, среди этих отрав «Борис Федорович» (клей БФ) вдруг стал не то чтобы аристократом, но вполне заурядным явлением. Кстати, в России и сухой закон был. Его ввели в разгар Первой мировой. Октябрьскую революцию и победу большевиков в январе 1918 года можно смело отнести к прямым последствиям этого запрета, как гангстеризм в Америке — прямое следствие такого же «сухого закона».

Чем же так мила нашим государям водка?

Винная монополия («винополия» как говорили в свое время) дает огромные и стабильные поступления в бюджет. Когда в советские годы где-нибудь на Камчатке нечем было выдавать зарплату, следовал отчаянный телефонный вопль: «Гони борт водки!», и на следующий день после прибытия самолета или судна местное отделение Госбанка имело достаточную для раздачи зарплат сумму наличных. Уставшие от неплатежей и укрывательств от налогов новые управители очень хотели бы иметь это простое и сильнейшее средство: нечем платить пенсии? — а вот вам водовка! При царях винополия связана была с акцизами на торговлю водкой: ничего не надо делать, знай только собирать акциз. Сейчас к этой практике вернулись.

Может и некстати, но вспомнился анекдот лета 1998 года.

Залетает в буфет Госдумы чудак и видит там водку «Кириенковку».

— Это вместо «Черномырдинки?»

— Да.

— А в чем разница?

— Да точно такая же, только без газа.

Хороша водка и и как средство морального воздействия. С Петра пошло выдавать чарку водки в армии, сохранилось это и по сей день, чекисты же перед расстрелом людей принимали спирт как средство по дезинфекции совести — пусть спит, милая. Это — как пряник. Но можно — и как кнут. На Дальзаводе висело у дирекции два списка: очередников на жилье и пьяниц, задержанных милицией или попавших в вытрезвитель. Оба списка — жуткие, в полстены каждый. Спрашиваю у Генерального (это было еще в семидесятые): «Мало строите?», а он спокойно так отвечает: «А зачем строить вообще? Мы из одного списка в другой переносим, вот и очередь на жилье двигается». Ту же картину я наблюдал в Новороссийске, только-только ставшем городом-героем. Там соорудили гигантский мемориал, на такие средства можно было не только Малую Землю отстоять, но и Большую. Зато жилье в конце восьмидесятых получали те, кто встал в очередь в конце сороковых, встал и… тремя поколениями не провалился в черный список пьяниц.

На Николаевском судостроительном одно время пьяницам выдавали пропуска полметра на полметра, чтобы все видели, что они — пьяницы. Это — не считая повсеместно распространенного «Не проходите мимо», — да тут и трезвенник с язвенником сопьются от позора!

Особенно же хороша водочка тем, что можно фантазировать и изголяться безнаказанно избранникам над избравшими. Тут — море бескрайнее для воспаленного полета воображения.

И чего только нам не делали!

«Час Волка» вводили? Вводили; на курантах кукольного театра в Москве в 11 часов появлялся Волк и с его появлением открывались винные отделы, торговавшие до семи вечера, — отсюда и выражение «Час Волка». Это привело к тому, что люди почти перестали пить дома и пили либо на работе, либо сразу после работы, в столовках, в кафе «Парадное», по подворотням и в пивнушках, а потому становились доступнее милиции и дружинникам.

Мы помним, что доведение цены на водку до 2.87 при Хрущеве породило культуру пития на троих: сырок «Городской» или «Новый», до сих пор не найду между ними разницы, стоил 12 копеек — итого «по рублю и в школу не пойдем». Нынешний народ испортился и избаловался — на троих уже почти не пьют.

Мы помним, что за самогоноварение была даже расстрельная статья при Хрущеве. Никто, конечно, этих людей не расстреливал, как не расстреливали приговоренных к казни за изнасилование, убийство и другие преступления, — государству нужны были (как всегда, бесплатно) сильные и крепкие мужчины для смертельной работы на урановых рудниках, в ядерных и космических экспериментах.

Мы помним также, как при Андропове у водочных очередников (очередь длилась, особенно в провинции, четыре-пять часов) проверяли и переписывали паспортные данные, милиция устраивала налеты и облавы по баням и питейным заведениям, после чего шли массовые увольнения по соответствующей статье КЗОТа.

Мы помним, что победа в войне была залита водкой по колено — лишь бы народ не очухался и не понял, что проиграл только он.

Мы помним сивушный запах тайги и голубые, особенно по понедельникам, города, где молодые генерации строили бессмысленные гиганты индустрии и заливали свой энтузиазм в теплушках, землянках, палатках, балках каждый день и каждый вечер, зачиная мертвые или искалеченные жизни.

Водка — тяжелое приложение к тяжелой жизни. Цель любого цивилизованного государства — сделать жизнь своих граждан легче. Могущество же России прирастает вовсе не Сибирью и северными морями, а за счет утяжеления доли своего народа, ибо трудная судьба людей — важнейший ресурс процветания государственной машины и людей, стоящих у ее кормила.

Водка и война

Существует устойчивое мнение, что водка — сугубо русский напиток, отечественное изобретение. Мне не очень в это верится уже хотя бы потому, что у нас заметно снижен иммунитет против пьянства и алкоголизма, а это бывает только в тех случаях, когда алкоголь оказывался включенным в уже сложившуюся безалкогольную культуру. Если водку завез в Россию Петр I, то все сходится: и генетическая неподготовленность населения к ней, и использование водки в исключительно государственных финансовых и управленческих интересах, чего нет и быть не может в странах европейской цивилизации.

Однако я готов на время этой главы встать на сторону крайних патриотов и националистов, утверждающих весьма сомнительный с моральной точки зрения приоритет России в изобретении водки.

По убеждениям патриотов славяне уже во II веке обладали как минимум тремя технологиями производства прасамогона. Имеются документальные свидетельства 1147 года, подтверждающие, что в Новгороде «водю» не только производили, но и торговали ею. Не менее документально известно, что монахи Чудова монастыря в Москве изготавливали водку в 1447 году.

При Иване Грозном доходы от производства водки равнялись расходам на содержание войска. Это поразительное и зловещее совпадение продержалось неизменным практически до конца XX века, до 1985 года, демонстрируя поразительную устойчивость государства российского и источника его могущества.

Государственная монополия на водку, «казенку», сильно ударила по частным винокурням и загнала их в подпольное и полуподпольное состояние. Помнится, при Хрущеве кара за самогоноварение доходила чуть ли не до высшей меры наказания (ВМН). Впрочем, при Хрущеве ВМН была введена на половину статей УК: за изнасилование, веру в неправославного Бога, валютные махинации (обмен валюты, осуществляемый ныне на каждом углу), пропаганду войны (по ней все пропутинские СМИ подлежат отстрелу), хищения в особо крупных (свыше 10 000 рублей или 1000 долларов по рыночному курсу) размерах, перевод безнала в нал в тех же размерах и т. д.

Доходы от спаивания собственного народа и расходы на содержание армии, так называемые прямые военные расходы, не включающие ВПК, колебались от 18 до 29 %.

Возникает законный вопрос: наше государство регулировало цены и объем производства водки, планируя расходы на содержании армии или уровень содержания армии и ее численность — производная от успехов виноторговли?

Чудовищны и дики оба предположения, особенно, если принять во внимание, что у нашего руководства могли действовать оба фактора.

Ни одна отрасль народного хозяйства не может похвастаться такой эффективностью и таким влиянием на бюджет. Тут достаточно вспомнить, что в советское время, когда цена водки достигала 8–10 рублей за пол-литра, себестоимость 1 л пищевого спирта (около пяти поллитровок) составляла всего 6 копеек. Процент сверхприбыльности столь высок, что даже противно его вычислять.

На региональном уровне эффективность впечатляет не менее: Новгородский ликеро-водочный завод, на котором работает всего 305 человек, дает 34 % областного бюджета. Еще пару таких предприятий — и все остальное можно просто закрывать, а тысяча тружеников на водочной ниве освободит для винопития сотни тысяч жителей области.

Ныне в стране производится 2700 сортов водки, не считая паленой от 15 до 40 % всего производства — это при том, что некоторые сорта являются «общефедеральными» и фабрикуются если не на всех, то на многих из 120 заводов отрасли.

И армия наша — нищая и заворовавшаяся от того, что пополнение бюджета по водочной статье сильно оскудело, а механизм зависимости армии от водки сохранился. Эта зависимость носит не только финансовый характер. Армия — один из мощнейших потребителей водки, по крайней мере, со времен Петра, а кабы и не раньше. Непросыхающая от пьянства армия — это и весь XVIII век, и весь XIX, и Серебряный (достаточно вспомнить Куприна), и весь XX, за исключением периода сухого закона, введенного Николаем II. Не в этом ли запрете причина революции и проигрыша Первой мировой?

По мне — эти две отрасли нашей жизни должны занять подобающее им место, весьма скромное, где-то не более 5 % госбюджета. Но каково патриотам?

Дегустационная проповедь

«Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь».

(Ин.15:1)

Сегодня мы пьем кагор.

Темно-красный, как многие вина Южной Франции.

Виноградники являются одновременно и плантациями темно-бордовых роз, выращиваемых для производства розового масла и на букеты; кагор ароматен как бордоская роза, а бордоские розы пьянят, как вино. Помимо розы, в букете кагора ясно слышна нота фиалки, а в винной струе присутствует фиалковый, фиолетовый (что, собственно, одно и тоже), перелив.

Кагор душист, жертвы Духу должны быть душисты и ароматны: кагор — жертвенное, Божественное вино.

Христос претворил свое тело, свою плоть в хлеб, а кровь — в вино, ибо в крови растворена душа: «И, когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: сие есть Тело Мое. И взяв чашу и благодарив, подал им и сказал: пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. 25:26–28, Мк. 14:22–24, Лк. 22:19–20).

В смерти и зле кровь густеет, в любви и благе — становится эфирной, легкой, духовной, возвышенной. Нормальная же, живая кровь, как вино.

Христос для нас и за нас претворил свою бессмертную душу в вино, и мы причащаемся этим вином, доказывая себе и Ему Его бессмертность. Зачем Ему эти доказательства, если Он и так знает о своем бессмертии? Мне кажется, наш Бог беспредельно одинок, Он абсолютный сирота, а потому взыскует и жаждет нашей любви, жаждет не знания о своей бессмертности, а понимания и сочувствия этому бессмертию.

Наши мысли — Его пища и утешение. Мы пьем вино, чтобы эти мысли были возвышенней той жизни, что мы ведем, чтобы образ жизни был достойней реальной жизни, чтобы мы стремились к этому образу. Вот почему мы пьем обычно вино не в одиночку, а с друзьями, родными и любимыми — в воображении мы были вместе и только с теми, с кем мы хотим быть, потому что в реальной жизни нас ведь окружают не только родственные, близкие и любимые нами души, но и другие — чужие, равнодушные и враждебные, с которыми мы не пьем и не разделяем воображаемую жизнь. «Кто не с нами, тот против за нас» — говорил Иисус, разделяя со своими учениками чашу вина, но не чашу судьбы (Ему — нести крест, им — распространять учение).

Таков кагор, делаемый в окрестностях небольшого городка Каор в уютной и пылкой долине реки Ло, что впадает в Гаронну на юге Франции, примерно в 30 лье к северу от Тулузы и в 60 лье на восток от Бордо.

Как делается кагор? Как и большинство сладких десертных вин. Французы называют их вареными, потому что в технологии действительно есть этот процесс варки вина при температуре около 65 градусов. Кагор — купажное вино, то есть вино, которое делается из разных сортов винограда. В советском виноделии обычно используют три красных сорта — каберне, саперави и бастардо.

В каберне заключена лечебная сила кагора, в терпком саперави — его дружественность, в бастардо — сиротство и незаконнорожденность Христа, Который был, не по правилам и законам человеческим, а чудесным образом, от Духа, и рожденным не женщиной, а Девой.

Каор расположен недалеко от Пиренеев, которые, во времена зарождения кагора разделяли мусульманскую и христианскую Европу.

Знаменитый Чумай на юге нынешней Молдовы, в Гагаузии, также лежит на древней границе между мусульманской Оттоманской империей и христианским миром.

Крымский, точнее массандровский, кагор также на грани генуэзско-греческого христианства и крымско-татарского магометанства. Все три кагорных района — христианские, и кагор здесь — Божественный. В чумайском кагоре отразилась мягкость молдавских Кодр и характер молдаван и гагаузов, в крымский кагор впечатан общий почерк всех массандровских вин с их неповторимой сладостной колоратурой и вязью таврического пейзажа. Чумай, безусловно, — лучший из отечественных кагоров, массандровский — оригинальнейший.

Между прочим, группа краснодарских кагоров также на грани христианско-исламского мира — на Кавказе.

Не то — мусульманские кагоры. Речь идет об азербайджанском «Араплы» и узбекском кагоре. В них — сладость и истома, заизюмленная нежность, ароматная пряность и тонкий искус. Это — Пророческое вино, ибо Иисус для мусульманина Исса — всего лишь пророк, один из трех великих пророков (Муса, Исса и Магомет).

Божественное вино отличается от Пророческого, как и Бог от Боговдохновенного пророка, как Божественный Логос отличается от Пророческого глагола. Нельзя пренебрегать ни тем, ни другим, но есть и грань, заметная даже во вкусе: мусульманские кагоры не имеют той вкусовой глубины и бездны, какой обладают христианские, хотя все кагоры взывают к миру и согласию между соседями по религии и территории.

Освященный кагор называют церковным. Глупо видеть кагор на одном прилавке с разными ценами; когда церковный стоит дороже обычного кагора, то начинаешь подозревать церковь в стяжательстве, когда дешевле — то в богохульстве, а скорей всего дело в невежестве виноторговцев.

Нас мало должно интересовать, как делается кагор — это тайна мастерства виноделов-профессионалов. Нам гораздо важней знать, как его пить.

Потребление кагора весьма специфично. Это вовсе не напиток любви, и пить его с любимой — достаточно нелепо. Но если в вашем доме праздник, особенно, если это религиозный праздник, то кагор — непременное украшение стола, прежде всего, конечно, пасхальной трапезы.

Раннее солнце заиграло весенним небом, грозная и великая пасхальная ночь с крестным ходом позади. Трижды мы все вместе обошли храм и не нашли тела Христа; мы испытываем сильнейшее литургическое потрясение потери Бога, несколько мгновений мы проводим в этой страшной и горькой потерянности, пока до нас не доходит светлая и радостная мысль — раз тела нет, значит Он — вознесен и воскрес. И мы ликуем «Христос воскресе, смертию смерть поправ!» Мы поем эту мысль все радостней, все убежденней в ее истинности и, возвышенные ею, начинаем различать в самих себе и в окружающих отсвет бессмертия Христа, отсвет Его победы над смертью, мы начинаем ощущать, что и в нас есть малая доля бессмертия и что эта малая доля — наша душа, принадлежащая Христу и составляющая малую толику Его великой души.

Обремененные этой великой мыслью мы возвращаемся домой и, дождавшись утра, приступаем к жертвенной трапезе — куличи, красные крашеные яйца, творожная пасха, зерна в меду, мясо и — кагор. Мы говорим друг другу «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» и троекратно целуемся в знак согласия с этой радостной вестью. Мы пьем кагор и с ним впитываем в себя капельку крови Воскресшего.

Кагор — вино причащения, и потому чайная ложка кагора из рук священника — ритуал.

Кагор пьют, когда болеют. Небольшими дозами или горячим. Кагор помогает при простудах, желудочных болезнях и в более опасных для жизни случаях.

Кагор уместен на тесном семейном торжестве по случаю дня рождения или именин. Кагор пьют и на поминках, и поминаниях. В кагоре больше ритуального, чем хмельного, и потому даже маленького глотка достаточно, чтобы почувствовать возвышенную легкость этого вина.

Когда мы пьем кагор, мы должны помнить, что этим действием мы поддерживаем завет Христа и Его надежду выпить с нами — «на новом небе и новой земле»: «Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего» (Мф. 25.29, Мк. 14.25, Лк. 14.16).

Сиреневый туман

Мы сидим на берегу нежного Салгира, и тихие светлые струи сбегают по камням романтичной мелодией песни из нашей далекой молодости; сквозь кисею распускающихся тополей и ив плывет сиреневый туман; издалека слышны вокзальные звуки; и на дне бокала плещется легкий и томный яд «Пино-гри Ай Даниль», уносящий очарованную душу к вышним и дальним. Космос раздвигает границы своей красоты и разворачивает перед нами все величие замысла мироздания. Аромат вина рождает удивительные и медленные слова, достойные прерываемой ими возвышенной тишины.

Эти беглые строки о гордости отечественного виноделия — о винах Массандры. В конце XIX века Уделы взяли на себя опеку над группой винодельческих хозяйств вблизи Ялты, объединив таким образом лучших людей, лучшие виноградники, лучшие коллекции Крыма. Этот важный шаг стал одним из факторов мирового развития виноделия. После него Россия впервые заговорила на винном форуме и вошла в это сообщество уже не как потребитель, а как своеобразнейший член мирового производства.

Этот шаг имел свою, весьма любопытную и затейливую предысторию и полное перипетий продолжение.

История крымского виноделия

Культура винограда и вина в Крыму началась еще при тавро-скифах по долинам рек Бельбек и Кача, но достоверно с IV века до Рождества Христова. В районе Херсонеса Таврического археологи нашли каменную стеллу с благодарностью города местному виноделу: «Народ почтил статуей Агаксила, размножившего виноградники на равнине». По-видимому, культура виноделия зародилась и в Херсонесе, и в Сугдее (нынешний Судак) более или менее одновременно и независимо друг от друга. При раскопках Мирмикея (близ Керчи) и Таршаки (нынешний Камыш-Бурун) были найдены остатки античных виноделен примерно того же периода. Греческие колонисты воспроизводили всю греческую культуру целиком, поэтому можно предполагать, что тогда в Крыму преобладали красные столовые вина. Сурожские вина были особой статьей торговли греков со славянскими народами, более ценившими светлые сладкие вина. Тех вин изведать не удалось никому из наших современников, но думаю, что они были восхитительно примитивны и также отличались от нынешних, как наскальная живопись от «Черного квадрата» Малевича. В них было больше от Бога, чем от человека, хотя до сих пор виноделие — совместное производство Бога и человека, как, кстати, и любое другое дело.

Судя по всему, виноделие здесь процветало, несмотря на бурную историю края и превращение Крыма в перекресток мировых коммуникаций и переселений: с Вавилонского плена в Крыму живут караимы, семь веков просуществовал Хазарский каганат, дважды притекали сюда вестготты, Византия и Генуя вели непрерывную борьбу за благодатный полуостров, великий и древний Шелковый путь проходил через Сугдею.

Спустя почти полторы тысячи лет князь Владимир принимает в Крыму крещение по Византийскому (греческому) обряду в известной мере под очарованием крымского вина. Отсюда и после того стала крылатой княжеская фраза о том, что на Руси питие веселие бысть.

В XVII веке в Москве шла бойкая винная торговля в Сурожском (Сурож — нынешний Судак) торговом ряду. Хорошо шло у бояр и церковных иерархов рейнское и токайское, греческое и кипрское, романея и фряжское, но сладостные сурожские были самыми-самыми… Неистовый протопоп Аввакум сильно гневался на своих коллег за чревоугодие и винолюбие.

Крымские татары, несмотря на запрет в Коране, не стали истреблять и уничтожать виноделие. Сами татары обратили свое внимание прежде всего на столовые сорта винограда, но и виноделие им было не чуждо. От них пошла традиция тончайшей сладости крымских вин, их женственных и томных ароматов. Генуэзцы и греки продолжали не только местные традиции, но благодаря оживленному обмену вывели новые сорта и технологии — Крым никогда не был затрапезной периферией средиземноморского виноделия. Многовековое соседство мусульман, христиан и иудеев привело к тому, что Крым стал образцом мира. Общие святыни объединяли христиан и мусульман — и те, и другие почитали икону Богородицы в Успенском скальном монастыре в Бахчисарае, всем приносил отраду и исцеление источник святых бессребренников Козьмы и Дамиана в истоках Альмы, открытый этими знаменитыми римскими лекарями еще во II веке; крымское вино пили все — это лишь несколько примеров добрососедства. Крым так прекрасен, что разрушать его войнами и распрями было нелепо. Недалеко от Судака, в большом селе, неуклюже названном при советской власти Приветным, жил небольшой этнос — смесь генуэзцев с крымскими татарами. Село было знаменито вином и смелостью, непокорностью, свободолюбием людей. Они так и не поддались коллективизации и были раскулачены (уничтожены) целиком, всем селом.

Массандра до Уделов

После передачи Крыма Российской империи по Кучук-Кайнаджирскому миру (одним из условий этого мира являлся, между прочим, пункт о том, что Россия не имеет права передачи Крыма третьей стороне) виноделие пришло в упадок из-за неудачных административных решений. Почему-то было решено, что христианам опасно жить в соседстве с мусульманами — и десятки тысяч греков и генуэзцев были «бережно» переселены в окрестности Мариуполя, где до сих пор сохранился греческий топоним «Марсандра».

Удивительно, как быстро природа умеет забывать дела человеческие, спустя всего 15 лет после переселения греков и генуэзцев из Крыма, уже в 1793–94 годах академик Паллас описывает Массандру как дикое и непролазное урочище.

Точно также некогда благодатнейшая и плодороднейшая Байдарская долина, славившаяся своими виноградниками и садами, тутом, табаками Дюбек и Американ, хлопчатником и бахчами, ныне — почти незаселенная пустыня с жалкими посевами какого-то зерна и картошки. Живущие здесь люди — чужаки, мучающиеся и страдающие, как страдают подобные им где-нибудь на БАМе или в таймырской тундре.

Первым владельцем Массандры, угрюмой разоренной деревушки на некомфортном северо-восточном склоне, стал М. С. Смирнов, по непонятным соображениям назвавший свое владение «Богоданной дачей». В 1811 году дача отошла к казне. Существует также версия, что первой владелицей была С. Потоцкая, впоследствии Браницкая, подарившая Массандру своему зятю графу М. С. Воронцову.

Культура виноградарства и виноделия начала восстанавливаться в первые десятилетия XIX века благодаря усилиям графа М. С. Воронцова и других деятелей. Граф М. С. Воронцов скупал у местных крестьян и помещиков виноград на вино, обучал их цивилизованным приемам виноделия, развел образцовые виноградные плантации.

Существует в мире четыре социо-исторических типа виноделия (по-научному — ампелогенеза):

• начальный — в Средиземноморье, в самом широком смысле этого географического понятия (в Колхиде, точнее, Кахетии, возникли первые два независимых очага виноделия); эти первородные вина Эллады, Египта, Кипра, Крита, Италии, Сицилии, Пиренейского полуострова, Финикии, Карфагена, Сирии и Палестины отличались античной, классической простотой и выразительностью;

• христианский — виноделие вместе с христианством и, прежде всего, монастырями возникло во Франции и Германии, в Венгрии и Чехии, в Молдавии и Румынии; монахи имели дело с вечностью, а потому не спеша и без суеты творили вина, задавшие все мировые стандарты и ассортимент;

• «барский» — то есть как некая барская затея и желание людей достаточных и благородных иметь у себя собственные вина. Эти вина отличаются затейливостью, прихотливостью, а также изощренной мозаичностью и малотиражностью и отсутствием интереса к винной торговле;

• колонистские вина, создаваемые колонистами, например, выходцами из Италии, Испании, Греции, Франции и Германии, то есть стран традиционного европейского виноделия, в новых странах — Калифорнии, Чили, Южной Африке, Австралии. Сюда же, вероятно, надо отнести китайские и другие восточные вина.

Крымские вина — уникальный букет всех четырех типов виноделия.

Изобретение французского монаха-доминиканца дона Пьера Периньона, сделанное им во второй половине XVIII века, — шампанское вино, быстро вошло в моду и нашло своих сторонников и адептов повсеместно, в том числе и в России. Первые «пенистые» вина в России возникли в имении академика Палласа в Судаке в 1799 году. В 1822–28 годах Судакское училище виноделия давало 105 дкл вина «на манер шампанского». В 1846 году г-н Крич получает в Симферополе серебряную медаль за «пенистое вино» Судакской долины. В это же время шампанское «Ай-Даниль» графа М. С. Воронцова приобретает широкую известность, процветает и фирма шампанских вин г-на Петриченко.

В 1804 году в Судаке открывается первое училище, в 1824 году — второе (в урочище Магарач, ныне это всемирно-известный институт виноградарства и виноделия). Завозятся сорта винограда из Италии, Испании, Франции. После долгих усилий прививается лоза Совиньон, Бастардо, Алеатико и другие общеевропейские сорта.

История Массандры как Удельного владения

В 1889 году Уделы скупают Массандру и Ай-Даниль. С этого началась история формирования Массандры, официальное открытие которой состоялось в 1897 году, в бархатный сезон (апрель-май), когда двор, переезжая вместе с царской семьей из Петербурга в Крым, сменял меховые одежды на бархатные — в Крыму в это время еще свежо. Летние месяцы в Крыму назывались до революции ситцевым сезоном, а сентябрь — плисовым, потому что в сентябре, после Макарьевской и других ярмарок, сюда съезжалось купечество. За год до этого открылся быстро ставший знаменитым Массандровский завод — уникальное инженерное сооружение с огромными подвалами, уходящими в глубокие недра горного склона, просторными солнечными площадками для мадер и хересов. Спроектировал этот завод мощностью 1 миллион бутылок и 400 тысяч дкл вина инженер Дитрих, закончил строительство инженер Чагин. 7 туннелей, каждый по 150 метров, уходят от общей галереи на глубину до 53 м. Строительство заняло три года.

В 1892 году Уделы приглашают на должность управляющего Массандрой сорокасемилетнего князя Льва Сергеевича Голицына.

Князь Л. С. Голицын

Его сиятельство князь Лев Сергеевич Голицын родился в 1845 году в Польше. Окончив Сорбонну и Московский университет, он в своем крымском имении Новый Свет занялся созданием отечественных игристых вин.

Это удалось ему в полной мере — на Всемирной выставке в Париже в 1900 году игристое «Новый Свет», тиража 1899-го урожая, стало быть, 1895 года, впервые завоевывает «Гран-При», а Лев Сергеевич получает среди профессионалов неофициальный и почетный титул «князь экспертов». Новосветское шампанское встало на одну доску с «Поммери», «Моэт», «Мадам Клико» и другими французскими марками-шедеврами.

Включив в царское предприятие свой Новый Свет, князь Л. С. Голицын энергично взялся за развитие Массандры. Через 4 года 29 десятин виноградников превратились в 52,3 десятины, а урожайность выросла со 139 до 166 дкл вина с десятины.

Первыми массандровскими винами стали:

• в собственно Массандре — Рислинг № 61 (столовое), Портвейн № 81 (красное купажное), Мускат № 35;

• в Ливадии — Каберне № 40 (столовое), Портвейн № 80 (красный, каберне), Мускат № 85;

• в Ай-Даниле — Бордо № 43, Токай № 85.

В 1904 году усилиями князя Голицына у принца Мюрата прикупается имение Кучук-Ламбат (теперь это совхоз «Таврия»), виноградники увеличиваются до 267 десятин, строятся подвалы в Ай-Даниле, Ливадии, Ореанде. Голицына более всего заботят элитные сорта, а не массовый сбыт. Им же осваивается Абрау-Дюрсо и Мысхако на Кавказе и Алабашлы в Закавказье.

Царская фамилия довольно быстро охладела к крымским винным затеям, переключив свое внимание на кавказские вина. Беспокойный и неуживчивый князь Л. С. Голицын впал в опалу и немилость. Массандровские подвалы в Москве, в Трубниковском переулке, продолжают пополняться, но — без всякого интереса со стороны последнего, такого неудачного царя.

Его сиятельство князь Л. С. Голицын умер в Феодосии в 1915 году, счастливо не дождавшись разорения дела своей жизни.

До революции Массандра, в общем, процветала; местные бондари, например, достигли такого мастерства и совершенства, что клепали гигантские бочки в 1000–1500 ведер с точностью до одного стакана! (1 ведро равно 4 галлонам, один галлон равен русской четверти, в одном ведре 20 винных бутылок, отсюда и тара на двадцать бутылок вина, которое традиционно в русской виноторговле шло на ведра.)

Технология крымских десертных вин со времен графа Воронцова такова, что из молодого вина вытягивается винный спирт, которым потом разбавляют выстаившуюся винную основу. Если винодел находил отобранный винный спирт недостаточно качественным для дорогих десертных вин, он выдерживал его несколько лет в дубовых бочках — так возникла и впоследствии приобрела устойчивую славу знаменитая воронцовская старка, именуемая ныне «Коньяк „Ай-Петри“» и продаваемая по ценам, недоступным даже для самого графа Воронцова, что не мешает безбожно подделывать этот напиток.

Некоммерческий, культурный характер Массандры подчеркивался двумя обстоятельствами:

Массандра никогда не конкурировала с соседними частными предприятиями, процветавшими своими винами, такими например, как вино «Алушта» г-на Полякова, «Магарач», и со знаменитыми подвалами шипучих вин в Инкермане, ныне «Золотая балка».

Массандра скупала вино у частных лиц и перерабатывала его на своих заводах в дивные марочные и коллекционные сорта; таким образом мелкие производители становились причастными к царским изысканным винам, цены на которые, кстати, были умеренны и доступны хотя бы по праздникам практически всем слоям общества, включая мелкую интеллигенцию и служилый люд.

Последняя точка в этой славной истории была поставлена при бароне Врангеле, который хотел, не разворачивая знамен и маршей против Москвы, превратить Крым в образцовый фрагмент России, чтобы все увидели: русские могут наладить и обустроить жизнь наилучшим образом. Реформам и надеждам миролюбивого генерала не удалось сбыться. Началась кровавая и жестокая вакханалия…

Первое разорение

С крымскими винами поступили точно так же, как с библиотеками, собраниями картин, редкими коллекциями: их собрали в одном месте и объявили «достоянием народа», который не то, чтобы пользоваться, — знать не знал и в глаза не видел этого «достояния».

Массандровские подвалы в 1920 году похоронили в себе вина из многих частных коллекций, в том числе графа М. С. Воронцова и князя Л. С. Голицына. Из графской коллекции поступило самое старое в сегодняшней коллекции вино — «Херес де ла Фронтера» 1775 года (оставалось в 1993 году всего семь бутылок), вместе с этим патриархом поступили и другие хересы урожаев вплоть до 1848 года, а также «Саперави» 1888 года. Из княжеских подвалов вывезли «Седьмое небо», вина из алтайских медов, ливадийские «Мускаты» (№ 385 и 35), черный и розовый, «Токай», «Кагор», «Мадеру» (№ 83 и 31), «Портвейны» 1889–90 годов (№ 381 и 32), «Каберне,» «Рислинг», «Семильон», шампанские — старое французское, испанское и германское. Голицынская коллекция насчитывала около получетверти миллиона бутылок…

Советская власть — это есть что угодно минус хозяйство, особенно сельское. Дело не только в чудовищных экспериментах и ошибках. Дело еще и в плановости и отчетности. Строго по Апокалипсису: «и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела» (Откр. 8:7). Коснулась бесхозность и Крыма. Встречаю как-то небольшую овечью отару над Бахчисараем. Разговорились с пастухом. Приехал морячок с Дальнего Востока умирать от неведомой легочной болезни, со скуки завел овечку. Потом двух. Скоро образовалась отара в 30–40 голов. О смерти и болезни забыл давно.

— С кормами как?

— Замечательно! Колхоз-то разогнали, а все по-старому: весной они здесь зерно посеют, а осенью убирать приходят, если что есть убирать. Овечки мои — то травку, то зерно, то травку, то зерно, да и на зиму заготавливаю — все равно пропадает.

Бывший председатель колхоза, а ныне просто «хозяин», запрещает местным жителям выращивать табак, вино на виноград: боится, что разбогатеют и станут непослушными.

А в Массандре… в Массандре, помимо виноградников и винных заводов, были сады: семечковые, косточковые, ореховые, были замечательные ягодники, была и своя переработка плодов, фруктов, ягод и орехов на соки, сиропы, компоты, сладости. Знаменитый кандиль-синап, незабвенный компот из белой черешни, крымский миндаль и каперсы для солянки, где вы? Ни садов, ни ягодников, ни ореховых рощ — Крым теперь в хозяйственном запустении, а Массандра, кроме вина, ничего уже не производит, на нет свели хозяйство…

Микоян и Сталин

Придворный шеф-повар и кравчий сталинского двора Микоян (в 1956 году в Венгрии он доказал всему миру, что может не только лихо танцевать лезгинку, произносить тосты и быть тамадой, но еще и классно давить танками людей) обладал типичной для представителей партийной элиты шизофренией сознания. В 1936 году им были подготовлены и протащены решения ЦК ВКП(б) о развитии виноградарства и виноделия в Крыму и Грузии и о создании всесоюзной здравницы в Крыму.

На узкую полосу Южного берега Крыма обрушилось сразу два счастья, к великому и горькому сожалению всех, взаимоисключающие друг друга. С одной стороны, было понастроено огромное количество «койко-мест» больничного типа, со строгим режимом питания, сна и развлечений (бег в мешках, экскурсии, лежание на открытом солнце, стояние в очередях). Здоровье в стране голодающего социализма измерялось на килограммы привеса и обставлялось строгими запретами: не курить, не пить, не болтать, не рвать, не ходить, не уединяться, спать сугубо членораздельно. С другой стороны — интенсивное развитие виноделия.

Возник парадокс: огромные толпы жаждущих и страждущих любви, приключений и развлечений вынуждены пить чай с бромом, минеральную воду и снотворные микстуры. Винная торговля в Крыму имеет практически те же формы и размеры, что и на Чукотке, а вся продукция Массандры распределяется Москвой и оседает в принудительном порядке не там, где есть спрос, а более или менее равномерно по поголовью населения. Внутренний, региональный рынок вина здесь, в винном раю, так и не сложился. Основная масса «оздоровляющихся» предпочитала накачиваться привычной водкой из тумбочки или чемодана под койкой, лишь богема и более или менее творческие интеллигенты ценили местные вина и у себя дома, и в Крыму. Эта же пресловутая прослойка любила внутренний и потаенный Крым, вдалеке от столпившихся тел очередников и сгрудившихся чуть не штабелями пляжных организмов.

Программы развития Крыма, противоречащие друг другу, порождали достаточно уродливую инфраструктуру, но вместе с тем и особый романтизм крымских каникул. Люди рожали детей где угодно, но зачинать их предпочитали в Крыму, романтической ночью, на пляже, под окрики милиции и пограничные прожектора, в кустах или на больничных койках санаториев, с бутылкой муската или шампанского. Эмигрируя или будучи изгнанными, они уносили с собой ненависть и презрение к местам своего проживания, где их преследовали, травили, публично издевались. Но с нежностью вспоминали напоенные полузапретной романтикой звездные и томно-жаркие крымские горы. Это настолько сильно, что Василий Аксенов, например, перенес реальные события оккупации Латвии на «Остров Крым».

Прославился юркий нарком не только московской микояновской колбасой. В 1931 году он начал лихую распродажу шедевров Эрмитажа по бросовым ценам. От царских долгов отказались, но ценности восприняли как свои. Вот как он объяснял опешившим от неслыханно низкой цены полотна кисти Леонардо да Винчи американцам: «Конечно, в один прекрасный день революция произойдет и у вас, и тогда мы заберем картину назад. Так что, по существу, мы вам ее передаем лишь во временное пользование».

Не стало Сталина и Микояна, который, кстати, после смерти хозяина как-то быстро забросил свои кулинарно-гастрономические функции при дворе людоеда, а идеология массового оздоровления и всесоюзного виноделия сохранялась. Крымский партийный лидер Багров в начале 90-х годов все еще продолжал строить планы на десятки миллионов отдыхающих голодранцев.

Я это сильное словечко не случайно употребил. И дело вовсе не только в бедности людей, но и в непритязательности их вкусов.

Возвращаюсь как-то из Крыма, во всех углах купе СВ припрятаны изысканные вина (украинская таможня по жадности переплюнет любую бразильскую), и сосед мой, полковник КГБ, рассказывает:

— Ехал отдыхать в Крым, в Партенит, а по старому, во Фрунзенское. Хоть и по путевке, но боялся — вдруг миллиона не хватит? В первый же вечер, по традиции, собрались соседи обмыть приезд новенького. Ну, естественно, водочка, пивко. Смотрю, мужики какими-то сухариками закусывают. Попробовал — солененькие, аккурат под пиво. Спрашиваю: «Что это?» — «Педигрипал, импортный сухой собачий корм» — «Почем куль?» — и после их ответа, я понял, что мне миллиона за глаза хватит.

Зачем им «Бастардо» или «Кокур»?

Корнет необоленский

«Корнет», «Надежда» — эти шампанские вина уже давно мелькают на московских прилавках. Кто-то их покупает, раз мелькают. Я — никогда. Знаем мы эти «шампанские». Нет уж, лучше переплатить, но пить импортное, из Судака или севастопольской Золотой Балки, на худой конец, Артемовское. Конечно, есть отечественное Абрау-Дюрсо, все того же неистового князя Льва Голицына (он, хоть и русский, а для нас, за дальностью эпох — дальше иностранца и вполне в одном ряду с Доном Периньоном и вдовой Клико), но я предпочитаю крымские или криковские, из Молдавии.

А тут мне привезли в презент этого самого «Корнета». Деваться некуда, пришлось выпить. Конечно, это не «Три пиявки» Очаковского винкомбината — там чисто дрожжевой напиток, который хорош только для выведения угрей в раннем возрасте. То есть, пить «Корнет» вполне можно: только придирчивый и капризный любитель шампанского улавливает: что-то здесь не так, не то, какая-то технологическая неувязка, неточность, как запятая перед «как» — то ставить, то не ставить, сомнение берет всякий раз.

Я повертел бутылку: даты урожая нет, на этикетке всякая мура написана, вебсайт дан, глянул и на вебсайт: убого, как «храните деньги в сберегательной кассе», полно ошибок и рассчитано только на хмурых оптовиков, ничего для нас, развеселой и разбитной розничной братии. А оптовик, он ведь, может, и не пьет шампанское, он, может, привык, как и все оптовики, «Абсолют» жрать безразмерно.

И только после долгих исканий и ползаний по Интернету я обнаружил, что завод был открыт в Москве на базе имевшихся винно-водочных мощностей в 1942 году.

Что такое 1942 год?

Весной Сталин, спасая свою шкуру, начал тайные сепаратные переговоры с Гитлером об окончании восточной кампании, объединении сил двух диктатур и нанесении красно-коричневого удара по Англии и Америке. Все лето на всех фронтах было затишье — в ожидании результатов переговоров.

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы не двурушничал. Летнюю передышку он использовал для налаживания эвакуированных производств на Востоке, а также для создания силами КГБ и верного помощника КГБ комсомола диверсионно-подрывной сети в тылу немцев, на оккупированных территориях Белоруссии, Украины и Западной России. Осенью эта партизанская сеть была создана и даже начала действовать.

Что, по-видимому, и послужило одной из причин срыва сепаратных переговоров. К концу 1942 года немцы опять начали массированное наступление и достигли Нижней Волги в районе Сталинграда. Исход войны стал совершенно непредсказуем.

В этой ситуации кажется совершенно невероятным и необъяснимым как, зачем и почему в Москве, откуда эвакуировалась не только вся, почти вся промышленность, но также ВУЗы, наука, искусства, бюрократия, правительство и население, вдруг понадобился завод шампанских вин.

Все мои запросы — по телефону и электронной почтой — заводом были оставлены втуне. Поэтому дальнейшие рассуждения — всего лишь гипотеза, не более того.

Гипотеза № 1.

На Арбате, в Трубниковском переулке, в огромных подвалах хранилась коллекция массандровских вин, прежде всего шампанских, принадлежавшая министерству Уделов Его императорского Величества. Ныне это ведомство называется не то Администрацией президента, не то Управделами его же. По панической дурости эту коллекцию могли использовать в производственных целях.

Гипотеза № 2.

Эта коллекция, сама ли по себе, либо вкупе с московской, и стала экспериментальным материалом для освоения шампанских технологий в грозных условиях войны.

Умельцами наша страна всегда славилась, особенно, если в затылок дышит взведенный курок.

Не про вино, но про тогдашние советские технологии существует такая байка.

На одном очень оборонном заводе должны были варить броню для нового танка. Бились-бились, а процесс в гальванике не идет. Осталась последняя ночь — утром либо броня, либо расстрел. Отчаявшийся главный инженер в сердцах плюнул в гальваническую ванну — и процесс пошел! Сколько потом ни пытались синтезировать чудо-слюну — ничего не получалось. Уж и война прошла, и еще два десятка лет, а инженер все плевал в гальванику, пока не помер. Но — времена изменились, и научились делать другую броню, из других подручных средств.

Так и с винами.

Скорей всего, приказали умельцам раскрыть секрет шампанских и наладить производство в сжатые до боли сроки. Патронов и бутылок, как всегда, не жалеть.

И не пожалели. И сделали. И получилось очень похоже.

Прошло уже более шестидесяти лет, а мы все пьем это шампанское, такое похожее на настоящее. И только самые придирчивые и капризные недоверчиво и дотошно крутят бокалы и бутылки. А чего их вертеть, если налито?

50-летие Массандры

Послевоенный угар победы над собственным другом Гитлером Сталин праздновал пышно: страна истекала кровью и водкой, а ночной бред великого параноика претворялся в подземные дворцы метро и высотные здания, в каналы и лесополосы.

В 1947 году в честь 50-летия Массандры на Тверской, в самом ее начале, открывается магазин «Российские вина»; внутри почти храмовое убранство — пейзажи Южного берега Крыма, выполненные в лучших традициях сю-сю-реализма. В подвале шикарный дегустационный зал, демонстрирующий достижения Массандры пролетариям всех стран и приглашенным буржуям. Несколько лет спустя открылся на ВСХВ павильон «Виноградарство и виноделие» с дегустационным залом, где Массандра была безусловным лидером.

Теперь на Тверской — магазин «Марочные вина», отдел магазина «Диета». Подвал с фресками заброшен и залит водой, витрины и полки заполнены итальянскими винами и ликерами, «Кампари» и «Мартини», чаями и коробками из-под чая. Стоит здесь и «Массандра»…

Егоров

Александр Александрович Егоров родился в 1874 году. 23 лет от роду, молодой ботаник и выпускник Московского университета устраивается рабочим на винный завод в Абрау-Дюрсо, что под Новороссийском, затем полгода работает в Массандре, откуда направляется князем Л. С. Голицыным в Грузию. Здесь проходят первые 25 лет его самостоятельной деятельности винодела. Работая на заводах № 1 и № 2 Самтреста, он создает такие шедевры как «Цинандали», «Напареули», «Мукузани,» «Телави». Им же создается промышленное виноделие Нагорного Карабаха в ходе десятилетнего опыта работы в Азербайджане.

После постановления ЦК ВКП(б) 1936 года о создании объединения «Массандра» (от Фороса до Судака) Микоян вызывает из Баку Егорова и ставит его главным виноделом огромного предприятия. Здесь А. А. Егоров проработал еще 33 года, умер 1 мая 1969 года, в почете и с неизменной мадерой «Серсиаль» в стакане, прожив 94 года. Его именем названа улица, ведущая от троллейбусной линии Симферополь — Ялта к головному заводу в Массандре.

А. А. Егоров — автор «Пино гри Ай-Даниль» и белого муската «Красный Камень». Это — самое знаменитое вино в мире. При Егорове ассортимент массандровских вин расширился с 24 до 44 наименований, и им же были даны научные обоснования многих «магических» процессов виноделия и разработана классификация крымских вин.

Новое разорение

Главный агроном закарпатского винсовхоза «Береговский» в 1988 году, рассказывая о бедствиях и порухах, нанесенных виноделию Горбачевым и Лигачевым, вспомнил и своего друга, директора ялтинского «Магарача», одного из крупнейших мировых авторитетов в виноделии Голодригу. Агроном отвернулся к окну, и я увидел в его глазах слезы. Голодрига повесился на бетонной опоре виноградника, не желая превращать свой институт виноградарства и виноделия в институт «винограда и продуктов его переработки», как того требовала партия в лице Горбачева и Лигачева и ее лизоблюды, прежде всего некий Багров, первый секретарь крымского обкома партии, а ныне ректор Крымского университета; ни один волос ни с одной номенклатурной головы не пал. Погиб великий винодел, ученый с мировым именем, по Массандре был нанесен сокрушительный удар, от которого она так и не оправилась: на несколько лет ее лишили основной сырьевой базы — восточных виноградников Судака, Раздольного, Приветного, Малореченского и Веселого. Столовые сорта стали интенсивно вытеснять технические, пошла-поехала «перестройка», точно названная в анекдотах «дебилдингом». Если конец «счастливой эпохи» Брежнева был ознаменован рекордно высоким урожаем 1982 года, то новую дурь природа встретила рекордно низким урожаем 1987 года…

В недрах КПСС вынашивался план полного уничтожения табачной промышленности вслед за виноделием. Стояли за этими «антиникотиновой» и «антиалкогольной» кампаниями весьма мрачные фигуры из КГБ, в частности, Алиев, а за кулисами КГБ и ЦК — скорей всего, международные или отечественные наркобароны… Не успели…

Рыночное разорение

В «рынок» «Массандра» стала входить разоренной и никак не подготовленной, в полной дезориентации и с потерей всех налаженных связей. Ориентация на СССР и на рынок СЭВ с исчезновением и того, и другого сыграли дурную шутку — нищая Украина никак не может поглотить даже резко сократившийся объем производимых «Массандрой» вин.

К тому же, в объединении «Массандра» собрались прекрасные дегустаторы, виноделы, биохимики, но ни одного специалиста по маркетингу, рекламе, современному менеджменту. Пошли чудовищные, с точки зрения нормального продвижения товара на рынок, ошибки.

Надо заметить, что первоначально большинство в рыночной экономике восприняло только вседозволенность и полное отсутствие совести. Тяжело в этом признаваться, но «рынок» был понят именно так. Именно как распускание вожжей.

Попыталась «Массандра» закупать винные бутылки из Молдавии, а оттуда пошел брак вперемешку с нестандартом. Попытались отправить партию шампанского в Ригу. На четырех таможнях (одна украинская, две российских и одна латвийская) вино было просто разграблено алчной сворой таможенников и пограничников.

Неудачной оказалась и попытка выйти на мировой рынок через «Сотбис». Раритеты, конечно, были проданы, но ведь это единичные экземпляры бутылок. Тратить же на рекламу не из чего. Стали продавать партии старинных вин, оправдывая пополнением новыми поступлениями. Но ведь это все равно, что менять генералов на рядовых; современные вина будут стоить столько, сколько сейчас старые, но не сегодня, а спустя столько лет, сколько этим старым винам сейчас.

Между прочим, венгерская Токайская долина, представленная на рынке «Токайским торговым домом», в схожей ситуации поступила иначе, умней и дальновидней. Венгры стали скупать по всему миру собственные вина, чтобы иметь монопольно полную коллекцию токайских. За экспортом же раритетов (к ним относится, например, «Эссенция») следит государство, установившее жесткую квоту в триста бутылочек «Эссенции» в год.

К тому же, неискушенные в public relations руководители «Массандры» обрушили на себя гнев местных жителей и украинских националистов, которые завопили о распродаже украинских культурных ценностей. При всем уважении к Бандере, мне трудно представить себе династию Романовых, князя Л. С. Голицына, графа М. С. Воронцова и других украинцами, а Крым и Массандру — вне русской культуры и истории.

Трагичной оказалась и всеукраинская практика оплаты труда натурой. Работники «Массандры» вынуждены были выйти на улицы и площади Ялты и торговать дорогими марочными и коллекционными винами, в одном ряду с редиской, сигаретами, семечками и спичками. Так были потеряны контроль за розничными ценами и ореол торжественной праздничности массандровских вин. Ныне в Крыму, Москве и Заполярье можно найти ларек, в котором стоит (!) коллекционное массандровское вино (оно должно храниться бережно и горизонтально, чтобы не обсыхала пробка), может быть даже и неподдельное, по какой-нибудь несуразно-высокой или несуразно-низкой цене, и на вопрос о том, откуда эта бутылка и эта цена, бойкая бабешка беспечно ответит: «Не мой товар. Мое дело — продать».

Воровство в «рыночных условиях» стало куда изощренней: воруют не вино, а этикетки (десять этикеток — доллар). Наклеивают этикетку на любую бурду и втюхивают приезжему шахтеру, очумевшему от стачек, или зачумленному в своей палатке «новому русскому». А современных средств защиты у «Массандры» почти нет: фирменных бутылок, фирменных пробок, фирменной тары и упаковки.

Ну и конечно, иностранные конкуренты, ведущие в России, на Украине, вообще на просторах рухнувшей эпохи активную интервенцию товаров от приличных до дряни. В этом потоке «Массандра» совсем затерялась, а попытки модернизировать дизайн этикеток привели к потере доверия у последних могикан-любителей массандровских вин. К тому же эти могикане на грани обнищания и выживания. Не до дорогих вин…

Будущее Массандры

Странная вещь история. Можно принимать какие угодно и сколько угодно всемирно-исторических решений, можно натворить сколько угодно бед и дел, а она сама отбирает, оставляет и сохраняет только то, что попадает в культуру. И все то, что кажется нам серьезным и значимым сегодня, оказывается напрочь забытым завтра, либо вспоминаемым, как милый вздор.

И еще одна странная черта истории: чем больше и лучше мы знаем прошлое, тем менее значимо для нас и недоступней будущее. Это, кстати, хорошо понимали большевики, уничтожавшие прошлое, чтобы можно было работать с будущим почти на инженерном уровне.

Именно поэтому я никогда не задумывался о будущем Массандры, но надеюсь, что она, как олицетворение крымского виноделия, будет спасена Божьим промыслом, природой, высоким профессионализмом и любовью служащих ей людей.

Пока жизнь в России и в Украине теплится на грани разума и безумия, ни о каком нормальном массовом винопитии, тем более изысканных массандровских вин, речь идти не может. Пока, слава богу, формируется местный устойчивый рынок в Крыму и элитный рынок в дорогих ресторанах и магазинах Москвы, Питера, Киева и других центров. Пиво, водка, суррогаты — вот, что доминирует сегодня на рынке.

Массандра перестала быть явным винным монополистом в Крыму. Приватизированный эстонцами «Магарач» не уступает Массандре. Разворачиваются «Золотая Балка», Инкерман, Солнечная долина. Массандре явно грозит захирение…

Коллекция крымских вин

Будучи патриотом массандровских вин, действительно выдающихся в мировой практике, назову самые знаменитые вина этой коллекции — мускат белый «Красного камня» был изобретен Александром Александровичем Егоровым, учеником князя Голицына и является самым знаменитым в мире вином. Оно награждено не только с семнадцатью международными медалями, но и имеет два золотых ромба, лучшее вино года в мире. (Всего таких ромбов было выдано сорок.) Свое пятидесятилетие я отмечал этим вином (урожай 1956 года, ровесник жены) в семейном кругу в далекой владимирской деревушке. Когда открыли бутылку, по вечернему сосновому лесу поплыл сладкий дурман, затихли собаки, и грибы почтительно сняли шляпки.

Изысканны крымские Мускатели, особенно черный, обладающий бархатным тембром крымской звездной ночи, где возвышенный звездопад дарит надежды даже самой безутешной и безответной любви.

Егорову же принадлежит «Пино гри Ай-Даниль» — десертное вино, близкое к ликерному, обладающее высшей изысканностью вкуса и самым очаровательным букетом. Несмотря на 23 % ное содержание сахара, оно не то, что не приторно — сахар в вине незаметен. Если вы зачерствели и огрубели — выпейте немного «Пино гри Ай-Даниль» — и вы влюбитесь даже в девушку с веслом!

Прекрасно крымское «Бастардо» — дважды незаконнорожденное вино. Увы, на меня оно действует, как романы Достоевского, — я заболеваю от него, схожу с ума, начинаю жить жизнью героев великого писателя.

«Черный доктор» («Кара Яким») — самое мусульманское из всех крымских вин. В нем дышит знойным покоем ночной Гурзуф. У этого вина походка пятнадцатилетней девочки-газели, с темными влажными глазами и шелком длинных волос. Для крымских татар багровый букет «Черного доктора» застит глаза слезой воспоминаний о дивном минарете Гурзуфской мечети, построенной на священной скале, где в античной древности Ифигения чуть не принесла в жертву жестокой деве Артемиде своего брата Ореста. Злая кровь Атридов сквозь тысячелетия проступает в тусклом и густом вине, сладчайшей из отрав.

Сухие крымские исключительно поэтичны. Как-то с замечательным крымским астрономом Владимирским мы сидели у него в квартире, потягивали то соломенный «Совиньон», то с хвойной зеленцой «Пино», смотрели коллекцию его картин, читали стихи.

Я, по обыкновению, декламировал Бродского:

Понт шумит за черной изгородью пиний.

Чье-то судно с ветром борется у мыса.

На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.

Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

Мы одновременно глянули в балконное окно. На далеком, яростно синем горизонте какой-то парус с борением входил в Севастопольскую бухту, в курчавом кипарисе лениво шебуршала пернатая тварь, небо разомлело от третьего стакана, а вечно пьяный горный ветерок звал в никуда, в просторы, выси и невесомости. Все было, как при Плинии Старшем и Бродском…

Красный портвейн «Ливадия» — пока самое дорогое из наших вин. На аукционе «Сотбис» в 1990 году две бутылки этого вина урожая 1891 года (дегустационная оценка 10 баллов! Выше только это же вино урожая 1892 года — +10 баллов) были проданы по 5200 фунтов стерлингов каждая. Вечернее вино, даже ночное. Впрочем, все крымские десертные и крепленые вина предназначены для любви и ночного сокровенного свидания. Это вино идет исключительно на десерт и закусывать его можно только медленным танцем и щебетом признаний.

Мускатное шампанское, хоть и не массандровское, его делают на Инкерманском заводе под Севастополем, но без него Южный Крым — южный крым. Как-то я работал в Симферополе, а на заработанные деньги снял жене номер в Гурзуфе, в санатории им. Пушкина. На уикенд я приехал к ней. Мы устлали постель свежими лепестками роз, пили мускатное шампанское, заедали огромными маслинами и тяжелым виноградом, а перед нами стоял мираж гурзуфского пейзажа и звучал концерт для звезд с луною. И тихо шипело мускатным прибоем море.

Мускатное шампанское даже новых русских хищниц делает ласковыми и ручными.

Крымское белое «Верхний Мартьян» урожаев 1944 и 1945 годов получило высшую оценку для молодых сухих вин — 8 баллов, этот рекорд не побит до сих пор.

Мадера 1903 года получила в свое время оценку 9,3 балла и это также рекорд для мадеры, «женского коньяка», который все-таки предпочитают пить мужчины.

Шампанские Нового Света — достижение другого выдающегося отечественного винодела, князя Льва Сергеевича Голицына. Игристое «Новый Свет» тиража 1899 года завоевало Гран При на Всемирной выставке в Париже.

Крымские «Токаи», по признанию венгров, не хуже токайских «Токаев», но так далеко ушли от них, что не узнаваемы. Вообще Крым при интродукции европейской лозы так сильно изменяет изначальные особенности вин, что узнать их — задача сложная. Это касается и «Кагоров» и «Алеатико» и многих других вин, прописавшихся на клочковатых виноградниках Крыма.

Надо заметить, что качество крымского вина легко читается в его названии: чем точнее название, тем лучше вино. Вот тот же красный портвейн совхоза «Ливадия»: в удачные годы он называется «Ливадия», в средние по урожаю и качеству — «Южнобережный», а в редкие неудачные годы — просто «Крымский». В катастрофически неудачные годы его, вероятно, должны были назвать «Советским Красным Портвейном».

В двадцатые годы однажды и совершенно случайно одно из крымских вин приобрело аромат полевой ромашки. Этот уникальный случай больше не повторился.

Бархатисты (чуть не на ощупь и зримо) черный и розовый мускатель.

Красным сухим вином «Алушта» можно лечить чуть не половину болезней, но прежде всего — желудочные заболевания, анемию и белокровие.

Коньяк «Ай-Петри» — наследие графа Воронцова, делавшего знаменитую старку из винных спиртов. Коньяк этот выдает себя с головой не только на вкус, но и ароматом, вобрав в себя лучшие букетные свойства крымских вин.

Все массандровские вина родовым образом объединены общим букетом, настоянном на любви и романтике, на солнцепеке и белостенных горах, в них хранится гений этого драгоценного места, и, кажется, утопи меня в марракотовой бездне, дай вволю напиться морской соленой воды, продержи там пару сотен лет, а потом дай глоток крымского десертного вина, и я ни с чем его не спутаю и вновь оживу.

Типы дегустаций

Христос Евангелия потребляет вино или превращает воду в вино: «Сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая во оставление грехов. Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в царстве Отца Моего» (Мф. 5:28–29). Тайная Вечеря — один из самых сакральных типов дегустации.

У нас, в клубе московских географов и философов-любителей массандровских вин, сложились свои представления о том, какими должны быть винные дегустации: поэтические, музыкальные, живописные, или — кагоры разных мест производства, или — «Кокур Сурож» разных урожаев…

В русском клубе Монтерейского института иностранных исследований собралось человек тридцать, при свечах и с парой ящиков вин. Называлось это «Славянские вина и русские стихи», хотя вина были не только славянские, например, греческие и румынские, а сами стихи перемежались дегустационными предварениями и песнями — Высоцкого, Гребенщикова, «Колибри». Выпьем по крохотулечке вина, потом стихи, потом — в диссонанс или в продолжение песня, а пока разливают по следующей — рассказ о предстоящем глотке вина. Апофеозом вечера были массандровские коллекционные вина двадцати-тридцатилетнего возраста…

Разумеется, все возможные и существующие типы дегустаций описать просто невозможно. Предложим вам лишь несколько наиболее значимых (не для профессионалов, а для нас, любителей) технологий:

• гурманская дегустация одного типа вина (шампанских, мадер, портвейнов, коньяков), чтобы понять географию этого вина, совершить кругосветное путешествие с помощью кагоров, хересов, романей или токайских…

• гурманская дегустация одного и того же вина разных лет, хронологическая, но с проставлением своих оценок, чтобы потом сравнить свой, индивидуальный, вкус с профессиональным. Этот вид дегустации дает нам более тонко восприятие вина и возможность прожить историю этого, конкретного вина…

• гастрономическая дегустация — проба одного вина с разными закусками или одной закуски с разными винами — так мы сможем понять и принять своего вкуса гастрономическую стратегию винопития…

• художественная дегустация: живописная, поэтическая, драматическая, киношная, музыкальная — восхитительное погружение в мир непознанного и восторги открывающегося мира. Да, мир может открываться нам взрывом шампанского или сладостным тягучим током крепленого вина. Для меня живопись и стихи Макса Волошина, особенно его охристо-коричневые крымские акварели, не отделимы от «Кокура Сурож», «Битлы» — от джина с тоником, «Караван» Дюка Эллингтона — от виски «Белая лошадь», вторая соль-минорная соната Шопена — от мозельского, «Болеро» Равеля и «темный» Гойя — от хереса, «Письма к римскому другу» Иосифа Бродского — от красного сухого вина «Алушта» и сухой мадеры…

• дегустация-ностальгия, дегустация-воспоминание, прошибающая нас слезой и возвышенными вздохами о непоправимом и неслучившемся…

• купонная дегустация, заканчивающаяся заказом партии вина или вин…

• дегустация-подарок, дегустация-свидание, дегустация-праздник. Ведь дарим мы любимым букеты цветов, почему же нельзя подарить букет прекрасных и пышных вин?..

Клубные коллекции

Общественная жизнь — это прежде всего клубная жизнь, ощущение своей принадлежности к некоторому избранному, а потому для тебя — изысканному сообществу: кого-то тошнит от армейских компаний, а для кого-то общество отставных офицеров — последний просвет в «гражданке», кому-то претит один вид «новых русских», этих презренных тружеников капитала, но даже и они где-то тусуются вместе. И каждый такой клуб имеет свои внутренние кодексы, привилегии и традиции, в частности, традиции общения с вином, вообще — с напитками. Где-то любят беспроигрышную водку кашинского разлива, мануфактуру (рукав) и проверенный годами «Беломор», кто-то предпочитает изыск отечественного разливного пивка и русскую баню, некоторые клубы предпочитают безалкогольные напитки, но наше очень маленькое общество московских философов и географов — любителей массандровских вин — отдает предпочтение именно этим напиткам, а среди них — десертным. Что может быть бесподобней бесконечного покручивания бокала с «Пино гри Ай-Даниль» и втягивания обнищавшими докторскими степенями носами тончайших ароматов крохотного клочка божественного виноградника в предгорьях незабываемого с юности счастья.

