Дэвид Моннери

Боснийский ад

Пролог

17 июля 1992 года, г. Завик Стук в дверь был таким громким, что мог разбудить и мертвого. У Джона Рива не было сомнений в том, что это значило.

— Ну, мне пора, — сказал он сыну, откладывая в сторону книгу. По лицу отца мальчик понял, что дело нешуточное, и спорить не стал. Рив поцеловал сына в лоб и устремился вниз по новой лестнице, которую недавно смастерил в доме тестя.

Экрем Абдич уже открыл дверь, впуская пришедших. Их было четверо: Тиджанич, Бобетко, Кехаджич и Филипович. Один серб, один хорват и двое мусульман. Рив знал, кто есть кто, но только потому, что бывал в их домах и разговаривал с ними. Если бы они повстречались ему в толпе прохожих на улице, одетыми, как сейчас, в джинсы и футболки, он не отличил бы их от других незнакомцев. И уж скорее типичным мусульманином выглядел смуглый Тиджанич, чем светловолосый Филипович, отец которого обучал детей толкованию Корана в городском медресе.

— Они здесь, — сказал Тиджанич без предисловий.

Словно подтверждая его слова, в отдалении грохнул ружейный выстрел, потом еще один.

— Сколько их там? — спросил Рив, снимая со стены автомат Калашникова, где он висел повыше, чтобы не добрались дети.

— Я насчитал по крайней мере двадцать семь. Один фургон и три легковушки, все битком набитые.

— Пошли, — сказал Рив. В дверях он остановился. — Только никакой партизанщины, — сказал он семидесятилетнему тестю. — Если станет ясно, что нам не повезло, забирай детей и отправляйся к Жиловичу.

Старик кивнул и сказал:

— Удачи вам.

Четверо мужчин вышли на улицу. Смеркалось. Завик лежал перед ними как на ладони. Солнце заходило за дальний край долины, последними лучами тускло поблескивая на остроконечных черепичных крышах. От мысли, что детям и старикам придется карабкаться в горы, уходя из города, Риву стало тошно.

Хорошо хоть, что лето на дворе. Легкий ветерок продувал долину, но дневная жара еще держалась на улицах. Издалека слышался усиленный мегафоном мужской голос.

— Они все собрались на городской площади, — сказал Кехаджич Риву.

— Сколько горожан к ним примкнуло?

— Те пятеро, что исчезли утром, а кроме них, насколько нам известно, больше никто.

Они ухе находились ярдах в ста от площади; Рив вел их по темной стороне улицы гуськом. Голос доносился все громче, все грознее. Главарь налетчиков требовал, чтобы на площадь немедленно собрали все имеющееся оружие и пригнали все машины, иначе дома ослушников будут сожжены до основания.

При упоминании об оружии Рив мрачно ухмыльнулся. Он знал, что перед прибытием сербов в городе было только семь единиц боеспособного оружия, и пять из них — в руках его группы. Оставшиеся принадлежали бывшим партизанам-мусульманам, старикам, таким, как его тесть. А они-то будут защищать свои дома и семьи до смерти.

Группа из пяти человек подошла к строению, где располагался их наблюдательный пункт и, гуськом пробежав по двору, поднялась по расшатанным ступенькам черного хода. Обитавшие здесь старики, супружеская чета, замахали руками, указывая на зарешеченные окна, выходящие на городскую площадь. Некогда в этом помещении располагался гарем, и окна его были устроены таким образом, что жившие здесь женщины могли смотреть на улицу, оставаясь незамеченными снаружи. Эти окна сослужили Риву хорошую службу.

Несколько сотен людей собрались на площади, большинство из них, подняв головы, смотрели на человека с мегафоном, который стоял на крыше грузового фургона. На нем были широкополая шляпа, солнцезащитные очки и камуфляжное обмундирование; длинная спутанная борода ниспадала на грудь.

На земле рядом лежали два трупа. В одном Рив узнал мэра города, мусульманина по имени Сулейман. Другой, похоже, был его братом.

У противоположного края площади, перед католической церковью, в ряд выстроились легковые автомобили налетчиков. Три «лады-нивы». У одной на борту краской из аэрозольного флакона было выведено слово «резня». Бойцы этого отряда, стоя между легковушками и привалившись к фургону, с презрением посматривали на толпу. Большинство из них были одеты по образу и подобию главаря, хотя двое нацепили на голову нейлоновые чулки на манер грабителей банков, да некоторые носили майки с лозунгом четников «Свобода или смерть», на которых буквы оплетали череп и скрещенные кости.

Вожак закончил свое обращение к толпе и теперь разговаривал с одним из своих подчиненных. Оба глянули на лежащие внизу тела, а затем подозвали одного из тех, на которых были нейлоновые маски.

— Это Косич, — сказал Тиджанич, узнав местного жителя по походке.

Тот выслушал главаря, а затем указал на одну из улиц, ведущих с площади.

— Он объясняет им, где жил Сулейман, — догадался Рив и повернулся к Филиповичу. — Оставайся здесь и наблюдай. Кто-нибудь из нас вернется за тобой, когда управимся.

Остальные четверо, торопливо сбежав по ступеням, выскочили из дома на пустую улицу.

Дом Сулеймана находился на полдороге к разрушенному замку на холме, и они добрались туда за считанные минуты.

Большой дом был пуст. Возможно, Сулейман что-то предчувствовал и увел семью, а может, его домочадцы находились на площади, став свидетелями его смерти. Рив и его люди вошли через незапертый парадный вход и заняли позиции за колоннами между холлом и гостиной.

Сербы прибыли пятью минутами позже. Их было трое и они пребывали в прекрасном расположении духа, смеясь и горланя песни. В руках у них были открытые бутылки, из которых при резких движениях расплескивалось пиво.

— Мне кажется, женщины прячутся наверху, — сказал один.

— Спускайтесь, милашки! — закричал другой.

Рив и его люди одновременно появились из засады и открыли огонь из «Калашниковых». Трое сербов, роняя бутылки, задергались в танце смерти.

Тиджанич, подойдя к телам и убедившись, что все сербы мертвы, собрал оружие.

— Отдам Жукичу и его парням, — сказал он.

— Трое уже пришли, — заключил Рив. — Двадцать четыре пусть еще походят.

1

— Папочка, ну помоги же! — не выдержала Мари.

Мольба дочери вернула Джеми Дохерти к делам земным. Шестилетняя Мари старательно пыталась упаковать подарок, выбранный ею для маленького брата, и, того гляди, могла запутаться в липкой ленте.

— О’кей, — сказал он, стараясь освободить девочку.

Мысли его вернулись к жене, которая в то же самое время занималась тем же самым с четырехлетним Рикардо. Рождество для Исабель всегда было временем неудачным, по крайней мере последние восемнадцать лет. Святки 1975 года она провела в заточении в подземельях и пыточных камерах военно-морского технического училища в предместьях Буэнос-Айреса, и хотя физические раны уже давно исцелились, духовные все еще давали о себе знать.

Он вспомнил, как познакомился с будущей женой в вестибюле гостиницы в Рио-Галльегос. Фолклендская война была в самом разгаре, и вечером этого дня войска высадились у Сан-Карлоса. Он возглавлял разведывательно-патрульную группу САС, а она была британским агентом, предавшим свою родину из-за ненависти к хунте, убивавшей и мучившей ее друзей, а саму ее отправившей в изгнание. Так, сражаясь плечом к плечу, они дошли, перевалив через горы, до Чили.

Более десяти лет прошло с того дня, и почти столько же они были женаты. Поначалу Дохерти полагал, что их взаимная любовь исцелит и ее память, и его боль от потери первой жены, но постепенно ему стало ясно, что, несмотря на сильную любовь к нему и к детям, что-то внутри ее уже никогда не восстановится. Постоянно нося в себе эту боль, она уже не сможет избавиться от воспоминаний, от того, что узнала, как жестоко человеческие существа могут обращаться друг с другом.

Дохерти потолковал об этом со своим старым другом Лиэмом Макколлом; тот, хотя и не знал Исабель, несколько раз беседовал с постоянным советником САС. Так вот и ушедший на покой священник — сам Лиэм, в конце концов пришел к выводу, что разговаривать с ней на эту тему можно и можно рассчитывать, что это делу не повредит, но тем не менее ему, Дохерти, придется примириться с тем, что некоторые раны не исцеляются.

Он пытался с ней разговаривать. «В конце концов, — убеждал он себя, — не так уж мало довелось повидать смертей и жестокости за свою военную карьеру: покидало от Омана до Гватемалы». «Это совсем другое дело», — сказала она. Природа исполнена смерти и видимости жестокости. Ей же пришлось увидеть то, что присуще лишь человеку — маску зла. Ему этого видеть не довелось, и она надеялась, что не доведется. Эго почему-то отдалило их друг от друга. Нет, образовалась не трещина — они ведь не конфликтовали, — а просто дистанция. У него было такое ощущение, словно он в чем-то не оправдал ее надежд. Он понимал, что смешно так думать. Но это ощущение жило в нем.

— Папочка! — воскликнула выведенная из себя Мари. — Не отвлекайся!

Дохерти улыбнулся ей.

— Извини, — сказал он. — Я задумался о мамочке.

Дочка, в свою очередь, сама задумалась над этим объяснением, глядя в пространство голубыми глазами, которые так необыкновенно контрастировали со смуглой кожей, доставшейся ей в наследство от матери.

— Ты можешь думать о ней, когда я пойду спать, — пришла она к выводу.

— Хорошо, — согласился Дохерти и последующие десять минут полностью посвятил упаковке подарка для Рикардо, а заодно и искренне одобрил предложения Мари, изменившей расположение на елке серебряных колокольчиков и мишуры. Пришло время ложиться спать, и читать сегодня Рикардо была его очередь. Покончив с этим, он на минутку остановился в дверях комнаты Мари, слушая, как читает Исабель, и любуясь тем, как ночник высвечивает корону вокруг склоненной над кроваткой темноволосой головы жены.

Он сошел вниз, благословляя судьбу за то, что подарила ему эту женщину. Немногим мужчинам, полагал он, посчастливилось встретить на жизненном пути хотя бы одну такую женщину, а ему повезло дважды. И с обеими, правда, было связано понятие «жертва». Крисси погибла в автокатастрофе спустя лишь несколько месяцев после их свадьбы, отчего он ушел в штопор пьянства и жалости к себе, что чуть было не стоило ему карьеры и самоуважения. Его, как и Маргарет Тэтчер, спасла Фолклендская война, и в разгар этого конфликта судьба подарила ему Исабель, исстрадавшуюся и нуждавшуюся в сердечном лечении. Но он не жаловался. И теперь, в прекрасном возрасте — в сорок два года — Джеми Дохерти не поменялся бы местами ни с одним мужчиной.

Он прошел в кухню, открыл банку пива и вылил ее содержимое в полупинтовую кружку, которую прихватил в качестве трофея из офицерской столовой в Дофаре почти двадцать лет назад.

— А мне? — улыбаясь, спросила от двери Исабель.

Он улыбнулся в ответ и потянулся за другой банкой.

Она села по другую сторону кухонного стола, и они несколько минут провели в молчании. И он заметил, что она уже не улыбается.

— Тебя что-то тревожит? — спросила вдруг она.

«Ты», — подумал он.

— Ничего особенного, — сказал он. — Разве что будущее. Мне же еще не приходилось выходить в отставку. Странное ощущение. — Он вдруг усмехнулся. — Кстати, отставка на носу, а мы еще и не решили даже, на каком континенте будем жить.

— А куда торопиться? — спросила она. — Пусть хоть Рождество пройдет. — Она поставила полупустой стакан. — Ты по-прежнему хочешь рыбу с жареной картошкой? — спросила она.

— Угу, я займусь ими.

— Ну, оставайся здесь. А я хочу немного подышать свежим воздухом.

«И побыть немного в одиночестве», — подумал Дохерти.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Si, noes problema.

Дохерти, попивая пиво, задумался, много ли домов в Глазго, где все четверо обитателей частенько переходят в общении с английского на испанский и обратно, даже не замечая этого. На последнем он заговорил после полугодового скитания по Мексике после смерти Крисси. Исабель овладела искусством билингвизма задолго до встречи с ним, во время семилетнего изгнания в Англию.

Но вряд ли языковые странности были самой удивительной причудой в их отношениях. Когда они познакомились, он был ветераном САС с десятилетним стажем, а она — одним из немногих оставшихся в живых членов аргентинского городского партизанского движения. Если бы в «Сан» узнали обстоятельства их брака, то, надо полагать, статья вышла бы под заголовком что-нибудь вроде «Герой САС обвенчался с красной аргентинкой».

Общественное мнение, особенно либеральное, представляло себе это движение сборищем высоко тренированных штурмовиков правого толка. Часть правды в таком представлении была, особенно после многочисленных акций парашютистов в восьмидесятых годах, но только часть. Как среди ветеранов, так и среди новичков в САС было немало людей, подобных Дохерти, выходцу из семьи с сильными лейбористскими традициями, и потому не склонных допустить проникновения правых влияний в какие бы то ни было воинские формирования.

По возвращении с Фолклендов и памятуя о состоянии Исабель, Дохерти серьезно размышлял, стоит ли продолжать службу в армии. К тому времени он решил, что уже ни одна из задач, возлагаемых на него сменяющимися британскими правительствами, серьезно его не волнует. А когда приходит такое настроение, самое время подавать заявление об отставке.

Итак, большую часть из прошедших десяти лет они прожили вне Херефорда. Она во время миссии в Аргентине работала под маской автора путеводителей, и пара запросов подтвердили, что рынок подобных книг расширяется с огромной скоростью. Она так и не закончила ту, которая посвящалась южной Аргентине, но предложение стать третьим членом группы, работавшей под таким же прикрытием в Чили, было с радостью принято, и это уже привело к написанию двух других книг о странах Центральной Америки. А это означало, что она уезжала из дома на несколько недель, но и Дохерти частенько надолго отлучался за границу, особенно после перевода в разряд инструкторов САС. Всякий раз, когда представлялась такая возможность, они путешествовали вместе, и Дохерти все сильнее влюблялся в Латинскую Америку, с тех пор как впервые увлекся Мексикой.

Затем появилась Мари, а спустя два года и Рикардо. Исабель теперь была вынуждена ограничиваться по большей части ролью редактора, что оплачивалось выше, но было гораздо менее интересно. Теперь же, когда Рикардо приближался к школьному возрасту, а Дохерти лишь неделя оставалась до увольнения в запас, наступал момент принятия серьезного решения. Чем заниматься дальше? И оставаться ли жить в Шотландии или перебираться в Латинскую Америку? Как говорила Исабель, торопиться было некуда. Недавно она унаследовала — к собственному удивлению — несколько тысяч фунтов стерлингов от матери, адом, в котором они сейчас жили, являлся, в сущности, подарком Лиэма Макколла. Священник получил в наследство коттедж на острове Харрис, что в составе Гебрид, и решил уехать туда, предложив семейству Дохерти в пользование на неопределенное время свой дом в Глазго.

Возможно, торопиться и некуда, но как бы Дохерти ни нравилось проводить время с Исабель и детьми, бездельничать он не привык. Военная жизнь чревата чередой безмятежных периодов, но всегда остается шанс, что на следующий же день ты будешь брошен в точку на другой стороне Земли, где от тебя потребуются все резервы ума, тела и души. И Дохерти понимал, что должен найти себе достойное занятие, во всяком случае то, с чем можно было бы сражаться.

Он принялся расставлять тарелки, соль, кетчуп и уксус. Как раз вовремя, поскольку удивительный аромат жареной рыбы и картошки выбрался за входную дверь и достиг носа его жены.

— Тебе треску, а мне пикшу, — сказала она, раскладывая порции по тарелкам. — А я купила вина, — добавила Исабель, извлекая бутылку из кармана пальто. — Я подумала...

В гостиной зазвонил телефон.

— Кто бы это мог быть? — спросила она, направляясь к аппарату.

Дохерти разделывался с куском рыбы, когда Исабель вернулась.

— Это твой бывший КО, — сказала она, называя командира как любая жена военного. — Барни Дэвис. И такое ощущение, что он звонит из паба.

— Может быть, они решили удвоить мою пенсию, — попытался пошутить Дохерти, размышляя, какого черта Дэвису нужно от него.

Вскоре это выяснилось.

— Дохерти? Извини, что звоню в такой час, но нам надо бы встретиться, — сказал Дэвис.

Дохерти удивленно поднял брови. Звук голоса был такой, словно Дэвис говорил из какого-то паба. Дохерти попытался вспомнить, какую из херефордских гостиниц предпочитал Барни Дэвис.

— О’кей. А насчет чего? Это не подождет до конца Рождества?

— Нет, лучше бы сегодня вечером.

— А ты где? — спросил Дохерти.

— В баре на Центральном вокзале.

Итак, КО находился в Глазго. И, может быть, в Глазго он прибыл только затем, чтобы встретиться с ним. Интересно, зачем же?

— Извини, что так вот сразу, не предупредив заранее, но...

— Ничего страшного. Через час, скажем, в девять.

— Замечательно. Ты не подскажешь, где бы нам лучше посидеть?

— Угу, в «Слаг и Спорран», что на Бреннан-стрит. Пешком можно дойти минут за десять, а если ты возьмешь такси...

— Я прогуляюсь.

— О’кей. Тогда иди прямо по улице, что начинается напротив главного входа в вокзал, затем повернешь налево, на Сочихолл-стрит, и через триста ярдов направо будет поворот на Бреннан-стрит. Паб располагается посередине, напротив плавательного бассейна.

— Вас понял, связь заканчиваю.

В трубке послышались гудки отбоя. Дохерти застыл на минуту с колотящимся сердцем и нарастающим волнением, а затем вернулся к рыбе и картошке. Он снял крышку, которой Исабель накрыла его тарелку, чтобы блюдо не остыло.

— Он хочет меня видеть, — сказал Дохерти со всей возможной небрежностью в голосе. — Сегодня вечером.

Исабель подняла на него встревоженные глаза.

— Рог que? — спросила она.

Он не ответил.

Подполковник Барни Дэвис, командир 22-го полка САС, без больших затруднений разыскал «Слаг и Спорран» и сразу же понял, почему Дохерти рекомендовал именно это заведение. В отличие от большинства британских пабов этот не был местом сборища юппи и не представлял из себя грязный шумный свинарник. Деревянные балки потолка были настоящими, а кабинки из темного полированного дерева, похоже, помнили еще прошлое столетие. Не было ни игральных автоматов, ни автоматических проигрывателей, чей грохот заглушал бы разговор. Только слышались умиротворяющие шлепки стрелок, посылаемых в доски игроками в дарт. Телевизор был выключен.

Дэвис заказал себе двойной эль и пристроился в кабинке, показавшейся ему более уединенной. За ближайшим столиком группа юнцов с прическами панков спорили о каком-то Фуко, о котором Дэвису не доводилось слышать. Причем из их разговора он так и не мог понять, кто же это — футболист, философ или режиссер. «Какие же они молодые», — подумал он.

Было без десяти девять. Дэвис попытался сформулировать, что сказать Дохерти, но вскоре отказался от этой попытки. Будет лучше и натуральнее, если заговорить экспромтом. Такую работу ему никому не хотелось бы предлагать, и уж в последнюю очередь Дохерти, у которого дети и жена.

Но выбора не было. Придется просить его. И, может быть, у Дохерти хватит здравого смысла отказаться.

Впрочем, сомнительно. У него у самого не всегда хватало здравого смысла, несмотря на собственных детей и жену.

— Привет, босс, — сказал Дохерти, появляясь за плечом и похлопывая его по спине. Боссом было принято в САС называть старшего офицера. — Что будешь пить?

— Э нет, я угощаю, — сказал Дэвис, поднимаясь. — Тебе чего?

— Пожалуй, пинта ирландского портера будет в самый раз, — сказал Дохерти. Он уселся и обвел взглядом полупустой паб, народу в котором было все-таки больше, чем ему бы хотелось. «И почему он предпочитает именно этот паб?» — спросил он сам себя. Из-за этого телевизора, по которому он видел отплытие воинского контингента на Фолкленды из портсмутской гавани? Из-за той первой шлюхи, которую он подцепил здесь, вернувшись из Мексики? В этом месте всегда пахло дурными предзнаменованиями. В той угловой кабинке они с Лиэмом обильно заливали свою печаль в тот день, когда Далглиш переехал играть за Ливерпуль.

Вернулся Дэвис с черным напитком. Дохерти всегда уважал этого мужчину как солдата, но что бывает редко, еще и как человека. От Дэвиса исходила какая-то трогательная человеческая печаль.

— Так что тебя заставило проделать путь до Глазго? — спросил Дохерти.

Дэвис скривился.

— Чувство долга, должно быть. — Он отпил эля. — В общем, я думаю, нет смысла ходить вокруг да около. Когда ты последний раз слышал о Джоне Риве?

— Да, наверное, с год назад. Он прислал нам рождественскую открытку из Зимбабве — это было с месяц после того, как его направили туда, — а потом еще коротенькое письмецо, и больше ничего. Мы-то оба не любители переписываться, обычно Нена и Исабель этим занимались... А что, Джон...

— Ты ведь был шафером на его свадьбе, не так ли?

— А он — на моей. И что из этого?

— Джона Рива уже восемь месяцев как нет в Зимбабве. Он находится в Боснии.

Дохерти осторожно опустил кружку и стал ждать продолжения.

— Мы полагаем, случилось следующее, — продолжил Дэвис. — Похоже, у Рива и его жены в Зимбабве наступила не лучшая полоса в их взаимоотношениях. Может быть, дело дошло и до разрыва, — добавил он тоном человека, которому пришлось познать и этот опыт человеческого общения. — Но, как бы там ни было, она оставила его и уехала туда, откуда родом, то есть в Югославию. А как они познакомились, тебе известно?

— В Германии, — сказал Дохерти. — Нена работала по приглашению в Оснабрюке, куда получил назначение и Рив. Обучаясь на доктора, она работала там медсестрой. — Перед его мысленным взором предстала Нена — высокая блондинка с широкими славянскими скулами и васильково-голубыми глазами. Семья ее считалась мусульманской веры, но, как и у большинства боснийцев, это было скорее данью культуре, чисто верой. Во всяком случае, Дохерти ни разу не приходилось бьггь свидетелем отправления ею религиозных обрядов.

Их размолвка его опечалила.

— Она забрала с собой детей? — спросил он.

— Да. В тот маленький городок, где она выросла. Местечко называется Завик. Это в горах, в стороне от любого другого населенного пункта.

— Насколько я знаю, ее родители по-прежнему проживали там.

— Да. И все было хорошо, пока в Боснии не началась эта заварушка. Можешь себе представить, что пришло на ум Риву. Я не знаю, что там показывали по телевидению в Зимбабве, но я могу поверить, что от таких кадров любой сбежал бы куда угодно, лишь бы подальше. А может, и нет. Во всяком случае, мы обо всем узнали, когда он уже был в пути. Вроде бы он прибыл туда в начале апреля, но на этом наша информация иссякает. Мы полагаем, что его приезд в Завик Нена использовала для того, чтобы уехать в Сараево. Может быть, он согласился сидеть с детьми, а может быть, она просто не хотела с ним встречаться. Кто знает? В любом случае, время она выбрала не самое удачное. В Сараеве воцарился настоящий ад, сербы стали лупить из пушек по всему, что движется, а снайперы их принялись отстреливать детишек, играющих на улицах. А она или не могла, или не хотела...

— Должно быть, в Сараеве с докторами не густо, — вслух подумал Дохерти.

Дэвис согласно фыркнул.

— Насколько нам известно, она по-прежнему там. А вот Рив — тут загадка потруднее. В начале июня мы получили от него письмо, где он объяснял, почему не может вернуться в Зимбабве. Дело в том, что он боится за безопасность своих детей, оставшихся в Завике...

— Я ничего не слышал об этом, — сказал Дохерти.

— Никто ничего не слышал, — сказал Дэвис. — Да и меньше всего нам хотелось бы рекламировать ситуацию, когда находящийся на действительной службе боец САС оказывается посреди Боснии. По многим причинам, в том числе и из соображений его же собственной безопасности. Но, как бы там ни было, этот городок оказался вовсе не таким безопасным местечком, как полагала жена Рива, и где-то в середине июля туда пожаловали незваные гости — большая группа нерегулярных сербских войск. Мы не знаем, что там произошло, знаем только, что сербы отбыли оттуда в деревянных ящиках...

— Ты думаешь, это Рив помог организовать оборону города?

Дэвис пожал плечами.

— Что ж, разве на него непохоже? Впрочем, мы не знаем. С тех пор полгода ничего не было слышно, а затем два месяца доносились только слухи.

— Какого рода слухи?

— О зверствах того или иного рода.

— Чтобы Рив этим занимался? Не поверю.

— Я тоже, но... Мы полагаем, что Рив — или кто-нибудь другой, но с тем же искусством — превратил Завик в город, защищенный настолько хорошо, что не стоит нападать на него. И все бы ничего, но придет зима, и город столкнется с отсутствием запасов продуктов и топлива и еще Бог знает чего, и тогда — мороз и голод, и возникнет необходимость делать вылазки. И что же тогда получается? Получается, что им все равно, кого грабить — они воруют и у боснийцев, и у сербов, и у хорватов. Вот и выходит, что никому не нравится, что есть какой-то городок, жители которого, представленные всеми тремя национальностями, плечом к плечу воюют против трех армий. Теперь можешь себе представить, против кого будет направлен их праведный гнев?

— Против нас?

— В общем, да. Потому что, согласно сербским и хорватским источникам, в центре Боснии окопался какой-то англичанин-дезертир, подобно Марлону Брандо из «Современного Апокалипсиса», и совершает набеги на всех и вся, наслаждаясь резней и безумием. И вероятно, что любой, прибывший, чтобы положить конец его бесчинствам, услышит со всех сторон только одно слово: «ужас, ужас».

— Я так полагаю, что наши политики в некотором смятении, — сухо сказал Дохерти.

— Какое там, они злы как черти! Они-то привыкли расхваливать наше подразделение, как образец самого высокого британского качества, а поскольку «холодная война» закончилась, они уже было подумывали сдать наши войска в наем ООН. Причина уважительная, поскольку что мы еще можем предложить? Руководящая армейская верхушка вся «за» — ведь это единственный стоящий аргумент в споре за ассигнования, которые им необходимы, чтобы существовать. И в этой войне за финансирование появление одного из представителей элитных войск во главе кучки людей, творящих бесчинства, не является лучшей рекламой их деятельности.

Дохерти мрачно улыбнулся.

— Вот так да, — сказал он, опустошая кружку. Теперь-то он понял, куда разговор клонится. — Еще выпьем? — спросил он.

— Да, спасибо.

Дохерти, передав бармену заказ, постоял у стойки, размышляя о Джоне Риве. Они знали друг друга почти двенадцать лет, познакомившись во время крутой передряги в Омане. Рив и тогда был сумасшедшим, и незаметно было, чтобы с возрастом он успокоился. Правда, Дохерти полагал, что если кто-то и мог регулировать этот огонь в Риве, не гася его совсем, так это только Нена.

«А что скажет Исабель относительно его желания отправиться в Боснию? — спросил он себя. — Вероятно, предпочтет сама его пристрелить».

Вернувшись в кабинку, он задал Дэвису очевидный вопрос:

— Так что ты от меня-то хочешь?

— Я не имею права просить тебя что-то сделать, — ответил Дэвис. — Ты больше не являешься бойцом нашего подразделения, да и все свое ты отслужил с лихвой.

— Угу, — согласился Дохерти. — Но все же, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Кто-то должен поехать в Завик и втолковать Риву, чтобы он убирался оттуда. Сама по себе задача добраться туда не из легких. Ну и к тому же, если он кого-то и захочет слушать, то скорее всего только тебя.

— Может быть. Рив вообще-то никогда никого особо не любил слушать, разве что Нену. Но как же я доберусь до Завика? — спросил Дохерти. — И кстати, коли уж разговор зашел, где это вообще находится?

— Примерно в пятидесяти милях к западу от Сараева. Как туда добраться, мы еще не думали. Мы начнем думать об этом, как и когда, после того, как ты решишь...

— «Если ты берешься за эту миссию... — иронически процитировал Дохерти.

— ... запись будет уничтожена через десять секунд», — закончил Дэвис. Ясно было, что оба они в юности тратили время на эту убогую киношку «Невероятная миссия».

— Мне нужно потолковать с женой, — сказал Дохерти. — И что у нас со временем? — Ему почему-то вдруг запало, что он готов отправиться в Боснию и рискнуть там жизнью, но только после Рождества в семейном кругу.

— Ситуация не то чтобы горящая, — сказал Дэвис. — По крайней мере насколько нам из-вестно. Но мы бы хотели отправить команду в начале будущей недели.

— Приговоренным положен роскошный рождественский обед, — пробормотал Дохерти.

— Ну, все не так страшно, — сказал Дэвис. — Миссия не из разряда самоубийственных. Но, если тебе видится именно так, ты можешь просто не ехать в Завик. Я не из тех людей, которые приносят хорошего человека в жертву, лишь бы вызвать улыбки на лицах армейских бухгалтеров.

— Уговаривать не будем, — с улыбкой сказал Дохерти.

— Да, наверное, именно так говорили и Икару, — заметил Дэвис.

— Так ты, может быть, и не хочешь, чтобы я поехал? — полушутя спросил Дохерти.

— Если быть до конца откровенным, — сказал Дэвис, — то не хочу. Ты следишь за тем, что происходит в Боснии?

— Не так внимательно, как надо бы. Боюсь, жена знает больше.

— Это просто кошмар, — сказал Дэвис — И это еще не то слово. По данным нашей разведки, люди в Боснии творят друг с другом такое, чего не было в Европе со времен религиозных войн семнадцатого столетия, ну, может быть, за исключением событий на русском фронте в прошлую войну. Поступают донесения о массовых расстрелах, о том, как целые деревни сгоняются в церкви и сжигаются заживо, о насилиях в таких масштабах, что создается впечатление, будто проводится скоординированная политака на пытки и увечья, война без всякой морали и оглядки на человечность...

— В этом суть тьмы, — пробормотал Дохерти и ощутил, как по спине побежали мурашки, пока он сидит тут вот, в любимом своем пабе, в городе, в котором родился.

Подкинув Дэвиса до гостиницы, Дохерти медленно поехал домой, размышляя над тем, что поведал ему КО. Натура его как бы раздвоилась. Один не прочь был поехать, другой серьезно сомневался. С одной стороны — верность воинскому братству и тяга к приключениям. Но с другой? Разве сейчас он не обязан прежде всего хранить верность жене и детям? Ведь он уже не в армии.

Исабель в халате и со стаканом вина в руке смотрела вечерние новости. Тревога, казалось, исчезла из ее глаз, но вместо этого появился намек на холодность, словно она уже пыталась оградиться от его возможного предательства.

По иронии судьбы выпуск был посвящен войне в Боснии. Сюжет рассказывал о беженцах. Самодовольный, лощеный министр консервативного правительства объяснял, что, увы, в Британии просто нет места этим трагическим жертвам. В конце концов, Соединенное Королевство и так уже приняло больше беженцев, чем Лихтенштейн. Дохерти хотелось взять этого министра, посадить в транспортный самолет «энтерпрайз» и сбросить этого ублюдка где-нибудь в Тузле или Сребренице, чтобы до него дошла наконец реальность всего происходящего.

Он вылил в бокал остатки вина и обнаружил, что Исабель не сводит с него горящего взгляда.

— Ну? — спросила она. — Чего он хочет?

— Чтобы я поехал и забрал Джона Рива оттуда, — сказал Дохерти, указывая на экран.

— Но он же в Зимбабве...

— Уже нет. — Дохерти пересказал ей историю, которую услыхал от Дэвиса.

Когда он закончил, Исабель несколько секунд созерцала донышко бокала, затем подняла на него глаза.

— Они хотят, чтобы ты просто поехал и поговорил с ним?

— Они хотят знать, что там на самом деле происходит.

— И что же, по их мнению, ты должен ему сказать?

— Они не знают. Будет зависеть от того, что он там уже натворил.

Исабель на минуту задумалась.

— Но ведь Рив твой друг, — сказала она, — твой товарищ. Разве ты ему не доверяешь? Неужели ты не веришь, что, чем бы он там ни занимался, на это у него есть веские основания?

Настала очередь Дохерти задуматься.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не потому стал его другом, что считал его безгрешным. Если то, что он делает, правильно, я так и скажу. И ему, и Барни Дэвису. И наоборот.

— Тебя отправляют одного?

— Я не знаю. Опять же, если я соглашусь.

— То есть, дам ли я тебе мое благословение.

— Нет, не в этом дело. Я не это хотел сказать. Просто я уже ни в армии, ни в нашем полку не служу. У меня есть возможность выбора.

В улыбке Исабель отразились и печаль, и удивление.

— А ведь они тебя по-прежнему считают своим, — сказала она. — Мало одного долга и чувства товарищества, так они еще и делают вид, что ты сам все решаешь.

Он так же печально улыбнулся в ответ.

Исабель встала и пересела к нему на софу. Дохерти обнял ее за плечи и притянул к себе.

— Если бы не niftos, я бы поехала с тобой, — сказала она. — Тебе наверняка понадобится кто-нибудь, кто бы прикрывал тебя со спины.

— Кого-нибудь я найду, — ответил он, целуя ее в лоб. С минуту или чуть больше они сидели в тишине.

— Насколько это может быть опасно? — наконец спросила Исабель.

Дохерти пожал плечами.

— Вряд ли можно понять, пока там не окажешься. Там находятся войска ООН, но я не знаю, располагаются ли они в тех же местах, что и Рив. Есть надежда на зиму — мало найдется психопатов, желающих разгуливать по снегу высотой шесть футов. Но военная зона есть военная зона. Это не пикник.

— Кому вообще взбредет в голову выбираться из дому в такую погоду? — сказала она.

— Видимо, мне, — ответил он тихо.

2

Нена Рив надавила ложечкой на пакетик с заваркой, пытаясь выдавить из него все и в то же время не порвать. Интересно, что пьют в Завике? Вероятно, талый снег.

Она уже приготовила вещевой мешок к походу, положив его на узкую койку. Эта комнатка, одна из многих пустующих в старом корпусе для медсестер, была размером шесть на восемь футов, с единственным маленьким окошком. Апартаменты далеко не шикарные, но, поскольку Нена возвращалась обычно из госпиталя с единственной мыслью поспать, удобства ее мало заботили.

За окошком открывался вид на крыши внизу и горные склоны на той стороне долины Мильд-жяка. На площади справа раньше стояла мечеть, окруженная зарослями акации, и ее хрупкий минарет с надеждой тянулся к небесам, но горожане порубили деревья на дрова, а сербский снаряд срезал верхнюю половину изящной башенки.

Послышался стук в дверь, и Нена впустила подругу, Хаджриджу Меджру.

— Готова? — спросила Хаджриджа, плюхаясь на койку. На ней были толстое поношенное пальто поверх армейских камуфляжных брюк, армейские башмаки и зеленый шерстяной шарф. Длинные черные волосы, собранные в пучок под черной вязаной шапочкой, со всех сторон выбивались прядками. Лицо Хаджриджы, которое Нена всегда находила красивым, теперь осунулось, как и у нее самой, глаза ввалились, скулы торчали.

Что ж, Хаджридже еще не перевалило за тридцать. И ничего еще особенного не произошло с ними, что нельзя было бы восстановить с помощью хорошего отдыха и полноценного питания. И чудо не в том, как они выглядят, а в том, каким образом городу с населением в 300 тысяч человек еще удается держаться.

Нена натянула пальто, надеясь, что два свитера и джинсы не подведут, и взялась за вещевой мешок.

— Готова, — неохотно сказала она.

Хаджриджа собралась с духом, глубоко вздохнула и поднялась.

— Я думаю, нет смысла уговаривать тебя не ходить?

— Нет, — сказала Нена, открывая дверь перед подругой.

— Расскажи еще раз, что этот англичанин сказал тебе, — сказала Хаджриджа, когда они миновали первый лестничный пролет. Лифт уже несколько месяцев не работал. — Он пришел в госпиталь, да?

— Да. И был немногословен...

— Он назвал свое имя?

— Да. Торнтон, как мне показалось. Он сказал, что явился из британского консульства...

— А я и не знала, что тут есть британское консульство.

— А его и нет, я проверяла.

— Так откуда же он взялся?

— Кто знает? Больше он ничего не сказал, только расспрашивал о Джоне и о том, знаю ли я, что происходит в Завике. Я ответила: «Ничего не знаю. А что происходит в Завике?» Он сказал, что и он бы хотел знать. В общем, разговор был наподобие того, что в одном из венгерских фильмов. Там два крестьянина обмениваются загадочными замечаниями посреди бескрайнего поля...

— Только вы-то не были посреди поля.

— Нет, я при этом еще пыталась разобраться с дюжиной пулевых и шрапнельных ранений.

Они спустились к дверям и осторожно их открыли. До рассвета оставалось еще с полчаса, и сербские снайперы, затаившиеся в высотных зданиях за рекой, наверное, еще глубоко спали, но испытывать судьбу не хотелось. Эти пятьдесят ярдов открытого пространства между общежитием медсестер и средневековой стеной были самым опасным отрезком их путешествия. За последние шесть месяцев при попытке пересечь это пространство были подстрелены двенадцать человек, трое — насмерть.

— Готова? — спросила Хаджриджа.

— Вроде бы.

Женщины вылетели из дверей и что есть духу, петляя, помчались по открытому месту. Нагруженная вещмешком, Нена вскоре отстала. Она почувствовала, как желудок ее сжался, как напряглось тело в ожидании пули. Осталось тридцать метров, двадцать, десять...

Задохнувшись, она врезалась в старую турецкую каменную кладку.

— Выбилась из формы, — полушутя сказала Хаджриджа.

— Весь этот чертов мир выбился из формы, — ответила Нена. — Пошли.

Они двинулись по узкой улочке, закрытые от снайперских глаз. Было пустынно, и тишина казалась жутковатой. Обычно в это время уже начинали падать первые снаряды ежедневных обстрелов.

«Странно, как все быстро привыкли к этим артналетам, — подумала Нена. — Отчего так? От человеческой способности быстро восстанавливать духовные силы? Или от упрямого нежелания смотреть в глаза реальности? Вероятно, от того и другого понемногу». Она вспомнила о той очереди, что выстроилась перед православным собором, когда по воздуху прибыла первая гуманитарная помощь с продуктами. Снайпер подстрелил человека из очереди, но мало кто разбежался, ища укрытия. В очереди стояли, вероятно, несколько тысяч человек, и, подобно участникам матча в каком-то опасном виде спорта, каждый был готов считать, что если станет следующей жертвой, значит, ему просто не повезло. Такая психическая нечувствительность потрясала Нену, но все эго было понятно. Сколько раз ей самой приходилось совершать этот забег от дверей общежития? Сто раз? Двести?

— Даже если ты права, — сказала Хаджриджа, — и даже если Рив действительно во что-то там ввязался, я все равно не могу понять, какая помощь от того, что ты примчишься туда? Да ведь ты и сама знаешь, насколько небезопасно такое путешествие, разве нет? Нет никаких гарантий, что ты вообще туда доберешься...

Нена остановилась, как споткнулась.

— Прошу тебя, Риджа, — взмолилась она, — ну не усугубляй. Я уже и так достаточно напутана, не говоря уж о чувстве вины за то, что бросаю госпиталь в такое тяжелое время. Но если Рив затеял там местную войну, вместо того чтобы приглядывать за детьми, то...

— Она яростно помотала головой. — В общем, я должна разобраться.

— Ну давай тогда и я отправлюсь с тобой. Хоть какая-то защита.

— Нет, твое место здесь.

— Но...

— Не спорь...

Иногда Нена никак не могла поверить, что ее подруга, которая шесть месяцев назад училась на журналистку, а затем какое-то время была медсестрой, теперь была ценным бойцом элитного антиснайперского подразделения. На ее счету уже была ликвидация нескольких снайперов, но она тем не менее не изменилась как личность. Иногда Нена начинала тревожиться, не отразится ли такой опыт на Хаджридже, и, может быть, это плохо, что на ней это не отражается, но все же отбрасывала эти мысли, списывая их на творившееся вокруг безумие. Может быть, спасение в том и состоит, чтобы пройти невредимым сквозь это безумие.

Может быть, все направлялись прямиком в преисподнюю, но по крайней мере официально об этом еще никто не заявлял.

— Со мной все будет хорошо, — сказала Нена.

Хаджриджа посмотрела на нее усталыми глазами.

— Ну а если не будет, то по крайней мере я буду знать, что хоть тебя с собой не потянула.

— Я понимаю.

Они шли вдоль проспекта Маршала Тито, два раза бегом пересекая особо опасные участки. На улицах уже стало более людно, при этом все по возможности держались поближе к стенам домов. Лица, укутанные в шарфы, выглядели изможденными.

До гостиницы «Холидэй» они добрались почти уже в восемь, быстро проскочив мусульманские огневые позиции внутри и вокруг старого переднего двора. Сама гостиница походила на какое-нибудь здание в Бейруте в его худшие дни — стены были испещрены пулевыми отверстиями и кратерами от снарядов. Большинство окон были давно разбиты, но тем не менее гостиница еще служила приютом постояльцам, пусть это и был довольно ограниченный контингент, состоящий из зарубежных журналистов и мрачного вида представителей «военных делегаций».

— Его здесь еще нет, — сказала Хаджриджа, оглядывая вестибюль.

Нена тоже осмотрелась и заметила автомат АК-47, так символически возлежащий на стойке портье.

— Вот он, — сказала Хаджриджа, и Нена повернулась и увидела молодого красивого американца, идущего к ним. Это был журналист Дуайт Бэйли. Несколько недель назад он вместе с подразделением Хаджриджи в поисках материала для статьи участвовал в их операции. Разумеется, Хаджриджа не была единственной женщиной, вовлеченной в деятельность такого рода, но, как догадывалась Нена, вероятно, одной из наиболее фотогеничных. И Бэйли был не первым, желавшим продолжить интервью в более интимной обстановке. Например, в его постели в гостинице «Холидэй». Пока, насколько Нене было известно, Хаджриджа стойко отвергала подобные приглашения.

Бэйли одарил обеих женщин ослепительной мальчишеской улыбкой, демонстрируя превосходные «американские» зубы, и спросил Хадж-риджу об остальных членах подразделения. «Глядя на него, можно поверить, что ему действительно интересно, где же остальные, — подумала Нена. — Понятно, что с возрастом все журналисты становятся циниками, но этот-то слишком юн. И чересчур энергичен».

— Дмитрий опаздывает, — объявил он, пританцовывая на месте. — Он и Виктор — наши телохранители, — сообщил он Нене. — Русские журналисты. Отличные парни. Сербы по возможности стараются не ссориться с русскими, — пояснил он. — Потому что, кроме русских, у них и друзей-то не осталось.

Произнес он это так, словно сам не мог поверить в подобное.

— А, вот они, — воскликнул он, когда русские показались на лестнице. У обоих мужчин были классические русские лица под меховыми шапками; оба были бородаты и одеты так, что можно было выдержать и морозный день в Сибири. Виктор был светловолосый, с едва заметной ниточкой бровей, а у Дмитрия брови были широкие, кустистые, как у Брежнева. Оба казались в высшей степени общительными.

Женщины обнялись.

— Будь осторожна, — наставительно сказала Хаджриджа. — Не допускай ни малейшего риска. И возвращайся быстрее. — Она обратилась к американцу: — А ты позаботься о моей подруге, — приказала она.

Тот коснулся краешка шляпы и поклонился.

Четверо путешественников прошли через гостиничную кухню на задний двор к черной «тойоте», припаркованной подальше от глаз снайперов. Двое русских уселись впереди, а Нена и Бэйли — сзади.

Два отдаленных разрыва, последовавших один за другим, возвестили о начале ежедневного артобстрела. Оба снаряда разорвались по крайней мере в паре километров отсюда, прикинула Нена, но это вовсе не означало, что следующий не приземлится на крышу «тойоты».

Виктор тронул автомобиль с места, вырулил со стоянки и поехал, все время прибавляя газу. Наиболее опасный участок дороги тянулся от гостиницы «Холидэй» до аэропорта, и потому, коща автомобиль оказывался на открытом участке, приходилось мчаться со скоростью более шестидесяти миль в час. По тому как, крутым виражом объезжая сожженные останки автомобиля, которому не повезло, Виктор небрежно достал из бардачка сигарету и на ходу прикурил, видно было, что он не первый раз проделывал этот путь.

Нена подавила желание сжаться за водительским сиденьем, и ей удалось рассмотреть старушку, выискивавшую на заснеженной обочине листочки одуванчика и не обращавшую никакого внимания на проносившийся мимо автомобиль.

Тридцать секунд спустя они уже миновали «смертельную милю» и притормозили у первого из череды контрольно-пропускных пунктов. На этом заправляли боснийские полицейские, и они дали знак проезжать, даже не взглянув на журналистские удостоверения. Через полмили, на окраине Илидзы, пригорода, захваченного сербами, их остановили. Мужчины, стоявшие здесь, были одеты в форму Югославской народной армии. Они были вежливы, чуть ли не извинялись.

— Трудно разглядеть в них исчадий ада, — с усмешкой сказал Бэйли.

«Да», — подумала Нена. Иногда действительно слишком легко представлять всех сербов чудовищами, если забыть, что их в Сараеве было около 80 тысяч и они так же страдали от всех невзгод и обстрелов, как и мусульмане. И тем не менее невозможно было понять, как люди с холмов над Сараевом намеренно в качестве целей для своей артиллерии выбирали госпитали, расположенные внизу, а снайперы хладнокровно подстреливали на улицах детишек даже дошкольного возраста.

Они спокойно миновали еще один сербский контрольно-пропускной пункт. По дороге русские расспрашивали Бэйли о шансах эмигрировать в США, а дорога взбиралась вверх, из долины, и параллельно, слева, карабкалась железная дорога, а справа вниз стремительно мчалась к городу река. Темные хвойные посадки сменились обширными заснеженными вересковыми пустошами, когда автомобиль забрался на перевал, а затем устремился вниз по дороге, петляющей к Санжичу. Здесь, над крышами маленького городка, примостившегося в долине, возвышался минарет, и пока они проезжали по улочкам, Нена отметила, что мечеть выжила не за счет христианских церквей, также оставшихся нетронутыми. Санжичу как-то удалось избежать войны, до сегодняшнего дня по крайней мере. Нена надеялась, что так же живут и в Завике.

— Вот так, наверное, и все в Боснии выглядело до войны, — сказал сидящий рядом Бэйли. В голосе его звучала неподдельная печаль, и Нена подумала, что, пожалуй, поторопилась с оценкой его как человека.

— Вы давно здесь? — спросила она.

— В начале ноября приехал, — сказал он.

— А на кого вы работаете?

— Ни на кого особенно. Я свободный журналист.

Нена посмотрела в окно.

— Если представится такая возможность, — сказала она, — и эта война когда-нибудь кончится, вы приезжайте весной, когда деревья в цвету. В это время года край выглядит волшебным местом.

— Да мне и так нравится, — сказал он. — Я... я думал, что многое знаю о нашем мире, ведь я бывал везде, — сказал он. — Я объездил всю Европу и, разумеется, все Штаты, был в Австралии и Сингапуре... Но нигде мне не нравилось так, как здесь. И дело не в войне, — торопливо добавил он, — просто здесь, мне кажется, все выглядит каким-то более живым, чем где бы то ни было. Я даже не знаю...

Нена улыбнулась ему и даже чуть не похлопала по руке.

Дорога вновь пошла вверх, слева замаячили заснеженные вершины. Ей вспомнилось путешествие в Африке через горы к городу Умтали. Изнывавшие на заднем сиденье от скуки дети выводили ее из себя. Рив, как образцовый отец, старался вывести их из мрачного расположения духа. Да, впрочем, он всегда, к ее удивлению, был хорошим отцом. Она-то думала, что он станет великолепным мужем, но никудышным отцом, а оказалось все наоборот.

Нет, это слишком резкое суждение.

Она вновь задумалась, что ждет ее в Завике, даже не сомневаясь, что обязательно доберется туда, хотя журналисты довезут ее только до Бугойно, а вот дальше, в горах, придется нелегко. Дороги могут бьггь чисты, а могут быть и завалены снегом — в такое время года шансы распределяются поровну.

Автомобиль начал притормаживать, и Нена разглядела, что дорога впереди перекрыта. Посреди нее, носом друг к другу, под углом стояли трактор и автомобиль, а рядом в ожидающей позе расположились четверо. У двоих на головах были широкополые шляпы.

— Четники, — сказал один из русских, и она увидела у трех из четверых всклокоченные бороды. У четвертого, как вскоре выяснилось, растительности не могло быть в силу юного возраста.

У Нены сразу же появились дурные предчувствия. Русское добродушие проигнорировали, документы их изучались со смесью высокомерия и сарказма. Заправлял всем высокий серб.

— А тебе не кажется, что ваш Ельцин просто старый пьяница? — с хохотом спросил он Виктора. Тот поспешно согласился и сказал, что Россия давно уже должна объявить о безоговорочной поддержке Великой Сербии. Четник лишь рассмеялся и обратился к Бэйли:

— Тебе нравится «Ганс энд Роузиз»? — спросил он у того по-английски.

— Что? — переспросил Бэйли.

— Рок-н-ролл, — сказал четник. — Группа такая, американская.

— Прошу прощения, я не знаю, — сказал Бэйли.

— Классная группа, — великодушно признал четник и посмотрел на Нену. Зрачки у него были расширены, очевидно, под воздействием какого-то наркотика. — Женщину придется оставил», — сказал он русским по-сербскохорватски.

Русские заспорили, но как-то вяло, как показалось Нене.

— В чем дело? — поинтересовался Бэйли.

Она ему объяснила.

— Этого не может быть! — воскликнул он, и, прежде чем Нена успела остановить его, открыл дверцу и ступил на дорогу. — Послушайте... — начал было он, и в этот же момент щелкнул автоматический пистолет четника. Американец упал на спину, и Нена увидела, что у него дыра на том месте, где был глаз.

Русские на переднем сиденье окаменели.

— Нам просто нужна женщина, неужели непонятно, — сообщил им четник.

Виктор повернулся к ней с расширившимися от страха глазами.

— Я думаю...

Нена передвинулась по заднему сиденью и вышла из той же дверцы, что и американец. Она было склонилась над ним, чтобы осмотреть, но один из четников рванул ее за руку. Главарь схватил мертвеца за ноги и поволок его в заснеженный кювет.

— Вот тебе и американская группа, — пробормотал он себе под нос.

Русским приказали развернуть «тойоту», и теперь они встревоженно ожидали разрешения уехать. Оба избегали встречаться с Неной глазами.

— А ну проваливайте отсюда, — приказал главарь, и машина сорвалась с места. Четники с хохотом несколько раз выстрелили поверх крыши.

Нена осталась стоять на месте, покорно ожидая своей участи.

Кабинет КО остался почти таким же, каким и помнил его Дохерти: та же неизменная кружка чая, примостившаяся на стопке бумаг, карты и фотографии в рамках на стене, за окном обнаженные деревья окаймляют парадный плац, а вдалеке силуэт Черной горы. Видимые изменения коснулись только фотографий на письменном столе Барни Дэвиса: дети повзрослели на год, а вот портрет жены куда-то запропастился.

— Принесите чашечку чая, — сказал КО в интерком. — И печенье? — спросил он Дохерти.

— Можно и печенье, — сказал Дохерти. Приходилось заново привыкать к этой полной опасностей жизни. В казармах САС, расположенных в Стирлинг-Лайнз, утверждали, что от этого печенья из крутого теста, выпеченного в местной столовой, подразделение понесло больше потерь, чем от террористов. Разумеется, это была изощренная ложь — на самом деле от печенья из строя выходили не чаще, чем от смерти.

— Есть новости от Рива? — спросил Дохерти.

— Нет, но, насколько нам известно, жена его по-прежнему работает в госпитале в Сараеве.

— А откуда такая информация поступает?

— У МИ6 есть свой человек в этом городе. Не спрашивай меня зачем. Министерство иностранных дел попросило его разнюхать там кое-что для нас.

Дохерти принесли чай и сомнительного вида печенье.

— Я собираюсь захватить ее с собой, — сказал он Дэвису. — Даже если они и разошлись, я полагаю, уж скорее всего он послушает ее, чем кого-либо еще.

— Что ж, спросишь у нее, когда доберешься туда...

— В Сараево? — спросил Дохерти с полным ртом. Печенье невозможно было разгрызть — оно было твердым, как камни.

— Да, в этом году оно что-то не удалось, — сказал Дэвис, замечая выражение лица Дохерти, отчего шотландец подумал, уж не хранил ли КО в своем подвале образцы этих проклятых выпечек с указанием года, как на марочных винах.

— Сараево выглядит вполне подходящим местечком для начала операции, — продолжил Дэвис. — Там у нас Нена Рив и для связи — человек МИ 6. Кстати, его зовут Торнтон. Должны быть там и уроженцы Завика, которые расскажут тебе о городе и его окрестностях. Плюс к тому, там есть подразделение ООН и куча журналистов. Так что сможешь разработать самый выгодный маршрут и узнать, чего ждать по дороге. Ну а в этот чертов город мы тебя, разумеется, доставим.

— Я думал, там аэропорт закрыт.

— Открыли в очередной раз пару дней назад, для свободных полетов. Правда, нет никакой уверенности, что завтра он будет открыт. Если сербы не садят туда из артиллерии, с холмов, так сербы с мусульманами стреляют друг в друга через посадочную полосу. А если обе стороны почему-то ведут себя тихо, значит, наверняка там пурга. И вообще, чем больше я знаю об этой войне, тем меньше мне хочется, чтобы мои люди были вовлечены в нее.

Дохерти глотнул чайку, почти очистив рот от остатков печенья.

— Сколько человек я могу взять с собой? — спросил он.

— На твое усмотрение. Но я счел бы достаточной группу из четырех человек.

— Я тоже. А что, Клинок Уилкинсон и Бен Невис в порядке?

Даррен Уилкинсон и Стюарт Невис были двумя из троих, которые высадились с ним на аргентинском берегу во время Фолклендской войны. Третий, Ник Вакнадзе, уволился из САС, и Дохерти считал этих двоих почти идеальными товарищами в бою.

— Боюсь, Невис сейчас в гипсе. Они с женой поехали на рождественские праздники покататься на лыжах во Французские Альпы, и он сломал ногу. А вот сержант Уилкинсон под рукой. И, я думаю, он запрыгает от радости, что у него есть шанс смыться от муштровки новобранцев в Биконе.

— Хорошо. Я уже соскучился по его устрашающему чувству юмора.

— А как насчет остальных?

Дохерти на минуту задумался.

— Да я уж давно не владею ситуацией, босс...

— Ты помнишь колумбийское дело? — спросил Дэвис.

— Кто же такое забудет?

В 1989 году один из инструкторов САС, посланный в помощь колумбийскому армейскому подразделению по борьбе с наркотиками, был похищен вместе с известным местным политиком одним из кокаиновых картелей. К делу подключили группу из четырех человек, которые занимались разведкой, затем им на помощь была сброшена рота парашютистов. Один из вертолетов, забиравших всех обратно после завершения операции, был уничтожен, и эта группа из четырех человек и спасенный инструктор были вынуждены покидать Колумбию пешком. Во время этого похода двое из них были убиты, но группа перевалила через горный кряж высотою в десять тысяч футов, преследуемая по пятам агентами картеля, и тем самым приобрела легендарный статус в среде войск специального назначения.

— Винвуд в Гонконге, — сказал Дэвис, — а что скажешь насчет капралов Мартинсона и Робсона? Они уже доказали, что могут передвигаться в горах, а, похоже, в этой Югославии — или как там она сейчас называется — этих гор полным-полно. И, — лицо его осветилось внезапным энтузиазмом, — у меня такое ощущение, что Мартинсон обладает еще одним полезным качеством. — Он потянулся к интеркому.

— Принесите мне послужной список Мартинсона, — приказал он.

Дохерти прихлебывал чаек, позволяя Дэвису самому наслаждаться волнующим моментом.

Принесли досье, Дэвис пробежался по страницам и ткнул пальцем в какое-то место на последней.

— Сербскохорватский язык, — сказал он торжествующе.

— Что? — воскликнул Дохерти. Он ушам своим не мог поверить. В подразделении у них служил человек, который мог говорить по-сербскохорватски!

— И ты должен понимать, что это означает, — сказал Дэвис. — Нам сейчас нечасто приходится участвовать в боевых действиях. И парни, которые рвутся в бой, не теряют времени даром и учат языки. Так что если вдруг нас бросают в какую-то точку, то у тех, кто знает эти новые языки, всегда есть шанс быть первым в списке.

— И в этот раз, похоже, Мартинсон сорвал банк, — сказал Дохерти, беря досье и разглядывая фотографию. — Он даже похож на славянина, — добавил он.

— Еще он врач, как и Уилкинсон, что тоже может оказаться далеко не лишним там, куда вы направляетесь. А еще он твитчер. Любитель наблюдать за птицами, — пояснил Дэвис, заметив недоумение на лице Дохерти. — В Боснии наверняка полно редких видов.

— Что ж, буду наблюдать, — холодно сказал Дохерти. Он никогда не мог понять, что за удовольствие людям от лицезрения птиц. — А что можно сказать о Робсоне?

— Он подрывник и дружит со снайперской винтовкой. Так Что у вас нет только связиста, но я думаю, эти функции ты возьмешь на себя.

— Эти PRC 319-е сами работают, — ответил Дохерти. — А кстати, с кем нам держать связь?

— В случае необходимости связываетесь с одним из британских подразделений, входящих в состав войск ООН.

— Но вовлекать их в эту миссию нельзя?

— Нет. Да и вы будете не в своей воинской форме. Ваша миссия примерно столь же официальна, как и у Кима Филби.

— То есть если дело дойдет до разборок, то мы всего лишь шайка англичан, решивших помочь своему приятелю?

Дэвис открыл было рот, чтобы возразить, но закрыл.

— В общем, да, — наконец признал он.

А в это время приблизительно в двадцати милях к югу Крис Мартинсон осторожно пробирался по лесу, стараясь не наступить на какую-нибудь ветку. Он застыл на минуту, навострив уши, когда справа раздался резкий хохочущий звук. Звук уже был ближе, но птицу все равно не было видно. И вдруг она появилась в просвете между Деревьев, летя, казалось, прямо на него, а ее красный хохолок, черная головка и зелено-золотые крылышки казались в этом зимнем лесу чуть ли не принадлежностью тропиков.

В последний момент птица увидела человека и, сделав крутой вирах влево, исчезла в еловых посадках.

Зеленый дятел не являлся редкой птицей, но очень нравился Мартинсону, который считал неполной свою прогулку от Херефорда до Динского леса, если за день не встречал ни одной особи. Он улыбнулся и продолжил свой путь.

Еще через четверть мили он оказался на гребне небольшого холма, откуда поверх деревьев открывался вид на устье реки Северн. Здесь какая-то добрая душа вкопала кованную из железа скамейку, и Крис с мысленной благодарностью уселся, отложив бинокль в сторону и развернув пакет с принесенным с собою обедом. Пока он жевал первую булочку с тунцом, над головой к устью реки пролетел косяк белых гусей.

Хорошо, что он выбрался в этот день, решил Крис. Чем старше он становился, тем тяжелее переносил заточение в казармах. Чувствовалось, что пришла пора обзаводиться собственным домом, но Крис все никак не мог смириться с этой мыслью. Квартиру отыскать тяхело, да и придется постоянно иметь дело с каким-нибудь склочным владельцем, а покупать в собственность — это лишний хомут на шею при его-то настрое после ухода в запас заняться путешествиями.

В этом году ему пошел четвертый десяток, и откладывать решение об уходе на покой ухе дальше было просто невозможно. И признать ся, надоела ему уже эта привычная рутина, прерываемая лишь несколькими неделями отпуска в солнечном Армахе или экзотическом Кроссмаглене. Даже на птиц погода Северной Ирландии, казалось, наводила уныние.

Он провел рукой по колючему ежику стрижки. «Жизнь идет по проторенной дорожке, — подумал он. — Хоть и по достаточно удобной, ничего не скажешь, но по проторенной». Он так и не завел себе близких друзей в полку, с тех пор как три года назад Эдди Уилшоу вместе с тем парнем из Хокни погибли в Колумбии. Да и ни с одной женщиной ему так и не удалось наладить приличных отношений. Последняя, которую он выгнал, сообщила ему, что он вообще живет на своей отдельной планете, вдали от остальных людей.

Он весело улыбнулся этому воспоминанию. Вероятно, она была права, и вот уже наступает время немного поближе придвинуться к людям, но...

За прогалиной на дерево уселся дрозд и начал призывно «тикать». Крис, наблюдая за ним, наслаждался великолепием природы и размышлял о том, что у жизни на отдельной планете есть и свои прелести.

3

Не дойдя и до середины коридора, Дохерти услыхал знакомый лондонский акцент:

— ... в странах с жарким климатом при инфицированной ране можно еще уповать и на последнее средство. Какое?

— Денек на пляже, босс? — спросил кто-то со скандинавским выговором.

— Ром с кока-колой?

— Вам бы все книжки читать. А ответ прост — черви. Поскольку они питаются отмирающей тканью, то выступают в роли очистителей открытой раны...

— Но, босс, если мне нанесет открытую рану какой-нибудь сумасшедший партизан с мачете, то до магазина, где продаются принадлежности для рыбалки, добраться будет нелегко...

— Нет проблем, Рипли. Главное — заработать рану, а уж гной потечет, и ходить никуда не надо, можно сидеть и на одном месте. Черви сами появятся. Особенно у тебя. Можешь не сомневаться. Вчера вам всем было отведено по пять минут, в течение которых вы должны были изложить основные правила поведения при укусах собак, змей и нападении пчел. Большинство из вас выжили во всех трех ситуациях. Однако боец Доусон, — из открытого под потолком стеклянного окна явственно донесся коллективный стон, — предоставленную возможность использовал для попытки самоубийства. Он не описал случай с собачьим укусом, так что в настоящий момент болен бешенством. В данной стране с таким заболеванием он считался бы неудачником, но, к счастью, полк, предполагалось, находится за границей. Так что ничего, сойдет. Тем более что он, очевидно, был слишком увлечен укусом змеи. Причем он не стал тратить время на отсасывание яда, а решил потерять руку или ногу, используя вместо простой перевязки жгут. Но и потеря конечности не имела для него большого значения из-за боли от жала пчелы, каковое мучение он усугубил еще и выдавливанием опухоли.

Дохерти ясно представлял себе выражение лица Клинка.

— Неплохо, неплохо, Доусон, — заключил Клинок. — Осталось лишь выяснить, где тебя похоронят твои боевые товарищи. Ну а у тех, кто еще остался в живых, вопросы есть?

— А что делать, если тебя в порыве любовной страсти укусила очаровательная красотка — вражеский агент? — спросил голос с валлийским акцентом.

— Судя по твоей внешности, Эдвардс, о таком укусе тебе придется только мечтать. Класс свободен. Читайте ваши гребаные учебники.

Из аудитории высыпали слушатели, такие молодые и крепкие, каким помнил себя и Дохерти двадцать лет назад. Когда вышел последний курсант, Дохерти увидел склонившегося над письменным столом с бумагами Даррена Уилкинсона. Клинок выглядел таким же жилистым, как и сам Дохерти, вот только в лице появилась какая-то серьезность, чего Дохерти не замечал прежде. Может быть, инструкторская жизнь обкатала его.

Клинок резко вскинул голову, почувствовав, что кто-то смотрит на него, и лицо его смягчилось в знакомой усмешке.

— Босс! Ты что тут делаешь? Если ты неушел в запас, я свои двадцать фунтов забираю обратно.

— О каких это двадцати фунтах ты говоришь?

— О тех, что собирали в твой фонд, на проводы.

Дохерти сел в первом ряду и терпеливо уставился на него.

— Я мобилизован, — наконец сказал он.

— Для чего?

— Для путешествия. И, судя по всему, в ад.

— Не вздумай. Никому не посоветую находиться в охране стадиона, когда играет «Арсенал».

— А если играет «Црвена звезда» из Сараева?

Клинок рывком поднял себя на край стола.

— А ну-ка, поведай, — сказал он.

— Ты Джона Рива знаешь? — спросил Дохерти.

— Здороваемся. Но вместе на операциях не приходилось бывать.

— А мне приходилось, — сказал Дохерти. — Несколько раз. Может быть, мы и не спасали друг другу жизни в Омане, но от скуки умирать друг другу не давали. Мы стали хорошими приятелями, и хоть уже не сражаемся вместе, но поддерживаем те же отношения. Знаешь, как это бывает — достаточно увидеться раз в год или в пять, а такое ощущение, что и не расставались.

Он помолчал, очевидно, что-то припоминая.

— Рив один из тех, кто помог мне пережить смерть первой жены. Он не просто ходил со мной в самовольные отлучки, но наконец заставил избавиться от жалости к себе. А то бы меня уже давно вышибли из полка... В общем, я был шафером на его свадьбе, а он — на моей. Оба мы женились на иностранках, что еще больше укрепило нашу дружбу. Мою жену ты знаешь — ты был там, когда мы познакомились...

— Да. Вы тогда еще в первый раз поссорились. Я думаю, из-за того, кто будет верховодить.

— Да, точно, и с тех раз еще были ссоры, но... — Дохерти улыбнулся про себя. — Рив женился на югославке, на боснийской мусульманке, как выяснилось, хотя кого это волновало в 1984 году. У него и Нены двое детей. Первая девочка, второй мальчик. Как и у нас с Исабель. Пока они жили в Англии, Нена казалась довольной жизнью. Но вот, примерно восемнадцать месяцев назад, Рив получил назначение на пост советника в зимбабвийской армии. И с тех пор я его не видел. И не слышал о нем ничего вплоть до нынешнего Рождества. А ведь такой срок должен был бы меня встревожить. Хотя сам знаешь, как это бывает... И вот на прошлой неделе, за два дня до Рождества, ко мне в Глазго пожаловал КО.

— Барни Дэвис? Взял и приехал?

— Угу, взял и приехал.

— С новостями о Риве?

— Угу.

И Дохерти выложил Клинку историю, рассказанную Дэвисом, и закончил повествование просьбой КО возглавить группу из четырех человек.

— И, судя по всему, ты сказал «да».

— В конце концов, да. Бог знает почему.

— И тебя вновь зачисляют в кадры?

— Временно. Но это практически не имеет значения, поскольку группа будет не в военной форме и не сможет обращаться за помощью к регулярным войскам.

Клинок уставился на него.

— Постой, постой, — сказал он наконец. — Так они хотят, чтобы мы с боем прошли по военной зоне только для того, чтобы потрепаться с твоим приятелем, и в зависимости от того, что он расскажет, похлопать его по спине или нет; а затем с боем выйти из этой зоны. И мы готовимся посетить с визитом тот самый город, куда никто не может попасть и откуда никто не может вырваться?

Дохерти усмехнулся.

— Ну так ты с нами?

— Еще бы! Думаешь, мне так уж нравится обучать этих первоклашек выживать?

— А теперь объявляю вас мужем и женой, — сказал священник, и, возможно, именно эти знакомые слова вырвали Дамьена Робсона из задумчивости. Еще известный среди товарищей по полку под прозвищем Дама, он виновато огляделся, но никто вроде бы и не заметил отсутствующего выражения его лица во время церемонии.

— Можете поцеловать теперь свою жену, — с улыбкой добавил священник, и сестра Дамы, Эви, послушно подняла голову, чтобы встретиться с губами новоиспеченного мужа. Затем она повернулась, отыскала Даму и запечатлела у него на щеке любящий поцелуй.

— Спасибо, что разрешил мне выйти замуж, — сказала она, сияя глазами.

— Да и для меня это радость, — сказал он. Она выглядела такой счастливой, какой он еще ни разу не видел ее, и ему очень хотелось надеяться, что это счастье надолго. Этого Дэвида Кросса лично он бы не выбрал в мужья для нее, хотя на самом деле ничего особенного против него он и не имел. Пока.

Новобрачные отправились расписываться, а Дама вместе с шафером вышли из церкви посмотреть, наготове ли фотограф. Тот был на месте.

— Давненько мы тебя не видели, — произнес у него над ухом чей-то голос.

Он обернулся и увидел священника, глядящего на него с тем обиженно-озабоченным выражением, которое бывает у людей, призванных заботиться об окружающих за оплату.

— Да, боюсь, давненько, — сказал он. — Все служба, знаете, — пояснил он с улыбкой.

Священник осмотрел военную форму, надетую по настоянию Эви, задержав взгляд на бежевом берете с эмблемой, изображающей перекрещенные крылья.

— Что ж, будем надеяться, что теперь скоро вновь увидимся, — сказал он.

Дама кивнул, глядя вслед этому человеку, отошедшему поговорить со второй ею сестрой, Розмари. Пару лет назад, после колумбийской операции, Дама начал регулярно посещать церковь, и эту, в родном Сазерленде, и другую, на окраине Херефорда, во время несения службы. Он мог бы посещать и полковую часовню, но почему-то скрывал от товарищей свою набожность. И не из-за страха перед тем, что они начнут подшучивать, — а они, несомненно, не упустили бы такой случай, — а просто потому, что эта набожность касалась только его самого, и никого больше.

Вскоре он понял, что это чувство не касается и окружающих его священников, других верующих и самой церкви. Он перестал посещать службы, ища другие способы выражения того внутреннего томления, которое и сам себе не мог объяснить. Он не был даже уверен, имеет ли это чувство вообще отношение к Господу, по крайней мере к тому Господу, который большинством воспринимается как некая концепция. Из всех неуклюжих попыток объяснить вырисовывалась следующая картина: он тянулся к чему-то большему, более возвышенному, чем он сам, и в то же время совершенно особняком стоящему от других людей.

Позднее он еще резче ощутил это чувство — на свадебном торжестве. Так было приятно вновь увидеть старых друзей: ребят, с которыми учился в школе, играл вместе в футбол, но оказывалось, что им нечего сказал» ему, а он ничего особенного не мог сказать им. Несколько воспоминаний, пара шуток о городе и его футбольной команде — вот и все. Большинство из старых приятелей выглядели уставшими от работы, а женатые — от своих семейств. Казалось, они больше интересовались чужими женами, чем своими собственными. Дама надеялся, что уж его-то сестра... в общем, если этот Дэвид Кросс ее обманет, ему придется иметь дело с ним.

Постепенно подошла пора новобрачным отправляться в свадебное путешествие в нанятом автомобиле под грохот пустых консервных банок. Вскоре после этого Дама, чувствуя себя подавленным среди разгула торжества, переросшего в пьяное лапанье чужих жен, уехал. Он выехал за город, намереваясь прогуляться в одиночестве вдоль берега моря.

Денек выдался чудесный, хотя уже накатывали сумерки: холодный и кристально-чистый воздух; в начинающем темнеть голубом небе над серо-голубыми волнами Северного моря кружатся чайки. Он прошел пару миль, постепенно поднимаясь в горы, ни о чем, собственно, не размышляя, позволив ветру выдуть из головы все суетные мысли о других людях.

Вернувшись домой, он застал мать и Розмари дремлющими перед телевизором в гостиной, еще не убранной после Рождества. На столике рядом с телефоном лежала записка с просьбой позвонить в Херефорд.

Она сидела, подтянув колени к груди, опустив голову, на вонючем матрасе в тускло освещенной комнате. Первая ночь закончилась, подумала она. Первая... А сколько еще?

Левая сторона лица, куца он ее ударил, ныла, а боль между ног не стихала. Страстно хотелось помыться, причем не из-за физических ощущений, а из-за психологических. Но в любом случае она сомневалась, что ей позволят это сделать.

«В это время вчера, — подумала она, — я как раз дожидалась Хаджриджу в общежитии медсестер».

А предыдущим утром, после того как двое русских, поджав хвосты, убрались в Сараево, четверо четников просто бросили свой пост на дороге, словно добившись единственной желанной цели. Оставив юного американца так и лежать у дороги, они запихали ее на заднее сиденье «фиата-уно» и отправились по дороге вниз в долину, к следующей деревне. Здесь она не увидела следов ни живых, ни мертвых, и лишь почерневшая груда обломков сгоревшего амбара свидетельствовала о случившемся. Когда они остановились посреди деревни, другая группа четников, человек двенадцать, уже готовилась отъезжать на своих автомобилях.

Главарь их группы обменялся шутками с главарем отъезжающих, и ее завели в ближайший дом, совершенно ограбленный и явно принадлежавший какому-то мусульманскому семейству. После бегства хозяев дом превратился в свинарник. Представления четников об искусстве трапезы явно сводились к тому, что если бросать друг в друга пищей, то, может быть, что-то и попадет в рот. Представлений о гигиене, очевидно, вовсе не существовало. В доме воняло.

Остатки мебели ожидали своей очереди исчезнуть в печке. На ковре в гостиной расплывалось большое кровавое пятно, далеко не давнего происхождения.

Нену провели дальше, в маленькую комнатку на задах, в которой не было ничего, кроме испачканного матраса и пустого ведра. Скудный свет проникал лишь через щели в ставнях, которыми было закрыто единственное окно.

— Мне нужно помыться, — сказала она своему сопровождавшему. Это были ее первые слова после того, как она вышла из автомобиля.

— Позже, — сказал тот. — Сейчас нет необходимости, — добавил он и закрыл дверь.

Остаток дня она провела, стараясь не паниковать и готовясь к тому, что ее ожидало. Она должна выжить, шептала она про себя как молитву. Если ей суждено умереть, тут уж ничего не поделаешь, но она не должна умереть, по крайней мере из-за того, что разозлит их. Надо молчать, по возможности не раскрывать рта. Или, может быть, даже сказать им, что она врач, и тогда они могут счесть ее полезной им.

День заканчивался, и за окном стало смеркаться. Никто не принес ей ни поесть, ни попить, но, судя по звукам, доносившимся до ее слуха, в доме находились люди, а запахи говорили о том, что они что-то готовили. Наконец она услыхала звон бутылок и поняла, что пьянка началась. Примерно через час в дверях появился первый мужчина.

В тусклом свете она разглядела, что в руке он держит пистолет.

— Снимай брюки, — резко сказал он.

Она сглотнула и подчинилась.

— И трусы.

Она стянула и их.

— А теперь ложись, милая, — приказал он.

Она легла. Он навис над ней, сдирая свою камуфляжную форму, трусы и тыча разбухшим пенисом в ее ноги.

— Шире, — сказал он, щелкая предохранителем пистолета в нескольких дюймах над ее ухом.

Он вогнал в нее член и принялся раскачиваться взад-вперед. Он не трогал ее грудь, не пытался поцеловать, и где-то в своем беспамятстве она вдруг вспомнила отцовскую собаку, которая привыкла трахать большую подушку. Теперь она была подушкой, а этот серб был псом. Таким же вонючим и безжалостным.

Он кончил в яростной спешке и почти соскочил с нее, словно она внезапно превратилась в заразную.

Второй мужчина проделал почти все то же самое, разве что он вообще не проронил ни слова. Затем последовала передышка минут в десять или около того, и заявился главарь. Он разделся, схватил ее волосы в кулак и рывком откинул ее голову, чтобы она посмотрела на него и поняла, кто перед нею.

Она невольно всхлипнула, и это, по-видимому, удовлетворило его. Он быстро вошел в нее, но затем стал сдерживать себя, совершая медленные движения и останавливаясь в те моменты, когда вот-вот готов был кончить. И наконец кончил.

Последним был юнец, и остальные трое сопровождали его, как быка на случку с телкой. Ему, пожалуй, не было и четырнадцати лет, и он выглядел настолько же растерянным, насколько и возбужденным.

— Ну давай, — говорили остальные, — покажи ей, что там у тебя есть.

Он извлек свой пенис почти с застенчивостью.

— Я думаю, он уже готов, — пошутил главарь, а двое схватили Нену за руки и за ноги и, распластав, прижали спиной к матрасу.

— Вон твоя цель, парень, — сказал один, касаясь рукой ее кровоточащей вульвы. — Мы хорошо над ней потрудились, чтобы была смазка для тебя.

Он кончил, не введя пенис и наполовину, к шумному удовольствию своих товарищей.

После этого они ушли к себе, оставив ее на полу, свернувшуюся в клубок. Она пыталась не думать о боли, размышляя, почему же они не убили ее после всего этого. Или они думают, что война никогда не кончится, никогда не воцарятся законность и порядок и им ничто не грозит?

Наверное, именно так они и думали. Ну и пусть. В этом ее надежда. Иначе зачем же оставлять ее в живых, если она потом сможет обо всем рассказать?

Ну а уж коли они сделали такую ошибку... Она лежала, пытаясь собраться с мыслями, вспоминая детали: место, лица, татуировки, имена, индивидуальные запахи...

Она слышала, как они разговаривали в соседней комнате и смеялись. Она заплакала, сначала беззвучно, а затем в голос, не в состоянии подавить эти судорожные рыдания.

Должно быть, она все-таки уснула от усталости на несколько минут. Проснулась она от того, что над нею снова стоял главарь. ~

— Тебе повезло, — сообщил он ей. — Остальные ребята уже не в состоянии, так что ночка у тебя выдалась легкая. А я вот решил еще десертом полакомиться.

Он стянул брюки, и над ее лицом навис его член. Она ощутила исходящий от него запах своей собственной плоти.

— Ну-ка, поставь мне его, — сказал он, злобно глядя на нее, и она взялась за него руками, пытаясь представить, что она в госпитале и осматривает больного. Правда, на этот раз она хотела бы обнаружить серьезную рану.

Член стал разбухать и твердеть под ее ладонями.

— А теперь соси, — сказал он, глядя на нее сверху вниз.

Она не сказала «нет», но что-то в ее глазах заставило его переменить намерения. Он толкнул ее на матрас, грубо сорвал с нее джинсы и перевернул на живот.

— А ведь ты откусить собиралась, да? — прошипел он ей на ухо и вошел в ее анус. Она невольно вскрикнула, чем лишь раззадорила его. Через минуту энергичных действий он вышел из нее, перевернул ее на спину, воткнулся во влагалище и почти тотчас кончил.

Шумно отдуваясь, он поднялся и посмотрел на нее сверху вниз.

— А ведь тебе так понравилось. Вам всем, мусульманские шлюхи, нравится так.

Она ничего не сказала, все отразилось во взгляде, и тут он ударил ее в лицо, да так сильно, что боль застала ее врасплох.

Видимо, она на несколько секунд потеряла сознание, потому что очнулась уже тогда, когда дверь за ним закрывалась. Так она и пролежала без сна несколько часов с ощущением, что липкая, несмываемая грязь заползает в ее душу и что уже ничего не будет, как прежде. И когда сквозь щели ставен проник наконец рассвет, он показался ей самым серым и тоскливым из всех, виденных ею.

Она сидела, обхватив руками колени, в ожидании того, что уготовил ей рок — смерть или ночь, такую же страшную, как прошедшая.

В соседней комнате проснулись, и теперь, когда ветер не завывал, она слышала, как они переговаривались.

— Мне блондинки нравятся, — говорил один. — Когда блондинку трахаешь, ощущение свежести, понимаешь, что я имею в виду?.. А брюнетки... словно как бы по грязнее...

— А почему бы нам ее не оставить? — спросил юнец.

— Вы только послушайте этого парня. У него уже торчит.

— А в самом деле, почему бы ее не оставить? — послышался голос человека постарше. — Они что же, думают, мы так и будем все время морозить яйца на дороге? Мы уж чуть не месяц, как не были в Стовиче.

Последовало несколько минут тишины, минут, в течение которых Нена ожидала, какая же судьба ее ждет.

— Мы не можем оставить ее, — сказал главарь. — Держать здесь женщину постоянно — это значит кормить ее, охранять ее, следить за ее чистотой...

— Это еще зачем?

— Потому что если она так и будет жить среди собственного дерьма, толку от нее, как от женщины, и удовольствия будет мало, — сказал главарь.

— Но она могла бы нам готовить, — возразил кто-то.

— Да? Но, как только ты выпустишь ее из той комнаты, к ней придется приставить охранника, правильно? То есть одному из нас все время придется торчать здесь. Не стоит она того. Тем более что трахаться с ней — не такой уж и кайф. Одни кости. А Косе она так вообще в бабушки годится. Отправим-ка мы ее в Вогоску.

Последние слова вызвали у Нены вздох облегчения. Вогоска была маленьким городком с преобладанием сербского населения, расположенным четырьмя милями севернее Сараева. Хоть она и не знала, что ждет ее там, но это было все равно лучше, чем умереть в этой горной деревушке, названия которой она даже не знала.

Держись, сказала она себе, держись. Она натянула пальто и стала ждать.

Примерно через час за ней пришел мужчина — тот самый, который не сказал ни слова, насилуя ее.

— Тебе надо помыться, — сказал он, подталкивая ее к двери черного хода. Тучи низко стлались по земле, чуть ли не полностью скрыв горы от глаз, но снег почти ослепил ее. — Помыться можешь вот этим, — сказал он, указывая на ближайший сугроб.

Она посмотрела на сугроб.

— Что же вы за люди? — спросила она, не успев прикусить язык.

Он не обиделся.

— Мы — сербы, — ответил он. — И ваши мужчины обращаются с нашими женщинами точно так же.

Она подошла к сугробу, приспустила джинсы, чтобы промыть себе между ног. Снег обжигал кожу, но она ощущала себя чуть ли не наверху блаженства.

Когда она закончила, он повел ее вокруг дома к припаркованному «фиату» и приказал забраться внутрь. Минут десять она просидела в одиночестве, затем он вернулся, и автомобиль тронулся с места.

— Куда мы едем? — спросила она.

— Недалеко, — сказал он. Как только они  выехали за околицу, он закурил и после секундного колебания предложил ей сигарету.

— Я не курю, — сказала она. — Я врач, — добавила она без всякой задней мысли.

— Да? — заинтересованно спросил он. — А у меня в груди болит, вот здесь. — Он постучал себя рукой с сигаретой и вопросительно посмотрел на нее.

— Причин может быть множество, — ответила она, подумав при этом: «Хорошо бы, рак легких».

— Думаешь, что-нибудь серьезное? — озабоченно спросил он.

— Все может быть. Почему бы для начала просто не бросить курить? — холодно сказала она.

— Разве что когда война кончится, — возразил он. — Без сигареты никаких нервов не хватает.

«Когда война кончится, — подумала она, — тебя будут судить за изнасилования и убийства».

Минут через десять они доехали до большой деревни. В центре ее располагались сербские нерегулярные формирования и отряды в форме бойцов югославской армии. На одной стороне улицы стоял танк, опустив дуло к слякотной земле, а на другой стороне, накренившись с обочины дороги, застыли два бронетранспортера без экипажей. За танком стоял гражданский автобус. На маршрутной табличке конечной целью поездки значился Травник, однако на водителе было военное обмундирование, а в качестве пассажиров в салоне находились исключительно женщины.

Сопровождающий Нены вытолкнул ее из машины и подтолкнул к автобусу.

— На этой неделе только одна? — саркастически спросил водитель.

Нена осматривала своих компаньонок. Их было около дюжины в возрасте от едва достигших половой зрелости до сорока с хвостиком. Было видно, что все эти мусульманки находятся в состоянии полушока, когда худшее уже позади, но еще не пришло полного понимания, что же это такое было.

— Откуда вы? — спросила Нена у ближайшей женщины.

— Не разговаривать, — рявкнул водитель.

Нена и женщина понимающе переглянулись, и вновь прибывшая заключенная села на сиденье через проход.

Прошло не менее трех часов, прежде чем в автобусе появилась пара солдат, и поездка началась. Нена все сильнее ощущала жажду. Горстка снега за прошедшие двадцать четыре часа — недостаточное количество влаги для организма. Голод мучил меньше. Она поняла, что последние месяцы жизни в Сараеве приучили ее к полуголодному существованию.

Приближались сумерки. Автобус, покашливая, взбирался на холмы и, дребезжа, спускался с них. Уже темнело, когда они добрались наконец до Вогоски. Нена не раз проезжала через этот маленький городок, но не помнила, чтобы останавливалась тут. Автобус подъехал к спортзалу «Партизан», и двенадцати женщинам и девушкам приказали выйти. Серб с эмблемой «Белого орла» взмахом руки приказал им пройти в парадные двери, а внутри другой мужчина показал дальше на двойные двери.

В помещении было темно, но глаза постепенно привыкали, и вскоре Нена поняла, что они находятся в гимнастическом зале; более того, здесь уже размещались и другие женщины. Все они, человек тридцать или сорок, лежали на полу или стояли, но никто не произносил ни слова.

— Что это? — спросила Нена. Голос ее эхом разнесся в гулком пространстве. И словно в ответ кто-то заплакал.

— Эго витрина публичного дома, — ответил невозмутимый голос.

4

Крис Мартинсон загнал джип на стоянку возле вокзала Херефорда и посмотрел на часы. Поезд, на котором Дама прибывал из Вустера, опаздывал еще на пять минут, что в сумме давало задержку в двадцать пять минут. Дождь яростно отплясывал на крыше джипа, лужи увеличивались буквально на глазах, но по крайней мере было тепло для этого времени года. Крис решил оставаться в автомобиле, пока поезд не покажется из-под моста.

Сержант Дохерти попросил его привезти Даму с вокзала, и хотя Крис почти не имел дел с

Дохерти за восемь лет пребывания в САС — более старший сержант покинул подразделение Б и оказался в тренировочном центре еще до того, как Крис заслужил право носить свои значки различия, — но уже составил себе мнение о нем по отзывам других. Да и трудно было не составить, поскольку Дохерти был фигурой почти легендарной — человеком, едва пережившим личную трагедию, а потом проделавшим тяжкий боевой путь по Аргентине во время войны за Фолкленды и перешедшим через Анды со своей новой женой.

Крис прекрасно понимал, что это означает: он и сам испытал нечто подобное в Колумбии. Разве что женой по дороге не обзавелся.

Но Дохерти был известен не просто как крепкий мужик. Он был почти идеальным сасовцем — думающим солдатом. Многие в подразделении жаловались, что селекционная работа за последнее время ведется с упором более на физическую и эмоциональную устойчивость, нежели на ум. Другие же говорили, что это дань времени. И что Дохерти относится к тому же вымирающему виду, что и Джордж Бест, и что их племя вытесняется с земли все сокрушающим прогрессом.

Внезапно до Криса дошло, почему Дохерти направил его встречать Даму. Шотландец решил, что этим двоим найдется о чем потолковать, прежде чем столкнуться с тем, что ждет их впереди. Чтобы они уже притирались друг к другу. Крис улыбнулся про себя. Еще бы — думающий солдат.

Двухтональный гудок возвестил о прибытии поезда, и через несколько секунд из-под моста показался желтый нос дизеля. Крис выскочил из джипа и, поднимая фонтаны брызг из луж, помчался в зал ожидания.

Дама одним из последних подошел к выходу с перрона. На его смуглом лице, как обычно, была печать нездешней серьезности, словно он был погружен в разгадку какой-то абстрактной философской проблемы.

Но туг же он улыбнулся, увидев Криса.

— Ваш смиренный шофер ждет вас, — произнес последний.

— Видимо, птицы сегодня не летают, — сказал Дама, разглядывая пузырящуюся под проливным дождем привокзальную площадь. — И за сколько миль отсюда припаркована твоя машина?

Крис указал на джип.

— Как думаешь, двадцать ярдов одолеешь?

Двое мужчин промчались по полузатопленной стоянке и забрались в джип.

— И что все это означает? — полупрокричал Дама сквозь грохот капель по крыше.

— Понятия не имею, — сказал Крис, запуская двигатель. — Но вскоре узнаем: брифинг начнется минут через двадцать пять.

— И ты даже не знаешь, куца нас направляют?

— Нет. Они держат карты поближе к груди.

Все, что я знаю, — операция для команды из четырех человек.

— Кто же остальные двое?

— Сержант Дохерти и...

— А я думал, он уже в запасе.

— Так оно и было. Но его воскресили, по крайней мере для этого шоу.

— Господи, да ему, должно быть, уже лет сорок пять. Видимо, операция не требует много энергии.

Крис засмеялся.

— Когда он поблизости, этого никак нельзя  сказать. Он вовсе не выглядел развалиной, ког-|да я его видел последний раз.

— Может быть. А кто номер четвертый?

— Сержант Уилкинсон. Центр подготовки.

— Я знавал его. По крайней мере играл с ним в футбол. Ему, должно быть, лет тридцать пять...

— Хм, да ведь и мне, знаешь ли, перевалило за тридцать. Видимо, кто-то решил, что для этой операции требуется прежде всего опыт. Ну а тебя включили как раз для того, чтобы расходовать твою бессмысленную энергию.

— Вероятно, — спокойно сказал Дама. — Уилкинсон всегда немного напоминал мне Эдди. Лондонец насквозь. Балагур. К тому же и болеет он за «Тоттенхем».

— Да уж, точно, — сказал Крис, и оба ненадолго замолчали, вспоминая своего старого боевого товарища, погибшего в деревушке среди речных джунглей в Колумбии. И, вероятно, от этого очередная шутка замерла на губах у Криса.

— Как провел Рождество? — наконец спросил Дама.

— Чудесно, — ответил Крис, хоть и провел большинство вечеров, отчаянно скучая. — Аты?

— Грандиозно. Моя сестра вчера вышла замуж, и я благословлял ее. Было здорово, — сказал он так, словно сам себя убеждал в сказанном.

Когда джип въезжал в ворота казарм Стир-линг-Лайн, Крис посмотрел на часы.

— Вот и началось, — сказал он.

Голова водяного буйвола, напоминающая об операциях подразделения в Малайе, царствуя над «Кремлевским» залом совещаний, казалось, склонялась слегка на одну сторону, словно подслушивая предстоящий приятельский разговор. «А толку-то, — подумал Дохерти, — ведь туши-то у тебя уже нет».

— Скверные новости, — сказал, входя, Барни Дэвис. — Похоже, Нена Рив пропала. Ее нет на работе в госпитале вот уже пару дней. Конечно, в Сараеве всякое может быть, и она, например, отлеживается дома с гриппом и не в состоянии позвонить. А может быть, ее ранил снайпер... Сейчас пытаются выяснить.

— МИ6?

— Вероятно. Робсон приехал, все нормально?

— Да, босс, — послышался голос позади него, и в зал вошли Дама и Крис, а вслед за ними проскользнул Клинок Уилкинсон.

Дохерти поднялся, обменялся рукопожатиями с вновь прибывшими, а затем привалился к столу, в то время как остальные четверо уселись вокруг на стулья с прямыми спинками.

Дохерти начал с ознакомительной части.

— Вы двое рекомендованы мне КО, — сказал он Крису и Даме. — Хотя может так случиться, что, когда мы закончим наш разговор, вы пожалеете, что вас рекомендовали. Мы направляемся в Боснию, джентльмены, — добавил он, словно только сейчас вспомнил об этом.

Он поведал всю историю с самого начала, не спуская внимательного взгляда с двоих, слышавших ее впервые. От одного упоминания о Боснии засветились глаза парня из Сазерленда, а по мере того, как Дохерти излагал боевую задачу, он почти ощущал, как растет стремление Дамы выступить в путь немедленно.

И, напротив, парень из Эссекса был полной ему противоположностью: холодный и собранный, весь внимание — разновидность мыслителя. Пару раз Дохерти показалось, что тот его даже не слушает, однако, как только он закончил излагать ситуацию, первый вопрос задал именно Крис, и вопрос в самую точку.

— Что мы должны делать, босс? — спросил он.

— Хороший вопрос, — сказал Барни Дэвис. — Вы вылетаете в Сплит, что на побережье Хорватии, а вот там уже ждете подходящего транспорта до Сараева. И ожидание это может продлиться несколько часов, а может быть, и несколько дней. Вы будете действовать под маской инспектирующей группы, едущей в Сараево контролировать организацию снабжения гражданского населения. Думаю, однако, что это прикрытие вам все равно не пригодится, и, оказавшись в Сараеве, вы будете одной из многочисленных банд, существующих в обстановке, близкой к анархии.

— Но ведь у нас же там есть войска, не так ли? — спросил Дама. — Чеширцы и королевские ирландцы.

— По батальону тех и других, — согласился Дэвис. — И подразделение улан. Но только все они принадлежат ООН, а это означает, что они могут применять оружие лишь в целях самообороны. Их самообороны, а не вашей. Они могут поделиться с вами кое-какой полезной разведывательной информацией, но не более того. Смысл же данной операции, по крайней мере так, как ее трактуют политики, — восстановить нашу репутацию миротворцев, не привлекая, по возможности, общественного внимания...

— Можно подумать, что у нашего подразделения другие приоритеты, — сказал Клинок, удивляя Дохерти.

— Будет честнее сказать, что у нас есть и дополнительные приоритеты, — сказал Дэвис. — Присматривать за собственной репутацией. Джон Рив был выдающимся бойцом нашего подразделения, и он заслуживает нашей помощи.

Послышался стук в дверь, и показалась го- лова адъютанта.

— Прибыл человек из министерства иностранных дел, — доложил он Дэвису.

— Проводи его сюда, — приказал КО. — Он ознакомит вас вкратце с происходящим там, — сказал он четверке.

В помещение уверенно вошел холеный молодой человек, неся в одной руке кейс, а в другой — ворох карт. У него была всепобеждающая внешность несколько похудевшего Малькольма Рифкинда: длинные вьющиеся волосы, очки в черной оправе.

— Это мистер Касл, из балканского отдела министерства иностранных дел, — официальным тоном сказал Дэвис. Он прошел к двери и убедился, что она плотно закрыта. Дохерти внезапно понял, до чего же необычно КО проводит совещание. «Интересно, многие ли в подразделении знают об этой миссии, — подумал он. — Если вообще кто-нибудь знает».

— Он расскажет вам о том, что происходит в той стране, которую нынешние газеты любят называть «бывшей Югославией», — продолжил КО. — Я знаю, что все вы запоем читаете «Сан», — добавил он с широкой улыбкой, — и то, что он вам расскажет, может быть, покажется чересчур известным, но на тот случай, если вы все-таки пропускаете страничку с детальным анализом... Прошу, мистер Касл.

Человек из министерства иностранных дел продолжал возиться с ворохом карт, пытаясь пристроить их на древний стенд «Кремлевского» зала. Крис помог ему.

— Доброе утро, — наконец сказал Касл голосом, к счастью, не напоминающим интонации Малькольма Рифкинда. — Хотя ваш КО и заверил меня в ваших читательских пристрастиях, я собираюсь убедить вас, что вы не знаете ничего.

— Нормальное предположение, — согласился Клинок.

Касл усмехнулся.

— Еще бы. Итак, Югославия, или, в грубом переводе, Земля Южных Славян. Эти славяне осели на юге более тысячи лет назад. И те, кого мы ныне называем хорватами, сербами, словенцами, черногорцами, боснийскими мусульманами, — потомки тех славян. И что бы вам там ни толковал Джеф Бойкотт, это не отдельные расы, во всяком случае не более отдельные, чем йоркширцы и бирмингемцы. Если вы мысленно окажетесь в нудистской колонии в Боснии, то вы не сможете отличить боснийского мусульманина от словенца или серба от хорвата.

Он замолчал, переводя дыхание, а потом улыбнулся.

— А вот чем отличаются эти народности, так это историей. Я излагаю упрощенно, но большую часть последних пята столетий, вплоть до начала нашего, вся эта земля делилась на три региона, где господствовали разные культуры. Австрийцы, а иногда и итальянцы доминировали в Словении, Хорватии и вдоль этого побережья, насаждая западноевропейскую, католическую культуру. В горах Боснии и Герцеговины — вот здесь, — сказал он, указывая на карту, — в течение нескольких веков оккупированные турками славяне обращались в ислам. На востоке, в Сербии и в меньшей степени в Черногории, господствовала восточная православная церковь, в основном с опорой на русскую культуру, которой удалось выжить, несмотря на спорадическое доминирование здесь турок. И, по сути, именно борьба с турками придала сербам это преувеличенное чувство исключительности.

Итак, переходя к веку двадцатому, мы имеем Здесь три гомогенетические национальные труппы. Различающиеся примерно также, как если бы в Северной Ирландии в семнадцатом веке одновременно с протестантами оказались в достаточном количестве и мусульмане.

— Боже всемогущий, — пробормотал Клинок.

— Справедливо замечено, — согласился Касл. Похоже, он был доволен сам собой. — И проблема с теми народностями, которые различаются только культурами, заключается в том, что эти культуры оголтело ненавидят друг друга. И поскольку большую часть последнего тысячелетия на Балканах противостояли друг другу мусульмане и христиане, то почва там весьма плодородна для давно длящихся заварушек мусульман с хорватами или мусульман с сербами. И как в двух последних мировых войнах русские сражались с арийцами, так и сербы сражаются с хорватами. Во второй мировой войне это противостояние достигло пика — нацисты разрешили хорватам иметь собственное маленькое государство со своими правящими доморощенными нацистами — их называли усташами — и устраивать массовые побоища среди сербов. Никто не знает, скольких вырезали, но счет идет на сотни тысяч.

Но я забежал немного вперед. Югославия сформировалась после первой мировой войны, частью в признание, что у этих народностей много общего, а частью для того, чтобы удержать их различия в общих рамках, дабы чего не случилось. В конце концов, ведь война-то произошла из-за того, что боснийский серб совершил в главном городе мусульман Сараеве покушение на австрийского эрцгерцога.

Касл осмотрел слушателей, убеждаясь, что ни один не уснул, и отвернулся к карте.

— Должен упомянуть и о происходящих здесь менее значительных конфликтах. Так, албанцы, являющиеся совершенно другой нацией, во множестве проживают в сербском крае Косово и Македонии. Македонцы же не являются отдельной этнической группой, а на их территорию по очереди претендуют то Болгария, заявляющая, что македонцы — это всего лишь сбитые с толку болгары; или Греция, считающая их потомками греков, и т. д., и т. д. — Он глуповато усмехнулся.

— Ну и каша же там, — заметил Клинок.

— Сами заварили, — пробормотал Крис.

— В конце последней мировой войны объявилось временное решение — коммунизм. Коммунисты под руководством Тито вели партизанскую войну против немцев и впоследствии возобладали в правительстве. Этническое напряжение было заморожено на корню. Каждой большой этнической группе было предоставлено собственное государство, имевшее номинальную автономию, но все важные решения принимали Тито и партия. Предполагалось, что эта новая светская религия — коммунизм — станет свидетелем отмирания старых национально-религиозных различий — у каждого будет дом, автомобиль, телевизор, и каждый станет всего лишь таким же потребителем, как и все остальные.

Но, когда в 1980 году Тито умер, никто не смог удержать страну от развала. Система, пошатываясь, ковыляла сквозь восьмидесятые годы с удерживающими ее партийными боссами, но почву у них из-под ног выбили, когда коммунизм стал загибаться повсеместно по всей Восточной Европе.

То, что осталось, с экономической точки зрения выглядело неплохо, по крайней мере по коммунистическим меркам. Однако государство уже ничем не цементировалось, и накопившиеся обиды выплеснулись наружу. Во времена Тито более бедные регионы субсидировались за счет более богатых Словении и Хорватии, которые ничего взамен не получали. Сербы, доминировавшие в партии и федеральных институтах — в частности, в армии — не были заинтересованы в изменениях, и у них была сила подавить желающих перемен. Неудивительно, что словенцы и хорваты решили идти своим путем.

Со Словенией больших проблем не было, разве что она создавала прецедент — раз можно Словении, почему нельзя Хорватии? Проблема же состояла в том, что в Хорватии на положении национального меньшинства проживают много сербов, а лидеры хорватов не прилагали много усилий, чтобы как-то заинтересовать их.

К тому времени началась настоящая свистопляска, подобная разборкам в группе капризных примадонн. Хорваты решили выйти из Югославии, а заселенные сербскими меньшинствами территории решили выйти из состава Хорватии. Это было полтора года назад, летом 1991 года. Хорватия была признана независимым государством, но с начала этого года, чтобы прекратить огонь, их сербские территории считаются номинально «под защитой ООН», или, другими словами, под военным контролем сербов. Не надо быть провидцем, чтобы понять: Хорватия эти территории назад не получит.

Теперь обратимся к цели вашего путешествия — Боснии. Наиболее восторженно настроенные югославы всегда считали ее сердцевиной федерации. Это был наиболее этнически смешанный район, где существовала обоюдная терпимость и даже удовольствие от взаимного общения, где отдельные культурные традиции, казалось, пустили глубокие корни. Это по большей части горная страна, полная глубоких долин и горных перевалов, с городами, теснящимися на краю бездн. Я путешествовал там несколько лет назад и нашел этот край прекрасным. Так считает большинство людей. — Касл скривился. — Но чертовски много было уничтожено за последние шесть месяцев.

Как бы там ни было, но, как только Хорватия и Словения отделились, перед боснийским правительством предстал немыслимый выбор: занять ли подконтрольную позицию в сербской мини-Югославии или попытаться отделиться в самостоятельное государство с уже имеющимися на ее территории военными базами югославской армии и сербским меньшинством, намеренным силой оружия противостоять независимости Боснии. Выбрано было последнее, в надежде, и оправданной, на то, что на помощь придет международное сообщество. Но тут им не сильно повезло.

Тут я должен еще кое-что рассказать о Боснии-Герцеговине. У каждой из трех сторон — хорватов, сербов и мусульман — имеются области национального большинства, но эти области перемешаны между собой. С год назад нельзя было себе представить, как разделить Боснию в точности по этническим местностям. А теперь маленькие деревушки колются на две части, иногда и на три, а целые районы остаются в целостности.

И пока международное сообщество еще только начинало обсуждать такое деление — совершенно ошибочное, на мой взгляд, — горячка набирала обороты. Если в каком-нибудь отдельно взятом городке по сорок процентов жителей составляли сербы и хорваты и двадцать — мусульмане, то шансы такого городка оказаться в составе Великой Сербии намного увеличивались, если остальные шестьдесят процентов изгонялись из города. Но и когда два таких городка разделялись районом, заселенным на восемьдесят процентов мусульманам и хорватами, то стратегия необходимости диктовала, что и их надо заставить убраться отсюда. Такая модель отрабатывалась повсеместно. Поскольку никто толком не знает, кому принадлежит та или иная земля, то ее просто захватывают.

— Это у них называется этнической чисткой? — спросил Дама.

— Да. Замечательная фраза, не так ли? Хорошо еще, если кому-то действительно удалось переехать, но ведь огромное количество мужчин убито, огромное количество женщин изнасиловано — с двойной целью: унизить их и сделать беременными. В обоих исходах в значительном большинстве случаев виноваты сербы.

— Уместно ли здесь сравнение с Чингисханом и Аттилой гуннов? — спросил Барни Дэвис.

— Нет, — мгновенно ответил Касл. — Во всяком случае, сравнение не того сорта. Почему? Сербы во второй мировой войне и близко несравнимы по жестокости с хорватскими уста-шами. В этой же войне, хотя отдельные группы хорватских и мусульманских солдат виновны в насилии, многочисленные донесения о массовых актах насилия в районах с преобладающим населением сербов указывают на такие действия как на систематизированную политику, координируемую сверху.

— Иисусе, — пробормотал Крис.

— В настоящий момент, — продолжил Касл, переходя к очередной карте, — военная ситуация такова. Хорваты и мусульмане удерживают вот это, — он обвел площади указательным пальцем, — а сербы — это. Но, разумеется, объединенная мощь союза мусульман с хорватами в отдельных районах сильнее...

— А где Завик? — спросил Дохерти. Он в свое время уже отыскан город в атласе, но теперь хотел увидеть его на военной карте.

— Здесь, — сказал Касл, указывая на точку милях в двенадцати позади сербской линии фронта.

— С какого рода воинскими формированиями приходится иметь здесь дело? — спросил Дохерти. — С регулярными воинскими?

— Хороший вопрос. Со всякими. От регулярных частей до обычных банд, с различными вариантами взаимоотношений их друг с другом. Официальная боснийская армия состоит в основном из мусульман, но также из сербов и хорватов. Существуют разновидности мусульманской милиции и даже добровольческие формирования из исламских ветеранов Бейрута, Ирана, Афганистана и т. д.

— Замечательно, — саркастически пробормотал Крис.

— В Боснии находятся регулярные части хорватской армии, собственную армию имеют боснийские хорваты плюс милицейские силы. Худшая разновидность — возродившиеся усташи. Они одеваются как штурмовики, а ведут себя еще хуже. Примерно такая же история происходит и на сербской стороне. Старая федеральная армия теперь превратилась практически в сербскую армию, есть сербская армия Боснии, сербская полиция Боснии и соответствующие милиции. Наиболее известны из них аркановичи, которыми руководит человек, называющий себя Арканом и который разыскивается за вооруженные грабежи органами правопорядка по крайней мере пяти стран. Есть еще «Белые орлы» и «Четники». Кстати, хорват и мусульман все нерегулярные сербские формирования причисляют к четникам, так во время второй мировой войны называли партизан-националистов, и вид у них соответствующий — в моде широкополые шляпы и длинные бороды, так что они похожи на каких-то психованных австралийских Распутиных. К слову, все хорватские милиционеры называются усташами — так во время второй мировой войны называли местных фашистов.

— И чем эти веселые ребятишки вооружены? — спросил Клинок.

«Похоже, даже его подавил рассказ Касла», — подумал Дохерти.

— И о каком количестве людей мы говорим? — поинтересовался Крис.

— У сербов около 70 тысяч бойцов; 50 тысяч у хорватов; порядка 40 тысяч мусульман. У всех есть средства для переброски людей, вооружены обычным автоматическим оружием. У сербов есть советские танки и любая необходимая артиллерия до 155-миллиметровых орудий включительно. Плюс, вероятно, двадцать боевых самолетов — «супер-галебы» и «ораос». От тридцати до сорока вертолетов — большей частью «газели». У хорватов и мусульман нет ни самолетов, ни танков, а у мусульман и артиллерии негусто.

— Неудивительно, что они нуждаются в добровольцах, — заметил Дохерти.

— Из-за эмбарго на поставку вооружений они не могут получить оружие извне, — сказал Касл. — Есть еще вопросы?

— Хэппи-энд в их ситуации возможен? — спросил Клинок.

— Я сомневаюсь, — просто ответил Касл.

Когда он удалился, в мозгу Дамы господствовал только один вопрос.

— А какое оружие возьмем мы? — поинтересовался он.

— Любое, лишь бы не выглядеть диверсионной группой, — сказал Дохерти. — А значит, МР5 и «хай пауэрсы». Какие-нибудь особые пожелания?

— «Экыорэси интернэшнл», — сказал Дама.

— Хорошая идея, — согласился Дохерти, вспомнив не раз отмеченное мастерство Дамы во владении снайперской винтовкой.

— А как насчет танка «вождь»? — спросил Клинок.