Клубные коллекции и запасы дорогих этому клубу вин — область особого попечения, забот и гордости, тут такая жестокая конкуренция возможна только держись! Это ведь — честь клуба, общественная честь!

По дороге в рай

И вьется дорога, и бьется дорога,

По склонам, ущельям и памяти Крыма,

И слезы забытого счастья навеки

Мне застят глаза, а на горизонте…

А на горизонте, за тем поворотом?

Опять? Неужели? Но вьется дорога,

И бьется тревога: осталось немного —

И там, между дымок, сквозь мифы и слезы.

Я снова увижу: отвесные скалы,

Лазурное небо, янтарные сосны,

Столбы кипарисов, мечты и надежды,

Твое ароматное, знойное тело,

Мои неумелые робкие мысли,

И нежные строки, и тонкие губы,

И светлые волны., и капли муската,

И брызги, и солнце, светлейшее солнце

Безоблачной неги, вишневые взгляды.,

Тяжелые звезды в распахнутом небе

И тот пароходик из школьной тетрадки,

И стайка дельфинов… я мчу по дороге,

Ведущей куда-то,

Стою на пороге

Счастливого ада любви незабвенной,

Прошедшей, но вечной,

Как вечны и зримы.

Во снах и скитаньях твои переулки,

Прекрасная Ялта.

Подвиг виноделов

Эту историю мне рассказал один старый знакомый в Монтерее, а ему — другой, наверное, такой же старый, а тому совсем уже старый главный винодел Массандры Александр Александрович Егоров, большой любитель мадеры «Серсиаль», царствие небесное ему и ей, тот самый знаменитый Егоров, который умел не только тосты и байки про вина сочинять, но и самые прекрасные в мире вина придумал. Я это не к тому, что за достоверность не ручаюсь, мол, кто ж не приврет за стаканчиком, а как раз наоборот, призываю всех предыдущих пересказчиков в свидетели. История эта до удивления обычна и банальна, просто хрестоматийна, и, попади я за какие-нибудь грехи опять в среднюю школу № 437 на урок литературы к Анне Марковне, то так бы и озаглавил это сочинение на вольную тему «Евгений Онегин как типичный лишний человек первой половины XIX века и спасение массандровской коллекции как типичный подвиг советских людей в годы Великой Отечественной войны».

Ненастной осенью 1941 года немцы подошли к Севастополю и наверху было решено ничего фашистским гадам не оставлять, особенно выпивку…

Из Москвы в тихую Ялту пришел секретный приказ: что нужно — эвакуировать, что можно — спрятать, остальное — вылить и уничтожить.

Массандре к тому времени было всего пять лет, предприятие молодое, новых людей — больше половины. Политическая и военная обстановка — сложные, враги народа еще не все обнаружены, но уже поднимают свои змеиные головы, ну и так далее, все, что положено говорить перед выполнением ответственного задания сверху. Ведь обидно, в самом деле: экспроприировали частные коллекции вин мы, хранили в Массандровских подвалах мы, а пить будут — они.

Вот досталось бы немцам национальное достояние советского народа, а они, с присущей им педантичностью и наглостью, стали бы винную коллекцию разбирать, да выяснять, у кого, что и сколько было в 1921 году изъято, конфисковано и национализировано. И пошли бы вопросы: а где, к примеру, «Седьмое небо» князя Голицына? Где — его же знаменитые алтайские меды? Где старки и коньяки блистательного графа Воронцова? Ну и так далее. И не объяснишь же проклятым оккупантам и газетчикам из союзных стран, что раз народное достояние, то лучшие сыны и вожди народа им и попользовались маленько.

Что смогли — замуровали в недалеких подвалах других винзаводов, что надо — тщательно упаковали, отсортировали и приготовили к эвакуации, остальное… Воду из всех брандсбойтов и калибров пустили, семнадцатитонные бочки пооткрывали, а бутылированное просто разбивали ящиками. Старые бондари и виноделы навзрыд, а вслух — не моги, еще не все пособиики и наймиты фашизма и оголтелые шпионские диверсанты выявлены и ликвидированы, а дело военное и исполнение незамедлительное. Один, однако, трубку сунул в винный ручей, что стал вытекать из подвала, — девять градусов крепости ручей. Сахаристость, жалко, не смерил.

Дело темное, но то замурованное немцы таки вылакали: то ли сами пронюхали, где оно спрятано (что немудрено — советскую кладку, да еще наспех сделанную, от дореволюционной в любой темноте различишь), то ли кто из наших стуканул, родину и самое святое в ней предал, а может, это вообще была партизанская хитринка — упоить врага насмерть.

Пятьдесят тысяч бутылок (теперешняя цена каждой такой бутылки — по 8–10 тысяч долларов) погрузили на пароходик «Массандра» вместе с двумя сопровождающими старыми виноделами и проверенными товарищами и отправили, сказав всем для бдительности, что в Туапсе, в Новороссийск. А туда уже тов. Микояном и тов. Зотовым (тогдашним наркомом Пищепрома) уже было дано распоряжение, подписанное тов. Кагановичем, выделить два вагона для отправки особо ценного груза в Куйбышев в сопровождении.

Уже за Тихорецкой сопровождающие почувствовали неладное — вагоны их расцепили и один загнали в тупичок: война войной, а пить всем хочется. Бдительные виноделы, грозя бумагой, воссоединили свои вагоны в одном эшелоне, хотя пары ящиков и не досчитались. Шустрые ребята в Наркомате путей сообщения никогда не переводились.

Этот маневр с разъединением железнодорожники предпринимали несколько раз, однако все атаки были отбиты и, в сравнении с общим объемом, почти без потерь.

Прибыла коллекция, наконец, в эвакостолицу СССР, город Куйбышев, бывшую и будущую Самару. Тут в дело сразу вступили чекисты: груз конфисковали, сопровождающих задержали, допросили, взяли подписку о неразглашении и отпустили по миру.

Вышли те на свет божий, а куда деваться? Ни тебе документа о конфискации, ни накладной, даже подписка о неразглашении и та в органах. Пропили, скажет начальство, народное достояние, или того хуже — народное добро проспекулировали, не уберегли.

И сообразили сопровождающие позвонить тов. Микояну и тов. Зотову. Кто-то из них трубку взял.

Чекистов тех, конечно, не обезвредили, но перевели из Самары в порт Ванино обеспечивать транспорты со спецгрузом из врагов народа, хотя органы и успели распорядиться новосветскими шампанскими конца прошлого века, за которые его сиятельство князь Лев Сергеевич Голицын получил Гран При и золотую медаль на всемирной выставке в Париже в 1900 году.

В Москву правительство возвращалось, уже не расставаясь с коллекцией. Тов. Микоян и тов. Зотов лично обеспечивали сохранность народного достояния и зорко следили за правильностью его распределения между членами правительства и руководителями страны, фронта и тыла. Коллекция же была столь велика, что даже кое-что осталось и торжественно вернулось вновь в Крым. В родные массандровские подвалы.

А двух виноделов представили к правительственной награде и вручили каждому по ордену «за героическое спасение особо ценного народного достояния от немецко-фашистких оккупантов», как было записано в наградном приказе, а не от органов и железнодорожников, как оно было на самом деле.

Шампанское и игристые

В старое доброе время на первом этаже первой линии ГУМа, в центре гастронома продавалось в розлив шампанское — брют и сухое вино по 70 копеек за бокал, полусухое и полусладкое — по 75, сладкое и мускатное — по 80 копеек. Рядом — прекрасное гумовское мороженое по 20 копеек. Место было бойкое: кто обмывал покупку, кто — с девушкой, кто — на траверсе от одной питейной точки к другой, кто — просто так, из любви к прекрасному…

Шампанское имеет самую широкую ценовую гамму — от цены, чуть превышающей стоимость пустой тары, до звезд за раритеты. Собственно шампанское начинается где-то в районе $50 за бутылку.

Шампанское

Шампанское родилось в благодатной Франции, на границе с Германией, и в сравнении с большинством других вин достаточно молодо — оно родилось в XVIII веке. Идея шампанских вин принадлежит монаху-бенедиктинцу дону Пьеру Периньону. Стоит заметить, что братья-бенедиктинцы вообще оказались большими мастерами и в изготовлении, и в употреблении напитков, что еще раз свидетельствует о богоугодности виноделия и винопития.

Шампанское — купажное вино. Его делают из нескольких сортов винограда. Обычно это совиньон, алиготе, каберне — три-четыре сорта. Первый год вино зреет в бочках, потом разливается по бутылкам, бутылки хранят в подвалах и все время поворачивают, на третий год особые специалисты меняют в бутылках пробки, держа эти бутылки горлышком вниз. Как бы ни было высоко мастерство, а пролить не более семнадцати грамм удается только, если дно бутылки — глубокий конус. Когда вы покупаете шампанское, обратите внимание на дно: если оно плоское или неглубокое, шансов выпить нечто достойное у вас практически никаких. Правда, и глубокое дно — еще не полная гарантия… Забивается настоящее шампанское настоящей пробкой, обычно имеющей и фирменное тавро. Пробка должна быть из двух частей коры дуба: снаружи верхний шершавый и темный слой, в самой бутылке — светлый и гладкий. При вскрытии нижняя часть пробки мгновенно распухает основанием книзу, и назад ее уже никакие силы не загонят. Если у вас в руках бутылка, запечатанная такой пробкой, знайте — дрянь так не запечатывают.

Вскрытие производится осторожным раскачиванием пробки, желательно кисть руки обернуть полотенцем или салфеткой для гашения струи и ради безопасности дам. Некоторые пластиковые пробки приходится раскачивать так долго, что Новый год переносится в следующий часовой пояс, а бракосочетание плавно переходит в бракоразводный процесс.

Хранить шампанское надо в лежачем положении и в холоде. Над Гурзуфом есть Беседка Ветров. Там даже летом очень свежо. Ресторан, бывший в этой изящной ротонде, держал шампанское в глубокой карстовой пещере, на дне которой не таял лед.

Шампанизация — естественный процесс, который длится четыре года. Он завершается наклейкой этикетки, где указывается вид (полусухое, сухое, брют), год урожая (он должен быть не меньше четырех лет от года покупки), место производства (город и завод), могут быть также картинки, товарные знаки (на очаковском «советском шампанском» — знак «три пиявки», не знаю, что имел в виду художник), госты, коллекционность и т. п.

Шампанские

Ясно, что настоящее шампанское делают только в Шампани. Все остальные — шампанские. Но не менее прекрасна испанская «кава». Вкусны и генуэзские шампанские и вообще североитальянские вина по типу шампанского. Очень хороши германские — мозельские и рейнские по типу шампанских, недурны, хотя и не отличаются изысканностью и благородством, богемские (чешские). Без особых претензий, но и не халтура — венгерские (среди них раньше были даже очень неплохие!), греческие, болгарские, румынские и другие балканские… Нас же интересуют отечественные.

Говорить об отечественном шампанском и умолчать о князе Голицыне — грех.

Голицыным были освоены Судак в Крыму, а также Абрау-Дюрсо и Мысхако на Северном Кавказе (с 1867 г.) и Алабашлы в Азербайджане.

В стране у нас шампанская технология существует и блюдется в Новом Свете и Артеме (Украина), Абрау-Дюрсо (Северный Кавказ), в Крикове (Молдова). Одесский завод также построен более ста лет назад французами, однако, все что делается в Одессе, делается с юмором, порой, черным…

Игристые нешампанские

Здесь есть две отечественные знаменитости, и обе — красного вина. Первая — цимлянское игристое, которым купчины соблазняли разных бесприданниц и табуны цыганок; без игристого цимлянского трудно представить себе наше купечество, вальяжные вояжи по реке и наше речное пароходство, «Гусь» и «Самолет» на Волге, меж поросят с хреном и в салонах с инкрустациями красного дерева.

Вторая знаменитость — мускатное игристое Инкерманского завода в Севастополе. Сколько плодов любви было зачато бархатными крымскими ночами под этот божественный и запоминающийся на всю жизнь напиток.

Шипучие неигристые нешампанские

Уже при розливе по бокалам явственно видна суть предстоящего: шампанское льется чуть зеленоватой или хрустально чистой струей. Если из горлышка рвется в бой нечто желтоватое, напоминающее пиво, спитой чай или анализ мочи, — лучше сразу переходите к крепким напиткам, не портите себе праздник и желудок этими дрожжевыми изделиями.

Всякую беспородность с киви, черникой, чернухой, ананасами и прочими фруктами оставьте в покое и даже не беспокойтесь.

«Безалкогольное шампанское» испортит надолго вкус вашего ребенка, а в вас укрепится от соприкосновения с этим продуктом недоверие и обида на все человечество.

Сидры — это прекрасное шипучее яблочное вино, рожденное в Нормандии, на северо-востоке Франции. Говорят, англо-саксонские кленовые сидры также хороши — классикам надо верить.

«Бахчисарайские фонтаны», «Салюты» и другие плодово-выгодные шипучки — своеобразная утилизация отходов виноделия и садоводства, иногда соответствующая гостам. Непонятно, почему они стоят так дорого.

Есть «шампанские», в которых нет даже вина, но это уже область профессиональных интересов следственных органов.

Аксессуары и фурнитура

В высокие, тончайшего хрусталя, бокалы вы разливаете охлажденное во льду шампанское. Чтобы шипучий нектар не извергался на скатерть, наклоните бокал как можно больше. Важнейший акссесуар — тост. Он должен быть достаточно продолжительным, но, конечно, короче новогоднего поздравления советского или постсоветского президента.

Тост должен быть к тому же возвышенным, а не «ну, что, мужики, вздрогнули?»

Пить лучше не спеша. В бокале, если дело происходит в интимной обстановке тет-а-тет, может плавать декоративная виноградинка или кусочки горького шоколада: закон Архимеда будет поднимать их наверх, а закон всемирного тяготения — опускать на дно, и так — долго-долго, пока не иссякнет признание в любви, поцелуй или тост, потом этим «ландышем в проруби» можно и закусить.

В далекой Калифорнии, в жаркой душной долине реки Кармел можно не спеша, под маринованный лучок или шоколадку отведать изумительное миндальное шампанское, и главным акссесуаром в этом процессе будут картины импрессионистов.

На торжестве и празднестве… — на тонкий лепесток настоящего ситного, слегка тягучего и плотного, серебряным ножом намазывается вологодское масло, выработанное из кипяченых сливок, поверх — лучше серебряной ложкой, чем серебряным ножом, — накладывается свежая черная, предпочтительно зернистая, или красная икра, и чтоб никаких просветов масла, но и не толще, чем хлеб! А вот теперь отожмите лимон на икру, но не сильно, а эдак попикантней, посубтильней: пусть лимон чувствуется, но не более того. Держите это произведение в левой руке неподалеку ото рта, а шампанское — в правой. И когда последний глоток вина со вздохом проникнет в вас всей своей божественной сутью, пусть зубы ваши вопьются в изысканную нежность икры… Конечно, можно и устрицу всхлебнуть из раскрытой и облитой лимоном же раковины, можно и ложечку салата из омаров или лангустов, можно и семушку или белорыбицу, балычок, разумеется, а не тешу… категорически запрещена мануфактура рукава в кафе «Парадное».

Употребляют шампанское и в коктейлях, например, известном шампань-коблере или наших национальных коктейлях «Белый медведь» (спирт или водка с шампанским на фифти-фифти) и «Бурый медведь» (коньяк с шампанским в той же пропорции). Старик, если есть хоть малейшая возможность не делать этого, не делай: в тротиловом эквиваленте ведро «БМ» равно одной Хиросиме.

Болеро хереса

Андалусия.

Распаленные до соляной корки под распростертыми и беспощадно ясными небесами земли. Огромное устье глубоководного Гвадалквивира. Где-то вдали, по реке, — сладостная истома Севильи, коварный дон Жуан, неистощимый Фигаро, Эскамильо, поджидающий у корриды безумную в любви Кармен, нежнейшие девушки Севильского университета и нахальнейшие мальчишки и воришки, напоенный романтикой запретной роковой любви Алькасар. Мавританская вязь тончайших ароматов и волшебств.

Кадис.

Отсюда Колумб, опережая гагаринское «поехали!», отправился в далекую Индию, названную потом Америкой. Стоя у старинной беседки на набережной, еще видишь неровный шрам от каравелл великого скитальца на мерной глади атлантической волны. В храмах — неистовые страсти и страдания Христа, Эль Греко и Мурильо. Белые стены, красные цветы, черные потолочные балки. Контрастный и яростный мир красок. Выжженые солнцем низенькие белые города. Жара и жажда. Зной. Марево, морока. И асмодеи пляшут в небесах.

Херес-де-ла-Фронтера.

Фронтовой город — между безумием и счастьем, между жизнью и бессмертием, родина самого сильного вина на свете.

Херес — вино мужчины, а также вино того, кто хотел бы стать мужчиной, а также того, кто им становится. Я познакомился с ним в десятом классе. Зеленый проигрыватель «Волна»: «Траурный марш» из «Гибели богов», «Прощание с лебедем» и «Полет Валькирий» Вагнера, «Похоронный марш» из второй соль-минорной сонаты Шопена, «Пляска смерти», «Каприччио и рондо-каприччиозо» Сен-Санса, «Караван» Дюка Эллингтона и в этом же ряду «Грезы любви» Листа. Горечь и сладость предстоящей и еще далекой любви и смерти. Я часами сидел и слушал эти страсти, тянул из маленькой рюмки по капле яд хереса, писал нелепые стихи и мечтал о любви. Это кончилось вскрытием вен, к счастью, не до конца.

Бутылка массандровского хереса за эти тридцать пять лет не изменила своего внешнего вида и внутреннего содержания. Все тот же бежево-голубой завиток, все та же миндальная, синильная горечь, все тот же острый и глубокий аромат, подобный мавританскому кинжалу.

Херес — вино одинокого творчества. Вино мира, зашторенного от суеты. Вино прорывов, озарений, отчаянного поиска слова, звука, цвета, мысли, себя. Херес — вино отчаяния и бесконечного вопрошания и взывания к небесам с мольбой. Херес порождает фантастические видения святого Иеронима и опаленные яростным солнцем страшные чудеса Босха.

Херес можно цедить только микроскопическими дозами: как, зачем и с кем бы вы его ни пили. Многие предпочитают плеснуть его в стакан — чем проще и объемней форма, тем выразительней вино. Мне больше нравятся маленькие, близкие к ликерным, рюмки — такую машинально вертишь пальцами, разогревая жгучие молекулы вина.

Англичане, долго удерживавшие рекорды массового национального, долголетия, потребляют херес исключительно как десертное, то есть после еды. Камин, плед и рюмка хереса — детали английского домашнего интерьера хрестоматийны.

Испанцы также предпочитают херес как десерт — но в шумной компании ресторанов и баров пьют его не рюмками, а из пуро — стеклянного «чайника» с длинным носиком. Небрежный взмах — и струя хереса точно попадает в рот. Добрый глоток — и рука мастерски останавливает ток струи. Ни капли — на стол, сорочку или галстук. Попробуйте как-нибудь сами, чтоб убедиться: это искусство постигается испанцами за счет долгих и тщательных тренировок.

Херес — бабуин среди вин и не терпит в своем окружении соперников. Если пьешь херес, то только его и пей. Херес неподходящ для коктейлей и крюшонов. Он слишком выразителен и очевиден, он забивает все остальное.

Херес — вино ночное. В дубовых бочках, под открытым небом (один из четырех годов выдержки проходит на открытых площадках), под сводом звезд, под «Болеро» Равеля, оно таинственный проходит путь. Андалусийские ночи — мягкий бархат и опрокинутый месяц, висящий над океаном. Андалусийские ночи — это не только праздник, который всегда с тобой, он праздник и без тебя.

А потому и пить херес лучше ночью. На вершине Красного Камня над Ялтой, когда над тобой бесконечный ковер звезд, внизу такой же ковер ночного города, а рядом и вокруг тебя пронизывающий снежный холод, когда ты вмерзаешь в дьявольский лед высокомерия, выпей херес и огорчись своей ничтожностью. И полюби распахнувшийся перед тобой, над тобой, под тобой доверчивый мир огней и жизни.

Наша жизнь все более напоминает западную внешней, немного пародийной похожестью. Наши дни давно не наши, а их. И только ночи беспробудно наши. У нас отсутствует ноктюрн-культура, ночная жизнь. Мы замираем и затихаем в своих норах, под одеялами и перед телевизорами, мы зарываемся в тину хрупкого и бессмысленного благополучия, чтобы с утра продолжить дневную скуку чужого образа жизни. Но их-то жизнь — не днем, а ночью, по большей части! У нас — ночи впотьмах, у них — засветло и напролет.

Херес — это путь к инакожитию, жизни ночью. Речь вовсе не идет о богемном или тусовочном существовании с их суматошными клип-напитками, клип-любовью и клип-мышлением.

Проведите эту хересную ночь с любимой. Проведите ее, рассказывая в тесном кругу страшные истории, проведите ее в святочных сказках, в общении интимном и неспешном, и вы поймете, что значит маскарад и карнавал жизни, что наши маски и личины и есть подлинные, а мы, скинув маски, оказывемся интересны только патологоанатому.

Есть много вин — хороших и прекрасных.

Но если на мою долю выпадет казнь и смерть Сократа, я попрошу небольшую рюмочку хереса, разведу в нем указанный в приговоре яд — и буду с наслаждением потихонечку пить убийственную отраву, — а не то ли же самое мы с вами и делаем каждый день?

Токайское

С чем у нас ассоцируется токай? Чардаш, рейтеры, гусары, Сильва, скрипка и мадьяры… Все это колористический, фольклорный ряд, возникающий самопроизольно.

Токайская долина расположена на севере Венгрии, на границе со Словакией, недалеко от нашего Закарпатья, и охватывает низовья реки Богоров, притока Тиссы. Собственно город Токай стоит при слиянии этих двух рек. Очаровательное среднегорье, мягкие почвы, ровный, дышащий покоем климат.

Виноделие пришло сюда, очевидно, вместе с христианством. Из Италии. Более чем тысячелетняя история позволила сформироваться уникальной технологии, но дело, разумеется, не только в опыте, мастерстве и искусстве людей. Вино — это всегда игра на четверых: Бога, природы, человека и случая.

Токайские вина делают из винограда самых поздних сборов — от октября и чуть ли не до декабря. Осенние туманы и сырость покрывают ягоды тончайшей амброй плесени, а в пригожие дни ягоды подсыхают до изюма. Иногда их так и собирают — не гроздьями, а изюминками. Ровная теплая сухая осень — и изюм становится просто сладким. Осенние проливные дожди — и ягода гниет под приливом плесени. Не каждый год выпадает нужная осень, не каждый год зреет виноград нужного состояния…

Технология токайских вин имеет свои особенности и вызревшие в веках изюминки виноделия. Здесь важно все — из какого дуба бочки, и размеры этих бочек (они небольшие в сравнении с другими винодельческими технологиями, всего восьмипудовые), и сколько недолито вина в бочку, чтобы процесс шел обычным и нужным путем, и какова температура и влажность подвала… Знаменитое «Ассу» делается из молодого, только что отжатого сусла и заизюмленных ягод. Все зависит от соотношения того и другого. Если на бочку сусла уходит одна корзина (бутен) ягод (12–15 кг), то и «Ассу» будет однобутенное, две — двухбутенное, три — трехбутенное, — и так до шести корзин! Четырехбутенное стоит в два раза дороже трехбутенного, пятибутенное — в четыре раза дороже четырехбутенного, шестибутенное — в восемь раз дороже пятибутенного, принцип понятен? И с каждым разом вино становится слаще, гуще, темней, его приходится выдерживать все большее количество лет… Но и живет такое вино все дольше и дольше, пока не приобретает черты и признаки бессмертия.

Такова, например, знаменитая токайская «Эссенция». «Эссенция» — иссушенный до состояния кожи изюм, выдавливающий под собственной тяжестью драгоценные капли. Это — экзистенциальное вино. Токайская эссенция творится 15–20 лет, но не имеет сроков хранения — она переживет если не все, то многое. И потому венгерское правительство объявило (а ЮНЕСКО поддержало это решение) токайскую «Эссенцию» национальным богатством и строго следит за вывозом ее.

Кстати, обратите внимание: не климат или почвы, не подвалы и виноградники национальное достояние, а продукт труда человеческого и его мастерства. Это очень поучительно для нас, пренебрегающих трудом мастеров, но вопиющих о разграблении недр.

Токай — очаровательная долина со своим гением места. У кого Олимп и бог-громовержец, у кого Минотавр, ожидающий в лабиринте гостя, у кого дух реки (алтайская Катунь). Гений Токайской долины — плесень ее подвалов, серый мягкий велюр, подспудно, незаметно, на молекулярном уровне, формирующий фантастическую шевелюру токайского винного букета. Владеют виноградниками, заводами и технологиями далеко не все в Токайской долине. Настоящие нибелунги этих мест — владельцы подвалов, бесконечных и длинных, как в страшных сказках.

Токай — это целый мир, и потому токайские вина доступны и адекватны всем слоям общества:

• вот пастух в тени раскаленных деревьев достает бутыль финча (смесь белого ординарного вина, велшрислинга, с водой), запивая им кусок сыра и сладкую сочную паприку;

• вот влюбленные студенты разнообразят беспечную любовь легким и прозрачным, как девичье кокетство, шардонеем;

• добропорядочные горожане держат в доме небольшой запасец — на каждый день блауфранкши и к празднику фурминт или трехкорзинное ассу;

• венгерский офицер без токайского, что чешский солдат без пива, — вспомните «Похождения бравого солдата Швейка»;

• месса в аббатстве не обойдется без специального на этот случай церковного полусладкого токая;

• аристократ в своем дворце, блистающем позолотой, красотой, породистыми женщинами и лошадьми, искрами хрусталя и золотым дождем шестибутенного токайского, ведет изысканный диалог — о кознях Порты, особенностях индийских алмазов или результатах предстоящих политических дерби;

• августейшие особы отравляют свою жизнь вкрадчивым дурманом самых потаенных вин-ессенций. Девиз токайских вин, имеющийся на всех фирменных бутылках — «Vinum regum — Rex vinorum»: «Вино королей — король вин». Между прочим, страстным поклонником и пропагандистом токайского в Европе был один из российских царей.

Токайское находится в одном ряду с шампанскими, бордосскими, рейнвейнами, кьянти и мозельскими — им подражают, а не они подражают. Иногда подражания сами по себе шедевры (массандровский токай, как признают венгерские дегустаторы, прекрасное вино, но не токай, — они не узнают в нем токая).

Кагор — вино причащения, токай — трапезы и мессы (трапеза и месса — одно и то же: у православных употребительно греческое слово «трапеза», у католиков латинская «месса»). Есть у этого слова, помимо обычных и привычных нам смыслов (еда и служба), еще один — самый древний и самый сакральный. Трапезус — плоская четырехугольная гора или возвышенное место жертвоприношений. Такие трапезусы характерны и для Европы (Агора в Афинах, Ватиканский холм в Риме, Монмартский холм в Париже, Храмовая гора в Иерусалиме, Градчаны в Праге), и для Руси (киевский Детинец, Боровицкий холм в Москве, Чатыр-Даг над Неаполем Скифским, ныне Симферополем). На таком же холме, на склоне горы Арарат Ной приносил благодарственную жертву, с благовониями и возжиганиями, а потом уснул, утомленный жертвенными возлияниями вина. Мегалитические жертвенники легли в основание многих храмов и алтарей.

В Токайской долине даже сами виноградники имеют христианские имена, например, знаменитый Оремус, ныне принадлежащий испанцам, что означает «Молитва».

Токай — это встреча дикого угорского языческого народа (предки венгров пришли из-за Урала и генетически тесно связаны с манси) с христианской культурой бескровной жертвы, символического жертвоприношения. Токай — это примирение двух культур, и надо заметить, что более добродушный и дружеский пейзаж для такого примирения трудно вообразить. Токайское вино — прозрачное сусальное золото христианских храмов и почти языческая солнечность вина.

Ныне Токай переживает бурный ренессанс: в ходе приватизации 1992 года, в самом начале 1993 года организовалось Акционерное общество «Токайский Торговый Дом», взявшее на себя львиную долю винной торговли. Новые маркетинговые идеи, внедрение французских и испанских технологий и капиталов привели к новому расцвету долины. Вместе с тем здесь бережно, трепетно относятся к традициям и завоеванным у истории навыкам. Винные заводы и подвалы пополняют собственные коллекции, скупая на мировых и европейских аукционах собственную продукцию старых лет (особенно ценятся вина довоенных урожаев). Токайские вина смело и спокойно выходят на мировые рынки — за ними и более ста международных медалей, и премии за новый оригинальный дизайн в Бордо, Барселоне, Лондоне… Не осталась в стороне и Россия.

Здесь поняли, что мало сделать прекрасное вино и обставить его оригинальной фурнитурой — пробкой, бутылкой, этикеткой. Особо дорогие вина носят подлинно именной характер — на этикетке печатается имя покупателя. Церковные вина «к мессе» проходят строгую епископскую экспертизу. Вина расходятся по дипломатическим раутам, оседают в посольских подвалах, становятся добычей самых дорогих, изысканных и элитарных ресторанов, превращаются в имидж политических лидеров.

Так как токайские вина по большей своей части — не аперитивные (до стола), не столовые (за столом) и не изгорлово-стаканные (вместо стола или под столом), а именно десертные вина, то они особенно хороши в клубной обстановке и в качестве дегустационных.

Наша страна всегда отличалась высокой, если не высочайшей культурой винопития. Находясь не в центре винодельческих событий и традиций, мы с равной долей восторга воспринимали и воспринимаем романеи и рейнские, бургундские и шампанские, токайские и богемские. У нас нет снобизма и «винного шовинизма» французов, испанцев, итальянцев, португальцев, мы — не английские и скандинавские консерваторы, освоившие одно и знать не желающие другое. Мы — народ жадный и восторженный до чудес и тонкостей, наверное потому, что… да не знаю я, почему это так с нами происходит! Но мы любим все возвышенное и разнообразное, ибо живем на плоской и однообразной.

У «Токая» в нашей стране есть своя устойчивая репутация, особенно у людей старших поколений, у тех, кто прошел войну и знал дружбу между народами. К тому же подделать токайские вина из-за оригинальной фурнитуры (бутылки, пробки и этикетки, прежде всего) довольно сложно, чего нельзя, к сожалению, сказать о наших массандровских винах, о наших шампанских и других отечественных шедеврах. Безусловно, токайские устоят и выдержат напор беспородной дряни. Важны новые формы и виды торговли. Наш клуб — часть более широкого клуба любителей массандровских вин, кстати, — совершенно некоммерческая группа людей, искренне любящих токайские вина. Он не очень демократичен, но и не чересчур недоступен. Мы — гурманы и гордимся этим. Есть и возможность дегустации токайских вин для всех желающих.

Подлинность вин — это подлинность жизни. Те, кто еще предпочитает всякую дешевку, давайте больше не жить вчерне, ведь «жизнь по-белому», оказывается, вполне доступна всем нам, а не только корнету Оболенскому.

«Бастардо»

Есть вина, которые употребляют как лекарство: кагором лечат простуды, «Алуштой» — малокровие; мадера, херес и портвейн — превосходное геронтологическое средство. «Бастардо» порождает безумие. Нет, не в медицинском смысле этого слова. Это тяжелое, гнетущее психику вино, влекущее за собой депрессивные последствия. Ты пьешь его — и погружаешься в окровавленные, венозные, смрадные пучины собственного сознания, в мрачные недра своего подпольного «я», в собственную греховность, в тайны и глубины своих самых низменных помыслов.

Я неистово, до умопомрачения люблю это темно-густое, сладчайшее вино, вино-искус.

На вечер, уединенный и горчайший вечер, достаточно одной-двух рюмок этого вина. Вино льется ядовитой и экзотической змеей, его можно узнать по струе, изливающейся из темной бутылки. Аромат — щемяще-тягучий и запоминающийся навсегда. Его можно долго, мучительно долго вдыхать — и наслаждаться убийственной прелестью, губительным соблазном этого напитка. Два-три маленьких глотка и длинная волна чуть миндального, сливового послевкусия. Вечер с «Бастардо» и потом еще несколько дней переживаний, томлений. Острейшего негатива к себе и миру. Испытание этим вином подобно испытанию Достоевским: долгие угрызения, белесый туман, ползущий из подсознания и расходящийся седыми клубами по проулкам судьбы, все болит и ломит, окрест все так нехорошо и растерянно…

Тут дилемма: не хочется, чтобы это вино было массовым и легко доступным, но страшно, если оно вдруг вовсе пропадет из-за крайней непопулярности. Так что покупать-то вы его покупайте, а пить не пейте. Без меня.

Давным-давно и совершенно случайно на прожженных и мистических виноградниках Португалии появилась странная лоза. Она была вырождением весьма распространенного винного винограда, темно-синего и плодоносного. Выродившаяся лоза давала небольшие плотные грозди с некрупными матово-сиреневыми ягодами. Вино из этого винограда оказалось совсем не похожим на материнское — так бывает всегда. Но никогда не бывало, чтобы выродок был лучше материнского вина. И потому этот удивительный виноград назвали бастардо.

В Крым бастардо завезли еще в XIX веке. Плантации его были невелики и само вино, слава богу, особой популярностью не пользовалось. Его пытались интродуцировать в Узбекистан и на Кавказ, но без впечатляющих успехов.

Известнейший селекционер винограда, директор Ялтинского института виноградарства и виноделия «Магарач» П. Я. Голодрига скрестил португальскую лозу с сильнейшим грузинским сортом саперави. Полученный гибрид, ставший знаменитым гибридом № 217, оказался очень продуктивным, устойчивым к болезням и заморозкам, а главное, не утратившим восхитительных свойств португальца.

В 1966 году в «Магараче» было получено первое десертное вино «Бастардо». Основу этого купажного вина составили бастардо, каберне совиньон и рубиновый винограды. Срок выдержки в дубовых бочках — три года.

Но я предпочитаю другое «Бастардо» — двухлетнее Массандры: оно делается исключительно из винограда бастардо. Это чистопородное «незаконнорожденное».

Да, крымское «Бастардо» — дважды незаконнорожденное, ведь оно не имеет ничего общего с португальским и… гораздо лучше его. Да я вообще не уверен, что в Португалии сохранился такой сорт вина. Виноград бастардо используется при изготовлении «Вилла Региа», «Тинта душ Карвалайш Резерва» и других вин.

Читая бесконечные проспекты о «Бастардо», вы будете неприятно удивлены: одни считают это вино аперитивным, другие — предназначенным для десерта, одни рекомендуют его к жирному мясу, другие — к фруктам, третьи — к сыру. Все это означает лишь одно: составители рекламных текстов в винах не разбираются и просто парят нам мозги. Ничего не рекомендуя, скажу лишь, что для меня оно лучше всего сочетается с тонкими салатами.

Здесь можно поставить точку.

Если бы не само «Бастардо», вино вызывающе прекрасное.

Это вино напоминает мне Иисуса. Ведь и Он был, согласно некоторым апокрифам, незаконнорожденным — и по каноническим и по апокрифическим критериям. Зачатый от Духа Святого, Он ведь рожден незаконно: девственницей и «не по-людски».

Апокрифы утверждают, что отцом его был римский солдат-дезертир, изнасиловавший Марию. Какая из версий истинна — пусть спорят теологи. Нам это неважно. Для нас важно, что Он — лучший, с Него начинается Новый Человек, сделавший шаг от Ветхого Человека — куда? Нам это неведомо, но мы пошли за Ним…

«Саперави»

По неровным каменным стенам и тонущим во мраке сводам испуганными древними призраками пляшут и мечутся тени от тяжело и величественно горящих факелов. За низким дубовым столом на громоздкой скамье сидишь ты, наедине с собственной судьбой, ничтожеством и величием спокойных и честных дум. Гулко хлопают за плечом широкие крылья печали, и откуда-то издалека, чуть не из-за горизонта, стоящего в этих местах дыбом, раздается заунывное разноголосое пение. В грузном стакане вино. Оно совсем темное, и только на просвет угадывается его почти непроницаемая прозрачность, фиолетово-багровая, в гранатовых переливах и каплях запекшейся на кинжале крови.

Вот так, в таких декорациях и в такой обстановке, надо пить «Саперави», лучшее в мире вино. А если у вас нет замка, верного коня, отточенного кинжала, бурки и родословной древнее Шота Руставели и царицы Тамары, если ваш род не иссечен в распрях и войнах, если в эхе гор вы не различаете голоса героев, то, пожалуй, вы меня не поймете и вряд ли вам стоит утруждать себя поисками настоящего, истинного «Саперави» — довольствуйтесь тем, что стоит под этим названием на торговых полках и никому, никогда, слышите? — никому и никогда не говорите, что вы пили «Саперави». Впрочем, тут мы на равных. Я, признаться, знаю о настоящем «Саперави» только по рассказам очевидцев, а свое равнинное родословие с трудом могу протянуть лишь на пару веков.

Мир знает два типа вина: кахетинское и некахетинское. И пусть некахетинских во много сотен и даже тысяч раз больше, чем кахетинских, это ничего не меняет: поют не все, но очень многие, но Шаляпин был один и можно сказать, что есть два типа пения: как Шаляпин и как нешаляпин.

Кахетинское вино — одно из древнейших и возникло, скорей всего, самостоятельно, независимо от греческой и крымской культур виноделия. Ясон, пришедший в Колхиду за тайной технологии мытья золотого речного песка, за Золотым Руном, если честно, забыл зачем, собственно, пришел сюда со своими друзьями. Он выпил кахетинского вина и увидел Медею. Именно ее и немного вина он привез из дальнего похода. Греки так и не научились мыть речное золото, Медея наводнила Элладу чарами, несчастьями и трагедиями, а вино было безнадежно выпито, даже без попытки воспроизвести его.

«Саперави», что значит «красильщик», — знаменитое кахетинское вино, ныне широко распространенное не только в Грузии, но и во всем Закавказье, в Крыму, в Молдове, на Северном Кавказе. Несмотря на капризность и подверженность болезням, прежде всего филлоксере, его упорно и терпеливо выращивают вне Грузии. Это одно из лучших купажных вин, на базе которого производятся и знаменитые вина «Пуркарь», и крымские легендарные кагоры, и прасковейские, и сладостные узбекские, и еще многое, многое другое.

И каждый грузин, делая свое домашнее вино, непременно покупает к своим восьмистам-девятистам литрам вина еще десять-двадцать литров настоящего «Саперави» и примешивает драгоценную добавку, делая этой маленькой толикой свое домашнее благородным и незабвенным «Саперави», только немного, совсем немного, почти незаметно разбавленным. «Саперави», будучи поистине драгоценным вином, редко присутствует само по себе — оно хорошо смешивается с другими винами, особенно с «Изабеллой» и болгарской «Гымзой» (или «Гамзой»? — говорят и пишут и так, и так): будучи в меньшинстве, оно перебивает любой другой виноматериал и становится лидером, отчетливым и легко узнаваемым. Вы легко распознаете его в «Кахетинском» и в «Ахашени», в «Киндзмараули», в «Хванчкаре» и в «Оджалеши»…

«Саперави» можно купить почти на каждом углу нашей планеты — и в Москве, и в Сан-Франциско, и даже на Аляске — это очень популярное вино.

Подлинное «Саперави» не купишь даже в Грузии.

«Саперави» относится к числу вин-долгожителей, впрочем, как и грузины. В отличие от всех остальных сухих вин, живущих обычно 15–20 лет, саперави живет до пятидесяти. Однако идеальным считается «Саперави» в возрасте 10–12 лет, когда оно заметно мужает и твердеет, становится густым и тягучим.

Именно в этом возрасте оно поставляется в грузинскую патриархию, в подвалы самых знаменитых людей Грузии, поступает на экспорт во французские и другие винные коллекции мира. Многими, и не только в Грузии, это вино признается как лучшее в мире.

Оно целебно. Оно чудодейственно целебно от ран, отравлений, заражений, поражений крови и внутренних органов.

Оно необычно на вкус — невероятно терпкое, оно вяжет небо и не пьется — вливается: в тело и в душу, оно странно пьянит, превращая человека в героя и мудреца, в прорицателя, ясно видящего и прошлое, и будущее, и поземку и мглу настоящего. Оно выпускает нашу душу на простор в свободный полет. Оно, тяжелое и густое, делает нас космически невесомыми и вселенски справедливыми. Оно — символ и сгусток Добра.

Как всякое красное вино, как всякое очень темное красное сухое вино, «Саперави» надо пить ночью, чем темней, тем лучше. А закуска к нему традиционная и очень простая — зелень, фаршированные баклажаны, горячий сулугуни, лаваш, хачапури, жареная на вертеле баранина или хорошо поджаренный цыпленок. Главное же в ритуале пития «саперави» — песня горцев и тонкая, задушевная беседа.

Отрава

По основной своей природной компоненте этот напиток близок к вермуту, по происхождению — к джину-и-тонику, по духовному содержанию к Дьяволу.

Как и вермут, абсент содержит в себе полынь. Однако к полыни здесь добавлен анис (иногда аир, мята, фенхель, лакрица, дягиль и другие травы), отчего пахнет абсент как невинные капли датского короля, детское средство от простуды. Коварный абсент, за счет полыни, содержит в себе туйон — сильный галлюциноген и наркотик, привыкание к которому происходит чрезвычайно быстро. Абсент — это не просто крепкоалкогольный напиток — в нем спирт и травы вступают в несокрушимый и зловещий сплав. Недаром в XIX веке алкоголиков называли абсентистами.

Если смесь джина и тоника возникла в английской оккупационной армии в Индии как антималярийное средство (строго говоря, антималярийными свойствами обладает только хинин, который заставить пить солдат врачи могли лишь вместе с джином), то таким же средством во французской колониальной армии был абсент, изобретенный в 1792 году неким доктором Пьером Ординьером.

Безусловно, абсент — порождение Дьявола. Согласно этической теории вина любой напиток крепостью более 40 градусов негомогенен человеку и, чем ближе к крепости абсолютного спирта, тем более дьявольский. Абсент обычно имеет крепость 70 и более градусов. Но дело не только в этом. С самого начала пошла лукавая молва о нем как о панацее от всех болезней. «Зеленая Фея» («La Fee Verte») была и аперитивом, и чарующе соблазняла женщин, была окутана флером легенд, волшебства, чудодействия, но этот коварный напиток ведет прямой дорогой к убийству, суициду и безумию. Он может порождать также эпилепсию и паралич.

Его цвет — от невинно-салатового и слабо-купоросного до ржавого, кроваво-грязного. Зеленый змий — это вовсе не про водку, это про абсент. Абсент подмешивали в вино, делая его более пьянящим, но с водой абсент не смешивается. Самая большая фабрика первого производителя абсента Генри-Луи Перно, родственника Ординьера, была атакована небесной силой. Пожар от молнии бушевал четыре дня.

Мрачная, дурная слава сопровождает эту дурноту, эпиграфом к которой может стать знаменитая «Пыль» Р. Киплинга:

День-ночь, день-ночь мы идем по Африке,

День-ночь, день-ночь все по той же Африке,

Только пыль-пыль-пыль от шагающих сапог,

Отпуска нет на войне![1]

И сколько безумных гениев и гениев безумия пожрал ненасытный абсент!

Два великих парижских поэта — юный Артюр Рембо (ему было в это время всего 16 лет) и 27-летний забулдыга и завсегдатай притонов и борделей Поль Верлен подружились между собой в беспробудном пьянстве и абсентном бреду. Эта пьяная дружба оборвалась через два года: в чаду и угаре Верлен ранил Артюра Рембо. После этого выстрела Поль загремел в тюрьму, а Артюр навсегда покинул поэзию, превратившись в заурядного лавочника. Верлен умер в страшной нищете и проклятьях абсента, бутылку которого нашли у него под подушкой после смерти…

Абсент страшен своей магией вдохновения.

Вот фрагмент из вступительного стихотворения к «Цветам зла» Шарля Бодлера:

Вельзевул на подушке сладчайшего зла

Убаюкать старается разум наш пленный,

И, глядишь, нашей воли металл драгоценный

Этот химик премудрый сжигает дотла.

Он на ниточке водит нас, вечный наш враг.

С каждым днем, с каждым шагом мы близимся к аду,

В отвратительном тайную видим отраду

И бесстрашно бредем сквозь зловонный мрак.

Как развратник терзает, вином распален,

Старой шлюхи грошовой помятые груди,

Так мы похоть тайком ублажаем — мы, люди, —

Наслажденье мы выжать хотим, как лимон.

Стая бесов, глистами сплетаясь в клубки,

Наше сердце буравит, наш мозг прогрызает,

Что ни вздох, в наши легкие Смерть заползает,

С монотонным хрипеньем подземной реки[2].

Каждая точка в этом стихотворении — крошечный глоток абсента, и каждая строка — извивающийся мираж воспаленного отравой воображения.

Многие французские импрессионисты отдали дань этому дьяволу: первым — Дега («Абсент»), затем — несчастный Ван Гог, в пьяном безумии отрезавший себе ухо. Кровавое «Ночное кафе в Арле» — об абсенте. Абсентом настояны кипарисы и подсолнухи, сосны и виноградные поля Арля, автопортреты и «Папаша Танги». Винсент Ван Гог — один из самых мучительных невольников абсента. Как и Пабло Пикассо с его «Бокалом абсента» (на полотне — печально знаменитый «Перно»). Глядя на «Любительницу абсента» Сезанна, понимаешь, за что и почему судом был запрещен этот искуситель.

К знаменитым абсентистам прошлого относится англичанин Чарльз Кросс, гениальный, но незадачливый изобретатель. Под воздействием абсента (он выпивал, живя в Париже, по двадцати порций абсента в день) им были изобретены проигрыватель, телеграф, цветная фотография и многое другое. Большинство его идей были перехвачены другими, прежде всего, Эдисоном.

Скандалист и смутьян Альфред Джарри шокировал парижскую публику своими пьесами, написанными в чаду, смраде и пылу абсента.

Эрнест Хемингуэй еще в парижский период своей жизни пристрастился к абсенту, ставшему персонажем его «По ком звонит колокол», «Смерть в полдень» и других произведений. Покончил с собой выстрелом из охотничьего ружья на своей вилле под Гаваной.

В начале XX века Швейцария, а вслед за ней и другие европейские страны запрещают производство, продажу и потребление абсента. Крошечным островком спасения Дьявола остается лишь Чехия. Заклятье длится век, и только в самое последнее время оно снято, абсент разрешен, мода на него медленно восстанавливается…

…Будучи в Чехии, я не мог не впасть в соблазн. Семидесятипятиградусный яд я пил малыми дозами дней пять и допил только в поезде, по дороге домой.

Депрессия настала по возвращению в Россию. Нетерпимость к людям, желание никого не видеть и не слышать, ни с кем не общаться, запойные угрызения совести, ненависть и непреодолимая злоба к себе длились неделю. Все кончилось неожиданной вечерней истерикой — сначала неостановимым кашлем-лаем, как из преисподней, а потом безудержными рыданиями. Этот кошмар длился еще ночью, во сне, я просыпался от собственных всхлипываний.

Наутро я встал совершенно здоровым, с четким и ясным видением замысла пьесы, которую мне теперь предстоит написать.

Красное вино

— Красный ангел, красный ангел,

что печален ты сегодня?

— Дождь, докучный греховодник,

за порог зовет и манит.

— Красный ангел, вот бокалы:

терпкой грусти и печали,

нам совсем немного надо

сквозь пронзительные дали.

Красный ангел, милый ангел,

так легки твои мгновенья,

и прозрачны одеянья,

и возвышенны надежды.

Отпусти мне, красный ангел,

все грехи мои хмельные,

подари мне эти строки,

утоли моя печали.

Белое вино

— Белый ангел, белый ангел,

пей прозрачное вино,

на рассвете шепчет ясень:

что дано, кому дано,

белый, чистый и холодный

свет галактики иной,

ангел белый — луч пролетный

рифмы ясной и простой,

и спадут с меня туманы,

просветлеет солнца блик,

поплывет седым дурманом

длинный, дивный, долгий миг.

Коктейль времени

Павильон «Механизация сельского хозяйства» — самый большой на Выставке. Кажется, он потом назывался «Машиностроение». Потом очень долго он был «Космосом», теперь это торговый павильон. Торгуют всем подряд. Площадей достаточно, хоть на тракторе катайся. Слева от «Космоса» начинаются мичуринские сады. В детстве они казались бесконечными, уходящими за горизонт. Теперь совсем скромный сад и небольшой ягодник. Может, обрезали площади под иные, более коммерческие нужды? Посреди сада стоит Иван Мичурин в своей узнаваемой издалека широкополой шляпе, задумчивый и загоревший до бронзы. Чуть дальше за ним недавно построенная часовня. Видеть то и другое одновременно — все равно, что поймать в объектив самолет и динозавра. Душно и сладко пахнет распущенной липой и скошенным разнотравьем, детской раздольной московской деревней: тогда еще было в Москве множество деревень, колхозов-совхозов, полей и лесов, полных ягодами, грибами, орехами. Господи, неужели это и впрямь было в Москве?

Я иду к павильону № 22. Теперь он называется «Плодоовощеводство». Это произошло летом 1985 года, ровно двадцать лет тому назад прекратил свое существование павильон «Виноградарство и виноделие» со знаменитым дегустационным залом. Идея дегустаций и дегустационных залов принадлежала не то Микояну, не то кому-то из его пищепромовского окружения. Она заключалась в том, чтобы научить великий советский народ пить грамотно, со вкусом и пониманием дела. Практически одновременно был открыт дегустационный зал здесь и в подвале магазина «Крымские вина», что на Тверской напротив Телеграфа. Открытый к 50-летию Массандры в 1947 году, магазин, к сожалению, более не существует, а подвал с замечательными фресками просто пропал.

Юлий Григорьевич Липец, доктор географических наук, Институт Географии РАН:

Здесь с 1977 года начали устраивать замечательные тематические и региональные дегустации: проходили дни и недели союзных республик и виноградарско-винодельческих районов страны: краснодарские вина Геленджика, Абрау-Дюрсо, Темрюка и Тамани, уникальные ставропольские вина — прасковейские и цимлянские, крымская Массандра, дагестанские, грузинский Самтрест, молдавские вина, закарпатские, армянские, азербайджанские. Были и экзотические: только здесь мы могли познакомиться с винами среднеазиатских республик. Пионером среди географов и ярым энтузиастом этих дегустаций был Вячеслав Шупер, тончайший знаток и философ французских и отечественных вин. На дегустационных лекциях чего только мы ни узнавали по истории и географии вина, до каких технологических глубин ни доходили. Нас, между прочим, учили правильно пить вино, различать тончайшие вкусовые нюансы. Помню, однажды дегустация состояла из девяти сортов молдавского хереса, от сухого до десертного, нет, ты можешь себе представить? Девять сортов молдавского хереса! Ты когда-нибудь пил десертный херес?

Каждый посетитель получал деревянный подносик с десятью бокалами, в каждом — по 25 граммов вина. Все это тщательно обнюхивалось и вынюхивалось, крутилось и вращалось в бокале, просматривалось на просвет, смаковалось и растиралось по губам и по небу слоем не толще одного атома. Вода и сухое печенье ставились на столы бесплатно или за какую-то символическую плату — чтобы отделять вина одно от другого.

Он высыпает на стол из своего портфеля груду афишек, аннотаций вин, программок, буклетов и прайс-листов далеко ушедшей от нас советской эпохи. Мы рассматриваем этикетки уже несуществующих для нас вин: грузинские «Свири», «Тибаани», «Цоликаури», «Чхавери», «Твиши», «Тетра», «Лыхны», таджикские «Ганчи», «Ширини», «Джаус», «Исписор» и «Арал», закарпатские «Променисте» и «Леанка», «Троянда», «Квиты Полонины». На многих — микроскопические записи Юлия Григорьевича — скороговорка конспекта прослушиваемой лекции. Неповторимый и витиеватый советский винный дизайн.

Липец: Входные билеты стоили совсем недорого, и народ просто ломился сюда. Дело в том, что после дегустации можно было купить не более чем две бутылки понравившегося вина. С каждым сеансом ряды бутылок на продажу заметно редели и зазевавшимся почти ничего не доставалось. Мы уходили отсюда в три погибели, еле волоча свои драгоценные винные трофеи. У меня в доме всегда стояло 50–70 бутылок превосходного, а порой необычного вина. Я вел свою картотеку винам, приглашал друзей — и мы наслаждались… Я ведь до сих пор так и не научился пить в одиночку. Мне нужна шумная компания, чтоб смех был, смакование.

Мы сидим в дегустационном зале, полупустом, да нет, почти совсем пустом — из дюжины столиков заняты еще только два. Музыкальный центр раскачивает нас забытыми, но незабвенными мелодиями: «Ямайка» Робертино Лоретти, «Беса ме мучо», Хулио Иглесиас, Дюк Эллингтон, Хампердинк, «Блю канарис», «Женщина у моря», «Воляре», Челентано — эти мелодии впаяны в наши вина и нашу память.

Перед каждым из нас по семь бокалов с разными винами, одно лучше и прекрасней другого. Мы сидим уже третий час. Ах! пшенично-соломенной спелости совиньон, верный друг любого разговора, ах! жемчужное шабли, приятельски-предательский напиток интриг и ложных уверений, вино кокетства и коварства, ах! холодно-серебристый сухой херес, вино увядшего дворянства и неувядающей поэзии, ах! прекрасное и нежное каберне, греющее душу и мысли, ах! тягучее снотворное — токай, сабли из ножен вон — и на врага, ах! вкрадчивые шелка муската, шоколадные драпировки страстей и изнеможений, ах! великое и непознанное таинство парчового бастардо, вино ревнивцев и мучителей, кинжальное вино угроз, расправ и измен.

Мы сидим уже третий час, лишь изредка возвращаясь к разговору и переживая драмы и комедии вин — каждый по-своему и про себя.

Липец: Ты, верно, помнишь кой-кого из нашей компании. Кто-то уже умер, кто-то уехал, кто-то все еще кувыркается здесь. Помнишь Пиви, Пивоварова?

— «За такие деньги я даже на диване лежать не буду!»

— «От социализма лекарств нет!», или жене: «Юля, помой посуду — это тебя освежит», или после захода сюда и очередной закупки вин: «Мало взял!», или такое: «Для современной молодежи тюрьмы надо строить на вырост». У него полно таких афоризмов. Теперь он в Германии, на заслуженной пенсии. Я был недавно у него в Берлине. Вспоминали и это заведение. Я уж думал — это никогда не повторится.

Мы вспоминаем других героев давнишних интеллигентских и почти благородных пьянок и выпивок, этих душевных праздников и отдушин в серятине дней развитого социализма.

Липец: Вино надо пить только в подвалах, вроде этого, подальше от глаз Божиих, и в местах, наиболее приближенных к местам винорождения, поближе к бочкам. Ведь это все-таки грех, тяжкий грех, смертный грех так любить вино.

— Да Иисус, если верить Евангелиям, довольно часто прикладывался и других поил, воду в вино претворял.

— Это все символика. А пить — грех!

Его явно повело с магарачского хереса, предназначенного исключительно для разжигания творческого костра в душе: Я бы предложил шумную рекламную кампанию с играми типа «Угадай мелодию», но про вина, или игры на рейтинг вин, ритуальные праздники Бахуса и Диониса (я вспомнил, что в Древней Греции ритуальное винопитие до богоуподобления в храме Диониса называлось энтузиазмом), чтобы на входе ломились очереди, а здесь, как и тогда, было шумно, весело и просторно. И чтоб мы успели попробовать хорошие испанские вина, итальянские, французские, токайские, греческие. Жизнь так коротка, а хочется продегустировать ее всю и в ней все. Я много бывал в Европе и Америке, ты знаешь. Ничего подобного этому там нет! Там каждый винодел дает дегустировать только вина своего производства. А вот, чтобы так — вина разных стран, районов и заводов в одном месте, такого нигде нет. Мы — самая богатая и счастливая страна в мире.

Пить вино надо по Хайяму — Липец на правах Старшего Брата начинает меня учить жить и пить. Он вдохновенно делает это уже около сорока лет. Надо знать, когда, где, с кем и сколько пить. И всегда двигаться по шкале градусов, сахара и цвета строго вверх. Мы еще со времен варягов привыкли к холодным закускам — и тем отличаемся от средиземноморских европейцев. Нам есть, что завещать нашим внукам в национальной культуре винопития!

Я вновь стал часто бывать здесь один и с друзьями — мне мое винное воспитание позволяет пить по-любому: и в горько-сладостном одиночестве, и в бесшабашном обществе, и проникновенной парой, только не строем. Не люблю пить в строю — социалистическом ли, армейском ли. Шпицрутенами попахивает.

Вот в зал зашли два рабочих. Заказали по 50 г «Карелии», дорогущей, — дрянь они, аристократы, пить разучились и теперь неспешно лечатся целебной водкой.

А эта солидная пара — очевидные завсегдатаи. Они чопорно и церемонно раскланиваются перед стойкой, старые знакомые, долго, со смаком, выбирают, чем бы побаловать себя сегодня, а потом с еще большим смаком распивают по бокалу прекрасного муската «Мысхако».

А вот эта стайка — не просто завсегдатаи, а личные друзья. Они ничего не выбирают и не заказывают: им приносят то, что они пьют всегда и неизменно. Сын одной из дам получает стакан самого натурального — натуральней не бывает — брусничного сока, приготовленного томскими таежными чародеями. Тут детям есть что выпить такого, чего нет нигде в Москве.

Я познакомился с работницами зала, двумя симпатичными барышнями Светланой и Еленой. Елена Евгеньевна Рашина когда-то была бухгалтером. Теперь — барменша. Хорошо разбирается в винах и даже умеет угадывать, что именно этому посетителю сейчас надо. Во всяком случае, мои винные мысли она читает легко. Главное в ее профессии, по ее же убеждению, — человеческое общение. Тут и впрямь общение — основное содержание существования человека. Не с другими, так с самим собой. Без суеты и на пределе откровенности.

Побывал на лекции Василия Владимировича Коровина. Он был когда-то военным, но страсть к винам и виноделию сделала его дегустационным профессионалом. Он защитил диссертацию и теперь кандидат сельхознаук, хорошо знаком и с винными технологиями, и с кудесниками виноделия. Читает он прекрасно — не только со знанием дела, но и с глубоким уважением к своим слушателям. Обычно профессионалы невольно позволяют себе пренебрежительный тон с дилетантами и любителями. Здесь все на равных и по-честному. На его лекциях идет почтительное шуршание конспектов — дегустационная публика академична, интеллигентна и склонна к самообразованию. Как и много десятилетий тому назад.

Его жена Ирина Викторовна — директор дегустационного зала, хрупкая и изящная миловидная женщина, по профессии — товаровед продовольственных товаров. Работают тут все с энтузиазмом, заряжаясь им от Василия и Ирины. Кроме того, она обходительна, предупредительна и, если потребуется, в лепешку расшибется, чтобы все было хорошо и даже по высшему разряду. Вместе с тем в своих коммерческих соображениях она убедительна и тверда. В 1998 году Коровин создал свой «Флайрек», арендовал у дирекции ВВЦ этот подвал и возродил традицию дегустационного зала. Позже к нему присоединилась Ирина. Недавно их союз стал семейным. Хотя все здесь и не так, как было когда-то, но все по-добростарому.

Теперь к познавательным дегустациям прежних времен добавились тет-а-тет дегустации воспоминаний и признаний, дегустации как интеллектуальные развлечения, дегустации коммуникаций в узком кругу своих ближних.

Начинал Коровин тяжело — сам мотался по заводам страны и бывшего СССР, закупал вина, вел переговоры, восстанавливал утерянные и создавал новые связи. Теперь, изучив рынок, их предприятие в основном делает оптовые закупки на двух-трех винных складах, которым можно доверять.