— Если понесешь его, бери, — отрезал Дохерти.

5

Самолет приземлился в сплитском аэропорту в начале одиннадцатого утра в четверг 30 декабря 1992 года. Яркое солнце и температура, которая бывает в Англии летом, встретили их в дверях радушным контрастом по сравнению со студеной изморосью, оставшейся в Оксфордшире.

«Из года в год, — напомнил себе Дохерти, — тысячи британцев прибывали сюда, в зимнее тепло Средиземноморья, вооруженные лишь дрянным чтивом да лосьоном для загара, а отнюдь не автоматами МР5 фирмы «Хеклер и Кох».

Приблизительно в четверти мили отсюда на бетонной площадке крылом к крылу стояли строем транспортные самолеты «Геркулес С-130» с опознавательными знаками ООН. А за ними с прибрежных равнин устремлялись в ясное голубое небо пики Далматских гор.

Высокий, чисто выбритый офицер Королевских ВВС в голубом ооновском берете ожидал их внизу у движущегося эскалатора.

— Капитан авиации Фробишер, — представился он, пожимая руку каждому из четверки по очереди. — В каких мешках находится зимняя одежда и вы-сами-знаете-что?

— В этих, — сказал Дохерти, указывая на два больших парусиновых мешка, которые несли Крис и Дама. Перед отъездом их предупредили, чтобы арктические костюмы и оружие были упакованы отдельно от остального снаряжения.

— Я позабочусь о них, — сказал Фробишер и отнес мешки туда, где другой офицер Королевских ВВС разговаривал с пилотом. Бросив их к ногам офицера, Фробишер вернулся к людям из САС и указал на белый джип, припаркованный в нескольких ярдах.

Дохерти устроился на переднем сиденье, пока остальные трое втискивались на заднее.

— Эти мешки будут храниться здесь до момента вашего вылета, — пояснил Фробишер. — В одном из них, — добавил он, указывая на шеренгу транспортных самолетов. — А ваш отлет во многом будет зависеть от погодных условий. О, здесь-то миленько, — согласился он, среагировав на их удивленные лица, — зато высоко в горах дело совсем другое. Отъезжаешь отсюда на тридцать миль восточнее, и температура падает на двадцать градусов, и это по Цельсию. Сараево сейчас находится в самом сердце бурана, и видимость там на уровне земли не превышает шести дюймов. Так что не рассчитывайте на немедленный отлет. Но отчаиваться не следует. Как только откроется окошечко, мы вас тут же доставим.

— Так почему бы нам тут не остаться? — спросил Дохерти.

— А тут негде, разве что вы неделю согласитесь жить в «геркулесе». Тем более что хорваты как ястребы высматривают, что происходит в аэропорту, а город всего лишь в двенадцати милях. Мы подумали, что там вы будете менее заметны, поэтому решили поселить вас в одной из гостиниц. И представьте себе, в этом году отдыхающих здесь совсем немало. — Он посмотрел на Дохерти, ожидая формального согласия.

— Что ж, звучит заманчиво, — сказал шотландец.

— А там обслуживание в номерах? — спросил Клинок.

— Я не знаю, — с сомнением сказал Фробишер, размышляя, насколько серьезен заданный вопрос. Похоже, ему еще не доводилось до этого иметь дело с людьми из САС.

Дохерти ожидал, что предстоят какие-то бумажные формальности, связанные с прибытием в зарубежную страну, но Фробишер просто повел джип вокруг здания мрачного терминала, выехал через ворота и двинулся по широкой автостраде, идущей почти параллельно берегу моря, а иногда и прямо над накатывающими волнами. Отдаленные силуэты островов резко выделялись на фоне искрящейся поверхности Адриатического моря, напоминая Дохерти теплое западное побережье Шотландии. С другой стороны автострады залитые солнцем склоны гор сбегали практически к обочине. Посреди этой идиллии трудно было себе представить то, что их ожидало.

— Похоже, война не добралась сюда, — заметил Крис.

— В общем, нет, — согласился Фробишер. — Эго не спорная территория. Хотя, надобно сказать, что Сплит является прибежищем наиболее опасных хорватских группировок, и с этим были связаны кое-какие трудности. Примерно с год назад проходили кампании запугивания национальных меньшинств, обитающих в этом городе, людей увольняли с работы, угрожали выселением, происходили побоища, и даже было несколько случаев со смертельным исходом. Большинство сербов и мусульман снялись с насиженных мест и уехали один Бог знает куда. От этого неприятное впечатление. По крайней мере мне так кажется. С другой стороны, виды великолепные, — добавил он, указывая вперед и направо. — Город там, на полуострове.

Город действительно выглядел прелестно, настолько прелестно, что трудно было представить, чтобы здесь могли происходить побоища со смертельным исходом. В конце мыса располагался маяк, а далее вставал грандиозный лесистый холм подобно стражу у прилепившегося к нему города.

— Один из римских императоров, уйдя от дел, построил себе здесь дворец, — сказал Фробишер.

— А как-то в Кубке УЕФА «Тоттенхем» играл с «Хайдуком» из Сплита, — добавил Клинок.

— Выходит, две тысячи лет для того и прошли, — сказал Крис.

Десять минут спустя они въехали на окраины города и, поднявшись вверх, пересекли хребет и спустились к морю на южной стороне. Их гостиница с непроизносимым названием «Пре-ночисте Славия» располагалась в одной из узких улочек внутри стен старого римского замка. Внутри впечатляло не так, как снаружи, но они ожидали худшего.

— Номера забронированы на неделю, — сообщил им Фробишер. — Шансов мало, что вы улетите сегодня, но, если назавтра будет вырисовываться хоть какая-то возможность, я вечером приеду и скажу. Телефонные же разговоры доверия не внушают, — добавил он загадочно. — Есть вопросы? Ах, да, — ответил он сам себе, вытаскивая что-то из кармана. — Это карта города, на случай, если понадобится. Гостиница здесь, — указал он точку, — а вот здесь довольно приличный ресторан, прямо в Восточных Воротах. Деньги у вас есть, я так понимаю.

— Да. Динары и доллары.

— Я бы о динарах и не подумал. Есть еще вопросы?

— Как нам добраться до вас? — спросил Дохерти.

— Просто взять такси до аэропорта. Оперативная штаб-квартира ООН располагается на втором этаже здания терминала.

Когда Фробишер удалился, Дохерти обернулся и увидел три физиономии, выжидающе поглядывающие на него.

— Перекусим, босс? — спросил Клинок.

— Хорошее предложение. А затем, я думаю, надо устроить пробежку, чтобы акклиматизироваться на этой высоте.

Остальные хором застонали.

Полтора часа спустя, когда четверка уже в третий раз с трудом взбиралась на вершину Марьянского холма, Дама принялся пересматривать свое мнение о пригодности Дохерти лишь к запасу. Пыхтящий в нескольких ярдах позади Крис размышлял, с какой целью Дохерти устраивает эти демонстрации. Если с намерением установить, выдержат ли более юные бойцы группы предложенный командиром уровень выносливости, то можно считать, что его сомнения должны рассеяться.

Замыкающий группу Клинок тяжело дышал, но про себя улыбался. Он решил, что такое упражнение, как бег вниз и вверх по холму на солнцепеке, надо бы ввести в подготовительный курс новобранцев.

— Ну и хватит, — сообщил им Дохерти на вершине. — Я не хочу, чтобы вы остались без сил, когда мы прибудем к месту назначения. — Он посмотрел на часы. — О’кей, как раз миновало четыре. Ужин в семь. Так что у вас почти три часа, чтобы поваляться в ванной, написать классическую симфонию или просто осмотреться. Встречаемся в том же самом ресторане.

Остальные кивнули.

— Я напишу симфонию, — сказал Клинок. — Четвертая симфония Уилкинсона.

— Остается молить Господа, чтобы она осталась незаконченной, — пробормотал Крис.

Дохерти с нежностью оглядел их. Ничего не могло быть надежнее, чем отношения внутри этой четверки.

Дохерти наспех принял душ, оделся и вышел из гостиницы в одиночестве. С полчасика он бродил по узеньким улочкам старого города, осматривая здания немного ревнивым взором. Любитель исламской и испанской архитектуры — дань времени, проведенному на службе в Омане и вне службы в Мексике, — он нашел греко-римский стиль слишком грубым, а более поздние постройки времен Ренессанса слишком вычурными. Ему уже не терпелось увидеть минареты Сараева, если, конечно, они еще сохранились.

Он понимал, что найдется немало людей, которые осудят его за сожаления по поводу потери архитектурного наследия в то время, как убивают столько людей, но, как подчеркивал его друг Лиэм Макколл, Господь никого не ограничивал в количестве явлений, о которых можно было бы сожалеть одновременно.

И неслучайно уничтожали сербы эти минареты. Ведь те являли собой символы многих поколений боснийской мусульманской культуры. Уничтожь их, а заодно и книги, и картины о них, и в памяти людской ничего не сохранится.

Дохерти вздохнул. Может быть, он действительно уже немного староват для таких игр.

Он оказался на Титова Обала, месте для прогулок вдоль берега моря. В паре сотне ярдов слева в противоположном направлении прогуливались Клинок и Крис. Дохерти ободряюще улыбнулся про себя. Дружба этих двоих только окрепнет в процессе действия группы, лучшей из всех, известных ему.

Он пересек широкую улицу и повернул направо, направляясь вдаль стенки набережной и рассматривая мириады судов, стоящих на якоре по всему заливу. Многие казались заброшенными, даже разваливающимися, и вся сцена была проникнута унынием и печалью, как и сам город. «Город Спящей красавицы, — подумал Дохерти, — ждущей мира, чтобы проснуться от поцелуя.

Мужчина со взъерошенными волосами и в толстом свитере, привалившись к стенке набережной, неподвижно вглядывался в солнце, быстро погружающееся в воды залива. К удивлению Дохерти, из кармана джинсов мужчины торчал экземпляр сегодняшней «Дейли миррор». Должно быть, газету привезли на том же самолете, с которым прилетели и они.

— Добрый вечер, — сказал он, размышляя, ответят ли ему по-английски.

— Бог ты мой, шотландцы прибыли, — сказал мужчина с улыбкой и мидлендским акцентом. Он был моложе Дохерти, лет тридцати пяти.

— Нам, шотландцам, хорошо известно, что такое быть угнетенным национальным меньшинством, — сказал Дохерти, — вот нас и позвали на консультацию. Кстати, меня зовут Джеми.

— Джим, — сказал мужчина, протягивая руку. — А что вы на самом деле делаете здесь?

— Административная работа в ООН, — солгал Дохерти. — А вы?

— Я вожу грузовики. Караван со снабжением для Сараева, — пояснил Джим. — Вернулся утром, а назад, вероятно, в субботу.

— Ну и что там творится? —спросил Дохерти.

— Кошмар. Представьте себе, насколько плохо может быть — так вот это в десять раз хуже. Эго и есть Сараево. Люди там — обычные люди — просто изумительные, но... но такое ощущение, что в этой стране на квадратный фут отъявленных мерзавцев больше, чем где-нибудь вокруг съезда консервативной партии. Но я надеюсь, приятель, вы не тори.

Дохерти усмехнулся.

— Нет. А как проходит поездка? Нет неприятностей от нерегулярных частей? Или от регулярных?

Джим пожал плечами.

— На худой конец, нас сопровождают войска ООН. Понятно, постоянно приходится пробивать себе дорогу, через каждые несколько миль предъявляешь бумаги и представляешь груз для досмотра... — Он вновь пожал плечами. — Но ей-богу, стоит оно того, когда видишь лица в конце поездки, там, в Сараеве.

Дохерти ощутил, что завидует этому мужчине.

— Еще бы, — сказал он.

— Знаете, — сказал Джим, поворачиваясь к нему лицом. — Большую часть из последних десяти лет я занимался тем, что устанавливал модные ванны, что не так уж необходимо для людей. Только представьте себе — потратить собственную жизнь на то, что не очень необходимо. И когда я увидел рекламу этой работы, я тут же понял — это то, что надо. Моя жена думала, что я с ума сошел, по крайней мере сначала, и может быть, так оно и есть, но в первый раз в моей жизни я занимаюсь чем-то, что действительно необходимо людям, а Господь все видит.

Неторопливо возвращаясь в гостиницу, Дохерти размышлял, и уже не в первый раз, как это из одной и той же человеческой породы выходят мерзавцы, целящиеся в минареты, и рыцари Духа, подобные Джиму, идущие людям на помощь. Надо бы потолковать об этом с Лиэмом МакКоллом. Они всегда вместе обсуждали непонятное.

В ресторане было не столь пусто, как во время обеда: три столика уже были заняты, а на двух других стояли таблички с надписью «заказан». За одним из занятых столиков сидела семья из четырех человек, за другим — только мужчины, и притом молодые. Они были в гражданской одежде, но у Дохерти тут же сложилось впечатление, что в атмосфере попахивает скандалом. Пахло тем, что Исабель называла «ситуация перегружена тестостероном».

Меню переводил Крис. Он и Дохерти остановились на brodet — кусочках рыбы, тушенных с рисом. Дама остановил свой выбор на блюде моллюсков, а Клинок — на пицце с анчоусами. Четыре небольшие рюмки сливовицы играли роль аперитива. В дополнение они заказали большой графин рислинга.

— За здоровье того налогоплательщика, который все это оплачивает, — сказал Клинок, поднимая рюмку.

— В Сараеве едят листья одуванчиков, — хмуро сказал Крис.

— Господи, как я не люблю зелень, — пожаловался Клинок.

И как раз в этот момент открылась дверь, и вошли еще четверо. Слово «штурмовики» тут же припомнилось людям из САС. У каждого из вновь прибывших волосы были подстрижены «под ежик», лица начисто выбриты. На каждом — черная кожаная куртка, черные бутсы и черные кожаные митенки с серебряными заклепками. У двух на головах были надеты солнцезащитные козырьки на резинках с надписью «Рэй-Бэн Авиатор», а у одного, видимо, чтобы предохранить глаза от попадания в них прядей несуществующих волос, — тесемка вокруг головы.

Первым желанием у Дохерти было громко расхохотаться, но он удержался. По пяти причинам. Одна из них — необходимость по возможности оставаться анонимными, другие четыре отдыхали в низко расположенных на бедрах незнакомцев кобурах — черные, чешского производства автоматические пистолеты «скорпион».

— Иисусе, — пробормотал себе под нос Клинок.

— Внушительнее «Ангелов ада», — пробормотал Дохерти. Ему вспомнились шестидесятые годы, когда в Глазго по кафе и пабам с таким же надменным видом бродили облаченные в черную кожу рокеры. И хотя вооружены они были лишь велосипедными цепями и ножами, страху он тогда натерпелся. И не потому, что они были сильнее или их было больше, а потому, что они признавали лишь один вид общения — поиск жертвы в виде чужака.

Четверо прибывших заняли столик фугах в пятнадцати от столика сасовцев.

— Говорите потише и избегайте смотреть им в глаза, — тихо сказал Дохерти остальным. — Мы лишь перекусываем и сматываемся к черту отсюда.

Блюда принесли быстрее, чем ожидалось, словно официанту тоже хотелось, чтобы они убрались побыстрее. Насколько Дохерти помнил, один этот официант слышал, что они говорили по-английски, а другой занимался обслуживанием тех парней в черной коже. Может быть, обойдется и без проблем.

А может, и не обойдется.

— Можно судить о человеке по его друзьям? — громко сказал чей-то голос по-англий-ски.

— Да, если человек дружит с сербами, значит, он свинья, — поддержал другой из четверки. Дохерти, не поднимая глаз, ощутил взгляды на себе, но удержался и не повернул головы.

— Давно сказано: только две нации в Европе не любят мыться — сербы и англичане, — продолжал невозмутимо разглагольствовать первый голос. Кто-то засмеялся, а эти двое продолжали отпускать реплики. Другие двое, очевидно, не столь хорошо знали английский, чтобы принять участие в травле.

«Все это походит на нелепое ребячество*, — подумал Дохерти. Как в тысячах сцен из тысяч скверных вестернов. Разумеется, в реальной жизни было полно задир, но у тех хоть сценарии были написаны лучше. Дохерти отведал рыбы; она оказалась кислее, чем он ожидал.

Он осмотрел товарищей. Клинок улыбался, радуясь, что сидит спиной к насмешникам. Крис пытался изображать равнодушие, а вот у Дамы рот сжался в тонкую сердитую полоску.

— Мы в Книне захватили медсестру-англи-чанку, — сказал кто-то. — Она говорила, что еще девственница. — Он засмеялся. — Так теперь уже нет. Теперь у нее есть возможность запомнить сотню мужиков.

Дохерти сделал глубокий вдох. Он был уверен, что его ребята выдержат любое вылитое на них количество дерьма, но вот как долго выдержат те мерзавцы в черной коже, что их продолжают игнорировать? И если вскоре выдержка им изменит, в какую форму выльется их злоба? Как же выкрутиться из этой ситуации?

— Из каких виноградников это вино? — вдруг спросил Клинок по-испански, поднимая бутылку и рассматривая ее с глубочайшим интересом. До него дошло, что все они четверо достаточно свободно болтают .по-испански и кожа у них смуглая.

— Из Далмации, — сказал Крис. — Хорошее, да?

— Да, — согласился Клинок.

Дохерти улыбнулся про себя и сказал, что ему всегда нравились югославские вина.

Четверо сасовцев завели восторженную дискуссию на испанском языке о достоинствах различных вин. Болтали они на латиноамериканском варианте испанского, но Дохерти сомневался, чтобы эти хорваты могли в этом разбираться. И с облегчением обнаружил, что те заговорили на своем языке.

— Они обсуждают свои планы на завтра,  — пояснил Крис по-испански, словно прочитав мысли Дохерти.

— Надеюсь, в их расписании есть пункт столкновения с полицией нравов,  — сказал Клинок.

Возвращаясь к гостинице по пустынной темной улице, они чувствовали себя неплохо.

— Иисусе, а я в постель было собрался,  — сказал Дохерти, когда они вошли в вестибюль и перед ними из единственного здесь потертого кресла восстала фигура капитана авиации Фробишера.

— Синоптики сообщают, что завтра на рассвете ожидается погодное окошечко,  — сказал он,  — так что вам лучше подождать в аэропорту.

Десять минут спустя они уже сидели в джипе, который, урча мотором, нес их по пустынным портовым улочкам к прибрежной автостраде. Дневное ясное небо покрылось тяжелыми тучами, обещающими дождь. Их постелями в эту ночь служили мешки с рисом в брюхе одного из «геркулесов».

6

До рассвета оставалось еще полчаса, когда транспортный самолет прогрохотал по взлетной полосе и поднялся в небо. Дохерти, уставившись в стенку фюзеляжа, вспоминал, как они наслаждались предыдущим солнечным утром и островами в темно-голубом море.

Два пилота Королевских ВВС выглядели жизнерадостно, а тот из них, что был помоложе, даже сообщил, что в Сараеве их ждет посадка по типу «Ке Сан». Дохерти не стал разочаровывать свою троицу тем, что всю информацию о подобного рода посадках он лишь мимоходом нахватал из бесед с американцами, служившими во Вьетнаме. Дойдет до дела, разберемся...

Четверка пребывала в полном арктическом снаряжении: куртки с подогревом и штаны, стеганое нижнее белье, толстые шерстяные носки, перчатки и башмаки с высокой шнуровкой. Последние сослужили хорошую службу в Фолклендской войне. Как говорил им тоща начальник снабжения: «Вас, может, и убьют, но с ногами ничего не случится».

Сверху пришлось надеть и бронежилеты. И сербы, и мусульмане, судя по сообщениям, приобрели дурную привычку использовать взлетно-посадочную полосу в Сараеве для тренировки в стрельбе.

Дохерти откинул голову к стенке и закрыл глаза, размышляя о прибытии в боснийскую столицу. Что ждет их? Отыщут ли они Нену Рив? А если отыщут, согласится ли она пойти с ними?

Он еще раз задумался, не ошибочен ли избранный ими образ действий? Такой вот транспортный «С-130» мог бы сбросить их недалеко от Завика. И не было бы смысла вылетать из Сплита, ведь дальность полета такого самолета около 3000 миль. Вообще всю операцию можно было бы начать из Великобритании.

Впрочем, тогда бы начались чисто политические препоны. К тому же всегда остается вопрос акклиматизации. Да и полная неизвестность, что там в самом Завике, что в окрестностях, какова военная ситуация. Конечно, вероятность выброса группы в самую гущу сражений невелика, но риск остается.

И вместо этого их ожидает посадка в Сараеве, а затем сухопутная одиссея до Завика. Бели верить последним сообщениям, то большая часть маршрута пройдет по территориям, занятым мусульманами, но, даже несмотря на лежащий снег, военная ситуация остается тревожной. И если все четверо пройдут весь путь до конца без серьезных стычек, то Дохерти будет считать себя счастливцем.

Он оглядел своих товарищей. Сидящий напротив Крис изучал при тусклом освещении книгу «Птицы Южной Европы». Он выглядел расслабленным, даже когда концентрировал внимание на какой-нибудь иллюстрации. Это было добрым знаком. Дохерти, хотя и знал этого парня меньше двух суток, уже почти полностью доверял ему.

С Дамой все было иначе. Тот, закончив читать какой-то триллер о подлодках, слепо таращился в пространство. Выражение лица было безоблачным, как и у Криса, но это сходство, подумал Дохерти, лишь внешнее. Оба казались совершенно самодостаточными людьми  — что, впрочем, было присуще большинству сасовцев,  — но Дохерти чувствовал, что Крису такое состояние удается обрести почти без напряжения. Дама же проявлял искусство, уходя в себя, при этом будучи готовым к контакту с внешним миром. В его расслабленности все равно ощущалась какая-то тревога.

А это не сулило группе ничего хорошего, впрочем, зависело все от самого Дамы, от того, как он сам управится с собой.

Подобно любой приличной футбольной команде, группа сасовцев была не просто набором людей. И командиру такой группы важно верить в то, что такой коллектив  — нечто большее, чем просто сумма людей. Конечно, у него не было такой подготовки, как у какого-нибудь клинического психиатра, но он все же умел разбираться в людях.

— Долго еще, босс?  — спросил Клинок.

Дохерти посмотрел на часы.

— Пилот сказал, что лететь пятьдесят с лишним минут, а мы в воздухе уже сорок одну. Но они скажут нам, когда пристегнуться.

— А что, эта штука, «Ке Сан», дело скверное?

— Не хуже, чем взлет на космическом «шаттле», я бы сказал.

— Господи, помилуй! Не хватало еще, чтобы мы рухнули в это чертово море.

Дохерти улыбнулся, вспомнив выражение безмятежности на лице Клинка, когда десять лет назад судно вытаскивало их из волн Атлантики. В той миссии лондонец большую часть времени проводил за выдумыванием различных шуток и приколов; лично Дохерти нравился такой его афоризм: «Время терпит старого дурака». Клинок и теперь казался полон всяких остроумных выдумок, только они почему-то становились все мрачнее. Может быть, от возраста, в лучшем понимании этого слова. Нет, остроумия он нисколько не потерял  — переход на испанский язык в ресторане был просто блестящей находкой...

— Ну-с, джентльмены, пора писать завещания,  — сказал пилот, появляясь между рядами клетей с продуктами.  — Все пристегнулись, как и подобает послушным мальчикам? Нам совершенно ни к чему, чтобы вы тут мотались внутри самолета и все пачкали кровью. Хорошо.  — Он повернулся.  — На земле будем через пять минут,  — бросил он через плечо.  — Так или иначе.

— Обожаю я этих гребаных летунов,  — проворчал Клинок.

— Не удивляйтесь, если ощутите, как дно желудка прижимается к черепу,  — сказал им Дохерти, и едва слова эти сорвались с его уст, как действительность начала подтверждать их правоту. С выворачивающей кишки внезапностью самолет вдруг перестал лететь и начал падать, словно ему оторвали крылья или все четыре двигателя одновременно приказали долго жить. Через несколько секунд сасовцы ощутили легкость от наступающего чувства невесомости, а в головах, как описал бы Дохерти, «не хватало воздуху для дыхания». «Вот так в космосе летают»,  — подумал он. И в тот самый момент, когда тело уже приспособилось существовать без тяжести плоти, самолет взревел, как дикий осел, и Дохерти ощутил, что желудок опустился в пятки. В течение этих двух бесконечно длинных секунд он был на грани потери сознания.

С сильным толчком колеса ударили о посадочную полосу. Несколько минут спустя «геркулес» помчался вперед со скоростью пули, так, во всяком случае, показалось сидящим внутри людям, и они уже ярко представляли себе груду искореженного металла вместо самолета.

Снаружи послышался отдаленный громкий взрыв. Затем другой, много ближе.

Они посмотрели друг на друга.

— Добро пожаловать в Боснию,  — сказал Клинок.

Последующие две или три минуты, пока они находились в брюхе катящегося самолета, грохот артиллерийских разрывов заглушал звуки моторов. Сасовцы не могли выглянуть наружу, не могли определить, насколько близко падают снаряды, да и все равно ничего не могли поделать.

— У всех все о’кей?  — спросил Дохерти. Сам он ощущал себя так, словно его за шкирку поднял гигант и хорошенько встряхнул.

Все сказали, что все хорошо.

Грохочущий «геркулес» остановился, и в проходе между клетей вынырнула голова пилота.

— Путешествие закончено,  — объявил он чуть ли не похоронным тоном.  — И у меня такое ощущение, парни, что вы не готовы помочь нам с выгрузкой этой прелести,  — сказал он, когда медленно начала открываться хвостовая аппарель.

— Извини, дела прежде всего,  — сказал Дохерти, всматриваясь в появляющуюся в поле зрения стену здания аэропорта. Земля казалась покрытой лишь легким слоем снега, но громоздящиеся по сторонам огромные сугробы свидетельствовали о прошедших снегопадах. Воздух был холодным и влажным.

— А это вход для прибывших иностранцев,  — насмешливо сказал летчик, указывая на одинокую красную дверь с надписью «Выхода нет» на английском языке.

— Спасибо за полет,  — сказал Дохерти и повел свою троицу вниз по аппарели. Первое, что он увидел, выйдя из самолета,  — заколоченные окна контрольной вышки. По обеим сторонам от взлетного поля словно бы в бесконечную высь карабкались крутые склоны. Вообще вся картина напоминала одну из долин где-нибудь в Южном Уэльсе в непогоду, если бы не грохот артиллерии.

Они миновали уже полпути до здания, когда оттуда вышли два ооновских солдата и на стремительном французском потребовали предъявить документы. Дохерти достал аккредитационную карточку ООН. Солдаты осмотрели лица сасовцев с дотошностью, которой позавидовал бы косметолог, а затем разрешили пройти.

Пол обширного пространства внутри здания был усеян битым стеклом и пустыми гильзами. Навстречу поспешил другой солдат ОО с пластиковым пакетом в руке, словно шел из магазина.

— Сержант Дохерти?  — кратко спросил он, не доходя десяти ярдов.

Дохерти кивнул. Офицер оказался британцем, майором чеширцев. Под шинелью у него был надет бронежилет.

— Вот и хорошо. Меня зовут Бриндли.  — Он оглядел огромное помещение.  — Я только что прибыл сюда, чтобы проводить вас в гостиницу. Вообще-то это прямое нарушение правил ООН, да и черт с ним. Это,  — он извлек из пакета четыре бледно-голубых берета,  — только для поездки. Нам придется миновать несколько блокпостов, и всегда лучше, когда они видят, кто едет.  — Он оглядел сасовцев.  — О’кей. Поехали. Чем раньше едешь днем, тем лучше. Большинство снайперов спят до полудня.

Крис и Дама, подняв брови, посмотрели друг на друга.

В некогда опрятном полукруглом дворе их поджидал очередной джип. Только этот был бронированный, в таких им доводилось разъезжать в Северной Ирландии. Уровень почтения к войскам ООН был отмечен пулевыми царапинами на больших буквах, выведенных на боках джипа.

— Затяните потуже ремни безопасности,  — посоветовал Бриндли.  — И переговоры на блокпостах предоставьте мне.

Они двинулись со скоростью двадцать пять миль в час по дороге, представлявшей тройную головоломку для Бриндли как водителя: зимние условия, рытвины и воронки от снарядов. С течением времени видимость становилась все хуже, что Дохерти отметил как добрый знак. Тем не менее он ощущал дурацкое сожаление по поводу того, что не может насладиться видом местности, окружающей город.

Первый контрольно-пропускной пункт показался через пять минут. Тут распоряжались несколько сербов в форме, один из них по-приятельски перекинулся словами с Бриндли.

— Бойцы Югославской народной армии,  — пояснил майор, когда они поехали дальше.  — Наиболее дисциплинированные из сербских войск. Гораздо более дисциплинированные,  — добавил он после небольшого раздумья.

На следующем контрольно-пропускном пункте также хозяйничали сербы, но здесь только один был в форме, и хотя именно он, очевидно, был командиром и с холодной вежливостью изучал документы, сасовцев поразила манера держаться его подчиненных-партизан. На их лицах, явно не отмеченных интеллектом, откровенно проступало презрение. «А ведь это,  — подумал Дохерти,  — деревенский вариант тех головорезов, что мы видели в сплитском ресторане».

— Видели это?  — мотнул Бриндли головой.

Сасовцы вытянули шеи. «Добро пожаловать

в Ад»,  — ярко-красными буквами было выведено на обочине дороги.

— За тем поворотом начинается «смертельная миля»,  — как ни в чем не бывало сообщил Бриндли, указывая вперед.  — Хотя я сомневаюсь, чтобы этим утром у нас тут были проблемы.

И, словно сам усомнившись в своем прогнозе, Бриндли дал по газам, и джип помчался по прямой дороге посреди открытого с двух сторон пространства, виляя меж воронок. Из-за дымки ничего нельзя было толком разглядеть ни справа, ни слева, но кто-то все-таки откликнулся на шум их двигателя, потому что внезапно над джипом злобно взвизгнула пуля, как раз над окошком Клинка.

— Мать твою!  — воскликнул тот.  — Да как же они нас разглядели в этом дерьме?

Ему никто не ответил, а Бриндли лишь еще ниже утопил педаль газа, и джип заскакал среди воронок как безумный. В тумане замаячила темная масса  — сожженная груда автомобиля, которому не повезло, и Бриндли на скорости миновал его. На мгновение показалось, что колеса не удержатся на заснеженной дороге, но те удержались, и тут же от задка автомобиля срикошетировала очередная пуля.

— Чуть-чуть,  — сказал Бриндли, и через несколько секунд они оказались в относительной безопасности на улице с промышленными зданиями. Коллективный вздох облегчения сотряс воздух, когда джип наконец въехал во двор изрядно поврежденной гостиницы. Тем не менее сохранившаяся вывеска сообщала, что это гостиница «Холидэй». В саду размещались огневые позиции, а лицевая часть здания была разрушена попаданиями снарядов. По-крайне мере половина окон отсутствовала, а оставшиеся представляли из себя мозаику из осколков.

— Остановитесь здесь,  — сказал Бриндли.  — Внутри вид получше,  — добавил он, заметив встревоженные лица сасовцев.

— Куда уж лучше,  — сказал Крис.

— Кто здесь проживает?  — поинтересовался Дохерти.

Бриндли направил джип за угол в более надежно защищенное парковочное место.

— Заняты едва ли четверть номеров,  — продолжил он, выключая зажигание.  — В основном журналистами, хотя вам придется увидеть и большую группу хорватов, весьма смахивающих на нацистов. Эти в основном надираются и затем размахивают оружием.

— Мы видели таких в Сплите,  — сказал Дохерти.

— Просто не обращайте на них внимания,  — посоветовал Бриндли.  — Заметите вы и толпящихся по углам людей, выдающих себя за подлинных балканских заговорщиков. Но все это фикция, и, насколько мне известно, это просто клиенты местной психиатрической больницы, выпущенные боснийским правительством в общество. И вообще у меня такое ощущение, что перед тем, как спуститься в бар и начать размахивать там руками, они в номерах прочитывают по главе из «Маски Димитриоса».

Дохерти усмехнулся. Бриндли начинал ему нравиться.

— И у них намечается знаменательный день, посвященный выяснению того, кто вы такие, —добавил майор.  — Четверо крепких британских ублюдков, замышляющих Бог знает что. Может быть, оставить вам береты ненадолго? Я думаю, ООН без них обойдется.

Они вошли в отель через черный ход, миновали короткий коридор и оказались в вестибюле. Там действительно торчали несколько жалких субъектов в мягких фетровых шляпах с поднятыми воротниками пальто. «История сначала разыгрывает трагедию, а потом повторяется в фарсе,  — напомнил себе Дохерти.  — А вот кто это сказал?»

Бриндли взял на себя переговоры с портье, молодым человеком с наглой улыбкой. Из-под стойки торчало дуло, кажется, АК-47.

— Не стоять перед открытыми окнами,  — сказал юноша со всем гостеприимством хозяина, расписывающего правила безопасности,  — мы уже из-за этого потеряли нескольких постояльцев.

— Пулевое обслуживание в номерах,  — пробормотал Клинок.

— У вас четвертый этаж,  — сообщил им Бриндли.  — Могло быть хуже.  — Он повел их к лестнице.  — Бар и ресторан занимают помещения между первым и вторым этажами и первый этаж, джентльмены.

— А как кормят?  — спросил Крис.

— Неплохо, учитывая, что половина городского населения держится на бульоне из одуванчиков и сухарях.

Они двинулись вверх по лестнице.

— Иногда в пицце можно обнаружить залетную пулю,  — спокойно сообщил Бриндли.

— Вот уж не думал, что буду испытывать острую ностальгию по Уолтемстоу,  — пробормотал Клинок.

Миновав восемь лестничных пролетов, они оказались перед номерами 417 и 418. Окна в номерах были забиты и задраены занавесками, а освещался каждый единственной голой лампочкой.

— Хорошо, что хоть не в тюрьме,  — сказал Клинок, опробуя постель.  — Неплохо,  — признал он.

Дохерти всматривался в щелочку между доской и рамой окна. Туман вроде бы постепенно поднимался, обнажая покрытые снегом склоны противоположного края долины.

— А теперь небольшой урок местной географии,  — сказал Бриндли, расстилая на полу широкомасштабную карту Сараева. Сасовцы сгрудились рядом.

— Город находится почти в полном окружении,  — начал Бриндли.  — Сербы держат под контролем все высоты, включая не только эти горы, но и возвышенности над долинами с севера, востока и юга. Долина на западе остается спорной территорией, то есть можно сказать, что у сербов тут как бы пробка в бутылке, правда, закупорена она не очень плотно.

— Как говорил епископ актрисам,  — пробормотал Клинок.

Бриндли одарил его нежным взглядом.

— Во всей этой картине есть свои сложности,  — продолжил он.  — Добринджа, по границе которой мы промчались по пути из аэропорта, является сербским анклавом на мусульманской территории  — осажденная крепость внутри осажденной крепости. Есть еще пара подобных территорий, а поскольку дорога петляет по землям двух враждующих сторон, то будьте готовы к тому, что вас будут останавливать на контрольно-пропускных пунктах чуть ли не через каждую милю. И хотя само по себе это уже боль в заднице, но есть еще и шанс нарваться на какого-нибудь партизана, накачанного таблетками не самого высокого качества и готового стрелять во вся и всех.

— А где они берут эти таблетки?  — спросил Дохерти.

— Бог их знает. Но нам известно, что некоторые из руководителей их милиции в свое время являлись белградскими уголовниками, так что у них наверняка сохранились контакты с бывшими дружками. Видите ли, это не очень большая страна, несмотря на первое впечатление. Ведь если напрямик, то до Белграда не больше сотни миль.

Под «этой страной», как понял Дохерти, Бриндли подразумевал Югославию.

— А в самом Сараеве?  — спросил он.  — Есть безопасные зоны?

— Любая точка находится в пределах досягаемости сербской артиллерии, если вы это имеете в виду. Стрельба последние дни ведется лишь спорадически  — очевидно, из-за плохой видимости. Но, как только вы появляетесь на открытом пространстве, всегда есть шанс получить пулю. Снайперы представляют гораздо более серьезную проблему. Большинство небоскребов жителями оставлены, и там разместились снайперы. Они стреляют во все, что движется, включая и детей.  — Он поднял глаза, полные недоумения и гнева.  — Трудно поверить. Впрочем, всегда можно принять меры предосторожности. Стоит вам оказаться на улице, и вы сразу понимаете, где место опасное, а где безопасное. Узкие улочки старого города трудно держать под прицелом, а вот открытые пространства широких улиц  — место, вполне контролируемое снайперами. При этом совершенно не следует брать пример с местных жителей  — некоторым из них просто уже на все плевать. Такое ощущение, будто они так давно играют в «русскую рулетку», что она им даже нравится.  — Он покачал головой, словно пытаясь и себя вывести из состояния такого же помешательства.  — Впрочем, если вы видите, что местный бежит, тоже бегите, но если видите, что он вышагивает, широко улыбаясь, осмотритесь. Вполне возможно, что он лишь испытывает судьбу, а может, снайпер специально его не трогает, чтобы подманить еще кого-то.

— Господи, ну и местечко!  — тихо воскликнул Клинок.

— Все здесь настолько далеко от Господа, что вы и представить себе не можете,  — отозвался Бриндли.  — Но мне не хотелось бы, чтобы у вас сложилось ложное представление о ситуации. Несмотря ни на что, и здесь течет нормальная по-своему жизнь. Артиллерийский обстрел заканчивается, как заканчивается ливень, и люди выходят на улицы. Видишь нарядно одетых женщин с сумочками, людей в кафе, спорящих о политике, людей, заходящих в магазины  — в те, которым есть еще чем торговать. Когда я последний раз заходил в супермаркет, там торговали только лезвиями и шампанским.

— Прекрасная комбинация,  — мрачно сказал Крис.

— А что происходит с наступлением темноты?  — спросил Клинок.  — Я так понимаю, что ночная жизнь здесь не больно-то активна?

— Можно и так сказать. С десяти часов вечера до шести утра  — комендантский час, и весь город практически вымирает. Но безопасности темное время не приносит. Поскольку законность не распространяется на человека, оказавшегося на улице в темное время, то и человек ведет себя, руководствуясь лишь собственными правилами.

— То есть в перспективе нечто вроде Белфаста?  — сказал Крис.

Бриндли фыркнул.

— Кстати,  — сказал он, указывая на каргу,  — вот здесь штаб-квартира британского подразделения сил ООН. Если вам что-то нужно из снаряжения, то можно попробовать попросить.  — Он осмотрел группу.  — Какие еще вопросы?

— Пока нет,  — ответил Дохерти.  — Для начала нам надо найти одну женщину. Особенную женщину,  — добавил он в ответ на удивленно поднятые брови Бриндли. И рассказал о Нене Рив.  — Но от МИДа кто-то уже работает для нас в этом направлении.

— О’кей,  — Бриндли встал.

— Но мы примем любую помощь,  — добавил Дохерти.

— Можете рассчитывать. Я хотел бы сделать больше, но служить в войсках ООН хоть и великая честь, но это все равно, что служить со связанными за спиной руками.  — Он уныло улыбнулся.  — Как думаете, долго здесь пробудете?

— Понятия не имеем.

— Есть и хорошая новость, джентльмены,  — сказал Бриндли.  — Бар здесь никогда не пересыхает.  — Он направился к двери, в которую в этот же момент кто-то постучал.

Бриндли вновь поднял вопросительно брови, глядя на Дохерти, но тот лишь пожал плечами.

— Эго Торнтон,  — произнес чей-то голос из-за двери.

— Человек из МИДа,  — уточнил Дохерти. Он открыл дверь и обнаружил за ней мужчину среднего роста с короткими вьющимися волосами и тем развязным выражением лица, которое любят создатели фильмов о юных прожигателях жизни и прохиндеях.

— Господи, как высоко к вам подниматься,  — посетовал тот, входя и присаживаясь на краешек постели.

— Ну, удачи, парни,  — сказал Бриндли сасовцам и захлопнул за собой дверь.

Торнтон перевел дух. И тут же полез в карман за сигаретой. Он прикурил от зажигалки «зиппо» и выпустил дым в потолок. Дохерти, чья антипатия к этому человеку росла с каждым мгновением, удержался от того, чтобы вырвать у него сигарету изо рта. В конце концов, судя по тому, как тянуло холодом от заколоченного окна, им грозила смерть скорее от переохлаждения, чем от пассивного курения.

— Добро пожаловать в Сараево,  — улыбнулся человек из МИ6.  — У вас тут ничего нет выпить? Нет? Жаль. Как прошел полет? Немного трясло?

— Есть у вас для нас информация?  — спросил у него Дохерти.

— Да нет, ничего особенного. Но я узнал людей, которые прекрасно знают Завик. Они смогут рассказать вам...

— А что слышно о Нене Рив?

Торнтон затянулся и оглядел комнату в поисках пепельницы. Клинок взял одну с прикроватной тумбочки и протянул ему.

— Благодарю,  — сказал он, едва не уронив пепел мимо.  — Эта женщина словно растворилась в воздухе. Я ходил в госпиталь, разговаривал с ее боссом и коллегами, но никто ничего не может сказать. Я тайком, разумеется, осмотрел ее комнату, но из находящегося там нельзя понять, куда она делась. О, я даже морг проверил на всякий случай. Кроме шуток.

Дохерти задумчиво смотрел на него.

— Как вы оцениваете наши шансы добраться до Завика?  — спросил он.

Торнтон пожал плечами.

— Информацией о ситуации там я не обладаю...

— Меня больше интересует, как мы можем выбраться из Сараева.

— А, ну над этим я работал. Один из лидеров мусульманской милиции готов помочь при условии, что и его интересы будут соблюдены. Мы должны были встретиться сегодня утром, но мой переводчик исчез...

— Разве вы не говорите по-сербскохорватски?  — прервал его Дохерти, стараясь скрыть недоумение.

Если Торнтон и заметил это, то ничуть не смутился.

— В наши дни в этом нет такой уж необходимости  — практически все люди говорят по-английски. Но не беспокойтесь, завтра я разыщу его.

— Хорошо,  — сказал Дохерти.  — Есть какие-нибудь новости о самом Риве?

— Больше ничего не было. А потом, вы же знаете эти слухи. Хорваты уверяют, что сербы заживо сожгли всех его людей в Завике, в церкви. Сербы заявляют, что им доподлинно известно, что его отряд головорезов расправился с жителями нескольких деревень на территории сербов. Мусульмане утверждают, что он разрушил мечеть в Завике и заставил их детей есть свинину. Обычные россказни.

— А из Завика не было беженцев?

— Нет, таковых не обнаружено ни на побережье, ни в Загребе. Что бы там ни происходило, но похоже, что местные жители или не могут, или не хотят уходить оттуда.

— Вот как?

— Вот так. Телефонной связи с ним, разумеется, нет, а само местечко находится вдали от оживленных дорог, высоко в горах. А поскольку территория, на которой оно находится, контролируется сербами, то, вероятно, город окружен или по крайней мере блокирован. Но точно никто не знает. Ходят слухи, что пропавший американец  — вы слышали о нем?  — ну, он исчез неделю назад отсюда, пытался пробраться в Завик.

— Как его звали?

— Бэйли, по-моему. Можете порасспросить других американцев.

Торнтон полез за очередной сигаретой и обнаружил, что пачка пуста.

— Завтра я встречусь с Муфтиком,  — сказал он, поднимаясь и потирая шею.  — Вечером буду в баре.

— В восемь часов будете?  — спросил Дохерти.

— Конечно, я ведь там провожу каждый вечер.

— Не сомневаюсь,  — пробормотал Дохерти, когда шаги человека из МИ6 затихли в коридоре.

— Что за ничтожество!  — пробормотал Дама.

— Чеширцы помочь не могут, а этот алкоголик не желает,  — сказал Клинок.  — Похоже, босс, рассчитывать придется только на самих себя.

Дохерти улыбнулся.

— Похоже. Но есть и хорошая новость. Если он разговаривал только с теми работниками госпиталя, которые владеют английским, то у Криса есть шанс раскопать то, что тот пропустил.

Около полудня Дохерти и Крис вышли из отеля. Серые тучи все еще висели над городом, но уже выше, так что видны были вершины холмов по обе стороны долины. Пара часов прошла, а на город не упал ни один снаряд.

Госпиталь, в котором работала Нена Рив, располагался в старом городе, с милю или около того вдоль долины на восток. Дохерти и Крис прошли по слегка поднимавшейся вверх улице Маршала Тито, торопливо пробираясь от подъезда к подъезду в местах, кажущихся уязвимыми, и проносясь бегом, как сумасшедшие, через открытые пространства.

Дохерти вспомнил, как в Глазго они ходили с матерью по магазинам и, оставаясь с братом на улице, бегали друг за другом от одного фонарного столба к другому. Однако заниматься тем же самым в Сараеве в почтенном возрасте казалось ему немного неестественным, впрочем, только до того момента, когда пуля снайпера, просвистев мимо его головы, выбила кусок бордюрного камня на противоположной стороне улицы.

Дохерти стремглав пронесся через открытое пространство и, посмотрев вверх, увидел, как ему из-за полузабитого окна беззубо улыбается какая-то старуха. Она сказала что-то по-сербскохорватски, и Крис перевел: «Чуть-чуть не попали». Дохерти решил, что это открытое пространство служит ей своего рода телевизором, с которым не так скучно.

Избавившись таким образом от ощущения нереальности, Дохерти с напарником продолжили свое неравномерное передвижение, и оба вздохнули с облегчением, оказавшись на узких улочках старого города.

Руководствуясь картой Бриндли, они без труда отыскали госпиталь. Его стены и окна пострадали еще больше, чем гостиничные, а ступени главного входа были усеяны осколками стекла, как в здании аэропорта. Здесь было в избытке бойцов в мундирах боснийских правительственных войск, хотя понять, что они на самом деле охраняли, было трудно. Большинство из них просто стояли с каменными лицами, безучастно взирая на поток заплаканных посетителей.

Дохерти и Крис прошли внутрь, и лингвистическое искусство последнего довело их до кабинета главного врача. Та, с покрасневшими глазами на осунувшемся лице, сидела за письменным столом, заваленным различными бумагами. «Вам надо повидаться с доктором Разнатовичем»,  — сказала она: тот был начальником Нены Рив.

Юный санитар  — не старше пятнадцати лет  — повел их лабиринтами коридоров мимо лежащих на полу пациентов, одни просто с переломами, другие с открытыми ранами и искаженными болью лицами, а кое-кто и с безмятежной печатью умиротворенности  — верным признаком отхода в мир иной. Один коридор был забрызган кровью, словно здесь кого-то проволокли.

У доктора Разнатовича был небольшой перерыв между операциями, и он куда-то страшно торопился, хотя и хотел быть чем-то полезным, узнав, что речь идет о Нене Рив. По-английски он говорил в совершенстве, и потому вряд ли они могли узнать от него больше, чем Торнтон.

— Я плохо знал ее,  — сказал он, стуча по водопроводному крану в надежде извлечь хоть немного воды.  — Но знаю, что она хороший врач и что осталась здесь, когда многие уезжали. Мы болтали несколько раз, когда работали вместе, но это и все. Сараево не то место, где после работы можно пойти и спокойно выпить,  — добавил он, слегка улыбаясь.

Дохерти спросил, не знает ли Разнатович кого-нибудь из близких друзей Нены по госпиталю. Тот не знал, но предложил попытаться узнать у одной из сестер, сестры Родзич.

Юный санитар, который во время беседы не спускал с них зачарованного взгляда, повел их в новое путешествие по коридорам. Сестра Родзич буквально засыпала на ходу и потому была только рада передышке, оказавшись в кресле.

По-английски она не говорила, и это было добрым знаком. Но и она не сообщила им ничего полезного. Лишь когда они уже собрались уходить, она кое-что вспомнила.

— Дзилана Бегович. Кажется, Нена иногда играла с ней в сквош. В подвале у нас есть корты.

Санитар повел их дальше, на этот раз мимо детской палаты, где ряд за рядом стояли койки, а на них, немилосердно исхудавшие, лежали детишки, провожая их скорбными взглядами.

Дзилану Бегович они нашли с руками буквально по локоть в крови. Ей повезло больше, чем Разнатовичу: из ее крана текла тонкая струйка воды.

— Да, я знаю Нену Рив,  — сказала она,  — но времени на разговоры у меня нет.

— Это важно,  — сказал Крис, понимая, насколько легковесно звучат эти слова для человека, который каждый день спасает чьи-то жизни.

Дзилана задумалась, облокотившись о раковину.

— О’кей,  — сказала она спустя несколько секунд и посмотрела на свои часики.  — Я освобожусь через час. И как только смогу, встречусь с вами в кафе «Принцип». Это на улице Боскаржича,  — добавила она и удалилась.

— Куца теперь?  — по-сербскохорватски спросил санитар.

— В морг, видимо,  — нехотя сказал Дохерти. На своем веку он насмотрелся на раненых, на кровь и боль, но все же увиденное в этом госпитале ошеломило его.

— Это сюда,  — объявил санитар, после того как Крис перевел слова Дохерти. Юноша проводил их вверх на два пролета по лестнице, затем по длинному коридору и по соединительному между двумя корпусами проходу с выбитыми окнами.

Запах появился прежде, чем они добрались до морга, и потому резкий аромат сливовицы, выдыхаемый смотрителем этого заведения, ощущался даже с облегчением.

— К нам за день прибывает до двадцати покойников,  — с гордостью сообщил им смотритель,  — а земля чертовски стылая сейчас, если даже вы настолько сумасшедший, что не боитесь показаться на кладбище. Сербские снайперы любят охотиться за похоронными процессиями,  — пояснил он.

— Мы просто хотим проверить, нет ли туг нашего друга,  — сказал Крис.

— Что ж, будьте моими гостями.

— Оставайся здесь,   — сказал Дохерти

Крису: не было необходимости вдвоем заниматься этим делом.

Он медленно пошел по проходам между рядами трупов. У некоторых в ранах что-то шевелилось, и Дохерти вспомнил наставления Клинка о червях  — те питаются только мертвой плотью. Что ж, здесь им предложена именно такая. Интересно, если наглухо закрыть сюда двери, черви все пожрут?

Дохерти пошел назад по другому проходу. Нены Рив здесь не было. Зато здесь были чьи-то еще друзья. Благодарить ли их за это? Интересно, как быстро люди восстанавливаются после таких вот зрелищ, после поиска родственников здесь? И тут он краешком сознания понял, что творится в душе его собственной жены.

— Спасибо,  — сказал он смотрителю.

Санитар отвел их к главному входу, и Дохерти попытался предложить ему пятидолларовую банкноту, но юноша отказался. Выходя из дверей, Дохерти оглянулся. Парень таращился им вслед с благоговением, словно выпало ему счастье повстречаться с гостями с другой планеты.

Оказавшись на улице, они с наслаждением вдохнули холодный горный воздух. Пока Дохерти сверялся с картой, послышался внезапный громкий разрыв снаряда и почти сразу же другой. На западной стороне, в нескольких кварталах от них, в воздух поднимался дым.

— Нам сюда,  — сказал Дохерти, и они побежали. Поначалу им показалось, что улицы как по волшебству опустели, но вскоре они поняли, что заблуждаются. В дверях каждого подъезда стояли люди, скрываясь от обстрела. Сасовцы нашли щепку в одном из подъездов, рядом с двумя девушками.

Шли минуты, но разрывов больше не слышалось.

— Морочат голову,  — услыхал Крис голос одной из девушек.

— Ублюдки,  — тихо сказала другая.

Люди начали выбираться из укрытий. Одни уныло потащились дальше, ни на что не обращая внимания, другие опасливо посматривали вверх, словно надеясь увидеть приближающийся снаряд и успеть спрятаться. Дохерти и Крис, миновав несколько сильно разрушенных мусульманских строений, оказались на улице Бос-каржича.

Кафе «Принцип» располагалось на левой стороне посередине улицы. В этом кафе европейского стиля было полно студентов, читающих газеты, дымящих сигаретами. На стенах размещались многочисленные фотографии о временах прошедших, среди них гордость заведения  — большая фотография Гаврилы Принципа, боснийского серба, совершившего убийство эрцгерцога Франца Фердинанда в июне 1914 года, что привело к первой мировой войне.

Дохерти захотелось побывать на месте совершения покушения. «Должно быть, привлекательное местечко для туристов»,  — подумал он. Они с Крисом заказали по чашке кофе, и корда принялись прихлебывать горькую жидкость с привкусом ореха, то даже нашли ее достаточно приятной. Находящиеся в кафе мужчины и женщины сидели, болтая и смеясь, и поначалу оружие, небрежно лежащее среди кофейных чашек, казалось здесь неуместным. Но постепенно Дохерти разглядел их беспокойные взгляды, резкие жесты, торопливые затяжки сигаретами. Смех уже казался неестественным  — скорее нервные вскрики, нежели звуки веселья.

Они прождали часа два, прежде чем появилась осунувшаяся от усталости Дзилана Бегович.

— Что вы хотели узнать?  — спросила она после того, как заказали еще кофе.

— Вы знаете, что Нена пропала?  — спросил Крис по-сербскохорватски.

— Да. Но я не знаю, куда она делась.

— Вы знаете ее друзей вне госпиталя?

— Только Хаджриджу.

— А кто эта Хаджриджа? Фамилия у нее есть?

— Это ее лучшая подруга. Вы еще не разговаривали с ней? Фамилия? Дайте подумать. Начинается на М. Меджич? Нет, Меджра, вот как...

Крис пересказал Дохерти то, что выяснил.

— Спроси, где работает эта женщина,  — сказал Дохерти.

— Вообще-то она училась на журналиста,  — отвечала Дзилана.  — Но сейчас она в армии. В одном из антиснайперских подразделений. Я видела ее в отделении «скорой помощи» несколько недель назад, когда они привозили убитого друга.

— А как найти ее?

— Не знаю.

— И не представляете, где она живет?

Дзилана покопалась в памяти.

— Нет,  — наконец сказала она.

— А не было ли у Нены еще друзей в госпитале?  — спросил Крис.

— Мне кажется, нет...

Крис порасспрашивал ее еще минут пять, но больше ничего полезного она рассказать не смогла.

— Хаджриджа Меджра,  — пробормотал Дохерти, когда Дзилана удалилась, отказавшись от предложения проводить с видом, который ясно говорил: это мой город, и я знаю, как жить в нем. Тем не менее, проходя мимо витрины, она улыбнулась им.

— Через кого будем узнавать, как найти это антиснайперское подразделение?  — спросил Крис.  — Через Бриндли или Торнтона?

Дохерти скривился.

— Боюсь, что через Торнтона.

Представитель МИ6 сидел в приятном одиночестве в баре, когда Дохерти отыскал его там в семь часов вечера.

— Вот вам аккредитационные карточки журналистов, которые могут понадобиться,  — сказал он, передавая через стол стопку документов.  — Вот документы представителей ООН, боснийского правительства, хорватские, местных сербов. Последние не очень надежны. Еще я имел дело с Муфтиком. Он просит полдюжины автоматов МР5 за проход вашей группы на свободную территорию. Выдача оружия по завершении прохода. Только он просил предупредить по крайней мере за сутки.

— Хорошо,  — сказал Дохерти, на минуту отвлекаясь на человека во фраке, который, усевшись за пианино, заиграл вальс Шопена.  — Мне необходимо выйти кое на кого,  — сообщил он Торнтону.  — Вы знаете что-нибудь об антиснайперских подразделениях боснийской армии?

— Конечно. Это сливки сливок. Прекрасная Стривела...  — Он улыбнулся своим мыслям.      — Это имя означает «Стрела»,  — пояснил он.  — Она стала легендой при жизни. Талантливая студентка, учившаяся на конструктора-модельера, увидела, как застрелили четырехлетнего малыша, и обратилась с просьбой включить ее в антиснайперское подразделение. Поначалу мужчины отнеслись к ней с презрением, но затем она покорила их своей храбростью, меткой стрельбой и т. п, и т. п. Можно было бы снять грандиозный фильм. Когда все это закончится.

— Такое подразделение только одно?  — терпеливо спросил Дохерти.

— Два или три, насколько я знаю.

— Как же на них выйти?

Торнтон хлебнул виски, пытаясь решить, подумал Дохерти, стоит ли интересоваться причиной таких поисков. Боязнь, что ему подкинут еще работы, одолела любопытство.

— Одно из них базируется в гостинице «Стариград». Это в четверти мили на север отсюда, рядом с железнодорожным вокзалом. Про другие не знаю, но в «Стариграде» должны знать.

— Благодарю,  — сказал Дохерти, поднимаясь.

— Самое подходящее время нанести им визит  — на рассвете,  — подсказал Торнтон.

Дохерти подошел к стойке бара и оглядел предлагаемый выбор. Он остановился на бутылке «Гленфидцик», расплатился долларами и забрал покупку с собой в номер. Там его поджидали остальные трое.

— Вы, дурачки, небось и забыли,  — сказал он, снимая с полки над раковиной сомнительной чистоты стаканы,  — что сегодня канун Нового года.  — Он щедро плеснул в оба стакана, а затем еще в два, принесенные Крисом из соседнего номера.  — За нас,  — сказал Дохерти,  — и за наших любимых, оставшихся дома.

В тысяче миль отсюда, дома в Глазго, Исабель лежала на кушетке и вспоминала то утро, когда он уезжал. Она тогда подошла к двери их спальни и увидела, как Мари сидит у туалетного столика, а отец любовно расчесывает ее темные волосы. «Он стал таким мягким»,  — подумала Исабель. И хотя она чувствовала, что эта доброта всегда жила внутри его, она понимала, что только она и дети дали возможность этому чувству проявиться. И странно, но теперь она боялась, что из-за этого он мог стать более уязвимым.

— Пожалуйста, пусть он вернется домой,  — прошептала Исабель, подтягивая колени к подбородку и крепко обнимая их руками.

7

Дохерти и Крис покинули гостиницу, когда едва забрезжило, оставив возмущенных Клинка и Даму. Командир понимал, каково им просиживать без дела в гостинице, пока он и Крис «развлекаются», но знал и то, что не имеет права подвергать опасности жизни еще двух людей только ради отвлечения их от скуки.

— Как только потребуются ваши таланты, вы сразу же будете в первых рядах,  — заверил Дохерти Клинка.

— Но кто же тогда очарует прелестную Хаджриджу?  — вопрошал Клинок.  — Разве вы сможете?  — недоверчиво добавлял он.

Дохерти усмехался про себя, следуя за Крисом по краю широкого бульвара. Как и предыдущим утром, тучи низко висели над долиной, и, несмотря на наступающий рассвет, видимость удовлетворила бы только очень решительно настроенного снайпера.

На полпути три сожженные японские легковушки напомнили им об опасности путешествий здесь при солнечном свете. И тут же, словно насмехаясь над дурными предчувствиями, мимо невозмутимо проследовал автобус с людьми, спешащими на работу.

— Эго место напоминает мне «Алису в Стране Чудес»,  — сказал Крис.

— Ты еще не раз скажешь так.

Они пересекли площадь, где встречались пять улиц, и оказались в густо застроенном районе возле железнодорожного вокзала.

— Это здесь, босс,  — сказал Крис, указывая на противоположную сторону улицы, где над невзрачными трехэтажными зданиями возвышался легендарный отель «Старнград», о чем свидетельствовала неосвещенная вывеска.

— Не двигаться!  — послышался сзади резкий голос.  — Руки на голову!

Крис быстро перевел команды Дохерти.

— Мы англичане,  — закричал он.  — Мы ищем одного человека.

Позади послышался звук по крайней мере двух пар башмаков.

— Кого?  — спросил другой голос.

— Ее зовут Хаджриджа Меджра,  — сказал Крис.

— Зачем она вам?

— Мы разыскиваем ее подругу и думаем, что она могла бы нам помочь.

На несколько секунд воцарилось молчание.

— Откуда вы узнали, что искать ее надо здесь?  — спросил первый голос.

— Один журналист сообщил нам, что одно из подразделений базируется здесь,  — ответил Крис, решив, что максимальное приближение к правдивости будет наилучшей политикой в данной ситуации.

— Вы журналисты?

— Нет. Мы сотрудники ООН.

— И документы есть?  — Враждебность в голосе сменилась обычной настороженностью.

-Да.

— Позвольте взглянуть,  — сказал мужчина, появляясь перед ними. Длинные каштановые волосы обрамляли худое заросшее лицо. В левой руке он держал автоматический пистолет. «Вид у него,  — подумал Дохерти,  — как у статиста из массовки дрянного вестерна».

Мужчина с интересом просмотрел документы, а затем повел визитеров в гостиницу. В вестибюле на черной пластиковой софе какие-то бородатые мужчины чистили винтовки. На вновь прибывших они не обратили никакого внимания.

Человек, задержавший сасовцев, исчез. «Хорошо бы на поиски Хаджриджи Меджры»,  — подумал Дохерти.

Прошла минута, другая. Он появился в сопровождении высокой стройной молодой женщины в камуфляжном костюме. Она ступала грациозно, высоко держа голову, на лице сразу же привлекали внимание огромные романские глаза. Возраст, как прикинул Дохерти, между двадцатью пятью и тридцатью. Женщина среди мужчин.

— Я Хаджриджа Меджра,  — без предисловия сказала она по-английски.  — А вы кто?

— Меня зовут Джем и Дохерти,  — сказал он.  — А это Крис Мартинсон.

— И что вам надо?  — просто спросила она.

— Я был шафером на свадьбе Джона и Нены Рив,  — сказал Дохерти, словно это могло все объяснить.  — И я ищу Нену.

Она улыбнулась, но тут же задумалась. Осмотрелась.

— Здесь негде поговорить,  — сказала она.  — Пойдемте со мной.

Она провела их по вестибюлю, затем вверх на один лестничный пролет, и они оказались в помещении, где раньше, видимо, был ресторан. Теперь тут были разложены матрасы и чьи-то личные вещи. На одном из матрасов лежал муж чина и слушал плейер. Увидев вошедших, он улыбнулся.

— «Бести Бойз»,  — сказал он.

Дверь в дальнем конце помещения вела в комнату поменьше, очевидно, бывший кабинет. Под единственным наглухо задраенным окном стояла небольшая коричневая кушетка, напротив  — письменный стол и стул с прямой спинкой, вдоль стен  — пустые полки.

— Пожалуйста, садитесь,  — сказала Хадж-рнджа, предлагая им кушетку, а сама опустилась на стул.

Дохерти сел, Крис же решил, что лучше стоять, чем тесниться на кушетке.

— Что ж,  — сказала Хаджриджа.  — Я расскажу вам. Вы знаете тех русских?

— Каких русских?

— Двух журналистов?

— Мы знаем только то, что она пропала,  — пояснил Дохерти.  — Но не знаем, в Сараеве она или еще где, когда пропала...

— Ее нет в Сараеве. Она уехала отсюда четыре дня назад. С двумя русскими и моим приятелем, американским журналистом Дуайтом Бэйли...

— Куда они направились?

— Нена и Дуайт  — в Завик. До нее дошли слухи... Но вы, должно быть, тоже слышали об этом, да?

Дохерти кивнул.

— Ей стало тревожно за детей. И за Джона, конечно, хотя она ни за что бы не призналась. А Дуайт надеялся написать сенсационную статью об англичанине, сражающемся в нашей войне.

— И американец так и не вернулся.

— Нет. Но вернулись русские. Я сходила к ним в гостиницу «Холидэй» и спросила, что произошло. Они сказали, что оставили Нену и Дуайта в Бугойно и больше их не видели. Но они говорят неправду.

— С чего вы взяли?

— Я чувствую. Они скрывают правду. Я чувствую. Я сходила к друзьям Дуайта, американским журналистам, и они согласились со мной. «Что-то тут не так,  — сказали они.  — Но сделать ничего нельзя».

Дохерти обдумал услышанное. Может быть, она ошибается, и Нена уже в Завике. Если же она права, то Нена может быть где угодно, если вообще жива.

— Зачем вы ищете Нену?  — спросила Хаджриджа.

— Мы из того же подразделения, что и Джон Рив...

— А! Знаменитая САС.

Дохерти улыбнулся.

— Угу. И наши боссы от политики очень переживают, что там Джон вытворяет в Завике, и по многим другим причинам. Нас направили выяснить, что там происходит, и если Рив совсем спятил, то мне поручено вправить ему мозги. Или что-то вроде этого.  — Он пожал плечами.  — В Сараево мы приехали частью затем, чтобы отыскать людей, знающих что-нибудь о Завике, а частью  — чтобы найти Нену. Я полагал, что уж лучше ее-то никто не знает, что творится в мозгах Рива, а если бы нам удалось уговорить ее поехать с нами, то, опять же, лучше ее никто бы не привел его в чувство.

Хаджриджа кивнула.

— Я тоже думаю, что она бы его проняла. Хотя и очень зла на него. А может, думает, что зла,  — трудно понять.  — Она улыбнулась про себя.  — А о Завике я могу вам рассказать. Я родилась там и выросла. Мы с Неной дружим с малых лет. Наши отцы  — друзья по партизанскому отряду.

— Нам нужна хорошая карта города и окрестностей. Сможете нарисовать?  — спросил Дохерти.

— Конечно. Вы скоро выступаете?

— Не знаю. Вы не знаете, где эти русские остановились?

— В гостинице «Холидэй».

— Наверное, стоит нанести им визит,  — решил Дохерти.  — Они говорят по-английски?  — спросил он у Хаджриджи.

— Я думаю, немного говорят.

— Как их зовут?

— Я знаю только имена  — Виктор и Дмитрий. Но я тоже пойду с вами, хорошо?  — сказала она, упрямо сжав губы.

«Вероятно, ей пришлось нелегко, коли она пошла в солдаты,  — подумал Дохерти,  — но меня-то ей нечего опасаться, я с ней спорить не стану  — сам женат на такой».

— Если хочешь,  — просто ответил он.

— Пойду скажу командиру,  — сказала Хаджриджа.  — Подождите здесь.

Вернулась она буквально через несколько минут, переодевшись в длинный анорак с опушкой, знававший лучшие дни, но на вид достаточно теплый.

Хаджриджа повела их обратно немного более долгой дорогой, на которой лишь два раза встретились открытые места. Они бегом миновали их, не попав под обстрел.

В гостинице, мило улыбаясь портье, она быстро узнала, в каком номере живут русские.

— Он их утром не видел,  — сказала она.  — Я думаю, они еще спят. Русские такие лентяи,  — категорически заявила она.

—Давай для начала прихватим с собой Клинка и Даму,  — сказал Дохерти, когда они пошли вверх по лестнице.  — Если повезет, то численным перевесом мы их запугаем, чтобы выудить правду.

— А эти «Клинок» и «Дама»,  — спросила она,  — это что, люди?

— Ну, насколько нам известно,  — сказал Крис.

— Это прозвища,  — сказал Дохерти.  — Так их называют друзья.

Клинок как раз заканчивал бритье. Дама, как обычно, был погружен в чтение какого-то романа. Оба с радостью воспользовались предложением покинуть номер.

— Следовать моим инструкциям,  — наставлял Дохерти, пока они поднимались еще выше. Русские жили на шестом этаже, в номере с окнами, выходящими на задворки гостиницы.

Дохерти постучал в дверь и подождал, не отвечая на вопрошающий изнутри голос. Когда дверь приоткрылась, он нажал на нее, оттесняя открывшего человека в комнату.

— Виктор?  — спросил он.

Второй русский, сидящий на краю постели в окружении пузырьков с лекарствами, что-то резко спросил на родном языке.

— Вы кто?  — перешел он на английский, когда ввалились и остальные четверо, оттесняя его коллегу к кровати. Клинок закрыл дверь и привалился к ней, ощущая себя персонажем из «Крестного отца».

Затем тот русский, что потемнее, признал Хаджриджу.

— Снова ты,  — сказал он.  — Мы ведь все тебе уже рассказали.

— Вы ей солгали,  — сказал Дохерти.  — Мы знаем, что вы солгали,  — блефовал он,  — а теперь нам нужна правда.  — Он небрежным жестом сунул руку за отворот пиджака и вытащил из наплечной кобуры браунинг.

У русских, сидящих на кровати, широко раскрылись глаза.

— Кто вы?  — снова спросил смуглый.

Дохерти проигнорировал вопрос.

— Мы хотим знать, где вы оставили женщину и американца,  — сказал он.  — Скажете правду, вас пальцем никто не тронет. Будете продолжать лгать...  — Он пожал плечами.

— Как вы можете устраивать такое в гостинице?  — полувыкрикнул светловолосый русский, словно оскорбившись за международную репутацию отеля.

— Это Сараево,  — сказал Дохерти.  — Мы туг можем делать все, что нам заблагорассудится.

— Мы оставили их в Бугойно,  — сказал смуглый, и они оба уставились на Дохерти с вызывающим видом.

«Хаджриджа была права,  — подумал Дохерти,  — они лгали». Он задумался, насколько далеко готов зайти в том, чтобы силой выбить из них правду, и понял, что и сам не знает. Эта война уже повлияла на все его предыдущие взгляды.

Он мысленно покачал головой и задумался над следующей задачей. «Если они лгут, то почему? Чтобы скрыть собственное преступление? Сомнительно. Чтобы скрыть позор? Более вероятно».

— Мы заинтересованы только в том, чтобы отыскать эту женщину,  — сказал он.  — И все, что вы расскажете, останется между нами. Я обещаю вам это. И еще обещаю, что если вы не расскажете правду, то один из вас  — ты, я думаю,  — указал он на светловолосого,  — вылетит из окна. И тогда твой друг, чтобы избежать подобной же участи, все равно все расскажет нам.

— Вы не сделаете этого,  — сказал смуглый.

— Ребята,  — сказал Дохерти, подзывая Криса и Даму и при этом отмечая встревоженное выражение лица Клинка.

Два сасовца схватили русского и поставили его на ноги.

Дохерти с каменным лицом наблюдал за происходящим. «Говори же,  — мысленно взмолился он, обращаясь к русскому,  — ну говори!»

Русского потащили к окну.

— О’кей, о’кей, я расскажу,  — раскололась потенциальная жертва.  — Нам сказали, чтобы мы оставили женщину...

Крис и Дама толкнули его назад на кровать и отвернулись, чтобы скрыть вздохи облегчения.

— Рассказывай все,  — приказал Дохерти.

Светловолосый бросил укоризненный взгляд на коллегу и принялся излагать происшедшее.

— Ты знаешь это место?  — спросил Дохерти у Хаджриджы, когда русский дошел в повествовании до контрольно-пропускного пункта.

— Да,  — сказала она, не сводя злобного взгляда с двух русских.  — В тридцати километрах на запад.

Наблюдавший за ней Клинок заметил одинокую слезу, скатившуюся по ее щеке, когда она услыхала о смерти американца, слезу, которую она даже не стала вытирать, а может быть, просто не заметила. Выражение лица ее не изменилось, словно та часть ее души, что горевала, не имела ничего общего с ее остальным «я».

Его вдруг поразило, насколько же она красива, и Клинок задумался, разве возможно в такой вот момент испытывать чувства, подобные желанию? Он вспомнил, как мать некогда говорила ему, что у него нежное сердце и это так странно, что он выбрал жизнь военного.

Русский закончил свою историю и поднял глаза, в которых таился немой вопрос: а вы бы что предпочли, смерть или бегство?

У Дохерти не было для него ответа. Он убрал браунинг и направился к двери.

Зато у Хаджриджи был.

— Трусы вы,  — сказала она.  — И не потому, что сбежали, а потому, что солгали мне о моей подруге.  — Она повернулась и широким шагом вышла из Номера.

Все собрались в номере Дохерти и Клинка.

— И где она теперь может находиться?  — спросил Дохерти у Хаджриджи.

Женщина глубоко вздохнула.

— Есть три варианта. Первый: она мертва. Второй: эти свиньи продолжают удерживать ее там же, где и захватили. Третий: они отправили ее в один из борделей в том районе.  — Она провела ладонью по волосам, лицо ее выражало муку.

— А этих борделей,  — мягко спросил Дохерти,  — их много? Ты знаешь, где они находятся?

— Некоторые нам известны. Один в Висо-граде, что на границе с Сербией, и один в Во-госке, что расположена лишь в нескольких километрах от противоположного склона горы. Есть и много других. Сербы решили, что каждая мусульманская женщина должна выносить ребенка от сербов...  — Она покачала головой, словно пытаясь отогнать мысль о том, что ее подруга находится в руках этих скотов.

— Можно как-то выяснить, куда она все-таки попала?  — спросил Дохерти, размышляя, насколько далеко они могут зайти в этих поисках. Ведь такие поиски могут означать конец всей затеи. Но ведь это же поиски друга. «Да,  — сказал он себе.  — Но вот еще три человека, которые с ней ни разу даже не встречались. Может ли он рисковать их жизнями ради того, что имеет лишь косвенное отношение к их миссии?»

— Я попробую,  — сказала Хаджриджа.  — В город постоянно прибывают новые люди, и они всегда приносят с собой какие-то новости. Но что толку? Не можете же вы просто так вот отправиться и поговорить с ней.

— Если она в нескольких милях отсюда, можно попытаться,  — сказал Клинок.

Час спустя Хаджриджа, Клинок и Дама обозревали внутренности того, что некогда было городским катком. Дохерти нехотя признал право на очередность двух других членов группы на выход во внешний мир. Ну а в качестве переводчика у них была Хаджриджа.

«Что же это творится?»  — думал Клинок, оглядывая открывшуюся перед ним сцену. Там, где раньше по глади льда скользила веселая толпа, а на тысячах сидений вокруг сидели зрители, теперь раскинулся лагерь беженцев. Расположившись прямо на растаявшем льду, на трибунах и ступеньках в проходах, люди маленькими группами апатично сидели вокруг многочисленных небольших бутановых печек, от которых и поступало тепло. На большинстве из них стояли кастрюльки, в которых тихо булькали лишь вода да жалкие кусочки зелени. Большинство взрослых пусто таращились в пространство, и только детвора проявляла какой-то интерес к происходящему и друг к другу.

— Большинство из них  — городские,  — пояснила Хаджриджа.  — Из высотных зданий или из домов, уничтоженных снарядами. А нам нужны люди, прибывшие из других мест.

Они принялись за дело, методично обходя зал и расспрашивая, откуда прибыла та или иная группа. Кое-кто отказывался отвечать, большинство же с радостью вступали в разговор  — «да и какая теперь разница», казалось, было написано на их лицах. Но пока не попадался никто из Завика, и никто из прибывших недавно с сербских территорий не признавал Нену Рив по фотографии, которую вручил им Дохерти.

Наконец Хаджриджа остановилась поговорить с двумя женщинами, которые сидели, привалившись к бортику катка, с низко склоненными в задумчивости головами. На звук голоса Хаджриджа обе подняли усталые лица. И тут же, увидев позади нее Клинка и Даму, они словно вжались в бортик.

— Мы подождем вон там,  — сказал Клинок, кивая на пустые сиденья. Он с Дамой отошел туда и уселся в унынии.

— Прямо какая-то библейская сцена,  — сказал Дама.

— Да,  — согласился Клинок. Он не спускал глаз с кивающей головы Хаджриджа, беседующей с женщинами.

Даме припомнилась брачная церемония и та еда, которую затем выбросили за ненадобностью. И все те мелкие проблемы, которыми были полны люди на том празднике.

— Что ты думаешь о ней?  — спросил Клинок.

Дама проследил за его взглядом и слегка

улыбнулся.

— Не мой тип,  — сказал он.

— И не мой,  — сказал Клинок. «А может быть, и мой, только непривычный»,  — подумал он.

Хаджриджа внезапно опустила плечи, словно только что услышала плохие вести. «Там, где дело касалось Нены Рив, отсутствие новостей не является хорошей новостью,  — подумал Клинок.  — Скоро узнаем».

Но прошло еще минут десять, прежде чем Хаджриджа выпрямилась, медленно подошла и села рядом с ними. Она плакала.

— С тобой все в порядке?  — спросил Клинок, кладя руку ей на плечо.

— Нет,  — сказала она, прислонясь к нему, и стала всхлипывать.

Но примерно через минуту она резко выпрямилась и вызывающе провела ладонью по волосам.

— Извините,  — сказала она.

— Да что там,  — сказал Клинок.

Закрыв глаза, Хаджриджа глубоко вздохнула.

— Я кое-что узнала,  — сказала она, вновь открывая глаза.  — Нена в Вогоске. Эти женщины, они оттуда, и они как раз уходили, когда привезли Нену.

— Когда это было?  — спросил Клинок.

— Они думают, дня три назад, но не уверены.

— А почему сербы их отпустили?

Хаджриджа издала странный звук  — полусмех, полувсхлип.

— Потому что у них беременность на шестом месяце. Понимаете? Аборт делать поздно.

В гостинице Дохерти выслушал, что сообщили женщины Хаджридже. В Вогоске находилось около сорока женщин, большинство в возрасте от четырнадцати до двадцати пяти лет, хотя были и постарше, и даже пара женщин в возрасте за сорок. Держали их в спортзале «Партизан», но каждую ночь различные группы женщин  — как правило, помоложе и посимпатичнее  — отвозились в мотель «Соня», находящийся примерно в миле, для развлечения сербских вояк. Женщины, с которыми разговаривала Хаджриджа, понятия не имели о количестве охранников возле спортзала или мотеля, но видели, что сам город полон солдат как регулярных подразделений, так и партизанских отрядов.

— За сколько туда можно добраться?  — спросил Дохерти.  — Не попадаясь на глаза неприятелю,  — добавил он.

Хаджриджа задумалась. Если они смогут незамеченными проникнуть сквозь сербскую линию фронта  — большое «если», учитывая скудость знаний о сербских позициях,  — то доберутся до города часа за четыре, за пять. Однако, продолжила она, размышляя вслух, если не удастся извлечь оттуда Нену без переполоха, то сербы будут поджидать их на обратном пути.

— Мы не собираемся в обратный путь,  — сказал Дохерти.  — Мы направимся прямиком в Завик.

— Но как же мы сможем оставить там остальных женщин?  — спросила Хаджриджа.

Это был невозможный вопрос.

— Я не знаю,  — сказал Дохерти.  — Я даже не знаю, стоит ли нам вообще думать о Вогоске.  — Он посмотрел на остальных, затем вновь обратился к Хаджридже:  — Ты только что сказала «мы». Ты собираешься пойти с нами в качестве проводника?

— Разумеется, она же моя лучшая подруга. Я еще попрошу пойти с нами хороших людей. Сколько нужно? Шесть человек? Десять? Двадцать?

— Постой,  — сказал Дохерти, поднимая руку.  — Она и мой друг, но тут с нами садят трое нечестивцев, которые и в глаза не видели Нену Рив. Я хочу знать их мнение по поводу предлагаемого путешествия. В тот момент, как мы вступим в бой с какими-нибудь местными силами, мы автоматически выходим за пределы данных нам инструкций. Более того, мы просто отклоняемся от нашей задачи заставить Джона Рива прекратить его деятельность. Не говоря уж о том, что просто рискуем своими головами в стране, почти абсолютно нам незнакомой.

— Я так понимаю, босс,  — сказал Клинок,  — что мы должны добраться до Завика. И это означает, что мы должны покинуть этот город. Но ведь никто нам не говорил, каким путем мы должны туда добираться. И мне больше улыбается испытать удачу с разбойниками Хаджриджи, нежели с неведомым человеком, которого откопал этот холуй из МИ6. Ну а если по дороге в Завик мы совершим какое-нибудь доброе дело, пусть оно зачтется как премиальные.

— Ах ты, старый хитрец! Крис?

— Присоединяюсь.

— Дама?

— Считайте меня в доле.

— О’кей.

Дохерти обратился к Хаджридже:

— Я думаю, десять человек как раз то, что нужно, так что если найдешь четверых или пятерых мужчин  — мужчин, способных двигаться бесшумно и не впадающих в панику при виде кроликов,  — было бы идеально.

Хаджриджа усмехнулась.

— Вы хотели бы с ними побеседовать?  — спросила она.

— Нет...

— Зато они могут захотеть,  — сказала она, направляясь к двери.  — Я вернусь вечером,  — добавила не оборачиваясь.

8

Вся десятка была в сборе. Сидели в ожидании в комнате четырехэтажного заброшенного здания, по очереди посматривая в прибор ночного видения на десятиэтажную башню в полумиле отсюда. Таких башен в отдалении стояло шесть штук, и со своей наблюдательной позиции люди воспринимали их как сборище гигантских кеглей. Три башни на заднем плане заглядывали через плечи двух посредине, а эти две возвышались над стоящей впереди одиночкой.

Изредка то тут, то там вспыхивал свет огоньков в нижних этажах зданий. Здесь жили или самые упрямые из постоянных жителей, или беженцы, или те, кому некуда было пойти. В верхних же света не было  — их занимали только снайперы. Мужчина или женщина, неважно, но нужный им снайпер находился на одном из этих шести зданий, выжидая своего часа.

Последней жертвой этого снайпера стала четырнадцатилетняя девочка. Она возвращалась домой с хлебом для семьи, когда пуля «дум-дум» разорвала ее почти пополам. Четвертый ребенок, погибший в этих местах. На подразделение, в котором служила Хаджриджа, была возложена задача покончить с этим снайпером, и вот теперь эти иностранные «суперсолдаты» должны были показать, на что они способны.

Пять мужчин, членов подразделения, хоть и держались дружески, но некий скепсис проглядывал в их отношении к разрекламированному мастерству чужаков.

Всем пятерым было за двадцать, и, как большинство собравшихся вместе боснийцев, они представляли из себя разношерстную компанию. Двое выглядели типичными мусульманскими партизанами: Кал так и их предводитель Хаджич темноволосые, усатые, с заросшими щетиной подбородками. И в то же время Абдулагу был потрясающе светловолос и запросто сошел бы за скандинава. Беган и Людинович были голубоглазые и с каштановыми волосами. Но объединял всех неопрятный внешний вид, покрасневшие от усталости глаза и боевой дух.

Они уже четыре часа наблюдали через прибор ночного видения, и Клинку, чья очередь сейчас наступила, казалось, что снайпер или спит, или покинул пост. Он еще раз принялся медленно осматривать верхушку выбранного здания, не надеясь заметить ничего нового.

В углу прибора мелькнула короткая вспышка и почти мгновенно исчезла. Клинок навел прибор на эту точку.

«Ничего? Привиделось?»

Нет, вот еще одна вспышка, только на этот раз слабее, гораздо слабее предыдущей. «Человек затянулся сигаретой,  — понял Клинок.  — А первая, более яркая вспышка, означала огонек зажигалки».

— Хаджриджа,  — тихо позвал он, наслаждаясь звучанием ее имени. Передавая ей прибор, сказал:  — Четвертое здание слева, второй этаж сверху, второе окно слева.

Хаджриджа навела прибор.

— Не разгляжу... А, вот он, ублюдок.  — Она послала Клинку ослепительную в полумраке улыбку и поднялась, чтобы сообщить остальным.

Через две минуты они были готовы выступить. Впереди пошел Хаджич, за ним Дохерти. Сасовцы были вооружены автоматами МР5 фирмы «Хеклер и Кох» с глушителями и 9-миллиметровыми браунингами «хай пауэрс», полуавтоматическими. У каждого боснийца был автомат Калашникова и чешский автоматический пистолет, а у Абдулагу за спиной висела снайперская винтовка Драгунова. Четверо сасовцев надели очки ночного видения американского производства, в то время как Хаджич щеголял более неуклюжим советским вариантом прибора.

Они гуськом спустились по ступенькам, шаги их эхом отдавались в пустующем здании. Когда они вышли в ночь, впереди пролетела серия трассирующих пуль, пущенных красной дугой в небо, ярких, как вспышки через очки ночного видения.

Шел снег, метались хлопья и при падении не таяли. Боснийский командир вел их быстрым шагом по длинной улице, спускающейся к неслышным водам реки Миляжки. Не доходя ярдов пятидесяти до берега, они повернули направо, прошли несколько ярдов по территории заброшенной фабрики и пролезли в два старых лаза сквозь высокую двойную ограду из колючей проволоки. Дохерти понял, что подразделение часто пользовалось этим путем. Это заставило его слегка понервничать.

Они прошли коротким переулком между домами, некоторые из них были разрушены снарядами. Непохоже было, чтобы здесь кто-то обитал. Худющий кот метнулся по улице, сверкнув ярко-зелеными глазами, и скрылся в пространстве между двумя высотными зданиями. Ближайшая из башен теперь находилась на расстоянии не более трехсот ярдов, возвышаясь над открытым пространством земли, медленно уходящей вверх в конце улицы. Дохерти подумал, что эту землю некогда отдавали участками в аренду, но теперь из-под тонкого слоя снега торчали лишь сорняки да обломки палок.

— Это сербская территория,  — сообщил Хаджич Дохерти, указывая вперед.  — И я жил тут,  — горько добавил он,  — среди своих друзей-сербов.

На лице Дохерти отразилось удивление.

— О, я ведь серб,  — сказал Хаджич.  — Хотя иногда мне стыдно за это.  — Он махнул рукой, словно отбрасывая эту тему.  — А вот там сербское кладбище,  — показал он.  — Единственный проход, который не охраняется и не заминирован. А из мертвых плохие часовые,  — добавил он,  — даже в Сараеве.

Они двинулись по открытому пространству. Снег пошел гуще. Скоро он скроет все следы от глаз какого-нибудь сербского патруля. Кладбище, окруженное невысокой стеной, располагалось на пологом склоне. Они проникли внутрь и двинулись гуськом между надгробий. Внезапно пролетела серия трассирующих пуль, и Дохерти краем глаза отметил их отражение на речной поверхности.

Они добрались до конца кладбища, где стена повыше представляла из себя хороший наблюдательный пункт. За стеной проходила широкая пустынная дорога, а за ней возвышалась ближайшая из башен.

— Передняя башня нас прикроет,  — сказал Хаджич,  — а вот за ней уже начинается открытое пространство.

— У них есть приборы ночного видения?  — спросил Дохерти.

Хаджич мрачно пожал плечами.

— Должны быть. Но этот ублюдок убивает людей лишь при дневном свете.  — Он обернулся проверить, все ли готовы, и повел отряд через темную и пустынную дорогу под прикрытие первой башни. Там они обождали минут пять, обозревая окрестности на предмет какого-нибудь передвижения, пока не стало ясно, что их не заметили.

Обогнув здание, они вышли на задворки, где мусорные контейнеры могли служить относительным укрытием. Вход в намеченную высотку теперь отделяла от них дистанция лишь ярдов в восемьдесят. К сожалению, как отметил Дохерти, наведя прибор на подъезды, внутри за стеклянными дверями, к тому же закрытыми на цепь, сидели два человека. Он передал прибор Хаджичу, и тот тихо выругался.

— Там что-то движется,  — прошептал Клинок на ухо Дохерти, показывая влево. В приборе ночного видения едва различимое движение сфокусировалось в двух мужчин, ведущих за рули велосипеды. У обоих на плечах висели винтовки, один нес в руках что-то похожее на канистру. Из-под крышки ее в морозный воздух поднимался пар, видимый через очки ночного видения как зеленый дымок, вьющийся над колдовским котлом.

Этих людей явно ждали. Два охранника отомкнули двери, чтобы впустить их, послышался приглушенный неясный разговор, и вновь прибывшие исчезли внутри здания.

— Еда для снайпера,  — сказал Хаджич, едва сдерживая радость.  — Значит, этот ублюдок действительно наверху.  — Он обернулся к Дохерти.  — Но нам надо еще как-то подобраться к зданию, не переполошив всю округу. Я думаю, может быть, именно сейчас ваши ребята и покажут свое искусство.

Дохерти посмотрел на Хаджича только для того, чтобы убедиться, что тот говорит серьезно. Хаджич не шутил. Тогда Дохерти направил прибор на двух охранников. Те различались лишь слабыми силуэтами; во всяком случае, Дохерти не мог разглядеть их лиц.

«Что ж, так тому и быть,  — подумал он.  — Ведь если я хочу, чтобы боснийцы помогли нам спасти Нену, то у меня не остается выбора, кроме как приказать убить этих двоих  — людей, которых я не знаю и никогда не видел. Эти двое всего лишь враги моих друзей, вот и все. И они носили оружие в зоне боевых действий, так что игра вдет по честным правилам. Эта война  — не война САС, но мы можем себя считать как бы приглашенными гостями».

— Nema problema,  — тихо сказал он. Это была единственная сербскохорватская фраза, которую он успел выучить.

Четверо сасовцев собрались, чтобы обсудить способ действий.

— Единственный шанс подобраться незаметно,  — сказал Крис,  — это ползком до здания, а затем проникнуть внутрь сбоку.

— Они же не откроют дверь,  — сказал Клинок.  — Какова толщина стекла  — неизвестно. И добраться до этих двоих можно только застрелив их. А у этих парней,  — он похлопал по бесшумному МР5,  — недостаточная начальная скорость полета пули.

— Надо их выманить наружу,  — задумчиво сказал Дама.

— Как?  — спросил Дохерти.

— Любопытством,  — сказал Крис, и его глаза вспыхнули.  — А может быть, и голодом. Позвольте, мы с Дамой обделаем это. О’кей, босс?

Дохерти помешкал, сомневаясь, стоит ли именно этим двум, самым молодым членам группы, начинать необъявленную войну, хотя, судя по их нетерпеливым лицам, у них никаких сомнений не было. И именно их молодость могла бы сослужить хорошую службу там, где предстояло проползти по-пластунски ярдов сто по снегу.

— О’кей,  — согласился он и отошел переговорить с Хаджичем.

Десять минут спустя Крис и Дама уже стояли у стены намеченного дома, за углом недалеко от подъезда, успешно преодолев заснеженное бетонное пространство. Наблюдая через прибор ночного видения, Дохерти увидел, как Крис что-то достал из кармана, но не мог разобрать что. Крис поднес эту штучку к губам, и в воздухе разнеслось кряканье дикой утки.

Двое охранников в вестибюле тоже услышали звук. Они посмотрели друг на друга, затем уставились в темноту. Один подошел к двери и открыл ее.

— Кря, кря,  — продолжал Крис.

Охранник вернулся в подъезд за винтовкой,

затем что-то сказал своему компаньону и вышел в ночь. У подъезда он застыл, поджидая, пока звук подскажет ему направление, в котором искать добычу.

— Кря, кря.

Крис двинулся прочь от дома, стараясь убедить охранника, что потенциальный ужин удаляется.

Трюк сработал. Как только серб дошел до угла, оттуда протянулась рука и что-то сверкнуло в приборе ночного видения Дохерти. Человек всплеснул руками и тут же безжизненно повалился на снег.

— Кря, кря, кря, крря-а!

Второй охранник вышел из подъезда и остановился в нерешительности. У стены, неподвижный и невидимый для него, стоял Дама, держа палец на курке бесшумного МР5, готовый рискнуть скорее пойти на ранение этого человека, чем позволить ему уйти обратно в здание.

— Радик?  — почти извиняющимся тоном произнесла фигура.  — Да где же ты?  — добавила она, шагнув в темноту с винтовкой наготове.

Дама, прижав приклад МР5 к плечу, ждал, пока человек приблизился на двадцать футов. Затем в голове сасовца прозвучал голос инструктора, он прицелился в центр головы серба и нажал на курок, придержав его и после выстрела. Голова охранника дернулась назад, ноги его, казалось, заскребли по снегу, и он неуклюже опустился на землю.

Дама быстро устремился вперед, убедился, что серб мертв, и дал сигнал Дохерти, что путь свободен. Затем они с Крисом вошли в подъезд и заняли позицию у лестницы. Сверху не доносилось ни звука. Те двое, что принесли еду, не собирались пока возвращаться.

Минуту спустя все уже были в подъезде.

— Кто пойдет наверх?  — спросил Хаджича один из боснийцев.

— Все. Мы не знаем, сколько их наверху. Скорее всего трое, а может быть, и все десять. Но наши английские друзья могут остаться,  — добавил он.  — Они уже внесли свой вклад.

— Нам бы не хотелось пропустить кульминационный момент,  — сказал Дохерти.

Вся десятка двинулась вверх, соблюдая полную тишину. На каждой лестничной площадке они останавливались на несколько секунд, прислушиваясь, не спускаются ли сверху люди. На восьмом этаже они подождали подольше, пока Людинович производил разведку. Тот вернулся через пять минут и сообщил, что, похоже, все помещения пусты, кроме одного, под номером 96, дверь в которое была закрыта. Внутри играет музыка и разговаривают люди, хотя он и не смог разобрать, о чем они говорят.

Усмешка Хаджича была видна даже в темноте.

Они одолели последний лестничный пролет и двинулись по коридору на звуки музыки. Дама разобрал, что это Принц поет «Маленький красный корвет». У одной из его сестер в Сазерленде был такой компакт-диск.

Хаджич и Беган, подобно копам из какого-нибудь американского телесериала, встали по обеим сторонам двери. «Найди любовь, которая с тобою до конца»,  — пел Принц. И тут Калтак врезал ногой по двери, и звуки хора потонули в треске дерева. Трое боснийцев ворвались в комнату.

Никто не стрелял. Когда Дохерти и остальные сасовцы вошли внутрь, трех испуганных сербов держали на мушке. В воздухе стоял густой запах марихуаны, и несколько окурков дымились в переполненной пепельнице, содержимое которой осыпалось на розовый ковер. Большое брезентовое полотно с прорезями для обзора и стрельбы закрывало окно.

Те двое, что принесли еду, оставались в пальто, а на снайпере в несколько слоев были надеты различные майки и свитера. На верхнем свитере читалась надпись «Алиса в Плену» и была изображена Алиса с чертами лица Льюиса Кэрролла, висящая в петле. На правой руке четырехугольной кириллицей было вытатуировано: «Только солидарность спасет сербов». Зрачки его глаз были неестественно расширены.

Один из боснийцев сорвал брезент, за которым открылись два разбитых окна. Затем Беган и Кал так, внезапно схватив снайпера за руки, заломили их ему за спину. Только туг в его безжизненных глазах что-то отразилось. Он засучил ногами, не давая схватить себя за них, но сопротивлялся лишь с минуту.

— Застрелите меня!  — отчаянно закричал он.  — Я ведь столько стрелял в людей. Застрелите меня!

Боснийцы не обращали внимания на его вопли. С мрачными лицами они поднесли его к окну и, не тратя лишней энергии на бросок, просто выпихнули снайпера наружу. Его вопль затих внизу, сменившись слабым, но отвратительным звуком  — словно ногой наступили на гнилой фрукт.

Остальные двое пленников тут же одновременно что-то заговорили. Хаджич подступил к ним и выстрелил в голову сначала одному, затем другому.

Нена Рив, сидя в спортивном зале «Партизан» в Вошске, вспоминала все хорошее о своем муже, с которым они жили теперь врозь. Возможно, тут не время и не место было вспоминать о его положительных качествах, но даже эта нелепость радовала ее. Сразу же по прибытии в Вогоску Нена решила, что пройти через все предстоящее она сможет лишь относясь к окружающему, как к абсурду. Ведь если воспринимать все как оно есть, то можно сойти с ума.

Сойти с ума от унижения, сойти с ума от горя, просто сойти с ума.

В зале тихо плакали две женщины, словно звуки двух скрипок переплетались в мелодию.

«Джон,  — сказала она сама себе,  — думай о Джоне». А в самом деле, почему она ушла от него? Потому что он был невозможен. А почему? Потому что он не слушал ее, вот почему. Но ведь он же любил ее, она знала это. Он всегда любил ее, но всегда по-своему. Так же было и с детьми. Он удивительно замечательно обращался с ними, но опять же до того самого момента, пока у них не появились собственные желания, стремление жить по-своему, и вот тут он уже не понимал, как обращаться с ними.

Неотвязная мысль, что дети могут быть мертвы, замораживала ее мозг. Хотя она всегда была убеждена, что сразу же почувствует, если с ними что-то неладное. И ведь Джон тоже мог погибнуть. От этих мыслей ее затошнило. Какими бы они ни были разными, как супружеская пара они еще не закончились. Лишь бы пережить все это.

Одна из женщин затихла, но другая продолжала плакать, издавая низкий стонущий звук, словно оплакивая чью-то смерть.

А может быть, действительно оплакивала.

Почти у всех этих женщин и девушек в жизни были мужчины: мужья, отцы, любимые, братья. И где они теперь? Некоторые наверняка мертвы. Убиты на глазах жен и дочерей, часто после того, как стали свидетелями их изнасилований. Некоторые в трудовых лагерях, а кое-кому, наверное, удалось сбежать через горы, через границы Бог знает куда. И что бы с ними ни случилось, где бы они ни оказались, они исчезли из жизни этих женщин.

В зале запрещалось разговаривать, но охранники не всегда так уж жестко придерживались этих правил, а потребность в общении часто перевешивала риск получить еще один синяк. За последние несколько дней Нена переговорила уже почти со всеми сестрами по несчастью, выслушала истории их пленения и унижения. Все они были мусульманками и все, за исключением Нены, жили в деревнях, захваченных сербами в течение последнего лета. Оторванные от семей, они были погружены в автобус, как и Нена, и доставлены сюда для обслуживания местной солдатни. Тех, которым «повезло», по ночам забирали в ближайший мотель, где каждую насиловали от одного до дюжины мужчин, и женщины возвращались, чтобы потом рыдать несколько часов подряд. Самые юные почти все были девственницами, и мысль о том, что теперь им уже не найти мужа, захватывала их полностью. Они и представить себе не могли, что найдется мужчина, который поверит, будто у них не было выбора.

Тех, кому не повезло, ночью забирали, и они уже не возвращались.

Как правило, сообщали женщины, готовые обсуждать эту тему, изнасилования были делом бессловесным: мужчины использовали этих женщин для демонстрации собственного превосходства или как замену мастурбации. Нена уже несколько раз слышала о мужчинах, лишенных эрекции, и те просто компенсировали этот недостаток, мочась на женщин.

К ней самой пока не приставали со времени приезда сюда, и она полагала, что должна благодарить за это свой возраст. В надежде и дальше продержаться так, она свои светлые волосы собрала сзади в тугой пучок. Но каждую ночь, когда в зал приходили и забирали других женщин, она чувствовала перед ними вину за счастливую фортуну.

Но только не в эту ночь. По залу шел мужчина с фонарем, отбирая тех, кого всегда отбирали, или тех, кого почти всегда, и наконец нехотя осветил лицо Нены.

— Смесь молодости и опыта,  — пробормотал он, словно футбольный тренер.

Сначала Нена удивилась, затем ее охватило опустошение, переходящее в панику. Сидя на заднем сиденье в фургоне, она сказала себе, что пережила четырех мужчин в горах и переживет еще столько, сколько потребуется. Как в бою: может быть чертовски больно, но если пуля тебя не убила, то рана может зажить. Главное  — отключить мозг, не думать о том, что происходит. «Просто отключись,  — сказала она сама себе, глядя на пустые лица сидящих рядом молодых женщин.  — Просто отключись».

И это помогло, если вообще что-то могло помочь в данной ситуации, пока в комнату мотеля не вошел шестой и последний на этот раз мужчина. Он был не моложе остальных предыдущих  — лет за двадцать,  — но в нем не было уверенности его товарищей. Увидев ее, лежащую нагой на постели, со свежими синяками на груди и с кровью меж ног, он застыл в нерешительности, прежде чем расстегнуть ремень.

— Зачем ты делаешь это?  — спросила она, нарушив собственное правило молчать и проклиная себя за это.

— Ваши мужчины делают то же самое с нашими женщинами,  — сказал он, но без большой убежденности.

«Он, может быть, и верит в это,  — подумала она,  — но, видимо, не считает, что надо так же поступать в отместку».

— И ты полагаешь, это правильно?  — спросила она.  — Как ты думаешь, что сказали бы твои мать и сестры, если бы увидели, что ты делаешь?

— У меня нет сестер,  — сказал он. Ремень был расстегнут, но он не делал ни единого движения, чтобы снять брюки.

— Но мать-то у тебя есть,  — сказала она.

— У меня нет выбора,  — сказал он.  — Я бы и не хотел...

— Так не делай.

— Мы должны,  — яростно прошептал он.

— Никто не должен,  — сказала Нена.  — Подумай о будущем. Как ты сможешь любить, если в твоем мозгу все время будет жить эта картина? Он закрыл глаза.

— Заткнись!  — сказал он.  — Сейчас же заткнись...

9

Подразделение вернулось в гостиницу «Ста-риград» вскоре после рассвета, усталое, но удовлетворенное ночной работой. Хаджич и Дохерти договорились, что их комбинированный отряд выступит в сторону Вогоски за час до полуночи следующего дня. Предстоящие тридцать шесть часов отводились на разведку военной ситуации между Сараевом и пунктом их назначения, разработку наиболее безопасного маршрута, действий на случай внезапных нападений, на сбор и осмотр снаряжения, необходимого как для этой операции, так и для выполнения последующей миссии в Завике.

Клинок и Хаджриджа занимались составлением необходимых карт, а также выяснением ситуации в Завике и вокруг него путем опроса беженцев. Крис и Дама взвалили на себя заботу о снабжении. Необходимый неприкосновенный запас требовался для боснийцев, а поскольку отряду как минимум одну ночь предстояло провести в снегу, нужны были инструменты для копки. Вогоска хоть и находилась милях в четырех или пяти по прямой, но на пути отряда лежал горный кряж, захваченный сербами, и за одну ночь невозможно было и добраться до города, и осуществить разведку, и провести спасательную операцию, и улизнуть восвояси. Отряду предстояло целый день прятаться в предгорьях над Вогоской, готовя нападение в первые же часы следующей ночи.

Сам Дохерти направился навестить Бриндли в штаб-квартире британского контингента войск ООН. Временный письменный стол майора был завален требующими решения бумагами, и он был доволен, что есть возможность хоть ненадолго прерваться. Он провел Дохерти через машинный парк, уставленный автомобилями с белыми буквами ООН, к исходящему паром фургону, который служил столовой. Кофе оказался еще хуже, чем ожидал Дохерти, несмотря на щедрую порцию виски из фляжки Бриндли.

— Ну, многое удалось сделать?  — спросил майор.

— Да нет, просто занимались акклиматизацией,  — ответил Дохерти, размышляя, как много может он рассказать этому человеку.

— Женщину нашли?

— Выяснили, где она находится.

— И то хорошо.

— Не совсем. Она в сербском борделе в Вогоске.

— О Господи...

— Но это не очень далеко. Мы собираемся отправиться за ней...

Бриндли широко раскрыл глаза.

— Но разве...  — начал он.

— Разве за этим мы здесь?  — докончил за него Дохерти.  — Наверное, нет. Вот почему я пришел сюда.  — Он помолчал, собираясь с мыслями.  — Вы понимаете, насколько тяжело войскам ООН быть вовлеченными в войну и не иметь права занять ту или иную позицию...

— Послушайте, это не шутки.

— Да, но я думаю, у нас просто нет возможности оставаться с чистыми руками, как у вас. Уж коли нам предстоит сделать то, за чем нас сюда послали, нам так или иначе потребуется помощь одной из сторон. И так получилось, что с нами в поход на Вогоску идут бойцы антиснайперского подразделения боснийской армии...

— Ох, парень...  — с улыбкой сказал Бриндли.

Дохерти улыбнулся в ответ.

— Я хотел, чтобы кто-то знал об этом,  — сказал он,  — и решил выбрать вас. Если мы не вернемся, по крайней мере будет хоть какая-нибудь информация для полкового журнала.

— А после Вогоски?

— Затем мы направляемся к Завику. Только мы вчетвером и Йена Рив, при условии, если мы отыщем ее и она будет согласна пойти с нами.

— А потом?

— Будет зависеть от того, что мы там обнаружим. Но лично у меня нет намерения оставаться там навсегда. Если, предположим, два дня у нас уйдет на Вогоску, еще три на Завик и пару дней мы пробудем там, затем еще три или четыре дня уйдут на то, чтобы добраться до побережья... Мне бы хотелось оказаться в Сплите недели через две, начиная с сегодняшнего дня.

Бриндли кивнул.

— О’кей,  — сказал он.  — Я так понимаю, что после прибытия сюда вы еще не связывались с Херефордом. Я могу оказаться в затруднительном положении,  — добавил он.  — Конечно, на все надобно время, но все же...

— Мы можем сами связаться,  — сказал Дохерти.  — Но ведь им ничего не известно о сложившейся здесь ситуации, и, значит, они ничем не могут нам помочь. Кроме того,  — добавил он с усмешкой,  — они и не любят, когда их беспокоят.

Когда они вышли из автомобильного парка, Бриндли пожелал отряду Дохерти удачи.

Возвращаясь в гостиницу, Дохерти размышлял над тем, какое решение примет Барни Дэвис. Разумеется, официально он не мог разрешить вступать в контакт с местными силами, это Дохерти понимал, но ведь можно и не говорить ему об этом. Ну а тот факт, что штаб-квартира САС не делала попыток связаться с ними с тех пор, как они прибыли в Сараево, говорил о том, что КО держит ситуацию под контролем.

Стартовой площадкой комбинированного отряда стал дом на дороге, ведущей от северных окраин Сараева к горной деревушке Нагорево. Десятка собиралась сюда потихоньку весь день, чтобы у наблюдателей на холмах не возникло подозрения, будто намечается какая-то операция. Теперь собравшиеся попивали здесь чаек из одуванчиков, покуривали, проверяли снаряжение и почитывали экземпляры журнала «Мэд». Этот журнал, должно быть, выписывал владелец дома, член антиснайперского подразделения, убитый несколько недель назад.

Из дома они вышли в 22.00, прошли по дороге, ведущей в Нагоре во, несколько сот ярдов, а затем свернули на тропинку, бегущую вверх по склону. Гребень холма находился в пятистах ярдах над ними. Там же располагались позиции сербской артиллерии, продолжавшей обстреливать то, что еще оставалось от Сараева.

Существовало предположение, что вокруг города расположены несколько замкнутых колец войск, не дающих ни проникать в город людям и продуктам, ни покидать его, но мнения о том, насколько плотен этот кордон, в Сараеве разделялись. Хаджич безрадостно смотрел на возможность удачно пройти сквозь линии сербских войск, не встревожив врага, и уповал лишь на бесшумные МР5.

Дохерти придерживался иной точки зрения. Опыт подсказывал ему, что зачастую такие кордоны существуют лишь в воображении, и требуются не столь уж большие усилия, чтобы развеять фальшивые представления об их неприступности. Исторически сложилось так, что в большинстве случаев просто разыгрывались роли осаждаемых и осаждающих, с тем чтобы создать впечатление, что никто не может проникнуть через разделяющую их линию. «Находящиеся наверху сербы и помыслить не могли,  — думал Дохерти,  — что кто-то решится предпринять попытку, на которую решился этот отряд из десяти человек. И, следовательно, сербы не отрядили соответствующие силы для предотвращения подобных попыток».