Ценовая политика здесь строится на том, чтобы держать планку высоко: этого требует и сама обстановка, и сервис, и бесплатность дегустационных лекций. Контингент посетителей, как и ассортимент вин, водок и коньяков, — изысканный, устойчивый, без излишних колебаний и обновлений. Заметны не только старожилы, но и дети старожилов — жизнь возвращается. Частенько заглядывают иностранцы и набрасываются на вина: у них вина такого качества стоят не сотни рублей, а сотни долларов и евро.

Моя беседа с Ириной прерывается маленькими глотками — то вежливо холодного сухого хереса, то мягкого тепла редкостного и очаровательного токайского «Жемчужина России» (несуществующего более Темрюкского винсовхоза «Победа»), то простенького, но изящного «Ркацители». Мы мечтаем.

— А хорошо бы начать проводить здесь тематические дегустации: поэзия и вина, музыка и вина, живопись и вина, литература и вина, театр и вина.

— Да, неплохая идея, у нас тут артисты часто бывают.

— Ну, эти в винах толк знают. А представляете — стихи Набокова под херес и мадеру, или «Стихи и акварели Макса Волошина в тонах кокура и коньяка», или «Шопен, шабли, шардоннэ», «Скрябин и совиньон», «Васнецов и Врубель в лучах кагора», «Шампанское акмеистов», «Органный вечер венецианского стекла», «Масленичные блины с настойками и водками по Чехову».

— Да, здорово…

— Да, еще — организовать клуб любителей хороших вин и открыть клубную торговлю.

— Как это? зачем?

— Ну, чтобы устанавливать потребительский рейтинг на вина, который потом будет влиять и на спрос, и на ценообразование.

— Надо подумать… иностранцев у нас довольно много бывает.

— Для эмигрантов, живущих в Америке, Европе или Израиле, бутылированное прошлое — самое дорогое, такая сладостная ностальгия. Можно им заказные регулярные поставки делать, даже с учетом почтовых расходов цены для них — смехотворные.

Мы сидим, рассуждаем, как бы так развиваться, но оставаться компактным, семейным бизнесом, без расширений и головной боли от этих расширений.

— Нетто еще немного мускату?

— Отчего бы и нет?

Я вновь один… наедине с бокалом. В зале пусто — и только тени сталинских времен витают по подвалу. Показуха достижений народного и сельского хозяйства прошла и рассеялась. Остался дух комфорта и широты жизни, остались идущие еще оттуда убеждения: жизнь дается один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за невыпитое, непрочувствованное, недолюбленное, непережитое и непродуманное. За то, что не позволял себе кутить и шутить, буянить и безумствовать, страдать и наслаждаться, что не сидел вот так, над бокалом простого вина в поисках истины и смысла жизни….

Коктейль времени не распадается, пьется сладко, тягуче, с подступающим просветлением и яростной мыслью: мы не умрем, нам незачем и неохота умирать, мир так тепел и прекрасен.

На пропитанную корочку хлеба

упали капли золотого меда:

мускат «Жемчужина России» —

искусный яд ушедших виноделов.

Шесть лет, как джин, провел

В глубокой бочке.

Теперь он служит мне

И исполняет все мои желанья.

Калифорнийские вина

По производству вина Калифорния занимает выдающееся место в Новом Свете и безусловно входит в ряд ведущих мировых винных держав. Происхождение этой деятельности здесь отлично и от европейского, и от российского опыта, но характерно для вновь освоенных земель — Южной Африки, Австралии, Чили и других стран, подключившихся к европейской цивилизации.

В Европе лоза двигалась вместе с христианством, вытесняя вином бузу, мухоморы и прочие галлюциногены. Решающую роль в этом продвижении сыграли монастыри, где неспешно, но навсегда формировались сорта винограда, типы и сорта вин, вкусы и культура винопотребления.

В России виноградарство и виноделие были исключительно барской или царской (государственной) затеей, вычурной, дорогостоящей и малодоступной для люда.

В Америку, в Калифорнию прежде всего, виноград пришел вместе с виноградарями и виноделами из Европы — Италии, Испании, Франции, Германии, Греции. Иммигранты привозили с собой и лозу, и опыт выращивания, и опыт виноделия, и опыт потребления. В результате все калифорнийские вина — довольно точные слепки европейских, не более того. Никаких затей и отклонений. Единственное изобретение — зинфандел. Ничего нового. Строгие и тщательные репродукции. На калифорнийских просторах уживаются все европейские культуры и сорта: совиньон, каберне, шабли, шардонэ, мерло, шампанское, мускат, рислинг, рейнвейн, мозельское, алиготе, аликанте и так далее. Есть тут и неплохие репродукции наших вин — шампанское «На здоровье!», молдавские вина, кое-что другое.

Высокая степень коммерциализации потребительского рынка отрицательно сказывается на качестве вин — марочных и коллекционных здесь немного, а главное, почти все вина напичканы серосодержащими консервантами сверх меры и вкуса.

Если же говорить о культуре потребления, то тут есть свои специфические особенности, в частности:

• в каждом приличном доме имеется небольшая коллекция;

• весьма популярны пикниковые галонные и полугалонные бутылки, хотя в большинстве пикниковых мест потребление алкоголя запрещено (но следят за этим в полглаза);

• очень распространены дегустации и пробные выпивки;

• в основном районе производства вин (Напа и Сонома северней Сан-Франциско) существует своеобразный винный диснейленд: экскурсия превращена в развлечение и аттракцион.

Мне очень нравятся вина графства Монтерей и особенно — в среднегорье Паса Роблес. Это очень красивые места, а вино любит красивые ландшафты и пейзажи. Одним из лучших вин Паса Роблес является Опполо, а Кармельской долины в Монтерей каунти — миндальное шампанское, напиток просто выдающийся, даже шедевр.

Сейчас в Калифорнии, как и во всем мире, вино интенсивно вытесняется пивом; новый баланс в алкогольном царстве легчает градусами (крепкие напитки вытесняются еще быстрее). Тем не менее, калифорнийскому виноделию и винопитию можно пожелать светлого будущего. Здесь не хватает истории и, самое важное, — местной мифологии, превращающей историю в культуру, а случайное и всеядное потребление вина в традиционное и сегментированное.

Бальзамы, настойки и ликеры

Вот примечательная затея — соединить приятное с полезным, алкоголь с целительством. Вино, пиво и прочий алкоголь с медицинской точки зрения сами по себе полезны: и как возбуждающие аппетит (аперитивы), и как дезинфецирующее, и против радиоактивности (водка и каберне), и против малокровия (мерло и красные вина), и при недостаточной кислотности желудочного сока, и как противовоспалительное (глинтвейны, горячий кагор, горячее пиво, грог и т. п.).

Настаивать водки и спирты можно на любой растительной, животной и минеральной материи: на лимонных, мандариновых и апельсиновых корочках; на калине, клюкве, рябине и любых ягодах и фруктах; на калгане, анисе, валерьяне, пустырнике; золотом, маральем, марьином (горный пион), красном, черном, бадановом, солодковом, женьшеневом, элеутерококковом корнях; на заманихе, лимоннике, ореховых перепонках и скорлупках, змеином, муравьином, пчелином яде, на меду, смородиновом и вишневом листе, укропе, мумие, крапиве, тмине, перце, барбарисе, кизиле, чабреце, кофе, цикории, пантокрине из рогов маралов, на мускусе, красавке, куриной, рыбной или свиной желчи, березовых и смородиновых почках, липовом цвете, маковом семени, разных целебных травках, веществах и пр.

Терпеливые европейские монахи, предвкушая вечность райского блаженства, холили эти целебные настойки, наливки, бальзамы и ликеры. Так возникли бенедиктин (в монастырях ордена бенедиктинцев), шартрез (в Шартри, Франция), многое другое, продаваемое ныне и в аптеках, и в винных магазинах.

Есть среди этого сонма и чемпионы — знаменитый «Рижский бальзам», «Уссурийский бальзам» на тридцати редчайших и сильнейших растительных биостимуляторах, шустовская «Рябина на коньяке», финская клюквенная водка, черносмородиновый «Абсолют», корейская гадючья водка. Общим свойством всех этих целебных напитков является их выдержка — чем дольше хранится, тем целебней, а также дозировка потребления, ведь все это, в сущности, яды, поэтому дозы должны быть микроскопическими. Эффективно лишь при регулярном и длительном употреблении чайными ложечками, каплями, ликерными рюмашками, самыми маленькими изо всех.

«Уссурийский бальзам» — целебный алкоголь

Виноделие держится на фанатиках. Надо отдать жизнь, порой жизнь нескольких поколений, чтобы создать Вино, которое будет веками украшать будни и праздники людей. Таковы шампанские и бургундские вина, кагоры и коньяки, рейнские и мозельские вина, токай и массандровские вина. Таковы настойки и наливки «Уссурийского бальзама».

Сегодняшняя фирменная коллекция — «Уссурийский бальзам», бальзам «Русский остров», настойка «Аралиевый букет», бальзам «Уссурийский сюрприз», настойка «Кедровая падь», «Капитанский ром», настойка «Золотой фазан», джин «Черный бархат», настойка «Панты на меду», наливка «Шиповник на коньяке», чесночный «Эликсир молодости», безалкогольный бальзам «Гербамарин» — смесь трав и морепродуктов, — вот лишь та продукция, что уже вырвалась на мировой рынок, получила признание и авторитет, обрела международные сертификаты качества.

Еще совсем недавно достать «Уссурийский бальзам», даже во Владивостоке, было делом хлопотным: малые партии распределялись под чутким руководством в узком кругу партхозистеблишмента, пара бутылок бальзама открывала любые двери в бюрократических чащобах московских министерств.

Сейчас фирменные магазины «Уссурийский бальзам» — на каждом углу в Приморском крае. Но эти границы уже тесны бурно развивающемуся производству. Бальзам прорвался в Москву и Корею, Японию и США. На него посыпались дипломы и медали, отечественные и международные, престижные и авторитетные — не успевают ставить награды на этикетки.

Несмотря на расцвет, «Уссурийский бальзам» — не без проблем: дизайн и защита от подделок еще отстают от производства, хотя все большую популярность приобретает штофная и полуштофная тара, которую и в интерьере иметь приятно, и подделать нелегко. Реклама и маркетинг здесь только становятся на ноги. Например, лишь начались разговоры о создании сети дегустационных залов и о дегустационной маркетинговой разведке вкусов. К тому же внутренний спрос на эту шикарную продукцию стал падать: когда люди теряют работу или не получают по полгода зарплату, им не до изысков, и пьют они обычно горькую, как судьба, водку.

Можно найти и хорошие решения проблем. Для большинства производителей фирменных изделий в нашей стране бич Господень — воровство. Несуны тянут все подряд: и спирт, и готовые изделия, самые же ушлые воруют этикетки. На «Уссуриском бальзаме», помимо строгого контроля, есть и такой цербер, как хорошая зарплата — сто раз почешешь в затылке, что лучше: украсть и лишиться высокой зарплаты либо оставаться честным.

На чем держится это производство, что сродни колдовству? Как всегда — на трех китах.

Уссурийская тайга, когда входишь в нее, — настоящая аптека. Ароматы дурманят и пьянят. Сотни ароматов, тысячи оттенков и нюансов, зримого и вдыхаемого миров, тайные элексиры завораживают и придают силы, все заповедно и околдовано, как в страшной сказке. Веками люди входили сюда — не хозяевами, а робкими искателями чудес и исцелений.

И находили их. Здесь даже привычные и обычные растения целебны, чудеса же исцеления принадлежат женьшеню и лимоннику, элеутерококку и аралии, заманихе и бархатному дереву, маньчжурскому ореху — более тридцати целебных эндемиков хранит уссурийская тайга, и все они — в арсенале производства.

Сюда же — уникальный приморский мед и пантокрин из пантов (молодых рогов) таежных оленей. Сюда же, уже не из тайги, но из глубин океана, — диковинные растительные и животные снадобья: икра морских ежей, трепанги, кукумария, ламинарии, морской гребешок, трубач и еще невесть сколько чего.

Энтузиасты и ученые. Времена многолетних опытов, проб и ошибок уходят. Теперь те же энтузиасты, фанатики и чудодеи, — профессиональные химики, врачи и биологи, на них работает наука. «Уссурийский бальзам» активно сотрудничает с академическим Тихоокеанским институтом биоорганической химии: надо знать не только свойства всех природных ингредиентов, но и все воздействия, и побочные влияния этих компонентов на человека, на различные болезни, состояния и ощущения. Помимо лечебных свойств, почти все эти корни, травы, плоды и ягоды обладают тонизирующим свойством, являются мощными биостимуляторами.

Традиции уссурийских бальзамов уходят в далекую древность. Тут и народная медицина исконных маньчжурских народов, и китайская медицина, и японская аквамедицина, и корейское корнелечение, и особенно — секреты тибетских врачевателей. Все это вовсе не словесная дань моде, это реализовано в технологиях и рецептуре, в правилах сбора, хранения и обработки природного сырья, все это коммерческая тайна и предмет особой недоступности.

А начиналось все более ста лет назад с трех предприимчивых братьев Пьянковых, решивших не только оправдать собственную фамилию, но и потеснить ходившую по всему Уссурийскому краю и Манчжурии китайскую водку «ханшинь» — дешевую, но низкопробную.

Нигде не было такой волокиты, как на дальневосточных задворках Российской империи. Чуть не на двадцать лет растянулась «деловая» переписка разрешений и попустительств. Лишь в 1892 году упорные братья добились земельного участка. В октябре 1894 года завод дал первую — и сразу — первоклассную продукцию. Это совпало с волной хозяйственного освоения Уссурийского края и мощным притоком переселенцев из Европейской России по морю и по Транссибу. Транссиб, кстати, шел тогда напрямую во Владивосток, через Монголию и Китай, лишь позже была построена дорога на север, к Хабаровску.

Бизнес бурно расцвел, достигнув к началу Первой мировой войны оборота 3 млн рублей в год, и продолжал бы свое семимильное развитие, кабы не исторические перемены — в мае 1919 года партизаны именем диктатуры пролетариата, самого пьющего класса в России, уничтожили завод и все вокруг. Лишь спустя несколько лет эта диктатура вновь открыла завод, прозябавший на выпуске интернационального и беспородного продукта всех неимущих — водки.

Однако — «мастерство не пропьешь» и промысел не уничтожишь. Исподволь, полулегально, малым огонечком теплилось и восстанавливалось заветное дело с корешками и травками, горькими зельями, сладкими плодами и потаенными ядами.

И когда сменились политические декорации и спали драпировки дефицит-экономики, «Уссурийский бальзам» вышел из анабиоза и стал разворачиваться.

У нас появилась, со времен Льва Сергеевича Голицына, князя тостов, возвышенная и романтичнейшая манера описания вин. Поэтические перлы, пафосные метафоры, аллегорические гиперболы, ботанические оксюмороны вроде «букет хорошо пережаренной осени» и прочий пыл и бред — все это уже стало утомлять и вызывать скуку недоверия.

Бальзамы, настойки и наливки «Уссурийского бальзама» отличаются естественностью сложных ароматов, предельной четкостью и узнаваемостью всей гаммы входящих компонентов, запоминающимся вкусом и отчетливым, содержательным послевкусием.

Настойки хороши в аперитивном употреблении, к ним желательны островкусовые и необъемные закуски — долька лимона, маслины, немного подлимоненной красной икры на свежем белом ситном со сливочным маслом французского или вологодского толка. Вполне уместны и лососевые, но не все, а наиболее алые сорта — чавыча, сима и нерка. Семгу лучше приберечь для другого случая, а кету и горбушу не надо лишний раз позорить.

Наливки хороши на десерт, в чаепитии, с обессахаренной мелочью и сухостоем: орешками, крекером, соломкой, печенюшками; сюда пойдет также сыр твердых сортов; камамбер, рокфор, брынза, голубые сыры, чеддер и подобные увлекательные нежности тоже, конечно, можно, но очень понемногу.

Собственно бальзамы хороши и в водке, и в простых столовых белых винах, и в кофе, и в чае, и в прохладительных настоях, и особенно — в коктейлях и крюшонах. Иметь в баре, домашнем или коммерческом, небольшую коллекцию бальзамов — значит быть спокойным за любой вечер и любую компанию, включая одиночество. Следует при этом подчеркнуть, что вечер или ночь любви без бальзама может оказаться незапоминающимся препровождением времени.

Кстати, о рекомендациях времени. Все эти шикарные напитки — преимущественно ноктюрны, предназначенные для перехода от вечера к ночи. Лишь малые дозы бальзама уместны в утреннем кофе. И, конечно, все они зимнего употребления, с октября по апрель, особенно же стоит налегать на них с февраля, когда силы истощены и в окончание зимы не верится. Летом также можно, но только при сильной усталости и расслабляющих недомоганиях.

Ну и последнее.

Ценовая политика «Уссурийского бальзама» еще полна наивности. Когда фирма повзрослеет, ее напитки подскочат в цене, по сравнению с нынешней, раз в пять-шесть. Так что запасайтесь.

Джин и тоник

Тропическая лихорадка косила солдат британской армии в Индии. Средство борьбы с изнурительной болезнью было найдено, но солдаты неохотно принимали хинин из-за его невыносимой горечи. И тогда военные медики добились у командования права, по которому положенная каждому солдату ежедневная чарка выпивки выдавалась только с хинином. Естественно, что интендантство отпускало солдатам самую дешевую водку — можжевеловую. Чтобы не было мухляжа, водку и хинин врачи сливали в один стакан. Ничего не оставалось солдатам-бедолагам, как пить это горько-вонючее пойло.

Процедура была ежедневной, и солдаты так привыкали к этой гадости, что, возвращаясь домой, требовали в лондонских, ливерпульских, кардиффских и прочих кабачках то же самое.

Лондонские снобы, нигде никогда ни в каких индиях не служившие, но желавшие казаться героями британской колониальной армии, тоже стали пить эту отраву и, в строгом соответствии со своими социальными функциями, придали пойлу бешеную, чисто снобисткую популярность.

Так возник напиток «джин и тоник».

Классический вариант его — треть джина и две трети тоника в высоком стакане, со льдом и соломинкой.

В наши сурово-пьяные дни джин и тоник стал чуть ли не дамской забавой, уделом изнеженных и неприспособленных пить горькую из горла.

Конечно, нашему брату эта смесь может показаться практически безалкогольной. Помню, первые мои попытки освоить этот коктейль кончались однозначно: через полчаса — джина уже нет, тоника полно — хоть опять беги за джином, а я — ни в одном глазу. Но теперь-то я умею.

Подойдешь нынче к стойке в глубине пятизвездочного отеля ранним утром, часов чуть ли не в двенадцать: «Джин энд тоник, плиз» — «Вы сейчас будете оплачивать или записать на счет вашего номера?», протянешь безупречно смазливой барменше гостевую карточку президентского апартмента, выйдешь аутсайд, на гольфовую площадку с видом на океан, задумаешься о чем-нибудь нетленном, о судьбе Доу-Джонса, например, а лед-то не тает, сладкая отрада забвения втекает медленно, неспешно, и так по кайфу эта горечь через соломинку, и горечь всей моей незадачливой миллионерской судьбы.

Про пиво

Светлой памяти темного «Двойного золотого» посвящается.

Залитый мягким и пряным солнцем сентябрьский город. Сквозь пеструю, немного зябкую листву проглядывает лукавая мудрость жизни — плевать на все. Прежде всего, конечно, на работу, не то чтобы проклятую, но очень удобную для наплевательства. И мы едем в «КПЗ», «Киевский пивной зал», именуемый также «Сайгоном».

В двенадцать тут еще пустовато, а через два часа под дверью будет колыхаться и материться скупая мужская очередь голов в пятьдесят, все столики будут заняты, а на каждом столике — по двадцать-тридцать кружек свежайшего, в нарядной, пол-ладони толщиной, пенной бахроме.

Как нам сегодня повезло! Сегодня — раки. Их разносят на тарелках килограммовыми охапками, огромных, темно-красных, пахнущих лаврушкой, перцем и самими раками. На правах завсегдатая и заправилы сообщаю подлетевшему официанту:

— Валер, значит, так: всем по пять кружек для начала и кило раков на старт. И помордастей, пожалуйста, с обеими клешнями, победителей. Вот рупь. У меня сегодня день рожденья.

Пятнадцать кружек выгружаются на стол через минуту. За кулисами идет непрерывный разлив пива безо всяких заказов, только успевай мыть кружки и заливать их. Счет ведут сами официанты, ну и мы, если, конечно, в состоянии.

«С утра выпил — весь день свободен».

Первые пять улетают практически сразу, без пауз и дум о закуске. Холодное, пенистое, в меру неразбавленное, свежайшее — только что с Бадаевского, расположенного совсем близко, на Дорогомиловской набережной. Нутро жаждет этого пива так, как будто до того никогда не потребляло его и вот, наконец, дорвалось. Облизал губы от пены предыдущей кружки и тут же поднимаешь следующую, пьешь жадно, большими глотками. А вдруг отнимут? А вдруг землетрясение или война? или борьба за мир? или жена войдет?

К ракам рука тянется только после пятой — раньше как-то даже и неприлично, и малодушно: мы, что, раков пришли сюда есть?

После десятой наступает некоторое равновесие, некоторый баланс и успокоение страстей: теперь после каждой кружки надо идти сливать лишнее.

За соседними столиками режутся в коробки, но мы — народ серьезный. Нам есть о чем поговорить, например, о бабах, о футболе, о работе, о погоде и, наконец, о самом важном и насущном: «какую страну проссали».

От табачного дыма видно ясно только то, что пьешь, все остальное плывет и колышется. Кто-то разбавляет пиво водкой и бормотухой, ломая чистый пивной кайф — до этого я еще не скоро дойду, но дойду, как почти все мы благополучно дошли.

Где-то в районе двадцатой наступает пивное отупение и равнодушие. Советская власть уже не кажется такой монотонно омерзительной, а раки поедаются так, будто мы их каждый день едим.

Валера приносит еще двадцать. Нас уже четверо, опоздавший уже никогда не догонит нас и так и будет плестись в отдалении пяти кружек: а не надо задерживаться на работе, мало ли что начальник неожиданно пришел, у всех начальники, мы же не опоздали!

— Леща будете?

— Почем?

— Три. Классные лещи, килограммовые.

Я достаю зелененькую трешку, прячу ее, достаю из другого кармана увесистый красный червонец:

— Четыре, на каждого по хвосту. И чтобы с икрой.

— Давай еще два.

— Ну, держи еще трояк, но чтоб все метровые и с икрой.

Сегодня мой день рождения — я обязан быть щедрым, сговорчивым и властным, тем более после уже принятых двадцати. А кроме того, при благословенной цене пива по 22 копейки за пол-литра (пиво во всех барах одного сорта — «пиво», впрочем, кажется, «Жигулевское», потом будет другое, но одно пиво — «Ячменный колос», по 20 копеек из автопоилки, с недоливом примерно ста граммов в каждой кружке), при трехрублевой цене за кило раков легко и необременительно быть расточительным барином. Однова живем, а до получки в сто рэ в месяц все равно не дотянуть!

Кстати, радостное утро как-то незаметно потускнело и пошло в тихую и задумчивую вечернюю зарю: окна КПЗ выходят на Запад, куда все мы в тайне от себя и окружающих стремимся, хотя бы ненадолго: булькнуть с папашей Хемом или Эрихом Марией Ремарком по стаканчику чего-нибудь, типа замороженного дайкири или кальвадосу, хлопнуть по плечу: «Ну, что, старик, на Западном фронте без перемен? По ком звонит колокол? Прощай, оружие!» — и можно вновь возвращаться в свою шарашку ковать топливную систему для грозных мирных ракет, ваять отчеты о непроделанной работе и спать на едином политдне.

В подступающих сумерках как-то плевать на праздничный домашний ужин. Я иду к автомату и, как мне кажется, трезвым и спокойным голосом сообщаю, что буду позже, чем обычно, что мы с ребятами решили заскочить выпить по паре пивка в «Сайгоне»:

— Так что буду к семи, ну, если там очередь, то к полвосьмого. Неудобно перед ребятами, понимаешь, свой день рождения замыливать. Ах, уже восемь? Ну, тогда лечу!

В одиннадцать бар закрывается. Валера приносит только по две:

— Больше нету.

«Тридцать две кружки — это неплохо, это совсем неплохо», — рассуждаем мы, выйдя на ночь божью. Но на метро я уже не доеду, да его уже и закрыли, кажется, — надо брать такси.

— Мужики, рубля до завтра ни у кого не будет?

Это все я рассказываю своему приятелю. Мы сидим в немецком ресторане Stammtisch, в Калифорнии, в миле от Тихого океана. Перед нами огромные бокалы октоберфест-пива, тяжеленные литрухи.

Пиво тепло-янтарного цвета, густое, мягкое, с необходимой легкой горчинкой и орехово-ржаным послевкусием. От этого янтарного пива и небо кажется янтарным. И солнце. И наш столик из пластика. Мы уже не ребята — мне стукнуло шестьдесят, моего приятеля пристукнуло еще сильнее. В нашем возрасте уже ничего, кроме воспоминаний. Мой приятель когда-то был журналистом, поэтому у него очень странные пивные воспоминания: он вспоминает газетные и журнальные статьи об американском пиве, английском пиве, бельгийском пиве. Он был во всех этих странах и, конечно же, везде пил пиво и неплохо в нем разбирается, но газетные сообщения ему кажутся более убедительными, чем личный опыт. У него неплохой вкус — ему нравится пиво чуть темнее и чуть более резкое, более горькое, чем мне. Так ведь он и старше меня.

А я в простоте душевной налегаю на собственные воспоминания: о вишнево-бархатном пиве пражского «У Флеку»; о светлом пиве с огромной сосиской, которое пил на вокзале в Мюнхене, в ожидании электрички на Венецию, — и кабы не жена, я бы так и остался на этом вокзале, благо и бесплатный туалет под носом; о домашнем деревенском литовском пиве из партийных подвалов, которое неожиданно свалилось на мою счастливую голову; о темном горячем портере с медом и перцем в варшавской пивнушке — вот что снимает любую простуду всего за один литр!

Расхождение в жанрах делает нашу неторопливую беседу очень содержательной и позволяет каждому чувствовать свое превосходство: он — своей начитанностью, я — насыщенностью. Американцы, даже в немецком ресторане, не очень заботятся о пивных закусках и интересах потребителя. То, что мы поглощаем под пиво, вернется — я, увы, уже знаю это, — изжогой. А ведь дома лежит, любовно завернутая в газету, настоящая, привезенная из Астраханского ханства вобла, толстопузенькая, с навек сомкнутыми, как у партизана на допросе, челюстями, мясистыми плавниками, огромным пузырем, податливыми ребрышками, полупрозрачным балычком и немного влажной, в оторочке коричневой горчины, икре. Впрочем, при всем моем уважении и преклонении перед воблой, икра в вяленом леще лучше, потому что ее больше, а в чехони еще лучше — ее и больше, и сама она вкуснее. Хотя, о чем мы говорим? Америка и чехонь — две вещи несовместные.

Пиво, вино, печеный хлеб и оливковое масло возникли практически одновременно и практически в одном месте — в Средиземноморье и его окрестностях. Эти открытия пытливого ума человеческого вполне конкурентоспособны с Всемирным Потопом, проходившем здесь же и примерно в те же исторические сроки. Именно Потопу и Ною мы обязаны шашлыком: «И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь Бог в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека» (Быт. 8:21). Да, удался Ною тот первый шашлык, ясно также, что согласно Библии, Бог обонял только запах этого всесожжения на мангале жертвенника, а мясцо прибрали сам Ной с домочадцами: там, говорят, один Хам мог одолеть немало…

Пиво — сидячий напиток, ну, в крайнем случае, стоячий. Это напиток дружбы и неторопливого обсуждения мировых проблем. От баб до девочек. А вино — это лежачий напиток, напиток любви. А водка и все ей подобное — некоторое универсальное средство любви и дружбы, неумолимо приводящее к импотенции, злобе, дракам и войнам. Нет уж, давайте налегать на пиво и вино, так оно спокойней в мире будет. К тому же в пиве полно женских гормонов, миролюбивых, но, к сожалению, располагающих к полноте и тучности.

Пиво в последние десятилетия активно наступает на вино: молодежь все более склоняется к нему. Это потому, что любовь нынче стала какой-то странной. В Сан-Франциско кайфуют два мужика:

— Слушай, а возможна настоящая мужская дружба?

— Наверно, возможна… только природа все равно свое возьмет.

Некогда чисто чайная и пивная Северная Европа (Британские острова, Бенилюкс, Скандинавия, Германия, Балтийские страны, Чехия) теперь хлещет почем зря кофе, а винно-кофейная Южная Европа (Италия, Испания, Франция, Балканы) накачивается пивом. А ведь это нехорошо.

Мне не нравится идея глобализации, мне не нравится китайское или тайское пиво, тем более вино. Каждый должен пить то, что ему послал его Бог, а не Всемирная ассоциация торговли и транспорта.

И мне очень хочется пить темный и сладостный эль в Англии и Шотландии, а не на пляжах Белого моря, заедать добродушное бельгийское пиво жареной картошечкой из кулька-фунтика в Льеже, а не среди пингвинов, глотать баночный Koff (наш бывший питерский дореволюционный «Синебрюхов») солидных номеров, начиная с пятого, в саунах столицы Лапландии Рованиеми, а не под гавайской пальмой. Я — страстный патриот всех пивных родин на свете и не желаю быть безродным и беспородным космополитом.

В мире сортов и типов пива — море разливанное. Чтоб доказать это, недостаточно пить все подряд. Подойдем к этому вопросу научно.

Одни сорта пива базируются на чистой и мягкой воде («Балтика», «Тверское», московские, орегонские, прибалтийские, например), другие — на минерализованной воде среднегорий (баварские, чешские, «Сьерра-Невада», «Жигулевское»). Эти два типа — основополагающие.

Далее — пиво делится на собственно пиво и эль, в котором мало хмеля, но много хмельного.

Идем дальше. По колеру они делятся на светлые, янтарные и темные сорта, среди которых выделяются портер (пиво для продрогших и иззябших портовых лондонских рабочих) и «Гинесс» (специально для ирладцев и янки, а также беременных женщин).

По крепости — крепкое (сверхплотное), среднее, легкое, будвайзер, безалкогольное (как же меня рвало с него, просто выворачивало!).

По типу потребления: вечером дома, после работы в пабе, вместо работы с утра, уличное на ходу, пляжное, воскресное, беспробудное.

По ареалу распространения:

• домашнее,

• наше, тутошное, деревенское,

• местное (domestic, local),

• общенациональное,

• импортное,

• сделанное на малой Арнаутовской или Старо-Портофранковской.

По типу тары: бочковое, бутылочное, баночное, шаечное.

По типу закуси:

• с солененьким (вобла, раки, креветки, жареный хрустящий картофель, вяленый кальмар или осьминог, килечка, рыбка, жареные свиные шкварки, сыры и брынза, черные сухарики в соли, соленые сушки, орешки, моченый горох);

• с плотненьким (сардельки с тушеной капустой и картошкой фри, жареное мясо и шашлыки, шпекачки, сосиски с зеленым горошком, жареная рыба, вообще все сытное);

• под сигарету;

• под мануфактуру (рукавом).

По температуре:

• холодненькое, запотевшее, прямо со льда или из холодильника;

• горячее (особенно хорошо с медом, перцем, имбирем и другими пряностями во время или перед простудой);

• теплое (ну, это совсем гадость; однажды в Гаване мне отказались продать пиво, потому что не было льда, продавец считал, что теплое пиво продавать нельзя, я очень зауважал его, Кубу и американцев, приучивших местное население к только холодному пиву);

• с подогревом (зимой, на морозе, когда в обмерзшее пиво добавляют из чайника, очень рекомендую тем, кому врач прописал мочегонное, но рядом с поилкой обязательно должен быть спасительный забор).

По способу продажи:

• разбавленное,

• неразбавленное,

• с доливом после отстоя,

• без долива и без отстоя (лучше уж недолитое, чем разбавленное).

Таким образом, у нас набралось 645 120 типов пива, если я что-то существенное не упустил. А ведь каждый тип — это от нескольких до нескольких тысяч сортов и наименований! Спешите, жизнь так коротка, а еще не все опробовано.

И в заключение.

Какое пиво надо пить? Тут советовать никому ничего нельзя. Тут у каждого должен быть свой заветный и только одному ему понятный вкус. Единственное, что могу сказать — не пейте дрянь: Богородица не велит.

Песнь о «Солнцедаре»

— Ты кто?

— Я-то себя знаю. А ты кто такая?.. И почему ты здесь?.. И где это мы?..

— Я — Светка, Шуркина подружка.

— Какого Шурки?

— Шурки Ивановой.

— Так Сашка — моя сеструха.

— А ты, значит, Шуркин брат?

— А мы, значит, были у тебя на дне рождения.

— Слушай, ты со мной… ничего не делал ночью?

— А я помню? Господи, как башка трещит! Сегодня воскресенье?

— Суббота.

— Ну, слава богу, все работает. Одиннадцать уже есть?

— Половина.

— Так чего же мы тут лежим? Пошли!

В Светкиной лианозовской однушке никого не было, остались лишь следы вчерашнего. Вместо физзарядки Шуркин брат отлавливал между ножек и под радиаторами разный вино-водочный хрусталь, пока не набралась целая авоська.

Они кое-как оделись, не попадая в рукава, штанины и бретельки. Затянуть молнии на сапогах они уже не смогли — то ли голенища за ночь сели, то ли ноги от «Лучистого» опухли вместе с рожами. Так Светка и вышла в полураспахнутых сапогах на протершемся рыбьем меху.

«Лучистое», называемое чаще «Мирный атом в каждом доме», или «Радиационное», они взяли вчера на всю компанию из-за убойной дешевизны, ибо денег ни на что другое не было. А идея дня рождения возникла спонтанно, по телефону. Закусывали же растительной ливерной колбасой по 56 копеек за кило — все равно, чем потом блевать.

— У тебя хоть сколько-нибудь есть? Продавщице надо дать хоть сколько-нибудь.

После долгих на солнечном морозе поисков они наскребли около сорока копеек.

— Хватит!

В Лианозове всего один магазин, а где их больше? Только в центре или у метро, которое тоже — только в центре или рядом с ним. Перед закрытым винным отделом — непривычно тощая толпа.

— Нет сегодня завоза. Может, после обеда. — Мужик железным рублем старательно соскабливал с отечественного шампанского намертво приклеенную станиоль. — И зачем они это делают?

Другой бедолага вылавливал мокрым от талого снега шнурком пробку из фаустпатрона 0.8 литра. Шнурковая петля уже подтащила слегка, правда, вкось, пробку, но сил на решительный рывок у умельца не хватало. Все с сочувствием смотрели на его потуги.

Пришел участковый мент, и двери винного с лязгом открылись.

Очередь втянулась в задубевшее за ночь нутро.

— Два «Дымка».

— «Беломору».

— Водка есть?

— Нету, следующий!

Подошла их очередь.

— Есть что-нибудь?

— Нету.

— А что это на полке стоит?

— Я ж сказала — «ничего нету».

— А что это?

— «Солнцедар».

— Почем?

— Мужик, ты чо. Это ж «Солнцедар». У нас во дворе от него парень загнулся, а ведь был из морской пехоты, — встрял тот, что только что взял «Беломор», но еще не вышел вон.

— Надо мне. Почем, хозяйка?

— Да ты сдай посуду. Рай, прими у него, а в хозмаге возьми стеклоочиститель «Блеск», все легче, — еще один влез, — или косметику. Немецкое средство от волос — и дешево и сердито, «фармазон» называется.

— Бабе только своей не давай. — Продавщица сгребла с прилавка посуду с мелочью и выставила с грохотом бутылку «Солнцедара».

В Светкину квартиру они взобрались уже из последних сил.

— Подожди, я в чистое оденусь — вдруг помрем от него.

Пока она там шебуршилась в шифоньере, бутылка вскрылась, и по двум матовым стаканам было разлито на два пальца.

— Ну, будем.

Они чокнулись, и, чтоб никого не вырвало, выпили одновременно.

Когда дым, пепел и пыль сознания осели, когда тектонический разлом сдвинул и опрокинул навзничь мрачные слои подсознательного, в редеющей пене нового мироздания он заговорил:

— И в час, когда неутихающие зори тебе, любимая, напомнят обо мне, когда весна и первые росинки на нежных тополях заплачут обо мне, ты отрекись от буден и от спешки, уйди из дней — к ночам и в тишину, и я вернусь, быть может, из тех краев, откуда никогда…

— Не продолжай, любимый! Ныне вместе и навсегда — с тобою не расстанусь, и пусть умрет Земля, а с нею небо, пусть больше никогда не зацвести нарциссам, нам дела нет до них, тебя мне надо в мире и лишь тебя любить…

— Какое счастье, боги!..

Герои этого романа до сих пор живы, хотя «Солнцедар» давно уже снят с вооружения и передан в какой-то малоизвестный музей боевой и трудовой славы.

Мера

Старый опытный менеджер персонала ведет интервью с соискателями работы. В конце он спрашивает:

— Вы выпиваете?

— Да.

— Сколько?

— Ну, это зависит от того, что пить, с кем, под какую закуску, в какую погоду, в каком настроении…

— Хорошо, спасибо, до свидания.

Разговор с другим соискателем заканчивается той же темой:

— Выпиваете?

— Да.

— Сколько?

— Ведро.

— Вас мы принимаем на работу — у вас есть чувство меры.

В этом бородатом анекдоте заключена вся соль столь важного понятия, как «мера». Античные философы считали ее чуть ли не высшей ценностью:

Клеобул: Лучшее — мера.

Питтпак: Знай всему меру.

Протагор: Человек есть мера всем вещам — существованию существующим и несуществованию несуществующим.

Эта фраза, ставшая крылатой, за двадцать пять веков не утеряла прелести новизны и таинственности. Если человек — мера всем вещам, то кто им мерит?

Человек избрал самого себя в качестве меры всем остальным вещам, как существующим, так и несуществующим, и в этом смысле всякая мера — предельная абстракция всех вещей: бывших, настоящих, будущих, могущих и немогущих быть. Мера более абстрактна, чем число, и в этой ее абстрактности и заключена ее особая ценность.

Кроме того, будучи от человека, мера становится защитой человека. Меря все на себя и собой, мы не вторгаемся в безмерные для нас пределы и не занимаемся, например, переустройством Вселенной и ее законов.

Первые меры возникли, по-видимому, в торговле, сельском хозяйстве и строительстве.

Когда финикийцы приплывали на своих круглых судах-корзинах в Гвинейский залив, они оставляли на берегу куски ткани, окрашенной знаменитым финикийским пурпуром, и разжигали костры на судах, стоящих на рейде. Ночью африканские туземцы выкладывали рядом с каждой штукой полотна золото (Золотой Берег) или слоновые бивни (Берег Слоновой Кости). Наутро финикийцы опять выходили на берег и, если обмен казался им эквивалентным, забирали золото и бивни, а если нет, то, ничего не трогая, возвращались на суда и вечером вновь разводили костры. Эта «торговля в прятки» длилась до тех пор, пока не устанавливалась удовлетворительная мера обмена.

В толщине пальца укладывается шесть злаковых зерен как шесть дней творения мира. На ладони умещается в ширину четыре пальца (без большого). Три ладони составляют пядь (расстояние между кончиками большого и среднего пальцев вытянутой кисти), две пяди составляют локоть, четыре локтя составляют объятие, которое не только символизирует открытость человека миру и любовь к миру, но и переходит в меру пашни: сеятель берет в ладонь зерна (выходит, что 288 зерен) и разбрасывает их на одной сажени, то есть на 3-х аршинах своего пути по пашне. 600–700 саженей составляют версту. Под высокие дисконты жаворонков, в розовом мареве черной пашни, пышущей парным теплом, сеятель мерно и истово разбрасывает семя, осеняя ждущую новой жизни утробу земли, и молитвой своей придает прозаическому действию ритуальное таинство. Так мы, в подражание Богу, творим новый мир и новую жизнь в виде предстоящего урожая. Прошли тысячелетия и сменилось множество агротехнологий, но мера (норма) высева осталась неизменной. И тайные смыслы меры, погребенные повседневными делами и заботами, не исчезают и доступны нам в наших размышлениях.

Библейское описание Храма Соломона все дается в локтях длины, высоты, толщины. По-видимому, локоть был основной единицей меры при строительстве не только у иудеев, но и у всех древних народов, ведь строительство шло в основном вручную, локоть всегда был, что называется, под рукой, если не ближе.

В мере важна объемность и очертание, ограничение объемности — вовсе не важно, что мы очерчиваем, гораздо важнее, где проходит эта черта. Мера, таким образом, выступает как средство доступности окружающего мира. Что не мерно, то и не доступно. Непомерное в равной мере равно всему и ничему не равно.

Мера, за счет своей предельной абстрактности, вмещает в себя не только количества, но и этические качества, мера есть некоторый предел добра, блага, пользы, а все выходящее за меру, чрезмерное, воспринимается как вред, зло или нечто бесполезное.

Надо заметить, что бывают и дурные меры. Так как все это на нашей памяти, то и напомнить об этих мерах стоит только вскользь.

На транспорте была такая мера — дюжина пассажиров равна одной тонне, а если с багажом, то только восемь человек. Одной этой меры было достаточно для оправдания того, что пассажиров возили и продолжают возить как дрова и принципиально не видят в них людей, а лишь посадочное место.

Не менее дурной мерой был и установленный СНИППом (Строительные нормы и планировочные правила) норматив расхода пляжного пространства: по 20 погонных сантиметров на одного отдыхающего. Ни личный опыт, ни многолетние наблюдения не позволили мне найти хоть одного отдыхающего, смогшего вытянуться по всей ширине пляжа, но не более, чем полоской в двадцать сантиметров.

Были и зловещие нормы — старым поколениям знакомы «голодные» три квадратных метра жилой площади на человека, переступив которые, семья лишалась права постановки на очередь — единственного многие десятилетия способа улучшения своего жилища. Существование же в пределах «голодной» нормы вовсе не гарантировало этого улучшения. В свое время мою семью не «поставили на очередь» из-за того, что мы «самоуплотнились», то есть самовольно родили ребенка. В очередях же на жилье, хоть и были нормы стояния и даже «разрабатывались меры», можно было стоять бесконечно: в конце 80-х годов в списках на жилье в городе-герое Новороссийске еще значились очередники 1948 года!

Самое чудовищное — бывшие в сталинские времена нормы на врагов народа. По министерствам и ведомствам, по городам, областям и районам составлялись разнарядки на количество врагов народа, и чекисты обязаны были выполнять эти планы любыми средствами и способами.

Нельзя сказать, что подобного рода противочеловеческие меры — исключительно отечественная технология. В Китае одно время существовала мера рождаемости — после третьего ребенка один из родителей подвергался принудительной стерилизации.

«Принять меры», «план мероприятий» — эти советские эвфемизмы скрывали действия по преодолению или отказу от общепризнанных или законных мер. Тем же целям служили и так называемые «чрезвычайные» меры, вроде ввода танков в Чехословакию в 1968 году. Меры по смыслу близки к нормам. Если мера обозначает границу того или иного блага или действия, то норма — ее наиболее часто встречающуюся или повторяющуюся практику. Норма помогает нам выбрать наиболее безопасное действие, мера указывает границы этой безопасности, норма — центральная точка в объеме меры.

О всех мерах можно говорить бесконечно долго. Остановимся лишь на излюбленной теме — винах. Поговорим о русских винных мерах.

Бочка. Пожалуй, самая неопределенная мера. Обычная водовозная мерная бочка вмещала в себя 40 ведер воды, винная — 12, пивная — 8. Реально размеры винных бочек определяются технологией произведения (не хочется употреблять здесь слово «производство» — вино, все-таки, произведение искусства, а не штампованная шестеренка): токайские бочки вмещают всего 2–6 ведер вина, мадерные, хересные и портвейные бочки — 8–10 ведер, бочки с сухим вином порой многотонны. В Массандре обычными являются бочки на 12–18 тонн (тысяча-полторы тысячи ведер). Прежние бондари-чудодеи клепали такие бочки с точностью до стакана!

Ведро. Наиболее употребительным является двенадцатилитровое винное ведро. Ерошка в «Казаках» Льва Толстого за ночь уговорил под молодого барашка ведро молодого вина. По собственному опыту знаю, как трудно уговорить и полведра. Трудно, но можно. За ведро же, по возрасту, теперь не поручусь. Ведро достаточно близко к современной мере — декалитру (10 литров).

Четвертью, естественно, называется четверть ведра — раньше это была узкогорлая бутыль, сама по себе стоившая 40 копеек и вмещавшая казенной водки еще на полтинник. Водка, следовательно, стоила на вынос сто лет назад десять копеек за современные пол-литра или распивочно пятачок за стакан — это подтверждает и Ф. М. Достоевский в «Бесах». Четвертями мерили сухое столовое ординарное вино, а чаще того — водку. Ныне четверть представлена привычным нам трехлитровым баллоном с соками, компотами, маринадами и квашениями. Молоко, разливное пиво и квас также принято мерить этими четвертными баллонами. Русская четверть очень близка американскому галлону, которым мерят не только бензин, но и вино для пикников.

Штоф — прямоугольная бутылка в 1/10 ведра. Штоф употреблялся мерой водок, наливок, настоек, вообще всех крепких или сладких напитков, включая дорогие десертные и крепленые вина. Полуштоф, естественно, составлял половину штофа.

Бутылка появилась у нас при Петре 1, прямо из Франции. Классическая русская винная (торговая) бутылка вмещает в себя 600 грамм. Ведро — это двадцать бутылок, счет шел на ведра, оттого и ящики для бутылок сделаны на 20 ячей. В виноделии были также приняты более крупные бутылки по 750 г — ныне они являются основным отечественным винным стандартом.

Стакан — самая древняя русская винная мера и самая популярная. Вспомните картину Перова «Охотники на привале» — уже тогда существовала традиция распития водки на троих (стакан — 1/3 бутылки или 200 г).

Вальяжная троица перекочевала из залов Третьяковки на этикетки водки «На троих» Черкесского завода. Хорошо, что не висят еще в ЖЭКах «Княжна Тараканова» с ее сантехническими проблемами, в ЗАГСах — «Неравный брак». Нынешнюю пол-литровку без профессиональной подготовки уже не разольешь на троих, но зато профессионально подготовлен к этой процедуре весь народ. Была в свое время такая задачка: как разделить 800 граммов водки на троих, имея всего одну стограммовую мензурку, решение очень простое: сначала надо разлить по сто граммов, а уж пол-литра каждый дурак разольет на троих.

Бокал пришел вместе с бутылкой и равен четверти бутылки (150 г). Бокал употребляется почти исключительно для шипучих и игристых вин.

Кружка пришла из Греции, чуть раньше христианства. Сначала князь Владимир освоил в Крыму винопитие, а затем хитрые греки всучили ему и православие, оттеснив мусульман и католиков. В слове кружка есть отголоски греческого корня, означающего «кувшин», а более явственно слышится круг — и как способ изготовления кувшинов (на гончарном круге) и как способ винопития по кругу (у древних греков такая пирушка называлась симпозиумом — совместным возлежанием с винопитием и в разговорах). Кружками вино и водка брались в питейных заведениях на компанию, и пилось зелье вкруговую. Отсюда — устаревшее, но в свое время весьма популярное название шинков, кабаков и вообще всех питейных заведений кружалами. Ныне кружками пьют квас и пиво, а в самое последнее время вдруг все кружки в России исчезли и перестроились в банки.

Стопка — 1/6 бутылки или 100 грамм. Стопка — максимально возможная приличная разовая доза водки. Ныне в Москве расторопный предприниматель разливает водку по полиэтиленовым запечатанным стопкам — днем и ночью, в любое время суток, в любом углу и на самом видном месте можно теперь лихо и безбоязненно остограммиться и закусить — кто сигаретой, кто фисташками, а кто просто рукавом — оторваться слегка от демократии и рыночных отношений.

Во время войны окопным полагалось 100 грамм в день, сотка. Отец рассказывал, что под Сталинградом, в лютые морозы окружения только это и спасало людям жизнь.

Кабаки

Чарка и лафитник — одной емкости (1/8 бутылки или 75 г), но разной формы: чарка похожа на рюмку с очень короткой ножкой, лафитник же — удлиненной цилиндрической, а чаще конусообразной формы рюмка. Обе формы хороши своей устойчивостью на столе. От стакана их отличает принципиально то обстоятельство, что стакан берется всей пятерней, а чарка и лафитник деликатненько, двумя пальчиками. Обычно лафитники и чарки делаются из темного стекла или металла.

Шкалик (от голландского skaal — чаша, шкала; водку и табак в Россию завез Петр из Голландии) — не для пития, им только отмеряли в кабаках водку. Шкалик назывался также осьмушкой, 1/8 бутылки (75 г), или косушкой, поскольку жест что наливания, что выпивания напоминал движение косца, некоторые же могли не только воспроизводить этот жест, но и монотонно повторять его до полнейшего окосения. Налитая в шкалик водка переливалась по чаркам и лафитникам, и хоть и невелика доза, а почему-то именно ею, а не стаканами накачивался народ. Когда в начале восьмидесятых вдруг и ненадолго вновь возникли рюмочные, основной мерой в них был все тот же неизменный шкалик — 75 г. Надо предполагать, что именно шкалик — идеальная разовая доза водки. Пара шкаликов — кружка, теперь бы сказали двойная доза. В старые добрые времена, заказывая кружку водки не на компанию, а на одного, человек демонстрировал либо свою отчаянность, либо как бы говорил: «У меня серьезная причина и веские обстоятельства: жена изменила, корова сдохла, лошадь пала, кошель сперли, старуху-процентщицу топором зарубил, погода испортилась».

Четвертинка — полшкалика (1/16 бутылки или 37,5 г), не надо путать с советской четвертинкой, которая в семь раз больше, чем в 1913 году.

Рюмка лежит на другом конце винных мер от бочки и потому здесь — такое же разнообразие калибров. Аперитивные рюмки (мадерные, портвейные, хересные), как правило, гораздо больше десертных (ликерных) и приближаются в своей мере к бокалу и фужеру. Десертная рюмка составляет 1/20 бутылки (30 г или унцию) и ассоциируется у нас с дозой «с наперсток», с Чеховым и «Серебряным веком», с хорошими манерами и манерными дамами, с изысканными прожигателями жизни.

Ресторан «Москва»

Когда я был молодым, мне тоже было шестнадцать лет.

Мы с приятелем, которого также звали Саша, решили пойти в кабак, в настоящий кабак.

У нас уже был опыт разных мелких кафе, но нам хотелось чего-то большого и шикарного. Мы еще не знали, что это будет. Но начали деятельно готовиться. Мы резко сократили свои расходы. Тренировались завязывать галстуки и изучали по художественной литературе, как надо вести себя в высшем обществе и как держать нож относительно вилки и еды.

Для старта мы выбрали ресторан «Москва» — он был ближе всех к Кремлю и станции метро «Площадь Революции» на нашей линии, чтобы было удобно бежать в случае чего.

Ресторан располагался на втором этаже гостиницы «Москва» с видом на Манежную площадь. Благодаря «Столичной» этот ресторан знает весь мир. На полуэтаже был коктейль-бар для хемингуэйствующей и эрих-мария-ремаркствующей молодежи, но мы это различали смутно, влекомые наверх неясным шумом и строгим метрдотелем.

Ресторан представлял собой более или менее точную копию зала ожидания Казанского вокзала. Справа от входа располагалась эстрада, с которой неслись скрипучие и резкие звуки тлетворно-западного джаза. Мы прошли налево и заняли пустой столик.

Подошел официант.

— Что будем заказывать?

Этого мы как-то не ожидали.

— А меню у вас есть?

Через минуту перед нами лежала толстая книжка страниц в двадцать, в которой мы ничего не понимали и смотрели на нее с неандертальским ужасом. Мало того, что половина меню была на английском языке (в школе у нас был немецкий), так ведь и по-русски ничего не поймешь. Что такое «лангет»? Что такое салат «оливье»? Ничего подобного в книгах Пушкина, Тургенева и Толстого мы не встречали.

Но мы помнили — в ресторане нельзя заказывать ничего обычного.

И поэтому, когда официант появился вновь, мы отважно сказали:

— Коньяку!

— Сколько?

— А сколько в одной бутылке? (нам подсказали, что если заказать целую бутылку, то не разбавят, а если меньше или больше, то обязательно разбавят).

— 500 грамм.

— Тогда бутылку.

— Что еще?

— Черной икры!

— Сколько?

— Пожалуй, столько же.

— А у вас денег хватит?

— Их хватит, чтоб накормить полресторана!

Заказ был выполнен, но по залу потекла информация, что вон те могут накормить полресторана черной икрой.

Мы были уже хороши с коньяка, поэтому от души кормили всех подсаживающихся к нам этой икрой и коньяком. Нам очень понравилось в ресторане «Москва», и мы решили ходить сюда и в другие рестораны как можно чаще, хотя бы еще раз в жизни.

Кафе «Отдых»

Интересно, зачем на углу улицы Горького и Советской площади, на одном из самых бойких углов в центре Москвы стояло это заурядное кафе? Впрочем, тот же вопрос возникал и в дорогущем Столешниковом переулке: зачем здесь между роскошными магазинами разместился самый простой продмаг и примитивная булочная?

По-видимому, считалось, что везде и всюду должно быть все. И простенькое кафе «Отдых» так же необходимо, как открытые купальники на Чукотке, Башкирский театр оперы и балета, тир ДОСААФ в тайге и многое другое, делавшее страну однообразной от балтийского берега до тихоокеанского.

Тем не менее, мы любили это кафе — за транспортную доступность, небольшие очереди, неприхотливость меню и низкие цены.

«Север»

Когда я был молодым, мне тоже было двадцать шесть лет.

Шальные мы были, угорелые. Ведь еще никакой борьбы с алкоголизмом, и все разрешено, что не вредит государству. И полная свобода ничего не делать за сто в месяц (а кто делает — либо карьерист, либо тайный враг). Как говаривал один циник в нашем отделе: «За такие деньги я даже на диване валяться не буду».

Эта история вспомнилась мне вот почему.

Сидим мы как-то супружеским образом в Монтереевке, едим барбекю — калифорнийские шашлычки — и запиваем это дело тихим шабли.

— Помнишь, в «Казаках» у Льва Толстого Ерошка за ночь сожрал целого жареного барана и выпил ведро вина?

— Это даже у них считалось какой-то мужской доблестью — столько есть и пить.

— Это — доблесть любого мужчины в любом народе.

— Дикие вы какие-то, мужики.

(Сейчас бы выпить.)

(А тебе всегда мало.)

— Это не всегда признак доблести (у нас ничего не осталось?).

— Ну почему вы никогда не хвалитесь, сколько раз в год жене цветы подарили (только попробуй тронуть заначку!).

— Ты б еще маму вспомнила (надо же, как приперло! — а нечего. Что ж делать-то?).

— И почему это секс так менее для вас привлекателен?

И тут я поплыл в воспоминаниях перед открытым компьютером.

Заполярный июль. Лабытнанги. Западный берег Оби недалеко от ее огромного эстуария. На другом берегу — Салехард и Приполярье. Мы, три участника экспедиции неизвестно зачем и куда, сидим на рюкзаках и пьем пятидесятишестиградусную водку воркутинского разлива. Завтра утром отходит поезд на Москву, точнее, четыре вагона, которые, преодолев Уральский хребет, в Сейде выйдут на знаменитую зэковскую трассу Ленинград-Воркута и будут прицеплены к московскому экспрессу.

Это завтра может быть без нас. Скорее всего, без нас. Потому что в кассе — многосуточная рукописно-живая очередь и «билетов нет».

Мы сидим под рестораном «Север», хотя точно так же могли сидеть и под рестораном «Березка». А больше в Лабытнангах нет ничего — только зоны.

В Тюмени Ваня Гонтарь, выпускник экономфака Львовского университета, говорил нам:

— Приедете в Лабытнанги — идите в «Север» или «Березку» и у любой официантки спросите меня: все для вас сделаю.

Хорошо ему было так говорить.

Времени уже одиннадцать ночи, а оба ресторана на здоровенных замках. Да какая там ночь!? Солнце зацепилось за покосившийся забор и висит, истомленное, вверх ногами.

Наконец появилась девушка со связкой ключей. Мы вошли вслед за ней.

— Ресторан не работает!

— Нам Ваню Гонтаря.

— Не знаю такого!

— Да он говорил, что его тут все знают, из Львова…

— А, Ванька Ебарь! Он здесь всех баб перетрахал. А ведь женатый!

— Вы нам поможете его найти?

— А зачем он вам нужен?

— Мы с ним в Тюмени договорились встретиться в Лабытнангах.

— Так вы москвичи?

— Ага.

— Так бы сразу и сказали: Ванька предупреждал о вас.

— А где он сейчас?

— Да, с одной. Не беспокойтесь. Располагайтесь. Пить будете?

Пока мы хлебали принесенную бутылку водки под какие-то странные консервы — «стерляжьи молоки в масле», появилась вторая официантка, гораздо привлекательней первой, но и первая — ничего себе, нормальная. А с ней — девочка лет десяти-двенадцати.

Дверь в ресторан задвинули стулом. Да, о ресторане. Обыкновенная столовка с пластиковыми столами и дюралевыми стульями. Единственное украшение стола — солонка. Водку пьем из стаканов, все алюминиевые вилки погнуты. Сначала к водке был подан здоровенный арбуз.

— Девочки, у нас экспедиция кончается, с деньгами напряженно.

— Не беспокойтесь. Ванька нам рассказывал о ваших приключениях в Тюмени, как вы весь московский цирк и театр Гоголя перетрахали — это правда? А в Москве этого сделать было нельзя?

Девочки налегали на нас грудями, а мы налегали на водку. Довольно быстро мы смикитили, что, несмотря на все ванины усилия, город страдает без свободных мужиков.

Вдвоем официантки вынесли огромный поднос с дымящейся грудой мяса.

— А это наш дедушка-олень!

Мясо оказалось необычайно нежным и вкусным — не чета какой-нибудь говядине. Я ухватил огромный мосол и сел за кассовый аппарат аккомпанировать начавшимся танцам.

Как ни странно, а дедушку-оленя мы все-таки одолели. Спать глубоким полярным утром мы потащились в стоящие у станции вагоны. Каждой паре досталось по купе, но, убей бог, до сих пор не могу вспомнить, с кем же это я там был и что же мы там конкретно делали. Одна мечта — лишь бы это была не малолетка.

Растолкал нас Ваня, весь какой-то опухший.

— Привет, ребята, ко мне жена неожиданно приехала. Извините. Ничего девочки? Тут их целый город, силы на исходе, спасибо, что помогли.

С билетами сейчас все утрясем, надо только Сынка найти.

Мы сели в джип типа «Козел» и замотались по белесым от непроходящего солнца дорогам меж колючек, вышек и зон.

Из ниоткуда возникла фигура метров трех росту и в обхват секвойи.

— Сынок, мы к тебе, сколько сегодня уже принял?

— А что, уже утро? Тогда, пока два.

— Поехали с нами, ребятам билеты на Москву нужны, заодно и познакомишься, очень хорошие ребята — моя приехала, представляешь: всю ночь оправдывался, теперь неизвестно, когда встанет на какую бабу.

Сынок молча влез, вжав нас по углам. «Козел» охнул и осел на все четыре копыта. Ваня выпятлил опять к станции, где и «Север», и «Березка», и больше ничего, если не считать покосившегося магазинчика. «Козел» с Ваней тут же укатил по каким-то загадочным делам.

Сынок рванул на себя дверь. Продавщица из торгового зала:

— Сынок, ну зачем же замок опять сорвал, ведь я уже на месте.

Сначала Сынок взял из ящика пару бутылок все той же воркутинской водки и безошибочно разлил ее по четырем стаканам. Буханку черного он одним рывком расчетверил. Потом его лапища нырнула в ящик с консервами. Огромный желтый ноготь вскрыл тушонку:

— За знакомство!

И мы познакомились.

После третьей банки тушенки мы вошли в полный контакт, мы напомнили:

— Сынок. Нам бы билетики.

Прервав рассказ о своем папе, австро-венгерском военнопленном, Сынок вышел с нами из магазинчика.

У кассы томилась та самая очередь. Сынок раздвинул ее и стукнулся в запертое окошко. Оно мгновенно и испуганно-радостно открылось:

— Чего тебе, Сынок?

— Три купейных до Москвы.

— Броню окружкомовскую снимать буду.

— Твои дела.

В обмен на деньги мы получили билеты, изумленные не менее всей очереди.