А может, ему это так представляется. По крайней мере они находились в движении, на правильном курсе и подальше от Сараева. Накануне вечером в баре гостиницы он разговорился с журналистом-шотландцем. Мужик, лет сорока пяти на вид, был блаженно пьян, и большая часть разговора касалась пустяков, типа поражений «Селтика». Но, как затянутое тучами небо изредка прорезается лучами солнца, так и их безмятежный разговор прерывался порой высказываниями, вызванными отчаянием.

— Говори что хочешь,  — сказал журналист,  — но если что и умерло в этом веке, так это вера в то, что человечество хоть чему-нибудь да научилось.

Дохерти хотел было не согласиться, но не нашел, что возразить. Вот и сейчас у него не было веских аргументов, когда он карабкался вверх по темной тропе вслед за Хаджичем и Хаджриджой, И вместе с этим пониманием возник следующий вопрос: если мир оказался в  луже дерьма, из которой не выбраться, то ради чего же он, Дохерти, рискует жизнью?

Ради друга? Он любил Рива, но не стольким был обязан ему, чтобы забыть об ответственности перед Исабель и детьми.

Воинский долг? Он его уже выполнил с лих

не был верховным жрецом. Нет, все-таки он взялся за это дело по привычке. И из любопытства. И теперь начинал подумывать, не было ли это самым глупым решением в его жизни.

Идущий вслед за ним и двумя боснийцами Крис не думал о том, что ждет впереди. Он вообще редко задумывался над этим. Он так понимал, что надо идти по жизни, открывать встречающиеся двери, а там уже разбираться с тем, что ждет за ними. А он любил открывать их. Разумеется, всегда оставался риск открыть не ту дверь, как это случилось с погибшими в Колумбии Эдди и Андерсоном, но тут уж судьба. Понимая, что в этом было нечто, объединяющее их с Эдди, он мог наплевать на те многочисленные разногласия, что их разъединяли.

Эдди нравились такие моменты, когда предстояло двигаться по горам почти в полной темноте, прислушиваясь к каждому звуку, жить каждой минутой такой жизни. Как и Крису. Ему нравилась даже сама мысль о том, что каждый раз он оказывается в месте, где еще никогда не бывал. Пусть даже таковым местом является и этот невероятный город Сараево. Чертовски трагический, конечно, но очаровательный. Выглядел он совсем не так, как представлял себе Крис, да, впрочем, ни один город никогда не соответствовал картине, нарисованной его воображением.

Единственное, о чем он сожалел,  — о нехватке времени в этой операции для наблюдения за птицами, да и мало их тут было. У Сплита  — обычные прибрежные виды Средиземноморья, а уж в Сараеве он и того не видел. «А вот это уже свидетельствует об их разуме,  — подумал Крис.  — Ну какая же птица в здравом уме захочет зимовать в городе, подвергающемся непрестанному артиллерийскому обстрелу? Хотя, коли они двинулись к Завику, кто знает, что удастся увидеть? Может быть, даже орла Бонелли?»

Находящийся в двадцати ярдах впереди Клинок размышлял совсем о другой птичке. Перед ним шла Хаджриджа. И хоть она была закутана так, что скорее напоминала медведя, воображение лондонца разыгралось вовсю. Ни напяленная на нее одежда, ни груда снаряжения не могли лишить грациозности ее походку, а выбивающиеся из-под шерстяного вязаного шлема пряди волос выглядели необыкновенно женственно. Внешне она немного напоминала ему Морин, что само по себе было не больно хорошим предзнаменованием.

Морин была на пару лет постарше Хаджриджи, занималась терапией и жила в Херефорде, разведенной, с шестилетним сыном. Она и Клинок познакомились в пабе и сразу понравились друг другу. Вообще-то особых общих интересов у них не было, но секс у них получался великолепный, а к пареньку он здорово привязался. Через три месяца они решили пожениться. Он никогда еще не был так счастлив. Он даже не огорчился по-настоящему, когда мать объявила, что выходит замуж и уезжает в Австралию по крайней мере года на три.

А потом, что называется, «обвалилась крыша». За месяц до намеченной свадьбы Морин взяла свое слово назад и сообщила, что из-за сына должна вернуться к мужу. Клинок думал, что тот живет в Лондоне, но, как выяснилось, муж ее уже несколько месяцев как вернулся в Херефорд.

Спустя шесть недель в Австралию уехала мать, с которой он всегда был очень близок. Впервые в своей жизни Клинок ощутил неопределенность собственного нахождения в пространстве и времени.

Все это произошло два года назад, и за прошедшее время положение вещей не сильно изменилось. У него появилось ощущение быстротечности времени, и он начал размышлять над прошлым, чем никогда раньше не занимался. Работа его в тренировочном центре была интересной, даже волнующей, но, казалось, не вела никуда, кроме как к приближающемуся уходу в запас. Тем более что постепенная потеря прошлой беззаботности казалась ему в какой-то степени деградацией его как солдата.

Впрочем, пока признаков этой деградации он еще не замечал. А может, только потому, что перед глазами стоял пример Дохерти. Но все же старое волнение, вызванное выходом на задание, он продолжал ощущать. «Черт побери,  — думал он,  — Дохерти отхватил же себе жену в Аргентине  — на этот раз моя очередь. Хаджриджа, ты предназначена мне»,  — безмолвно сообщил он ей в спину, и в тот же момент, словно услыхав его слова, она повернула к нему голову и улыбнулась. Клинок подумал, что гораздо интереснее было бы увидеть ее при солнечном освещении и с чуть меньшим количеством одежды на теле.

Находящийся почти в хвосте колонны Дама наслаждался темнотой. Он всегда предпочитал город сельской местности, и огромные пространства, перед которыми большинство людей зачарованно открывали рты, он воспринимал с каким-то неловким чувством. Он не любил, когда чего-то было очень много. Это попахивало вечностью. И он старался избегать таких сцен, и темнота зачастую помогала ему в этом.

Он вспоминал прошедшую ночь и тех двух людей, убитых им у высотного здания. Они уже никогда не узнают, кто победил в этой войне, и вообще больше ничего не узнают. И не увидят они появления первого боснийца на песенном конкурсе Евровидения. Жизнь просто закончилась для них, вот и все.

И где же они теперь? Как-то трудно было себе представить этих людей на небесах, но сомневался он и в том, что они настолько плохи, что будут бесконечно жариться в аду.

В гостинице «Холидэй» он просмотрел путеводитель по Югославии и вычитал там о местечке под названием Междугорье, находящемся в пятидесяти милях отсюда на юг. В 1981 году шесть деревенских подростков увидели там явление Девы Марии, и место это стало внезапно местом паломничества, не говоря уж о привлекательности его для туристов.

Дама не мог поверить, чтобы кто-то вообще мог увидеть такое явление, но ненамного легче было поверить и в то, что шесть пареньков из грязной деревушки вдруг додумались до такого обмана. И что самое странное, явления эти повторялись с завидным постоянством, особенно по понедельникам и пятницам.

Он посмеялся, когда прочитал об этом,  — уж больно отдавало враньем, но потом задумался: коли никто из тысяч паломников не опровергал явления и не называл все это дело надувательством, что же тогда? Или они так отчаянно хотели увидеть явление, что действительно видели его? Может быть, вера и есть разновидность отчаяния? Тогда бы он понял. Ведь понимал же он, что смерть  — это еще не конец всего, иначе какой же вообще смысл в жизни? Должна же быть расплата, ответ за все, что ты сделал. Должно же быть место, где ты очищаешься от всего.

Тропинка медленно, но неуклонно вела их вверх, петляя по краям впадин, минуя большие рощи хвойных деревьев, цепляющихся за склоны. Чем выше поднимался отряд, тем глубже был снег и тем явственнее становился остававшийся за ними след. Радовало то, что, судя по всему, давно уже никто не пользовался этой тропой, по крайней мере после последнего снегопада, прошедшего два дня назад.

Дохерти и Хаджич договорились делать привал во время перехода примерно каждые два часа. Сейчас их колонна находилась примерно в двух сотнях футов от гребня, и два командира сочли уместным выслать разведчиков, чтобы оценить ситуацию. Отправили Криса и Калтака.

Они вернулись менее чем через пятнадцать минут с обнадеживающей информацией. Все огневые расчеты сербов покинули позиции, очевидно, для того, чтобы подкрепиться и обогреться, оставив город без наблюдения. Два ближайших кострища артиллеристов находились в паре сотен ярдов к западу от тропы, а другие  — еще дальше на восток. Так что можно было совершенно спокойно проскользнуть между ними.

Поход возобновился с Крисом во главе. Пять минут спустя они добрались до гребня и пересекли протоптанную тропинку. Слева и справа вдалеке виднелись огневые позиции и костры. Впереди и позади тускло проглядывали во тьме покрытые снегом склоны.

Они двинулись вниз с перевала, используя русло сошедшей снежной лавины, чтобы скрыть свои следы, и вскоре добрались до деревьев. Эта сторона горы в отличие от склона, выходящего на Сараево, была более лесистой, и у них появилась надежда обосноваться в удобном наблюдательном пункте под прикрытием деревьев для осмотра Вогоски.

Однако в два часа ночи они отказались от попытки найти такое местечко. Было слишком темно. Приходилось рассчитывать лишь на знания боснийцев о долине, в которой располагался городок, и дожидаться наступления дня. Решено было разбить лагерь глубоко в лесу, а перед рассветом выслать вперед двоих для оборудования наблюдательного пункта.

В считанные минуты сасовцы отыскали и расширили пространство под нижними ветвями елей, где снег стеной вставал вокруг, оставляя большие воздушные карманы. Боснийцы с нескрываемым изумлением наблюдали, как сасовцы исчезали в снегу с подветренной стороны дерева и обживали там свои квартиры.

— Где вы этому научились?  — спросила Хаджриджа Клинка.  — Ведь в Англии же нет снега.

— В Норвегии,  — сказал он.  — Опыт учений НАТО.

Через час были готовы две снежные пещеры с перекрытиями и съемными дверями. Конечно, вокруг здорово наследили, но им надо было продержаться незамеченными лишь около девяти часов при свете дня.

Дело оставалось за назначением разведывательной группы. Хаджич выбрал Хаджриджу, а Дохерти, пряча улыбку, назвал Клинка.

— Ты знаешь, что нам надо,  — сказал он Клинку.  — Увидимся уже в сумерках. Будь умницей,  — добавил он на прощание.

«Похоже, она осталась довольна, что выбор пал на меня»,  — думал Клинок, пока они спускались среди деревьев вниз, к точке, которая, судя по карте, была наиболее многообещающей. Пробираясь вниз, он не мог припомнить, приходилось ли ему бывать в более темной местности: густые тучи, луны нет, и снег ничего не отражает. Очки ночного видения позволяли избежать столкновений с деревьями, но не более того, и ему приходилось уповать лишь на собственное штурманское искусство. Даже после того, как они, по его подсчетам, вышли в нужную точку, проверить это предположение было сложно. Впереди  — только темнота и деревья. Возможно, в этой темной пустоте внизу находилась Вогоска, а может быть, и просто какой-нибудь луг. Ясность мог внести только рассвет.

Клинок предложил провести время за вырезанием снежных блоков. Хаджриджа согласилась и по его примеру лопаткой стала вырезать снежные кирпичи со стороною в пол-ярда и толщиной около четырех дюймов  — строительный материал для наблюдательного пункта. Когда нарезали их с дюжину, Клинок сказал, что хватит.

Небо на востоке начало светлеть. Они оба, сидя на корточках в укрытии, наблюдали, как темнота впереди рассеивается и открывающаяся картина проступает все резче. Перед ними появлялся город, а выбранная ими позиция оказалась идеальной. Клинок переместился ярдов на десять влево, откуда среди деревьев открывался вид не только на город, но и на обе подъездные дороги, и принялся яростно углублять их окоп.

Хаджриджа подтащила снежные блоки и тоже принялась копать. Через десять минут, основательно вспотев, они получили окоп около восьми футов в длину и около двух с половиной футов в ширину. Клинок лопаткой вдоль боковых стен вырезал выступ ниже верхнего покрова. В этот выступ он помещал снежные блоки, образуя крышу. Покончив с этим, они принялись выбранным при рытье окопа снегом маскировать слишком четкие контуры их укрытия. Через двадцать минут после наступления рассвета они уже имели прекрасное укрытие, где и лежали рядом друг с другом, вглядываясь в наблюдательные прорези. Окоп был сооружен так, что один мог поспать, пока другой наблюдает, но обоим было так интересно посмотреть, что творится внизу, что спать никто не собирался.

Уже настолько рассвело, что проступили и детали. Слева от них, извиваясь, спускалась с горы дорога из Сараева, вступала в городок между двух рядов домов и выходила в дальнем конце города, неясно исчезая из виду в неразличимой пока долине. За рекой, бегущей через центр городка, уходила на восток в холмы еще одна дорога.

Городок насчитывал не более двух сотен домов, разбросанных вокруг возвышающейся в центре церкви. В духе социалистического строительства были выполнены лишь две четырехэтажные коробки и длинное одноэтажное здание вдоль дороги с гор. Эго и был мотель «Соня», куда привозили женщин.

Легко различался и спортивный комплекс «Партизан»: большое, почти без окон здание в дальнем конце города, между рекой и главной дорогой.

Клинок более тщательно принялся проводить осмотр через бинокль и обнаружил первые признаки жизни  — от мотеля к одному из последних домов у дороги, уходящей из города, шел солдат. У дороги под деревом стояли несколько стульев. Очевидно, днем здесь контрольно-пропускной пункт, решил Клинок.

Он перевел бинокль на другую дорогу, перед городом, и обнаружил еще один КПП, а вот третью дорогу, уходящую вправо, похоже, никто не охранял. Ясно, что отсюда сербы не ожидали никаких неприятностей.

— Еще люди,  — шепнула Хаджриджа.

Клинок посмотрел туда, куца был направлен ее гэдээровский бинокль. Во дворе мотеля «Соня» толпились еще несколько солдат. Со стороны города донесся звук заведенного мотора, и из гаража мотеля выехал грузовик. Солдаты полезли в кузов, и грузовик поехал по дороге прочь от центра города. У КПП он остановился и тут же, набирая скорость, покатил вверх, на холм.

— Дневная смена артиллеристов,  — вслух подумал Клинок. Он повернулся к Хаджридже, испытывая некоторую неловкость от такой близости ее лица. Ее дыхание слегка отдавало сливовицей, которой они подкреплялись, пока строили наблюдательный пункт. В глазах отражалась усталость.

— Поспишь первой?  — спросил он.

— О’кей,  — сказала она.  — Но ты разбуди меня, хорошо?

Клинок посмотрел на часы.

— Темнеть начнет около пяти,  — сказал он.  — Я тебя разбужу в половине первого.

— О’кей,  — вновь сказала она, зевая.

Он слышал, как она ворочалась, устраиваясь в спальном мешке в углу окопа, потом в наступившей тишине слышно было лишь ее дыхание. И когда он уже решил, что она спит, из темноты донесся слабый голос:

— Ты сделал хороший домик.

— Спасибо,  — сказал он и улыбнулся сам себе.

Следующие четыре с половиной часа он провел, сражаясь с дремотой. Внизу, в городе, не происходило ничего такого, что могло бы детально дополнить его карту. Движение военных автомобилей было не очень оживленным, заключаясь в основном в перевозках солдат, покидающих или выезжающих на позиции сербов в горах над Сараевом. Исключением явилось лишь появление откуда-то из долины грузовика солдат в форме и двух легковушек с партизанами в широкополых шляпах. «Четники»,  — догадался Клинок, хотя и не разглядел сразу, есть ли у них длинные бороды. Как и все остальные, они исчезли в мотеле «Соня», который выполнял роль и местных казарм.

Что же касается спорткомплекса «Партизан», то вокруг него вообще не отмечалось движения, так что Клинок уже начал сомневаться, отсюда ли отпустили тех женщин, которые рассказали им о происходящем здесь. Охраны тоже не было видно, правда, она могла располагаться и с противоположной стороны здания. Мысль о том, что операция может закончиться ничем, неприятным ощущением отдалась в желудке.

В половине первого он потряс Хаджриджу за лодыжку, получив в ответ фразу, подозрительно смахивающую на сербскохорватское ругательство. Но через несколько минут она уже оказалась рядом, с затуманенным взором, но непередаваемо красивая.

Он сосредоточился на задании, пересказал ей, что видел, и поделился тревогой относительно спортзала. Услыхав, она расстроилась, но вскоре разочарование сменилось злостью, и, похоже, еще одно ругательство сорвалось с ее губ, пока она приглаживала волосы.

— Ты как-нибудь расшифруй мне, что значит эта фраза,  — сказал Клинок.

Она покачала головой, поправляя спутанные волосы, и слабо улыбнулась.

— Ну разве что как-нибудь,  — сказала она.  — А теперь иди спать.

— С радостью,  — сказал Клинок. Он отполз в окоп, забрался в спальный мешок и в следующий же момент ощутил, что его трясут за лодыжку, а ее голос шепотом сообщает, что уже пять часов. Он полежал несколько секунд, удивляясь, куда же это подевался свет дня и почему усталость собачья никуда не делась.

Увидев улыбку Хаджриджи, он на мгновение почувствовал себя лучше, пока не оглядел окружающий мир. Впервые со дня прибытия в Сараево небо очистилось, и последние лучи оранжевого солнца освещали вершины на западе.

— Черт,  — коротко высказался он.

— А я думаю, что это к лучшему,  — сказала она.

— Зачем нам этот свет, у нас и так есть очки ночного видения,  — сказал Клинок.

— Но у женщин нет. И, я думаю, будет легче забрать их отсюда, если видимость будет получше.

В ее высказывании был свой смысл.

— Может быть, ты и права,  — согласился Клинок,  — но мы так и не знаем, там ли они еще.

— Некоторые там,  — сказала она.  — Посмотри.

Он навел бинокль на спортзал. В сгущающихся сумерках горела пара уличных фонарей, и рядом с одним из них стоял... автобус.

— В автобусе приехали десять женщин,  — сказала Хаджриджа.  — Примерно час назад. С ними вышли двое мужчин и отвели их в зал.

— Неплохие новости,  — сказал Клинок, чувствуя в то же время иронию этих слов.

— Да,  — ответила она в том же тоне.

— О’кей,  — сказал он.  — Что тут можно придумать? Как лучше пробраться туда и как выбраться?

— Туда можно по реке,  — сказала она.  — А вот оттуда  — мы не знаем, сколько там человек...

— В общем, нам нужен автобус,  — завершил Клинок размышления.  — И я согласен, что туда лучше по реке. Сколько, по-твоему, мы можем еще оставаться здесь?

— Минут тридцать? И совсем стемнеет.

— Да, и заодно посмотрим, как там освещается город,  — сказал Клинок.

Следующие несколько минут они наблюдали в тишине.

— Ты женат?  — спросила она.

— Нет,  — сказал он.  — Аты?

— Нет.

И тоща он задал вопрос, который давно хотел задать:

— А тот американский журналист Бэйли  — он... больше, чем друг был?

— Ты хочешь знать, спала ли я с ним?  — удивленно спросила она.

— Нет. Я имел в виду, не была ли ты влюблена в него?

— О нет. Но он мне нравился. Он... был,  — поправилась она,  — хороший человек. Ты знаешь, он ведь был такой целомудренный.

«Так спала она с ним или нет?»  — задумался Клинок. Тогда он решил сменить тему разговора.

— Как же ты попала сюда?  — спросил он.  — Я имею в виду в армию?

— О, история совсем простая,  — сказала она.  — Я училась на журналистку. Но ведь важнее сражаться за то, во что веришь, чем писать об этом.

— Пожалуй.

— А вот мой приятель так не думает,  — сказала она.  — Он говорит, что участие женщин в этом  — чистое безумие. А я ему говорю: «Да пошел ты!..»

— И он уходит?  — спросил Клинок.

Хаджриджа засмеялась.

— Не знаю. Я его давно уже не видела. А в этом подразделении я оказалась потому, что увидела, как детей подстреливают, и решила сражаться с ублюдками, которые занимаются этим.

— А мужчины нормально к этому относятся?

Она скривилась.

— Поначалу нет. Но постепенно они поняли, что я могу также бегать, как они, также выдерживать походы, а стреляю даже получше некоторых из них. И теперь они кое-что поняли. В общем, они относятся ко мне, как к сыну полка,  — добавила она саркастически.

Клинок не мог всерьез отнестись к подобному заявлению. Может быть, она и не лучший солдат среди них, но какой же из нее сын полка?

А в полумиле от наблюдательного пункта Дохерти размышлял над проблемой, почему чем старше человек и чем больше он вроде бы нуждается в отдыхе, засыпать все труднее? Вся эта молодежь вокруг него, не тратя лишнюю энергию на разговоры, спала, как детвора.

Ему хотелось верить, что он не ошибся, отправив Клинка с этой женщиной. Знали они или нет, но между ними уже что-то заваривалось, а он всегда мгновенно ощущал эти романтические прихоти судьбы. Оправдывая себя, Дохерти надеялся, что дело не в той приманке, которую он положил на их пути.

В солдатском деле частенько приходится быть и просто существом человеческим, но что-то было в этой войне и в этой операции, что не позволяло ему тесно объединять внутри себя две эти ипостаси. Если человеческое существо в тебе ослабит солдата, плохо дело.

Как любил подчеркивать его любимый стратег Лиддел Харт, если не сумел сохранить мир, то и войну не выиграешь. И еще Дохерти верил, пусть даже с этим и не согласился бы Лиддел Харт, что мир прежде всего находится в солдатских мозгах.

Почти совсем стемнело. Дохерти выбрался из узкого лаза на покрытое снегом пространство под деревьями. Как он и ожидал, среди верхушек деревьев в небе сияли звезды  — небо очищалось весь день. Пространство слева казалось лучше освещенным, он двинулся туда и оказался на прогалине, метрах в тридцати от места их укрытия. Отсюда видно было, как неслись по небу редкие тучи, а звезды сверкали так ярко, как и обычно на такой высоте. На севере розоватым бриллиантом поблескивал Денеб, а проходящий прямо над головой Млечный Путь смотрелся светлым шлейфом, подброшенным кем-то в воздух. Дохерти постоял, окунувшись в эту красоту и размышляя об Исабель. Сейчас она поит детей чаем, а потом, пока они будут плескаться в ванной, она посмотрит немного новости. Он как наяву увидел, как дети плещут водой друг в друга.

Он вернулся к их убежищу, радуясь, что хоть этой ночью не придется пользоваться этими мерзкими очками ночного видения. Если дует разгоняющий тучи ветер, то больше шансов добраться незамеченным. В практике Дохерти частенько случалось так, что атакующие часто срывали операцию именно из-за неосторожного звука в полной тишине.

Он возвращался как раз в тот момент, когда из-за деревьев появились две неясные фигуры, и он мгновенно застыл. Туг же фигура повыше помахала рукой, подавая условный сигнал. Это были Клинок и Хаджриджа.

Дохерти жестом показал Клинку, где убежище англичан, и попросил Хаджриджу пригласить Хаджича на совещание. Крис и Дама уже не спали, и, как только подошли двое боснийцев, все шестеро склонились над расстеленной на снегу улучшенной картой, освещая ее тремя фонарями.

Разведчики по очереди сообщили, что удалось им установить, а затем Клинок изложил способ, с помощью которого они рекомендовали добраться до цели.

— О’кей,  — сказал Дохерти.  — Но давайте начнем с конца и отработаем пути отступления, это не помешает. Предположим, мы забрали женщин из зала, куда мы их отправим оттуда?  — Он посмотрел на Хаджриджу.  — Куда они захотят пойти?

Боснийка пожала плечами, вернее, попыталась, ибо была зажата по бокам другими двумя участниками совещания.

— Туда, где безопасно,  — сказала она.  — И, как я понимаю,  — продолжила она,  — есть два варианта. Первый  — отвести их обратно тем же путем, что мы и пришли, через горы, в Сараево. Но есть причины, по которым этого делать не следует. Мы не знаем, в каком состоянии женщины и смогут ли они совершить такой поход. К тому же нам известно, что Сараево  — не самое спокойное место в мире. Поэтому... Я полагаю, что второй вариант лучше. Мы захватываем автобус и едем на запад. Нам придется пересечь линию сербских войск где-то между этим местом и Илийясом, но, поскольку это будет три или четыре часа утра и сербы не будут ожидать нашего появления, наши шансы не так уж плохи...

— Это самое главное,  — согласился Дохерти.  — Из Вогоски надо выбраться, не поднимая шума. А теперь вспомните о том, что женщины сообщили Клинку и Хаджридже о грузовике, который приезжал за ними каждый вечер в девять часов...

10

— Не забудь опять привезти блондинку, ту, молодую, с большими титьками,  — прокричал его приятель.

— Я привезу то, что мне нравится,  — огрызнулся Драган Ковачевич, неуклюже забираясь в кабину и чуть не сбивая шляпу с головы.

— Господи, лучше бы мне поехать с тобой,  — сказал приятель.  — В таком виде ты скорее всего привезешь нам наших же бабушек.

И он забрался на водительское сиденье, громко рыгая.

— Чертовски хорошее пиво,  — сказал он.  — Эй, мне надо отлить,  — вдруг решил он.

Он выбрался из кабины и направил длинную, исходящую паром струю на слякотный гравий, тяжело отдуваясь при этом.

— Ну, давай живее, поехали,  — сказал Ковачевич.

— Что за спешка?  — поинтересовался приятель, забираясь в кабину.  — Ведь шлюхи-то никуда не денутся, не так ли?  — Он вытащил из-под ремня подол рубашки и вытер бороду.  — А то заиндевеет,  — пояснил он другу.

— А я собираюсь свою подстричь,  — сказал Ковачевич, поворачивая ключ зажигания и выжимая сцепление.  — Видел тех парней из Горажды? У них в бородах полно вшей. Отвратительное зрелище.  — Он вывел грузовик со двора мотеля на дорогу.

— А что ты хотел от этой шайки? Они слишком долго жили по соседству с мусульманами.

Грузовик загрохотал по дороге, ведущей в темный город, выхватывая светом фар двойную колею на бетоне, присыпанную снегом.

— Интересно, чем они тут занимаются ночами?  — заметил Ковачевич, обозревая темные дома.  — Электричества нет. Ни тебе телевизор посмотреть, ни заняться ничем нельзя.

— Наверное, занимаются тем же, чем и мы,  — фыркнув, сказал друг.  — Разве что у них нет такого широкого выбора,  — добавил он со смехом.  — Наверное, все-таки тяжело обходиться все время одной бабой,  — продолжил он.

— Ты...  — начал было Ковачевич и замолчал. Впереди маячил какой-то свет. Похоже, с обочины. Он притормозил, удивляясь, что за идиот приказал установить КПП посреди города.

Но на обочине почему-то стоял лишь один человек, лицо которого скрывал капюшон анорака. И оружия у него никакого не было, что весьма странно для КПП.

— Что за черт?  — пробормотал Ковачевич, останавливая грузовик ярдах в десяти от человека, размахивающего фонарем.

Эго были последние произнесенные им слова. Разлетелись стекла от пуль, которыми поливали кабину из бесшумных МР5, и звук битого стекла смешался с журчанием реки, беспокойно бегущей все дни и ночи напролет.

Дохерти открыл дверцу и выволок бородатого солдата на замерзшую дорогу. Крис то же самое делал с другой стороны. Клинок и Дама прикрывали их, расположившись ярдах в двадцати впереди. В близлежащих домах не загорелось ни огонька, вероятно, вследствие отсутствия электричества. Никто не появился из темноты, то ли ничего не расслышав, то ли из инстинкта самосохранения.

Дохерти направил фонарь в сторону реки, мигнул лучом три раза, затем подтащил тяжелое тело четника к парапету. Затащив на него труп, он сбросил его вниз. Всплеск был едва различим за шумом бегущей воды.

Затем последовая туда же и труп, извлеченный Крисом, и Дохерти на мгновение припомнил историю из жизни святых, которую он читал подростком, где герой вмешался в стычку трех человек с одним на таком же вот мосту где-то в Инсбруке, и сбросил всех троих в реку, а потом выяснилось, что эти трое гнались за вором. Нравились ему эти истории.

Шестеро боснийцев возникли из темноты подобно привидениям и молча полезли в кузов грузовика. Хорошие солдаты, подумал Дохерти. Он осмотрел приборную доску и просигналил Клинку и Даме присоединиться к боснийцам, затем нацепил на себя широкополую шляпу четника. Крис уже сидел за рулем в такой же широкополой шляпе, напоминая пьяного австралийца.

— Поехали,  — сказал Дохерти, постучав в заднее стекло кабины.  — Только не гони.

Автомобиль загромыхал мимо опрятной православной городской церкви, мимо нескольких официальных по виду зданий, мимо единственного и пустого супермаркета с заколоченными витринами. Дорога повернула налево, и наконец показался спортзал.

— А где они паркуются?  — спросил Крис.

— Прямо у стены здания,  — предположил Дохерти. Другого места просто не было.  — А вот где этот автобус? Грузовик, конечно, дело хорошее, но как на нем увезти тридцать женщин?

Крис, тормозя.  — Новая подружка Клинка видела, как он заезжает туда.

— О’кей,  — сказал Дохерти и сделал глубокий вдох.  — Готов?

— Ага.

— Тогда за дело.

Они выбрались из кабины, натянув шляпы на глаза настолько низко, насколько это было возможно, чтобы не показаться подозрительными, и пошли к углу здания. По наблюдениям, вход находился с другой стороны, и в тот момент, когда они вышли из-за угла, послышался звук открываемой двери. Кто-то услыхал, как подъехал грузовик.

В дверях на фоне тусклого освещения изнутри застыл силуэт. Дохерти продолжал идти.

— Zdravo,  — сказал человек.

— Dobro vecer,  — ответил Крис.

Их разделяли уже несколько ярдов.

— Koja...  — начал было человек, внезапно почуяв неладное.

Дохерти откинул полу пальто и с бедра выстрелил из МР5. Человек еще падал, а Дохерти уже влетел в дверь. Еще двое мужчин среднего возраста подняли глаза от стола, на котором лежали игральные карты, освещенные желтым светом керосинки. Палец Дохерти лег на курок, но не нажал на него.

— Скажи им, что палец у меня так и чешется,  — сказал он Крису.  — И выясни, где женщины.  — Он вышел наружу, оттащил труп в тень и позвал остальных бойцов их объединенного отряда.

— Автобус за углом,  — сообщил он Даме, который бросился проверять.

Людинович и Беган устремились назад по дороге к городу; они должны были предупредить о появлении врага. Дохерти не знал, как долго сербы в мотеле будут дожидаться своих жертв, но, судя по тому, что они все пьяны, терпения их хватит не больше, чем на полчаса.

Абдулагу и Калтак забрались в кабину грузовика, в кузове которого сидел Клинок. Они готовы были двинуться в противоположном направлении, к КПП в нескольких сотнях ярдах дальше по дороге, если вдруг возникнут проблемы в спортзале.

Дохерти повел Хаджича и Хаджриджу ко входу. Крис стоял над двумя сербами, которым приказал лечь на деревянный пол.

— Там,  — сказал он, указывая на двойные двери дальше по коридору.  — Вот ключ.

— Присматривай за этими двумя,  — сказал КГ, передавая ключ Хаджичу и следуя за командиром боснийцев и Хаджриджой по коридору. Босниец повернул ключ и открыл дверь в темный зал. Тут же, как показалось, заплакали сразу несколько человек.

Хаджич шагнул внутрь с зажженным фонарем, и вой усилился.

Чувствуя, что может произойти, Дохерти вернулся назад за керосиновой лампой.

— Мы пришли, чтобы спасти вас,  — сказал Хаджич на своем родном языке, но ему никто не ответил, разве что затихли звуки плача.

— Нена, ты здесь?  — спросила Хаджриджа, когда вернулся Дохерти с относительно более ярким источником света.

Звук, похожий на всхлип, сорвался с губ Йены Рив.

— Хаджриджа?  — не веря, спросила она.

Хаджриджа осветила фонариком свое лицо.

— Это я. Мы пришли, чтобы забрать вас всех отсюда.

Нена оттолкнулась от стены и медленно двинулась к подруге, словно боясь резким движением спугнуть мираж.

— Не могу поверить,  — сказала она и в тот же момент увидела Дохерти.

— Это сон,  — сказала она.

— Привет, Нена,  — сказал Дохерти.

Дама отыскал припаркованный снаружи автобус. На табличке с пунктом назначения маршрута значилась Фока, но, вероятно, табличку не меняли с тех пор, как война началась. На изношенные шины были надеты цепи, что было весьма кстати. Отсутствовал ключ зажигания. Он попытался напрямую соединить провода, и через несколько минут был вознагражден звуком ожившего мотора.

Пожалуй, тот шумел немного громко. Дама посмотрел на стрелку бензобака, которая моталась между четвертью и половиной емкости, затем выключил мотор и выпрыгнул на землю. В этот же момент серпик месяца прорезался над горами, и кто-то что-то закричал на незнакомом языке.

К Даме спешил солдат в форме, надевая на бегу шинель. Дама стоял не двигаясь, совершенно спокойный. Он видел, как на лице солдата выражение злости меняется удивлением, как тот пытается остановиться. Тут же Дама, подобно балетному танцору, сделал па, обхватил человека одной рукой за шею, откидывая ему голову назад и вонзая нож в обнажившееся горло.

На руку хлынула теплая кровь, и он отпустил тело, которое мягко осело на землю, и мгновенно огляделся, выискивая другой источник опасности. Убедившись, что вокруг тихо, оттащил труп в тень под стену и обтер руку снегом. На мгновение ему показалось, что расплывающееся пятно крови приближается к нему.

Крис разрешающе махнул рукой, и Калтак направил грузовик по дороге к КПП. Город быстро остался позади, дорога бежала между рекой и узким лугом, устремляясь к устью долины. Одинокий домик впереди стоял темный, но рядом с ним, словно повиснув в воздухе прямо над дорогой, сиял желтый огонь. Когда они подъехали, выяснилось, что на простертом над дорогой суку дерева висит керосиновая лампа.

Грузовик стал притормаживать, один из боснийцев постучал костяшками пальцев в заднее окно кабины, и Клинок проворно соскочил на дорогу. Пока грузовик подъезжал к самодельной баррикаде, Клинок добрался до берега реки. Дом по-прежнему не подавал признаков жизни.

Боснийцы вышли на дорогу и с минуту постояли, не зная, что делать. Клинок спросил себя, стоит ли верить в то, что люди в доме не проснутся в любой момент следующего часа. И сам себе ответил: «Нет!»

Калтак и Абдулагу, очевидно, пришли к тому же выводу. Последний вскарабкался на подножку грузовика и коротко нажал на клаксон. Звук чуть не оглушил Клинка, но он сомневался, чтобы этот шум долетел через весь город до мотеля.

С минуту казалось, что и от звука клаксона никто в доме не проснулся, но наконец резко, со стуком открылась дверь, и наружу вышел человек, громко сетуя. Шляпы на нем не было, но половину груди закрывала длинная борода. Клинок подождал, пока тог выйдет на открытое пространство, а затем свалил его на землю тремя выстрелами из бесшумного МР5.

В тот же самый момент из дома вышел другой бранящийся человек, который мгновенно прыгнул назад в дом, увидев, что его товарищ упал. Клинок выругался и устремился за ним, мгновенно успев отметить, что оружия у того при себе не было. Он вскочил на низкую веранду, влетел в дверь и быстро отскочил вправо, чтобы не маячить силуэтом на фоне наружного освещения.

Он слышал, как человек взбегает вверх по ступеням, но удержался от немедленного преследования. Прошло пять секунд, десять, и глаза привыкли к темноте. Не успел он сделать и шага по направлению к лестнице, как наверху послышались голоса и загремели башмаки.

Клинок со всей возможной осторожностью начал взбираться по лестнице. Сверху падал слабый свет и слышался возбужденный говор двух или трех человек. У Клинка мелькнула мысль, что этот современный дом до войны был предметом чей-то гордости и радости. Интересно, что сталось с хозяевами?

Звук шагов четника выдал его раньше, чем силуэт нарисовался наверху лестницы. Сасовец выпустил очередь, и человек упал назад, выронив оружие, которое прогрохотало вниз по лестнице мимо Клинка. Но оно еще не успело упасть у основания лестницы, как погиб другой человек. Оказавшись в поле зрения Клинка и не видя цели для своего АК-47, серб получил пулю в левый глаз и отлетел назад, на тело своего товарища.

Звуки в доме стихли, отозвавшись затихающим эхом. Клинок осторожно двинулся вперед, держа ушки на макушке,  — а вдруг наверху есть еще кто-то. Он услыхал какое-то хныканье, потонувшее внизу в топоте ног двух боснийцев.

Клинок внимательно оглядел верх лестницы. На лестничную площадку из комнаты падал тусклый свет. Туда выходили две двери.

Он устремился к одной из них, полуоткрытой, и мягко распахнул ее. Хныканье усилилось, но выстрелов не последовало.

— У тебя все в порядке, англичанин?  — прошептал снизу один из боснийцев.

— Оа,  — прошептал в ответ Клинок, использовав половину запаса сербскохорватских слов и жался, что не знает, как сказать «подождите». Хныканье внутри вдруг смолкло, и несколько секунд тишину нарушал лишь звук его собственного дыхания. Затем внутри комнаты послышался выстрел, затем об пол клацнуло что-то металлическое, а затем и что-то тяжелое с глухим стуком ударилось о дерево.

Клинок приложил глаз к щелке между дверью и косяком, а потом устало поднялся на ноги.

— Все о’кей,  — прокричал он вниз. Внутри комнаты он обнаружил юношу  — лет пятнадцати, как он определил,  — неуклюже лежащего на полу. Тот отстрелил себе половину головы. Посреди комнаты лежал АК-47.

«Но почему?»  — спросил себя Клинок. Он повернул голову и нашел ответ. На кровати лежала девушка не старше этого юноши, обнаженная, с носком во рту и шарфом, туго затянутым вокруг шеи.

Он вытащил носок и развязал шарф, почти оцепенев и подавляя бессвязный крик. Пощупав сонную артерию, он ощутил пульс. Пульс слабый, но девушка дышала, еле-еле, и вокруг губ уже проявилась синева. На теле видимых повреждений не было, не считая покраснения вокруг влагалища, и Клинок перевернул ее, выпрямив ей руку и ногу. Дыхание стало свободнее.

В дверях показался Абдулагу, оглядел сцену и произнес что-то на родном языке, и в этой фразе, казалось, одновременно проявились и удивление, и смирение, и печаль. Он подошел и стал рядом с Клинком у кровати.

— С ней все в порядке?  — спросил он.

Словно отвечая на этот вопрос, девушка открыла глаза. Сначала веки поднимались как бы нехотя, но потом вдруг испуганно взметнулись вверх.

Абдулагу что-то сказал и взял ее за руку. Девушка затрепетала.

Клинок осмотрелся, ища ее одежду, но ничего не нашел. Тоща он сорвал занавеску с окна и накрыл ее, пока она всматривалась в его лицо, пытаясь понять, что происходит. Он отвернулся и с минуту постоял так, о чем-то лихорадочно размышляя.

— Останься с ней,  — сказал он боснийцу, стараясь мимикой внушить ему смысл сказанного.

Абдулагу кивнул.

— Она пойдет с нами,  — сказал он.

Клинок вышел из комнаты и, проходя мимо двух лежащих трупов, не удержался и пнул один из них. И тут впервые в жизни он потерял над собой контроль и до тех пор пинал безжизненные тела, пока не появился Абдулагу и мягко не отвел его в сторону.

Находящийся в спортзале Дохерти услышал донесшиеся издалека слабые звуки двух ружейных выстрелов. Весьма сомнительно было, чтобы эти звуки насторожили кого-нибудь в городе, и переживал он только за то, как бы одна из пуль не досталась Клинку или тем двум боснийцам.

В самом же зале Хаджриджа и Нена, переходя от одной женщины к другой, объясняли, что произошло и куда их забирают. Это отнимало много времени, но Дохерти понимал, что торопить процесс нельзя. Нена медленно и тщательно объяснила, словно разговаривая с ребенком:

— Эти женщины однажды уже оказались в автобусе, без объяснений, и очутились здесь; и нельзя их вновь посадить в автобус, не объяснив, куда и зачем их везут.

Реакция женщин, как и ожидалось, была самой разнообразной. Некоторые впадали в шок, пусто таращась в пространство, словно внезапно сойдя с ума. На других вдруг нападала такая усталость, словно они не спали несколько дней и ночей. Многие вели себя как безумные, отказываясь поверить в происшедшее и в то, о чем им говорят. Некоторые были просто вне себя от злости.

Состояние рассудка Нены оценить было трудно. Дохерти в основном помнил ее как женщину, готовую посмеяться, полную энтузиазма, не умеющую скрывать свои эмоции. Но он также чувствовал, что она сосредоточена и внутри себя  — от Рива он знал, насколько серьезен ее настрой стать доктором,  — однако это редко проявлялось в общении с другими. Женщина, которую он видел теперь при тусклом освещении зала, имела мало общего с той, прежней, которую он знал.

«Что же это за люди, которые занимаются подобными вещами?»  — спросил себя Дохерти. Он всегда терпел неудачу, пытаясь представить себе людей, которые, например, руководили немецкими концентрационными лагерями, и теперь обнаружил, что все равно не может понять таких людей. Любой может потерять человеческий облик под влиянием момента или на период даже довольно продолжительного стресса, но тут было что-то другое. На ум пришло слово «зло», но слово оставалось лишь словом, не объясняя ничего.

— Босс,  — сказал у плеча Крис.  — Только что вернулся Кал так. КПП захвачен нами, но они там обнаружили девушку в плохом состоянии. Придется ее забрать с собой.

Дохерти опустил лицо в ладони.

— Хорошо,  — сказал он и убрал руки.  — Как дела у Дамы?

— Он и Хаджич только что вернулись, где-то стянув бензин. Сейчас заливают бензобак автобуса. А как у нас дела тут?

— Почти все наготове, я думаю.  — Он посмотрел на часы.  — Сербы, должно быть, удивятся, где же их женщины.

— Жаль, что нет времени разнести этот мотель до основания,  — сказал Крис.

— Н-да.

— Кто на чем поедет, босс?

— Я бы хотел, чтобы автобус вел Клинок  — он самый сумасшедший и лучший из водителей, которых я видел. Сопровождать его будет Дама. Ты и я поедем на грузовике с боснийски ми ребятами. И мне кажется, нам надо прихватить с собой двух этих пленников. — Он потер глаза. — А пока все на автобусе доедем до КПП.

К ним подошла Хаджриджа.

— Мы готовы, — сказала она почти укоризненно. —А вы?

— Да, — ответил Дохерти.

Она обернулась и что-то сказала женщинам, которые стали подниматься на ноги. Еще несколько слов, и те гуськом двинулись на выход, бросая на мужчин злые взгляды.

Замыкала их процессию Нена. Она встряхнула золотистой гривой распущенных волос и тут же напомнила Дохерти ту, знакомую Нену.

— А что ты тут делаешь, Джеми? — спросила она. — Или это просто совпадение, что ты оказался здесь?

— Нет, — сказал он. — Мы искали тебя и узнали, что ты находишься в этом месте...

— А зачем вы искали меня?

— Из-за Рива.

Она посмотрела на него. Ей всегда нравился Дохерти, нравилась его жена-аргентинка, нравилось, как они жили вместе. Она даже вспоминала о них вчера, размышляя над своими взаимоотношениями с Ривом. Похоже, Исабель и Джеми нашли хрупкое равновесие между независимостью и привязанностью друг к другу. Это так непросто. А вот они с Ривом никак не могли справиться с этой ситуацией.

Она окинула взглядом опустевший зал.

— Разве женам сасовцев уже не позволяют уходить от своих мужей? — пробормотала она голосом, в котором смешались усталость, вызов и горечь.

Автобус с выключенным двигателем по инерции вкатился на стоянку спортзала. Женщины забрались внутрь, заполнив тридцать восемь сидений из сорока двух. Двум пленникам приказали сесть в проходе, что они и сделали, закрыв головы руками, словно в ожидании града ударов от женщин, которых они охраняли. Калтак сел за руль, остальные бойцы отряда сгрудились впереди автобуса.

Когда они вывернули на главную дорогу, Дохерги бросил взгляд назад, в направлении реки и мотеля. Никто не выходил посмотреть, не возвращался ли грузовик. То ли везло, то ли сербы перепились или объелись таблеток.

Через минуту автобус подъехал к КПП. Клинок занес внутрь тепло укутанную девушку и передал ее Хаджриджу. Йена приступила к осмотру.

— У тебя все в порядке? — спросил Дохерти у Клинка.

Тот мрачно улыбнулся.

— У меня-то прекрасно, — сказал он.

«А по виду и не скажешь», — подумал Дохерти.

— Ты поведешь автобус, — сказал он.

— Хорошо, — ответил Клинок, оглядывая тускло освещенные лица женщин в глубине автобуса.

— Просто следуй за грузовиком, — сказал Дохерти. — Если понадобится отдых, тебя сменит Дама. — Он еще проинструктировал Клинка, вышел из автобуса и пошел к грузовику. Забравшись в кабину, где уже ждали Хаджич и Беган, он кивнул в ответ на вопросительное выражение лица водителя. Грузовик тронулся, и в зеркало заднего вида Дохерти отметил, что неосвещенный автобус следует сзади на расстоянии ярдов тридцати. Никто бы в свете фар грузовика и не догадался, что позади едет автобус, разве что оказавшись уже позади грузовика.

Они ехали по узкой долине, несколько раз переезжая петляющую в замкнутом пространстве реку. Где-то там впереди им предстояло пересечь линию, разделяющую территории, контролируемые соответственно сербами и мусульманами. Наверняка должны были встретиться какие-то блокпосты, а может быть, и немедленный предупредительный огонь. И чем быстрее они доберутся до этой линии, тем меньше шансов, что их там уже будут ждать, подумал Дохерти. Он не переставал удивляться, что никто так и не пошел искать грузовик в Вогоске. Может быть, сейчас уже хватились и обнаружили лишь опустевший спортзал.

Он подумал: «Может быть, стоит остановиться и перерезать телефонные провода?» — но счел это напрасной тратой времени: ведь сербы тогда воспользуются рацией.

Еще он подумал: «Не пустить ли автобус впереди? Ведь если придется пробиваться сквозь неожиданную преграду, задний автомобиль будет наиболее уязвим. Но, с другой стороны, если они с ходу налетят на неприятеля...»

Дохерти приказал себе прекратить сомневаться в уже принятых решениях.

Едущий сзади Клинок ориентировался на огни движущегося впереди грузовика. Это был излюбленный трюк Дохерти — превращать два автомобиля в один; нечто похожее они проделывали и в Аргентине во время побега из того города, где они с Беном взяли «языка». И тогда тоже была ночь. Такая же, как эта. И хотя в Аргентине было трудно, но происходящее там воспринималось как приключение. Надо сделать так, чтобы и происходящее здесь воспринималось так же. Надо так сделать.

Он глянул на Даму, сидящего с МР5 на коленях, с лицом, не отражающим никаких эмоций. «Интересно, а что у него скрывается внутри? — подумал Клинок. — Может быть, ничего. А может быть, и Дама, подобно ему, Клинку, относится к тем людям, которые не готовятся к тому, что произойдет, а просто всегда готовы иметь дело с реальностью».

Матушка, как правило, любила повторять ему: «Когда-нибудь ты дождешься». — «Дождусь чего?» — «Вот как дождешься, тоща и увидишь». Он понимал, что действует ей на нервы таким своим поведением, но, с другой стороны, ей чем-то нравилось, что он так ведет себя.

Он глянул в зеркало заднего вида. Хаджриджа сидела, держа на коленях ту девушку и глядя в окно.

Он понял, что ничего не знает о ней, как это было с другими женщинами, которыми он всерьез увлекался, и на этот раз это было почему-то важно для него.

Луна стояла уже высоко, освещая призрачным светом долину. Грузовик и автобус проехали под мостом, по которому шла железная дорога из Сараева; рельсовый путь вскоре повернул и побежал вдоль автострады. Слева по камням скакала река из Вогоски, чтобы дальше впиться в полноводную Миляжку. Со всех сторон неровная линия гор выделялась на звездном небе.

В свете фар грузовика показался какой-то дорожный знак.

— По какой дороге ехать? — спросил Беган командира, притормаживая.

— Обе дороги ведут в Високо, — сообщил Хаджич Дохерти. — По главной автостраде легче ехать, но зато на второстепенной меньше шансов нарваться на пост.

— Значит, покидаем автостраду, — предложил Дохерти, глянув на часы. Шел четвертый час.

— О’кей, — согласился Хаджич. Он что-то сказал на своем языке водителю, и тот поехал по правой дороге.

Дорога бежала мимо небольших голых полей и втягивалась в туннели из хвойных деревьев. На протяжении нескольких миль следовали различные повороты, спуски и подъемы, пока внезапно дорога не выскочила к маленькому городку. И после череды крутых поворотов они пересекли железную дорогу и проехали мимо указателя, обозначавшего, что они въезжают в Семизовач.

Поначалу город казался вымершим, большинство домов были сожжены или взорваны, но, когда грузовик въехал на главную площадь, вдоль одной из ее сторон показалась шеренга военных автомобилей. Недалеко горела жаровня, вокруг стояли солдаты, обратив освещенные огнем лица к неожиданным визитерам.

Грузовик и автобус так и оставили их таращиться, проехав дальше по главной улице.

— Я думаю, это последний город на территории, которую удерживают сербы, — сказал Хаджич по-английски, затем что-то добавил на сербскохорватском Бегану, который в ответ прибавил газу. В боковое зеркало Дохерти отметил, что Клинок отреагировал на увеличение скорости, сохраняя ту же дистанцию.

Они уже выезжали из города, когда дорога внезапно нырнула под железнодорожный мост. Коща она вынырнула из-под него, впереди показался танк, опустивший ствол к земле. Рядом стояли два бронетранспортера, тоже, похоже, без экипажей.

Справа на железной дороге череда крытых вагонов служила, очевидно, казармами. А в паре сотен ярдов дальше по дороге два сожженных автомобиля служили средством сужения полос движения. Огни там не горели, но были видны движущиеся фигуры. Внезапно впереди вспыхнул луч фонаря.

Дохерти высунулся в окно и лучом своего фонаря обвел круг в воздухе. В автобусе позади Клинок прокричал Хаджридже:

— Внимание!

И Хаджриджа тут же перевела предупреждение на сербскохорватский. Большинство из женщин стали сползать на пол, остальные просто прижимали голову к коленям.

На этот раз Клинок подогнал автобус к грузовику, и обе машины параллельными курсами двинулись к заграждению. Семьдесят ярдов, шестьдесят... а со стороны сербов по-прежнему нет стрельбы. Пятьдесят, сорок... и грузовик притормозил, пропуская автобус вперед.

Позади Клинка в окно влетела первая пуля, застрекотал пулемет, но автобус уже прорывался между двух груд металла, скрежеща о них бортами.

В грузовике сзади Дохерти, как можно ниже пригнув голову, вслепую палил из МР5. Краем глаза он видел, как мелькают мимо деревья, бегут люди, скользнуло назад какое-то бетонное здание, бронетранспортер. Рядом с ним Хаджич прятал голову у приборной панели, и только Беган сидел прямо за рулем, а в глазах его можно было прочесть, что едут они не на пикник. Как только автобус проскочил в зазор между сожженными автомобилями, Беган издал вопль, непонятно что выражающий — не то торжество, не то страх.

Водитель из него был похуже, чем Клинок, и в то время, как левая сторона грузовика проходила в добром футе от заграждения, правая налетела на груду металла, и та покатилась вперед вслед за автобусом. Солдаты сзади продолжали стрелять.

Через полмили дальше по дороге показались флаги боснийцев, и, значит, эта территория была уже безопасной.

В автобусе только одна женщина порезалась летящими осколками стекла, остальные не пострадали.

11

Бюрократические проволочки заняли чуть ли не час. Командир местных боснийцев как-то не привык к тому, чтобы с сербской территории с боем прорывались британские солдаты, и потому он требовал более подробных объяснений, нежели те, которые был готов предоставить ему Дохерти. Несколько минут босниец изучал аккредитационные бумаги ООН, а затем просто посмотрел на Дохерти, подняв брови, словно говоря: «Ты что, меня совсем за дурака принимаешь?»

Но тут в дело включился Хаджич и заговорил на родном языке с такой скоростью, что Крис с трудом понимал, о чем вдет речь. В конце концов местный командир посмотрел на них, вздохнул и протянул документы, сказав с легкой неприязнью:

— О’кей, можете идти.

— Что такого наговорил ему Хаджич? — спросил Дохерти у Криса.

— Я сказал ему, что вы наемники, — пояснил босниец сзади. — И что нам не так уж много помогают из других стран, чтобы мы настраивали против себя людей, которые спасли тридцать или сорок женщин из сербского борделя.

Дохерти засмеялся.

— Но я так понял, что этот парень не очень-то одобрительно отнесся к нашим действиям.

— Он служил в регулярной армии, — сказал Хаджич, — и, видимо, сделал неплохую карьеру, пока кто-то не выдернул коврик у него из-под ног.

Они дошли до опустевших машин.

— Где же они все? — спросил Дохерти у Клинка и Дамы.

— Моются, — последовал ответ. — А затем, наверное, подкрепляются. Я бы тоже не отказался от завтрака, — добавил лондонец.