Началась посадка. Мы пили с Сынком прощальное шампанское, влюбленные друг в друга и поклявшиеся никогда больше не расставаться. Издали нам скромно махали наши официантки — «приезжайте еще» — и в душе кто-то тонко и пронзительно запел «Прощание славянки».

— А ты говоришь: «Ерошка, баран, ведро вина» — вино-то, небось, было совершенно сухим!

«Якорь»

Когда я был молодым, мне тоже было тридцать четыре.

И в это время в Москве самым дешевым рестораном был рыбный «Якорь». Вообще-то рыбных ресторанов было несколько и на такой город, как Москва, даже много, а потому сюда попасть было легче: «Океан» на ВДНХ, «Русалка» в Каретном ряду в «Эрмитаже», поплавок-дебаркадер под незапомнившимся названием на Москве-реке при спуске с Таганского холма.

Но «Якорь», конечно, бил всех. Он расположен на углу улиц Горького и Большой Грузинской в первом этаже старинной еврейской гостиницы и переделанной теперь под пятизвездочный отель «Александер». Долгие советские годы еврейская гостиница существовала на правах академической, что, собственно говоря, одно и то же. Бывший кошерный ресторан долго прозябал и лишь к концу шестидесятых, когда ненадолго поутихли антикосмополитические страсти, он открылся, на радость евреям и другим любителям рыбного.

С этим рестораном вот какая история запомнилась.

Сидели мы как-то на работе и по обыкновению играли в карты. А чего там еще было делать?

— Интересно, — говорит Володя, — сколько с тобой ни пью, а ни разу не видел тебя в дым пьяным.

— Тренировка.

— При чем здесь тренировка? Валька, вон, не реже тебя потребляет, а со ста грамм стекленеет.

— Мне, чтоб его догнать, литр надо засандалить.

— Ну, это ты хватил.

— Пари?

— Пари.

Договорились: эксперимент будет проходить в кабаке по моему выбору, закуска — на мой выбор, выпить надо литр водки за два часа и выйти из кабака самому, не расплескав содержимого. Проигравший оплачивает стол и устраивает победителю выпивку на такую же сумму.

За час до условленного срока я принял пятьдесят граммов водки и заел это густым бутербродом с маслом.

В «Якоре» Володя и секундант Валька уже баловались из легких бокалов. Я попросил официанта приносить водку исключительной холодности, особенно вторую бутылку. Закуска подбиралась самым тщательным образом: крупные темные маслины, тонко резанный лимончик, селедка по-саратовски (по-еврейски), красная и черная икорка, балычок и прочие рыбы холодного копчения, много хлеба и масла. И ничего горячего или обильного! Никакой минералки и вообще запивания!

Володя смотрел на мой скромный, но изысканно-дорогой закусон и уже предвкушал гигантскую выпивку за мой счет.

От рюмок я решил отказаться — рука отсохнет гонять их туда-сюда. Мне предстояло принять шесть стапятидесятиграммовых фужеров с горкой…

Закуски шли в порядке убывания цены — самые дорогие в начале, самые дешевые и простые — в конце, лимон и маслины шли равномерно по всей дистанции. На салфетке я фиксировал для себя хронометраж.

Тут главное — не торопиться. Я буквально хватал себя за фалды при распитии первой бутылки, нарочно медленно курил, но все равно первая бутылка кончилась всего за тридцать пять минут.

После четвертого фужера меня поволокло в туалет. Бдительный Валька отправился следом, чтобы я не расставался в два пальца с закуской и водкой под видом малой нужды. К этому времени прошел первый контрольный час. Мне мучительно хотелось говорить — оказывается, без этого быстро косеешь, однако мои приятели упорно отмалчивались и смотрели на меня, как ученый смотрит на подопытный электрон.

Пятый фужер прошел удивительно мягко и ловко, как дождик в опилки. Я зажевал принятое горбушей, прослезившейся от лимона, и закурил. За окном начинало темнеть — скоро ресторан закроется перед вечерним гамом. В зале почти никого, и это унылое одиночество навевает такие безрадостные мысли, так становится жаль напрасно загубленной жизни и страны, так неохота ничего делать, так невесело все это у нас складывается и «Литературка» такая пустая, что хоть волком вой и вот выпить бы сейчас. А, кстати. Я налил и даже не заметил, что выпил и что это была последняя, шестая доза. Я смотрел в окно, на дождливый сумеречный снег, как это делали в свое время Пушкин, Лермонтов, Некрасов и все другие классики русской литературы.

— Ну, пошли, что ли отсюда?

Володя и Валька вышли притихшие из ресторана вслед за мной.

— Ну и жизнь пошла!

— Слушай, а как ты себя чувствуешь?

— Хреново, Володя. Вот мы тут с тобой водку на спор пьем, а страна БАМ строит и в Америке негров мучают. Сколько там настукало по счету?

— Почти сорок.

— Нет, настолько я сегодня уже не смогу. Давай завтра. И не в «Якоре».

«Славянский базар»

Когда я был молодым, моему отцу тоже было пятьдесят лет. К этому времени он уже стал почти крупным чиновником министерства электронной промышленности, что в Большом Черкасском переулке, и потому мог позволить себе устроить юбилейный банкет в «Славянском базаре» — ближайшем к работе ресторане.

Надо заметить, что мы в своем русском языке привыкли вольничать и называть юбилейными любые даты, более того, относить юбилей не только к людям, но и к городам, заводам, пароходам и прочим неодушевленным железякам.

«Славянский базар» расположен на бывшей и нынешней Никольской, бывшей имени 25-летия Октября, между Лубянкой и Красной площадью, а если точнее, то между Первой аптекой и Греко-славяно-латинской академией имени Историко-архивного института.

В начале века его завсегдатаями были Станиславский с Немировичем и Данченко, Гиляровский, Куприн, Чехов, Леонид Андреев, артисты МХАТа и не МХАТа, Врубель, другие художники, композиторы, музыканты, поэты и писатели. Был он, очевидно, не самым дорогим в Москве и потому доступным для этой знаменитой, но небогатой публики.

Советская власть сначала покончила с этим пережитком прошлого, но не до основания, а затем, во второй половине шестидесятых, открыла его заново, восстановив прежний интерьер и воссоздав высказывания великих завсегдатаев на стенах. «Славянский базар» быстро встал в ряд самых популярных и дорогих ресторанов Москвы. Одна из фирменных затей ресторана, имевшаяся до того только в интуристском «Берлине» (бывшем «Савое»), — фонтан с плавающими карпами. Можно было указать на любую рыбину, и тебе ее тут же выловят и поджарят. Как же: рыбину действительно официант выловит сачком, действительно отнесет на кухню, где ее выпустят в специальный на тот случай садок, а пожарят тебе уже выпотрошенную рыбу, полученную с продбазы «Рыбхладпрома», а то хватит на вас на всех живых карпов из фонтана! Не напасешься! Стоил же такой «живой карп» не как карп, а как осетр по крайней мере.

Ресторан представлял собой довольно высокий зал с анфиладой кабинетов и банкетных залов по периметру в два яруса. Один из таких залов (человек на тридцать) отец и зафрахтовал (а в соседнем гуляла громкая компания дочери композитора Яна Френкеля, сам Ян шумел не меньше молодежи).

Ресторан во всю свою историю славился отменной русской и европейской кухней. Все было очень вкусно и весело, и родители мои, счастливые таким событием, даже не заметили, что для меня «Славянский базар» вовсе не в диковинку и что я свободно ориентируюсь в его лабиринтах и переходах.

С глубочайшим стыдом я потом часто вспоминал мамино горькое: «Не люблю я рестораны», потому что за всю свою жизнь она, кажется, в первый и последний раз была в настоящем ресторане всего за четыре года до смерти…

В «Славянский базар» в последний раз я попал спустя двадцать лет. Мы принимали французских урбанистов и в ходе нашей конференции по культуре городов под соусом культурной программы устроили банкет.

Это был уже угар перестройки: на тесной сцене какая-то фря, вся в макияже толщиной с палец по самое не могу, изображала мини-стриптиз в рюсском сарафан’е и под красным знаменем, официанты не столько обслуживали, сколько вкрадчиво предлагали черную икру и командирские часы Чистопольского завода. Выглядело все это рвотно.

А после отцовского юбилея, в конце которого большинство гостей забыло, зачем оно вообще здесь и как сюда попало, я пообещал себе не устраивать никогда ничего подобного.

И это обещание выполнил.

В свой юбилей я ранним утром вышел из поезда в Харькове. Несмотря на обещание, никто меня не встретил, куда и как ехать я не знал, все знакомые мне харьковские телефоны отвечали ровным молчанием. Я все-таки установил кой-какие связи с этим жарким для середины сентября миром; было обещано, что меня найдет машина в указанном мною месте, и я отправился в парк Шевченко. Со мной была бутылка «Мартини бланко» и пара рублей, на которые я купил к итальянскому шедевру несколько бутылок местного «Жигулевского».

Солнечные блики сквозь трепещущую листву дубов и кленов, стайки студенток с задорными попками, обтянутыми мини-юбками, невнятный шум большого и малознакомого города, слезной чистоты вермут «Мартини бланко» — я плыл по кайфу и менее всего желал, чтобы меня нашли и увезли на какую-то конференцию. Я плыл в мечтах о прошлом и воспоминаниях предстоящего, чего же это я там хотел.

И в этом прекрасном позабытьи мира, никем и ни во что не поставленный, не знающий стойла, пойла и кайла, я провел изумительный юбилей.

И в нем не было никакого «Славянского базара» и его дорогого многолюдства.

А устроители конференции меня все-таки вычислили и поймали и чуть весь кайф не поломали, но друзья-коллеги этого не допустили.

«Савой» — «Берлин» — «Савой»

С Министерством морского флота и Центральными банями этот ресторан составлял единое целое — и не только архитектурное. Когда при Андропове начались повальные облавы по кинотеатрам, баням, магазинам, ресторанам и пивнушкам, при первой же облаве было поймано в Центральных банях несколько членов коллегии Министерства морского флота и куча всяких мелких начальников (к людям подходили товарищи в штатском и вежливо спрашивали: «а почему Вы не на работе?», и если ответ был неудовлетворительным, то люди и теряли эту работу, да еще с почти волчьими записями в трудовой книжке: «Уволен за прогул»). Что касается «Берлина», то два высокопоставленных протокольных чиновника этого Министерства пришли в Первый отдел и прямо спросили товарища Родина, начальника этого отдела: «Мы только что подписали важное соглашение со шведскими официальными лицами и у нас запланирован протокольный обед в рабочее время в „Берлине“. Имеем ли мы право пойти на него и можем ли там немного выпить?» Товарищ Родин дал разрешение, но, когда через два часа ответственные чиновники вернулись в свои кабинеты, там их уже ждал неприятный сюрприз в виде приказа об увольнении за пьянство в рабочее время.

Интересные времена бывали в Совке!

Попасть в «Берлин» всегда было очень тяжело и приходилось выстаивать порой безнадежно долгую и унизительную очередь, суя в лапу швейцару и дико озираясь в зале — почти половина мест пустовала. Впрочем, эта практика была повсеместной: брать мзду за вход независимо от того, есть места или нет. Понять эту традицию просто невозможно и приходилось мириться как с нормой.

Публика в «Савое-Берлине» была достаточно чопорной, попадались даже иностранцы, но понемногу, кухня же — европейская, добротная, но ничем не выдающаяся.

В нашей семье довольно долго жили увесистые, не то мельхиоровые, не то серебряные суповые ложки, пара вилок и пара ножей с изящной гравированной вязью «Украдено из ресторана „Савой“». Разумеется, никто этих ножей-вилок не крал, а просто бабушка моя Ольга Михайловна работала в «Савое» бухгалтером, и однажды там была произведена смена столовых приборов на более современные, старое же и разрозненное было не то продано за бесценок, не то роздано персоналу. Но каково было есть из приборов, на каждом из которых — на вилках, тарелках, рюмках, скатертях, на всем, кроме салфеток, было выгравировано или вышито — «украдено из ресторана „Савой“»!

«Будапешт»

В фешенебельных Петровских линиях мягким покоем, вальяжно и сыто, лежал «Будапешт». Общий зал похож был на партер театра, окруженный ложами и бельэтажем. Это сравнение усиливалось из-за старомодного пыльного плюша в отделке интерьера. В «Будапеште» хоть и танцевали, но приходили сюда ради кухни, отменной и необычайно сытной, а также во имя коллекции классных вин — венгерских и отечественных, порой весьма редких.

Знамениты были здесь также торты и прочие сладости.

Были у ресторана и другие залы — «Белый», «Сегедский», «Балатон», используемые под банкеты, протокольные мероприятия и для других сепаратных целей. Попасть сюда можно было только днем.

Из кухни «Будапешта» мне запомнилось мясо по-трансильвански, мясо по-сегедски (три здоровенных куска — наперченной свинины, баранины и говядины) и гуляши, близкие к описаниям Эриха Марии Ремарка.

Не знаю почему, но здесь преобладала провинциальная публика. По-видимому, для провинциалов считалось высшим шиком побывать в этом, не самом известном, но очень респектабельном месте.

«Прага» на Арбате

Оригинальное здание на углу Арбата и ныне уже несуществующей улицы безусловно относится к архитектурным украшениям города. О «Праге» ходило много легенд и слухов; ресторан, пожалуй, был самым московским из всех московских ресторанов. К тому же при нем был магазинчик изощренных кулинарных и кондитерских хитростей и затей, и не было в Москве гурмана, кто бы не лакомился вкусностями «Праги» на месте или унося кулек домой. В кафетерии «Праги» можно было почувствовать себя в Риге, Париже или Вене — шикарный интерьер, чопорное обслуживание, отменный кофе и кондитерские изыски на любой вкус.

Сам ресторан представлял собой лабиринт залов и зальчиков. Здесь легко было потеряться, особенно в сильном поддатни — а для чего еще ходить по кабакам? Здесь составлялись интересные пары и партии, заводились восторженные или загадочные знакомства, попасть сюда можно было, сделав предварительный заказ по знакомству или совершенно случайно. Богатую кавказскую публику сюда старались не пускать — спокойствие дороже. Стоит ли говорить, что «Прага» была начинена чекистами и другими подозрительными личностями?

«Узбекистан»

Ресторан «Узбекистан», что на Цветном бульваре, не доходя до цирка и Центрального рынка, славился своей кухней, а потому здесь стояла очередь всегда, в любое время и в любой сезон. Здесь, например, подавался прекрасный шашлык на двух шампурах, с огромным приложением зелени — и всего за рубль восемьдесят. А в других шикарных ресторанах он стоил рубль сорок. Здесь был знаменитый лагман, от которого ты чувствовал приятнейшую сытость и уже не был способен ни на что другое, кроме вина и десерта.

После третьего курса мы постепенно возвращались из первых своих экспедиций. Всякие там технари и физики-лирики ездили летом в студенческие стройотряды, мы же зарабатывали не меньшие деньги профессиональной или предпрофессиональной работой, а потому плевать хотели на утилитарное использование этих шальных и огромных сумм. Были у нас и кутилы-заводилы.

Конец августа, до занятий еще дня два-три. От Главного входа МГУ отправляется бесконечно длинная кавалькада такси: в каждой машине не более одного человека. В первой едет Валька Спесивцев — организатор этого разгула. Где-то в конце колонны — я. Это ж шикарно — ехать каждому в своей тачке. Долгая дорога в центр стоит рубль, который даже незаметен перед предстоящими расходами.

Мы втягиваемся в расступившийся перед нами кабак «Узбекистан» в пять — вечернее открытие всех московских ресторанов после часового перерыва. Валька получает от метрдотеля меню, рассеянно листает его, а затем выносит приговор коллективного заказа: «Все — и на всех».

Разумеется, мы столько сожрать не могли.

Разумеется, мы и выпить столько не могли.

Но мы оттянулись от души и всласть надухарились: устроили мушкетерские схватки на шампурах, разукрасили несварившимися блюдами туалет, одарили официантов и метрдотеля чаевыми на месяц вперед. Счет на каждого вышел между двумястами и тремястами рублями, да штрафов за побитую посуду и испачканные поверхности на столько же, да по червонцу за доставку на Ленинские горы вповалку и поперек такси — не менее чем по полтысячи на брата выложили мы за это профессиональное крещение и дикую оргию, после чего многие из нас сели на голодную диету в тридцать два рубля в месяц, без зимнего пальто и обуви…

Питерский «Юниверсал»

Это было то глухое время, когда не было ничего, особенно рыбы. Рыбы не было настолько, что пришлось отменять рыбный день, который был введен из-за того, что не было мяса, — шла вторая половина семидесятых.

Была у меня в те времена пассия в Питере, очень требовательная особа. У питерских это вообще принято — быть требовательными и смотреть на московских свысока собственного несуществующего благородства.

И эта пассия заставила меня сводить ее в шикарный рыбный ресторан на Невском — «Юниверсал». Ав Москве не то чтобы процветали, но еще держались «Якорь», «Русалка» и «Океан» на ВДНХ.

Приходим.

В ресторане — почти никого. А что там делать?

Рыбное ассорти состояло из двух шпротин, двух заветрившихся обрезков скумбрии холодного копчения, почерневшего куска сардинеллы и тухлятинки из сельди иваси. На горячее нам подали уху из серебристого хека (согласно одной из Больших Советских Энциклопедий «рыбы сорной, ядовитой, несъедобной, промыслового значения не имеющей») и отварную спинку минтая под польским соусом.

То есть сохранялись названия, рецептура и способы приготовления рыбы, но вместо осетрины, судака, белорыбицы и прочего использовалось то, что с таким же успехом шло на рыбную муку, удобрения и корм мехового зверья.

В добавление ко всему этому — не более ста грамм водки на нос. Я беспощадно вылакал и свои, и девушкины граммы, запивая свое горе беспородной минералкой, и с тех пор в питерские кабаки — ни ногой, только по пивнушкам.

Да, а с той пассией — расстался: нельзя быть столь требовательной в условиях развитого дефицита, не время.

«Загородный»

Не доезжая до туннеля под каналом, отделяющим прогрессивное человечество от всемирно-исторического Тушина, в непосредственной близости от Курчатника с его рассеянной радиацией, находился ресторан «Загородный».

Славился он своей «дикой» кухней, лосятиной, кабанятиной, изюбрятиной и прочей скотинятиной и дичатиной. И всем бы это было хорошо, кабы не качество этих диких мяс. Как уж они там ухищрялись испортить и завонять все мясо, не знаю, но только каждый раз и всех поголовно несло после «Загородного» чуть не с кровью, а по поводу медвежатины официантки даже сами каждый раз предупреждали:

— Может, что-нибудь другое? Медвежатина у нас сегодня не того.

И не спасала вас от сильнейшего поноса даже изумительная по объему порция свежей таежной брусники.

«Русалка»

В саду «Эрмитаж», потрясавшем москвичей инженерными причудами в начале века, напротив МУРа и кремлевского гаража, существовал рыбный ресторан «Русалка». Не мог он конкурировать с «Якорем», несшем на себе неувядаемые традиции еврейской кошерной кухни, но брал другим — здесь был замечательный «пиратский» интерьер, а, главное, — играли восходящие группы советской эстрады. Это был редкий случай именно восходящих, а не нисходящих карьерных траекторий, а потому здесь как-то не танцевалось, больше слушалось.

«Кавказский» в ЦПКиО

Чего в том месте от парка, культуры и от отдыха? Только в кино, в разных там «Сердцах четырех», «Вратаре», «Весне» и фильме про Лемешева с участием Лемешева идеи парка, культуры и отдыха просматривались, а, так, по жизни — девушку с веслом перед входом в парк в мое время уже сняли с работы и отправили на пенсию, вместе с ее автором, Иваном Шадром; в избах и верандах-читальнях сидели только окаменелости уходящей эпохи; в шахматы играли только за деньги, в теннис и настольный теннис — конечно, также только за деньги; танцплощадки превратились в блядоходы с побоищами, раз в год разнузданные десантники устраивали тут свои пьян-пьянущие сходки, на 9 мая ветераны растравляли здесь свои раны, а все остальное время народ гудел. Были здесь и пивнушки во главе со знаменитым «Пльзенем», автопоилки с безнадежно длинными очередями, и море ресторанов — «Времена года», «Лето» и самый шумный из всех «Кавказский», где давно уже не пахло шашлыками, народ приносил все свое с собой — и выпивку, и закуску, и баб. Здесь, у освежающего и хоть немного отрезвляющего края воды, мы, помнится, любили посидеть смурным летним предвечерним временем: закажешь для приличия двести грамм коньячку (на троих) и минералки, достанешь спиртяшки, слегка польешь им дефицитные охотничьи колбаски — те займутся дьявольским уютным синим огоньком, хлопнешь из граненого стакана, чокнувшись с приятелями чистым неразбавленным звоном, закусишь горящей и шипящей колбаской, зажуешь зеленым лучком. Замнешь хлебушком — «какую страну просрали!» — и пойдет бесконечный разговор о досоветской и никогда не существовавшей, кроме нашего разгоряченного трепа, стране, пока не подвалит наряд милиции.

— А чего это вы тут делаете?

— Да, вот, коньячком балуемся, товарищ старший раздолбай!

— Ну, смотрите, уже семь часов было, как бы я вас за распитие в общественном месте.

— Так ведь ресторан…

— Вы мне-то хоть не заливайте, давайте-ка отсюда, пока я вас в отделение не забрал.

И мы бредем парком, культурные и отдохнувшие.

«Турист»

На Ленинском проспекте, напротив Трансагентства и загораживая собой часть ВЦСПС, стоит невзрачный серый небоскреб гостиницы «Турист», а в нижних этажах — ресторан, почему-то облюбованный первыми новыми русскими и первыми рэкетирами, что, строго говоря, почти одно и то же.

Здесь мы сыграли свадьбу моей дочери, прежде чем родители жениха успели эмигрировать в Израиль, а я — в Америку. Один из эпизодов этой свадьбы убедил почти всех гостей — из этой страны надо сматываться. Кто-то попросил оркестрантов исполнить нечто любимое, вовсе не сугубо еврейское. «Жидам не играю!» — заявил лидер оркестрика. Дело чуть сразу же не дошло до кулаков: евреи — народ южный, горячий, научившийся костылять арабов и прочую шваль. Свадьба вовсе не пришла в уныние, но многих заставила задуматься и разъехаться.

«Нескучный сад»

У метро «Ленинский проспект» на улице Орджоникидзе в двухэтажном панельном здании, напоминающем простотой форм бройлерную (а, может, это и была бройлерная?) располагался ресторан «Нескучный сад».

Удивительное место.

Вот ты звонишь, долго и не надеясь на успех, но все-таки тебе открывают и впускают. Угрюмый гардеробщик вешает ваши пальто и указывает на лестницу вверх. Там вас ждет молодой неразговорчивый метрдотель, одетый в черную униформу, и провожает до столика близ эстрады. Зал пуст. Он пуст всегда. Почти всегда. Лишь однажды я застал здесь небольшую компанию, но лучше б зал пуст был всегда — ох, нехороша была та компания и очень уж подозрительна!

Метрдотель оставляет вас наедине с толстенным меню и занимает позицию у входа, следя, чтоб вы не сбежали, не заказав ничего.

Потом является официант. Он вежливо принимает заказ и довольно быстро исполняет его, всего за полчаса, что удивительно, ведь при отсутствии публики и размерах меню трудно представить, чтобы блюда находились в готовности или полуготовности.

Потом выходит тапер и начинает играть на рояле, неплохо играть. Можно потанцевать. Можно и не танцевать. Через двадцать минут тапера сменяет магнитофонная запись, а маэстро (это видно от нашего столика) в одиночестве выпивает и закусывает, чтобы через сорок минут сменить магнитофон.

Потом вы просите счет. Корректный метрдотель долго производит расчеты и, кажется, для этого запрашивает ваше досье из всех силовых министерств. Наконец, счет готов и предъявлен.

Будьте готовыми к тому, что к заоблачным ценам, указанным в меню, добавлены:

• музыкальное сопровождение в расчете на полный зал;

• чаевые (15 %);

• стоимость посуды (кажется, все-таки, с оптовой скидкой);

• стоимость мебели;

• зарплата штата, включая гардеробщика и еще не вышедшего на работу сторожа;

• амортизационные отчисления за аренду помещения;

• НДС и спецналог;

• благотворительное пожертвование чернобыльским детям, эвакуированным в Ботсвану.

Я чувствовал себя под пристальным и бдительным оком метрдотеля американским шпионом, а свою спутницу — Мата Хари: это щекотало нервы и самолюбие и заставляло не выбирать «Нескучный сад» для следующего визита. Теперь, когда на Лубянке глубокий кризис, а лучшие силы ушли в бизнес (разведка) или налоговую полицию (контрразведка), ресторан, скорее всего, накрылся медным тазом, и эфемерная миникультура перестройки ушла в небытие.

«Иртыш»

Это была шальная весна не то 64-го, не то 63 года. Все те годы были шальными, и все весны в них, и зимы, и прочие сезоны, и дни, и ночи напролет. По сиреневым перелескам московских сумерек носилась наша ликующая молодость, и в каждом окне, в каждом взгляде искрилась и ютилась весна, по краю мостовой веселой грязью неслись разливанные ручьи и хотелось играть с судьбою в долг, давая ей сумасшедший кредит — без процентов, сроков отдачи, совершенно безответственных. Ворованная нами свобода, когда еще нет Бога, но уже нет и черта, в смысле «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Мы и были этим самым поколением и ни черта уже не верили в эту байку, а кто б мог нам построить этот коммунизм, если не мы? Но именно мы и не хотели его строить. Надоело с раннего детства.

Господи! Как же упоительно прекрасна была наша молодость!

И мы это понимали и ловили радость жизни и счастья, где только могли и по любому поводу.

Решил я как-то справить себе одновременно пальто, костюм и туфли — и все шикарное. Костюм рублей за семьдесят, пальто за сотню, туфли за тридцатку (дороже просто не было тогда). Поднапрягся, поостерегся в тратах и подзаработал искомые двести. Взял с собой по магазинам Папу — приятеля по студенческой группе, человека, обремененного годами и житейской мудростью. Папе было 27, и он уже однажды был женат, а я все еще даже ни разу ни с кем не целовался, если не считать бабушки.

Мы долго шлепали по раскисшим нюням московских улиц, от магазина к магазину, но все что-то нам не попадалось ничего шикарного или хотя бы респектабельного — либо тряпье висело и стояло, либо размеры были не те. Всегда вот так: кажется, что всего навалом, но нет лишь того, что именно тебе и именно сейчас нужно. Потом, когда ты с отчаяния купишь не то, вот тогда тебе в глаза будут лезть в изобилии те вещи, которые ты так хотел купить, но не нашел.

И я крепился и не брал всякую рвань.

Чтоб хоть как-то скрасить наши мытарства, мы купили банку гуталина — шикарная обувь требует ухода.

Кривая вывела нас на Зацепу, которую еще все помнили как Зацепу с шумным и дешевым рынком, хотя к этому времени она уже сорок лет именовалась Ленинской и сейчас продолжает так именоваться, но никто ее так не называет, а про Зацепу забыли и все называют ее площадью Павелецкого вокзала.

— А не зайти ли нам где-нибудь согреться?

Эта Папина мысль показалась мне восхитительной. Терпеть-не-могу-ходить-по-магазинам.

— Куда?

— Я тут один кабачок знаю — не пожалеешь.

Так я впервые попал в «Иртыш»: мрачноватый подвал на углу Валовой и Кожевнической, в дизайне общественного соцсюрреализма (темно-коричневые панели стен, тяжелый зеленый плюш портьер и занавесей, грязно-крахмальные жесткие скатерти). Меню требует особого внимания. Цен указывать не буду — люди пошли слабонервные и сплошь маловеры. Итак, на холодное мы заказали:

• селедочку под луком, приправленную уксусом с перцем;

• моченые яблоки;

• жареные миноги;

• маринованные белые грибочки.

Из немногочисленного набора горячих блюд по рекомендации Папы мы взяли пельмени по-сибирски, настоящие самодельные пельмени, сделанные в высоком горшочке, с обильным соком, в котором плавали тонкие прутики колбасы и шпика, колечки луку. Дух от этого горшочка был так силен, что мы закусывали им пару рюмок. Кстати, о выпивке. К холодному мы заказали бутылку сухого белого вина, а к пельменям предусмотрительный Папа купил в соседнем магазинчике бутылку «перцовки», из экономических соображений (она стоила 2.12, а водка — 2.87: студенты такие различия в цене чувствуют. Расчет грамм-градус-копейка делается ими мгновенно, на автопилоте).

От выпитого и съеденного мы раздобрели и захорошели, сознание заплыло благодатью, тем более что вместе с «перцовкой» все это обошлось нам в сумму ровно в пять рублей. От пальто, костюма и туфель оставалась еще уйма денег…

…Утром я проснулся. Это было уже не следующее, а совсем другое утро — прошел почти месяц, и ручьи сменились ранней весенней пылью, а ажурно-черные сугробы первой робкой зеленью. Я обшарил все места, где могли быть деньги, но нашел только во внутреннем кармане пиджака черную шайбу гуталина. Я сунул его в карман пальто с огромной прорехой. Банка тут же улетела под подкладку, ближе к колену, и я забыл о ней и не вспомнил, даже года через три, когда наконец расстался с этим навек обветшавшим пальтецом.

Кафе «Националь»

На втором этаже роскошной гостиницы «Националь» в самом начале Тверской, на углу с Охотным рядом, построенной на грани XIX и XX веков в стиле не то псевдорусского модерна, не то русского псевдомодерна, но в любом случае под влиянием еще не появившегося на свет антропософского учения Рудольфа Штайнера и великого каталонца Гауди находился ресторан, где я был всего раз или два и о котором вовсе не собираюсь писать.

После столь сжатого, всего в одно предложение, введения позвольте вам представить кафе «Националь», бесследно исчезнувшее под спудом «Maxim’s» в чисто французском духе и вкусе. Впрочем, и исчезнувшееся кафе претендовало на французский шик: столики под белыми скатертями, тяжелые люстры, богатенькие старички и старушки, кофе в маленьких чашечках и кофейничках, названия блюд: «судак орли под соусом тартар», «судак бурже под соусом тартар», «котлеты де воляй», правда, я подозреваю, что судак орли делался из филе трески, а судак бурже — из окуневого филе. Но все равно это было очень вкусно и изысканно. Особенно котлеты де воляй — куриная лапка, нежно отбитая у белогвардейцев, в ажурной и кокетливой оберточке из бумажной салфетки. Славились также здесь: салат из крабов (всего по 17 копеечек) и настоящий английский яблочный пай. А еще, для знатоков, завсегдатаев и почетных гостей подавался «бифштекс с кровью и луком», никогда не значившийся в меню, потому что в меню вообще не было ничего мясного. «Почетный гость» — это не «настоящий гость», «настоящий гость» — тот, кто и деньгами насорит, и какое-нибудь зеркало расшарашит, и оплатит его втридорога, с «почетным гостем» — мороки много, денег мало, зато потом «у нас вчера сама Раневская была».

Винная карточка включала в себя шампанское (не всегда удачное, но неизменно холодное), изысканные импортные вина, например, токайские и мозельские, а также незабвенные и начавшие пропадать «Тетру» и «Твиши».

Посуда, особенно столовое серебро, «Националя» отличались роскошностью. И еще: официантки здесь были сплошь старые подагрические старушки, будто только что в садках вывезенные экономки из приличного английского дома. Они придавали кафе домашний уют и непринужденность в окружении осоловевших от безделья, подглядывания и стука чекистов, которые составляли более половины посетителей всех лучших московских заведений.

Считалось, что чекисты блюдут возможные и мнимые контакты советских граждан, особенно имеющих допуск к секретам и совсекретам, с иностранцами. Хотя они действительно стучали и семафорили, в целом все это выглядело как ставший традиционным рэкет ресторанов и кафе. Очень странный рэкет одной госсистемы (КГБ) по отношению к другой (Общепит). Этот же рэкет распространялся на гостиницы, на всю систему Интуриста, в каждой группе советских туристов за рубежом были кадровые стукачи, в каждой группе интуристов в СССР были не менее кадровые чекисты. А также им принадлежит честь открытия, содержания и совершенствования советской школы международных проституток.

Советский «Яр»

Воспетый Пушкиным, Лесковым (в «Чертогоне») и Гиляровским, «Яр» жил странной жизнью. Здесь постоянно шли концерты театра кукол Образцова, спектакли цыганского театра «Роман» и одновременно в зале, составлявшем смесь Казанского вокзала с Елисеевским гастрономом, был достаточно престижный и интуристский протокольный ресторан. Пели здесь и цыгане, и не только цыгане. Здесь я впервые увидел пение под фонограмму: мужской ВИА пел уж больно знакомыми голосами другого ВИА — «Землян», я сидел в недоумении, пока эти мужики не запели голосом Аллы Пугачевой. При этом они не стеснялись выполнять заказы публики и брать за это огромные чаевые, подолгу отдыхать и расслабляться, вообще выкоблучиваться.

Ресторан этот был обожаем офицерами. Особенно летчиками. Когда-то здесь была резиденция героя Советского Союза Васи Сталина. Здесь он гулял, не просыхая, и одновременно правил хоккейной командой ВВС и всеми Военно-воздушными силами страны.

Мой дядька играл в той знаменитой команде, вместе с Бобровым, Хомичем, Шуваловым и другими легендарными личностями. Однажды он сильно проштрафился перед Васей и тот прямо из ресторана сослал его на Камчатку, где мой дядя Саша стал хроническим алкоголиком, но зато не разбился вместе со знаменитой командой в авиакатастрофе.

«Аэлита» и «Молодежное»

Еще не был судим и не объявлен тунеядцем Иосиф Бродский, еще взахлеб читаем Хемингуэя, Ремарка и Александра Грина, еще декламируют свои стихи у памятника Маяковскому Рождественский, Вознесенский и Евтушенко. Еще стучим, но уже возвышенно и романтично — без корысти и злобы.

В Москве открылось два молодежных кафе — «Аэлита» в Ружейном переулке и «Молодежное» на Тверской. Такая концентрация, в двух шагах друг от друга, была объяснима — легче наблюдать и за молодежным движением, и за движением молодежи, не попавшей в одно и рвущееся в другое заведение.

Здесь действительно было здорово: юные гении читали стихи, талантливые, необычные, интересные, попахивающие бунтарством; здесь же читались лекции о современной музыке и живописи, без надругательств, очень квалифицированно.

Как я теперь догадываюсь, все это было достаточно отжато, проверено и перепроверено на Лубянке и в ее филиале — ЦК ВЛКСМ. Но все-таки это было нечто новое в нашей жизни.

Попасть в эти кафе было необычайно сложно, но мы попадали, изредка. Что же касается кухни, то, кроме горячих сосисок с зеленым горошком, я ничего не помню…

«Восток»

Поколение моих родителей было воспитано в такой идеологии: общепит — это хорошо и при коммунизме будет только общепит. Вообще, большевики точно угадали чаяния народа и путь к сердцам людей нашли через желудок. Общепит был придуман как символ советской власти и коммунизма, был во многих местах бесплатен (детские сады, больницы, например), либо очень сильно удешевлен (школьное питание, офицерское питание, рабочее питание, партийное питание и тому подобное), либо просто доступен практически любому — не говоря о столовых, рестораны были доступны всем. Достигалось это, правда, использованием самых недоброкачественных продуктов, самого простого и примитивного производства, самых простых рецептов и самого неквалифицированного труда. Общепит сразу стал символом хамства и советского сервиса: «Не нравится? — пошел на х!..»

И при этом поколение моих родителей было убеждено в том, что ресторан — место разврата, распутства и мотовства. Их вообще воспитывали в убеждении, что жизненные наслаждения вредны и неправедны. Ни одному христианскому проповеднику не удавалось достичь столь глубокого убеждения огромной массы людей в христианских ценностях и с помощью антихристианской идеологии!

Измайлово, возникшее еще в XIII веке и начавшее быстро заселяться и застраиваться с середины 20-х годов XX века, свой первый ресторан «Восток» приобрело только в начале 60-х. Тогда же появились и первые кинотеатры в Измайлове, а ведь население уже составляло около 300 тысяч жителей, и Измайлово вполне могло сравниться с половиной областных центров страны. Несколько лет подряд это заведение общепита то объявлялось рестораном — и там появлялись по вечерам люди, гремели музыка и танцы, — то вновь низводилось до разряда столовой. По этой музыке и можно было определить, что там теперь — столовка или кабак? Живой эта музыка была лишь относительно. Ее составляло инструментальное трио — аккордеон, контрабас и что-нибудь духовое или струнное и певичка на полпути от эстрады к фойе кинотеатра, после чего она выходила на пенсию, уходила к «верхним людям» или просто спивалась, в любом случае это было тоскливое небытие людей, порой талантливых. Сей заунывный квартет был дедушкой современных групп, папой ВИА (вокально-инструментальных ансамблей) и современником Аллы Пугачевой, когда та была в самом разгаре.

Явно не по коммерческим, но по коммунистическим соображениям это заведение на углу Третьей Парковой (бывший Пожарный проезд) и главной тогда Первомайской (бывшая Малая Стромынка) бултыхалось, как рододендрон в аквариуме, туда-сюда. Надо сказать, что выбор места для ресторана вовсе не случаен: на другой стороне 3-й Парковой долгие годы существовала пивная, кроме того, когда-то Пожарный проезд был конечной станцией трамвая, единственного довоенного транспорта, связывавшего Измайлово с внешним миром. Совсем близко расположен от ресторана Измайловский рынок (в здании тюрьмы для военнопленных немцев, отстроивших половину тогдашнего Измайлова). Где еще столько людей с деньгами? Наконец, неподалеку открыли станцию метро.

Сюда я попал однажды и совершенно случайно: после глубокого перепоя, трещала голова и ныло нутро, надо было хоть как-то освежиться. Я зашел, в пустом зале никого, белые, редко стираемые скатерти зияли пятнами. У официантки настроение и состояние души было хуже моего, но именно это вызвало у нас друг к другу волну солидарности. Я запустил за пятачок музыкальный аппарат и выбрал одну из немногих разрешенных тогда американских мелодий — «Шестнадцать тонн». В те времена мы слушали Элвиса Пресли на «туберкулезных» самодельных грампластинках или только что появившихся «Яузах»: нам внушали, что он — растленное явление морально-политически-советскому человеку, а мы слышали в нем зажигательный ритм запрещенной свободы и только спустя десятилетия узнали, что он — просто великий певец и артист. Кажется, официантка сама сбацала мне яичницу по-венски и принесла запотевшую бутылку «Рижского» пива.

Не знаю, что там едят в Вене, но это блюдо было прекрасным — на раскаленной сковородочке лежала плотная дебелая трехглазая яичница, начиненная мелко порезанной и хорошо прожаренной ветчинкой, колбаской, сальцем. Все это шипело и шкворчало, посыпанное мелким зеленым лучком.

Душа моя ожила, потянулась, выгнулась, пропела гимн солнцу и жизни, я заплатил за нее и за себя меньше рубля (включая 10 % чаевых!) и оставил в благодарной памяти светлое воспоминание о «Востоке» и его сердобольной и понимающей, что надо, официантке.

«Встреча»

А это — другой знаменитый измайловский ресторан, знаменитый своими непрекращающимися дебошами, пьяными драками и скандалами, своей неизменной и малосимпатичной клиентурой. Мой шеф по одной из моих работ жил неподалеку от «Встречи» и не просыхал в ней. Будучи по натуре своей жлобом, хамом и быдлом, Женька Родин, заказывая стол (себе или себе и компании, приведенной с собой), ограничивался только выпивкой, чураясь закуски: «Все равно потом блевать!»

Ясно, что пока эта личность мне была неизвестна, я захаживал сюда, если идти было некуда, но когда на горизонте жизни возникла эта фигура, ходить во «Встречу» означало рисковать встретить здесь своего шефа, а он мне и на работе шибко надоел.

Рядом со «Встречей» был кинотеатр «София», а между ними — скульптура: двое волокут третьего. Предполагалось, что это два бойца выносят с поля боя своего товарища, но направлялись они явно из «Встречи», а потому народ обрек эту композицию на название «На троих».

«Эврика»

Был в Измайлове еще один ресторан — «Эврика». Сейчас в Измайлове, наверное, около полусотни ресторанов, столько же, сколько когда-то во всей Москве, но нынешние рестораны недоступны для 90 % населения. Кабаки, естественно, пустуют — их слишком много для народных денег.

Находилась «Эврика» на углу Измайловского бульвара и Девятой Парковой, в двух шагах от выхода из метро «Первомайская». Столь удачное расположение (по дороге домой) сделало для нас этот гремучий притон очень притягательным: не знаю, что там делала публика в зале, а мы покупали портвейн в баре. Стоило это с ресторанной наценкой три рубля, а не два сорок два, как в уже закрытом в этот поздний час магазине.

Как ни странно, эта очень популярная торговля на вынос была нелегальной и преследовалась милицией с большой тщательностью: покупатели были еще немного трезвы и платили штрафы, не торгуясь, лишь бы на работу не сообщили. Нежелающих платить или обезденевжевших свозили в ближайшее отделение.

Загремели однажды и мы. Нас, как и всех, засунули в хмеле-уборочный комбайн (он же «раковая шейка», он же — «воронок»), при этом тот, кто был со мной, пытался объясниться с ментом, за что получил угрозу «при исполнении». Как нас затолкали, так и вытолкали из воронка. Приятель мой, минуя предварилку, сразу прошел к старшему следователю, изумив сопровождавшего нас мента и готовившего уже в уме калькуляцию штрафа за «при исполнении». Через десять минут этот мент сам сбегал в магазин за пол-литрой для старшего следователя, его закадычного друга и друга этого друга, то есть для меня. Потом были извинения (мента) и отпущение грехов (нами). Чудна и полна неожиданностей была простая советская жизнь. Теперь, правда, еще чуднее и проще.

«Арагви»

Когда Столешников вскарабкивается к Советской площади, которой, возможно, вернут название Скобелевской, когда Столешников взбегает мимо уже несуществующих висячих садов, которые помешали кому-то построить институт марксизма-ленинизма, а теперь уж и не знаю, как он называется, но уверен — никто не уволен и не пострадал в этом заведении, разве что пару уборщиц уволили, так я и говорю: когда Столешников взлетает к зданию Главмосстроя, слева, в этом самом здании, в подвале располагается «Арагви» — один из самых популярных в Москве кабаков.

Вероятно, у каждого своя обойма воспоминаний об этом месте. Я здесь, например, второй раз признавался в любви своей первой жене, и на сей раз удачно. Здесь мы справляли курсом десятилетие окончания университета, и все еще юные и взбалмошные, уже не досчитались нескольких в своих рядах.

Если же отстраниться от субъективности и личных воспоминаний, то можно смело утверждать — нигде больше в Москве не умели делать такого замечательного цыпленка табака, такого сочного, поджаристого, румяного, чуть не кукарекующего в восторге от собственного вкуса, с острой чесночной подливкой в небольшой соуснице. Лучше, пожалуй, делали только в Мисхоре в прибрежном ресторане «Мисхор», но нет уже того ресторана, да и Мисхор теперь — глубокая чужбина. Эх, еще бы раз того цыпленка — и можно спокойно умирать: жизнь удалась!

«Арарат»

Жаркое лето 1965 года в Москве, пыльное и суматошное. Последнее студенческое лето. Мы проходим преддипломную практику в шарашкиной конторе у шоссе Энтузиастов на Душинской в атмосфере, максимально приближенной к газовой атаке Первой мировой. Один «Вторчермет» такое из своих труб выдавал! А «Серп и Молот»? А прочие монстры индустриализации?

И надо было после этого газ-вагона где-то и как-то оттягиваться.

И мы оттягивались. В «Арарате», что был на Неглинке сразу за Малым. Теперь в это уже и поверить невозможно.

Низкие потолки, огромные диваны, устланные коврами, низенькие столики, фрески по стенам, интимный восточный полумрак, вроде как зурна играет, вокруг тебя — подушек-думок разного размера и фасона — не мерено.

Здесь мы поняли и оценили терпкий вкус армянских вин — «Айгешата», «Аштарака», «Геташени» и других, благородных и строгих, как Армянское нагорье. Кто не жевал упругую, твердую, как кусок асфальта, острую и соленую армянскую бастурму, кто не закусывал острым армянским сыром со свежей кинзой, кто не грыз армянский соленый кешью, кто не баловал себя твердейшим суджуком, кто не уписывал горячие, небольшие по размеру, но сделанные честно, армянские чебуреки, тот… да я с тем и говорить, может, не захочу, да с ним и говорить-то не о чем, да разве он поймет, как прекрасен может быть залитый солнцем Охотный ряд после полумрака «Арарата», как нежны и доступны молодые москвички, как неохота кончать университет и пылиться потом до самой пенсии в завшивейшей и препаршивейшей шарашке!

«Гавана»

Этот ресторан, кстати, изначально называвшийся вовсе не «Гаваной», а как-то иначе, кажется, «Кристаллом», был чуть ли не загородным. Во всяком случае, это был предпоследний дом на Ленинском проспекте, а дальше шли совхозно-колхозные поля вдоль Киевского шоссе.

Мой школьный товарищ, упокой Господи его больную и мятежную душу, начинал здесь свою трудовую деятельность кондитером и, помнится, подарил нам на свадьбу гигантский торт собственной фантазии. Был он потомственным шизоидом, а кондитерская работа доконала его: никто столько не пьет, сколько кондитеры, даже сапожники меньше пьют. Если б кто знал, сколько, оказывается, положено вливать коньяку, рому, ликеров и прочей выпивки в торты и пирожные — но все понимали, что никто никуда ничего не вливал, только в себя.

Когда Куба стала Островом Свободы и первой колонией СССР в западном полушарии, ресторан переименовали и, сменив поварскую команду, посвятили кубинской кухне.

Цены здесь были ломовыми, как нам тогда казалось, но в меню долгое время держались кубинские блюда из креветок, лангустов, ананасов и прочих тропических премудростей.

Для меня «Гавана» замечательна тем, что это первый ресторан моей дочки, которую я стал приучать к ресторанной культуре лет с двенадцати, кажется.

Пользовалась «Гавана» дурной славой — здесь в основном обретались африканские студенты недалекого отсюда Университета дружбы народов: до Большой Людоедской (так народ переименовал улицу Миклухо-Маклая) на 144-м автобусе всего одна остановка, 10 минут езды. Из «Гаваны» пылкие африканцы отвозили в свою общагу падких москвичек, и плодилось потом по городу безотцовское кучерявое племя…

Шашлычные

Шашлыки спустились с Кавказа в Москву относительно недавно, во второй половине XIX века, при очередном замирении на Кавказе, и стали очень популярны в Москве. Настолько популярны, что именно с них началась «рыночная» экономика в стране.

Тут бизнес очень прост и невероятно эффективен: кило мяса для общепита стоит рубля полтора, если это мясо хорошенько замочить в уксусе и разбавить луком, то цена килограмма «маринованного» мяса падает до рубля. По норме при жарке шашлыка потеря веса составляет 50 %, поэтому установленная цена шашлыка, с учетом наценок, — 3.50. Но если мясо не жарить, а только поджаривать («горячее сырым не бывает»), то потеря веса составляет всего 10–20 %. Таким образом, на одном килограмме экономится 2–2.5 рубля. За смену продается около ста килограммов — ежедневный навар 200–250 рублей. Расходов почти никаких (шашлык жарится на бросовой ящичной таре), оборудование — котел да мангал. И вся страна в одночасие покрылась шашлыками от Магадана да Кушки! Сделав первоначальный капитал на сыром мясе, шашлычники бросились в соседние бизнесы — рэкет, биржи, торговлю компьютерами, финансы, приватизацию, банки, в политику и прочее — но по шашлычной технологии и схеме.

Из всех московских шашлычных 60–80-х годов вспоминаются добрым словом немногие.

«Эльбрус»

На Пушкинской, в уже несуществующем двухэтажном доме была эта шашлычная с лучшими в Москве шашлыками. Потом она оказалась на Октябрьской, потом ее перевели в Черемушки, потом она стала рестораном, но вся эта история коротка и печальна. А какие были шашлыки!

«Маросейка»

В самом начале Маросейки, неподалеку от ЦК ВЛКСМ, была эта угловая шашлычная, в подвале же у нее пивной бар. И можно было одно время заказывать или приносить снизу пиво к шашлыку, либо сверху шашлык к пиву. Потом это безобразие прекратили. А жаль!

«Антисоветская»

На Ленинградском проспекте, неподалеку от ипподрома и напротив «Яра», который назывался «Советским» (отсюда и «Антисоветская»), была шашлычная, знаменитая и удобная не только расположением и отменным качеством шашлыков, но и тем, что дольше всех продержалась, сохраняя в меню коньяк, а как хорош к шашлыку коньячишко — не мне вам объяснять.

«Пятницкая»

Неизменно к шашлыку здесь подавался гранатовый соус, сам шашлык был увесист и с пылу с жару. Так как я работал неподалеку в Старомонетном, то одно время эта шашлычная была чуть ли не моим рабочим местом.

«Риони»

Здесь, на Арбате, была великолепная капуста по-гурийски и другие приклады к шашлыку. Сам шашлык всегда был хорош, хотя немного и пережарен, но это ничего, с белым сухим-то.

«У Никитских ворот»

И шашлыки здесь были хороши, и часто бывало кахетинское, и публика сидела самая приличная.

«Таганка»

Пожалуй, самая знаменитая шашлычная 80-х годов, не только благодаря завсегдатаям из театра на Таганке, но и прекрасно приготовленным бараньим ребрам: целая батарея этих ребер стоила с прикладом рублей 15 и отпускалась на вынос, что было большой редкостью.

«Кавказ»

Двухэтажка: внизу чебуреки, наверху шашлыки. Хороши были эти шашлыки, особенно в Краснопресненских банях, что буквально в двух шагах от «Кавказа». Но избаловался народ, наш народ вообще быстро балуется и портится: нормальная цена шашлыка была пятерка, а в бане за него стали драть по пятьдесят. Это уж ни в какие ворота и только для очень крутых. Сейчас в помещении шашлычной нечто под названием «Шестнадцать тонн», вход недоступен даже с деньгами…

«Валдай»

В общем-то, ничем не примечательная шашлычная, кроме удобства своего расположения — на Калининском. В самом его начале. Над пивным рестораном «Жигули»: не попал в «Жигули» или решил добавить, а тут тебе как раз и «Валдай»!

«Синтетика»

На Ленинском проспекте у магазина «Синтетика» была двухэтажка — внизу очень вкусные чебуреки, наверху — шашлычная, знаменитая вовсе не шашлыком, хотя он был и не плох, а супом пити, настоящим пити.

Поплавки

На Москве-реке там и сям стояли дебаркадеры, называемые в народе дебардакерами, превращенные в рестораны. Было их около десятка и отличались они относительной дешевизной, относительным комфортом, преобладанием рыбной кухни и легким покачиванием на волне от проходящих мимо судов.

Хорошо и прохладно здесь было жаркими летними полуднями, после бани или с любимой женщиной; затравленно, угарно и притонно пьяными вечерами, когда, по поводу ли, без повода, народ нажирался до отключки большими компаниями или в тесном кругу. Какие только причины не толкали людей за поручни поплавков — день рождения, проводы на пенсию, премия, выход из-под следствия, продвижение по службе, сдача крови, легкий пар, взятка, сдача заклятого друга органам, встреча однополчан, однокашников, однокурсников, сокамерников, подельников… Были здесь и кабинеты, в плюшевых портьерах и с возможностью секса прямо за столом или под ним.

Самым популярным поплавком, несомненно, был «Прибой» на Канаве у «Ударника».

Железно ≠ дорожные рестораны

СССР — великая железнодорожная держава. Вся жизнь в стране кучковалась вокруг и вдоль железных дорог.

Про вагоны-рестораны надо петь отдельную песню. Это целая империя, мафия. Коза ностра. Сюда попасть даже простой коренщицей — надо было иметь блат и заплатить большие деньги. Директоров, буфетчиков, официантов, бухгалтеров и кухонный персонал беспощадно сажали, но как медом намазано, а точнее шальными деньгами. Готовили здесь отвратительно, но не всегда. Помню еще те времена, когда в Твери прямо на перроне были накрыты белоснежными скатертями столы, и, пока меняли паровоз и паровозную бригаду, народ съедал очень вкусный борщ, настоящую котлету с пюре и компот, мог перехватить водчонки или пивка, а нет, так и минералки, или даже шампанского.

Но это прошло и сгинуло. Вагоны-рестораны занимались чем угодно, но только не тем, для чего их включали в состав: торговали водкой, колбасой, хлебом, сигаретами — смотря по тому, что было дефицитом на трассе, перевозили внутреннюю и внешнюю контрабанду, занимались наркобизнесом, брали зайцев, скупали местные излишки, зная, где они в дефиците, делали из своего вагона видеосалон и публичный дом — чего только не было!

Вокзальные же рестораны были дорогущими (по тем же расценкам, что и вагоны-рестораны), с еще более отвратительной кухней, но зато это были единственные злачные места в городах, работающие всю ночь или почти всю ночь. А нужда иногда заставляла продолжить разгул, когда все уже закрыто, заперто и не работает…

Авиационные рестораны

Они появились сравнительно недавно — просторные, но с совершенно уж заоблачными ценами. Так получилось, но свою предофицерскую практику мы, три шалопая и одна девчонка, проводили в Домодедовском аэропорту, куда целый месяц мотались на электричке. Все службы уже работали, включая нашу, синоптическую, и ресторан открылся, а регулярных полетов еще не было. Естественно, мы просиживали все время в пустом ресторане. Ничего особенного там не было, если не считать салата из крабов — полбанки дефицитнейших крабов под майонезом всего за полтинник.

Ресторан «Аэрофлот» в аэропорту на Ленинградке быстро завоевал ночную популярность и часто посещался в заполночное время элитной публикой — частенько здесь нарисовывался после спектакля в Вахтанговском любимец московских дам Юрий Яковлев.

Мы же предпочитали «Шайбу» — круглый вращающийся стол, уставленный закусками и выпивкой. Сам себе наливаешь, сам себе выбираешь закуску, официант тебе потом выставляет счет, почему-то очень умеренный.

Нет, аэрофлотовские рестораны смогли конкурировать с железнодорожными только в Москве — повсеместно они были и дальше, и дороже, и еще хуже железнодорожных.

Речные рестораны

Ах, как хороши и пустынны речные рестораны, рестораны крупных пристаней и речных судов, как хорошо и привольно пьется водочка под осетринку или ушицу, а свежие расстегаи с видом на плывущие куда-то берега или воды!

Особо хороши были рестораны на речных судах Горьковского пароходства. Ему достался самый старинный в мире речной флот, построенный еще в начале века нижегородскими корабелами и принадлежавших «Самолету» и «Руси». Колесные дедушки российского пароходного флота шлепали до Астрахани и обратно, в Горький. Это ничего, что «Баян» назывался «Михаил Калинин», а «Витязь» — «Яков Свердлов»: какие из Яши и Миши Баяны и Витязи? И никто их так не называл.

На «Баяне» бражничали Чехов и Левитан, Шаляпин и Алексей Пешков, будущий пролетарский писатель и основатель соцреализма Максим Горький.

Чем хороши были речные рестораны? Семейными отношениями между официантками и публикой. Официантки явно патронировали свою клиентуру и вели себя как заботливые кормящие мамы, что, впрочем, не мешало им в рейсе вступать в более интимные отношения с каким-нибудь весельчаком-балагуром.

Ресторанные компании одного стола частенько превращались в более тесные кружки — из них составлялись постоянные преферансные пульки, экскурсионные группки, монады музыкальных салонов. Нередко эти застолья (как правило, две супружеские пары или пара друзей и пара подруг) продолжали существовать после речного путешествия неопределенно долгое время.

Гибель «Баяна»

Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашеся мысъю по древу.

Из воспоминаний о литературе 7 класса средней школы

В 1991 году среди шумных и бессмысленных политических событий: единственного за всю нашу 1000-летнюю историю референдума, путча и беловежской горькой пьянки, приведшей к развалу страны, совсем тихо, почти незаметно, погиб «Баян» — символ и гордость нашего речного флота. Это трагическое событие произошло в Красноармейском затоне в Волгограде.

Бесславная смерть, унизительная старость: последние годы, с 1980 года, «Баян» служил ведомственной турбазой, общагой. Так в свое (в это же) время легендарная «Кооперация» служила диспетчерской в Усть-Дунайском порту. У нас в стране унизить старика — всенепременное дело! Вот и Лев Толстой в «Холстомере» о том же. И рядовому-то пенсионеру обидно, что его на каждом шагу обижают и унижают, а уж заслуженному старикану и вовсе обидна эта отечественная неблагодарность.

А как все начиналось!

В 1912 году по заказу акционерной пароходной компании «По Волге» со стапелей Сормовского завода сошло судно, ставшее флагманом волжской пассажирской флотилии.

На волжских просторах «Баян» бил всех, даже пароходы лидерских судовладельцев «Русь» и «Самолет». Пронзительный гудок «Баяна», очень напоминавший посвист Соловья-разбойника, оглашал реку — волжский король идет!

И замирали в восторге и ожидании воскрешения лихого атамана Стеньки Разина могучие Жигули, и тревожно прислушивались города, и застывали зеленые кудеяровские берега в растревоженных былинных снах.

Вмещал «Баян» 500 пассажиров и носился по Волге со скоростью 24 км в час. Это было не только техническое чудо своей эпохи, но и подлинное произведение искусства, редчайшее сочетание технического и архитектурного совершенства: инкрустации из палисандрового дерева, колонны из полированного дерева, стильная дорогая мебель, картины, а какие обводы корпуса! А острый, как сабля атамана киль, а широкие, как у сладостной кустодиевской купчихи, борта!

Борта, действительно, были непомерно широки: на них везли в августе-сентябре астраханские помидоры, дозревавшие на прогулочной палубе — такова была традиция на Волге. И этот пряный помидорный дурман вплетался в воспоминания о путешествии по Волге.

Всю навигацию, с мая по октябрь, бегал «Баян» между Нижним и Астраханью. И, как и в Крыму, здесь повторялись те же сезоны: бархатный (весенний) — для аристократии, менявшей зимние меха на бархат, ситцевый (летний) — для дворянства, служащего на гражданском или военном поприще, и плюшевый (осенний) — для купечества, отторговавшего на Макарьевской и желающего, по случаю удачи или с горя, оттопыриться или поправить здоровье. Пик нагрузки и цен приходился именно на этот сезон.

В музыкальном салоне «Баяна», респектабельном и шикарном, летнюю публику с ее бальными танцами, фортепьянными и камерными концертами, поэтическими вечерами и флиртом — от легкого до безумного и головокружительного — сменяли тихие разговоры степенных бородачей, таперы, пьяные оргии с цыганами и битым хрусталем и зеркалами.

Неизменными оставались изысканная и великолепная ресторанная кухня, слаженная работа всего экипажа и безупречный сервис. Особенно впечатляли рыбные блюда и икорные выкрутасы: знаменитая волжская стерляжья уха, тройная уха, котлеты из парной сомятины, каспийские нежно-пряные анчоусы, аршинный залом, футерный пирог, расстегайчики, раковый суп, раковые шейки в пиве, паровые белуга, севрюга и белорыбица, караси в сметане на сковороде, налимьи печенки, щука на рожнах, заливной судак, жареная сазанья икра, саратовская селедка по-еврейски. В ход шли карпы и лини, шелешперы и ельцы, лещи и подлещики, жерех и язь, густера и красноперка, синец и голавль — жизни не хватит, чтоб это освоить и этим насладиться.

Карта вин впечатляла не менее рыбного меню: тут тебе и заграничные мальвазии с мадерами, и тонкие токайские, и нарочито простые аристократы из Франции и Италии, и холодные вкусом рейнские, и крымские портвейны, и цимлянское красное игристое, и кахетинские, и прасковейское, а уж водок-то, а уж настоек и наливок, а уж коньяков! Ну, и пиво тоже.

Как это все умещалось на небольшом, всего лишь двухпалубном пароходе?

68 лет прослужил «Баян» на одной и той же линии, слышал чарующий бас Шаляпина, видел Левитана, пережил и прослужил на действительной службе две мировые войны.