По запаху они отыскали столовую подразделения. На ближайшей железнодорожной ветке стоял состав пассажирских вагонов, а на земле перед ними несколько человек поддерживали огонь под двумя котлами с бобовым супом. Очевидно, он предназначался для женщин, но, поскольку наварили много, вскоре и сасовцам предложили по миске густой, исходящей паром похлебки. Командир подразделения мог и не любить наемников, зато поварам его больше нравился результат, чем мотивации.

Предложили и хлеба, немного черствого, но с супом он шел как деликатес. Каждому выдали и по чашке горячего горько-сладкого напитка, как потом выяснилось, игравшего роль кофе.

Постепенно стали подходить женщины, которых отводили кормить в один из вагонов. Женщины помылись, и у некоторых на лицах уже появилась готовность принять этот мир таким, каков он есть. Хотя многие по-прежнему не могли избавиться от потрясения. Нена принадлежала к тем из них, которые держались крепче всех. Она отыскала взглядом Дохерти, прихлебывающего кофе на груде мешков, и на губах ее появилась улыбка, словно она вспомнила, что есть и иной мир.

Над восточными вершинами появились первые лучи света, когда они продолжили свое путешествие. Утро было обжигающе студеным, но местный командир распорядился выделить приличное количество одеял для женщин в неотапливаемом автобусе, а ясное небо предвещало солнечный день.

До Високо по прямой было около десяти миль, но петляющая дорога удваивала это расстояние, а водители не могли ехать со скоростью более двадцати миль в час по извилистой заснеженной дороге. И пока они добирались до города, солнце уже встало в небе, преобразив окружающий край для сасовцев, которые до этого видели Боснию только под тучами.

Дохерти вспомнил об Авьеморе в Шотландии, когда дорога привела их в Високо, где высокий минарет главенствовал среди островерхих крыш.

Мощеная городская площадь казалась бы нетронутой войной, если бы местная милиция не превратила старую городскую ратушу в свою штаб-квартиру. Подогнав машины к ратуше, вновь прибывшие стали ждать, пока Хаджич не доложит об их приезде.

Предыдущие гостеприимные хозяева уже сообщили сюда по рации, хотя, впрочем, не упомянув о британцах вообще даже как о наемниках. Группа местных женщин уже ждала их, чтобы позаботиться как о спасенных женщинах, так и о спасителях, и разместить их на квартирах в сотне ярдов от площади.

Это был старый дом, вероятно, построенный еще в дни господства здесь Австро-Венгерской империи.

— Здесь жили сербы, — сказал Хаджич Дохерти, но не стал или не захотел объяснять, что с ними случилось. Но, куда бы ни делись эти сербы, большинство их пожитков сохранилось. На кухонном столе лежала раскрытая газета трехмесячной давности.

Хаджриджа осталась с женщинами, боснийцы разделились между двумя спальнями, предоставив сасовцам раскинуть спальные мешки в единственной большой комнате внизу. Все вымотались, но легко уснул только Крис. Остальные же никак не могли избавиться от видений предыдущей ночи.

Дохерти, как обычно, проснулся первым среди англичан, около двух часов пополудни, и принялся искать туалет. Тот уже оказался занятым насвистывающим боснийцем, и Дохерти выскользнул в дверь черного хода в поисках альтернативы. Во дворе он наткнулся на Хаджича, бодро поливающего стену и щурившегося поверх зажатой в губах сигареты.

День выдался замечательный, солнце стояло в голубом безоблачном небе. В пространствах между домами впереди виднелись встающие над долиной горы, поросшие поверху соснами. Торчащая ярдах в двухстах среди крыш, крытых красной черепицей, вершина минарета выглядела странно, словно стартующая ракета.

— Пойдешь сейчас со мной на встречу с генералом? — спросил Хаджич.

Дохерти нехотя оторвался от лицезрения безмятежной картины.

— Угу, — сказал он.

Они вдвоем пошли по узкой улочке к площади. Изредка встречались прохожие, и Дохерти решил, что некое подобие нормальной жизни здесь сохранилось. Издалека из школы, которая нормально работала, доносились детские вопли.

«Генерала» они отыскали в маленькой комнатке на задах старой ратуши. Тот оказался молодым симпатичным боснийцем по фамилии Аджанович, с длинными волнистыми каштановыми волосами и зелеными глазами. Дохерти решил, что ему не более двадцати восьми лет и что скорее всего в югославской армии он имел звание не старше лейтенантского. Он также превосходно говорил по-английски благодаря шестимесячному пребыванию в Австралии, куда давно эмигрировала половина его семейства. Дохерти, сам не зная почему, мгновенно проникся к нему доверием, и справедливость такой оценки подтвердилась в последовавшем затем разговоре.

Хаджич изложил события последних нескольких дней: обнаружение Нены Рив в Во- гоеке, подготовку спасательной операции, ход самой операции. Аджанович, слушая с громадным интересом, предложил им сигареты, сказал, что с этим все ясно, но все-таки, что же прежде всего привело «Дохерти и К°» в Сараево? И кто они?

Хаджич посмотрел на Дохерти, который решил рискнуть. Они солдаты регулярных британских войск, объяснил он, и направлены установить контакт с другим британским солдатом, который, судя по всему, руководит небольшой армией в окрестностях Завика...

— Но ведь эта территория контролируется сербами, — сказал Аджанович по-английски со своим австралийским акцентом.

— Мы знаем.

Аджанович посмотрел на него и по-мальчишески улыбнулся.

— Вот же война, а? — сказал он.

— ООН хочет, чтобы Рив вышел из этой войны, — продолжил Дохерти, — того же хотят хорваты и сербы. И ваше правительство, — добавил он дипломатично. — Все заявляют, что его действия мешают установить мир. Ну а если война продолжается только из-за него, есть смысл вытащить его отсюда.

— Вы собираетесь убить его? — спросил Аджанович. — Как «терминаторы», призванные предупредить события? Я видел этот фильм в Сиднее. Только эта война еще более безумна.

— Он мой друг, — просто сказал Дохерти.

— А, прошу прощения. И фамилия его Рив, и та женщина — его жена, так?

— Да.

Аджанович откинулся на спинку кресла.

— О’кей, — сказал он. — И что же вы от меня хотите?

— Если можно, три вещи. Какие-нибудь документы, чтобы мы смогли спокойно продвигаться до территорий, занятых сербами; какие-нибудь разведывательные данные о ситуации вокруг Завика и какой-нибудь автомобиль. Ну хотя бы тот грузовик, на котором мы приехали, если ничего больше нет. Но что-нибудь поманевреннее и поменьше было бы предпочтительнее.

—А вы знаете, что в сорока километрах далее по дороге, в Витезе, располагается база британских сил ООН?

— Угу. Но мне бы не хотелось вовлекать их в это дело. Видите ли...

— Да, да, я понимаю, — сказал Аджанович. — Но и вы должны понять — что бы вы там ни делали, может быть, даже из самых добрых побуждений, это не поможет моему народу в данной войне, и потому нам трудно отдать вам то, что и нам может оказаться полезным.

— Да, я понимаю, — сказал Дохерти. Он мог представить себя на месте другого человека.

— Но, — продолжил Аджанович, — есть тут один фургончик. С сиденьями...

— Идеальное решение...

— Да, но есть и закавыка. Он нуждается в ремонте, а мы лишились нашего механика. Если у вас найдется...

— Сделаем.

— Вот и хорошо, он для нас бесполезен. Что же касается всего остального... Я могу вам выписать сотню документов, но вряд ли они вам помогут. Я всего-навсего командую в этом округе, и не более. Извне мною никто не командует, но никто извне и не послушается моих приказов. Эго война по отдельным отсекам, понимаете? Следующий встретившийся вам командир может вообще расстрелять вас как шпионов. — Он пожал плечами и рассмеялся. — Мне нравятся англичане, — сказал он, — и от лица моей страны я благодарю вас за то, что вы спасли этих женщин, рискуя своими жизнями. Разумеется, мы можем поделиться с вами разведывательной информацией. Но только ваши люди в Витезе знают побольше.

Еще я дал бы вам один совет. Будет безопаснее, если вы будете путешествовать не под своими настоящими именами. Возможно, ваши люди в Витезе смогут сделать вам документы журналистов.

Дохерти поблагодарил его, но решил не рассказывать, что еще Торнтон в Сараеве снабдил их различными документами. Он спросил, где находится фургон. Оставалась надежда, что колеса и мотор у него были на месте. Аджанович вышел из комнаты и вернулся пару минут спустя с одетым в форму солдатиком, едва вышедшим из подросткового возраста.

— Кемаль покажет вашим людям, где находится автомобиль, — сказал он. — А разведчики работают в соседнем кабинете. Их начальника зовут Аким, и я сказал ему, чтобы он выдал вам всю необходимую информацию. Когда вы собираетесь выехать?

— Зависит от мастерства нашего механика, — сказал Дохерти.

— Ну, значит, еще увидимся. — Аджанович протянул руку, и они обменялись рукопожатием. Дохерти про себя высказал надежду, что этот человек переживет войну.

Они отправились с Хаджичем к дому, где сасовцы находились в различной стадии пробуждения. Клинок брился, Крис рылся в своих пожитках в поисках свежей рубашки, а Дама, сидя в спальном мешке у стены, читал путеводитель по Югославии.

— Да у нас прямо каникулы, не так ли? — спросил Дохерти.

— Тут настоящий пансионат, босс, — заметил Клинок. — Еще бы нормальные кровати да завтрак...

— Осматривали достопримечательности, босс? — спросил Крис.

Дохерти рассказал, с кем он встречался.

— На улице стоит парень, который покажет тебе один фургон, — сказал он Даме. — Тот нуждается кое в каком ремонте, но что точно, я не знаю. Посмотри, что можно сделать.

— А если он не подлежит ремонту? — спросил Клинок.

Дохерти пожал плечами.

— Тогда придется подраться с Хаджичем и его парнями за грузовик.

— Это по мне, — сказал Клинок.

— Ну да, нам-то известно, с кем из его бойцов ты бы схватился врукопашную, — пробормотал Крис.

Словно в ответ на эту реплику в дверях появилась Хаджриджа.

— Пришла Нена, — сообщила она Дохерти. — И хочет поговорить с тобой.

— Где же она?

— На улице.

Дохерти вышел и увидел, что она стоит, прислонившись к стене, очевидно, в глубоких раздумьях. На ней были те же джинсы, в которых она и была, когда они нашли ее, только теперь она еще раздобыла где-то пальто. Вид у нее был невозмутимый.

— Зайдешь? — спросил Дохерти.

— Нет... я так давно не была на солнце. Понимаешь? Пройдемся?

— Да, конечно. Только ребят предупрежу. — Он исчез внутри, сказал Крису и Клинку, чтобы те повидались с Акимом и начали разрабатывать план маршрута. Появившись на улице полминуты спустя, он застал Нену в той же позе.

— Сюда? — предложил он, указывая на улицу, ведущую к далеким горам.

Они пошли, поначалу в молчании.

— Я не знаю, что сказать, — наконец произнес Дохерти. — Я могу только представить, через что тебе пришлось пройти... Если хочешь, говори ты, я послушаю.

— Нет, — сказала она. — Об этом я не хочу говорить. Во всяком случае, с мужчиной. Даже с хорошим мужчиной, — добавила она, глядя прямо перед собой. — Лучше расскажи, что ты тут делаешь. Хаджриджа мне кое-что поведала, но я боюсь, она не до конца поняла.

Дохерти начал с самого начала, с того момента, как он снял телефонную трубку и услыхал голос Барни Дэвиса, приглушенный шумом бара на центральном вокзале Глазго.

Она слушала не перебивая, а когда он закончил, повернулась к нему с недоумением во взгляде.

— Но почему ты согласился, Джеми? — поинтересовалась она. — И почему Исабель отпустила тебя?

— Я и сам себя спрашивал об этом, — сказал он. — И ты знаешь, голос в моей голове говорил: «О’кей, ты был солдатом, и ты думаешь, что все знаешь о войне. Так вот не все. Ты участвовал всего лишь в военных играх, будь то Оман, Фолкленды или Северная Ирландия. Ты участвовал в войнах, где соблюдались правила. А это война, где вообще нет никаких правил». Я... — Он помолчал. — Извини, — сказал он. — Эго не то, что тебе бы надо было выслушать именно сейчас.

— Я же сама спросила, — сказала она.

Еще минуту они шли молча.

— Так, следовательно, ты хочешь взять меня в Завнк? — наконец спросила она.

— Если ты только действительно уверена, что хочешь поехать.

— Я ведь и сама пыталась туда попасть.

«Интересно, как долго ее голос будет окрашиваться горечью», — подумал он, и мысли перекинулись к Исабель. В голосе его жены эта горечь так и осталась, только в этом и проявлялись внутренние катаклизмы. Ее муки всегда будут с ней.

Так они дошли почти до окраины города. В сотне ярдов впереди дорога вливалась в автостраду, проходящую мимо Високо на север. А дальше вставала облитая солнечным светом стена гор.

Она поежилась.

— Когда едем? — спросила она.

— Пока не знаю, — сказал он. — Может быть, и завтра.

— У «Эверли Бразерс» есть такая песня, — сказала она. — Помнишь, как Риву нравились «Эверли Бразерс»?

— Угу. — Еще бы, этот идиот на бракосочетании пел «Мне остается только мечтать». Вот и допелся.

— Не могу поверить, что он вытворяет то, о чем говорят, — сказала она.

— Я тоже, — согласился Дохерти, но где-то в глубине души небольшие сомнения свили гнездо. Он видел, что сделала с ним самим эта война всего лишь за неделю. Так что одному Господу известно, во что превратился Рив за девять месяцев.

Когда Дохерти ушел с Неной, Клинок отыскал Хаджриджу в саду. Она стояла и смотрела в пространство.

— Хаджриджа, — прошептал он, но тем не менее она вздрогнула.

— Ну разве можно так, — вскинулась она.

— Извини, — сказал Клинок. — Я... — Он беспомощно пожал плечами.

— Нет, это ты меня извини, — ответила девушка и откинула волосы назад характерным жестом. — Знаешь, это так тяжело, — сказала она чуть ли не умоляюще, — находиться рядом с этими девушками после того, что с ними произошло. Сердце разрывается. Но понимаешь, мне приходится быть сильной, чтобы поддержать их.

— Да, — сказал он, — тебе тоже нужна поддержка. — Клинок раскрыл объятия. — Иди ко мне, — сказал он, и она уткнулась лицом ему в шею, и за ворот его рубашки побежали ее слезы.

— Спасибо, — сказала она через пару минут, мягко отталкиваясь от него.

— Всегда пожалуйста, — ответил Клинок, чувствуя, что и наполовину еще никого так не хотел. — А как девушка? — спросил он. — Та, что из дома...

Хаджриджа опять поникла.

— Сатка, — сказала она. — Ее зовут Сатка, и я забыла сказать тебе — она хочет видеть тебя, «мужчину с таким забавным лицом», так она зовет тебя. И с ней... с ней, на мой взгляд, все в порядке. Понимаешь? Не страдает.

— Понимаю, — сказал он. — Может быть, и не страдает, но кто знает, что у нее внутри творится?

— Можем пойти прямо сейчас, — сказала она. — Это недалеко. Через две улицы.

— Давай сходим.

Они вернулись в дом, где Крис в ожидании Клинка изучал книгу о птицах.

— Меня тут зовут в один дом, — сообщил ему Клинок. — Встретимся в ратуше где-нибудь через полчасика.

Крис кивнул и понимающе улыбнулся.

— Я мужчина с забавным лицом, — крикнул Клинок через плечо, когда они выходили из дома.

Когда же они добрались до дома, где временно разместили женщин, желание шутить его покинуло. Это большое здание рядом с мечетью было частью религиозного училища, как объяснила Хаджриджа. Сатка вместе с другими девятью женщинами помоложе делила пять матрасов в комнате наверху. Когда Клинок вошел, все женщины сжались, несмотря на присутствие Хаджриджи.

Зато Сатка была рада видеть его, и они поболтали минут десять, прибегая к переводу Хаджриджи. Бй было двенадцать лет, как она сказала, и, когда в их деревню пришли солдаты, мать велела ей спрятаться. Когда она выбралась из убежища, никого в деревне не осталось, а все дома сожжены. Она оставалась там еще пару дней, но никто не вернулся, и она попыталась добраться до следующей деревни, где ее обнаружили другие люди и заставили сесть в их машину.

До этого момента она излагала в повествовательном тоне, а тут резко перешла на рассказ в третьем лице, используя «она» вместо «я» при описании той сцены, когда мужчины сделали ей больно и связали ее. Так она и рассказывала вплоть до того момента, как «она» была спасена «мужчиной с забавным лицом».

Клинок слушал, ободряюще улыбаясь, и думал, что раньше он не до конца понимал значение фразы «разбитое сердце». Он тут же захотел пообещать девушке, что заберет ее с собой в Англию, но понял, что не может этого сделать и, более того, не должен.

По крайней мере она осталась в живых, думал он по пути обратно. Хоть этого и мало.

— А вот теперь, я думаю, поддержка нужна тебе, — сказала Хаджриджа, обнимая его за шею.

Расставшись с Неной, Дохерти побрел по городу куда глаза глядят. Искушение остаться в городе еще хоть на денек было велико, и надо было придумать по крайней мере хоть одну вескую причину, которая бы перевесила это желание. Люди его нуждались в отдыхе по причинам скорее не физического, а морального стресса. Им еще не приходилось бывать в таких ситуациях. Хоть все трое и образцово выдержали испытание, но опасные признаки были налицо: отсутствие шуток со стороны Клинка, почти абсолютное молчание Дамы, его, командира, собственное небрежное отношение к происходящему — вот и теперь он бродит по городу, вместо того чтобы заниматься делами.

Казалось, только Крис переносил все с обычной легкостью. Может быть, им всем стоит заняться наблюдением за птицами?

В желудке у Дохерти внезапно заворчало сердито, напоминая, что он не ел уже часов двенадцать. Как, впрочем, и остальные.

— По крайней мере людей своих ты должен накормить, Дохерти, — сказал он сам себе вслух.

Вернувшись в их логово, он обнаружил на кухне Бегана, готовящего чай.

— А где Хаджич? — спросил Дохерти. Беган усмехнулся и пожал плечами.

Дохерти выходил из кухни, когда в парадную дверь вошла Хаджриджа.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она.

— И что же ты хочешь сказать? — спросил он.

— Я хочу сказать, что еду с вами в Завик, хорошо?

Сначала Дохерти подумал: вот и наступил день Клинка. Затем подумал: все это как-то ужасно неорганизованно. Третья мысль была такой: а ведь девушка может оказаться бесценной с нескольких точек зрения. Четвертую мысль он высказал вслух:

— А Хаджич тебя отпустит?

— Конечно, — сказала она. — Я к ним присоединилась, я от них и ушла. Нет проблем.

— Вообще-то в британской армии делается немного не так, — сказал он. — Но, коли твой босс говорит о’кей, мы с радостью берем тебя.

Она расцвела.

— Вот и хорошо.

— А теперь поговори с Хаджичем, — сказал Дохерти, заметив через открытую дверь, как через улицу к дому идет боснийский командир.

Хаджич оказался настроен не столь оптимистично, как представляла это Хаджриджа, но после оживленного пятиминутного диалога на сербскохорватском он нехотя одобрил переход ее под начало другого.

— В этом городе можно достать какую-нибудь пищу? — спросил Дохерти, когда они закончили. — Или нам придется вскрывать неприкосновенные запасы?

— Тут есть место, где раздают суп, — сказал Хаджич. — Идем туда?

— Когда остальные вернутся.

Беган крикнул что-то из кухни.

— Кто хочет чаю? — перевел Хаджич.

— Мы хотам, — сказал Клинок, появляясь в дверях. Из-за его плеча выглядывал Крис.

— Я зайду позже, — сказала Хаджриджа, удаляясь.

Трое сасовцев с кружками чая уселись вокруг крупномасштабной карты региона, обсуждая информацию, тщательно отобранную Клинком и Крисом в ратуше. Завик находился в девяноста милях извилистого пути отсюда. Почти весь маршрут, за исключением двадцати пяти миль, как утверждалось, проходил по безопасной территории. Первые тридцать миль до Витеза пролегали по главной автостраде, а оттуда дальше на юг дорога до Горний Вакуф находилась под охраной чеширцев, британского контингента войск ООН, поскольку по ней осуществлялось снабжение.

— Если повезет, так мы и партией шоколадок «Марс» разживемся, — сказал Крис.

Клинок фыркнул.

— Проблемы начнутся вот здесь, — сказал он. — Дорога на Бугойно вроде бы открыта, однако сам город подвергается обстрелу сербов. За ним тянется очень рискованная дорога к Купресу, которая вроде бы принадлежит сербам, а там уже последний отрезок до Завика, в горы. И я уже начинаю думать, что проще туда спрыгнуть с парашютом, чем доехать по дорогам.

— Но у нас же нет такой возможности, — сказал Крис.

— Вот почему он и предлагает, — с усмешкой сказал Дохерти. — Кстати, в нашем рейде примет участие и Хаджриджа.

Крис покачал головой.

— Женщина на корабле к несчастью, — сказал он.

Да и Клинок вроде бы вовсе не обрадовался.

— А это еще зачем, босс? — серьезно спросил он.

— Она сама попросилась. Я думаю, она не хочет расставаться с Неной.

— Ну а ты зачем согласился на ее предложение?

— Я подумал, что Нене понадобится радом еще одна женщина. И к тому же Хаджриджа знает Завик. И мы уже убедились, что она хороший солдат.

— О’кей, босс.

— Если вы считаете, что я принял ошибочной решение, так и скажите.

Клинок улыбнулся.

— Нет, босс, я не считаю, что ты принял ошибочное решение. Просто мне бы не хотелось думать... ну, ты понимаешь, о чем я.

— Угу.

— Если нам придется идти по заснеженным горам, ей понадобится другая одежда и снаряжение, чем у нее сейчас, — сказал Крис.

— Угу, как и Нене. И у меня появляется ужасное ощущение, что нам не миновать визита к чеширцам.

— Может быть, они дадут нам взаймы «уорриор», — сказал Дама от дверей.

— Что, фургончик ничем не порадовал? — спросил Клинок.

— А он на улице стоит, — сказал Дама.

Они вышли на улицу, где их взорам предстал жалкий автомобиль. «Микробус», без сомнения, видывал вицы, хотя трудно было сказать, что его доконало — война или дерби на выживание. Различные вмятины и пробоины в свое время закрашивались, образовав к настоящему моменту палитру различных оттенков.

— Восхитительно, — саркастически сказал Клинок.

— Зато мотор о’кей, — сказал Дама. — Тянет семьдесят миль в час.

Внутри фургончик был переоборудован для перевозки войск. За прочными передними сиденьями вдоль каждого борта тянулась деревянная скамья. «Пространства достаточно, — подумал Дохерти. — Машинка не такая крепкая, как грузовик, но меньше съедает горючего И более маневренная. И более подходящая для путешествия группы журналистов».

— Как ты думаешь, — спросил он у Дамы, — двигатель внушает доверие?

— Да, — сказал Дама. — Мне так кажется. Чего я не сказал бы о том грузовике, на котором мы приехали.

— Значит, выбираем фургончик, — сказал Дохерти. — Выезжаем завтра утром с первыми лучами и обедаем у наших друзей-британцев в Витезе.

— Я думаю, нам надо назвать его «Вудсток», — сказал Клинок, глядя на «микробус».

Дохерти представил себе, как они разъезжают по Боснии, размахивая мирными флажками при виде сожженных деревень.

А в доме, находящемся через две улицы, странно поменявшись местами, разговаривали две подруги, и Нена пыталась отговорить Хаджриджу от поездки.

— Эго ты из-за него, да? — спрашивала она. — Риджа, не время сейчас гоняться за мужиком.

— Я и не гоняюсь за мужиком, — огрызалась Хаджриджа. — Я еду потому, что ты моя подруга и я больше не хочу отпускать тебя одну... — Она помолчала. — О’кей, он мне нравится, но это лишь дополнительный повод. Я еду не исключительно из-за этого. К тому же Завик, как ты знаешь, и мой родной город...

— Но твоя семья там больше не живет.

— У меня остались друзья. Там мой дом. И я имею право знать, что там происходит...

— Ну ладно, хватит об этом, — сказала Йена. — Просто мне не хотелось бы, чтобы ты подвергалась опасности, будь то из-за меня или из-за этого англичанина...

Хаджриджа разразилась смехом.

— А чем я, по-твоему, занималась в Сараеве? — спросила она. — Конструировала купальники?

12

На следующий день на рассвете они выехали из Високо. За рулем сидел Клинок, рядом расположился Дохерти, остальные четверо со снаряжением устроились сзади. Предыдущим днем небо затянули торопливо бегущие тучи, и теперь лишь изредка солнце пробивалось сквозь них.

Дорогу не скрашивали долгие разговоры, поскольку каждый был погружен в раздумья о прошедшем и предстоящем. Не встретился им ни один КПП. Движение на дороге практичес- ки отсутствовало — навстречу проехали только два грузовика — и признаки жизни были немногочисленны: дымок над какой-то усадьбой за рекой, человек, бредущий по заснеженному склону высокого холма, собака у заброшенного придорожного кафе.

Проехав миль двадцать, они оставили позади долину Босня и автостраду и повернули налево в долину Ласва. Примерно через десять миль равномерного подъема они въехали в небольшой городок Витез, где базировались силы британского контингента войск ООН. Военный лагерь располагался в возвышенной части города и состоял из временных казарм и машинного парка, окруженных сравнительно новой, судя по блеску, оградой из колючей проволоки.

Клинок подъехал к воротам, у которых стояли два чеширца в ооновских беретах с оружием на изготовку. За воротами можно было разглядеть боевые машины пехоты «уорриор» и бронированные разведывательные машины «скимитар» — все с белыми буквами ООН на бортах.

Дохерти не торопясь выбрался из фургончика, подошел к часовым и представился. Сасовское удостоверение личности произвело на них впечатление, и они позволили ему пройти к дежурному офицеру, правда, настояв, чтобы фургон и его обитатели остались за воротами. Служба под флагом ООН, похоже, не избавила солдат от бдительности.

Через пять минут после переговоров в двух инстанциях Дохерти добрался до командира  подразделения подполковника Уильяма Стюарта, высокого светловолосого йоркширца. Туг улыбнулась удача — подполковник оказался тем самым экс-сасовцем, с которым Дохерти лет двадцать назад служил вместе в Омане, где Стюарт, только что получивший лейтенантское звание, отличался своей сверхактивностью.

— Дохерти! — воскликнул он. — Какого черта ты тут делаешь? Я-то слышал, ты уже месяц как на вольном выпасе.

Даже в свои сорок с лишним Стюарт по- прежнему не мог усидеть или устоять на месте. Пока Дохерти объяснял, что его группа сасовцев находится здесь с тайной миссией и не отказалась бы от неофициальной помощи, Стюарт расхаживал по маленькому кабинету, как тигр в клетке.

— Нам нужны два комплекта арктического обмундирования и последние разведданные о том, что происходит на пути от Витеза до Бугойно, — сказал Дохерти. — Ну и завтрак бы не помешал, — добавил он.

— Ну, я думаю, мы сможем вам помочь, не нарушая хартии ООН, — сказал Стюарт. — Ты ведь не собираешься докладывать мне, что вы делаете в этом районе?

Ответ должен бы быть отрицательным, но тем не менее Дохерги посвятил подполковника в суть дела.

Стюарт позавидовал.

— Мы проводим большую часть времени в пожеланиях быть чем-то больше, нежели просто наблюдателями за происходящим. Ощущение такое, словно тебя попросили подержать пальто двое мужчин, решивших схватиться не на жизнь, а на смерть. — Он подошел к двери. — Пошли, выполним твои заказы.

Час спустя отряд вновь был в пути, имея арктическое снаряжение для двух женщин, которые, слава Богу, были высоки ростом; оптимистическую информацию о дороге вплоть до Горний Вакуф и после плотного завтрака в столовой чеширцев. Пища определенно изобиловала холестерином, но мужчины уже не питались как следует, начиная со Сплита, а уж женщины не ели так несколько месяцев. Пара чеширцев, оказавшихся за соседним столиком, принялась было комментировать наличие такого аппетита у женщин, но под взглядами сасовцев быстро смолкла.

Кроткое настроение Клинка приподнялось еще от известия, что в прошедшую субботу «Тоттенхем» одержал победу. Однако же «Сандерленд» и «Селтик» проиграли.

— Ты, наверное, не помнишь игру «Тоттенхема» против «Рейнджере» в 1962 году? — спросил Дохерти у Клинка, когда последний вел «микробус» по длинному склону из города.

— Мне было всего лишь четыре года, босс.

— А мне одиннадцать. Я уж не помню, на какой европейский кубок они играли, но игра была грандиозная. Английские и шотландские команды до этого практически не встречались, и когда жребий свел две эти команды, ажиотаж был неописуемый. Всем было страшно любопытно. Никто же не знал на самом деле, кто лучше играет в футбол — англичане или шотландцы, или они равны по силе?

—  Я так понимаю, наши выиграли.

— Да, и еще как. Пять — два. Играли, кажется, в Лондоне. Но «Рейнджере» играли так, что было понятно: в ответном матче в Айброксе они свое возьмут. Тогда играли великие игроки: Уилли Хендерсон, Джим Бакстер. А в ответной игре не прошло и пяти минут, как Джимми Гривз промчался через пол поля и открыл счет. Говорят, наступила такая тишина, что слышно было, как на Гебридских островах швартуется какой- то корабль. «Тоттенхем» выиграл тогда три — два. — Дохерти улыбнулся сам себе. — Я навсегда запомнил эти игры, потому что тогда я просто разрывался. Будучи шотландцем, я желал победы «Рейнджере», а как болельщик «Селтика», хотел, чтобы их разгромили. Вот тогда впервые я ощутил, как от преданности можно разрываться пополам. — Он посмотрел в окно. — А спустя длительное время я понял, как это хорошо, потому что людей, преданных чему-то одному, ничто не удерживает.

— Как здесь, в солнечной Боснии?

— Угу.

Через несколько миль они свернули налево на узенькую дорогу, карабкающуюся в горы, к Бугойно. В мирное время такую дорогу вообще бы прикрыли, но силы ООН нуждались в ней для организации снабжения, и потому два месяца назад из Сплита доставили необходимое оборудование и дорожные машины. Снежные сугробы по обе стороны дороги свидетельствовали о том, что за дорогой следили.

Внутри «микробуса» эйфория, вызванная завтраком, вскоре рассеялась. По мере приближения к пункту назначения Нена чувствовала, как растет ее озабоченность за судьбу детей. Хаджриджа же, в свою очередь, стала сильнее переживать за Нену. Ее подруга продолжала пребывать в умственном затворничестве, защищавшем ее во время пребывания в плену, и Хаджриджа не знала, как реагировать на это. Стоит ли попытаться прорваться сквозь эти заслоны или подождать, пока Нена сама раскроется?

А тут еще немало размышлений вызывал и этот англичанин. Испытывать влечение к мужчине казалось не очень уместным после того, через что прошла ее подруга.

Сидящие друг против друга у задней дверцы Крис и Дама тоже размышляли каждый о своем. После того автобусного рейда из Вогоски Дама никак не мог выбросить из головы картину страданий этих женщин и девушек. Воспоминания о брачной церемонии сестры преследовали его своей ничтожностью. Если бы только люди знали, как плохо им может быть, они бы не так глупо относились к любви. Они бы лелеяли ее, заботились бы друг о друге, благодаря Господа, что не их сестры и жены едут в автобусе к какой-нибудь там Вогоске.

Сидящий лицом к нему Крис осматривал небо над поросшими вереском вершинами. Он заметил птицу, кружащую в поисках жертвы, но расстояние было слишком велико, чтобы определить, что это за хищник. Ему хотелось бы остановить автобус, взобраться на эти неведомые вершины и ощутить себя свободным, как птицы, кружащие над головой.

Около одиннадцати часов они доехали до Горний Вакуф, свернули с главной дороги, ведущей к Сплиту, и поехали по другой, достаточно широкой магистрали, тянущейся на северо-запад к Бугойно. Последние разведданные, полученные в Витезе, утверждали, что сербы находятся в нескольких милях от Бугойно, а неподтвержденные сообщения говорили о том, что несколько часов назад начался обстрел этого города дальнобойной артиллерией. И вот уже почти двадцать четыре часа не было связи с расположенным там небольшим подразделением войск ООН.

Сасовцы выяснили, откуда эти сведения о сербах, в нескольких милях от Бугойно, когда наткнулись на два автомобиля ООН и пятерых бойцов, устроившихся на ранний обед в местечке, подходящем для пикника, у автострады. Город, как рассказали им эти чеширцы, находился под непрерывным артобстрелом сербов, и войскам ООН было приказано полностью выйти оттуда. Эта пятерка чеширцев казалась довольной тем, что выбралась из зоны непосредственной опасности, но в глазах этих молодых солдат стоял один немой вопрос: «А какой вообще во всем этом смысл?»

Возглавлявший эту группу солдат имел сравнительно свежую информацию о передвижениях сербов в данном районе, но он предупредил, что ничего нельзя принимать на веру.

— Эти ублюдки вообще уже могут оказаться сейчас на городской площади, — весело сказал он. Когда Дохерти спросил об обстановке в Завике, старший лишь поднял брови и сообщил, что информации оттуда не было уже несколько недель. Что означает: они или никак не опохмелятся после Рождества, или сербы сожгли город дотла. Кто знает?

Проехав еще несколько миль по долине, они услыхали доносящийся спереди гpoxoт орудий. Клинок остановил «микробус» на подходящем подьемчике, и все шестеро стали обозревать панораму открывшегося в отдалении города. Над полудюжиной домов уже поднимался дым, и каждые несколько секунд вслед за звуком выстрела вставало белое облако разрыва.

— Не думаю, что есть объездная дорога, — пробормотал Клинок.

— Во всяком случае, на карте не обозначена, — ответил Дохерти.

— Снаряды падают приблизительно каждые три минуты, — сказал Крис, глядя на часы. — И стрельба, похоже, ведется наугад. Так что наши шансы попасть под снаряд не больше, чем угодить под лондонский автобус.

— А, ну тогда все в порядке, — с сарказмом сказал Клинок и оглядел «микробус». — Босс, — сказал он уже более серьезно, — я думаю, всем надо перебраться назад и снаряжением завалить окна. Головы опустить пониже, не заботясь о благородстве позы. А если увижу вылетающего из дыма однокрылого попугая с лиловым хохолком, я тебе крикну, — сказал он Крису. — О’кей?

Сделали так, как он предложил, сгрудились в кучу сзади, в проходе между сиденьями. Клинок устремился вниз с холма, стараясь отмечать время и расстояние. Городок казался небольшим, так что, если повезет, и пяти минут не пройдет, как они окажутся в центре, там отыщут нужную дорогу и поедут дальше. Поскольку фургончик въедет в город сразу же после падения снаряда, то на выезде должен оказаться незадолго до падения следующего.

— Ты гений, Клинок, — пробормотал он под нос, готовясь тормозить, когда «микробус» проехал первые дома. В этот момент раздался разрыв, причем гораздо более громкий, чем ожидал Клинок, и половина дома, стоящего ярдах в пятидесяти впереди по улице, разлетелась на куски. Клинок медленно двинул фургон вперед, и лишь когда пыль осела так, что уже можно было разглядеть проезд среди обломков, он дал газу. Фургон помчался по пустынной улице к центру города, где к небесам устремлялись, соперничая, минарет и христианский шпиль.

Дорожные знаки сохранились, и на маленькой городской площади Клинок свернул на дорогу к Купресу. Он полагал, что теперь-то самое худшее уже позади, когда мимо головы словно прожужжали несколько пчел. Причем пчел весьма крепких, судя по дыркам, которые они оставили в ветровом стекле.

Клинок, резко вращая баранку, зигзагами стал уходить дальше от центра. Ему показалось, что он слышит выстрелы позади, но больше ни одна «пчела» не ударилась в стекло, а минуту спустя фургон уже начал медленный подъем к отдаленной расщелине в склоне долины.

Он ощутил, как добавился адреналин в крови.

— У вас там, сзади, все в порядке? — встревоженно окликнул он, глядя в зеркало заднего вида и отыскивая Хаджриджу. «Вон она. А вон и остальные».

— Что ты видел? — поинтересовался Дохерти.

— Ничего. Ни души, — сказал Клинок. — Может быть, все сидят в подвалах, а может быть, сербы палят по уже пустому городу.

— А кто по нам стрелял?

— Понятия не имею. Их я тоже не видел.

— Надо бы остановиться и посмотреть, не повредили ли нам что-нибудь серьезно.

Клинок остановил фургон на крутом повороте дороги, и все вышли осмотреть автомобиль. Три пули прошли навылет, войдя в окно задней двери и вылетев через ветровое стекло справа от Клинка. Если бы Дохерти сидел на соседнем с водителем сиденье, пули прошли бы чуть левее его головы. Единственными последствиями нападения можно было считать проникновение холодного воздуха в салон через дыры да ухудшение обзора через поврежденные стекла.

Они вернулись в фургон, и Дохерти занял переднее место. На протяжении дальнейших шести миль дорога карабкалась вверх из долины по все более суживающейся спирали, и колеса «микробуса» проскальзывали сильнее, чем бы хотелось Клинку. Дорога вниз была еще более опасной, так что зачастую они просто сползали, а не ехали. И только когда добрались до ответвляющейся дороги, стало легче, но по причинам, отнюдь не успокаивающим. Судя по колеям, этим путем не так давно проезжали грузовики, и, значит, «микробус» въезжал на территорию, которую сербы если и не заняли, то, во всяком случае побывали здесь.

Судя по информации, которой поделились с ними встретившиеся у Бугойно чеширцы, через шесть миль дальше, в деревне Драгнич, располагался КПП. Отряд собирался бросить «микробус», не доезжая полумили до деревни, и уходить в горы. До Завика предстояла прогулка в двадцать миль через заснеженный кряж высотою в шесть тысяч футов, но Дохерти не сомневался, что Хаджриджа и четверо мужчин одолеют это расстояние за вполне допустимый отрезок времени. А вот с Неной дело другое. Хоть она и сказала, что в состоянии пройти, но...

Пока он обдумывал эту тревожную мысль, впереди над следующим подъемом в воздух потянулся клубящийся дым.

— Вижу, — сказал Клинок, когда Дохерти показал вперед.

— Остановись недалеко от следующего гребня, — сказал КГ, — посмотрим.

Так они и сделали. В четверти мили впереди располагался блок-пост: посреди моста через реку нос к носу стояли легковая машина и грузовик. На берегу реки вокруг костра расположились несколько человек в знакомых широкополых шляпах.

— Я тоже люблю шашлыки, — сказал Клинок.

— Черт, — пробормотал Дохерти. Это препятствие добавляло к их прогулке лишние пять, а то и шесть миль.

Но выбора не было. Они не могли ни прорваться через это заграждение, ни подобраться к врагу незамеченными. Во всяком случае, до темноты, до которой оставалось ждать еще часов пять. И кто знает, не подъедет ли за это время кто-нибудь сзади?

Дохерти глянул вправо — там берег обрывался прямо к реке и дальше переходил в поросший сосняком склон. Идти предстояло здесь.

Он и Клинок отползли с гребня подъема и торопливо вернулись к фургону.

— Плохие новости, ребята, — сказал Дохерти. — Дальше придется идти пешком.

Стали выгружать снаряжение.

— А что делать с «Вудстоком»? — спросил Клинок.

Дохерти на мгновение задумался: спрятать ли «микробус» в сугробе или отогнать его на последний подъем и оттуда столкнуть?

— Оставим здесь, — решил он. — Не станут же они искать нас в горах.

— Готовы? — спросил он, оглядывая всех. Криса, улыбающегося в предвкушении путешествия; Даму, с обычным непроницаемым лицом игрока в покер; двух решительно настроенных женщин. — Дама, будешь впереди идущим разведчиком, — сказал Дохерти. — Крис замыкающий. Нена, вы с Хаджриджой идете между мною и Клинком. О’кей?

Взвалив поклажу на спины, они двинулись в указанном порядке по луговому склону. Глубина снега достигала фута, и продвижение получалось медленным. «В таком темпе и за неделю до Завика не доберемся», — подумал Дохерти. Оставалось надеяться, что в лесу двигаться будет легче.

Без труда отыскав брод на реке, они вскоре скрылись среди деревьев, где шагалось ненамного легче. За полчаса они едва покрыли четверть мили.

Дохерти приказал сделать остановку.

— Есть какие-нибудь соображения? — спросил он.

— Нам ведь миль шесть добавилось, правильно? — сказал Крис. — И теперь Хаджриджа поведет нас известной ей дорогой, чтобы мы попали в Завик с черного хода, так?

— Да.

— Тогда почему бы нам в ожидании темноты не обойти этот блок-пост и не пойти дальше по дороге?

Решение было настолько очевидным, что Дохерти подивился, почему это не пришло ему в голову. Пришлось утешить себя мыслью, что инки, например, даже колеей не могли придумать.

— Кто-нибудь видит в этом плане изъяны? — спросил он.

— Мне нравится, — сказал Клинок.

— Есть одна проблема, — неторопливо сказал Дама. — Пока мы будем ошиваться здесь в ожидании темноты, кто-нибудь обнаружит наши следы, и у них будет время поймать нас.

— Здравая мысль, — согласился Дохерти. — Придется держать ушки на макушке.

Остаток дня ушел на то, чтобы обойти сербский блок-пост. Ну а если бы кто-нибудь и вздумал их преследовать, у него бы тоже быстрого движения не получилось. Наконец они выбрались на позицию среди последних деревьев над дорогой, которая теперь огибала восточную сторону долины. Крис вернулся назад ярдов на пятьдесят, чтобы предупредить попытку возможного преследования, а остальные ушли в глубь леса, чтобы передохнуть и привести себя в порядок. Поскольку было еще светло, Дохерти рискнул воспользоваться гексаминовой печкой, чтобы вскипятить воду для супа и чая.

Им необходимо было сохранять все возможное тепло организма. Небо очистилось от туч, и температура стремительно падала. После тяжкого пути по снегу ноги нуждались в отдыхе, но не подвергался сомнению тот факт, что только при ходьбе они смогут согреться, и как только стемнело, они не стали терять времени и двинулись дальше.

Минут через двадцать звук приближающегося сзади по дороге автомобиля заставил их поспешно скрыться среди деревьев. Несколько мгновений спустя по дороге прогрохотал грузовик, в кабине которого сидели двое и с полдюжины человек — в кузове. Людей выдавали желто-красные огоньки сигарет.

— Наши приятели с блок-поста, — заметил Клинок.

— Свиньи, — презрительно сказала Хаджриджа.

Они продолжили свой долгий путь по дороге. Звезды ярко сияли в небе над долиной, речка журчала по камням. В любой другой ситуации атмосфера была бы просто волшебной. Вот так он мог бы прогуляться по долине в канун Нового года, чтобы нанести визит в теплый и гостеприимный паб на берегу озера.

Мечты, мечты... Дохерти обернулся проверить, все ли в порядке у Йены, идущей ярдах в пяти позади него. Похоже, она крепко держалась на ногах и даже изобразила слабую улыбку. Дохерти знал, что она всегда была крепкой, и сейчас, насколько он видел, выпавшие на ее долю испытания не сломили ее физически. А вот что с духом? Он попытался представить себе реакцию Рива на то, что жена подвергалась множественным изнасилованиям, и понял, что даже приблизительно не может себе представить, что будет. Рив в прошлом частенько удивлял его, реагируя совсем противоположно тому, что ожидал от него Дохерти. И теперь оставалось надеяться, что реакция может оказаться совсем неожиданной. Эта женщина и так хлебнула больше чем нужно.

Спустя четыре часа и двенадцать миль пути они обогнули две маленькие деревушки, — хотя огни там не горели, и непонятно, был ли там вообще кто-нибудь, — и осторожно приблизились к тому месту, где, как их предупреждали, находился очередной блок-пост, но обнаружили лишь пустой отрезок дороги. Вскоре они дошли до той точки, где на восток сворачивала дорога, известная Хаджридже. Теперь им предстояло пройти пару километров до первой знакомой ей деревушки. Кое-кого она там знала, и потому была надежда разжиться информацией о том, что происходит в Завике.

Через полчаса они вышли на небольшой подъем, откуда открывался вид на деревню. Луна стояла высоко, отражаясь в черепицах крыш и поверхности речки, прижимающейся к большинству жилищ. Свет нигде не горел, да и трудно было ожидать, что кто-то не спит в такой час.

Они осторожно начали пробираться к первому дому, держась в тени у обочины дороги. Сгоревшая «лада» рядом с домом свидетельствовала, что война не миновала этих мест. «Похоже, тут вообще никого не осталось», — подумал Дохерти. Он вспомнил такие же пустые деревушки Дофара.

Двери в первый дом были открыты. Клинок осторожно вошел внутрь и обошел помещения, освещая их фонарем. Там не было никого — ни живых, ни мертвых.

Осмотр следующих двух домов принес тот же результат.

— Они ушли, — сказала Хаджриджа,

— Нет смысла осматривать все дома, — решил Дохерти. — Займем один из них, поспим и двинемся дальше с первыми же лучами. Мы должны быть в Завике к полудню.

Караульная смена Криса была предпоследней, и, когда Дохерти пришел сменить его где-то за полчаса до рассвета, он решил, что лучше прогуляться по лесу, чем поспать какие-то несколько минут. Вскоре вокруг него защебетали зяблики, однако же общий рассветный хор разочаровал. Из лесу он вышел у другого края деревни, на возвышенность, и на минутку остановился под прикрытием деревьев понаблюдать, не обнаружатся ли внизу признаки жизни. Все было тихо, лишь высоко в рассветном небе парили несколько огромных птиц. Крис навел на одну из них бинокль и разглядел светло-серую голову, едва выдающуюся из желто-коричневого тела. Голова заканчивалась большим изогнутым клювом, а хвост оказался коротким, квадратным и темным. Сип белоголовый.

Крис несколько минут смотрел в бинокль, поражаясь ширине крыльев птицы. И тут до него дошло — птицы собрались вместе, чтобы устроить трапезу над падалью. Крис двинулся вдоль домов к центру деревни, над которой и кружились хищники.

Он отыскал здание, а полузасыпанные снегом обугленные деревянные полумесяц и звезда подсказали ему, что тут произошло. Он прошел дальше, ожидая худшего, и увидел присыпанную снегом груду обугленных и полуобглоданных трупов. На том месте, где некогда стояли входные двери, лежал большой металлический висячий замок, все еще удерживающий вместе две скобы.

Время и зима вытравили запах из этого холодильника для стервятников. Он обошел все место, помня о птицах, кружащих вверху. «Около пятидесяти трупов, — прикинул он. — Возможно, все жители деревни».

Крис вернулся к дому, который они выбрали для ночлега, и рассказал Дохерти о находке. КГ на секунду прикрыл глаза, затем посмотрел в землю.

— Давно это случилось? — спросил он.

— Трудно сказать. По крайней мере несколько недель назад. А может быть, и месяцев.

Двадцать минут спустя все члены группы оцепенело таращились на место резни. Не было времени разбирать останки для похорон. «Если время скорби вообще проходит, — подумал Дохерти, — то для тех, кто пострадал здесь, оно уже прошло».

По грунтовой дороге они двинулись из деревни в девственную чистоту леса. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь ветви высоких сосен, искрилось на чистом снегу, покрывающем открытые пространства между деревьями, и у Дамы, вновь идущего впереди, создавалось впечатление, что он входит в огромный храм. Образы сожженной мечети в деревне, женщин в автобусе, вылетающего из окна снайпера проходили перед его мысленным взором и поглощались красотой леса, как накатывающими небесными звуками реквиема.

Идущий в десяти ярдах Дохерти никак не мог избавиться от потрясения. «Это же Европа», — говорил он сам себе. И дом, в котором они останавливались, был европейским домом, связанным электричеством, радио, телевизором и автомобилями с остальным континентом. Там стоял проигрыватель, а рядом — набор пластинок с записями — от Рахманинова до Элтона Джона. И эта семья, которая слушала «Крокодил-рок», вероятно, оказалась среди тех, кто попал в какое-то временное искривление, вернувшись в те времена, когда людей сгоняли в мечети и сжигали заживо.

«Почему? — спрашивал он сам себя. — Что происходит в этой стране? Неужели проживающие здесь люди так отличаются от людей остального мира? Или, может быть, здесь просто такое место, где треснувшая поверхность выпустила вверх всю скопившуюся внизу гниль?».

Впервые в своей жизни Дохерти ощутил дружеское чувство к умершему отцу. Старик частенько говаривал, что люди все больше и больше получают того, чего хотят, но все меньше и меньше того, что действительно надобно. А поскольку они все больше получают желаемого, они никак не могут понять, почему же они несчастливы. И потому злятся. И такой мир старику не нравился.

Хотел бы Дохерти ощутить злость, но почему-то ощущал чувство, близкое к отчаянию.

Пройдя несколько миль по лесу, дорога вывела их к возвышенной долине. Они благоразумно подождали несколько минут, осматривая окрестности в поисках врага, но в этом пустынном месте никого не было. Они двинулись вдоль зарождающегося ручейка, струящегося между широкими заснеженными, поросшими елями склонами.

С полмили или около того пришлось нелегко, но затем они миновали небольшую возвышенность и стали спускаться в другую, более укромную долину, где вдоль уже расширившегося ручья группами стояли обнаженные деревья. До следующей и последней на их пути деревни оставалось около мили, и никто из отряда особо оптимистически не настраивался в отношении картины, которую они могли там обнаружить.

Из двух женщин Хаджриджа сильнее переживала увиденное в предыдущей деревне, несмотря на все те смерти и жестокость, с которыми она уже столкнулась в Сараеве.

— Это же совсем другое дело, — говорила она Нене. — В городе мы сражаемся боец против бойца, а снаряд, ну, он обезличен как-то. Но вот так захватить людей... видеть их лица, слышать их... — Она помотала головой, отгоняя слезы.

Нена обняла Хаджриджу за плечи, но ничего не сказала. Перед ее глазами стояли ее дети, которых загоняют в мечеть в Завике.

Идущий позади Клинок размышлял об отношениях с Хаджриджой и о том, выпадет ли им шанс побыть вдвоем. Если они выберутся из этой заварушки живыми, он уедет домой, в Англию, а она... может быть, вернется в Сараево, а может быть, останется и в Завике, если город еще стоит на земле. Впрочем, вряд ли он будет писать ей любовные письма по тому или другому адресу. Да и она вряд ли навестит его, когда антиснайперское подразделение распустят на летние каникулы.

«Вот же размазня, — подумал он. — Да и в любом случае, ну как его назвать, если он переживает о своих любовных делишках, и это после того, что они недавно видели? Неужели же он такой бесчувственный? А может, его просто больше интересует жизнь, чем смерть? Кто же знает?»

Идущий в сотне ярдов впереди Дама поднял руку, давая Дохерти сигнал к остановке, и осторожно на коленях подполз к гребню последней на пути возвышенности. Оказавшись там, он распластался на снегу и принялся осматривать в бинокль раскинувшуюся внизу долину.

Дохерти наблюдал за ним, ожидая поднятого вверх большого пальца, сигнализирующего, что врага не видно. Вместо этого он увидел, как Дама мгновенно вжался плечами в снег и застыл неподвижно на минуту или больше, а затем приложил руку к голове, показывая, что он подзывает к себе Дохерти.

КГ пополз вперед и вскоре уже осматривал открывшуюся впереди панораму холмов. В четверти мили внизу, в долине, раскинулась деревня. Движения там не наблюдалось.

Дохерти повернулся к Даме и увидел, что у того по щеками бегут слезы. Чувствуя недоброе, Дохерти взялся за бинокль и осмотрел деревню внизу. Крайние дома выглядели нетронутыми, но дальше попадались только обугленные остовы, а в центре деревни вновь чернели лишь останки того, что некогда было мечетью. «Надо запечатать сердце наглухо, — подумал Дохерти, — пока не появится иммунитет против скорби».

А затем он увидел трупы, как увидел их Дама, сваленные у сарая, и почувствовал, как слезы обожгли его лицо.

Они спустились в деревню и, не имея времени копать могилу в мерзлой земле, просто засыпали трупы снегом. В конце концов, почему эти заслужили могилу, когда те, в сожженной мечети, остались непогребенными? Не могут же они, в самом деле, похоронить всех мертвых этой войны!

Как и раньше, над деревней, рассекая воздух, кружили стервятники.

Дорога отсюда уходила дальше по долине на юг, они же выбрали тропу на восток, которая должна была их провести через последнюю гряду холмов и вниз, к долине Завика. Наступил полдень, небо вновь затянули тучи, ветер понес на людей мелкую снежную крупу.

Женщины уже чувствовали усталость. В отличие от сасовцев им не доводилось бегать тридцатимильные кроссы через Брекон-Биконз, да и башмаки, немного великоватые, натерли им ноги. Но они не жаловались, продолжая выдерживать темп.

Погода все ухудшалась. Когда Дохерти дал команду остановиться, чтобы определить по карте, где же они теперь находятся, ибо вокруг только круговерть снега и тумана да сумрачные сосны, Хаджриджа подошла к нему и пояснила, что они в сотне ярдов от гребня последней гряды.

Когда они забрались на гребень, вид открылся неутешительный, лишь белая пелена, сквозь которую виднеется белое поле внизу да угадываются очертания встающих впереди деревьев.

— Отсюда город не виден, — сказала Хаджриджа, — но он там, внизу. А сюда обычно многие горожане приезжали зимой по субботам покататься на лыжах, — добавила она. — Сразу за деревьями находится сторожка, единственное здесь убежище.

Они медленно двинулись вниз по склону, ожидая, что вот-вот из сумрака выступит сторожка. Когда она наконец появилась, осмотр в бинокль не обнаружил признаков жизни. Тем не менее они двинулись вперед с осторожностью, посматривая, нет ли намека на какие-нибудь следы.

Внутри пахло плесенью, но трупов не было. Пол покрывали окурки и бутылки из-под пива, а у одного из окон на подоконнике аккуратной шеренгой лежали патронные гильзы. Какие-то бойцы здесь побывали, но недолго.

«Если это единственное убежище на холмах за городом не занято в такую погоду, — рассудил Дохерти, — то вряд ли между нами и долиной есть какие-нибудь вражеские подразделения». Эта мысль успокаивала.

Он изложил это соображение Хаджридже, и она согласилась.

— А в таком случае, — сказал Дохерти, — вероятно, наш первый контакт произойдет с обороняющимися отрядами Завика. А если так, где они могут быть?

Хаджриджа пожала плечами.

— Вниз ведет только один удобный путь. И он очень — как вы говорите? — Она нарисовала в воздухе волнистую линию.

— Извилистый, — предположил Дохерти.

— Да, как у «Биттлз». Длинная извилистая дорога. Только эта короткая, крутая и извилистая.

— А другого пути нет?

— Есть еще Лестница, — сказала Нена.

— Только не зимой, — не согласилась Хаджриджа.

Нена пожала плечами.

— Может быть, и нет. Есть длинный спуск вдоль водопада, — сказала она Дохерти. — Мы лазили там вверх и вниз детишками в основном потому, что родители нам запрещали это делать. Зимой там скользко и, вероятно, спуск невозможен.

— А какой путь, по-вашему, безопаснее? — спросил Дохерти у женщин.

—Дорога, — решительно сказала Хаджриджа.

— Да, я тоже так думаю, — нехотя согласилась Нена. — Хотя кто угодно снизу увидит нас раньше, чем мы успеем объяснить, кто мы такие.

Они отправились вниз, следуя по узкой дороге мимо сосновых посадок и еще одного заснеженного луга. Затем лес стал гуще, а дорога резко пошла вниз. Двумя сотнями ярдов ниже, за отчетливо видимой окаймляющей город рекой, показались едва различимые крыши. Дохерти осмотрел дорогу в бинокль и увидел впереди зловеще зияющий провал. Он передан бинокль Хаджридже.

— Там раньше был мост, — сказала она.

— А перебраться можно будет?

— В этом месте тяжело, — сказала Нена. — Течение здесь сильное, почти водопад. Надо далеко внизу обходить.

— Значит, остается Лестница.

— Другого пути нет.

Они сошли с дороги, побрели лугом, взобрались на поросший деревьями гребень и спустились вниз в еще одну расщелину между скал. Эта расщелина оказалась еще круче, глубина снежного покрова резко менялась, и идти приходилось очень медленно. Дохерти разрывался между восхищением этой зимней красотой и проклятьем из-за трудностей пути.

Через час, растянувшийся в их сознании в три, они оказались у вершины Лестницы. Водопад, несомненно, оглушительный весной, сейчас едва был слышен за ветром, и не без причины. На самом деле падали лишь струйки воды, а остальное замерзло на лету, дожидаясь весны, чтобы освободиться.

Сама по себе Лестница выглядела не так страшно, как ожидали сасовцы. Рядом с водопадом в крутом склоне размещались плоские камни, и хотя некоторые из них были определенно скользкие, а скольжение здесь могло окончиться фатально, почти вдоль всего спуска можно было за что-нибудь да придерживаться. А через каждые двадцать ярдов размещались большие выступы для отдыха.

Конечно, спуск по такому пути с грузом на горбу никому бы не показался развлечением, но после того, чего они насмотрелись за день, можно было радоваться уже хотя бы тому, что они живы и здоровы.

Хаджриджа находилась уже футах в двадцати от подножия, когда снизу послышался голос.

— Продолжайте спускаться, но руки держите подальше от оружия, — предложили на сербскохорватском.

Крис быстро перевел приказ, да и в любом случае никто бы из них не рискнул открыть огонь по предполагаемым друзьям, которых, правда, они еще и не видели.

— Если бы не женщины, вы бы уже были мертвы, — жизнерадостно проговорил тот же голос.

Только когда они закончили спуск, из-за нависающего валуна вышли трое мужчин. Каждый держал на изготовку автомат Калашникова.

— Юсуф! — сказала Хаджриджа, разглядев лицо мужчины постарше. — Можешь опустить оружие.

Мужчина ошеломленно всматривался в нее с минуту, а затем наконец узнал.

— Хаджриджа Меджра? Я тебя в этой экипировке и не разглядел. Да откуда же ты взялась?

— Из Сараева. А Нену ты знаешь.

Глаза Юсуфа еще больше расширились.

— Еще бы, конечно! А командир знает, что вы здесь?

— Мои дети, — спросила Нена, перепуганная до смерти, — они... с ними все в порядке?

— Да-да, насколько я знаю. У моего парня была ветрянка, но...

От облегчения Нена чуть не потеряла сознание.

— Где Рив? — спросила Хаджриджа.

— В штабе, я полагаю.

— А где штаб-то? — терпеливо спросила Хаджриджа.

— А сначала скажи мне, кто эти люди, — заупрямился тот.

— Англичане. Друзья Рива.

Лицо Юсуфа осветилось радостью.

— Прекрасные новости, — сказал он. — А он знает, что вы должны были прибыть?

— Нет, но если ты отведешь нас к нему...

13

Нена Рив широким шагом целеустремленно шла по городу, в котором она выросла, к дому на холме, где она родилась. С наступлением сумерек туман густел, но, насколько она могла рассмотреть, город практически не изменился. Война не оставила тут никаких шрамов, по улицам гуляли люди, а двое оказались знакомыми. Но она торопливо прошла мимо — меньше всего сейчас хотелось ей останавливаться и вступать в разговоры и объяснения.

В родительском доме огни не горели, но сам по себе дом выглядел как обычно. Она толчком растворила парадную дверь и ощутила на лице тепло обитаемого дома. На задах, в кухне, звучали голоса, детские голоса.

Она секунду постояла перед дверью гостиной, собираясь с духом, затем тронула ручку и шагнула через порог. В свете одинокой керосиновой лампы к двери повернулись четыре лица — отца, матери, сына и дочери. На мгновение повисла тишина, а затем дети хором закричали:

— Мама!

В другом конце города в задней комнате гостиницы «Юность», превращенной в штаб-квартиру милиции Завика, Джон Рив и два его приятеля-офицера сосредоточенно изучали карту.

— Привет, Рив, — донесся от дверей знакомый шотландский выговор.

Рив обернулся с выражением крайнего изумления на лице.

— Господи Иисусе, — сказал он, — а вот и кавалерия подоспела.

Дохерти усмехнулся. Рив хоть и обходился без мундира, но, судя по всему, был жив и здоров. Оружия нигде не наблюдалось, но выражения лиц этих двух молодых людей, карта на столе и карты на стенах... все это походило на штаб подразделения, которое хорошо знало свою задачу. И это даже близко не походило на лагерь Брандо из «Современного Апокалипсиса», хотя Дохерти и готовил себя к худшему.

Мужчины обменялись рукопожатиями, и Дохерти представил Клинка, Криса и Даму. Рив, в свою очередь, представил двух боснийцев. Того, что повыше, серьезного молодого человека с короткими черными волосами и ярко выраженной славянской внешностью звали Датинка Тиджанич. Второго, тоже темноволосого, но с округлым лицом и усами, звали Эсад Кехаджич.

— Так что же вы тут делаете? — спросил Рив.

— Прибыли навестить тебя, но...

В этот момент в дверях появилась Хаджрид-жа, беседовавшая с сопровождавшими ее снаружи.

— Хаджриджа? — сказал Рив, вновь с изумлением уставившись на нее. В последний раз, когда он вицел ее, она была студенткой в джинсах и майке.

— Zdravo, Рив.

— Здравствуй. А как Нена?

— Я здесь как раз затем, чтобы поговорить о ней, — сказал Дохерти. — Она пришла с нами. И прямо двинулась в дом родителей. С ними все в порядке? А дети?

— Прекрасно. С ними со всеми все хорошо. — Рив, казалось, на мгновение оцепенел. — Господи, Джеми, что она тут делает? Как вы все тут оказались?

— Это долгая история. Может быть...

— Схожу-ка я туда, — сказал вдруг Рив. Он схватил пальто и огляделся. — Ребята, устраивайтесь как дома. Эсад, пригляди за ними, хорошо? Я вернусь.

— Здравствуй, Нена, — сказал отец, когда дети наконец предоставили такую возможность. «А он постарел, — подумала Нена, — а мать почти не изменилась». По профессии он был учителем, но, партизаня во время второй мировой войны, а затем долгие годы будучи мэром Завика, жизненное призвание нашел в идее служения партии и Югославии. И крушение всего, за что он боролся и на что работал, явилось для него катастрофой, поняла Нена. Перечеркнутая жизнь.

— Здравствуйте, — сказала она. Года два назад она еще могла бы рассказать родителям о том, что с ней произошло, но только не теперь. Это может оказаться бессмысленным. — Ну, что здесь происходит, папа? — спросила она отчасти для того, чтобы увести тему разговора от себя.

— Мы сражаемся с ними, вот что происходит, — сказал отец. — Твой Рив просто великолепен, Нена. Если бы не он, страшно и подумать, что бы здесь произошло.

Должно быть, на ее лице отразилась ирония, поскольку отец бросил на нее обиженный взгляд.

— Это хороший человек, — упрямо сказал он.

— Я знаю, — сказала она.

— Так почему же...

Ее спасло прибытие самого этого хорошего человека. «Редко мне приходилось видеть такую растерянность в его глазах», — подумала Нена, вставая и через силу обнимая его.

— Ну как ты? — спросил он.

— Прекрасно. Устала. Рада видеть их, — сказала она, обнимая детей. Те смотрели настороженно, явно, памятуя о тех частых спорах, которые возникали, как только отец и мать встречались.

— С тобой в самом деле все в порядке? — спросил он.

— Я просто вымоталась. Поход оказался трудным. — Теперь, когда она убедилась, что все живы и здоровы, Нена хотела только одного — спать. В настоящей постели и долго.

А в гостинице «Юность» Эсад приготовил гостям самый лучший кофе из тех, что угощали их после отъезда из Англии. Они прихлебывали его с благодарностью, радуясь тихому месту и возможности вытянуть ноющие ноги. Хаджриджа между тем завела оживленный разговор на родном языке с серьезным Тиджаничем, а Клинок разрывался между радостью за нее, оказавшуюся дома, и легким припадком ревности. «А ведь из ее глаз пропала какая-то темнота», — подумал он. Она выглядела такой естественной, и он задумался: «Интересно, ожесточилась ли она после месяцев, проведенных в антиснайперском подразделении, или ей удалось оградить душу от всего этого».

И туг он подумал о том, что же с ним сделали годы, проведенные в армии. Он знал сасовцев, которые не смогли соответствовать предъявляемым к ним требованиям. Те просто решали, что такая жизнь не по ним, и уходили. Были и такие, которые превращались в механизмы. Он же никогда не чувствовал желания последовать примеру тех или других. Он защищался тем, что ни к чему не относился чересчур серьезно. Хотя, например, Дама считал такой подход опасным. Если тобою овладели такие ощущения, то надо просто уходить и заниматься другим делом.

И тем не менее он не потерял себя. И у него было такое ощущение, что она тоже. Если только...

— Тут есть кафе, — вдруг сказала Хаджрижа по-английски. — Оно открыто, там подают еду и напитки. Недалеко отсюда. Не то чтобы бифштексы и роскошное вино, вы понимаете, но зато играет музыка.

— Я бы лошадь съел, — сказал Клинок.

— Вероятно, именно, кроме нее-то, ничего в меню и нет, — сказал Крис.

Они посмотрели на Дохерти.

— Ступайте поешьте, — сказал КГ. — Я подожду, пока Рив вернется.

На улице уже сгустилась темнота, туман крепко прилип к долине, так что идти в нужном направлении можно было только одним способом. Хаджриджа вцепилась в руку Клинка.

— Образуем цепочку, — сказала она, и они взялись за руки.

Крис вспомнил игру, в которую они играли в школе.

Хаджриджа безошибочно провела их по одной улице, затем по другой, в сумраке маячили здания, и наконец тусклый свет возвестил о прибытии к пункту назначения. На стеклянной двери, выделяясь на фоне внутреннего желтого освещения, виднелись слова «Кафе Рене».

— Вот тебе на! — воскликнул Клинок.

За стойкой бара на почетном месте висел плакат «Алло, Алло». Трое англичан вытаращили глаза.

— На югославском телевидении это один из самых крутых хитов, — пояснила Хаджриджа. — Как и «Фуллз энд Хосиз». Милые мальчики и озорные девочки, — добавила она беспричинно.

Когда они появились в кафе, тут было пусто, но меню поражало воображение, предлагая сыр и пиво, а прибытие англичан словно явилось пусковым моментом для лавины клиентов. Правда, пиво отпускалось строго по две бутылки на клиента, но этот факт никак не влиял на установление дружеской атмосферы. Мужчины и женщины, молодые и старики, собираясь в группы и попарно, с радостью примыкали к любому разговору. Клинок был единственным сыном у родителей, но тут он ощутил теплую обстановку большой дружной семьи.

— Здесь так всегда и было, — сказала Хаджриджа, обдавая дыханием щеку Клинка.

С плаката на него таращился Рене.

— И пусть всегда будет, — пробормотал Клинок.

Рив вернулся в гостиницу успокоенным. Он не удивился, застав там Дохерти.

— Да, Джеми, вот так сюрприз, — сказал он, закуривая сигарету и выпуская дым в потолок.

— В общем, да, — согласился Дохерти, отмечая, что Рив за прошедшее время почти не изменился.

— И, надо полагать, это не совпадение, что вы с Неной прибыли вместе. Ведь не столкнулись же вы случайно на вокзале в Сараеве?

Дохерти улыбнулся, но не очень весело.

— Ей пришлось тяжело, Рив. Действительно тяжело.

Рив затянулся.

— Но вообще-то Сараево приятный город, — спокойно сказал он. — И она мне ничего не рассказывала. Итак, почему вы здесь?

— Чтобы проконтролировать тебя, — прямо сказал Дохерти. — Наше любимое правительство со всех сторон получает пинки из-за некоего сумасшедшего британца, окопавшегося в холмах Боснии...

— Ты шутишь. Да какое до всего этого дело Джону Мэйджору? Такое ощущение, что всем этим ублюдкам просто наплевать на то, что происходит здесь.

Дохерти посмотрел на Рива.

— К тому же ты служащий их армии. Может, им и наплевать на Боснию, но вот этот факт их не может не волновать.

Рив усмехнулся.

— А ты им скажи, что я подал в отставку. Скажи, что я принял боснийское гражданство и потому вынужден выступить на защиту отечества как и любой другой босниец.

— Так оно и есть?

— Ты опять шутишь. Ну как я могу это сделать? По почте? Или по телефону?

— Ясно.

— Но все равно не могу поверить, — продолжал Рив. — Они направляют сюда тебя и еще трех парней, только чтобы вы попросили меня вести себя потише? Да это все равно, что заслать группу к Саддаму Хусейну с задачей выкрасть его туалетную бумагу.

— Нас направили не затем, чтобы мы посоветовали тебе вести себя потише, — спокойно сказал Дохерти. — Нас направили выяснить, что здесь происходит.

Рив затушил сигарету, подошел к буфету и достал бутылку и два стакана.

— О’кей, — сказал он, скручивая крышку и наливая две внушительные порции сливовицы. — Я расскажу тебе.

Дохерти откинулся в кресле и хлебнул сливовицы. «Неплохо».

— Ты знаешь, почему я вернулся сюда?

— Повидаться с детьми.

— А ты знаешь, что мы с Неной разошлись?

— Угу.

— Так вот, когда я приехал сюда, чтобы повидаться с ними, она на это время решила съездить в Сараево, но из-за войны не смогла вернуться. Да и не хотела, если уж говорить прямо. Врачевание всегда было делом ее жизни, и она знала, что даже если я уеду, то за детьми присмотрят ее родители.

— Почему же ты не уехал?

— Появились сербы, как и повсюду. Только мы дали отпор этим ублюдкам, весь город поднялся, включая и местных сербов. И мы вышвырнули их отсюда. Мы понимали, что они предпримут еще попытку, поэтому соответствующим образом организовались, подумали, как защитить город, как выжить в осаде. А у меня у одного был опыт в таких делах. Я не мог уехать.

— И ты стал «Командиром».

— Это не просто название. Некому было больше командовать. Более того, я был англичанин, поэтому не могло быть споров на тему, кто руководит — серб, хорват или мусульманин. — Рив улыбнулся. — Я стал чем-то вроде мини-Тито, — сказал он. — И я неплохо поработал.

— Не сомневаюсь. Это ты распорядился взорвать мост за городом?

— Да, в целях предосторожности. Даже превосходя нас численностью, сербы не могут угрожать нам реально с той стороны долины. А мы взорвали мосты и дальше вниз по реке, так что они ничего не могут переправить. Они могут попытаться обойти нас, как это сделали вы, но там нет дорог и укрытий и не из чего эти укрытия построить. Так что артиллерию они там не могут установить.

— Что же они предпринимали?

— После первого визита они оставили нас в покое на неделю, затем попробовали застать врасплох ночью. Мы убили человек двадцать, и после этого они затихли на пару месяцев. Правда, блокировали долину с обоих концов, чтобы никто — ни сюда, ни отсюда. Это было в августе, и в городе был приличный запас продуктов, но мы начали думать, как нам пережить зиму. На дрова мы могли бы вырубать деревья вокруг города, но для наших генераторов нужен бензин, а с ним было туго. Поэтому, — он поднял вверх ладони, — нам пришлось приворовывать.

К тому времени я уже запустил неплохую тренировочную программу. Она основывалась на том, чему мы обучали дофаров в Омане, помнишь? Когда ребята подучились, я взял некоторых из них на разведку, и мы обнаружили местное бензохранилище сербов в Сипове. Увести пару цистерн было делом несложным — хранилище плохо охранялось, — и нам даже удалось обманом миновать их блок-посты на дороге. Здесь можно довольно далеко уехать, если распевать соответствующие песни и носить нужные татуировки. — Рив усмехнулся, вспоминая. — К тому же трети наших ребят не было нужды притворяться — они на самом деле сербы.

Дохерти усмехнулся в ответ, облегченно расслабляясь. Рив вовсе не походил на человека, у которого под влиянием разгулявшегося вокруг сумасшествия поехала крыша. Более того, насколько Дохерти мог судить, из всех встреченных с момента приезда в Сплит Рив казался наиболее отдаленным от всего происходящего человеком.

Рив налил еще по порции сливовицы и закурил следующую сигарету.

— С оружием дело тоже обстояло не больно весело, — сказал он. — У нас много автоматов Калашникова, есть пара минометов, которые мы позаимствовали у сербов, но совсем мало пулеметов и под обрез взрывчатки. К счастью, в городе оказался бывший офицер югославской армии, хорват, который прямиком привел нас к арсеналу в окрестностях Ливно. Хорватская армия изошла мочой, когда мы сперли половину их артиллерии, а что толку? — Он рассмеялся. — Но основная проблема состояла в том, чтобы затащить все это барахло обратно в горы. Мы не думали, что сербы дважды купятся на один и тот же блеф, но оказалось, среди них столько наркоманов, что они и внимания на нас не обратили. Должно быть, наслаждались какими-то галлюцинациями, когда мы проезжали мимо.

— А как тебе удалось заставить изойти мочой боснийское правительство? — спросил Дохерти. — И ООН?

— А, тут пришлось немного рискнуть,

— признался Рив. — Мы украли у них партию груза, в основном продуктов.

— Что?!

— Джеми, ну у них же много, почему же не поделиться? Это случилось как раз тогда, когда они стали пользоваться дорогой на Купрес, чтобы подвозить снабжение к Витезу. Эти идиоты оставили ключи в замке зажигания, когда расположились на обеденный пикник. Они бежали за нами, наверное, с четверть мили, требуя вернуть машину.

Дохерти засмеялся.

— Я разговаривал с командиром в Витезе, он почему-то не упомянул об этом факте, — сказал он.

— И неудивительно, — сказал Рив. — Вряд ли это добавит славы чеширцам, не так ли?

— А боснийское правительство?

— Мы позаимствовали в Бугойно одну из их бронемашин. Правда, это не последнее достижение военной техники, боюсь, что его оставила здесь еще Красная Армия в 1945 году. Но работает. Мы просто проехали на нем сквозь сербский блок-пост — я действительно имею в виду «сквозь», — задраив все люки. Они даже не знали, что делать, наблюдая, как бронемашина, не обращая ни на что внимания, таранит их любимые «тойоты». — Он отхлебнул сливовицы. — Нравится мне это пойло. Так на чем мы остановились?

— На краже бронемашины.

— А, да. Я вообще не понимаю, как может возмущаться боснийское правительство, когда мы за них же выполняем их работу. Они должны бы нас всем ставить в пример. Изетбегович любил говорить, что Босния преисполнена ко всем братской любовью и терпимостью, пока сербы не покончили с этой ерундой. Я не знаю, сколько в его высказывании выдается желаемого за действительное, но Завик как раз та самая Босния, которой она и должна быть. У нас живут сербы, мусульмане, хорваты, евреи и даже несколько албанцев, и, можешь поверить, все уживаются друг с другом. Можешь завтра утром прогуляться по городу — и увидишь мечеть, православную церковь и католическую — все на одной площади, и все действуют.

— А что насчет тех сербов, что вне стен города? — поинтересовался Дохерти. — Они так и держатся от вас подальше?

— Да нет, они что-то там себе замышляют. И они более или менее плотно окружают нас. Рано или поздно они подтащат артиллерию на горы и начнут обстрел. Бели им так уж нужны эти хлопоты. Надеюсь, что не очень нужны. — Рив сделал последнюю затяжку. — Разумеется, всегда есть риск, что наше мирное существование прервется.

— Не хочу скрывать, — спокойно сказал Дохерти. — Я тоже смотрю не слишком оптимистично на возможность примирения. За неделю, что я провел в этой стране, я насмотрелся такого, что до смерти мне будет сниться.

— Например?

Дохерти рассказал ему о деревушках в горах, о госпитале в Сараеве, о женщинах в Вогоске.

— А там-то что вы делали? — спросил Рив.

Дохерти обругал себя за неосторожность, но решил не отступать.

— Спасали Нену, — сказал он.

Рив уставился на него помрачневшим взором.

— О Господи, — сказал он.

— Она недолго там пробыла, — сказал Дохерти, понимая, насколько нелепо это звучит.

Рив медленно поднялся.

— Я должен быть с ней рядом, — сказал он. — Я...

— А может, стоит подождать, пока она сама придет к тебе, — мягко перебил его Дохерти, не зная, придет ли она.

В четверти мили от этого места Нена лежала на свой детской кроватке в доме на холме, свернувшись, как зародыш в чреве матери, и не имея сил даже заснуть. Мысли кружились безостановочно, и не было желания остановить их. Это походило на сон наяву, на единую картину из разных сцен и людей.

Вот Дохерти на их свадьбе, все еще обращающийся с Исабель, как с инвалидом, а вот Рив в день, когда родился сын, сам похожий на мальчишку, такой юный и гордый, а вот мертвые тела у стены, мужчина и женщина и двое детей, а вот она в гимнастическом зале в Вогоске, где волнами скорби то затихает, то усиливается плач.

«Будешь ли ты той же самой?» — спросил чей-то голос, и она ответила сердито: «Нет, конечно же, нет!» — и на минуту стало тихо, молчали снег и голубое небо. Затем тот же голос спросил: «А будешь ли ты снова счастливой?» — и она сказала: «Да-да, я обещаю!» — и она тут же подумала, а сможет ли выполнить это обещание?

Им отвели комнаты в гостинице, и Хаджриджа выбрала себе место на первом этаже.

— Клинок, можно с тобой поговорить? — спросила она, зазывая его.

— Конечно, — сказал он, удивившись, но загоревшись надеждой.

Она захлопнула за ним дверь в комнату и застыла на месте, не говоря ничего, просто ожидая.

«В полумраке она выглядит такой серьезной, — подумал он. — И такой печальной». Он склонился вперед и поцеловал се в губы, почувствовав, как руки ее обвивают его шею, а тело прижимается к нему.

Поцелуй затянулся на несколько минут, а затем, продолжая целоваться, они начали избавляться от курток, шапок и ремней. Скидывая обувь, они добрались до узкой кроватки, медленно освобождаясь от арктического одеяния, затем улеглись, полуобнаженные, не обращая внимания на холод. Он поцеловал ее в грудь и поднял лицо. В полумраке он мог лишь различить ярко сияющие, темные взволнованные глаза.

Они занимались любовью так, словно никогда до этого им не доводилось оказываться в такой ситуации, а потом устало заснули.

Вскоре после рассвета, когда они переплелись в третий раз, окно разлетелось вдребезги вслед за ужасающим звуком разрыва.

Первый сербский снаряд упал на Завик.

Они проворно выскользнули из-под осыпанного осколками стекла одеяла.

— С тобой все в порядке? — спросил Клинок, прижимая к себе ее обнаженное тело.

— Да, — ответила Хаджриджа. Она дрожала, но не от холода.

— Вот это мы дали, — пробормотал Клинок, — даже стекла разлетелись.

14

Обстрел продолжался весь день. Поначалу снаряды падали довольно часто, но ближе к полудню интервалы стали длиннее, словно сербы то ли устали, то ли стали экономить боеприпасы. Туман предыдущего дня поднялся, рассеялся, обнажив низкие тучи, все более редкие с наступлением дня. «И на руку ли нам такое улучшение видимости?» — Дохерти решить не мог. Вообще-то это давало сербам возможность стрелять более прицельно, но, судя по тому, как они в беспорядке посылали по городу снаряды, точность их не сильно занимала. С точки же зрения горожан, как предположил Дохерти, обстрел в условиях тумана хуже сказывается на психике.

Большинство жителей города, которых, по подсчетам Рива, было более двух тысяч человек, отсиживались в своих или соседских подвалах, прислушиваясь к грохоту, прикидывая в уме, куда упал тот или иной снаряд.

Один из первых снарядов угодил в здание школы. Двух детей задавило рухнувшей крышей, еще дюжина получили ранения, некоторые — серьезные. Примерно такое же количество взрослых пострадало в сумахоте первых часов, погибли трое мужчин и две женщины, все в своих постелях, посреди обломков домов.

Как только миновало первое потрясение и между разрывами наметились более или менее стабильные интервалы, люди смогли достаточно безопасно передвигаться по городу. «То же Сараево, только без снайперов», — горько подумала Нена Рив, торопливо пробираясь к гостинице. Ну и к счастью. Она появилась в подвале гостиницы одновременно с молодым солдатиком, который принес весть, что на городской площади только что был застрелен мужчина. Почти наверняка застрелен снайпером.

— Что ты тут делаешь? — спросил Рив, увидев ее в дверях.

— Я думаю, доктора тебе не помешают, — сказала она.

— О Господи, ну конечно же! Подожди минутку. — Он выкрикнул резкие приказы двум мужчинам, в которых Нена узнана сыновей одного старого друга. Последний раз, когда она их видела, им было по шестнадцать лет и они собирались поступать в белградский университет.

Рив поднялся.

— Подождем следующего снаряда, а затем я отведу тебя в госпиталь, — сказал он.

— Госпиталь?

— Мы расчистили подземную часовню в старом замке... — Он поднял руку. — Я понимаю, что место не идеальное, но зато безопасное при обстреле. Лучшего я пока не успел придумать.

Нена посмотрела на него.

— Ты действительно руководишь в этом городе, да? — спросила она.

— В общем, да.

— А как же твоя карьера? САС?

Рив пожал плечами.

— Поначалу я не мог оставить детей, а затем выяснилось, что я тут вроде бы как незаменимый человек. Так что выбор у меня небогатый, Нена... — Он внезапно усмехнулся. — Но в любом случае...

Послышался звук отдаленного разрыва.

— Пойдем, — сказал он.

Они поднялись по ступеням, вышли на улицу и повернули к холмам, где старый разрушенный замок взирал на город внизу со своего уступа под вершиной скалы. Справа от него в лучах солнца искрился замерзший водопад.

— Есть вещи поважнее САС, — добавил

Рив, словно разговаривая сам с собой. «И не время сейчас расспрашивать ее о себе», — подумал он.

— Раньше ты так не считал, — сказала Нена. — Впрочем, извини, это нечестно с моей стороны так говорить.

— Может быть, — сказал он, когда они добрались до входа в замок. Будка, в которой раньше туристы покупали билеты, теперь валялась на снегу, как неуклюже сработанный тобогган.

— Сколько врачей в городе? — спросила она.

— Еще двое, — ответил Рив. — Помнишь старого Мухмедализу? Он должен быть здесь. Потом еще старый Боснич. Он уже давно ушел на покой, но... Хотя, боюсь, со зрением у него совсем неважно...

Они спустились вниз по крутой каменной лестнице и оказались в подземелье средневекового стиля. Сюда для тепла принесли две бензиновые печки, и какой-то человек пытался перекрыть доступ сквознякам. Вдоль каждой стены в два ряда разложили матрасы, большинство из которых уже были заняты. Единственный доктор терпеливо пытался размотать только что сделанную повязку, приблизив нос на дюйм к рукам. В дальнем углу помещения стонала от боли какая-то девушка.

Нена подошла осмотреть ее.

— А где Мухмедализа? — спросил Рив у Боснича.

— Убит часа два назад, — кратко сказал Боснич.

— О черт!

— Этой девушке нужен морфий, — сказала Нена, быстро поднимаясь. — Где у вас наркотики?

— Все, что у нас есть, — все здесь, — сказал Боснич, близоруко всматриваясь в нее. — Ты Нена Абдич, я помню твой голос. Ты медсестра.

— Уже доктор. — Она порылась в коробке. — Но здесь нет морфия, — сказала она.

— Это все, что у нас есть, — сказал Рив.

— У Джеми и его ребят должны быть аптечки. А по крайней мере у одного есть медицинская подготовка. Эго нам поможет, не так ли?

— Схожу узнаю, — сказал Рив. — Добро пожаловать домой, — добавил он, когда девушка застонала вновь.

Час спустя в госпитале помогали Крис и Клинок, а аптечки сасовцев присоединились к городским лекарственным запасам. К этому времени Дохерти и Дама в сопровождении Рива и Тиджанича добрались до середины горы, имея перед собой две цели. Во-первых, они хотели установить местонахождение сербских артиллерийских позиций, а во-вторых — отыскать засаду снайпера. На случай обнаружения последнего Дама прихватил с собой винтовку «экьюрэси интернэшнл».

Им не пришлось для подъема пользоваться Лестницей: со стороны города через взорванный мост перекинули пару досок. После того как они перешли на ту сторону, один из людей Рива убрал импровизированный мостик и остался ждать их возвращения.

За полчаса они добрались до луга для катания на тобогганах, а за следующие полчаса отыскали приличное место для обозрения дальней стороны долины в бинокли. Орудие не сразу удалось разглядеть. Должно быть, сербы очень хорошо его закамуфлировали.

Обнаружил его Дама: сербы отвели орудие за гребень горы, справа от города. В оптический прицел своей винтовки он разглядел, как колеблется струя теплого воздуха в холодной атмосфере после очередного орудийного выстрела. Пока он терпеливо ждал подтверждения своих подозрений, над гребнем на мгновение вынырнула чья-то голова. Минуту спустя то же колебание воздуха сопроводило очередной выстрел.

Они пометили позицию на карте Рива и переместились на несколько сот ярдов к востоку. Там они сделали еще одну засечку и получили точные координаты огневой позиции.

Затем они принялись осматривать весь склон долины в поисках снайпера. Пролежав два часа в снегу, они уже начали терять надежду, когда Рив издал негромкий крик торжества.

— От вершины минарета, — сказал он, — поднимайте взгляд прямо вверх до той дороги на холме. Прямо рядом — группа деревьев. Последнее справа чуть колышется, а остальные — нет.

Дама прижал приклад «экьюрэси Интернэшнл» к плечу и уставился в прицел. Вроде бы какой-то темный силуэт виднелся среди ветвей, но Дама не был уверен.

— Слишком далеко, — сказал он. — Да и в любом случае точный выстрел отсюда не получится. А если я промахнусь, он просто скроется за деревьями.

— А если снизу, из города? — спросил Дохерти.

— Не вижу причин, почему бы и нет.

Вернувшись в Завик, Дохерти и Рив навестили госпиталь, ситуация в котором хоть и была далека от идеальной, но значительно улучшилась по сравнению с утренней.

— Начиная с полудня добавилась лишь пара раненых, — сообщил им Клинок.

— Есть тяжелораненые? — спросил Рив, осматриваясь.

— Несколько.

— Здесь мы им не обеспечим надлежащего ухода, — сказала Нена, подходя к ним. — Лекарств недостаточно, а моего мастерства не хватает.

«Она выглядит утомленной, — подумал Дохерти, — но к этому еще что-то примешивается. Она здорово изменилась по сравнению с последними днями — забота о других благотворно сказалась на ней».

— Больше их некуда поместить, — сказал Рив. — Ты составь мне список необходимых лекарств, и я постараюсь их раздобыть. Но на это уйдет несколько дней. Я не могу рисковать людьми и отправлять их на непродуманную операцию.

— Если не можешь, тогда риску подвергнутся эти дети.

— О’кей, о’кей. Но для начала мы должны разобраться с орудием наверху, иначе раненые будут продолжать поступать. Джеми, ты и твои ребята подключатся?

Дохерти криво улыбнулся. Этого вопроса он ожидал с той самой минуты, как они засекли сербскую огневую позицию.

— Вероятно, — сказал он. И посмотрел на Рива. — Но вообще-то мы здесь потому, что наши боссы мочой исходят из-за того, что британец принял одну из сторон в этой войне. И я думаю, что мне следует для начала переговорить с остальными, захотят ли и они в случае чего попасть под обвинение.

— Это справедливо, — спокойно сказал Рив.

— Вы здесь нужны? — спросил Дохерти у Клинка и Криса.

— В данный момент нет, — ответила за них Нена.

Трое сасовцев подождали несколько минут, пока раздастся очередной разрыв снаряда, и поспешили к гостинице, используя по пути всевозможные укрытия.

— А где Дама? — спросил Крис у Дохерти.

— На охоте, — сказал КГ.

Пятнадцать минут ушло у Дамы на то, чтобы отыскать подходящее местечко в комнате наверху пустого дома на западной окраине города. Отмеченное ими дерево теперь находилось на расстоянии ярдов в триста, что вполне подходило для данного варианта винтовки «экьюрэси интернэшнл». Он установил оружие на встроенные сошки, прижал глаз к оптическому прицелу фирмы «Шмидт и Бендер», и — вот он, сербский снайпер, по крайней мере контуры его тела. Человек устроился на высоте футов в десять на кедре, почти спрятавшись за стволом и уперев винтовку на подходящую ветку. Когда он в очередной раз возьмется за оружие, Дама должен его достать.

Проходили минуты. Даме показалось, что он видит, как из-за ствола потянулся сигаретный дымок, и он вспомнил покойного отца и увидел, как тот прикуривает одну из сорока «плейерз №6», которые он выкуривал каждый день. И каждый раз, как он закуривал дома, матушка кашляла, но лишь для того, чтобы выразить свое неодобрение. Если учесть все эти последние веяния насчет пассивного курения, то она была права.

На дереве произошло движение, и в прицеле появилось лицо и рука, подносящая сигарету ко рту. Огонек вспыхнул и потускнел, когда человек затянулся. «Не профессионал», — подумал Дама.

Он наблюдал, как серб берется за винтовку, подозрительно похожую на английскую «ли-энфилд», и медленно осматривает город вдоль реки в поисках цели. По едва заметному напряжению его плеч Дама понял, что цель намечена.

Сасовец повел плечами, проверяя, удобно ли упирается приклад, взвел курок, навел перекрестье прицела в точку над переносицей серба и спустил курок. В том месте, где ей и положено, появилась черная дыра, и человек исчез из прицела. Дама проследил через прицел путь вниз, сквозь облако снега с потревоженных веток, и обнаружил под деревом неподвижно распростертое тело.

«Вот и еще один, — подумал он. — Еще один».

Дама взял винтовку и пошел обратно из пустого дома. Что-то странное заставило его притормозить у дверей. Затем он понял: уже достаточно давно на город не падал ни один снаряд. Может быть, у этих ублюдков закончился боезапас. А может, они чай пьют.

В гостинице он обнаружил, что их троица тоже пьет чай.

—  Ты его достал? — спросил Дохерти.

— Ага, — ответил Дама, оглядываясь. — А где моя чашка?

Клинок бросился обслуживать почетного гостя.

— О’кей, — сказал Дохерти, когда требуемая чашка была налита и подслащена. — Нам надо принять кое-какие решения. — Он фыркнул. — Вроде того, какого черта мы тут вообще делаем.

— А какой есть выбор, босс? — серьезно спросил Крис. — Вообще-то это не наша война. Я хочу сказать, я не знаю, кто из них прав. Кто-нибудь знает?

— А, ну это я тебе объясню, — ответил ему Клинок. — Ты только что провел день, латая ребятишек, попавших под неразборчивый артиллерийский огонь. И ты понимаешь, что это неправильно.

— Конечно, — сказал Крис. — И то, что случилось с теми женщинами, мне тоже понятно. Но меня беспокоит то, что мы видим лишь одну сторону происходящего. Вы ведь были там и видели, как они вышвырнули того снайпера из окна. Эго тоже не очень-то правильно.

— Да ведь он же подстрелил с полдюжины ребятишек!

— Я знаю. Но, по моему мнению, вся эта страна сошла с ума.

— Но...

— Угу, — вмешался Дохерти, — вся страна сошла с ума, и не наше дело разбираться в этом. Как сказал Крис, это не наша война. Но... мы здесь, и я не думаю, что мы можем просто вот так удалиться прогулочным шагом от того, что видели собственными глазами. Может быть, это и односторонний подход, но прямо тут, прямо сейчас стоит город, который может бьггь уничтожен только потому, что хочет жить в мире.

— Скажи, что мы должны сделать, босс? — спросил Клинок.

— Я не могу сказать. Я не знаю. Тем более что я — дело другое, мое будущее не связано с САС и мне не о чем беспокоиться...

— Черт бы побрал эту игру в солдатики, — сказал Клинок.

— Да, — согласился Крис, — уж это-то не проблема,

— Тем более что мы втроем можем сказать, что мы попросту подчинялись приказам, — с усмешкой сказал Клинок.

— Так-то оно так, — согласился Дохерти. — Но проблема в том, что приказывать в данном случае я не могу, а вы не должны следовать таким приказам.

— О’кей, — сказал Клинок. — Попробуем так. Мы ведь здесь не для того, чтобы выигрывать для кого-то войну, а ради вящей славы старой доброй Англии. Так что мы собираемся сделать то, что в наших силах, а затем вернуться домой. Итак, что мы можем сделать?

— Покончить с огневой позицией сербов, — ответил Дама.

— Угу. И, может быть, что-то сделать для этих детей. У меня такое чувство, что мне пора выходить на связь и докладывать обстановку. Вот я и собираюсь спросить, не сможет ли кто-нибудь прислать вертолеты, чтобы забрать раненых и тех детей, о которых родители не в состоянии позаботиться.

— Думаете, есть шанс, что там согласятся на такое? — с сомнением спросил Крис.

— Сплит менее чем в часе лета отсюда, и я не вижу, почему бы не изобразить такой акт гуманитарной миссии... — Дохерти пожал плечами. — Впрочем, могут и отказаться. Но выяснить мы это можем, только сделав запрос.

— А что ты собираешься сказать о Риве? — спросил Клинок.

Дохерти снова пожал плечами.

— Я просто расскажу, что здесь происходит. Если спросят мое мнение, то я отвечу: сержант Рив действует исключительно в интересах местных жителей и в лучших традициях нашего подразделения.

— То есть, босс, ты не собираешься упоминать о краже грузовика у чеширцев? — спросил Клинок.

КГ фыркнул.

— Думаю, не стоит, — сказал он, рассмеявшись. — Но в любом случае я сначала переговорю с Ривом. И скажу ему, что вечером мы в его распоряжении. — Дохерти помолчал. — Если кто-нибудь из вас не хочет участвовать в этом деле, ничего постыдного здесь нет, — сказал он. — Я бы и сам, если бы не был другом Риву, подумал, стоит ли мне ввязываться.

— Считай нас в деле, босс, — сказал Клинок.

— А мне вообще не нравятся люди, которые не удосуживаются даже прицельно стрелять из орудия, — заметил Крис.

Дохерти нашел Рива у входа в импровизированный госпиталь стоящим в одиночестве, с сигаретой.

— Смотрю, запасы у тебя неплохие, да? — спросил Дохерти.

— Сигареты? Да, туг нам повезло. За несколько дней до установления блокады вокруг города пришел грузовик доставки. Водителем был серб, и он хотел рискнуть еще разок прорваться, но мы его отговорили. — Рив улыбнулся. — Несколько недель назад он женился на местной девушке, хорватке. Ох, Джеми, эта война для меня — целый курс просветительских лекций. Хотелось бы только мне, чтобы и мир усвоил эти лекции.

— Я собираюсь выйти на связь, — сообщил ему Дохерти. — Рассказать о ситуации здесь и спросить, не смогут ли они забрать отсюда тех детишек, которые, по мнению Нены, нуждаются в срочной медицинской помощи.

— О’кей, — сказал Рив после минутного размышления. — А что обо мне будет говориться?

— Я просто расскажу, что здесь происходит. Скажу, что ты здесь только затем, чтобы приглядывать за детьми, ну и иногда делишься советами и опытом с местными жителями.

— Спасибо, Джеми.

— Не стоит. В общем, на вечер у тебя есть четыре добровольца, — сказал Дохерти. — А затем, я думаю, нам пора и восвояси.

— Скучаешь по Исабель?

— Не то слово.

— И я скучал по Нене. Даже сильнее, чем ожидал. — Он скривился. — Ты разговаривал с ней? Мне пока все никак не удается. Как она на самом деле?

— Не знаю, Рив. Но я не думаю, что такие вещи проходят для людей бесследно. И немало времени уйдет на исцеление.

В гостиничном номере после ухода Дохерти воцарилась тишина. Троица пыталась разобраться в своих чувствах и ощущениях в сложившейся ситуации. На Клинка дополнительно еще свалилась проблема взаимоотношений с Хаджриджой. Он еще не видел ее после бесцеремонной утренней побудки и понятия не имел, где она находится. Но он надеялся, что она не сожалеет о событиях предыдущей ночи.

Он посмотрел на остальных двух — Дама сидел откинувшись с закрытыми глазами, Крис изучал карту, расстеленную на столе. Клинок задумался, почему это утром над ним никто не подшучивал. Может быть, потому, что они не считают себя такими уж близкими ему людьми? Вряд ли. А может, потому, что понимали серьезность его чувств к ней?

А если она останется в Завике? В конце концов, это ее родной город. Клинка поразила мысль о том, чтобы тоже остаться здесь с ней. Он мог бы оказать помощь и на военном, и на медицинском поприще. Правда, это означало расстаться и с карьерой, и с пенсией. Но эти соображения его не отпугнули. Если бы он думал о таких вещах, разве пошел бы в САС?

Но он не может бросить просто так остальных, по крайней мере доедет с ними до Сплита. Они должны добраться туда вместе, и он проводит их домой. Уж это-то он обязан сделать.

— Как вы думаете добираться домой? — спросил он у Криса и Дамы.

— Вероятно, тем же путем, что и прибыли сюда, — сказал Крис. — Долгий переход, а затем... — Он пожал плечами. — До побережья мы можем добраться за несколько дней. Неприкосновенного запаса у нас вполне хватит.

— Добраться можем, — согласился Клинок, — но должен сказать, это путешествие меня не привлекает. Если только вы вдвоем не понесете меня в паланкине.

Дама с презрением открыл один глаз и закрыл снова.

— Да нет, это просто мысль вслух, — сказал Клинок. Он услыхал, как по лестнице кто-то поднимается наверх, и понадеялся, что это Хаджриджа.

Эго был Дохерти.

— Предлагаю всем собраться вокруг карты и высказать соображения по поводу предстоящего вечера, — сказал он, доставая ящик с рацией PRC 319.

— Я уже тут, — обиженно сказал Крис.

Дохерти усмехнулся.

— Ну извини. — Он забрал рацию и вышел на быстро темнеющую улицу. Недалеко обнаружилась открытая площадка. Он установил аппарат, навел две настроечные антенны в сторону западной части неба и отыскал необходимую частоту. PRC 319 могла работать и в разговорном режиме, но Дохерти, повинуясь инстинкту, решил воспользоваться радиоимпульсами.

— Тито вызывает Черчхилл, — отпечатал он и отправил послание. Почти мгновенно на экране высветились слова: «Черчхилл на приеме».

Дохерти принялся печатать одним пальцем.

— Группа Тито находится в Завике. Пауза.

Пострадавших нет. Пауза. Наш друг здесь. Пауза. Слухи неправомерны. Пауза. Город со вчерашнего дня под артиллерийским обстрелом. Пауза. Требуется вертолет для вывоза серьезно раненных девятерых детей. Пауза. Ответ ожидаем завтра в 7.00 по Гринвичу. Конец связи.

Он упаковал аппарат и с минуту посидел неподвижно, вглядываясь в темную линию холмов в дальнем конце долины. «Всего одно орудие, — подумал он. — Что ж, лучше одним меньше, чем одним больше».

15

Они, одиннадцать мужчин и одна женщина, вышли из города в начале десятого и гуськом двинулись по дороге, идущей из долины на запад. Присутствие Хаджриджи одобрялось не всеми — ее оценка, как бойца, ее товарищами в Сараеве для Рива и его людей была не более чем слухом, и Дохерти, хоть и с неохотой, засвидетельствовал ее компетентность. В конце концов, не хуже же она любого другого в непрофессиональной армии Рива, однако выражение лица Клинка было далеко не радостным.

Последний уже попытался отговорить ее и потерпел фиаско. «Если ты думаешь, что я все эти ночи лежала в постели в ожидании тебя, то ты с ума сошел», — высказала ему Хаджриджа. И теперь, шагая позади нее, Клинок утешал себя мыслью, что о постели и о нем она все-таки не забыла.

Ночному походу двенадцати человек предшествовала серьезная подготовка. Тот факт, что Рив и Крис составили случайно почти одинаковый план действий, может, и отражал общую для сасовцев выучку, но еще и указывал на ограниченность имеющихся в их распоряжении вариантов. На трехсотярдовые склоны напротив города можно было попасть двумя путями: одним очевидным, другим не очень. Но любому отряду атакующих прежде всего приходилось пересечь реку, а здесь выбор и совсем был невелик. После подрыва дорожных мостов близ города оставалась только одна точка, где отряд мог бы перебраться через ледяную воду, и если у сербов оставалось хоть немного здравого смысла, то наверняка они должны были направить свои приборы ночного видения прежде всего на это направление, особенно в первую ночь после начала обстрела.

В общем, обоими этими путями воспользоваться было нельзя. И два организатора порекомендовали четырехмильную прогулку вдоль долины к следующей переправе. Оттуда уже можно выбраться из долины и совершить затяжной обходной маневр с выходом в тыл сербам. Такой маршрут выглядел утомительным, однако и Рив, и Крис сочли, что только таким образом можно воспользоваться элементом внезапности.

К тому же при удаче можно было наткнуться и разрушить дорогу, построенную сербами для подтаскивания орудий наверх. В самом деле, какой смысл уничтожать одно орудие, если враг может подтянуть другое?

Путь был долгим, но не изобиловал событиями. По небу тащились небольшие облачка, а четвертушки месяца вполне хватало для освещения дороги из долины. Когда они выбрались на покатое плато, покрытое снегом, освещение здесь выглядело почти искусственным. С точки зрения Клинка, замыкающего колонну, цепочка черных силуэтов на фоне залитых лунным светом заснеженных холмов выглядела сценой, выхваченной из темноты вспышкой фотоаппарата.

Было почти три часа ночи, когда они оказались у дороги, построенной сербами. На карте Рива она выглядела пешеходной тропинкой, сербы же расширили ее и разровняли, спилив деревья и наведя деревянные переправы там, где в ямах стояла глубокая вода. Судя по отпечаткам колес машин, дорогой пользовались регулярно.

Когда отряд добрался до первого моста, Рив отправил двух своих людей впередсмотрящими. Остальные подождали, пока третий его человек не оснастит мост чехословацкой взрывчаткой «семтекс» — из арсенала в Ливно, на который сделал налет Рив, — и не приладит взрыватель с часовым механизмом. То же самое сделали и у второго моста, и у третьего — пугающей переправы через узкую расщелину. «Судя по тому, что Завик не имел большого военного значения, сербы уж слишком усердствовали, — подумал Дохерти. — Должно быть, кто-то здорово зол — возможно, Рив где-то слегка переборщил. Но просить прощения и искать примирения было поздно».

Один из впередсмотрящих вернулся с известием, что в сотне ярдов дальше, на горе, установлен сторожевой пост. Место выбрано правильно, сказал он: на той стороне моста, перекинутого через очередную расщелину, находятся двое часовых. Несомненно, их можно было бы обойти, но понадобится время, чтобы отыскать этот путь.

— Они там просто стоят? — спросил Рив.

— Нет, они сидят у жаровни, греют руки и рассуждают о том, какой ублюдок их командир.

— Можно к ним подобраться на расстояние точного выстрела? Они с оружием?

— Да и да, — сказал разведчик.

Рив повернулся к Дохерти, который слушал перевод Криса.

— Нам понадобятся ваши бесшумные МР5, — сказал он.

— С какой дистанции придется стрелять? — спросил Дохерти разведчика, а Крис перевел.

— Из укрытия. Ярдов с шестидесяти.

— Далековато, — сказал Дохерти, браня себя за то, что они прихватили лишь один оптический прицел. — Дама, — сказал он, — сможешь снять обоих, прежде чем второй поднимет тревогу?

— Почему бы и нет, — сказал тот. «Вот и еще двое», — подумал он.

Разведчик повел его вверх по расширяющейся тропинке, идущей диагонально по поросшему деревьями склону. Несколько минут спустя они подошли к первому разведчику, пригнувшись, продвинулись вперед и стали осматривать через заснеженное открытое пространство мост, и за ним — двух охранников у жаровни. «Какая нелепая картина, — подумал Дама, — два человека сидят ночью в горах у огня».

Он выпрямился, держась за стволом дерева, выдвинулся в сторону, прижимая винтовку к плечу и вглядываясь в телескопический прицел. Эго оружие было не столь удобно, как «экьюрэси Интернэшнл», но в данной ситуации все решала тишина. Он всмотрелся в лицо правого серба, освещенное оранжевым огнем и достаточно увеличенное, чтобы уверенно прицелиться.

Он перевел прицел влево и обнаружил второе лицо, смеющееся чему-то. Он перевел прицел снова, на первое лицо, отрабатывая необходимое быстрое перемещение прицела. На самом деле он находился слишком близко: если бы отступить ярдов на сто, было бы лучше. С другой стороны, с той дистанции прицельная дальность была бы уже на грани для данного оружия. К тому же ему совершенно не хотелось ползать по снегу.

Он еще раз повел винтовку справа налево и обратно. Навел перекрестье прицела на голову правого человека чуть выше уха. «Целься, не напрягаясь», — сказал он сам себе и на секунду ослабил хватку оружия.

Пора. Он нажал курок, плавно перевел прицел влево, отыскал следующую цель, опять нажал. Опустив оружие, невооруженным глазом посмотрел на картину, в которой мозг уже был уверен. Оба человека были мертвы.

Один из разведчиков уже торопливо пробирался по снегу назад, чтобы позвать остальных. Другой поспешил вперед, чтобы лично убедиться в результатах искусной стрельбы. Дама двинулся за ним, и они оба грели руки у жаровни, пока подходили остальные.

Как только и этот мост заминировали, они продолжили свое восхождение вновь под прикрытием леса. До вершины оставалось рукой подать, но выдвинутые вперед ярдов на пятьдесят разведчики других часовых пока не обнаружили. Зато они наткнулись на большую поляну непосредственно перед выступом вершины. На укрепленном фундаменте, сдвинувшись к краю, стояло то самое орудие, из которого обстреливался город, рядом расположился потрепанный грузовик, который, очевидно, и доставил орудие сюда. У другого края поляны, выстроившись в ряд, стояли три фургона, два погруженных во тьму, а третий слегка освещенный. Из последнего доносилась едва слышная музыка.

На большей части поляны снег был сметен, а в небольшом костровище еще дотлевали красные угольки. Рядом грудой лежала кухонная утварь и котелок, наполненный снегом, очевидно, заготовленный для завтрака артиллеристов.

— Что дальше? — спросил Дохерти, пока они с Ривом осматривали эту сцену из-за близстоящих деревьев.

— Мы не можем себе позволить брать пленных, — сказал Рив таким тоном, словно приготовился к спору.

Дохерти не собирался вступать в пререкания. Эти люди были виновны в том, что в Завике в импровизированном госпитале от боли плакали дети. И за скольких еще детей в прошлом или в будущим они должны понести ответственность, кто знает.