Я застал «Баян» в последние годы его трудовой жизни, во второй половине 70-х. Мы тогда с приятелем халтурили в низовьях Волги, малюя гвардейцев пятилеток, Ленина по трафарету в три прокраса половым суриком по жести, успехи в надоях, улове, привесе и другие достижения народного и сельского хозяйства. Зарабатывали мы на этом неплохо, основную массу денег переводили по почте самим себе, а на «остатние» шиковали, возвращаясь в Москву непременно на «Баяне», переименованном в 21-м году в «Михаила Калинина». Неудовлетворенные скудным тогдашним меню, мы скупали на пристанях и причалах икру, воблу, вареных раков, осетрину, а заодно уж пиво и водку, складывали все это в огромном ресторанном холодильнике, от широты души вполне доверяя своей официантке (и нас ни разу не обворовали и не обжилили, дорожа честью и доверием). Был еще и в каюте маленький холодильничек — для оперативных дел и тактических учений.

Вот довольно пространная цитата из каких-то давних воспоминаний об одном из видов наслаждений в этих плаваниях по Волге:

Пивные

«…колесный „Михаил Калинин“. Скрипучая, залитая полдневным жаром и зноем пристань „Каменный Яр“ ниже Волгограда. Связки полуметровых раков, даже не красных, а пунцовых, как пьяная вишня… А в холодильнике нашей каюты, у самой морозилки обжигающе-ледяное, мгновенно запотевающее крупными каплями „Жигулевское“ самарского, лучшего во всем развитом и победившем, разлива. Клешню загнешь и выломаешь, скорлупу развалишь, пиво прямо из горлышка, до блаженной ломоты в висках, а потом это самое, сочное, пахнущее укропом, крапивой, пряностями и черт его знает еще какими ароматами, высосешь. Затем вторую клешню, потом и самое заветное — шейку… Пиво добьешь, утрешь пенные усы округ рта и с нежностью подумаешь: „А эти-то, которые на работе, не в отпусках, хорошо-то как без них…“»

И так ласково светит солнышко, и распахнуты, и все дальше разворачиваются волжские просторы, а пароход будто стоит на месте, как и время…

Мимо бегут современные беспородные теплоходы: потолки в них низенькие, кругом пластик, каюты крохотные, в ресторане столовое серебро — из алюминия, иллюминаторы не открываются (а на «Баяне» — даже ставни есть), построена эта дешевка в Австрии или Чехословакии: позор для великой речной державы, судостроительная промышленность которой сосредоточена почти полностью на военных заказах. Да, «Баян» теперь — тихоход, так ведь тем и прелестен.

Мы познакомились с двумя старушками, гимназическими подругами: в 1912 году по случаю успешного окончания курса гимназии родители подарили им каюту на «Баяне» до Астрахани и обратно, в родной Нижний. С тех пор они каждый год, за исключением военных лет, путешествуют по Волге вдвоем. Было им тогда, при нашем знакомстве, уже за 80, нам же — чуть за тридцать.

Ох, и сильны же были бабуси играть в преферанс! Но и мы почти профессионалы. Они парную игру затеяли — и мы не промах. Еле-еле уносили ноги в каждой пульке. Никто более ста вистов не выигрывал: нашла коса на камень.

Мы подружились и были неразлучной квадригой. От них-то мы и узнали о всей истории «Баяна». Нам бы, дуракам, не пульки с ними писать, а их воспоминания. Азарт, однако!

Называли они друг дружку на дореволюционный манер: Лизонька и Варенька. И эти ежегодные поездки на «Баяне» были для них ковчегом спасения в советском потопе.

Старушки изящно, понемногу, но очень лихо пили водочку, пели хором старинные волжские романсы и искренне радовались нашим почтительным ухаживаниям.

Сговорившись, мы еще пару лет плавали вместе, они — круизом, мы — только вверх по Волге… И только на «Баяне»…

Как-то так случилось, что в 1991 году одновременно сносили с пьедесталов, крушили Михаила Калинина и одновременно топили «Михаила Калинина», уничтожая и советскую и досоветскую историю. Так теперь и живем — на ровном месте…

Морские рестораны

А здесь действовали совсем другие нравы и традиции.

Морские меню — изощренный романтизм. Каждое посещение морского ресторана — это семь-двенадцать перемен, пусть порции и маленькие, даже крохотулечные, но ведь их — дюжина! Каждый столик обслуживается целой вереницей официантов-стюардов. Все либо шикарно, либо с претензией на шик. Кухня вовсе не морская, а фантазийные вариации на европейские темы. Французские и итальянские названия оснащаются морскими орнаментами, например, «котлета де-воляй по-пиратски» или «консоме с пашотом „Старая Акула“». Присутствует иногда и юмор. Шеф-повар морского ресторана обычно имеет высокую квалификацию. Пить и надираться в морских ресторанах не принято — для этого существуют бары, каюты, трюмы, якорные лебедки, сауны, палубы и другие просторанства и закути морских гигантов.

«Серпуховка»

Это была, пожалуй, самая знаменитая пивная в Москве в конце пятидесятых-начале шестидесятых годов. Ею питалось несколько вытрезвителей, в частности, знаменитый «Щипок» за Павелецким вокзалом, а еще несколько отделений милиции. Они потрошили запившуюся публику, дожидались закрытия метро, чтоб выгнать продрогших бедолаг на зимний мороз или ночной холод других сезонов, а потом безжалостно катали на работу и по месту жительства штрафы и письма, требовавшие принятия мер и т. п.

Попавшие в эти мини-психушки либо хоть немного отсыпались, либо смиренно высиживали в одних трусах свое горе, либо бесновались в отчаянном героизме.

В каждой такой морилке находилась сердобольная тетя Маша, подпольно снабжавшая страдальцев куревом совершенно бескорыстно.

Так я пока про пивную.

К сожалению, как только я зачастил туда, ее закрыли и сломали. Помню теперь лишь, что в пивную вели три неглубоких ступеньки и что на этих ступеньках непременно либо ты кому-нибудь отдавливал пальцы рук, либо тебе — удивительно была неудобная лестница.

«Пушка»

Московские интеллигентные гурманы предпочитали это место, бойкое во все времена.

Топография тогдашней Пушкинской площади заметно отличалась от нынешней. Там, где ныне новое здание «Известий», был кинотеатр «Центральный». Никакого «Макдоналдса» и предшествующей ему «Лиры» (кафе для приблатненной молодежи, предтеча «Метлы» на Новом Арбате и неудачная попытка возрождения «Молодежного», что чуть далее по Тверской). Стояло здесь два ряда двухэтажных хибар с немудрящим московским сервисом, в том числе прекрасной кухни шашлычная «Эльбрус».

«Эльбрус» был с видом на магазин «Армения», а пивная — с видом на Палашевский рынок.

Пивная была двухзальной и двухуровневой. Входишь в первый зал — здесь пьют стоя. Делаешь широкий шаг вниз — и ты во втором зале, со столиками и стульями. Здесь, под сводами и в жутком табачном чаду, под непросыхающий мат, хорошо думалось о родном городе и своей предстоящей судьбе.

Почему-то мне «Пушка» более запомнилась утренней, опохмелочной, когда коренастые мужики смачно оттягиваются после вчерашнего. И лохматая пена долго не сходит с их смурных рашпильных рож.

Дебардакер «Прибой»

На теплой от вонючих кондитерских стоков Канаве, отделяющей «Ударник», «Дом на набережной» и «Красный Октябрь» от Бабьего городка и его апофеоза — фабрики «Красные текстильщики», стоял дебардакер. На этом месте и сейчас стоит нечто современное и плавучее, какой-то речной пароход, превращенный в кабак.

Основную часть этого привязанного к берегу канатами чудовища занимал ресторан «Прибой», где цыгане пробивали себе нелегкий концертный путь, а народ надирался в лоскуты на червонец втроем. Слева же шел отдельный трап в пивняк. Официант старинной закваски в темной ливрее меланхолически сдерживал рвущуюся внутрь толпу, вытягивая из самых смышленых по рублю с компании.

Каждый вечер здесь разбивали толстенное стекло входной двери стоимостью в пятьдесят рублей (полмесячной зарплаты нормального человека). И не лень было каждый день вставлять новое. Наверное, это был чей-то постоянный заработок — вставлять злополучное стекло. Разбивали его либо под напором рвущихся снаружи, либо по ходу внутренней драки. Звон стекла завершал действо, и пострадавший, в крови и с истерзанной мордой, ловя сочувственные жесты и слова, жадно хлестал свое пиво, зализывая рваные раны.

В зале — жуткая теснота, все столы заставлены кружками и огромными тарелками с дымящимися креветками. Как и во многих местах, креветки продавались порционно — не менее полукило. Не меньшие кучи составляла и розовая креветочная шелуха. Тогда еще креветки имели вполне розовые, а не почерневшие от горя и многих разморозок-заморозок головы, а главное — достойные размеры. Это позволяло им лежать пластом, а не вкривь и вкось, как стало привычно потом, когда все измельчало.

Дружба на улице Дружбы

У каждого ВУЗа были свои излюбленные питейные заведения. Ленинградские политехи любят сидеть «У заставы» на Сенной. Мореходка качалась в «Петрополе» на Васильевском или в «Нептуне» («Гром морей, веселья шум дарит вам пивбар „Нептун“!»), московский блатной МГИМО раньше любил «Прагу» в Сокольниках, бауманцы засиживали все точки от Басманной до Измайлова.

Я учился в Московском университете и изначально у нас было две излюбленных точки — кафе на углу Ленинского и Университетского (оно, кажется, называлось «Романтика» и, быстро прогорев обкуренными столами, превратилось в ресторан) и двухэтажная безымянная стекляшка на улице Дружбы, недалеко от китайского посольства. Пиво здесь подавали и бочковое, и бутылочное (и то, и другое — отвратительного качества), место было неудобное в транспортном отношении, хотя и близкое, а потому, когда оно закрылось и открылись новые точки и горизонты, мы почувствовали облегчение и отпустившую досаду обойденных судьбой.

«Сайгон»

И тогда на долгие годы такой точкой стал «Сайгон», он же «Бадаев», он же «КПЗ». Первое название ни с чем не связано, кроме шедшей в те же годы войны во Вьетнаме между США и СССР. Второе связывалось с легендой, будто сюда проложен пивопровод от недалекого Бадаевского пивзавода. Третье — аббревиатура, но не «камеры предварительного заключения», а «киевского пивзала», потому что Киевский вокзал находился совсем рядом. А напротив, в том же Брянском переулке, телепалась вечная очередь в кассы предварительной продажи билетов Киевского направления.

«Сайгон» был типовой хрущевской двухэтажкой. На первом этаже — стоячка, на втором — сидячка, впрочем изначально сидячими были оба этажа. Так как «Сайгон» просуществовал довольно долго, то и пережил несколько маленьких революций. Был даже эпизод в его истории, когда внизу торговали квасом, а наверху — пивом. Очереди здесь всегда были убойно долгие. Но деваться некуда. Все от «Сайгона» далеко. Да и везде хвосты, пусть не такие.

Мы часто гоняли впереди себя гонца — часа за два-три до подхода основных сил. Боец должен был не только прорваться вовнутрь, но и занять столик, заставив его пивом, зорко следить и за окном, чтоб не пропустить иззябших своих, и за столом, чтоб не напоить наглых чужих.

Завсегдатаями «Сайгона» были спортсмены-единоборцы: боксеры, вольники, классики, самбисты. Они сидели огромной толпой, от мелкотравчатых мухачей до звероподобных тяжеловесов. Среди них, независимо от того, какую республику или спортивное общество они представляли, преобладали кавказцы, крикливые, горбоносые и агрессивные.

До конца шестидесятых здесь хотя бы изредка подавали воблу и раков. Килограмм раков — десяток темно-красных великанов с просветленными началами ножек и клешней — стоил всего 2.50, или одиннадцать кружек пива. Сюда можно было приходить и с женой, и с любимой девушкой (что я и делал), если она, конечно, нормальная, а не из приличной семьи.

«Украина»

В высотной гостинице «Украина» в недолгую хрущевскую оттепель просуществовал пивной бар, ставший одним из рассадников шестидесятничества. Таких питейных мест на Москве было всего несколько — молодежные кафе «Молодежное» и «Аэлита», где читали свои стихи состоявшиеся и несостоявшиеся гении и где с любовью, а не с руганью говорилось вслух о джазе; коктейль-бар на втором этаже гостиницы «Москва», где можно было, совсем как на Западе, тянуть противный и горько-приторный крюшон или изысканный шампань-коблер через соломинку. Изысканные московские девушки закуривали здесь свои первые сигареты, мы бредили Хемингуэем, «Звездным билетом» Аксенова, «Триумфальной аркой» Ремарка, Достоевским, песнями Окуджавы, абстракционистами, битлами, повестями Гладилина.

Здесь впервые услышал я великосветский мат из ядовито расчерченных губ непостижимой красоты и шарма. Здесь формировалось передовое презрение к строю, партии и Лубянке.

В пивной «Украина» мы впервые попробовали креветки и с привычной для русского и советского человека гримасой заявили: «Какую дрянь нам подсовывают вместо наших раков!» На плоской тарелке лежал десяток здоровенных креветок, каких ныне уже трудно найти и за границей. Но они все же были мельче наших раков и не такие красные, а стоили — аж 15 копеек порция! Это когда целый рак стоил не больше гривенника.

Достопримечательностью этого бара, всегда предельно чистого, с выложенными белым мрамором стенами, несомненно был Папаша Хэм. В сером бесформенном свитере крупной вязки, с бородой точь-в-точь как на фотографии нобелевского лауреата, он картинно ходил по залу, демонстрируя неизвестную нам походку только что застрелившегося под Гаваной Охотника и говорил, как и было написано в «Снегах Килиманджаро».

Посетители тыкали в него пальцами и охотно угощали пивом, а он плавно и величаво кружил по небольшому залу, немного, на западный манер, пьяный и развязный.

Столешников

Между Тверской и Пушкинской в тесном и крутом Столешниковом переулке была знаменитая пончиковая. От нее за версту аппетитно несло жареным машинным маслом и сахарной пудрой. Потом пончиковую переоборудовали в распивочную «Белый аист». Когда напротив открылся в подвале пивбар, его, естественно, также назвали «Белый аист», потому что в распивочной либо разминались перед пивом, либо лакировали пиво молдавским мягким вином (строго говоря, «пиво на вино — сущее говно, вино же на пиво — сущее диво», но это как судьба вывернет и фишка ляжет).

В этом пивзале подрабатывали студенты ВГИКа — элита московской молодежи (аванс за последующее необустроенное и голодное актерское житие). Они безбожно занимались блатом и каждый старался иметь свою клиентуру.

Естественно, что студенты ВГИКа здесь преобладали. Будущие Эйзенштейны и оскароносцы тянули приблатненное пиво, и лишь Никита Михалков с детства привык просиживать свою и импортную кожу в кафе «Националь».

Пиво здесь было трех сортов.

Для новичков и случайных — по 22 копейки, со взбитой шампунем пеной и разбавленное водой 1:1; для «своих», то есть более или менее постоянной клиентуры, по полтинничку только разбавленное; и, наконец, «как для себя», по рублю — нормальное. Креветочные порции здесь были кратные ста граммам, но брать сто грамм не решался никто — на тарелке можно было ничего и не обнаружить, кроме шелухи. Бойкие официанты торговали и рыбкой: воблой и лещом по ломовым ценам.

Ныне в бойком подвале — дорогой ресторан. Для новых русских и иностранцев. Грустно.

«Пльзень»

Раннее по студенческим соображениям утро. Все еще спят, с хвостами по зачетам, а мы уже сдали втроем экзамен. Досрочно и успешно, и, пока спускаемся на лифте с верхотуры родного геофака, успеваем забыть кинутый предмет и его экзаменатора.

Мы выходим не из привычной Клубной части, а из Главного входа, к эспланаде на Ленинских Горах. Внизу, у ступеней — вереница черных «Волг» начальства и светлых «Волг» такси. Мы спускаемся по торжественным ступеням в белесый май:

— Кэб, хай ю фри?

— Куда?

— К парку Горького, пли-из.

И мы катим по просторам пустынных московских проспектов. У парка на счетчике настукивает сорок семь копеек. Мы небрежно кидаем металлический полтинник и столь же небрежно:

— Под расчет, без сдачи.

Мимо давно снесенной «Девушки с веслом», мимо злачного бильярдного павильона мы пилим первыми посетителями в «Пльзень» — сараеобразный огромный пивзал. Здесь подают официанты темное и плотное чешское пиво, светлое, легкое и дешевое немецкое («Гамбринус»), подобострастно предлагая: «Леща не желаете?» Не желаем. У нас всего пять рублей на троих, а мы голодны от бессонной ночи и заказываем шпекачки — восхитительные колбаски, толстенькие, как совсем недавно канувшие в Лету сардельки, но с жирком, крестообразно надрезанные с обеих сторон, горячие и шипящие. Первая пара пива улетает от одного запаха и вида, одного шипения и треска шкуры загорелой шпекачки.

С ними я встретился еще раз в конце августа 1968 года в Мукачеве, на Зеленом рынке, наполовину в той же компании. Мы шли по синусоиде от одной винной бочки к другой, выпивая из каждой по бесплатному пробному стакану и закусывая прекрасное закарпатское вино горячими шпекачками в свежей булке. Дойдя до конца, кто-то сказал:

— А наши танки сейчас давят несчастных чехов.

И мы поехали протестовать на советско-чешскую границу.

Когда до шлагбаума оставалось около километра, крестьянин с косой, в живописном хлебами поле, картинно одетый в штатское, крикнул нам:

— Дальше нельзя!

Мы проигнорировали пейзанина (только придурок может косить пшеницу косой) и еще через сотню шагов были взяты под стражу, препровождены на погранзаставу, допрошены и, после проверки по вертушке с московской картотекой МВД (или КГБ?), отпущены под «честное пионерское, больше не будем!»

А пока мы сидим в гордом одиночестве сумрачного «Пльзеня», за стеной плещется мазут Москва-реки, на другом берегу готовят очередные опасные планы мира бдительные советские генштабисты.

— Ну, что теперь будем сдавать?

— Только не завтра, господа мужики!

«Прага» в Сокольниках

Этот респектабельный и чистенький, как и все чешское, бар-ресторан так и не состоявшейся собственной, отечественной пивбарной культуры был рассчитан на ценителей, знатоков и людей особого круга, не моего.

А из моих кругов был один, довольно своеобразный и близкий к этому бару.

Я был вхож в субэлиту тенниса и настольного тенниса. Она кружилась вокруг теннистых кортов «Шахтера», опошленного партийно-правительственной и президентской швалью.

К слову. Был здесь один эпизод, характеризующий всю эту атмосферу спорта, лежащего у корыта власти.

Престарелый министр обороны Гречко имел обыкновение играть в теннис с двумя лидерами армейского тенниса тех лет Волковым и Тарпищевым (Тарпищев доигрался до министра спорта). Ребята однажды сговорились: если все время обыгрывать Гречку, то тот, пожалуй, может сменить спарринг-партнеров, и решили проиграть один сет. И проиграли. Гречко ничего не сказал, но тут же кончил игру, сел в свой ЗИЛ, оставив ребят в растерянности и страхе.

Гречка же вернулся к себе, вызвал на ковер тогдашнего министра спорта Павлова и сурово так сказал ему:

— Я твоих хваленых чемпионов обыгрываю, а у меня никакого значка нет!

Перепуганный Павлов вернулся к себе и вызвал на ковер моего приятеля, который был гостренером по теннису:

— Немедленно выпиши звание мастера спорта по теннису Гречке!

Приятель мой был шестнадцатикратным чемпионом СССР по настольному теннису, а по большому теннису имел очень плотный первый разряд, сам пасся в «Шахтере» и прекрасно знал, в какую силу играл престарелый маршал.

— Обойдется.

Приятель, естественно, мгновенно потерял работу, которой домогался много лет. Также естественно нашлись засранцы, выписавшие Гречке удостоверение мастера спорта и на полусогнутых доставившие бумагу и цацку Гречке.

Если уж продолжать воспоминания о Гречке, которого я даже в гробу не видал, то помер он самым анекдотическим образом.

Был семидесятилетний юбилей — не то самого Гречки, не то начальника Генштаба Штеменки. Было это накануне первомайских праздников и последующих очень скоро за ними праздника печати и дня Победы. Напились до таких чертиков, что оба ханурика померли с перепою и откачать передовая советская наука их не смогла — сама была в стельку. И вот после праздничного загула выходит, в предвкушении дня печати, номер правительственного официоза — «Известий». На первой странице — некролог по Гречке, подписанный, среди прочих, Штеменкой, а в другом — некролог по Штеменке, подписанный, среди прочих, Гречкой.

После отменной сауны в «Шахтере» (по клубным правилам там нельзя было ни пить, ни курить) мы узким кругом шли в «Прагу», где подавались такие нежные вещи, как заливные куриные потрошки. Был в этой компании авторитет сокольнической шпаны и неоднократный чемпион СССР по настольному теннису Вудынский, были и другие, более зловещие спортивно-криминальные личности, в частности, некто по кличке Лошадь, страшный картежник и темная фигура.

Это была поздняя весна начала семидесятых годов. Тонкий и совсем неспортивного вида, но также многократный чемпион страны по настольному теннису Иосиф Бродский, тезка именно тогда же и изгнанного поэта, говорил нам двоим, пившим с ним прощальное пиво:

— Всех послал и ни с кем не говорил, а вам говорю «прощайте».

Он был одним из первых уехавших в Америку евреев. И было очень тоскливо, и понималось, что начинается опустение и что кончится это плохо для всех нас. И нераспустившиеся еще березы робко стыли в протаивающих сугробах. Хотелось сказать Иосе — «не уезжай» и «уматывай скорее, пока не задержали», но мы молчали, тяготясь его предстоящими мытарствами и нахлынувшей на него свободой.

«Жигули»

Был у меня один интересный приятель. У него в кармане всегда было две пачки сигарет. В одном американские. Он их и курил. В другом — советские, без фильтра, за 14 копеек пачка. Их он предлагал тем, кто подходил к нему стрельнуть. И никогда не ошибался карманами.

Однажды, в середине шестидесятых, он пригласил меня в только что открывшийся первый в Москве пивной ресторан «Жигули» на Калининском проспекте. Ну очень чопорный ресторан.

Пиво подается двухлитровыми кувшинами, кругом швейцары. Стукачи какие-то в бабочках. Цены умопомрачительные. Подали нам шейки креветок. Вкусно, конечно, но не на стипендию аспиранта, ведь по рублю ж за два хвоста!

Сидели мы долго и выпили крепко, но я никак не ожидал увидеть такой счет — тридцать рублей! На такие деньги я привык в настоящие рестораны ходить по два раза!

Это сейчас кажется, что инфляция началась только после перестройки. В «Жигулях» я уже через несколько лет спокойно оставлял за вечер сотню на двоих-троих.

И еще что запомнилось от этого кабака — какие-то очень кислые и замухрявистые девки кадрились здесь, настоящие рассадницы секса с венерологическими последствиями.

Впрочем, пиво и секс — вещи слабо совместимые, поскольку органы у нас мочеполовые, а не чисто половые, как думают некоторые.

«Саяны»

«Жигули» породили продолжения, и первым продолжением стал пивной ресторан «Саяны» на Щелковской. Те же цены, те же кувшины (впрочем, в Измайлове уже была пара пивных с кувшинами, еще и до «Жигулей»), в общем-то тот же принцип меню — сочетание чисто пивных закусок и нормальных горячих блюд обыкновенного ресторана. Обстановка здесь была попроще и попасть было легче — ни очереди, ни непременного для «Жигулей» давания в наглую лапу швейцара.

Это сейчас и в России звучит нелепо, а для цивилизованного человека всегда казалось диким: во всем мире швейцар — зазывала, а у нас — непущала и вышибала. В «Жигулях» швейцар был непускалой в любое время и в любой ситуации, пока не дашь ему, не пустит даже в пустой бар. И некому пожаловаться, разве что прохожим.

С появлением «Саян» и других пивных ресторанов возникла надежда, чуть ли не уверенность, что они приживутся и станут популярными, что пивопитие скоро будет респектабельной расслабухой — не для прожигателей чужих денег, а для многих. Поэтому я и не очень наваливался на «Саяны» — от дома далеко, да и нахожусь еще.

А надо знать, что у нас ничего хорошего надолго не бывает, в отличие от плохого.

«Ракушка»

И это прекрасно было доказано на «Ракушке», хотя ничего прекрасного я в этом не вижу.

У метро «Юго-Западная», в глубине высоковозрастных белоснежных домов построили пивной ресторан «Ракушку» — причудливой (в виде заворачивающейся спиралью ракушки, с большим закрытым и маленьким, очень уютным, открытым летним залами) и очень комфортной архитектуры, с хорошим пивом, прекрасным меню и неисчезающими из репертуара креветками, которые можно было, с минимальной наценкой на килограммовую пачку, взять домой. И дом, кстати, рядом, что очень удобно для пивососа. Очереди, правда, в «Ракушку» не растворялись.

Были здесь завсегдатаями местные представители золотой выездной молодежи — народ наглый, навороченный, но интеллигентный.

В «Ракушку» можно было приходить с самой чопорной феей — вальяжная обстановка и хорошее обслуживание позволяли.

Как и все прочее, «Ракушка» вымерла тихо, незаметно, до всякой приватизации. Система и культура пивных ресторанов не состоялись.

«Елочка»

Между Ленинским проспектом и Черемушкинским рынком, сразу за «Синтетикой» (надо же, за чем гонялись тогда московские и немосковские женщины!), находилась пивная весьма оригинальной конструкции. Архитектору эту идею навеяла, очевидно, модная в тогдашнем сельском хозяйстве доярская система «Елочка». Когда одна доярка выдаивала молоко сразу из нескольких коров. Боюсь, что это мы подсмотрели у американцев, но, как всегда, маленько сделали не так. У них хотели облегчить труд дояров и судьбу коров, а у нас погнались за скоростью. В результате коровы исстрадались от маститов. Молоко заметно порозовело от крови, а доярки не столько вздохнули, сколько заматерились на постоянные неполадки и тяжеленные шланги. Короче, «Елочки» были сняты с вооружения, а пивная «Елочка» рухнула еще раньше.

Зал представлял собой две вытянутые подковы, вокруг которых снаружи сидели на насестах посетители, сплошь из Университета и Керосинки имени Губкина. Барменша изнутри принимала заказы, вела расчеты, раздавала пиво и закуски, убирала посуду. Естественно, такое долго продолжаться не могло: обслуживание было крайне медленным, а студенты норовили смыться, не заплатив, — и барменша была бессильна их задержать, находясь в западне.

Хороша была «Елочка» не своей животноводческой технологией, а крайне удачным расположением: в магазине «Сыр», что по другую сторону Ленинского, можно было прикупить к пиву рокфор, брынзу, сулугуни, камамбер или чудный плавленый сырок с белыми грибами либо перцем. На рынке также можно было прикупить кой-какую закуску, вплоть до подпольной воблы. Совсем рядом — двухэтажная шашлычная-чебуречная «Риони», где можно было продолжить пивной загул или откуда стартовать в шашлычном загуле в «Елочку».

Сначала «Елочку» отремонтировали под обычную пивнушку, а вскоре закрыли и это…

«Дно»

Между Брестской и Горького, недалеко от Большой Грузинской, долго существовала знаменитая пивная «Дно». В тылах фешенебельной магистрали здесь, на «Дне», собиралась отменная шваль, сливки и спивки общества. Впрочем, все пивное сообщество представляло собой это социальное дно, совершенно бесконечное. На это дно можно спускаться всю жизнь и все равно никогда не постигнешь и не достигнешь его глубин — всегда найдется рядом кто-нибудь, кто пал ниже тебя.

В каждом районе и микрорайоне были эти стандартные постройки и беспробудное, ошалелое пьянство и озверение. Каждая пивнушка чем-нибудь славилась. Помню, в далеком от меня Тушине в каком-то сарае была пивная, где не просыхали рабочие местной колбасной фабрики; здесь я купил сверхдефицитную на переломе 70–80-х годов сырокопченую («твердую») колбасу, которая по протрезвлении оказалась все-таки варено-копченой, что было лишь относительным дефицитом. А в Беляеве, где я прожил шальные и безудержные двадцать-тридцать лет, таких безымянных и известных только нам и нашим женам пивнушек было шесть или семь.

На «Дне» был один аттракцион. В тесном зальчике, набитом, как сельдевая бочка, на одном из столов-стоек постоянно шла шахматная игра. Оба партнера вяло сосали пиво и играли на уровне пьяного первоклассника. Вы поневоле наблюдали эту бездарную партию и в конце концов начинали подсказывать. Ваши подсказки с благодарностью принимались, и с их помощью партия выигрывалась. Выигрывалась и вторая. Проигравший бежал за пивом победителю, который благородно делился с вами и тут же предлагал сразиться на кружку пива.

Что такое 22 копейки?

Тем более, что первую партию вы выигрывали и, прея от благородства, половину отливали проигравшему. Вторую обычно вы проигрывали. Третью тем более. Потом отыгрывались на первом проигравшем и опять проигрывали, каждый раз очень глупо, почти держа в кармане победу. Досадные проигрыши и зевки раззадоривали, но ставки, даже если вы настаивали, скромно оставались на уровне кружки пива и закуски к ней (пакет жареной картошки, два-три кусочка ставриды или сардинеллы). Позже, чаще всего на следующий день, вы начинали понимать, что весь вечер поили двух жуликов.

Это были шахматные мастера спорта и по-настоящему народные артисты.

«На семи ветрах»

Она же «Голубой Дунай», «Булонский лес», «Зеленый Попугай». В конце 1972 года я, как только получил диплом кандидата наук, сразу ушел из Академии наук и нырнул в первую же попавшуюся шарашку, которая оказалась Институтом морского транспорта. Делать там было абсолютно нечего, и, посидев пару часов в усыпляющем обществе двадцати двух дур, изображающих морскую науку, я выходил вон, садился на 110-й автобус и ехал в Петровский парк, что рядом со стадионом «Динамо», где стояла пивнушка, имевшая массу неофициальных названий: «Булонский лес» (это придумал я, потому что кругом преобладали березы, горжусь, что название прижилось), «Голубой Дунай» («моряки» вроде меня немного грезили если не морем и заграницей, то хотя бы пограничной рекой), «Зеленый попугай» (по цвету павильона), «На семи ветрах» (здесь веером расходилось множество дорог).

Вскоре я обнаружил, что примерно треть дневных и вечерних посетителей составляли «моряки» — программисты, юристы, экономисты и прочая ученая братия бастиона морской науки.

Вторую треть можно не считать — случайные или мелкие посетители. Последняя треть — Военно-воздушная академия.

И вот тогда, в середине семидесятых годов, я понял, воочию увидел: армия полностью деморализована. Уже тогда стало ясно, что она способна лишь на расстрел мирных жителей в Афгане, Вильнюсе, Тбилиси или Чечне, что она даже себя и свою честь не может защитить.

И очевидно это было потому, что летчик-офицер, цвет армии, стоял и покорно ждал, когда допьет свое пиво рядовой и освободит ему кружку… Когда рядовой чувствует свое человеческое превосходство над офицером, но не в геройстве, а в том, что слинял из строя раньше офицера, можно быть спокойным: эта армия — одни подонки, хотя, может быть, каждый в отдельности и хороший человек.

Масловка

Ничем бы не была примечательна эта стекляшка в тылах стадиона «Динамо», но нигде так не процветала одна типично пивная игра, как здесь. Смысл игры был замечательно прост: играющие достают одинаковые купюры (для начала, обычно, рублевые; негласный закон пивной не разрешал играть на купюры достоинством более десяти рублей) и начинают сравнивать номера. Тут возникает масса вариантов подсчета:

• сумма всех цифр;

• любая из цифр;

• сумма только четных номеров цифр;

• сумма только нечетных;

• на номера букв (а=1, б=2 и т. д.);

• победа по максимальному значению;

• победа по минимальному значению.

Победитель забирает купюру проигравшего себе.

После каждого розыгрыша играющую купюру можно сменить.

Проигравший имеет право на реванш на тех же условиях, либо может предложить новые, либо выйти из игры. В таком случае победитель обычно ставит ему утешительную кружку пива за двадцать копеек.

Я часто встречал на Масловке профессионалов, у которых были рубли, выигрывающие в любой, даже самой причудливой комбинации. Разумеется, состояния они не сделали, но пивом с прицепом были обеспечены всегда, на прицеп же шли тогда либо водка, либо портвейн, порой даже закуска, что, впрочем, многими рассматривалось как излишество.

«Белые ночи» на Соколе

Во время олимпиады понастроили в Москве бесчисленное множество огромных квадратных коробок общепита. Какая-то импортная фирма на этом здорово нагрела руки: ни один самый зачуханный город в мире не мог позволить себе такое безобразие — сто совершенно одинаковых и с архитектурной точки зрения безобразных монстров. А может, двести. Или тысячу. Там готовили для иностранных гостей, которых приехало ровно в семь с половиной раз меньше, чем ожидалось (из-за нашей войны в Афгане), привычную им жратву по привычной для них технологии и с привычной для них одноразовой пластиковой посудой.

Как только олимпийская вакханалия кончилась, эти коробки самым бездарным образом разломали, разворовали и только очень немногие распродали в провинцию. В Москве их сохранилось всего несколько штук. У метро «Сокол» их было две. Осталась одна. Сначала там был огромный автомат-пивняк, потом пивной бар, потом — ресторан. Сейчас казино с ночной дискотекой. Сохранялось лишь одно — название «Белые ночи». Название только для непосвященных может показаться странным: откуда на широте Москвы белые ночи? А был такой анекдот когда-то: «В Москве белые ночи от блеска глаз московских проституток».

От бастиона морской науки близко что в «Булонский лес», что в «Белые ночи». Но мы зачастили именно сюда, в «Белые ночи», потому что и метро рядом, и рыбный магазин «Маяк» под боком, где всегда можно отовариться чем-нибудь копченым или даже бутербродами.

Во время Олимпиады и при Андропове московская милиция лютовала по поводу распития в общественных местах: пивных, кафе, столовых, то есть там, где и полагалось бы пить — хоть закуска есть. Пить украдкой, быстро, в подворотне, на стройке, в парке, в туалете, в местах совершенно неподходящих и в ситуации повышенной опасности было противно, но привычно. Мы вообще привыкли к тому, чтобы нас гладили только против шерсти, и ежимся, если наоборот, — либо, значит, очередные выборы, либо очередная подлянка.

Так вот, вываливаем мы как-то из «Белых ночей» в размышлении, где бы добавить. А тут милая уличная кафешка с двумя-тремя белыми столиками и ажурными белыми стульями из гнутой проволоки дюймового сечения. И сидят за столиком два амбала с бутылкой нарзана и какой-то снедью, привычной для водки. Они сидят и смотрят на мельтешащую толпу и зорко фланирующих ментов. И сидят они как-то вальяжно и хорошо («хорошо сидим» — цитата из фильма Данелии «Осенний марафон»). И ведь видно, что ребятам хорошо донельзя и один скоро упадет под стол от удовольствия.

Мы подсели.

Выяснилось — ребята из близкого отсюда авиационного ящика «Стрела». Программисты, стало быть, имеют прямое отношение к спирту. Они разливают его по бутылкам из-под минеральной, декоративно-конспиративно запечатывают крышкой для вооруженной охраны и ментов, берут в этом самом кафе действительно бутылку минералки (запивать и заодно демонстрировать ментам на случай шмона) и пластиковые стаканчики.

Спирт выпивается сразу же, а потом, какие бы косые они ни были — перед ментом две бутылки минералки: одна пустая, другая с еще шипучей и противной ментовской душе водой.

Мы закорешились с авиационщиками и, уж не помню, чем были им полезны, но теперь нас сидело четверо, как на бульваре Монмартр в Париже.

Белорусская Дыра

Не знаю почему, но мы любили ходить в эту тихую рыгаловку. Чтобы попасть туда кратчайшим путем, надо идти по перрону электричек Белорусского вокзала до конца, спуститься на рельсы и, не доходя до депо с мемориальным паровозиком «Овечка», свернуть вправо, в дырку в бетонном заборе. Сразу за ней — крашеного железа павильон, а рядом — продмаг с нехитрой пивной снедью, которая к середине восьмидесятых совсем стала иссякать и свертываться. Мы брали четвертушку сырого липкого черного хлеба, вонючую и проржавленную сардинеллу, плавленый сырок с перцем и метастазами гнили, один-два пакетика чипсов. Ежедневная норма, если не пить, а просто сделать переход от работы к дому, составляла пять кружек пива (автомат за двадцать копеек наливал якобы фунт пива, на самом деле из трех кружек получалось две — так неназойливо была повсеместно поднята цена на бочковое пиво с 44 копеек за литр до 60. Сейчас смешно говорить об этих маленьких хитростях — и пиво стоит уже не копейки, и пользование банкой (кружки исчезли сразу за переходом к рынку) обходится в полштуки.

Кроме пива, брались пол-литра или два фауст-портвейна типа «Кавказ». Все вместе это стоило 8 рублей на двоих. По четыре с носа. В месяц уходило 80 или 20 % моей официальной зарплаты. Но это ведь, если не пить! А пили мы частенько. Но и, кроме зарплаты, всегда были какие-то левые доходы.

Пили молча, говорить было не о чем. Все, что могли, мы уже друг другу рассказали. Впереди тоже все было ясно — страна угрюмо стояла на пороге краха, и это было понятно даже ее самым последним расстебаям.

В «Дыре» редко бывало многолюдье. Мы выходили в промозглый вечер, обливали кислой пивной мочой забор и выбирались на пути. Приятель садился на электричку и пилил в свое замурзанное Одинцово, к одинокой и измотанной жене. Я грузился в метро и невесело пробирался к вечернему семейному скандалу.

«Чистые пруды»

Мне очень хотелось стать завсегдатаем этого маленького, вечно переполненного и бурлящего гвалтом заведения, очень теплого, сытного и уютного. Здесь всегда попадались интересные типы или собеседники. Однако уж больно было сюда не по дороге. Часто, стоя здесь с пивком и посасывая соленую сушку, я мечтал написать большую толстую книжку о московских пивных типах — художниках, интеллигентах, приезжих, студентах, офицерстве, чиновниках, городской швали.

Здесь всегда так самозабвенно, по-московски, врали — просто так. Даже не вымогая кружку пива, а из любви к обману и самообману. Здесь растравляли собственную и твою душу недовымышленными рассказами, в которые врывались куски загубленной реальности. Мимо тарахтел трамвай, и по слепому переулку плелись тени толпы. И жизнь казалось теплой блевотиной, никому-никому не нужной, особенно самому тебе.

Маросейка

Маросейка (по-советски — улица Богдана Хмельницкого) кончалась у Чистых прудов, а начиналась от Ногина, теперь Китай-город. Здесь, в самом начале, был неплохой пивбар в глубоком подвале. На первом этаже шашлычная, внизу пивбар. Очень удобно затеяно. Однако мало кто стрелял дуплетом — разная публика была наверху и внизу. Наверху — побогаче и с женщинами, внизу — победней и с девушками. Это был тот редкий случай, когда пивбар имел женский туалет, из-за шашлычной.

Нигде так не была распространена игра в коробок, как здесь.

Играли обычно до ста или до двадцати одного, на пиво. Смысл игры прост — на край стола кладется спичечный коробок, чуть выступающий над краем. Щелчком надо подбросить коробок и, если он падал картинкой вверх, то ты получал очко и право на другой бросок, если коробок становился боком — пять очков и право еще одного щелчка, если на попа — десять и то же право. При игре до 21 вводилось дополнительное правило перебора. Мастера играли не до определенной суммы, а до первого промаха и умудрялись набирать за один заход по двести-триста очков, но это уже — профессионалы. Если коробок имел картинку с двух сторон (таких коробков было много, а сейчас, кажется, только такие и есть), «темную» сторону закрашивали шариковой ручкой.

Из-за игры в коробок попасть сюда было трудненько и поневоле приходилось тащиться на Чистые пруды, где не сидя, а стоя. И кружку надо самому долго ждать. Был тогда такой повсеместный диалог:

— Повторять будешь?

— Нет.

— Я за тобой?

— Жди.

Иногда бывал и такой вариант:

— Повторять будешь?

— Да.

— Долго?

— Еще пару.

— Я подожду.

И ты стоишь и терпеливо ждешь, когда мужик допьет свою пару кружек. Считалось неприличным обманывать и после выпитого идти еще за одной. Можно было даже получить за это по морде. Помногу же кружек как-то перестали люди брать, как раньше, — тесно, да и мало было этих кружек.

Я не любил ни ждать, ни тем более ощущать ожидание над своей душой, поэтому, если я действительно не собирался повторять, то после появления ожидающей тени залпом выпивал то, что было в кружке, и выходил вон. Как выгнанный.

«Птичка»

На Абельмановской заставе, не доезжая по Нижегородской до Птичьего рынка, который по московской привычке все переиначивать и перевирать, зовется Птичкой, стоял пивбар, звавшийся, естественно, также «Птичкой».

«Птичка» размещалась в таком же двухэтажном строении, что и «Сайгон». Вообще, Никита Хрущев во второй половине 50-х — начале 60-х успел застроить всю страну совершенно одинаковыми жилыми пятиэтажками и двухэтажками соцкультбыта. В этих двухэтажках размещалось все: сберкассы и почта, магазины любого профиля, рестораны, комбинаты бытового обслуживания, прачечные, столовые, пивные, ремонтные мастерские, ателье, библиотеки и мелкие райисполкомы.

Ничего выдающегося в «Птичке» не было, кроме непросыхающей очереди. Район этот сугубо пролетарский, с тяжелой индустрией и еще более тяжелой атмосферой. Рассеянный служилый люд видел в «Птичке» единственное место встречи. И до ближайшего другого бара было далековато. Вот и простаивала здесь свой досуг угрюмая очередь. Теперь здесь ночное казино. Пропала очередь…

«Рязанка»

А в «Рязанке» всегда было открыто и доступно, шумно и свободно. Здесь почему-то не засиживались, и пивная имела головокружительный оборот. Родители и прародители мои похоронены на недалеком от метро «Рязанский проспект» Кузьминском кладбище. После визита (оградку покрасить, цветы посадить, просто так навестить) мы заходили в эту пивную и пили пиво, казавшееся нам скорбным, как кутья и поминальный кисель.

«Домжур»

На Суворовском бульваре, в самом его начале от Арбата, расположен уютный особняк «Дома журналистов», «Домжур». В его подвале был чудный ресторан с классной кухней и еще более чудная пивная, знаменитая на всю Москву бочковым чешским пивом и здоровенными раками. В отличие от остальных творческих союзов, чопорных и кастовых, союз журналистов и их дом были всегда демократичными. Многие были завсегдатаями пивной «Домжура», будучи не только не пишущей братией, но и не читающей газетные бредни публикой. Я даже знал фаната раков, который, конечно же, ничего нигде не опубликовал, потому что не удосужился написать, однако обзавелся членской книжкой союза журналистов. Чудак боялся ужесточения пропускного режима в «Домжуре» (в этом всегда есть резон), а заодно лихо ходил на всякие выставки и в музеи бесплатно, даже за границей.

Раки здесь подавались горячие, огненно красные, удивительно крупные и аппетитные. Хозяйку того заведения все знали по имени и боготворили. Нет сомнений, что она на этом деле сделала большие деньги, как нет сомнения и в том, что, дорожа репутацией, она делала эти деньги по праву, хотя и незаконно. Стены этого пивняка были изрисованы автографами и экспромтами забойных лидеров журналисткой братии.

После перестройки «Домжур» долго ремонтировали, потом открыли. Ни пивной, ни раков. В кафетерии — беспородная дороговизна. К ресторану не подступишься: самый дешевый харч превышает минимальную зарплату. Все в мраморе, который и включен в меню. В пивном ресторане в подвале цены явно не подвальные, а залихватские фрески безнадежно исчезли… Сколько угодно вы можете говорить мне о капитализме и рыночной экономике в России, но первоначальное накопление капитала не может начинаться с мраморных стен, столов, писсуаров. Это не первоначальное накопление, а просто перекрашенные старинные партийные денежки.

Я не брюзга и вовсе не утверждаю, как может показаться утомленному читателю, что все стало плохо. Плохо стало немногое. Все остальное просто исчезло, бесследно и навсегда.

«Желтки»

В 1971 году началась очередная борьба с пьянством. Водка подорожала до 3.62 и остался всего один сорт (знаменитый «Коленвал» — из-за надписи «Водка», сделанной наподобие коленчатого вала). Это только у нас возможно иметь продукт «Водка» или консервы «Рыба» (Керченского рыбзавода). В Америке я попросил тестя купить соли. Он вернулся: «Соль я нашел, но выбор за тобой» и подвел к полке, на которой было около сорока видов соли: с чесноком, с луком, с перцем, с другими пряностями, разных помолов, морская, морская для ванн, морская для левой ноги, морская для правой ноги, соль для укрепления носоглотки боксеров легчайшего веса, легкого, полулегкого и т. д.

Тогда же, в 1971-м, был введен «Час Волка» (продажа спиртного с 11 утра до 7 вечера, «Час Волка» было 11 утра на часах театра кукол Образцова). Именно тогда страна перестала работать с 11 до 7 (а в остальное время она не работала и раньше). «Час Волка» еще назывался Ленинским. На одном из юбилейных рублей 1970 года (столетие вождя) был изображен Ильич, указывающий поднятой рукой ровно на 11 часов. Чтобы сманить кого-нибудь с трудовой вахты, достаточно было достать этот рубль и сказать соблазняемому, показывая на монету: «Пора». И он все радостно понимал, кивал головой, безмятежно бросал к чертовой матери свою трудовую вахту и пилил вместе с тобой в нужном вам направлении.

В программу борьбы с пьянством было включено резкое расширение торговли квасом, пивом, минеральными водами и другими безалкогольными напитками (почему пиво было отнесено к безалкогольным, не понял никто). Тогда же было построено несколько заводов «Пепси-колы» (один, помню, почему-то в Новороссийске, полузакрытом городе, страдавшем испокон веку от недостатка питьевой воды). Думаю, что всю эту затею и шумиху борьбы с пьянством инспирировала именно «Пепси-кола», за что и не люблю я этот напиток, напоминающий сильно разбавленный гуталин.

В Москве было понастроено несколько тысяч совершенно одинаковых павильончиков по продаже пива. В газетах отрапортовали о значительном расширении пивоваренных заводов, особенно Москворецкого, ставшего самым большим не то в Европе, не то в мире, не то в Африке. Пива, однако, сильно не прибавилось от такого расширения. И очереди у «Желтков» выстраивались многочасовые. Ты думал выпить кружку, через полчаса — две, через час — три, а когда подходила твоя очередь — брал все десять, истомленный солнцепеком и ожиданием.

Иногда «Желтки» (эти павильончики были раскрашены в ядовито желтый цвет) собирались стайкой, и возникал маленький пивгородок. Самый известный из них — на Новослободской. Там их было около двадцати.

И там я впервые увидел смерть с перепою.

К одной из очередей жарким летним утром подошел мужик, по всему видно, с глубокого бодуна:

— Мужики, без очереди дайте кружку пива, помираю.

Молчание.

— Точно ведь помру.

Молчание.

— Господи, ведь помираю.

Кто-то из упорной очереди нехотя:

— Все помирают.

Невеселый смешок в очереди.

Мужик падает замертво в лужу. Вскоре приезжает милиция и «скорая». Он мертв. В той очереди стоял и я, мучимый соборным перепоем.

И кто-то сказал:

— Спился.

Я вышел из очереди, не дождавшись своей кружки. Я не блевал, но лучше б меня вывернуло наизнанку.

Зимой в «Желтках» была такая манера: пить пиво с подогревом. Сердобольные торговки пивом ставили на электроплитку чайник с пивом, либо грели пиво в электрочайнике. На морозе холодное пиво — немного подвиг, а подогретое шло муторным теплом по телу и было выносимо.

Году в семидесятом я был прикреплен в качестве чичероне к чешскому доктору географии из Брно. Он приехал в наш академический институт на годичную стажировку, а на аспирантов распространялась обязанность быть их покровителями или слугами — кто как воспринимал. Я воспринимал это как службу и не видел ничего худого в ней. Тем более, что перед чехами у всех был после 1968 года комплекс вины, и любая попытка загладить эту вину воспринималась как облегчение совести.

Милошу было около пятидесяти, мне — вдвое меньше. Но пиво любили оба.

Однажды я предложил ему по морозцу пивка с подогревом. Он терпеливо выпил.

— Ну, как?

— У нас в таких случаях говорят — словацкое пивочко.

— Что это значит?

— Дрянь.

— Ну. слава богу, а то западные немцы мне однажды сказали: «Этим у нас ноги моют».

Пиво в бане

Банная ватага долго моет полы, полки и стены парилки, нагоняет пар, настаивает его на эвкалипте, мяте, квасе, пиве или другой целебности. Истомившаяся толпа наконец допускается вовнутрь. Отчаянные взбегают к верхним полкам и там припадают к полу — плашмя или на корточках. От зрелого и ядреного пара шкура на спине трещит по шву, уши сворачиваются в трубочку и только самый конец мошонки сохраняет прохладу московского климата.

Над притихшими головами и спинами отчаянный лидер ватаги размахивает полотнищем простыни, как пастух кнутом над стадом скотов. И пар становится еще суше и злей, и ты уже не знаешь, чем дышишь.

Но вот пар наконец начинает отступать и оседать. Кто-то начал робко хлестаться, за ним — другие. И пошел-закуролесил хлесткий хор шлепков по горячим и быстро взмокающим телам. Бледные поганки тел становятся налитыми клюквенным соком — тронь и брызнут. Ряды редеют, народ мчит под душ. Я люблю, еле выйдя из парной, не маяться перед занятым душем, а окатить себя холоднющей водой из шайки, припасенной заранее, а если мало покажется, то и второй, также припасенной на этот случай.

Вздрогнувший, но еще не оживший, на полусогнутых вываливаюсь из мыльной в предбанник, плюхаюсь на свое место и впадаю в то, что теперь принято называть медитацией, а по нашему — в прострацию, которая отличается от медитации тем, что заворачиваешься от мира в простыню.

И вот, когда дыхание восстанавливается, но ты еще полон жара, а во рту — Сахара, Такламакан, Каракумы и Калахари вместе взятые, рука тянется за бутылкой холодного… нет! Истинная рука тянется за истинным пивом — бочковым. И истинный пространщик услужливо подает в твою истинно жаждущую руку запотевшую, истинно пузатую кружку истинно холодного пива из настоящей бочки с насосом.

Так было, например, в Селезневских банях, где один и тот же буфет работал и на улицу, и в мужской предбанник. Кто хотел — стоял в очереди за пивом, кто хотел — пользовался услугами пространщика. Завсегдатаев пространщик обслуживал беззаказно, по мере потребности.

Таскали в баню и трехлитровые банки с пивом, соответствующие американскому галлону или русской четверти.

Вообще эволюция пива в бане такова: в детстве оно продавалось только бочковым и только внизу, в буфете, вместе с мочалками, мылом, лимонадом для детей и женщин, вениками, женскими панталонами, галантереей и парфюмерией фабрики «Свобода». Баня была делом семейным И люди ходили со своими полотенцами, шайками и тазами.

Потом пиво перекочевало в бутылки и предбанники.

Тоже неплохо.

Потом стали приносить с собой, не надеясь на баню.

Потом к пиву стали добирать водку и закуску. И баня превратилась в многочасовое застолье нагишом. Этому способствовал переход на разделение предбанного пространства на кабинки для 2–6 человек. Баня сразу подорожала с гривенника до полтинника. А теперь баня не для людей. Черт знает для кого — 25 долларов за полтора часа. (Сандуны же в честь своего столетия вздули цены до 50 баксов только за вход. Не считая простынок, чаевых и прочего!)

Пиво в саунах

Сауна — тоже баня. Тоже мне баня. Это другой социальный слой. Здесь замкнутое общество. Здесь — холодильник с пивом и электросамовар. Здесь огромный деревянный стол со скамьями и видео с голыми девками. Здесь бассейн, массажная и тренажеры с бильярдом. В сауне принято пить импортное пиво, что подороже.

Вообще-то сауна — тоже неплохо. В Финляндии употребительны утренние сауны с настоями трав. Молодежь любит холодные сауны в 80–90 градусов, старичье — горячие за 120: сердце берегут.

Однажды я был с приятелем в сауне в полукилометре от Финляндии. Сидим в кабинке на двоих из чистого светлого дерева, три из четырех стен прозрачные. Пива захотелось. Я набираю номер телефона:

— Борис, мы тут в двух домах от гостиницы. Прихвати, пожалуйста, пару флаконов «Монарха» (английское темное пиво в двухлитровых полиэтиленовых бутылках) и дуй к нам, а то душа перегрелась.

Пиво в сауне — это, конечно, здорово, если вы сноб. Я — сноб. Но не каждый же день!

Футбол и пиво

Впервые я попробовал пиво именно на футболе. Отец взял меня с собой. И после матча он взял пива и раков по пятачку за штуку (это было в 52-м году, не надо забывать).

— Запомни, сынок, в раке можно есть шейку и клешни. Ты — мальчик интеллигентный, поэтому шейку не ешь — это для невежд. Интеллигентные люди едят только клешни, а остальное выбрасывают.

Отец у меня — саратовский, а волжане знают, как есть раков.

Пиво мне показалось, хоть и горьким, но очень приятным своей несомненной свежестью и подлинностью.

Позже чего мы только не пили на футболе, но неизменно с пивом.

На прощальный матч Льва Яшина мы затарились огромной сумкой «Рижского». Это была великая игра, и все играли неистово и безропотно, во вдохновении великого акта. В начале второго тайма Яшин вышел из ворот, которые занял его дублер. Они обнялись, Лева стал неловко выходить с поля. Дошел до штанги и заплакал.

И весь стотысячный стадион тоже.

Пивные закуски

Что хорошо к пиву?

Холодные закуски

• Раки;

• вяленая рыба — вобла, лещ, тарань, барабулька, черноморская ставридка, судак, щука, жерех, толстолобик, карп, сомятина, снеток, чехонь, килечка, мойва, вяленый кальмар;

• рыба холодного копчения — любая, от анчоуса до китятины, от окуньков до царской белорыбицы;

• соленая рыба — только в крайней нужде;

• черные сухарики с солью и перцем или без перца;

• соленые сушки;

• соленая соломка;

• соленный хрустящий картофель;

• моченый зеленый горох;

• острые сыры — рокфор, камамбер, пикантный;

• сыры овечьи — брынза, сулугуни;

• сыры твердые;

• сыры плавленые;

• все остальные сыры, если они еще не загнулись;

• копченое мясо;

• бастурма и построма;

• соленые орешки;

• гусиные и поросячьи шкварки;

• твердых сортов колбаса;

• «деланная пальцем» колбаса;

• остьоны (моллюски) в томатном соке с лимоном и перцем;

• сушеный снеток;

• маслины;

• язык заливной или отварной, желательно, говяжий;

• красная, черная, щучья и икра минтая;

• заливные цыплячьи потрошки, особенно пупочки;

• холодные креветки под майонезом;

• холодные крабы под майонезом и без;

• холодные моллюски — вареные и сырые, под соусом и без;

• хорошо прокопченные куры;

• сигарета или папироса;

• мануфактура со слезой.

Горячие закуски

• горячие сосиски;

• горячие сардельки с картофельным пюре или капустой;

• горячие шпекачки;

• польский бигос;

• чешские бамбураки и бамбурачки, кнедлики;

• жареная колбаса;

• горячие креветки;

• раки;

• жареный зеленый горошек;

• шашлык и барбекю;

• свинина жареная на вертелах;

• любое жареное на вертелах мясо — чем свежей и моложе, тем лучше;

• цыплята-гриль;

• горячие моллюски и членистоногие (жареные и вареные);

• горячие жареные соленые орешки;

• горячие сандвичи;

• горячий привет рабочего класса (мануфактура без слезы и со слезой);

• пролетарский привет товарища колхозника (то же, но с беломориной);

• привет советской интеллигенции (то же с сигаретой);

• горячий партийный привет (когда мануфактура есть, беломор или сигарета есть, слеза есть, а пиво кончилось).

Питерские пивные

Питер в два раза меньше Москвы, но пивных там в самый разгар пивного угара в стране было раза в три-четыре больше. Правда, среди них не было таких монстров и ангаров, как в Москве. По большей части это были небольшие и хорошо, стильно оформленные заведения с пусть бедной, но своей кухней, а главное — со своей публикой. Свои чувствовали безопасность и одомашненность, чужим было интересно наблюдать эти микронравы и обычаи.

Питер — пивная столица России. Здесь Синебрюхов построил лучшие пивные заводы, использующие чистейшую ладожскую воду (эту же воду использовал для своей водки Смирнов). Синебрюхов вовремя слинял в Финляндию, основав знаменитую фирму «Кофф», пионера баночного пива. Его питерские заводы несколько десятилетий проработали под названиями «Стенька Разин» и «Красная Бавария». Сейчас это объединение «Балтика» — единственное европейское пиво в России (не без участия Синебрюховых).

В Питере всегда были популярны рюмочные. Принял после работы пятьдесят грамм с килечкой — и тут же рядом уже на улице добавил кружку пива. Что еще надо старому питерскому рабочему после взятия Зимнего?

Я просунулся в затхлые недра «Апраксина Двора», в кружало «Money is Honey».

Американские пивные и бары в Питере (а этот выдержан в американской стилистике) — сплошные декорации и внеисторическая безвкусица. Там, в Америке, все пристойно и безопасно. Здесь же настоящий притон, не по интерьеру (это само собой) — по духу, царящему здесь, по публике, галдящей, танцующей, целующейся, нарывающейся, мордобойствующей и душеобщающейся.

И кухня здесь настоящая, питерская, а не микроволновая разогреваловка. Готовят, как только в Питере и умеют готовить: вкусно и со вкусом к жратве, к жратве, — черт побери! — а не к еде. Питерская голытьба и нищета, студенческая поросль и мелколюдье всякую дрянь жрать не будут, это тебе не Москва, где вкрадчивый «Пушкин» ввернет тебе за несусветные, неимоверные, за бешеные у.е. примитив в изящной упаковке.

Я набрал к кружке пива салат из квашеной капусты, маринованные миноги (100 лет не ел их!), солянку (ложку-не-провернешь) и люля-кебаб, пахнущий люля-кебабом, а не высокочастотными электронами. И настоящая черняшка, и вилка к каждому блюду, и наперчено так, что любые кишки согреет.

Собирательница кружек и объедков бледна и хрупка, как Сонечка Мармеладова, отдаешь ей пустую тарелку, а сам плачешь. Тут проституток нет — тут за каждую блядь надо душу свою наизнанку вывернуть и прожучить хозяйственным мылом о ребристую стиральную доску, трижды сменяя воды.

Я сижу у камина в кровавом полумраке, в сединах и кудрях табачного дыма, за обшарпанным столом с торчащими гвоздями и питерским сквозняком прямо в мой чахоточный спонделез. Простуженные об Питер ноги гудят и горят, но это, к сожалению, скоро пройдет в московском уюте и комфорте, а уж в калифорнийской дали и вовсе забудется. Я тяну свою несчастную кружку «Невского»: родился-то я в Москве, не знаю, где и когда помру, да и неинтересно мне это, но вот если доведется сдохнуть, то лучше всего в Питере, на Сенной или Садовой, у Пяти углов или на Литейном, в слякотной грязи, пьяненьким до унизительной дрожи.

После семи, когда со всех жаждущих собрали 40 рэ (кружка пива с миногами), наконец открылся гардероб, я расстался со своим тяжеленным душегреем, выбрал из трех этажей кружала средний, забился в самый дальний зал с одиноким негром в белом и погрузился в свое одиночество, может быть, такое же поддельное, как и этот веселый чернокожий муляж. Где-то гремит американская заводная попса 80-х, в зал иногда врываются секьюрити с рожами только что содравших шинель с Акакия Акакиевича, а сам Башмачкин — его теперь зовут Наташей, — с неизменной и виноватой улыбкой несет мне на стол фунтик розовых салфеточек.

Есть невыразимая прелесть в потаенном уединении: никому я сейчас не нужен, неизвестен, никем не любим и не ненавидим. Мир — это битком набитый зал пялящихся на экран, а я сижу по другую его сторону и, хотя не для меня тут крутят эту комедь, хоть и вижу, в сравнении с другими, все наизнанку и слева направо, но кто сказал, что они смотрят настоящее кино, а я ненастоящее? Может, мир и вправду вывернут не в ту сторону и натянут набекрень?

У меня никогда не было и не будет недвижимости, кроме собственной души, никогда не стоять всяким баночкам и вазочкам на моих полках и банкам-бутылкам по подвалам, зане ни полок, ни подвалов нет и не будет. Как у тех, что имеют все это, никогда не будет недвижимости души, а только ее трепет, трепыхание и обтрепанность об real estate.

Забитый в угол пивной по самую шляпку, я вижу узенький горизонтик своей недолговечности, я вижу, как какой-нибудь очередной первокурсник будет, ломая пальцы перед своей гимназисткой, говорить:

— Все-таки Левинтов — это не то, что-то в нем явно недотягивает, породы, что ли нет, или просто точности слова и мысли?

На стойке стоит уже давно отстоявшаяся кружка пива — это также нелепо, как и мое одиночество. И смотрится это все дурдомом: и эта сумасшедшая кружка с сумасшедшим пивом, и я — сумасшедший, с сумасшедшими мыслями.

С каждым глотком непрогревающегося в этом одиночестве пива я становлюсь все чахоточней и горячечней, погружаюсь все глубже и глубже, мимо советской эпохи, мимо звона Серебряного века, мимо конца XIX-го (Толстой и Достоевский) и мимо его начала (Гоголь), сквозь мрачные игры второй половины XVIII-го и каторжные потуги его начала, в стылую зябь XVII-го, к трескучему в витиеватых дымах костру протопопа Аввакума в Пустозерске и дальше, дальше, к дремучим пермским истокам, к русской новорожденной душе.

И я решил вернуться в грохот людей и живой музыки. И тотчас мой покинутый зал оказался запертым и заваленным, сокрытым от всех. И теперь мы сидим, задавленные тяжелым свингом, где саксофон мотает кишки ощущений и все наши сроки — на себя, где клавишные педалируют по нашим неудачам и ухабам наших судеб.

Ко мне подсела, грея руки о чашку дымящегося кофе, совсем как в телерекламе, томная и тонкая. Заиграла сладкая басанова, две-три пары закачались ей в такт, и плавные взмахи длинных петербургских рук застывали в неопределенно затянувшихся поцелуях. «Хорошо, что я оставил презерватив на рояле, да и хорошо, что рояля у меня никогда не было», — подумал я, рассматривая свою соседку. Я так долго и бесшабашно думал, что выгляжу взрослым, что теперь думаю, что выгляжу молодым, а это совсем не так, и всем им тут собравшимся в зале вместе взятым лет меньше, чем мне одному, и это подкупает. Мы перешли на английский, такой же наивный, как моя престарелая молодость.

А потом все кончилось — Аннушка разлила масло, и, согласно паровозному расписанию, меня потянуло на Московский вокзал.

Я вышел, задыхаясь кашлем, в ночной Питер.

Когда фонарики качаются шальные,

И вы на Лиговку боитесь выходить,

Я из пивной иду, я. вас уже не жду,

И не хватает сил у вас просить.

Шлиссельбург

Несмотря на мрачное прошлое и серое настоящее, Шлюшин (так питерские называли этот маленький городок при истоке Невы из Ладоги) всегда отличался веселостью нравов и дружелюбием. Как и все города и городки, Шлюшин давно утерял старожилов горожан — теперь все это народ приблудный, «сволочь», сволоченная по найму или нужде со всей страны. Но гений места сего таков, что веселье прорывается здесь сквозь все культуры и указания сверху.

От старого Гостиного Двора — пародийного осколка Питерского, — осталось в самом центре города несколько желто-серых обшарпанных хибар. В подвале одной из них пивная, естественно, не единственная в городе, но очень удобная.

Бармен, пятидесятилетний щеголь с косынкой на шее, дружелюбно нальет вам пивка: кому в простую кружку, людям почетным и уважаемым (а меня в этом городе уважали и, надеюсь, уважают) в особые. На прилавочке — черняшка с жирной селедкой. На стене валюта всех времен и народов и огромный бронзовый лещ. Скромно, уютно, весело. Особенно в непогоду (а другой погоды там не бывает). Завсегдатаи там мнут одну кружку часами, а деловой, вроде меня, заскочит, клюкнет кружку и дальше, вот опять пробегает: шасть и еще одну. Так раза три-четыре. Вечером к пивку можно и прицеп: грамм сто-сто пятьдесят, не больше — впереди предстоит пьянка в приличном доме, а потом в гостиницу придут друзья, после которых так хорошо на ночь согреться укромно упрятанной пол-литровочкой.

«Гамбринус» в Одессе

Прямо на Дерибасовской стоит воспетая Куприным пивная «Гамбринус». Ее отреставрировали в середине семидесятых и сделали чопорным заведением с официантами в украинских косоворотках, навешали всяких рушников, словом, испохабили, как только это умеют делать в Одессе, и за эту церемонную безвкусицу стали драть с посетителей при весьма посредственном пиве столичные цены и задирать носы: мы, мол, самим Куприным описаны.

Заведение быстро захирело и обшарпалось. Теперь Одесса — заграница и что там с ней и с Гамбринусом — Бог весть.

Львовская пивная

Во Львове пиво делается отменное и в изобилии. Пивных и пивных точек в городе пропасть. Но самая лучшая — у проходной завода.

Узкая лестница ведет в глубоченный подвал с красными кирпичными сводами. Пивная разбита на множество достаточно изолированных друг от друга залов. Холодное и свежайшее пиво подается двухлитровыми кувшинами. Обслуживание и кухня почти ресторанные. Здесь я впервые видел пивную свадьбу. Самую настоящую. И это — лучшее свидетельство популярности пива и этой пивной в городе. И хотя не было ни шампанского, ни водки, народ непрерывно и азартно горланил и скандировал: «Горь-ко! Горь-ко!», призывая молодых к бесконечным поцелуям.

Гаванские пивные

(сервесерийи)

Тропическая утренняя жара. Вчера кончили пить и затихли часа в четыре ночи, утомленные кубинскими танцами, от которых суставы вываливаются из бедер.

Все еще влежку, а я поднялся в поисках пивной. Она оказывается в ста метрах от нашего дома.

— Пару пива.

— No hay servesa.

— Да за тобой целая лохань пива. Или это вода?

— No hay servesa!

— Друг, я же вижу, что это пиво.

— No hay servesa!!

— Ты, что, так русских не любишь? Ты издеваешься надо мной?

— Ты — слепой? Льда нет! No hay servesa!!!

Для него, как и для любого кубинца, как и для любого нормального человека теплого пива не бывает.

Кубинское пиво — разливное и бутылочное, кроме специальных сортов, — стоит одно песо. Это достаточно дешево и доступно. Пиво скорее резкое, чем крепкое, и очень похоже на мексиканское и американское. Но по жаре (а там бывает либо жарко, либо очень жарко) лучше пива только холодный грейпфрутовый сок.

Любимая кубинская закуска к пиву — остьоны в томатном соке с перцем и лимонным соком (морские моллюски, очень похожи на вытекший глаз) и хорошо прожаренные поросячьи шкурки, соленые и приперченные. Хорош также салат из лангустов и креветки в самых разных исполнениях.

Варшавская пивная

Ноябрь. Слякоть. Мокрый снег. Мы — два пожилых поляка и не менее пожилой русский — шастаем по историческим достопримечательностям центра Варшавы, и всем троим свет не мил. Наконец, пани Барбара догадывается: «А не цап-царапнуть ли нам пивка, пан Саша?»

И мы тут же оказываемся в теплом уютном баре, в облаке мягкого польского говора.

У меня простуженный вид, и потому пани Барбара заботливо говорит: «Сейчас мы тебя вылечим». Они пьют обыкновенное пиво, на вид портер, а мне приносят литровую кружку очень горячего пива, с медом и пахучими пряностями. Кажется, что это невозможно, но пьется хоть и мелкими глотками, а хорошо, живительно. После этого я как-то сразу обсох и приободрился.

Во всем остальном все польские пивные мало отличаются от чешских, и все отличия — в худшую сторону.

Пражские пивные

За полутора суток пребывания в Праге, меж Градчанами, Карловым мостом и Виноградами, мы успели посетить только три пивные. Вот такой короткий опыт.

В первой, в глубочайшем подвале, нас опоили темным пивом с какими-то чудовищными по своим размерам и вкусностям вещами. Жене достался здоровенный цельный пструх (форель) с бамбурачками (мулатистого цвета картофельные котлеты), а мне вепршово колено (свиная голень) с брамбураком (котлета размером с молочного поросенка), украшенном рогами из жареной колбасы.

Из этой пивной мы вывалились на свет божий и не взвидели его. Мы просто обожрались и смотрели на мир с глухим удивлением и непониманием.

Вечером мы попали в пивную «У Флеку»: нигде я не пил столь чудного и мягкого пива. «У Флеку» — целый комплекс со старинной пивоварней XIII века, с залами на воздухе и с закрытыми залами, все стены во фресках истории этой пивной. Потягивая душистое пиво (даже жена, не очень уважающая пиво за его аперитивные свойства и способность быстро и прочно нагонять вес в человеке, выпила пару пол-литровых бокалов), я понял, чем мы отличаемся от большинства цивилизованных народов.

Вот нет у нас ни пивных, ни булочных, ни прачечных, которым было бы по 500, 400 или даже 200 лет. Мы от своей истории сохраняли не элементы быта людей (стало быть, культуры), а следы и памятники жизни царей и прочей власти, штатской или церковной. Никогда не было у нас ценности частной и личной, то есть собственной жизни. Мы считали и считаем, что культурные ценности — это дворцы и конные статуи, а баня, пивная и наш собственный дом — эфемерные пустяки, которые выгорят в костре истории довольно быстро, скорей всего при нас. Что и подтверждается, из поколения в поколение, на генетическом уровне убеждая нас в бренности простого человеческого существования.

От XIII века у нас остался лишь Александр Невский с его Ледовым побоищем и татарское нашествие (на самом деле — ввод оккупационных войск в добровольно присоединившийся к Золотой Орде Русский Улус, и присоединение это осуществил не кто иной, как все тот же Александр Невский). И ни одной пивоварни, пивной или хотя бы пивной кружки! Я потому и запомнил год основания «У Флеку» — 1242, что это год битвы с тевтонами на Чудском озере.

На следующий день, в расслабленный июльский полдень мы добрели до «У чаши», стилизованной под Швейка: не только интерьер, но и меню. Там были, например, такие перлы как «бифштекс, любимый племянником лейтенанта Кривы» или «противень Балоуна на 1–12 персон (вес мяса 1250 грамм)». Это — не единственная пивная в таком роде. Но самая знаменитая. И во всех этих пивных «под Швейка» на стене висит портрет императора Франца-Иосифа, но почему-то не засиженный мухами. На мое недоумение официанты вежливо и печально пожимали плечами: в Чехии кончились мухи.

Калифорнийские пивнушки

Как многим приличным людям, и мне пришлось эмигрировать на старости лет. Обосновался я изначально в маленьком курортном городке Монтерей, в ста двадцати милях южнее Сан-Франциско, на хайвее № 1. Через месяц, пройдя наиболее колоритные кабаки и кабачки, я добрался и до пивнушек, коих в городе оказалось всего четыре десятка.

Водил меня по ним Дан — русский с американским стажем около двадцати лет и вполне сносным английским, на котором можно не только разговаривать, но и рассуждать.

Первая из пивнушек оказалась в англо-ирландском стиле. Низкий бар с двумя цветными телевизорами, ориентированными на спортивные репортажи, стандартное разнотравье винных и крепких бутылок, два крана разливного (всего около десяти сортов), столько же бутылочных сортов пива, от светлого до темного. Есть и извращения: пиво с шампанским («двойной бриллиант»), пиво с сидром («двойной бриллиант для бедного человека»), сидр с шампанским («скромная пышность»), сидр с пивом («скромная пышность для бедного человека») и пиво с пивом (темное со светлым) («скромная пышность двойного бриллианта для бедного человека»). Все это в одну, примерно, цену. Независимо от скромности, пышности и бутылочности. На стенах старинные географические карты Корнуэлла и других мест злачной контрабанды XVI–XVII веков. В глубине очаг и круглый стол вокруг него — самое дорогое место, занятое аккурат в мой визит шумным днем рождения с малолетними детьми, визгами и неизменным хором «Happy Birthday». За очагом небольшая выгородка для метания дротиков, дальше по коридору выход во дворик, где летом, то есть круглый год, можно сосать пиво на свежем воздухе. Там стоят столики и расположен еще один бар, поменьше. Публика — почти исключительно молодежь, по преимуществу студенты местного колледжа и военной школы.

Официантки — то ли действительно ирландки, то ли косят под них. Есть что-то в ирландцах неприступно-независимое. И хотя бы втайне, но все ирландцы — рыжие.

Меню преимущественно мексиканское, что характерно не только для Мексики, но и для Калифорнии.

Пиво подается в бокалах, пинтами — по 570 грамм. За то, что я заказал какое-то особо паршивое пиво (специальное, под звучным названием «Секвойный Берег»), фирма подарила мне бокал. Напротив каждого пива в меню — страна-изготовитель (США, Англия, Германия, Ирландия, Чехия, Голландия; европейцам запрещено поставлять пиво выше определенного уровня крепости, и они вынуждены делать специально для Америки пиво слабей, чем у себя). Самое дешевое: американское общенациональное (типа будвайзера), самое хорошее — местное, от маленьких заводиков. Но все это в пределах 3–4 баксов за пинту, то есть 20 унций, то есть осьмушку галлона.

В зальчике уютно и располагает к длинным беседам. Хорошо, если есть с кем поговорить, а если не с кем? Смотри баскетбол НБА и ахай от удачных бросков вместе с соседом по стойке бара.

Представить себе мордобой, появление полицейских или клянчущего двадцать копеек на пиво здесь невозможно, а потому хоть и уютно, но как-то скучновато и тоскливо. Впрочем, тоска — это особый род занятий русского человека. Дома у него ностальгия по загранице, за границей по дому. Лишь бы не выносить мусор и не проверять уроки у лоботряса-сына.

Второй поход требует отдельного рассказа. Это было примерно через неделю после моего прибытия в Америку. Английский у меня был строго нулевой.

Тот же мой приятель позвонил мне в ненастный понедельник.

— Пойдем пивка попить?

— О’кей.

— Я знаю одно место: пальчики оближешь. Вот только я нынче без машины. Но это ровно на полдороге между мной и тобой (я вспомнил, что он вообще-то живет в другом городе, правда, соседнем).

— О’кей.

— Я вижу, у тебя английский стал гораздо лучше. Запоминай дорогу: как только пройдешь туннель, возьми правей и иди до пересечения с большой улицей. Она называется Стиморол Роуд, с нашей стороны, а с вашей, кажется, Баунти Авеню. Держи по ней минут двадцать и потом сразу направо, к океану. Как этот проулок называется, я не знаю, но все тебе скажут, где «Айриш Паб», потому что он почти на Стиморол Роуд, которая у вас Баунти Авеню. Встречаемся ровно через сорок минут в пабе!

Я надел экзотический трикотажный ансамбль, выполненный по любви и дружбе одним рязанским дизайнером, но не из выпендрежа, а потому, что теплей в моем гардеробе не нашлось ничего для столь прохладного дня.

И вышел из дому.

Интересно, а в какой стороне туннель? И я пошел в одну из сторон света.

Когда туннель кончился, дорога рассыпалась на множество других, и все они уходили направо. Я мучительно стал вспоминать английский и, будучи географом, сразу вспомнил:

— Ньюфаундленд — «Вновь найденная земля».

И я соорудил фразу: «Ай фаунд айриш паб, плиз?»

Но спросить было не у кого. На улице ни души, только машины мимо мчатся.

Я начал голосовать, но никто долго не останавливался, потом все-таки притормозила какая-то мэм в «кадиллаке» и дала мне квотер.

Пришлось идти дальше, пока не показались люди. Я у всех спрашивал «Ай фаунд айриш паб, плиз?», а они спрашивали у меня что-то, из чего я понимал только «фром», на что я вежливо отвечал «фром Раша», демонстрируя свою полную вменяемость.

Но скоро мне надоело отвечать одно и то же, тем более, что это никак не помогало мне понять, где я. И я стал нагло врать: «I’m chukhcha from Alyaska». И тогда все смотрели на меня, как на антропологический музей на ходу.

Улица становилась все оживленней, несмотря на наступивший вечер. Я выбрал парня по-мексиканистей и спросил его «Донде эста айриш паб?», но и ему почему-то захотелось узнать, откуда я.

Я плюнул на все, толкнул первую же попавшуюся дверь какой-то пивной под названием «Ирисовый паб» и обратился к первому же человеку, который был уже явно подшофе и потому со спины выглядел другом:

— Друг, ай фаунд айриш паб, плиз?

— А, это ты? — сказал Дан. — Я думал, что ты с концами. Ты успел на happy hours — счастливые часы.

— Да, хорошо, что это были не дни.

Пока я щелкал клювом над первой кружкой прекрасного, доложу вам, эля имени патриота Самуэля Адамса, happy hours кончились, народ быстро куда-то рассосался, дешевую закуску унесли, а на другую мой карман не был рассчитан…

«Moram»

Еще не бабье лето, но жара уже схлынула. Где-то далеко-далеко детишки пошли в первый раз в первый класс, а я пилю по Бродвею Нью-Йорка из Uptown в Downtown сквозь Midtown, с Семьдесят Второй на набережную. И ноги уже отваливаются. Прохожу через два здоровенных, по полкилометра высотой, небоскреба под общим названием Центр Мировой Торговли и уже выруливаю к парому через Гудзоновку, как справа — ну, такой знакомый гул стоит! Подхожу — деловые клерки пиво дуют, правда, баночно-бутылочное. Время — без четверти восемь пятничного вечера, я только что был на Уолл-стрит: ни одной акулы, ни одного магната — все на дачи смылись, а простые американские финансисты, плотва служилая, пескари Уолл-стрита, вместо того, чтобы ковать грозное оружие капитализма, деньги то есть, побросали свои компьютеры и хлещут пиво и общаются — гул, как в настоящей пивной.

Вот, точно как в пивной «Могат» в нью-йоркском Центре Мировой Торговли.

Я и до этого, пока пилил по Бродвею, это предчувствовал, а тут окончательно понял: Нью-Йорк — это самый московский город в мире, точно в размер среднего человека и в духе нормального мужика.

Пиво конца века

Еду я как-то в поезде. Сосед — типичная Лубянка. И точно: полковник и даже не отставной. Разговорились. Он возвращался из отпуска, из Крыма, в Партените расслаблялся.

— Приехал я с лимоном (теперь все на баксы переводить надо — 200 гринов). Думаю: а ведь не хватит, чтобы культурно отдохнуть. По случаю моего приезда старожилы, сплошь такие же, как я, полковники, сбросились, и мы сели за пиво. Закуска: какие-то соленые сухарики, вкусные, очень даже под пиво. Огромный пакет, можно сказать мешок. Я и спрашиваю мужиков, что это за закуска. А они смеются: угадай! — кто ж его знает? Короче, оказались сухарики кошачим «Китикетом». Я спрашиваю мужиков: и ничего? не мяукаете? А они — нормально! На той неделе собачий «Педигрипал» доели: еще лучше был! А когда я узнал цену, сразу понял, что лимона мне хватит.

«С бодуна»

(две культуры пивососания)

В конце 1995 года я оказался втянутым (благодаря статьям о винах, прежде всего, о токайских винах) в участие в выставке «Интердринк-95» в Хаммеровском центре в Москве.

За три дня перепробовал все, что можно было перепробовать, и прикупил в домашнюю коллекцию массу прекрасных напитков (друзья помогли мне избавиться от этой коллекции в считанные дни).

Среди прочих экспозиций здесь была представлена и американская (калифорнийская, куда мне предстояло переезжать) фирма по производству пива.

Они уже прорвались на наш худой пивной рынок со своим «Ред Булз» и экспонировали всю серию «Булз»: ред (красный), сильвер (серебряный), блэк (черный) и голд (золотой). Бутылочное и баночное, оно имело одну и ту же эмблему в соответствующих тонах: здоровенного быка.

И это навеяло мне маркетинговый ход по продвижению пива серии «Булз» на нашем рынке.

Бык имеет весьма грозный, «бодучий» вид. У нас же основное назначение пива, особенно при киоскной продаже (теперь основной), — опохмелочное. Поэтому предлагалось на банках и бутылках давать броскую надпись «С бодуна». Одна надпись выделит это пиво из всего пивного ряда и сделает не только популярным, но и легко запоминающимся из-за изображенного на этикетке быка «бодуна».

Эту идею бодуна американцы так и не поняли и отвергли мое предложение. Составлять же им конкуренцию и разворачивать ее в другой компании я не стал: некогда. Надо собираться в эмиграцию.

Действительно, всем народам, кроме русских, непонятно, зачем пить пиво с утра и почему надо напиваться каждый день до изумления и опохмелочного синдрома на утро.

Но именно в этом и состоит наше парадигмальное отличие от них в культуре алкогольного пития вообще и пивососания в частности.

Пьяницы и выпивохи

Избранное из объявлений в пивном туалете

Быстро выпитое считается безалкогольным.

Береги пиво с холоду!

Бройлерный депутат.

Вобла любит идти под пиво, раки тоже.

Пивка попить и не отлить — что завскладом стать и не воровать.

«В России демократия!» — и тут я проснулся.

Лозунг революции-91: свобода, равенство и братство; лозунг секс-революции: свобода, равенство и блядство.

Язык партиен, беспартийна мысль.

Куплю-продам-меняю трупы и другую недвижимость.

Продаются щенки универсальной породы.

Вчера виртуально потрахались с виртуальной бабой.

Эффект сбалансированного питания при плохом здоровье: понос с запором.

Пивные рекорды

Не знаю, как там у «Гинесса», а у нас были свои, хотя и не фиксируемые пивные рекорды. Специально их никто не ставил — это считалось неприличным, например, пить пиво, не отходя в туалет (такой рекорд был: кажется, 12 кружек кряду, но истинным пивососам такое надругательство над естеством всегда казалось кощунственным).

Поэтому здесь будут представлены самые естественные рекорды, натуральность которых просто изумляет.

* * *

Был у нас на факультете один Серега. Ему принадлежал рекорд присутствия.

Приезжаем на дебардакер «Прибой», выстаиваем положенную очередь, входим, а в дальнем углу сидит Серега, обсасывая под дюжину пива тарелку креветок. Мы покидаем «Прибой» и тянем в «Украину», а там опять очередь. Заходим: в углу сидит Серега. Мы — в «Пльзень», а там в дальнем углу — Серега. Мы — туда, мы — сюда, а Серега уже везде сидит. И такое впечатление, что он никуда не собирается, да и выбраться ему невозможно.

* * *

В «Сайгоне» одному истомленному обломилась воблина. А время то было отчаянное: воблу давали только экипажам подводных лодок и членам ЦК. Напротив — два мужика слюной исходят. Один просит:

— Дай ребрышко пососать.

— Только без мяса.

И подает обсосанные ребра.

Посолились мужики и за свое:

— А головку дашь?

…

— А перышки?

…

— А кишочки?

…

— А пузырь?

…

— А шкурку?

…

— А чешую?

Все обглодали и обсосали, да еще признались, что самое деликатесное — воблины глаза.

Пивные анекдоты

Поймали людоеды американца, француза и русского.

— Не думайте, что мы совсем дикари — и Сорбонну кончали, и МГУ, и Беркли. Все знаем. Только, что такое кайф, не знаем. Кто объяснит — отпустим, кто не сможет — съедим.

Американец стал рассказывать о виски — и его съели. Француз стал рассказывать о женщинах — и его съели. Русский говорит:

— А давайте пивка выпьем.

Выпили по паре. Кто-то захотел в кусты.

— Погоди, рано.

Выпили еще по три пива. Опять кто-то запросился в кусты.

— Рано.

После десятой кружки все пошли к баобабу. Стоят, отливают, вождь и говорит:

— Кайф!

* * *

— Грицько, ти чув, як тi погаш москалi кажуть «пиво»?

— Hi, не чув.

— «Пiiiiiво».

— Як чув би, то повбивав би падлюк.

* * *

Поймал алкаш золотую рыбку, а она его умоляет:

— Отпусти, любое желание исполню!

— Давай четвертинку и пару пива!

И тут же перед ним — пара холодного пивка и четвертинка.

— Ну, золотая рыбка, ты даешь! — сказал довольный алкаш и принялся оббивать о край золотую рыбку как воблу.

* * *

Мужик взял пару пива в баре и бурчит:

— Разбавленное, не долили — за что воевали?

Из очереди спрашивают:

— Правду, что ль, воевал?

— Всю войну прошел.

— И ранения имеешь?

— Два ранения, одна контузия.

— И награды имеешь?

— Пять боевых медалей и два ордена!

— Вот если бы ты, сука, тогда не выпендривался бы, сейчас бы вместе с нами баварское пил!

* * *

— Василий Иваныч! Там мужики пиво с раками пьют!

— Да нет, Петька, это у них рожи такие!

* * *

Мужик жалуется:

— Народ пошел хамский — вчера, пока из пивной выходил, все руки оттоптали.

* * *

Мужик перед закрытой пивной:

— Что ж они так над людьми издеваются: «пива нет», ведь можно же написать просто — «пива нет».

Have you ever been a habitual drunkard? (Были ли Вы. когда-нибудь пропойцей?)

Параграф «а» пункта 12, части 7 анкеты на получение гражданства США.

Особенности национальной погоды

Осенью у нас погода обычно облезлая.

В такую плачущую мерзость хорошо смотреть сквозь мутное окно окончательно ушедших в историю чайных на безысходность жизни, на путь России и ее надоевшую до икоты духовность. Хорошо гадается и думается сквозь кисею дождя: а верит ли Бог в Самого Себя или уверен в Себе абсолютно, и одушевлена ли душа, а если так, то что есть душа души? Хорошо также смотать в трубочку огнедышащий, почти как мамин, блин с красной икрой, подернутой влажной печалью неродившихся лососей, налить из шкалика граненого грамм эдак семьдесят, махнуть ее, горькую осеннюю судьбину, и, бормоча молитвы Богу или проклятья очередному генсеку или президенту, слиться в экстазе с блином и икрою… и мельком подумать о следующей, и удивиться, как это так быстро хочется опять выпить и как эта икра похожа на гроздь рябины, хранимой природой на черный воробьиный день.

Зимой в мутно-сумеречную промозглую расщелину между ночью и ночью, когда снег метет и метет, в трубе воет и стонет дохристианская нечисть, а от печи вкусно пахнет завивающейся в жадном огне берестой, хорошо достать заначку, купленную на всякий случай давным-давно, еще утром. Хорошо плескануть, но сначала не пить, а прислушаться как стынущая от стужи душа отбивает по пяткам «Маленький цветок»: «Трам-па-пам, тара-рара па-пам, тара-рира па-пам», и рука сама достает стонущий в крепчайшем засоле здоровенный помидор, и после первой незатейливой рюмашки чтоб витиеватым сизым дымком «Примстона» поплыла при виде причудливых морозных узоров стекла мысль: «Ох, уж эти мне еврейские штучки!»

Весна — и рыжий кот моей преступной и безумной страсти к тебе оставляет на снегу глубокие, бездонные следы; на проталинах обсыхающего сознания, под капель дум и подтаивающих сугробов тоски и одиночества, хочется чего-то неконкретного, неясного, и так жалко себя, и так хочется поверить в себя, хотя это уже поздно, поздно: сиреневые туманы ползут вдоль перрона, пытаясь удержать поезд моей молодости, цепляются за красные фонари последнего вагона, херес кончается, услужливая и прозаическая водка скромно выдвигает себя из небытия — пить и жить надо всегда по восходящей, не теряя высоты набранных градусов. В доме, несмотря на авитаминоз, — сплошные великопостные овощи, и от этого кажется, что мир окончательно оскудел нормальными людьми и закусками, начинает хотеться невозможного — свежих раков из-под Каменного Яра, сосьвинской селедки, «Рижского бальзама», «Праздничной» или, на худой конец, «Старки», и ты понимаешь, что это и есть конец.

Лето наступает, когда потны знания студентов и школьников растворяются по длинным каникулам и черемуховым кустам. Ах, опять — жаркая любовь и неутомительное безделье, лисички и колосовики в солнечном березовом перелеске, ах, подвяленый дурман первого сенокоса! Но, вот безоблачность утра сменяется полдневной духотой, парит. Все затихает и замирает, даже жирное жужжание и сухостойное стрекотание насекомой невидимой сволочи. В этом предгрозовом мареве, в эсхатологическом ожидании ливневого очищения, катарсиса и спасения человечества хорошо… ну, вы, наверное, поняли, что именно.

Пьяная вишня

В середине июля, в самой истоме нашего неверного северного лета, созревает вишня. Темная, как бордоская роза, как бархат Большого театра, некрупная, приплюснутая с полюсов, обсыпная и обильная, она приводит в неистовство воробьев и дроздов, вихрями врывающихся в вишневые сады с гиком и посвистом: «Вишен хочу!». Одуревшие от сладкого дурмана владимирки, они надклевывают все ягоды подряд, без разбора и, охмелев и сомлев, ничего уже более не соображают, хоть голыми руками собирай их с дерева гроздьями. Гнать их, конечно, надо взашей из сада, а надклеванную вишню срочно собирать, ибо эти разбойники и шкоды всенепременно всю ее поклюют.

Царапинки и ранки от клювиков птичьей шпаны затекают вишневым соком и рубцуются, ягоды в варенье уже не годятся, но зато эта тронутая ягода и есть великая и знаменитая пьяная вишня.

Съешь горсть пьяных вишен — и тебя поведет и закачает как от хорошего вина. И наплывут вольные и бунтарские мысли, закат запылает сполохами еще несвершенного и предстоящего, горизонт чуть раздвинется и даст простор буйству фантазии, тряхнешь кудрями или лысиной, махнешь рукой на все и вся: пропади оно пропадом, это прошлое, черта ли в тебе было хорошего? Расправишь плечи, помолодеешь и пошлешь все несостоявшееся и неудавшееся в отдаленные и нецензурные дали.

Рука сама берет вазу с пьяной вишней, сама несет ко рту миндальную, синильную отраву с верткой косточкой внутри (потому что есть ее надо не из тарелки или, упаси Господи, кастрюли, а вазами, тяжелыми вальяжными вазами, бить которые детям строго запрещено, потому что настанет миг — и кто-нибудь из взрослых в сердцах шваркнет эту вазу об пол в мелкие и колкие дребезги, и потом — либо весь фарфор с хрусталем пойдет на доказательства, либо хлопнет за кем-то навсегда дверь, либо мы виновато улыбнемся в любимые глаза и замочим в нежных поцелуях сладкие слезы раскаяния и прощения). Пьяная вишня! Пьяная вишня! Что же ты с нами наделала?

Пьяных вишен объелся народ летом 1991 года.

Еще до того, когда только рухнули оскорбительные запреты и гонения, еще только оголтелая толпа ворвалась в винный отдел, мы почуяли запах зреющей вишни. И пошли стеной за своим непросыхающим лидером, твердо сказав себе: «Баста! Больше никогда не буду с семи до одиннадцати: или я не человек?» И толпы, пошатываясь от свободы и водки, шли, покачивая огромными трехцветными флагами и полотнищами. Волнами моталась по взбудораженному вишневому саду Москва.

Революционные романтики вроде моего приятеля Валеры Лебедева шли ночевать к Белому Дому, неся противогазы, дрыны, газеты, бинты, йод, пол-литровочку и пару соленых для поддержания революционного духа и духа свободы.

За ту пьянку в несколько ночей мы бесконечно расплачиваемся — вместе с нами в вишневый сад ворвались демоны корысти и бесчестия, воровства и лихоимства, меж нас, пьяных воробьев, понеслись мрачные вороны и трупоеды, а мы, пропащие, никак не угомонимся и не встрепенемся. Смотрите — уж солнце садится! В 1998 году только в Питере, в культурной столице России, от самопального алкоголя перемерло, гикнулось, сдохло (выбирайте сами себе подходящий глагол) 28 тысяч человек. А сколько перекинулось от «хорошей водки»? А сколько по стране?

Но ведь вишня осыпалась. И буйство вишенного цвета весной — уже не для нас, потому что мы уже вымерли или вымрем к зиме непролазного пьянства.

И знать не будем, как ворвутся воробьи и дрозды в июле: «Вишен хочу!» И никто не прогонит их из сада, который когда-то был нашим, а теперь вот мы — его удобрение.

Пьяная вишня! Пьяная вишня! Да зачем же мы так?

Кузькина мать

Вот ты говоришь: «Самую мощную в мире бомбу „Кузькину мать“ при Хрущеве в Арзамасе сварганили, а рванули на Новой Земле». Что верно, то верно, на Новой. Только там же ее и сварганили. И не физики-ядерщики, а мы втроем — радист Серега, Володька-художник и я. Я ведь, когда после университета в армию загремел, по специальности работал синоптиком на Новой Земле.

Нам там хорошо было. Никакой строевой. Серега Би-би-си ловил — кто их там задержит, эти вражьи голоса? Володька сначала всякие плакаты рисовал, гвардейцев пятилетки. А когда Ленина маслом по холсту выдал, то совсем захорошел — портреты стал рисовать. И Самого, и замполита, и других офицеров, а потом их жен, детей. Словом, фронт работ себе создал до конца службы. А у меня и вовсе никаких забот — Новая Земля она и есть Новая Земля. Всего два сезона: или снег идет, или он лежит.

Все хорошо. Особенно с харчами. Страна колбасу вареную вместо мяса ест, а у нас — сырокопченая, как в Кремле, севрюга в томате чуть не каждый день, тушенка, за которой 250 миллионов человек перед каждым летом гоняются. Одно плохо. Борт из Амдермы приходит только летом, и выпивки, сколько б ни завезли, хватает только на половину межнавигационного срока.

Ну, мы и придумали. Сидим как-то в радиорубке, пульку расписываем, слушаем, что новенького про нас клевещут. Володька и говорит:

— Я заведующего пищеблоком за молочную канистру нарисовал.

— Цветы ставить в нее будешь?

— Меня моя бабка в деревне учила: на кило сахара три литра воды и тридцать грамм дрожжей — через две недели три литра браги по 20 градусов крепости каждый.

— И все?

— Ну, можно еще закусывать.

— А где?

— Ты под сценой в Доме офицеров был?

Жили мы втроем в этом самом Доме офицеров, над зрительным залом и, конечно, знали его, как свой карман, даже лучше, потому что в кармане — ну совсем нечего знать. Под сценой в пыльном промежуточном пространстве валялись сломанные стулья, какой-то реквизит, хлам декораций и прочая пыль несбывшейся гарнизонной жизни.

После тщательной технологической разработки каждый выставил свой пай: Володька — канистру, я — шаропилот (это такой здоровенный гондон, который может раздуваться до 200 метров, чтобы при вертикальном взлете снимать метеопоказания со всего восьмидевятикилометрового слоя нижней атмосферы, по-нашему, по-синоптически, — тропосферы) для собирания в себя сивушных паров, Серега купил виноградный сок, дрожжи и сахар. Идея виноградного сока нам троим очень понравилась, потому что по молодости и глупости мы очень берегли свое здоровье.

Положили, что процесс будет идти две недели. И каждый день проверяли его ход. Шаропилот раздувался, постепенно заполняя собой все подсценное пространство, и это вселяло в нас уверенность в завтрашнем дне и вообще светлом будущем до прихода борта из Амдермы.

А тут отчетно-выборное партсобрание. А в армии кто не в партии? Только комсомольцы.

У нас брага, считай, готова, а у них на этот день — партсобрание отчетно-выборное. Вот непруха!

Ладно, в ту ночь мы заигрались и спать легли поздно, часа в два, наверно. Только заснули, как рванет! В Норвегии, наверно, все окна повылетали от этого грохота. И северное сияние пошло сполохами цветов побежалости.

Первая мысль — война. И не только у нас эта мысль. Весь гарнизон через две минуты в Доме офицеров собрался. А там амбре стоит! Ну, ты понимаешь… Гвозди мы не учли, а они, заразы, вбиты были по-советски: сверху нормально, а снизу не загнуты, торчат. Ну, мой шаропилот на один из них и напоролся, как на вражескую мину. В канистре, из-за взрыва и взрывного вакуума, — ни капли.

Замполит в истерику:

— В канун отчетно-выборного! Это — политическая провокация! Под трибунал пойдете!

А Володька как раз портрет его жены никак не кончал. Ну, думаем, — штрафбат, дослуживать будем на великих стройках коммунизма.

Тут Сам, молчал-молчал, а потом:

— Уткнись. Не видишь — у пацанов и так горе.

Ничего нам не было. Показали мы миру и гарнизону «кузькину мать» и больше не экспериментировали. А ты говоришь — «Арзамас-16». Наша это работа.

Дядя Семен Редькин

На углу Первомайской улицы и бывшего Пожарного проезда, а ныне Третьей Парковой, стояла деревянная одноэтажная пивная, сарай-сараем. Когда она работала, то двери у нее всегда были нараспашку. Зимой снег вокруг пивной был желт и сосулист, с наледями. Летом, по жаре, воняло здесь, как от старой бабушки, махровым нашатырем.

Весь пол пивной был завален чешуей воблы по щиколотку и страшно заплеван, заюрзан беломорскими окурками — чистилось это заведение, кажется, только перед праздниками. Воблу, соленую сушку и бутербродики из черного хлеба с маргарином и килькой подавали здесь же, у стойки. Воблину мужики брали за хвост и колотили ею о край стола, доводя тушку до нужной мягкости. Здесь же наливали водочку в розлив: то как раз был переход от белой и красной головки к «Московской особой» и «Столичной» — первое послевоенное повышение цен на водку. Белая и красная головки из полужидкого сургуча соответствующих цветов покрывали картонную плоскую пробочку. Вышибалась эта пробка простым ударом ладони по донышку. Позже мы научились также вышибать и винные пробки из низкосортного пойла. Потом эту дрянь стали затыкать полиэтиленом.

Была тогда и еще одна, уже забытая культурная норма. Бутылку можно было разлить и на двоих, и на троих, и на четверых, при этом каждый должен был иметь свою бутылку, которую докупали к водке.

— Пол-литра и две пустых четвертинки! — говорилось продавщице, и та не только безропотно выдавала пустую тару, но и потом также безропотно принимала ее (90 сталинских копеек за штуку). Кто-то пил тут же рядом, кто-то нес свою заветную долю в пивную, а кое-кто таранил свою посудинку домой.

Годам к 20-ти я уже так насобачился тонко и точно разливать по склянкам на двоих-троих и так далее, что мне, умному и очкастому, мужики вполне доверяли. В эту же норму входило и затыкание бутылки газетой или клоком оберточной бумаги. Вокруг горлышка наматывается бумага выше борта сантиметра на четыре, и этот излишек надо аккуратно завернуть, как портянку, внутрь горлышка: даже немного опрокинув бутылку, можно было сохранить ее содержимое, если быстро вернуть бутылке вертикальность.

В пивной старались не пить принесенную водку, блюдя приличие и коммерческий интерес пивной, поэтому, если надо все-таки принять магазинную, а не пивную, выходили наружу и пили на пороге, из горла, разумеется.

В пивной все мужики были рванью, но даже и среди них выделялся наш сосед по барачной коммуналке дядя Семен Редькин, горький пьяница и матерщинник. Как он умудрился сделать двух заморенных пацанов — Крысу и Мышку — остается тайной дарвинизма. Изможденная жена ежедневно вытаскивала его, шатающегося, из пивной и тянула на себе домой. Ни на что он пил, ни зачем он пил, не знал никто. Да и не интересовался. В то мое детство, в середине 50-х годов, таких мужиков было много. Они спились на Победе, точнее, на том, что вернулись с войны, о чем любили орать: «Я воевал!», «Я воевал!» И из победного пике не выходили уже до самой смерти.

Пили они до потери тени, что особенно было заметно в летнюю полдневную жарищу. Кричал и дядя Семен Редькин, за что попадал в милицию. Получив там положенное по шеям, он уволакивался женой и оттуда, из родного 51-го отделения.

И пивная эта, и дядя Семен Редькин — мое первое и неистребимое впечатление о подлинной, не газетно-радио-теле-официальной жизни в моей стране. Сломали пивнушку по случаю фестиваля молодежи и студентов в 1957 году. Я понял, что народ наш пьет исключительно до конца — рюмки, бутылки и жизни. Глупо как-то оставлять на потом.

Кончились послевоенные годы: многие злачные места рухнули и заменились голубями — городскими засранцами без всякого удовольствия для народа. Наша семья к тому времени переехала в новую шикарную трехкомнатную коммуналку, всего на две семьи.

Когда пивную сломали, дядя Семен Редькин помер…

Виски «Белая Лошадь»

Сейчас все выездные, а раньше…

Генка был выездным, потому что был выдающимся спортсменом, входил в сборную и, когда бросил спорт, стал тренером этой самой сборной, с которой и выезжал на соревнования в разные страны, по нескольку раз в год. Быть в сборной и быть тренером сборной — большая разница. У спортсмена — режим: не пить, не курить. А тренеру можно, он волнуется за сборную, переживает, за эти волнения и переживания его и держат, а чуть успокоился — и нового назначают.

Короче, сидим мы с Генкой в «Валдае» на Калининском, и он рассказывает мне об Англии, откуда только что приехал и где мы опять что-то проиграли, но не всем подряд, а потому заняли не то четвертое, не то пятое место, а приказано было в Спорткомитете — непременно призовое, но Генка знал, что в ЦК решено было быть в десятке, а если у испанцев выиграть, то можно даже было и в десятку не входить. Но с испанцами не удалось сыграть, они раньше нас вылетели из турнира.

— Разве в Англии так пьют, как у нас? — говорит Генка, пока мы ждем официантку. А она ждет, когда нам надоест ждать, и мы подойдем к ней, а она скажет Генке «Ген, ты что, не помнишь меня?», а потом выяснится, что они на одном курсе учились рассматривать клетки и бациллы в микроскоп, только Генка, конечно, ничего такого не помнит, а потом они обменяются телефонами, а потом они пару раз встретятся и переспят, а потом она всю жизнь будет рассказывать подружкам, мужьям и любовникам, что спала с выдающимся советским спортсменом, а Генка потеряет ее телефон и интерес к ней, потому что у него будет другая, и не официантка, а балерина, что, конечно же, гораздо интересней, и он будет потом рассказывать друзьям, женам и любовницам, что спал с заслуженной балериной Большого театра и что у нее все как у самой обыкновенной бабы, только грудь отсутствует.

— В Англии не водяру хлещут, как у нас, и не по-скотски, стаканами, а по чуть-чуть и содовой разбавляют. Я вот с собой прихватил их виски, «Белая лошадь» называется, сейчас мы с тобой попробуем.

Бутылка оказалась очень большой и красивой. «Понимаешь, старик, у них там запрещено пить до двадцати одного года, а у нас к этому времени уже все нормальные люди спиваются».

Когда стол стал покрываться легкими закусками, Генка небрежно так: «Тамарочка, нам бы пару фужеров и пару рюмок и минералки побольше». Тамарочка приносит два двухсотграммовых бокала, боржом и «рюмок нет».

Генка наливает по полному бокалу, мы пьем это теплое и, если честно, вонючее пойло. Запивать мы маленько забыли, потому что набросились на скумбрию холодного копчения в виде легкой закуски: я, например, с утра ничего не ел, а уже вечер.

Пока Тамарочка пробивает на кухне нам горячую закуску, мы практически приканчиваем «Белую лошадь». Как всякая цветная выпивка, виски работает по принципу мины замедленного действия, и мы пока ничего такого за собой не замечаем, Генка очень интеллигентно рассказывает мне про Лондон: с кем он в номере спал, кто что кому сказал, как играли с венграми и почему опять продули французам, а я еще более интеллигентно слушаю его рассказ.

Под наконец-то появившееся горячее Генка достает вторую «Белую лошадь», мы пьем сначала за пару гнедых, потом за то, что было и никогда уже не будет, то есть за нашу молодость («а нам уже, старик, по двадцать пять стукнуло»), потом кончается горячее, и Генка обнаруживает в меню маслины. Тамарочка приносит нам блюдечко с маслинами и дольками лимона.

— В Англии виски пьют не закусывая, только с маслинами. Попробуй.

Я пробую: виски, оказывается, дрянь, а маслины и вовсе гадость. Мы с большим трудом добиваем и то, и другое. Мина начинает разворачивать свои действия, пока мы прощаемся с быстро пустеющим «Валдаем» и бредем к метро по пустынной предночной Москве.

— Классно посидели, по-европейски, а не как эти, стаканами глушат, под селедку с картошкой, а мы — с маслинами, с лимончиком, с боржомом, кстати, мы его так и не попробовали.

— Забыли. Ничего, в следующий раз, ну, пока, мне на рыжую, тебе — на зеленую линию.

Из метро я вышел уже во втором часу ночи, на другом конце города и совсем не на своей рыжей линии. Пришлось брать такси, тратить последний трояк (а до получки еще десять дней!), Генка же вообще нашел себя в Домодедове: он зашел рядом с домом в Аэровокзал на Ленинградском, хотел в баре выпить чего-нибудь по-европеистей, но сел на автобус-экспресс и только утром первой электричкой вернулся в Москву.

Прошло порядочно лет, чтобы и я стал выездным, полюбил маслины, а виски… виски я люблю, но только не «Белую лошадь».

Борис Федорович и другие

— Расческин, кончай читать свою муру, все равно в институт не поступишь! Слетай в материалку! Возьми два ведра Борис Федоровича!

— Чего это опять я? Пусть салага летит.

И посылают меня, ученика девятого класса, проходящего всесоюзный эксперимент по политехническому образованию и работающего три дня в неделю на заводе совершенно бесплатно, — стране надо выполнять пятилетку, начинать выполнять семилетку, разоблачать культ личности, словом, нести огромные расходы, а где взять доходы?

Обычно я беру в материалке ведро клея «БФ-7» для вальцовки никелевых сердечников морских трансформаторов (очень секретная продукция!), но теперь надо тащить два ведра.

За полчаса до обеденного перерыва бригада слесарей 17 экспериментального цеха Московского трансформаторного завода собирается кружком вокруг одного из ведер. Бригадир высыпает в темно-коричневую бурду пачку соли крупного помола, наворачивает на струганную палку кусок ваты и бинта, взятых в медпункте, и вкруговую энергично мешает в ведре. Подставляется другое ведро, куда сливается верхний просветлевший слой, а сбившийся до состояния загустевших соплей осадок идет в слив. Теперь мастер добавляет в полведра марганцовку и новым колтуном шурует в ведре. Получившееся сверху почти прозрачно, что и переливается в трехлитровый стеклянный баллон. Бригада напряженно ждет окончания сложной процедуры. На сей раз бригадир сыплет в жидкость столовую ложку молотого кофе и вновь интенсивно разгоняет синхрофазотрон. Опять густые, теперь совсем белесые хлопья выпадают в осадок, верхнее сливается в другой трехлитровый баллон, остается чуть более половины, а ведь было целое ведро!

Аршин на всех один. Мастер пьет первым, потом стакан гуляет по кругу. Последний — я. Мне достается столько же, сколько и всем остальным: у мастера глаз-алмаз и высокое чувство справедливости, за что его и любят рабочие.

По примеру других я, приняв свою дозу, утираю губы рукавом телогрейки. Борис Федорович резок на вкус, захватывает дух не хуже чистого спирта (мы уже немного знакомы) и несет неистребимой химической вонью. По пищеводу Борис Федорович летит торпедой, обжигая все подряд на своем пути и укладываясь горячей плюхой в животе. Бригада гуськом потянулась в столовку на обед, зажрать из металлических тарелок трехрублевым (сталинками 1947 года) харчем гнетущую влагу. Слегка подташнивает — не то с грязных щей, не то с вязкой солянки и сочащейся пузырями сардельки, не то в самом деле с клею. Спасает от тошноты порошковый кисель.

До конца смены я продолжаю крутить через поливаемые клеем валки никелевые сердечники, а Коля Расческин сидит рядом и рассуждает, поучая меня:

— Теперь ты понял, что все, что угодно, только не завод? Здесь ты не человек — технология. Я, дурак, думал, сразу после десятилетки поработаю годик, стаж заработаю — и в автомеханический! Хрена! Я каждый день эти дурацкие учебники читаю — и ничего не понимаю. Три года на заводе: полный атас. Теперь отсюда не вырваться. Пока отец-инвалид жив, я от армии забронирован. А помрет батя? Армия хуже тюрьмы. Отслужу, женюсь и — все. Точка. Полная деревяшка. Понимаешь — никуда. Только от одного станка к другому. Я на целину не поеду — там, говорят, в одну зиму сдохнешь. И все эти великие сибирские стройки. Кино все это. Учись, салажонок, или сдохнешь, так и не пожив, заживо сдохнешь, как я. Разве это жизнь?

И он осмотрелся.

А вслед за ним я.

Меж всяких железяк висели яркие, как губная помада нашей соседки, на все Измайлово известной блядуньи, плакаты по технике безопасности вперемешку с гвардейцами и ударниками пятилетки. Поперек цеха — узкий длинный транспарант «СЛАВА РАБОЧЕМУ КЛАССУ», а у закутка мастера пришпилен машинописный приказ директора о сокращении расценок по основным операциям и увеличении плановых норм выработки за смену: за ту же зарплату теперь надо делать все быстрей и больше, равняясь на показатели этих самых гвардейцев пятилетки, которых никто никогда в глаза не видел.

— План не надо перевыполнять? — спросил я. — Надо учиться, учиться и еще раз учиться?

— Соображаешь. Давай после смены ко мне.

Разумеется, мы не стали изучать теорию прибавочной стоимости — это я стал делать сам, молча. Ни с кем не делясь познаниями в «Капитале». Мы просто посидели во дворе за столиком для козла, и я приобщился к миру национальных коктейлей и напитков. И начал учиться, как завещал наш всесоюзный дедушка.

Были потом и политура, и тормозная жидкость, и жидкость для ращения волос, и жидкость для их выведения, огуречный лосьон и лосьон «Утренняя свежесть», тройной одеколон, «Кармен» и все виды цветочных одеколонов от скромного «Ландыша серебристого» до невероятно вонючей «Магнолии», денатурат и «Борисы Федоровичи» № 8, 9, 10, 11 и 12, жидкость от потения ног и еще что-то, уже выпавшее в осадок моей памяти. Если честно, то на вкус и результат они все были совершенно одинаковы.

В отличие от коктейлей.

Цирковой рекорд — запивать денатурат бражкой. Вы никогда не угадаете, что сделают ваши ноги после этого коктейля.

Совсем не то — три пыха аэрозоля для борьбы с насекомыми «Контрафорс» на кружку «Ячменного колоса». С ногами все будет в порядке, но в мозгах такая молния сверкнет, что никакой салют уже не поможет.

Кстати, о «Салюте». Если эту шипучку смешать с гремучкой «Турист» (лосьон для ног), то внутри заиграет музыка Шнитке или Губайдулиной, но на одной струне.

Поразительно отрезвляющий эффект дает по утрам отечественный вермут по рубль двадцать семь за пол-литра, если накапать в него спиртовой аптечный пузырек валерьянки или пустырника. Однако, чтобы принять этот дух, надо иметь здоровое тело.

В отличие от Венички Ерофеева, я говорю о вещах реальных и о коктейлях, действительно ходивших в народе.

«Фармазон» (немецкая жидкость против роста волос), например, совершенно не сочетается с портвейном «Лучший», но прекрасно идет под портвейн «Колхида» или белый «Кавказ».

А вот «Солнцедар» не смешивался ни с чем, даже со своим родным «Алжирским». Тайна «Солнцедара» похоронена в Главке винпрома Минпищепрома, того самого главка, который терроризировал «Известия» за публикации моих сочинений о вине, который вкупе с винной кафедрой Тимирязевки в конце 1995 года пытались тягаться со мной, участвуя в тендере на лучшую новогоднюю статью о шампанском. Пигмеи, как же вам догнать меня, потребителя, совесть которого к тому же не отягчена изобретением «Солнцедара». Да меня в рай пустят, при всех моих грехах, только за то, что я пил это и не сразу умер, пустят хотя бы на экскурсию, а вас?

«Солнцедар» делали из алжирского вина, разбавляя его спиртом до девятнадцати градусов крепости. Алжирское вино, плод революционного арабского воображения, не имело пищевого значения. Его производили не то как краситель половых покрытий, не то в качестве противозачаточного для грызунов и тараканов. Перевозили его танкерами как нефть — в Новороссийском порту в конце 80-х еще стояли на наливном причале металлические цистерны и емкости для слива этого вина из судовых танкеров.

Один мой знакомый, прошедший суровую школу береговой охраны в Мурманском Заполярье, будучи в командировке в Питере, принял стакан «Солнцедара» и был свезен в местную больницу. Диагноз «алкогольный токсикоз» не только лишил его оплаченного бюллетеня, но и аннулировал растянувшуюся на месяц командировку. А какой это, к чертовой бабушке, алкогольный токсикоз со стакана-то? Бедолага потом долго и безуспешно лечился от алкоголизма, пока не помер в глухом запое, двадцати восьми лет отроду.

Но хватит о «Солнцедаре».

Любой красный портвейн, «портянку», хорошо чуть-чуть разбавлять сухим белым вином: во-первых, интеллигентно и даже можно предложить даме, если она еще держится на ногах; во-вторых, стакан потом все-таки можно отмыть, а если не разбавлять, то краска пристает к стеклу намертво.

Идеальными портвейными основами для коктейлей были белые «Акдам» и «Доллар» — восточная экзотика человеконенавистничества. В этом растворялось все.

Уверен, что страна выстояла против Чернобыля и всех других атомных курьезов и напастей только благодаря напитку «Лучистое». В народе его называли также «Термоядом», «Дубной», «Радиационным» и «Томагавком». Наиболее простые вообще считали, что это спиртовой раствор изотопов. Покупая «Лучистое», народ часто шутил: «Мирный атом — в каждый дом». Подобно большинству радиоактивных элементов, «Лучистый», прежде всего, подавлял сексуальные влечения и средства репродукции, особенно мужские.

Был у нас свой фирменный коктейль «Бумеранг», даже несколько коктейлей, но дело не в ингредиентах и пропорциях, а в способе приготовления.

Расческина я больше не встречал по жизни, но завет его выполнил: я учился, сначала в университете, потом в аспирантуре Академии наук СССР и стал кандидатом, потом на курсах повышения, потом на курсах гражданской обороны, где-то, кажется, еще, потом учил других студентов и аспирантов и тем самым опять учился. Конечно, я еще не все знаю, но отпил много и разного.

Алкогольное

День начинается с «ну, что ж», затем

я просыпаюсь в следущий кошмар,

в котором ужас и скучища разных тем

хватает за душу. Я, испуская пар

в свисток рутины, с полным бреднем бредней,

присутствую при утреннем расстреле дня:

«Все, хватит, нынче хлопну по последней

и больше — никогда: вы. знаете меня».

И целый день в мучительной борьбе между

собой и волей: какая слякоть, чушь и ерунда,

а вечерами на убой напиться до надежды

не просыпаться больше никогда.

Пургой, потемками затянет

мой след в заброшенных снегах,

и мама на пороге встанет,

давно умершая, в слезах.

А слов все меньше,

голос — тише,

лукавый хлещет

в нищей нише,

а смерть —

все ближе,

ближе…

Развал

Рыба тухнет с головы, государство — с армии.

Разложение советского государства началось, и с этим мнением сейчас согласно большинство кадровых офицеров, с разложения армии. Как человек сугубо гражданский, бесприсяжный и не прослуживший царю и отечеству, партии и народу, а заодно президенту и закону, я тем не менее видел это внутреннее гниение армии ежедневно, потому что, прошу прощения, дул пиво каждый день в различных пивных, преимущественно же в «Зеленом Попугае», он же «Голубой Дунай», он же «На Семи Ветрах», он же «У Трех Дорог», он же «Булонский Лес», что расположен в Петровском парке в тылах стадиона «Динамо» и военно-воздушной академии.

Кишащая вояками Москва являла собой отвратительный гарнизон: рядовой в метро и автобусе мог развалясь сидеть перед трясущимся в общей давке офицером, а вовсе не вскакивал на погон. По улицам шлялась солдатня, не отдающая встречным офицерам чести по причине полной расслабленности, а также в виду отсутствия этой самой чести.

Я все никак не мог взять в толк, как оно так получается, и потому возникла следующая модель: в московские академии попадали со всей страны лучшие и отборные офицеры. И перед ними, старшими лейтенантами, капитанами и майорами, возникала дилемма: закончить академию и после этого загреметь опять в родной или какой-нибудь иной, но ненавистный гарнизон, на проклятущую точку, откуда он с таким трудом, с такими боями и унижениями, вырвался, где пьянство и блядство — единственные формы существования, либо зацепиться и осесть в Москве и неподалеку. Для этого мало хорошо закончить академический курс — надо не вляпаться в какую-нибудь неприятность.

А кто служил в Москве в рядовом составе? Либо дети начальства, не сумевшего отбиться от призыва, но достаточно влиятельного, чтоб разможжить карьеру несчастного капитанишки, либо герои советского спорта. В том же «Булонском Лесу» ошивалась хоккейная команда ЦСКА, и я мог в упор наблюдать испитое, по-бабьи размытое лицо своего кумира Александра Мальцева. Спортроты ЦСКА были ночлежкой не только для будущих героев спортивных баталий, но и для разного рода блатных, полублатных и приблатненных придурков и отморозков; мне однажды самому хватило социального веса пристроить в спортроту ЦСКА одного психолога, ныне доктора наук и промозглого коммуниста на православном меху.

И нарваться на скандал с этими из ряда вон рядовыми — рисковать Москвой. Кому охота?

Но все то же самое происходило в Питере и Киеве, Свердловске и Самаре, Новосибирске и Хабаровске, даже в каких-нибудь Барановичах, благословенных отборными проститутками и дешевыми ценами.

Моральное разложение армии, офицеры которой клянчат кружки у рядовых, а генералы видят во всех своих подчиненных пожизненных или временных рабов, было тем более разительным, что техническая мощь армии росла в эти же годы самым стремительным образом. Это явное несоответствие морального состояния и технического совершенства стало приводить к печальным и позорным парадоксам: то пассажирский самолет собьют в нейтральных водах, то спортивному самолетику позволят пролететь пол-страны и сесть на Красной площади… Этот диссонанс породил тотальную безответственность и упование на то, что все пьяны, а техника сама воевать умеет, иначе на хрен мы этим программерам народные деньги «плотим».

К началу 70-х это явление стало массовым и, более того, основным в армии. А армия, подобно партии, едина со своим народом, а потому гниение армии передалось и на гражданку: ведь тут действовала все та же помпа выкачивания лучших сил в Москву и другие культурные, научные и промышленные центры. Ключевые посты всегда держались на провинциалах, которые прогибались перед привилегированными детьми и женами, чтобы, заняв соответствующую номенклатурную нишу, подминать своими отпрысками следующую волну провинциалов.

Баррикада

Этот рассказ был написан на Страстной неделе 1979 года. Я показал его своему приятелю.

— Порви его при мне сейчас же, или я сообщу о тебе.

Я не порвал, и меня стали вызывать, надеюсь, не по просьбе моего приятеля: об этом рассказе речи не было, речь шла о других.

27 лет он провалялся втуне… Теперь это вполне невинный текст.

На Красную площадь, у Спасских ворот и Лобного места, вышел довольно потрепанный и даже неопрятно одетый человек, с невыбритым лицом и в стоптанной пыльной паре. Под мышкой он нес длинный сверток, обернутый в газету и стянутый ворсистой бечевкой, какой обычно на вокзалах резвые мужики упаковывают узлы и чемоданы.

Человек не спеша распаковал свой сверток, оборвал бечевку и аккуратно свернул газету. Появился лом. Мужчина высоко поднял над собой отвесный ствол и, примерившись, ударил по брусчатке, норовя попасть в стык между камнями. Удар получился звонкий, с искрами, но безуспешный. Лом опять поднялся и рухнул по камням. К работяге по-хозяйски медленно приблизился постовой, дежуривший, как обычно, у Мавзолея:

— В чем дело?

— Протестую, — коротко выдохнул человек, нанося очередной удар.

— Против чего? — Рука милиционера уже дотянулась до кнопки аварийного вызова наряда, укрепленной на портупее на левом плече.

Человек достал из кармана брюк аккуратно сложенную «Правду» и протянул:

— На второй странице внизу.

На второй странице внизу милиционер и сам сегодня читал: цена на водку подскочила почти вдвое. Поэтому разворачивать он газету не стал, но и действовать не стал, услышав скрежет разворачивающейся черной «Волги», выскочившей по улице Разина на недопустимой для простых смертных скорости. Из машины выскочили двое, ловко и почти без насилия подхватили и засунули на заднее сидение протестанта вместе с его ломом. Через секунду машина рванула с места происшествия в сторону Лубянки.

Пара вспышек все-таки продемонстрировала наличие свидетелей, как всегда в таких случаях, иностранных.

В тот же вечер «Свобода», «Свободная Европа», Би-би-си и «Голос Америки» в своих репортажах сообщили о странной акции протеста на Красной площади. Утренние газеты опубликовали два фото: на одной были видны только руки, вздымающие над головой перед ударом обыкновенный лом, на другой — нелепо задранные ноги, торчащие из автомобиля на фоне куполов Василия Блаженного.

Разговоров и комментариев хватило на неполных два дня, после чего тема затихла и исчезла.

Как исчез и тот человек в недрах компетентного заведения.

И все бы и кончилось, как всегда, ничем.

Но через неделю в Тушине, на улице Фабрициуса, ночью появилась жалкая баррикада: какие-то картонные ящики, арматура, мотки проволоки, пара бревен, рухлядь и строительный мусор.

Баррикаду никто не охранял и не защищал. Служба озеленения и уборки улиц разметала хилую хулиганскую выходку, но на следующую ночь на Шарикоподшипниковой, проезде Шмидта, Ткацкой, Мытной, Артамонова и в Курьяново появились похожие сооружения. Разумеется, разметали и разобрали и эти.

На следующую ночь в разных углах города появилось более двух десятков никем не защищаемых баррикад. Милиция и органы заметались по городу, ночные наряды были усилены вдвое за счет срочно вызванной милиции из Рязани и Тулы.

Тем не менее число завалов не уменьшалось, и даже росло. Более того, они появились в Туле и Рязани, а затем, как пожар, по всей стране. Теперь строители баррикад не таились: на каждой работало до полусотни людей, и два несчастных патрульных ничего не могли с ними сделать, а когда, наконец, подмога приезжала, толпа успевала рассеяться в ночи по своим жилищам, явно недалеким.

Милиция, армия, органы и городские службы рухнули и сдались через две недели после появления первой баррикады. Теперь их никто не разбирал и не убирал. Движение на улицах стало затихать — от окраин к обкомам и райкомам, а в Москве — к центральным площадям. На заборах, стенах домов и газетных стендах стали появляться и множиться самодельные корявые плакаты и плакатики: поднятые над головой руки, сжимающие лом.

18 апреля на Красную площадь вышло несколько тысяч человек — с ломами. Они принялись стучать и выворачивать камни. Через два часа раздались три мощных взрыва: в Кремле, на Старой площади и на Лубянке. Это был акт капитуляции. Но из пустых зданий никто не вышел, и никто не знает, по каким углам и бункерам рассосались обитатели этих трех столпов государства.

Настало оцепенение. Паралич. Глубокий и прочный ступор. На все обращения встревоженных и явно паникующих правительств и международных организаций страна отвечала гробовым молчанием.

И тогда в страну вступили войска ООН. Не встречая никакого сопротивления, но и никем не приветствуемая, армия продвигалась к Москве.

Медленно, шаг за шагом, жизнь возвращалась — началась какая-то торговля и раздача продовольствия, люди вместе с солдатами приступили к разбору завалов и накопившегося мусора. На 1 июня были назначены выборы в местные органы самоуправления. Через месяц — в городские и областные органы власти, 1 сентября состоялись выборы в Учредительное собрание.

На этих выборах победу одержали коммунисты, набравшие 37.2 % голосов, аграрно-православная партия заняла второе место, торгово-промышленная иудаистская — третье, еще три десятка партий завоевали по одному-три мандата, однако больше всех оказалось беспартийных, так называемых независимых.

В новый 1980 год страна вошла с новой Конституцией: Россия объявлялась парламентской республикой, со всеми гражданскими свободами и правами, включая право наций на самоопределение вплоть до отделения и присоединения. Литва, Эстония, Чечено-Ингушетия и Тува вышли из состава России, но присоединились Болгария, Сербия, Черногория, Словакия и Румыния: страна немного сдвинулась к западу. Была объявлена всеобщая демилитаризация народного хозяйства и вечный нейтралитет, страна вышла из Варшавского договора и с извинениями вернула Германии, Польше, Финляндии и Японии оккупированные в результате Второй мировой войны территории, за что получила от стран Западной Европы, США и Японии безвозвратный кредит в размере, в полтора раза превысившем годовой бюджет страны.

В Россию хлынули капиталы — мир ощутил взрыв инвестиционного энтузиазма: открывался рынок сбыта трехсотмиллионной страны.

На парламентских выборах 1984 года коммунисты оказались третьими. Коалиционное аграрно-промышленное правительство выдвинуло амбициозную программу Возрождения.

К 2000 году Россия окончательно вытеснила на европейском продовольственном рынке Соединенные Штаты и стала важнейшим участником мирохозяйственных связей в Азии: от Японии до Ирака. На гербе страны были изображены две руки, вздымающие над головой лом — символ трудолюбия свободных жителей России.

В комнате

Она сидела на своей односпальной и курила «Север», маленькие злые папироски по 11 копеек за пачку с двадцатью пятью термоядами. Лающий табачный кашель время от времени рвал на части ее тщедушное, высохшее тело. Мысль еле шевелилась в ней — все более вместо мысли приходили отрывки бессвязных картин перегнойного прошлого. То ей вспоминался рождественский бал в Манеже, ее первый в жизни бал, и какие-то нелепые своей поэтичностью мечты и ожидания от наступающего через несколько дней века. То мелькало имение под Княжим Погостом в далекой и милой, чудоковатой Вятской губернии, и папенька в поддевке вместо блестящего мундира, в каком его привыкли видеть в Москве, и неистовые соловьи в продрогших от заморозков черемухах и сиренях, и «Выхожу один я на дорогу», и шальной поцелуй чьего-то Митеньки, и жилтоварищество в их доме напротив Спасо-Зачатьевского, пишмашработа, первая отсидка и как ее пустили по рукам в мужском бараке, потом еще одна отсидка, когда их немилосердно гнали на Валдай, а через четыре года, когда вроде бы стало налаживаться — в Мариинск, — еще более немилосердно, сибирский накрахмаленный снег и промерзшие годовые кольца на лесоповальных бревнах «Все для фронта! Все для победы!»

В 1954 году ее освободили и даже позволили вернуться в Москву. Ей сказали, что времена поменялись и что она теперь вряд ли опять вернется в зону.

В Москве ей выдали в Сталинском райисполкоме ордер на пятиметровку в двухэтажном бараке коридорного типа, на первом этаже, рядом с общей уборной и с кухней на другом конце коридора, но ей на той кухне делать было нечего, и у нее даже не было своего стола там, а потому, а также по инвалидности, у нее не было дежурства по мытью и уборке общих мест.

Ей положили пенсию по инвалидности первой группы, сто семьдесят рублей в месяц.

Койку и приклад к ней дали соседи, потому что их дочку, которая спала на этой койке раньше, порезали в Измайловском лесу, сильно поредевшем от военных лесозаготовок. А тумбочка осталась от прежнего жильца, фронтового инвалида, спившегося до смерти в пивной у трамвайного круга.

Приклад уже сильно поистлел, особенно простыня, мелко-мелко жеванная и нестиранная ею ни разу, а чулки в подушке сбились колтунами, но это не беспокоило ее почти невесомое тело и существование. Раз в месяц она плелась в солдатскую баню на Острове и просиживала в адской парной невероятно долгое время, то жуча и немощно отжимая запревшее исподнее, то просто сидела на самом верху, бессильно бросив руки меж колен. Баня заменяла ей все: кино, больничку, прачечную и аптеку.

Мысль, наконец, пришла, продравшись сквозь утомительные картины прошлого.

С ней в 1947-м сидела американская шпионка: какая-то американская дура, погнавшаяся в Россию за майором, которого наверняка уже давно распылили в Норильске или Экибастузе, местах наиболее обжитых победителями и прочими персонажами кино «Встреча на Эльбе».

Американка все пыталась узнать и понять, почему все русские такие мазохисты и готовы все это терпеть годами, жизнями и поколениями.

Тогда, на нарах, она не могла этого объяснить, но теперь, когда американка благополучно уехала в свою Америку линчевать негров или клеветать на наш строй, ответ нашелся.

Вся система воспитания и образования у нас строится на том, чтобы человек с младых ногтей научился понимать и сочувствовать страданиям другого человека. Об этом вся огромная русская литература, все искусства. Даже само понятие русский интеллигент — оно ведь про умение сострадать и сочувствовать чужой боли и беде.

И воспитать русскую интеллигентность можно только через страдание и созерцание чужого страдания. Страдательность и сострадательность превращаются по мере воспитания и образованности в высшие ценности, а окружающим нас американцам кажется, что мы — мазохисты, потому что ничего другого, кроме Фрейда, они не читали и не знают, «Шинель» в их школе не проходят, а романы Достоевского у них принято хвалить, не заглядывая в них.

На этом мысль опять иссякла.

Она достала из тумбочки миску с ложкой, алюминиевые, достала также из глубины четвертинку, уже сильно початую, плесканула водку в миску, развернула из пакета свои законные на этот день двести пятьдесят грамм черняшки, покрошила их и не спеша принялась хлебать: затируха была ей ежедневной едой на завтрак, обед и ужин.

Иногда, по выходным или праздникам, кто-либо из соседей баловал ее горячей картошкой с килечкой или селедочкой, но это бывало нечасто.

«Семисезонная» кацаевечка сползла с койки на дощатый пол, пришлось отрываться от хлебова и вновь водружать одежку в ноги.

Обута она была в литые калоши. Единственная пара нитяных чулок вечно морщилась от коленок и ниже. Байковое цветастенькое платье, а под ним такое же единственное исподнее никак не напоминали ей наряды и корсеты сказочно далекой юности.

Закончив, она вновь закурила и включила репродуктор: большой черный круг военного времени, теперь уже ни у кого таких не осталось. Люди стали покупать ламповые приемники «Москвич» радиозавода «Красный Октябрь», а кто посостоятельней — большие радиолы с разной музыкой.

Сквозь дым «Севера» из репродуктора к ней прорвался визг Никиты Хрущева. Он в бесконечной речи разоблачал культ личности.

Она вслушалась в эту нервическую белиберду, прерываемую оживлением в зале, а вслушавшись, поняла наконец, о чем это он, бишь.

«Мудак», — хрипло, но внятно, с оттягом сказала она.

Я, частенько забегавший в ее комнату: когда играли в прятки или просто так, посмотреть, как она будет хлебать водку с черным хлебом, — впервые услышал ее голос, и это слово врезалось в меня — и на всю жизнь.

Она умерла под новый 1959 год, вот уже и моя жизнь кончается, а я все думаю меж мелькающих картин перегнивающего прошлого, как и тогда почему-то подумал пацаном: «Так вот она какая, Родина-мать».

Гибель героя

С самого раннего детства он твердо знал и был уверен, что бессмертен, что не умрет, а погибнет как герой, потому что он рожден героем. По ночам, засыпая в детском сладком одиночестве, он переживал эту героическую гибель и счастливо засыпал — и сны продолжали это захватывающее зрелище.

В возрасте становления, ломки, неистовстве и безразмерности негатива ко всем и всему он впервые вкусил жуткий и леденящий восторг суицида, который потом преследовал его всю жизнь. Его навсегда заманила и заворожила темная бездна, открывающаяся с парапетов мостов, балконов и карнизов высоток, краев обрывов глубоких оврагов и каньонов. Его навсегда соблазнили острия ножей и бритв, любое огнестрельное оружие, петли, снотворные таблетки и всякие глубины. Его тянули в них и на них неодолимо и властно.

Ужас и восторг, пережитые им в первую, не совсем удачную, но, слава богу, и никому не открывшуюся попытку суицида, уверили его в неминуемости героической гибели, раньше или позже.

Он рано начал пить — и сразу нелепо помногу, до бесчувствия или безобразия. Вино не веселило его, но вдохновляло — на яростные безобразия и гибельные, рискованные шаги, полные жестокости или опасности.

Он не мог объяснить себе, когда и почему его вдруг нестерпимо тянуло напиться. Именно напиться, а не выпить.

И он избегал пить и безобразничать с кем-нибудь, делить свое возвышенное безумие. При этом напивался он самой отвратительной дрянью, считая, что хорошие и приличные напитки недостойны его одиноких страданий, мучений и восхождений-нисхождений, которые он называл для себя нравственным траверсом, — от поэзии до скотства и вновь к темным и мрачным поэтическим смыслам тевтонского и готического стилей.

Он где-то работал всю жизнь, несколько раз меняя и саму работу, и свои должности, но он считал все это неважным и несущественным, потому что любая его работа действительно была неважной и несущественной. Поэтому, когда он кончил работать, он не почувствовал ни облегчения, ни сожаления, он вообще ничего не почувствовал, так как работа была изначально унизительно неважной и несущественной для него, да и для всех остальных также. Она не имела никакого отношения ни к его героизму, ни к его гибели, ни к его бессмертию, ни к нему по сути, она была лишь досадным и тягостным обстоятельством жизни, таким же, как его семья, жена, родители и дети.

Он всю жизнь требовал к себе отношения как к герою, но требовал тайно, потому что понимал, что пока он не погибнет, он не может, не имеет оснований требовать к себе отношения как к герою. И невысказанность этого требования делала его отношения с людьми нелепыми и натянутыми, особенно с близкими.

В семье также все было неважно и несущественно, и он не мог понять, да никогда и не задумывался, отчего это окружающие его всегда так насуплены и нахмурены. Ему казалось, что они все понимают, но не хотят смириться и покориться его избранности, отличности от них и всех прочих. Иногда ему доставляло удовольствие немного помучить их, покочевряжиться, покуражиться, показать наглядно им, кто он таков на самом деле, — он с удовольствием, с наслаждением читал ужас в их взглядах в такие моменты, ведь это был священный ужас мольбы.

Став глубоким стариком, он судорожно и цепко крепился, чтоб не помереть от болезней и старости. Украдкой от всех он страдал и даже малодушно хотел помереть, мучимый и хворый, но из этих мелких и недостойных мук выходил еще более окрепшим и затвердевшим в своей невозможности умереть просто так. Он видел в своих болезнях и немощах лишь испытание, зная, чем дальше, тем с большей уверенностью, что все это ненапрасно, что главное — впереди и несомненно произойдет.

Он видел, что мерзеет с каждым днем и часом, что его еле выдерживают и сносят, что проклятья — его постоянные спутники теперь. И это помогало ему питать свою гордость и свои надежды, которые скоро, совсем скоро, начнут воплощаться.

Наконец, он, прежде чем умереть, погиб, как он и хотел, как мечтал с самого раннего и сладостного детства. В очередной раз напившись какой-то дряни до полной неустойчивости и неистового гнева на весь мир, он утонул в котловане очередной стройки подле дома. Его гибель не была опошлена ничьим присутствием и свидетельством.

Мед ≠ вытрезвители

Нет, в эти заведения я — не ходок.

Хотя и случалось.

Я возвращался зимой с овощной базы в Ховрино, в самом конце Коровинского шоссе, называемого москвичами «проспект Му-му», у МКАД. А жил я в Беляево. Два часа в один конец. Смена начинается в 8 утра, значит, вставать пришлось в полшестого. На базе мы, естественно, слегка вмазали, но вполне в меру. Но в метро я, пропахший гнилой капустой, в телогрейке и грязных сапогах, закемарил и проспал переход на Новокузнецкой. Уже на следующей, на Павелецкой, меня взяли, затолкали в хмелеуборочный комбайн (он же — «раковая шейка») и отвезли в кутузку на Щипок.

Фото, вывернутые карманы, камера на сорок человек, койки.

Половина обитателей сняты с перрона Павелецкого вокзала. Тамбовские и камышинские мужики неудачно возвращались из Белокаменной в родные медвежьи углы: без денег, с просроченными билетами, опозоренные, опухшие. В общем — бедолаги. Многих забирали из соседней бани.

Завсегдатаи буйно носились по камере, ловя кайф и чертиков казенными простынями, сердобольная тетя Маша подсовывала особым страдальцам пахучую «Приму» и колючий «Север». После одиннадцати камера стала пустеть. Я вышел одним из последних, во втором часу ночи, когда метро безнадежно закрыто. Рублевую заначку изъяли еще на входе, в кармане — ровно ноль, за бортом — минус двадцать пять, курить нечего и стрельнуть не у кого.

Наутро началась суета по перехвату «телеги» на работу: звонок на Щипок знакомого аспиранта академии МВД, десятирублевый штраф за нарушение общественного порядка и 25 рублей — за пребывание в медвытрезвителе. Начальнику — бутылку коньяка (дорогой дефицит!) и настенный фирменный календарь, благо Новый год еще шумит у всех в головах. Изъятие протокола.

На работу «телега» из милиции и из вытрезвителя поступать никак не должна: тебя будут три года поминать на всех собраниях, лишат звания ударника комтруда (наплевать!), лишат премиальных за квартал и год, отпуск получишь не раньше ноября (да я в него и не хожу), о путевках можешь забыть (я и не вспоминал), прибавки к зарплате и продвижения по службе можешь не ждать несколько лет (это уже серьезно).

Побывал я еще в двух подобных заведениях.

В Измайлове — но туда я загремел не один, а вдвоем, а второй оказался соседом дежурного опера, мы вышли, купили пару портвейнов и выпили их с тем опером на троих.

В Очакове работал мой бывший сосед Босисей. Мы просидели весь вечер над бесконечным количеством водки, вспоминали детство, делились планами на будущее и горестями сегодняшнего дня, отравляемого женами и начальством.

Во всех трех заведениях висели красочно оформленные месячные, квартальные и годовые планы по росту вылова пьяниц и сбору штрафов. Все планы выполнялись и перевыполнялись. Все графики неукоснительно ползли вверх.

По разнарядке

Сразу после развода я сильно запил. Тут всегда так — либо по бабам, либо пьешь от тоски.

Утром встаешь от щемящей пустоты вокруг, когда даже укрываться не от кого, душ безнадежно не занят, вчера было допито все, а недоеденное не убрано, и потому его только смести со стола и выбросить. И боль в голове, и сухость во рту, и десять тысяч кошек скребут безжалостными когтями по извилинам души. И ты клянешься сегодня больше ни-ни. Только для того, чтобы сразу начать борьбу с самим с собой, борьбу, в которой побеждаешь сам себя и тащишься с очередными приятелями по очередному поводу в какой-нибудь серпентарий, где не люди неволят змей, а змий неволит людей, где стоит мерный гул мнимых разговоров и человеческое изнурение.

В тот вечер я финишировал в родном Измайлове, в «Кулинарии», что на углу 9-й Парковой и Измайловского бульвара, в 50-ти метрах от выхода в метро и рядом с моей троллейбусной остановкой — самая удобная точка на маршруте «работа-дом».

Здесь, в тылах тесного магазинчика, расположена двухзальная тошниловка: в первом, там, где пьют второпях и под мануфактуру, народ обретается «в польтах»; во втором можно заказать горячее или салаты — по весьма доступным ценам, а в буфете — два-три сорта разливного и водовку распивочно за стопку-сотку, томатный сок, пирожок и бутербродик, самый дешевый из которых — селедочные молоки на черняшке. Тут надо раздеваться в гардеробе.

При таком изобилии услуг и их дешевизне надо ли говорить, что место это у нас было очень популярно и до четверти посетителей — старинные знакомцы и собутыльники.

В кармане еще порядочно шуршало, и я разделся, хотя уже твердо понимал, что всего одна кружка и сто грамм в прицепе — это предел, который я могу себе позволить, иначе просто не доберусь до совсем уже близкого, но такого пустого и унылого дома.

— К вам можно?

Ко мне всегда можно. Ко мне без меня нельзя.

— Приятного аппетита.

— Ваше здоровье!

— Мы, кажется, здесь уже как-то общались.

— Не помню, может быть, я здесь часто бываю.

— Хорошее место.

— Еще по сто?

— Спасибо, мне уже хватит.

— Скажите, что занято.

Он вернулся через полминуты с двумя по сто и двумя селедочными бутербродами. Я молча встал и принес пару пива.

— За вас, Николай!

— Поехали, Лева!

Мы все-таки дождались закрытия, хотя финал я помню смутно. Кажется, я пытался петь и выплеснуть себя и свою душу в поисках несуществующего туалета.

На выходе нас ждал хмеле-уборочный комбайн. Там было еще несколько неясных фигур моего состояния.

Нас отвезли на 15-ю Парковую, в медвытрезвитель, что напротив моего дома. Когда нас выгребали, я успел заметить черную укоризну окон своей однушки.

Распускать нас начали после двух ночи — кому охота возиться с нами всю ночь напролет.

В ночной дрожи, около трех ночи, я добрел до себя, поднялся на свой третий, открыл нежилую квартиру и рухнул в постель, забывшую, когда ее последний раз застилали или стирали.

Через неделю меня вызвали к шефу.

Я был почти уверен — пришла «телега» из вытрезвителя.

— Поздравляем! Вы награждены орденом такой-то степени.

Три недели до награждения я ходил сухой и опаленный славой. Стал бриться каждый день, сдал в прачечную белье, а пиджак — в химчистку, купил галстук. Женщины, особенно те, на которых я никогда не оглядывался, улыбались и здоровались, расточая надежды. На церемонию награждения мне выделили служебную.

Потом — банкет на работе.

Потом — вызов в отдел кадров.

— Лев Моисеевич, поздравляем вас с заслуженной наградой, ну, ну, не отнекивайтесь и не стесняйтесь — Вы заслужили. Но я вас должен кое о чем предупредить… видите ли… на наш район пришла из города, а туда, естественно, сверху, ну, вы догадываетесь, откуда, наградная разнарядка. Ее, как положено, распатронили по предприятиям. На нашу контору выпал всего один орден такой-то степени, который должен быть вручен еврею, кандидату наук, беспартийному, разведенному и бытовому пьянице: у нас теперь не просто демократия — мы с антисемитизмом уже второй квартал боремся, нам надо быть ближе к народу, опять же — международная обстановка, вражеские голоса, желтая пресса, ну, словом, вы радио-газеты-телевизор смотрите, понимаете — конфигурация выбора становится все сложнее и сложнее.

Вы подходили практически по всем параметрам за исключением бытового пьянства. То есть, мы, конечно, знали, что вы пьете, особенно в последнее время, но ведь в наградной комиссии требуют документы в качестве обоснования.

— Этот, как его, Николай?

— Мы были вынуждены.

— Понимаю.

— Я рад, что вы все правильно понимаете. Да, мы получили официальное сообщение из Измайловского медвытрезвителя и, согласно закону, должны отреагировать. Вы, надеюсь, знаете, какая реакция считается адекватной.

— Неужели?..

— Я же никогда не сомневался в вас и в вашем глубоком понимании. Да, принято решение: вы уволены по 33-й статье КЗОТ, за пьянство. В этом случае вам не надо затруднять себя этой утомительной возней с бегунком, ваше рабочее место, пока мы с вами беседуем, уже приведено в порядок и все лишнее там выброшено. Вот ваша трудовая, не забудьте сдать на выходе ваш пропуск и — желаю вам дальнейших успехов.

Критерий экономической эффективности

Вообще-то, я работаю экономистом в плановом отделе. А кто в нашей стране не экономист и не плановик?

Я в нашем отделе руковожу группой экономической эффективности. Считаем экономическую эффективность всего. На днях сдали, например, отчет в министерство о повышении эффективности забивания в сваи не квадратных, а круглых гвоздей. Вроде, экономия пустяковая — 0.02 копейки на каждом гвозде. Но ведь в одну сваю четыре гвоздя надо вбить! В пересчете на один погонный метр причального фронта получается 8 гвоздей, а у нас этих погонных метров — 15 тысяч километров. Посчитайте прибыль! Никакой арифмометр не справится. Мы эту задачу с помощью ЭВМ решали, мне даже ставку программиста в группу дали. Там сложнейший расчет.

Проблема экономической эффективности в нашей стране — самая острая. Потому что все показатели за прошедший период говорят о падении экономической эффективности, а все показатели планового периода — рост, буквально с завтрашнего дня. А за счет чего, если ничего не меняется, кроме методики расчета этой самой эффективности? В стране есть только одна еще более острая проблема — пьянство. Но там экономическая эффективность считается просто, быстро и даже в уме.

Формула эта звучит так:

грамм × градус ÷ копейка

То есть, если емкость умножить на крепость и разделить на цену, то понятна сравнительная убойная сила. Ну, например, возьмем несколько самых популярных напитков: см. таблицу.

Ну, у нас коньяк пьют только дипломаты, врачи, выездные и члены Политбюро, да его и не продают нигде — на фиг он такой неэффективный народу нужен?

Шампанское идет только на спаивание девочек — а где их взять, если кругом сплошные бляди? Ну, еще, конечно, Новый год.

Деревенский самогон, конечно, вещь, но ведь его оттуда не вывезешь. Продукт скоропортящийся и быстро кончающийся, еще в электричке.

Все остальное идет в комбинации, а потому требует некоторой сметки и сноровки: это вам не народное хозяйство СССР в цифрах.

Понятно, что выбор не всегда очевиден.

Во-первых, с дамой наиболее эффективные варианты отпадают, если, конечно, это не жена или не Нинка из бухгалтерии.

Во-вторых, у нас на все стабильные цены, кроме спиртосодержащих материалов. Тут всегда надо ухо держать востро.

В-третьих, хозтовары, галантереи и аптеки не всегда открыты, а по воскресеньям и вовсе закрыты, кроме дежурных аптек, но там спрашивать «фармазон» в это время как-то неудобно.

А, главное, пришел в магазин — а там никакого выбора, может, вообще голяк, ничего нет, или стоит только «Солнцедар», или еще какой термояд. А мы — люди нежные, деликатные, интеллигенция.

Конина

Как-то на выставке Интердринк-95 в Хаммеровском центре в Москве, где я болтался в рекламных ожиданиях, у элегантной, как Диор, стойки фирмы Камю стоял гривастый седоватый джентльмен в позе большетеатровского певца Огнивцева: картинно вперив в высокий лоб ладонь, избоченясь, отставив ногу, кажется, заднюю, он млел и страдал над полиэтиленовым стаканчиком. Как Сократ над чашей с цикутой. В нем играла какая-то вечная и бессмертная музыка, то ли ария Хосе из оперы Бизе «Кармен», то ли танец маленьких лебедей, и он почти рыдал, изредка принюхиваясь и прикладываясь к стаканчику с коньяком. «Жаль, если окажется иностранцем, — подумал я, индифферентно подстраиваясь к нему для разговора, — красиво переживает коньячок дядя».

— Неплохой коньячишко! — совсем уж индифферентно начал я.

— Метастаз души!

И он поведал мне свою историю, которую и передаю, как запомнил, то есть слово в слово.

«Это было в мае 62-го, тогда еще зерно за границей не закупали, вобла изредка, но была, а крабы почти исчезли. Люди еще не очухались от разоблачения культа личности, а тут объявили о том, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Всего год, как ввели новые деньги, только-только подняли по этому поводу цены на мясо, масло, молоко и отменили сезонные цены, в Новочеркасске расстреляли толпу и пацанов, висевших на тополях, из космоса прошлым апрелем вернулся Гагарин, меня чуть не исключили из школы накануне выпускных экзаменов за прыжок из окна второго этажа и сочинение на вольную тему „Кому я должен“ — словом, это был самый шальной май.

Стояло дивное утро, и я вышел в тапочках на босу ногу за спичками. В ближайшем киоске их не оказалось, следующий был закрыт, в третьем наконец-то нашлись, но теперь до дома моего школьного приятеля было ближе, чем до моего, и я решил зайти к нему.

Бардак в его комнате был больше обычного — к Вальке приехал крестный из каких-то, даже не обозначенных на картах, северов, летчик.

— Конину будешь? — спросил крестный и тут же налил мне десятую часть стакана армянского коньяка три звездочки, лихо махнул свою дозу, обмакнул свежую дольку лимона в сахарную пудру и закурил беломорину.

Валька и я повторили тот же маневр, но от беломора отказались, нынешнее поколение советских людей выбирает сигареты „Друг“!

Вскоре мы узнали, что все летуны делятся на пердунов, шептунов и свистунов: пердуны — это вертолетчики, шептуны — это бомбардировщики, а свистуны — это истребители, в космонавты набирают только из свистунов, потому что они маленькие и легкие. Крестный лейтенант, естественно, был летуном-свистуном и уже подал заявление в школу космонавтов.

— Собственное дерьмо буду жрать, а в космос полечу! — твердо сказал он, наливая по следующей.

Мир как-то странно прояснился, и я увидел его совершенно новым и прекрасным. „Как хорош этот мир, старик!“ — с тайным умилением подумал я.

„Надо бы еще слетать“, — задумался крестный летчик и протянул мне новенькую, только что нарисованную синенькую пятерку, все еще непривычно маленькую после сталинских простынных купюр.

У нашего „Гастронома“ было отдельное окошечко, где известный на всю округу Мойша торговал винно-водочным товаром с аксессуарами.

Коньяк, если со своей тарой, четыре рубля, лимон — 25 копеек.

— Сдачу себе возьми, на курево, — приказал крестный отец-командир. И мы продолжили разговор. Кажется, я летал еще несколько раз с пятеркой наперевес, и у меня образовалась некоторая сумма, которая сыграет в этой пьесе свою роль.

Ближе к обеду пришли ребята из школы узнать, почему мы сегодня опять не были на уроках. Выяснилось, что под Звенигородом восьмые-девятые классы устраивают турлагерь, но никто из них не умеет класть печки. До коньяка я тоже не умел и даже ни разу не видел, как это делается и выглядит, но теперь, когда мир не просто хорош, а улучшается с каждым пол-литром, я понял, что достиг мастерства в печном искусстве.

Машина в Звенигород уходила через десять минут. До дома — пятнадцать да еще объясняться, а по дороге к школе почта. И я послал домой молнию „буду через три дня“, потому что Маркони и Александр Белл уже придумали телефон, но не для всех.

Полнолунная и полнозвездная ночь под Звенигородом прошла под непрерывные размышления из кружки и почти без закуски. А на утро я отобрал двух помощников, забрал с продовольственного склада три десятка битых яиц, отыскал корыто, лопату и мастерок (я его до этого в каком-то кино видел). Кирпичи, слава богу, оказались знакомыми — кто ж не знает кирпич в стране-новостройке?

То, что я соорудил, обливаясь потом, перекладывая и переделывая сотню раз, к позднему вечеру сварганило первый ужин на двадцать человек, потом прослужило все лето верой и правдой, а когда в конце августа его хотели раскурочить ломами, то оно не поддалось и осталось памятником советской старины. Я лежал у ночного костра, гордый, как Господь Бог после первого, самого удачного дня творения, зная, что слух обо мне пройдет по всей хотя бы школе великой и назовет меня всяк сущий ученик.

Я действительно вошел в историю — все были уверены, что теми яйцами я опохмелился (три десятка сожрать! силен старик!).

Дома я появился, как и обещал, через три дня, но раньше телеграммы-молнии. Там стояла тихая паника, хотя все, в общем-то, еще не отошли от педсовета, где удалось отстоять мои права на среднее образование.

— Ма, да брось ты переживать, ты, что, меня не знаешь? Я еще и не такое могу. Вот, послушай стихи, я их этой ночью сочинил:

Последний шанс! О мой последний шанс!

Любить, любимым быть, страдать и наслаждаться!

Со звезд на камни ревности срываться

И видеть жизни смысл — в последний раз!

В последний поцелуй — всю горечь и усталость,

В миг перехода к вечности иной.

Еще я юн, еще ликует радость,

Еще сияет солнце надо мной!

Любимая! Останься, между нами —

Счастливых тайн светлый караван,

Молю тебя затекшими в любви губами:

Не уходи, мой призрачный обман!

Тобою проживу все прошлые метанья,

Обиды ревности и скуку простоты,

Чтобы в безумии последней наготы.

Похоронить восторги и страданья.

Судьба сведет и разбросает нас

Когда-нибудь, в шальном угарном мае,

Пусть я тебя пока еще не знаю,

Не торопись прийти, о мой последний шанс.

— И в кого ты такой уродился?

— В себя; ма, зато теперь, после коньяка, крестного летуна и печки в турлагере, я знаю, кем буду. Писателем, журналистом — это после, сперва — путешественником, географом, чтобы увидеть все разнообразие нашего красивого мира.

И я стал им, профессиональным географом.

Но сначала пропал трехзвездочный армянский коньяк. Какой-то гад в Новосибирском академгородке придумал изотопный метод производства трехлетнего коньяка за три месяца. Но даже и это исчезло.

А тут вдруг я из всех сортов „Камю“ нашел вот этот, понюхал, принял и сразу узнал ту „конину“, что так круто изменила мой жизненный выбор».

И он влил в себя последние остатки своего воспоминанья.

В одну сторону

— Ну, здравствуйте. Мое место четырнадцатое. Это нижняя полка?

— Верхняя. У меня тринадцатое.

— Везет же людям! Вы, простите, до конца, до Минвод?

— Нет. Я в Мончегорске схожу.

— Будьте любезны, привстаньте, я свой чемодан под вас подложу. Вот, спасибо! А вы, девушка, куда?

— В Самару.

— Домой?

— Домой.

— А вы, бабуля? О, кажется, тронулись! Это ваши внуки, бабуля?

— Дети.

— Билетики приготовьте! Постель брать будете?

— А чай когда будет?

— После Смоленска. А что, мелких нет? Тогда ждите сдачу, пока со всего вагона соберу. В туалет только после санитарной зоны, за Петушками.

— Прямо с работы, голодный, как черт. Вы позволите мне тут с краю? Да вы не уходите, не уходите! Что это мне там наворочено? Так, яйца: это круто. Котлеты. Ух, теща делает — духовитые, так, малохольные, опять эта полтавская. Ну, что ж мне одному, давайте вдвоем.

— У меня кура, картошка вот отварная, в мундирах, лещ, сам вялил.

— Непогано. Девушка, а вы будете? Бабуля, полпальчика. Да вы не стесняйтесь!

— Ну, поехали!

— За здоровье!

— О, «Серп и Молот»! Уже два километра проехали!

— Меня Виктором зовут.

— Сергей. А вас?

— Надя.

— А вас, бабуля?

— Настасья Филипповна, какая я тебе бабуля? Ты, чай, старше меня будешь!

— Это от бороды так кажется. Ну, за знакомство!

— У меня тушенка есть, и помидоры, и еще компот вишневый.

— Так, что ж ты, Надюш, молчишь? Мечи свою тушенку. Настасья Филипповна, а вы чего стесняетесь? Да берите ее руками. Эх, сольцы не хватает.

— Как не хватает, а это что?

— Ну, живем! Надя, Настасья Филипповна, за вас, за прекрасных дам, так сказать. И локоток навытяжку. Поехали!

— Быстро мы ее уговорили.

— Так вот и следующая. Кока-колой забивать будете? А дамы? А пивом?

— Что это мы все на вы? Вон, уже Мытищи, а мы все на вы.

— И правда, Виктор, а вы, то есть ты — не горячишься?

— Поздно выпитая последующая напрочь губит предыдущую.

— Пойдем покурим.

— Это можно. Сейчас добьем эту в два приема — и на перекур.

— Поехали!

— Да вы уж давно едете.

— Настасья Филипповна, не боись. А, вы, кстати, в кино не снимались? Что-то мне ваше имя хорошо знакомо. Или, может, по телевизору?

— «А ну-ка, девушки, я сама» — про секс по телевизору.

— Надюш, а вы курите?

— Чай будете?

— А как же! Сколько нас? Тогда шесть. И еще три, потом.

— Не, я не пью.

— Тогда еще два, но потом.

— Сейчас Бологое будет. Надо бы пивка взять.

— И еще пару водовки, а то у меня кончается.

— У меня еще есть. Но взять надо бы.

— Мужик, это путем. Я таких уважаю. Ты сам-то откуда?

— Свой. Из бывших еврейцев. Теперь мы — караимы. Домой еду, в Ташкент. У меня деда репрессировали, зазря — думали, что крымский татарин, а он караимом оказался.

— А какая разница?

— Татарам вино нельзя. А нам можно.

— Впервые слышу о таком народе. У вас, что АССР своя была или округ национальный?

— А черт его знает. Я в Ташкенте родился. Темнеет как быстро!

— Да. Ая с «Красного пролетария». Может, слышал?

— Вроде. Надо бы Надю уговорить покурить.

— Это не по моей части.

— Куда-то подъезжаем.

— Мценск. Тут антоновка моченая — лучшая в мире.

— Так я четыре пива беру, а ты пузырь.

— Два, а то ночью — где ж ее прикупишь?

— Я в Янауле знаю магазин — 24 часа, и всего пять минут туда-пять обратно.

— А мы когда в Янауле будем?

— Часа в три ночи, если не опоздаем.

— А мы не опаздываем?

— Товарищ проводник, насколько мы опаздываем?

— На пять. Стоянка будет сокращена, не разбегайтесь.

— За билеты берут — бешеные бабки, а порядка как не было, так и нет.

— Вот этого, говорят, скоро скинут — порядок начнется.

— Как же. Можно подумать, от него что-нибудь зависит. Тут, брат, такая мафия — мало никому не покажется. Ты где служил?

— В Североморске.

— То-то я смотрю — чего ты такой весь из себя лысый? А я в Забайкальском. Вот где рыба-то настоящая. Хариусы, таймени с меня ростом.

— Хорош заливать-то.

— Да мы в химроте, знаешь, всего два запала — и вся рыба наша. Только успевай собирать, пока она в Китай кверху пузом не уплыла.

— Интересно, чего они шебуршатся там? Надюш, можно?

— Конечно, конечно. Мы уже переоделись.

— Приготовьте документы и вещи для досмотра, заполните декларации!

— А, что — уже Казацкая Лопань?

— Ща погранцы пойдут, надо срочно допивать, а то опять приебутся: «контрабанда».

— Так у меня ж заначка.

— Давай, давай, наливай быстрей! О, уже в соседнем купе. Ну, будем!

— Бабуля, Настасья Филипповна! Вставайте, шмон, пограничники.

— Что, Выборг?

— Само собой.

— У вас паспорт просрочен.

— Как просрочен? Как просрочен? Вот же вкладыш.

— А, да, действительно. Сколько валюты везете?

— Какой валюты?!

— Российской, не американской же!

— Да какая ж это валюта! Рубли ведь!

— Для вас, может, и рубли, а для нас — валюта. Больше одной тысячи нельзя. Постановление Верховной Рады от вчерашнего числа.

— Да что ж я с одной тысячей делать буду? Мне ж за койку платить надо? Надо. А жрать? А это самое? Я ж в отпуск еду.

— Это меня не касается.

— Это самое, товарищ лейтенант, может договоримся? У меня — кристалльского разлива, корешам вез. Чистейшая.

— Ладно, в следующий раз декларируйте. Не самопал?

— Настоящая! У меня там кореш работает. Специально на сувенир воровал. Вспоминать будете.

— Суки!

— Я ж говорю — никогда в этой стране бардак не кончится.

— В той тоже.

— Наливай!

— Надюш, давай с нами!

— А что, Котлас скоро?

— Да уж проехали. Вон, светает. Скоро Сызрань.

— Только немножко.

— Замужем?

— Была. Ох, пил, скотина! Так и сдох, не останавливаясь.

— Да, не умеют у нас пить культурно. Вот мы с Витей, Витек, ты уже спишь? Не боец. А вы кто будете?

— Учительница. Словесница.

— Как же, как же, «Герой нашего времени», «Как закалялась сталь», жи-ши пиши через и. А я — по научной части. Физик-теоретик. Про Эйнштейна слышали? Сейчас едем на конференцию, в Череповец. У него первый доклад, а мой — второй.

— А вы про Курчатова слышали?

— Конечно, слышал. Но он так, практик, у меня в лаборатории таких — как грязи. Сейчас в науке докторов развелось, как тараканов нерезаных. А что мы все на вы? Давайте, Наденька, выпьем на брудершафт.

— Только я совсем немножко.

— Да я тебе, Надь, почти и не налил. Анекдот слышала?

— Совсем неприличный?

— Нет, не совсем.

— Так давайте.

— Давай. Мы же уже перешли.

— Хорошо, давай. Только зачем руками-то сразу. Ты хоть анекдот расскажи.

— Да чего там анекдот? Смотри, скоро совсем светло станет. Пока эти дрыхнут…

— Ну, подожди, я сама. Что ж они натопили так! Ой, что ж ты так сразу-то! Ой, как хорошо!

— Господи, третьи сутки едем, а все никак до Кургана не доберемся! Насколько мы теперь опаздываем?

— Проводник сказал, на 27 часов. Из графика выбились. Мы ведь еще на Киевском начали опаздывать. Да под Волоколамском три часа простояли. Теперь не нагонишь.

— Слушай, надоела мне эта Надежда — во где стоит. Выручай!

— Не, я не по этой части.

— Смотри-ка — Кудымкар. А нас в школе учили, что там нет железной дороги. Как это нас занесло сюда?

— Остановка две минуты! Не выходить! Бабка, а ты куда прешь? Это ж купейный! Беги в хвост со своими мешками.

— Картошечка с грыбами! Кому картошечки?

— А водка есть?

— Сотня!

— У вас в Воронеже все такие стебанутые? Где ты такие цены видала?

— Хорошо, давай девяносто.

— Пятьдесят!

— Восемьдесят!

— Шестьдесят и пару пива впридачу.

— Тю, шутишь!

— Хорошо, без пива.

— Хорошо, семьдесят.

— Последние.

— И у меня последняя, а то б не уступила.

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — Маяковская!

Народные умельцы

— Петровна! Спишь, что ль? Разговор есть.

— Проходи, Варвара.

— Ну, дух у тебя стоит.

— Серенький мой через две недели из армии возвращается. Слава богу, живой-здоровый. Варю вот. Чего тебе?

— А я к своим собралась, в город. Надо бы хоть литров двадцать.

— Так у тебя ж в огороде-то, под вишнями, в цистерне закопано, небось, с тонну.

— И я так думала. Дык мой убивец окаянный все спустил. Ни синь пороху не оставил!

— Очумел? Сенокос же на носу. Дрова закупать надо. Да мало ли что?

— Компьютер ему, вишь, понадобился. Говорит, жить больше не могу без этой штуки.

— С ума народ посходил. А ты на него к участковому. Нет такого закона, чтоб муж у жены весь самогон мог слить.

— Вчера подрались даже. Петровна, как жить с таким уродом, скажи? Я ему все его книжки и иконки пожгла, так он за это аппарат сломал вдребезги!

— И точно спятил. На святое руку поднял. Как жить-то теперь будете, он подумал?

— Так ты канистру сделаешь мне? Ей-богу, отдам, в долгу не останусь.

— Что с тобой, горемыкой, делать? Отолью уж маленько.

Варварин зять, Николай, после медицинского отработал в местной горбольнице, потом перешел в футбольную команду, где окончательно потерял пусть скромную и почти незаметную, но квалификацию и практику и от нечего делать освоил производство практически на промышленной основе. Для своего «Москвичонка» он когда-то вступил в гаражный кооператив. Его гараж оказался слегка врезанным в склон. Николай пробил заднюю кирпичную стену и отрыл еще столько же, обшил досками, стекловатой, оргалитом, провел бесплатное электричество от уличного освещения, установил оборудование и полки для трехлитровых и прочих баллонов, понавешал на стены девочек. Потом пошел вглубь и вырыл под своим заводом спальню-склад на сорок двадцатибутылочных ящиков и два топчана, поставил стерео. Николай мечтал отрыть еще один цех и сделать там баню, но не как у всех, а совместить оба процесса в один: пока паришься, оно варится. А мечты свои Николай всегда осуществлял, его этому еще в школе научили.

Люська была спокойна — баб на тех топчанах никогда не водилось. Не по этой части Коля. Посидеть с приятелем или одному после работы на два-три стакана, музыку послушать — что еще человеку надо? Она и сама иногда оставалась здесь до утра, когда уж сил не было вылезти. Но этим делом они здесь никогда не занимались.

Этим делом она занималась с Саньком. Санек был настоящим интеллигентом и даже умел читать стихи. У него в однушке всегда был интимный полумрак и на стеллаже, прерывая ряды книг, стоял огромный аквариум, в котором плавали вуалехвостки и скалярии. По затейливому дну вился змеевичок. Аппарат давал всего два стакана за сорок минут, совсем мало, но им этого вполне хватало для любви и тихого, интеллигентного счастья.

Санек был в неофициальном разводе: сдуру и по молодости когда-то поставил штемпель в паспорте, а теперь было неохота снимать его, опять с Иркой встречаться, глаза б на нее не смотрели.

Ирка по новым временам пошла в бизнес и очень успешно. Кто бы мог подумать, что десятимесячные курсы бухучета, которые она кончила двадцать лет только потому, что ничего другого не могла не только кончить, но и начать, сделают ее финансовым директором огромного банка с месячным оборотом в двадцать лимонов долларами, а уж долгов у банка — только Ирка и хозяин знают, да и тот знает только то, что ему финдиректор сообщает. На эти долги у Ирки домик есть маленький, недалеко от Голливуда, а в переговорной ребята из секьюрити организовали междусобойчик с двойной очисткой — от экспортной кристалловской «Столичной» не отличить, потому что главный банковский секьюрити с настоящей Лубянки, из управления по борьбе с нарушениями государственной монополии, а там лучшие рецепты, технологии и технические изобретения, там наше секретное оружие против любого нападения или терроризма.

Иркина маманя в облдуме работает, уборщицей в мужском туалете. Деньги метет просто шальные. Им из Госдумы все оборудование сбросили, а себе новое поставили. Какой-то космический институт разработал. Но и старое не простое было. Нажал кнопку спуска, а из окошка в стене — стакашек полиэтиленовый на пятьдесят грамм и бутербродик с колбаской, рыбкой или икоркой. Принял, от рулона отмотал, утерся — и снова можно законы сочинять. Всего за доллар. А для правящей фракции еще и лимончик полагается. Раньше правящей в области ЛДПР была, а теперь опять коммунисты. Лимонами просто провоняли. И многие жириновцы вернулись к коммунистам. Все-таки с лимончиком гораздо лучше.

Армия совсем разложилась. Такое стали пить — ни чести, ни совести. Совершенно без очистки, так с сивушными маслами и хлещут.

Но самое тяжелое положение в сельском хозяйстве. Провели посевную на купленное за границей сортовое зерно. Посевная оказалась низкого качества, некрепкая. А ведь впереди уборочная страда, а техника не подготовлена, элеваторы для новой уборочной не приспособлены, протекают. Одна надежда на фермеров, на возрождение настоящей народной агрокультуры. Нас не Запад спасет, а наши простые, скромные, работящие петровны и варвары.

300-летию Питера

Говорят, на питерских заводах, пока не наехала лимита в брежневские времена, пиво можно было пить свободно — прямо в рабочее время и на рабочем месте. Сознательные питерские рабочие, конечно, не злоупотребляли и степенно выпивали свои одну-две законные. Потом понаехали, стали разбавлять пиво портвейном и вермутом, пошли производственные травмы, и будто бы сами питерские рабочие потребовали убрать пиво с территорий заводов. Не знаю, я питерским рабочим еще ни разу не был, может, люди и не врут.

Но в Питере бывал часто.

На каждой трамвайной остановке (а трамвай в Питере — как такси в Нью-Йорке, самый вездесущий и самый медленный вид транспорта) непременно располагается рюмочная, обычно на две-три ступеньки ниже уровня моря. Там к пятидесяти граммам, отвешиваемым с точностью блокадной хлеборезки, цепляется бутербродик: на черняшке тонкий слой столового маргарина (иногда вместо ст. мар. кладут или, по крайней мере, пишут сл. мас.), а на нем половинка яйца лицом вниз и три килечки пряного посола. Изредка килечек заменяет селедовка, но это уже слишком, и попахивает баловством.

Знаете, даже в пятидесяти граммах есть доля истины, и этой доли достаточно, чтоб не спешить домой к щам из кислой капусты и с тонкими волоконцами постного мяса: четыреста граммов говядины на троих на недельную кастрюлю этих щей, горьких, как противогазная слеза. А за щами — котлеты с картошкой и той же квашеной, а за котлетами — стакан морсу или киселя из клюквы, которую всей семьей прочесывали на мохнатом болоте, а за всем этим — жена, бывшая тощая красавица, у которой от красоты остались только гонор и неприкасаемость.

И ты стоишь над пустою рюмкой и обсосанными паутинными скелетиками бедных килечек и в задумчивости оббираешь липкие крошки, и тебе тут хорошо, потому что снаружи уже давно не то, чтобы стемнело, а как и не рассветало, и все небо заблокадилось думами о чем-то высоком. Отчего это в Питере так все промозгло: и не только ведь снег или дождь осенний, даже солнечная погода какая-то промозглая и продроглая, как скрежет трамвая на повороте рельсов. Единственно, что не так — питерские грозы, с освежающими сквозняками, радугами по краям темно-синих туч. Нынче уж давно таких гроз в Питере не показывают. Куда настоящие погоды девались, неужели по озоновым дыркам рассосались?

Наконец, выйдешь из рюмочной, вознесешься на пару ступенек до уровня моря, а тут рядом с ней — пивной ларек, и только совсем больной или приезжий не прихватит вдогонку кружечку пивка.

И выпьешь его неспешно в компании с самим собой и независимо от других пивососов, что стоят рядом, затянешься урицкой беломориной и начнешь, подобно питерскому небу, думать о высоком: например, вот сегодня забыл на работе топор и потому не убил старуху-процентщицу, стало быть завтра не надо будет пачкаться на Сенной, а, с другой стороны, рубля на завтра как раз не хватает, а к Облонским не пойти — у них ремонт. И мысль сама собой раздваивается: то ли к жене сейчас, то ли к Настасье Филлиповне Барашковой, нет, не выйдет, она сейчас в Москве; миног бы сейчас, оно, конечно, можно и жареных, если ты москвич или еще какой хам, а настоящие люди едят либо копченые, либо маринованные и чтоб прямо из Луги; а Аня К., небось, опять поехала на Московский вокзал встречать своего незаконного, к Макару Девушкину разве что? Да нет, вот они, бедные люди — и рад бы дать, так ведь он у меня сам пятерку до получки два месяца назад брал, неудобно, подумает, я за своими пришел; эх, брат Пушкин, Александр Сергеевич, не наш ты человек, да и масон к тому же, и все прут и прут в наш город всякие инородцы, и когда ж конец всему этому?

И так незаметно отойдешь от пивного ларька, и ноги сами, по лужам ли, по снегу ли, приведут к пивбару, к пивняку местному — и ведь только, чтоб поговорить, а не надираться вовсе; разве тут можно надраться, когда в заначке отыскался тоненько сложенный подкожный рупчик, распоследненький, а ведь до аванса еще три дня. А что такое рупчик? Пара пива и набор: три ломтика сардинеллы, соленый рогалик, жареные на постном масле малюсенькие черные сухарики и столовая ложка моченого гороху.

И тут настает момент истины.

Он настает после первых двух глотков, когда в первой кружке остается немного на дне. Момент обретает плоть собеседника: «Закурить найдется?» Тут всего две возможности: либо он начнет изливать свою озябшую душу, и это кончится просьбой на одну кружку, либо — второй возможности обычно не бывает и я не знаю, что и как бывает иначе, хотя мне и самому так хочется порой излить свое, и я каждый раз надеюсь, что эта, вторая возможность возникнет, и я смогу — не урывками и короткими перебежками, а в полный рост, наконец излиться и сказать все, что во мне накопилось и настрадалось, не выговорившись.

И мы курим мой беломор, и братаемся, и обливаемся фигуральными слезами, и я все жду, когда он попросит у меня кружку пива или ночлег, и я с муками совести и всего моего неспешного и пустого быта откажу ему; и мы побредем под могильными фонарями моей улицы на беспросветный и продуваемый скандинавскими ветрами угол, и расстанемся вечными друзьями этого вечера, и поклянемся друг другу этой ночью ни за что не писать «Двенадцать», потому что это уже заблокировано, и не петь про осень, а просто вернуться в нежить завонявших подъездов, в семейное небытие и свое потерянное существование.

И эта хлюпающая и слякотная мерзость — мой любимый Питер, и я сам себе питерский, неистовый и сумасшедший, готовый снять свою так и непошитую шинель любому разбойнику с Апраксина двора.

— Караул!

К западу от Петалумы

К западу от Петалумы начинается неизвестная туристам Калифорния: южно-уральские взгорки и пригорки, смешные овцы с черными мордами, ногами и рогами, а во всем остальном — бежевые; перелески, похожие на орловские, но неистоптанные великим и могучим барином Тургеневым. Дорога постепенно забирает на юг, вдоль речушки с заболоченными берегами, непуганными белыми цаплями и еще менее пуганными выпями. Постепенно речушка начинает распрямляться и полнеть водами, впадает в широкий залив, окаймленный живописными зелеными берегами; дорога то подходит к берегу залива, то струится по полям, населенным разноцветными коровами, — американцы, что побогаче, держат скотину вместо сенокосилок, заодно не заботясь об органике. Наконец, машина вскакивает в Маршалл, город с населением в 50 человек, и круто въезжает в недооформленную парковку перед одной из двух местных устричных ферм. Мы приехали.

Прямо перед воротами — голубой «аякс», передвижной биотуалет, это, значит, мы можем не волноваться о предстоящем будущем. Слева — какая-то лавочка и стол, за которым орудует решительный фермер. Тут же лаймы, с полдюжины разных соусов и заправок. Цены вполне доступные: 35–40 баксов за полсотни устриц плюс пятерка за пользование пикниковым столом. За продавцом под навесом — длинные два ряда ванн, заполненных чистейшей проточной водой и квадратными корытами на сотню устриц каждое.

После недолгих расчетов и соображений, мы берем полсотни на двоих, с тем, чтобы, отведав, сколько сможем, остальное забрать с собой и разделить поровну. Нам наваливают нашу полусотню на мокрый поднос, к которому приторочен устричный нож, мы сами набираем себе разных соусов и устраиваемся за одним из столов.

Устрицы надо вскрывать так: берешь в левую руку, обутую в резиновую рукавицу (естественно, я ею не пользовался), поворачиваешь раковину так, чтоб малоприметное устье было повернуто острым углом вниз, вставляешь (не сразу, нащупать надо) нож и вводишь его как можно глубже, по самую рукоятку, затем поворачиваешь лезвие на 90 градусов — и раковина открыта! Верхнюю крышку выбрасываешь, из нижней сливаешь воду, ножом надрезаешь снизу основание моллюска. Следующий! Зараз терпения хватает только на шесть ракушек. Мы спрыскиваем их лимоном, заправляем то жгучим красным, то разновидностью «тысячи островов», то свежесделанным итальянским, глоток шампанского… стоп!

Это место — единственное во всем западном полушарии, где можно легально и в открытую пить любой алкоголь. Те, что попримитивней, тащут пиво, некоторые даже приволокли «будвайзер», прикованные рекламной цепью к этой мочевине. Люди, не лишенные разума, пьют белое сухое; уважающие себя, вроде нас, — шампанское; подлинные устрицееды держат рядом с собой серебряные ведерки со льдом и несколькими бутылками отменного и отборного шампаня.

Мы еще не приняли и по второй, а солнышко так ласково пригрело заливчик, бережок, наши иззябшие души. И так как-то сразу не захотелось помирать, и даже потянуло не то чтобы продолжить эту жизнь, нет, просто подумалось и решилось, что она, настоящая, вот только сейчас и начинается, а до тех пор шли какие-то трудные и мучительно долгие роды, шестьдесят лет кряду. И, стало быть, все самое лучшее и настоящее еще впереди, и надо как-то подготовить себя к встрече с прекрасным, ну, хотя бы успеть налить и, конечно, вскрыть еще полдюжины устриц.

В такой обстановке как-то особенно легко и хорошо болтается вроде ни о чем, но весьма значительном. И каждое слово кажется таким глубоким и осмысленным, озаряющим самые удаленные горизонты.

Во время поездок у меня всегда в ближайшем кармане болтается какая-нибудь бумага и огрызок шариковой ручки. Но сейчас мне совсем не хочется писать: написанное слово взывает к мышлению. А мышление, оно не вдохновляет ни на шампанское, ни на устриц.

Не мне вам советовать, вы и без меня прекрасно знаете, что шампанское надо пить то, что рождено рядом с теми устрицами, которыми вы собираетесь закусывать. Ближайшее от Маршалла место — Корбель, где, между нами, делают очень приличное мускатное шампанское, тонкого вкуса и выразительного аромата.

Первая бутылка улетела в каком-то упоительном восторге и на огромной скорости. Следующая, вырванная из ледового плена, как то ли «Седов», то ли «Челюскин», идет уже в светлых раздумьях и наблюдениях.

Запрет на алкоголь в пикниковых точках породил у американцев комплекс пионера первого года призыва: обычно они шумны, веселы, жизнерадостны, из них брызжет оптимизм и телячьи нежности.

Здесь же, на устричной ферме, они обретают вполне нормальные человеческие черты, жужжат и шушукаются по-взрослому, они степенны и негромогласны, потому что не relax «взвейтесь кострами», а общаются друг с другом.

Конечно, они не такие, как мы. Я вот рукавицу так и не надел ни разу, потому что испытывал легкую жажду риска и трудностей, для них же комфорт и безопасность — самое главное и важное в жизни, потому что все проблемы, сложности и риски — там, в кино, на экране.

И к устрицам, не желая ощущать наслаждение в чистом виде, они возами тащат хлеб, сыр, овощи, прочие нитраты и концентраты. Многие жрут устрицы не в сыром виде, а поджаривая их на огне, как обыкновенное барбекю. Наиболее извращенные компании складывают тушки обожженных моллюсков в кастрюльку с соусом, стоящую тут же на огне. Получается нечто вроде устричного супа. Бог им судья.

Это все, однако, мелочи.

В целом публика — непривычно нормальная. Вот сидит на столе девчушка, с ситцевым лицом и льняными волосами, бокал белого вина на отлете, она по-славянски хороша и лукава, и ее подруги — под стать ей и также не боятся харасмента, как Красная Шапочка Серого Волка, и вся эта молодежь такая славная, серьезная и сосредоточенная на взаимопонимании и взаимообожании. Тут же скачут и собаки, слегка шальные от выпитого хозяевами, и устрицы, кажется, тоже уже немного хороши, и столы все покосились, и так не хочется верить, что полсотни устриц как не было, а в закромах родины ни грамма шампанского.

Пошатываясь от счастья, мы сваливаем из устричной благодати, наш стол тут же оккупирует следующая компания. Мы прихватываем домой еще дюжину раковин, увесистых, как оружие пролетариата. Не то что парковка — все обочины забиты любителями устриц, фанатиками и поклонниками нетрезвого образа мыслей и чувств, ценителями интимного общения на уровне «ты меня уважаешь?», потому что где еще такое можно спросить друг у друга?

Вечер брошенных собак

В пивную «Якорь и корона» к семи набилось человек до восьми, что для этого заведения было запредельно: три места у стойки и два столика на двоих каждый. Четыре телевизора крутили спортивные программы — и все разные. Куда ни повернешься, непременно воткнешься в экран и хоть на пару минут, но застрянешь то перед хоккейной дракой, то перед футбольной свалкой, то в каком-нибудь нокауте, то просто с бейсбольной битой наотмашь. Деваться от этих экранов некуда, только в кружку, на дне которой с внешней стороны черной нитроэмалью по белому фаянсу выведен твой номер, дата приобретения и твое имя. Кружки эти висят на крючках над стойкой так, что эти донышки видны только хозяину, старому британскому еврею Сэму, владельцу, бар-тендеру и прислуге всего заведения, представляющего собой пристенок к пивоварне, принадлежащей все тому же Сэму, как и еще парочка забегаловок в соседних городках: в одной орудует жена Сэма Фанни, в другой — его зять, оставшийся от дочки, сбежавшей после года замужества в несуществующую Австралию, потому что так далеко быть от наших мест просто немыслимо и невозможно, да и что делать в такой дали?

Длинными зимними вечерами (а летние вечера еще длинней) за стеклянной перегородкой видны были все шесть цилиндров пивоварни, беззвучно подававших в зал шесть сортов пива, два из которых пить просто нельзя, но именно поэтому они пользовались наибольшим спросом, два были так себе, и их никто никогда не заказывал, а два — «пендрагон» и «стайлхэд» — просто великолепны и выкушивались лишь двумя-тремя чудаками, включая самого Сэма.

Привычный и ровный шум разговоров ни о чем был фоном для грохота кубышки о стойку: Билл, старикашка Боб и Майкл, как всегда, играли в кости, как всегда, по пятерке, как всегда самым яростным образом матерясь и ругаясь. На сей раз было за что: старикашка Боб буквально раздевал своих заклятых друзей-приятелей. Проигрыш Билла давно улетел за пару сотен, Майкл стойко держался почти весь вечер около минус полтинника, но теперь стремительно догонял Билла.

Старикашка Боб, бывший дальнобойщик, весь истратившийся на примотельных девочек, запихивал свои нетрудовые в провисший от денег карман комбинезона и подзуживал приятелей: ребята, так долго фишка идти не может, наваливайтесь на меня. Но кубики упорно выскакивали для него из кубышки аппетитными комбинациями, у неудачников же даже к третьему броску еле набиралась какая-нибудь паршивая тройка или пара чахлых двоек.

После каждого проигрыша Билл срывал с себя бейсболку, хлопал ею по стойке и грозил старикашке Бобу, его матери, а также Богу со всеми его матерьми самыми отвратительными извращениями в особо грязных формах. Майкл, напротив, только сопел и делал вид, что вот сейчас соберется и вмиг отыграется: на самом деле перед ним стоял тихий и долгий ужас семейной сцены, которую он оттягивал все большим проигрышем, усугубляя предстоящую казнь.

В углу сидела ирландская парочка, не по-ирландски чистенькая, чопорная и тихая. Они сосали свою темную муть цвета бочкового кофе, единственные, кто может такое пить на ночь глядя. Их присутствие или отсутствие отражалось лишь на химическом составе воздуха, тем более, что они так до конца и не произнесли ни одного членораздельного звука.

Между стойкой и дверью, ведущей в преисподнюю и заветные кулисы забегаловки Сэма, где, кстати, находился и весьма аккуратный туалетик, куда Сэм старался не пускать своих закадычных, тем более случайных клиентов, за столиком на двоих сидело трое, спасительно загораживая проход в недра.

Обычно они приходили вдвоем: Молли и ее дружок Грэхем. Они вместе работали в автомоле в крупном центре по продаже и ремонту корейских машин (одна продажа означает как минимум три года интенсивной занятости всем ремонтникам, пока покупатель не сообразит, что дешевле расстаться с корейской машиной, чем привозить-отвозить ее ради изнурительно мелких ремонтов и неполадок). Молли и Грэхем и на работе не расставались, и после работы, и после того, как просидят весь вечер в пивной. Они говорили друг другу «гуд бай» только поздним вечером, перед тем как рухнуть в предциррозную бессонницу.

Оба они были лотоманами и отдавали расчетам, прикидкам и ставкам все время, всю жизнь и все свои доходы.

Для Молли концом света был Мерсед, куда ее, еще маленькой девочкой, возили родители, царствие им небесное. Это сорокамильное в один конец путешествие — единственный опыт Молли по освоению пустыни мира. Грэхем пару разу бывал в Сан-Франциско, что позволяло думать Молли о рисковом, ветренном характере своего дружка и на этом основании отказать ему лет двадцать тому назад.

Третьим на сей раз был Ларри, тот самый Ларри, которого в прошлом году выгнали из полиции за езду в пьяном виде. Ларри пересел на велосипед и теперь быстро и радостно опускался на самое дно социальной жизни, предвкушая жизнь бомжа, беззаботную и необязательную во всех отношениях. Сейчас он просаживал на пиве и лотереях остатки своих сбережений.

Все трое шушукались над билетами калифорнийской лотереи: в предстоящем тираже зависло 113 миллионов долларов для выигрыша по всем номерам. Такого куша давно уже не было, и все трое чувствовали, что счастье должно пасть именно на них, если они сейчас правильно зачеркнут нужные номера. Шло обсуждение самых высокочастотных и низкочастотных номеров, поскольку в крупных комбинациях участвуют только они. Молли настаивала на «17», поскольку именно в этом возрасте в первый и последний раз подзалетела с придурком из Аризоны, водителем-дальнобойщиком. Грэхему больше импонировали «22» своей симетричностью и тем, что это число не выпадало уже девятнадцать тиражей. Ларри было все равно, но сегодня ему хотелось казаться галантным с дамами.

По воздуху потекла небольшая плоская лужица чернил, прямо над ирландской парочкой, торопливая рука собрала ее в тряпку, и лужа исчезла, никем не замеченная.

По росной от утреннего зябкого тумана дороге после заутрени тянулась нестройная вереница монахов: кто в келью, кто готовить инструмент к покосу, кто на кухню, к привычным заботам монастырской жизни, из которой лишь пять часов отводилось на сон, а все остальное время — в трудах и бдениях.

Эта вереница из мутных окон скриптория казалась лишь судорогой пространства, серым маревом. Утренние сумерки привыкли искажать масштабы и очертания предметов до фантастической неузнаваемости. В этих искажениях всегда чудилось присутствие какого-то постороннего этому мира.

В скриптории был только Энгельгардт. Он переписывал комментарии сорбоннского ректора доктора Оккама к Второму посланию апостола Павла к Тимофею. Энгельгардт переписывал уже восьмой раз этот знаменитый комментарий: всего канцелярия люнебургского кардинала заказала их монастырю десять экземпляров для рассылки этого выдающегося произведения теологической мысли по аббатствам и монастырям.

Предыдущий комментарий великого мужа — к Первому посланию к Коринфянам уже давно разошелся по духовным очагам и стал необходимейшей пищей для страждущих душ и умов.

Энгельгардт располагался поперек пивной и немного выше остальных участников сцены: потолок пивной находился справа от него, а стойка и оба столика слева. И все это — слегка наискосок, поскольку в жизни прямые углы и пересечения под ними вообще невозможны и очень утомительны.

Перед написанием имени Божия Энгельгардт, как и положено, окунал кончики пальцев в небольшое, заполненное святой водой углубление в столе, чтобы имя это писалось только чистыми руками. Он также осенял себя крестным знамением после этой процедуры, макал перо в чернильницу, стоящую рядом, и ровным, безупречным почерком выводил каждую литеру на смуглом пергаменте.

Иногда он забывался: сегодня ему грезились величественные горизонты подступающего тысячелетия, второго тысячелетия от Рождества Христова. Энгельгардт плохо представлял себе собственный предстоящий жизненный путь, да и не очень заботился о нем, понимая, что не его это дело, но вполне отчетливо прозревал контуры предстоящих явлений и событий, грозных и воинственных. Поглощенный этими видениями, он почти напрочь упустил из виду окружающую его действительность.

В этой рассеянности он нечаянно качнул чернильницу, и из нее пролилась небольшая лужица чернил. Энгельгардт быстро собрал лужицу специально подготовленной на такой случай ветошью и продолжил свою работу.

Он собрал все пролитые чернила, за исключением малюсенькой капельки, отскочившей от общего пятна не более чем на дюйм.

Материальный мир сквозь такую малость никак не может проникнуть в духовную сферу, просто в силу своей неуклюжей материальности. Но духовная субстанция, будучи универсальной и вездесущей, нашла-таки эту тончайшую лазейку.

В пивнушке, уже почти покидаемой разомлевшей публикой, раздался писк, ровный и непонятный, затем треск, очень похожий на то, как рвется от сильного рывка шелковая ткань. В воздухе возникла явная прореха, очень удивившая всех. Внутри прорехи было совершенно темно, но она почему-то сильно всех испугала. Ничего страшного — но все панически рванулись к дверям, выскочили и…

На сей раз треск был гораздо громче и страшней: то была молния, разорвавшая не какой-то там кусок воздуха, а весь их поселок, разметав и людей, и дома, и дороги, и окрестности в рваные клочья.

Из огромной дыры рванул свет, ослепительный и резкий. Он озарил разорванные на части горы окрестного хребта и разодрал берег залива так, что края разрыва сразу обуглились, свились кудрявыми лохмотьями и отделились друг от друга как тлеющие лоскуты.

С каждым разрядом катастрофа увеличивала свой масштаб на порядок. Вся планета со своими окрестностями и окраинами мелко задрожала, и по ней побежали искорки веселых и зловещих злых огоньков, предвестников общего краха.

— Материя слабая. Никак не удается создать более или менее устойчивые формы ее существования. По сравнению с духовностью — просто гниль какая-то.

— Да не в этом дело. Сколько раз уж я вам говорил: запирайте и никого не впускайте в скрипторий, а паче не заставляйте разных дураков опрокидывать чернильницы в вечер брошенных собак.

Как надо ходить по американским ресторанам

Как нигде в мире, в Америке даже в самых маленьких городах есть широкий ассортимент ресторанов с кухней любой страны. И не надо ехать в Европу, Азию и Латинскую Америку, чтобы попробовать нечто экзотическое, настолько экзотическое, что, например, итальянец в итальянском ресторане так и останется в состоянии изумления от такой интерпретации милых его сердцу макарон и выйдет из этого шока, лишь когда получит счет: клин клином, учил Гиппократ, — и валютно-финансовый шок выведет бедного итальянца из культурно-гастрономического. Впрочем, итальянец здесь взят лишь для примера.

Непременно необходимо посетить тайский ресторан и предупредить шеф-повара, официантов, метрдотеля и всех остальных мексиканцев на кухне, чтобы сегодня они вас не ждали и не рассчитывали на вашу гуманитарную помощь.

Не забудьте также заехать в китайский, корейский и вьетнамский рестораны — долг вежливости велит заранее предупреждать о вашем непоявлении там.

Мимо «Макдоналдса», «Кентуккских цыплят» и прочих американских обжираловок быстрого реагирования надо проезжать медленно, очень медленно, чтобы персонал мог точно понять: сегодня, завтра и вообще никогда ноги вашей не будет в этих тошниловках.

В европейских ресторанах — итальянских, британских, немецких и французских (по мнению американцев, все остальное находится в Африке или Полинезии) — все блюда готовят исключительно вручную и из самых свежайших консервов, только что (всего полгода назад!) купленных в ближайшем супермаркете. Без предварительного медосмотра и не вооружившись слабительными, закрепительными и рвотными, вы, подобно сытой корове, рискуете оставлять за собой при отступлении противопехотные мины.

Все русские рестораны в Америке абсолютно одинаковы. Во-первых, это — еврейские рестораны, во-вторых, они, с точки зрения Русской Православной Церкви, не отвечают требованиям кошрута, в-третьих, будьте спокойны и уверены: как бы заоблачны ни были цены, вас все равно при расчете надуют и обсчитают.

Проезжая мимо и вдоль европейских и русских ресторанов, приветливо помашите ручкой из окна вашего автомобиля, а лучше — бронетранспортера.

После траверса по перечисленным выше ресторанам на сэкономленные от незаказанного (а, следовательно, невыпитого, несъеденного, а потом непрооперированного и незалеченного) средства забегите в известную только вам мясную лавку, затем — овощную, затем — винную, затем — булочную, купите того-сего, пожарьте или сварите то, что умеете, знаете и любите; и, смею вас уверить, вы получите вполне безопасное удовольствие и повод похвалиться друзьям: японская кухня? — а как же, едали-с.

«Давай закурим, товарищ, по одной»

К утру литровая банка обычно набивалась бычками под завязку. Двое отпадали: один спать, другой сдавать какой-нибудь курсовой или дипломный проект. Мы высыпали содержимое банки, сортировали и, сложив назад то, что уже не годилось к докуриванию, переходили от преферанса к белоту или еще чему-нибудь незатейливому, копя клетки воспаленного мозга для вечерних баталий. По общажной комнатехе плывет сизый дурман, на который топор-не топор, но ледоруб повесить можно. В окно тщетно рвется свежий ветерок майского утра с разными сиреневыми и черемуховыми прибамбасами: для нас эта свежесть, что открытая операция на сердце без наркоза, такой кашлюк нападет, не приведи Господи.

Я закурил в начале десятого класса. И сразу начал со знаменитого «Дуката», по семь копеек за пачку из десяти сигарет. Эта кирпичного цвета пачечка была визитной карточкой нового поколения, первого поколения, массовым порядком пославшего идею построения коммунизма в одной отдельно взятой на хрен. Наши отцы, те, что вернулись, курили «Беломор», а мы, протестуя против этого поколения искалеченных и искореженных победителей, потянулись за «Дукатиком». А питерские, в противовес нам, смолили свой «Беломор» Урицкого, надо сказать, действительно отличного качества и очень сочетающегося с их рюмочными и пивными на каждой трамвайной остановке.

Конечно, курево было в некотором ассортименте: из папирос — «Казбек», «Герцеговина флор»; из сигарет — «Махорочные» (4 коп.), «Строительные» (5 коп.) «Памир» (10 коп.), «Ароматные» (11 коп.), «Прима» (14 коп.), «Новые» (17 коп.); дальше шли «Друг» (30 коп.), «Тройка» (45 коп.) — толстые, кислые, с липким расползающимся табаком, нам доступные редко. Было два сорта сигарет с фильтром, был и импорт: польские «Спорт», болгарские «Солнце», «Шипка», «БТ», югославская «Фемина». Но это все — не для стипендии в 22 рубля, за которую еще надо было побороться и не иметь троек. К несчастью, в нашей семье приходился 51 рубль на человека в месяц, это означало, что я из семьи с максимально высоким уровнем доходов, и потому могу получать только повышенную, которую и получал тщательно, из семестра в семестр, с каждым годом наращивая мастерство сдачи экзаменов по любому поводу и предмету.

Я любил курящих девушек. Некурящих я, конечно, тоже любил, но с курящей как-то быстрей устанавливался контакт, всегда можно успеть за одну сигарету поговорить о чем-нибудь веселеньком, например, о вреде курения, рассказать последний анекдот и перейти на легкий интеллигентный мат. От курящей девушки даже «да пошел ты!» приятно услышать: интимная хрипотца волнует гораздо больше, чем визгливое кокетство «ой, я не такая, как ты думаешь!». Сигареты девушки держат двумя пальчиками на отлет, ноги — на вылет, голос — на улет. Мы же держали сигареты то средним и указательным, то большим и указательным, то тремя пальцами, щепотью. В зависимости от обстоятельств. Вальяжно было сидеть на насесте какого-нибудь маненького американского бара, стряхивать пепел в массивный хрусталь, тянуть через соломинку шампань коблер, нести чушь о фильмах, которых не видел, и проблемах, которых еще нет: о скорой смерти и еще более скорой посмертной славе, если не своей, то хотя бы несуществующего кореша. И так тонко изредка пускать небрежно аккуратные кольца дыма. Правда, целоваться с накурившейся — это то еще удовольствие. Они это знали и потому чаще посылали, чем допускали к себе. Преодолевая отвращение, я обычно отвечал на их извинения: «Ничего, я ведь тоже не в лучшем форме, вот и щетиной оброс, как последний кабаньеро» — и не такое преодолевали! Вспомнить хотя бы столовские тефтели: после них что угодно поцелуешь. Курящие девушки были отчаяннее и решительнее некурящих: подозреваю, что они были уверены — сигарета верней презерватива.

А еще мы курили в поездках, экспедициях и на практиках — трубки и самокрутки. Голландские трубочные табаки были для нас литературными персонажами и политическими деятелями нашего времени, Печориным, о котором все говорят, но которого никто не знает. В табачных ларьках и киосках продавалась 50-граммовыми пачками махра курительная, производства Моршанской махорочно-развесочной фабрики № 1, в крайнем случае, № 2. Эти две фабрики, согласно Большой Советской Энциклопедии, из которой последовательно исчезали кровавые герои эпохи династии Минь, были самыми крупными в Европе. Боюсь, что они были не только самыми крупными, но и единственными.

Часть моего детства протекла в зачуханном тамбовском гарнизоне, куда был распределен по окончании военной академии отец. Солдатам выдавали тогда бесплатно по пачке этой самой махры и по книжечке тоненькой папиросной бумаги, двадцать листиков толщиной в крылышко феи каждое. А вот спичек служилым не выдавали, и меня до сих пор мучает вопрос: а от чего они прикуривали, неужели по очереди друг от друга?

Трубочный табак и махру можно держать в любой таре, но наши любимые дарили нам на дни рождения или на двадцать третье февраля саморучно скроенные кисеты — и нам любовь казалась вечной. Курили в тамбуре, где окна напрочь задраены, и потому из-за плотности табачного дыма двери между вагонами открывались с огромным трудом и напряжением. Высшим достижением и благом было курение на площадке последнего вагона. Выпросишь у проводницы примерным поведением, стаканом или просто трахом казенный ключ, откроешь последнюю дверь стучащего на стыках железнодорожного плацкартного мира, сядешь, свесив ноги, засмолишь и смотришь, как в затихающих сумерках отлетает в непрожитое чужое настоящее, а, может, это твоя жизнь так бешено проходит мимо, старик?

В экспедиции, лежа в палатке на каком-нибудь изучаемом болоте, забравшись в промозглый спальник с сапогами, либо у костра, несущего тепло, свет и комаров, сыплящего искры прямо в открытый космос, садишь чудовищную самокрутку, душа и легкие проваливаются внутрь самих себя от этого термояда, а ты щуришься на угли и созвездия: не тушуйся, познаем и это, старик. А пижоны, стиляги и фарцовщики пусть тянут свои лаки страйки и кэмелы.

Нас рано начало мотать по свету и жизни. Помню Куйбышев середины 60-х, где очередь в единственный табачный магазинчик тянулась на двести и более метров; помню Поволжье и Прикамье тех же времен, где хоть становись в очередь, хоть не становись — все равно никакого курева не завезли; помню печально знаменитые гуцульские полтавской тютюновой фабрики и наше тогдашнее альтернативное водородной бомбе оружие — сигареты феодосийской фабрики. Почему-то именно на Украине делали особо мерзостное курево. Это, наверно, компенсировало им отсутствие собственной Сибири. Я ведь застал еще в Крыму табачный совхоз «Дюбек», жалкие останки некогда великого Крымского табаководства. «Американ» и «Дюбек» Бахчисарая и Байдарацкой долины, выращиваемые трудолюбивыми крымскими татарами, были аристократическими табаками с мировым именем, более громким, нежели вина Массандры. Потом населению запретили выращивать на своих участках табак, а госпроизводство хирело и хирело. То, что застал я, можно назвать адом: по концентрации ядохимикатов табачные плантации Крыма (и Кавказа) не уступали атмосферам мрачнейших планет тогдашних советских научных фантастов. И работали на этих плантациях исключительно персонажи из этих романов: невольники из ближайших и удаленных городских институтов и школ. Совершенно секретно считалось в высших сферах партии и правительства, что курение вредно и что, чем быстрей вымрут производители и потребители табака и табачных изделий, тем быстрей и сам собой построится коммунизм, где не только не будет водки и табачища, но и того, на что их можно приобресть.

Впрочем, курить армянские, тбилисские, таллинские, кишиневские, ташкентские, чимкентские и другие братские сигареты — это, брат, тоже входило в краткий курс школы мужества настоящего человека.

А еще был самосад.

Им торговали на колхозных рынках прокуренные и крутые мужики. В резку добавлялась вишня — черешки и тонкие побеги, для пущей синильности. Аромат и дурман настоящего, истинного самосада не для рынка, а для себя, — это самый мужской, невыносимо мужской запах. Сильнее — только сапоги и портянки волжского цыгана.

Самыми знаменитыми самосадами были, кажется, все тот же Моршанск, Алтай и Погар.

Погар (район Брянской области) — ареал производства сигарной махры и махорочных сигар. Это уникальная продукция. Недавно археологи раскопали неподалеку от Рима остатки этрусского «Макдоналдса» с окаменелыми бигмаками из полбы и мяса единорога. Под стать этому сенсационному открытию и погарские сигары.

Это было в каком-то ноябрьском подъезде. Мы открыли бутылку липкого даже снаружи апельсинового ликеру, я был первым: ну глотнул, ну прошло, я закусил удила погарской сигары, сложил руки лодочкой, чтоб раскурить ее, вдохнул наконец и… дальше рассказ того, кто был вторым: «И ты вдруг куда-то исчез. Вот только что стоял и исчез. А потом откуда-то с пола пошел такой кашель и смрад».

Потом были, конечно, и кубинские сигары, и голландские, и даже знаменитый «Давыдов-2», но после погарских я, помню, твердо решил больше никогда ни в одном подъезде не пить никакие ликеры. И то долгополое, серое, как содержание газеты «Правда», с отлетевшими и болтающимися пуговицами, с прохудившимися, бездонными до самой полы карманами, девятисезонное пальто больше не ношу.

Скоро круглая дата: 23 августа я буду отмечать ровно девятнадцатую годовщину, как бросил курить — тридцатикопеечные болгарские «Ту» и «Стюардессу», еще не «Мальборо», но уже и не дымстон с примстоном. Я бы не хотел, чтобы вы читали это как ностальгические сопли по прошедшей жизни, потому что в том, что было, были величие и простота нашей жизни, была какая-то законченная совершенность всего этого нелепого мира, были искренность и беззащитность, был тот самый героический суицид, ради которого мы и родились, и пришли на этот свет с того, и о чем теперь не жалеем, и храним в себе как уже не саднящий горло кусок родной культуры.

— Слышь, мужик, закурить не найдется?

На троих

— Что такое ни то ни сё?

Мы уже тысячу раз слышали ответ на злободневный вопрос Коли Шибкова, тридцатидвухлетнего брянского боровичка, технаря, профсоюзного активиста и штатного стукача, но вежливо молчим, чтоб в свою очередь рассказать свой, такой же затасканный анекдот.

— Четвертинка на троих! — торжественно отвечает на собственный вопрос Коля, и мы дружно ржем, потому что для старта у нас — литр на троих.

Мы знаем, что этого — маловато, а потому в пивной добавим по пять неполных кружек мочегонного пива. Вместе с традиционной закуской — копченая и порезанная в магазине ставрида, полбуханки черного и плавленый сырок — это составляет 12 рублей ровно, по четыре с носа. При зарплате в 150 чистыми (именно столько мы и получаем) выходит, что, если не пить, а только вот так выпивать, уходит 100 рублей. И потому мы — всегда в долгах, всегда в ожидании какой-нибудь халтуры или премии ни за что, всегда на подхвате и готовы на любой приработок. Коля, вон, всего за тридцатник стучит на полинститута.

— Первый звонит третьему. — Это Сан Саныч начинает свой затертый до дыр анекдот: — «Вторым хочешь быть?» — «Конечно!», «Тогда скидывай рубль двадцать и звони второму — он будет третьим».

Дыра в заборе сокращает путь к пивной автопоилке. Пока мы пилим по шпалам, я рассказываю свой любимый: «Длинный с Коротким купили на двоих, а пить не из чего, не из горла же! Короткий говорит „В парке стаканы на деревьях растут“. Идут туда. Длинный держит бутылку за горлышко, Короткий за донышко. Приходят в парк — и верно: на ветке стакан висит. Короткий попрыгал-попрыгал — высоко, не достать. Длинный прыгнул — тоже не достал. Короткий ему: „Так ты бутылку-то отпусти, вот, и достанешь“. Длинный так и сделал. Прыгнул и достал стакан. А Короткий стоит, губы рукавом утирает: „Ну, тебя как за смертью посылать“».

И мы входим в гадюшник. Теперь надо кружки достать или хотя бы застолбить очередь за кем-нибудь. Испитая уборщица, в розовых байковых панталонах навыпуск, подает стакан — все наши бутылки теперь ее. Этот стаканный бизнес расцвел настолько, что — в любой дом заходи, в любую дверь стучи, — и тебе подадут стакан в обмен на тару или последний глоток. А кой-какие шустрые пенсионеры даже яблочко или огурчик для этого припасают, тогда не на один — на два пальца оставят ему, бедолаге, в стакане. И накатит он, когда вы уйдете, на своей кухоньке, на щербатой белокрашенной лет сорок назад табуретке и вспомнит героическую оборону Незнаемска или как шахтерил на северах, а, может, старуху свою, покойницу, или еще что-нибудь из древней истории.

На двадцать копеек автомат выцеживает из себя якобы почти полную кружку, однако пивные умельцы давно уже урезали дозу до того, что из пяти кружек получается только три полных. Тетя Маша сметает ошметья предыдущего пиршества, точно такого же, как наше, ну, может, колбаса вареная вместо ставриды, но тоже порубленная в три взмаха.

— Ну, чтоб не засдвоить!

Нам страшна эта мысль — «засдвоить». Для нас это шаг вниз. Это неважно, сколько и чего мы пьем, но мы — втроем. В обществе. Да, мы всякий раз рискуем «за распитие в общественном месте» и медвытрезвителем, и просто уличным разбоем. Но мы дорожим социальностью «на троих». А рядом с нами, в тех же очередях винных отделов стоят те, что делят пол-литра пополам, сдвоят (по этике винных отделов продавщица обязана дать девятикопеечную четвертинку для разлива, в крайнем случае, двенадцатикопеечную поллитровку) и разбегаются по своим углам, где пьют в одиночестве. Одиночное пьянство именно в силу своей безопасности — гораздо страшней «на троих» — тут нет ни меры, ни удержу. Тут уж один шаг до запоя и алкоголизма. И мы принимаем первый стакан за «не засдвоить», остаться в мире и с людьми, не пропасть наедине с самим собой, потому что нет ничего более страшного и пустого, чем человек сам по себе.

От первого стакана зависит, как пойдет дальше и сколько этих стаканов будет. Поэтому, чтоб не разорять глубоко зарытую заначку, мы жадно запиваем водку пивом, чтобы крепче забрало. И стараемся сразу не закусывать, хотя уже много лет не обедаем на работе, а потому к вечеру голодны до колик и рези. Литургия «на троих» также строга и неукоснительна, как и в церкви.

Ничего лишнего, ничто нового, ничего не должно быть пропущено или сделано скороговоркой. Рыба должна быть обсосана до последней косточки, хлеб должен быть недоеден, сырок должен быть плесневелым с одного бока, сигарет должно быть выкурено ровно по количеству стаканов. И дежурный мент должен появиться непременно неожиданно, и мы должны все-таки успеть спрятать бутылку и стакан.

Впрочем, мы знали, как можно не бояться никакой милиции. У метро «Сокол», в уличном микрокафе с белыми столиками и зонтиками от солнца распивали на троих наши товарищи по оружию с яковлевского авиационного КБ «Стрела»: в открытую пили, разливая по полиэтиленовым стаканчикам заготовленную у проходной смесь спирта с боржомом. Ни одному менту не придет в голову проверять на крепость пузыристую жидкость, а что косые сидят, так ведь не распивали же, ну, и пусть сидят, может, их медвытрезвитель подберет, если совсем засидятся.

Кстати, скаредные и экономные хозяйки всегда стараются уставить стол разными боржомами, нарзанами и другими шипучками, от которых водка быстрей всасывается в кровь. Мне одна такая сказала, что четыре боржома таким манером заменяют одну пол-литру. И это — правда. Проверено.

Если надо, мы добавляем еще пол-литра или берем вдогонку пару портвейнов «Кавказ» («Лучший», «Армянский» и тому подобное) — по деньгам то же самое, но кайф получается с лакировкой, его хватает надолго, до утра.

Ритуальное распитие не ведет ни к чему — мы изливаем часа три грязь на грязь этой жизни, и нам кажется, что мы к закрытию поилки отмылись от этой грязи. Злость на все окружающее становится прочной и плотной, и это наполняет нас нежностью и пониманием друг друга. Все жены — стервы, все тещи — кобры, все начальники — сволочи. Мир прост, как граненый стакан.

И с годами мы все больше молчим, все уже сказано. И пьем в условных междометьях и восклицаниях, понимая друг друга с животной точностью.

Потом мы растворяемся в разных направлениях, на автопилоте добираясь до своего жилища.

А в трепещущем тепле домашних недр нас ждут с безнадежным страхом те, кого мы уже давно не любим и мучаем собой и которые истосковались по хоть какой-нибудь жизни. И мы проваливаемся в это хрупкое естество всем фаршем своей жизни, судьбы и беспамятства.

«Час Волка»

Работа начинается в девять.

Мы не в ящике — можно и опоздать слегка, если нет проверки, которую устраивает отдел кадров. Хорошо все-таки жить в плановой системе — проверки планируются на год вперед, а информация имеет свойство просачиваться: план по проверкам печатается в машбюро, а там тоже люди. У тех людей — свои люди, друзья. Короче, неожиданные проверки известны всем, и потому раз в месяц можно и не опаздывать, а во все остальные дни — да хоть на полчаса!

Итак, к половине десятого наш отдел в полном составе. Ставится чайник для кофе, женщины начинают свой утренний макияж. Смотреть на это — все равно что рвотное принимать. Впрочем, после макияжа настроение у нас и вид у них не лучше. И мы уходим на лестничную площадку покурить и поболтать.

Мы — это три разновозрастных специалиста-профессионала ни в чем. Женщин в отделе — семнадцать. И потому мы уже давно всех их перетрахали на институтских вечеринках, субботниках, в колхозах и прочих пьянках. Но это никогда не обсуждается между нами, а о чем чешут языки они — плевать. Мы говорим о спорте. Вспоминаем голы и шайбы. «Быстрее! Выше! Дальше!» и всякие там рекорды. Спорт и политика — это как бы наше участие в чем-то, что называется общественной жизнью.

По лестнице спускается с директорского этажа институтский парторг.

— Курим? Завтра — единый политдень, будет инструктор из райкома. Не подкачайте.

Когда-то был нормальный парень. Теперь — освобожденный. Через десять лет этот институтский парторг купит 51 % акций нашего института, выберет себя директором, оставит всего двадцать человек из полутора тысяч и откроет в трех зданиях нашей конторы ночное казино, банк и страховую компанию, но мы этого еще не знаем. Но и он еще не знает, что будет «заказан» и пришит чьей-то крышей на своей вилле на одном из укромных Подветренных островов лучезарного Карибского моря.

Никто не знает, что нас ждет через десять лет, но мы каждый год планируем что-нибудь далеко вперед, что-нибудь одно и то же. То, что мы напланировали двадцать лет тому назад на сегодня, с действительностью не вяжется никак, но мы от работы по распределению до выхода на пенсию продолжаем то же самое и переписываем одну и ту же обосновывающую записку. За это платят, но мало. Сначала — 100, а к пенсии — 200, чтобы пенсия была максимальной 132. Больше не бывает. Прибавки идут по 20–30 рублей раз в две пятилетки, гораздо медленнее, чем то, что мы планируем. Раньше я планировал в ящике танки. Потом ушел оттуда. Теперь планирую экспорт кокса. Никакой разницы. Берешь материалы съезда. А там есть установка дать в ближайшей пятилетке прирост 40 %, от этого и пляшешь дальше по пятилеткам, с небольшим ускорением. Какая разница — танки или кокс на экспорт, или мыло на импорт, или численность населения?

Я из танкового ящика сюда перешел уже восемь лет назад, а все еще считаюсь новеньким. Чтоб прибавки не просил. А чего ее просить? Рано еще. С будущего Нового года надо начинать, в дружину записаться, на овощную базу пару раз сходить, на защиту мира, общественную нагрузку какую-нибудь взять.

Мы курим уже по третьей. Ждем.

Наконец, кто-то не выдерживает:

— Без четверти.

Молодой идет стрелять в кассе взаимопомощи трешку. Старик копошится, складывая из ящика пожарного крана пустую тару. Сегодня идти мне.

— Может ветчины в форме? Надоела эта колбаса.

— Ладно.

И я иду в магазин за углом. Перед закрытыми дверьми винного отдела огромная толпа, колышущаяся ожиданием. Стоять со всеми — до обеденного закрытия не купишь. И я ныряю в арку, сворачиваю налево, к служебному входу в винный отдел, рядом с грузовым люком. Здесь нас всего человек десять. Половина — из нашей шараги. Остальные — незнамо откуда, но тоже уже давно знакомые.

Мы ждем. Я кручу в ладони юбилейный рубль, на котором вождь указывает вытянутой рукой на искомое всеми нами время.

На Самотеке в новом театре кукол Образцова под трель курантов открывается одно из окошек затейливых часов, в окошке появляется зубастый Волк, толпа детей со взрослыми ахает, и страна припадает к своим распахиваемым настежь винным ключам и источникам.

Одиннадцать часов дня.

Винный букет моей жизни

Все началось с сидра на Новый 1955 год. Нас только что объединили с девочками, и мы, два маленьких пажа и хулигана, пригласили двух своих одноклассниц из 5 «а» на новогоднюю ночевку-вечеринку. Почему-то все взрослые дали на это согласие, по-видимому, даже не предполагая, что нас будет всего четверо и — никого из них. Разумеется, это была целомудреннейшая ночь. Мы оба были влюблены в одну из подружек, а они также дружно были обе влюблены в одного из нас. Но мы не разбились на пары — счастливую и несчастливую — а вместе шастали по ночной новогодней Москве, дошли пешком и обратно из Измайлова до Арбата и именно тогда меня захватила сладостная романтика неразделенной любви вперемешку с вином. Я до сих пор помню ароматную горечь этой светлой безнадежности.

А потом пошли школьные вечеринки — с легкой выпивкой, танцами в полутьме и бесконечными многозначительными разговорами — о чем? «Маленький цветок», «Шестнадцать тонн», запретные буги-вуги и рок-н-ролл Элвиса Пресли — я рядом с этим, в одной струе — ликерное «Салхино», десертное «Ркацители», венгерские токайские. Нас, поголовно сохранивших остатки послевоенного рахита, тянуло на сладкие вина. Когда мама узнала мой винный вкус и пристрастия, она вспомнила, что «Салхино» было в ее довоенной (для нее это означало счастливой) жизни и на свадьбе.

Потихоньку мы взрослели и мужали, переходя ко все более сладким и крепким вещам — «Спотыкачу», «Запеканке», ликерам. Так марксистко-ленинский философ совершает восхождение от конкретного к абстрактному, меняя количество на качество и отрицая всякие отрицания своими утверждениями.

В десятом классе я закурил и резко сменил винный вкус. Теперь, сидя часами перед проигрывателем, бесконечно крутя «Пляску смерти», «Траурный марш» из «Гибели богов», «Похоронный марш» из Второй сонаты Шопена, «Интродукцию и Рондо-Капричиозо» Сен-Санса, другую классику, сочиняя невнятные стихи и еще более невнятные тексты, я пил горькое вино творческого одиночества — херес. Один или с сокровенным другом. В апреле, за полтора месяца до окончания школы, я, отпетый и чистый троечник, печаль семьи и гроза школы, хулиган, начитавшийся запретного Достоевского и декламирующий Гейне в подлиннике, а Маркса в переводе, запираюсь в ванной и вскрываю себе вены, по счастью, неудачно.

И перехожу из школы в университет, а из хереса в шампанское. Девушка, с которой я встречался тогда, ждала от меня чего-то большего, чем кафе-мороженое, танцы и ночные прогулки; наверное, поэтому шампанское так и осталось в моей жизни вином любви и вместе с тем — робкого, застенчивого бессилия перед женщиной.

На втором курсе я влюбляюсь и через три года приставаний и ухаживаний женюсь. Эти три года были заполнены Крымом с его восхитительными мускатами и мускатным шампанским цвета ночной волны, грузинскими «Кахетинским», «Тетрой», «Твиши» и молдавскими «Алб-де-Массе», «Негру-де-Пуркарь», «Рошу-де-Массе», немецким «Либфрауэнмильх» («Молоком любимой женщины»). На этих простых и веселых нотах началась моя первая брачная жизнь, закончившаяся через 24 года трагически, тяжело, невыразимо.

Второй брак был ренессансом крымских вин — ливадийский красный портвейн, «Черный Доктор», «Бастардо», «Мускат Белый Красного Камня», «Пино гри Ай-даниль» и опять и опять — восхитительные новосветские и инкерманские шампанские. Тогда же пришел и простой, соломенноцветный «Совиньон» — идеальное вино философских совместных возлежаний (симпозиумов) в духе «Пира» Платона.

Эмиграция в Америку сильно изменила мои винные пристрастия. Разочарование в местных винах, а также во всех винах новых стран (Чили, Австралия, Китай) укрепило любовь к отечественным и европейским маркам, где в каждом глотке — ощущение первородства и древней культуры. Неизменной осталась любовь к мускатному шампанскому, но уже без слезы умиления и сладостных воспоминаний. Теперь это вино — одиноких созерцаний и сопряжения с миром. Я полюбил итальянское «Кьянти», особенно северо-итальянское, особенно генуэзское — вино долгих и интимных бесед с глазу на глаз о чем-то восхитительно важном и упоительно объедняющем вас двоих, вино признаний и откровений.

Я не знаю, доживу ли до собственной смерти — это все представляется пока очень проблематичным и может просто не хватить здоровья. Но я хотел бы видеть на своих поминках не только водку, которую теперь пока уже не пью, но и весь винный букет моей жизни, пестрый и совсем не икебанистый, ведь это полевой букет, сложившийся сам собой, без всякого искусства, без задней мысли и без предположений смысла и целей. Будьте здоровы, поехали, что ли?

Сибирские марочные

Когда при Брежневе ввели с одиннадцати до семи, в Тюмени было найдено простое средство борьбы с борьбой с пьянством. Ровно в семь с витрины и продажи снималась водка и вместо нее выставлялись трехлитровые баллоны вермута местного разлива по цене ровно 3.62. И народ не роптал на судьбу.

В Сибири вообще народ не ропщет. В той же Тюмени и во многих других городах пиво отпускалось в целлофановые пакеты, и это считалось нормой. Когда при Андропове водочные очереди собирали тысячное поголовье у каждой продажной щели, в Новосибирске толпа буквально растерзала одного мента, пришедшего купить пол-литра без очереди в штатском, но с пистолетом.

Чтобы оценить марочность сибирских вин, надо их хотя бы раз попробовать.

Тот самый тюменский вермут мы с приятелем однажды купили в пол-литровой таре. Выпили немного, а с остальным поехали в Омск, известный обилием и дешевизной навязчивых женщин. Там мы споили этим несколько пар завеселевших дам, потом переехали в Новосибирск, оттуда в Томск, устраивая пирушки и гулянки в поездах и гостиницах с самыми разными контингентами — от томских гимназисток до новосибирских торговок и кандидаток наук из Академгородка.

Заехав в совсем тогда еще глухой и угрюмый Нарымский край, мы вылили остатки вермута в реку и целый месяц могли бы питаться всплывшими кверху брюхом язями, кабы те не были больны опистрохозом.

По молодости лет и юности духа занесло меня в Иркутск зимней весной 1969 года, во всем позоре чешских событий. Какое столовое виноградное делали тогда в Иркутске! Ах, какое это было столовое! Всего один стакан на морозе — и я карабкался по гостиничному коридору, вставшему дыбом, как по отвесной скале, срываясь с круч, цепляясь за неровности и шероховатости. В номер я проник, с трудом подтянувшись на слабеющих руках до пояса и перевалив изнемогшее тело через порог.

А никто из вас не пил беловскую водку? Нет? Так вы еще ничего не знаете в жизни. Белово — шахтерский городок Кузбасса, полупризрак, в недрах которого расконвоированные и условно досрочные производят и разливают по бутылкам до того марочное, что не в сказке сказать, не в протокол записать. Стариков в том Белове не водится. Вымирают братцы гораздо раньше.

Если Россия — империя зла, то Сибирь… что такое Сибирь в этой империи? Здесь царит воинствующее человеконенавистничество как государственная бытовая политика, как нравственная практика, как обыденность, никем незамечаемая в силу своей обыденности и обыкновенности. «Чем быстрей они сдохнут и покалечатся» — слоган Сибири. Нет, не могущество Российское будет прирастать Сибирью, как думал великий холмогоро-василеостровский мечтатель, а злодеяния.

И даже такая радость жизни, как выпивка, превращена здесь в жесточайшее средство подавления человеческого духа и плоти. Здесь зародились такие марочные продукты, как «Северное сияние», чифирь, тюря из водки с черным хлебом, самые сложные химические коктейли на бензольной и опилочно-гидролизной основе.

Будь ты проклята, пустопорожняя!

Скупые мужские игры

Советское общество было построено безрисковым образом — государство брало все риски на себя, оставляя людей в счастливой блаженной уверенности в светлом прошлом, настоящем и будущем, пусть маленьком, зато у всех одинаковом.

А человек — существо рисковое, а вовсе не разумное, как нам пытались внушить. И многие пускались в риски: самый очевидный — противопоставиться государству, занять антигосударственную (антисоветскую) позицию; и отчаянный, и решительный человек тут же опять оказывался в безрисковом пространстве — его гарантированным образом гноили, гнобили, гнали и выгоняли. А ведь главное в риске — непредсказуемость результатов и последствий.

И мы нашли свое пространство риска. И даже не одно. Но сегодня именно об этом риске — о скупых мужских играх на минном поле пьянства.

Тут надо выделить два типа игр: сами напитки и способы их употребления. Первые — классические описания советских коктейлей в «Москва-Петушки», «Капитальном ремонте», «Серой мыши» и многих других местах.

Поэтому поговорим немного об играх в способы употребления.

Китайский ерш

Ну, что такое ерш, знают, кажется, все — пиво с водкой. Пиво желательно холодное, водка — тем более. А китайский ерш придумали сибирские рыбники. Рыбники — это не рыбаки, а представители рыбного хозяйства и рыбной промышленности. Рыбное хозяйство — это хозяйство по разведению рыбы, а рыбная промышленность — по ее уничтожению. Для баланса на одного разводящего десять уничтожающих. Вместе это называлось минрыбхоз.

И в китайского ерша они играли по утрам, на зорьке, где-то между четырьмя и пятью часами утра. Весь вечер мы гудели с дамами и без, меня держали и холили за бесчисленные серии анекдотов и беспорочно отпаивали водкой. До полуночи.

А утром… Вы когда-нибудь просыпались в такую рань после полуночной пьянки? Если нет, то в аду вам будет все непривычно и неуютно. Так что заранее обеспокойтесь размещением в раю, место забронируйте, сделайте предоплату, если надо, дайте кому следует в лапу.

— Слышь, сынок (это я у них был сынком, потому что мне всего сорок, а им по сорок пять и даже по пятьдесят), проснись, чайку попей, горячий, только что вскипел.

И на груди у меня стакан китайского ерша: холодное пиво, холодная водка и очень горячий и крепкий чай — и все — в одном граненом.

Тут важны не пропорции, а состояние здоровья.

У некоторых китайский ерш оставлял удручающее впечатление, и они, стремглав и согнувшись в три погибели, бежали поскучать в позе орла. Во мне этот напиток производил очищающее действие, сразу чертовски хотелось работать, работать, но не самому, а всем народом, встать на какую-нибудь или чью-нибудь трудовую вахту и оттуда, с высоты капитанского мостика, наблюдать и восхищаться поколением созидателей. «Слава труду!» — приходила в просветленную голову необычайно сильная и свежая мысль и тут же додумывалась: «Он многих превратил в человеков, и у меня еще не все потеряно, и я, может быть, тоже когда-нибудь потружусь!»

Жалко, что наш опыт игры в китайский чай проходил в эпоху жуткого дефицита туалетной бумаги, что придавало этой затее почти трагическую окраску.

Сибирская рулетка

Садятся несколько человек за стол, а еще лучше — за опрокинутый порожний ящик или здоровенную катушку телефонного кабеля. Рядом ставится два ящика. В одном, к примеру, водка, а в другом — шампанское. Или — пиво и коньяк, или — тройной и денатурат; понятно, что пар может быть сколько угодно; самая жуткая пара — жидкость по выращиванию волос и жидкость по их удалению. Оптические эффекты возникают, как в комнате смеха: то вы девушка с веслом, то гвардеец пятилетки.

Наливается полный стакан, и первый, отпив глоток, добавляет в водку шампанского на размер своего глотка и передает по солнышку. Против солнышка, она же часовая стрелка, пускать нельзя — обязательно собьетесь. Второй отпивает из целого стакана глоток и опять добавляет шампанского. И передает дальше. И так — до тех пор, пока в стакане не образуется чистое шампанское (пиво, денатурат, жидкость по удалению волос — выбор за вами). Это наступает примерно через два-три круга.

После того, как экспертно устанавливается полная замена одной жидкости на другую, процесс переворачивается и теперь столь же последовательно добавляется первый напиток до полного своего восстановления.

Установивший это восстановление имеет право выбора следующей пары напитков и бежит за ними, либо достает излюбленную пару из тумбочки (рюкзака, голенища, подполья, инструментного ящика, карманов телогрейки, смокинга или из бара с подсветкой). Обычно играют три сета с естественным выбыванием.

Американка

В общем виде американка — это спор с кем-нибудь на условии, что проигравший выполняет любое желание победителя. Поэтому в американку играют почти исключительно с девушками: у них по отношению к вам всегда только одно желание и это желание полностью совпадает с вашим. Поэтому совершенно неважно, кто тут проиграл или выиграл, а сколько раз это желание исполняется. И каким образом.

…Катается на озере в лодке парочка, и никак у них не клеится разговор на нужную тему — то про театр заговорят, то про цены на обувь. Вот он вдруг находит новый поворот беседы:

— А я могу выпить бутылку «Охотничьей горькой», а потом без остановки догрести до берега.

— Да тут больше километра до нашего причала.

— Около двух. Ну, спорим на американку? (Как я ее сейчас!..)

— Спорим! (Вот он, наконец, и попался, как я его сейчас!..)

И он достает непочатую бутылку «Охотничьей горькой», которую специально припас для возможных интимностей после этого дурацкого катания, и в три хороших глотка выпивает досуха, небрежно запускает бутылку за борт, подальше куда-нибудь, выкуривает в качестве закуски примину или беломорину и садится за весла, гребя мерно, с оттягом каждого взмаха перед выходом весел из воды. Лодка идет удивительно ровно и прямо, как им кажется обоим, потому что оба увлечены предстоящим им на берегу, и, наконец, утыкается носом в прибрежный песок, всего в трехстах метрах от причала.

— Выиграл! — говорит он, подает ей руку, чтобы она могла с кормы перейти на нос, а оттуда на обетованную, с так необходимыми для этого дела кустами, затем выходит из лодки сам, делает два шага до сухой земли, но получается только один, а на втором он падает замертво, вырубаясь часа на три. Девушка терпеливо ждет минут десять, потом идет в лагерь, казенную лодку уносит течением на середину озера, а профорг группы делает ей в этот же вечер предложение, и они тут же скрепляют предстоящий брак невыполненным в американку ритуалом.

И потом еще много лет спустя они будут встречаться втроем, пить на кухне всякую радость под селедочку и каждый думать свое:

Муж: и как это меня так тогда угораздило?

Друг семьи: надо же, пронесло тогда, а мог бы вляпаться, как он…

Жена: а должок-то за ним остался!

Парная водка

В парилке никто водку не пил? На верхней полке? Если еще перед этим парку поддать?

Тут сердце надо иметь лошадиное и дыхалку водолаза. И еще обладать спортивной гордостью и злостью. Если чего-то из этого нет, вас непременно вынесут с полка санитары неотложки. Это уж точно и проверено.

Игра в парную водку — самая суровая и скупая мужская игра. Главное в ней — не получаешь никакого удовольствия; что может быть противней теплой, даже почти горячей водки, когда во рту и так все пересохло, и шкура на спине вот-вот лопнет по шву хребта?

И здоровье на парной водке наверняка гробишь.

Именно поэтому мы так часто и играли в парную водку. «Жить коротко, но пламенно и интересно, как метеор на небе», — учили нас еще в школе и заставляли читать про Павку Корчагина, который действительно недолго протянул и даже узкоколейку-дрововозку не достроил, умер в глубоком параличе, о чем и написал в своем замечательном романе. И все мы были слегка Павками Корчагиными, хотя я эту книжку так и не прочитал.

Если же ты сдюжил, то дальше все проще — каким-то образом спускаешься вниз, эдаким привидением доходишь до душа, включаешь на полную мощность холодную воду и стоишь под этой струей, пока не начнешь стекленеть.

Когда первая изморозь охватит душу и по телу пойдут ледяные узоры, холодную убирай. Горячую включай, двумя руками, чтоб быстрее шло. Дошел до кипятка — обратный ход. И так несколько раз. Это называется «шотландский душ», и это — единственное средство спасения после «парной водки».

Скорострелка

Есть такие ситуации, когда пить приходится на скорость — не до кайфа. Например. Олимпиада в Москве или Юношеские игры. Нашего брата разогнали и рассадили, ментов нагнали тучами. Они в каждое заведение наведываются с точностью ядерного полураспада, например, каждые двадцать секунд.

За эти двадцать секунд надо: отвинтить пробку, разлить по трем стаканам, выпить, прочувствовать.

А когда менты (они парами-тройками ходят, чтоб поглазастей быть) вновь появляются, можно спокойно так запить пережитое бесцветным компотиком и с ленцой поковырять вилкой в затухающей жизни люля-кебаба из вчерашнего лангета.

А то вот еще был повод для скорострелки — похороны очередного генсека. Ну не было такой скамейки или подворотни, где бы не шнырял бдительный мент.

И тогда мы обнаглели. Вокруг Карла Маркса патрулирует мент. Он обходит памятник примерно за 7–10 секунд. Мы с приятелем встали к Марксу спина к спине, как привыкли делать еще во время уличных драк. Вот мент проходит мимо нас, заворачивает за левое плечо величайшего мыслителя, а мы — бульк, стаканом махнешь Якову Михайловичу, что стоит третьим, и одним махом, стакан потом в карман, а тут мент из-за правого плеча автора «Капитала» выворачивает, а я уже затяжку сделал и небрежно так дым из пасти пускаю. Мент мимо нас с подозрением проходит, за левое плечо заворачивает, а мы — шасть, и приятель мой повторяет приветствие Свердлову. Только стакан успел брякнуть в кармане о мелочь, мент выруливает с правого плеча.

— Не уберегли генсека, — громко, чтоб власть знала, почему это мы так долго стоим в тени Призрака Коммунизма, говорит приятель.

— Всех не убережешь, — в тон ему поддакиваю я.

Мент делает три-четыре круга вокруг нас, мы уже пришли в себя и готовы добрать первую бутылку.

Качели-карусели

У стойкого бойца вестибулярный аппарат работает на автопилоте, между циррозом и язвой появляется доброкачественная опухоль, что называется по-научному жирокомпас, и с этой штукой, то есть будучи уже закоренелым бойцом, можно идти в детский парк имени Павлика Матросова или еще в какие дебри культуры и отдыха.

На качелях у меня в детстве все мои маломощные внутренности то подступали к горлу, то опускались ниже тазобедренного сустава и копчика, так что я сходил с этих качелей на карачках и осунувшись.

А вот теперь: одной рукой держишься за поручень, второй ловишь полный стакан из руки судьи, стоящего на твердой земле и следящего, чтобы амплитуда была максимальной, на взлете выпиваешь это, и на излете оно плавно так проходит в тебя. Теперь очередь того, кто на противоположной стороне доски или лодочки. Вот и он взмыл, на миг замер в полете, чтоб влить в себя до конца, и уже летит стремглав вниз, что позволяет продлить время протекания жидкости из глотки в организм. А я уже подлетаю кверху, хрустя соленым огурцом.

На каруселях эта игра проходит более монотонно, но зато — никто не мается на земле в позе судьи, а, главное, — в детстве-то я всего пару раз, может, и катался на карусельной лошади, а теперь вот — хоть каждый вечер!

Не кочегары мы, не плотники

Это была юношеская игра. Последний раз мы в нее играли на мои сорок лет. Взяли после ресторана еще одну бутылку фальшивого коньяка, залезли на купол павильона «Космос» (бывшее «Машиностроение», бывшая «Российская Федерация»). Там, естественно, выпили, покурили и спели: про монтажников-высотников (дежурное блюдо), про сиреневый туман (любимое) и про айсберг в океане (дань моде). За жизнь маленько поговорили.

По молодости мы не только сюда залазили, но и на трубу ТЭЦ рядом с моим домом, на какой-нибудь кран на стройке, а в городе Архангельске залезли на верхушку телевизионной вышки — вот где укачивает, если с непривычки, да к тому же из горла.

Портянка

Раннее рабочее утро. Что рабочее, то еще как-то тянется к проходным и остывшим за ночь станкам. А наш суппорт давно погнулся. Из «Динамо» лезет на поверхность очумелая братия — ковать грозное оружие, а то, чем я завтра, может быть, стану, вытащило промокший шнурок из ботинка, сделало петлю и теперь выуживает из фаустпатрона 0.8 л задвинутую туда пробку из фальшивого дуба. Так добываются первые 17 копеек — начало длинного пути к открытию винного отдела.

— Мужик, ты чо? Это ж импорт! У тебя ж его нигде не примут!

— Места надо знать. Закурить найдется?

— Не курю, — бросаю я, затягиваясь жадной до моих легких «Примой».

— Тогда оставь бычок, — ему хватит и этого.

А мы купили на троих пачку «Примы» за четырнадцать копеек уже после того, как выкурили бычки вчерашнего из пузатой литрухи, беременной бывшим салатом «Закусочный».

Боже мой, как же трещит башка! Рашпилем по извилинам! Когда и если я сдохну, эта одурь, наконец, пройдет. Я вновь стану тем, кем так и не стал.

— Ведь кто-то сейчас опохмеляется шампанским!

— А кто-то вообще не опохмеляется!

— Так не бывает. Что ж он делает?

— Говорят, в Америке миллионеры по утрам бегают и плавают в бассейне.

— Посуду, значит, собирают — в парках и что утонуло. У нас — проще. На хрен мне твоя Америка? У них вообще на восемь часов позже винный отдел открывают. Не дождешься.

Тут есть одна задачка: «время — деньги». Если прийти до одиннадцати, то тебе это будет стоить не 2.42, а ровно три, да еще могут посуду не принять, а если прийти в одиннадцать, то можно умереть со своей пустой тарой в хвосте бесконечной очереди. Но есть и отчаянное средство — и тару возьмут, и цена будет нормальной, если, к примеру, «Лучистое» попросить. От одной мысли о «Лучистом» резь сгибает пополам, и в этой позе отыскивается сложенный в тончайшую вермишель целковый — заначка на страшный день, который, вот и настал.

Теперь нам хватит, теперь у нас два рубля бумажками и почти еще один — мелкой мелочью: кто ж ее считать будет? Видно ж, что почти трояк получается.

И мы пилим за магазин, где уже гремит порожним хрусталем винзаводовская фура. И гордо выкатываем свою наличность и с небрежным заискиванием говорим: «Спасай, мать! Не дай погибнуть!» — Она нам грохает портянку «Кавказ», а стакан мы еще у самого метро из автомата с газировкой стянули — кто ж ее, проклятую, пьет в такую рань?

Когда в граненый и немытый стекает красный портвешок, в душе, облитой керосином, затлеет темный огонек, и я строку стихов неясных сквозь зубы глухо проглочу: «Прощай, немытая портянка», — «Кавказу» в горле прокричу. И тот падет на дно сознанья, как подколодная змея, мануфактурой губы вытру, скажу в сердцах: «Господь, не я!», «Не я — животное тупое, не мне вся мерзость бытия, Господь-Господь, Господь с Тобою, зачем Тобой оставлен я?»

Мы с Лехой

Эх, Леха, Леха, Леха-Тимоха! И какую же мы с тобой тогда гадость пили? Хоть бы марганцовкой ее продраили, а то ведь прямо так, без очистки. А ведь мужик нас предупреждал, очистить, говорит, надо, а то…

Я, как сейчас помню, был первым, что ж ты на меня не посмотрел? Что ж ты тут же свой стакан опрокинул? Я ж даже осесть не успел, а тебя уже начало выворачивать наизнанку.

Хорошо, «скорая» быстро подоспела — меня сразу в реанимацию. Леха, Леха, тебе б такое: кровь взяли, а в ней ни тебе красных шариков, ни белых, ни желтых, ни зеленых, никаких, и к тому же не сворачивается. Чего там во мне потекло? Может моча — откуда я знаю? Ну, в общем, полные кранты и заморозки. Бились-бились надо мной реаниматоры, а ихнее начальство, те, что режут, говорит: селезенку надо отрезать, может очухается.

Селезенку-то жалко, хотя, на хрен она мне нужна, я не знаю, да теперь и знать не хочу. Поволокли меня на каталке вверх, к начальникам, чтоб резать. Едем в лифте, а приборы на мне так и работают. Одна реаниматорша, худая такая, говорит: красные кровяные шарики появились! Меня уже к столу подали, а тут и другие шарики стали появляться, и вообще дело пошло явно к выписке. А этот главный начальник шутит, хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается. Все хохочут, а селезенку-то зачем отрезать, если кровь пошла?

Когда он меня полоснул, у меня уже был полный порядок: та смесь, что мы с тобой приняли, видно, кончилась во мне. Но селезенку они мне все-таки оторвали, может, на ужин, а может просто так — чтоб квартальный план по селезенкам выполнить.

И теперь я без нее. Ничего, пить можно.

Ну, вот и все, такие, вот дела, Леха. Жаль, конечно, что тебя не откачали. Спи спокойно, дорогой товарищ. Пусть будет тебе эта кубышка пухом.

1988–2003

Примечания

1

Перевод Оношкевич-Яцына.

2

Перевод В. Левина.

Content

Александр Левинтов
Книга о красивой жизни
Небольшая советская энциклопедия

Предисловие

Вина и др.

Про водку

Дегустационная проповедь

Сиреневый туман

Шампанское и игристые

Болеро хереса

Токайское

«Бастардо»

«Саперави»

Отрава

Красное вино

Белое вино

Коктейль времени

Калифорнийские вина

Бальзамы, настойки и ликеры

Джин и тоник

Про пиво

Песнь о «Солнцедаре»

Мера

Кабаки

Ресторан «Москва»

Кафе «Отдых»

«Север»

«Якорь»

«Славянский базар»

«Савой» — «Берлин» — «Савой»

«Будапешт»

«Прага» на Арбате

«Узбекистан»

Питерский «Юниверсал»

«Загородный»

«Русалка»

«Кавказский» в ЦПКиО

«Турист»

«Нескучный сад»

«Иртыш»

Кафе «Националь»

Советский «Яр»

«Аэлита» и «Молодежное»

«Восток»

«Встреча»

«Эврика»

«Арагви»

«Арарат»

«Гавана»

Шашлычные

Поплавки

Железно ≠ дорожные рестораны

Авиационные рестораны

Речные рестораны

Пивные

Морские рестораны

«Серпуховка»

«Пушка»

Дебардакер «Прибой»

Дружба на улице Дружбы

«Сайгон»

«Украина»

Столешников

«Пльзень»

«Прага» в Сокольниках

«Жигули»

«Саяны»

«Ракушка»

«Елочка»

«Дно»

«На семи ветрах»

Масловка

«Белые ночи» на Соколе

Белорусская Дыра

«Чистые пруды»

Маросейка

«Птичка»

«Рязанка»

«Домжур»

«Желтки»

Пиво в бане

Пиво в саунах

Футбол и пиво

Пивные закуски

Питерские пивные

Шлиссельбург

«Гамбринус» в Одессе

Львовская пивная

Гаванские пивные (сервесерийи)

Варшавская пивная

Пражские пивные

Калифорнийские пивнушки

«Moram»

Пиво конца века

«С бодуна» (две культуры пивососания)

Пьяницы и выпивохи

Избранное из объявлений в пивном туалете

Пивные рекорды

Пивные анекдоты

Особенности национальной погоды

Пьяная вишня

Кузькина мать

Дядя Семен Редькин

Виски «Белая Лошадь»

Борис Федорович и другие

Алкогольное

Развал

Баррикада

В комнате

Гибель героя

Мед ≠ вытрезвители

По разнарядке

Критерий экономической эффективности

Конина

В одну сторону

Народные умельцы

300-летию Питера

К западу от Петалумы

Вечер брошенных собак

Как надо ходить по американским ресторанам

«Давай закурим, товарищ, по одной»

На троих

«Час Волка»

Винный букет моей жизни

Сибирские марочные

Скупые мужские игры

Портянка

Мы с Лехой

Примечания