— Только давай обойдемся без шума, — сказал он. — На обратном пути могут встретиться другие, и лучше напасть на них врасплох, чем совершать еще один обходной маневр.

— Тогда закладываем взрывчатку под фургоны и орудие, — сказал Рив, словно художник, ставящий декорации на сцене.

— Пятнадцатиминутный запал под фургоны и плюс пару минут на орудие, — предложил Дохерти.

Рив и Дама, как два специалиста подрывного дела, приняли участие в закладке мин. Дама с осторожностью подобрался к слабо освещенному фургону, но два человека внутри спали, не обращая внимания на Тин Лиззи, звучащую в стереоколонках фургона. Даже снаружи, за плотно закрытыми дверцами, ощущался в холодном воздухе запах марихуаны.

Через десять минут минирование было закончено, и отряд из двенадцати человек двинулся обратной дорогой домой, вновь выдвинув вперед двух разведчиков.

Тропа круто уходила вниз меж деревьев, идти было легко, и, судя по протоптанности, последние дни ею регулярно пользовались. Через четырнадцать с половиной минут по часам Рива он остановил колонну, и они застыли в молчании, надеясь, что ничего непредвиденного не произойдет.

Первый разрыв грянул с задержкой лишь в две секунды, выпустив в небо позади них бело-желтый факел. Три почти одновременные вспышки нарисовали перед мысленным взором Дохерти взрывающиеся фургоны, и теперь он так же мысленно глядел через поляну на оставшееся невредимым орудие.

Второй взрыв прозвучал громче первого, но оказался не столь зрелищным. Мрачно улыбаясь, но сохраняя прежние предосторожности, двенадцать человек продолжили спуск. Через десять минут они вышли из-за стены деревьев, и перед ними внизу раскинулся залитый лунным светом город. Возможно, их успокоило это зрелище, а может быть, и то, что все прошло слишком гладко. Тем не менее они уже почти прошли сербскую наблюдательную платформу и только тут поняли, что это такое.

Она была вырыта на склоне горы, откуда сербам открывался панорамный вид на город и долину внизу, а радиосвязь позволяла корректировать огонь артиллеристов. Взрывы вверху разбудили двух находящихся на платформе наблюдателей, а тщетные попытки связаться с находящимися наверху заставили их засуетиться и занервничать. Что это? Может быть, обвал в горах наверху? А может быть, этот сумасшедший англичанин из города что-нибудь придумал?

Так они наблюдали и ждали несколько минут, пока в их поле зрения не появилась первая темная фигура. Один из сербов настолько удивился, что вскрикнул, вместо того чтобы стрелять. Второй оказался шустрее и открыл огонь, убив одного из людей Рита, ранив другого в плечо и устроив Клинку в волосах второй пробор. От шока лондонец осел в снег и распластался на спине.

И в тот же самый момент, похоже, весь отряд открыл ответный огонь, и уже вспоминая об этом событии впоследствии, Дохерти изумлялся, как никто не пострадал от огня своего же соседа. Наблюдательный пункт накрыла туча пуль, способная убить десятерых, не говоря уж об этих двоих. Зато наверняка не осталось ни одного живого серба дальше по тропинке.

У Клинка чертовски болел череп, но крови было немного, и он получил некую компенсацию в лице Хаджриджи, мгновенно оказавшейся рядом. Крис быстро оглядел его и раненого и нашел, что они в состоянии идти дальше. Отряд возобновил спуск. Двое несли тело убитого товарища. Рив и Дохерти шли, ожидая, что разведчики доложат о новых сербах впереди, но если там кто-нибудь и был, то давно уже убрался в сторону. За час до рассвета отряд форсировал реку ниже разрушенного моста и вернулся в город.

Раненых отвели в подземелье замка, где Нена дремала на одном из пустующих матрасов. Когда она вместе с Крисом наложила необходимые повязки, Дохерти отвел ее в сторону и сообщил, что сделал запрос относительно перевозки девятерых раненых детей.

— Почему девятерых? — поинтересовалась она.

— Эта цифра показалась мне убедительной. Правда, я все равно не верю, что они пойдут на это, но, если пойдут, кто нам помешает убедить их забрать столько, сколько ты сочтешь нужным?

— Да, насчет девятерых придумано неплохо, — сказала она, осматриваясь.

Дохерти отметил, как покраснели от усталости ее глаза. Надо думать, у него такие же.

— Если они не пойдут на это, дети могут умереть, — тихо сказала она.

Когда Дохерти возвращался в гостиницу, начинало светать. Сейчас большинство жителей города, наверное, уже сидят в подвалах, ожидая возобновления обстрела. Что ж, они от него избавлены, по крайней мере на тот срок, который уйдет у сербов на ремонт дороги, смену личного состава и поиск нового орудия. На это уйдет несколько недель, по его прикидкам. Л затем Рив вновь поднимется в горы и уничтожит новую огневую позицию.

«Чем еще отличается эта война, — подумал Дохерти, — так это отсутствием авиации». Должно быть, это была первая война в Европе со времен первой мировой, где авиация не играла решающей роли. Может быть, поэтому от всей ситуации здесь отдавало средневековьем.

Хотя все равно это обстоятельство не объясняло всех страданий.

Придя в гостиницу, он обнаружил, что все уже лежат в постелях, пытаясь хоть частично наверстать упущенное время сна. Дохерти заварил чаю и, усевшись, задумался о детях, задавая себе вопрос, что будут думать они о жизни отца, когда вырастут и поймут. «Особенно если поймут», — подумал он хмуро. Чем старше он становился, тем больше недоумевал. Это признак мудрости, сказал бы Лиэм Макколл.

Без пяти восемь он взял PRC 319, поднялся повыше на холм, чтобы приступить к приему. Точно в 8.00 по центральноевропейскому времени на крошечном экранчике высветились слова: «Черчхилл вызывает Тито». «Тито на приеме», — отпечатал Дохерти и стал ждать, весь превратившись в надежду.

«Группа Тито как можно быстрее возвращается на базу. Пауза. Необходимо прихватить и Друга. Пауза. Воздушная помощь невозможна. Связь заканчиваем».

— Ублюдки, — пробормотал Дохерти.

Он свернул рацию, отнес ее в гостиницу, а затем направился к замку сообщить Нене плохие новости. Она восприняла их более стоически, чем он ожидал, но потом он понял, что за месяцы работы в сараевском госпитале она уже привыкла к новостям такого рода. Вернувшись в гостиницу, он установил будильник на полдень и погрузился в сон усталого человека.

Почти мгновенно, как ему показалось, часы его разбудили. Солнце вовсю светило в лицо, и было слышно, как на улице разговаривают люди. Из окна он увидел, как неторопливо вдоль улицы прошли две женщины, словно обстрел дня предыдущего был лишь дурным сном.

Он отправился будить остальных, но их комнаты были уже пусты. Крис и Клинок сидели на первом этаже и попивали чаек в ожидании командира. Оба подчеркнуто посмотрели на часы, когда он появился.

Дохерти налил себе чашечку и подсел к ним.

— У меня плохие новости, — начал он.

— Мы знаем, босс, — сказал Клинок. — Нена нам уже сообщила. Но вот у Рива есть мысль.

— Звучит пугающе, — пробормотал Дохерти, и в этот момент на лестнице появился сам Рив, а за ним и Дама.

— Вроде бы все о’кей, — сказал Дама. — Правда, оба стекла в кабине выбиты, так что придется немного померзнуть...

— Что о’кей? — спросил Дохерти.

— Мы говорим о сигаретном грузовике, — пояснил Рив. — О том самом, на котором вы отвезете ребятишек в Сплит.

Дохерти посмотрел на Клинка, который со своей перевязанной головой походил на неудачливого пирата.

— Единственный способ, босс. Если мы не можем вывезти ребятишек по воздуху, то вывезем на грузовике. Всего-навсего.

«Что ж, мысль вполне здравая», — подумал Дохерти.

— И мы еще кое-что приготовили показать тебе, — сказал Рив.

Они все вышли на улицу.

Перед грузовиком стоял примитивного вида броневик, настолько устаревший, что, должно быть, он еще послужил корпусу Роммеля. Пушка у него, очевидно, исчезла уже давно, но в целом он выглядел настолько крепким, что пережил бы и падение в Ниагарский водопад. Но, что самое удивительное, несмотря на возраст, на борту этого белого автомобиля были выведены буквы ООН.

— Мы его уже покрасили в белый цвет для зимней маскировки, — добавил Рив, — а вот надпись совсем свежая.

Дохерти оглядел их.

— Постойте, дайте сообразить. Вы собираетесь использовать эту развалину для сопровождения грузовика с детьми до Сплита, всерьез рассчитывая по дороге миновать по крайней мере один КПП, не говоря уж о нескольких?

— Примерно так, — согласился Рив.

Дохерти покачал головой и улыбнулся.

— Симпатичная мысль.

— Мы так и знали, что тебе понравится, — сказал Клинок.

— И надо полагать, горючего в достатке?

— Вполне.

— И кто же собирается принять участие в этой увеселительной прогулке?

Ответил Рив.

— Восемь детей и двое взрослых — муж и жена, им уже за семьдесят. Потолок подвала рухнул на них вчера. С вами хочет поехать и Хаджриджа. Она полагает, что до Сараева из Сплита добраться легче.

—  А Нена?

— Она остается здесь, говорит, что уже ничем не может помочь пострадавшим, которых вы забираете, к тому же у вас есть на этот случай Крис и Клинок. В Завике она нужнее.

«Как нужнее она тебе и детям», — подумал Дохерти. Он обрадовался, что у этой пары появилась возможность попробовать начать все сначала.

— Когда мы едем? — спросил он.

— Так ведь ты же босс, — сказал Клинок.

«Ночью или днем?» — задумался Дохерти.

Ему уже смертельно надоела тьма.

— Завтра на рассвете, — решил он.

Вечером Дохерти навестил Нену в доме ее родителей. Она забежала сюда, чтобы урвать несколько часов сна, и выглядела теперь более похожей на ту женщину, которую он знал не один год и готовую даже рассмеяться. Неудивительно, что дети не отходили от своей матери, не давая возможности двум взрослым серьезно поговорить.

Но все-таки одну вещь Дохерти должен был сказать.

— Если ты решишься отправить детей отсюда, а сама не сможешь или не захочешь уезжать, — сказал он, — мы будем рады присмотреть за ними.

— Я даже помыслить не могу, как еще раз с ними расстаться, — сказала она, — но все равно спасибо тебе.

— Что же касается Рива, — сказал Дохерти, — ты ведь его знаешь лучше, чем я...

—Я думаю, что мы его знаем с разных сторон.

— Угу, может быть. Но я знаю, что он скучает по тебе, и это он мне сам сказал. Я хочу сказать... — Он пожал плечами. — Просто мне хотелось поделиться с тобой этой мыслью.

Она искренне улыбнулась ему.

— Посмотрим, — сказала она, и в этот момент ее сынишка протиснулся между ними и о чем-то затрещал без умолку.

Час спустя Дохерти и Рив, сидя в кафе «Рене», пили за здоровье друг друга.

— Разве Лондон не упомянул обо мне? — поинтересовался Рив.

— О, еще как упомянул. «Необходимо прихватить и Друга». Друг — это ты.

— А как, по их мнению, ты должен сделать это? Связать меня и принести, закинув на плечо?

— Да Бог их знает. Кого это волнует?

— И что ты собираешься им сказать?

Дохерти фыркнул.

— Что ты здесь нужнее, чем где бы то ни было. И что они могут пойти к такой-то матери.

Рив усмехнулся.

— Знаешь, вот уж не думал, что с возрастом ты начнешь проявлять неуважение к субординации. А ты, смотри-ка, управился и с этим. — Он поднял бокал. — За вашу поездку.

16

Солнце еще скрывалось за холмами, город глубоко спал, когда конвой начал пробираться по улицам Завика к дороге, бегущей по долине на запад. Впереди на «рено-пять» с тремя своими людьми ехал Рив, за ним на бронемашине Дохерти и Дама, а замыкал колонну грузовик. Вел его Клинок, а находящиеся в кузове Крис и Хаджриджа выполняли функции медсестер и отстреливающихся.

За прошедшие двадцать четыре часа число пассажиров уменьшилось. Старушка ночью померла, а, судя по состоянию ее мужа, он тоже собирался вслед за ней. Понадобилась вся сила убеждения Нены, чтобы он оказался в грузовике.

Один из детей тоже умер, еще двух забрали родители, не имевшие сил примириться с мыслью, что их дети исчезнут где-то за пределами долины. Из оставшихся шестерых четверо оказались сиротами после одного из сербских обстрелов, а еще двое были выходцами из больших семейств.

Через полмили после выезда из города конвой миновал внутреннее кольцо обороны Завика, проехав безлюдный КПП на дороге, тянущейся между крутой скалой и рекой. Часовые, как рассказал Рив, размещались над дорогой, вне пределов видимости. Поворотом ручки взрывателя они могли отправить половину этой скалы на голову непрошеного визитера.

Они продолжили путь по извилистой дороге вдоль долины, внимательно вглядываясь в каждое подозрительное место. Вчера еще Рив отправил разведчиков на гору, и те обнаружили там стервятников, кружащихся над обгорелыми фургонами, но не было и намека на то, что сербы внизу поняли, что произошло с их горным подразделением.

Подобное хроническое отсутствие согласованности в действиях между различными бандами нерегулярных войск давали Дохерти надежду на осуществление успешного прорыва. До тех пор, пока придется иметь дело с разрозненным врагом, остается шанс пробиться к побережью. Если же одна банда успеет связаться со второй, у той будет время приготовиться к теплому приему, и тогда прорыв представляется невозможным. Их попросту было мало для прорыва, да к тому же еще у них на попечении шестеро детей.

Конвой добрался до КПП, отмечавшем внешнюю линию обороны Завика. Дорога здесь была зажата между деревьями и рекой, и два спиленных ствола блокировали ее. С помощью веревок и блоков заграждение убиралось в сторону людьми, спрятавшимися в лесу. Дохерти вспомнил, что этот же прием Рив применял во время операций в джунглях в Брунее двадцать лет назад.

К этому времени солнечные лучи освещали уже склоны гор за рекой. До разведанного КПП сербов оставалось чуть более мили. Рив утверждал, что там, как правило, находились три или четыре человека, скучающих без дела. Да и кому взбредет в голову вторгаться из Завика на территорию, занятую сербами?

Конвой остановился за четверть мили от КПП, и пассажиры «рено» перебрались в бронемашину. Внутри ее было достаточно пространства — советские конструкторы обошлись без такой роскоши, как сиденья и оборудование, — но когда шесть человек разместились, стало тесновато. Дохерти вспомнил сцену в купе из «Ночи в опере» братьев Маркс и понадеялся, что, когда придет время для этого, они смогут проворно выбраться отсюда.

Бронемашина загрохотала по дороге с закрытым люком, и сидящий за рулем Дама вглядывался вперед через смотровую щель. Клинок, ведущий сзади грузовик, чуть притормозил, увеличивая дистанцию между автомобилями.

Выехав из-за крутого поворота, Дама увидел впереди в долине контрольно-пропускной пункт. Дорогу никто и не пытался блокировать, лишь два легковых автомобиля стояли между дорогой и расположенным рядом домом. И не было видно ни души.

Дама слегка увеличил скорость, отчего бронемашина на секунду яростно затряслась. «От такого грохота и мертвый проснется», — подумал он.

И сербы пробудились. Из легковушки полу-выполз, полувыпал человек с винтовкой в руках. Он застыл на минуту, таращась на странный белый объект, с дребезжанием продвигающийся к нему, а затем широко раскрыл рот, очевидно, для предупредительного крика. Хотя за грохотом бронемашины расслышать что-либо было попросту невозможно.

И в тот же самый момент, как по волшебству, из машин появились еще три человека. Двое вооружены автоматами Калашникова, один — пулеметом. Дама сообщил об этом толпящимся позади него людям. «Жаль, что у бронемашины нет орудия», — подумал Дама, притормаживая.

Четверо сербов разбежались веером, как налетчики в каком-нибудь вестерне, однако на лицах у них было написано скорее изумление, нежели враждебность. Дама мог себе представить, о чем они сейчас думают: вот, эти надоедливые ооновцы уезжают, а мы так и останемся в этих горах.

Бронемашина окончательно остановилась.

— До них десять ярдов, — сказал Дама. — Направление по целям: десять часов, одиннадцать часов, полдень и два часа. Человек на одиннадцати часах вооружен пулеметом.

— Готовы? — спросил Дохерти. — Внимание. Пошли!

В это же мгновение резко распахнулись обе боковые дверцы и люк. Дохерти выскочил из последнего, быстро прицелился в человека на одиннадцати часах и выстрелил из своего браунинга быстрее, чем тот даже успел поднять пулемет. Человек упал на спину, грохнув пулеметом о землю, но так и не выпуская оружие из безжизненных рук.

Не прошло и секунды, как и остальные трое были мертвы — это Рив и трое его людей выскочили в боковые дверцы и, не дав сербам времени опомниться от удивления, откатились в снег и открыли огонь.

Эхо от стрельбы, прокатившись, затихло в долине, и вновь все заглушил шум бегущей реки. Рив и его люди осмотрели дом, но, как и ожидалось, никого там не обнаружили. Клинок между тем по сигналу Дохерти подогнал грузовик.

— Дальше знаете, как ехать, да? — сказал Рив. — Когда доберетесь до перекрестка, сворачивайте налево, едете по этой дороге около двадцати миль и упираетесь в автостраду, ведущую к побережью. Как только выедете туда, ваши шансы попасть в еще одну заварушку значительно уменьшатся, особенно с такими прекрасными буквами на борту. И в Сплите окажетесь к обеду.

Дохерти протянул Риву руку и подумал, увидятся ли они еще.

— Удачи тебе, Рив, — сказал он.

— Поддерживаю, — сказал Клинок из кабины грузовика.

— И вам тоже. И поехали.

Дохерти забрался в бронемашину и кивнул Даме. Выпустив громадный шлейф дыма, автомобиль тронулся с места, грузовик за ним. В боковое зеркало Клинок видел, как Рив и его люди направились назад по долине, туда, где они оставили «рено». У дороги лежали в снегу уже всеми забытые четверо сербов.

Дорога тянулась по все сужающейся долине вверх, пока склоны не зажали ее со всех сторон. Наконец показался перекресток. Ведущая прямо дорога оказалась всего лишь грунтовкой, а по дороге, уходящей через реку, никуда нельзя было уехать из-за разрушенного моста. Их же маршрут проходил среди деревьев чередой крутых поворотов к продуваемому ветром плато.

Бронемашина, с трудом вскарабкавшись по крутому склону, вновь проявила интерес к жизни, и Дохерти удивился запасу ее прочности. Надев на голову вязаный шлем, он ехал, высунувшись из люка, терпя холодный воздух, чтобы в случае необходимости успеть заметить грозящую впереди опасность.

Первые несколько миль у него создали впечатление путешествия по Антарктике. Никаких признаков человеческого обитания; только дорога самим своим существованием убеждала, что некогда тут проходили люди. Если бы сейчас на этом залитом солнцем лугу появился медведь, он бы не выглядел здесь чужеродным.

Вскоре они спустились с безжизненных высот, и дорога запетляла вдоль лесистой долины. Вниз бронемашина бежала еще веселее, чем по ровному участку, и через несколько миль они набрали вполне приличную скорость. Дохерти уже всерьез начал воспринимать идею Рива об обеде в Сплите, когда случилось непредвиденное.

Оба автомобиля уже приближались к подножию крутого извилистого спуска, когда бронемашину вдруг так тряхнуло, что Дохерти чуть не вылетел из люка. КГ еще благодарил свою счастливую звезду, что не случилось ничего непоправимого, когда позади раздался сигнал автомобиля. Грузовик с трудом съехал на обочину и остановился.

Дохерти подошел к Клинку, который заглядывал под днище машины. С мрачным выражением лица лондонец выпрямился.

— Передняя ось накрылась, — сказал он. — Виноват, босс, слишком поздно увидел эту выбоину.

— Дама тоже прозевал ее, — сказал Дохерти, оглядываясь вокруг. Дорога в оба конца поднималась вверх, в холмы, а по бокам виднелись лишь лесистые склоны. Поднялся ветер, и по сравнению с той минутой, что они выезжали из Завика, стало значительно холоднее. «И что же теперь прикажете делать?» — подумал он.

Из кузова грузовика выбрался хмурый Крис.

— Один из ребятишек ударился головой как раз тем местом, куда был ранен, —доложил он. — Состояние плохое.

Клинок отправился посмотреть, оставив остальных сасовцев на дороге.

— Какие будут предложения? — спросил Дохерти.

— В бронемашине все не поместимся? — спросил Крис.

— Нет, если только ты не собираешься идти на рекорд по количеству размещения людей в бронемашине. Можно хотя бы всех пациентов туда запихать, но им будет так неудобно, что они и шести миль не выдержат. А нам придется сидеть сверху.

— Мы можем проехать на бронемашине и поискать другой автомобиль, — предложил Дама.

— Как далеко мы от автострады? — спросил Крис.

— Последний раз, когда я смотрел, было около девяти миль, — сказал Дохерти, вынимая из кармана и разворачивая карту. — Да, где-то вот здесь мы находимся — от семи до девяти миль.

— Босс, я думаю, кому-то надо прогуляться пешочком, — сказал Крис. — Температура резко падает. Я и так переживал, не замерзнем ли мы в кузове грузовика, а тут еще этот ветер... Я думаю, детишки должны перебраться в бронемашину, где сравнительно теплее.

Дохерти подул на ладони и прижал их к носу.

— О’кей, — сказал он наконец. — Лучшего и я ничего не могу придумать. А вы? — спросил он Клинка и Хаджриджу, только что подошедших к ним.

У них тоже не было лучших соображений, и в течение последующих пятнадцати минут Хаджриджа и четыре сасовца перенесли раненых из одного автомобиля в другой. При этом Крис принимал детишек внутри бронемашины и для каждого находил утешительное слово. Старик, увидав, как там тесно, решительно отказался переходить в бронемашину. От Хаджриджи потребовались почти нечеловеческие усилия, чтобы устроить его хотя бы в кабине грузовика, выбитые стекла которой плохо спасали от холода.

— Значит, так, ждете здесь три часа, ну, плюс еще двадцать минут, а затем возвращаетесь назад, — наказал Дохерти остающимся.

Он и Дама двинулись по дороге, держа дистанцию между собою в десять ярдов и сжимая в руках МР5.

Когда они ушли, Клинок и Хаджриджа заняли позиции каждый в ста ярдах от застывших автомобилей. Они понятия не имели, насколько интенсивное здесь движение, однако же, кто бы ни проехал, он обязательно увидит и грузовик, и бронемашину. Наверное, вообще бы стоило убрать бронемашину с дороги и спрятать за деревьями, но не хотелось тревожить детей излишней тряской.

Крис остался с пациентами, чтобы присматривать за ними, и столкнулся с трудностями. Внутри для него просто не было места, а уходить не хотелось, бросая детей в темноте, пусть и в тепле. Он пошел на компромисс, открыв люк и разговаривая с ними через него.

В основном говорить приходилось ему. Детишки страдали от боли и не могли надолго сосредоточиться. Но что поражало Криса, так это их стойкость. Хотя старшему не было и десяти лет, никто не хныкал и почти никто не плакал. Рассказывая какую-то забавную историю, он видел, как дети через силу улыбаются, словно подбадривая его.

Глядя вниз, на поднятые к нему лица и сияющие из полумрака брюха бронемашины глаза, он подумал, что каждый солдат должен бы увидеть это зрелище.

Сердце у него разрывалось.

Время приближалось к полудню, Дохерти и Дама продолжали мерить мили. Дорога резко нырнула на юг, в долину, прижимаясь к реке, и в отдалении на невысоких склонах завиднелись дома. Несколько раз Дохерти показалось, что он видит передвижение каких-то фигур, но на дороге впереди так никто и не появлялся, и к ним не направлялось ни одного автомобиля.

Часа через полтора ходьбы они увидели деревушку, теснящуюся к дороге, и Дохерти счел благоразумным обойти ее стороной. Добавочный крюк по лесистым склонам отнял еще час, и только около одиннадцати показалась цель их путешествия. С очередной вершины холма можно было разглядеть кучку домов, толпящихся в том месте, где путь сасовцев пересекался с автострадой на Сплит.

В одном из домов находился гараж, а в остальных — помещения придорожного ресторана. Может быть, он даже работал, поскольку рядом стояли два грузовика. В бинокль Дохерти разглядел, что кабины пусты. В окнах зданий не было видно ни света, ни других признаков жизни. Эго радовало. А вот огорчало то, что для подхода к этому месту придется минут десять бежать по открытому пространству. Двое сасовцев лежали в снегу и оценивали ситуацию. Еще один грузовик показался на автостраде, миновал перекресток и удалился в сторону побережья. В дверях предполагаемого ресторана появился человек, огляделся и скрылся внутри.

— Можно, конечно, дожидаться темноты, босс, — задумчиво сказал Дама, — но грузовики могут к тому времени уехать.

— Да и не будут остальные нас ждать целый день, — сказал Дохерти. — Так что, боюсь, выбор у нас небогат.

Дама улыбнулся.

— Тогда вперед, босс.

— Угу, только лучше по дороге. Пусть мы будем двумя одинокими солдатиками, идущими домой.

— Жаль, что мы не знаем ни одной из тех сербских песен, о которых рассказывал твой друг Рив.

— Постараемся выглядеть максимально естественно, чтобы не переполошить округу.

Они выбрались на дорогу и двинулись к перекрестку. По обеим сторонам тянулись поля, по берегам извилистой речушки стояли обнаженные деревья. Большая черная птица снялась с ветки и кругами стала подниматься в небо, громко каркая.

Послышался усиливающийся шум от приближающегося автомобиля, и вскоре он показался справа. Тоже большой грузовик с прицепом, и, как его предшественник, он тоже миновал перекресток, не останавливаясь у ресторана. «Похоже, здесь нет КПП, — подумал Дохерти, — так что нет и причин солдатам располагаться тут».

Они перешли речушку по каменному мосту и сошли с дороги, подходя к зданиям, обращенным фасадом к автостраде, сзади. Здесь стояли сравнительно новые строения, длинные и без окон. «Какие-то сельскохозяйственные постройки», — решил Дохерти. Он остановился в конце второй такой постройки, присел на корточки и осторожно выглянул из-за угла. Как он и ожи-пал, ресторан отсюда хорошо просматривался. Ни названия, ни какой-нибудь эмблемы видно не было, лишь у двойных входных дверей мотался флажок с надписью «Кока-кола». Грузовики стояли борт о борт, почти параллельно дороге, на расстоянии ярдов пяти от дверей.

Дохерти махнул Даме, приглашая следовать за собой, и быстро пересек открытое пространство. Следующий дом походил на чье-то жилище, но, как и во многих виденных ими боснийских домах, он не подавал никаких признаков жизни. Они пробрались по нетронутому снегу, проскользнули в расшатанную калитку и добрались до следующего участка открытого пространства. Вновь Дохерти выглянул из-за угла. На этот раз в поле зрения появился заброшенный гараж — две устаревшие бензоколонки покрывали шапки снега.

Осторожно миновав следующий открытый участок между двумя домами, они осмотрели автостраду в обоих направлениях. Как Дохерти и надеялся, двери и окна ресторана закрывали грузовики.

Сасовцы рывком пересекли автостраду, при этом Дохерти следил за тем, что делается слева, а Дама — справа. Никто не показался. «Еще одно призрачное местечко, — подумал Дохерти. — И пусть бы оно таким и оставалось».

Они оказались в пространстве между кабинами грузовиков. Пока Дама стоял на страже, Дохерти поднялся на подножку первого грузовика и посмотрел, нет ли в кабине ключа зажигания. Там его не оказалось, зато таковой присутствовал во второй кабине. Дохерти снял перчатку и потрогал капот. Тот был слегка теплый.

— Осмотри вот этот, — шепнул он Даме и двинулся вдоль грузовиков к задним бортам. Там он присел на корточки, чтобы держать под наблюдением нижнюю половину ресторанных дверей.

Позади Дама влез в кабину и открыл замок капота. Тот освободился с резким щелчком. Дама посидел несколько секунд, навострив уши, не среагирует ли кто на этот звук, а затем выбрался из кабины. Прислонив МР5 к колесу, он открыл крышку капота. Двигатель на ощупь был горячим. Дама медленно и мягко опустил крышку. И в это время из боковой двери ресторана вышли мужчины.

Все произошло очень быстро.

Один из них тут же что-то призывно закричал. Дама оценил позицию и отказался от мысли тянуться за МР5. Должно быть, один из сербов был телепатом, потому что, как только Дама бросил взгляд на свое оружие, тот вскинул АК-47 на изготовку, при этом что-то вопя. Дама уже вытащил «браунинг» из кобуры на бедре.

Двое выстрелили одновременно. Пуля Дамы угодила человеку в грудь, а автоматная очередь прошила Даму поперек туловища.

Дама уже падал, когда второй серб открыл огонь.

Около пяти секунд прошло с первого выстрела, а Дохерти пробрался лишь на несколько ярдов в коридоре между грузовиками. Он увидел, как упал Дама, и сам бросился на землю. Из-под грузовика были видны шесть ног, и он открыл по ним огонь из МР5.

Крик боли указал, что он попал по крайней мере в одного из них, но Дохерти уже закатился под ближайший к ресторану грузовик, убираясь из пространства между машинами. В поле зрения показались сербы: двое залегли, один стоял. На Дохерти устремились шесть глаз, и он вновь открыл огонь из бесшумного МР5 — стоявший упал на первых двух.

Дохерти опять перекатился, на этот раз к небольшому сугробу у стены ресторана, пули вокруг не свистели. Вскочив на ноги, он услыхал какие-то звуки у себя за спиной. Мгновенно развернув МР5, он увидел, как открывается дверь и из нее выходит ребенок. Палец удержался на курке.

Чей-то голос что-то спросил на незнакомом языке. Женский голос.

Дохерти проскочил в дверь, мальчик отступил перед ним в сторону. Внутри, оцепенев от страха, у груды сваленных столов и стульев застыла блондинка. Внезапно она завопила, но от злости или от страха, Дохерти разобрать не мог. Проскочив мимо нее, он нашел ту самую боковую дверь, которую они с Дамой прозевали. Снаружи валялись мертвые сербы. «Что за идиотизм так разукрашивать себя татуировками, — подумал Дохерти. — Солидарность так и не спасла этих сербов».

Он осмотрел автостраду, но ничего не увидел. Дама еще дышал, но с трудом, и, как понимал Дохерти, долго тот не протянет. Даже если не задето сердце, легкие разорваны в клочья.

Он затащил Даму в кабину, усадил его там и пристегнул ремнем безопасности. Затем, взяв МР5, прошил задние колеса второго грузовика.

Когда он забрался в кабину, на мгновение Дама открыл глаза, и губы его искривились в слабой улыбке. Затем глаза вновь закрылись. Дохерти дотронулся до сонной артерии. Дама был мертв.

Выжав сцепление, Дохерти увидел, как рывком открылась дверь ресторана, и за порог выскочил тот самый паренек. Он прощально махал рукой.

Мрачно стиснув зубы, Дохерти рванул грузовик с места и понесся со всей скоростью, которую позволяла развить эта коварная дорога. Даму, конечно, не вернешь, но Дохерти не переставая упрекал себя. Как он мог проглядеть ту боковую дверь?

«Сосредоточься на работе, — сказал он себе. — Потом разберешься с обвинениями».

Выбора у него не было, приходилось проезжать через ту деревню, которую они недавно обошли. Он пролетел сквозь нее быстрее, чем стоило бы по такой дороге, но никто не показался на обочине с поднятой рукой, не свистнула вслед ни одна пуля. Деревня жила своей жизнью, и он разглядел нескольких человек, провожающих грузовик безучастными взглядами.

Не прошло и двадцати минут, как он уже подъезжал к тому месту, где оставались бронемашина и грузовик. Приближаясь, он дважды мигнул фарами, и из-за дерева материализовался Клинок с улыбкой на лице.

— Хэйя, босс, — сказал он и только туг увидел Даму. — О черт, — пробормотал он, прикрывая на мгновение глаза.

— Угу, — согласился Дохерти. — И давай-ка сматываться из этой гребаной страны.

Клинок вскочил на подножку, и грузовик  проехал последнюю сотню ярдов.

Крис соскочил с бронемашины и пошел им навстречу.

— Вот и пробил час Дамы, — тихо сказал Клинок, соскакивая на землю.

Крис застыл на ходу, открыл рот, чтобы что-то сказать, и туг увидел своего друга, обмякшего на сиденье. Дохерти уже закрыл ему глаза, и теперь Дама выглядел странно умиротворенным, словно отыскал ответ на все свои вопросы.

— Скорбеть по нему будем позже, — раздался над ухом Криса голос Дохерти.

Крис кивнул.

— Прощай, дружище, — сказал он покойнику и отвернулся.

— Клинок, иди приведи Хаджриджу, — приказал Дохерти. — Как там дети? — спросил он у Криса.

— Хорошо, как и ожидалось. Даже лучше на самом деле.

— Тогда давай их перемещать. — Подойдя к заднему борту кузова грузовика, он вдруг понял, что и понятия не имеет о том, что находится внутри. Откинув борт, он обнаружил там кучу машинок для китайского бильярда.

— Господь всемогущий, — пробормотал Дохерти. Из всего того, что он увидел здесь со дня приземления в Сплите, это зрелище поразило его большего всего. Посреди средневековой войны кто-то разъезжает по стране — очевидно, по таким вот ресторанам, где только что довелось побывать, — и скупает или просто ворует машинки для китайского бильярда.

Внезапно его охватил гнев. Забравшись в кузов, он принялся развязывать веревки, которыми крепились машинки. Затем на землю полетела с грохотом одна, за ней другая. Вскоре у заднего борта на дороге образовалась куча, так что ему даже пришлось подать грузовик вперед.

Дохерти несколько секунд посидел в кабине, давая гневу остыть.

— С тобой все в порядке, босс? — через открытое окно спросил Клинок.

— Угу, — ответил Дохерти. «Увидеть бы Исабель, — подумал он. — Вот сейчас, в эту самую минуту».

Но это было невозможно, и он выбрался из кабины и стал помогать переносить детей из бронемашины в их новое временное убежище.

— А что будем делать с Дамой? — спросил Крис, когда они закончили эту работу.

— Поместим его в спальный мешок и положим вместе с детьми, — решил Дохерти. Он задумался, стоит ли дальше тащить с собой бронемашину. Ей требовалось два человека — штурман и водитель, а Крис и Клинок нужны ему были в кузове, при детях. Когда принялись обсуждать этот вопрос, Хаджриджа сказала, что она бы хотела повести бронемашину, вот только ей еще ничего до этого не доводилось водить, даже легковую машину...

К тому же эти нелепые буквы «ООН» могли только навредить. Любой, даже с единственной извилиной, не обманулся бы дольше чем на несколько секунд, а настоящие ооновцы могли счесть, что эта бронемашина приближается к ним с дурными намерениями.

Он решил оставить бронемашину вместе с грудой машинок для китайского бильярда. В кабине сломавшегося грузовика оставили и старика, который уснул там и умер во сне.

Клинок сел за руль, рядом с ним на сиденье устроились Хаджриджа и Дохерти, Крис забрался в кузов, и они снова тронулись в путь. Наступил поддень, ветер стих, и тяжелые массы медленно ползущих облаков скрыли солнце.

У перекрестка они оказались через час после визита туда Дохерти. Когда грузовик свернул на автостраду, все приготовили оружие, но среди строений никто не появился. Четверо покойников так и лежали на прежнем месте, а следов женщины или ребенка не было видно.

Дорога вскоре начала карабкаться вверх по огромному плато тонкой полоской между снежным морем и свинцовым небом. Навстречу попались два грузовика, прогрохотавших мимо, их водители смотрели строго вперед, опасаясь вступать в контакт даже взглядами.

Через час с лишним дорога, петляя, пошла вниз, к Ливно, и тут им попался первый контрольно-пропускной пункт, на котором распоряжались хорваты в форме регулярных воинских частей. Старший офицер проверил их ооновские документы, посмотрел на береты и принялся было обсуждать факт присутствия Хаджриджи, но, увидев детей в кузове, просветлел лицом и разрешил проезжать.

— Пока все хорошо, — сказал Клинок. — И мы уже на хорватской территории, не так ли?

— Похоже на то, — согласился Дохерти. Если бы не одна ошибка, они бы все теперь были живы.

Им оставалось одолеть еще один горный кряж, и дорога равномерно пошла вверх, оставляя внизу и слева огромное озеро. Характер пейзажа тоже стал меняться — даже под снегом эта земля казалась более бесплодной, с несколькими скрюченными деревцами и россыпями торчащих из-под снежного покрова заостренных камней.

— Это Герцеговина, — сообщила им Хадж-риджа. — И тут ничего нет, — добавила она. — Даже воды нет в этих скалах, понимаете?

«Известняковые земли, — понял Дохерти. — Места, где реки бегут под землей, а люди живут только по причинам, понятным им одним».

Вдалеке высоко в воздухе кружилась большая птица. Он лениво подумал, что за вид. Крис, наверное, знает. На секунду ему даже захотелось остановить грузовик и позволить Крису определить птицу. «Ты начинаешь впадать в старческий маразм», — сказал он сам себе. Вот и еще одна причина, по которой данная миссия станет последней в его солдатской карьере.

— Босс, — позвал Клинок, прерывая размышления КГ.

Дохерти сосредоточился на двух легковых машинах, блокирующих дорогу в сотне ярдов впереди. Дорога бежала над долиной, и по бокам склоны устремлялись либо вверх, в небеса, либо вниз, в бездну. На единственном здесь плоском кусочке придорожного пространства стояло деревянное строение — то ли охотничья сторожка, то ли придорожное кафе. Над крышей развевался красно-белый флаг хорватов. У дверей строения стоял фургон, залатанный бесчисленными и уродливыми металлическими заплатами, словно над ним трудилась бригада душевнобольных сварщиков.

«Что тут люди могут делать? — подумал Дохерти. И сам себе ответил: — Вряд ли что-нибудь хорошее».

Он повернулся и три раза постучал в переборку, давая Крису сигнал опасности.

Клинок, притормаживая грузовик, оглядел два автомобиля, блокирующих дорогу. Их можно было бы на скорости разбросать в стороны, но при этом могли пострадать дети.

— Остановись, не доезжая двадцати ярдов, — сказал ему Дохерти, когда из строения показалась первая фигура. Подобно тем парням, которых они видели в Сплите, этот тоже был одет во все черное, от полированных башмаков до кожаной кепки с козырьком. Вооружен он был автоматом «узи», как и трое других, появившихся вслед за ним из дверей.

«Опять четверо», — подумал Дохерти. В этой стране все ублюдки собирались по четверо. Он расстегнул анорак, проверил, легко ли вынимается «браунинг» из наплечной кобуры, и сошел на дорогу.

— Организация Объединенных Наций, — сказал главарь хорватов, произнося слова так, словно только что выучил их. У него были короткие темные волосы и красивое, чисто выбритое лицо. Только пожелтевшие зубы не позволили бы ему сняться в каком-нибудь фильме о нацистах.

Дохерти передал ему ооновские и хорватские документы и оглядел троицу, стоящую позади главаря. «Что ж, по крайней мере для кражи чего-нибудь у них хватило бы мозгов», — решил он. Один из них слушал плейер, закрепленный на поясе.

— Я говорю по-английски, — сказал главарь, глядя на Дохерти.

— Вот и хорошо, — отозвался КГ. — И что же ты хочешь? Диплом за это?

— Что в кузове? — спросил главарь.

— Больные дети.

— Я посмотрю, — сказал главарь и двинулся вдоль грузовика, на секунду замешкав, увидев в кабине Хаджриджу. Клинок через стекло улыбнулся ему.

Дохерти окликнул Криса и откинул задний борт. Хорват оглядел импровизированную «скорую помощь».

— Откуда дети? — спросил он.

— Из многих мест, — сказал Дохерти. Глазами он показал Крису, чтобы тот слез к нему на дорогу.

Хорват вернулся назад вдоль другого борта грузовика и уставился на Хаджриджу. Остальные трос в черном тоже подошли поближе, небрежно держа в руках свои «узи».

— А вот женщина не принадлежит к ООН, — сказал главарь.

— Она...

— Дети — мусульмане, — сказал главарь. — Но вы можете проезжать. Только женщину оставьте. — Он улыбнулся Клинку, который улыбнулся в ответ.

Последовало несколько секунд тишины.

— Я же сказал оставить женщину, мать вашу!

Клинок увидел сигнал Дохерти, высунул в окно «браунинг» и выстрелил человеку в лоб.

Дохерти и Крис в тот же момент выхватили «браунинги», мгновенно вспоминая тренировки в «Доме смерти» и прицеливаясь в замешкавшуюся троицу. Только один «узи» успел выстрелить, отправив короткую очередь в небо, а его владелец распластался на земле.

Парень с плейером запутался в проводах, срывая с пояса проигрыватель вместе с «узи». В наступившей тишине эхом отозвался последний звук от падения плейера на дорогу.

Дохерти огляделся. В кабине Клинок обнимал Хаджриджу. Крис исчез, очевидно, отправился посмотреть, все ли в порядке у детей. Еще четверо покойников лежали на дороге.

Он подошел и начал оттаскивать трупы прочь. На глаза попался плейер, он поднял его. Надписи на кассете были английские. Альбом «Ковбои ада» какой-то группы «Пантера», о которой он никогда не слыхал. Одна песня называлась «Сумасшедшие каникулы», другая — «Кровавое послание».

Он посмотрел на одетых в черное четверых хорватов, больше переживавших о своей одежде, чем об уме и сердце. Если заглянуть в строение, то наверняка найдешь там какой-нибудь наркотик, немецкое пиво или пепси и несколько крутых порножурналов. Ребятам для их шикарной жизни не хватало лишь игрушки в виде женщины, и они погибли, пытаясь раздобыть ее.

Дохерти оглядел горы, весь этот чужой ландшафт. Хотелось верить, что эта зарубежная война является каким-то анахронизмом, но где-то глубоко внутри себя он понимал, что это не так. Эта война отражала сущность того, до чего докатился мир.

Он устало забрался обратно в кабину и кивнул Клинку, что можно продолжать путь к морю.

Эпилог

В Сплит они прибыли рано вечером, солнце висело низко над морем, как на открытке с пейзажем. Детей отвезли в городской госпиталь, и, как выяснилось, у них у всех были хорошие шансы окончательно выздороветь. А что с ними будет дальше, оставалось только гадать. «Если здесь не пристроятся, — подумал Дохерти, — то станут беженцами, ищущими пристанище в неохотно принимающей их Европе».

Сасовцам тридцать шесть часов пришлось ждать рейса домой. После изматывающего транзита через Германию они в начале десятого утра прибыли на базу Королевских ВВС в Бриз-Нортоне. Когда они шли по бетонной полосе, с хмурого неба падал дождь.

Их встречал Барни Дэвис вместе с представителем министерства обороны, человеком в гражданском костюме по имени Лавинггон. Усталые бойцы еще не успели сообразить что к чему, как оказались загнанными в небольшой кабинет. Там их уже ждал поднос с чашками и кофейник.

Дохерти бросил снаряжение на пол.

— Мне надо позвонить жене, — сказал он и направился к двери.

— Я бы попросил вас сделать это позже, — холодно сказал представитель министерства обороны.

Дохерти остановился, обернулся и уставился на него.

— Ей уже сообщили, что с вами все в порядке, — сказал Лавинггон.

— Я хочу слышать ее голос, — спокойно сказал Дохерти и вышел из кабинета.

Лавинггон задумчиво проводил его взглядом и сосредоточил свое внимание на Хаджридже. Явно удовлетворившись тем, что она не боец САС, он спросил остальных, кто она и что тут делает.

— Она просто приехала посмотреть, в самом ли деле в Англии так много мерзавцев, подобных вам, — сообщил ему Клинок, а Барни Дэвис тут же всем предложил кофе.

В вестибюле здания Дохерти вслушивался в гудки.

— Алло? — спросил голос со знакомой хрипотцой.

— Исабель, — сказал он.

— Джеми, — отозвалась она, вспоминая свои ощущения от звонка Барни Дэвиса два дня назад. Тогда она просто сказала «большое спасибо» и чуть не повалилась на пол от облегчения. — Где ты? — теперь спросила она голосом таким счастливым, что ему захотелось запеть.

— В Бриз-Нортоне. Вечером буду дома. Так или иначе.

— Я дождаться не могу, — сказала она.

Несколько минут спустя он возвращался в кабинет, размышляя на ходу, стоит ли быть немного повежливее. «Вероятно, — подумал он, — те, кто заботится об этом, делают себе карьеры».

Он обнаружил, что остальные пьют кофе в напряженной тишине. Налив себе чашку, он сел напротив Лавингтона.

— Теперь можно продолжить, — сказал Дохерти.

— Очень хорошо, — натянуто сказал представитель министерства обороны. — Но это, разумеется, предварительный разговор. И, во-первых: где Джон Рив? Приказ был ясен — вернуть его домой.

— А он не захотел ехать, — сказал Дохерти. — И мы не могли забрать его против его желания, даже если бы и понимали, что это требование диктуется чьими-то самыми лучшими намерениями. В чем я не уверен.

Лавингтон подчеркнуто напомнил, что им платят за службу королеве, а не за проведение собственной политики. Дохерти сообщил ему, что они в САС привыкли считать так, что лучшее решение принимает только тот боец, который находится непосредственно в центре ситуации.

— А Джон Рив заботится о своих детях, — добавил он, — как и положено любому другому отцу.

— Если вы выбрались оттуда с полным грузовиком детей, — не сдавался Лавингтон, — значит, и он мог бы.

— Но ему еще надо заботиться о жене и ее родителях...

— И о «частной» армии, которую он возглавляет.

— Ничего подобного, — солгал Дохерти.

— Вначале он действительно давал им кое-какие советы, но не более. А я могу добавить, что мы не все выбрались с детьми. Один из моих людей находится до сих пор в самолете, в гробу.

Лавингтон посмотрел на него. Он понимает, что они все устали, заявил он. Разговор придется отложить. Сообщив, что завтра он позвонит Барни Дэвису, представитель министерства обороны удалился.

— Это он отправлял нас? — с отвращением спросил Клинок.

— Нет, отправлял вас я, — ответил Дэвис. — А его хозяева отправили то послание, что вы получили в Завике. Я очень сожалею, но министерство обороны и политики были настроены непреклонно, и я ничего не мог поделать. — Он холодно улыбнулся. — Я так понимаю, что вы будете игнорировать расспросы о Риве, пока он на самом деле не сыграет в ящик.

— Да он самый здравомыслящий человек во всей Боснии, — сказал Дохерти, — хотя само по себе это ни о чем не говорит.

— И он руководит успешно сражающейся маленькой армией? — спросил Дэвис.

Дохерти усмехнулся.

— А ты как думал?

Три дня спустя Дохерти вернулся в Херефорд, чтобы присутствовать на заупокойной службе по капралу Дамьену Робсону. Присутствовали многие из тех, с кем довелось служить вместе, включая Криса и Клинка. Из Гонконга прилетел и Джосс Винвуд, выводивший группу из Колумбии четыре года назад.

Из Сазерленда приехали многочисленные родственники, и после службы Дохерти и Барни Дэвис провели их с экскурсией по казармам Стирлинг-Лайнз. Большинство из них обозревали окружающее широко раскрытыми от изумления глазами, словно не веря, что их родственник жил и служил здесь последние семь лет. Из разговоров с ними Дохерти понял, что для них Дама, хоть и любимый всеми, представлял еще более таинственную фигуру, чем для товарищей по САС.

На следующий день после службы Крис Мартинсон уехал в Черные горы. С собой у него были бинокль и книга, но в этот день сердце у него не лежало к наблюдениям. Даже появление кречета вызвало лишь короткую вспышку радости.

Всю последнюю неделю он провел в размышлениях, пытаясь понять смысл своей жизни в настоящем и будущем. Гибель Дамы не потрясла его — что ж удивляться гибели солдата? — но кое-что из увиденного в Боснии продолжало стоять перед глазами. Начиная с госпиталя в Сараеве и кончая лицами детей, которых они вывезли из Завика и оставили в полной безопасности в Сплите.

Ему уже перевалило за тридцать, и он был почти убежден в том, что пришла пора менять образ жизни. Практикуясь во многих странах «третьего мира», он достаточно овладел искусством медицины и продолжал совершенствоваться.

Крис не знал как и почему, но пребывание в Боснии нарушило его душевное равновесие. Вспоминая о тех днях, он чувствовал себя более удовлетворенным тем, что помогал детям, а не тем, что убивал дурных людей. Он не хотел прятаться от этого мира. Более того, он хотел жить в нем.

Он посмотрел вверх, на стремительно несущиеся по валлийскому небу серые тучи, и подумал о жизни птиц в Индии. Или Африке. Или в любом другом месте, где он мог оказаться полезным.

У Клинка тоже было ощущение, что жизнь его дошла до перекрестка, и на этот раз до счастливого. Он все никак не мог поверить, что Хаджриджа приехала с ним в Англию и что в последовавшие затем дни они могли быть так счастливы.

Он понимал, что всему этому он обязан долгому ожиданию в Сплите. Если бы она там не читала английские газеты и не приходила в ярость по поводу написанного в них о войне в ее родной стране, она бы с ним не поехала.

— Почему бы тебе в таком случае не вернуться к журналистике? — предложил Дохерти.

—  Поехали с нами в Англию, и пиши там себе и печатай правду об этом.

Может быть, ей действительно нужен был предлог, но, как бы там ни было, она поехала, и они устроили нечто вроде четырехдневного медового месяца в гостинице Херефорда, выходя из номера только затем, чтобы поесть, выпить и прогуляться, а потом заниматься по возвращении любовью, болтать и снова заниматься любовью.

Клинок еще никогда не чувствовал себя таким счастливым, и единственным облачком, омрачавшим его счастье, было легкое, но неотвязное чувство вины. «Неужели хорошее, — спрашивал он сам себя, — может произрастать из плохого?»

Примерно через неделю после этого Дэвид Оуэн и Сайрус Вэнс выступили с планом установления мира в Боснии, который подразумевал разделение этой страны на десять полуавтономных, основанных на этническом признаке округов. Центральное же правительство, оставаясь в наличии, тем не менее не должно было обладать серьезной реальной властью в этих округах.

Джон и Нена Рив услыхали эту новость, сидя за кухонным столом у радиоприемника.

— Может быть, это означает мир, — сказал Рив.

Нена не согласилась, но вслух не высказалась. Когда дело касалось политики, Рив всегда проявлял просто детскую наивность.

Они жили в доме ее родителей, но, несмотря на родительское неодобрение, спали порознь. Постепенно она рассказала всю историю о том, что с ней произошло, причем скорее для того, чтобы выговориться самой, чем дать послушать ему.

Рив все понял и не стал обвинять ее в том, что она не сопротивлялась; он вообще ни в чем не походил на мусульманского мужчину. Наверное, она должна была бы быть благодарной ему за это, но именно такой реакции она и ожидала, если не большего.

Он же на самом деле не знал, как реагировать. Он нуждался в помощи, но не ведал, чем помочь себе, а ей только этого и надо было. «Он остался ребенком не только в политике», — вынуждена была признать она.

Нена посмотрела на него через стол, и он усмехнулся ей. «Ребенок, который спасает город», — подумала она.

«Солдатом быть непросто еще и потому, — думал Дохерти, — что своих товарищей ты считаешь самыми лучшими людьми, а в остальных людях видишь только плохое. И у тебя вырабатывается искаженный взгляд на человечество».

Оглядывая острова и возвышенности, контурами выступающие на фоне встающего солнца, он размышлял, вернет ли человечество себе общее ощущение красоты этого мира.

Вся семья возвращалась домой после затянувшегося уик-энда на острове Харрис в доме ушедшего на покой священника Лиэма Макколла. Им посчастливилось оказаться в редкие для Гебридов спокойные дни посреди вьюжной зимы. Дети смогли вдоволь набегаться по побережью, не рискуя быть унесенными ветрами на большую землю, и ночью засыпали тем крепким сном, который дает только свежий воздух. Ночью же трое взрослых могли спокойно посидеть и потолковать, попивая виски.

До этого Дохерти, сам не зная почему, неохотно рассказывал жене о том, что происходило в Боснии, но в коттедже Лиэма Макколла, в обществе двух людей, готовых слушать и чьим мнением он дорожил больше всего, он решился рассказать всю историю.

— «Земля сорвется с оси... коль по миру анархия пойдет», — пробормотал Лиэм, цитируя своего любимого Йейтса.

— Угу, — согласился Дохерти. — Вот в Боснии как раз оси-то я и не видел. — Он уставился в бокал с виски и сказал, удивляя себя самого: — Мне показалось, что и я потерял свою собственную ось, по крайней мере ненадолго.

— А я свою потеряла давно, — тихо сказала Исабель. — Но жить можно и без нее. И даже любить.

На секунду он ощутил потрясение, словно увидел перед собой образ мира, в котором не за что ухватиться. Но тут взгляд его встретился с таким же печальным взглядом Исабель.

И теперь, стоя на палубе парома, глядя на солнце, прыгающее по волнам, ощущая рядом с собою присутствие любимой и посматривая на бегающих по кораблю шумных своих детишек, он чувствовал, как исчезает образ того ужасного мира.

И только солнце светило все ярче, разгоняя тьму.

Content

Дэвид Моннери
Боснийский ад

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог