Андрей Воронин, Максим Гарин

Комбат. Восемь жизней

Глава 1

Комбат брел вдоль броско украшенных московских витрин и ловил себя на мысли, что ему нравятся огромные бутафорские банты, блестящие сердца из красной фольги, целующиеся голуби. Красивый и милый праздник, посвященный всем влюбленным, наполнял улицы особой аурой. Борис Иванович помнил, что Сергей сегодня пошел в школу пораньше, прихватив не умещающийся в сумку пакет, где угадывались очертания мягкого, длинноухого зайца.

«Это он Танюшке», — догадался приемный папа, но говорить ничего не стал, боясь испортить парню романтическое настроение. Радостно было, что пацан сам заработал на подарок, помогая Андрюхе Подберезскому в его стрелковом хозяйстве. И выбирал этого зайца тоже сам, не советуясь. Но не спрятал — принес вчера вечером на кухню, вынул за уши из пакета, демонстративно подправил огромный розовый бант в крошечные сердечки, завязанный почему-то на заячьей пушистой талии.

— Хорош? — то ли спросил, то ли констатировал Сережка.

Борис Иванович согласно кивнул, дескать, куда уж лучше для неоперившейся школьницы. Сыновняя пассия не была его одноклассницей, она училась на два класса младше, в седьмом, была маленькой, худощавой и совсем неяркой. Борис Иванович чувствовал, что девчонка напоминает Сереге погибшую сестру, чей образ, очевидно, навсегда увяз в сердце острой щепкой. Танюшку, девочку из полной непьющей семьи, счастливым ребенком считать было невозможно. Ее родители «челночили» китайским и турецким тряпьем и принесли в угоду этому сомнительному бизнесу свою молодость и дочкино детство. Бесконечные поездки, изматывающая торговля на «точке», постоянная нервотрепка из-за меняющегося законодательства сделали их людьми неуравновешенными и, как считала сама Танюша, товарозависимыми. Они упорно отдавали себя делу, которое не приносило ни счастья, ни дохода, ни уверенности в завтрашнем дне. Тупая, ничем не подтверждаемая вера в то, что торговая фортуна повернется к ним лицом и «необернутые», потерянные средства «вернутся» все сразу, принеся долгожданное богатство, сильно портила отношения разумной дочери с неразумными родителями. Девочка старательно училась, ненавидела выпендрежные наряды-однодневки, которые целыми баулами кочевали из их квартиры в полосатую палатку на Черкизовском и снова возвращались.

Вообще-то, Комбат сам обратил Сережкино внимание на маленькую упрямую бегунью, которая почти ежедневно мелькала на параллельном тротуаре во время их утренних тренировок. А уж тот сам разглядел в ней что-то особенное, не постеснялся подойти в школе, затеять разговор. В тир пригласил, домой позвал, пирожными угощал и пепси-колой. Рублев тогда впервые почувствовал себя отцом, представителем семейного клана, так сказать. По его виду и повадкам девочка составляла первое впечатление о Сереже. Мысль о том, что не стоит принимать первые отношения сына с девушкой близко к сердцу, ему не нравилась. Умом он понимал: всяких разных Танюшек в Сережиной жизни может быть сколько угодно, но сердцем чувствовал, что девчонки, даже худые упрямые семиклассницы, — не перчатки, чтобы менять их, когда надоели. И что плохого в том, что эта же Танюшка будет с его сыном и через пять, и через десять лет… В его жизни такой девочки не случилось, он в школе вообще с девицами не того… Тем более с младшеклассницами… О том, что Серега с подружкой могут «того», даже думать не хотелось. Маленькие они для этого, особенно Танечка. Тронь кто такую — Комбат сам бы голову обидчику оторвал, и еще кое-что, пониже головы. Однако розовый пушистый заяц — это не томик Карла Маркса и не компакт-диск с модной музыкой. Романтик Серега, оказывается, раз не постеснялся в такой день вручить этого длинноухого зверя девчонке. В том, что подарок предназначается именно Тане, Борис Рублев даже не сомневался, и был прав.

Взять пример с молодежи Комбату хотелось, но кандидатуры на вручение мягких игрушек у него не было. Светлана, давняя пассия, увязла в столь затянувшейся командировке, что ее образ постепенно поблек. Звонки и эсэмэски случались все реже, дежурные признания в любви и сильном скучании казались все фальшивее. Сегодня утром его мобильник пиликнул, отразив на дисплее мультяшное сердечко, рассылающее воздушные поцелуи. И все — ни строчки, ни словечка. Комбат не привык оставлять письма без ответа, но загруженных специально к празднику влюбленных клипов в его простеньком аппарате не было, качать их из Интернета он не умел. Можно было попросить Сережу, но показалось непедагогичным обращаться к мальчишке с такой просьбой. Тем более утром, когда времени перед школой всегда в обрез. Борис Иванович справился сам, написал в ответ одно слово: «взаимно», справедливо рассудив, что в сложившейся ситуации этого достаточно…

Вдоволь начаевничавшись, Комбат решил купить праздничной еды на случай, если сын приведет домой подругу. В нескольких кварталах от его многоэтажки открылась модная кондитерская, куда Сережка хорошо знал дорогу и ему показал. Именно туда направлялся сейчас Борис Иванович Рублев. Обычные хлебзаводовские торты уже несколько месяцев не удовлетворяли запросов его чада, великого сластены и эстета. Если раньше любой бисквитный рулет уплетался за обе щеки, то сейчас пирожное придирчиво осматривалось на предмет кулинарного дизайна, экзотических компонентов и допустимой калорийности. Молодежь отдавала предпочтение растительным сливкам, свежим вишенкам и бесполезным зигзагам жидкой карамели на больших фаянсовых тарелках. Стоили эти лакомства недешево, но Комбат потакал этому увлечению Сережи, частенько совал ему в карман лишнюю сотню, зная, что деньги не будут потрачены на пиво. Пусть лучше в кондитерской с пирожным, чем в подъезде с пластиковой бутылкой.

«Старею», — грустно рассуждал Рублев, зная, что подобные сентенции свойственны всем не очень занятым собой папашам и мамашам, к которым он пристально приглядывался на родительских собраниях в школе. Более молодые и деловые родители держались отдельным неразговорчивым кланом, не вступающим в дебаты с наставниками молодежи по причине полного отсутствия заинтересованности в их мнении. Эти подъезжали к школе на ярких модных авто, благоухали эксклюзивной парфюмерией, постоянно шептались по телефону и легко сдавали крупные деньги на любые школьные нужды. Борис Иванович учителей искренне уважал, даже безнадежно наивных и откровенно стервозных. Неожиданно для себя став родителем, он уже трижды бывал на собраниях и несколько раз заглядывал в школу по личной инициативе, особенно поначалу. Считал важным растолковать каждому, что его парень требует особого отношения, терпения и нежности. Некоторые принимали Сережину историю близко к сердцу, другие просто вежливо выслушивали. Но одна учительница запомнилась Комбату особенно ярко. Про нее Сергей часто рассказывал за вечерним чаем; случалось, и Танюшка присоединялась, если ужинала у них. Эта Аленка, так ее называли дети, работала и в седьмом, и в Сережкином девятом, вела очень уважаемую Рублевым информатику. Но любили ее не за популярный предмет и оцифрованность мозгов, а скорее за доброту и редкую демократичность.

— Она никогда ни с кем не заигрывает, — говорил Сергей, — уважает и умных, и обыкновенных. А если, бывает, наш вундеркинд Лосев заморочит ее какой-нибудь крутизной, радостно так нам всем сообщает, что поняла, как он это придумал, и готова объяснить понятным языком всем желающим.

— Она красивая, — добавляла Танюша, — но не воображает из себя. Юбок коротких и кофточек с голым пузом не напяливает, выглядит так, что посмотришь и сразу поймешь — учительница, а не чья-нибудь сестрица-стриптизерша.

Беседуя с Комбатом о его приемном сыне Сергее Новикове, Алена Игоревна не делала круглых глаз, не охала, не кивала снисходительно. Она что-то помечала в блокноте, уточняла, что Сережа любит, чего не терпит, о чем лучше не заводить разговоров. Интересовалась взглядами могучего родителя не только на свой предмет, но и на природу подростковой преступности, на терпимость и готовность пойти навстречу тому, с кем жизнь была так неласкова.

— Звоните, если у мальчика будут проблемы. Я имею в виду не только по информатике, но и вообще… И приходите в школу почаще — это лучший способ не упустить ничего… — на прощанье она, единственная из всех педагогов, крепко пожала Рублеву руку.

Это понравилось, взволновало. И когда сын робко поинтересовался возможностью поработать у Подберезского для покупки компьютера, Борис Иванович пришел к Алене снова. И снова остался доволен этим визитом. Учительница быстро разобралась, что заботливый папа знает о ее предмете и основном инструменте, ему сопутствующем, очень мало. Не стала ни стыдить, ни высокомерничать, а просто вырвала листок из блокнота и подробно написала, что нужно покупать и где. Внизу приписала приблизительные цены, сверх которых переплачивать нет смысла.

— Москва огромна, Борис Иванович, продавцов не счесть… Но этих я знаю лично — земляки. Смело можете ссылаться на меня как на учительницу вашего ребенка, это учтут.

— Какой он ребенок — парень, — улыбнулся Комбат.

— Ребенок-ребенок. Пока отец жив и заботится, сын ему приходится ребенком. Зачем этого стесняться?

«Сама ты ребенок», — ласково подумал Рублев, повторно пожимая крепкую сухую ладошку Алены Игоревны. По пути домой он с удовольствием вспомнил окончание разговора с учительницей и решил, что ребенком назвал ее зря: лет двадцать семь, а то и тридцать наставнице есть, не вчерашняя студентка.

Компьютер они с Серегой купили на следующий день после консультации, и пока он сбоев не давал. Когда сын был в школе, отец, случалось, включал его главную игрушку и пытался разобраться, чем лично ему эта штуковина может быть полезна. Ничего, кроме дурацкого пасьянса, самостоятельно освоить не удавалось, но он свято верил, что машина эта может гораздо больше, — ведь не ради виртуальной колоды карт плачена немалая сумма.

* * *

Рассматривая очередной конфетный фейерверк, весь в блестках и красном искрящемся серпантине, Рублев вдруг вспомнил о Сережиной учительнице информатики и даже покраснел от этой мысли. Сын, конечно, ни за что не поймет, если папаша заявится в школу с букетом цветов и коробкой конфет и преподнесет все это Алене Игоревне. Хотя если в День влюбленных, то такой жест можно расценить как гнусное предложение (Рублев даже поморщился на ходу, представляя Сережкино и Танюшкино лица, узнай молодежь о его «старческой» блажи). Надо спросить у Андрюхи, хотя откуда ему знать, бездетному холостяку? С сыном, что ли, посоветоваться — тот скажет: «Давай букет, я сам предам». Или, еще хуже, напомнит, что в сентябре родительский комитет собрал деньги на все плановые букеты, которые полагается вручать организованно.

С этими волнующими мыслями Комбат вошел в кондитерскую и сразу увидел Алену. Она сидела за маленьким двухместным столиком с заплаканным лицом. Рядом сидел маленький мальчик, лет семи, и, глотая слезы, отхлебывал минералку из стакана.

«Вторник, у нее выходной», — припомнил Комбат расписание сына. Поздравлять с Днем святого Валентина молодую заплаканную женщину с обручальным колечком на руке было нелепо, но поздороваться следовало. Он кивнул, она кивнула в ответ, а мальчик заплакал очень слышно. Его мама засобиралась, шумно отодвинула стул и вышла с ребенком на улицу. Боковым зрением Рублев наблюдал — они никуда не торопились. Мальчик жестикулировал, очевидно, просил о чем-то, мама смущенно оправдывалась и тянула его за руку. Но малыш упирался, явно пытаясь настоять на своем. Стало даже интересно. Расплатившись за коробку разномастных пирожных, Борис подумал, не купить ли маленькому плаксе мороженое или большую конфету, но вовремя спохватился, что ничего не знает о чужом ребенке. А вдруг аллергия — не от бедности же мама поила его минералкой, хотя выбор соков был изрядный.

«Прекращай, мечтатель!» — велел сам себе Рублев и, вопреки планам, заказал чашку чая и кусок яблочного штруделя. Пока будет пить-есть, возмутительница его спокойствия уйдет, а он сам поостынет от крамольных фантазий. Нормальная, симпатичная учительница, замужняя, кольцо, видимо, всегда носит. Просто он, дурак, не удосужился это заметить. Зашла с сыном утром в кондитерскую и, возможно, к моменту появления там Комбата уже завершала сладкую трапезу стаканом газировки. Что в этом особенного, необычного, какое можно разглядеть предзнаменование в подобной ситуации? То, что его бесстыжий мозг, забыв об отцовском долге и элементарных приличиях, вообразил себе невесть что!!! Паренек за прилавком испуганно вздрогнул, потому что огромный посетитель в камуфляже вдруг грохнул кулаком по столешнице так, что чайная ложечка выпрыгнула из чашки и со звоном ударилась о каменный пол. Рублев смутился и торопливо вышел, оставив оторопевший персонал гадать о причине взбалмошного поступка. Он быстро шел по улице, уже не любуясь ни витринами, ни счастливыми парочками. Коробка с пирожными мерно раскачивалась в такт его широкому шагу, и какая-то девчонка громко хохотнула своему кавалеру:

— Дядька щас все сласти искрошит, так руками машет.

Борис Иванович остановился, уравновесил хрупкую ношу и степенно двинулся дальше. Впереди маячила вывеска универсального магазина с огромной растяжкой о распродажах. Он решил зайти, просто чтобы переключиться и прицениться — Сергей рос, кроссовки, купленные к началу учебного года, уже поджимали, ботинки, скорее всего, тоже. Заперев пирожные в металлическую камеру хранения, он вошел в торговый зал и двинулся вдоль полок с пестрой обувью к самому большому детскому размеру, тридцать восьмому. Или тридцать восьмой они покупали в конце августа? И вообще, что за глупая затея — покупать ботинки без примерки? Задумчиво постояв перед огромным стеллажом, Комбат неторопливо вышел из отдела. Вокруг колыхались под музыку гирлянды сердечек и голубков, вызывающе одетые девочки раздавали покупателям открытки с призывами купить что-нибудь с праздничной скидкой, с оптовой скидкой, просто что-нибудь купить… Полуголые зазывалы обходили Рублева стороной, но одна, перемигнувшись с подругами, подскочила и быстро затараторила о том, что в отделе игрушек сегодня особенно большой выбор говорящих и поющих сувениров.

— Если вы робкий человек и не решаетесь признаться сами, наш плюшевый мишка сделает это за вас. Удобно, оригинально и недорого…

Комбат растерялся: робким его, пожалуй, никто не называл. А ведь сегодня он точно оробел от неожиданной встречи. Неужели заметно?

Оценив смущение потенциального покупателя, девица мягко поддела его под локоток и, раскачивая едва прикрытой попкой, повела в сторону порученного ей отдела игрушек. Борис посчитал смешным отталкивать хрупкую девочку, после того как сам «отдался» в ее лапки. Он покорно побрел рядом, не догадываясь, что полмагазина со смехом наблюдает за их несоразмерным альянсом.

— Вот те, кто поддержит вас в самые ответственные моменты жизни! — промурлыкала провожатая, обводя рукой полки с медвежатами, зайцами, сердечками и совершенно дурацкими плюшевыми цветами.

— Разберусь, свободна! — Комбат грубовато освободился от направляющей его милашки, но она, очевидно привыкшая к разным покупательским причудам, уже нацелилась на другого простофилю. Рублев с отвращением уставился на пухлогубого, толстоногого амура, сшитого из коротковорсового искусственного меха.

«Кожа должна быть гладкой, он же все-таки человек», — Комбат не успел додумать эту мысль, как услышал знакомый, недавно звучавший плач. Мальчик из кондитерской, сын учительницы информатики, держал в руках маленькую машинку и лил горькие слезы. Она растерянно смотрела в кошелек и шевелила губами.

«Деньги считает», — понял Рублев, и ему стало неловко. Игрушка была копеечной; видимо, учительница просто забыла деньги дома и сейчас обнаружила, что не может оплатить дешевую покупку.

— Разрешите вас выручить, Алена Игоревна! Машинка ничего не стоит, и я с радостью подарю ее малышу!

Женщина подняла глаза, шагнула назад, словно ей предложили взять в руки заряженный «ствол», и замотала головой.

— Хорошо, тогда договоримся так, — Рублев уже протянул купюру кассирше, — в четверг у сына ваш урок, вернете деньги через него. Держи, малыш, играй на здоровье!

Мальчик прижал подарок к груди и облегченно всхлипнул. Его мама снова замотала головой.

— Я уволилась с сегодняшнего дня. Больше не работаю с детьми, — Алена говорила так горестно, что было ясно: факт ухода из школы для нее совсем безрадостен. Уверенное, спокойное лицо, которое когда-то так впечатлило, сейчас было потерянным, беспомощным, припухшим от слез. Оно было таким, что нормальный, уважающий себя мужчина просто обязан был помочь. А для начала — успокоить и развеселить.

— Сейчас вы мне все расскажете, я настаиваю.

Женские слезы подействовали на Рублева отрезвляюще, расставив все на свои места: он сильный — она слабая; он может сделать то, чего не смогли для нее сделать другие мужчины, но не потому, что она особенная… Просто он такой…

— Здесь за углом кафетерий, купишь всем по мороженому, — Борис протянул мальчику деньги.

Тот, не колеблясь, принял их. Поинтересовался:

— И маме взять?

— Маме обязательно, и тебе, и мне. Сейчас приду.

Мальчишка потянул расстроенную женщину вперед, а Комбат, не колеблясь, снял с полки медвежонка-девочку в платьице и попросил празднично упаковать. Получая свою покупку, он заметил, что девушка-зазывала привела в отдел бабушку с внучкой. Она заученно водила тонкой ручкой вдоль стеллажей с игрушками, при этом заговорщицки подмигивала и ему, и продавщицам.

Глава 2

Алена приняла игрушку без ломания и дурацких намеков. Аккуратно распаковала ее, улыбнулась и ловко, по-женски прикрепила полосатый бант с обертки мишутке на фартучек.

— Спасибо, вот уж не рассчитывала получить сегодня подарок. Знаете, у меня такие неприятности, что я даже не понимаю, как это могло произойти. И почему со мной? Что-то невообразимое, очень-очень странное… На столько странное, что в милиции мне посоветовали обратиться к психиатру.

— И что, записались в платную клинику или взяли талон в государственную? — Борис сам удивился откровенной иронии вопроса, но женщина не обиделась.

— Извините, как я могу к вам обращаться? Борис Иванович, если не ошибаюсь?

— Просто Борис, так короче…

Алена оказалась старше, чем он думал, ей было тридцать шесть. В Москву переехала ко второму мужу пять лет назад. Раньше жила в Белоруссии, в небольшом городке с незнакомым Комбату названием. Работала учительницей в местной школе, была замужем за однокурсником. Все у нее было размеренно, по-хорошему, пока однажды супруг не пришел домой бледный, с дрожащими руками и синими губами… Ничего не объясняя, положил на стол направление в столичную клинику, в онкологию. Но он, как и многие в этом городке, опоздал… Злой рак поселился у него в стыдном мужском месте, но метастазы были в легких…

— Неоперабелен, — грустно констатировала пожилая докторша с лицом мудрой Тортиллы. — Но зачать ребенка еще может, со своей наследственностью, разумеется… Если хотите кого-нибудь на память — поторопитесь, лучше сделать это до начала химиотерапии и облучения…

— Химия нам поможет? — не о том спросила она…

— Просто продлит жизнь, на полгода или чуть больше, если повезет…

Им сильно повезло — иссохший, облысевший муж успел прижать к себе младенца Петьку. И еще два месяца видеть его на руках у Алены, розовощекого, пускающего пузыри. Потом муж умер, ему было тридцать три, ей двадцать девять…

— В нашем городе это так привычно, что никто даже не удивился. Нет ни одной семьи, не осыпанной чернобыльским пеплом. Стариков на кладбище мало, а детей много, представляете, — женщина говорила спокойно, отстраненно, словно пересказывала чужую историю.

— Почему вы не переехали оттуда, когда узнали о болезни мужа? — недоумевал Рублев.

— Куда? В Чечню или в Крым? В Молдавию тоже путь открыт… С чем ехать? В моем городке жилье ничего не стоит, а больше продать было нечего. Вслед за мужем и мать его отправилась на тот свет. Мы с Петей одни остались на два дома, моих-то родителей уже давно нет на свете. Вот тогда решилась ехать. Через год, когда памятники и мужу, и свекрови поставила. На Москву не замахивалась, даже не думала. Выбрала Брест, хороший город, чистый, уютный. Получилось квартиру там купить. А с новым мужем в поезде познакомилась, Петьку на него вырвало, — улыбка тенью промелькнула по лицу Алены и исчезла. Видимо, именно сейчас должна была начаться интригующая часть ее невероятной истории, не понятой московской милицией.

— Долго рассказывать, как я пыталась стирать рукав пиджака невольного знакомого в туалете, оставив сына ему на попечение. Когда вернулась с пиджаком — Петька уже успел стошнить себе и «попечителю» на брюки. Как потом выяснилось — отравился глазированным сырком. «Пострадавший» оказался доктором и к ситуации отнесся философски. Но на чай напросился. Отказать было невозможно: москвич, города не знает, гостиницу не заказывал — за день планировал рассчитаться с командировочными делами.

Пока она звонила в детскую поликлинику, переодевала обоих мужчин в чистое, заваривала чай, доктор и Петька успели подружиться. Они договорились часто созваниваться, громко спели известную обоим песню про остров невезения. Потом удачно переделали текст, заменив «невезения» на «везения», а «остров» на «островок».

«Островок везения в этом мире есть» — нараспев декламировали сын и его новый товарищ, пока Алена водила утюгом по приведенным в порядок брюкам московского гостя. Сам гость при этом выразительно поглядывал на хозяйку, покачивая мальчика на коленях. Петьке ужасно нравилось, ему было два с половиной года, родного папу он вообще не помнил.

В тот день доктор уехал, так и не получив от Алены номера телефона, но через неделю позвонил в дверь и с порога сделал предложение. Она решила, что от добра добра не ищут, и согласилась. Снова полгода бюрократических мытарств — продажа ее двухкомнатной в Бресте, его однокомнатной в Москве, покупка общей московской «хрущобы». Потом еще год на микроремонты макродефектов — и Алена, кажется, привыкла к новому супругу и жизни в большом городе. Петька «поступил» в детский сад, она устроилась в школу…

Слушай Борис другого рассказчика — давно бы прервал и попросил «не ходить кругами», но ее останавливать не хотелось. Учительница и сама чувствовала, что боится говорить о главном — из-за чего она уволилась, пересчитывает мелочь в кошельке, принимает многозначительные подарки от посторонних мужчин. Казалось, ей не хватает какого-то толчка, допинга. И Комбат решился предложить его.

— Как вы отнесетесь к бокалу мартини? Не подумайте, что я хочу затуманить вам голову, просто сейчас сам бы не отказался от рюмки водки.

— Ия водки, и запью апельсиновым соком, — просто ответила его собеседница.

На столе появились тарелка с бутербродами, два овощных салата, один фруктовый, графинчик с прозрачным содержимым и кувшин с ярко-оранжевым. Рублев не чувствовал ни наигранности, ни глубоко припрятанного кокетства, ни тайной порочности. Пила учительница неумело, по-женски, сразу морщилась и запивала крошечные порции горячительного большими глотками освежающего.

После третьих двадцати граммов она прикрыла рюмку ладошкой и продолжила рассказ:

— Кирилл работал хирургом-стоматологом — удалял зубы, вскрывал флюсы, исправлял челюстные дефекты. Работа ему не нравилась — часто жаловался на старушечьи гнилые челюсти, запущенные гингивиты, плохо чищенные протезы, бедно оборудованный кабинет поликлиники. Изредка приносил с работы коробку конфет или пачку кофе и шутил, что врачам, дескать, принято давать взятки покрупнее. Новых детей заводить не пытался, но Петьку любил. А потом пошел на курсы. Так он это называл…

— Знаете, Борис, — щеки женщины вспыхнули румянцем, — я сразу поняла, что он врет. Первая мысль была — любовница, но потом поняла: нет, не то… Но тоже страсть, какая-то особая, тайная, занимающая его целиком. Он изменился, ожил, стал мало спать и редко бывать дома. Но ничего, совсем ничего не рассказывал. Читать стал запоем, в Интернете часами «просиживал». Я, конечно, интересовалась, где он «зависает», — только медицинская тематика. Родная челюстно-лицевая хирургия, военно-полевая, врожденные дефекты и уродства. Гемисекция, закрытие сообщения полости рта с гайморовой пазухой, удаление новообразований слизистой оболочки полости рта, устранение рецессии десны, удаление камней из протока слюнной железы, установка дентального имплантанта… Все по профилю, ничего подозрительного. И зарабатывать стал лучше — не как олигарх, конечно, но и не как рядовой доктор из поликлиники. Мебель обновили, гардероб улучшили… Я привыкла к его молчанию, расспрашивать перестала — надоело унижаться. Внешне все пристойно было: усталый, много работающий муж и жена, капризничающая от недостатка его внимания. И, — тут Алена сделала глубокий вдох, сама себе плеснула в рюмку и залпом ее опрокинула, — я увидела, как он рисует на Петьке. Понимаете, он думал, я в ванной, поставил мальчика перед собой и стал рисовать на нем карандашом для подводки глаз. Он, вообще-то, всегда так делал, когда обдумывал ход операции. То есть рассказывал, что делает, если предстоит сложный надрез. А косметический карандаш — чтобы вытереть было легко, и гипоаллергенные они обычно.

— Вы считаете, что это не совсем обычно: выбрать приемного сына в качестве манекена?

— Нет, понимаете, Петька здоров. У него нет пороков развития челюстей, дефектов мягких тканей лица, сами видите…

Петька действительно выглядел абсолютно здоровым симпатичным пареньком, увлеченно катающим пожарную машинку между тарелками с салатом.

— Муж рисовал операцию по нанесению уродства! Я все-таки пять лет с Кириллом, книжки его не раз листала — сразу поняла… Надрез от угла рта почти до козелка, закрепление рассеченной щеки под скулой слизистой наружу, выворачивание верхнего века, раздвоение верхней губы…

Рублева передернуло от нелепых подробностей. Он даже мысленно не смог примерить страшную маску на играющего пацана. Ужас на лице Алены Игоревны доказывал, что она подозревает своего Кирилла в чем-то бесчеловечном.

— Знаете, то, что врач разрисовал мальчику лицо, еще не говорит о том, что он собирается делать. Можно понять ваши материнские опасения. Любая мать испугалась бы, — Комбат чувствовал, что фальшивит, уподобляясь милиционерам из райотдела.

Но женщина неожиданно положила свою ладонь ему на руку и тихо попросила:

— Дослушайте, вы не можете не поверить, только дослушайте.

И волна напряжения и отвращения отхлынула, уступив место любопытству и состраданию.

— Несколько месяцев назад они с Петькой принесли с улицы собачонку — гладкошерстную дворнягу. Я была против, а сын, естественно, — за. Кирилл пообещал, что вынесет щенка через день-другой во двор, дескать, не пропадет он там. Я не могла понять, почему нельзя вынести его сегодня, когда Петя уснет, зачем приучать пса к дому, если «усыновить» его мы не готовы. Но муж настоял. Утром мы ушли — я в школу, Петя в сад. Вернувшись, песика, естественно, не застали… Малыш поплакал, я поуспокаивала — все, как и бывает в таких случаях. Потом готовить пошла и совершенно случайно выбросила вилку в мусорное ведро — смахнула вместе с куриными косточками. Естественно, решила достать… А там свернутый полиэтиленовый пакет, в нем туго скрученная газета. Убираю всегда я, Кирилл и огрызок до мусорки не доносит, бросает там, где ел. А тут целый пакет. Развернула я его, уж думайте обо мне что хотите. Вижу — марля, втрое сложенная, с дырой посередине, в йод испачканная, и собачья шерсть… Много шерсти, понимаете?

— Не понимаю, — честно признался Комбат.

— Он оперировал эту собаку, сначала побрил нужную часть кожи, потом обработал операционное поле йодом, покрыл салфеткой и резал…

— Что резал?

— Лицо, то есть мордочку. Щенок весь черный был, а на щеках и лапке белые пятна. Так вот — шерсть в газете была черная и белая, белой больше.

— Может, он ногти ему стриг или рану на лапе обрабатывал? — Рублев уже и сам понял, что говорит ерунду. На лапах у уличной собаки шерсть будет грязной, даже если их вымыть с мылом.

— С одной лапы столько шерсти не набралось бы, зверек небольшой был.

— Но если он оперировал, то где? Чем? В чем стерилизовал инструмент? Где, в конце концов, следы крови? Тампоны, салфетки?

— Вы еще про анестезию не спросили, — качнула головой рассказчица. — Все это в домашних условиях возможно: резать на кухонном столе, светить настольной лампой, шить кривой сапожной иглой шелковыми нитками. Только ему это было ни к чему — кроме стола и лампы, дома было профессиональное оборудование.

— Зачем? Хотя понятно — каждый тащит с работы, что может. Повар — голенку, строитель — цемент, врач, оказывается, — шприцы, корнцанги и шовный материал.

— Именно так, этого добра всегда по коробкам было припрятано… Короче, видела я эту собачку потом, случайно — во дворе бомжи мусорный бак перевернули, долго прибиралась уборщица… А сверток с собачонком (она так и сказала — собачонком) вороны расклевали… Я сразу поняла, что это, кто это… Тот щенок… Уже через час узнать было невозможно — мягких тканей практически не осталось… Но все, как я и думала, — бритая операционная область, вывернутая наружу слизистая щеки, еще и насечки на ней — как при искусственном шрамировании. Знаете?

Про искусственное шрамирование Рублев не догадывался, но про настоящее — от ножей, крюков, зубов или пуль — знал не понаслышке. И все-таки рассказанное — еще не повод бросать работу.

* * *

Среди бывших друзей Кирилл считался «увязающим однолюбом». Эта вязкость делала его неимоверно тяжелым в общении с тем, к кому он испытывал симпатию. В детстве мать не могла ни на минуту оставить его, чтобы сходить в магазин. Он хныкал под дверью уборной, бросался с кулаками на ее подруг, изредка заходивших в гости, вис на ногах у отца, когда тот приглашал маму танцевать. Невзаимной любви не существовало — если он хотел кого-то, его обязаны были хотеть в ответ. В школе одноклассники быстро научили маленького Кирюшу сдерживать порывы страсти, жестоко избив и унизив в грязном мужском туалете. И все из-за Светы — красивой бойкой отличницы. Не было ни одного мальчика, не мечтавшего поднести к дому ее портфель. В физкультурной раздевалке была разработана и утверждена справедливая очередность этого священнодейства, а он не подчинился, забежал вперед. За что был не только поколочен и перекрещен струями товарищеской мочи, но и насовсем исключен из очереди. Это сделало безответную любовь болезненно-щемящим наваждением. Света уже в третьем классе стала редко получать пятерки, к шестому подурнела и покрылась прыщами. Все забыли и о детской страсти, и об акте возмездия за покушение на коллективного кумира. Даже сам кумир — давно не красавица и не умница. Только мрачный мальчик Кирилл вынашивал план овладения запретным плодом. Почему-то именно с ним обыкновенная, непопулярная Света была неласкова и осторожна. В другой мужской раздевалке спустя восемь лет он снова был не удел, когда товарищи хвастались вольностями в отношениях с подругами.

Потом, в пионерском лагере, случилось взаимное чувство — девочка радостно соглашалась с его прилипчивостью и навязчивостью, позволяла прикасаться к себе и скромно и нескромно, никуда не убегала во время вечерних дискотек. Вообще, всячески давала понять, что готова на все. Он на это все, оказывается, не претендовал, ему вполне хватало ее присутствия рядом. Томительная подростковая связь затянулась почти на семь лет, поверх наслаивались другие, столь же извращенные отношения. Любая из его барышень была уверена, что она единственная, пагубная, на грани срыва и истерики страсть. Он и сам так считал, не видя патологии в том, что ловко запараллеливает отчаянные любовные истории. Отпустить женщину, которую однажды счел своей, Кирилл не мог. Некоторые вырывались от него замуж, другие спасались переездом, двое особенно ловких с легким сердцем обманывали, выдавая фальшивые чувства за реальные. Одна из них была та самая Света, которую он все-таки заполучил спустя почти пятнадцать лет выжидания. На ней и женился, прожил несколько трудных лет, развелся. Вернее — она его бросила: интерн-стоматолог слишком мало мог предложить взамен на свою болезненную подозрительность и постельную назойливость.

К тому времени Кирюша научился скрывать собственные пороки, отвлекся на профессию. В доставшейся ему квартире женщины поселялись ненадолго, истерики случались реже. Зато все чаще он слышал упреки в том, что недостаточно щедр и платежеспособен. Однажды в его лапы попалась школьница. Он при знакомстве и не подозревал, что этой полнотелой самочке всего семнадцать. Но она прожила у него три недели и каждый вечер перед ночными утехами добросовестно учила уроки. Даже просила о помощи. Потом, правда, переехала к какому-то новому папику. А на прощанье попрекнула бедностью и жадностью. Почему ей не жилось дома, почему никто не искал ее и не обращался в милицию, он как-то сразу не подумал. К счастью, эта девочка действительно не искала в мужчинах ничего, кроме материальной помощи и взрослой опеки. А могла бы при желании посадить за собственное совращение.

Алена с Петькой встретились доктору Кириллу Зернову, когда он был почти один. Всего две жертвы путались в его паутине, несколько раз в неделю сливаясь с ним в надрывном экстазе. Одна женщина была его сотрудницей, взрослой, несчастливой и до безобразия наивной. Другая — очень давняя пассия, всегда возвращающаяся в его объятия после разрыва с очередным мачо.

Известие о его браке обе восприняли равнодушно, понимая, что для их отношений с дантистом Зерновым это угрозы не представляет. Каждая по-своему пожалела жену-провинциалку, порадовалась за мальчишку, обретшего суррогатного папашу. Большинство женщин Кирилла догадывались, что он бесплоден, некоторые знали это точно, так как наивернейшие способы «залететь» от него не срабатывали ни с первой, ни с десятой попытки. Сам он давно перегорел желанием родить наследника. Дети нравились ему, как большинству взрослых, своей энергичностью, восприимчивостью, любопытством. А Петька — редкой, своеобразной мимикой. Как челюстно-лицевой хирург, он видел в приемном сыне живой, действующий атлас мимических мышц. Это увлекало, профессионально забавляло, иногда даже помогало принимать решения.

— Ну-ка, малыш, посмеемся, — он щекотал Петю под мышками, подбрасывал к потолку, носился вслед за ним с игрушечной саблей. И не просто наслаждался — присматривался. Сначала просто любовался, удивляясь, как тонкая, полупрозрачная кожа демонстрирует сокращения и растяжения отдельных волокон и связок. Прикасался к разрумянившимся щечкам, прижимал пальцами ямочки в их уголках. Алене приятно было наблюдать за своими мужчинами, когда они баловались, дурачились, возились, шумели. Ничего особенного в этой возне она не замечала. Да на первых порах ничего необычного и не было. Оно появилось потом, позже, после того, как Кирюша случайно встретил свою первую жену, Светлану.

— На Светку напоролся в торговом центре, — бросил он Алене за ужином, — растолстела, расплылась. Но бойкая, не унывает!

— Не унывает о чем? Вторая жена была неревнивой и нелюбопытной. Ей можно было рассказывать и о случайных и о неслучайных встречах с первой. Но тут Кирилл слукавил. Светлане действительно не о чем было унывать. В одном из павильонов «Горбушки» она оказалась почти случайно — ее новый муж был совладельцем всего торгового комплекса. Жене хозяина полагалось изредка «обходить владения с дозором», что она и делала, когда увидела Киру, влюблено уставившегося на новейший образец домашнего кинотеатра.

— Подарить? — он ошалело оглянулся на знакомый с детства голос. — Мне будет приятно, если ты примешь в дар такой пустяк.

— С каких пор, Светик, несколько тысяч баксов для тебя стали пустяком? — Кирилл уже пришел в себя от неожиданности.

— С недавних, но весьма стабильных пор, доктор Зернов. С тех самых, как я сменила твою фамилию на новую.

— Значит, с бедным стоматологом и кофе не выпьешь? — он перевел разговор со скользкой темы на привычную.

В кафетерии, сначала за чашкой, потом и за рюмкой, Света поделилась результатами удачного замужества — дома, яхты, магазины.

— Сейчас строимся в Сочи — двадцатитрехэтажный жилой комплекс «Миллениум Тауэр» и все при нем — бары, сауны, бассейны. Свой минимаркет. Слыхал?

Кирилл не слыхал, он вообще еще ничего не знал об Олимпийском Сочи, об огромных притоках капитала в этот регион, о грандиозных стройках и аферах, всегда реализующихся под видом всенародных проектов. Толстая подвыпившая Света, как умела, просветила его. Объяснила, что имеет свой интерес в Краснодарском крае — в рамках семнадцатой главы Заявочной книги для проекта «Сочи-2014», а именно — культурной программы. И предложила работу. Очень странную, на трезвый ум вообще невоспринимаемую, по-настоящему дорого оплачиваемую.

— Не икай, доктор Зернов, не давись коньяком — сам себя не реанимируешь! Подумай и ответь.

— А не боишься, что я «стукну» куда следует? — он спросил неуверенно, но с чувством собственного достоинства.

Света расхохоталась.

— Ты же не идиот, Кирюша, я хорошо это помню! Куда бы ты ни «стукнул» — попадешь туда, куда тебе как раз попадать не следует. И сам пропадешь, и жену молодую не пожалеют. Ты не спеши с ответом, дантист. А надумаешь — дай знать, вот визитка. Позвони, я заеду, посидим вместе, столкуемся о деталях…

— Новый муж не приревнует? — попытался храбриться Кирилл.

Света снова засмеялась — громко, смело, уверенно. Совсем как в безумно далеком первом классе, когда в нее разом влюбились все мальчики.

Глава 3

Рублев знал, что не умеет ни плести свои интриги, ни расплетать чужие. Задача должна быть определена ясно, и тогда пути ее решения вырисовываются сами собой. Грамотная, логичная учительница информатики сформулировать задачу никак не могла. Похоже, она и сама не понимала, в чем запуталась. Или стеснялась понятно объяснить.

— Ма, я домой хочу! — Петька и наелся, и наигрался. Глазки смотрели сонно, устало. Машинка в очередной раз чуть не съехала со стола и не разбилась вдребезги о каменную плитку. Спасла ее только отменная реакция дяденьки Бориса. Вслед за машинкой на твердый пол едва не соскользнул сам мальчик. Он вяло сполз со стула, двинулся к маме, передумал, взобрался на широкие колени нового знакомого и сразу уснул, уткнувшись маленьким носом в его железную грудь.

— Давайте его мне, мы, пожалуй, пойдем… — Алена оборвала свой рассказ на полуслове.

— Не глупите, разговор не закончен. Вы назвали главный на сей момент результат, но так и не определили его причины. Из-за чего пришлось уволиться? Из-за бритого щенка? Как-то не связывается! Не проще ли мужа вашего спросить, зачем он это сделал? Вам не ответит — я поинтересуюсь. Уж мне не откажет в беседе, ручаюсь!

— Я, Борис, главное пропустила. И в разговоре нашем, и в жизни своей… Очень главное. Я ведь его, Кирилла, не любила по-настоящему. А замуж пошла, сына доверила.

— Да не ходите вы вокруг да около! — Комбат чуть не ударил огромным кулаком по столу. Если бы не маленький ребенок, доверчиво прижавшийся шелковой щечкой к его камуфляжу, точно не сдержался бы.

— Он усыновил Петеньку — я так рада была и в исполкоме и в загсе все бумаги подписала. И теперь все права на него имеет. Нам бежать надо, прятаться, уезжать из города!!!

— Да почему?

— Он запланировал какую-то страшную операцию, и пробным материалом станет мой сын. Я чувствую — для этого он и взял меня с маленьким ребенком, и приручал его… И изучал… Он выбрал его — у меня нет сомнений.

— По-вашему, другой мальчик ему не подойдет? — Рублев сначала спросил, потом сам понял абсурдность вопроса.

Своего, изученного мальчика уродовать нельзя, а чужого, незнакомого, получается, можно? Изученный доктором Зерновым Петя в этот момент взмахнул ладошкой, что-то вскрикнул, повернул вспотевшую голову. От него вкусно пахло мальчишкой — детским волнующим запахом, который с годами меняется на тяжелый потный дух.

— Кирилла уже несколько дней нет дома — исчез вместе с документами. Но он недалеко, он следит за нами, а прятаться больше негде. В Москве очень дорогое жилье, мы сняли комнату на неделю, завтра она заканчивается. Глупо — и прописка у меня есть, и профессия, а затеряться в огромном городе не умею. Деньги заканчиваются, руки опускаются, идти к себе боюсь — там и украшения в сейфе, и шуба хорошая — можно продать. Я должна быть при Пете, иначе он украдет его из садика, из квартиры. Нужна такая работа, куда бы его пускали. На рынок с детьми берут — вы не знаете? Она вдруг горько заплакала, очень по-детски, хлюпая носом. Боясь потревожить Петю, Комбат глазами указал на салфетницу, но Алена Игоревна отыскала бумажные платочки в сумке и стала торопливо водить ими по лицу.

Она видела, что сильный, уверенный папа Сережи Новикова сомневается в ее странной истории. Сомневается, потому что она и сама в нее с трудом верит. Умом принять такое непросто. Но сердцем, сердцем она чует беду. Страшную, липкую, тягучую опасность. Совсем не такую, что грызла душу, когда умирал первый муж. Тогда была безнадежность и обреченность. Здесь — страх пострадать от чужого безумия и непонимание, как выжить. Там, на родине, было ясно, что тело спасти уже нельзя. Но душе болезнь подарила время и успокоиться, и подвести итоги, и дать напутствия. Сейчас времени нет — надо спасаться. От опасности, которая столь же неопределенна, сколь велика.

— Вы пять лет в городе — у вас не появилось подруг, знакомых? Ваших, только ваших, о которых он не знает?

— Не появилось. На работе есть Маша, очень хорошая. Но Кирилл в курсе нашей дружбы. Да и дети у нее, трое — Ванька-семиклассник и десятилетние девочки-близнецы.

— К моим друзьям пойдете? На время спрячетесь, потом подумаем.

Рублев осторожно вынул из прижатого Петей кармана мобильник и набрал Андрюху Подберезского. Назвал адрес магазина, в кафетерии которого находился, попросил приехать поскорее. Алена уже не плакала, она свернула из салфетки кулечек и ловко складывала в него обломки подарочного автомобильчика.

— Он проснется — обязательно спросит, а я соберу как-нибудь.

— Бросьте заниматься глупостями — это одноразовая игрушка. Пока малыш спит, а мой друг едет — пойдите купите такую же — он протянул деньги.

— Спасибо, хорошо, — учительница послушно взяла купюру и быстро ушла.

Десять минут Комбат ждал спокойно, еще через пять поймал себя на том, что сильно волнуется. Еще через семь примчался Андрюха, и они вместе побежали в отдел игрушек. Продавщица помнила их компанию и любезно сообщила, что мама (так она определила Алену) после первой покупки больше не появлялась. Петька уже что-то пробормотал — он просыпался. Борис Иванович стоял посреди торгового зала с маленьким мальчиком на руках и чувствовал себя полным идиотом.

— Хорошо, ты хоть фамилию ее знаешь — уговаривал Андрей, а пацан проснется, адрес назовет — сейчас дети все свои реквизиты наизусть шпарят.

— Она мне не врала, Андрей. Не врала, и точка. Что-то случилось…

* * *

Если бы Борис Рублев мог почувствовать тот доводящий до тошноты страх, которым была пронизана Аленина жизнь в последние несколько месяцев, он поверил бы. Если не рассказу, то ощущениям. Но, к сожалению, Комбат не обладал даром телепатии. Умная, деликатная учительница была всего лишь женщиной, а значит, фантазеркой и актрисой. Тем более сам он был настроен по отношению к ней весьма романтически. Запутанная история про операцию на щенке, нелепые поиски элементов поведения доктора Франкенштейна в личности собственного супруга казались слегка преувеличенными. Комбату на ум пришло вычурное словечко «экзальтация», которым обычно характеризовались чуть более кисейные барышни, чем он подбирал для себя. Он решил, что после уточнения деталей, так сказать проведения рекогносцировки на местности, рассказ Алены Игоревны станет более стройным и приземленным. И вот — уточнять детали некому. Рассказчица исчезла вместе со своими домыслами. А подвергаемый риску похищения Петька остался при малознакомых дядях и китайской игрушке.

Петька проснулся и сразу же поинтересовался не мамой, а машинкой. На время его отвлекли вновь купленным самосвалом. Двое крупных, спортивно сложенных мужчин озабоченно курили на крыльце, а ладный, не похожий ни на одного из них мальчик гонял вокруг их высоких армейских ботинок пластмассовый грузовичок.

— Вообще-то, Боря, — неторопливо рассуждал Андрей, — если верить этим учительским байкам — первый ход сделан верно. Сам посуди: пацана у матери спереть, рук не окропив, — она до Интерпола дойдет. А если саму убрать на время — кто мальчишкой озаботится? Опять же — мама сбежала, так папа при сыночке остался. И увезти его может, и на лечение отправить — закон не возбраняет. Ждем, сейчас этот папаня из-за любого угла показаться может. Понимает ведь — Петя маленький, но не грудной, орать не будет. Всегда сказать можно, что маму в школу срочно вызвали, а он на смену явился.

— Думаешь, нас пасли? А я не заметил! Маловероятно… Мы с тобой не первый день знакомы — я любую слежку кожей чувствую. Не пилась бы мне водка, разговор бы не клеился, если бы кто-то нас контролировал. Ты давай пробегись по подсобкам и туалетам, может, барышня без сознания где-то лежит. Милицию и охрану поднимать нельзя — пацана живо заберут и к отцу-благодетелю переправят. Если глупость какая-нибудь произошла — сами разберемся. — Под глупостью он имел в виду обморок, удар по голове в служебном помещении с целью отобрать кошелек, снять серьги или колечко.

— А где мама? — звонкий Петькин голосок не был ни тревожным, ни испуганным.

— Она бабушку одного двоечника в толпе увидела и побежала догонять, чтобы…

— Знаю, чтобы дать совет, как правильно учиться! — Петька деловито перебил его, с урчанием объезжая тяжелый рифленый каблук берца. — Она всегда родителям слабых школьников всякие советы дает. А «двоечник» говорить нельзя, это обидное слово. Кто сегодня слабоват, завтра может подтянуться!

— Да ты просто Сухомлинский! — присвистнул Рублев.

— Неа, я Зернов, как папа. И мама тоже. А раньше были — Пацерка, это бусинка по-белорусски. Мы ведь раньше в Белоруссии жили…

— Пацерка, почти пятерка… Хорошая фамилия для учительницы, правда?

Комбат уже видел, что Подберезский возвращается ни с чем, виновато разводя руки в стороны. Ни в местах общего пользования, ни в открытых подсобках Алены не было.

Не успел Подберезский рта открыть, как Рублев принял решение и поспешил его озвучить.

— Догнала твоя мама эту бабусю и пошла с ней к слабому ученику помогать домашнее задание делать. А нас с дядей Андреем попросила за тобой присмотреть, в гости позвать, яичницей угостить.

— Она яичницу ненавидит! И я не ем — щеки потом чешутся. Я рыбку жареную люблю! Горяченькую!

— Купим, разогреем! — коротко заметил Андрей.

Петьку ответ устроил, он заерзал на руках у Бориса, потом объяснил:

— Поставьте меня на пол, я не маленький, сам пойду!

«И то правда», — про себя заметил Рублев. Он был предельно собран и внимателен. В то, что из-за прилавка выскочит доктор Кирилл Зернов и схватит малыша, он не верил. Не того полета птица.

Почти спиной к спине, не упуская из виду ни одного замешкавшегося, замедлившего шаг, они двигались к Андрюхиному автомобилю. Петя на удивление быстро уловил ритм шагов Комбата и семенил рядом, точно укладывая два своих шажка в один его.

Со стоянки выехали быстро, разговор вели вполголоса.

— У меня тут поблизости одна хорошая знакомая живет, к ней поедем, — уверенно заявил Подберезский.

Рублев понимал, что такое решение — палка о двух концах. С одной стороны, мальчишка будет досмотрен, непутевой барышне Андрей не доверил бы ребенка. С другой — она в десанте не служила, интернациональный долг с оружием в руках не исполняла. Если пацана найдут — защитить не сможет.

— Кто такая? — Комбат тянул время для принятия окончательного решения, пока они стояли на светофоре. Мигнет зеленый, колеса закрутятся — и двенадцать секунд до перекрестка. Надо сейчас решить — направо к ней или прямо — к нему, Борису Ивановичу Рублеву.

— Вообще-то, одноклассница — случайно встретились на сайте. Знаешь, сейчас все там пасутся, odnoklassniki.ru называется?

— Ты сам давно у нее пасешься? Она с детьми-то как? Умеет?

— Нормально умеет, девчонка у нее десятилетняя. Мужа нет, вдова чеченская. Между прочим, и со «Стечкиным» дружит, и с «Макаровым» знакома. Галей зовут.

Загорелся зеленый, Андрюха выжал сцепление и приподнял брови, слегка повернув лицо в сторону своего боевого командира.

— К Гале, — скомандовал тот.

Пока Подберезский ловко выруливал из пробок и нырял в знакомые подворотни, Рублев пристально вглядывался в поток машин. Нет, слежки точно не было.

* * *

Ира Волошко была самой обеспеченной ученицей в школе: могла себе позволить ездить на занятия на такси, заказывать на большой переменке пиццу из ресторана, складывать учебники в фирменную сумку от Гуччи. Она пользовалась такой дорогой косметикой и парфюмерией, что некоторые разбирающиеся в запахах учительницы чувствовали неловкость за собственный «массовый» парфюм. Ничему этому никто бы не удивился, учись Ира в элитной гимназии или частном пансионе. Но она была десятиклассницей обычной микрорайонной школы, наполненной детьми рядовых рабочих и служащих. Просто у нее неожиданно нашелся папа. До пятнадцати лет папы в их с мамой жизни не было совсем. Никакого. Ни воскресного, ни субботнего, ни одноразовых маминых поклонников. Потому что мама их не заводила. Она постоянно работала водителем троллейбуса. На сытую безбедную жизнь себе и дочери зарабатывала, жилье трехкомнатное имела в собственности, к мужчинам была абсолютно равнодушна. Иру родила в коротком незарегистрированном браке и от ее отца никогда ничего не ждала. Они прожили два года и мирно разбежались. Ни любви, ни ненависти эти люди друг к другу не испытывали — только скуку и взаимную усталость.

До семи лет Ира жила у бабушки в деревне Ельники. Ирочка водилась в основном с соседскими мальчишками — играла в «кича», в догонялки, футболила мяч по пустырю. Иногда ее брали за грибами или на рыбалку — она не мешала, спокойно брела рядом с кем-нибудь, не замечая ни подосиновиков, ни поклевки. Иной раз Петька или Гришка задерживались у густого куста, расстегивали или приспускали штаны, расставляли ноги пошире и звонко поливали листья, ветки, траву пахучими струями. Ире тоже хотелось попробовать так, но бабушка объяснила, что ей полагается присаживаться «на корточки», потому что она все-таки девочка. К счастью, проследить, как внучка писает, бабушка не удосужилась — не бегать же с пятилетней кобылицей в нужник. Зато мальчишки от души хохотали, когда она, подняв на пузе футболку и опустив джинсы до колен, ловко направляла струйку на листья лопуха.

— В платье половчей получится, а то под конец все равно намочишь колошины, — советовали пацаны.

И она тренировалась над зловонной прорубью в крепком полу «куриного домика» на задворках. Если сильно потерпеть и потом быстро раздеться — получалось почти как у Петьки. А ноги помыть нетрудно, хуже, если носки или гольфы замочишь. Незаметно взять у бабки мыло и так же тайно вернуть его на место было непросто. Но и здесь она справлялась.

Обидно, что с наступлением осени «тренировки» приходилось прекращать — застирывать и сушить колготки было слишком заметно, а ходить в мокрых — неприятно. Так что зимой она, как и бабушка, пользовалась ведром и для крупных, и для мелких делишек. Между прочим, старушка утверждала, что и Петька с Гришкой так делают, и даже взрослые дяденьки.

Переезжать из деревни в Москву Ирочка не хотела. В школе ей не понравилось. Во-первых, все дети, кроме нее, декламировали стихи, пели песни, умели лепить и рисовать. Некоторые даже знали буквы и могли читать.

Учительница не ругала отстающих, но мама вечно была недовольна. Тогда-то впервые Ира узнала, что она — безотцовщина. Спросила у учительницы, но та успокоила ее: «безотцовщин» в классе целых пять, а к концу выпуска станет шесть или семь.

— Откуда вы знаете? — грустно поинтересовалась угловатая, коротко стриженная Ирочка.

— Из опыта работы, — так же грустно ответила не очень женственная, с мужской прической учительница. А про себя добавила, что и сама она, и ее сынок — тоже полусироты.

— А я умею писать, как мальчик, стоя! — похвасталась неуспешная ученица, чтобы добавить уверенности и себе, и собеседнице. — А вы?

— Как мальчик? — учительница прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Ее восьмилетний сын как раз плохо это умел и совсем не желал учиться.

— Нет, как мальчик, то есть как дядя, я не могу, только как тетенька. И ты уже переучивайся, пора. Начинай отращивать косички, ногти покрась, если хочешь…

В младших классах Ире повезло — ей досталась очень добрая и умная наставница, почти реабилитировавшая ее после оголтелой деревенской вольницы. Хорошо бы, не только Ирочка, но и мама прислушалась к советам педагога…

С мамой Ире было скучно. Они редко беседовали, никуда не ходили вместе, кроме магазинов и поликлиники. Если бы не одноклассники, учебники и телевизор, девочка бы не знала, что бывает кино, зоопарк, музыкальные школы и спортивные секции. В их маленькой семье заботились только о еде, здоровье, деньгах. Даже к бабушке мама ездила, исключительно чтобы взять что-то с огорода, помочь продать излишки урожая, подремонтировать ветшающий дом. Ближайшие родственники практически не разговаривали между собой, не скучали, не испытывали тревог и волнений. Они жили, как живут птицы или пчелы, — трудились, чтобы питаться, питались, чтобы трудиться. Сравнение с птицами и пчелами Ира не сама придумала — его подсказала одна красивая девочка из их класса, живущая с ней на одной лестничной площадке. В самом начале первого школьного года эта девочка два раза приходила к ней в гости, просто так, поиграть. У нее были с собой сухари в мешочке и разрезанное пополам яблоко. Яблоко тогда Ира съела целиком и очень удивилась, что соседка обиделась. Теперь-то она знала, что надо было взять только одну из двух половинок. Знала, но все равно не очень понимала почему.

В восьмом классе жизнь Иры Волошко круто изменилась. Во-первых, в школу пришла работать Она — Алена Игоревна. Такие красивые, добрые и умные женщины до этого встречались только в кино. А эта — живая, настоящая — стала их классным руководителем. Она подолгу разговаривала со всеми учениками и с ней проговорила целый час. Весь этот час у Иры ком стоял в горле. От старшей собеседницы так вкусно пахло, что вдыхать хотелось бесконечно. А руки — какие это были руки! Тонкие пальцы, узкие ногти, ни одного заусенца или трещинки. Во время беседы эти руки ласково трогали компьютерные кнопки, занося в специальный виртуальный журнал Ирочкины особые приметы. Да-да, особые, то есть отличительные, индивидуальные, только про нее и ни про кого больше. Оказалось, что отсутствие папы — особенность, неналичие подруг в классе и вне его — тоже. И безразличная занятая мама, и очень похожая на нее, только во всем деревенская бабушка. Даже мальчишки, Петька и Гришка, с которыми она виделась каждое лето, но зимой никогда не переписывалась, не общалась в «аське», не знала номеров телефонов. И то, что в классе были мальчики, с которыми она за много лет учебы не обмолвилась и словом. Девочки такие, кстати, тоже были… Красивая учительница целый рассказ про нее «настучала» в свой маленький компьютер. Потом дискотеку придумала провести и даже Ирочкиной маме звонила, чтобы обязательно дочку отправила на общеклассное мероприятие. Мама сильно удивилась звонку — разве она запрещает? Пусть идет дочка, если хочет. Обычно Ира не хотела — ей было лень: скучно и неинтересно. Но в этот раз пошла и весь вечер просидела рядом с классной, вдыхая ее духи и слушая голос. Неразвитое сознание восьмиклассницы Волошко сделало первое в жизни яркое открытие — один человек может быть небезразличен другому не только потому, что кормит или одевает, а просто так. Девочка не была знакома с такими тонкими понятиями, как привязанность, обаяние, искренность. В четырнадцать лет она познала их сразу, стихийно и сильно, на фоне просыпающихся гормональных всплесков. Учительница стала ее кумиром и фетишем одновременно. Ей хотелось так же пахнуть, выглядеть, говорить. Невольно, подсознательно она копировала тембр ее голоса, походку, жесты. Некоторые внимательные одноклассницы сразу заметили метаморфозы, случившиеся с заурядной безликой Ирой Волошко. И, будь они обусловлены желанием понравиться мальчишке из класса или двора, могла бы Ирочка быть бита. Но «виновника» ее чудесного преображения вычислить не удалось, поэтому ни одного синяка или тычка она не получила. Зато стала получать очень приличные отметки, сначала по информатике, потом и по другим предметам. Стабильная «троечница» за полгода переродилась в обнадеживающую «хорошистку». Учебники перестали казаться ей материалом для растопки бабушкиной печки: они стали источником общения с Ней, Аленой Игоревной.

А в конце восьмого класса с Ирой случилось второе чудо — в ее жизни появился папа. Он, в отличие от любимой Алены, не стал ни эмоциональным потрясением, ни объектом для подражания. Дочка даже удивилась не очень сильно, когда однажды вечером за ужином мама объявила:

— Батя твой звонил, зайти хочет.

От бабушки Ира знала, что папа у нее был, «да весь вышел», то есть уехал работать на Север и денег не присылал. А мама не просила, ей своих хватало. Ирочка никогда не страдала от его отсутствия, не интересовалась, как он выглядел, что любил, чем занимался. Ей не было любопытно, почему папа сошелся с мамой, почему расстался. Она вообще о нем не думала. Даже то, что ее фамилия не совпадает с маминой и бабушкиной, казалось обычным делом, не вызывающим кривотолков.

— И что мне с ним делать, про что говорить? — Ира просила совета скорее по привычке, чем искренне. Сценарий «дежурных» бесед прочно сидел в ее голове, навязанный сериалами. Надо спросить о здоровье, о работе, о повседневных привычках. Курит ли? Читает ли газеты? Какие передачи обычно смотрит?

— Он откуда взялся? С Севера? — она сама не знала, зачем спросила. Вообще-то, было безразлично, где обитает незнакомый и неинтересный ей папа. Мама не знала ответа, она пояснила, что сегодня раздался телефонный звонок: некто представился Виктором Волошко и попросил разрешения увидеться с дочкой.

— Голос вроде его, — мама тоже не выказывала ни волнения, ни любопытства. Единственное, что могло обозначить ее интерес, — она не переоделась в пестрый халат, а осталась в джинсах и свитере.

Сразу после этой куцей прелюдии раздался звонок в дверь.

— Иди ты открой, — мама потянулась к полке с посудой, чтобы поставить еще одну тарелку, пересчитала взглядом котлеты на сковородке. В это время с Ирочкой уже здоровался невысокий лысоватый дяденька. В руках его был яркий букет из красных и кремовых роз и толстая коробка конфет в виде сердца.

— Большая выросла! — папа потрепал ее по щеке, словно они вчера расстались. — Вот, это всем к чаю, а цветы маме. И тебе гостинчик.

«Гостинчиком» оказалась коробочка с толстой золотой цепочкой внутри. На цепочке болталась искрящаяся прозрачная слезка.

— Спасибо, — обрадовалась Ира, подарок ей понравился.

— Ей бы шубу или дубленку, если деньги выкинуть некуда, — мама уверенно указала в направлении кухни, и папа прошел туда.

— Будет и шуба, и две шубы…

Вот так запросто за котлетой с макаронами Виктор Волошко сообщил, что он богатый промышленник, готовый искупить грехи молодости и обеспечить единственной дочери запоздалое благополучие. В новой семье у него был сын Володя, на пять лет младше Ирочки. Эта новая семья сейчас жила в Англии.

Глава 4

Одноклассница Подберезского Галя жила в тринадцатом доме, на тринадцатом этаже, в сто тринадцатой квартире. Это показалось Рублеву если не предзнаменованием, то, по крайней мере, отличительным знаком: в злую магию цифр он не верил, но такие совпадения всегда удивляли. Столько чертовых дюжин сразу должны нейтрализовывать друг дружку и очень хорошо запоминаться. И сами цифры, и их «владелица». Но Галя оказалась совсем неприметной: среднего роста, неяркая, полноватая, бледноватая. Она говорила тихим добрым голосом, заботливо указывала всем, куда вешать куртки, где мыть руки, какие обувать тапочки.

Тапочки понадобились лишь Петьке, которого сразу увела за собой полненькая кудрявая девочка, очень похожая на Галю. Едва дождавшись, чтобы дети заперли за собой дверь, Андрюха зашептал:

— Пацана могут искать, ты никуда его не отпускай. Ни на улицу, ни в гости к соседям. Доктора в самом крайнем случае вызвать можно, но надеюсь, до этого не дойдет. Не знаю, когда мы за ним придем, — может, сегодня вечером, может, завтра или через неделю. Вот деньги, они лишними не будут. — Подберезский протянул женщине несколько зеленых купюр, и она спокойно, без ломания опустила их в карман фартука.

— Понимаю, попробую. Дочке все сама объясню. Что-нибудь особенное о пацане знаете — аллергии, страхи, пищевые пристрастия?

— Он яиц не ест, а рыбу любит, — изрек Комбат. — И врачей не боится.

— Спасибо, учту, — Галя спокойно кивнула Рублеву, словно брать на себя заботу о незнакомых чужих детях было для нее делом привычным. Особенно на неопределенный срок.

— Героическая женщина, — заметил Комбат, — ни лишних вопросов, ни внешней тревоги.

— Настоящая, надежная и честная, — Подберезский сказал очень тепло и искренне. Он знал Галю с семи лет, никогда не был влюблен в нее, но всегда ей симпатизировал.

Пристроить Петьку было простым и решаемым делом, куда сложнее — найти его исчезнувшую маму и защитить их обоих от папы-экспериментатора. Никаких предположений не было ни у Рублева, ни у его товарища. Одно оба знали точно — если человек пропал не по своей воле, время работает против него.

— Айда ко мне, обмозгуем, — Комбат пытался найти любую зацепку для начала действий.

Пока ехали к Гале, он успел в общих чертах пересказать Андрею историю Алены Игоревны и услышать тот же комментарий, который и сам мысленно сформулировал: в цепочке не хватает звеньев. Не станет папаша покушаться на сына, если нет либо страшной мании, либо больших денег. Маньяка за пять лет умная и наблюдательная школьная учительница смогла бы раскусить. Но в ее рассказе Кирилл Зернов был скорее озабоченным, чем одержимым.

— А по мне, Боря, — Подберезский уже парковался во дворе у Рублева, — что одержимый, что озабоченный — все одно псих.

— Не скажи, — возразил Борис Иванович. — Озабоченного не уведешь с дорожки. Он планировать станет, пути к отступлению вычислять, выгоду просчитывать. С одержимыми проще — они, как верблюды во время гона, прут напролом, не замечая ни обстановки, ни опасностей. Одержимый обязательно прокалывается, озабоченный — не всегда.

Отпирая свою квартиру, Комбат вспомнил, что коробка с пирожными так и осталась в магазинной камере хранения, а ключ от нее — у него в кармане.

«Придется Серегу отправить, — решил Рублев, — иначе теракт заподозрят, людей напугают — это если бдительная администраторша. Если безалаберная — начнет забытая коробка благоухать через день-другой, покупателей отпугивать. Как ни крути, сначала надо «взвесить» ситуацию и план действий составить. Времени уже — почти полдень. Сын из школы вот-вот вернется, сразу побежит за забытыми сластями. Танюша, если с ним придет, составит компанию по пробежке. А нам с Андреем думать-придумывать, как искать пропавшую учительницу и где потом прятать».

— Боюсь, Борис Иванович, без Бахрушина нам не подступиться к этой истории. А с его помощью — проще простого. Фамилии главных действующих лиц мы знаем, но до досье сами не дотянемся. Полковнику ГРУ это нетрудно будет для нас устроить: пусть его ребятки подскажут, где именно работал такой стоматолог. А уж его коллег я лично возьму в разработку: мне с медсестрами всегда фартило.

— А как же Галя? Она разве медсестра?

— Галя, вообще-то, тоже школьная учительница, коллега пропавшей. Только она домоводство ведет у девочек — шить их учит, готовить, бюджет планировать. И глупостями, в отличие от меня, не занимается.

— Ты что-то упоминал о ее дружбе со «Стечкиным» и «Макаровым»? Умно, по-твоему, для учительницы домоводства?

— Так она с ними не от романтики подружилась, а от жизни в приграничном гарнизоне. В тир ко мне по старой памяти захаживает, навыков не теряет. Кто, Борис, войны не из книжек и не с экрана хлебнул, тот бронепоезд с запасного пути не уведет.

— Что есть, то есть, из песни слов не выкинешь — эту фразу Рублев произнес уже в сторону, прикрывая рот рукой, — он как раз дозвонился до своего высокопоставленного товарища и попросил о встрече. Зная, что по пустякам Борис Иванович беспокоить не станет, тот обещал быть у его подъезда в четырнадцать тридцать.

— Вряд ли у него будет больше пятнадцати минут, надо решить, что в рассказе Алены Игоревны было существенным, на что можно и нужно сделать акцент при поиске, — Комбат подошел к Сережиному письменному столу, который правильнее было бы назвать компьютерным, вынул из выдвижного ящика чистый лист бумаги и две ручки. Андрей с пониманием взял одну из них, а чистую страничку разорвал пополам.

— Каждый пускай прикинет свою версию, а потом обсудим и объединим. По-научному это брейн-ринг называется, когда с разных сторон к одной проблеме подкатываются.

— Да знаю я, — невесело улыбнулся Рублев, расправляя белый листок прямо на колене, — грамотный, и телевизор иногда включаю.

Несколько минут оба сосредоточенно складывали, вычитали, прилаживали друг к другу детали странной истории. Первым заговорил Комбат:

— Если предположить, что она говорила правду, то получается, что ее мальчик — завершающий этап эксперимента. Та несчастная собачка — далеко не единственный «тренировочный полигон», а ребенок с хорошими пластическими данными — не первая проба. Петя, как это называется… — Рублев сморщился, пытаясь вспомнить «выскочившее» за пределы памяти выражение.

— Выставочный экземпляр, — подсказал Андрюха.

— Вот-вот, только я хотел сказать «экспонат».

— Значит, надо узнать не только место работы Кирилла Зернова, но и следы других подопытных. Находил ли кто резаных собак и кошек, видел ли изуродованных деток. Людей он дома точно не оперировал, но и в подвале долгостроя такого не сделаешь. Пациенту, между прочим, анестезиолог нужен. Он обычно в паре с хирургом работает. Аппаратура должна быть специальная и для контроля состояния, и на случай реанимации.

— С медсестрами, парень, тебе точно фартило, не соврал, — пошутил Комбат, намекая на рассуждения Подберезского о стратегических и тактических деталях медицинского преступления.

В это время послышался звук поворачивающегося в замке ключа, вслед за ним голоса Сережи и Тани.

— Рановато, вы, ребятки, — строго заметил папаша. Прогуляли или «записки от родителей» друг для дружки написали?

— Зря вы, дядя Боря, — вступилась за обоих Танечка, — у нас информатику отменили — Аленка заболела неожиданно, замену найти не успели. А у Сережи спецподготовка, так ему уйти разрешили, потому что он лучше всех стреляет и все нормативы давно сдал.

— Я же тебе говорил, отец, вспоминай… — сын оправдывался спокойно, не пряча глаз.

— Ладно, молодежь, для вас дело есть неотложное, выручайте. Вот ключ, надо забрать в камере хранения одну сладкую коробочку. Я ее там забыл часа полтора назад.

— Случилось что-то, папа? — лицо Сергея из добродушного стало озабоченным. Он слишком хорошо знал своего родителя, чтобы допустить, что тот забыл одну покупку, отвлекшись на другую.

— Ничего особенного, — твердо заявил Рублев. Такой тон, Сережа это точно знал, означает, что комментариев пока не предвидится.

Танюша аккуратно разместила на тумбочке пакет со знакомым Комбату зайцем, бережно вынула из него маленький букет бледно-фиолетовых цикламенов.

— Вы мои цветы в водичку пока поставьте, низкая вазочка найдется? Если нет — обычный стаканчик подойдет.

Комбат принял из детских рук странные нежные цветы на коротких ножках. Как непохож был этот букетик на тот, который он выбрал бы для Алены. Этот — робкий, наивный, абсолютно мальчишеский. Он бы дарил яркий, откровенный, подчеркивающий его мужественность и ее женственность. Это были бы розы, только розы.

Дети вернулись быстро, не прошло и получаса. Увидев, что старшие молча дымят под кухонной вытяжкой, Таня уверенно отправилась на кухню. Специальной вазы для пирожных в доме не было, и девочка ловко разместила их в обычной глубокой тарелке. Выставила на стол четыре комплекта чашек с блюдцами, под каждый положила цветастую салфетку, сбоку — чайную ложечку. На середину — сахарницу и заварник.

— Заварите, дядя Боря? — она сняла с полки пачку хорошего листового чая.

— Давай уж сама, ты мой вкус знаешь.

Рублев с удовольствием наблюдал за маленькой хозяйкой. Между затейливыми емкостями она ловко пристроила хрустальный стакан со своим подарочным букетом, критически оценила композицию и задала вопрос «в никуда»:

— Может, мужчины, вам и рюмочки пригодятся? В холодильнике водка имеется и лимончик. Сыр тоже есть — пойдет на закуску.

— Ну и невестка у тебя, Борис! — Андрей не впервые видел Сережкину пассию (парень приводил ее в тир), но никогда не замечал в ней маленькой женщины.

Сергей, как ни странно, не зарделся и не отвернулся, только кивнул. Он не помогал своей подружке хозяйничать, зато успел почистить и покрыть жирным кремом ее смешные полудетские сапожки, украшенные листочками и ягодками.

— Садитесь уже, я пока яичницу на всех сделаю. Сереж, тебе глазунью или взбить? А вам, мужчины?

Матерые холостяки пожали плечами, для них ситуация была слишком неожиданной и неоднозначной. Дитя тринадцати лет от роду спокойно и уверенно распоряжалось рублевскими рюмками-тарелками, сыром и водкой. И взрослым это, похоже, нравилось, казалось уместным. Андрей присел на край табуретки. Он вдруг остро почувствовал, как скоротечна и предсказуема жизнь. Если дети рождаются, растут, значит, кто-то, пришедший в мир раньше их, стареет и уходит. Все это знают о других, но с трудом примеряют на себя. Девочка, годящаяся ему в дочери, умело управляется с хозяйством, на равных садится к столу, берет на себя ответственность за коллективный обед или ужин. Не одна она, наверно, такая. Галя спокойно перепоручила Петьку своей дочери, пока уточняла, как с ним себя вести. Взрослые дети — пожилые родители. Пожйлые, — Подберезский переставил ударение на «жи». Да, пожили они с Комбатом немало, а уж пережили — на сотню обывателей с лихвой хватит. Вот только главного — потомства, последователей себя, своей крови — не нажили. Комбат если не биологию, то хотя бы психологию свою продолжил — Сережку растит. А он? Какой след оставит?

— К столу, к столу, времени у нас немного, — Рублев отвлек товарища от философствований. — Я водку отменил, не обессудь, — на случай, если ехать придется. Так что яичница с тертым сыром и маслинами на первое, чай с пирожными на второе.

Танечка ела мало, поклевывая из тарелки, как воробышек, хлеба вообще не взяла.

— Родители-то дома? — поинтересовался Рублев у девочки. Делал он это больше из вежливости, чем из любопытства.

— В Китае, послезавтра чартером прилетят. Завтра отпустите Сережу ко мне после занятий, он уборку поможет сделать?

— Когда я его не отпускал? Ваше дело детское — перед родителями отчет держать по всем вопросам.

Сережка обмакнул кусок хлеба в яичный желток и только промычал нечто выражающее согласие с высказыванием отца.

— Жалко, информатику отменили, — чувствуя, что оживления за столом не прибавляется, Танюша старалась вести беседу.

— Между прочим, — Сергей наконец покончил с глазуньей и тянулся за эклером, — говорят, она вообще уволилась.

Таня чуть не подавилась слоеной трубочкой с кремом.

— Кто говорит? Завуч четко объявила — заболела. Я не ослышалась. Можно Надьке позвонить, переспросить!

— Вас специально дезинформировали, мне Белкин по секрету рассказал. Когда в ее десятом честно признались, у одной девочки сердечный приступ был. Или не приступ — истерика, а может, припадок. Короче, «скорую» вызывали, домой звонили. Поэтому решили сообщать плохие вести аккуратно — Аленку ведь любили все. Белкину можно верить — его старшая сестра в приемной директора секретаршей сидит. Кстати, я даже знаю, кто в обморок падал, — миллионерка.

— Это та, которой пиццу носят из ресторана?

— Точно, дочка спонсора, Ира Волошко.

Рублев с Подберезским переглянулись. Трудно сейчас решать, но возможно, что этот трогательный факт станет одним из звеньев в цепочке, ведущей к Алене Игоревне.

В четырнадцать двадцать пять Комбат спустился к подъезду. Еще через три минуты невдалеке от него припарковался грязно-зеленый «жигуленок»-девятка. Из облезлого авто вышел водитель — крепко сложенный мужчина в поношенном джинсовом костюме. Опытный глаз легко заметил бы под утепленным джутом оружие. Водитель быстро огляделся и стал, прижавшись спиной к своему неприметному средству передвижения.

Ровно в четырнадцать тридцать Комбат приблизился к телохранителю и произнес свою фамилию. Тот вежливо кивнул, отступил в сторону и позволил гостю сесть в салон.

Мужчины деловито пожали друг другу крепкие ладони. Леонид Васильевич удовлетворенно похлопал бывшего коллегу по плечу — дескать, не берет тебя, братец, ни время, ни болезни. Рублев, наоборот, постарался не выказать откровенной тревоги за здоровье товарища полковника — тот был бледен, над глазами нависли мешки, а руки покрылись мелкими пигментными пятнами, раньше не бросающимися в глаза.

— Выкладывай, Боря, мало времени. Да не гляди так браво — знаю, не орлом смотрюсь и не соколом. Привыкай — кабинетная жизнь для мужчины, как девственность на сороковом году. Не прибавляет ни красы, ни здоровья.

Рублев промолчал — не стоит оправдывать вялое состояние тела состоянием духа и приводить нелепые сравнения. Здоровый образ жизни — привычка, ее не купишь за деньги, не привьешь взмахом волшебной палочки. Девственность тут ни при чем — ив монастырях есть подтянутые, спортивные невесты. Равно как и рыхлые, медленно шевелящиеся матушки.

Коротко и внятно Комбат изложил историю пропавшей Алены Зерновой, ее сына Петьки и мужа-стоматолога.

— Мне бы об этом Кирилле узнать поподробней — где именно работал, когда и как повышал квалификацию, в каких медицинских центрах стажировался? Если есть сведения о близких друзьях, любовницах, родственниках — тоже лишними не будут. Да, вот еще что — мы с Андреем подумали: может, есть нераспутанные истории про загадочных животных? Это могли бы быть монстры, обработанные доктором Зерновым или его коллегами.

Бахрушин слушал внимательно, но выражение недоумения не сходило с его подвижной физиономии.

«Влюбился Боря на старости лет, — только и подумал он, вникая в предположения об уродующих пластических операциях. — Ушлая баба наплела ему с три короба, сынка на время пристроила в надежные руки и была такова. Подумаешь, учительница — жены генералов, случается, «гастролируют» самым непотребным образом. Желторотых солдатиков крадут и на Кипр увозят для телесных утех. Провинциальным мальчишкам в радость приключение за границей, а дамочки ни позора не боятся, ни Бога, ни мужниного гнева. Ладно, найти чужого мужа и собрать сведения о нем — дело нехитрое. Случилось и беспристрастному Комбату поддаться женским чарам. Почему бы не помочь в таком очевидном деле — глядишь, через годик на крестины пригласят».

— Вы мне не верите, Леонид Васильевич? Думаете, за нос меня повели, а я вас пытаюсь?

— Да нет, Боря, — полковнику стало неловко за то, что не сумел скрыть свой профессиональный вердикт.

«Стареем, — невесело подумал Бахрушин, — и он и я. Поэтому пусть использует шанс увести понравившуюся женщину от странного мужа. Столько раз Главное разведывательное управление пользовалось услугами Бориса Рублева, что может себе позволить оказать ему маленькое личное одолжение. Тем более просит парень искренне».

— Завтра здесь же в полдень, идет? — полковник не стал высказываться вслух о просьбе старого боевого товарища — не хотел обидеть или разочаровать. Но в голове упорно звучала бравурная песенка из знаменитой «Собаки на сене»: «Смешон не первой свежести жених…»

Рублев вернулся к себе недовольный встречей.

— Не принял он меня всерьез, Андрей. Решил, что ищу сбежавшую любовницу-интриганку.

— Что, так и сказал — интриганку?

— Ничего не сказал, но иронию в глазах скрыть даже не пытался. Снисходительность какую-то я в нем почувствовал, будто не о жизни человеческой беспокоюсь, а льготный кредит прошу выделить без всяких на то оснований.

— Думаешь, не добудет информации по Зернову? — сощурился Подберезский. — Не хотелось бы, чтобы серьезный полковник из Главного разведывательного управления воспринял историю с пропажей учительницы именно так, как он и воспринял, — не поверил в существование настоящей опасности.

— Информация будет: если Бахрушин взялся, значит, сделает. А сейчас можно и по маленькой. Лучше думаться будет. Заодно хозяюшку нашу про спонсорскую дочь порасспросим — кто такая, чья, чем спонсирует.

Глава 5

Алена Зернова очнулась от первого в жизни обморока. За прожитые тридцать шесть лет она ни разу не лишалась чувств ни от горя, ни от радости, ни от испуга, ни от боли. От тяжелых механических воздействий — тоже. Но, несмотря на отсутствие прошлого опыта, сразу поняла, разобралась в своем состоянии. Оно было отвратительным. Голова очень легкая, почти невесомая, словно воздушный шарик к плечам приклеен — даже от слабого ветерка может оторваться. В глазах — не то искорки, не то звездочки. Мысли обрывочные, куцые, не оформленные хотя бы в мало-мальски понятные фразы. И все это на фоне легкого недоумения — с ней ли это происходит, верно ли восприняты ощущения?

Она пошла за новым автомобильчиком для Петьки, но, не успев сделать и пятидесяти шагов, была подхвачена под локоть и вытащена на автомобильную стоянку. Быстро, слишком быстро, чтобы успеть испугаться, ее затолкали в большой черный джип, и все… Дальше провал. А сейчас — трудное «возвращение». Вращать невесомой черепной коробкой, парящей над плечами, непросто. Взгляд не успевал за движением: перед глазами оставался «эффект метелки», как если бы картинка была песчаной и ее ссыпали со стекла. Еще хуже то, что мысли не успевали даже за столь медленным и нечетким «проявлением изображения», констатируя: вот стол, вот штора, я лежу на кровати, рядом стоят мои сапоги, рядом с сапогами чьи-то тапочки, я здесь ни разу не была…

Действительно, квартира, в которой приходила в себя после инъекции калипсола учительница Зернова, была ей незнакома. Как неизвестны были мужские голоса, звучащие за стенкой. Новым был сильный запах отдушки, струящийся от постельного белья, поверх которого она сейчас лежала. И совсем странными были чувства неясного страха и большой потери. С каждой секундой страх усиливался, к нему стали примешиваться необъяснимая тревога и тоска, тягучая, темная. И вдруг — яркая, болезненная вспышка: Петя! Его здесь нет! Его уже давно нет рядом! Она не знает, где он! Попытка сесть, широко открыть глаза — и новый провал, словно в колодец полетела.

На самом деле приблизительно половина пациентов, обезболенных анестетиками поколения девяностых, проходят при выходе из наркоза стадию бреда и галлюцинаций весьма мрачного свойства. Некоторые переживают раздвоение личности. В очень редких случаях бывают приступы выраженной агрессии и настоящего буйства. То есть то, что испытывала Алена Игоревна, было далеко не худшим вариантом нормы. Но она этого не знала. Как не знала и не зафиксировала ни зрением, ни слухом, кто и зачем привез ее в совершенно незнакомое место.

Второе «возвращение», «подъем из колодца», было гораздо короче и определеннее. Длинный пустотелый бетонный столб, холодный и скользкий. Но, если поднять, запрокинуть невесомую голову-шар, станут видны небо и солнце. Сначала очень далеко, потом ближе и ближе, даже чувствуются горячие лучи на коже. И вот она покидает колодец и ложится рядом с ним. Только куда? На лужайку, на живые ромашки? Ладонь шарит по шелковистым лепесткам и твердым желтым серединкам, но они не различаются на ощупь. Алена пристально вглядывается, принюхивается — опять резкий запах стирального порошка, а цветы плоские. Это просто рисунок на пододеяльнике. Слава богу, она под крышей, вот окно — слышен шум города. Какого? Она в Москве? А Петя где? Где ее сын? Вторая попытка сесть почти удается. По крайней мере, она оперлась на предплечье, ощутила его жесткость. Подняла вторую руку, провела ею по волосам. Собралась с духом, оттолкнулась, опустила ноги на пол, зафиксировала взгляд на сапогах. Пусть они будут мысленным якорем, удерживающим ее в равновесии. Теперь упереться ладонями и встать. Чтобы идти. За Петей… В голове закружилось, перед глазами замелькали большие мухи. Или это снежинки, враз прилипшие ко лбу? Как их много, таких тяжелых! Как быстро они тают и ручьями стекают по всему телу!

Со стороны казалось, что очень пьяная дамочка пытается сделать несколько неуверенных шагов, но ей, конечно же, это не удается. К счастью, падает она на кровать и снова проваливается в дремоту, липкую, полную ужаса.

Макс с любопытством наблюдал за пленницей из-за кухонной двери — специально приоткрыл. «Цирк» длился уже почти час, но его предупредили, что именно так и будет. Быстро женщина не проснется, только с третьей или даже четвертой попытки. Возможно, не сразу вспомнит свое имя, фамилию — их обязательно надо спросить, когда на лице у нее появится более-менее осмысленное выражение. Кроме того, тогда же придется посчитать и запомнить пульс. Если за десять секунд будет больше двадцати ударов — дать выпить таблетку, ту самую, что лежит сейчас в кармане, завернутая в обрывок фольги. Когда частота сердечных сокращений нормализуется — предложить ей кусочек шоколада, стакан сока. Потом, еще через два часа, приготовить жидкую овсянку на воде, с медом.

Все эти инструкции были загружены в память его умненького телефона, как сам он грузит хитовые песенки и свежие приколы. Постепенно возвращаясь в сознание, Алена Игоревна слышала «беседу» своего тюремщика с голосовым файлом. Но она этого еще не знала. Она ничего не знала, даже догадок никаких не имела. Слишком трудно было сейчас что-то вспоминать, сопоставлять, анализировать. Начала сильно болеть голова, из воздушного шара превратившаяся в чугунную неподъемную болванку. В конечностях ощущались дрожь и слабость, несмотря на то что она лежала на спине и разглядывала потолок. Ясно помнилось, что недавно она пыталась встать, но упала. Сейчас мысли были четче, яснее: слабость осознавалась и умом и телом. Невесомыми, ненадежными стали руки и ноги, словно из них вынули кости и распластали рядом с телом бесполезными тряпками. А пальцы живут отдельно от них, сами по себе. Слушаются головы, подчиняются ее командам, когда она велит им пошевелиться. То всем сразу — на ногах, то каждому в отдельности — на руках. И еще — неприятные ощущения в животе. Внутри катаются и мерзко урчат большие круглые пузыри. Но какое ей дело до пластилиновых рук и взрывоопасного живота, если она не знает, где ее мальчик?

— Где Петя? — Алена хотела закричать, но слова получились глухими и медленными, язык слушался с трудом.

— Где я? Где мой сын? — теперь она старалась не кричать, а говорить.

Увидев, что женщина пришла в себя, Макс вышел к ней, опустив на лицо шапку-маску. Она сразу вспомнила, что тот, кто выхватил ее из толпы, был без маски. А вот в машине вез, держал другой человек, прикрывающий лицо. Каким был шофер — не увидела, не успела.

— Как самочувствие? Что-нибудь нужно?

Главный вопрос о сыне был проигнорирован. Зато тюремщик присел рядом, неумело обхватил ее запястье и стал губами отсчитывать удары сердца, глядя на секундную стрелку больших настенных часов.

— Восемнадцать, — удовлетворенно пробормотал он. — Сейчас шоколадинку съешь и соку выпьешь. Он так и сказал — шоколадинку, и Алена отложила эту характерную оговорку в память.

— Мне в туалет нужно, потом все остальное. Куда идти?

— Я доведу.

Максу было велено провожать ее до любой двери, кроме входной, и не позволять запираться изнутри. На его предложение вообще свинтить запирающие задвижки возражений не имелось, да поленился он. Кроме того, отвертку дома забыл, а здесь порылся в двух ящиках — не нашел. Дальше искать не стал. Сейчас он испытал легкую неловкость, но ослушаться приказа не посмел. Вставил ногу в грубом толстом ботинке между стеной и дверью, грубо рявкнув:

— Не велено!

— Что не велено? — женщина пошатнулась и вцепилась в раковину умывальника.

— Ты не стесняйся, я ни смотреть, ни слушать не стану. Закрываться тебе нельзя, поняла?

Она поняла, что осмотреться не получится, а в туалет просилась именно для этого. Включила шумно воду, для достоверности присела на унитаз, нажала сливную кнопку. Обычный смежный санузел, чистый, красиво оформленный, без окна, с маленьким вентиляционным люком, в который только кошка проберется. Алена постучала ногой в колготках по фаянсовым чашам — нет, не разобьет она ни раковину, ни унитаз. Сил не хватит. На полках только флакончики, ими делу не помочь. Зеркало закреплено шурупом — тоже не снять самой. Может, через пару минут попроситься снова, обув сапоги? Осколками битого стекла можно ранить или убить охранника и бежать. Только куда? А если она не в Москве? Если вообще в другой стране? Где сейчас сумочка? В ней паспорт или забрали? Нет, драться и сбегать пока рано, лучше провести разведку, попробовать узнать, кто и зачем ее выкрал. И главное, что с Петей?

Голова снова закружилась, но состояние клубящегося бреда не возвращалось. Холодная вода взбодрила, добавив крепости мышцам рук и ног.

— Открывайте, дайте мне руку — боюсь упасть.

Педагогика и психология научили ее, что контакт «рука об руку» — хорошее начало для завязывания дружеской беседы. Макс, однако, психологией не увлекался. Он смело вошел, подхватил легкую красивую женщину на руки и отнес к кровати. О таком контакте социальные науки говорят как о располагающем к интимному общению. Именно им начинаются тысячи любовных сцен в книгах и кинофильмах, даже когда любовники заранее не планировали ничего такого. И парень действительно почувствовал легкий флер романтики, когда ему пришлось упереться коленом в кровать, чтобы не бросить свою ношу плашмя, дать ей возможность сесть, одернуть задравшуюся юбку. Предлагая пленнице сок и шоколад, он смотрел на нее по-мужски изучающе, невольно задерживая взгляд на шее, груди, коленях.

* * *

Новый брак внес в Светину жизнь множество перемен, но самым главным, желанным изменением на первых порах стали не деньги и не власть, а поездки. Любые туристические агентства радостно распахивали двери и возможности, едва осознав глубину кошелька клиентки. Сначала, по неопытности, она заказывала место в групповых, стадных турах. Потом, войдя во вкус, требовала только индивидуальные, разработанные под ее личный запрос. Муж нередко составлял ей компанию — ему нравилось, когда менялись пейзажи за окном, цвет кожи и акцент официантов. Перегруженный бизнес-информацией, он редко слушал экскурсоводов, гидов, проводников, воспринимая их истории как неизбежный гул. Зато Светлана с удовольствием знакомилась с любыми артефактами, скупала дорогие и дешевые сувениры, фотографировалась. Новые впечатления помогали ей, по ее собственному выражению, «привыкать к размаху». Маленький зерновский мирок, ограниченный скрипучим диваном да микрорайонным кафе, лопнул, как перегретый флакон дезодоранта. Теперь прошлая жизнь напоминала ей засорившуюся провинциальную речушку, в которой окрестная детвора радостно плещется только до первой поездки к морю.

Были и любимые курорты, куда хотелось вернуться, даже остаться. К ним она присматривалась, интересовалась ценами на местную недвижимость, оставляла заявки. Сама покупать не могла — такие решения принимал Ваня и пока ни разу не поддержал ее порыва купить квартирку в приморской или приокеанской зоне. Говорил, будет ревновать жену к аборигенам. Света не перечила.

Из недавней поездки она вернулась под очень сильным впечатлением от увиденного. Отдыхала не одна — в компанию досталась жена Ваниного младшего брата и компаньона Лиза с сыном. Этот самый неугомонный и бесцеремонный Вовочка и подсуетил острые впечатления. Он в Индонезии был не впервые, валяться на пляжах Бали и Калимантана не хотел. Суматранские орангутанги, новогвинейские похоронные ритуалы, храмы Боробудур не волновали лондонского подростка Владимира Волошко — он их не раз видел. От однокашника Вовик знал, что в Джакарте среди особняков старой Батавии или в китайском Глодаке можно увидеть выступление удивительного, единственного в мире цирка. Артисты в нем — сплошь уроды, каких и вообразить невозможно, — человек-пузырь, человек-дерево, человек-нос. Ничего особенного эти чудовища не показывают, кроме самих себя, но посмотреть стоит.

— Я думал — маски на них, еще спросить хотел, где можно такие купить, — Эгис, сын латышского дипломата, рассказывал эту историю с таким неподдельным ужасом, что не поверить было невозможно. Он клялся, что сделал несколько фотоснимков, но маме, увидевшей их, стало дурно, и отец собственноручно удалил циркачей из памяти фотокамеры.

— Папа мне даже вспоминать о них запретил, только не получается. Тетка с отвисшей половиной лица, в которой глазик запутался, снится часто. И мужик один вонючий с руками, словно деревья, — тоже.

Мечту самому увидеть уродов Вовочка лелеял с Рождества, вернее, с послерождественской поры, которую он лично провел с родителями в Альпах в такой зимней скуке, что и рассказать в школе было нечего. Хотя на фоне истории про жуткий цирк меркли любые рассказы об интересных каникулах.

Мама Лиза была неазартной и ленивой. Ей нравилось лежать на песке, качаться в гамаке, пить коктейли и просто спать. То ли дело тетя Света! Вовчик рассказал ей о впечатлениях Эгиса, побожился, что тот не врал, и, как и рассчитывал, нашел сообщницу. Оставив намазанную кремом для загара маму в обществе пляжного жиголетто китайского толка, крепкозадая тетя и коренастый, под стать ей, племянник рванули в столицу. Автомобиль заказали напрокат к Яванской пристани, до нее от Калимантана добрались на экскурсионной джонке.

— И что, куда рулим? — Светлана отъехала к тротуару и вопросительно подняла брови. Городишко всего-ничего, под десять миллионов народу, окраины все одноэтажные, необъятные. Кто дорогу будет показывать?

Но и про запутанную дорогу любопытный Вова не преминул спросить у потрясенного цирком Эгидиуса, дескать — как туда попали, кто навел? Тот рассказал, что папа что-то знал заранее и искал специально. В столицу они прибыли так же, с острова на лодке. А там ехали в такси прямо в Глодак.

— Его папа так и сказал — Glodak, central part, near the market[1], — таинственно шептал паренек, словно недовольный папа Эгиса мог услышать их разговор из Латвии.

— Выходит, лоханулись мы с тобой, Вовик, карта нужна. Без нее заплутаем. Поехали вот к тому торговцу, по кульку осьминожков возьмем и карту купим. Согласен?

— А с пивом можно?

Светлана щелкнула племянника по носу и отрицательно покачала головой. В этом вопросе она придерживалась строжайших принципов — детям никакого спиртного, ни при каких обстоятельствах. Сама была за рулем, да и пива не любила. Масляно-ласковый продавец отвечал на Вовкин идеальный английский с явным уважением и сильным китайским акцентом. Но и про жареных осьминогов, и про карту, и про колу все понял правильно.

Поводив пальцем по разлинованному полотну, изображающему уменьшенную индонезийскую столицу, любители экстремального цирка двинулись на поиски. Прокатный джип то и дело замирал на светофорах, полз, едва не царапая двери о соседние авто. Понадобилось больше часа, пока огромный пыльный иероглиф на грязно-белом строении не подсказал им, что географическая цель достигнута — они в Глодаке.

— Теть Свет, давай парканемся и побродим, что мы увидим из окон?

В Вовкином нытье была своя логика. Они поставили машину на платную стоянку рядом с приметным многоэтажным магазином и отправились искать вывески или афиши, извещающие о выступлении особенного цирка.

Через два часа толканий локтями, перекусываний коричневой лапшой с острым бамбуковым соусом и безуспешных поисков общественного туалета богатые путешественники стали жалеть о своем экспромте. Было невыносимо душно, пахло непривычно и неприятно, пот тек градом. Изредка им встречались бледнолицые туристы с озабоченными влажными физиономиями — европейцы, американцы. На фоне низкорослого, узкоглазого, худощавого местного народца они смотрелись, как тяжелые муравьиные яйца на фоне снующих мурашек. Почти у всех неместных были усталые глаза. Они печально кивали, даже не пытаясь изобразить улыбку-приветствие.

— Все, племяш, мы заблудились. Самих в цирке можно показывать! — Света плюхнулась в пластмассовое кресло и вяло отмахнулась от официанта, который в тот же миг возник рядом. — Если через десять минут не выйдем к нашему джипу, останавливаюсь и вызываю такси туда, где стою. И гари оно гаром, агентство проката!

Но в этот переломный момент им начало везти. Во-первых, пошел дождь. Хотя назвать то, что началось, дождем, мог только человек с очень бедным словарным запасом. С неба опрокинулся настоящий водопад. Светлана с мальчиком вжались спинами в ближайшую к ним стену и так, пятясь, стали продвигаться к маячившему за водной пеленой входу под крышу. Войдя, обнаружили, что попали в некое подобие склада-мастерской по починке велосипедов.

— Оригинальный интерьерчик, надо бы запомнить, — впечатлился Вова стопками запасных колес, развешанных по стенам, деревянными полками, с которых никелированными рогами и ногами топорщились рули и рамы.

Хозяин заведения, сухопарый длиннорукий китаец, благосклонно кивнул в сторону прибитой к стене металлической банки.

— За укрытие надо пожертвовать, — пошутила Светлана, запихивая в прорезь одну за другой несколько тысяч индонезийских рупий.

Вовка, видя, что добро на передышку получено, стал бродить вдоль стен, рассматривать инструменты, трогать коробки с металлическими спицами. Китаец пристально наблюдал за экскурсантом — вдруг стащит железку в карман? Но нормальная мальчишеская рухлядь не интересовала подростка-мажора, ему было скучно. Да и присесть не предлагали. Тетке даже после оплаты вынужденного постоя не вынесли ни табуретки, ни пустого ящика, и она села на пол, подстелив найденную в сумке косынку. Дождь не утихал — слышно было, как шумят струи воды. И вдруг…

— Тетя Светочка! Нашел! — голос Вовика был взволнованным и торжествующим одновременно. — Иди сюда — вот афиша!

Действительно, один из ящиков с педалями был покрыт глянцевым листом, с которого, в точности как рассказывал Эгис, смотрели, стоя плечом к плечу, уроды: человек-дерево, подняв невообразимо изувеченные руки, человек-пузырь, на каждом сантиметре кожи которого торчали шарообразные опухоли разной величины, женщина, левая половина лица которой свисала до груди, как припухшее ухо бассет-хаунда. Лиц на втором плане Света не рассмотрела — ей стало нехорошо.

Китаец, заметив, что его гости чем-то заинтересовались, оставил свой верстак и подковылял к ним. Оказалось, он говорит по-английски почти так же хорошо, как Вовочка.

— Они сейчас выступают? — голос мальчишки дрожал от нетерпения.

— Конечно. Что ж они есть будут, если выступать перестанут? Они всегда выступают. Только не для всех…

— Умерь пыл, Володя, — прошипела Света, верно оценившая любезность хозяина, — а то мы эти билеты у него не выкупим — такую цену заломит. У меня наличных с собой мало.

Но аппетиты китайца оказались более чем скромными — он назначил по полтиннику американских денег за билет. Света, не торгуясь, согласилась. Старик попросил прийти к нему завтра к пяти, а к шести он лично сопроводит их на представление. Только деньги вперед…

— Сотку и деньгами-то называть стыдно, — подумали тетка с племянником, но владелец веломастерской в Глодаке так не считал — туристы переплатили втрое против настоящей цены, и, похоже, он все-таки продешевил.

Глава 6

Мама Лиза отлично провела время в отсутствие деятельной мужниной золовки и собственного сына. Вернувшиеся родственники разбудили ее, в буквальном смысле вытряхнув из гамака на песочек кремового цвета. Вытряхивал, конечно, Вовка — Света сама не стала бы ронять выпившую женщину под пальму, чтобы прокричать ей на ухо: — Мы завтра идем в цирк. А ты остаешься — тебе билет не купили!

— Слава богу, — пробормотала Лиза, миролюбиво потягиваясь. — Светик, он с тобой идет или нашел другую компанию?

— Со мной, со мной, он же ребенок еще.

— Но ты-то не дитя — по циркам расхаживать, тем более ездить в душную Джакарту из этого рая. — Лиза обвела глазами пляж и вопросительно склонила голову.

— Не злись, Лизок, у меня своих наследников нет, так я уж с твоего разрешения Вовиком попользуюсь. И ты передохнешь, и я порадуюсь. С годами, знаешь, тянет к детям. Бог не дал своих, а Ванины меня не больно жалуют. Они за маму в большой обиде. Слушай, — тут Света понизила голос и убедилась, что Вова уже плещется в прозрачном прибое Яванского моря, — а ты с Витиной старшей дочкой как? Общаетесь?

Лиза выпучила глаза и протрезвела в одну минуту. Ни о какой старшей дочке за тринадцать лет прочного брака она не слыхала. Виктор, в отличие от Светкиного Ивана, был женат лишь однажды — на ней, Елизавете.

— Ты что несешь, подружка! Какая дочка?

— Нормальная, говорят. Ваня и маму ее хорошо помнит. Ты не ревнуй — Витек ее не любил, она его тоже. Но девочку как-то состряпали. И разошлись мирно, без разборок. Каждый своей дорожкой побрел. Виктор вот на тебя набрел, потом деньги ему повстречались, Вовочка родился. Ванюша, тот сначала с деньгами встретился, потом с первой женой, а уж меня после всех встретил, по остаточному принципу. Когда искать уже нечего было.

— Да ладно, не прибедняйся, — выражение глупой растерянности все еще не сходило с Лизиного лица, — Ваня тебя любит, вы с ним — парочка, что баран да ярочка… Так, говоришь, у Вовки сестрица есть? И Витя с ней тайно дружит?

— Вот про «дружит» не скажу, потому что не знаю. Мне и о дочке этой Ваня не так давно рассказал, под водочку. Но я не придала значения, думала — вы не афишируете. А благоверный твой, между прочим, в депутатское кресло метит. Биографию копать будут, как кроты грядку. Лучше, если все тайны молодости он сам узаконит.

Лиза не знала, что лучше, что хуже, — известием о дочери мужа она была потрясена. Звонить и выяснять прямо сейчас — глупо, дома ночь. Спросонья какие разборки? И свекровь молчала, пока была жива! Неужто не знала? Нет, такую новость нельзя оставлять просто так, ее нужно запить. Дремавший поодаль паренек понятливо отреагировал на щелчок пальцев дивы из гамака и метнулся к барной стойке. Он знал Лизины предпочтения и цену своей услуги — доллар. За сиесту случалось заработать от этой туристки и пять, и семь зеленых бумажек. Когда выходило больше пяти, дама давала десятку за все сразу и не брала сдачу. В разных гамаках под разными банановыми зонтиками загорали несколько любительниц коктейлей, и мальчишке «за смену» удавалось «наносить» алкоголя на сотку. Приличный заработок для ребенка, даже с учетом отката бармену и охраннику.

— Ну что, мать с нами не просилась? — Вовик наплавался, швырнул в носильщика коктейлей горстью песка и присел рядом со Светланой.

— Нет, даже обрадовалась, что мы уедем на целый вечер.

— Еще бы ей не обрадоваться, — насупился Вова и захватил вместе со следующей горстью камушек.

— Не бей мальчишку — он на работе, — вступилась Света за маленького аборигена. Не ей принесет, так кому другому. Ему ведь все равно, за чем бегать — за морковным соком или за «отверткой». Желание клиента — его заработок. Повелят туристы — ночной горшок за ними таскать будет по всему пляжу.

Племянник уперся лбом в теткино плечо и насупленно наблюдал, как мама тянет из трубочки очередную порцию водки с соком. Тетя Света была второй, новой женой дяди Вани, до этой поездки они почти не были знакомы. Предыдущая жена была худой и болтливой, как сорока, а ее дети, две рослые девицы-кобылицы, постоянно подшучивали над ним на разных европейских языках. Сейчас, кажется, обе учатся в университете. В какой стране, он даже знать не хочет, так они ему противны. А эта Света — совсем другое дело! Детей нет, на пляже не пьет, машину хорошо водит. Протрезвеет мамаша — он ей скажет, что новая дяди-Ванина жена ему нравится гораздо больше предыдущей.

Пришло утро, и беседовать с мамой расхотелось. Во-первых, она, как всегда, спала, пока они ходили на завтрак. После завтрака — тренажерный зал. Он — по привычке. В империал-колледже занятия науками чередовались с футболом, плаванием, верховой ездой и силовой тренировкой. Тетка каждый день мучила дорожку и велотренажер, объясняя, что ей надо худеть. И плавала она с Вовиком наперегонки тоже поэтому, сама просила: «Ты погоняй меня, толстуху». И он гонял, хотя толстухой не считал, — нормальная тетя, главное — веселая.

Пока они плавали и загорали, из бунгало выползла раскисшая мама. Мальчик «сбегай за коктейлем» сразу же сделал полшага из-за пальмового ствола, и Вова огрел-таки его камнем в спину. Тот от неожиданности вскрикнул. Света угрожающе свела брови, мама Лиза ничего не заметила.

— Я с Витей говорила только что, — поделилась она с золовкой.

— И что нового? — Светлана старалась не упускать из виду разозлившегося Вовку.

— Права ты, есть дочка. Только он клянется, что сам ею больше десяти лет не интересовался. Вроде как забыл.

— Вспоминать собирается?

— Я ему про депутатство напомнила, так он еще и поблагодарил. Сказал, пойдет знакомиться с ней заново.

— Вот это мудрый шаг, порядочный. Только пусть поинтересуется сначала, может, девчонку усыновил кто-нибудь. Тогда осторожненько надо.

— Ну, не сам же он ее искать будет — адвокаты есть, помощников несколько. Обещал, пока мы не вернемся, не встречаться с этой девицей.

— Лиза! С какой девицей? Там девочка на пару лет Вовки старше. Ей годков тринадцать-четырнадцать. Сестра ему, между прочим.

— Не знаю прямо, как Вовочке сообщить такую новость?

— А ты не сообщай — Витя сам скажет, познакомит.

— Ужас, Света, ужас… Кто бы мог подумать? Нет, я так не успокоюсь — мне нужен коктейль!

Лиза поискала глазами подносчика алкоголя, нашла, сделала заказ и опустилась в гамак.

«Пора и нам собираться», — решила Света, помахала Вовке рукой и направилась переодеваться.

От волнения и любопытства Вовка не мог обедать, как мама с тетей его ни уговаривали. Он с ненавистью гонял по тарелке куски жареного банана, не притронулся к мясу, отказался от фруктов и салатов. Света, наоборот, с удовольствием поглощала сочные куски рыбы, тянулась за виноградом, фигурно нарезанной дыней, пила сок. В три она наконец закончила перекусывать, проверила наличие в сумке портмоне и влажных салфеток, опустила на нос очки.

— Мы в цирк, будем поздно, не жди!

Лиза привстала на локте и послала воздушный поцелуй отъезжающим.

Тот же джип, зарезервированный и на сегодняшний вечер, ждал их у причала. Девушка из агентства стояла рядом и пила колу. Она передала заказчице ключи, поулыбалась, предупредила, что после полуночи «рейсовых» джонок не будет, а частники берут дорого. Вовка перевел, Светлана кивнула и села в автомобиль. В этот раз они добрались быстрее, хотя пришлось постоянно заглядывать в карту.

— У меня машину обратно не возьмут: дырку протрешь на сиденье, — пошутила тетя над Вовиком, который ерзал, крутился, привставал.

— А вдруг мы приедем — а там ни мастерской, ни этого деда! Может, у нас вчера от усталости коллективная галлюцинация случилась! Или инопланетяне специальную голограмму подвесили!

— А перед этим небо на нас опрокинули! Ты, племяш, фантазер, начитавшийся Гарри Поттера. Подъезжаем уже — узнаешь места?

Они снова оставили джип у большого приметного здания и пошли пешком. Чуть-чуть опоздали, пришли не в пять, а в четверть шестого. Но старый мастер велосипедов спокойно ждал. Он сразу вручил мальчику два квитка, испещренных иероглифами, и предложил выпить чаю.

— А представление? — заволновался Вовик.

— Это близко, десять минут, — успокоил китаец, — а чай свежий, специально к вашему приходу заваривал. Племянник-переводчик хотел было наплести русскоговорящей тете что-нибудь вроде того, что надо торопиться, но про чай она все сама поняла — «всплыл» школьный багаж. Пришлось присесть на складные стульчики, предусмотрительно выставленные хозяином у своего верстака, угоститься действительно вкусным напитком, совсем непохожим на то, что называют чаем европейцы.

Потом они прошли через мастерскую насквозь и вышли на улочку, параллельную той, где вчера их застиг ливень. Двери, дверцы, ворота — все было украшено бумажными фонариками и гирляндами. Люди деловито сновали между входами и выходами, будто бы путешествовали по огромному многоуровневому лабиринту, напоминающему губку или кусок пористого сыра.

— Не хотел бы я здесь жить, — тихо сказал Вовик тетушке. Та согласно кивнула. Дорога к месту представления действительно не заняла и десяти минут. Очередная украшенная дверь распахнулась, впустив посетителей в большой квадратный зал, напоминающий скорее ринг, чем цирковую арену. Дешевые пластиковые стулья в несколько рядов опоясывали огороженный квадрат в центре помещения. Было неясно, откуда появятся сами циркачи, — ни занавеса, ни кулис.

— Где сядем? — зашептал Вовка, понимая, что если попадет не в первый ряд, то ничего не увидит за чужими спинами. К счастью, провожатый указал на места у самой арены. Публика уже начала собираться, в основном местные, но несколько «курортников» виднелись на местах похуже. Света почему-то стала волноваться: чувствовался во всей этой затее элемент запретности, недозволенное™, даже незаконности. Вовик, наоборот, как только простился с китайцем и занял зрительское место, притих.

«Устал от ожидания чуда», — решила про себя Светлана. Она положила ему ладонь на голову, погладила, взъерошила волосы, помассировала затылок. В шесть пятнадцать свободных стульев практически не осталось. Софиты, закрепленные под потолком, направили потоки света в центр огороженной площадки. Где-то в темном углу открылась сливающаяся со стеной дверь, в центр квадрата вышел молодой пухлый мужчина. Он радостно скалился в аплодирующий зал и громко вещал по-индонезийски. Вовик и Света не понимали. Несколько минут приветственного текста — и из динамиков полилась характерная национальная музыка. Две очаровательные полуголые девушки стали эффектно двигать руками, ногами, животами.

— Ты зажмурься, что ли? — растерялась Светлана.

— Уже зажмурился, — Вовик прищурил один глаз. Девицы были красивые. Но разве за этим они с тетей рыскали по трущобам Глодака?

Пока танцовщицы «разогревали» публику, Света злилась и нервничала: для созерцания куда более качественных танцев не надо было даже уходить с пляжа, не то что плутать по многомиллионной столице Индонезии. Страна завлекала на отдых и шопинг не столько глянцевыми плакатами, сколько живыми моделями, похожими на райских птичек и цветы орхидей. Ярко накрашенные, умащенные благовониями, гладко зачесанные красавицы совершенно бесплатно извивались на территориях отелей, в торговых и развлекательных центрах, городских площадях. Причем обычно девушки всегда были прилично одеты. Эти полуголые девицы отдавали европейщиной — одежды и хореографического мастерства минимум, самонадеянности и ломания максимум. Мальчику-подростку, даже такому продвинутому путешественнику, как Вовик, не пристало присутствовать на подобном шоу, тем более с подачи старшей родственницы. А может, хитрец только прикрылся уродами, а на самом деле знал, что предстоит махровый малазийский стриптиз? Ох уж эти мужики, вернее — мужички нежного возраста… Тетка не успела додумать мысль о коварстве, подогреваемом юношеским тестостероном, как пришлось с этой не самой светлой мыслью проститься. Девицы дотанцевали номер и скрылись за незаметной дверкой. Зал в едином любопытном порыве уставился туда, ожидая главного, оплаченного удовольствия. И оно началось. Снова выскочил в центр ринга и гаркнул с завыванием, как на настоящих боях без правил, оскаленный конферансье. В ответ на его призывный вой зал взорвался непристойными возгласами, топотом, хлопками. Тот выставил вперед обе ладони, призывая к спокойствию, прошел по периметру веревочной изгороди и замер напротив входа. Музыка на несколько секунд стихла, потом обрушилась из верхних динамиков жуткими, напряженными аккордами.

Первыми под руку с одной из красавиц вышли человек-дерево и человек-пузырь. Девица по-прежнему была топлес, но сейчас ее нагота казалась не слегка непристойной шалостью, а благом, спасительным островком, на который может отвлечься потрясенный увиденным взор. Мужчины были в длинных хитонах, из-под которых выглядывали лишь лица и конечности, но и этого было достаточно, чтобы на задних рядах раздался женский визг, послышался жесткий, сухой мужской кашель, заплакал ребенок. Красивая танцовщица вела своих спутников по «кругу почета», идя чуть впереди, подняв над головой их руки своими нежными ручками. Девичье ясное личико излучало торжество, лица главных действующих лиц были непроницаемы. От какого-то из них очень плохо пахло.

У каждой из четырех сторон квадратной арены троица замирала, давая зрителям возможность оценить зрелище и пропитаться ужасом. Лицо человека-дерева было изжелта-бледным и очень худым. По всей его поверхности, спускаясь вниз, на шею, торчали остроконечные, напоминающие крошечный скальный массив бородавки. Да, для скал они были маловаты, но для кожных выростов просто огромны — сантиметр, два, даже три. Многие объединялись в настоящие горные массивы, покрывая сразу полщеки, всю мочку уха, переносицу. Такое лицо само по себе могло быть объектом демонстрации, но оно было ничем в сравнении с руками и стопами. Казалось, на них переплелись древесные корни, засохшие змеи, прелые листья. Отдельные камнеподобные папилломы превратились в толстенные, многосантиметровые поверхности, напоминающие сгнивший в болоте подлесок. Когда артисты оказались напротив Светы с племянником, она в ужасе отшатнулась. Вовка же, наоборот, буквально выскочил из пластмассового кресла и впился взглядом. С такого близкого расстояния было ясно различимо, что перед ним не маска, не пластмассовый муляж, а живая, пронизанная кровеносными сосудами плоть. И еще было понятно, что пахнет именно она. Мальчик невольно протянул к циркачу руку. Светлана, также под властью импульса, вцепилась в нее. Девушка-поводырь обеими наманикюренными ручками обхватила запястье своего ведомого и помогла направить его огромную, не меньше блинной сковородки, ладонь к мальчику.

— Деньги давай! — засуетился тот.

Тетка, как в тумане, разжала руки, и Вовка выхватил из ее портмоне зеленую двадцатку. Заплетающимися пальцами мальчик прикоснулся к страшным наростам, провел по ним своей гладкой ладошкой, попробовал закрепить денежку под живым корнем. Не получилось, но тут пришел на выручку второй несчастный — человек-пузырь. Его изуродованные болезнью руки все еще напоминали человеческие, и он принял купюру, опустив ее в большой кенгуровый карман на хитоне товарища. Очевидно, эти карманы предназначались именно для складывания мзды за «индивидуальный подход».

Второй артист был полным, с более выразительным лицом и жидкими волосенками. Вся поверхность его тела, включая голову, была покрыта опухолями размером от горошины до крупной картофелины. Редкие островки чистой кожи горели неестественным, красно-коричневым цветом. Но все же этот несчастный выглядел более живым и менее страдающим, чем его партнер. Света, пришедшая в себя от первого шока, сама положила в карман Пузырю десятку. Нашлось еще несколько желающих оплатить «зум»[2]. Собрав первую мзду, девочка вывела своих подопечных в центр и под сменившуюся сладкую мелодию приступила к их раздеванию. Ей в помощь прибежала вторая красотка. Девицы ловко и картинно развязывали на хитонах тесемки, отстегивали и снова закрепляли элементы одеяний, которые эти несчастные мужчины, видимо, всегда надевали и снимали с чужой помощью. Страшные дефекты тела не позволяли им попросту через голову накинуть сорочку, вставить руки в рукава, ноги в колошины штанов, самостоятельно застегнуть пуговицы или дернуть «молнию». Появляющиеся и вновь исчезающие фрагменты плоти держали зал в исступленном страхе. Казалось, упади одежды сразу — и половина зрителей сползет на пол в обмороке или зажмурится. Поэтому страшное зрелище готовили постепенно, то обнажая, то вновь пряча плечи, торсы, бедра и голени. Наконец страдальцы остались в исподнем. Девушки танцевали вокруг, прижимаясь к покрытым наростами и пузырями телам своими шелковистыми, гладкими прелестями. Они сбросили юбки-платки и тоже были в неглиже, но не черном, до колен, а в ярких, сверкающих стразами трусишках.

«Простой контраст — один из самых выигрышных приемов, особенно для неинтеллектуальной публики», — мелькнуло в голове у Светланы. Мысли о том, что Вовику не стоит лицезреть неодетых девушек, улетучились — представление было достаточно органичным и отнюдь не эротического свойства. Уж чего-чего, а разврата и похоти точно не чувствовалось в режиссерской задумке.

После «дерева» и «пузыря» вышла немолодая, наряженная в блестящее трико женщина с двумя толстыми змеями. Пока они втроем удивляли зал чудесами гибкости и взаимопонимания, на арену вынесли стол и стулья. Следующим номером был «поход в ресторан». Красотки, добавив к блестящим бикини игривые белые фартучки, замерли с кожаными папками в руках, изображая заждавшихся официанток. «Клиенты» появились парами. Первыми вошли «пузырь» и женщина-нос. В результате осложненной опухоли или какого-то небывалого отека правая половина ее лица была чуть припухшей, но нос — он был не припухшим, а просто гигантским, огромным, закрывающим подбородок и свисающим ниже его. Из-за этого почти не было видно рта. Правый глаз, особенно нижнее веко, тоже был оттянут вниз, демонстрируя воспаленную внутреннюю поверхность. Сам нос был бугристым, синюшным, особенно на кончике.

Спутницей «дерева» была дама с похожим, но более страшным страданием — ниже уровня груди свисала не часть, а вся половина лица, утаскивая за собой и нос, и глаз, и верхнюю губу. Было похоже на оплывший кусок каучука с огромными засорившимися порами, трещинами, язвами. Глазное яблоко и ноздри запутались в этой растянутой плоти так, что хозяйка-носительница находила их на ощупь — она ловко перебирала пальцами по складкам, привычно раздвигала их на потеху публике. Чтобы зрителям было понятней, что именно «откопала» на своем лице сия дама, девушка-официантка дублировала ее жесты, мило прикасаясь тонким пальчиком то к своему аккуратному носику, то к пухлому влажному ротику.

— А говорить она может? — в Вовкином голосе было больше спонтанного сострадания, чем безжалостного детского любопытства.

Словно в ответ на его пытливость, «официантки» изобразили прием заказа, распахнув свои папки-меню и взмахнув вынутыми из кармашков карандашиками.

«Итак, соревнование лица и тела», — догадалась Света. «Нос» рукой сдвинула в сторону выдающуюся часть своей физиономии и невнятно промямлила несколько слов. У нее, скорее всего, были деформированы кости носа и гортани, отвечающие за звуковоспроизведение. Девочка пожала плечами и вопросительно уставилась на «Пузыря». Тот склонился к своей подружке, еще раз выслушал звуки, напоминающие хлюпанье воды при прочистке раковины, и перевел текст, внятно произнеся его вслух. Зал зааплодировал. Настала очередь «плавленого каучука» — она снова закопошилась в отвисших волнах кожи, приподняла их так, что губа оказалась на нужном уровне. Для этого ей пришлось удерживать опадающее лицо на расстоянии вытянутой руки. Стала видна нежно-розовая опрелая шея. Звуки, издаваемые только за счет движения нижней челюсти, были куда более разборчивыми и человекоподобными, чем у предыдущей заказчицы. Но мужчина-дерево все равно повторил фразу всему залу. Русские гости не могли понять, хорошо ли говорит женщина, — они не знали языка и не ориентировались в особенностях произношения.

«Голодным» сервировали обычный интернациональный обед — жареную рыбу, рис, фрукты, сок в графине, пустые стаканы. Счастливчиком, почти не нуждающимся в посторонней помощи, оказался «Пузырь». Сам он не мог только выбирать кости из рыбы — покрытые опухолями пальцы не позволяли ему этого. «Нос» ловко разбирала рыбные тушки себе и кавалеру, иногда отправляла их в рот одной рукой, отодвигая лилово-красный индюшачий клюв другой. С рисом у нее получалось хуже — зернышки рассыпались. Возможно, она делала это нарочно, потом клала вилку и поднимала свое «сокровище» обеими руками, а мужчина сыпал гарнир прямо ей в глотку. Становящаяся видимой часть лица резко контрастировала по цвету с жутким фиолетовым хоботом.

Второй паре было во всех отношениях труднее — «Дерево» не удерживал своими «клубками корней» ни вилки, ни куска пищи. Без специальной помощи он мог есть только как животное — с земли, с ветки, из кормушки. Поэтому «Каучук» сначала кормила и поила его. Потом разбирала пищу для себя, раскладывала очищенные от костей кусочки по тарелке. «Дерево» с ее помощью водружал на стол нечеловеческие кисти в приподнятом положении, она развешивала на них свое лицо, открывая доступ ко рту. При этом важно было расположить тарелки и стаканы так, чтобы к ним было удобно добираться. Подготовившись подобным образом, она ловко забрасывала пищу в рот. Пила из трубочки — так было удобней.

После трапезы четверка заказала пачку сигарет. Используя те же приемы взаимовыручки, каждый выкурил по одной. В зале еще клубился сигаретный дым, как артисты уже откланялись. Ассистентки в бикини и фартуках поправили дамам-уродцам высокие прически, потуже затянули банты на нормальных женских талиях, протерли лакированные туфли-шпильки. Мужчинам, наряженным в подобие смокингов, одернули пиджаки, посетовали на их босые ноги. «Снова хорошее решение — контраст с дамской элегантной обувью», — заметила Светлана. Такой финал, очевидно, должен был подчеркнуть, что ничто человеческое героям страшного спектакля не чуждо. Они покинули сцену, а конферансье залопотал нечто, масляно скалясь и хитро подмигивая. По рядам он запустил бумажную ведомость.

— Может, спросить у него, Вовочка, по-английски, о чем этот туземный щебет? — Света домыслила, что идет дополнительный сбор пожертвований на облегчение жизни циркачей, и готова была выписать чек.

— Ты, тетя, тундра непаханая, — зло пробормотал мальчик. — Я тебе без перевода поясню: за отдельную плату желающим покажут продолжение банкета.

— Какое продолжение? — Света все еще шарила в сумке, разыскивая ручку. Пока Вовкино объяснение было непонятным, это раздражало, тем более что бумага уже прошла по кругу и вернулась к хозяину.

— Для тех, кто записался, уроды покажут секс. За отдельную плату. Ну что ты краснеешь, прямо как девочка? Думаешь, я порно не видел? Сто раз, даже дома у папаши с мамашей. Но на этих смотреть не хочу. Жалко мне их.

Светлана не ответила, она застегнула сумку и потащила мальчика к выходу. Там, к их удивлению, их ждал дед-веломастер. Он заботливо проводил тетю с племянником до парковки, получил еще один полтинник с лицом американского президента, предложил любые экскурсионные услуги любого сорта. Гости только кивнули. Было не поздно — половина десятого.

— Пойдешь на пляж танцевать? — поинтересовался Вовчик, когда прохладный морской ветер немного остудил впечатления.

Света кивнула — она действительно хотела выпить и сильно, до одури расслабиться.

— Ия пойду. Помнишь девочку, которую я сегодня за завтраком толкнул? Я еще три дня назад в море ее топил и колой обливал. Она испанка, но по-английски понимает. Возьмешь нам с ней пива? Я бы и сам взял, но мне алкоголь не отпускают…

— Правильно делают — сок пейте, — ответила тетушка, но Вовик понял, что на счет пива они договорились.

Глава 7

Леонид Васильевич вернулся на службу, отпер сейф, пересчитал «для порядку» катушки с разновеликими матрицами. Он был материально ответственным лицом, поэтому ключи от сейфа с мелочовкой хранил в верхнем ящике стола, пристегнутыми к длинной, впаянной туда цепочке. Кроме компакт-дисков, в сейфе хранились пустые флэшки, нераспакованные кабели, маленькие несерьезные наушники. Бахрушин невесело улыбнулся, выбрал обычный CD, на нижней полке — бумажный конверт для него, выложил все это на стол. На конверте написал: «Зернов Кирилл, сорок лет, врач-стоматолог». Подумал и приписал с обратной стороны: «Животные и люди с необычными мордами». Почувствовал в таком заголовке нечто оскорбительное и для себя лично, но переписывать не стал — вызвал по телефону адъютанта, дал поручение собрать завтра к полудню все, что может представлять оперативный интерес. Открыв створку стеклопакета, закурил. Рублев огорчил его просьбой.

«Что ж, из-за баб мы все рано или поздно глупеем, кто на долго, кто на коротко. Вот и Борька попался на этот крючок. И нет бы, простую девочку нашел, молодую, несемейную, — учительница ему, видите ли, понравилась. Замужняя, с ребенком, почти эмигрантка».

К учительницам у товарища полковника был свой, особый счет: дважды он увлекался представительницами школьного дела и дважды терпел фиаско. Первый раз — восьмиклассником, влюбившись в практикантку-физкультурницу, но так и не решившись признаться ей в нежных чувствах. Вторично — курсантом, заглянув на первомайский вечер в педагогическое училище. С этой девчонкой у него могло бы все сложиться, но она нелепо, трагически погибла через месяц после начала романа. Поехала домой на каникулы и утонула в озере. Он долго не знал, обижался, что письма остаются без ответа, собирался «нагрянуть» в недальнюю деревеньку. Ему написала ее старшая сестра, не скоро, после сорока дней. Он даже на могиле ни разу не был…

Недокуренный «бычок» полетел в окно, Бахрушин вернулся на место, подвинул к себе раскрытый ежедневник. Через десять минут — оперативка, потом три рапорта от разных лиц по поводу одного и того же злоупотребления. И, кажется, на сегодня все. Можно будет спокойно полистать профессиональный «Вестник…», изучить новые дополнения к старым приказам, выпить пива и лечь спать. О том, что сегодня День влюбленных, уставший слуга Родины даже не вспомнил.

Утром, после утомительного, бестолкового совещания, Леонид Васильевич обнаружил на столе вчерашний CD — вернули ребята из отдела сбора и хранения информации. Полковник вставил его в дисковод и с удивлением обнаружил несколько разных папок. Начал, естественно, с той, что была обозначена как досье. Все, как он и думал. Зернов Кирилл Николаевич, из служащих, москвич. Ни сам, ни родители, уже почившие, конфликтов с законом не имели. Единственный сын, закончил первый медицинский, работал по распределению. Первый брак со Светланой Ползуновой, взявшей его фамилию, расторгнут десять лет назад. Второй зарегистрирован пять лет назад с гражданкой Белоруссии Еленой Игоревной Пацерка. В первом браке детей не имел, во втором усыновил Пацерку Петра, сына второй супруги. Все члены новой семьи носят фамилию Зерновы. Год назад оставил государственную поликлинику, открыв частный стоматологический кабинет. Имеет лицензию. У налоговой инспекции в должниках не числится. Особые приметы — неравнодушен к женщинам, не брезгует услугами ресторанных проституток. В досье имелось фото — обычное славянское лицо, залысины, глаза серые, нос прямой.

«Против Бориса — не орел», — отметил про себя Бахрушин. Он закрыл эту папку и открыл следующую, безымянную, вернее — названную 1/1. И увлекся. Некорректный запрос про «необычные морды» принес очень интересные результаты. Оказывается, по оперативным сводкам, в лесопарковых зонах столицы трижды встречались «чупакабры»[3] — собакоподобные существа с леденящим душу оскалом. Во вложенных файлах имелись отсканированные показания нескольких очевидцев — двух кладбищенских сторожей, одной студентки музыкального колледжа и трех незнакомых между собой пенсионерок. Судя по рассказам этих людей, масть и породы собак были разными: сторожа утверждали, что среди могил бродила овчарка с мордой горгульи; студентка настаивала, что туловище чудовища вполне таксоподобное; бабушкам привиделась дворняга. Но если описание тел животных не совпадало, то голова всем запомнилась одинаково: ярко-красная пасть, истекающая слюной и гнойными выделениями, огромные глаза, вываленный наружу распухший язык. Кроме этого, четверым из шести свидетелей звериный оскал напомнил зловещую улыбку. В отличие от южноамериканской, «наши» чупакабры передвигались на четырех конечностях и имели выраженное сходство с известными породами собак. О сигналах, бесконтактно передаваемых этими существами в мозг, упомянул лишь один из сторожей, очень начитанный и сильно пьющий.

В папке, обозначенной как 1/2, содержался короткий рапорт участкового инспектора подмосковной деревни Гаврилино, составленный по материалам заявления жительницы этой деревни Н. Женщина обратилась в милицию с заявлением о краже — утверждала, что ночью неизвестное лицо или лица похитили с ее личного подворья свинью. Помочь потерпевшей не удалось. Однако спустя неделю местный пьянчуга нашел в дальнем рву, куда заезжие шабашники сбрасывали строительный мусор, свиную голову и сам принес в отделение охраны правопорядка. Голова эта имела странное, рукотворное уродство — верхние губы были вывернуты наружу и закреплены под глазом медицинскими стежками. Нижние губы, наоборот, сшиты, если можно так выразиться, под подбородком. Швы сняты не были. О том, что это пропавшее животное, свидетельствовало ухо, имевшее характерный след от укуса собаки. Соседи поговаривают, что мужичок нашел не голову, а всю тушу, но не побрезговал мертвечиной на закусь.

Но самое странное и необычное оказалось в папке 1/3. Жительница общаги стройкомбината № 3 гражданка Л. принесла в участок заявление, что ее соседка по блоку, гражданка П., будучи беременной, родила прямо в комнате близнецов в присутствии незнакомого мужчины. И тот унес одного из родившихся близнецов в сумке. Роженица вызвала «скорую» лишь после его ухода. Объявила медикам, что на учете в женской консультации не была, но зарегистрировать новорожденную девочку хочет. А рожать ей, дескать, помог отец ребенка, доктор по профессии. «Я отца этих детей знаю, — написано в заявлении, — это гражданин В. Мужчина же, присутствовавший на родах, действительно врач, только посторонний». Дальше шло подробное описание того, как гражданка Л. подсматривала и подслушивала личную жизнь гражданки П., даже проделала для этого специальный «глазок» в перегородке, разделяющей их комнаты. Появление на свет двойни и продажа мальчика неизвестному наблюдались ею воочию.

По делу было проведено расследование, из которого выяснилось, что гражданка П. — счастливая соперница гражданки Л. Акушеры подтвердили, что на месте родов был лишь один послед с остатками пуповины. Именно это стало решающим аргументом в пользу закрытия дела — гражданка П. не смогла объяснить, почему в ее подробном, даже натуралистичном описании нет ничего о втором детском месте, — ведь при рождении разнополых близнецов их всегда два, по одному на каждого младенца. Ее сочли ревнивой фантазеркой, а их общего любовника — рогоносцем, так как на роды мать пригласила настоящего, биологического отца. Кстати, назвать имя этого мужчины гражданка П. отказалась. Гражданка Л., наоборот, утверждала, что случайно встретила человека, унесшего младенца, и запомнила координаты его автомобиля. Участковый, будучи парнем любознательным, номерок «пробил». Владельцем указанного ревнивой гражданкой транспортного средства был Кирилл Николаевич Зернов.

* * *

В среду, пятнадцатого февраля, Комбат проснулся очень рано. Настолько рано, что пожалел будить Сергея для утренней пробежки. Побегут, как обычно, в шесть, а сейчас и пяти нет. Начинать день с сигареты — плохая привычка, но он не удержался. Распахнул настежь окно, присел на подоконник, с удовольствием затянулся. С Андрюхиной Галей был верный уговор: если с пацаном случится беда, просто опасная или непонятная ситуация — звонить в любое время дня и ночи. Раз не звонит — все в порядке.

«Или никого нет в живых», — прокомментировал внутренний голос, который в минуты стресса всегда «просыпался». Неохота поднимать переполох ни свет ни заря, пугать обывателей, — Рублев искренне волновался за судьбу Пети Зернова и женщины, спрятавшей его.

Они ведь не отопрут спросонья — еще дверь вышибу зря, «засвечу явку». Поехать к дому и пройтись мимо? Свет или темнота в окнах ничего не докажут: может, Галя — «жаворонок», а может, и «сова» — будет спать до девяти, когда электричество включать уже незачем. Андрей говорил, что Галя учительница по домоводству, значит, к первому уроку приходит не всегда. Но и для первого еще слишком, слишком рано. Эсэмэску отправить? Не факт, что ответит тот, кому она адресована. Галя может сидеть привязанная к стулу, прикованная к батарее, а «трубкой» воспользуется ее палач или мучитель.

«Спит она, и дети спят», — внутренний голос противоречил сам себе: сначала напугал, теперь успокаивал…

Рука механически потянулась за второй сигаретой, он уже прикурил, но резко затушил и выбросил. Хорош будет бегун после продымленного утра и суперкрепкого чая.

— Нечего делать — читайте молитвы, — кажется, так говорит Сережина Танюша. — Это лишним не бывает. Я вот, когда не нахожу себе места, «Отче наш» или «Богородице, радуйся» повторяю. Успокаивает.

— Так я молитв не знаю и в Бога не верую, — ответил ей как-то Рублев.

— Вера придет, многие в поиске, а тексты — вот, в книжечке, — сказала Танюша и положила на холодильник карманный молитвенник с православным крестом.

Комбат потом с Сережей пытался обсудить эту сильно удивившую его историю. Но сын ушел от разговора. А молитвенник так и остался лежать там, где Танюша его оставила. Когда это было? Месяц назад? Два? Три? Вот они — противоречия между постсоветскими отцами и антисоветскими детьми. Младшие старших молиться учат и думать о душе.

Сейчас книжечка показалась уместной — он открыл первую страничку и зашептал непривычные слова. И немотивированная тревога «отпустила»…

Сын вскочил вместе с воплями китайского будильника, сразу надел спортивный костюм, кивнул Борису. Тот накинул поверх футболки легкую мастерку, и они побежали. Через квартал к мужской компании привычно присоединилась хрупкая девочка. В темноте, расцвеченной светом многочисленных окон, эта троица выглядела вызывающе. Но свои, микрорайонные, уже не оборачивались. Изредка кто-нибудь пытался примкнуть к их неразлучной компании, но долго не выдерживал.

Пока Сережа плескался в ванной, Рублев выставил на стол чай и бутерброды. Сын с аппетитом позавтракал, напомнил, что сегодня вечером помогает Тане делать уборку, и ушел. Комбат сразу набрал Андрея Подберезского:

— Как дела у Гали? Что с Петей?

Тот отчитался по всей форме — никто не беспокоил, ребенок здоров, ест хорошо, спрашивает, где мама.

— Пусть твоя Галя заинтересует его как-нибудь, книжками завалит, поручение даст.

— Она учительница, не хуже нас в детях понимает. Но Петя-то не младенец, его погремушками не отвлечешь. И, как Золушку, не посадишь горох от чечевицы очищать. Ты ему что сказал? К двоечнику побежала. Догадывается небось, пацан что на несколько суток учительницы у отстающих не задерживаются.

— Ладно, сам знаю. Погоди — мобильный звонит. Бахрушин на проводе! Давай ко мне! Жду!

Леонид Васильевич попросил спуститься за диском через пятнадцать минут. Выходя из подъезда, Рублев заметил Подберезского, запирающего свою тачку. Тот тоже увидел командира, понял, что лучше подождать — Комбат не отправится в гастроном, если велел товарищу срочно приехать к себе. Через минуту прибыл Бахрушин. Как обычно, сначала вышел шофер, осмотрелся, заглянул к шефу. Тот пригласил сесть в салон и Рублева, и Подберезского.

— Чутье у тебя, Борис, как у сеттера, — темное это дело, — полковник щелкнул застежками дорогого кожаного портфеля, протягивая компакт-диск. — Но формально зацепок нет. Подумаешь — указала женщина, что Зернов унес ребенка от роженицы. А он скажет — обозналась. Других показаний, кроме твоей исчезнувшей пассии, никто дать не может. Кстати, нашлась она? Весточку какую-нибудь подала?

— Глухо, Леонид Васильевич. Мы с Андреем сейчас и в бывшую поликлинику, и в нынешний частный кабинет к Зернову съездим. Обязательно что-то всплывет. А вы, не в службу, а в дружбу, найдите нам еще одного человечка.

— Сам уже догадался — Алену Игоревну непосредственно. Это может и поболе занять, чем пару часов: приезжая она, гражданство недавно оформила.

Но Комбат просил не об Алене. Его интересовала дочка спонсора, вернее, сам спонсор с семьей — господа Волошко.

Полковник не стал домысливать причины нового интереса Комбата — просто записал очередные координаты и обещал выйти на связь, как только появятся оперативные материалы.

Глава 8

Не почувствовать взгляд голодного самца было невозможно, не расценить его верно — просто глупо. Пока этот парень «без лица» — единственный, кто может ей помочь. Равно, впрочем, как и помешать. Алена медленно разминала кусочек шоколада о нёбо и внимательно прислушивалась к собственным ощущениям. С каждым глотком сока сил прибывало, голова становилась яснее. На самом деле просто заканчивалось действие анестетика.

— Я бы еще шоколадки съела, — мягко проворковала пленница, но Макс отказал.

Он успел сгрызть оставшуюся часть плитки, пока наблюдал за мучительным пробуждением Алены. И соком запил. Как-то не пришло ему в голову, что женщина станет «просить добавки». Не предупреждали его об этом. А жаль — хорошенькая она и не старая еще. Такой томный голосок, и взгляд доверчивый. На кровати, опять же, почти лежит… В юбке… Если по согласию — никто ничего не узнает. Нормальный мужской порыв, регулируемый пока что мозгами, подсказал, что нужно открыть шкафчики, полки, холодильник и найти угощение для дамы.

Алена шарила глазами по всем закуткам, которые обыскивал «замаскированный сторож» — так она мысленно обозначила своего тюремщика. Квартира не казалась жилой, скорее — сдаваемое внаем помещение. Бельевые полки были полупустыми, посуда — разномастной. Вот бар — интересно, стоит ли попробовать спиртное, если найдется? Но в баре хранились отнюдь не виски и джин, а стопка старых журналов. Это стало поводом продолжить разговор.

— Вот жмоты, да? Ни глотка для гостей! Сейчас бы рюмочку ликера! — она говорила вкрадчиво, тянула слова.

Макс про себя отметил обнадеживающий тон девицы — ни слишком взрослой, ни перезрелой она уже не казалась. Взять прямо сейчас силой? Можно схлопотать от шефа, если пленница пожалуется или, не дай бог, искусает или поцарапает. Да и не любил он этого — гнуть бабу к койке. Тем более такую — не соплячку, красивую, растерянную… Глазами хлопает, как кукла с базара, и дышит так возбуждающе. Юбка задралась — не поправляет, хотя могла бы. Рискнуть, что ли, подсесть… А целоваться как? Маску-то снимать нельзя!

— Знаете, я не убегу никуда — голова пока тяжелая. Не смотрите так — да, намекаю, что неплохо бы в гастроном наведаться. Отсюда далеко? Мы же на Голубева? — Алена блефовала, она даже приблизительно не представляла, где находится.

«Замаскированный» рванулся было к двери, но опомнился, остыл…

— Не велено, я вам сейчас кашу буду варить на меду, — протопал на кухню, оставив Алену догадываться, что за безликий двор, заваленный грязным снегом, она заметила через окно, когда поднималась в туалет.

Раздался грохот кастрюль, легкий щелчок, незнакомый голос. Он размеренно наговаривал, как промыть овсяные хлопья, сколько налить воды, до какой кондиции доводить на медленном огне. Две минуты инструкций, новый щелчок, и все сначала…

«Диктофон, — догадалась пленница. Она поднялась, убедилась, что может и стоять, и шагать. Оперлась для верности о стену и двинулась на кухню. — Овсянка так овсянка — лишь бы узнать, где она сейчас и как найти Петю».

Но Макс замкнулся. Перебродивший мужской порыв, им же и задушенный, перерос в злость. Недавно желанная женщина теперь раздражала абсолютно всем — и звуками слов, и доброй интонацией, и необутыми узкими ступнями, затянутыми в глянцевые колготки. Алена почувствовала, испугалась. Она тихо сидела позади колдующего у газовой плиты парня и разглядывала его. Во всем черном, но на форму непохоже. Обычная трикотажная байка — многие старшеклассники носят такие. Брюки — тоже не эксклюзив, стандартные многокарманные штаны, копируемые с военного камуфляжа всеми производителями. Высокие тупорылые ботинки на рифленой подошве, зашнурованные плотно по ноге. Спина широкая, жирноватая — если и занимался спортом, то раньше: такой комплекции для сумо маловато, а для всего остального — с большим избытком. Разве что для шахмат, бриджа или компьютерного геймерства сгодится. В лицо бы ему заглянуть! Не получается. Тогда на руки — за шахматные эти лапы не сойдут. Хотя чего в жизни не бывает…

Кастрюля зашипела, пополз отвратительный запах: овсянка, запузырившись, выбралась из-под закрытой крышки и попала прямо в пламя. Горе-повар грязно выругался, выключил огонь, вопросительно уставился на женщину, которой предназначалась сбежавшая каша.

«Это шанс», — поняла Алена, быстро поднялась с неудобной табуреточки, взяла на раковине большую губку, намочила и полила моющим средством.

— Присядьте, я приберу. Пока все свежее — отмоется легко.

Она уже залила кастрюльку водой, подняла решетку на плите, принялась тереть подгоревшие хлопья. Макс не успел опомниться, как они поменялись ролями — он сидел, а она хлопотала «по хозяйству», ловко исправляя мужской промах.

— Вы мне тапочки не принесете? Или мои сапожки. Все там, у кровати. Пол, знаете ли, прохладный.

Парень буквально рванул в комнату, пару секунд раздумывал и выбрал сапоги — тапки были бы и ему велики, не то что даме. Неловко опустил изящную обувь рядом с Аленой, а у той руки в работе — губка, порошок, рукава закатаны…

Пришлось присесть, прикоснуться к стройным ножкам, обхватить одну своей огромной ручищей, застегивая другой молнию. И снова… Он задержал руки на ее голенях, сопротивляясь желанию скользнуть по шелковистым колготкам выше, на бедра, под юбку.

Учительница в это время боролась с другим наваждением — лицо в маске напротив ее коленей. Но она уже не безоружна — острая металлическая шпилька легко проткнет и трикотаж, и кожу, и глазницу. А промахнется — раздробит кость. Надо только забыть, что там, под маской, человек, возможно — мальчик, каким станет Петька через десяток лет. Если этот, родившийся чуть раньше, уже не убил его…

Она не смогла… И он не решился.

Через десять минут оба ели овсянку с медом, Макс — отвернувшись и приподняв маску.

Потом ей было позволено взять сумочку, валявшуюся в прихожей. Разрешил «замаскированный» сразу — очевидно, уже знал, что там нет ничего опасного для него. И полезного для пленницы тоже — паспорт и кошелек из этой сумки вынули еще в машине.

Алена благодарила Бога, что не взяла греха на душу и парня не покалечила, — недалеко бы удалось уйти без денег и документов.

После каши она чувствовала себя почти здоровой и понимала, что за ней вот-вот явится некто знающий о ее ситуации больше, чем это сексуально озабоченное чмо. На всякий случай уже не разувалась — забралась поверх «ромашек» прямо в сапожках, юбку одернула, колени припрятала углом покрывала, прислонилась затылком к стене. Она чувствовала сильную усталость, видела по солнцу, что день перешагнул за половину. Охранник сидел напротив, скучал. Женщина задавала только те вопросы, на которые ему строжайше запретили отвечать. Нет, не про то, где она и кто ее украл, — про такие он и сам бы догадался. Она интересовалась, что из еды он любит, есть ли дома собака, младший он сын или старший. И откуда только шеф знал, о чем эта стерва будет спрашивать?

* * *

Неприметный «жигуль» умчал полковника Бахрушина на его всемогущую службу. Борис Иванович и Андрюха принимали решения на ходу, бегом поднимаясь в квартиру. Сейчас они «откроют» диск, запомнят координаты рабочих мест Зернова и решат, кто куда двинется. Леонид Васильевич настоятельно рекомендовал прочесть все, что есть на его электронном носителе, и лишь потом составлять план действий. Рублев с досадой подумал, что без товарища он бы сейчас не справился. Плохо едва уметь обращаться с такой простой штукой, как комп. Обязательно надо будет заняться! А сейчас пусть Подберезский блеснет смекалкой — покажет, как считывать с этого диска. Раньше бы товарищ полковник привез стопку печатных бумажек, а сейчас — прогресс! Дисками разбрасывается!

«Брюзжишь, старина! — пристыдил его внутренний голос. — Давно следовало освоить эту современную премудрость. Не трудней, чем стрелять по движущейся мишени или производить захват с удушением».

Андрей тем временем диск открыл, даже сделал какие-то резервные копии с него.

— Смотри, Комбат, вот домашний адрес семьи Зерновых, вот адрес поликлиники, вот частного кабинета. Все неподалеку. С чего начнем?

— Начнем с личных владений. Не говорила мне Алена ни о каких кабинетах. Согласись — жена о легальном рабочем месте должна бы знать. А она только поликлинику называла. Действуем так: проверяем, что за частная стоматология по данному адресочку прописана, потом домой к этому Кирюше движемся. Если нигде никого — поликлиника твоя. Ты, кажется, с медсестрами хорошо ладишь? А зубика на этот случай у тебя не найдется с дырочкой? Или хоть с трещинкой?

— Обижаешь, Комбат! Зубы у меня отличные, лечить нечего.

— Значит, профилактический осмотр будешь заказывать.

Так, перебрасываясь прибаутками, они спустились вниз. Решили ехать по отдельности, каждый на своем авто. Вдруг разойдутся пути-дорожки или одному задержаться придется.

Частный кабинет находился в переоборудованной двухкомнатной квартире на первом этаже многоэтажки. Имел отдельный вход с улицы. Рублев заглянул в подъезд, воспользовавшись неторопливостью полной девочки с собакой. Иначе пришлось бы звонить по квартирам и прикидываться почтальоном или электриком. Внутри дома дверь тоже была, действующая, подписанная — служебный вход.

Комбат помахал дефилирующему по снежку товарищу и попросил остаться в подъезде на случай, если кто-то этим служебным входом решит воспользоваться. Сам придал лицу страдальческое выражение и позвонил. Открыла строгая мымра в белой шапочке и в очках.

— Вы по записи?

— Нет, я знаете, очень врачей зубных боюсь. Но сегодня прижало — надо показаться специалисту. Выбрал вас, вернее — просто мимо проезжал и понял, что судьба меня направила… — Рублев сморщился и прижал к щеке кулак — так, по его мнению, выглядел бы страдающий зубной болью.

Дамочка поджала нижнюю губу, измерила симпатичного великана взглядом, отступила назад:

— Проходите, раздевайтесь!

Прихожая была очень «домашней» — не скажешь, что за стенкой лечат зубы и челюсти. Комбат оставил на вешалке рядом с дамским пальто камуфляжную куртку, подумал — надо ли разуваться. Решил, что не станет садиться в зубоврачебное кресло в носках, и прошел в комнату. Там была устроена настоящая регистратура со стойкой, компьютером, информационными буклетами о правильных зубных пастах. Напротив стояли три кресла, диванчик, журнальный столик. На нем — вазочка с леденцами, бутылка питьевой воды и столбик пластиковых стаканчиков, вставленных друг в дружку.

— Доктор занят, но, как только освободится, посмотрит вас. У него правило: если человек по «скорой помощи» — не отказывать. Первичную обработку проведет, обезболит, а на лечение придется записаться. Скажите пока свои координаты — я начну оформлять карточку.

Пришлось на ходу придумать себе медицинский псевдоним и липовый адрес. Регистраторша внесла данные в компьютер, распечатала листок с заглавием «Консультация». Сумма, проставленная внизу, не удивила, но огорчила. Не каждый «потянет» такие расценки.

— Распишитесь! — положила она перед Рублевым квиток вместе с яркой пластмассовой ручкой.

— После распишусь, мной Кирилл Николаевич и не занимался еще, — буркнул Комбат, играя в сквалыгу. Рвение ассистентки Зернова его разозлило. Щас! Жди, когда он Алениному мошеннику денег отсыплет ни за что! «Стоп, да ты ревнуешь!» — остудил его пыл внутренний голос.

— Кто вами, извините, не занимался? — дамочка продолжала стоять у журнального столика, выпирая из-под плотного халата симпатичными округлостями.

— А разве не Кирилл Николаевич сегодня «у станка»? — искренне поднял брови посетитель.

— Не знаю я никакого Кирилла. Нашего доктора зовут Анастасия Францевна Любчина. В паре с ней супруг — Вилен Казимирович, тоже Любчин, он здесь и хирург, и зубной техник по совместительству. Вы, наверно, путаете наш кабинет с каким-то еще.

Рублев сделал напряженное лицо, стараясь изобразить работу мысли и физическое страдание одновременно.

— А удобства здесь почем? Мне очень надо!

— Туалет бесплатный! — мымра развеселилась, глядя, как трусит крупный, с виду боевой мужик. — В прихожую выйдите, там направо.

Комбат осмотрел совмещенный санузел, красиво отделанный плиткой со смальтой, заглянул в кухонное помещение, подписанное «Стерилизационная». Нет, операционного стола, специального оборудования, места для «выхаживания» прооперированных тут не было. Для достоверности пришлось справить малую нужду, вымыть руки ароматным жидким мылом из закрепленного на стенке дозатора, промакнуть воду бумажным полотенцем. Он вернулся в комнату, нарочито вздохнул, изображая облегчение, принялся рассматривать обложку журнала.

В это время из кабинета вышла девица в строгом деловом костюме, с сумкой-портфелем через плечо. Она сухо попрощалась с улыбчивой полненькой девушкой в белом халате, подошла к стойке для расчета.

— Шура, я вам по сети сбросила объем работ, посчитайте, — голос у докторши был звонкий, почти детский. — Кто у нас следующий? Лазутина? — она стянула плотно облегающие резиновые перчатки и бросила в мусорное ведро.

— Лазутина позвонила, что опоздает минут на десять — в «пробке» застряла. Тут, Анастасия Францевна, мужчина с острой болью. Просил посмотреть. Куда же вы, доктор освободилась!

Но Комбат уже надевал куртку. Он не стал ничего объяснять удивленным женщинам и поспешил ретироваться. Ситуация была ему ясна — Кирилла здесь нет и никогда не было. Возможно, числится владельцем или совладельцем — об этом можно поговорить с супругами Любчиными не сегодня.

Хорошо, что есть эти мобильные трубки: Андрей из окна подъезда увидел, что Комбат вышел на улицу, и сразу набрал его.

— Отбой, парень, ложный след. Сейчас вместе двинем к ним домой, оценим обстановку и разбежимся — ты в поликлинику, я к Гале.

— К Гале, вообще-то, я хожу — моя территория.

— Ты сегодня дежуришь по медсестрам! Ишь, неравнодушный какой — его территория! — улыбнулся Рублев. — Я к ребенку еду, а не к твоей женщине. Ну, не злись — оговорился, к школьной подруге.

Подберезский знал, что нравится женщинам любого возраста и профессии, за очень редким исключением. И надо же было этому редкому исключению оказаться санитаркой, обслуживающей стоматологическое отделение районной поликлиники. Едва увидев русоволосого белозубого великана, худая девица в резиновых перчатках наморщила лоб, оскалилась и тихонько ругнулась. Очень неприлично и достаточно слышно, чтобы привлечь внимание очереди, состоящей в основном из старушек с тревожными лицами.

— Здоровый бугай, грязи комья на башмаках, и туда же — к бесплатному специалисту. Кто только таким талоны выдает? — И дальше махровая нецензурщина, характеризующая его как кровопийцу, тунеядца и стяжателя.

Очередь отвлеклась от тоскливого ожидания и разделилась на два лагеря — за девицу с тряпкой, потакающую слабым и больным, и за справедливость и равенство, позволяющие лечиться даром любым, кто в этом нуждается. Втягиваться в дурацкую, бессмысленную перебранку не хотелось, оставить нахалку безнаказанной тоже. Андрей остановился на середине узкого, пестрящего наглядной агитацией коридора и стал читать таблички на дверях кабинетов. Вверху жирным шрифтом значились фамилии терапевтов, хирургов, парад онтологов. Ниже, чуть мельче, курсивом — фамилии медицинских сестер. Вот и доктор Зернов Кирилл Николаевич, сегодня он как раз в первую смену. Медсестра — Левко Марина Семеновна. Три других стоматолога, практикующих в этом кабинете, — женщины, не ошибешься. Цветничок, однако. Приятно, наверно, работать среди представительниц слабого пола…

Шлепающая тяжелыми каблуками летних туфель, надетых поверх толстых вязаных колготок, санитарка просто нарывалась на конфликт, опровергая любые предположения о преимуществах работы в женском коллективе. Она уже дважды задела Подберезского тряпкой, резко вытащив ее из пластикового ведра и комом шлепнув на подоконник. Непрекращающийся поток тихой внятной брани не оставил Андрюхе выбора — он сгреб девицу за плечи, приподнял над полом на добрых полметра, слегка встряхнул и переставил подальше от себя и от дверей интересующего его помещения. Обалдевшая от непривычной развязки, она уронила пахнущую хлоркой тряпку. Нецензурщина посыпалась из нее, как ореховая скорлупа из дырявого кармана, но уже не зловеще, а смешно. Очередь издала один общий вздох, состоящий из восхищения и возмущения одновременно. Продолжения Андрей не услышал — он вошел в нужный ему кабинет. За обоими креслами работали серьезные дамы, у стола сидела и писала под диктовку одной из них совсем юная девочка, Марина Левко. Никто, кроме нее, даже не повернул головы на звук открывшейся двери.

— А Кирилл Николаевич разве не в первую смену? — недовольно рявкнул посетитель.

— Он в отпуске, по семейным обстоятельствам. Но доктор Семушкина ведет всех его больных. Только я вас не помню. Вы у Зернова не лечились. И талон по предварительной записи не получали — я их сама раздаю и такого больного запомнила бы. В отличие от оголтелой мужененавистницы, воняющей хлоркой, эта медицинская работница просто напрашивалась на приятное знакомство.

Доктор Семушкина, заменяющая Кирилла, была элегантной полной бабулей постпенсионного возраста. Она, во-первых, была «обозначена» бейджем, а во-вторых, пробубнила что-то типа «да-да-да» с весьма подтверждающей интонацией.

— Извините, Марина Семеновна, — Андрей постарался сделать свой бас максимально мягким и нестрашным, — не мог бы я попросить вас о небольшой услуге?

Девушка радостно улыбнулась и быстро закивала. Тогда он молча положил перед ней свою визитку. Знал, что на таких малышек прием действует безотказно и предсказуемо. Через десять минут медсестричка придумает повод покинуть рабочее место и позвонить. И обязательно согласится выпить с ним кофе в ближайшей забегаловке.

Так и вышло, а кафетерий нашелся прямо в поликлинике, на первом этаже. Укрощенная санитарка прищурившись, наблюдала, как невозмутимый богатырь в ботинках на рифленой подошве покидает ее отделение, так и не сцепившись с ней в честной схватке. В ее недолгой «медицинской» практике это был первый случай.

Марина Левко перезвонила через семь минут и, заикаясь от волнения, стала объяснять, кто она такая.

— Жду в кофейне в этом же корпусе, — уверенно произнес Подберезский, и она вскоре появилась — стремительная, смущенная, растерянная.

— Сок? Чай? Кофе? Мороженое?

Сам он пил несладкую газировку, заедая толстым бутербродом с сыром и колбасой. Девушка сглотнула слюну, и привычка моментально реагировать подсказала Андрею верный ход.

— Бутерброд и горячий чай, — он сделал заказ, не вставая с места. Кроме них, в кафетерии было немало народу, но бармен понятливо кивнул и понимающе улыбнулся.

— Я просто очарован, — добровольный помощник Комбата решил начать издалека. — Вы абсолютно в моем вкусе…

Это было неправдой — девочка внушала опасение слишком зеленой юностью. Ему были по душе не столь хрупкие и субтильные создания. Эта в прошлом году в школе, наверно, училась. Хотя нет, в позапрошлом — еще год на медицинское училище.

Прибыл разогретый в микроволновке аппетитный сэндвич. Вслед за ним кипяток в толстостенной чашке и чайный пакетик с ярлычком. Марина Семеновна выразительно взглянула на часики и принялась есть. Она пока не произнесла ни слова — только с обожанием смотрела на взрослого, уверенного в себе красавца, у которого зубы, кажется, не болят. Словно читая ее мысли, богатырь продолжил:

— Мне господин Зернов не для себя нужен — тетка просила поговорить. Что-то он ей вылечил в прошлом году, так она в этом все никак не забудет. Схалтурил, короче. Мне жаль ее — каждый день, бедняжка, твоего босса вспоминает. Вот и решил разведать — не возьмется ли исправить свой брак?

— Врете. На ходу выдумали. Если кто плохо у нас обслужился — в другое место идет. Зубы ведь не трикотажная кофточка. Это ее пять раз можно одними и теми же руками перевязывать, и результат не пострадает. У нас — один раз плохо полечили, во второй раз не рискуют. Нового специалиста ищут, понадежней. А к Зернову вообще по второму разу никто не ходил — злой он и жадный. Он в отпуске с Нового года, полтора месяца, если с рождественскими каникулами. И выходить не собирается. Семушкина аж прыгает от радости — второй месяц подкалымливать будет. В две смены сверлит и лепит. Глаза не смотрят, руки не держат, но другим подработать не дает. Внуку строиться помогает, деньги копит…

— У докторов такие длинные отпуска? — Андрей не хотел сразу прояснять истинную причину визита в поликлинику, придумывал, как удержаться «в рамках темы».

Девушка подсказала сама.

— Вы мне тоже сразу понравились, еще когда с Эллочкой, санитаркой, перебраниваться не стали. Она, между прочим, не со зла на вас нападала — кокетничает так с эффектными больными. Признайтесь, Андрей… — тут юная собеседница ловко, как в шпаргалку, глянула в визитку, но, не найдя там отчества, вопрошающе взмахнула ресницами…

— Можно просто по имени, — опешил от неожиданности Подберезский.

— Отлично. И, надеюсь, «на ты»? Я сразу заметила, каким взглядом ты меня проводил, когда вошел в отделение.

Если честно, он вообще не видел, чтобы Марина была в коридоре, но сейчас признаваться в этом не хотелось. Подсознательно, наверно, проводил взглядом красивую девочку. Однако, молодежь! С места в карьер, даже ему в диковинку. А с виду — робкая тихоня, отличница. На сегодня свидание назначить или не спешить?

Марина поставила пустую чашку, бросила в нее запекшуюся, непонравившуюся корочку, ласково коснулась Андрюхиного плеча:

— Созвонимся, договорились? Мне пора.

Белый халат мелькнул за поворотом, а растерянный мужчина остался один за пластмассовым столиком.

— Поговорил, психолог хренов, — выругался он шепотом, имея в виду самого себя. — Желторотая пацанка сбила с серьезных мыслей, повиляла красивой попкой, и он готов… Что сказать Комбату — требуется повторное свидание для конкретизации уточняющих обстоятельств?

Подберезский уставился на недопитый стакан минералки, залпом опрокинул его в себя и вышел на улицу. В висках стучали стыд и тестостерон одновременно.

* * *

Если бы не супруга, Иван Волошко не стал бы столбить в Заявочной книге на Сочинскую Олимпиаду столько позиций. Строительства высокоскоростной железной дороги Адлер — Грушевая Поляна; модернизации транспортных узлов и автодорог; контроля за качеством нефтепродуктов, продаваемых в городе, хватило бы и для денег, и для самолюбия, и для спокойного сна. Но Светка «заболела» идеей «нечудесного чуда». Она по всей России искала нелеченые ангиомы и неврофиброматозы, заячьи губы, волчьи пасти и с сожалением убеждалась, что таковых немного. В недавнем прошлом бесплатное медицинское обслуживание, брезгливость либо сострадание окружающих не позволяли холить уродства, поддающиеся исправлению. Нерелигиозность населения помогала относиться к телесным страданиям отнюдь не как к данности Всевышнего. Трансплантация кожных лоскутов, удлинение недоразвитых костей, переливание крови мало где в России считались грехом, в отличие, например, от Северной и Южной Америк. Элементарный социальный прагматизм — проще прооперировать и дать возможность работать, чем содержать в интернате для недееспособных или в семье, — свел на нет численность людей, похожих на индонезийских «монстров».

Последний пункт Заявочной книги многообещающе декларировал широкую культурную программу, под которую выделялись огромные средства. Ушлая Света справедливо рассчитала, что выстроенные однажды здания цирка и каньон-центров с бассейнами, барами и концертными площадками — бизнес не менее прибыльный, чем высокоскоростные электрички со всеми прибамбасами — рельсами, станциями, обслугой. Две олимпийские недели в досуговых объектах будут петь, плясать, напиваться на фуршетах, организованных за счет налогоплательщиков, звезды разной яркости и величины. А дальше? Будут заглядывать проездом из Москвы в Стамбул состарившиеся светила эпохи диско или короли рок-н-ролла? Сочинцев на них не хватит — ни по численности, ни по кредитоспособности. Денежному туристу они в мировых столицах примелькались… А «люди-нелюди» с ветвистыми конечностями и оплывающими лицами привлекут кого угодно. С русских станется на выходные кататься с северных, восточных и западных окраин. Гостиницы не будут пустовать, зря Ваня тревожится… И столь любимая им дорога в Грушевую Поляну не в убыток будет вагоны гонять, не с тремя пассажирами…

Жена розовела от восторга, когда развивала эту идею и настаивала поучаствовать в тендере на участок под объект олимпийской культурной программы. Она была яростной и неистовой, доказывая сомнительную, по мнению Ивана, целесообразность вкладывать средства в здание для ненабранной труппы. С другой стороны, он мог себе это позволить, понимая, что, если Света не наберет желанных ей артистов особого толка и внешности, он заполнит брешь, наняв любого популярного импресарио. На длинноногих пышногрудых кошечек публика пойдет не хуже, чем на обиженных природой и судьбой калек.

Племянник, Витькин сын, узнав, что тетя Света планирует набрать собственную труппу сродни джакартской, включился в активный поиск. Каждый день часами болтал с теткой по скайпу, устраивал веб-свидания, развесил осторожные объявления на бесчисленных форумах. Откликались проходимцы, сумасшедшие и работорговцы. Первые и последние называли немыслимые цены за неинтересные и нестрашные дефекты, присылали фотокарточки, на которых только ребенок не узрел бы усилий графических редакторов, типа Photoshop. Безумцы предлагали обратиться к божествам или совокупиться с инопланетянами, утверждали, что имеют положительный опыт рождения получеловеков. Все это было несерьезно. Отдельно Светлана рассматривала заявки от странствующих циркачей, уже имеющих драгоценных артистов в своем «штате». Таковых нашлось немало, и желание повеселить Олимпийскую деревню у них было настоящее. Но эти гастролеры, в большинстве своем состоящие из так называемых маленьких людей, не годились на роль сенсации. Любители антропоморфной экзотики уже пресытились и низкорослыми акробатами, и клешнерукими жонглерами, и рудиментарными хвостами, торчащими из дырок в штанах. Все мало-мальски страшные уродства, ставшие предметом демонстрации, оказывается, давно имели хозяев. Необычные руки, ноги, глаза и кожа продавались так же бойко, как сильные красивые голоса, гибкие спины, растянутые связки и сухожилия. Импресарио, или, как теперь их называли, продюсеры, были не только у оперных певцов, балетных танцоров и олимпийских рекордсменов… Агенты продавали очень молодых или очень старых, очень тонких и очень толстых, одаренных талантом или наглостью. Но даже внутри этой торговой системы спортсмены и люди с внешними дефектами выделялись какой-то особой беспомощностью, наивностью и зависимостью от хозяина. Они совсем не знали ближайших планов своей будущей жизни, полностью полагаясь на воротил, объявляющих себя блюстителями их интересов. В дальнюю перспективу — когда-нибудь зажить богато и легко — они верили свято. Ради нее позволяли себя нещадно эксплуатировать…

Светлана изучила сотни каталогов, просмотрела тысячи видеопрезентаций, обсудила с Вовкой-единомышленником десятки кандидатур… Того, волшебно-страшного, леденящего душу, заставляющего плакать, никто не продавал. Ездить в поисковые экспедиции как фольклорист-любитель она не желала. Нанимать для этого посторонних пока не хотела — боялась, что украдут замечательную идею. Несимпатичный средневековый прием создания урода начинал нравиться все больше.

Вовик сразу предупредил тетушку, что молодые дисморфисты[4], вживляющие рожки, гайки и бусины существуют замкнутыми сообществами и на роль цирковых актеров ни за что не согласятся. Здесь нужен искусственный дефект, похожий на ошибку природы.

Взвешивая «за» и «против», Света понимала, что ее затея близится к провалу. Нанять врача для перекраивания красивых и полноценных в уродливых практических невозможно. Нормальный доктор не пойдет на преступление, еще и сдаст — Ване такой скандал ни к чему. Ненормального найти непросто — слишком специфичный поиск. Вовик тут не помощник — он хоть и единомышленник, но все-таки ребенок. Втравливать его в преступную махинацию — себе дороже. Просить о помощи мужниных секретарш и референтов — опасно. Им Иван и официальных коммерческих секретов не доверяет, не то что медицинскую авантюру.

За три месяца ежедневных интернет-поисков и личных встреч с темными личностями Светлана Волошко разуверилась в возможности набрать труппу российских монстров. Иван, параллельно нанявший грамотного паренька — театрального агента, к тому времени жонглировал десятками предложений от творческих женских и мужских коллективов. Членами этих команд были профессиональные танцовщики и фокусники не старше двадцати трех лет (чтобы к две тысячи четырнадцатому никто не перешагнул рубеж тридцатилетия). Вся найденная молодежь не гнушалась стриптизом, была здорова и застрахована. Они обкатывали свои представления в десятках ночных клубов больших и маленьких столиц постсоветской территории, при них состояли хореографы и другие мастера постановки…

В этом соревновании в предприимчивости опытный Иван, похоже, «всухую» обыграл авантюрную Свету.

Она не сердилась — первый блин, как водится, комом. Даже была по-своему благодарна, что супруг не отдал всю идею полностью ей «на откуп». Рациональный прагматизм не позволил ему рисковать даже маленьким проектом, хотя бы с целью поставить на место самонадеянную женушку. Через полгода после поездки в Джакарту Света почти смирилась с мыслью, что импресарио из нее не вышло.

Глава 9

Можно ли целых два года жить в спокойствии и пресыщенности? Оказывается — очень даже можно. Едва ли Ира Волошко стала так характеризовать свое состояние. Оба подарка судьбы — замечательную учительницу и очень богатого папу — сама Ирочка по детской наивности подарками не считала. Круто изменившаяся жизнь любому подростку кажется нормой, если это изменения к лучшему. О взрослых комплексах про бесплатный сыр, который бывает только в мышеловке, девочка не подозревала. Таких туповатых, уверенных в происходящем личностей деньги не развращают. Тем более — папины. Гламурности в Ирочке не было — она не гналась за силиконовой грудью, ботоксными губами или осиной талией. Средства на ее карточку поступали регулярно, и Виктор удивленно отмечал, что Ирочка, в отличие от Лизы или Вовки, совсем не транжира. Диковинные для микрорайонной детворы выходки, вроде заказа ресторанной пиццы на большой перемене или такси к школьному крыльцу, были сущими пустяками… Ни полетов вслед за музыкальными кумирами, ни личного модельера, ни собачонки с бриллиантами на ошейнике — ничего такого дочке в голову не взбредало. Она отвергла идею учиться за границей, как ее брат Володя.

Дочкина кошачья привязанность к месту дала будущему депутату Волошко возможность выгодно «засветиться» отцом-спонсором. Глупо было не догадаться, что это пойдет на пользу не только Ире, но и его предвыборной кампании. Малыши получили пристройку к школьному зданию и компьютерный класс в ней, дочкины одноклассники — поездку в заграничный город Ригу на комфортабельном автобусе, с проживанием в приличном пансионате. Но даже это не помогло Ирочке обзавестись настоящими друзьями и подругами. Она не нуждалась в общении с одноклассниками, соседями, детьми папиных или маминых коллег. Единственным человеком, радующим и взор, и ум, и чувства, была учительница информатики Алена Игоревна. Ира любила ее тайно, издалека, не решаясь приблизиться. Ей нравилось смотреть, слушать, вникать и разгадывать. Она придумывала истории, в которых учительница теряла дорогу в лесу, а она выезжала на белой лошади из чащи и указывала ей путь домой. Или некто в черном выхватывал у растерявшейся классной руководительницы сумочку с зарплатой, а она, девятиклассница, восполняла финансовую брешь, подойдя к ближайшему банкомату…

В глубине души Ира понимала, что недотягивает до ребят-ровесников ни интеллектом, ни жизненным азартом. Ей было лень мечтать, скучно придумывать… Незатейливая концепция — есть, чтобы жить, и жить, чтобы есть, точно подходила ее вялому, малоразвитому сознанию. Увлечение учительницей не могло не повлечь увлечения предметом, но и здесь прорыва не произошло — унылые тройки сменились крепкими четверками и редкими отличными отметками. Но, как любят выражаться светила педагогики, огранка не превратила булыжник в бриллиант. И золотая оправа из дорогой одежки и настоящих драгоценностей не сделала девочку интересней. Несколько юных аферистов попытались испробовать на богатой наследнице свои мужские чары, но, к их огромному удивлению, безрезультатно. По наследству, от мамы и бабушки, Ирочке Волошко досталось генетически обусловленное и семейным укладом равнодушие к мужчинам. Во многом из-за него она и не гонялась за нарядами, духами, парикмахерами. Если бы родителей интересовало хоть что-то в жизни дочери, кроме заботы о ее еде и одежде, они бы давно проконсультировались у эндокринолога. К сожалению, маме-одиночке и папе-бизнесмену уныло-уравновешенное отношение к жизни пятнадцатилетнего подростка казалось нормой.

Ежемесячное «пособие», оседающее на ее кредитке, спустя год могло вызвать зависть у предпринимателя средней руки. Виктор считал своим долгом пополнять Иринин счет независимо от количества потраченного. Мама, к его великому удивлению, на дочкины деньги не зарилась. На долю в отношении себя вообще не претендовала.

Даже Лиза, вторая жена, поначалу испугавшаяся найденного в семейном шкафу скелета, смягчилась и стала великодушничать. Она сама посоветовала мужу отправлять цветы обеим и ко дням рождения, и ко дню Восьмого марта. Именно по Лизиному совету Ирине досталась дорогая шубка на шестнадцатилетие, ее маме к той же дате — кольцо с рубином. Шубку Волошко-младшая носила в школу; удивленная родительница отложила драгоценность в дальний сундучок — на работе оно мешало, надевать кольцо в магазин или поликлинику она забывала. А больше никуда не ходила — не видела смысла.

Казалось, ничто не может раскачать этот сонный жизненный уклад, изменившийся лишь количеством и качеством еды и одежды. Незнакомые с потрясениями и острыми чувствами, девочка и женщина существовали в окружающем мире. Обе располнели, и обеих это не беспокоило. Ира и не заметила бы лишних килограммов на боках, если бы не любимая учительница. Однажды она предложила ей остаться после факультатива, на который десятиклассница Волошко ходила скорее по привычке, не пытаясь вникать в тонкости школьной информатики. Она садилась к компьютеру, одному из нескольких, купленных ее папой для старшеклассников, и, склонив голову, слушала. Изредка пробовала решать, иногда кто-нибудь подсаживался к ней и объяснял. Будь она просто девочкой, а не дочкой щедрого спонсора, ей бы давно посоветовали бросить углубленное изучение предмета, который плохо давался.

Глядя на нее, Алена не раз задумывалась о том, что этот ребенок был бы уместен в начале девятнадцатого века в богатом помещичьем доме. В пятнадцать лет такую барышню отдали бы замуж за взрослого, серьезного дядьку. И не было бы семьи размеренней и спокойней. Рожали бы детей, прикупали землю, держали прислугу в строгости. Во всем были бы стабильность и определенность. Никаких мятежей и вольтерьянства, никаких измен — разве что стареющий муж для приличия щипнет новую горничную пониже пышного банта на фартуке. Девчонка-то уже к семнадцати расплылась от безделья и равнодушия.

— Ирочка, у тебя дома спортивный зал есть или просто тренажер? — учительница невольно задержала взгляд на погрузневшей фигуре девочки.

— Нет, а зачем? — Если Алене Игоревне нужно, она готова подарить ей любое спортивное приспособление.

— Думаю, ты поправилась. Как-то не к лицу тебе это — позанималась бы в свободное время. Одноклассниц для компании пригласить можешь или инструктора найми. Знаешь, я в твои годы тоже поплотней была, но вовремя заметила, журналы полистала, диеты почитала — и решила сбросить пару кило. Это в юности нетрудно; главное — захотеть. Что скажешь?

— Попробую, — Ира искренне удивилась совету. — А какой тренажер купить? Давайте в Интернете поищем!

В тот же день Ирочке домой доставили мини-спортзал и миостимулятор. Совет любимой учительницы не пропал даром — каждый вечер Ира час занималась с инструктором, порекомендованным фирмой-продавцом тренажеров, и два часа лежала в присосках миостимулятора. Уже через три месяца учительница, отметив зримый результат работы над собой, похвалила девочку. И сама удивилась, каким сильным может быть влияние взрослого на ребенка.

Благодаря надомному фитнесс-центру в жизни Ирочки появился молодой человек, от которого она не шарахалась, как от паука-птицеяда. Знакомые черты позабытых друзей — незатейливость, грубоватость, ограниченность — позволили ей найти в Максе собеседника и приятеля. Впервые он попал к Ире в дом, «сопровождая» спортивную технику. Потом фирма-продавец отправила его к богатой клиентке для так называемой «рефлексивной оценки товара». То есть, говоря обычным языком, надо было навязать Ирине еще парочку платных услуг по настраиванию стальных трубок, резиновых стяжек, противовесов, педалей. Его примитивные советы — пересказ обычной инструкции — нравились Ире.

— Делай раз, делай два, делай три… И каждый день по тридцать три раза… Не устала — и по сто тридцать три… И будет то, на что рассчитываешь: упругая попа, тонкие руки, крепкие икры.

Эти простые советы Макс выдавал, как таинство. Но не потому, что выпендривался перед богатой девочкой. Он искренне считал, что приобщает ее к тому особому знанию, что недавно сам постиг в подвальном тренажерном зале. Никаких хитроумных планов относительно крутой школьницы он не имел. И относительно кого бы то ни было — тоже. Он вообще не был силен в планировании. Поэтому стал запросто заходить к новой подруге, охотно угощаться сосисками с кетчупом, которые «поселялись» в холодильнике специально для него. Равно как упаковки чипсов и горы шоколада. Заваливая холодильник съедобным мусором, Ира тоже не кокетничала с новым товарищем — на «Сникерсы» папиных денег хватало с лихвой, а Макс ел их, не обсуждая другого меню… Разговаривали приятели короткими фразами, типа «Привет! Как дела?». Макс, случалось, сам усаживался на Ирочкины спортивные снаряды и демонстрировал методику выполнения упражнений. Или держал уголок, вися на шведской стенке, пока подруга крутила педали, работая над внутренней поверхностью бедра. Оба не умели ни сочинять, ни сплетничать. Изредка Макс снисходил до монологов о друзьях из спортивного клуба, где регулярно «тягал настоящее мужское железо». Ира, случалось, упоминала о школе, об отце и бойком лондонском брате, которого видела только на фотокарточках, показывала новые одежки. Однажды даже продемонстрировала пушистую дымчатую шубу.

— Это из белок? — полюбопытствовал Макс.

— Из норок, они круче белок, — только и ответила девочка.

* * *

Пока Андрей Подберезский хмурился и улыбался, вспоминая юную медсестричку и ее мертвую хватку, сама Мариночка, запершись в кабинке женского туалета, набирала номер, отмеченный в ее мобильнике не именем, а тремя розовыми сердечками.

— Кажется, ты был прав, милый. Пришли по твою душу — мужик, молодой, здоровенный, туповатый. Да, конечно. Все, как ты учил… Познакомилась, пококетничала, обещала созвониться… Узнать, кто его прислал? Обязательно… А если он начнет приставать? Ни за что!!! Ну хорошо, попробую…

Девочка шмыгнула носом, спрятала телефон в карманчик халата. Доктор Семушкина все равно сделает замечание за долгое отсутствие, поэтому сейчас она спокойно поднимется на восьмой этаж, выкурит на балконе сигарету, обдумает, хочется ли ей ложиться в постель с новым знакомым…

Доктор Зернов «завербовал» молоденькую практикантку еще в прошлом году. Не то чтобы он сразу увидел в ней родственную душу. Сначала его привлекли халат на почти неодетом теле и нарочно недозастегнутые пуговки. Добыча была не просто легкой, а очень легкой. Хотя, когда Мариша вошла в роль, оказалось, что добыча — он. По крайней мере, именно так будущая медсестра видела ситуацию и откровенно об этом заявляла. Задирая хрустящий от крахмала халатик, царапая бархатную спинку своей ученицы о шершавую стену сестринской, Кирилл думать не думал, что будет доверять случайной практикантке особые секреты. Это вышло как-то само собой. Марина внимательно контролировала все его шаги. Она без стеснения звонила тогда, когда ей это было удобно, приходила в Аленину школу поглазеть на жену любовника. Ей было любопытно увидеть Петьку, и она запросто явилась в его детский сад, представившись студенткой педагогического колледжа. Провела три дня в группе, изображая сбор материала для дипломной работы. И никто не спросил у нее никаких документов. Честно говоря, она этого и не опасалась. Аферы, приключения, очковтирательство были частью ее натуры, причем самой главной, любимой, почитаемой и всячески развиваемой. Она врала и прикидывалась почти перед всеми. «Сменить кожу» ей было так же просто, как переодеть колготки. Целые слои личностных качеств гнездились в ее симпатичной голове. Для Семушкиной она была наивной и простоватой медсестричкой, для Подберезского — сексуальной штучкой без особых комплексов, Кирилл Зернов нашел в ней заботливую и цепкую самочку, собственницу и ревнивицу. Еще были родители, не замечающие в дочке никого, кроме старательной, неиспорченной отличницы. Соседские девчонки дружно ненавидели бессердечную похотливую стерву, использующую любого симпатичного паренька для личных надобностей.

Сама Марина видела себя если не мессией, то существом богоподобным, которому можно все… Никакие нравственные категории не заботили ее, она не то чтобы в них не верила — просто не подозревала, что они есть на самом деле. Любые разговоры и поступки, опирающиеся на честь, честность, порядочность, казались ей не чем иным, как замыслами еще более коварными, чем те, что роились в ее собственных мыслях. Переубедить, доказать, что бывает по-другому: честная жизнь, искренние отношения, настоящая верная любовь, — было невозможно. Собственно, никто и не пытался. Любому из знакомых она являлась либо безупречным ангелом, либо неисправимым дьяволом.

К сожалению, Подберезский общался с Мариной Левко всего несколько минут. Он и мысли не допускал, что понравившаяся девочка, которой на вид и семнадцати нет, может вести двойную игру. Он ехал к Гале, зная, что Борис Иванович уже там, старался сосредоточиться на мыслях о поисках Петькиной мамы, но острые лопатки под прилегающим халатиком то и дело возникали перед глазами. Кошачий, мягонький голосок с придыханием шептал: «Созвонимся», и ему хотелось сделать это немедленно, ничего не узнавая ни о Петьке, ни о его проблемных родителях. Но, в отличие от Марины, битому жизнью Андрею Подберезскому были знакомы чувства долга и товарищества. Поэтому он мысленно приказал себе собраться, вспомнить, чем скреплена мужская дружба, и притормозил у подъезда одноклассницы.

Галя сразу открыла дверь. Андрей узнал огромную, отлично вычищенную обувку командира, стоящую рядом с хрупкой полкой. Не решился Комбат взгромоздить свои высокие военные башмаки на легкие перекладинки с женской и детской обувью. Подберезский улыбнулся наивной деликатности старшего товарища и последовал его примеру. Мягко ступая по узорчатой ковровой дорожке, он вошел в комнату, откуда доносились мужской и детский голоса.

— Як маме хочу и к папе. Почему мне нельзя домой? — скулил Петька, сидя у Рублева на коленях.

— Они приболели и проходят карантин, — устало произнесла Галя.

Очевидно, она сама придумала такое обтекаемое объяснение и твердо его придерживалась. Действительно — железобетонная причина. Карантин нарушать нельзя, нужно ждать, когда врачи разрешат. Но когда Комбат это сказал, Петька обреченно заплакал.

— Врете, дядя Боря, и тетя Галя врет, и дочка ее тоже. Мой папа — врач, а врачи карантином не болеют!!! Я помню — в прошлом голу в саду был карантин, и у мамы в школе. Мы дома сидели, а папа на работу ходил. Он нам завидовал, что вставать рано не надо! И говорил, что у врачей на работе карантина не случается. Наоборот, когда у всех карантин, у медицинских работников дел невпроворот!

Взрослые растерянно переглянулись. Мужчины уставились на Галю, словно не они навязали ей мальчишку, а она сама забрала его из семьи.

— Петенька, это в прошлом году у врачей карантина не объявляли, а в этом законы изменились. Теперь карантин бывает у всех — мы же с тобой в Интернете читали! — женщина подхватила зареванного малыша на руки и стала носить по комнате, как носят раскричавшихся грудных детей.

Рублев и Подберезский вышли на кухню, присели к столу. В двух словах Андрей объяснил Комбату, что в поликлинике Зернов, очевидно, работал. И что навыки самца-искусителя непременно дадут плоды сегодня же вечером. Утром будет доложено по всей форме…

— Что доложено? Что некая медсестра работала с Зерновым полгода назад? По-твоему, она знает что-либо нас интересующее?

— Да ты раздражен, Комбат! В любом случае никто другой, знающий Петиного папу лично, нам неизвестен. Мальчишку не ищут, Галю не беспокоят… Бахрушин не звонил? Что слышно про спонсорскую дочь с ранимой психикой?

— Пока ничего не слышно. Поехали домой. Леонид Васильевич сам выйдет на связь, лишний раз дергать его ни к чему.

Галя продолжала расхаживать с мальчиком на руках и лишь кивнула обоим в ответ на прощальные взмахи широких мужских ладоней.

* * *

Стемнело. Значит, уже шесть, начало седьмого… Охранник меряет тяжелыми шагами кухню и явно кого-то ждет. Кем будет этот некто, что ему от нее надо? Оставят ли ее живой? Что с Петей?

Алена отлично понимала, что ни на один из этих вопросов парень в маске отвечать не станет. Понимала она и другое — что-то идет не по плану. Ее давно должны были забрать, а его — накормить. Именно из-за голода он злится и на себя, и на нее, и на ситуацию. Романтический флер первых часов улетучился. Голод — великий, всепобеждающий инстинкт. И пока мужчина не накормлен, он, как правило, резок и раздражителен. Время играет против нее. Еще час назад мальчишка отвечал на нехитрые вопросы, постепенно перенося внимание с коленок пленницы на истории из собственной жизни. Кое-что, конечно, игнорировал. Видно, имел инструкции от «начальства» разговоров «за жизнь» не вести, в глаза не смотреть, душу не распахивать. Но не зря Алена Игоревна была хорошей учительницей и классным руководителем в десятом, а не в пятом классе. Она умела разговорить и упрямцев, и тихонь, и проштрафившихся наглецов. Однако создавать иллюзию сытости в чужом молодом организме, конечно, не умела. Зато хорошо понимала, что может случиться, если этой иллюзии не создать.

— У вас еще овсянка есть, и меда несколько ложек. Давайте новую кашу сварю. Перекусите! Надо время как-то коротать! — Алена говорила бодро и заботливо, упрятав интонации страха и обиды. Чем роднее и взрослее она сейчас покажется, тем доверительней и спокойней будут ее отношения с нервничающим надсмотрщиком.

Оба переместились на кухню. Макс сел у стола, вытянул вперед длинные ноги, профессионально повращал стопами. В ответ на предложение поесть молча кивнул. Женщина спокойно, по-домашнему залила остатки меда теплой водой, подождала, пока весь он растворится, влила сладкий раствор в кастрюльку. Добавила щепотку соли, довела до кипения. Хотела дождаться, пока варево остынет и загустеет, но парень оттолкнул ее от плиты и застучал ложкой прямо по дну металлической емкости. Съел все, соскреб со стенок, швырнул котелок в умывальник. Алена постаралась придать лицу максимально умильное выражение, даже протянула руку, чтобы потрепать обжору по волосам, но потом отдернула. Ласки здесь неуместны. Она не заикнулась, что тоже голодна. Одна из привилегий любого пленника — бесплатная кормежка. У нее давно сосало под ложечкой, но, как любая женщина, она утешала себя тем, что это возможность сбросить лишние полкилограмма. Если бы Макс не ел, она бы тоже не думала о пище — мысли о потерявшемся сыне были гораздо важнее. Приступить к разговору о Пете никак не получалось. Охранник или не понимал, о каком мальчике идет речь, или имел строгие инструкции не разговаривать на эту тему.

Заморив червячка, парень снова опустил маску. На прорези для рта осталась маленькая белесая метка — пристала овсяная крупинка.

Неожиданно лампочка под потолком фыркнула, задымилась, погасла.

— Черт, пробки вылетели! — выругался Макс. — В комнату иди, сядь на кровать и не вздумай чего утворить, убью!

В кромешной тьме, шаря руками по стенам, Алена дошла до кровати в ромашках, присела на край и обхватила голову руками. Глаза стали привыкать, проступили контуры знакомой мебели, окон, занавесок. Где-то на улице мигали фарами автомобили, лили неяркий свет далекие многоэтажки. А она, взрослая, умная, сидела в неизвестной комнате, в незнакомой квартире, под присмотром крепкого идиота и не могла ничего изменить. Спрашивается — почему? Боялась, что, если ее убьют или ранят, Петька попадет в лапы приемного отца и будет перешит-перекроен. Может ли понять этот крепколобый тип, спрятавший лицо под растянутым трикотажем, какая опасность угрожает ее сыночку? Или он сам — эта опасность? Что он прячет под вязаной шапочкой? Даже мельком Алена не видела лица Макса, только яркий, правильно очерченный рот, глотающий овсянку. Ожидание становилось невыносимым. Хоть бы в туалет он захотел, она бы заперла его там и побежала! Но охранник не терял ее из виду и в темноте — застыл в кресле напротив и отвратительно хрустел костяшками пальцев. Казалось, сидит безголовое чудовище, покрытое пятнами камуфляжа, как дырами, — живой кусок сыра, погрызенного мышами. Ассоциацию с сыром усиливал специфический запах пота, которым разило от Макса.

Пленница встала, поднялся часовой, толкнул ее в плечо. Алена покачнулась, но устояла. Заговорила спокойно, полушепотом, боясь сорваться и нагрубить.

— Мне снова в туалет! Вышел бы в подъезд, посмотрел распределительный щит; может, там клавишу нажать всего-то… И будет свет…

— Я зажигалкой посвечу, справишься! — отпирать дверь и выходить наружу он не собирался.

Алене стало страшно и в то же время безразлично, что о ней подумает этот мальчишка. Пусть светит зажигалкой или костер в тазике разводит. Она процокала шпильками в сторону прихожей и, не следя, отвернулся парень или нет, воспользовалась туалетом по назначению. Сполоснула руки, нащупала горячую трубу, полотенце на ней. Если снять и накинуть типу на шею? Хватит ли сил задушить? Придушить? После нескольких безнадежных часов в пустой квартире она была готова бежать без денег, документов, теплой одежды. Иллюзия недоразумения, которое вот-вот разрешится, покинула ее. Мешающий выбраться человек перестал казаться человеком — только препятствием.

Макс почувствовал или угадал накатывающую на женщину ярость и первым сорвал злосчастное полотенце с трубы. На кровать она вернулась со связанными руками. Длинный кусок махровой ткани крепко перехватил кисти за спиной, в которую предварительно уперлось железное колено. Было больно и унизительно, как никогда в жизни… Она постаралась укусить стальную руку, сжимающую ее плечо, но не добилась ничего, кроме пощечины. И тогда Алена заорала — от ужаса, безысходности, злости. Результат не заставил себя ждать — он заткнул ей рот сырой, пахнущей гарью кухонной тряпкой. Она извивалась змеей, старалась издавать звуки, вскакивать на ноги. Снова и снова получая ощутимые толчки, она летела на кровать, снова поднималась. В последний раз Макс толкнул ее особенно сильно. Измученная, потерявшая ощущение реальности женщина мешком осела возле кровати. Кажется, она ударилась головой.

В себя приходила медленно: теперь связаны были не только руки, но и ноги, зато рот свободен. Инстинктивно она поджала колени к животу, покачала головой. Лежит на мягком, за окном молочная пелена, похожая на рассвет. Из угла напротив доносится храп. Алена заплакала. Сначала тихо, обреченно, потом все громче, выкрикивая проклятья и ругательства. Теперь ей было все равно, ударят ли ее еще раз, изнасилуют, убьют. Какие угодно действия, только не тупое ожидание приговора…

Макс сквозь сон слышал, что дамочка, порученная его бдению, пришла в себя и подает голос. Где-то в подсознании копошилось наставление не причинять пленнице вреда. Правильно было бы проснуться, развязать ее, сводить в туалет… Нет, сначала самому сходить в туалет, потом заняться ею. И не развязывать раньше времени — она озверела еще с вечера. Он и сам озверел. Шеф сказал, к ночи история закончится и забудется… Ночь, похоже, прошла давно. Светает… И ни звонков, ни известий: шеф вне зоны доступа. А больше и звонить про такое дело некому — шутка ли, женщину украли и держат взаперти. В полудреме, потягиваясь и щелкая крупными суставами, Макс уговаривал себя не нервничать, не орать. Но, как назло, она все громче и назойливей беспокоила его, заставляла перебраться из покоя в непокой. Сейчас он по-настоящему проснется и заткнет эту дуру. Но до окончательного бодрствования дело не дошло — разъяренный парень выпрямился во весь рост, нагнулся над бьющейся в истерике Аленой и сильно тряханул ее. И она снова затихла.

— Еще полчаса передремлю, — сам себе пробормотал Макс и опустился в неостывшее кресло. Сон сразу же придавил его, как это бывает, когда уговариваешь себя, что у тебя есть пять минут, не более. Пять минут дремы — потом подъем. И засыпаешь сладко и крепко на час или на два.

И тут в замке провернулся ключ, комната наполнилась светом. Несколько хорошо одетых мужчин развязывали пленнице руки, вынимали мерзкий кляп, сыпали извинениями и цыкали на Макса. Тот мычал, словно клейменый теленок, косноязычно оправдывался. Какие-то ребята, одетые почти так же, как он, ловко завели ему за спину руки и защелкнули наручники. Один из вновь прибывших, пожилой, красивый, сам к женщине не приближался, только поджимал губы, покачивал головой и тихо отдавал приказания. Макса неожиданные спасители называли щенком, к Алене обращались по имени-отчеству. Но она не реагировала, мешком провисая на руках одного из спасителей.

Глава 10

После того как сведения о необычных существах и поиск Зернова принесли неожиданные плоды, Бахрушин отнесся к новой просьбе товарища с меньшим скепсисом.

Оперативных материалов на девочку-подростка Ирину Викторовну Волошко, конечно, не было, а вот на ее папу — несметное количество. Хотя не больше и не меньше, чем на любого крупного бизнесмена, претендующего на депутатское кресло. Все они касались скользких сделок, балансирующих на грани закона. Каждую из таких операций можно было считать или гениальной финансовой схемой, или, чуть пристальней присмотревшись, столь же гениальной аферой. Ничего удивительного в подробном экономическом досье не всплыло. За каждой проплатой стояли стопки всамделишных бумаг, еще и с серьезными подписями и печатями. Это была та самая чека от гранаты, выдернув которую можно получить настоящий или бутафорский взрыв, в зависимости от цели дергающего. Но не этот стандартный материал удивил Леонида Васильевича, а гораздо более скромная виртуальная стопочка документов, касающаяся личной жизни Виктора Волошко. Тот был не самым примерным семьянином, но отнюдь не оголтелым бабником. Состоял в первом браке, растил сына Владимира. Ирину — дочь от гражданского брака — признал два года назад, с ее матерью никаких отношений не поддерживал, кроме экономических. Девочку баловал деньгами, но тесных, родственных связей не налаживал. Круг близких друзей был неширок, главным человеком в нем являлся старший брат, лихой финансовый воротила. Так вот, этот старший брат состоял во втором браке с Ползуновой Светланой. Той самой, что значилась в досье господина Зернова как его первая супруга.

— Вот такая хитрая цепочка! — тихо растолковывал Леонид Васильевич Борису. Интуиция у тебя, брат, фантастическая. Хотел бы свести эти две истории — всем отделом бы концы искал неделю, а ты одну наводку, вторую — и сложилась картинка, срослись корешки.

— Да не срослись пока, — покачал головой Борис. — К депутату я запросто не попаду, не моего округа. К брательнику его — и подавно. Да и с чем идти? Не блудит ли ваша нынешняя со своим бывшим? Адвокаты взашей вытолкают, а подозреваемые господа ближайшим рейсом свалят хоть в Нью-Йорк, хоть в Калькутту. И ищи ветра в поле. Нет, тут скорее случайность какая-то, жестокое совпадение, нежели логическая схема. А случайности эти часто следы путают.

— Я сейчас попробую свести вектора.

Подберезский вынул блокнот и ручку, нарисовал в центре страницы круг, подписал К. Зернов. Рядом второй — А. Зернова. Еще один, поменьше, — П. Зернов. Вдоль боковой линии выстроились значки с названиями Ира Волошко, Виктор Волошко, Иван Волошко, Светлана Ползунова-Волошко. Стрелки-линии соединили Кирилла, Алену, Петьку. От Алены вторая линия направилась к Ирине, от Ирины к ее отцу, от отца к дяде Ивану, от того к Светлане. И от Светланы снова к Кириллу.

— Шерше ля фам! — пробормотали Рублев и Бахрушин одновременно. — Получается надо начинать со Светланы. Она непременно укажет на след.

— Или запутает так, что времечка уйдет немерено на поиск истины! — сделал комментарий Андрей, пририсовывая вдоль другого края страницы еще одну личность, которая могла бы пролить свет на зловещего стоматолога. Надпись на кружочке гласила — Марина Левко.

— Это еще кто? — полюбопытствовал полковник.

— Это медсестра, работавшая с разыскиваемым в прошлом году и давшая ему как профессионалу не самую лестную характеристику.

— Мы, вообще-то, Сережкину учительницу ищем, а не ее мужа. Если с ней и малышом все будет в порядке, зубной доктор нам ни к чему, пусть им соответствующие службы занимаются… — голос Комбата прозвучал, как всегда, твердо и определенно.

Двое других мужчин понимающе переглянулись, Подберезский даже подмигнул, и в этот момент у него запел телефон.

— Легка на помине. — Андрей ткнул пальцем в кружок, нарисованный последним, вышел из комнаты, где, сгрудившись за Сережкиным компьютером, бывшие однополчане изучали виртуальные документы.

Удивительная штука эта мужская психика. Вроде бы охотники и борцы, любители труднодоступных вершин, а на деле повинуются навязчивому предложению самой себя, если у предлагающей призывный голосок, высокая грудь, тонкая талия и длинные ноги. Мариночка, воркуя в телефон, открыто предлагала встретиться на ее территории и приятно провести время.

— Не соврал, приятель, когда заявил, что по медсестрам специализируешься. Два часа назад познакомился и уже в дом приглашен? А вдруг это любовь? — Комбату почему-то было стыдно за незнакомую девчонку.

— Два часа назад? — поднял брови Бахрушин. — Тогда, парень, проверь боезапас и изучи пути к отступлению!

— Мой боезапас всегда в порядке! — отшутился Андрей, выразительно опустив глаза чуть ниже пряжки ремня.

— Медсестре можно простить резвость, но тебе, парень!? Не о растущей потенции речь веду — не мое это дело, а о реальной опасности. Я в высоких чувствах в первом классе разуверился, а вот в женском коварстве убеждаюсь постоянно. А если она тебя не в койку зовет? Ты говорил — красивая, молодая? И спать ей сегодня не с кем? У таких на две недели вперед график составлен и предоплата получена. Осторожно, Андрюша! Я бы, Борис Иванович, подстраховал бойца. По крайней мере, потребовал бы быть на связи и отчет держать по форме. Не расслабляться, алкоголь не принимать, травку не курить… Девица телом будет действовать, а ты умом бери… Это Джеймс Бонд сначала спал с вражескими агентессами, потом в свою веру обращал… Жизнь прозаичней… Барышня будет работать на два фронта, на три, отовсюду стричь купоны, а потом сменит кожу и начнет новую жизнь где-нибудь очень далеко…

— Ну, Леонид Васильевич, окатили холодным душем. Ваш профессионализм все усложняет. Я просто познакомился с красивой девочкой, которая знает Кирилла Зернова. И собираюсь расспросить ее о нем.

— Слишком много дорожек ведет к твоему Кириллу, чтобы вот так запросто, не принимая мер предосторожности, общаться с его знакомыми. И не делай круглых глаз, Борис. Верю, что учительница твоя — пострадавшая. Но советую и ее проверить при первой возможности. Пора мне, ребятки, шофер заждался…

Полковник Бахрушин пожал руки Рублеву и Подберезскому, накинул, не застегивая, темную куртку прямого покроя и вышел.

— Значит, так, Андрей, ты двигай к своей малолетке и не забывай, что старший по званию посоветовал. А я подъеду к Ползуновой-Зерновой-Волошко. Адрес есть, только не вышло бы, как с частным медицинским кабинетом. Может, позвонить попробуем? Понятно, что номеров у нее несколько, но вдруг она все трубки в сумке носит и ответит? Номерочек нам Леонид Васильевич подсуетил — рискнем…

Но абонент оказался недоступен. Причин тому могло быть множество, поэтому Борис Иванович принял решение лично навестить апартаменты, зарегистрированные на имя бывшей жены Зернова. Заодно и московскую квартирку ее мужа проведать.

* * *

Виктор Волошко встретился с братом в уютном ночном баре прямо в офисном здании. Местечко было элитно-демократичное. С одной стороны, любой, кто знал о нем, запросто мог зайти, с другой — делалось все, чтобы знал очень избранный и ограниченный круг лиц, а члены этого узкого круга были извещены, кто из них может пользоваться услугами маленькой кофейни, а кому там лучше не мелькать. И временные рамки обозначены — когда это можно делать. Если хозяин здания появлялся с кем-то из своих гостей, сразу прибывали ребята из охраны, а остальные клиенты в течение трех — пяти минут обязаны были прервать трапезу. Когда приходили начальники отделов, другие топ-менеджеры, никому из охраны быть не полагалось. Смешанная компания случалась редко, и больше в рекламных целях. Надолго хозяин среди вассалов не задерживался — максимум на чашку кофе с сигаретой. Бар, как и весь офисный центр, работал круглосуточно.

Младший Волошко позвонил старшему в три часа ночи и сам попросил о встрече. Было ясно, что причина из ряда вон выходящая.

Они расположились за самым дальним от стойки столиком, практически в темноте, ближе к выходу. Именно так телохранители всегда просят садиться подопечных в полупустых помещениях. Парни-охранники разместились неподалеку, быстро выдворив вон нескольких ночных завсегдатаев-программистов, решивших взбодриться свежим кофейком.

— Слушай, Иван, мне сорока на хвосте донесла, что мной ГРУ интересуется. Вчера запрос делали. Большего не знаю, но это точно. Помоги, ты можешь — узнай, в чем дело.

Старший пожал плечами — просьба не из легких, задача не из приятных. Но отказывать было не принято: все под Богом ходим, кто знает, с чем завтра самому придется обратиться. Иван молча кивнул, давая понять, что сделает все, что сможет. Но лицо брата оставалось напряженным. Очевидно, это не главное, что заставило его просить о встрече в середине ночи. Было еще нечто, о чем тот не решался сказать.

— Не мнись, Витек, не тяни! Время — деньги. Да и спать охота. Не из-за этого ты меня у Светки из-под бока вытянул!

Младший запустил пальцы в то, что когда-то считалось шевелюрой, болезненно сморщился, даже застонал, как от острой боли. Он, обычно прямой и резкий, не стесняющийся ни в выражениях, ни в интонациях, мучился, как кисейная барышня, не зная, с чего начать.

Старший искренне удивился — это было совсем не в стиле Виктора.

— Да говори же! Во что вляпался? Кого боишься?

— Давай по пятьдесят, иначе не решусь — нелепая ситуация, самому не верится. И решение яснее ясного, но больно уж дико все!

Бармен принес коньяк и повторил два эспрессо. Виктор наклонился вперед и зашептал, как когда-то в детстве, когда мама сажала за один стол делать уроки и требовала не разговаривать.

— Ира моя учудила, да такое, что подумать страшно.

— Залетела, что ли? Так ей семнадцать — пусть рожает.

— Да нет, если бы! По такому делу я бы тебя беспокоить не стал и сам бы не беспокоился. Ты послушай, что эта кровиночка устроила, так ее растак. Решил я ей ко Дню влюбленных деньжат подкинуть, хотя знал, что карточка отнюдь не пустая. И дернул меня черт проверить, к какой сумме добавку делаю. А на счету — десять баксов, как у бомжа!

— Ну, у бомжа, положим, ни баксов, ни карточки. А сколько там могло оказаться? Чего ты ждал?

— Неделю назад там почти пять штук зелени было.

— И ты из-за пяти штук скандалишь с девочкой? Может, она две пары босоножек купила и по сумочке к каждой паре?

— Ира? Никогда! Что, я не знаю ее? Решил спросить, забрал прямо из школы, в машине пытал — молчит. И врать не врет, и правды не говорит. Я за ней в квартиру поднялся, пальто снял. На принцип пошел, понимаешь, заело меня. Надавил маленько — прикрикнул, по столу кулаком рубанул, матюкнулся — ты меня знаешь. Она в слезы. Ну, думаю, сейчас вторую шубу из шкафа вытащит или билеты в венскую оперу в первый ряд. Я карточку заблокировал, денег не добавил, велел признаться. Думаю, если на приют какой отдала, или больному в хоспис перевела — объясню, но сильно наказывать не буду. Только чувствую — нет: кто таким грешит — давно бы прокололся. Ирка другая, без романтики. Так вот, она плачет, а телефон звонит у нее и звонит. Она в него мычит, оправдывается, и я понимаю, что про деньги. Понял я, почувствовал, понимаешь, что кому-то она должна и на мою последнюю подачку рассчитывала. Ваня, я с ней два часа бился — не призналась. Ну, думаю, не уйду, пока не скажет. Сел, ее перед собой посадил, руки на плечи положил, сжал изо всех сил. Лиза трезвонит, телефон обрывает, помощники суетятся — полдня делом не занимаюсь, а с дочкой отношения выясняю! И Вера, мама ее, как назло, во вторую смену; значит, раньше половины второго ночи дома не появится. Короче, дождался я, и вместе мы додушили нашу наследницу. Хорошо, брат, что ты сидишь, а то упал бы. Она человека украла.

— Что?! — Иван действительно не ожидал ничего похожего. Как она, девочка, школьница, могла кого-то украсть? Да и зачем ей краденый человек? Она что, работорговец?

— Дура она, больная на голову. Ты послушай только, потом советоваться будем. У нее, оказывается, была школьная любовь — не пацан, не девочка, а учительница, классная руководительница. Я ее даже знал — видел, когда денег школе отвалил, директриса мне ее представила. Нормальная женщина, молодая, хорошенькая. Так вот, продолжаю, эта хорошенькая зачем-то решила уволиться. Понять можно — со всеми бывает. И уволилась. Дочь моя за ней следила пару дней, представляешь? Узнала, что та из хорошей квартиры в плохую, попроще, перебралась. Решила, что это из-за бедности и от плохого мужа. Ну и решила разрулить по-своему. Пришла к какому-то олуху, про которого от друга слыхала, что тот крут до чрезвычайности, предложила денег три штуки. Тот пять затребовал — она сказала, что согласна, в рассрочку. Пять обналичила, три отдала, за две сняла квартиру в центре. Жлоб этот, сам или с товарищами, учительницу где-то в городе поймал и на съемную хату приволок. Дочурка моя думала, он ей скажет, где держит приобретение. Она прибудет спасительницей, перевезет в новое жилье… Поможет и спасет! Да фиг ей — сдать «место хранения» тот решил только в обмен на недостачу. Я денег не дал, Ирку спугнул. Она, вместо того чтобы схитрить и сначала училку выкупить, испугалась, разревелась, меня насторожила…

— Ясно, — тяжело вздохнул Иван. — Она и тебя насторожила и исполнителя. Теперь, пока его не найдем, и учительницу не разыщем. В милицию надо заявлять, Витя. И потом этой ненормальной адвоката нанимать, иначе по этапу пойдет депутатская дочь.

— Я ее не по этапу пущу, а в дурдом запру, там пусть обитает… Только с милицией связываться совсем не хочется. Представляешь, как пресса отзовется, — дочь депутата похитила человека! Или — элитные забавы золотой молодежи… Ославят на всю страну, а то и на полмира. Не отмоюсь… Короче, давай думать, как без слуг закона разобраться.

— Где она сейчас?

— Ирка, что ли? Дома, с мамой. Я обоих водителей там оставил, вооруженных. Надежные парни, от них не сбежишь…

— Есть у меня, братец, человек на примете — хороший психолог, переговорщик. Он из трупа показания вытащит. Сейчас позвоню — пусть с племянницей моей побеседует.

— Ваня, так она все рассказала! Только где искать этого исполнителя? — Я и имя пробил, и адрес. Нет его там. Ночью соседей не расспросишь. Если почуял он чего — слинять может. Как не спугнуть? Да и вряд ли сам он женщину караулит — наверняка перепоручил каким-нибудь головорезам. Хорошо, если таким же лопухам, как Ирка. А если отморозкам, наркоманам? За пару штук серьезные ребята работать не станут. А придурки подождут, сколько велено, бабок не получат, рассердятся… Ты понимаешь? А если они трахнут ее? Или, не дай бог, ножиком пощекочут?

— Стой, не паникуй! Ты сказал, переехала от плохого мужа? Бывает, и от хорошего переезжают — к любовнику, например… Ты дома у нее был?

— У учительницы? Да. Пусто, даже соседей разбудил. Сказали — дней десять квартира пустая, а до этого одна Алена, училка эта, с ребенком жила. Мужа давно не видели, с полгода…

— Так что ж ты о ребенке-то молчишь? Где он? Мальчик? Девочка?

— Мальчик Петя семи лет — из Иры выудил. Только о нем ничего неизвестно, представляешь! Никто не в курсе. В детский сад утром поеду, соседка указала, куда этого Петю водили. Может, узнаю что-нибудь? А то и самого пацана тетка или бабка приведет.

— Короче, переговорщику я все-таки позвоню; может, он что-нибудь из Иры вытащит, деталь какую-то, подсказку… Ее саму в норму приведет — переживает небось девочка. Эдакую глупость учудить!

— Я ей попереживаю. В монастырь отправлю!

— Лучше в Англию, в хороший частный пансион. Всем спокойнее будет.

* * *

Переговорщик действительно помог: тихий, благообразный, очень похожий на священника, он заставил Иру еще раз рассказать, как она нашла исполнителя своего безумного плана. Оказывается — через Макса, хорошего знакомого, качка-самоучку, подрабатывающего сборщиком тренажеров при популярном интернет-магазине. Макса знала и Ирина мама, считала спокойным и положительным. Ее дочку он тренировал дома, сам тренировался в обычном подвальном клубе. Одного из завсегдатаев клуба и наняла Ира, потому что Макс много о нем рассказывал. Считал крутым, прикинутым, без комплексов.

— А что ж ты самого Макса не попросила, а его дружку передоверила такое серьезное задание? — поинтересовался переговорщик.

Оказывается, Макса Ира не хотела подставлять, понимала, что дело незаконное, опасное.

— Получается, друг твой не знал, что ты придумала? С ним ты ничего не обсуждала? — интересовался тихий мужчина у Ирочки.

Она снова плакала и отрицательно качала головой:

— Не обсуждала. Спрашивала только, когда Семен бывает в зале, на какой машине ездит, где живет.

— И что же, Макс не удивлялся, когда ты выведывала сведения о его товарище, с которым и знакома-то не была?

— Он любил о нем говорить, — всхлипывала Ира. — Про что ни начнет, обязательно на этого Семена перескочит. Я и так, без расспросов, про него все знала.

Психолог оставил Ирочку хлюпать носом, а сам вышел в братьям Волошко, ждущим в соседней комнате.

— Вот, — положил он перед ними записку с номером телефона. Это некто Макс, с которым ваша дочь и племянница была дружна в хорошем, без глупостей, смысле слова. Он вольно или невольно порекомендовал человека, исполнившего ее прихоть или, что почти одно и то же, организовал преступление. В данных обстоятельствах высока вероятность того, что Макс знает о похищении или даже принял в нем участие. Пока других зацепок нет — звоните.

Виктор выхватил мобильник из кармана, но Иван жестом остановил его:

— Пусть Ира звонит — он ей друг, ответит на ночной звонок.

Но Макс не ответил, хотя телефон не был выключен.

— Спит, поди, пять утра. Не слышит…

Макс действительно не слышал — он чувствовал спросонья, потому что телефон стоял на самом слабом из вибрирующих режимов. Так велел шеф. И еще он пригрозил, что бабок не заплатит, если узнает, что он, Макс, охраняя эту женщину, ответит хоть на чей-то звонок, кроме звонков от него, Семена.

— Я бы советовал, господа Волошко, — голос и тон переговорщика были на редкость убедительными, — обратиться к связистам. К специальным связистам, имеющим особое оборудование, и, пока аппарат включен, найти место пребывания хозяина. Возможно, конечно, что трубка валяется в канаве и разыскиваемого рядом нет. Но шанс, что она в руках Макса, очень велик. Услуга недешевая, особенно если заказать ее неофициально. Но я полагаю, вы предпочтете без заявления и квитанции об оплате.

Братья Волошко дружно кивнули. Пока психолог общался с Ирочкой, они приняли важное решение. Если учительница еще не знает, кто украл ее из кафетерия, Иван вместе с переговорщиком постараются убедить ее, что преступники обознались. Бывают курьезы и у бандитов. К примеру, некий ревнивый муж велел уличить и привести для беседы жену, ставшую на путь измены… Но ребята перепутали и вместо чужой ветреной супруги похитили ее. Виктор показываться на глаза похищенной не должен, а роль незадачливого мужа сыграет Иван. Он же и извинится, и заплатит компенсацию за моральный ущерб.

Когда Виктор изложил этот план тихому мужчине, тот только кивнул — неплохо придумано. Если она жива, не сильно ранена — так и сделаем. Ира, услышав этот комментарий, потеряла сознание.

— А почему она может быть нежива? — ужаснулся Виктор. — Ей же добра желала моя бестолковая девочка, спасти пыталась, пусть своими, дурацкими методами.

— Опыт, печальный опыт, — грустно ответил переговорщик. — Дурацкие методы обычно дают дурацкий результат. Жертва начинает бороться за свободу, и охранник превращается в палача. Он ведь тоже на нервах, понимает, что не котенка с подворья свистнул. Торопиться вам следует, господа. Девочку заприте, нашатыря дайте понюхать. И ищите Макса — сейчас это самый реальный путь к украденной учительнице.

Иван принял руководство операцией на себя. В его «человеческом арсенале» нашлись люди, работающие с GPS-навигаторами. В шесть тридцать утра дом и квартира были установлены, замок на входной двери поддался стандартной отмычке. Оба Волошко, несколько крепких парней в масках и психолог вошли в однокомнатную квартиру микрорайонной многоэтажки. В кресле дремал здоровенный парень в одежде «под военного» с приподнятой надо ртом и носом маской. На кровати перед ним лежала связанная полотенцами женщина.

— Она? — спросил переговорщик.

Виктор отступил, молодцы из частного агентства подхватили Макса и защелкнули на нем наручники. Тот даже сообразить не успел, что происходит.

— Черт побери! — злился Иван. — Надо быть идиотами, чтобы не захватить аптечку! Есть у кого-нибудь нашатырь? Спирт? Коньяк?

Увидев, что Алена без сознания, Виктор приблизился. Да, это точно украденная учительница — он ручается.

Иван тем временем быстро распоряжался:

— Пострадавшую немедленно в машину, и ее мучителя тоже! Да проверьте по комнатам, по шкафам — вещи, документы… Пальто у нее какое-то было, и сумка, скорее всего. Этого олуха обыщите — и все мне!

— Куда повезем? — Виктор не хотел привлекать внимание к собственному жилью. Известие о том, что им интересуются спецслужбы, сигнализировало, что надо быть настороже.

Старший брат понимал, что пока нет другого выхода, кроме как предоставить одно из своих владений. Он назвал адрес дачи, зарегистрированной на одну из старших дочерей. Короткий кортеж из трех джипов двинулся в южном направлении, к поселку Левашово Озеро. Старались ехать быстро, чтобы успеть до утренних пробок пробиться к Симферопольскому шоссе. По дороге один из бойцов по совету переговорщика связался со своим хозяином и передал просьбу Ивана: немедленно организовать в указанной квартире засаду. На случай, если появится тот, кого Макс называл шефом.

Алена не приходила в сознание, из неглубокой раны на голове сочилась кровь. Макс от страха глотал слезы. Два похожих между собой мужика перед погрузкой в «лендровер» растолковали ему, чем все может закончиться, и он прощался с жизнью. Его везли отдельно от Алены, он так и не понял, жива женщина или нет. Психолог порекомендовал братьям не упоминать при парне Иру, не называть спасенную учительницей. На самом деле убивать подельника-свидетеля никто не собирался, поэтому лучше ему меньше знать, кто заварил эту мерзкую кашу.

Пока ехали, Виктор пролистал документы, найденные у Макса в барсетке. Паспорт подтверждал, что они, слава богу, нашли именно ту женщину, которую придумала облагодетельствовать глупая Ира. Кошелек пострадавшей был практически пустым, но, каким он был утром, станет ясно, когда бойцы поработают с Максом. Иван каждые две-три минуты брал несчастную, лежавшую головой у него на коленях, за запястье и проверял пульс — сердце билось.

Глава 11

Борис Иванович Рублев подъехал к ограде элитного двора, припарковался так, чтобы хорошо видеть въезд, и решил подождать. Лезть напролом значило привлечь ненужное внимание. Бугай, поднимающий и опускающий шлагбаум по предъявлению пропуска, не показался ему сговорчивым. Он восседал в своей будке, как мопс на вышитой подушке. Видно было, что хозяевами своими он гордится, а рабочим местом дорожит. Еще бы не дорожить — Алена Игоревна наверняка поменьше зарабатывает, обучая ребятишек. И Танюшкины родители за те же деньги по миру мотаются с баулами тряпья, суют взятки таможенникам, отбиваются от рэкета и погодных катаклизмов.

Но каждому свое — он, отставник, такой работой ни за что бы не прельстился, а кто-то за нее борется, резюме составляет, рекомендации берет.

Пока Комбат наблюдал за воротами, подъехало несколько дорогих машин. За рулем трех были мужчины, на четвертой прибыла юная девочка — точно не Светлана Волошко.

Собственно, можно было бы обогнуть ограду и перемахнуть через нее так, чтобы жлоб не заметил. Но по периметру — видеокамеры, и монитор в будке наверняка имеется. По территории может парочка блюстителей буржуйского спокойствия прогуливаться. Поднимут шумиху, помешают делу. Нет, здесь нужно тихо войти, легально. И за стальной забор, и в нужный подъезд.

— Если очень надо, судьба всегда дает шанс.

Комбат вспомнил эти Танюшины слова, когда неподалеку от КПП, так он мысленно обозначил пункт въезда на элитную территорию, притормозил автомобиль с эмблемой «Экзотический террариум». Оттуда вышли три парня и девушка и стали неторопливо выгружать небольшие коробки, ящики, короба с длинными рейками. Они показали охраннику некий квиток, тот позвонил и благосклонно кивнул. Девушка брезгливо поморщилась — небось грамотная, инженер или биолог, мечтала в лаборатории опыты ставить. Да вот развозит ящериц и их домики по богатым кварталам, потому что платят больше. Рублев быстро выбрался из авто, подошел к ребятам:

— Выручайте, земляки, к сестре приехал. Она здесь гувернерит. Пройду с вами, не возражаете?

Молодежь дружно измерила его взглядом и кивнула в сторону стопки толстых стекол. Комбат легко водрузил ношу на плечо и спокойно вошел на охраняемую территорию, так сказать, в составе группы. Везение не покинуло его и двести шагов спустя — установщиков террариума ждал швейцар, придерживающий входную дверь в подъезд. Именно в тот, куда он стремился.

— Мало им охраны на входе? — буркнула девушка, но, войдя внутрь, поняла, что швейцар скорее ее коллега, нежели сепаратор входящих.

По углам и стенам сверкающих лестничных площадок вились растения, чирикали канарейки и неизвестные Комбату черно-красные птички. Один из парней присвистнул от удивления, остальные просто округлили глаза. Выстланные мрамором полы, псевдоколонны с резными капителями, редкой красоты плитка на стенах. Под потолком светильники, похожие на теплые искусственные солнца.

«Красиво живут», — успел подумать Рублев, а девушка, растерянно оглядываясь, прошептала:

— Я три года в школе работала по распределению… Это только подъезд, братцы. Глубоко вдохните и представьте, что будет в квартире!

Ее искреннее упоминание о школе Комбат расценил как сравнение…

Швейцар покровительственно пригласил поставщиков элитных террариумов войти в лифт, сам нажал на кнопку четвертого этажа. Умная кабинка мгновенно вознесла компанию наверх. По виду из окна можно было догадаться, что пронумерованы уровни этой жилой постройки весьма условно, поскольку все квартиры двухэтажные.

Простившись с пассажирами вверенной ему лифтовой кабинки, швейцар отбыл на рабочее место, и Борис Иванович, аккуратно прислонив доставшуюся ему ношу к стенке, спустился вниз. Судя по номерам на дверях квартир, ему нужно было на второй этаж. Замерев перед роскошной бронированной дверью, он задумался. Если нажать кнопку звонка, хозяйка может моментально вызвать охрану. Может, испробовать телефонную подготовку? Набрал номер, взятый из досье на Виктора Волошко. После нескольких гудков включилась голосовая почта.

— Светлана, мне нужна ваша помощь. Это не имеет отношения к деньгам, к бизнесу. Но возможно, от вас зависит сохранность человеческой жизни. Пожалуйста, перезвоните. Борис.

Она перезвонила сразу:

— Слушаю вас, Борис. Кого я могу спасти? Откуда вы меня знаете?

— Мы незнакомы. Но я ищу одного человека, сведения о котором вы можете иметь. Вы хорошо его знаете. Речь не о деньгах — разыскиваемый не занимается ни бизнесом, ни политикой. Он просто может помочь.

— Почему я должна вам верить, Борис? И что это за человек? Мужчина? Женщина?

— Светлана, я сейчас стою в вашем подъезде, у вашей двери. Если вы дома — давайте поговорим лично.

— Я звоню охране. Сюда невозможно войти без специального пропуска!

— Значит, он у меня есть. И я приду снова, найду вас на улице, на работе, на отдыхе… Все, что мне нужно, — информация, ничего для вас лично не значащая.

Рублев откровенно блефовал — решил сыграть на лучших чувствах. Он знал, что Светлана Волошко сейчас изучает его на мониторе домофона, — камера была закреплена в углу под потолком. Бандит бы разбил ее или скрыл лицо. Он, наоборот, старался стать так, чтобы смотреться выгодно, неопасно. Расстегнул куртку, повернулся, демонстрируя отсутствие оружия: хотел выглядеть обаятельным и убедительным, потому что верил: человек с человеком может договориться. Знал он также, что Светлана одного с ним поколения, пришедшая к богатству из обычной, неноменклатурной жизни. Неужели не проникнется, не отзовется на нормальную просьбу?

Стань она женой бизнесмена Волошко в страшные девяностые, когда делалось его состояние, Светлана бы не отперла. Более того, подъезд бы уже штурмовал ОМОН. Но она знала о рэкете, утюгах на животе, прожаренных в микроволновке домашних любимцах только из газет, никогда не соотносила этих страстей ни с мужем, ни с собой. С Иваном ее жизнь сразу стала налаженной и богатой, без перестрелок, отравлений, грабежей. Расчет Рублева был верным — тяжелая дверь распахнулась.

Перед ним стояла обычная, крепко сбитая женщина с длинной сигаретой в руке.

— Прошу сюда! Разуваться не нужно! Чай, кофе, алкоголь?

Обстановка впечатляла, но Комбат был не из тех, кого марка хрусталя на чужой люстре волнует больше, чем проблема, которую он взялся решить.

— От крепкого чая не откажусь, — согласился Рублев.

Он был искренне благодарен хозяйке дома за доверие и не преминул признаться в этом. Та, махнув рукой, села напротив. Наверно, если бы Комбат был специалистом по китайским шелкам и традиционной вышивке, он бы отметил роскошь халата, оборачивающего хозяйку, рукотворность и уникальность причудливых узоров по невесомому полотну, сложность формы свернувшегося дракона. Но неискушенному глазу это произведение искусства казалось едва отличимым от ширпотреба, свисающего со стен китайских киосков, заполонивших всю территорию постсоветских рынков. Откровением роскоши и изысканности не стали ни уникальные маникюр и педикюр хозяйки, ни лохматый, свежепахнущий ковер. Единственное, на чем задержал взгляд незваный гость, была маленькая коллекция холодного оружия. Он, однако, отметил про себя не стоимость и редкостность экспонатов, а необычность формы двух похожих ножей — лично он такими никогда не пользовался. Заметив, что красивый высокий мужчина с военной выправкой не нуждается в экскурсоводе по жилым достопримечательностям, Светлана перешла к делу:

— Рассказывайте, чай сейчас принесут — горничная слышала наш разговор и уже готовит.

Действительно, почти сразу после этих слов вошла немолодая полная женщина в белоснежном фартуке. Она, как в старых английских кинолентах, сняла с подноса чайник, сливочник, чайную пару и две фарфоровых корзиночки — одну с печеньем, другую с конфетами. Задержала взгляд на хозяйке — довольна ли та — и неслышно скрылась за одной из дверей. У Комбата мелькнула мысль, что в квартире, возможно, полно народу — прислуга, охрана, муж или любовник, другие гости. Места достаточно, чтобы разместилось человек сорок, ничем не стесняя друг друга. Но это, в общем-то, не должно его касаться. Он ведь пришел не воевать, а разговаривать.

Сразу раскрыть незнакомой женщине тайну Алены, ее страх перед мужем-маньяком было бы глупо. Кто знает, чью сторону она займет. На будуарную дурочку Светлана не похожа, и, если Кирилл ей небезразличен, можно спугнуть его одной неосторожной фразой. Лучше начать издалека, провести «устную рекогносцировку».

Пока он ехал, ожидал, поднимался по лестнице — легенда родилась сама собой. Не очень корректно, понимал он, вводить в заблуждение бывшую супругу «темной лошадки» доктора Зернова, но на кону жизнь женщины, которая ему небезразлична. Придется соврать первой жене Кирилла, чтобы найти вторую и помочь ей спастись.

— Расторопная прислуга! — с похвальной интонацией заметил он, провожая взглядом горничную.

— Грамотная до одури, этикет знает так, что мы с мужем совета у нее просим, когда серьезных гостей принимаем или сами званы бываем. В советские времена культурологию преподавала, ученую степень имеет. Вы не пугайтесь и не стесняйтесь — ешьте-пейте, как привыкли. Сахар колотый — можно руками брать, я сама этими щипцами пока ухвачу — семь раз выроню. Бумажки от конфет на стол бросайте, не церемоньтесь. Сливки специальные к чаю — попробуйте, вкусно!

— Я, знаете ли, мужчина военный, вкуса сливок не понимаю. Мне бы заварочки покрепче да посвежей!

— Тогда лейте не разбавляя, я сейчас попрошу бутербродов принести. Итак, к делу. Приятная миссия спасатель… или спаситель? Кого я могу облагодетельствовать и почему должна это сделать?

— Вообще-то — меня, только опосредованно. Понимаете, Света, у меня есть племянница. Хорошая девчонка, братова дочь. Сам-то я одиночка, так к Ане этой всей душой прикипел. Так вот, недавно она ко мне жить переехала. Пришла в слезах среди ночи и до утра прорыдала. И так уже неделю почти беспрерывно. Боится — отец из дому выгонит, приданого лишит. И все из-за бестолковости бабьей, то есть девичьей. Залетела моя Анечка от своего руководителя практики, доктора Зернова. Почему вовремя к врачу не пошла — сам не знаю и она объяснить не может. Только сроку уже больше половины. Искала она этого Кирилла, в клинику к нему ездила… Пропал человек. Я свои связи тряханул, — тут Рублев многозначительно поднял брови, — нашел его новую семью. Там ребенок маленький, супруга вся в авоськах. Нет, думаю, эту жену пугать не буду — чего доброго, не отца предстоящей сиротке найду, а готового парня сироткой сделаю. А знакомства-™ у меня, сами понимаете, надежные, если к вам привели. Думаю, с бывшей супругой развратника у меня скорей разговор сложится. Помогите найти шалуна, не дайте хорошей девочке грех на душу взять. Она ведь искусственные роды вызывать собирается. А там дите, уже почитай, с ручками-ножками.

— Что ж, думаете, Кирилл на ней после ваших проповедей женится? Вторую семью оставит?

— Все бывает, Светланочка, но я хочу, чтобы он по-хорошему с нашей Аней побеседовал. Пообещал, что помогать будет на первых порах, убедил душу не губить ни свою, ни младенца. У нас клан крепкий — я брата уговорить смогу, помирятся. Сейчас и с детьми замуж ходят — пристроим Аню. Чувствую я, разговор с отцом ребенка поможет, от греха страшного убережет.

— Экий, вы, Борис, набожный — с виду и не скажешь. Только племянница ваша уже грех приняла, когда вас обманула. Вот и мечется, людей оговаривая. Кирилл Зернов с ней, может, и был — с кобеля станется, только он стерилен, как архангел. Ответственно вам заявляю. От него ни Аннушка ваша, никакая другая барышня в подоле принести не может. У нынешней Алены ребенок не от него, а от первого брака… Так что пусть Аня вспоминает лучше, кто ей живот-то надул, и добрым дядям лапши на уши не вешает.

«Забавная новость, — мысленно улыбнулся Рублев. — Интересно, а Алена знает? Она ведь с сожалением упоминала, что детей своих новый муж заводить не спешил… И он, болван, оплошал, не на ту кнопку надавил. Хорошо, еда еще не закончилась — можно попробовать задержаться и продолжить скользкий разговор».

Он с показным аппетитом впился во второй бутерброд, вальяжно откинувшись на спинку кожаного дивана. Весь его вид демонстрировал, что он сильно разочарован, просто потрясен услышанным.

— Быть не может, — произнес вслух лжедядюшка. — Вы хотите сказать, что у нашей девочки есть опыт общения с мужчинами? Я-то ее наивной дурочкой считал. Боялся спросить, один раз она с Кириллом этим была или два? В глубине души верил, что лишь однажды племяшка моя оступилась, поддалась на уговоры взрослого сластолюбца.

Собеседница искренне расхохоталась.

— Вы плохо знаете современную молодежь, Боря. Они в четырнадцать знают и умеют такое, чего нам и в сорок не придумать. А практикантки что к Кириллу, что к любому руководителю в штаны ныряют, не спрашивая. За зачет «автоматом» или хорошую характеристику. Учиться не хотят, платить нечем — вот и выторговывают перспективные рекомендации, предлагая взамен собственные прелести. Странно, что медичка не предохранялась. Так что к моему бывшему вам, Боря, идти не с чем. А и было бы с чем — я не помощница. Не знаю ничего, кроме домашнего номера телефона. Так вам он тоже известен.

— Да, — на ходу импровизировал Комбат, — я нынешней молодежи тоже не понимаю. Мне, если честно, молоденькие длинноножки никогда интересными не казались. Другое дело — полная женщина, взрослая, умная. Чтобы не только визжать и чупа-чупсы облизывать, а душевно поговорить, посоветоваться.

— Это вы на меня намекаете? — игриво улыбнулась хозяйка.

— Не обижайтесь, вы повода не давали. Да и брак, как я знаю, у вас стабильный, прочный, богатый. — Комбат изо всех сил постарался глазами и интонацией выразить сожаление о сказанном. Дескать, я бы не прочь, но вы-то замужем…

— Богатый не брак, а муж — это разные вещи. И отношения стабильные — скрывать не стану. Но если вы мне как-нибудь позвоните — с удовольствием подъеду поболтать в кафешке. Интересно, чем закончится история вашей Анечки.

«Пора, — понял Комбат, — а то обвинят в сексуальном домогательстве». И стал прощаться. Светлана не удерживала его, не жеманничала. И тем не менее Рублеву показалось, что ей не терпится избавиться от него. Не потому, что знакомство оказалось неприятным — оно подтолкнуло ее к каким-то действиям.

— Счастливо вам, заботливый родственник. Не вышло из меня спасительницы, уж не обессудьте. И звоните, мне будет приятно…

Рублев в ответ поцеловал протянутую ему ароматную крепкую руку, стараясь сделать это по возможности многозначительно. Дама показалась ему хитрой и прозорливой — раскусила наскоро состряпанную байку, но виду не подала. Сейчас будет решать — помочь доктору Зернову или остаться сторонним наблюдателем. Или уже решила…

«И за дверью не подслушаешь, если она все-таки перезвонит бывшему мужу, — рассуждал Комбат. — Это в панельной хрущевке с лестничной площадки слышно, в каком сортире воду спустили. А здесь звукоизоляция. Придется, видно, не солоно хлебавши уйти и через часок сыграть в стареющего Ромео».

Спускаясь в сверкающем лифте, он подумал, что вчера уже начал эту игру с другой женщиной и до сих пор продолжает, не зная ни правил, ни условий. Разумно ли ради разрубания одного узла завязывать другой? Здесь у него появилась маленькая зацепка найти Кирилла, но отнюдь не Алену. В любом случае это лучше, чем полная неизвестность.

* * *

Мариночка Левко жильем, как принято выражаться в казенных бумагах и брачных объявлениях, была обеспечена. Бабушка оставила ей приданое — двухкомнатную квартиру в Свиблово. Поэтому приглашать гостей было куда. Андрей припарковался в грязном неухоженном дворе, напротив разломанной детской лесенки-горки. Трое пацанов — ровесников Сережи — перебрехивались, цепляясь за металлические опоры грязными лапами. Стоять самостоятельно они уже не могли: это наглядно доказывали валяющиеся под ногами две пустые бутылки от водки и три от пива. Зрелище было жалким и грустным одновременно. Никто, понятно, этих ребят за водкой не посылал, пить не заставлял. Почему, зачем из тысяч хороших и плохих возможностей они выбрали самую беспросветную? Как случается, что в одной пьющей семье ребенок вырастает непримиримым трезвенником, а в другой — отъявленным алкоголиком? Ему захотелось подойти, отругать, надавать подзатыльников этим глупышам. Позвать в свой тир, затащить в спортивную секцию, показать дорогу в библиотеку.

Хмурясь, он смотрел на подростков, а длинноногая пассия в это время созерцала его из окошка шестого этажа. На всякий случай она спряталась за штору и зачем-то прикрывала рот рукой, разговаривая.

— Кирюша, он прибыл, паркуется. Осматривается. Нет, без цветов… Шампанское вынул и коробку конфет — очень по-советски, скромненько.

— Водка есть, обязательно. И клофелин имеется… Хорошо, не буду! А если он полезет, станет руки распускать?

— На что-то он там уставился во дворе, мне не видно. Все, милый, жди звонка… Помню и люблю!

Поговорив с одним кавалером, девушка немедленно набрала второго, защебетала, как она соскучилась, и ждет-ждет-ждет.

Подберезский встряхнулся, переключился с мрачных мыслей о будущем нации на собственное будущее в ближайшие два-три часа — задерживаться на больший срок он не планировал.

Стола с ужином Мариночка явно не подготовила. «Не та выучка у молодежи, — отметил про себя голодный Андрюха. — Ровесница бы начала с котлет, колбасы и водки, а эта вынула два фужера, ухватила конфеточку тонкими пальцами и призывно уселась на диване. Юбочка задралась чуть не до пупа, ножка через ножку переброшена, блузочка сползла с плечика». Неожиданно он почувствовал неприязнь к этой кукле. Неужто так неймется, что даже чаю не предложит? Или кто девушку ужинает, тот ее и танцует — он в дом должен был с полуфабрикатами прибыть? Может, еще и разогреть сам, и на стол поставить, пока барышня будет душ принимать?

Марина надула красивый ротик.

— Наливай, пить очень хочется… Или для тебя это не напиток? У меня водка есть, только закуски никакой. Тут гастроном в двух шагах — сбегаешь за колбаской?

— Я не голоден, — отрубил Андрей, все больше мрачнея. Чего-то другого, забытого, детского ожидал он от этой встречи…

Садиться рядом не стал, нарочно не обратил внимания на то, как девушка слегка отодвинулась к подлокотнику, демонстрируя готовность прижаться своим хрупким тельцем к его могучему торсу.

— За наше случайное знакомство! — бравурно произнесла она, и Подберезскому стало смешно. Совсем как Анна Сергеевна в «Бриллиантовой руке». Культовый фильм, но эта коза вполне могла не знать о нем — им сейчас «Матрицу» подавай или «Тупой и еще тупее». Шампанского он не любил, да и мысль остаться тут до утра улетучилась, не успев оформиться.

— Пей, сам ведь принес! — удивилась девушка.

— Я за рулем, не могу. Лучше ты угощайся! Чайку завари или кофейку… Значит, по-твоему, мы случайно познакомились?

— Нет, конечно. Это просто судьба! — Стараясь не расплескать содержимое бокала, Марина перебралась с широкого дивана в узкое кресло и угнездилась крепкой попкой прямо на коленях своего гостя. — Конечно, не случайно! Разве можно было нам друг друга не заметить?

Она вынула очередную конфетку, откусила половинку и, сжав губами, прикоснулась ими ко рту Андрея. Сначала слегка. Потом напористей, еще напористей, и ловко отправила сладкий кусочек внутрь, направляя острым извивающимся язычком. Не успел он сообразить, что делать, как девица впилась в него огромной пиявкой. Она ловко, можно сказать — профессионально, расстегивала мужские молнии и пуговицы, успевая при этом стонать и томно переводить дух. Подберезский вспомнил про предостережения товарища полковника, резко отстранился и легко пересадил хулиганку снова на диван.

— Не спеши, я так не люблю… — он тяжело дышал, застегивая и поправляя одежду. — Откуда такая страсть — торопимся куда?

Марина обиделась — она не ожидала, что простой дядька отвергнет ее прелести.

— Ты как та корова, Андрюша. Знаешь анекдот?

— Валяй рассказывай, — сказал он и сделал большой глоток из своего бокала: теперь и ему сильно захотелось пить.

— Осеменитель отработал смену, складывает агрегаты в сумку, направляется к выходу, а Буренка ему вслед: «Ваня, а поговорить?»

Андрей расхохотался — анекдот он знал, но смеялся не ему. Надо же, с буренкой сравнили! И кто — сексуально озабоченная девочка! Орлом его называли, тигром, быком и медведем. Даже кабаном! Но, чтобы буренкой?!

— Да ты, видно, не быстро раскочегариваешься! Тебе посмотреть надо, потрогать! Так бы и сказал — музыку можно включить, потанцевать. Что предпочитаешь — из наших или из ваших?

— Токио-отель или Джо Дассен? — перевел вслух Андрюха. — Валяй Джо Дассена. Только я не танцую. И тебе не советую. Садись — поболтаем.

Марина теперь уже с опаской покосилась на его могучие колени, включила проигрыватель и остановилась. Он бережно привлек ее, усадил рядом — благо успел передислоцироваться на диван.

— Расскажи о себе, куколка! Как вы, молодые, дошли до жизни такой, что под едва знакомого дядьку улечься готовы? Ты же доктор? О болезнях бы подумала, если чувства перехлестывают…

«Перелет!» — подумала Мариночка и решила сменить тактику. Она уткнулась носиком в плечо нравоучителю и зашептала:

— Я не врач, я медсестра. Врачи — они еще посмелее будут! Вот ты про доктора Зернова спрашивал. Он знаешь, какой непристойный был, за ноги хватал, если у его кресла остановишься. И все норовил в сестринскую затащить. Я и решила, что все взрослые мужики — такие. Откуда мне знать, чего ты ждал? Как в кино показывают, так я и веду себя…

«Не то кино ты смотришь, девочка», — подумал Андрей. Но вслух произнес другое:

— Так он развратник был, этот Зернов? К медсестрам цеплялся? Его, видно, из-за какой-нибудь жалобы и выгнали?

— А почему ты про него все время спрашиваешь? Ревнуешь?

— Еще как! — соврал Андрей. — Я бы с ним поговорить не прочь. Что за монстр такой? Девиц за колени лапает, теткам зубы недолечивает… Должен кто-то за слабых вступаться? Да или нет? Отвечай!

— Для слабых Робин Гуда придумали. В него, что ли, играть будешь?

— Почему нет? Отличный персонаж — добрый, честный, справедливый… Укажи на обидчика и жди — за тебя есть кому вступиться. Мариша, давай начистоту — мне твой Зернов позарез нужен. У меня к нему разговор по делу, на бабки завязанный. Я и к тебе из-за него пришел. Хотя — не только, ты мне сразу понравилась. Помоги, если можешь. От этого зависит судьба одного хорошего человека. И можешь быть уверена — стану твоим Робин Гудом, сэром Ланцелотом или Дон Кихотом.

Говоря эту пафосную тираду он почти верил, что сейчас услышит честный ответ, прочтет в порочных глазенках раскаяние. Однако юная медсестричка скептически поджала яркие губы, спортивно свела и развела плечики, но не ответила — лишь взмахнула челкой.

— Почему я должна тебе помогать, Андрюша? Ты ищешь моего бывшего босса — и это только твои проблемы. Я тебе не соратница по борьбе, и в долю ты войти не предлагаешь. Спрашивается — на что рассчитываешь? Даже такой мелочи, как постельная радость, пожалел — нравственность прорезалась! Иди-ка ты домой со своим шампанским! Не знаю я, где сейчас Кирилл. Бросил он меня, понимаешь! Поматросил и бросил… А ты даже матросить не захотел… Так что будем считать, что никто никому ничем не обязан. Ни ты мне, ни я тебе. Информация в качестве бонуса: нет его в Москве. И в России нет… Полетел птицу счастья ловить… В теплые края…

Подберезский даже прощаться не стал после такой отповеди — молча поднялся и вышел. Уже «в спину» услышал смешок: «Следопыт хренов!» Почему-то не нашлось сил обернуться и ответить. Чувство гадливости захлестнуло крепкого, уверенного в себе мужчину. Казалось невозможным применить к девчонке насилие, но ничего лучшего, чем крепкая пощечина, она не заслуживала. В том, что она знает Зернова лучше, чем признается, не было никаких сомнений. Придется покаяться Борису Ивановичу, что роль сердцееда сыграть не удалось. Путь к Зернову по-прежнему закрыт.

Глава 12

Они почти приехали, но спасенная женщина так и не пришла в сознание. Переговорщик считал, что ее состояние внушает тревогу, и настаивал на профессиональном медицинском осмотре. Иван думал, как внести Алену в дом, чтобы не вызвать лишних пересудов. Виктор созвонился со своим личным врачом и попросил приехать в дачный поселок как можно скорее. Что делать с Максом, они пока не придумали. Оставить до поимки Семена? Отпустить? Наверняка можно спугнуть «шефа», вымогающего деньги из Иры. Как такой идиот может проявиться — одному Богу известно. Хорошо бы нейтрализовать и авторов сценария, и непосредственного исполнителя. С Ирой все ясно — как миленькая поедет в Англию, заодно и с Вовиком ближе сойдется — родня, как-никак.

В особняке никто не жил, но управляющий время от времени включал отопление, ухаживал за мебелью, расчищал от снега главную тропку, ведущую от дома к воротам. У Ивана даже не было ключей и пультов от главных ворот и гаража, но он из машины созвонился все с тем же отставником — блюстителем порядка на элитных дачах — и попросил встретить их маленький кортеж с комплектом запасных отпирающих устройств.

Управляющий должность ценил, поэтому не посмел даже изобразить любопытство или удивление — Иван Волошко навещал свои владения нечасто. За стеклом одной из машин можно было разглядеть миловидное женское лицо, покоящееся на плече у Виктора, но это было абсолютно невинно в сравнении с тем, кого приходилось видеть среди прибывающих гостей. Подумаешь — младший брат с женщиной! Оба прилично одеты, мужчины трезвые, дама слегка уставшая, на проститутку не похожа. Жена компаньона или просто дамочка с улицы? Какая разница? Во второй машине вообще одни мужики, и все при оружии — охрана…

Иван отпустил управляющего, готового услужить — отпереть, запереть, подать или принести. Сегодня он желает хозяйничать в своих владениях лично, без помощников. Машины одна за другой въехали за надежную каменную ограду и остановились перед парадным подъездом особняка. Виктор выбрался наружу и принял Алену на руки. Иван уже ждал на ступеньках, придерживая дверь. Макса один из охранников ввел в дом с черного хода и оставил в цокольном помещении, предназначенном для размещения сезонной прислуги. Хозяин приказал наручники пока не снимать.

Доктор приехал вскоре. Он давно работал на Виктора и его семью, считался человеком проверенным и бережно относящимся к чужим тайнам. Состояние Алены оценил как тяжелое нервное расстройство на фоне сотрясения мозга. Пообещал, что после соответствующей инъекции женщина обязательно придет в себя. Гарантировать, что она будет адекватна, не взялся.

Братья Волошко напряженно вышагивали по длинному холлу, соединяющему гостиную с комнатой, где надежный доктор приводил в чувство жертву дочери Виктора. Переговорщик сидел тут же в глубоком кресле и шумно перелистывал найденные журналы. Огромные панели телевизоров мертвыми квадратными глазницами взирали на ситуацию — никому не пришло в голову включить хоть один из них, пока не выяснится, что с пленницей.

* * *

Теперь «возвращение в себя» ощущалось как нечто однажды пережитое, но все равно пугающее. Еще не было ясно, кто она и откуда сама себя знает, но уже болело и «дергало» — она кого-то потеряла… Кого-то очень важного, настолько значимого, что любая боль и неудобство меркнут перед этой потерей. Голова горела, язык плохо слушался, пальцы сгибались с трудом. Хотелось приподняться на локте, осмотреться, спросить… Только что? О чем? Или о ком? Надо вспомнить, обязательно вспомнить, прямо сейчас… Но вспоминалось другое — героиня недавно прочитанной книги, навсегда забывшая свои и чужие жизненные вехи… Кого она мучительно искала? О ком постоянно спрашивала? Кажется, называла имя. «Где Таня?» — говорила эта женщина, и никто не отвечал верно. Таня была повсюду, но не там, где хотелось ее видеть. И не та, что представлялась…[5] Таня, чужая дочка…

Алена вдруг ясно вспомнила — сын, Петя! Так ясно, что стало больно под лопаткой, перед глазами замелькали разноцветные, равномерно дрожащие мухи. Она увидела новую, незнакомую комнату, зашторенные окна, роскошное трюмо, уставленное фарфоровыми фигурками. Рядом с ней сидел мужчина с очень озабоченным лицом, пахло лекарством.

— Ну, слава богу! С возвращением! Я — семейный врач. Кто вы? Помните? Ответьте — это важно!

— Где Петя? Кто с ним? Нужно найти Бориса Ивановича!

— Отлично! Почти норма! — доктор тепло похлопал ее по руке и шагнул из комнаты.

Сразу после этого вошел пожилой, хорошо одетый незнакомец. Он вопросительно смотрел на нее, на доктора, излишне громко шагал, нарочито-резко поворачивался на каблуках дорогих туфель. Через минуту появился еще один — невысокий, лысоватый, без лоска. Но спокойный и размеренный, в отличие от предыдущего. Назвался Виталием Юрьевичем. Он уверенно сел рядом с Аленой и предложил стакан с желтой жидкостью. Она испугалась, но мужчина, прочтя ужас в ее глазах, сам отпил немного и снова предложил ей. Теперь она согласилась. Это был обычный апельсиновый сок, освежающий, желанный. С каждым глотком прибавлялось сил, мысли становились медленней и яснее. Мухи безумия, мелькающие перед лицом, переродились в снежные хлопья, опали куда-то вниз и растаяли, исчезли… Оказалось, она может говорить, внятно, слышно, настойчиво…

— Где Петя? — фраза была все той же, пересохшие губы болели, но звуки получались разборчивыми. Она снова и снова повторяла свой вопрос. Ее, конечно, понимали…

— Кто такой Петя? Ваш сын? — переговорщик произнес эту фразу одновременно с Иваном.

Алена, как птица, повернула голову в сторону одного, потом в сторону другого, зафиксировала взгляд на враче — он только что называл себя, но она не запомнила. Можно отвечать или нет? Кто эти люди? Где ее предыдущий тюремщик?

— Поговорите с нами, Алена! Мы не враги, — невысокий, предлагавший сок, снова прикоснулся к ее руке, ободряюще улыбнулся. Он смотрел только на нее, прямо в глаза, слегка склонив набок голову. Казалось, он излучал безопасность и спокойствие… И женщина заговорила.

Она старалась не упустить ни единой детали из того, что произошло утром. Назвала и кондитерскую, и торговый центр. Рассказала, как «родитель» хорошего ученика Сережи Новикова пожалел плачущего Петьку и купил подряд две машинки. Как ей самой подарил куклу-медвежонка и выслушал запутанную историю опасений за судьбу маленького сына.

Трое серьезных мужчин внимательно слушали повествование и качали головами. Самый главный из них — так она определила Ивана — с досадой морщился.

— Мальчика поищем и обязательно найдем, а с вами, поверьте, произошло супернелепое недоразумение. Проверьте, все ли на месте в вашей сумочке и карманах пальто. Я имею в виду деньги и документы. Если хоть чего-то не хватает — не стесняйтесь, говорите.

Ни паспорта, ни кошелька в ее сумочке не было. Она тихо сообщила о пропавших вещах, предположив, что Макс знает, где искать. Иван немедленно распорядился, чтобы ребята-охранники «надавили» на парня.

— Вот, только квитанции об оплате квартиры и телефона, — Алена устало протянула стопку бумажек, оставленных в ее сумке, и Иван почему-то взял их. Ирочкина учительница очень нравилась ему, даже пришло в голову сравнить ее со Светой, женой. Глупо, понимал он, но мысль облагодетельствовать пострадавшую, завязать с ней настоящее, мужское знакомство приятно щекотала подсознание. Он механически взглянул на полученные из бледной худой руки бланки и оторопел — фамилия учительницы совпадала с бывшей фамилией Светланы. Дело принимало вдвойне интересный оборот.

* * *

Случайная встреча с Кириллом вернула Светлану к мыслям о цирке уродов. Почему бывший муж сразу показался потенциальным преступником, она не знала и не сумела бы объяснить никому. Просто, видя как он жадно разглядывает кофеварки, телевизоры и музыкальные центры, ей показалось, что он — тот самый. Именно этот, знакомый с самого детства, давно не попадавший в поле ее зрения, годился для страшной работы. То, что другим Светлана сообщала с оговорками, сохраняя возможность переиграть, убедить, что ее не так поняли, ему поведала сразу, без экивоков. И не ошиблась — назавтра Кирилл согласился принять участие в проекте. Для уточнения деталей они встретились в роскошной квартире Ивана, правда, в его отсутствие. У Светы был конкретный план и конкретные финансовые возможности для его решения. У Кирилла — принципиальное согласие перекроить здоровых и красивых на странных и необычных. Он серьезно подготовился к разговору: требовал три месяца на теоретические изыскания, год экспериментов на предоставленном фирмой материале. Он так и выразился — материал для практических исследований предоставляет заказчик.

— То есть я нахожу и содержу тех, кого ты будешь… м-м-м?.. — Светлана искала и не находила подходящее слово.

— Не жеманничай, Света! Именно перешивать. Ты же сама меня просишь помочь природе ошибиться в твою пользу. Кто их найдет, поселит, прокормит — мне неважно. Но для хорошего результата мой операционный больной должен быть здоров по всем параметрам — ни ангины, ни гастрита, ни нестабильного давления. Иначе — не выдержит. Или на столе нас покинет, или в течение следующей недели. Воспалительный процессик разовьется — и пиши пропало, вся работа насмарку. Миллион таких историй тебе любой реаниматолог расскажет. Поступает больной с проникающим ранением в живот, его всем отделением с того света вытаскивают, а у него потом развивается сепсис из-за гнилых зубов или банального цистита. Тех самых мелких болячек, с которыми месяцами жил не тужил. Я уж не говорю о моторчике, о сердечной мышце. Кардиограф надо приобрести. Из-за плохого сердца можно не после операции, а во время нее потерять и человека, и зверя.

— Значит, если кардиограмма плохая — не подходит? — в голосе Светы проскользнула нотка сомнения и неуверенности.

— Причины могут быть какие угодно, но эта — одна из самых частых. Не дрейфь, ты же не из санаториев поставки наладишь. Бомжата — дети здоровые, закаленные. Ушки-горлышки за недельку всегда вылечить можно, вшей отловить — тоже недолго. Ну, а кардиологический попадется — назад на вокзал вернется жить. Не так?

— Так, — интонации бывшей супруги снова стали железными, взгляд холодным и хищным.

Светлана приняла окончательное решение — к началу Олимпиады-2014 труппа уродов будет создана и обучена. Когда хирург определится с внешними данными артистов, она наймет постановщика, который преподнесет эти внешние данные публике как эксклюзивное, вычурное, очень дорогое и престижное шоу. Даже не цирковое — Костюка[6] ей не переплюнуть. И дочка его, Даша, продолжатель папиных традиций, пусть развлекает стариков и внуков. Господин Полунин[7] с его многозначительностью и утонченностью — тоже другое направление. О дрессировщиках и магах вообще речь не идет — примелькались. Нет, ни Куклачев, ни братья Запашные не станут прообразом редкостного представления. Английский Копперфильд и «Райское шоу из Поднебесной» — китайская акробатическая труппа из древней провинции Чжецзян — другой жанр, вернее, жанры. Приевшиеся, заурядные, раскрученные. Ее перфомансы станут позабористей опиума среди ледовых дворцов и баскетбольных площадок. Они будут доступны только избранным…

— Светик, — Кирилл стал развязней и смелее. — Ты не столько прихоть исполняешь, сколько работаешь. Муж-то понимает, чем такая затея может закончиться? Сама-то ты понимаешь?

— Про какого мужа интересуешься, Кирюша? Если про Волошко — лучше всуе не упоминать о нем. Он, как та Маша, что на медведе-тюремщике до деда с бабкой добралась: высоко сидит, далеко глядит. Если кто не на тот пенек сесть хочет или на его пирожок рот разевает — сразу превентивные меры задействует. Ты лучше сам о себе думай в последний раз. Завтра приступаем, с тобой. Или чуть позже, без тебя. Совсем без тебя, Кира. Такие идеи в подарок не оставляют, я предупреждала.

Зернов не удивился прямой угрозе, он не собирался выходить из игры, не попробовав. Уповал на возможности и связи Светланы и Ивана. Ему идея перешивания лиц нравилась. Именно такого предложения он ждал, даже не формулируя его самому себе. И вовсе не потому, что желал переспорить природу и Бога. Просто из любопытства и для остроты ощущений. Переделать здоровое на дефектное, функционально оправданное на абсурдное — было в этом что-то из детства. Это — как разобрать часы, сломать дверной замок, полить кактусы мыльной водой. Просто так, по зову вседозволенности, из желания круто попроказничать за чужой счет.

Они договорились. Еще три месяца Кира живет дома, работает в поликлинике и ищет. Не кандидатов в особые артисты — не его это дело. Ищет протоколы операций, материалы, описывающие послеоперационные осложнения, диссертации, предлагающие нетрадиционные методики закрепления мышц и сухожилий головы. Если нужно — предупреждает Свету и оперирует в снятом для этого медицинском кабинете с операционной. Сестру-помощника должен найти сам или обходиться без таковой. За благонадежность своих ассистентов отвечает полностью, с хозяйкой проекта лично не знакомит. Еще ему предстояло выяснить, сколько может прожить растущий ребенок с вывернутыми наружу слизистыми, в каком возрасте послеоперационные осложнения минимальны. То есть назначить срок изготовления реальных артистов, а не экспериментальных моделей.

Однажды после любовных утех на полухмельную голову он проговорил план действий Марине, не уточняя, что обсуждает не мечты, а запущенный в действие механизм. Сладко потягиваясь и царапая коготками его рыхловатый живот, Мариночка заметила, что в программе есть откровенно слабое звено. Когда любовник пожал плечами и вопросительно поднял брови, юная девочка назидательно изрекла: «Утилизация отходов».

— Сам отметил — затея долгоиграющая — пояснила она. — Ежу ясно — такое быстро сделать нельзя. Пробовать будешь, ошибаться, портить образцы. Куда трупы складывать, Кирюша? Ладно — зверей, этих в лес, на шашлыки. Или в яму поглубже. Если и откопают — вивисекцией заниматься не станут. Мало ли котов и собак по пустырям хоронят. Это гуманный Стивен Кинг кладбище для них изобрел. В реальности — даже приличного крематория не имеется ни в больших городах, ни в малых. С людьми попроще — сам знаешь, абортный материал приходуется, разделывается, непродажное — в огонь, без протокола. Взрослых беспамятных и безродственных городские власти хоронят или кремируют. И документик составляют — вдруг родня объявится. А в твоей истории это упущено, имеет место недочет. Если выжил подопытный, но ОТК не прошел — бог с ним, любящие предки и такого назад примут, приют тоже не откажет. Но если не выжил или не надо, чтоб выжил, — куда тело денешь?

— Мариша! При чем тут я? Пьяное воображение у моей девочки расшалилось? Это вообще история ни про кого, предполагаемая… То есть никто ничего не планирует, а только рассуждает — что будет, если…

— Верю, милый, верю! Ни в чем не сомневаюсь! — она по-кошачьи потерлась лбом о его плечо. — Только, как ты сам заметил: что будет, если… — она приподняла кверху ладошки, по-ведьмински скрючила тонкие пальцы и изобразила нападение.

Зернов оценил и свою недальновидность, и Маринину прозорливость. Этот тонкий момент он сегодня же обсудит со Светой, а малышке спасибо за внимательность. Быть благодарным он умеет. Кирилл рывком опрокинул нависшую над ним медсестричку на спину и впился в яркий рот.

* * *

Марина часто выдумывала несуществующих героев-любовников, и ее звонку о широкоплечем красавце лет тридцати пяти он не придал особого значения. Возможно, давила на ревность, хотела выклянчить очередную курточку или сапоги к новому весеннему сезону. Но сразу после нее позвонила Света, и тоже с рассказом о могучем богатыре военного склада. Сравнив описания ищущих его мужчин, доктор Зернов понял, что речь идет о разных людях. Но, коль выправкой они похожи, — действует одна команда. И бывшая жена, и нынешняя любовница ясно поняли, кого ищут. Но цель поисков, похоже, никак не связывалась с его последней удачей. Пока никто, ни одна живая душа не помешала ему работать с Наденькой.

Кирилл обосновался в подмосковном Зеленограде, в аккуратном частном домишке на окраине. Там заинтересованная спонсорша оборудовала и операционную, и реанимационную палату, и маленький физиотерапевтический блок. Дом по соседству пустовал — хозяева переехали в столицу и просто не успевали досматривать провинциальную вотчину. В строении напротив жила нелюбопытная пожилая пара, занятая разведением индоуток и продажей их мяса. Работа, как успел заметить Кирилл, хлопотная, требующая времени и усердия. Так что приглядываться к нему было некому. Подумаешь, часто наезжающий москвич — таких полгорода. Выходит из машины со спортивной сумкой через плечо, садится с той же ношей… Банально.

В этой неприметной сумке Кирилл возил «экспериментальный материал» — иногда собак, иногда поросят. Младенца однажды добыл, но мальчишка не пережил операции, умер на столе. Все отработанные тела доктор Зернов сжигал в обычной печке, а потом закапывал остатки под раскидистыми грушами. В том, что рано или поздно придется утилизировать большое тело, Кирилл не сомневался.

Сейчас в разработке были две красивые идеи: одна состояла в том, чтобы рассекать мягкие ткани щеки полностью и закреплять под разными углами в области височной кости. Другая — расслаивать эти же поверхности и наносить шрамы или сквозные отверстия прямо на операционное поле. Это было гораздо труднее технически, травматичней и опасней, но заказчице нравилось больше. Не с первого и даже не со второго раза удастся выходить десятилетнего мальчика или девочку, если две трети внутренних слизистых головы окажутся во взаимодействии с атмосферным воздухом. Как пойдет заживление на фоне интенсивного роста костей и тканей, бушующих гормональных бурь взрослеющего организма? Моложе взять — не дорастет до нужного возраста к две тысячи четырнадцатому. Старше — трудно поймать и, главное, содержать. К тому же, если человеку пятнадцать — семнадцать лет, личность уже сформирована, подавить ее без специального воздействия сложно. Психотерапевта они со Светланой не оговаривали. Сам он не специалист: разозлить сумеет, но убедить в прелести приобретенного уродства — никогда… Поэтому Зеленоград, город науки и техники, — место, выбранное не случайно. Пройдет время, и Света найдет людей, работающих с плазменной установкой, и наймет кого-то из них сжигать трупы. Быстро, чисто, бесследно… Дорого, конечно, но это не его проблемы… Настоящие и бывшие военные сколько угодно могут расспрашивать и Марину и Свету. Ни той, ни другой невыгодно «сдавать» его — каждая фактически соучастница. Одна платит за его эксперименты, другая ассистирует непосредственно у стола.

Наденьку знают обе — и то, что девчонке нет и девяти, и то, что она, видимо, имеет тяжелые дефекты психики и интеллекта, и, главное, что ее никто не ищет. Умственно отсталая девочка — идеальная находка для первой серии экспериментов. Все, что он планировал, пробовал, искал, на ней, тьфу-тьфу-тьфу, получилось. Редкое лицо — хорошо развитая мимическая мускулатура, здоровая эластичная кожа, неприхотливый желудочно-кишечный тракт и полное неосознание собственного образа в зеркале. Плохо, что нет второй такой же в качестве контрольного образца. Спокойно провела пять послеоперационных дней в постели, вообще не вставая, — мочевой пузырь выдержал присутствие катетера без серьезных осложнений. Быстро научилась пить через трубочку соки, бульоны, жидкие каши. Не боялась заживляющих мазей, ультрафиолетовых ламп. Животное не вело бы себя правильней и удобней. Первый пациент, вселивший надежду на то, что проект будет успешным. Выжившая надежда, Наденька. Хотя, она так и не сумела объяснить, как ее зовут, откуда она пришла или приехала в Зеленоград, что делала поздно ночью неподалеку от автозаправочной станции. Одно ясно — людей девочка не боялась, в легковом автомобиле ей ездить приходилось, пользоваться туалетом она умела. На ней не было никаких особых примет — операционных рубцов и шрамов, необычных по форме или размеру родимых пятен. Не было даже характерной для умственной отсталости асимметрии лица и тела. Разве что неестественно узкий лоб и вытянутый кверху затылок, слегка нависающие верхние веки и грубоватые для ребенка носогубные складки. И на этой неумной голове отличная прическа, очень короткая и весьма стильная — так стригут мастера в хороших парикмахерских. Одежда аккуратная, домашняя, только сильно заношенная.

Кирилл две недели просто знакомился, привыкал, учился общаться и ждал, что газеты или телевидение объявят розыск ребенка. Тогда бы он нашел способ вернуть пропажу. Но ни через месяц, ни через три ничего не изменилось — никто не искал умственно отсталую девочку лет восьми — десяти, коротко стриженную, с яркими носовыми платочками во всех карманах. За это время Надежда освоилась, прошла полное обследование. Под общим наркозом, чтобы не напугать, Кирилл запломбировал несколько кариозных полостей: важно было предупредить возможные пути развития инфекции. Надя, к счастью, оказалась вялым, нелюбопытным ребенком. Для развлечения ей с лихвой хватало груды разноцветных пластмассовых кубиков и разрезных картонных картинок. То, что нормальный пятилетка складывал за десять минут, у нее занимало неделю внимательного перекладывания, примеривания, сопоставления. Это нехитрое занятие, казалось, не надоест ей никогда. Оставаясь одна, она ни разу не напроказничала, ничего не сломала и не разбила. Она вообще никогда не проявляла инициативы, ждала указаний по любому поводу. Марина не раз замечала, что нашел он Наденьку, очевидно, вскоре после того, как она потерялась. Иначе она бы просто умерла с голоду, не догадавшись попросить еды. Зернов смеялся — голод может разбудить разные дремлющие способности. Не дай им Бог узнать, на что пойдет это дитя в крайних обстоятельствах. Пока она — тупая, покорная тихоня, подарок судьбы. И надо успеть использовать ее мордашку на все сто.

Глава 13

После первой большой «переделки» Надя стала похожа на горгулью. Вылежав положенные после операции дни, она, как любое дитя, стала мучиться от недостатка движения, пытаться освободиться от ремней, фиксирующих ее горизонтально-лежачее положение. По очереди Кирилл и Марина присаживали ее на высоких подушках, даже носили на руках по всему дому, стояли с ней у окошка, водили в туалет и помогали справиться с обычными человеческими делишками, которые до операции Наденька легко осуществляла сама, даже ручки не забывала после мыть. Долго держать идеальную пациентку на транквилизаторах не хотелось — это смазало бы картину эксперимента. Но стоило ребенку выйти из состояния полудремы, как он начинал тянуться к беспокоящим его местам, чесаться и хныкать. Вывернутое наружу личико сильно зудело, болело от соприкосновений с постельным бельем, спать на боку не получалось — раны буквально присыхали к подушке, вернее, к покрывающим ее стерильным салфеткам, и утром Марина отмачивала вросшие в кожу куски ткани раствором фурацилина. Не слишком внятная речь стала совсем нечленораздельной. Но все эти мелочи были несущественными в сравнении с достигнутым результатом — абсолютно нечеловеческой внешностью. Страшный оскал, яркие мокнущие поверхности щек, покрытые струпьями и корками… На аккуратном, пропорциональном детском тельце это смотрелось жутко. Голова казалась маской, которую необходимо немедленно снять, чтобы не пугать окружающих.

— Ей бы пару переломчиков со смещением, — критически оглядывая результаты работы своего босса, советовала Марина. — Например, правую ножку и левую ручку… Она ведь у нас правша? Помочь себе за столом сможет?

Кирилл и сам думал об искусственной дисморфии тела, но это в комплексе с челюстно-лицевым уродством потребовало бы суперопытных сиделок на весь период выхаживания. Идея относительно нетравматичной модификации кистей рук и плечевых зон пришла ему недавно. Не столь радикальных, как предлагала Марина, без переломов костей и операций на суставах. Света заказывала лицо — скоро получит. Пока заказчица даже фотоизображений не видела, хотя сам Пигмалион регулярно фиксировал с помощью цифровой фотокамеры изменения в сторону заживления. Секретные файлы хранил на личном компьютере, спрятав в обычные виртуальные фотоальбомы, защищенные паролем.

Вообще-то он как хирург-исследователь существенно повысил квалификацию. И науку мог бы обогатить многими наблюдениями как над людьми, так и над животными. Доктору Зернову так хотелось обещанных Светланой денег, что работал он добросовестнейшим образом. Природная скрупулезность играла здесь на руку делу — экспериментировал Кирилл по-честному, отлично понимая, что каждый упущенный дефект, не полностью описанная особенность процесса восстановления или некротизации тканей могут стать причиной неудачи на «главном конвейере». Именно так — изготовление «цирковых уродов» должно встать «на поток», превратиться в небольшое, но надежное конвейерное производство с уникальной, запатентованной методикой. Чтобы никто не мог повторить, перенять, освоить… Чтобы «отходов» поменьше, равно как и свидетелей безотходного производства, а вот доходов как раз побольше и понадежней… И никаких учеников, перенимателей опыта, последователей… Марина разве что… Медсестра при хирурге — неизбежное зло, он бы один не справился. Через год-два возможности Надюши иссякнут, появятся новые «модели» нежного возраста, за которыми на первых порах нужен особый медицинский уход.

— И что бы вы, доктор, делали без такой верной девушки, как я? — ворковала Мариночка, «загрузив» выздоравливающую Надю очередной дозой барбовала. — Кто бы вас любил, ценил, обслуживал?

— Делился деньгами? — в тон ей вторил Зернов, фотографируя личико засыпающей девочки-страшилища в разных ракурсах.

— Делился? — недоумевала Мариша. — Я свою долю отрабатываю! Квалифицированно, между прочим. Пусть бы в детской больнице за пациентами так ухаживали, как мы с тобой за нашим монстриком. И моем, и кормим с ложечки, и мордочку обрабатываем, и все остальные местечки тоже. На ручках носим, ножками прогуливаем… От людей прячем…

— Это, Маня, как раз серьезно! — вздрагивал доктор.

Людей, нормальных, обычных человеков, Кирилл боялся панически. Он ни на секунду не забывал, что совершает преступление. Игривая, авантюрная позиция ассистентки пугала его. Девица не могла уложить в своей хорошенькой башке всю степень ответственности за реализацию Светланиного проекта. Ко всему в жизни она относилась как к забаве или исполнению собственной прихоти. Вот и с ним общается, потому что он не такой, как большинство ее знакомых. Нет в ней душевной привязанности или теплоты — один кураж и потребность «ходить по краю». Ничего, однажды и она проснется со ртом до ушей и асимметричными ушами и станет его последней удачей… Нельзя сказать, что Кирилл всерьез планировал «перешить» Марину Левко, но иногда ему казалось, что эта идея имеет право на существование.

Одновременно с выхаживанием Наденьки доктор Зернов продолжал искать новых «кандидатов» в цирковые артисты. В качестве запасного варианта всегда помнил о замечательно подходящем Петьке. Тот, правда, маловат пока, да и шустрый… Сейчас, поэкспериментировав с медлительной девочкой, он слишком хорошо представлял, что бойкий, подвижный мальчик — наименее желательный объект, годящийся только для одностороннего уродства или последовательного цикла увечий. Если вывернуть ему сразу обе половины лица — обязательно занесет инфекцию и все испортит. Пете можно красиво сделать одну лягушачью лапу и огромный рот с искусственно достроенными губами, лишь слегка вывернув и зафиксировав наружный слой эпителия… Перепончатые ладони и дополнение плеч кожными лоскутами, напоминающими крыло летучей мыши, Кирилл придумал сам и планировал попробовать на Надюше. Но это попозже — лицо важнее.

Светлана не навещала «больничку» — так она называла зеленоградскую резиденцию Кирилла. Они время от времени перезванивались — хозяйка набирала доктора сама, делая звонки только на домашний номер с различных телефонных аппаратов. Обычно она назначала время каждого следующего разговора, прощаясь. Он знал, что это приблизительный срок — плюс-минус час, а то и два. Света поедет за покупками или к косметологу, по пути притормозит у любой неприметной кафешки, зайдет туда выпить кофе и попросит у бармена телефон, изобразив, что ее мобильник разрядился. За «пятерку зелени» любой работник общепита легко оказывал богато одетой клиентке подобную услугу, даже если она не входила в прейскурант. Расчет был простой: о «больничке» никто не знает, а именные сотовые можно прослушать. Проконтролировать и логически привязать к одной теме редкие звонки с разных городских номеров можно только при направленной слежке… В качестве «отмазки», если кто-то начнет ее «прощупывать», всегда можно выдвинуть тайные любовные отношения с бывшим мужем. Ваня не поверит, на остальных плевать — главное, что уголовно не наказуемо…

То, что Света в этот раз пренебрегла «правилами игры»: позвонила не в срок и прямо к нему на сотовый, заставило встревожиться. О том, чтобы перепрятать Надю быстро, не могло быть и речи. Вместе с ней необходимо увезти целую лабораторию. Место должно быть скрытым и одновременно близким к общественному транспорту — Марина машину не водит, а ездить ей приходится очень часто. Но она же, Марина, сама подсказала решение. Убедившись, что Андрей уехал, она немедленно отправила Кириллу сообщение, что скоро будет и у нее есть верный план действий.

Идея Мариночки имела право на жизнь.

— Непохоже, что кто-то знает о Наде и об эксперименте вообще. Ты нужен для чего-то другого. Света твоя что поведала? — Деловитость и собранность ассистентки в очередной раз внушили ему ужас и желание изуродовать хищную мордашку.

— Света рассказала, что некто крупный, взрослый, военный искал меня, как обидчика племянницы-практикантки. Я якобы эту практикантку обрюхатил, и она теперь рожать не хочет. А родня греха боится и желает видеть во мне раскаявшегося утешителя беременных девушек.

— Почти про нас с тобой история — и совратил, и растлил, и в опасную историю втянул! — Мариша прищурилась и смешно сморщила нос, словно принюхивалась к плохому запаху. — Ладно, не боись, змей-искуситель, я «залетать» не собираюсь ни от тебя, ни от кого другого… Давай спокойно рассудим: кому ты можешь быть нужен? Так, чтобы искали неофициально, без повесток? Знаешь, что сразу приходит в голову: шерше ля фам, ищите бабу! А поскольку главные твои дамы в наличии, я и хозяйка проекта, остается жена. Или я кого-то упустила, мастер золотые руки? Есть у Алены твоей любовник? Из военных?

— У Алены? Любовник? Мариша, скорее ты забеременеешь от бедного студента, чем моя вторая жена допустит адюльтер.

— Дурак ты, Зернов, раз такую параллель прочертил! Теоретически я могу забеременеть от любого здорового мужика. Значит, и твоя благоверная может сойти с катушек. Она чудила последнее время, из дома ушла — ты сам рассказывал. С чего бы вдруг от состоятельного, редко бывающего дома мужа кто-то стал просто так уходить? И на раздел имущества не подавать предварительно? Или ты ей «зарплату» не показывал?

— Она в деньгах не нуждалась, — сухо отрезал Кирилл. Связать поиски себя с Аленой ему и в голову не приходило.

— Так вот: ищут, пусть найдут, — продолжала коварная Мариша. — Например, у меня в Свиблово. Что проще — влюбился в молоденькую?! Ушел к ней жить, пообещал жениться, но пока не разводишься — боишься. Сразу всем будет понятно, почему я врала Андрею: с одной стороны, хотела, чтобы ты приревновал и скорее занялся разводом, с другой — не хотела тебя сдавать, потому что боялась, что можешь вернуться в семью. Гениальный план! Соглашайся! Надю уколем часиков в двенадцать — проспит как миленькая. И поедем ко мне выразительно, чтобы соседи приметили. Недельку так помелькаем, потом ты один пару раз придешь, своим ключом в замке поковыряешься, внутрь войдешь… Если дней за двадцать не сработает — я этому Андрею сама позвоню, скажу, что ты из-за границы возвратился.

— Я подумаю, посоветуюсь, — воспрянувший было Кирилл снова насторожился.

В этом замечательном построении была неважная для Марины брешь. Если его найдут военные ребята по неизвестно чьему заданию, что они, спрашивается, с ним сделают? А если это не Аленины, а Наденькины родственники? Если кто-то все-таки ищет девочку?

— Эти порвут заживо, зубами загрызут — я бы сам загрыз, — прошептал доктор Зернов.

Ему стало очень-очень страшно. Маринин план возможен при одном условии — бесследное исчезновение Надюши, то есть полная утилизация. Но чтобы вот так, от страху проститься с почти готовым экземпляром? Не показав Светлане, не доказав ей, что идея необычной цирковой труппы работоспособна? Что он — мастер, великий пластический хирург, работающий по уникальной авторской методике?! Потратив больше года на подготовку, заново начинать поиски подходящего места, подходящего ребенка, ассистентки? Хотя подходящий ребенок Петька у него на примете есть. И ассистентка, кажется, играет на его поле, и пустующих домов в Подмосковье навалом.

Марина верно оценила волну смятения, пробежавшую по лицу Зернова. Сверху, из больничной палаты, донесся протяжный звук, похожий и на детский плач, и на щенячье скуление, — Надя проснулась. Нужно отвязать ее от кровати, осмотреть и сводить в туалет. «Выгулять» вверх-вниз по лестнице, чтобы размять ноги, тепло одеть и открыть окно — суррогатная прогулка. Потом покормить, дать кубики или конструктор.

За тревожной беседой незаметно пролетела ночь, светает… Днем Марине на работу в обычную поликлинику — она оставалась там на полставки, сама не зная, зачем… Давно собиралась бросить — Кирилл платил хорошо. Держала привычка, возможность пребывать в образе невинной овечки и наблюдать старых дур и дураков, за копейки копающихся в чужих челюстях. Ей, как медсестре, к счастью, не часто приходилось заглядывать в нездоровые рты и вдыхать утробный смрад плохо чищенных зубных протезов. Было в этом глубочайшем презрении к пациентам нечто будоражащее ее специфическое самосознание. А скрывать презрение и ненависть она наловчилась виртуозно. Так, что никто не мог бы заподозрить ее в двуличии. Это придавало незавидной, с точки зрения многих, работе особую остроту. Сейчас, когда появились «искатели» (так они с Кириллом обозвали мужчин в камуфляже), неожиданное увольнение или отпуск могут их насторожить, заставить копать глубже. Если бы можно было повернуть время вспять, Марина бы проигнорировала Андрея… Или постаралась бы не упустить эдакого красавчика? Она не знала. История, в которой они с Кирюшей по уши увязли, становилась все более интригующей и опасной, в ней возникали новые герои, расцветали неведомые раньше эмоции — страх и азарт. Кажется, ей нравилось…

* * *

Подберезский резал колбасу толстыми ломтями и укладывал на батон, щедро сдабривая кетчупом и майонезом. Рублев, наоборот, голода не испытывал, его душили злость и досада. Квалификация в «женском вопросе» подвела обоих. Друзья откровенно рассказали друг другу о визитах к Светлане и Марине, и оба грустно посмеялись над результатами.

— Знаешь, Комбат, — Андрей был настроен чуть оптимистичней, — была у меня одна хорошая знакомая — дефектолог. Так она любила говорить, что нормального дитенка и старшая сестренка по «Мурзилке» читать выучит. Тут не надо ни особых знаний, ни специальной выучки. Ты ненормального научи: умственно отсталого или шизофреника, у которых на уме такое, о чем ты сам вряд ли догадаешься. Давненько я о ней не вспоминал, а сегодня весь вечер думаю. Нетрудно договориться с Галей, понять Алену — они нормальные бабы, с правилами, ценностями, что и у нас с тобой. Любят детей, опасаются лжи, предпочитают одиночество неразборчивости в связях… С ними просто и ясно. А попадется шалава вроде этой Мариночки — и мир начинает качаться. Самому себе верить перестаешь. Ведь она с самого начала, с первой минуты знакомства, врала. Во всем врала! И знаешь, что удивительно: ей это нетрудно было. Она всегда так живет — врет и разыгрывает, разыгрывает и врет. И ничего не понять. Не удивлюсь, если она любовница этого Зернова, а может, вообще его не знает. Понимаешь — совсем незнакома, просто так треплется, подыгрывает, чтобы тему для разговора не придумывать…

— Все бывает, Андрей, медсестра, может, и не знает. Светлана-то точно знает — замужем за ним была. Бахрушин доказал, и сама она не отрицает. Значит, на нее и ориентируемся. А вертихвостку твою держим как запасной вариант. Я злиться начинаю и на себя, и на ситуацию. Как думаешь, интуиция у меня есть?

— Интуиция — это богатый опыт плюс хорошее владение материалом. Так что скорее есть, чем нет. Ты, Борис Иванович, все-таки кушай. Колбаса свежая, вкусная. Детишки твои что-то поздно задерживаются с уборкой. Сереге в школу завтра, и Танюшке тоже.

— Завтра суббота, только факультатив. Хотя какой факультатив? Алена ведь уволилась! Если только ее заменит кто-нибудь. Вот черт — хорошая была учительница, мой балбес благодаря ей почти в профессии определился! И при деле был… — Рублев так грохнул кулаком по столу, что подпрыгнули не только чашки, но и полная сахарница, и тарелка с бутербродами.

— Ладно-ладно, ты что-то об интуиции спрашивал, дескать, у тебя ее полно. И что она, родимая, подсказывает в этой дурацкой ситуации?

— Подсказывает, что Алена жива. И что ищем мы правильно. Так что ты ешь, дружище, а я, пока сын не дома, позвоню главной фигурантке Светлане Волошко, бывшей Зерновой, пофлиртую. Первый раз не увлек девушку — попробую снова. В кафе позову или в сауну.

— Не потянешь, Борис Иванович, приличную сауну, к которым такие дамочки приучены. Ты ее лучше в тир ко мне приводи — для первой встречи свежо, неизбито. И ты себя сможешь выгодно продемонстрировать — вызовешь уважение и восторг, пощекочешь нервы. Я со своей стороны гарантирую теплый прием, пристальное наблюдение и отдельный кабинет с диваном и журнальным столиком.

— Журнальный столик нас не выдержит, — хохотнул Рублев, и Андрей понял, что Комбат принял решение действовать в намеченном направлении.

Через минуту он набрал знакомый номер — хозяйка была вне зоны доступа.

«Что ж, будем упорствовать, набирать каждые двадцать минут. Не в метро же она едет…» — решил Рублев. Он наконец потянулся за бутербродом, отхлебнул из стоящей напротив чашки и поморщился. Чай был едва теплый, горький, отвратительный на вкус. Пока готовилась свежая заварка, Комбат беспрерывно набирал «вышедшую из сети» Светлану. Трубка не отвечала. Андрюха посоветовал «притормозить», сделать паузу. Он утверждал, что едва госпожа Волошко включит свой мобильник, как ей сразу прибудут сообщения о том, кто звонил. Если кавалер сумел заинтересовать эту даму — она обязательно перезвонит сама. Так и случилось. Судя по отобразившемуся номеру, звонила Светлана с обычного городского телефона. Сказала, что заскучала и решила «сходить в народ» — так она выразилась.

— Сижу в кафешке, пью горький кофе, трубка разрядилась и погасла. На минутку включила — и сразу сообщение, что вы, Борис, неоднократно мной интересовались. Хорошо, успела номер на салфетку переписать — и аппарат мой снова «умер». Так что, если желаете составить компанию, приезжайте, диктую адрес…

— Слишком гладко, Боря! Не нравится мне такой поворот событий, — Андрей искренне волновался. — Сам посуди — аккумулятор у нее сел, допустим. Но слабо верится, что у такой мадам одна трубка в сумочке и обе враз отключились. Это первое…

— Второе — не я с ней флиртую, а она со мной. А ей, в отличие от меня, это совсем невыгодно. Я, конечно, верю в любовь с первого взгляда, но не у нее ко мне. Не та это женщина.

— Решено, Борис Иванович, едем вместе. Я первый приду, займу столик, окопаюсь — вроде как поздний клиент. Тебе позвоню, отчитаюсь — много ли людей в зале, похожи ли на бойцов. Если все спокойно — придешь; если обстановка не внушит доверия — позвонишь прямо в кафе и скажешь, что пробил колесо и погнал машину в автосервис. А выводы сделаешь правильные.

Тут ключ в замке повернулся и раздались детские голоса — вернулся Сережка. И не один: несмотря на позднее время, Таня была вместе с ним.

— Извините, Борис Иванович! — она почти заикалась от смущения. — Можно, я у вас переночую? В подъезде травят крыс, объявление висит из санстанции. А они не травятся, только с ума сходят. Одна из вентиляции нос показывала — не смейтесь, и глаза, и усы… И хвост около мусоропровода мелькнул. Честно! Боюсь я их! — Всю эту тираду девочка выпалила на одном дыхании. Румянец пятнами покрыл ее щечки, на глаза навернулись слезы.

Рублев с Подберезским переглянулись и расхохотались. Уж очень испуганный вид был у просительницы, всегда строгой и уверенной.

— Ночуй, завтра суббота, в школу не надо.

— Я рано встану, не волнуйтесь. К полудню родители могут вернуться — я хочу успеть курицу запечь и пару салатиков изготовить.

— Молодец! — хором похвалили ее взрослые мужчины, а Комбат добавил: — Сергей пусть на моем диване ляжет, а тебе у себя постелет. Мы с Андреем сейчас уйдем, а когда вернемся — не знаем. Может, через час, а может, и через день. Справляйтесь здесь сами…

— Ой, спасибо вам! — облегченно прошептала девочка.

Серега благодарно посмотрел на отца. Он верил, что унизительных сентенций по поводу того, чтобы они «хорошо себя вели», батя не допустит. Да и не предполагали они с Таней, что придется ночевать одним.

— Ну прямо как близнецы, — вскользь заметила Танечка двум взрослым дядькам, толкущимся в прихожей. Она уже успокоилась, вынула из рюкзачка свои домашние тапочки, переобулась и направилась вслед за Сережей в его комнату к компьютеру.

— Слышь, Подберезский, а ведь права малышка. Переодеться нам надо, имидж сменить. Ты джинсы мои надень и свитер, я — костюм. А то родство душ, интересов и вида занятий слишком бросается в глаза. Ссутулься, что ли. Я бы и сам сгорбился для такого дела, да видела меня наша героиня, заподозрит неладное.

Танечка, как ребенок воспитанный и привыкший к тому, что Сережин папа иногда «играет в мальчишечьи игры», не выказала никакого удивления, когда дядя Боря и дядя Андрей попросили у нее совета, как лучше одеться, чтобы не напоминать близнецов. Она критически осмотрела гардероб Комбата, указала ему на единственный строгий пиджак, велела Сережке установить гладильную доску для брюк.

— Ас вами, дядя Андрюша, давайте ко мне сбегаем. Я в неликвидном товаре подберу что-нибудь китайское, повседневное. Там и поярче найдется, и поскромней. У нас несколько тюков с тряпками на балконе стоят — не продажное, не пользуется спросом. Родители надеются, что мода старая когда-нибудь вернется…

— Вот умница, — обрадовался Рублев, уже было приунывший от присутствия в своем шкафу исключительно камуфляжной коллекции.

Глядя, как уверенно Танечка бросает на диван джинсы, куртки, мастерки, Андрей вдруг с ужасом вспомнил Марину. Однажды встретив такую тварь, перестаешь верить кому бы то ни было. Вот маленькая девочка — искренняя, благодарная, хорошо знакомая… Еще вчера ему бы в голову не пришло, что у ее душевного порыва может быть двойное дно, тайный смысл, хитрый кураж. А сейчас — нет-нет да и мелькнет такая мыслишка, пощекочет гнилыми коготками между лопаток, заставит насторожиться и приготовиться к обороне. Да, именно к обороне, хотя физически он бы смог уничтожить и Марину, и Танюшку одним ударом. Но если бить и стрелять нельзя — остается страшное тайное оружие, с которым и такие богатыри, как он с Комбатом, могут не справиться. Ложь, двуличие, предательство. Не дай Бог подозревать в этом того, кому всегда доверял.

* * *

Иван Волошко, занявшись решением проблем младшего брата и его новоявленной дочери, никак не думал, что эта история может коснуться других членов его семьи. Но, увидев, что фамилия украденной женщины совпадает с первой фамилией Светланы, сразу понял, что это не совпадение. Совпадение было бы слишком большой удачей, которая, похоже, отвернулась от его брата. А значит, и от него тоже, как от ближайшего родственника и компаньона. На всякий случай он решил поинтересоваться, почти не надеясь на устраивающий его ответ.

— А мужа вашего нынешнего как зовут? Того, от которого вы хотели спрятаться?

— Кирилл, и Петя — Кириллович. Он же усыновленный!

После неожиданного для самой себя приступа откровенности Алена почувствовала сильное утомление. Глаза закрывались, руки и ноги отяжелели. Откинувшись на подушки, она словно полетела в пропасть. Говорить уже не могла, но голоса собеседников еще слышала. С каждым словом они становились глуше и глуше, словно мужчины прикрывали рты ладонями, толстыми полотенцами, подушками…

Врач-психотерапевт, штатный переговорщик Виталий Юрьевич, совмещающий нелегальную частную практику с государственной службой в специальных органах, безучастно смотрел на Алену. Он выполнил заказ: напуганная и измученная женщина разговорилась, вспомнила несколько имен, обозначила проблему. О том, что к случившемуся с ней имеет непосредственное отношение Ира Волошко, несчастная учительница не подозревает. Для Виктора это важно. Иван, похоже, тоже увидел в пострадавшей какой-то интерес. Этот сразу не скажет, а если проблема серьезная, никогда не скажет. Виталий Юрьевич нелюбопытен — зачем интересоваться прямо, если можно выведать подспудно. Что-что, а это он хорошо умеет делать, однако не торопится. Сперва всегда нужно понять, что на весах сильных мира сего перевесит — чужая тайна или его, психолога-переговорщика, жизнь. Опасные секреты — товар особый, перепродавать который не всегда выгодно: большинство покупателей стремятся к обладанию ими с единственной целью — уничтожить. Поэтому если недоступен сам секрет, что уничтожают его носителя. Инстинкт самосохранения подсказывал Виталию Юрьевичу: меньше знаешь — крепче спишь…

О том, что жена мечтает о чудо-цирке, Иван, конечно, был в курсе. Но мало верил в ее затею. Его стрип-импресарио был полностью готов к работе в олимпийском Сочи и уже обкатывал несколько программ в элитных клубах и ресторанах родины. Кажется, Светлана нашла каких-то юных артистов и артисток и пыталась выстраивать собственное ревю. Ничего плохого в том, что супруга занята не только фитнесом и шопингом, господин Волошко-старший не видел. Стареющие гламурные кокотки его смешили, юные девочки изредка использовались по назначению независимо от количества нанесенного лоска. Жены, занятые каким бы то ни было делом, вызывали уважение. Слава Богу, ничего по-настоящему серьезного и дорогого затеять без него Света не могла. Спонсоров, кроме законного супруга, не имела. Именно поэтому Иван не знал, что она сотрудничает с Кириллом. Подозревал, что общается изредка, был абсолютно уверен, что «подкармливает» иногда соткой-другой баксов. Чувство ревности, особенно к зубным врачам, было ему абсолютно неведомо — он сам содержал бывшую жену и двоих старших дочерей. Обходилась первая семья недешево, поэтому крохи, эквивалентные цене нескольких чашек кофе в хорошем ресторане, не могли интересовать его, кому бы такая подачка ни предназначалась. Супругу свою Иван Волошко считал особой рачительной, не склонной к выбрасыванию крупных сумм на ветер. Что-то она брала время от времени для своего цирка — на кастинги, на стилистов, на изучение рынка «цирковых услуг». Он не жалел — слишком хорошо знал, сколько тратят его старшенькие на содержание болонок, «личных кутюрье», общение с богемой. Света этим не грешила — одевалась в городских магазинах, иногда в обычных торговых центрах «для народа», собачек и кошечек не заводила, звезд эстрады к праздничному столу не приглашала. До цирка ее единственной страстью были путешествия с познавательно-экскурсионной направленностью. По-своему бизнесмен Волошко-старший даже гордился супругой. Она не посещала психологов и психотерапевтов, не имела личного гуру, не страдала ни запоями, ни нимфоманией. Нормальная неопасная баба, занявшаяся нормальным неопасным делом, — так думал Иван о Светлане. К сожалению, он ошибался. Дело, которое она затеяла, безопасным не было ни с уголовной, ни с божеской точки зрения.

Приглашая эффектного Бориса на кофе, будущая хозяйка цирка уродов хотела выяснить, что знает этот тип и все, кто за ним стоит, о Кирилле и его опытах. Важно было понять, что выгоднее: перепрятать хирургическую лабораторию и продолжать работу или взять тайм-аут, пока дело не раздуто.

На встречу она пришла одна — надеялась разговорить приятного мужчину, увлечь если не собой, то деньгами и возможностями, создать иллюзию личного интереса. Опыта ведения боевых действий цивилизованными способами у госпожи Волошко пока не имелось. Ее партнер по общению был персоной куда более искушенной и малодоверчивой. Поэтому планировал прибыть на свидание без оружия — понимал, что в городском кафе оно может стать «отягощающим обстоятельством», если придется сражаться. Подберезский, как они и запланировали, пожаловал первым. Он как раз право на ношение оружия имел и в данной ситуации не преминул им воспользоваться.

Дама, вполне соответствующая нарисованному Комбатом словесному портрету, яростно размешивала содержимое высокого бокала полосатой изогнутой трубочкой. Она явно была неспокойна — движения резковатые, лицо напряженное, сама «без гламура» — на любовные свидания наряжаются и причесываются совсем не так. Но о любви Светланы к Комбату Андрей заботился меньше всего. Важнее было то, что бойцов при ней не было ни в кафешке, ни около. Подберезский осмотрелся внимательно, поэтому Борис Иванович мог спокойно вступать в контакт.

Комбат быстро вошел в маленькую кофейню. Боковым зрением отметил, что Андрей «на посту»: перед ним горой громоздились бутерброды и булочки, стоял кувшин с соком. Любому стало бы ясно, что парень голоден и обосновался надолго.

Светлана, наоборот, ждала за практически пустым столиком. Поэтому, изображая галантного кавалера, он начал с заказа — шампанское, фруктовый салат, мороженое. Заметив его, дама натужно изобразила улыбку, символизирующую романтику и загадочность. Он подыграл, имитируя радость встречи и восторг. Оба, казалось, чувствовали фальшь момента, но старались не подать виду.

«По первому зову, даже не ожидал от себя такой прыти!» — Борис Рублев снова пытался играть нехарактерную для себя роль. Со стороны смотрелось, пожалуй, убедительно — смущенная улыбка, светлая рубашка, свободно повязанный галстук, неумение занять руки. Чем не Ромео в годах?

Джульетта, однако, призыв не поддержала — она лишь криво улыбнулась, мельком глянув на шампанское и другое угощение. Растерявшийся официант вопросительно уставился на клиента и, получив одобрение кивком, наполнил шампанским бокалы пожилых, на его взгляд, мужчины и женщины.

— За встречу, Борис!

Госпожа Волошко подняла свой недопитый бокал с неизвестным Комбату содержимым. Чокнулись, сделали по глотку…

— Я, знаете, никак не могу забыть ваш визит в мой дом. Пришли сами, без приглашения, миновав охрану… Почему-то я вас впустила… Какую-то ерунду про Кирилла придумали: Анечку беременную или Лизочку… Мне вскоре Кирилл позвонил. Странное, знаете ли, совпадение. Болеет он, в больнице лежит. Давно уже; оказывается, целых две недели. Сердечный приступ, почти инсульт. С того света, говорит, выбрался. Прощения решил попросить у всех, кого когда-нибудь обидел… Я ему напомнила о вашей племяннице — не понял он меня. Не знает никакой Ани, не было у него таких практиканток. Некрасиво получается. Борис Иванович, или вы придумали ерунду, или племянница ваша оговором честных людей занимается. За такой поклеп и в суд подать можно, я свидетелем пойду, моя горничная тоже — она разговор слышала.

Рублев молчал. Не терпелось узнать, врет ли собеседница. Наверняка хочет подтолкнуть его к встрече с Кириллом. Что ж, он и сам не прочь повидаться, даже если при ее бывшем мужике отряд спецназа имеется.

Светлана нетерпеливо забарабанила пальцами по столу, ожидая ответа. Он понимал, но тянул время… Ситуации с Аленой эта встреча по-прежнему не проясняла, а отношения Светланы Волошко с первым мужем никак не интересовали Бориса Ивановича, если Алены и Петьки не касались…

Глава 14

О том, что у доктора Зернова есть ассистентка, Светлана, конечно, предполагала. Одному справляться с поставленной задачей очень сложно, да и не каждый доктор, умеющий лечить, сумеет выходить выздоравливающего. Навыки сиделки, профессиональной ухаживальщицы, нынче дорого стоят. Кроме того, где Кирюша, там всегда «chercher la femme» — особа противоположного пола должна присутствовать. Для реализации «циркового» проекта наличие таковой полезно и оправданно. Но Мариночка Светлане совсем не понравилась. Слишком самоуверенно она держалась, и, что было тревожно, самоуверенность этой длинноножки казалась абсолютно обоснованной. Ассистентка не напоминала напомаженную дурочку и не была влюбленной в босса исполнительницей. Она являла собой соучастницу, хорошо знающую ситуацию и держащую ее под каким-то своим контролем. Кирилл на ее фоне даже тушевался, хотя девица ни словом, ни жестом не превышала полномочий медсестры при докторе. Что-то безумно уверенное и жесткое в ее взгляде говорило госпоже Волошко: с этой придется считаться не меньше, чем с бывшим муженьком. Если не больше…

Света приехала рано утром, после трудного и бесполезного вечера в компании некоего Бориса, интересующегося Кириллом. Эффектный отставной вояка оказался еще тем интриганом, не проколовшимся ни на одной из ее уловок. Полтора часа они делали вид, что любезничают друг с другом, но ей так и не удалось понять, что нужно этому лжеухажеру от Кирилла, что знает он о ее гениальном проекте и уже достигнутых успехах. И Светлана решилась на «инспекцию».

Сейчас она сидела в жестком холодном кресле в «зеленоградской гостиной» и слушала вступление — рассказ о плане деструкции лицевых мышц пациентки девяти лет, о почти идеальном совпадении запланированных результатов с полученными. По ходу подробного и страшного повествования красивая хищная Марина листала лежащий на столе альбом с фотоизображениями успехов на разных этапах выздоровления. Света едва скашивала глаза — она знала, что эти подробности нужны только Кириллу. Лично ей интересен только «готовый артист» — та самая девочка, которую, кажется, минут через десять готовы продемонстрировать. Почему-то сильно уязвило тихое замечание медсестры, что в данном случае «продемонстрировать» — неверный термин. Дескать, сделанного монстра уже не «демонстрируешь» — его можно только «перемонстрировать» путем «гипермонстрации».

— Все, Кирюша, теоретическая часть затянулась, — бывшая супруга спокойно и окончательно припечатала ладонь к столу, стянув с нее плотно облегающую перчатку. Ведите девочку сюда или меня к ней.

— Пройдемте, — Марина поднялась с соседнего кресла и жестом пригласила гостью подняться по лестнице.

Светлане стало не по себе. Она испытала чувство тревоги, как когда-то в студенческой молодости, когда вежливая и надменная девица со средним медицинским образованием предлагала им, пятикурсницам столичного вуза, пройти в смотровой кабинет и там «отдаться» ей на несколько секунд для сдачи мазка на наличие венерических заболеваний. Вопрос о ведении половой жизни, обязательно задаваемый перед выполнением несложной процедуры, казался покушением на тайны личной жизни, а положительный ответ — чуть ли не покаянием. Хотя умом любая девчонка понимала, что спрашивают с единственной целью — не навредить. Шагая по прочным деревянным ступенькам, хозяйка проекта не чувствовала себя уверенно и спокойно, как ей бы полагалось в такой ситуации.

Кирилл, неся под мышкой папку с записями и фотоизображениями, шел за Светой. Марина случайно или намеренно возглавляла короткую процессию.

В комнате было сумрачно, воздух казался каким-то искусственным, слишком чистым, без примесей житейских и человеческих запахов. Бросались в глаза и кондиционер, и ионизатор воздуха, и передвижной, на колесах, излучатель ультрафиолета. Удобная кровать с регулируемыми частями и специальным нависающим палантином сияла никелем и пахла хорошим стиральным порошком. Процедурный столик был покрыт стерильной салфеткой с корнцангами, «вцепившимися» в уголки.

«Денег не воруют», — удовлетворенно отметила Светлана. Марина прервала эти размышления почти командным жестом — попросила остановиться. К кровати она подошла одна и, вынув из кармана пульт, похожий на стандартный ремоут-контрол, раздвинула легкие капроновые шторы над лицом пациентки:

— Прошу, это Наденька!

Света бодро, по-деловому шагнула вперед и отшатнулась — благо Кирилл стоял сзади и успел подхватить ее. Марина, нехорошо ухмыльнувшись, тут же надломила ампулу с нашатырем и поднесла к побледневшему лицу хозяйки.

Лежавшее в постели чудовище было страшнее всех индонезийских актеров, вместе взятых. Это не было пострадавшим от уродства человеком, в котором угадываются здоровые черты. Это не было увечьем, которое произошло из-за несчастного случая, жестокой травмы, врачебной ошибки. Это было именно то, о чем она мечтала, — настоящее исчадие ада, страшилище, один взгляд на которого внушает ужас, запоминается навсегда и стоит огромных денег.

— Ты гений, Зернов! — прошептала Света и обмякла, тяжело повиснув на руках бывшего мужа.

Мариночка победоносно подкатила под лишившуюся чувств госпожу Волошко компьютерное кресло, снова поводила у нее под носом ваткой с ядреным запахом аммиака. Кирилл тем временем собирал с пола выскользнувшие из скользких файлов распечатки — папка с ними, естественно, вывалилась из-под мышки, когда Светлана всем весом опустилась на его предплечье.

Спустя минуту зашевелились и начали подавать голос обе пострадавшие. Надя привычно заскулила, и Марина ласково усадила ее, приподняв спинку кровати с помощью пульта управления. Зная, что раньше, чем обработают лицо, не освободят ни ручек, ни ножек, она покорно терпела, пока Марина, превратившись в ангела-хранителя, протирала мокнущие поверхности дезинфицирующим раствором, смазывала корочки размягчающей мазью, протирала вспотевшие за время сна складочки и изгибы детского тела камфорным маслом. Туалет, за которым Света наблюдала из-под полузакрытых век, занял минут десять — двенадцать. Непрофессионалу потребовалось бы втрое больше. Кирилл работал «параллельно»: смотрел, записывал, фотографировал.

Ленты, удерживающие ребенка-чудовище, аккуратно развязали. И маленькая девочка с короткой стрижкой, одетая в пеструю ночную рубашку, встала на ножки, сама нащупав ими теплые тапочки. Она вопросительно уставилась на старших. Светлана почувствовала, что у нее снова холодеет в животе и в висках начинает гудеть ветер. Словно приноравливаясь к изуродованной физиономии, Надя сначала беззвучно пошевелила челюстями, потом издала некий звук, похожий на мычание.

— Поздоровайся с тетей, дорогая, — Марина произнесла эту простую фразу со скрытым превосходством.

Надя растерянно озиралась, не понимая, что ей делать. Она перетаптывалась с ноги на ногу и смотрела только на Марину.

— Нам нужно в туалет, если не возражаете, — медсестра взяла монстра за руку, весело потрепала по слежавшимся на затылке вихрам. Девочка не выказала ни испуга, ни боли — она спокойно отправилась вслед за своей няней, которая не уставала приговаривать обычные прибаутки про сороку-белобоку, козу рогатую и лисичку-сестричку.

— Ну, что скажет заказчик? — Кирилл дождался, когда они со Светой останутся одни.

— Господи, ну и чудовище! — выдохнула та, едва Надя с Мариной покинули палату.

— Разве не этого ты просила?

— Я не о ребенке — отлично получилось, то, что мне нужно. Я о твоей помощнице, Кирюша. Не боишься ее? Вот уж монстр так монстр — ни за ногами, ни за титьками не укроется. Прямо героиня из «От рассвета до заката», помнишь — там эдакая дива со змеей открывает цикл овампиривания?

— Оставь, Светик! Ты ревнуешь, что ли? Да у меня с ней исключительно профессиональный контакт.

— Не прикидывайся дураком, Кирюша! Мне твои контакты с ней до фонаря. Хотя, видно, профессионалка она настоящая, без дураков. Но в нашем с тобой деле наверняка какой-то свой интерес имеет. Ты бы файлы с протоколами операций паролем защитил, а бумажки эти, — Света указала на папку, — уничтожил в печке. И вот еще, пока она не вернулась: что, если Надю эту долечить и припрятать? Увезти в какую деревушку, в глушь, а ассистентка пусть присматривает за ней там. Года на три. А ты за это время еще человечков пять мне сделаешь.

— Света, в эту глушь если не мне, то тебе придется ехать. Такое лицо не спрячешь, сама подумай. Только в бункере или на необитаемом острове. А Марина не поедет из Москвы — я ее знаю. К тому же с ней работать одно удовольствие. Она много чего умеет и ни черта не боится. Так что думай.

— И думать тут нечего — Марина, видимо, оставила Надю внизу и беззастенчиво вклинилась в разговор. — Даже удачный первый блин зачерствеет, пока ты новую партию испечешь! — она подчеркнуто обращалась к шефу «на ты». — Надо на Надюше все задумки отработать, потом еще одного «кролика» найти для оттачивания мастерства. И, «простившись» с экспериментальными образцами навечно, ставить производство на поток в какой-нибудь из стран СНГ. В Молдавии или в Хохляндии.

— Что значит «простившись с экспериментальными образцами»? — уточнила Светлана.

— Простившись — это уничтожив. Например, можно сжечь тела в плазменных печах здесь же, в Зеленограде. Это дорого, зато бесследно — я узнавала.

Говорила Марина спокойно, деловито, без эпатажа и истерических ноток. В это время Надя вошла в комнату и прижалась к ней, обхватив ручками, как дочка маму.

— Сейчас, моя хорошая, сейчас, пусть остынет, и будем кушать. У нас овсянка с бананом, вкуснота!

Света с ужасом смотрела на жуткую собакоподобную морду, истекающую слюной и гноем, пачкающую ими белый халат своей сиделки, и представляла, как та изящной ручкой с острыми коготками введет в вену подопечной смертельный яд.

* * *

Алена спала беспокойно, вздрагивала, морщилась, словно от острой боли. Она то тяжело, протяжно стонала, то всхлипывала. Иван, с явным удовольствием наблюдавший за ней, почему-то вспомнил, как однажды, давным-давно, он, совсем молодой папаша, опоздал забрать из детского сада старшую дочь. Девочка ждала его у калитки под присмотром сторожа и сильно, в голос плакала. Усевшись к папе на руки, она притихла, обняла его за шею и почти сразу уснула. Он осторожно уложил ее на заднем сиденье своего первого «жигуленка» и долго стоял, не решаясь тронуться. Дочка именно так стонала и всхлипывала во сне, как сейчас учительница.

— Снова спит? Снотворным вы ее накачали, что ли? — спросил Виктор вполголоса, но Иван вздрогнул, словно тот выстрелил у него над ухом. — Да ты, Ваня, запал, видно, на эту учительницу? Жаль, надо было тебя на родительские собрания к ней отправлять — вдоволь бы наобщался. А то мамаша у Ирочки молчаливая, безучастная, с тобой, родным дядей, классной даме куда веселей бы было!

— Зря шутишь — красивая женщина и в моем вкусе. Спит, как младенец, — что ж не полюбоваться?

— Если бы ты, брат, таким взором на младенцев взирал — уже бы в психушке сидел или срок мотал за педофилию.

Ивану замечание не понравилось, он резко встал, давая понять, что продолжать глупый разговор не собирается. Тем более в присутствии постороннего, которым, конечно, был доктор-переговорщик Виталий Юрьевич.

— Ладно, не серчай, — Виктор миролюбиво хлопнул его по плечу. — Извини — неудачно пошутил. Волнуюсь: все-таки Ирка моя эту кашу заварила. А учительница наша про Петю все твердит. Сын при ней был? И потерялся? Этого еще не хватало — киднеппинг пришьют, чего доброго.

— Что думаете обо всем этом, эскулап? — Иван оставил извинения брата без ответа.

— Думаю, что ситуация небезнадежна. Женщина рассказала достаточно, чтобы вы могли начать действовать. А мысль о снотворном мне очень нравится: если, проснувшись, она увидит своего сына, инцидент можно считать исчерпанным. Она хочет спрятаться от кого-то. Поселите ее подальше от Москвы — и все. На аренду квартиры где-нибудь в Сибири или на Урале, думаю, средства найдутся. Она — гражданка России. Будет преподавать информатику в глубинке, а не в столице.

— Давайте помедленней, доктор. Что такого сказала Алена, что вам пришла в голову мысль о снотворном? — Виктор хотел поскорей расставить все точки над i, чтобы заняться воспитанием дочери.

— Она поведала, что некий Борис, отец хорошего ученика Сережи Новикова, купил ее сыну машинку, которую мальчик разбил. Она отправилась за новой, и ее похитили. Значит, мальчик остался с этим Борисом, весьма вероятно тоже Новиковым, хотя не обязательно. Раз Алена — учительница Иры, значит, работает, то есть работала, в той же школе, где, кроме Иры, учится и этот самый мальчик. Достаточно прибыть в школу, узнать адрес Новикова Сергея и встретиться с его папой. Возможно, Петя и сейчас у него. Или он обратился в милицию — тогда хуже. Менты без мамы ребенка не отдадут, найдут папу, которого она боится, вручат ему… Так что не теряйте времени, а дамочка пусть спит, мы ей в этом поможем.

— Помогайте сейчас, и останется с ней Виктор. А мы с вами, Виталий Юрьевич, поедем в школу и к папе хорошего ученика Сережи. По дороге прихватим ребят, из тех, что похитителя Макса в моем подвале караулят. Если надо — и подмогу по пути вызовем.

Переговорщику идея, по всей вероятности, глупой не показалась — он явно тяготился тем, что находится в «стане заказчика». Куда приятней работать на нейтральной территории, среди незаинтересованных свидетелей.

Они подъехали к школе ближе к полудню. На крыльце было на удивление пусто, только какая-то бабушка выгуливала внука-дошкольника, который катал по расчищенному от снега бетону божью коровку на колесиках.

Воскресенье! — раздосадованно констатировал Иван. Значит, Алена будет спать до понедельника!

— Держать здоровую женщину на снотворном опасно. Это может быть только разовым мероприятием, но не систематической мерой. Я все-таки врач, и специально причинять вред здоровью не стану! — Виталий Юрьевич искренне возмутился, и Ивану это очень понравилось. Он совсем не хотел плохого красивой учительнице.

Бабуля малыша с божьей коровкой заинтересованно посматривала на двух эффектных мужчин, замерших перед стеклянной дверью учреждения образования. Один из них приветливо глянул на нее и дружелюбно улыбнулся. Не отреагировать было просто невозможно, и она заговорила:

— Ищете кого, молодые люди? Сегодня только кружок театральный, но они в семнадцать начнут. А сейчас никого — один дежурный вахтер.

— А вы откуда знаете? — Виталий Юрьевич (а дружелюбие излучал именно он) спросил очень заинтересованно и простодушно.

— Так я сама здесь вахтером, только сегодня не мое дежурство. Мы, знаете, по скользящему графику. А платют мало — работа-то вредная, шумная. В будни, особенно с утра, галдеж стоит — не приведи господь.

— Зато почетная и ответственная. Вы ведь, как вас, извините, по имени-отчеству, и ребятишек, и родителей всей школы знаете.

— Я — Марья Ивановна, — счастливо улыбнулась пожилая женщина, — и знаю, конечно, всех, цельный день они у меня перед глазами. И родителей знаю тоже всех, особливо которые здороваются.

Осчастливленная мужским вниманием, бабуля готова была пуститься в педагогические разглагольствования о значимости вахтера в воспитании школьников, но приятный собеседник ловко перенаправил разговор.

— А у Сережи Новикова папаша — вежливый человек? Я с ним давным-давно дружбу водил, а сейчас как-то потерялись…

— Борис Иваныч очень вежливый! Всегда поздоровается, и по имени-отчеству назовет, и поговорит. И здесь, в школе, и у подъезда. Если видит, что несу тяжелое или Валика, — она кивнула в сторону малыша, — всегда подхватит, доставит до квартиры.

Здесь старушка слукавила: ее сосед по подъезду лишь однажды помог ей с правнуком, они вообще редко видятся. Вот про то, что здоровается при встрече, не соврала.

Иван Волошко оценил профессионализм и интуицию Виталия Юрьевича. Тот не стал спрашивать у бабули адрес нужного им Бориса, а заметил, что у мальчика уже совсем красный нос и он с приятелем, то есть с ним, Иваном, почтут за честь подвезти домой такую приятную собеседницу и донести тяжелого Валика до самой квартиры, чтобы поддержать реноме старого товарища.

Старушка, увидев роскошный, черно-сверкающий джип, не устояла. Она не вспомнила, что гуляет с малышом не более получаса, что идти ей к дому всего десять минут. За семьдесят два года она ни разу не получала столь лестного предложения от столь состоятельных мужчин. Именно на это и рассчитывал доктор.

Специально попетляв вокруг многоэтажек, кавалеры узнали еще одну важную вещь: Борис, которого они ищут, — из военных, по утрам бегает и сына за собой таскает. Почему-то Марья Ивановна не сообщила, что Сережка неродной сын Рублева, хотя, как долгожитель подъезда, знала об этом. Скорее всего, она ошалела от неожиданности и необычности случившегося и уже представляла, как поделится удивительной историей и с дочкой, и с внучкой, и особенно с пьющим зятем-прощелыгой.

Виталий Юрьевич лично вынес Валика из роскошного автомобиля, а Иван, включившийся в игру, галантно подал руку его прабабке. Кумушки, воркующие у подъезда на скамеечке даже в холодное февральское воскресенье, были искренне шокированы увиденным. Подъезжающая каждый вечер на новом шикарном авто гулящая Инга давно не производила ни на кого впечатления, тем более не создавала такого фурора. Иван замер у дверцы машины, а доктор последовал за гордой прабабушкой в многоэтажный подъезд. И тут удача снова улыбнулась ему, правда специфически — лифт не работал. Вспотевший Валик кряхтел и вырывался — в итоге ему было позволено идти пешком. Зато носильщик получил отличный повод вернуться к разговору о благородном поступке соседа Бориса и точно узнать, в какой квартире он живет. А заодно сообщить Марье Ивановне, что, проводив ее, они с товарищем, возможно, заглянут к старому приятелю на чай.

Проводив счастливую вахтершу с укороченной прогулки, Виталий Юрьевич вернулся в джип. Он, конечно, не преминул позвонить в нужную квартиру, рассчитывая, что удача все еще с ним. Но она, видимо, решила, что хорошего понемножку, и упорхнула — дверь никто не отпер.

Иван советовал уехать из поля зрения приподъездных бабуль, вызвать спецгруппу, которая освобождала Алену, и направить к Борису. Пусть ждут, когда явится хозяин, и везут его к нему. Или нет — лучше к Виктору, хватит использовать свою территорию. Если военный Борис без проблем отдаст ребенка или укажет на его след — отлично. Если нет — его силой заставят вернуть Петю.

Все-таки Витька был прав — он, могущественный, пресыщенный, женатый вторым браком, увлекся полусонной похищенной учительницей и хочет предстать героем в ее глазах. Именно он, Иван Волошко, должен передать Петю Зернова маме и увидеть, как она благодарно улыбнется. Возможно, ему этого будет достаточно, чтобы почувствовать себя мужчиной в глазах женщины, ничего не знающей о глубине его кошелька и силе связей. Давно он не имел дела с такими, несведущими. Поэтому и не верил в женскую искренность.

Светлана — другое дело, с ней они, что называется, одна сатана, соратники и единомышленники. Она — боец, деятель, боевая подруга. А эта — Аленушка из сказки, удивительная, неизвестная, из другого мира. Он уже спас ее от своей безумной племянницы и ее подельников. Теперь вернет ей счастье и покой. Доктор посоветовал абсолютно верно. Нужно увезти ее подальше от Москвы. Только зачем в Сибирь или за Урал? Не лучше ли в Сочи, где у него, кроме известных супруге квартир в «Миллениум Тауэр», есть домишко в другом элитном микрорайоне? И незачем работать учительницей — пусть занимается своим Петькой, а он будет к ним изредка приезжать…

* * *

Сережа с Таней отправились в кино, а Рублев с Подберезским — к Гале. Петька встретил обоих радостно, но, разобравшись, что к маме его не отвезут, откровенно загрустил. Андрюха, выгрузив на кухонный стол пакеты с продуктами, стал вместе с хозяйкой распаковывать свертки. Дочка-помощница увела опечаленного Петю к себе и принялась громко и выразительно читать ему забавную историю из жизни Муми-Троллей. Слушал он тихо, не перебивая.

— Хороший мальчик, спокойный, — прошептала Галя, и Рублев, пристроившийся рядом на табуретке, уловил в голосе вопрос, который она не решалась задать вслух.

— Простите нас, Галина. Еще несколько дней мы будем нуждаться в вашей помощи. Не откажите! Я понимаю, что взваливаю на вас огромную обузу и ответственность, но больше обратиться не к кому.

— Про обузу, вы, Боря, зря — ребенок хороший, воспитанный, некапризный. А вот про ответственность — это верно. Я ведь не знаю ничего о причинах его пребывания в моем доме. Сам он рассказал, уж не обессудьте, как они с мамой переехали в новую квартиру, а папу с собой не взяли. И все. Что с мамой? Что с папой? Не знает. Надеюсь, у моей дочери из-за него не будет неприятностей?

— Галчонок, — Андрюха трогательно обнял Галю за плечи, и та вздрогнула от неожиданности и волнения. — Мы не знаем, где его родители, но никакого отношения к деньгам и политике эта история не имеет. Тебе ничего не угрожает, и дочурке твоей. Потерпи, дорогая, еще немного. А если невмоготу — мы его заберем.

Услышав такое, Комбат чуть не упал со стула. Ну Андрюха дает! Куда они могут забрать пацана? Разве что к очередной однокласснице переместить? Сколько у него, интересно, таких надежных и верных женщин в подругах? Дурак он, конечно, если только в подругах. Чем не жена такая Галя? Умница, симпатичная и к нему неравнодушна. Вздрогнула, когда он свою лапищу ей на плечо взгромоздил, словно током ее ударило. Чего еще хотеть?

— Не заберете, потому что я не отдам! — Галя тихим и уверенным голосом развеяла опасения Рублева. — Ищите его маму — она, судя по сыну, женщина порядочная и ответственная, учительница, коллега моя. А что про дочу свою поинтересовалась — поймите правильно. Одна она у меня, а я у нее. Нам рисковать друг дружкой нельзя. Если дело опасное — просто заранее предупреди, Андрюша, я подготовлюсь и детей подготовлю.

— Подготовьтесь, Галина, — Борис Иванович решил вмешаться в разговор. Подготовьтесь на всякий, непредвиденный случай. Поменьше оставляйте детей одних. Если есть необходимость куда-то попасть — звоните мне, я отвезу.

— Я сам отвезу, Галочка, и нечего пугать мою подругу, — Подберезский, как-то особенно слаженно действовал с бывшей одноклассницей у кухонного стола. И когда они оба, как по команде, отступили в разные стороны, там оказался отлично сервированный ужин и даже бутылка мартини.

— Галя любит, — прокомментировал Андрюха изумленный взгляд командира, — а мы с тобой за рулем — нам сок апельсиновый.

— Прошу к столу, — по-домашнему произнесла Галина. Потом заглянула к детям и позвала их присоединиться. Девочка отвела Петю в ванную, где они вымыли руки, почти не балуясь и не брызгаясь водой.

Рядом с Галиным прибором красовался специальный бокал в виде широко раскрытого конуса. Он был явно ни к месту среди тарелок с селедкой, вареной картошкой и домашними котлетами. Все взрослые это видели и понимали, но никому не пришло в голову предложить хозяйке заменить любимый мартини более уместной в ситуации водочкой. Петька, который, очевидно, уже привык к новым для него обстоятельствам, чинно отделял вилкой кусочки рыбного филе, поджаренного специально для него. Галя тихонько интересовалась у дочки уроками, Андрюха безмятежно улыбался, поглощая котлету за котлетой. Рублеву вдруг показалось, что он в гостях у старых друзей, давно женатых, уверенных друг в друге, счастливых тихим домашним счастьем.

«Сентиментальным становлюсь», — отметил про себя Борис Иванович. Неожиданно у него в кармане запел мобильник. Рублев с удивлением увидел, что звонит Танюша — у нее был его номер, сам велел записать, и ее внес в память своего аппарата. Но девочка еще ни разу ему не звонила — как-то не было повода.

— Але, — благодушно произнес он в трубку, но в ответ услышал лишь звуки возни или борьбы, потом короткий, оборвавшийся детский крик.

— И снова бой, покой нам только снится, — пробормотал Рублев, отодвигая недоеденную тарелку. — Андрей, ты остаешься здесь как минимум на шесть часов. Я на связи. Что-то случилось с Танечкой. Если пустяки — скоро вернусь. Если нет — по истечении назначенного времени связывайся с родителями девочки и обращайся в органы. Галина, не волнуйтесь, девяносто девять процентов, что ни к Пете, ни тем более к вам этот звонок не имеет отношения.

Последние слова Комбат произнес уже за порогом, прыгая вниз через несколько ступенек. Спустя пару секунд Андрей увидел в окно, как Борис Иванович рванул с места на своей «старушке».

Один за другим он набирал номера московских товарищей, которые могли бы сейчас поехать на помощь своему боевому командиру. Как назло, аппараты были вне зоны доступа, и немудрено — выходной, чуть после полудня, кто в лесу, кто на лыжне, кто на рыбалке.

Иван Волошко приказал бойцам «вскрыть» жилье Бориса и встретить его внутри. Если мальчик Петька там — забрать, ничего не объясняя. Алена сама сможет позвонить и поблагодарить.

Но в скромной, не по-московски аскетичной квартире было пусто, следов пребывания там маленького ребенка не обнаруживалось — ни одежек, ни игрушек, ни сластей в холодильнике. Об этом командир группы захвата сообщил нанимателю. Тот был несколько разочарован, но велел дожидаться хозяина.

* * *

Сережка с Танюшей часто ходили в кино по воскресеньям, и именно на этот, одиннадцатичасовой сеанс. Рублев говорил, что вечером, перед учебной неделей, тягать девочку по кинозалам жестоко — она должна пораньше лечь и хорошо выспаться. И самому ему не грех перед сном освежить в памяти пройденный материал. Вообще-то, Сергей был с ним не согласен, но вот Танюша — да. И ее редко бывающие дома предки — тоже. Так что лучше так, чем никак. Тем более в зале одинаково темно и на утреннем, и на вечернем сеансе. Можно любоваться Танюшиным остроносым профилем, пушистыми ресницами, даже прикасаться к ее узкой, нежной ладошке. Когда Сергей еще «бомжевал», он знал о девчонках много такого, чего бы Тане не стал даже рассказывать. Просто потому, что ничего хорошего, поучительного или интересного в этом знании не было. Особенно для семиклассницы. Да и не только знал, не просто со стороны смотрел, но и принимал участие в иных забавах. Без интереса, за компанию. К Тане такого отношения он бы не допустил ни от кого, тем более от самого себя. Она была его талисманом — и сестрой, и мамой, и теткой, и любимой. Он понимал это в свои шестнадцать и просто ждал, когда придет их время. Она, кажется, видела их дружбу так же — надежной, верной, постоянной.

Фильм им не понравился — «Крысиные бега». Из-за денег люди становятся идиотами, теряют человеческий облик, «подставляют» друг друга.

— Мои бы предки оценили — посоветую им, пусть сходят, посмотрят на себя со стороны, — Танюшка беззлобно комментировала сюжет.

— Тань, я есть хочу. Батя последние дни занят, и у меня то омлет, то яичница. Я утром мясо вынул из морозилки — пошли отбивные жарить. Ты проконтролируешь, я потренируюсь. Сами потрапезничаем, и бате приготовим. Или ты со своими будешь обедать?

— Мои с утра пораньше на торговой точке, там из термоса супчик пьют — мы с мамой вечером наварили. А во втором термосе азу по-татарски. Может, ко мне пошли — перекусим? А потом к тебе — для Бориса Ивановича приготовим, и ты мне физику поможешь решить.

У Танюши они задержались недолго, захватили вновь привезенные, «не испытанные на отбивных» специи и отправились проявлять заботу о родителе «другой половины».

Сережа, как обычно, отпер своим ключом, и его сразу обездвижили чьи-то очень крепкие руки. Девочка, успев заметить нечто чудовищное, выхватила телефон и нажала 32 (так они с Сережей на днях придумали для бати короткий номер: тройка соответствует букве Д, дядя, двойка — Б, Боря). Они тогда всем знакомым дали двузначные и однозначные позывные и любили проверять друг дружку на скорость реакции. Сейчас смешная игра сослужила добрую службу: цифра тридцать два набралась автоматически. Но сказать Таня ничего не успела — вслед за Сережей ее втащили в комнату и повалили на пол. Мальчик лежал молча, девочка плакала. Через минуту, убедившись, что дети пришли одни, некто в трикотажной маске позволил обоим встать. Поднимаясь, Танечка неловко оступилась, и из-под курточки выпали учебник физики, тетрадка, исписанная угловатым почерком, и дневник с закладкой. Кто-то заржал, а Сережка сжал кулаки. Командир отобрал у обоих телефоны, разрешил сесть на кровать. Сам расположился в кресле напротив. Все молчали.

Комбат гнал, но светофоры приходилось соблюдать: если остановят, задержат надолго, а он не может себе этого позволить. К счастью, пока «зеленая полоса». Но на этом перекрестке не успел, есть полминуты. Комбат набрал Танюшу. Ответил незнакомый мужской голос: «За девочку не волнуйтесь, она в порядке. Ваш сын тоже. Приезжайте домой, и без глупостей. Нам нужна только ваша помощь. И не вздумайте вызывать милицию — будет только хуже».

Рублев собирался потребовать, чтобы ему дали услышать голос кого-нибудь из детей, но загорелся зеленый, и он уронил трубку, в сотый раз вспомнив, что хотел просить Сережу приспособить к его аппарату наушники — специально для подобных ситуаций.

По лестнице он взлетел молниеносно, не выслушав радостно вскочившую с приподъездной скамейки пожилую соседку Марью Ивановну. Кажется, он даже оттолкнул ее или отмахнулся. Возможно, та обиделась, что-то крикнула вслед — это сейчас было неважно.

По расположению дверной ручки он понял, что дверь в его квартиру не заперта и, следовательно, к внутреннему косяку прислонился боец с оружием. Сколько в квартире — неясно, и они могут держать детей на прицеле. Так что лучше не рисковать, войти спокойно, с поднятыми руками, демонстрируя готовность к диалогу.

Он вздохнул полной грудью, сконцентрировался и шагнул внутрь. Сразу же и в грудь и в спину уперлись дула пистолетов с наверченными на них глушителями.

«Предусмотрительно», — отметил Рублев про себя и подавил горячее желание немедленно проломить нос обоим конвоирам. Он бы успел — не было сомнения, но может успеть и кто-то другой, находящийся рядом с Сергеем и Танечкой.

— Чему обязан? — спросил он коротко, увидев, что дети невредимы.

— Нужно поговорить, Борис Иванович, — из кухни к нему вышел начальник банды, числящейся частным охранным агентством.

— Слушаю, — тон Рублева был почти механическим, придраться к интонации было невозможно.

— Я представляю интересы Зерновой Алены Игоревны, которая утверждает, что оставила у вас на руках своего сына Зернова Петра перед тем, как с ней случилось несчастье.

Итак, один процент, который он оставил в качестве звена, связывающего Танин звонок с Петькой, Галей и ее дочкой, оказался тем самым. Не зря они с Андрюхой дергали за все возможные ниточки — какая-то из них «отозвалась».

— Допустим, — спокойно ответил Комбат. — Я буду вести переговоры на эту тему, когда мой сын и его подруга окажутся в безопасности.

— Так вам есть что сказать по проблеме? — уточнил Командир.

— Я выдвинул свои условия, — Рублев скрестил руки на груди.

Стало пронзительно тихо, так, что тишина сильно давила на уши, на живот, протестовала против колочения сердца, которое, казалось, нарочно билось все громче. Танюша не выдержала — она закричала, сжала голову руками и рухнула на кровать. Из носа у нее пошла кровь.

— Поверните девочку лицом вниз и подложите подушку — может захлебнуться, — Командир, а фактически главарь, выглядел раздраженным. Его боец, опустив пистолет, неловко поворачивал Таню, такую маленькую и беззащитную, что у Сергея в глазах закипели слезы.

У Командира зазвонил телефон — на связи был господин Волошко, заказчик. Узнав, что хозяин квартиры на месте, он попросил его к трубке. Кажется, у Бориса не было выхода — его и сына по-прежнему держали на прицеле.

— Господин Рублев, — голос был мягким, доброжелательным, — мой человек объяснил вам, чьи интересы он представляет, и мне вдвойне приятно, что вы не отдали ему ребенка, а, судя по всему, желаете убедиться, что вам не лгут. Передаю трубку матери мальчика.

— Борис Иванович, вы помните меня? Я Алена Игоревна, Сережина учительница. Петя у вас?

Рублев поначалу обрадовался. Она жива, слава богу. Но от ее имени действуют потенциальные уголовники, посмевшие довести до обморока Танечку и до слез Сережу. Интересно, она тоже сейчас под дулом пушки или в шелковых кружевах дорогого постельного белья?

— Я озвучил свои условия вашему представителю. — И тон и интонации Комбата не отличались от синтезированных слов робота, хотя в крови бушевала адреналиновая буря.

— Какие условия? Какому представителю? — удивленно вскрикнула Алена, и тут в трубке снова зазвучал бархатный мужской голос, тот, что начал переговоры.

— Я понимаю вас, а вы поймите мою клиентку. У нас ваши дети, и они в полной безопасности, вам это ясно видно. А наш мальчик у вас, и мы ничего не знаем о его состоянии. Простая логика подсказывает нам, и вам, я надеюсь, тоже, что самым правильным в подобном случае будет обмен — живой и здоровый Петя на живых и здоровых Сережу с Таней. У вас есть два часа, в течение которых мы гарантируем нашим пленникам неприкосновенность.

— Чем гарантируете? — сурово произнес Комбат. — Я не уверен, что Алена не находится под тем же прицелом, что мои дети.

— Алена, наша Алена? Которая уволилась? — зашевелилась Танюша. — Дядя Боря, она и под прицелом крикнула бы вам, чтобы спасали Петю. Она же мама — любая мама выберет смерть, если ею можно заплатить за жизнь малыша.

— Умная молодежь пошла! — хмыкнул Командир. — Иди лицо умой, пигалица. Смотри, постель своему пацану кровью залила.

— Он бы небось предпочел в другом месте тебя раскровянить, — один из бойцов сказал это достаточно громко и сам загоготал сальной шутке.

— Всему свое время! — резко выкрикнула Танюша, и Командир зааплодировал. — Отличную невестку растишь, Борис. Давай нам Петю — и забудем это недоразумение.

Но Комбат отреагировал на комплимент расслабившегося главаря по-своему — резким коротким ударом он свалил нахала с ног и ударил в пах. Не сильно, для острастки. И тяжело наступил на запястье руки, сжимавшей «пушку» с глушителем. Другим ударом он выбил пистолет из рук парня, охранявшего Сережу, и, подхватив оружие, не успевшее даже удариться об пол, вытолкнул сына в прихожую. Теперь он держал главного на мушке, отрезав своим телом обоих детей от вооруженной группы.

— Итак, условия меняются. Ты зря расслабился, урод. Убить меня нельзя — заказчик останется недоволен: Петя пока при мне. Так что запоминай и передай своему нанимателю. Встречаемся сегодня в восемь в тире, — он назвал адрес Андрюхиного заведения. — Вернее, я оговорился — встречаюсь я с Аленой, и только с ней. Если она будет одна — отдаю пацана. Слежка, «жучки», папарацци исключаются — ребенка не получите. И не дай вам Бог еще раз приблизиться к моим детям.

Говоря эту пафосную речь, Рублев вытянул вперед свою железную руку и направил черный глаз глушителя прямо в дергающийся кадык Командира. Такой выстрел не означал бы гибели, но гарантировал тяжелейшую мучительную рану. Параллельно он успел неуловимым движением приподнять крышку хлебного контейнера и на ощупь выхватить оттуда здоровенный армейский тесак, исполняющий, очевидно, в мирной жизни роль кухонного ножа. Теперь Борис Иванович Рублев, чьи фамилию-имя-отчество господин Волошко-старший узнал по домашнему адресу, был вооружен и один стоил взвода бойцов. Это Командир, знающий войну не понаслышке, видел и понимал. А вот его подчиненные, похоже, не очень. И когда один из них попытался сменить диспозицию, чтобы оказаться вне зоны досягаемости мастерских действий хозяина квартиры, нож, блеснув лезвием, вонзился в его правое плечо, разрезав сухожилие. Ведущая рука, больше не подчиняясь хозяину, бесполезной плетью повисла вдоль туловища, а пуля из пистолета с глушителем срезала пуговицу с погона Командира, оцарапав и опалив плечо. Действовал Комбат с обеих рук, с интервалом в три-четыре секунды, и именно это едва заметное запаздывание сделало оба действия столь эффективными.

— Как вы понимаете, я не промахнулся и учел возможность рикошета. Итак, еще раз мои условия. Никакой слежки и филерства. В двадцать ноль-ноль Алена Игоревна одна, без кавалеров и подружек в радиусе трех километров от нее, входит в помещение по указанному адресу, получает из моих рук своего сына и спускается в метро. Там пусть делает что хочет — едет домой, к вам, в аэропорт. И еще — я человек, умеющий хранить верность боевой дружбе. Это тебе, чмо, на заметку, — он едва заметно повернулся в сторону бледного молокососа, стянувшего трикотажную маску с покрытого холодным потом лица и поддерживающего больную руку здоровой. — Воевал я много, и друзей у меня не счесть. В следующий раз резану пониже пупка — навсегда забудешь об эрекции, — поучительно приговаривал он, разряжая отобранные стволы.

Про эрекцию Рублев блефовал — лишь в смертельном бою он бы полоснул человека внизу живота — грязная зона, кишки, мочевой пузырь, страшные инфекции.

— Передай своим клиентам и клиенткам, что Борис Рублев лично проконтролирует ситуацию, а его люди будут стрелять в любого, кто покажется подозрительным. Про Петю скажу так: он в полном порядке, и рисковать его жизнью я не собираюсь. Алена сделала большую ошибку, доверив свои проблемы вам. Запасные обоймы на стол и вон из квартиры! Я должен отчетливо видеть в окно, как вы все трое сели в автомобиль и уехали!

Глава 15

Комбат отлично понимал, что встал на тропу войны с опасным противником. За себя он бояться не умел, но приходилось учитывать масштаб человеческой подлости. Время дон кихотов закончилось, и отец несовершеннолетнего парня не может не понимать, что у него есть уязвимое место — сын. Тем более если сын узнан, обижен, и не один, а с подругой — девчонкой четырнадцати лет.

Танюша, увидев, что дядя Боря запирает за обидчиками дверь, бросилась к нему на шею и прижалась так крепко, словно хотела прирасти. Сережа, очень бледный и сосредоточенный, продолжал сидеть там, где его посадили бандиты.

— Прости, сын, я не мог этого предусмотреть! Прости, мой мальчик! И ты, Танюшка, не сердись…

— А если бы она не позвонила? — тихо произнес Сережа, глядя в пол. — Если бы не успела вынуть мобилу или первая в квартиру зашла?

Девочка разжала руки и удивленно уставилась на товарища:

— Ты что, Сережа?! Он же нас спас! Нас бы в заложники взяли!

— Или трахнули бы вот на этой самой постели по очереди и сняли на видеокамеру. Завтра вся школа смотрела бы в Интернете, как я тебя ублажаю или ты меня!

Мальчик говорил зло, отрывисто, его захлестывало негодование. Очевидно, картинки из прошлого, из беспризорной вокзальной жизни, придвинулись ближе, напомнили о другой жизни по другим законам.

Комбат почувствовал растерянность — мальчик был сильно напуган. Никто и нигде не гарантирован от неприятностей — такова реальность. Но, как говорится, знаешь про выбоину — объезжай или подбрось соломки. Они с Андреем догадались спрятать маленького чужого Петьку, но не позаботились о родных Сережке и Танюше. Прежде чем затевать войну — эвакуируй женщин и детей — это правило необходимо соблюдать без исключений. Рублев приготовился объясняться и просить прощения. Глядя на своего сына, он на время забыл о чужом. Слова находились непросто — человек дела, Борис боялся нарочитости, не хотел показаться неискренним. Впервые Сережа высказал ему свою обиду, и объясниться было просто необходимо.

Но вмешалась, и очень кстати, Танюша. Она, как переспелая грушка, буквально свалилась на пол с шеи своего спасителя и как-то не по-детски порывисто рванулась к Сереже. Не стесняясь, обхватила, прижала к себе его стриженую голову и запричитала тоненьким голоском:

— Все-все-все, они ушли. Не нужно бояться ни за меня, ни за нас обоих. Если бы я не успела позвонить, что-то другое спасло бы нас. Я знаю, я верю… Ты достаточно настрадался, чтобы снова это испытывать…

Приговаривая, она раскачивалась из стороны в сторону, натягивала на ладошку манжет светлой шелковой рубашки и промокала им мокрые от слез щеки своего друга. У Рублева вдруг защипало в носу и в глазах. Он десятки раз слыхал или читал, что так бывает, если кто-то взволнован или растроган, но сам если и испытывал подобные ощущения, то в таком раннем детстве, что и вспомнить невозможно.

Зазвонил телефон — это был Подберезский. Комбат распечатал пачку сигарет и вышел на кухню под раскрытую форточку. Коротко рассказал, в чем дело, и попросил Галю собрать Петьку.

— Пусть не говорит, что к маме, — просто в гости к дяде Андрею. Вдруг сорвется дело — зачем мальчишку лишний раз обнадеживать? — попросил Рублев. — Да, Андрюха, и вот что: я Серегу с Таней захвачу. Дома у меня им сейчас никак нельзя, да и к девчонке отправляться тревожно. Их бы припрятать на время, в Питер к брату переправить или еще куда? Черт его знает что отморозкам вздумается, для них ничего святого не существует…

— Решим, Комбат, по телефону не надо обсуждать… Ты их пока одних не оставляй — я пацана учительнице и сам вручить могу.

Рублеву сильно хотелось увидеть Алену Игоревну, вокруг которой заварилась такая каша. Но отчаянье в глазах Сережи, тонкие Танечкины руки, ее детский голосок, наговаривающий мальчику то, чего сам он сказать не умеет, изменили его решение встретиться и расспросить учительницу, что произошло. Ему очень хотелось узнать, почему от ее имени действуют головорезы, прикрывающиеся вывеской частного охранного агентства. Как посмела она прислать их к нему в дом? Зачем велела взять его детей в заложники?! Да, ему необходимо узнать от учительницы версию случившегося, которая бы хоть чуть-чуть оправдала то, что пережили его Сергей и Таня. И еще услышать благодарность за Петьку, с которым ничего не случилось.

— Дядя Боря, — Танечка тихо вошла на кухню и встала рядом. — Дядя Боря, давайте чаю попьем. Вы голодный, наверно? Мы-то у меня пообедали, хотели вам отбивные поджарить. А вы про какую Алену говорили сейчас сами с собой? Про нашу, школьную?

Он, оказывается, и не заметил, что рассуждает вслух. И девчонка невольно услышала его ревнивые претензии. Да-да, не стоит лукавить, по крайней мере перед самим собой. Именно ревнивые — хотел сыграть в благородного рыцаря при прекрасной даме, а оказался почти рогоносцем, рискнувшим благополучием близких людей. А дама, как выяснилась, отнюдь не прекрасная и не жертва, а та еще проходимка…

— Зря вы так думаете, дядя Боря! Алена порядочная, она не станет прикидываться. И сына просто так не оставит никогда! Не думайте о ней плохо и не злитесь… Она ведь вам нравится?

Девочка уже расставляла чашки и готовила свежую заварку. Сергей пришел к ним и молча обнял отца. Так они простояли с полминуты, не говоря друг другу ни слова, но чувствуя, как смысл жизни возвращается снова.

— И я, батя, так же думаю. Аленка — не стерва и не курва. Извини за прямоту, но других слов сейчас подобрать не могу. Душевная она, сердечная — с учениками в эти качества не играют. Бывает, с родителями учителя заигрывают, с администрацией… Но с учениками они настоящие. Не с первого урока, но с первого полугодия — это точно. Алену все любили — и двоечники и отличники. Она людей уважает, понимаешь, в каждом хоть какое-то достоинство находит. А если кто как мерзавец поступает — говорит прямо и в глаза смотреть не боится. Она одна из немногих, кто никогда не пытается унизить, уязвить. Ты бы с ней встретился, мы дома останемся и никого не впустим — обещаем. А хочешь, любого из своих бойцов к нам пригласи…

— Хорошая мысль, — согласился Рублев, но телефоны московских товарищей, как назло, были отключены.

— Со мной поедете, — решил Рублев, — и одни — ни шагу. В тире у Андрюхи будете ждать, в служебном помещении. Если заваруха какая — сидеть и не высовываться. Не дай бог, серьезное что-то — звони Бахрушину, Сергей. Номер сейчас продиктую — внесите в мобильники, оба.

* * *

Меньше всего Иван Волошко рассчитывал, что нанятые им ребята из охранной фирмы вляпаются в такую глупую историю. Они явились к нему без Пети, разоруженные, явно побитые, один — бледный от потери крови, с забинтованной рукой на самодельной перевязи. Командир открыто заявил, что о возможных телесных повреждениях речь не шла, и теперь придется платить за физический и моральный ущерб.

— За моральный вы мне должны, а не я вам! — заорал Иван в сердцах, когда вояки отчитались о своих действиях по проникновению в квартиру гражданина Рублева и обо всем остальном, что за этим последовало.

— Идиотами надо быть, чтобы к детям силу применять! Этот Борис еще порядочный человек. Другой бы на его месте ментов вызвал или братков вроде вас. Жаль, на трубке у него никто «не висит», — не подумал я об этом. Сейчас поздно на прослушивание ставить — он, если вы не врете, профессионал. Сообразит, о чем можно, о чем нельзя сообщать по телефону.

Алена этих разговоров не слышала — она под присмотром Виталия Юрьевича ждала встречи с сыном. Окрыленная радостным известием, что Петя у Бориса Ивановича, она даже не придала особого значения его странным словам о том, что какие-то ее интересы представляет кто-то не тот. Главное — сын жив-здоров, Кириллу не достался и скоро она прижмет Петеньку к себе.

Братья Волошко, запершись в библиотеке, держали совет о том, как действовать дальше. Макса, почти сутки проведшего в комфортабельном дачном подвале, было решено еще раз проучить и отпустить, запугав посильнее. Парень, похоже, не из волевых, трусоватый и жадный — он сам сдаст Семена, как только поймет, где тот прячется. Или этот Семен, заказчик, как Макс считает, сам его грохнет, ведь Ира так и не рассчиталась с ним до конца. И уже не рассчитается — завтра она покидает Россию и в ближайшие месяцы домой не вернется. Виктор с благодарностью делился этими соображениями со старшим братом, но того, похоже, занимал совсем другой аспект Ириной выходки — дальнейшая судьба пострадавшей учительницы. Прежняя версия об откупе — крупной сумме, о которой школьные работники разве что помечтать могут, Ивану совсем не нравилась. Он решил увезти беглецов из Москвы и позаботиться о них лично. Виктор знал, что брат — персона влюбчивая, увлекающаяся. Однако такой одержимости вмешаться в судьбу едва знакомой молодой женщины он от расчетливого Вани не ожидал. Поехала, видно, крыша у старшенького на склоне лет и пике достатка. Тем не менее перечить Ивану, благодаря которому история завершилась мирно и без огласки, младший брат не стал. Только взглядом посмел выразить недоумение. Старший понял, но проигнорировал.

И снова был приглашен Виталий Юрьевич, которому внятно повелели убедить пострадавшую довериться доброму дяде Вано. Фамилия нового благодетеля предусмотрительно не называлась, так как совпадала с фамилией не самой любимой ее ученицы.

На самом деле поручение, данное Иваном, было нетрудным. Переговорщику не понадобилось ломать намерения женщины: она сама хотела спрятаться от мужа, увезти ребенка подальше от Москвы, найти для этого средства прямо сейчас. Поэтому ближе к восьми вечера ей вернули сумочку, в которой было немного денег, — она думала, что берет в долг. В сумочку положили упаковку бумажных платочков, баллончик со слезоточивым газом, который она сначала приняла за новую губную помаду, и чужой мобильник.

— Сейчас сюда подъедет такси, я оплачу дорогу и назову шоферу адрес. Вы, Алена, подъехав, сразу отпустите таксиста. Заберете сына, спуститесь с ним в метро и доедете до «Домодедовской». Там я буду вас ждать, прямо на середине платформы, у информационного киоска. Думаю, к тому времени у меня будет ваш паспорт, и мы сможем поехать прямо в аэропорт. О багаже не волнуйтесь: «Домодедово» — сплошная кормушка и барахолка. Пожелаете — купим обувь-одежду вам и мальчику, а если нет — в Сочи прибарахлитесь. У меня там дача — поживете недельку у моря, передохнете, осмыслите ситуацию. Потом вернетесь в Москву.

Алена, с которой Виталий Юрьевич предварительно «поработал», только кивала — материнский инстинкт довлел над сознанием, притуплял осторожность, заставлял безоговорочно принимать неожиданные предложения. Со стороны неискушенной Алене казалось, что именно так оно и будет — погостит у доброго пожилого дядюшки, познакомится с его семьей, даже поработает на его южном дачном участке, чтобы не быть бесполезной гостьей. Там, наверно, уже сажают луковицы первых цветов, сеют зелень и черенкуют яблони…

Комбат приехал гораздо раньше, отправил Сергея с Таней в видеотеку — пусть отвлекутся, и, если что, оттуда есть прямой выход на улицу через черный ход. Андрей с Петькой прибыли вскоре. Мальчик весело рассказывал о каком-то новом мультфильме, который они смотрели вместе с Галей и ее дочкой. Увидев «мужские игрушки» — ружья, пистолеты, он радостно рванулся к ним. Андрюха поручил маленького гостя одному из тренеров, любителю повозиться с малышами, и предложил осмотреться на местности. Надо быть уверенными, что условия, поставленные Комбатом, загадочная учительница соблюдает.

Такси подъехало без трех минут восемь, и Подберезский, убедившись, что Алена вышла одна и отпустила машину, отбежал подальше и «голоснул». Он надеялся узнать, откуда шофер привез клиентку и не будет ли «подхватывать» ее где-нибудь по линии метро.

Было уже совсем темно, но над нужным ей входом горела яркая веселая вывеска, приглашающая заходить любителей состязаться в меткости стрельбы и просмотре боевиков-стрелялок, а также читателей журналов о различных видах огнестрельного и холодного оружия. Красивая женщина, растерянная и радостная, быстро направилась ко входу и рванула тяжелую дверь на себя. Краем глаза Андрей видел это, неторопливо усаживаясь в только что отпущенное ею такси. Потом Алена скрылась за дверью, а он назвал адрес ближайшего гипермаркета, надеясь за семь минут дороги узнать от водителя, откуда прибыла предыдущая пассажирка, не провожал ли ее кто-нибудь.

— Бывали в этом тире? — поинтересовался Андрей у таксиста.

— Этот, что под вывеской с двумя пистолетами? Не, не заглядывал, — охотно отозвался водила, — я по рыбалке специализируюсь.

— А я балуюсь иногда, — приуменьшил свой «вес» Подберезский. И дамочка эта, что ты привез, у нас бывает. Сама стреляет, но больше «поболеть» любит. У нас здесь знаешь какие асы встречаются! На чемпионатах таких не найдешь!

— Ас виду тихая, неагрессивная. За всю дорогу слова не промолвила. Я ее с самого Левашова Озера вез, из такого особнячка — закачаешься. Хотя — вру! Особнячок не очень виден, но забор впечатляет. Ее, между прочим, эдакий гладкий папик в машину посадил.

— Небось облобызал всю на прощание? — наугад полюбопытствовал Андрюха.

— Нет, культурно попрощался, скорее как подчиненный, чем как хозяин.

Здесь наметанный шоферский глаз не ошибся — к такси Алену Игоревну провожал переговорщик Виталий Юрьевич.

— А знаешь, братан, передумал я сегодня водку пьянствовать, буду лучше безобразия нарушать, — сказал Андрей и хитро подмигнул водителю. — Поворачивай, попробую-ка я к этой русалке из Левашова Озера клинья подбить — вдруг получится?

— Попытка не пытка! — миролюбиво согласился таксист, разворачиваясь на перекрестке.

Через пять минут после посадки в такси Андрей вернулся в свое заведение, предусмотрительно отпустив внимательного таксиста чуть не доезжая, чтобы тот, не дай бог, не увидел Алены с Петькой, если у тех разговор с Комбатом будет коротким.

* * *

Когда Алена спустилась в тир, Петя как раз находился у детского стенда, увлеченно целясь из маленького ружьеца в жестяной, ярко раскрашенный танк.

— Сынок! — не вскрикнула, а едва прошептала она, словно не желая мешать мальчишке в таком важном деле.

Но Петя услышал. Он уронил оружие, обернулся, бросился к ней на шею.

— Пойдем, родной, пойдем скорей, теперь мы не расстанемся! — казалось, она не видела ни Бориса, ни пожилого мужчины, только что занимавшегося с ее мальчиком.

— Мама, это дедушка Юра, он меня стрелять учит. А это — дядя Боря, он со мной играл, когда я у тети Гали жил. И дядя Андрюша играл, даже на шее меня катал и кверху подбрасывал. А ты где была так долго? Слабых учеников подтягивала? — мальчик подсознательно исправлял бестактность мамы, которая, не замечая никого из взрослых, видела только его.

— Здравствуйте, Алена Игоревна! — Рублев поднялся со стула и протянул ей руку. — Ничего не хотите мне объяснить?

— Или мне? — Андрюха неожиданно возник на верху лестницы.

Женщина, прижав Петю к себе, недоуменно осматривалась.

— Меня с кем-то перепутали и похитили вместо чужой жены, то есть любовницы. Кажется, так… — Слова звучали неубедительно, но не фальшиво, а скорее растерянно. Очевидно, она и сама не очень верила в то, что говорит, но другой версии не имела.

— И что потом, когда недоразумение выяснилось? — спрашивал Андрей, невольно любуясь молодой женщиной.

— Меня развязали и отвезли в какой-то дом. Там дали поесть, умыться и обещали найти Петю. И вот — мы вместе. Спасибо вам, Борис Иванович! И вам, — она кивнула Подберезскому.

Благодарила Алена как-то дежурно, устало. Она, будто игрушка, у которой заканчивается механический завод, с каждой минутой выдыхалась, выцветала, блекла. Было видно, что каждое следующее слово и воспоминание даются ей все с большим трудом.

— Да ладно, хорошо все, что хорошо кончается, — процедил Рублев. Алена словно заразила его своим равнодушием.

— А кто вас спас, красавица? — вмешался тот, кого Петька, соскользнувший с маминых рук, назвал дедушкой Юрой, старый офицер-отставник.

— Их несколько, двое. Доктор и Вано — так он представился.

— Грузин, что ли? — усмехнулся Подберезский.

— Не знаю.

Видно было, что учительница еле держится на ногах от усталости. Она, еще недавно раскрасневшаяся и взволнованная, становилась все бледней и безучастней, все раздраженней дергала Петю за руку. Тот, видя, что мама пока не уходит, порывался вернуться к дедушке Юре и еще раз поразить военизированную мишень.

«Да она не в себе!» — сообразил Комбат.

— Алена, что с вами? Вы можете идти? — он вдруг почувствовал себя ревнивым идиотом, издевающимся над измученной, вырвавшейся из чьих-то лап жертвы.

И тут в сумочке запел телефон — переговорщик, заручившись согласием Ивана Волошко, решил закрепить результат влияния на психику пациентки. После минутной телефонной беседы Алена изменилась, порозовела, выпрямилась. В ее глазах снова читалось холодное равнодушие.

«Н-да, — подвел печальный итог Комбат, — здесь не обошлось без бахрушинских коллег по цеху». Он резко выпрямился, взял со стола листок бумаги и написал на нем свой номер телефона. Потом вложил эту бумажку в карман Петиной курточки, резко расстегнув и застегнув молнию. К Алене он подошел очень близко (даже на высоких каблуках она едва доставала ему до подбородка), приподнял ее лицо, постарался поймать взгляд.

Когда убедился, что учительница смотрит ему в глаза, четко произнес:

— Если у вас будет нужда во мне — звоните. Не забудьте — номер телефона у Пети в кармане куртки. А ты, — он повернулся к мальчику, — записку мою храни и никому о ней не говори. Тогда еще постреляем! Если проболтаешься — не сможем, закроют тир. Понял? Это тайная записка, а ты — главный хранитель тайны.

Последние слова Комбат произнес уже вслед поднимающимся по ступенькам маме с сыном.

— Может, проводить их? Поздно совсем, и темно, — вмешался Юрий.

— Нет, ни в коем случае! — истерично выкрикнула Алена, и Комбат остался сидеть вдавленный в жесткий металлический стул.

Ему было очень грустно и досадно, что все так бездарно заканчивается. Но следить за ними он не хотел, не имел душевных сил. В конце концов, она взрослая женщина и сама принимает решения, как жить дальше. Никто из участников встречи в тире не знал, что навязанные, искусственно созданные качества личности, такие, как временное безразличие и эгоизм, скоротечны. И когда нормальная сосредоточенность вернулась и к нему и к Андрею, пускаться вдогонку уже не имело смысла.

У входа в метро ожидал Виталий Юрьевич. Алена его не заметила. Она быстро миновала турникет, сбежала вниз по движущимся ступенькам эскалатора, буквально волоча за собой испуганного Петю. Переговорщик следовал поодаль, наблюдая и анализируя поступки подопечной. Пока они укладывались в стандартную схему — женщина не принимала в расчет ничьих слов, кроме повелений «куратора». Она была адекватной лишь внешне: верно отвечала на вопросы, помнила о сыне и последней задаче, поставленной перед ней, — приехать на нужную станцию метро. На этом «кураторство» должно было закончиться — повлиять сильнее переговорщик не мог и не хотел. Даже это воздействие он считал не совсем порядочным по отношению к личности, не связанной с государственными секретами. Но господа Волошко были слишком могущественны, чтобы отказываться от их поручений. Кажется, все, о чем просили богатые братья, он выполнил безукоризненно. Женщина жива, ребенок при ней, официальные власти не в курсе случившегося, никто серьезно не пострадал, за исключением одного парня из охранного агентства. Да и тот, если вовремя покажет руку профессионалам, не станет инвалидом.

Сейчас важно передать эту красотку Ивану, и можно отправляться домой.

Алена с Петей сидели, плотно прижавшись друг к дружке, и молчали. Переговорщик находился в том же вагоне, расположившись по диагонали и заслонив лицо газетой. Детский прием, не описанный разве что в «Мурзилке», в этом случае сработал безотказно.

Услышав о приближении своей станции, Алена Игоревна приготовилась к выходу, предупредила Петю. Они дружно шагнули на платформу, и Иван Волошко лично поприветствовал учительницу и ее симпатичного сыночка. Переговорщик встретился с боссом глазами, прочел в них одобрение и даже не стал выходить из вагона. Он с облегчением снова уткнулся в газету, теперь уже не блефуя, а по-настоящему. С этой секунды его неприятная миссия была закончена.

Поезд помчался дальше, а счастливый бизнесмен, смешавшись с толпой, быстро вел спасенную красавицу к эскалатору. Мальчика он взял на руки, и тот, уже не удивляясь, что в их с мамой жизнь снова вмешивается какой-то новый дядя, доверчиво обнял его за шею.

* * *

Светлана приняла решение о переводе экспериментальной лаборатории в новое место. Причин тому было несколько: во-первых, она искренне боялась, что в Зеленограде Зернова найдут родственники Наденьки; во-вторых — что кто-нибудь обнаружит саму лабораторию. Марина пыталась возразить, что при переезде вероятность обнаружения не слишком уменьшается, а возможно, даже увеличивается — ведь не в подземный бункер хозяйка хочет перевести налаженное дело. Сам процесс перемещения Наденьки — дело рискованное. Личного самолета у них нет, а по-другому долго. Спрятать ребенка, нуждающегося в постоянном уходе, на сутки с половиной практически невозможно — он должен есть, пить, ходить в туалет.

Но госпожа Волошко была непреклонна. Ей, что называется, вожжа под хвост попала. Сложный вопрос незаметной транспортировки Нади и оборудования она считала не более чем техническим и рассматривала разные варианты переезда. Вовик из Англии советовал придумать путешествие с друзьями в курортный город и воспользоваться личным самолетом Ивана. Светлана не была уверена, допустит ли тот, чтобы она «голливудила» самостоятельно. До сей поры за ней подобной активности не наблюдалось. Даже в свои элитные путешествия всегда летала бизнес-классом обычных авиакомпаний.

— Почему не поверит дядя Ваня? — возмущался Вовик. — Он своим старшим дочкам самолет давал с пилотом. Я точно знаю. Один раз даже моей маме давал — она в Милан летала на два дня. Папе Вите только не говори… Хочешь, я для себя попрошу, отец оплатит, вроде как я в Сочи с друзьями еду… У нас на побережье тоже дачка имеется, я там маленький был два раза… И мама ездит иногда, проверяет…

Светлана обратилась к Лизе — дескать, выручай, подружка. Услуга за услугу: «Я тебе когда-то про внебрачную Витину дочку поведала. А ты мне сейчас бывшего мужа с его новой пассией помоги пристроить. Нужно ему год-другой перекантоваться вдали от Москвы, не чужой все-таки…»

Лиза демократичности Ваниной жены не одобряла, но снять недорогой коттедж в Красной Поляне помогла. В доме был только один этаж, но помещений несколько — разместились и операционная, и больничная палата, и лаборатория, и жилая комната с кухней. Главным достоинством каменного особнячка была его удаленность от побережья и дорогих вилл, отсутствие таких гламурных прибамбасов, как бассейн и дендрарий. Высокая растительная ограда и наличие всех коммуникаций делали его идеальным местом для дальнейшей реализации проекта. Одинокий полузаброшенный дом не пользовался популярностью у курортников. Пешеходные прогулочные маршруты пролегали вдали от его территории. Удобной парковки рядом не было, внутри, за изгородью, вряд ли поместилось бы больше двух автомобилей.

— Домик для прислуги — так охарактеризовала его Лиза, когда Света попросила описать «находку» в двух словах.

— Самое то, большую виллу втайне от Вани мне не потянуть. А посвящать его, сама понимаешь, не обязательно. Он неревнивый, но обидчивый — его деньги все-таки.

Жены родных братьев могут и вовсе не общаться, а могут, как Света с Лизой, быть в сестринских взаимоотношениях. Лиза, любительница пофлиртовать и разыграть партию из двух-трех невинных интрижек, в душе надеялась, что и Света, должно быть, позволяет себе легкомысленные поступки, несмотря на более зрелый возраст и спокойный нрав. Подыскивая домик для невесткиного «бывшего», она искренне верила, что в той проснулась страсть, не реализованная во время их совместной жизни. То, что Кирилл собирался переезжать с новой пассией, Лизу не смущало — подумаешь, Светка эту малолетку живо спровадит. Даст денег и переселит в дискотеку, казино или пионерский лагерь. Много ли надо девушке зубного врача? А курортный олимпийский Сочи полон мужчин побогаче и поинтересней…

Светлана все Лизины телефонные рассуждения поддерживала. Они с Вовкой держали цирковой проект в тайне, особенно после того, как племянник узнал, что опытный экземпляр уже создан.

Братья Волошко ничего не имели против совместной поездки своих жен к морю. О том, что у Ивана строится недвижимость в Краснодарском крае, Света знала. Но не догадывалась, что, кроме трех больших апартаментов в «Миллениум Тауэр»[8], имеется одно холостяцкое бунгало в «Катерина Альпик»[9]. О нем, кроме самого Ивана, знал только юрист, осуществлявший сделку.

У Виктора среди олимпийских объектов недвижимости не было, зато имелся добротный домище в Лазаревском. «Девочки», захватив Вову, отправились туда на выходные — Лиза из Лондона, Светлана из Москвы.

Проверенная компания, забыв о промозглых столицах, проводила время в свое удовольствие. Мама Лиза, как всегда, — на пляже, закутавшись в плед, поставив рядом столик с напитками и десертом. Прислуживал ей некто юный из местных, нанятый заранее и до тошноты смазливый. Этой характеристикой сочинский жиголо был обязан, конечно, сыну клиентки. Тот не хотел смиряться с мамиными наклонностями, однако использовать ситуацию в свою пользу мог идеально. Теперь, совсем как тогда, на Бали, они с тетей Светой взяли джип напрокат и отправились знакомиться с «избушкой чупакабры» — так Вова окрестил снятое мамой помещение. На деле дом оказался даже лучше, чем описывала Лиза. Представитель хозяина, пожелавшего сохранить инкогнито, равнодушный подслеповатый дедок, провел экскурсию по комнатам. Пообещал слегка подстричь колючую растительность и поменять входной замок на калитке — и деньги за работу, и сам замок Света вручила ему по ходу разговора.

Они с Вовиком разыгрывали роль обедневших курортников из бывшей партийной элиты. Наняли пожилых родственниц дедка и лично контролировали, как те моют и пылесосят. Постельное белье, имеющееся в хозяйстве, заставили прокипятить, четыре новых комплекта Светлана купила лично. Стиральную машину тоже.

Мариночка прибыла первая, с короткой инспекцией. Она одобрила помещения, слегка переставила мебель и улетела за Кириллом и Надюшей, увозя с собой ключи от домика. За день до их приезда Лиза возвращалась в Лондон, а Светлана с Вовиком в Москву: мальчик желал повидаться с папой. На самом деле, скрыв от мамы, он уговорил родителя разрешить им с тетей Светой снова слетать в Сочи на дяди-Ванином самолете для участия в тайной охоте на странного невиданного зверя, объявившегося в окрестностях города. Охота была объявлена вице-мэром Владленом Апанасенковым специально для элитных гостей города, и тетю Свету пригласили лично.

Охота была почти правдой, за исключением того, что слухи про страшилище распространяли по Светланиному поручению двое местных репортеров. Она показала в редакции некачественные фотокарточки первых Кирюшиных опытов на собачках и заставила проверить на подлинность. Удивленные журналисты получили свидетельство профессионала, что карточки — не фотомонтаж, а клиентка настаивала, что видела зверя на горных склонах. Вице-мэр, прочтя статейку-другую, понял, что нельзя не отреагировать на запросы супруги одного из крупных инвесторов. Так что возможность взять в руки ружье и побродить на свежем воздухе в армейских ботинках у Светланы Волошко была… Она, как любая серьезная бизнес-леди, попросила не раздувать паники среди местного населения и максимально ограничить количество желающих пострелять за счет средств сочинской мэрии. Местному начальству она обещала прибыть бизнес-классом рейса Москва— Адлер. Но прилетела на частный Ванин аэродром за день до назначенного. Надю везли сонную, на каталке, личико покрыли салфеткой. Пилот, невольно рассмотревший пассажиров, отметил про себя, что у больного очень необычный профиль. И еще: для ребенка он слишком молчалив, а для взрослого чересчур мелок.

Ящики и коробки с оборудованием были надежно упакованы и никак не маркированы. Марина уверенно руководила всем мероприятием, словно всю жизнь занималась большими переездами. Качества отличной администраторши идеально сочетались в ней с замашками алчной хищницы. Светлана мысленно смирилась с тем, что именно Марина, а вовсе не Кирилл отвечает за партнерские обязательства со стороны Пигмалионов.

Случайные парни, нанятые разгрузить борт, за полчаса снесли скарб в грузовичок, получили стандартную оплату и покинули летное поле. Местные часто прикармливались за счет состоятельных приезжих, и очередная разгрузка ничем не отличалась от многих других, в которых этим ребятам приходилось участвовать.

Глава 16

Иван удивился Светланиной просьбе отправить ее в Сочи личным бортом, да еще с племянником. Но Вовик, братов сын, очень нравился ему, папаше двух барышень. Племяннику он не хотел отказывать.

Вступая в брак со Светланой, Иван поставил условие — никаких детей, но по прошествии нескольких лет осознал, что был бы рад рождению малыша. Супруга, однако, его первое предупреждение расценила как руководство к действию и приняла радикальные противозачаточные меры.

По возрасту господин Волошко-старший годился скорее в дедушки, чем в молодые папаши. Он, собственно, и не пытался молодиться, играть в малолетку. Сорокалетняя Светлана была почти на двадцать лет моложе, но никогда не казалась ему юной или беззащитной. Другое дело — эта украденная учительница. Иван сам себе удивлялся: вроде ненамного младше Светы, а кажется девочкой — растерянной, израненной, беззащитной. И ребеночек при ней такой маленький, совсем птенец.

Встретив Алену с Петей в метро, Иван сразу увез ее в «Домодедово», где у него была и оплаченная взлетная полоса, и время, и свой самолет.

В особняке, куда он переправлял спасенную, постоянной прислуги пока не было, но подготовить бунгало к приему владельца было кому. Десятки женщин заявили свои кандидатуры на подобный приработок, и управляющему коттеджным поселком было из кого выбирать. За несколько часов роскошное помещение приобрело обжитый вид. Бар и холодильник наполнились соответствующим содержимым — дорогими напитками, фруктами, копченостями. На столе в кабинете владельца «заявочное окно» осталось открытым: прибудет, впечатает пожелания и сроки исполнения.

Господин вице-мэр знал, что один из хозяев города прибыл туда с молодой женщиной и ребенком почти в одночасье с законной супругой. Подобных казусов среди богатых и знаменитых здесь случалось немало. Наученный жизнью, Владлен Апанасенков, нанося визиты вежливости московским гостям, умалчивал, что оставленная в Москве «вторая половина» находится здесь же, «легка, так сказать, на помине».

В этом конкретном случае первыми прилетели, не прячась, Светлана Волошко, Елизавета Волошко и Владимир, ее сын. Они расположились в Лазаревском на вилле Волошко-младшего. Через два дня на частный аэродром приземлился личный самолет Ивана Волошко с ним самим, молодой загадочной дамой без имени и маленьким мальчиком. Назавтра этот же борт увез Волошко-старшего в Москву, еще через два дня из городского аэропорта улетели жены братьев-бизнесменов и сынок одного из них. Но старшая супруга и парень вскоре вернулись инкогнито на частную посадочную площадку в сопровождении довольно странной компании — мужчины, девицы и кого-то нездорового, прикрытого простынями. Прилет этот Светлана Волошко приурочила к охоте на некое чудовище, проживание которого в сочинских предместьях она активно пиарила во время своего прошлого визита.

Владлен Апанасенков на всякий случай сделал (чужими руками, естественно) несколько снимков прибытия-убытия мужчин, женщин и детей клана Волошко. Их гостей тоже не преминул сфотографировать. Собственноручно сбросил фотоизображения с камеры на личный ноутбук, в папку «Гостевая». У него были подобные досье на многих элитных курортников. Пользоваться ими он не спешил, держал в качестве секретного оружия исключительно на случай самообороны.

Сочинская «дачка», на которой Алена Зернова собиралась засаживать зеленью грядки, оказалась трехэтажным дворцом с таким количеством комнат, оранжерей и балконов, что гости не сразу научились ориентироваться. В доме не было кухни в привычном смысле этого слова, то есть такого места, где хозяева могут что-то приготовить сами. Роскошные ванные комнаты предназначались исключительно для принятия водных процедур, а ни в коем случае не для стирки. Зато внизу, в подвале, были и склад, и прачечная, и столярно-слесарный цех. Отдельно от дома существовали флигель для обслуживающего персонала, гараж и часовенка. Все это хозяйство досматривалось пока одним невидимым управляющим и приходящими работниками. Флигель пустовал, в гараже изредка появлялся автомобиль «смотрителя», остальной персонал парковался за территорией «дачи». Дом окружал небольшой парк из неприхотливых каштанов и нестриженых кипарисов. Прогулочные дорожки посыпаны галькой согласно проекту, но не хожены — не топтаны… Здесь никто не жил подолгу — это было очевидно.

Учительница информатики, владелица московской «двушки», бывшая хозяйка стандартного дома, она волею судьбы оказалась в хоромах. Съемочные павильоны, где русское дворянство рассуждало о судьбах Отечества, сидя на музейных креслах под репродукциями, когда-то казались ей роскошными, недоступными и малодостижимыми. Сейчас она оказалась в роскоши, по сравнению с которой киношные дворцы были курятниками. И это сильно напугало Алену Игоревну.

Петьке нравились теплые пушистые ковры невиданных расцветок, настоящий спортивный зал и такой же настоящий бассейн. Он не удивлялся изысканной сервировке и деликатесному меню. Зато мама пребывала в панике. У нее по-прежнему не было ни документов, ни денег. И она отчетливо осознавала, что возможности владельца «дачи» несоизмеримо больше возможностей тех уголовников, которые похитили ее из магазина. Одно было категорически неясно — почему «освободители» не отпустили ее с миром? Какой в ней прок?

Холеный властный Вано, прощаясь с ней, многозначительно пообещал, что скоро приедет навестить их, пожить вместе. Он так и сказал — пожить… Ее опасения по поводу Кирилла он презрительно развеял одной фразой — дескать, где ему, зубному докторишке; сюда никто не доберется без его, Иванова, ведома… Сначала такой поворот событий показался ей благоприятным, но уже через два дня Алена Игоревна поняла, что из маленького плена она угодила в большой, и на сей раз вместе с Петей. У нее не было никакой связи с миром, кроме обычного городского телефона. Господин Волошко верно рассудил, что сейчас мало кто держит в собственной памяти номера телефонов друзей и знакомых — все полагаются на sim-карты мобильников. Никто не запрещал прекрасной гостье звонить куда бы то ни было, но она помнила наизусть лишь телефон Кирилла, того, с кем связываться опасно. Доступа в Интернет во дворце не было — предусмотрительный хозяин позаботился об этом. Алена всерьез задумывалась о побеге, но отлично понимала, что тот, кому под силу владение подобной «дачей», найдет и вернет ее скорее, чем она добежит хоть до какого-нибудь отделения милиции. Да и станут ли ее там слушать?

Как запасной вариант она держала в уме попытку связаться с редакцией любой известной газеты. Такой телефонный номер можно узнать по междугородней справке. Но корреспондент «Комсомолки» или другого издания прибудет в лучшем случае через сутки, и то если она сумеет правильно назвать адрес, о котором имеет очень приблизительное представление… И что она поведает журналисту? Дескать, в гости пригласили и теперь документы не возвращают? А то, что сама жаловалась на мужа, просила об укрытии? Добровольно приняла приглашение погостить, не узнав у приглашающего мужчины ни фамилии, ни имени? И теперь звонит из дворца, где и она и сын живут за счет средств хозяина?

— Нет, — беседовала сама с собой хорошо воспитанная Алена, прогуливаясь по безлюдному парку. — Меня силком сюда не тянули, потерявшегося Петьку вернули, нарядами засыпали… Вот дождусь Вано и обо всем поговорю… А пока — воздух, пейзажи, бассейн с минеральной водой… Мини-кинотеатр и хорошая библиотека, вкусная еда, роскошные напитки… Каждая мечтает попасть в такое заточение…

Внутренний голос упорно не соглашался с идиллической картинкой, указывая на главные «зацепки». Где ее документы? Куда исчез мобильный телефон? Кто ее благодетель? Зачем ему они с Петей?

* * *

Мариночка одобрила новую резиденцию — в отличие от зеленоградского дома, открытого всем ветрам и взорам соседей, эта лачужка была сокрыта от людских глаз густыми южными зарослями. В гору к ней вела неудобная разломанная лесенка, некоторые ступеньки которой просто высыпались или поросли густым мхом и извилистыми корнями. Бесспорно, теперь запасаться едой и медикаментами нужно было продуманно, покупая по возможности большие количества. Вниз-вверх по крутому склону много не набегаешь… Но зато и свидетелей вокруг минимум. Можно чудо-ребенка на прогулку вывести, заставить пройтись, подышать полезным приморским воздухом…

Но Наде все меньше хотелось ходить, двигаться, вообще шевелиться. Переезд, вернее, перелет подействовал на малышку угнетающе — она стала медленней и хуже выздоравливать. Чахла на глазах, будто осталась без какой-то особой подпитки. Все чаще приходилось колоть ей на ночь не только болеутоляющее, но и сильное снотворное. В нормальном, бодрствующем состоянии она постоянно тянулась руками к лицу, срывала бинты и повязки, сковыривала струпья. Несколько швов начали гноиться. Держалась повышенная температура. Идеальный «подопытный кролик» стал превращаться в беспокойного пациента. Кирилл всерьез переживал, что ребенок может умереть. Примитивные анализы крови и мочи говорили о наличии острого воспалительного процесса. И ассистентка, кажется, начала халтурить — дни напролет, проведенные в обществе Наденьки, никому не показались бы легкими, а деятельной, активной Марине не терпелось познакомиться с местной публикой, завести полезные связи, покрасоваться в дорогих ресторанах.

Кирилл все чаще ночевал один — провозившись с Надей целый день, медсестра, освободившись, убегала в город. Возвращалась глубоко за полночь и тихонечко укладывалась в так называемой гостиной. Там и спала до утра, оставляя босса без привычной порции телесных радостей. Тем не менее ни доктор Зернов, ни его ассистентка не смели ссориться, предъявлять претензии, капризничать. Оба отлично понимали, что зашли в своем бесчеловечном эксперименте слишком далеко, чтобы поворачивать обратно. Хотя Надюшина жизнь верно двигалась к финалу, ее мучители уже мечтали о новой жертве, усовершенствованном плане операции, дополнительных искусственных телесных дисморфиях.

Светлана теперь звонила чаще. Ей об ухудшении здоровья первой «уродки» не докладывали, и она радостно планировала «усиление мощностей». Вице-мэр, господин Владлен Апанасенков, нанося визит вежливости, поведал супругам знаменитых братьев Волошко, что наряду с вызывающей роскошью олимпийских объектов в городе есть проблемы социального характера. Это кавказские беженцы, которых невозможно ни учесть, ни пристроить на работу, ни просто зарегистрировать. Они прилетают в гости самолетами, приходят пешком через горный массив, добираются по морю на моторных лодках и растворяются в толпе. Кто-то следует дальше, но многие предпочитают осесть в богатой курортной зоне. И носятся по пляжам и рынкам черноглазые мальчики и девочки, таская с прилавков лаваш, чурчхелу и персики, а из карманов граждан — кошельки, ключи и телефоны.

Жены Волошко, как и полагается женам крупных бизнесменов, немедленно выписали по чеку на «разумную» сумму для улучшения работы пунктов временного пребывания сбежавших и потерявшихся малышей, пока не определено их гражданство и не найдены родители. Градоначальник посетовал, что многие «найденыши» так и остаются ничейными, и Светлана пообещала взять благородное дело под личный патронаж. Лиза, как обычно, была слегка подшофе и не придала значения рядовому мероприятию. Вовик, присутствовавший на вручении чеков, многозначительно переглядывался с любимой теткой, понимая, какой Клондайк перед ней открывается.

«Так можно будет отследить абсолютно безнадежных, безродственных, беспамятных. И «прикарманить» — заполучить в собственность и передать новому Пигмалиону доктору Кириллу Зернову», — думала Света, а племянник сразу решил, что будет активно интересоваться маминой благотворительностью вместо нее. Лиза «без боя» сдала сыну полномочия — слава богу, он — парень ответственный и сердечный. Она в жизни не стала бы делать для маленьких беглецов ничего, кроме перманентного отстегивания небольших сумм.

Вообще-то, Марина Левко не слыла любительницей выпить. Но в тот предпраздничный день она сильно устала. Кирилл ездил в город за лекарствами и продуктами, Надюша нудно поскуливала, температурила, намочила постель. Из окон рвались особенные, южные весенние ароматы — пряные, призывные, пьянящие. А она снова и снова перестилала постель Наде, обычно чистоплотной и умеющей пользоваться туалетом. Запах больной мочи, смешанный с запахами лекарств и дорогих моющих средств, бесконечные походы в кладовую то за гигантскими памперсами, то за чистым постельным бельем, жалобный вой маленькой пациентки — все это достало ее. Доктор, как назло, не торопился возвращаться и не отвечал на телефонные звонки. Поменяв под Надей очередную простыню, ее прекрасная няня подошла к бару и плеснула себе виски. Зачем — и сама не могла объяснить. Она не была поклонницей темно-рыжего маслянистого напитка — горький, пахнет неинтеллигентно. Просто устала, выдохлась, закапризничала. И выпила залпом почти полстакана… Налила вторую порцию…

Доктор Зернов вернулся позже обещанного — он ездил к морю. Стоял у самой воды, на сильном ветру, слушал прибой, размышлял… Что-то изменилось в его настроении с тех пор, как они с Мариной и Надей покинули Зеленоград. Там было их рабочее место, но каждый жил все-таки дома. Здесь, в Сочи, дом и работа объединились, а чужой город не становился ни роднее, ни добрее к приезжим. Слишком редко выбирались они с Мариной в обычные, осточертевшие в Москве инстанции — магазины, аптеки, закусочные… И Надя не радовала — кажется, дело шло к сепсису. Положить ее с таким лицом в больницу, перелить кровь — невозможно. Вылечить без радикальных мер тоже не получится. Отличный экспериментальный образец — а заражение из-за куска струпа, застрявшего под отросшим ногтем. Или из-за ослабленного иммунитета и невыносимых страданий, которые несло с собой заживление его «творческой работы»? Кирилл понимал, что этот ребенок не станет звездой Светланиного цирка — не доживет. Но свою роль Надюша выполнила — те ошибки, которые он совершил, перекраивая ее, уже не повторятся. Уникальная операция дала уникальный опыт и виртуальные тома материалов, годящихся для диссертационного исследования. Теперь важно убедить Светлану в неизбежности гибели первого, пусть даже удачного подопытного кролика. И постараться бесследно уничтожить тело. После можно будет «сделать» по просьбе хозяйки одну-другую собачку — Света выдумала какое-то журналистское расследование о монстрах, которые завелись в горных кустарниках. Просит состряпать подходящего зверя… Марина не согласна: говорит, если кто-то эту чупакабру поймает или просто убьет — поймет, что чудовище рукотворное. На собаках все заживает очень быстро, словить одичавшего пса трудно, да и страшно, если на пса он не похож.

Ассистентка уверяет, что если Надюша даже при отличном уходе продержалась недолго, то зверюга на воле может очень быстро сама собой издохнуть, и необязательно в глухой расщелине. Может и притащиться на центральную городскую площадь…

Кого слушать — богатую Свету или рациональную Марину? Умом доктор Зернов склонялся к рассуждениям младшей советчицы, но сердце просило легких денег. Перекроить псину и через неделю выпустить — он делал это и раньше… Каждый песик — стопка «зеленых».

Мариша возражала, что не стопка, а тоненькая стопочка, которая может оказаться последней. А новая детка — это большая, увесистая пачка настоящих денег. И стоит ли рисковать ею ради «стопочки»?

Так и не разрешив внутреннего противоречия, Кирилл припарковал прокатный «опель» у ненавистной выщербленной лесенки и взял в руки по тяжелому пакету. За две «ходки», причем вторая вместе с Маришей, они перенесут запас еды, питья, бинтов и памперсов.

Марина часто ругала его за невнимательность. Сама она никогда не забывала запереться изнутри. А он, наоборот, предпочитал сразу принести тяжести на место, а потом налегке вернуться к порогу и запереться. Но сегодня было не заперто — и Кирилл насторожился. На диване в большой проходной комнате спала Марина, оставив возле себя почти пустой стакан. Запах подсказал, что пила она то, чего обычно и в рот не брала, — настоящий Scotch Whisky. Но даже это не объясняло, почему дверь не на замке. Предположим, выпила от злости и от усталости, но при чем здесь вход в дом? Сама собиралась уйти — уснула бы за порогом, снаружи… Кирилл очень испугался. Настоящего оружия у него не было, а газовый баллон хранился в потайном кармане рюкзака, оставленного пока в автомобиле. А вдруг Марина не спит — надо проверить пульс и дыхание, выяснить, не ранена ли.

Мешки с едой грохнулись на пол, из них покатились апельсины, лопнул один пакет с соком, растекаясь по ковру…

Нет, с ассистенткой, слава богу, все в порядке — уснула, «сломавшись» под действием крепкого алкоголя. Возможно, кто-то есть в доме? Дьявольщина — и милицию не вызовешь, пока Надя здесь…

На цыпочках, крадучись, Кирилл вернулся к «жигуленку», достал свой газовый баллон, вынул из багажника монтировку и медленно пошел к дому, не подающему признаков жизни. В кино он видел, что полагается ползти по-пластунски или прижиматься спиной к стене. Еще можно перекатываться или двигаться мелкими перебежками от куста к кусту. Ничего этого он не умел. Просто вошел, задыхаясь от страха, заглянул на кухню, в ванную и туалет — полный порядок… А вот и «палата интенсивной терапии» с драгоценной перекроенной девочкой.

Но никакой девочки в палате не было… Валялась окровавленная салфетка, стояли под кроватью ее любимые пушистые тапочки… Ремни, фиксирующие запястья и лодыжки, были расстегнуты, не перерезаны…

Похитили? Сама ушла? Как искать? Извещать ли Светлану?

Кирилл покрылся ледяным потом. Все, чем он жил последние годы, к чему так долго шел и так близко подобрался, могло сейчас оборваться… Если Надю украли…

А если ее нашли те, кто когда-то потерял? Кто почти год искал исчезнувшую дочку, внучку, племянницу?

Ноги у доктора стали ватными, обручем сдавило лоб, пересохло во рту — его охватила паника… Бежать, спрятаться, отсидеться! И отказаться от всего? От Светиных денег? От прибыльного циркового предприятия? От бесценного опыта и отточенного мастерства, которые можно продавать богатым чудакам?

Пока безумные мысли клубились в мозгу, ноги невольно дошли до гостиной, руки вцепились в Маришины плечи.

— Где Надя? Что случилось?

Голова ассистентки безвольно болталась из стороны в сторону. Она пускала слюну, мычала и бормотала несуразицу. От нее несло перегаром. Похоже, сейчас добиться от нее чего бы то ни было практически невозможно.

* * *

Иван Волошко, Вано, решил приехать поездом, чтобы иметь поменьше свидетелей своих перемещений по стране. Проводник, особенно в СВ-вагоне, — это не пилот личного самолета. Не беспокоит его клиент — и он ему мешать не станет. Ни в лицо, ни по имени пассажиров не знает — не положено. Лишь бы в тамбуре ни с кем знакомым не встретиться.

Он сказал Светлане, что собирается на бизнес-переговоры в Ростов, потом, возможно, «заскочит» в Сочи, взглянет на строительство апартаментов, встретится с градоначальниками. Вернется через неделю.

Он врал, но, увлеченная своими делами, Света не почувствовала. Наоборот — попросила напомнить господину Апанасенкову, что ее забота о функционировании пунктов временного пребывания потерявшихся ребятишек не угасает. Она скоро будет с дружеской инспекцией и реальной помощью.

Идея этих дурацких пунктов Ивану не нравилась — не хватало бездетной супруге зачастить в город, где сейчас живет Алена. Но ссориться и конфликтовать по поводу фантома не имело смысла — на сегодняшний день большинство пунктов существовали лишь на бумаге, да и те на базе милицейских «обезьянников». Лишь бы Света не слишком увлеклась региональными проблемами — Алена может не согласиться на повторный переезд. С другой стороны, о существовании «бунгало» и гостей в нем Светлана не знает, а пленница не знает, что законная жена Вано в прошлом браке была Зерновой. Если оставить обеих в этом счастливом неведении — можно продержаться годик-другой. А там станет ясно, что делать дальше с красивой учительницей.

Алена потеряла счет дням — она никогда не жила в состоянии бездействия, абсолютно на всем готовом. Проблем, съедавших в прежней жизни львиную долю времени, больше не существовало. Не нужно было заботиться о деньгах, питании, стирке-уборке. Все это происходило само собой, без напоминаний, просьб, предварительного обдумывания. Петька днями напролет плескался в теплом бассейне, носился по саду за бабочками, строил крепости из камней и битого кирпича. Но и ему уже поднадоело «курортничать». Алена не всегда хотела и умела играть с ним так, как играют мальчишки и девчонки.

Все чаще они обижались друг на дружку — особенно он. Мальчишке было неясно, почему мама не может пригласить кого-нибудь в гости. Например, тетю Галю и ее веселую дочку, огромного доброго дядю Андрея, строгого молчаливого дядю Бориса? Объяснения о том, что все эти люди остались в Москве, тоже казались недостаточными. Она пробовала звонить? Неужели все как один, и даже Гришка из детского сада, отказались приехать? А старый дядя Ваня, который прилетел с ними в самолете и потом поселил в этом доме? Хотя бы он может навестить их?

В том, что Вано, в отличие от остальных Петькиных приятелей, скоро появится, Алена не сомневалась. Об этом говорили некоторые едва заметные перемены в усадьбе. Бледные, похожие друг на дружку женщины — бесшумная безликая прислуга — стали чуть чаще появляться на глаза, досрочно сменили постельное белье, подстригли кусты, пополнили продуктовые запасы. Ни с учительницей, ни с ее сыном эти люди-тени не разговаривали ни по собственной инициативе, ни в ответ на обращение. Похоже, они были глухонемыми или старались такими казаться.

«Потребую документы и свой телефон, — наставляла Алена сама себя. — И стану выходить в город. На работу устроюсь…»

— Мам, а мы скоро домой поедем?! — подливал масла в огонь Петька. — Я в сад буду ходить без капризов и в тир к дяде Андрею. Там дедушка Юра меня стрелять научит! Я пробовал! Ты помнишь?

— Не знаю, сынок, — Алене Игоревне не хотелось обманывать мальчика. Она бы поехала — только за какие деньги? У нее на этой странной даче есть все и нет ничего… Золотая клетка! Раньше она не очень представляла, что это такое. Изредка долетавшие из телевизора светские сплетни о взбунтовавшихся рублевских женах, об отпрысках, отрекшихся от наследства, казались журналистскими байками. О том, что сама окажется пленницей чужого богатства, Алена даже представить себе не могла.

Иван появился перед ужином. Режим кормлений составила прислуга, и гости безмолвно подчинились. В определенное время в обеденном зале на столе появлялась еда и напитки. Десерт и фрукты всегда стояли в вазах на видных местах в доме, в беседках парка.

Алена сидела с книжкой в одной из таких беседок и «поклевывала» виноград, Петька рядом безуспешно охотился за ящерицей. И вдруг ветер принес новый запах — дорогой, сильный, элегантный. Никого еще не было видно из-за густых ветвей, но звук уверенных шагов по гравию указывал на то, что идет хозяин, а не слуга.

Мальчик тоже понял, что дождался гостей. Оба они, и Алена и Петя, резко вскочили, напряженно вытянулись, замерли.

Красавец мужчина в светлом костюме с удивительно элегантным букетом цветов и большой, празднично запакованной коробкой быстро шел по направлению к беседке.

— Дядя Ваня! — радостно заорал Петя, как только узнал гостя. Тот, на ходу распахнув объятия, схватил мальчишку на руки и, уже не опуская малыша на землю, вручил его маме цветы.

Алене стало страшно. Абсолютная уверенность и предопределенность в поведении Ивана выбивали ее из колеи. Словно так и было договорено — она живет за высоким забором в ожидании чуда, а чудо является, когда ему взбредет в голову, и не допускает никакой другой реакции, кроме безумного восторга и лучезарного счастья.

Хозяин подошел к ней совсем близко, властно положил руку на талию, прикоснулся ароматной щекой к ее губам, вручил Пете коробку. Тот увлекся распаковыванием — шорох оберточной бумаги смешался с восторженными взвизгиваниями и возгласами: «Ого! Вот это да!»

Алена словно окаменела. Она не могла ни улыбнуться, ни заплакать, ни обнять, ни влепить пощечину. Книжка упала с колен и захлопнулась. Иван мягко улыбнулся, поднял томик карманного формата, прочел вслух название: «Жизнь насекомых».

— Не читал, не знаю — мало времени. Вы мне расскажете — доверяю вашему вкусу и суждениям… Так рад вас видеть, Аленушка! И вас тоже, Петр Кириллович!

И уже только ей на ухо:

— Очень соскучился, едва вырвался…

Алена даже не успела понять, что, не убирая жадной руки с ее талии, Иван ведет ее в сторону особняка, многозначительно вдыхая запах волос. Петька несется следом, размахивая инструкцией по сборке огромных «Лего»-конструкций. Коробка со сборочными блоками осталась в саду — мальчик не мог унести ее, не рассыпав, а мама и дядя Ваня, кажется, не собирались помогать.

Войдя в дом, она опомнилась, стряхнула с себя широкую сильную ладонь, официально поблагодарила за цветы. Во взгляде Ивана появилось что-то хищно-снисходительное, пытающееся подавить всплеск ее гордости и самостоятельности. Но Алена смотрела твердо, не пряча глаз.

— Я ждала вас, Иван. Вы знаете почему. Извините, не предлагаю ни присесть, ни пройти внутрь гостиной. Я ведь не дома — не смею распоряжаться. Пожалуйста, объясните, в каком качестве мы с Петей тут находимся?

— Глупо спрашивать, Алена Игоревна. Неужели прислуга не справилась и вы почувствовали какие-то неудобства? Вам чего-то не предоставили? Не учли какой-то прихоти? Говорите — виновные будут наказаны…

— Не ломайте комедию, Ваня. Мы не из прихотливых. Я искренне благодарна, что помогли нам с Петей спрятаться. Это великодушно, благородно. И, судя по обстановке, очень дорого… Я действительно не знала, куда бежать и где скрываться.

— Так в чем же дело, милая? — интонация была вкрадчивой и угрожающей одновременно. — Чего вам не хватает?

Хотелось решительно выкрикнуть — свободы! Но сразу подумалось: допустим, он согласится… Дескать — пожалуйста! Хлебайте полной ложкой! Только на своей территории! Куда тогда идти? За какие деньги ехать? У кого просить очередной помощи?

— Ясности, — сухо произнесла она. — Я понимаю, что по факту являюсь приживалкой. Гостить так роскошно не умею, да и отблагодарить не смогу — разве что в московскую хрущевку на чай позову… Так что назовите условия нашего пребывания здесь: обязанности, сроки, возможности. Объясните правила игры!

Последние слова прозвучали отчаянно, Алена не выдержала и разревелась, как ребенок…

Петька, искренне обрадовавшийся приезду нового человека и красивому, занимательному подарку, растерялся. Оказывается, не все так радужно. Мама не смеется, а плачет. Дядя Вано хмурится. О нем позабыли…

Глава 17

Обрывки воспоминаний, неосознанных, иногда беззвучных, иногда шумных, изредка вспыхивали в Надином мозгу. Бабушка, теплая ванна, пушистое полотенце, вкусные блинчики. Бабушка, лестница, дверь, снег, санки. Бабушка, платьице, костюмчик, туфельки, балкон. Бабушка, троллейбус, парикмахерская, поликлиника. Бабушка, ночь, посиневшие губы, холодные руки, много мух. Дверь, лестница, троллейбус. Дядя, красивый, тетя, хорошая. Больно. Дядя, больно. Тетя, больно. Страшно, душно, больно, больно, больно, больно…

Все говорят, что нельзя привыкнуть к боли. Это о ком? О людях? О животных? Как живут звери с переломанными ногами, застрявшими пулями, выбитыми глазами и зубами? Терпят или привыкают? Можно ли смириться, научиться не замечать? Человек начинает сходить с ума или «живет на лекарствах». При условии, что знает, где и какие из них можно раздобыть. Надюша ничего не знала об анальгетиках. Она вообще мало о чем знала, но многое умела — ходить, бегать, пользоваться туалетом, соглашаться и возражать, развязывать — завязывать, застегивать — расстегивать, отпирать — запирать. Когда применять эти навыки, она, конечно, не понимала. Однако, если что-то, происходящее с ней становилось невыносимым, поступки случались сами собой, без побуждения со стороны.

Тетя Марина не приходила, и ждать ее не было никаких сил. В памперсе накапливались жара и влага, лицо чесалось, ноги и руки болели. Девочка непроизвольно двигала конечностями, вырывалась и стонала. Если бы присматривающая за ней медсестра не спала мертвецки пьяная, она бы не оставила без внимания этот жуткий, хотя и привычный вой. Пряжки на ремнях были обычными, как застежки на сандалиях. От сильных постоянных рывков они давно расшатались, «расхлябались», как выражался доктор Зернов. И одна, правая верхняя, не выдержала — расстегнулась. Выпростав одну руку, Надя без труда освободила другую, ноги… Ей хотелось пить, но Марина с поильником так и не появилась. Шаг за шагом маленькое чудовище в памперсе обходило свою новую тюрьму. Нет, не для того, чтобы попрощаться или затаиться — просто оно не знало, куда двигаться. Вот тетя Марина лежит, не встает, не говорит, не мажет ей лицо и не меняет переполненный памперс. А рядом с ней — стакан, большой стакан, и в нем что-то, что можно пить. Уже давно Надю поили из трубочек или специальных поильников с узким хоботком. Но она или помнила, или догадалась, что делать с емкостью, в которой есть жидкость. Пахло желанное питье плохо, невкусно. Но измученный высокой температурой и жаждой ребенок все-таки умудрился сделать несколько глотков до первого рвотного позыва. Потом уронил стакан. В уже безумной голове все напрочь перемешалось и запуталось.

Надя не убежала из неволи от своих мучителей, она после недетской дозы виски просто опьянела и двинулась, куда ноги вели.

Если бы Кирилл не так испугался, он, возможно, заметил бы в десятке метров от дома клок памперса на колючем кусте, брызги алкогольно-лекарственной блевотины на камнях и листьях, едва заметные следы крови там же — ребенок поранил подошву об осколок камня. Но доктор Зернов, хороший оперирующий стоматолог, мастер смелых хирургических решений, оказался трусом и плохим следопытом. Он не решился искать пропажу сам, просто сел возле пьяной Марины, обхватил руками голову и стал ждать.

Пять минут, двадцать пять, тридцать… Невозможно, невероятно в этой ситуации — но Зернов тоже уснул. Побег от действительности, сильный испуг, длительный подспудный стресс… Они проснулись почти одновременно. Марина — капризно выгнув спину, он — от подпиравшего к горлу ужаса.

— Нади нет в доме! Ремни расстегнуты, тапочки на месте… — прозвучало не грозно, не уничтожающе — растерянно.

— Ты шутишь, Кирюша! — девушка еще не отошла от грез. У нее затекли мышцы от долгого нахождения в неудобной позе. Она потягивалась всеми конечностями, запускала пальцы в прическу, сводила лопатки…

В голосе Кирилла запоздало появился металл:

— Нади нет, идиотка! Нет моей лучшей пациентки, показательного образца, главного источника доходов! Это ты соображаешь, нимфоманка и пьяница!!!

Марина едва увернулась от хлесткой пощечины, вскочила и рванулась в «терапевтическую палату». Оттуда, оттолкнув Кирилла, во двор, к калитке…

— Когда ты вернулся?! Соображай, урод, который час был? Где ты уже искал? Кого встретил по пути?

— Никого не встретил. И следов чужих в доме не нашел…

— Когда! Когда ты возвратился?!

— Около шести, кажется…

— Светло было или темнело? Вспоминай! И фонарь ищи — есть у нас, я сама упаковывала.

Нашлись налобный хирургический фонарик на светодиодах и обычный туристический, на батарейках.

— Мариша, а если она не сама ушла? Вдруг кто-то нашел ее? Кто-то из родственников или близких? Ведь мы ничего не знаем о нашей девочке — ни имени, ни фамилии, ни возраста…

— Ты дебил, Зернов! От Нади, наверно, заразился. Сам соображай — замок у нас не простой, снаружи не отопрешь без отмычки. Если все-таки справились — на меня бы сразу напоролись. Я сплю. Почему не убить, или хотя бы слегка не придушить для верности… А уж после того, как твою работу на своем дитяти увидели, точно бы меня приговорили. И тут бы уже машин с мигалками собралось… Ты к двум обещал вернуться, я в половине четвертого злиться начала. В четыре к бару подошла. Выпила, заметь, не сразу — еще минут тридцать надеялась, что ты мне компанию составишь… Значит, с пяти до шести дитятко наше пропало… Сейчас почти восемь. Из Москвы долететь можно, не то что из Сочи сюда доехать.

Все это Марина наговаривала Кириллу, пока они, рыща фонариками по кустам и траве, обходили близлежащие кустарники. Обрывки памперса на колючих ветках Марина заметила сразу. Следов крови в темноте не разглядела. Она резонно рассудила, что оптимальным маршрутом поиска будут концентрические окружности с постепенно увеличивающимся радиусом. Однако через час безуспешных поисков стало ясно, что нужно ждать рассвета. Темнота дезориентировала горе-следопытов, звуки и шорохи сбивали с толку.

«Домой. Все окна зашторить, запереться на всякий случай понадежней, найти дополнительный, незаметный «черный ход». И поставить будильник на пять утра. Рассвет в начале шестого, с первыми лучами солнца нужно возобновить поиски», — мучительно думал доктор Зернов.

* * *

Иван Волошко считал себя любимцем женщин. Даже в непляжный сезон он не заглядывал в тренажерные залы, не цитировал барышням философов и поэтов после бокала маргариты. Он и без этого чувствовал себя уверенно. Всегда. И школьником, и студентом, и даже молодым мужем и отцом. Приглянувшиеся женщины редко отказывали во взаимности. Если такое и случалось, то по очень уважительным причинам, к которым господин Волошко справедливо относил настоящую любовь и основанную на ней супружескую верность. Возмужав и дважды женившись, он изредка продолжал пользоваться услугами жриц любви. Покупные барышни охотно соглашались на контакт. Каждая из них, стремясь внести его в ряды постоянных «пользователей», аргументировала свой выбор тем, что он — завидный клиент. Не только богатый, но и приятный во всех отношениях.

Первый неудавшийся брак распался бы не на десятом, а уже на третьем году, если бы не сильная постельная зависимость капризной женушки от его мужских чар. Во втором, более ладном, если и случались разногласия, то уж точно не в «постельной сфере». Крепкая, горячая Света всегда откликалась на его призывы. Случалось, и ей было не до того, болела голова или ныла спина. Иван не обижался — он видел, что так оно и есть: одно болит, другое ноет. И больная сама сожалеет, что так не вовремя…

Алена с ужасом ждала ночи. Вечер летел, часовые и минутные стрелки перескакивали через деления, Петька уже наигрался с конструктором и клевал носом. Иван не скрывал намерений. На его вопрос о том, не хочет ли она немедленно уехать, Алена дала отрицательный ответ. Раз так — значит, готова остаться. И умница, и не надо его бояться…

Наконец Петька сломался — он просто затих над горой разноцветных пластмассовых кубиков. Ровненько задышал, даже стал посапывать…

— Устал ребеночек — столько впечатлений! — в голосе Ивана послышалось нетерпение.

— Я сама уложу его, — Алена взяла сонного Петьку на руки и понесла к себе. На самом деле была комната, считавшаяся детской, но там Петя только играл. Спал с мамой. После того как они потерялись и нашлись, это было совершенно естественно.

Иван удалился к себе и ждал. Он догадывался, что сама красавица не придет, но не сомневался, что не станет сопротивляться и ломаться, когда он позовет ее.

Если бы у нее было снотворное — приняла бы сейчас двойную дозу. Но никаких лекарств не было, а нервы расшалились настолько, что не то что спать, просто лежать было трудно.

Когда Иван вошел, она стояла у окна, обхватив себя руками и раскачиваясь взад-вперед. Мужчина бережно обнял ее за плечи и увлек в свою комнату. Там горела свеча, стояла бутылка дорогого вина и два узких фужера на тонких ножках. В них чуть искрилось светлое содержимое. Лицо Алены выражало панику, пальцы побелели, зрачки расширились.

— Вы любите мужа? — прошептал Иван, на которого ситуация действовала возбуждающе.

Женщина покачала головой, шепнула:

— Нет.

— У вас есть кто-то другой, кому вы храните верность?

Ответ тот же.

Тогда господин Волошко не стал тянуть — он задул свечи и подтолкнул даму сердца к широкой кровати. Она не сопротивлялась.

Это был странный и пугающий сексуальный опыт. Партнерша не отказывала ему, она подчинялась правилам игры и отдавалась достаточно грамотно, даже умело. Однако было ясно, что по своей воле она не сделала бы ничего. Ей не было больно — только страшно. Страшно оттого, что перейдена некая черта, которая много значила в жизни. Иван старался быть ласковым и бережным, неторопливым и искусным. Она ненавидела себя… За то, что не может отказать… Из-за Петьки, из-за отсутствия денег и документов, из-за пережитого недавно шока… Она просто сломалась. Почувствовала себя проклятой и потерянной.

Но господин Волошко всего не понял. Только то, что пока она не рада… Ничего, он будет так хорош, что милая привыкнет, втянется, сама захочет его…

Он засыпал, просыпался, снова и снова терзал Алену, становясь все откровеннее и назойливей. К утру, счастливый и довольный, господин Волошко уснул, обхватив желанную красавицу обеими руками и крепко прижав к себе.

Она молча лежала, вдыхая его запах и ни о чем не думая. Состояние, похожее на транс, овладело учительницей Зерновой. Перед глазами, как обрывки старых диафильмов, мелькали то картинки из раннего детства, то студенческие воспоминания. Хотелось поговорить с первым мужем. Он бы пожалел ее сейчас, искупал в ванне, нашел чистую одежду. Не вызывало сомнений, что это будет за одежда, — нечто длинное, светлое, словно саван. То же, во что сейчас одет он сам. И для Пети нашлась бы белая хламида. Им пора встретиться и снова быть вместе… Это правильное решение, единственно правильное.

Петька проснулся очень рано. Он всегда просыпался около пяти, пил сок или компот и снова засыпал, до без четверти семь. Поили его мама или папа. Или даже тетя Галя… Это она варила компот из черных ягод и запускала туда «лимонные кораблики».

Ни сока, ни компота не было. Мамы тоже. Он испугался — помнил, что вечером она плакала и была невеселой. Ноги сами спружинили на пол, шагнули из спальни. Очень хотелось захныкать, щипало в носу и в глазах, но он помнил: мальчики не плачут, им положено терпеть. Длинный коридор, застланный пушистым ароматным ковром, подсвечивался снизу маленькими ночниками, размещенными вдоль плинтуса. Шаг за шагом Петя Зернов двигался от их с мамой комнаты к другой, откуда доносились неясные звуки, похожие на работу стиральной машины, когда она отжимает белье. Вот и дверь, закрыта неплотно, и «машина» работает там. Мальчик заглянул — он видел только спину дяди Вани и кусок маминой ноги. Что-то они делали вместе, и видеть попу такого старого дедушки было стыдно. Даже Пете. Он подумал, что мама, наверно, видит только лицо. Хоть бы она не догадалась, что гость забыл надеть штаны! Петя как завороженный наблюдал, как спина и задница чужого дяди ускоряют темп движения, а мамина босая ступня все сильнее упирается в простыню. Потом гость притих, прикрылся простыней, лег на живот. Его рука обхватывала мамину шею, и было заметно, что под простыней он положил свою ногу на мамины. Так делал папа — Петя помнил. Двигаясь глазами от нижнего края супружеского ложа к верхнему, мальчишка увидел мамино лицо. Он пытался встретиться с ней глазами, шептал, звал. Глаза были пусты — она его не замечала. Откуда мог маленький, несчастный Петька знать, что количество физических, психических и медикаментозных воздействий на его бедную маму просто зашкалило. И с ней случилось то, что доктора называют биполярным аффективным расстройством, бабки на скамеечках — психозом, аспиранты — глубочайшей депрессией. Она слышала сына, понимала, что то, что он видит, опасно для детской психики. Не было никаких препятствий, чтобы встать, одеться, собрать ребенка и уйти прямо сейчас. В другую комнату, в сад, на вокзал, в отделение милиции. Но она уже не могла ничего этого… Сын решил, что мама разлюбила его.

Решение пришло само собой — Петя помчался к себе, надел спортивный костюмчик прямо поверх пижамы, запихал в рюкзак курточку и тапки, обул кроссовки. Подумав, забросил поверх несколько горстей нового «Лего». В боковые карманы распихал яблоки и бананы, которые нашлись в вазочке. Уже с рюкзаком на спине он снова вошел в комнату, где оставалась мама. Дядя Ваня спал — он уже убрал с мамы ногу, но рука оставалась, словно надежный замок. Мама не шевелилась. Глаза ее пусто смотрели в никуда. Петька дотронулся до ее плеча, легонько потряс — она не отреагировала. Тогда маленький мальчик смело подошел к креслу, на котором валялась смятая одежда, открыл лежащее на виду портмоне и вынул все имеющиеся деньги. Их было не очень много — Петька разбирался в купюрах. Карточки брать не стал — мама научила его, что без специального кода деньги с них снять невозможно. Он собрался к тете Гале в Москву. План был. И дома и в саду учили: потерялся — ищи милиционера, называй имя, фамилию, адрес. И жди — за тобой придет кто-то из знакомых взрослых.

* * *

Никаких особенных запоров на межкомнатных дверях не было — достаточно повернуть «лапку» и надавить на ручку. На уличных калитках стояли устройства, похожие на те, что в их московском подъезде: нажимаешь на светящуюся красную точку — и путь свободен. Бунгало было неплохо защищено от несанкционированного входа, но отнюдь не от выхода наружу. И, как назло, господин Волошко велел управляющему отключить видеонаблюдение на все время своего пребывания. Понять его было можно — женатый человек. Зачем лишние записи общения с молодой красивой женщиной?

Дрожа от волнения и от утреннего ветерка, Петя Зернов вышел за пределы усадьбы. Он шел по ровной, хорошо заасфальтированной дороге прямо к пропускному, вернее, выпускному пункту с территории элитного комплекса. Там в домике-будке дежурил сонный мужичок, в чьи обязанности входило не позволять въезжать в «зону» «чужакам» без пропуска. Пешеходов он не контролировал — для них у каждого хозяина была своя охрана непосредственно на входе. Тем более он не обратил внимания на маленького человечка, миновавшего его пост в самое сладкое, дремотное предрассветное время. Мальчик просто пролез под шлагбаум и двинулся дальше.

Светало, было тихо и вольно. В Петиной голове сиял ясно выстроенный план — по такой хорошей дороге он обязательно выйдет в город, к людям. Если милиционер не встретится ему сразу — попросит помощи у любого порядочного человека. Так учили в детском саду — выбрать из людей порядочного: аккуратно одетого, взрослого, трезвого. У этого порядочного вежливо спросить, как найти милиционера. Петька представлял шумную улицу, по которой движется множество порядочных людей, готовых помочь, но он справляется сам. Находит глазами высокого, нарядного милиционера в фуражке, с добрым лицом. И говорит, что ему нужно в Москву, он там живет. Называет тети-Галин адрес. Садится в самолет… Дальше Петька не планировал, полагая, что остальное — забота тети Гали. О маме старался не думать. Ее белая с голубоватыми прожилками ступня, качающиеся рядом волосатая спина и неприличная задница старого дядьки — от этих воспоминаний тошнило. Если бы она отозвалась, когда сын звал ее, тряс за плечо… Если бы улыбнулась или заплакала…

Он шел уже долго и сильно устал, но желанный город все не начинался. Сзади послышался шум автомобиля, и Петя отпрыгнул на обочину. Красивая красная машина притормозила рядом. Двери открылись, веселый и с виду очень порядочный парень поинтересовался, не подвезти ли его. Вообще-то, Петя знал, что садиться в машину к незнакомцам нельзя. Но это в Москве, когда играешь во дворе или ждешь маму у магазина… А на пустой дороге, после долгого пути? Малыш принял предложение.

Ребята, подобравшие Петю, действительно были вполне порядочными. Вот только трезвыми после вечеринки с анашой их можно было считать весьма условно. И того, что вел машину, гламурного сынка одного из соседей Волошко, и второго — его друга. Или подругу; по крайней мере, сегодня распределение ролей было таким.

— Мне в город! — радостно сообщил уставший мальчик.

— Нам тоже! — буркнул с заднего сиденья кто-то, кого Петя не заметил.

Но город все не начинался…

На самом деле водитель спутал поворот. Если бы Петька имел представление о правилах дорожного движения, он бы сообразил, что парень, ведущий авто, мягко говоря, не в себе. От аварии их спасала почти пустая в этот ранний час трасса, серпантином поднимающаяся в горы.

— А аэропорт близко? — вежливо спросил Петя у дремлющего рядом юноши.

— Аэропорт? — тот очумело открыл глаза и вцепился в плечи водителя. — Аэропорт где? Пассажир просит остановки…

— Приехали! Вам прямо и направо… — сидящий за рулем отморозок не был ни злым, ни пристрастным. И не желал маленькому Пете ничего плохого. Он просто был под кайфом, как и его товарищ.

— Направо? — мальчик уже вышел из авто и с удивлением взирал на узкую тропку, уходящую по склону вверх. — А долго идти? Там милиция есть?

— Милиция? — недовольно заныл второй. — Она есть везде, шагай, дружище… Тебе вон туда… — и жеманно указал в сторону горного массива. По злой иронии судьбы из-за каменистых вершин выплыл белый сияющий самолет, и Петя поспешил проститься с необычными дяденьками.

Тропинка уводила все выше, через колючие кусты и острые камни. От интенсивной ходьбы и тяжести рюкзачка стало жарко. Малыш присел на прохладный бугристый валун, сгрыз яблоко, съел банан. Рядом на камне сидела красивая серо-черная ящерица. Она настороженно покачивала точеной головой, готовая в любой момент исчезнуть в щели. Петя попробовал поймать юркое животное — безнадежно. Ящерка исчезла в мгновение ока, едва тень охотника коснулась ее. Малыш притаился — в нем проснулся азарт ловца. Он внимательно присматривался к большим камням и заметил еще одну. Но и она исчезла столь же стремительно, даже не позволив протянуть к себе руку. Петя осторожно крался дальше — ящерицы, заметив угрозу, исчезали, как фантомы. Мальчик расстроился, хотя это была далеко не первая подобная охота, закончившаяся полным провалом. Почему-то он надеялся, что сейчас, когда мамы нет рядом, все должно быть по-другому, лучше… Эта маленькая неудача так сильно огорчила Петю, что он разревелся. Сначала плакал громко, потом только всхлипывал, затем сел на землю перешнуровать кроссовки. Солнце стояло уже высоко, очень хотелось пить. Мальчик инстинктивно отодвинулся в тень густого куста, покрытого молодой листвой. Засмотрелся на жука, старательно взбирающегося по ветке. Поймал его, подержал в потном кулачке и отпустил — тот скребся лапами, покусывал ладошку, оставив на ней пахучую коричневую каплю. Жук был легкой добычей — таких и даже больших он ловил не раз. Блестящее насекомое, почувствовав волю, быстро скрылось среди листьев и травинок. Этого Петя уже не заметил — он уснул.

* * *

Девочку, которую Зернов и Марина прозвали Надей, на самом деле звали Юленькой. А бабушка, которую она изредка вспоминала, была ее мамой — одинокой несчастливой женщиной, понадеявшейся на чудо. В ранней молодости Бог послал ей беременность, признаться в которой было, по меркам ее семьи, немыслимо. И она прервала ее, призвав на помощь силы небесные и деревенскую знахарку. И хотя в обычной жизни знахарка была медицинской сестрой соответствующего профиля, криминальный аборт в домашних условиях вызвал тяжелые осложнения. С тех пор девушка повзрослела, вышла замуж, овдовела… Детьми так и не обзавелась — не получалось. И уже в пенсионном возрасте, получив профсоюзную путевку в санаторий, согрешила там с малознакомым пожилым вдовцом. О том, что беременна, поняла, когда сроку было больше половины… И родилась Юленька. Врач, наблюдавший ее, утверждал, что, учитывая солидный возраст обоих родителей, ребенок еще неплох. Интеллектуально сохранен, хотя нарушения есть… Мама отдала поздней дочке всю себя. Ее усилиями девочка знала и умела многое, чего при таких врожденных дефектах развития от нее никто не ждал. Посвятив всю себя позднему ребенку, она совсем не занималась собой… Ни времени не имела, ни средств… Женщина умерла от разрыва сердечной аорты, дома, так и не вызвав «скорую». Дочь какое-то время ждала, что бабушка — так мама называла себя и ей, и всем знакомым — проснется, встанет, покормит, причешет… Ждала день, другой… Она не умела пользоваться телефоном, потому что плохо разговаривала. И, к сожалению, никогда никуда не ходила одна… Но почему-то решилась.

Оказавшись на улице, Юленька сначала обрадовалась — люди, движение, смена впечатлений. Села в троллейбус, которым они с бабушкой не раз ездили вместе. Вышла, когда тот прибыл на конечную. Если бы этой конечной не был вокзал — ее бы, возможно, нашли. Но там, в толпе, безгласная девочка затерялась. Двигаясь за человеческими потоками, попала в туалет, но в мужской. И там некто смешливый, вместо того чтобы отвести неговорящего ребенка в милицию, сунул ему купюру и перевел в соседнюю дверь — помещение для женщин. Все протягивали деньги в окошечко, получали салфетку и сдачу, двигались дальше, к кабинкам. И Юленька. Купюры хватило на четыре визита, то есть почти на двое суток. Кто-то сунул ей булку, в кафе она подошла к столику и сама взяла бутылку с водой — хотела пить. Серьезный мужчина, чью минералку она «захватила», махнул рукой — он в это время вел телефонную дискуссию и не успевал ни доесть, ни допить. И никто не удивился, не счел нужным обратить внимание стражей порядка, что маленький ребенок один на вокзале. Вот если бы она украла кошелек, телефон, товар с прилавка… А ребенок наконец нашел выход на платформу и, следуя за толпой, оказался в общем вагоне поезда. Проводник, обнаружив маленького «зайца» уже в пути, не захотел объясняться с начальником поезда, как случилось, что на его территорию проник безбилетник. Не хотелось признаваться, что во время посадки брал «коммерческие заказы» (передачи, припрятанные сейчас в его служебном купе), делиться гонораром. По закону пришлось бы на ближайшей станции идти в отделение, сдавать ребенка, составлять протокол и как пить дать проститься с частью премиальных.

Он продержал молчаливую девочку у себя, напоил чаем с печеньем, сводил в туалет и высадил в Зеленограде. Она так ничего и не сказала на прощанье, осмотрелась и пошла вперед, словно хорошо знала, куда ей надо…

Петька проснулся не скоро и не сам… Его разбудил нехороший запах. Очень нехороший, пугающий. Он открыл глаза и захлебнулся ужасом. Рядом с ним, так близко, что можно дотянуться и потрогать руками, стоял черт. Не на ногах, а на четвереньках. Рогов во всклокоченных волосах видно не было, хвоста тоже. Но это точно был нечистый. Черт очень тяжело дышал, похрипывая и постанывая. От него невыносимо плохо пахло — и изо рта, и от страшного, истекающего и желтым, и зеленым, и красным лица. Глаза чудовища были красными, в ресницах застряли гнойные струпья. В огромных колтунах запутались клочья травы и грязи, такая же грязь покрывала лицо и тело. Опираясь одной ободранной и расцарапанной рукой о землю, другой этот голый черт указывал на свой рот. Кажется, он даже лил слезы. Петька онемел. Так страшно ему никогда не было. Он, вообще-то, был не из тех наивных ребятишек, что верят в настоящих Деда Мороза и Снегурочку, и, уж конечно, не верил в чертей и привидений. Мама не раз рассказывала ему, что волшебные герои бывают только в снах и в книжках. Даже в театре их изображают актеры, которых наряжают и гримируют. Но то, что стояло сейчас рядом с ним, было голым, грязным, страшным, вонючим. Оно загораживало путь и очень по-человечески вглядывалось в его глаза.

Мальчик попятился и уперся спиной в куст. Бежать было некуда. Черт передвинул колени, и жуткий запах усилился. Петя увидел, что по грязным красным ногам течет мутная жидкость, а лицо чудовища исказила страшная гримаса. Если бы не испуг, даже маленький Петька разглядел бы в ней страдание, настоящую муку. Но он видел лишь то, что зловонная жижа, организовавшись в выпуклый ручеек, направляется в его сторону. Мальчик задыхался от ужаса, а голос, спасительный голос, который мог бы позвать на помощь, не подчинялся. Он застрял где-то внутри, и горло издавало лишь хрип. Чудовище, дотянувшись одной рукой до Пети, схватило его за волосы, провело ладошкой по лицу, упершись в его плечи, попробовало встать на две ноги. Мальчик был близок к обмороку, когда раздался хруст веток и голоса взрослых.

— Отсюда могу не попасть!

— А ты шагни поближе и прицелься повнимательней! Стреляй, идиот!

И почти сразу — тихий хлопок. На Петю буквально выплеснулись куски кровавого мяса. Последнее, что он заметил: черт взмахнул руками, выгнулся, оказался устроен как девочка. А голос был папиным…

Глава 18

Комбат готовил ужин. Сергей с подружкой вернулись из тира и сразу уселись у компьютера — делать Танюшино домашнее задание. Новый учитель информатики, студент, Тане не нравился.

— Быстро объясняет, ничего не успеваю понять. Знайки наши с ним соревнуются — кто лучше программирует, а мы, простой народ, сидим и ушами хлопаем. Потом сами по учебнику разбираться должны…

— Не ной, простой народ, я вместо него тебе все объясню, — утешал девочку Сережа.

Вчера Борис Рублев был у Андрюхи в тире, а вернувшись, нашел на столе теплые котлеты и пюре на молоке. Конечно, Танечка постаралась, сын бы сам не справился с такими кулинарными хитростями. Мясо пропустить через мясорубку — это, пожалуй, он бы смог, и то под девичьим присмотром. А уж добавить в нужных пропорциях булку, яйцо, специи — этого Сережа пока не умел.

«Долг платежом красен», — рассуждал Комбат, мелко нарезая капусту для ленивых голубцов. У них с Танюшей было негласное соревнование по поварским навыкам. Сережка, выступающий в роли арбитра и подмастерья у обоих, дипломатично не отдавал пальмы первенства ни отцу, ни подружке. Сам Рублев с теплотой думал о том, что в жизни любого мужчины обязательно должна быть значимая, любимая женщина. Или девушка, или девочка… Идеально, когда их несколько — и мать, и жена, и дочь, и сестра. Но не всем выпадает такое счастье. В его взрослой жизни сейчас была лишь Танюша, подружка сына. Маленькая хозяюшка, чужая дочка, она была так же дорога, как если бы была его кровинкой. После истории с бандитами, взявшими его детей в заложники, только Танюшины недетские мудрость и такт помогли не поссориться с сыном. Именно эта девочка делала их мужскую берлогу домом, а не приютом.

Комбат поставил противень с мясной запеканкой в духовку, вынул из холодильника компот — пусть согреется немного. Заварил чай, выложил в вазочку покупное печенье. Не будь Танюши — он бы просто разорвал упаковку, но малышка принесла несколько мелких вазочек и плетеных корзиночек из родительских товаров. Рублев предложил ей деньги — она взяла и, в этом он не сомневался, отдала матери.

— Ой как вкусно пахнет! — ломающимся голосом пророкотал Сергей. Он, устало разводя плечи и потирая глаза, появился на кухне. Танюша стояла рядом, радостно улыбаясь, — с домашним заданием они справились.

— Придется минут десять подождать, — сообщил Комбат. — Садитесь, поболтаем пока.

— Знаете, дядя Боря, я все думаю про Петьку и Алену. Нехорошо мы с ними расстались. Мальчонка такой веселый был, красивый, а мама его — как заколдованная.

— Ладно тебе, Таня, забудь, — прервал ее Сережа. — Я не хочу думать об этом. А ты что ни день напоминаешь. Закончилась история… — было очевидно, что психотравма, пережитая за несколько минут, проведенных в роли пленника, все еще причиняет боль.

— Не могу забыть! Вот не могу, и все! У меня этот Петя перед глазами стоит. А сегодня, дядя Боря, я его во сне видела. И не злись, Сережа, я хочу рассказать. Словно сижу я дома и листаю альбом с фотками. Старый, бумажный. И со всех страниц этот маленький мальчик смотрит, грустный такой, одинокий…

— Думаю, прав Сережа. Ты не сердись, Танюша, но лучше нам всем забыть эти приключения. Учительница ваша сына получила, спонсора тоже. И все у нее хорошо.

— Вот ведь ерунду говорите! Сами не верите! — горячилась Таня. — Небось зазвони сейчас телефон — и сорветесь в места…

— Не надо звонить телефону, тем более таймер на духовке его успешно заменил. Слышала — динь-дилинь, ленивый голубец просится на стол! — Сережка надел стеганую кухонную рукавичку и выставил противень на плиту.

И тут у Рублева запел мобильник. Все, даже Борис Иванович, вздрогнули.

— Если дядя Андрей — пригласить к нам? — спросил Рублев, оглядываясь в поисках трубки, оставленной в кармане куртки.

Голос был незнакомым, по имени к нему не обращался и себя не называл.

— Вам звонят из Сочи, не догадываетесь почему? — интересовался неизвестный мужчина.

— Нет, даже не представляю. Вы уверены, что попали туда, куда хотели? Вам кто нужен? — Комбат посмотрел на Таню с суеверным удивлением. Он шестым чувством понял, что сейчас их застольная беседа получит продолжение.

— Слушайте и запоминайте, — голос на другом конце провода дрожал от волнения. — Ваш номер телефона я сегодня нашел в детской куртке, синей с серыми полосками на груди, в нарукавном кармане. В течение двух часов переведите сумму, эквивалентную пятистам евро, на наш главпочтамт, до востребования, фамилия — Дударенко, имя-отчество — Виктория Альбертовна. Если сделаете, как я прошу, — в ячейке камеры хранения найдете карту с точным указанием места, откуда мой пес приволок рюкзачок с этой курткой. Как только я получу деньги — вам придет эсэмэска с номером ячейки в вокзальной камере хранения и кодом. Если через два часа денег не будет, будем считать, что этого разговора не было. Я звоню из уличного таксофона, так что вычислить меня не пытайтесь — не получится. Всего, бывайте.

— Что-то нехорошее? На вас лица нет! — внимательная Таня пристально вглядывалась в лицо Бориса Ивановича, стараясь прочитать ответ на свои вопросы.

Комбат только покачал головой, не отвечая.

— Сергей, можешь в своем Интернете узнать, какая погода была вчера и сегодня в Сочи?

— Запросто! Сейчас нужно или после еды?

— Поскорее, уж извини. Кто-то нашел Петькину куртку с моей запиской.

— Думаете, холодно там и без куртки малыш гулять не мог? — рассудила сообразительная Танечка. У нас-то точно без курток только бомжата; домашние дети еще тепло одеваются.

— Там плюс семь — десять, — крикнул Сергей из комнаты.

— Ясно, не сезон в рубашках разгуливать. Вы вот что, ужинайте сами. Я к дяде Андрею. Не знаю, вернусь ли. Если нет — Серега, остаешься за старшего. Деньги — где всегда. И школу не пропускать! Я позвоню — телефон не теряй и не отключай. А ты, маленькая… — Рублев не находил слов, удивляясь то ли чудесному совпадению, то ли удивительной Танюшиной интуиции.

— Напророчила, колдунья! — Сергей беззлобно, даже с уважением посмотрел на подружку.

* * *

Пока Зернов спал, его проштрафившаяся ассистентка успела смотаться в город, не побоявшись темноты, сквозь которую пришлось почти километр спускаться к проезжей дороге. Ночные клубы и дискотеки, где она снимала стресс, кишели человечьей нечистью, с которой эта барышня легко находила общий язык. Поэтому добыть «на денек» бесшумный пистолет ей ничего не стоило. Пистолетики эти, МСП «Гроза», в свое время были на вооружении у специальных служб. Потом, после распада Союза, расползлись по различным структурам вместе с хозяевами. Перезаряжать такой уникальный механизм надо было умеючи. Мариша лично убедилась, что оба нестандартных патрона в двухместной обойме. Она знала наверняка, что если в Надю придется стрелять, то труп они с Зерновым уничтожат лично, бесследно. Так что баллистическая экспертиза не страшна: пуля или застрянет в теле и попадет к ним в руки, или пройдет навылет и «связать» ее с исчезнувшим ребенком будет невозможно. Этих тонкостей девушка, конечно, не объясняла странному типу в зэковских наколках, просто угостила и приласкала парня так, что он без проблем «уступил» ей любимую игрушку. Коктейль из психотропных и анальгетиков действовал на уголовника почти сутки, а медсестра не пожалела ингредиентов, закупленных госпожой Волошко совсем для других целей. Привкус лекарств, растворенных в дорогом алкоголе, мог почувствовать лишь тот, кто пробовал его в чистом виде…

В седьмом часу утра, когда рассвело достаточно, чтобы человеческие фигуры не сливались с тенями камней и кустарников, «следопыты», вооружившись большой сумкой и огромными мусорными пакетами, вышли на поиски. Марина, которая иногда выводила Надю «проветриться и подышать», хорошо помнила, куда обычно хотелось идти несчастной девочке. В выборе маршрута Наденька была постоянна — ей нравился большой зеленый куст можжевельника справа от дома, жесткие ягоды на нем, тропинка, уводящая вниз. Шаг за шагом, метр за метром изучая камни, кусты, деревца, врач с медсестрой искали свою необычную пациентку. Марина не только присматривалась — она прислушивалась и принюхивалась, безошибочно зная, как пахнет сама девочка, нашпигованная лекарствами, и все, что может исторгнуть ее измученное тело. Через час поисков они нашли облепленный насекомыми грязный памперс, который, видимо, зацепился за колючую ветку горного шиповника. Можно было только представить, как поранился ребенок, продиравшийся через колючие стебли такого растения. Должно быть, голодная Надя пыталась сорвать сухие прошлогодние ягоды, не склеванные за зиму птицами.

— Найдем, не волнуйся, доктор золотые руки, — ерничала Марина. Она пока не показывала Кириллу ночную добычу, убивающую почти бесшумно. Понимала, что доктор может стать в позу, отказаться стрелять, начнет задавать лишние вопросы. А если спонтанно сунуть ему в руки эту игрушку и указать на ускользающую из поля зрения девочку, пальнет как миленький. В самом крайнем случае она сама и Надю уберет, и Зернова на прицел возьмет. Как раз по патрону «на рыло».

Они заметили свою «большую удачу» ближе к полудню. Весеннее солнышко жарко пригревало крутой каменистый склон, раскрасневшиеся охотники расстегнули куртки. Марина сняла свитер и повязала его на пояс, надев ветровку прямо на футболку. Недалеко внизу Надюша, совершенно голенькая, покрытая от холода пупырышками, трясущаяся от озноба и высокой температуры, ползла вперед, оставляя за собой следы крови, сочащейся из коленок, локтей и ладошек, изрубленных острыми камнями.

— Отлично, Зернов, все, как я тебе обещала. Десять, максимум пятнадцать минут — и она наша. Вперед! Цель прямо по курсу!

Спускаться напрямик было опасно — они побежали по петляющей тропке, стараясь не терять жертву из виду. Девочка не замечала их, не слышала голосов.

— Не иначе, воду нашла или пищу! Хоть бы мертвечины какой не нахваталась! — предположил доктор Зернов.

— Не смеши меня, добрячок! Тебе-то что? Нахваталась не нахваталась — все равно конец один. Или ты ее домой поведешь? Напоишь, накормишь, в баньке выпаришь? Она и так не жилец была, а побегом этим окончательный приговор себе подписала.

— Ты что имеешь в виду, Мариша?

— Только то, что вкладывать средства в ее лечение нерентабельно. Помрет что с ними, что без них. А шедевр рукотворный — мордашку перешитую она об ветки и каменья так изодрала, что весь твой профессионализм и дизайнерское творчество — коту под хвост. Так что давай, дружище Пигмалион, целься, — она вложила ему прямо в руку вытащенный из-за пояса пистолет.

До девятилетней Юли-Надюши оставалось не больше тридцати метров. Ребенок почти не двигался, подставляя убийцам ободранную спинку и лохматый затылок.

— Отсюда могу не попасть!

— А ты шагни поближе и прицелься повнимательней! Стреляй, идиот!

Зернов даже не раздумывал, взвел курок и нажал на рычаг.

Детское тело несколько раз конвульсивно дернулось и распласталось на камнях.

— Контрольный в голову отменяется, — пробормотала Марина, подходя поближе. Тяжелый запах Надиного тела смешался с легким запахом запертых в гильзе пороховых газов.

— Вынимай пакет, Кирюша, и сумку расстегивай. Надо погрузить нашу красавицу, и поскорей.

— Погоди, Маня. Дай перекурю. Держи свой «ствол». Протри его хорошенько и выбрось подальше. Молодчина, что позаботилась об оружии. Прощаю тебя.

Марина бережно приняла еще теплое оружие, вытащила из кармана специальную салфетку и осторожно протерла весь пистолет.

— Сама принесла, сама унесу — мне его не подарили, а в долг дали.

— Да ты дура полная! Кто такие долги возвращает! — заерепенился Зернов, но девушка медленно и спокойно направила бесшумное дуло прямо ему в лицо.

— Повтори, пожалуйста, Кирюша, какая я дура? Полная? Худая? Круглая? Квадратная?

Доктор обмер. Он понимал, что это шутка, что ассистентка без него пропадет, не выпутается… Но впервые в жизни короткий ствол был на расстоянии вытянутой руки от его лба.

— Подойди и упакуй тело, сложи в сумку, и потом покурим, — голос Марины был спокойным, ледяным, без намека на истерику.

Кирилл, пятясь и не теряя жуткого черного отверстия из виду, подошел к маленькому трупу, для верности приложил пальцы к сонной артерии — нет ли пульса. Потом приподнял тело, обхватив мертвого ребенка за плечи. И вскрикнул, не сдержавшись. Под мертвой девочкой был живой мальчик — его сын Петя.

* * *

— Звони Бахрушину, Боря, пусть подключает местных товарищей. Деньги я переведу немедленно, но ты, надеюсь, понимаешь — это кто-то случайный. Не удивлюсь, если пенсионер или ребенок. Настоящий бандит, будь то силовик или уголовник, такой суммы не придумает — они по пятьсот евро вечером в кабаках пропивают. А дилетантов предсказать непросто — на них ни досье, ни компромата. Пока определишь почерк… — Подберезский заполнял сопровождающий бланк ровными рядами аккуратных буковок и советовал Комбату то, что тот и сам решил сделать. Девушка в окошке пояснила, что получить деньги в Сочи можно будет через час. Хотелось проконсультироваться с товарищем полковником, как скоро сочинские коллеги смогут узнать, кто такая эта Дударенко, кому она отдаст деньги и, главное, почему. Брат он ей, муж? Андрюха предполагал, что внук или племянник. А сама Виктория Альбертовна окажется ветхой старушенцией, не способной ни объясниться, ни натолкнуть на мысль.

Леонид Васильевич принял просьбу близко к сердцу — все, что касалось жизни и здоровья несовершеннолетних граждан, очень сильно задевало его. Можно понять и даже оправдать, считал он, иное насилие над взрослой личностью или манипуляцию государственными тайнами. Но вовлечение в эти жестокие игры детишек, дошколят — дело непростительное, подлежащее наказанию.

Полковник ГРУ отправил просьбу фронтовых товарищей «по цепочке». Но, как ни странно, среди постоянно проживающих граждан Сочи такой женщины не оказалось. Не было ее и среди временно зарегистрированных. По личной просьбе московских коллег сочинцы согласились проследить, кто получит денежный перевод и как им распорядится. Знать бы наверняка, где Петя, получателя и задержать не грех. Но вдруг это причинит вред мальчишке? Бахрушин распорядился не рисковать благополучием Пети Зернова, а Комбату и Подберезскому предоставить явочное жилье и связной номер телефона, звонок на который будет означать просьбу о помощи.

Пока друзья томились в аэропорту в ожидании ближайшего вылета, Бахрушин получил неутешительное известие от коллег. Деньги получила молодая интересная гражданка, предъявившая эстонский паспорт. Попросила девушку-кассира поторопиться — машина ждет, она здесь проездом… Села в подкативший «москвич» и была такова. Ребята «пробили» хозяина машины по базе — местный, «бомбист». Сказал, что барышня-пассажирка тормознула его за пару кварталов до главной почты, вышла, чуть не доезжая, и попросила быть у главного входа через десять минут. После почтамта поехала к рынку, там простилась. Расплатилась без шика, но не обидела… Говорила по-русски, без акцента.

Судя по квитанции, оставленной таинственной Викторией Альбертовной, она постоянно проживает в Кохтла-Ярве.

Садясь в самолет, Рублев уже знал, что гражданку Дударенко использовать по назначению не удалось: получив некрупную сумму на руки, она скрылась. Делать запрос в Эстонию непродуктивно: прежние связи с этой страной разрушены, новые не выстроены. Кроме того, есть риск, что паспорт ненастоящий — почтовая служащая так редко видит подобные документы, что запросто могла принять подделку за оригинал. Бахрушин пообещал продолжить поиски женщины, чье имя использовал некто знающий о Пете, а Рублев так и не получил обещанной эсэмэски до посадки в самолет. В салоне телефон придется отключить и ждать, что по прилете наводящие сведения все-таки будут присланы.

Комбат нервничал — уже пятнадцать минут, как они приземлились, но его мобильный молчал. Зато зазвонил Андрюхин. Некто от имени Леонида Васильевича поприветствовал его друзей и назвал номер встречающего автомобиля. В неприметном «жигуленке» ждал такой же неприметный парнишка. Он, ни слова ни говоря, протянул им ключи, карту города и окрестностей, ксерокопию квитанции, заполненной рукой Дударенко Виктории Альбертовны. Откуда-то из-под ног ловко извлек пакет с едой — по запаху угадывались жареная курица и пряности, по форме — хлеб, яблоки и бутылка вина.

— Спасибо за заботу, тронуты, — Подберезский расположил пакет на коленях.

Борис Иванович негромко поддакнул, он не выпускал из рук телефонный аппарат и вспоминал Танюшку. Она бы непременно посоветовала попросить помощи у Всевышнего. Он не умел, а девчонка смогла бы, и ей бы Господь не отказал. Комбат решил, что, если до утра эсэмэски не будет, он позвонит Тане. Поинтересуется, как они с Сергеем справляются, и между делом грустно пошутит о неудачах. Танечка — тонкая натура, ей специально растолковывать не придется, сама догадается и предложит. Отказываться он не станет.

Автомобиль притормозил во дворе, похожем на московский, только чуть меньше и гораздо зеленей. Было уже за полночь, но откуда-то слышались звуки гитары, хрипловатый подростковый тенорок. Пахло особенно, южно — цветами и морем.

— Мы у подъезда. Счастливо. Звоните, — шофер прощался без нотки теплоты, будто робот, запрограммированный сказать несколько дежурных слов. Могучие пассажиры, собственно, не ждали от него объятий и каламбуров, но даже их покоробило столь откровенное безразличие.

В квартире, где бахрушинские коллеги разместили «протеже» московского полковника, были две похожие комнатки с раскладными диванами, тумбочками при них и настенными зеркалами. Напротив диванов располагались остальные «комплектующие» стандартных мягких уголков — по журнальному столику и по паре кресел. На столиках, совсем как в ведомственных гостиницах, стояли кувшины с водой, разномастные стаканы и одинаковые пепельницы.

— По крайней мере, не двуспальный полигон, — пошутил Андрей, сразу вынув из диванного поддона свежее постельное белье. — Смотри, Боря, у меня в незабудки. А у тебя?

— У меня в маки будет, в красные! — отшутился Рублев. Он все еще надеялся, что получит сообщение с координатами ячейки камеры хранения.

Пока Андрей заправлял свою постель, Борис Иванович осмотрел остальные помещения — совмещенный санузел, кухню, кладовку. Не нашел ни «жучков», ни камер слежения. Не поверил, решил, что попросит Андрея осмотреться повторно, проткнуть черенками вилок землю в цветочных горшках, изучить днища кресел и диванов.

Его белье действительно отличалось расцветкой — там были не маки, а кленовые листья, осенние, желто-коричневые. Товарищи поставили на попа увесистые кресла, сняли со стен и снова водрузили на место зеркала и картины, приподняли диваны. Нашли в каждой комнате по паре подслушивающих устройств, но не обиделись — квартирка-то служебная.

Есть на ночь не хотелось, но не попробовать курятины с бокалом хорошего грузинского вина было неразумно. Так решил Андрюха и быстро накрыл на кухне стол, воспользовавшись содержимым пакета, презентованного сочинцами. На одном углу стола он разостлал карту, на другом расположил тарелки с птицей, кинзой и лавашем. В ящике этого же стола нашелся старомодный витой штопор, и пробка звонко покинула бутылку.

Андрей, видя, как раздосадован его друг, старался не балагурить без толку. Но нельзя было не сказать тоста под сверкающее бордовой искрой ароматное вино. И он провозгласил здравицу детям: и Пете Зернову, и симпатичной Галиной девочке, и взрослеющему Сереге, и, конечно, их общей любимице — чужой дочке Танечке.

— Знаешь, Боря, я стал подумывать о своих детях. И вот ведь какое дело — умом пацана хочу, а сердцем — девочку.

Рублев только улыбнулся и похлопал товарища по плечу — дескать, понимаю и поддерживаю. И тут телефон просигналил — пришло сообщение. Ячейка L-19, код 24 48 96.

— Завтра едем или сейчас? — спросил Андрей, заранее зная ответ. — Номер отправителя желательно передать нашим местным коллегам!

— Номер скрыт, как и следовало ожидать, — уточнил Рублев. — Машину на улице поймаем — быстрее будет.

Глава 19

Находка была и удачей, и ужасом, и потрясением, и неудобством. Труп своей первой Галатеи Пигмалион-Зернов запихал в большой черный пакет, предварительно связав локти и колени еще не окоченевшего тела, чтобы сделать его короче. Встретить свидетелей они не рассчитывали, но, если не повезет, торчащие из сумки детские пятки, даже обернутые полиэтиленом, могут обратить на себя внимание. А так Надюша, застывшая в позе эмбриона, займет небольшой объем. Сумку Мариша взяла широкую. Тащить Надю домой они собирались вдвоем, по очереди — тяжелая все-таки. Теперь она достанется Кириллу, а Мариша понесет мальчика, пока не пришедшего в сознание. Идти придется вверх, по солнцепеку…

— Не ной, милый, терпи — физические нагрузки полезны. Будет фигура — как у Рембо. Я вот и сама не хнычу, и тебя подбадриваю.

На самом деле обоим было непросто, но оба понимали, что чем скорее справятся, тем меньшему риску подвергнутся. Поэтому, обмениваясь колкостями, сжимая зубы, смахивая пот, они несли к дому найденышей — живого и убитого.

Парадоксально, но сумка с мертвой Наденькой шевелилась и издавала звуки — наружу вырывались газы, лились жидкости, сокращались мертвые мышцы. Петя, наоборот, даже дышал неслышно, повиснув всей своей небольшой массой на Маришином плече.

Дома детей разнесли по разным помещениям — мальчику досталась «больничная палата», еще не проветренная от Нади. Девочку опустили в подвал, не вынимая из пакета, и поверх накрыли кипой мокрых газет и простыней.

— Ты везунчик, Зернов, поставь в церкви свечку. Будет что Светлане твоей предъявить. Мы его за месяц подготовим, и давай сразу на Бэтмена перешьем с лягушачьими перепонками. А лицом потом займемся, после лета, чтобы не на активном солнце выздоравливать.

— Подумаем, Мариша. Пусть очнется, я его осмотрю — и уколем часа на четыре, а то и пять. Пока от трупа избавимся.

— Предлагаю расчленить, сварить, снять с костей. Кости сжечь, пепел развеять, то есть разгруппировать по участкам. Для мяса хорошо бы собачку найти, а лучше собачек.

— Шутишь, это сутки работы, не поднимая головы. И вони на километры. С головой, опять же, мороки много…

— Да, про голову я тоже подумала… Ее сохранить надо, Свете твоей отдать — пусть любуется первым успехом. Вместо собачек чаек можно приспособить. Эти твари сожрут все. А варить, Кирюша, придется. По костям человека опознать — что плюнуть, в смысле видовой принадлежности. А по мышечной ткани, пропущенной через птичий или собачий желудок, практически невозможно.

— Все возможно, Маня, — ногти не перевариваются.

— Значит, пальцы на котлеты пойдут — купишь в городе электромясорубку. И не морщись — самому есть не придется, птичек покормим мелко изрубленным фаршем.

Демонстрировать голову отдельно от тела? — Кирилл считал, что госпоже Волошко не понравится подобный экспонат. Но, жалея собственные труды, он поместил его в морозилку на временное хранение. Остальное «утилизировали» именно так, как планировала медсестра. С одним лишь нюансом — извлекли и вывернули наизнанку кишечник. Содержимым удобрили кусты, собрав вокруг рои проснувшихся насекомых. Кости расфасовали по пакетам. Вырыли вокруг дома несколько костровых ям, вымостили дно каждой плоскими тяжелыми валунами, насобирали в горах хворосту и зеленых веток поароматней.

Каждый вечер тепло укутанного молчаливого Петю выносили во двор, усаживали в низкое плетеное кресло и пытались разговорить. То папа, то тетя Марина. Не получалось. Мальчик ел, пил, ходил в туалет, сам засыпал и просыпался. Он понимал обращенную к нему речь, но молчал. Взрослые жгли во дворе большие костры, от которых незнакомо пахло. Около дома, за оградой, появлялись собаки — большие, похожие между собой, рыжевато-черные. Тетя Марина готовила днем еду — для него, и для этих собак. Ему — кашу на молоке. Им — большие куски сваренного мяса, которое она вынимала из холодильника. Собак прибегало много, они весело повизгивали, ожидая, когда принесут угощение. Начинал пир Черноух — так звала его тетя Марина. Она объясняла Петьке, что этот пес главный, вожак, поэтому ест первым. Потом угощается его жена Берта — это имя придумал папа. На остатки набрасываются остальные. Последним подходит Енот — низкорослый пес с растрепанным хвостом. Марина пробовала оставлять для него специальную порцию — только хуже сделала. Сытый Черноух не просто отбирал у голодного Енота еду, но и сильно кусал его. Сидя под пледом, Петя с любопытством смотрел на огонь, наблюдал за собаками. Он запомнил их имена и глазами указывал, кто есть кто, если старшие спрашивали его об этом. Он и рад был бы сказать голосом, но не мог — тот куда-то исчез. Про черта было не только страшно рассказывать — даже вспоминать. И о последнем вечере с мамой — тоже. Папа говорил, тормошил — сын безмолвно слушал. Не помнил, что на обращение полагается отвечать, приказал себе не помнить.

Однажды несчастный Енот подошел к Пете совсем близко. Словно чувствуя в молчаливом мальчике родственную душу, пес-аутсайдер держался поблизости в надежде, что голокожие незнакомцы защитят его от сильных лохматых сородичей. Марина, заметив, что Еноту нравится ребенок, стала раскладывать рядом с креслом-качалкой небольшие кусочки вкуснятины, брать которые пес все-таки успевал.

— Думаешь, не с нами, так с собакой мой пасынок заговорит? — отреагировал Кирилл, засыпавший землей очередное кострище.

— Фантазии у тебя нет, Кирюша, хоть ты и Пигмалион! Галатею тебе припасаю! Привыкнет собачка — поймаем, мордашку переделаем. Нам сейчас по горам с сачком бегать нехорошо, а ты совсем без дела отупел. Сошьем псине нужную морду и отвезем в сумке к морю. Пусть курортники привыкают. А через год, глядишь, и Петра Кирилловича в эти люди можно будет выпускать, и новых на поток ставить. И пора, дорогой, нам кого-то еще нанять. Нельзя без отпуска — умом тронемся. Когда больные несложные — бабулечка с дедулечкой могли бы горшки выносить и памперсы менять. Уборка и стирка — тоже дело несложное. Светочка твоя скоро деньги привезет, надо ее наймом дополнительной рабочей силы озадачить. И твердо на своем стоять: чтобы дело процветало, необходимо время от времени расслабляться.

* * *

В ячейке была не только компьютерная распечатка, но и детский рюкзачок со знакомой курточкой внутри. Некто нарисовал карту окрестностей, пометив на ней тропинку и куст синими штрихами. Потом эту картинку отсканировали и напечатали на цветном принтере. Видимо, этот скрытный некто решил, что таким образом оставит искателям Пети бумажку без отпечатков пальцев, без следов собственного жира и пота. Судя по сильной цветочной отдушке, куртку и рюкзак пропустили через стиральную машину с той же целью.

Рублев сложил вещественные доказательства Петиного пребывания в городе Сочи в пакет, и они с Андреем отправились к себе. В такси молчали. Войдя в квартиру, не сговариваясь, склонились над настоящей картой, сравнивая ее с рисованной. Масштаб и качество изображений сильно отличались, но бывшие военные быстро сориентировались и сумели определить, где находится участок, отмеченный доморощенным картографом, относительно напечатанных гор, дорог и тропинок.

— Я, Боря, так думаю — мальчугана незнакомец не видел. Более того, он даже не знает, чью одежку нашел — мальчика, девочки? Кто ты этому ребенку — отец, дед, чужой дядя? Зачем он тебе, тоже не знает и не хочет знать.

— Согласен. Я завтра к местным ребятам заверну, проверю, не ищет ли кто нашего Петю? Вдруг мама Алена тоже здесь? Подумаешь — рюкзак с курткой потерял ребенок! Главное — сам бы не потерялся! Утро вечера мудренее, Андрюха. Доужинаем, и спать. Через три часа светать начнет. А еще через часик сочинские коллеги подскажут, не числятся ли среди постоянно или временно зарегистрированных Зерновы, Алена и Кирилл. И короткую дорогу укажут к месту находки. Судя по карте, жилья там никакого нет, значит, со свидетелями туго придется. Но, если один собачник туда забрел, может, и другие появятся?

Вино не пилось — початую бутылку поставили в холодильник и отправились к своим диванам. Каждый думал о том, что, не будь Петя малышом, которого оба они успели узнать и полюбить, найденный рюкзак и записка в кармане куртки не заставили бы двух взрослых мужиков сорваться с места и пуститься в сомнительные поиски.

В семь утра Рублев позвонил по связному номеру. Судя по голосу, ему ответил знакомый равнодушный шофер. Все тем же голосом робота Илья, так его звали, обещал в течение часа дать ответы на поставленные вопросы и приехать к подъезду. Пусть гости дождутся — он отвезет их максимально близко к месту, указанному на карте, и поможет осмотреть его. Если есть необходимость — готов приехать чуть позже, но захватив с собой сотрудника с поисковой собакой.

Комбат не считал, что собака поможет, — все Петины вещички, доставшиеся им, отстираны дочиста. Черт бы побрал идиота, который это сделал! Найти бы его и узнать, не было ли на рюкзаке и куртке следов крови, пищевых пятен, шерсти животных… И заодно тряхануть как следует за то, что наживается на случайных находках. В том, что незнакомец не убивал и не обижал ребенка, Комбат не сомневался. Убийца уничтожил бы следы преступления, а не продавал их за пятьсот единиц общеевропейской валюты.

Хмурый Илья прибыл минута в минуту. Показал распечатку, согласно которой Зерновых подходящего возраста в Сочи не значится. Пришел, как ни странно, ответ из Эстонии — сработали чьи-то личные связи. Дударенко Виктория Альбертовна была дочерью местного бизнесмена. Она много путешествовала за папин счет. Подозрительных связей и знакомств не имела, не была судима. В связи с запросом коллег Бахрушина впервые попала в поле зрения правоохранительных органов. Пять дней назад пересекла на пароме границу Российской Федерации, без проблем и нарушений. Любила поезда и самолеты, хорошо водила машину. По образованию дамочка была недоучившейся переводчицей с английского и немецкого, не замужем, нигде никогда не работала. Родственников в России не имела.

— Тупик. Возможно, кто-то попросил ее оказать услугу — получить деньги на свое имя, — пробормотал Подберезский.

— Неужели молодая женщина разъезжает по чужой стране одна? — удивился Рублев. — Значит, она секс-туризмом занимается. Есть в Сочи практикующие мачо, содержащие домашних собак и готовые заварить такую кашу ради пяти сотен евриков?

— Мачо у нас полгорода. А в сезон — три четверти молодежи собой приторговывает, — металлический голос не дрогнул, выдавая такую обидную информацию. — Приехали, дальше пешком пойдем. Нам туда, на гору, вот по этой тропке.

Сам того не зная, старший лейтенант Илья Ломейко остановился там же, где по Петиной просьбе притормозили ошалевшие от шмали парни, направившие его «в аэропорт».

Совсем зеленый куст горной акации ничем не отличался от сотен и тысяч других кустов, покрывавших склон. Ребенок мог подняться туда снизу или спуститься сверху. Оба маршрута нужно изучить. Если Петька поднимался — откуда пришел? Какие строения есть вдоль горной дороги? Спускался? Откуда? Вверху живет хоть кто-нибудь? Вещи нашла собака? Но оставил ли их сам Петя?

А вдруг рюкзачок подобрали у моря и привезли в горы? Маловероятно, но не исключено… — произнес Рублев.

— Теоретически, если строить рассуждения по вашей схеме, можно и находку из Африки к нам в Сочи привезти, на гору поднять, под куст бросить… Только опыт говорит, что так далеко искать не стоит, — пробубнил Илья.

— Согласен, коллега, — Борис Иванович не переставал пристально разглядывать ветки, камни, пучки сухой и молодой травы. — Поэтому мы с товарищем все-таки здесь, а не в Гонолулу. Скажите, а в детском приемнике-распределителе малышей фотографируют? Нельзя нам взглянуть на последние «находки»?

— Устроим! Эта контора сейчас под патронажем богатой семейки… Волошко — слыхали о таких? Жены обоих господ дарят деньги на потерявшихся малюток. А та из них, у которой своих младенцев не завелось, еще и инспектирует нашу деятельность. Строгой такой физиономией с телевизора кивает. А журналистов наших заставляет писать истории про каких-то горных козлов.

— Волошко? Про козлов? — наперебой удивились москвичи. Фамилия Светланы наводила на мысль, что ее постоянное присутствие в этой истории не случайно и они на верном пути поиска.

— Про козлов — это я неверно выразился. У нас якобы в горах чудо-звери водятся, просто выродки и монстры. Местные смеются, а туристы прицениваются. Тут в связи с предстоящей Олимпиадой дворцы и виллы как грибы растут и многоэтажки элитные не хуже дубайских. Вот и придумывают застройщики всякие приманки, чтобы нувориши здесь бабки свои оставляли. Не в недвижимость, так в охоту на горных козлов с инопланетными улыбками вкладывали! — наконец-то в интонациях сочинского лейтенанта что-то изменилось. Тема, видимо, была для него болезненной.

Для Бориса Ивановича и Андрея Подберезского этот «разговор от скуки» стал точкой отсчета.

Оба поняли: история, рассказанная Аленой в кафе в День святого Валентина, получает свое продолжение здесь, в будущей олимпийской столице. И, хотя место действия перенеслось далеко на юг, действующие лица, похоже, остались те же.

* * *

Вано спал крепко, по-младенчески. Алена тихо лежала рядом и смотрела в потолок, расписанный странными взаимопроникающими фигурами. Она ни о чем не думала, ничего не анализировала, не вспоминала. Просто разглядывала, как сфера пожирает группу треугольников, а плоские квадраты сталкиваются с объемными пирамидами и цилиндрами. В голове и на сердце было пусто — не возникало никаких параллелей, отмерли любые желания. Она помнила, что не так давно видела Петю, а Петя видел ее. И видел, как был с ней человек, сейчас лежащий рядом. Иногда, на долю мгновения, она соображала, что нужно пойти к сыну, что-то объяснить ему… Но эти короткие вспышки сознания столь быстро гасли, что ни осмыслить, ни тем более реализовать их Алена не могла.

Если бы ей когда-нибудь пришло в голову представить свое состояние после смерти, она бы, видимо, склонилась к чему-то подобному. Словно лодка на тихой воде, покачиваешься и созерцаешь… Отрешенно, вяло, безучастно… Ничто не зависит от тебя, поэтому ничто и не заботит…

Иван отлично выспался. Открыв глаза, увидел рядом ту желанную, к которой примчался из далекой Москвы. Она не убежала, не вышла в сад, не заперлась в ванной. Если честно, он немного боялся утра, но оно оказалось радостным, лучезарным, теплым. Рука помимо его воли легла на грудь женщины, колено раздвинуло ее ноги. Алена снова покорилась, так же безвольно, равнодушно и обреченно, словно она не человек, а резиновая кукла. И он снова принял это как должное. Даже подумал, что так давно не занимался любовью с «лицом незаинтересованным», что, видимо, забыл, как это бывает. Проститутки всегда относились к «процессу» старательно, артистично и в зависимости от таланта более или менее фальшиво. Ивану Волошко не хотелось думать, что положение его гостьи еще более незавидное, чем статус платной ночной бабочки, потому что ни правил игры, ни тарифов она не знает. Вспоминать, что супруга Света в свое время увлекла его именно постельной умелостью и искренностью, не хотелось: жена и есть жена, ей полагается соответствовать. Проявлений болезненности, пошатнувшегося рассудка он в Алене не заметил.

Завтракали на террасе, потом пили изумительный кофе с ликером, он курил, говорил по телефону, читал. К полудню вспомнил про Петю — что-то не видно и не слышно мальчишки.

— Аленушка, а мальчик наш где? В сад убежал или играет с «Лего»?

Если бы Иван не высказал своих соображений об отсутствии Петьки, он бы скорее понял, что тот пропал. Но Алена, держа у полуоткрытого рта изящную рюмку с ликером, кивнула и эхом повторила окончание фразы: «Играет с “Лего”». В большом особняке маленькому ребенку нетрудно затеряться, особенно когда взрослые заняты собой…

Господин Волошко давно вырастил старших детей, в его нынешнем окружении не было семилетних мальчишек и девчонок. Поэтому он искренне принял удобную версию: сын любовницы занят подарком — собирает большой дом из маленьких разноцветных блоков.

Алена казалась ему милой, расслабленной и растерявшейся. Не будучи хитрой охотницей за его капиталом, она просто стеснялась самой себя, ведь у нее никогда раньше не случалось «лирических отступлений» от семейной стези. Именно поэтому она не щебечет сейчас о поездках на Сейшелы и норковых шубках, как это делают элитные шлюхи, оставленные при доме на недельку.

Волошко с радостью почувствовал, что отдыхает, — в усадьбе очень тихо, женщина почти не разговаривает, персонал работает незаметно. Если отключить мобильник — идеальное времяпрепровождение после тяжелых, насыщенных общением дней, когда каждую минуту приходится принимать серьезные решения, постоянно ощущать груз ответственности.

Днем он снова увел Алену в спальню. Вышколенная прислуга не могла не понимать, зачем приехал хозяин, и, видимо, сама, без специальных указаний, приняла на себя заботу о маленьком мальчике, сыне его почетной гостьи. По крайней мере, ни во время обеда, ни после него малыш не досаждал влюбленным.

На третий день Иван решил, что милой пора прекратить стесняться и разыгрывать царевну Несмеяну. Его сексуальный голод поутих, хотелось и душевного контакта. Перед обедом, оставив Алену в саду, он нашел управляющего, поблагодарил его за такт и внимательность, многозначительно подмигнул — дескать, мужская сиеста проходит по плану, выписал внеочередной премиальный чек.

— Ценю, что сами догадались Петю на это время занять. Очень ценю и еще раз отмечу, — хозяин щелкнул пальцами, намекая, что первый премиальный чек — не последний. — Мальчишка пусть с нами пообедает, на десерт подайте мороженое с шоколадом, арбуз, орехи.

Управляющий, сразу спрятав денежную бумажку в карман, удивленно поднял брови:

— Я полагал, вы мальчика в город отправили, в пансионат или на экскурсию. Его второй день в доме нет…

— Как нет? Бассейн проверяли? Какой пансионат? Кто-то приходил, забирал? Почему меня не известили?!

Лицо Ивана покраснело, интонация из дружеской, почти панибратской стала зловеще-угрожающей.

— Всю прислугу сюда, немедленно! И тех, кто работал вчера, — тоже, если есть посменные!

Управляющий, белее мела, стал обзванивать людей. Хозяин нетерпеливо выхаживал по террасе, проигрывая в уме возможные варианты развития событий.

Через полчаса стало ясно, что ребенка никто не видел со дня приезда Ивана, вернее — с позднего вечера, которым тот день завершился. Горничная, убирающая комнаты, утверждала, что пришла вчера в восемь утра. Старшие, она кивнула в сторону хозяина, еще отдыхали, а в Петиной комнате уже было пусто.

— У него на стуле всегда рюкзак висел, и куртка валялась рядом. В этот раз — ни того, ни другого. Я думаю — неужели сам в шкаф убрал? Заглянула внутрь, проверила — нет. Ни рюкзака, ни куртки.

— В саду я кубиков несколько нашел, ей отдал, — добавил садовник, указав на горничную. — Так она у меня про куртку с рюкзаком спросила — не забыл ли малый где-нибудь под кустом? Днем, если бегать, может и припечь. Так вот — не находил я таких вещей. Мяч находил, кепку, солдатика — все вернул. А куртки и рюкзака не было, клянусь. Вы меня знаете — не взял бы, у моих внуков этого хватает.

Охранник на пропускном пункте тоже отнекивался — камера видеонаблюдения на въезде никого не зафиксировала, а внутри дома и сада слежка была отключена по приказу самого хозяина.

— Мистика, — тер лоб господин Волошко. — Не с вертолета же его украли.

Он понимал, что необходимо сказать Алене об исчезновении малыша, но боялся бурной реакции. Несколько недель назад он лично помог ей вырваться из плена влюбленной ученицы — его племянницы, отыскал Петю, которого сберегли хорошие люди. И снова удар — воссоединенные мама и сын во второй раз потеряли друг друга.

— Аленка, ты только не паникуй, — Иван сам очень волновался и искренне переживал о случившемся. — Ты с Петей давно общалась? Не знаешь, где он? Слуги говорят — не попадался им на глаза.

Женщина равнодушно подняла глаза от бокала мартини со льдом и внятно произнесла:

— Он нас видел. Меня под тобой. Убежал куда-то от позора.

— Подожди, Алена, — как «убежал»? Куда? Ему семи нет! А документы, деньги? Почему ты молчала до сих пор?

— Мне безразлично. Все равно нельзя так жить, Вано. Не хочу я, устала. Незачем. Деньги Петя из твоего кошелька вынул, наличные, карточек не брал.

Иван слушал и не верил — час назад он имел эту женщину, ласкал ее грудь, целовал колени. Он вожделел ее с той минуты, как увидел, перевязанную полотенцами, покрытую синяками. Она была настоящей, трепетной, неравнодушной. Такой, каких у него раньше не случалось и о какой он всегда мечтал. А сейчас перед ним сидит полумертвое бездушное существо с пустыми глазами и шепчет бессвязные фразы.

Волошко стало страшно — он отчетливо осознал, что сам является творцом этого зомби. Это он своим напором и властностью, своей железной волей и сексуальной агрессией растоптал ее личность, перечеркнул всю жизнь.

Думать дальше, продолжать логическую цепочку рассуждений не хотелось. Вывод был слишком очевиден — желанная красавица превратилась в нежелательный балласт, от которого нужно избавляться.

Глава 20

— Илья, мы, конечно, тебя только можем просить, — негромко произнес Комбат, — но ты, похоже, понимающий парень, не бездушный. Сведи ты нас с журналистом, который истории про местную чупакабру пишет. Представь туристами или фанатами-уфологами.

— Это можно, тем более там первую скрипку барышня исполняет, неплохая, но заводная и до денег жадная. Понять ее можно — одна, муж погиб.

— Разбился? Утонул? Сердечный приступ? — предположил Андрюха.

— Погиб, а не сгинул по глупости. В Чечне, слыхали про такую местность? Однополчанин мой, между прочим. Был. Томка за ним и месяца замужем не прожила, только и успела в загс сходить да двойней забеременеть. Сестра она мне, троюродная, дальняя родня.

И Рублев и Подберезский встали, подошли к парню, положили руки на плечи. Он, некрупный, неэмоциональный, с виду совсем обычный, в один миг стал родным. Ломейко без слов понял порыв московских мужиков. Они чуть постарше, вряд ли в одно время служили. Но это ничего не значит. Тот, кто однажды понюхал боевого пороху, всегда признает братом бойца, побывавшего в горячей точке.

В сочинский дом компания прибыла совсем в другом настроении, нежели покидала его на рассвете. Во-первых, стало ясно, что ищут они Петьку верно; во-вторых, встретили нового друга и соратника.

— Теперь и по бокалу красного не грех, — рассуждал Андрей, вынимая бутылку вина из холодильника.

Илья уже дозвонился до сестры Тамары, предварительно договорился о встрече. К сожалению, сейчас журналистка была очень занята и пообещала перезвонить, как только освободится.

Теперь предстояло посетить благотворительное заведение, контролируемое женами Волошко. Решили, что пойдут Илья как представитель власти и Андрей. Он Петю не раз видел, по фотокарточке узнать сможет, живьем — если повезет, и подавно. Рублеву туда лучше не соваться — вездесущая Светлана может узнать «ухажера» и по описанию, если кого-нибудь из сотрудников потянет на откровенность.

Под пункт временного содержания потерявшихся детишек было выделено крыло стандартного детского садика, каких в середине восьмидесятых понастроили по всему Советскому Союзу. Ломейко предъявил усталой барышне с погонами лейтенанта и лицом Мальвины удостоверение. Она внимательно рассмотрела корочки, потом хмыкнула:

— Первый раз, Илюша, ты так официально! Проходи в кабинет, я личные дела на стол у окна выложила — смотрите. Если подробностями интересуетесь — спрашивайте, я в компьютерной базе сама поищу.

— Нас интересует москвич шести-семи лет от роду, Петр Кириллович Зернов. Может назваться фамилией Пацерка. Домашний, ухоженный, опыта бомжевания не имеет, разве что пару деньков.

Мальвина застучала тонкими пальцами по клавиатуре и через минуту дала ответ:

— Такого ребенка в базе нет. Давайте «беспамятных» предъявлю — есть такая категория.

Нежные, голубоватые ручки снова забегали по клавишам, и на экране в режиме слайд-шоу замелькали детские лица. Десяток малышей, растерянных, заплаканных, озлобленных. Славянских, кавказских, азиатских. Даже один мулат. Но ни один не походил на Петьку. Ни среди тех, кого еще не пристроили, ни среди двух счастливчиков, чьи родственники отозвались и забрали малышей.

— Спасибо, — хором поблагодарили мужчины сотрудницу.

— Возможно, появится мальчик славянской наружности — сообщи, Лидуся. Лады? — попросил Илья.

— Само собой, не сомневайся. Если хотите — посмотрите на имеющихся малышей. Сейчас обед, все в столовой. Вдруг на фото кто-то неудачно получился?

— Хорошая мысль, — согласился Андрей. Он считал, что надо использовать все шансы.

Пройдя по коридору, товарищи услышали звонкие голоса и знакомый с детства запах сладкой пшенки с какао. За столиками расположились человек двадцать мальчиков и девочек разного возраста. Увидев незнакомцев, многие нахохлились, отвернулись. Одна малышка, сидящая на коленях у старшей подруги, громко заплакала. Андрею стало стыдно — за страну, за взрослых, от которых эта детвора бежит в неизвестность, пропадает от голода и болезней, торгует собой…

Воспитательница, привычная к визитам, молча встала из-за стола. Глядя на нее, дети по очереди поднялись тоже. Теперь все были хорошо видны. Пети Зернова среди них не было.

— Фотокарточки нет? — прошептала Лидуся-Мальвина. — Кто-то из них мог знать вашу пропажу.

К сожалению, Петькиного портрета не было. Мужчины извинились и с тяжелым сердцем покинули заведение.

— У тебя дети есть? — поинтересовался Андрей у Ильи.

Тот покачал головой:

— Я холостяк, не остепенюсь никак.

— Вот и я, — вздохнул Подберезский.

Они созвонились с Комбатом, отчитались о безрезультатном визите. Тот не удивился. Окажись Петя там, он бы сумел назвать себя, рассказать о маме, папе, вспомнить домашний адрес. Он мальчишка развитой и бойкий.

Журналистка Тамара позвонила вечером и пообещала быть в кафе «Нептун» около девяти. Точнее определиться не могла.

— Срочное дело, себе не принадлежу, лишь обстоятельствам, — протараторила она в трубку. — Если бы не ты, Илюша, просил — отказала бы и вовсе. Но родственнику не могу — семья не поймет…

Было время подготовиться к встрече. Илья, оказавшийся незаменимым помощником, предложил заглянуть на работу к его маме.

— Она заведует городской библиотекой. Почитаете нашу «сплетницу» — и про благотворительность, и про охоту на чупакабру. Мать, если хотите, ксерокопии сделает. Время есть, в «Нептун» к восьми пойдем, а сейчас около пяти.

Есть люди, внешне полностью соответствующие профессии. Такой оказалась Людмила Сергеевна Ломейко. Полная, с гладко зачесанными назад волосами, в круглых очках, одетая в строгий костюм. В отличие от сына, говорила эмоционально, хотя очень негромко — привычка. Две газетные статейки о чудовищах, появившихся в горах, при других обстоятельствах не обратили бы на себя никакого внимания. Написано было пафосно, как для рекламы, с множеством подробностей, которые явно надиктовала заказчица текста. В обоих случаях были иллюстрации и подпись под ними, что эксперт, заслуживающий доверия, подтверждает отсутствие фотомонтажа.

Рядовой читатель, скорее всего, посмеялся, глядя на нечеткие изображения диких звериных морд, не ассоциирующихся ни с одним известным зверем.

Илья, ткнув пальцем в одну из картинок, презрительно улыбнулся:

— Я плохой компьютерщик, но знаю ребят, которые из свиного рыла такую физиономию фотошопом за двадцать минут наколдуют. Дура все-таки Томка, что берется сомнительные проекты продвигать.

Но Комбат с Подберезским так не считали. Они внимательно рассматривали «звериные физиономии». Очень похожие, только нарисованные от руки, фигурировали в первом отчете, привезенном Бахрушиным на компакт-диске.

— Неужели вся компания в сборе? — пробормотал Борис Иванович. — Если так — Петьке угрожает именно та опасность, о которой предупреждала Алена.

* * *

Кафе «Нептун» есть почти в каждом приморском городе, равно как и бар «Русалка», ресторан «Лангуст», всевозможные «Бережки», «Прибои», «Волны», «Крабы» и «Медузы». Приморский Сочи не отличался особой оригинальностью в присвоении названий дорогим и дешевым питейным заведениям. В «Нептуне» традиционно собиралась публика средней руки, любили приходить местные. Там было нешумно, не танцевали, подавали хороший кофе, не экономили на мыле и салфетках.

На вошедших обратили внимание — таких богатырей и по одному-то редко встретишь, а вдвоем — тем более. На их фоне местный лейтенант Ломейко смотрелся подростком. Тем не менее, увидев его, бармен напрягся. Илью знали в лицо представители многих рискованных профессий. Обычно его визит означал, что в зале могут случиться неприятности, некоторые счета останутся неоплаченными, а кто-то из щедрых клиентов покинет заведение в наручниках. Вот и сейчас, наверное, не просто ухи зашел похлебать, да еще двух костоломов на хвосте приволок. Не иначе — жди драки. Тут уж ничего не поделаешь.

Троица выбрала столик в тени, заказала чай и бутерброды — целую гору. Они о чем-то негромко переговаривались, но разобрать слова было невозможно. Звякнул колокольчик над входной дверью, и бармен расстроился еще больше. Не было ни гроша, как говорится, да вдруг алтын. К стойке приближались двое нечастых, но известных клиентов. Богатые мальчишки, обычно гуляющие в местах покруче «Нептуна», обнявшись, приближались к «свободной парковке». Раз пожаловали сюда, значит, уже обкурены травой. Заехали выпить пива, полобызаться, встряхнуть публику и расколоть ее на враждующие коалиции — тех, кому однополая любовь безразлична, и тех, кто ее не приемлет. Десять минут их присутствия — и скандал гарантирован.

Юноши расположились за столиком, соседним с тем, где сидел представитель силовых структур и его незнакомые приятели. Держась за руки, гламурные мальчики громко смеялись, нарочно обращая на себя внимание. И, стоит признать, им это отлично удавалось. На них оборачивались, глазели, комментировали.

Рублев брезгливо поморщился, наблюдая, как молодые люди жеманничают, капризно складывая рты сердечком.

— Уж больно откровенно себя ведут, зачем такая демонстрация? — удивился он.

— Это фишка у них такая, — беззлобно отозвался Илья. — С жиру бесятся. Папаши миллионами ворочают, а пацанов занять не умеют. Золотые детки сами позорятся и родителей позорят. Если траву прямо здесь закурят — можно привлечь, но, по опыту знаю, бесполезно. Через два часа не папаши, так мамаши выкупят. И неглупые ведь парни. Вот этот, в полосатой байке, получил образование где-то за границей, на разных языках говорит — на хинди, урду, английском, персидском. Перебесится — по дипломатической линии пойдет. А второй, кудрявый, говорят, рисует неплохо и лепит. В Москве учился.

— М-да, — только и смог сказать Подберезский, кривясь, как от кислятины, когда полиглот поднес к губам ладонь художника. Невольно Андрей услышал, о чем разговаривала эпатажная парочка.

— Ну не стоит переживать из-за глупости. Мы же не нарочно. Попросился парень выйти — вот ты и притормозил.

— Да не выйти он просил, ему в аэропорт было нужно!

— Ты путаешь, котик! Зачем шестилетнему ребенку в аэропорт одному? Дети без взрослых не летают!

— Летают, я летал. До таможни — с родителем, после — со стюардессой.

— То есть этому пацаненку пришлось пешком спускаться в город? И искать свой самолет? Из-за меня он опоздал! Мы поедем сейчас туда и спросим, кто его видел! Хочешь? Только не дуйся!

— Как «спросим»? Кто нас поймет? Если только портрет нарисовать! Рисуй, я требую! — Полосатый капризно надул губы.

— Мужчина! — парень с собранной в «конский хвост» светлой вьющейся шевелюрой повернулся к Рублеву, который тоже напряженно прислушивался к воркованию голубков. — Мужчина! У вас не найдется листа плотной бумаги, из блокнота например.

— Есть, сейчас достану! — Подберезский с готовностью вынул из внутреннего кармана куртки вчетверо сложенный листок, оторвал половину с надписью, вторую часть протянул просящему.

— Спасибо! Может, и ручку одолжите? Или карандашик?

У Рублева нашлась ручка, и он немедленно отдал ее рисовальщику. Парень с удивлением и уважением поблагодарил здоровяков, которые отозвались на его странную просьбу без лишних комментариев. Ни о чем не подозревая, он склонился над столом, рисуя ребенка.

Комбат, переглянувшись с товарищами, подождал с минуту, поднялся из-за стола и встал за спиной у художника. Илья не ошибся, назвав его толковым: на обрывке бумаги штрих за штрихом, деталь за деталью проявлялась знакомая физиономия. Кудрявый рисовал Петю.

По лицу старшего товарища Андрей понял, что след взят. Он, на ходу заправляясь очередным бутербродом, обошел стол так, чтобы запереть собой выход. Теперь ни капризничающий юноша в полосатой одежке, ни потакающий его выходкам товарищ не смогли бы встать из-за стола, не столкнувшись с мужчинами, поделившимися бумагой и ручкой. Не сговариваясь, оба гиганта опустили им на плечи свои тяжелые ладони.

Бармен за стойкой перекрестился и в ужасе замер, ожидая большого побоища.

Комбат заговорил первым. Голос звучал тихо и очень сурово:

— Где и когда вы видели этого мальчика? Не пытайтесь лгать — не поверю. Чем точней опишете ситуацию, тем быстрее уйдете отсюда. Вместе с нами — покажете, где оставили его.

Один из молодых людей потянулся за мобильником, его рука была немедленно перехвачена стальной кистью Комбата. Дорогая трубка со стразами с треском ударилась об пол, Полосатый по-бабьи ойкнул. Художник, как ни странно, спокойно дорисовывал портрет мальчика. Подняв глаза на Бориса Ивановича, он вопросительно их округлил:

— Неужели, похож? Отличная у меня зрительная память, не так ли? Я его подобрал по дороге из «Катерина Альпик», в гостях у друга ночевал. Вот у этого, — он указал на соседа по столику.

— Ехали утром, — вспомнил второй. — Очень рано, только рассвело. Пацан шел вдоль обочины, совсем один. Рюкзак нес.

— Куртка в полоску и карман на рукаве. Мы уставшие были, ночь не спали… Вот я поворот и пропустил. Далеко тогда забрались, километров сорок за город уехали, а может, и больше. Он сказал, что хочет в аэропорт и что-то про милицию… Я не прислушивался, понимаете, не вникал. Просто остановился и сказал: приехали.

— Место показать сможете? — нетерпеливо перебил Рублев.

В этот момент над дверью «Нептуна» снова звякнул колокольчик, и к Илье устремилась коротко стриженная брюнетка с высоким бюстом.

— Привет, родственничек! У меня пятнадцать минут. Где твои московские криптозоологи?

* * *

Напуганные голубки, сообразив, что громилы отвлеклись на журналистку, попробовали прорваться к выходу, но недооценили возможностей мужчин. Действуя, словно у них глаза на затылке и по две пары рук на каждого, Комбат и его младший товарищ осадили рванувшихся юношей неуловимыми ударами. Те, согнувшись пополам от резкой боли, не решились повторить попытку. И шума поднимать не стали — поняли, что в любом случае сбежать не удастся. Илья жестом остановил троюродную сестру, поднес палец к губам и указал на стул рядом с собой. Тома, подчинившись, с искренним восхищением взирала на идеальных, по ее женскому разумению, представителей мужской породы, которые передвинули свой столик и перегородили сидящим за ним гламурным юношам путь к отступлению.

— Деньги есть? — поинтересовался Подберезский.

Парни недоуменно пожали плечами, не понимая вопроса. У них? Как у них может не быть денег? Если, конечно, речь не идет о суммах, подходящих для покупки промышленной отрасли…

— Сколько тебе? — попытался кокетничать Кудрявый.

— Прекратить! — вмешался Рублев. — Если есть — закажите себе что-нибудь безалкогольное, чтобы хватило на полчаса. И спокойно кормитесь, пока мы будем решать наши проблемы. И не вздумайте «догрузиться» косяком или спиртом. Накажу!

Тон Комбата не вызывал сомнений, что будет именно так, как он пообещал.

— Обслужите! — повелительно рявкнул Рублев, и бармен понял команду без расшифровки. Немедленно подозвал блеклую официантку и направил к беспокойным клиентам.

— Знакомь, Илюша! Эти орлы изучают нашу фауну? Наверняка мышек и ящериц! Я — Тамара!

— Почему ящериц? — обиделся за товарищей Илья.

— Крупные мужики всегда мелочь любят, верно, Тамарочка, — сориентировался Андрей.

— Догадливый, — пришла в себя от первого потрясения сочинская журналистка. Чупакаброй нашей интересуетесь? Всерьез или желаете миф развеять?

— А лично вас что больше устроит? В смысле карьерного роста? — Подберезский, уже вступивший в беседу, решил поддерживать треп, пока Комбат не соберется с мыслями.

— Знаете, мальчики, — бойкая Тамара явно кокетничала с москвичами, — сутки назад я бы с вами посоветовалась. Но сегодня ответственно заявляю — у нас в горах действительно чертовщина завелась. Для прошлых статей мне одна заинтересованная мадам картинки вручала, но вчера я сама получила письмо по электронной почте! А там — такие снимки! Закачаешься! У нас эту тему сам господин Апанасенков курирует. Так я даже его побеспокоила и по своим каналам к нужным людям обратилась — фотомонтаж, компьютерная графика или оригинальное фото? Из трех разных мест был дан один ответ: настоящий снимок, без модификаций.

— Вы нам показать его можете? — вступил в разговор Рублев. — В присутствии вашего влиятельного брата заверяем, что не имеем ни малейшего отношения к журналистике и интересуемся местными чупакабрами исключительно с целью увидеть, сравнить, задокументировать. Если получится — поймать взрослый экземпляр или детеныша. Именно от вас сейчас зависит, станем мы расходовать выделенные нашему институту бюджетные средства на возможное научное открытие или…

— Так вы официально работаете? А чем подтвердите? — журналистка явно не торопилась демонстрировать уникальное изображение.

Тут на помощь пришел Илья Ломейко. Скептически хмыкнув, он вынул свое удостоверение и близко поднес к лицу Тамары.

— А у научных сотрудников, дорогая сестричка, если они не в секретной правительственной лаборатории или не в военном НИИ, никаких удостоверений не имеется. Это только ваша братия себе выхлопотала да наша. У остальных, кроме паспортов да водительских прав, других удостоверений личности не имеется… — Всю эту проповедь Илья читал своим обычным ровным голосом без интонаций и акцентов, словно уставший рекламный агент перед бесперспективной аудиторией.

Подберезский, которого искренне удивляло такое странное качество, решил сыграть на контрасте. Приложив руку к сердцу, он дрогнувшим голосом теряющего надежду натуралиста прошептал:

— Одним глазком позвольте взглянуть! Решается судьба диссертации!

Тамара не устояла — она приоткрыла плоский портфель и вынула из оранжевой папки распечатку — черно-белое изображение звероподобной головы, переходящей, однако, в совершенно человекообразную шею. Комбату, в отличие от всех остальных, бросилось в глаза это жуткое противоречие. Итак, Зернов переключился с животных на людей!

— Скажите, Тома, — Рублев старался сдерживать эмоции, — а как увидеть оригинал — электронный вариант снимка? Он ведь цветной, и дата, возможно, указана? Вы распечатали его полностью или только самый впечатляющий фрагмент?

— Рассуждаете, как следователь!.. — начала было Тамара.

Но Борис Иванович мягко осадил ее:

— Как исследователь, что, в общем-то, почти одно и то же. Итак, как нам увидеть оригинал и узнать адрес отправителя?

— Не доверяете? — обиделась журналистка. — Меня профессионалы высокой пробы заверили в подлинности!

— Скажите, это снято здесь, а не в частном заповеднике Мексики или в уссурийской тайге? В этом вы можете быть уверены?

Бойкая Тамара закусила губу, такого нюанса не учли ни она, ни господин Апанасенков. Придется подъехать к дотошному исследователю с флэшкой и показать снимок. А с адресом отправителя у нее, к сожалению, проблема.

— Отправитель пожелал сохранить инкогнито, — грустно развела она руками. Проверили — он электронный ящик создал на пятнадцать минут, только чтобы послать письмо и высказать свои требования. Делал это на главной почте — оплатил полчаса времени, ему хватило. Отправил и самоликвидировался. Это сейчас нетрудно. Оператор на кассе, конечно, не запомнила, кто оплачивал. С ней я уже поговорила — вице-мэр помог своими связями.

— И что за гонорар попросил этот таинственный фотоохотник? — полюбопытствовал Андрей. — Уж не пятьсот ли евро перевести на Дударенко Викторию Альбертовну?

Подберезский сказал просто так, наугад, но попал, как говорится, в яблочко.

— Точно, все совпадает! И предупредил, что если денег не будет, то по всем форумам разошлет, что снимок поддельный, а он — его автор. Дескать, программист, сделает все так, что поверят ему, а не нашей печатной «сплетнице».

— И вы, конечно, перевели «еврики»! — не сдержался Комбат.

— Владлен Львович из городского фонда выделил, сказал, что Сочи может себе позволить такую сумму.

— Давно? — Илья вскочил из-за стола, готовый бежать на главпочтамт.

— Часов пять назад, — растерялась Тамара. Она поняла, что в загадочной истории с местными горными монстрами есть подробности, о которых она ничего не знает. А скромные криптозоологи, наоборот, знают чуть больше, чем делают вид…

Спустя десять секунд после удивительной догадки хорошенькая женщина перестала чувствовать себя гвоздем программы. Ее брат, отвернувшись и прикрыв рот рукой, по телефону ставил задачу кому-то из подчиненных узнать, получен ли перевод на имя Дударенко и кто был получателем. Запрашивал доставить по назначенному адресу копию квитанции о получении. Великаны негромко совещались между собой о том, что нужно найти следопыта-вымогателя. При этом они не выпускали из поля зрения известных городских скандалистов, непонятно каким ветром занесенных в обычное городское кафе.

Глава 21

Иван понимал, что замести следы еще можно. Светлана курирует какие-то приюты. С ближайшей инспекцией законной женушке придется взять его с собой. Если Петя не погиб и не украден — он окажется там. Вот только что с ним делать, если он найдется?

С Аленой сложнее — ясно, что без специалистов и серьезного лечения ей не выпутаться. И та же дилемма: допустим, выздоровела она, вновь стала трепетной, открытой, неравнодушной. Про сына вспомнила. Как с ней такой поступать? На что она, выздоровевшая, решится? Если в прокуратуру обратится — могут и прислушаться к интересному заявлению. Лучше ей, раз уж впала в анабиоз, в нем и оставаться.

Иван привык вершить чужие судьбы, не задумываясь о том, что они равноценны его собственной и чужая боль ничуть не слабее его ощущений, а проблемы не стоят дешевле, если принять за валюту условное количество потраченных эмоций. Он захотел женщину — и взял ее, как куклу с витрины. Теперь кукла испортилась, и ее проще всего выбросить и забыть. Будь он человеком скупым — менял бы на новую по денежному взаимозачету. Но он, Иван Волошко, человек широкой души, крупный бизнесмен, может себе позволить не мелочиться.

На самом деле Вано шкурничал, спасая свою драгоценную репутацию, выражающуюся в многозначных количествах условных денежных единиц. Но даже самому себе он не желал в этом признаться. Операция «Похищенная любовь» с треском провалилась, значит, нужно извлечь уроки и замести следы. Уроки такие — не гнушайся жены и пользуйся проверенными шлюхами.

Помелом, убирающим присутствие Алены Игоревны Зерновой в его жизни, станет специальный интернат, который коллеги создали для похожих ситуаций. Таких, когда человек вроде бы есть, но на самом деле его нет — он не принадлежит себе. Уход там блестящий, еда потрясающая, обстановка роскошная. И персонал замечательный. Настолько грамотный и преданный делу, что даже те пациенты, которые при поступлении что-то помнили о доинтернатской жизни, напрочь забывают прошлое. Включая собственные имена и фамилии. Не возбраняется «хранить» только привычки. Любил лосося в белом вине — требуй, подадут. Нравились лохматые болонки — обзаводись. Не можешь обойтись без массажа и маникюра — обеспечат по полной программе. Так что никто из пациентов не жалуется: ни бывшие жены и мужья, ни любопытные родственники, ни догадливые секретари и бухгалтера. Обитают в трехэтажном особняке большой разобщенной ватагой и недешево обходятся спонсорам проекта.

Господин Волошко, кстати, был одним из них. Он участвовал в финансовой жизни интерната просто так, на всякий случай. И, кажется, этот случай настиг его. Хорошо, что Алена сейчас такая тихая и непривередливая. Не то что после Ирочкиного похищения. Тогда вопрос о сыне не сходил у нее с языка: «Где Петя? Что с моим мальчиком?»

Без денег и документов готова была обежать Москву в поисках ребенка.

Сейчас молчит, пьет вино, ничем не интересуется, ни о чем не просит. Она смирилась и покорилась. И мужчине, и обстоятельствам, в которые он ее погрузил. Ей настолько плохо, что она забыла, что бывает хорошо. Бесцветная, безнадежная боль пропитала ее истерзанную душу. Ни малейшей надежды на улучшение, ни единого шанса спастись и спасти единственного ребенка… Жизнь закончилась в тот момент, когда она из-за поросшего седыми волосами мужского плеча встретилась глазами с сыном. И прочла в них недоумение и испуг… Тогда еще можно было изменить ситуацию, оттолкнуть Ивана, завернуться в покрывало, унести Петю в его комнату и укачать, убаюкать, убедить, что ему все приснилось. Почему-то она не смогла. Храбрость и решительность, материнский инстинкт отступили перед ложной стыдливостью. И все… Произошел перелом… Сознание помутилось, ценности изменились, воля исчезла…

Аленин паспорт был у господина Волошко еще с тех пор, как они с Виктором вызволили ее из лап Макса. Младший брат, кстати, сообщил недавно, что не без помощи этого горе-исполнителя он все-таки нашел Семена, которому Ира заказала «спасение» любимой учительницы. С ним как следует поработали бойцы, те самые, что опростоволосились с военным, уберегшим Петю…

«Поделом, — подумал тогда Иван. — Таких надо наказывать. Учитывая серьезность проступка — можно и побольнее… Похитители, нанятые Ирочкой, в глазах господина Волошко были преступниками. Сам он — ни в коем случае… Благодетель, спонсор, влюбленный…»

Позвонила жена, для которой он «был в командировке». Сообщила, что хочет прокатиться на его самолетике в Сочи. Предлагала встретиться на Лизиной, то есть Витиной, даче, где собиралась остановиться. Это было и хорошо и плохо. С одной стороны, появлялась возможность легально побеспокоиться о Пете. С другой — наличие, пусть даже в неизвестном Светлане особняке, Алены Зерновой, второй супруги ее неудавшегося мужа, казалось опасным. Невольно пришла на ум идея, часто посещающая людей, уверенных в своей избранности и непогрешимости. Идея простая и тривиальная: нет человека — нет проблемы. Почти как в мексиканском сериале: там герои, ставшие по сюжету лишними, гибнут в автокатастрофах, срываются в пропасть, тонут в озерах и морях. Последний вариант казался Ивану вполне подходящим. Море сейчас бурное, холодное… Трезвый в такое, понятно, не сунется… А сильно выпивший может. Его потерявшая рассудок фея пьет столько, сколько он ей наливает. К ночи будет пьяна окончательно. Следуя обывательской логике, захочет покуролесить… Сядет в машину и поедет на пляж. Лучше бы, конечно, одна. Интересно, умеет она рулить или нет? Сейчас на пляжах пусто, никто не помешает… Хотя это только красивая мечта. Пить-то она пьет, но пьянеть не пьянеет. Силой на берег везти и топить? Непросто, можно самому в ледяной мартовской воде остаться. Пусть море остается запасным вариантом, на крайний случай.

* * *

Не прошло и пяти минут с момента запроса, как Илья Ломейко сообщил товарищам неутешительные сведения — очередные пятьсот евро получила гражданка Дударенко, о внешности которой почтовая служащая не смогла сообщить абсолютно ничего. То ли расчетливая Виктория Альбертовна заметала следы, то ли просто стечение обстоятельств, но переведенные суммы она получала в разных окошках у разных кассирш. Естественно, никто не заметил ни как она прибыла на главпочтамт, ни как его покинула. Раздосадованный Андрей плотно припечатал ладонь к столу и тяжело выдохнул:

— В молоко.

— Здесь тупик, — согласился с его выразительным взглядом Комбат. Пожалуй, Тамара, мы свяжемся с вами чуть позже, а сейчас решим одну неотложную проблему, — Борис указал глазами на юношей, опустивших носы в высокие стаканы с кислотно окрашенным содержимым.

— Тома, не трепаться! — одними губами произнес Илья. — Вообще ни с кем не обсуждать нашу встречу! — Спокойная, не соответствующая содержанию фразы интонация, сделала предупреждение угрожающим.

Сбитая с толку женщина быстро закивала, на ходу проглотила остатки апельсинового сока и жестом показала брату, что будет ждать его звонка. В дверях она чуть «притормозила» и бросила на Андрея очень призывный взгляд. Но тот не заметил ее неуместного кокетства.

— Едем немедленно — покажете, где высадили мальчика, — Рублев повернулся к молодым людям. И его вид, и тон ясно давали понять, что отговорки типа «я еще не допил» или «мне надо по маленькому» не принимаются. Тем не менее Полосатый, у которого еще гуляли в голове остатки дури, попробовал капризничать, как обиженная восьмиклассница.

Комбат терпел не более десяти секунд, давая парню шанс одуматься. Потом просто вышиб из-под жеманника стул точным ударом ноги. Тот, не сообразив, что случилось, звонко хлопнулся на пятую точку. В заднем кармане его неприлично облегающих штанов что-то противно хрустнуло. В этот же миг Борис Иванович схватил красавчика за ворот, приподнял, тряхнул и швырнул, как отшвыривают нашкодившего кота. Тот приземлился на четыре конечности, но без кошачьего изящества и достоинства. На лице его читался ужас. Короткую поучительную сцену дополнил Андрей, уже занесший ногу, чтобы припечатать задницу ползущего. Но, то ли вспомнив о его девичьих замашках, то ли просто пожалев, топнул тяжелым ботинком по полу рядом с «пострадавшим». Кудрявый, как ни странно, наблюдал, как учат уму-разуму его товарища без признаков сострадания. Выражение его лица было скорее скучающим, чем заинтересованным.

Кто откровенно любовался происходящим — так это бармен и официантка. Сладкая парочка давно им не нравилась.

Ломейко сел за руль служебного автомобиля, Комбат рядом. Юношам пришлось потесниться, чтобы Андрей поместился третьим на заднем сиденье. Ярко-красная машина, на которой они приехали в «Нептун», так и осталась на парковке.

— Я в «Жигулях» ни разу не ездил! — искренне ляпнул Кудрявый, но сразу осекся.

Дорога петляла, увозя товарищей и их гидов на поиски Пети.

— Темно уже, найти следы будет трудно, — вслух рассуждал Комбат. — Но позиции, где вы подобрали мальчика и где высадили, укажете точно, ни метра погрешности!

— Я забыл уже, — скулил Полосатый, но Кудрявый внимательно смотрел в окно. Было ясно, что он, выражаясь протокольным языком, готов сотрудничать.

— Здесь, точно тут он вышел — я холм запомнил. Из-за него самолет показался, и ваш пацан поверил.

— Ясно, — Рублев приоткрыл дверь автомобиля и просканировал темноту взглядом. — Сейчас идти туда бессмысленно, пусть луна взойдет. Тем более на рассвете побывали у куста, где нашлись Петины вещи. Теперь можно будет пройти туда «его дорогой».

— А ведь мы почти отсюда утром подымались! Ну и интуиция у тебя, лейтенант! — восхитился Андрей.

— Интуиция есть опыт плюс знания. Отсюда удобней всего к той акации двигаться, — отрапортовал Ломейко. — Теперь давайте посмотрим, где они подобрали мальчика…

— Это будет сложнее, но я постараюсь. Миша, мы же от тебя ехали? Напрягись, припомни! «Жигуленок», развернувшись, помчался по серпантину вниз, к морю.

Миша, как большая кукла, молча хлопал ртом и глазами. С тех пор как Комбат провел с ним в баре воспитательную работу, он стал немногословен. Поглядывал то в окно, то на приятеля, но совершенно пустыми, бессмысленными глазами. Было видно, что он действительно мало что помнит и вряд ли может дать толковую информацию.

— Кажется, на этом месте. На повороте. Малыш шел в направлении города. Знаете — от Мишиного КП; от шлагбаума до этого места километра полтора-два. Думаю, ребенок откуда-то из «Катерины» шагал.

— Придется, Миша, тебе всю нашу компанию к себе позвать, — спокойно произнес Подберезский. — Мы у тебя заночуем, а поутру рекогносцировку проведем — было ли кому нашего пропавшего в гости звать?

Миша в очередной раз шлепнул пухлыми губами. Он понимал, что выбора у него нет.

Дежурный на шлагбауме не привык лицезреть «Жигули». Он до пояса высунулся наружу и приготовился звонить на центральный пункт охраны. Но хорошенький Миша и его лохматый приятель приветливо помахали из окошка непрезентабельного авто, сильно удивив пожилого охранника. Однако делать нечего — в полученных при поступлении на эту работу инструкциях было ясно сказано: жителей поселка пропускать беспрепятственно, и всех, кто с ними, — тоже.

* * *

Комбат разглядывал дворцы и замки, спрятанные за толстыми стенами. Обстановка «Катерины Альпик» напомнила ему визит к Светлане Волошко: огороженный микрорайон, пропускной пункт на территорию, швейцар в подъезде, райские птицы и экзотические растения на лестничных пролетах.

Полупустое царство избранных, где они — чужеродные элементы, а эти запутавшиеся мальчишки — хозяева. Миша, оказавшись на своей территории, заметно приободрился. Он по-штурмански направлял Илью вдоль высоких каменных ограждений, облагороженных породистыми растениями. Среди распростертых веток бликовали глазки видеоустройств, угадывались провода. Комбат внимательно следил за дорогой, считал повороты, обращал внимание на особенности современных суперзаборов.

Попетляв несколько минут, Миша облегченно вздохнул — приехали. Он первым вышел из машины и близко подошел к неким архитектурным конструкциям, обозначающим, очевидно, вход. Андрюха моментально выскочил следом и тяжело опустил руку на плечо молодому хозяину дворца.

— Не вздумай шалить, будить людей, беспокоить родителей. И, слово даю, наш визит будет для тебя нехлопотным. А войти внутрь нам надо всем, и машина наша тоже въехать должна, чтобы местному населению глаза не мозолить.

Миша быстро закивал головой и провел пластиковой картой в щели считывающего устройства. Через минуту сработал глухой ненавязчивый зуммер, и одна из колонн отъехала в сторону. В образовавшемся дверном проеме возник опрятный мужчина, одетый в отутюженный костюм, словно Миша возвратился в шесть вечера, а не за полночь.

— Я не один, со мной Саша и еще трое товарищей. Машину поставишь в мой гараж.

Подберезский обернулся и жестом скомандовал всем выходить. Привратник, увидев, какой автомобиль придется перегонять, постарался придать вытянувшемуся от удивления лицу максимально непринужденное выражение.

— Добро пожаловать! — мягко произнес он. Но, встретившись глазами с Ломейко, не сумел скрыть потрясения. Илья, похоже, тоже узнал его и раздосадованно покачал головой.

— Ужинать будете? — поинтересовался слуга, садясь в «жигуленка».

— Крепкого чаю не помешало бы, — ответил Рублев за хозяина.

Но Миша гостеприимно добавил:

— Приготовь на четверых горячих закусок.

Дверь автомобиля громко захлопнулась. Мирная с виду компания шла по широкой аллее к эффектному крыльцу. Где-то позади зашуршали шины, послышался легкий скрежет гаражного роллета. Неожиданно Комбат несколькими прыжками догнал привратника. Он выдернул его с переднего сиденья как раз в тот момент, когда тот вызывал боевую группу по переговорному устройству.

Андрюха без объяснений понял действия старшего товарища и резким ударом в челюсть уложил Мишу на траву прямо у крыльца. Комбат догнал покатившегося к темнеющим кустам мужчину, но вовремя сделал резкий рывок в сторону. Хлопнул тихий выстрел, но яркая вспышка и знакомый профессионалу запах не вызывали сомнений — прислуга в этом доме вооружена. Подберезский решил не жеманничать — вторым тяжелым хуком он на время обездвижил кудрявого Сашу. Ломейко, профессионально сорвав с художника длинный женственный шарфик, связал ему ноги. Второго обездвижил его же собственной байкой.

— Я присмотрю, — бросил он Андрею.

Идиот Миша, видимо, призвал на помощь особым жестом или условной фразой, скорее всего — про горячие закуски. Товарищи понимали, что сейчас важно остановить улизнувшего преданного слугу и заставить его отменить вызов. Иначе шум поднимется на весь поселок. Объясняться с охранниками чужой собственности совсем не хотелось.

Илья, обыскав карманы «отключенных» приятелей, экспроприировал у кудрявого дорогой перочинный нож со множеством лезвий. Этого нехитрого устройства ему, как профессионалу, хватило, чтобы из одного длинного шарфа сделать два крепких подобия веревок, «стреноживших» нервного Мишу и его товарища. Из байки вышли не только крепкие трикотажные ленты, но и два отличных кляпа. Теперь, когда можно было с уверенностью прогнозировать, что очнувшиеся пленники не убегут и не смогут поднять шума, лейтенант Ломейко откатил их подальше друг от дружки, чтобы исключить возможность взаимовыручки.

Комбат и Подберезский тем временем слаженно действовали в зарослях хозяйского сада. Среди аккуратно подстриженных негустых кустов мелькал белый воротничок привратника, явно имеющего военные навыки. Но не настолько хорошие, чтобы автоматически, не думая, подхватить горсть чернозема с клумбы и испачкать белоснежные элементы своей униформы. Рублеву не надо было рассказывать товарищу, что в такой гонке лучше всего сработает «эффект леопарда». Как только боевые товарищи убедились, что оба верно оценивают положение беглеца, Андрей неслышно подбежал к широкому раскидистому дереву, названия которого он, разумеется, не знал. Зато точно знал, что эти массивные ветви выдержат даже его массу. С удивительной легкостью и проворством двухметровый великан подтянулся на руках, диким зверем присел на высокой ветви и приготовился прыгать на добычу сверху. Комбат, ясно понимая, как именно он сейчас должен действовать, нарочно шумно дышал и хрустел ветками. Слуга, отчетливо слыша его, спасаясь, пополз в сторону того самого дерева, где его уже ждали. Еще несколько секунд — и благообразный мужчина в крахмальных манжетах был обездвижен и обезоружен. «Выключать» его было нельзя, пока вызванной охране не будет дан отбой.

Ломейко подбежал к жертве, злобно смотрящей на пистолет, направленный ему прямо в лицо:

— Идиот ты, Мухин! Нашел куда уйти — пидорам по ночам ворота распахивать и ужин греть. Давай отбой бойцам. Нам твой хозяин ни к чему, он — свидетель по делу о похищении ребенка. Слово даю.

И уже в сторону Комбата:

— Это наш бывший, Борис Иванович. Я его знаю. Неплохой парень… был.

Неплохой парень дал отбой по рации. Рублев слышал, как кто-то яростно обматерил его, но потом миролюбиво простился.

Миша с товарищем лежали прямо не земле, не видя друг друга. Оба уже пришли в себя и успели испытать настоящий ужас: связаны, во рту кляп, рядом — никого. И вдруг — тяжелые шаги, мужские голоса.

— Иди вперед и помни, — Комбат крепко ткнул привратника Мухина глушителем в спину, — я не промахнусь, если что… Успокой пацанов, скажи — недоразумение… И чаю все-таки сделай. А мне на всякий случай придется сигнализацию в вашем домишке отключить и кабель телефонный повредить.

— Илюха, не режь проводов! — заскулил Мухин, услышав Комбата. — Я со старшим хозяином до пенсии не расплачусь. Ты же меня знаешь, и жену, и дочек… Я по инструкции действовал: Михаил Ефимович оповестил условной фразой, вот я и вступился за него. Думал — грабители. Если ценностей не тронете, Мишу не покалечите — молчать буду, под пытками не признаюсь.

— Это старший, Ефим Львович, что ли, пытать будет? — спросил Ломейко, больше для того, чтобы потянуть время и понять, как отнесутся новые друзья к просьбе бывшего сослуживца.

— Чай отменяется, — решил Рублев. — Пока не покинем эти хоромы — у меня на прицеле будешь. Если про дочек не врешь.

— Не врет, Борис Иванович, дочки имеются, школьницы. В седьмом и в девятом. Так, Мухин? Не путаю?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — облегченно выдохнул Мухин. — Старшая с вашим племяшем одноклассница будет.

«В седьмом и в девятом, как мои, — с нежностью подумал Комбат о Сергее и Тане. — Как, интересно, они справляются? Хоть бы Серега по молодости не напугал девочку. Нехорошо их без присмотра надолго бросать. Он Таниным родителям удивляется, а сам ничем не лучше. Те за тряпками в Китай, чтобы деньги в доме водились. Он — за чужим сыном и непутевой женщиной, его потерявшей. Или путевой? Просто — попавшей в беду?»

И Мишу, Михаила Ефимовича, и кудрявого рисовальщика Сашу, и поизмявшегося от катания по клумбам и дерну Мухина усадили в уютной, неброско украшенной комнате, которая, очевидно, считалась приемной.

Художник, давно пришедший в себя, шутил, освободившись от кляпа, что стал жертвой недоразумения. Раз Мишка заказал «четыре горячих», значит, счел и его за врага. На всхлипывающего любовника он смотрел скорее с отвращением, чем с сочувствием. Мухин, уже неделю сражался с младшим хозяином в отсутствие его родителей и остальной прислуги, отправленной в отпуск. Он проклинал день и час, когда Миша отказался лететь с родителями и сестрой в Бразилию на карнавал, а он принял предложение передвинуть свой отпуск и остаться с «мальчиком» в доме.

Сам Миша заливался слезами и соплями, но это было больше ломанием и истерикой, нежели испугом или стрессом.

— Итак, — Комбат вынул из нагрудного кармана портрет Пети Зернова, нарисованный в «Нептуне», — мы ищем этого ребенка. Почти четверо суток назад твой хозяин с другом подобрали его в шестом часу утра на дороге, ведущей из вашей «Катерины» в город, в полутора или двух километрах от местного контрольно-пропускного пункта. Думайте, голубки, и ты, Мухин, тоже, как он мог сюда попасть? У кого жил до этого?

Глава 22

Миша, услышав вопрос и взглянув на рисунок, завыл, словно школьница, получившая неуд по поведению. Играть в потенциального убийцу Рублеву не хотелось, поэтому он не стал угрожать пистолетом, а просто свел брови к переносице и сделал шаг в сторону нытика. Тот моментально притих.

Саша же сразу повернулся к Мухину:

— Дай чистый лист и ручку или карандаш!

— Сию минуту! — приподнялся тот над стулом, но, встретившись с гневным взглядом Ильи Ломейко, плюхнулся обратно и произнес: — В тумбе под зеркалом, в нижнем выдвижном ящике!

Илья принес «инструменты», и на листе мгновенно появилось знакомое детское личико, но не анфас, как на предыдущем изображении, а в профиль.

— Вот, может, вспомнишь, халдей! — парень подвинул листок привратнику.

Тот пожал плечами, покачал головой, не выказав никакой обиды на позорное прозвище. Такого ребенка он не видел.

Илья же даже плечами передернул, но вмешиваться не стал. В конце концов, парень прав — халдей Мухин и есть, добровольно выбрав такую долю.

— Здесь у нас не сельское подворье, соседи через плетень друг к дружке не заглядывают — стенки толстые, — загнусавил Миша.

— Как ни печально, он прав, — поддержал его художник.

— А я готов поговорить с коллегами, — предложил Мухин.

— Это по халдейскому цеху, что ли? — Миша жеманно захохотал, закатывая глаза и желая угодить товарищу, который явно охладел к нему после встречи с грубыми чудовищами в камуфляже.

И Мухин снова не заметил оскорбления, проглотил и не подавился.

— У меня есть несколько знакомых, которые работают в других домах поселка. Возможно, кто-то слышал или знает о таком ребенке. Если позволите — портрет поближе рассмотрю.

— Бери себе, — подвинул к нему лист Рублев, но мужчина покачал головой, только внимательно вгляделся в картинку. Проявлять излишнее усердие в присутствии хозяина он не решился.

— Илья и Мухин останутся здесь, а мы с вами, красавчики, проедем по всему вашему буржуйскому поселению. Я должен знать, где шлагбаумы, где без них можно обойтись… — Комбат уже понял, что внутри этой усадьбы время терять нечего. Андрей кивком согласился с командиром — дескать, правильное решение.

Полоска неба над горами стала светлеть, когда одни из ворот элитного бунгало выпустили неприметную машинку отечественного производства. За рулем сидел никому не знакомый здоровяк, рядом с ним заплаканный, бледный и злой наркоман Миша. Заднее сиденье занимала похожая парочка, только чуть менее колоритная: здоровяк был помоложе, парень рядом с ним — не столь агрессивно настроенный, больше похожий на товарища, чем на пленника.

«Жигуленок» неторопливо следовал по переплетенным улицам, роль которых сводилась к тому, чтобы быть подъездными путями к богатым домам. Тридцати минут хватило, чтобы получить полное представление о том, как организовано пространство в «Катерине Альпик». Теперь при желании Борис Иванович смог бы набросать план территории. На всем пути им никто не встретился, но камеры слежения, штативами вмурованные в стены оград и припрятанные среди ветвей, планомерно отслеживали движение простенького автомобиля, чтобы потом владельцы могли задать вопрос охранникам всех уровней: а это чмо на «Ладе» что здесь вынюхивает?

Прошел еще час, и тот же состав, снова потеснившись в служебном автомобиле Ильи Ломейко, мчался от «Катерины» к «Нептуну». Подберезский хотел было дать голубкам возможность самим подняться в Центральный Сочи, но Комбат рассудил иначе. Оставь их сейчас на Мухина, могут начать родителям трезвонить, охрану вызывать. Пока пыл и злоба поутихнут, пусть будут под присмотром. А там, в родной машине, глядишь, и помирятся.

Друзья убедились, что дорогое красное авто дождалось хозяев на ресторанной стоянке в целости и сохранности. Ломейко, в отличие от Комбата с Подберезским, искренне обрадовался этому факту. Дескать, случись что с барской тачкой, Мишин папаша весь город на уши поставит, никому работать не даст, пока его блестящая собственность не закатится в предназначенный ей гараж.

С рассветом друзья, уже втроем, припрятав верного «жигуля» на обочине под акацией, снова стали подниматься по склону вверх, как и сутки назад. Но теперь они точно знали, что ступают по тому же пути, которым двигался Петя. Рублев и его небольшая команда пристально осматривали каждый свою полосу. Искали любые следы человеческого присутствия. Несколько раз попадались отходы жизнедеятельности собачьего организма, но определить, один пес шарил по зеленеющим кустам или стая, товарищи не умели. Изредка среди ветвей и камней мелькали старые обрывки цветного полиэтилена. Ветер подхватывал их, как перекати-поле, рассевая этот вечный мусор по огромному склону. Карту, полученную взамен на пятьсот Андрюхиных евро, нес Илья, хотя сверяться с ней не было необходимости — маршрут был знаком. Они прошли вверх почти километр, так и не найдя следов путешествия маленького Пети.

— Вот он, «меченый куст», осмотрим еще раз! — скомандовал Комбат.

Все трое сверились с картой и согласились, что это то самое место. Ничего примечательного возле акации не нашлось: ни забытой игрушки, ни потерянного носового платка.

— Ребенок мог оставить рюкзак и пойти дальше без него. Или просто отложить ношу, чтобы сходить в туалет, поиграть, за бабочками погоняться, — вслух рассуждал Подберезский, на корточках обшаривая каменистую поверхность. Комбат и Ломейко делали то же самое. В прошлый раз нашелся вполне узнаваемый огрызок яблока, сейчас — виноградная веточка с двумя подвяленными ягодами. Кто их оставил — Петя, местное чудовище или вымогатель сумм в пятьсот евро?

Борис тщательно осматривал камни и растения, зная, что достаточно найти хоть одну зацепку — и сразу последует несколько подсказок и находок. Так бывает всегда, и так случилось сейчас. Метрах в семистах вверх от «точки отсчета» он нашел-таки первые вещественные доказательства. Это были небольшие бурые брызги, заметные профессионалу, воевавшему в горах и видевшему следы ранений на гальке и булыжниках: ржавые, темно-коричневые камни, на которых взгляд гуляющего туриста не стал бы задерживаться, сочтя, что это естественная расцветка. Но только не взгляд боевого командира, сотни раз видевшего, как густо-красные медленные змейки сползают из расколотых затылков, разорванных спин, рук и животов на желто-бурый грунт, оставляя на нем темные отметины.

— Нашел, — негромко сказал он и выпрямился. — Плохая находка.

Друзья подошли ближе и поняли все без объяснений. Темные куски горной породы, которые Борис Иванович держал в руке, говорили о многом. Каждому из мужчин хотелось, чтобы засохшая кровь не имела отношения к маленькому Пете, а была, например, связана с гибелью животного. Но брызги, остатки которых виднелись на многих камнях у куста, наталкивали на мысль, что здесь стреляли. Товарищи вручную пересыпали небогатую почву и сухую листву вокруг куста, но не нашли ни пули, ни гильзы. Они поднялись выше, и им стали часто попадаться клочья собачьей шерсти на колючих ветках и иссушенные солнцем отходы, исторгнутые песьим кишечником.

— Сюда, похоже, целая стая наведывается. И охота им в такую высь тащиться, когда в городе полно помоек? — досадливо кривился Подберезский.

— С началом сезона на бездомных собак начинается охота. Официально — их отлавливают и стерилизуют, а реально — как получится, бывает, и отстреливают. Лишь бы отдыхающих не беспокоили. Вот они с приходом тепла из людных мест в безлюдные и мигрируют. Умные зверюги, — объяснил Илья, замерев возле очередного здоровенного валуна. — Вы извините, ребята, но подойдите-ка сюда. Это — не собачка облегчилась. Но и вымогателю нашему пятисотевровому вряд ли такая метка принадлежит.

Темное пятно жидких человеческих испражнений, уже иссохшее и пронизанное ходами насекомых, все еще издавало сильный неестественный запах.

— Это не мальчик и не взрослый, а кто-то больной, — констатировал лейтенант.

— А почему не животное? Например, ваш горный монстр. Как его? Чупакабра?

— Маловероятно — чадит, как отходы химкомбината. Не очень романтический вещдок, но весьма достоверный. Мы, когда беженцев в горах ловим, часто только по этим меткам и ориентируемся. Других-то они не оставляют. Этих, собственно, — тоже, если не больны или не ранены. Так что я, считайте, в некотором роде эксперт.

Рублев пожал плечами. Он, как никто, знал, что романтики в поисковой работе мало. Флаконы от духов, кружевное белье, лайковые перчатки и преступники и жертвы оставляют крайне редко. В основном вещи куда более прозаические.

— Примем к сведению, Илюха. Спасибо. Скажи, там, выше, живет кто-нибудь?

— Есть домишко, но обычно пустует. Очень неудобно добираться. Построил один наш чудак давно, лет двадцать назад. Потом продавал, перепродавал. Прогорел, короче, на своем «ласточкином гнезде». К этому строению теперь всего одна тропка ведет, но, чтобы на нее выйти, проще снова вниз спуститься, километра два вперед проехать. И будет что-то вроде гравейки — вверх можно подняться «на колесах» до определенной высоты. Потом уж пешком, до ворот. Хотя какие там ворота? Калитка в кустах. Я и видел-то всего однажды на фотокарточке. Лет пять назад крымского гастролера у нас брали, так он одно из лежбищ себе там прикупил. Ушел, кстати, гад. Но не из этой «хатки» — по морю в Турцию уплыл.

— Брассом, кролем? — пошутил Комбат.

— Здесь не брассом, а баркасом, — серьезно отреагировал Ломейко. — У морских пиратов свои приемы. Целая индустрия…

Камушки шумно сыпались из-под ног, когда троица спускалась вниз к автомобилю. Илья на всякий случай, нес завернутые в носовой платок осколки, окрашенные кровью, и веточку с ланцетовидным сломом, которым он соскоблил пропитанные болезнью человеческие экскременты. Возможно, придется сделать лабораторные анализы.

По неудобной, узкой тропе, где не разъехаться и двум легковушкам, компания добралась до неприметной парковки на террасе горного склона.

— Отличное местечко для влюбленных, — прокомментировал Комбат, выйдя из машины. Несколько узких дорожек и лестница вверх делали расположенное там жилье и крепостью и заточением одновременно.

— Сейчас пойдем или подготовимся? — поинтересовался Илья.

— Немедленно! Если не в бой, то в разведку, — Рублев был настроен решительно. Залитые и забрызганные кровью камни словно стучали в виски могучему мужчине, добавляя злости.

* * *

Короткое совещание по плану проведения несанкционированного проникновения в горное жилище прервал телефонный звонок.

Илья включил «громкую связь».

— Товарищ старший лейтенант, это Мухин, твой бывший коллега. Докладываю. Был в «Катерине Альпик» мальчик. И пропал. Только мама осталась, если она вас интересует. Есть один дом у моря, очень богатый, там редко кто бывает. Ни имени хозяев, ни откуда они — не знаем. Туда женщину нанимали, знакомую моих знакомых. Она рассказала по большому секрету, что хозяин привез молодую даму с сыном. Для забав — так прислуга решила. Но закончилось все нехорошо — мальчик пропал, а дама тронулась умом. Пять дней назад исчез ребенок, звали Петр. Хозяин искал его, но безрезультатно.

Комбат выхватил трубку из рук Ломейко.

— Мухин, это… — тут Рублев решил не раскрывать всех карт едва знакомому человеку, — это коллега Ильи, тот, что заставил отменить вызов охраны. Кто сообщил тебе о женщине и ребенке? Как мне встретиться с твоим информатором?

— Здравия желаю, — недовольно буркнул Мухин. — Свести вас не могу — обещание дал. Не узнать вам от нее больше, чем я сказал, — пожилая прислуга, рабочим местом дорожит и жизнью рисковать не хочет. Ищите моего хозяина Михаила Ефимовича или дружка его Сашу. Они вас без проблем снова в «Катерину Альпик» проводят и дом этот покажут. Большего не могу — не просите. Прощайте.

— Разговор окончен, — констатировал Илья, пряча телефон в карман куртки. — Неплохой мент был Мухин, честный, исполнительный. Устал, разуверился, решил легким хлебом разжиться. Сейчас небось жалеет…

— Не о том говоришь, лейтенант, — оборвал его Комбат.

— Так я просто время тяну и вслух рассуждаю, пока вы, Борис Иванович, решение примете.

— Думаешь, Боря, Алена там? Она — дама для забав, которая умом тронулась?

— Уверен, что она. Из-за Пети наверняка… Дураки мы были, когда пацана ей отдали. Она уже тогда странной казалась, зомбированной, что ли.

— Так вы не только мальчика, но и мать его знаете? — удивился Илья. — Она тоже москвичка?

— Снова мы отклоняемся от курса, — Рублев сменил рассудительный тон на приказной. — Итак, учитывая новые обстоятельства, разбиваемся на две группы. Я возвращаюсь в город и пытаюсь проникнуть в дом, указанный Мухиным. Вы оба движетесь к горной даче, где, по нашим подозрениям, может находиться Петя. Далее — действуете по обстоятельствам. Помните — мы нашли кровь. Возможно, вас встретят огнем. Машину оставляю. Если ребенок ранен… Ну, можно не пояснять, что делать в этом случае. Госпитализировать по «скорой» и приставить охрану к пациенту сможешь, Ломейко?

— Так точно.

— Всем оставаться на связи. Давайте, ребята! — Последние несколько слов Комбат добавил скорее по-отечески, чем по-командирски.

Итак, место действия «перекочевало» из Москвы в курортный город. Равно как и герои запутанной истории. Борис пытался вспомнить, как называла Алена Игоревна благодетеля, спасшего ее из некоего плена. Какое-то необычное имя? Вано! Она говорила — Вано! Хорошо бы узнать, есть ли среди владельцев коттеджей кто-либо с таким именем. Хотя нет — неразумная трата времени: элитную недвижимость редко оформляют непосредственно на владельца. И наоборот — обладателем грузинского имени может оказаться личность, с Аленой не знакомая. Мало ли состоятельных грузин в Сочи?

Спускаясь от затерявшейся в горах автостоянки к трассе, Рублев пытался составить оптимальный план собственных действий, понимая, что друзья могли счесть его решение опрометчивым. В конце концов, Алена взрослая женщина, добровольно отказавшаяся в Москве от его помощи. А Петька — ребенок, попавший в беду, возможно, раненый. Из-за него, Петра Кирилловича Зернова, а вовсе не из-за его странной мамаши они с Андрюхой сорвались с места, заплатили выкуп за рюкзачок и карту, дважды ползали по горам в надежде найти следы… И, найдя, он, Борис Иванович Рублев, немолодой, видавший виды мужчина, отдает спасение малыша в руки своим надежным товарищам. А сам, как мальчишка, скачет вниз по склону горы, срывая кусты и выворачивая из земли камни. Зачем? Кто его зовет? Что им движет? Сострадание? Или нечто большее?

Серый асфальт трассы уже был хорошо виден в просветах ветвей и листьев, когда из-за куста выскочила гладкая блестящая такса. Собака радостно оглядела Комбата, негромко тявкнув для острастки. Она ничуть не испугалась и, шаря носом по камушкам, побежала своей дорогой. Вслед за ней показался высокий костистый парень с лицом испанского гранда. И усики, и бородка-эспаньолка. Даже бандана камуфляжной расцветки скорее дополняла, чем нарушала приметный облик. В руке мачо нес дорогой фотоаппарат с широким объективом, за спиной болтался полупустой рюкзачок. Он мельком глянул на встречного, свистнул собачке и продолжил путь наверх.

— Ищи, Лорик, ищи, — приговаривал он. И веселый Лорик яростно зашуршал сухими ветками и травой.

«Да ведь это наш вымогатель, — сообразил Рублев. — Понравилось находить нечто легко продающееся за зарплату докторши или учительницы».

— Эй, закурить не найдется? — окликнул он местного следопыта, но тот сделал вид, что не слышит вопроса. В том, что именно сделал вид, подсказали ускорившиеся шаги — встречный явно не желал вступать в разговоры с незнакомцами.

Терять время на привитие хороших манер несговорчивому владельцу таксы не хотелось. В конце концов, именно он нашел Петины вещи и предоставил карту, ставшую отправной точкой поиска. И ребенка с перекроенной головой сфотографировал, не побоялся передать журналистам. Пусть бредет, пусть ищет. Комбат позвонил Ломейко и коротко описал и парня, и его собачонку. Друзья пообещали задержать фотоохотника, если встретят. Но сейчас ребята не могли себе позволить отвлекаться на него — они двигались к дому, где, возможно, находился раненый ребенок.

— Слушай, — рассуждал Подберезский. — Допустим, дом обитаемый и Петя там. Возможно, его случайно нашли хозяева и просто лечат, выхаживают. А в больницу не везут, потому что у самих документы не в порядке. Или сил нет, если старые или нездоровы?

— Тогда договоримся! Как приказал твой командир, действовать будем по обстоятельствам. А обстоятельства таковы, что важнее всего провести рекогносцировку. Хорошо, если все так, как ты сейчас описал. А если там бандиты, контрабандисты? И у них арсенал? А у нас на двоих две пушки и одна запасная обойма?

— Я тоже об этом думаю. Давай-ка мы осторожнее к делу подойдем. Сначала проверим, что за забором и насколько он крепкий, а уж потом знакомиться с хозяевами будем. Если Петя там — нам его живым забрать нужно.

— Что ты имеешь в виду — «живым»? По-твоему, если ребенок погиб, тело раскапывать придется? Или, увидев нас, они его прикончить могут?

— Знаешь, когда мой командир познакомился с женщиной, за которой сейчас помчался, она рассказала ему такую необычную историю, что он не захотел поверить. Но шаг за шагом, факт за фактом получалось, что Алена Игоревна вовсе не фантазировала. А если она не фантазировала, то, очень может быть, этих чупакабр как раз в вашем горном домишке и создают. Перешивают, так сказать, из нормальных особей. И Петька наш тоже был кандидатом на перешив.

— Что-то уж больно круто замешано, Андрей. Не врубаюсь я. Человеческого ребенка на зверя перекраивать? Зачем? Куда потом таких зверей?

— Не знаю, Илья. Я вообще ни цирков, ни зоопарков не признаю. И в кунсткамере не был — неинтересно мне это. Я на ошибки природы любоваться не умею, только на достижения. Ладно, дружище, хватит философии. Добрались. Это бунгало сквозь ветки светится?

— Оно самое, других здесь нет, — тихо ответил Илья.

— Для начала обогнем дом и организуем два наблюдательных поста. Однако, как странно пахнет?

Илья, повернув лицо по ветру, принюхался и сжал зубы. Оба мужчины, к сожалению, знали, как пахнет несвежая человечина.

Глава 23

Господин Волошко решил действовать последовательно. Сначала — встретиться со Светланой и прокатиться по ее «детским площадкам». Лично взглянуть на найденышей. Но издали, чтобы маленький Петя, если он там, не бросился на шею с воплем: дядя Ваня!

На это хватит половины дня. Встречаться с мэром и вице-мэром можно поручить супруге — пусть учится публичности. Пока будет длиться официальная часть, надо успеть наведаться в «Катерина Альпик», проверить, как ведет себя несостоявшаяся возлюбленная. Для присмотра за ней он уже вызвал знакомого доктора, того самого переговорщика-психотерапевта Виталия Юрьевича, который так замечательно зарекомендовал себя во время первой Алениной реабилитации. Теперь, когда цель общения с «вновь потерпевшей» была диаметрально противоположной, приглашать случайных людей Волошко не желал.

Доктор прибыл в Сочи вместе со Светланой под видом Витиного приятеля. Его встретил новый автомобиль с незнакомым шофером и увез в неизвестном направлении. Если честно, попутчик не был приятной компанией, в течение всего полета он дремал, уронив на лицо газетный лист. Светлана, несколько раз пытавшаяся завязать беседу просто так, от скуки, разобиделась на откровенное хамство. Гость захрапел, что называется не успев опуститься в кресло, — она даже лица его толком не рассмотрела. Не помогли ни дорогие напитки, ни экзотические фрукты, ни суши из хорошего ресторана. Повара и кухни в личном самолете Ивана Волошко не было, и Светлана услужливо изображала радушную хозяйку — и наливала, и подавала. Объяснялось это отнюдь не скупостью, а нежеланием иметь на элитном борту лишних свидетелей. Знала бы она, зачем на самом деле летит в Сочи Виталий Юрьевич, — сбросила бы газету на пол и нахлестала бы «соню» по щекам. Хотя, сделай она это, убедилась бы, что тот ни на секунду не уснул, напряжен и напуган.

Но госпоже Волошко и в голову не пришло, что чье-то коварство изощренней ее собственной изобретательности. Она, как и многие начинающие преступники, мнила себя особенной, выдающейся, сверхпроницательной.

Иван предупредил жену по телефону, что не сможет ее встретить у трапа самолета — занят на бизнес-встрече. На самом деле он желал передать свою обезумевшую пленницу Виталию Юрьевичу из рук в руки. Важно было лично объяснить профессионалу, какая судьба уготована Алене Зерновой.

— Она сейчас несколько заторможена — мало ест, пьет много алкоголя, почти не спит, ни с кем не разговаривает. Лично мне неясно, есть ли у нее какие-то планы, что она думает обо мне, о себе, о нас, помнит ли хоть что-то из того, что случилось в последнее время с ней, с ее ребенком. Ваша задача — поддерживать в ней именно это состояние. Понимаете? Сумеете сразу узнать, что у нее на уме, — хорошо. Не сумеете — старайтесь. Но главное — не разбудите. Пусть спит на ходу, пусть забудет, кто она и откуда. Справитесь — получите вчетверо больше, — на стол лег чек на пять тысяч долларов.

Виталий Юрьевич внутренне ужаснулся. Он понял, что, если не справится, живым, скорее всего, он не уйдет. Если жизнь ему дорога — надо подчиниться и подчинить себе несчастную Алену.

Пациентка представляла собой плачевное зрелище. Она равнодушно подняла глаза на старого знакомого, криво усмехнулась, сделала очередной глоток коктейля из водки с мартини. Лицо ее было бледно-серым, глаза запали, волосы висели неприбранными космами. За месяц, который прошел с момента их последней встречи в метро, Алена вдвое похудела, пальцы рук казались узловатыми, как у старухи. Дорогой элегантный пеньюар смотрелся на острых плечах неуместно.

— Работенка предстоит, — подумал доктор, присаживаясь рядом с подругой хозяина.

— Привет, коллега, — одними губами произнесла женщина. — И ты попался?

— Доброе утро, красавица! Надеюсь, не забыли меня? — голос Виталия Юрьевича был добрым, душевным, искренним. Но в глазах бывшей учительницы не мелькнуло ни одной искры заинтересованности или признательности, ни даже элементарного любопытства к вновь прибывшему. Только беспросветные тоска и безысходность.

— Я вас оставляю, — заявил Иван. — Телефоны работают, голосовая почта включена, холодильник полон, прислуга отсутствует. Понимаю, что с дороги хотелось бы принять душ. Придется потерпеть до моего возвращения. Пациентку не выпускать из виду ни на секунду. Если нужно в туалет — идите сейчас, пока я за ней присматриваю. И запомните — не вздумайте упростить свою задачу ее суицидом. Мне здесь трупы не нужны… Ни женские, ни мужские… Понимаете меня?

Виталий Юрьевич понимал это слишком хорошо. Говоря о мужских трупах, Иван Волошко имел в виду его, приглашенного доктора.

— Прошу прощения. Для надежности понадобится ваша физическая помощь. Пациентке необходимо сделать инъекцию. Хорошо бы в вашем присутствии.

— Ясно, — недовольно буркнул Иван. — Только быстро.

Он сел рядом с Аленой, приобнял ее исхудавшие плечи, погладил по руке. Женщина не сопротивлялась. Она лишь на секунду скосила глаза в сторону щелканья застежек медицинского кейса с оборудованием и препаратами. Слегка прищурилась, когда Виталий Юрьевич надломил тонконосую ампулу и запустил туда длинную иглу. Так же вяло и бесцельно смотрела она сквозь предметы, когда доктор передал шприц Ивану и, стянув ее тоненькое предплечье медицинским жгутом, попросил поработать кулачком. Вздулась нежная голубая вена, и кровь наполнилась сильной дозой анксиолитика.

— В следующий раз катетер поставим, закрепим и колоть не станем, — бодро комментировал свои действия доктор, извлекая иглу и зажимая кровоточащую ранку проспиртованным тампоном. — А сейчас, Аленушка, вам надо прилечь, отдохнуть…

Мягко, но уверенно и настойчиво Виталий Юрьевич поднял ее из кресла и повел по коридору.

— Где ваша комната?

— Здесь! — Волошко ответил вместо своей пленницы, указав на дверь их общей спальни.

Едва передвигающую ноги женщину подвели к ненавистному сексодрому, слегка подтолкнули. Она покорилась, даже не вспомнив о том, что обута. Иван, не удивившись, снял светлые туфельки с маленьких стоп, аккуратно поставил у кровати и выразительно посмотрел на доктора. Тот с готовностью закивал — дескать, ничего не поделаешь.

— Напоминаю! Ни на секунду! За этой дверью туалет, за той — ванная комната. И там и там есть окна наружу… Понимаете? Следите внимательно, и я достойно оплачу ваши услуги. Да, в шкафу много книг и дисков, вот пульты управления мини-кинотеатром. Не скучайте. Я буду завтра. В непредвиденной ситуации звоните. По пустякам не тревожьте. И еще, — Иван подошел к Виталию Юрьевичу вплотную и опустил в его карман что-то небольшое и слишком тяжелое для своего размера. Тот вздрогнул — он ждал, что оружие будет предложено, и чувствовал, что скоро прозвучат выстрелы.

Дверь за хозяином захлопнулась, пленники остались вдвоем. Вдвоем, но не вместе: она сомнамбулой распласталась на кружевных простынях, он сторожевым псом замер на будуарном диванчике, положив под круглый пуфик тяжелый опасный предмет. Алена не шевелилась, дышала поверхностно. Доктор запоздало сообразил, что пистолет, очевидно, испачкал шелк дорогой обивки. Виталию Юрьевичу в силу его профессиональных умений табельного оружия не полагалось. Однако во время трудных переговоров, если приходилось приближаться к преступнику, боевые командиры, ожидающие с ребятами на изготовке, всегда клали ему в карман эту жестокую игрушку. Но бог миловал, воспользоваться ею ни разу не пришлось…

* * *

Марина уже несколько дней не спускалась в город. Еды, привезенной Кириллом в прошлый раз, могло хватить в лучшем случае еще на два дня. Это — если думать о фигуре и не думать о Петьке, который сам есть не просил. Если же предположить, что питаться все-таки придется, то попасть в магазин было просто необходимо.

— Зернов, ты собачатину пробовал? — невесело интересовалась Марина.

— Типун тебе на язык, прогнозерша хренова! Неделя прошла, от Надюшиного тела ничего не осталось — свора сожрала. Мясорубка протерта всеми моющими растворами и спиртами, которые есть в наличии, пепел разбросан по участку, несгоревшие фрагменты костей — в ямах. Голова — в банке с формальдегидом. Вполне сойдет за купленный образец. Зря тревожишься, ассистентка. К тому же Света звонила, будет у нас завтра. Под ее приезд и в городе побываем, и провизии закупим.

— Визит хозяйки проекта — это обнадеживает… — Мариша забарабанила длинными пальчиками по садовому столику.

— Значит, так. Первое наше требование к госпоже Волошко — подменные люди в наше тайное бунгало. Как хочет, так пусть и решает, пусть ищет по всему побережью — в Лазоревское обратится, в Дагомыс… Если мы не сможем уезжать отсюда на три — пять дней каждый месяц, то сойдем с ума. Это ясно как божий день. И зарплату пусть добавляет. План операции на своем пасынке подготовь с иллюстрациями. А Енота я тебе сегодня же словлю, вечерком поработаешь…

— Да ты умом уже тронулась — откуда здесь еноты? Зачем мне енот — тут и трикотажной шапки много, бейсболки на все сезоны достаточно! Иди поспи, Мариша, что-то ты мне последнее время не нравишься, и впрямь переработалась.

— Хоть ты и Пигмалион, Зернов, а мозги у тебя, как у Незнайки! — прошипела в ответ девушка. — «Великий лекарь органично сочетал в себе черты героев древнегреческого эпоса и коротышек из Солнечного города, придуманного советским писателем Николаем Носовым» — вот уж точно о тебе. Хотя и здесь оговорочку сделаем: хирург, ты конечно, крутой, только не лекарь, а калекарь… Не морщись, не воняет! Лечением страждущих ни ты, ни я давненько не занимались. Надька не в счет, ей просто не повезло. Да и вылечить ее ты не смог, скоро и меня до безумия доведешь, — пафосную речь девушка сопровождала резкими взмахами рук. — Енот — собачка, твой сынок Петя ее каждый день за ушами треплет. Песик-аутсайдер, которому собачья стая фарша из Наденьки даже попробовать не дала. Он уязвимый и доверчивый, беспородный, но с кровью чау-чау — лохматенький. Ты, доктор Зернов, после смерти Нади ни разу не взял в руки скальпель. Теряешь квалификацию… Итак, составляем план на вечер. Ужинаем, потом я, как всегда, кормлю Петю и пробую разговорить его, ты моешься к операции. Собачку сама в тихий час и поймаю, и почищу, и побрею. С восьми до одиннадцати операция, потом ночь, любовь, а утром обход и деловые переговоры… От нашей коалиции говорить буду я. И требования твоей бывшей выдвигать — тоже я.

— А не круто ли виражи заворачиваешь, Мариша? Хоть Светлана и бывшая, но все же моя, — Кирилл возражал скорее из чувства противоречия, чем из желания действовать самому.

— Ночью обсудим, когда Енота перекроим. Давай, дружище, настраивайся на работу. Завтра решающий день. Если твое мастерство не подвигнет Светлану на солидную прибавку к жалованью и приглашению помощников, я увольняюсь по собственному желанию. И уезжаю… В Сибирь на золотые прииски…

Кирилл понимал, что средств и у Марины и у него достаточно, чтобы запросто устроиться в любой стране. Но очень грела мысль о том, что если потерпеть еще года два, то можно жить богато и нетрудно. И еще — в этом доктор уже не раз признавался самому себе — ему нравилось экспериментировать на живых существах, не согласовывая своих действий ни с кем. Нравились уроды: они появлялись из-под его скальпеля и могли оставаться дееспособными годами благодаря умелому уходу и правильному выхаживанию. Нравилось работать с Мариной Левко, которая набиралась опыта и ассистировала за операционным столом, словно его вторая пара рук. Важным было и то, что не существовало этических норм, материальных проблем, ненавистных руководителей и бездарных подчиненных. Зато имелась отличная аппаратура и эксклюзивные медикаменты.

Нет, он, Кирилл Николаевич Зернов, не был Франкенштейном-фанатиком или халтурщиком, стремящимся «накосить» зеленых. Он был гениальным хирургом, доктором Пигмалионом, создающим наравне с природой собственных Галатей.

Бледный, исхудавший Петька по-прежнему молчал. Тетя Марина, приносящая ему еду, всякий раз пробовала шутить, щекотать, что-то рассказывать. Он слушал и не слышал ее. Все казалось ему каким-то ненастоящим: собаки, весело окружающие тетю Марину, бросающую им мясо и льющую воду в миски; папа, иногда садящийся на корточки рядом с креслом-качалкой и ставящий, совсем как дома, точки и палочки на его лице темным фломастером; мама с такими пустыми глазами, запомнившаяся под мерзкой волосатой спиной дяди Вани…

Когда ненастоящие люди одолевали своим навязчивым мельканием перед глазами, Петя жмурился и пытался обратиться к тем, вспоминать кого было не страшно и не больно. На секунду ему удавалось вызвать образы доброй тети Гали и ее веселой дочки, больших военных дяденек Бориса и Андрея, дедушки Юры, обучающего стрельбе. Но эти защитники, как их мысленно называл Петя, появлялись вдалеке, мелькали и исчезали, так и не начав отодвигать равнодушную маму и очень настоящего, разговаривающего папу. Видения напоминали мультфильмы. Петька по ним очень соскучился. Только в мультиках можно было самому включить, выключить, перемотать назад или вперед, если что-то не нравилось. С «гостями из видений» так не получалось. Приходилось сосредоточенно ждать, пока люди-призраки появятся или уйдут с мысленного экрана. И он ждал, глядя прямо перед собой или закрыв глаза, послушно открывая рот, если тетя Марина протягивала ложку с кашей. Иногда кивал ей, улыбался подбегающему Еноту, лохматому и торопливому. Даже гладил его, легко прикасаясь к растрепанной шерсти, полной колючек и другого мусора. Сегодня Енот не пришел, хотя его неуверенное потявкивание с утра слышалось во дворе. Тетя Марина наливала воду в собачью миску, бросала псу комочки каши, зачем-то надела на него поясок от халата и увела в дом. Потом Петя дремал и ждал, когда мокрый нос ткнется ему в ладошку, шершавый язык лизнет пальцы. Не дождался — собака забыла о нем.

«Енот ушел к своей маме», — подумал Петя, и слезы покатились по щекам. Вспомнилась мама Алена, такая, какой он видел ее в последний раз. Стало больно и холодно. Как в хороводе, замелькали лица и звуки, которых он боялся. Задрожало что-то внутри, мгновенно замерзли пальцы рук и ног…

Марина нашла маленького пациента в обмороке: голова запрокинута, рот приоткрыт, ладони сжаты в тугие кулачки.

«Началась сосудистая дистония на нервной почве, — отметила медсестра про себя. — Процесс выздоровления после операции на лице будет осложнен сопутствующим заболеванием. Надо сказать Зернову и, пока дело не зашло далеко, покапать общеукрепляющее внутривенно. Ребенку-дошкольнику необходимо движение: бег, игры, прогулки, физкультура. А этот сидит, как плесень на пне, и тоскует о несбыточном. Завтра же, после беседы со Светланой Волошко, она лично сбросит мальчишку с кресла и заставит пройтись по дорожкам. Если хозяйка примет их условия и повысит зарплату. Если нет — пусть чахнет зерновский пасынок. День-другой — и у него начнется мышечная дистрофия».

* * *

Маленький Петя очнулся не в привычном кресле-каталке под тенистым дворовым кустом, а в пахнущей лекарством, хрустящей крахмалом постели. На нем была длинная девчачья ночнушка, на полу стояли мягкие пушистые тапки. Комната была не заперта. Мальчик поднялся, вставил ноги в тапочки, вышел в коридор. Из соседнего помещения слышались голоса папы и тети Марины, лязг металла и тихое жужжание вентилятора. Петя толкнул ладошкой белую дверь и оказался в большом зале. Под потолком сияли огромные продолговатые лампы, вдоль стены блестели никелированные умывальники, по углам стояли шкафчики и столики, полные знакомых вещей. Малыш узнал многие из них — такие папа часто приносил домой. Показывал ему, даже давал потрогать. Объяснял, что ими лечат людей. Врачи специально учатся работать всеми этими ножницами, пилочками, лопаточками. Они умеют сшивать кожу специальными кривыми иголками или скреплять особыми медицинскими скобками. Больные места густо мажут йодом. Если сильно щиплет — можно ойкать, только тихонечко… Петя ясно вспомнил, как папа показывал ему свои врачебные инструменты, объяснял, что доктора нарочно больно не делают.

Сейчас папа и тетя Марина стояли рядом около стола в самом центре комнаты и работали вместе. Сначала мальчик испугался, что увидит нечто напоминающее поступок мамы и дяди Вано. Тогда ему очень не понравилась встреча со взрослыми. Но нет, эти двое были полностью одеты — одни глаза видны из-под повязок. Руки в перчатках, ноги в матерчатых сапогах. Тихо переговариваясь, они подавали друг дружке необычные медицинские штуковины. На рукавах и фартуках у обоих была кровь.

Петя крови не боялся, без нее, как объяснял папа, не вылечишь. Значит, они с тетей Мариной кого-то лечат. Он подошел ближе. Его заметили.

— Сынок? Проснулся? — папин голос был слегка приглушен медицинской маской. — Иди к себе, мы с Мариной скоро закончим и навестим тебя. А пока приляг, помечтай…

Из-за взрослых спин мальчик пытался разглядеть пациента на операционном столе, но понял лишь одно — там кто-то маленький, меньше, чем он сам. И делают этому маленькому операцию на голове — операционное поле в начале туловища. Само тело больного, как и положено, занавешено зеленой тканью. Такие картинки видел любой ребенок из медицинской семьи, если ему хоть раз довелось полистать родительский журнал или учебник.

Петя не испугался. Он даже хотел сказать папе, что отправляется к себе и будет ждать. Но голос опять не повиновался, и малыш молча покинул операционную.

Бритая голова Енота с перекроенными щеками казалась странно маленькой и жалкой в сравнении с лохматым, пушистым туловищем. Операция прошла хорошо, и Марина пообещала при первой же перевязке выстричь и пробрить собаке полосы на спине и боках, чтобы, как она выражалась, добиться гармоничной внешности.

— Будет обрастать равномерно, меньше искусственности в облике — словно порода такая. Светлане твоей я лично втолкую, что дизайн внешности заключается не только в хирургическом вмешательстве.

— Ты, Мариша, — Зернов положил ассистентке ладонь на грудь, — про дизайн внешности возрастной даме не рассказывай. Она обидеться может, принять на свой счет. Тем более если комментарии исходят из юных прелестных уст.

— Не подлизывайся, халтурщик, — девушка прижала мужскую руку своей ладошкой. Устали мы, Кирюша, так устали, что ни к чему, кроме разговоров, не способны…

— Ну, это ты наговариваешь, красавица, — Кирилл жадно притянул сообщницу к себе, доказывая, что и адреналин, и тестостерон густо наполняют его кровь.

Про Петю вспомнили далеко за полночь. Заглянули в его комнату — мальчик спал, свернувшись калачиком под одеялом. Во сне он вздрагивал и всхлипывал, будто пытался проговорить свои страхи и сомнения.

— Отличный экземпляр получится, — равнодушно произнес Кирилл. — Светлана будет довольна.

— Ты, главное, не торопись. Его подкормить надо и расходить. Мало двигается парень. Свету проводим, и я им займусь. Качели какие-нибудь придумаю, мяч купим, скакалку, обруч. Иначе потеряешь его, как Надю. Кровоснабжение нарушится — и вся работа коту под хвост. Кстати, о хвостах. Я интересную методику обдумываю. Смотри — зачем пациенту все пальцы, если мы хотим сделать перепонки. Из двух средних отличный хвостик может получиться. Как думаешь?

Зернов опешил от извращенного предложения.

— Ты же медик, Мариша! Как тебе такое в голову могло прийти? Пришить можно, но как он кровоснабжаться будет? А почему бы ухо на лоб не приспособить или ногу на живот? Думай, что говоришь!

— Я думаю, а ты, похоже, нет. Кто из нас хирург с уникальным опытом? Если пальцы на руках и ногах взаимозаменяемы, то почему в районе копчика не найти двух-трех сосудиков покрупнее? Представляешь, какой зверек образуется: лапки перепончатые, мордочка звериная, хвостик торчком. А на самом кончике — коготок, как жало у скорпиона!

— Хватит, — осек ее Кирилл. — Если хвостик пришивать и жало формировать, то проще побрить волчонка и научить разговаривать.

В который раз доктору стало страшно рядом со своей верной помощницей. И снова мысль о том, что рано или поздно придется с ней покончить, пронеслась в его седеющей голове.

Глава 24

Войти в «Катерина Альпик», не поднимая шума и не привлекая внимания, было делом техники. Но потерять из-за непредвиденной случайности возможность найти Алену было бы глупо. Рублев набрал номер Мухина и попросил о помощи. Тот, как и следовало ожидать, перепоручил беспокойного гостя молодому хозяину. Михаил Ефимович, помня о напористости Петиных защитников, рассудил, что Илья Муромец (они с Сашей обозначили трех богатырей из «Нептуна» былинными именами), если захочет, пройдет сквозь стены. И лучше ему помочь, чем помешать.

Борис Иванович отпустил попутку метров за пятьсот до КПП «Катерины». Миша выехал ему навстречу в своей приметной красной машине. Таким образом незваный гость проник на территорию элитного поселения легально и практически инкогнито.

— Можете у меня остановиться. В смысле — зайти, осмотреться, составить план. Саша тоже просит, он за этого Петю сильно волнуется, все блокноты его портретами изрисовал.

— Учту, спасибо, — коротко поблагодарил Рублев. Он понимал, что рискует, используя потенциального идеологического противника. С другой стороны — кто он, этот хорошо образованный Миша, учившийся настоящей английской демократии? Мальчишка, ищущий острых ощущений тупыми методами? Начинающий наркоман голубых кровей и такой же сексуальной ориентации? На сноба, кичащегося родословной и папиными миллионами, не похож. Судьба дает ему шанс совершить справедливый поступок — почему он, Борис Иванович Рублев, боевой командир, верный друг, заботливый отец, должен лишить парня этого шанса?

— Миша, оставь связной номер и подежурь вместе с Мухиным на пульте. И вот еще. Если есть другой автомобиль — одолжи. Постараюсь не разбить…

— Есть автомобиль, сейчас возьмете? Хороший, в смысле быстрый и маневренный.

— Ты заправь его, Миша, и выведи из гаража. Я позвоню…

Комбат крепко пожал холеную ароматную руку Михаила и вышел на аллею, ведущую к дому Ивана Волошко.

Даже если бы Виталий Юрьевич решил впустить кого-то в усадьбу или уйти из нее — он бы не сумел. Стены были слишком высокими и слишком гладкими, чтобы перебраться через них без лестницы, плавал он плохо. Рыть подкоп — чем? Как глубоко? Куда он выведет?

Доктор понимал, что если средневековые методы побега еще могли бы сработать, то современные методы поиска, которые по карману господину Волошко, быстро сведут на нет любые усилия. Поэтому надо ждать и работать — делать то, что поручено.

Алена оказалась трудным пациентом. И не потому, что перенесла невообразимые по тяжести стрессы. Если бы нужно было ее восстановить, пробудить к действию, заставить вспомнить! Это было бы как раз то, на чем он специализировался… Он учил забывать плохое, неважное, случайное. Вытеснял это радостным, ценным.

Но заставить забыть то, что является смыслом жизни, главным якорем? Отказаться от полноценного бытия, стереть из памяти то позитивное, из чего строится личность? Такому воздействию психика сопротивляется, даже если она ослаблена или повреждена. А врач превращается в палача. Это Виталий Юрьевич понимал хорошо. Как понимал и то, что если он не станет палачом Алениной души, то погибнет от рук обычного киллера.

К сожалению, лучшим методом для достижения запланированного результата были медикаменты. Нитразепам, анксиолитик с выраженным снотворным эффектом, казался Виталию Юрьевичу самым подходящим. Кроме того, именно этот препарат он привез с собой в достаточном количестве. Беспокоить шефа просьбами выпустить его в аптеку и приобрести что-нибудь менее агрессивное не хотелось.

Нашпигованная бензодиазепинами, Алена постоянно спала или находилась в полудреме. Улучшения аппетита не наблюдалось, хотя обычно подобный эффект присутствует. Она молчала, даже когда доктор пытался говорить с ней во время редких моментов пробуждения. Понять, насколько прочно забыла она прошлую жизнь, было невозможно. О том, как причудлива бывает человеческая психика, Виталий Юрьевич знал не понаслышке. Случалось, память возвращалась через месяцы или годы. Попадались больные, которые столь умело скрывали свои воспоминания, что лишь специальное обследование указывало на то, что кластеры памяти не пусты. Однако это не означало, что носитель информации готов поделиться ею.

Наука и личный опыт доказывали, что отнюдь не память, а воля является основной движущей силой личности. Если убить волю — не помогут ни воспоминания, ни заново сформированные прошлое и настоящее. Алена, впадая в дрему и безразличие, производила впечатление окончательно сломленного существа. Но иногда из-под ее век вырывался настоящий огонь, и тогда Виталию Юрьевичу становилось не по себе. Он невольно прижимал локтем полу пиджака, карман которого оттягивал тяжелый пистолет. Что, если у нее не реактивный психоз, а стандартная, эндогенная шизофрения? В медицинском учреждении есть санитары, специальные средства, тревожные кнопки, водометы. И все равно случаются жертвы среди персонала…

Еще не прошло и суток, как он остался один на один с Аленой Игоревной, а казалось — миновала целая вечность. Пустые комнаты дома-дворца, безлюдные аллеи сада-парка, высокие стены, бликующие тусклыми видоискателями… И неестественная, пугающая тишина, гулко реагирующая на звуки «оттуда», с моря, из-за ограды.

«Главное — не выпускать ее из виду и колоть новую порцию нитразепама, не дожидаясь окончания действия предыдущей», — убеждал себя Виталий Юрьевич, готовя очередной шприц.

* * *

Светлана позвонила в семь утра, когда хирург с ассистенткой еще спали. Она коротко сообщила, что будет не позже девяти, и оборвала разговор, не дожидаясь ответа или комментариев. Марина вскочила с постели и сразу отправилась в «звериную палату». Там в высоком плетеном вольере приходил в себя Енот. Он был вялым и ослабленным, но сумел сходить в туалет на кучу опилок. Это было добрым знаком. Марина попоила животное, дала разведенной в воде смеси для грудных — идеальная звериная пища в послеоперационный период. Потом укол снотворного, обработка швов и снова в вольер на чистую подстилку. Грязные опилки во двор, за забор, чистые — в угол.

«Вы мне слишком мало платите, Светланочка. Я и младший хирург, и медсестра, и скотница, и управляющая имением, — мысленно беседовала она с хозяйкой. — Еще и за доктором приглядываю, в постели развлекаю, от глупостей оберегаю… Так что не он, а я реализую ваш странный проект. Без меня все бы давно рухнуло, а вами, извините, занялись бы соответствующие органы…» Девушка не заметила, что предъявляет свои претензии не «про себя», а вполголоса.

— Сама с собой разговариваешь, медсестра Левко, — отозвался Кирилл, — речь репетируешь?

— А если и так? Ты же будешь жевать и мямлить, застесняешься, уйдешь в терминологию…

— Мариша, не зарывайся! В терминологию я с госпожой Волошко еще ни разу не прогуливался — не понять ей, а про соответствующие органы лучше молчи. Света, может, и придумала наш пошивочный цех, но людей и зверей мы с тобой и режем и шьем. И, — тут доктор звонко шлепнул ассистентку по тугой попке, — нам это и подходит и нравится. Не так ли, милая? Пошли к Пете, проверим, не заговорит ли сынок в честь приезда спонсорши…

Петя не спал. Он смотрел в потолок или даже сквозь него. Папа с тетей Мариной снова и снова трогали его, ворочали, нажимали на живот, оттягивали или приподнимали веки. Заставили помочиться в стеклянную банку и унесли ее вместе с содержимым. Потом предложили сок, кашу, тертое яблоко. Старшие сегодня торопились, разговаривали громко, подшучивали. Кажется, его не собирались пока выносить на улицу, потому что не заставили одеться. Он так и остался в ночном балахоне. Куда девались джинсы и рубашка — неясно. Обычно по утрам они лежали на стуле рядом с кроватью. Но чем закончилось вчера, Петя не помнил. Кто-то раздел его и уложил, а одежду забрал. Возможно, в стирку? Или спрятал в какой-нибудь шкаф? Если бы он мог спросить! Но говорить не хотелось, не получалось. Скоро взрослые уйдут. Тогда он встанет и поищет. Не показываться же к Еноту в белой хламиде с цветочками по подолу?

Светлана Волошко приехала даже раньше, чем обещала. Она позвонила Кириллу и велела выйти встретить ее. Бывший муж был уверен, что экс-супруга прибыла без охраны, потому что люди Ивана обязательно донесут хозяину, а случайным громилам она доверять не станет — слишком щекотливая тема.

— Как ты добралась? — поинтересовался Кирилл, видя ее раскрасневшиеся щеки. — Ни машины не видно, ни вертолета.

— Не твое дело, Зернов. На ковре-самолете!

На самом деле хозяйка проекта отпустила частника-бомбиста у поворота вверх и взяла его номер телефона. Парень обещал прибыть на то же место по первому требованию, но ни в коем случае не маячить на дороге. Заказчица просила приехать через полчаса после ее звонка — этого было достаточно, чтобы ждать в ближайшей придорожной шашлычной.

— Итак, показываем! Спасибо, ни чаю, ни кофе, ни спиртного. Ничего не нужно. Кто экскурсовод?

— Я, — Марина опередила Кирилла, но тот не пытался воспротивиться.

— Вот свежий вчерашний экземпляр. Чупакабра юная, горная.

— Почему юная? — удивилась Светлана?

— Потому что маленькая, и сам пес молодой, не старше года, по зубам видно. Я постригла его особым образом — элитный груминг. И, заметьте, повязки почти чистые, нос теплый, но не горячий. Глаза ясные, без гноя. Отлично восстанавливается, через неделю швы снимем, повязки уберем — и в лес.

— Хорошо, — констатировала Светлана. — Аккуратно. И со стрижкой хорошо придумала. Хвалю. Дальше.

— Дальше, Света, своеобразный экспонат. Девочка Надя, которую ты видела раньше, с дорогой, то есть с перелетом, не справилась. Умерла…

Почему-то Светлана не поверила. Она отлично помнила, как самоуверенно вела себя Марина во время ее зеленоградской инспекции. И как предлагала утилизировать тела в плазменной печи. Неужели хладнокровная ассистентка нашла в Сочи что-то подобное? И все-таки избавилась от «первой пробы»?

— Вот, — Кирилл поставил на предметный столик здоровенную банку с желтоватым содержимым. — Сохранил для отчетности.

На сей раз нервы госпожи Волошко выдержали. Надина голова, блеклая, лысая, с мутными глазами, плавала в растворе формальдегида.

— А где туловище? — выдавила хозяйка.

— Не беспокойся, — сегодня Зернов и Марина выглядели единомышленниками, — тела нет. Не существует… Больше не существует. Зато есть новый кандидат, удивительно удачный, эластичный. И есть отличный опыт. Ты можешь увидеть ребенка и ознакомиться с планом новой операции.

Они прошли в палату, где утром оставили Петю. Мальчик бродил по комнате, открывая дверцы шкафов. Он что-то искал… Услышав взрослых, обернулся и уставился на незнакомую тетю.

— Хорошенький! — улыбнулась Светлана. — А не маленький?

— В самый раз. Посмотри план операции — мы придумали кое-что интересное. Перепонки между пальцами — как тебе эта идея?

— Перепонки? Я что-то читала об этом. Это случается и само собой, не так ли? — Светлана заинтересованно листала страницы, на которых ее первый муж подробно расписал свои действия сначала по перешиванию лица, потом — по переделке рук. Там были картинки — Зернов вполне прилично изобразил будущего монстра на разных стадиях выздоровления.

— Нравится? — Марина увлеченно комментировала каждый рисунок. Казалось, она живет проектом.

— Неплохо, — осторожно похвалила Светлана, — но получится ли? Уж больно мудрено придумали, а детеныш-кандидат не выглядит сильным.

— Вот мы и подошли к важному пункту переговоров! — голос ассистентки моментально изменился, и тон, и тембр, и интонации. Теперь разговор вела хищница, зубами вцепившаяся в свой кусок мяса и не планирующая размыкать челюсти. — Мы сделаем серию операций и Пете, и другим детям — благо теперь вы сможете поставлять их в любых количествах. Но цена возросла, и условия изменились. Мы устали, очень устали. Блестящий результат, который вы увидели лично, будет, если у нас появится прислуга и выходные дни. Не посменные поездки в город, а полноценные отпуска. По две недели два раза в год. Оплачиваемые. Иначе я уезжаю. Сегодня.

Светлана ожидала чего-то подобного. Парочка действительно заслуживала всего, о чем просила. Но Маринин тон? Лед и сталь! Ни тени сомнения, ни шанса на возражения. Уедет она? Смешно! Блеф! Слишком жадная и извращенно трудолюбивая.

— Я подумаю, это несколько неожиданно. Ответ дам в течение недели. А если решили не ждать — ваше право. Останусь вместо вас…

Марина поджала губы. Она понимала, что Светлана приняла ее условия, но форма соглашения не устраивала медсестру.

Кирилл наблюдал со стороны, и женщины, естественно, увидели в нем свидетеля борьбы характеров. Как ни странно, он выдержал нейтралитет. Обе партнерши были достойными соперницами. Складывая разбросанные дамами страницы описания операций на пасынке, господин Зернов вдруг осознал, как сильно вырос он в профессиональном плане. И какую огромную роль вольно или невольно сыграли в этом и Светлана, и Марина.

* * *

Комбат трижды прошелся вдоль ограды дома Волошко. Отметил малейшие шероховатости и трещины на стене. Во время первого «инспекционного обхода» глазок устройства слежения приметил его. Но потом Борис Иванович выработал маршрут, исключающий попадание в объектив. Проникновение в усадьбу «с улицы» было делом неудобным, но возможным. И Рублев, удостоверившись, что его никто не видит, буквально взлетел на стоящее у ограды дерево и притаился в кроне. Важно было перепрыгнуть через «верхний борт», не задев его, чтобы не сработала сигнализация.

Мягко приземлившись, Комбат огромной серой кошкой прокрался к окнам дома. Вечерело. Свет горел лишь в двух окнах второго этажа, заглянуть в которые снизу не представлялось возможным. Входная дверь отозвалась на нажатие ручки тихим, почти неуловимым скрипом. Обитатели, очевидно, заперлись изнутри.

Рублев вспомнил слова Мухина о том, что дама для забав, то есть Алена, тронулась умом. Пойдет ли она с ним по доброй воле, может ли вообще передвигаться самостоятельно? Да и Алена ли эта дама?

Неподалеку от «дворца», в тени большого ароматного куста, возвышалась островерхая постройка — флигель для прислуги. С этой крыши он заглянет в светящееся окно, чтобы решить, каким путем придется выбираться наружу.

В темные окна «служебного помещения» ударились два острых камушка. Тишина. Никто не выглянул, не приблизился к стеклу, не выдал себя ни шорохом. Скорее всего, домик действительно пуст. Взобраться на эту крышу было несложно, гораздо сложней удержаться там несколько минут в такой позиции, чтобы видеть внутренности особняка, оставаясь незамеченным. Помогли надежные ботинки на рифленой подошве, металлизированный трос с разнонаправленным трезубцем и боевая сноровка.

Окна были зашторены, но за шелком дорогого занавеса читался мужской силуэт. Комбат решил применить надежный прием, который, несмотря на забавность, всегда срабатывает безотказно. Он издал пронзительный писк большой потревоженной птицы и сразу вслед резкий кошачий вой. Затем снова птичий крик о помощи. Некто подошел к окну и слегка отодвинул край шторы. Этот лысый испуганный человечек не мог быть господином, хозяином особняка. У него на лице был знакомый штамп, который не вытравишь никакими социальными реформами, — челядь. Несколько секунд человечек беспокойно водил глазами, потом задернул штору. Рублев повторил птичий крик, усилив его шуршаньем песка по черепице крыши. Он знал, что психологический эффект в такой ситуации срабатывает всегда. Если человек один, без охраны, он обязательно выглянет снова и снова, потом переместится в другой конец дома, откуда пугающие звуки слышны хуже. Если же охрана в здании есть — очень скоро на лужайке появится бугай с огнестрельным оружием и начнет шарить фонариком по кронам и крышам. Прошло пять, десять минут — никто не вышел наружу. Зато Борису Ивановичу удалось увидеть, как испуганный человечек проводит медицинские манипуляции с пациентом. И этот лежачий вялый пациент скорее всего Алена. Если бы можно было выбить это стекло — Комбат сделал бы это немедленно и уберег женщину от очередной порции медицинского яда. Но окна господина Волошко были из особого сверхпрочного состава, который можно выкрошить только взрывной волной.

План действий созрел мгновенно — сейчас он проверит, есть ли спуск к воде и хоть какая-нибудь плавающая посудина. Потом вернется к Мише и договорится, чтобы тот привел свой надежный автомобиль в боевую готовность. Потом снова внутрь, даже если доктору-надсмотрщику это будет стоить жизни. Видимо, Алену придется перевезти по воде в дом к Мише и уже оттуда вывозить в город, на их с Андрюхой «явочную» квартиру. Потом заручиться помощью Бахрушина. Ведь документов у пленницы, скорее всего, нет, а без них в самолет не попасть. Поезд или автомобиль она может не выдержать.

Прямо в море, в привезенный по заказу песок, уходили ступеньки нескольких садовых лестниц. Неспокойная мартовская вода шумно ударялась о них, обливая солеными брызгами. И ничего похожего на лодку, баркас или катер не наблюдалось. Рублев вернулся к дому — на приусадебной территории есть гараж, флигель и какой-то культовый домишко, напоминающий уменьшенный православный храм. Хорошо бы найти хоть в одном из них пару широких досок, чтобы связать в подобие плота.

В нагрудном кармане тихонько заурчал телефон.

— Борис Иванович, это Миша. Мне тут Саша подсказывает, что, если через ворота выходить сложно, можно по воде. У нас катамаран на ходу. Сейчас, конечно, штормит, но мы готовы попробовать. Что скажете?

— Отличная идея. Здесь от берега ступеньки в воду, светлые, приметные. Ты, Миша, плед возьми, плащ какой-нибудь и фонарь. Обменяемся световыми сигналами; надеюсь, пограничников не спровоцируем. Действуй.

У воды было холодно, сырой ветер налетал с моря и гудел в ушах. Волны шумно катали крупную гальку, наполняя окрестности равномерным гулом и рокотом. В такую погоду даже тысяча метров на водном велосипеде могла оказаться фатальной. А назад придется везти на хлипкой корме двух пассажиров — полумертвую учительницу и одного из гламурных мальчиков. Второй, скорее всего Саша, он покрупней и покрепче, сядет «на педали». Иначе им не вырулить.

Катамаран появился через полчаса. Беспорядочное мигание сильного фонаря подсказывало, что «рулевые» сбились с курса. Комбат сделал несколько взмахов зажигалкой, потом издал громкий птичий крик. Ветер, как назло, усилился, звук уносило в сторону. Ребята каждую секунду рисковали перевернуться на пластмассовой курортной посудине. Удивительно, что они все еще держались на плаву. Рублев, не раздумывая, сбросил одежду и вошел в ледяную воду. Он знал, что на внутренних ресурсах и самовнушении продержится минут семь — десять. Широкие уверенные взмахи рук, рассчитанное дыхание — и его сильные пальцы схватили правый поплавок катамарана. Цепляясь за корпус, он переместился назад и в несколько толчков направил «спасительное судно» с ошалевшими от ужаса Мишей и Сашей к берегу. Вытолкнув катамаран носом на песок, он выскочил из воды и подтянул его на мокрую траву. Если бы не сделал этого — мальчишки не сумели бы причалить. В лучшем случае разбили бы поплавки о каменные ступеньки.

Сейчас, ощутив ногами твердую землю, мокрые дрожащие парни бросились друг другу в объятия. Миша плакал в голос, как нервная барышня, Саша тихонько всхлипывал. Раздетый Комбат почему-то почувствовал себя неловко перед ними. Сильно болели от ледяной воды мышцы рук и ног, но вместо растирания он поспешил подхватить одежду и уйти в тень большого куста. Его богатырская нагота явно не осталась не замеченной ревущими от пережитого стресса пацанами. Но сейчас думать об их нетрадиционности не хотелось. В конце концов, плавсредство они подогнали. Теперь заколотую транквилизаторами женщину не придется перебрасывать через каменную ограду с протянутым поверху электрическим проводом.

Глава 25

Светлана приняла условия, поставленные Мариной. Перешитый пес с диким оскалом и хирургически прижатыми к голове ушами уверил ее в том, что доктор «встал на крыло»: почувствовал вкус своего мастерства, полюбил полет медицинского творчества. Он будет оперировать, фантазировать над лицами и телами, пробовать невообразимые методики не потому, что она, госпожа Волошко, платит за это, а потому, что ему это нравится. А ассистентка, пока молодая, пусть учится. Они с Кирюшей отлично спелись, стали настоящим тандемом, идеальной операционной бригадой. Лет пять вместе поработают, нашьют и выходят необычных артистов, а потом…

Что будет потом, когда монстров станет достаточно, каждый представлял по-своему. Кирилл был уверен, что уедет за границу, где откроет собственный медицинский центр. Света надеялась, что мастер золотые руки и его верная помощница остепенятся, прикупят в России заведеньице санаторного типа, наймут персонал, а сами станут кем-то вроде консультантов по здоровью актеров в ее прославленном цирке. И лишь Мариночка не имела никаких лжеиллюзий по поводу того, как может завершиться подобный проект. Девушка не верила в благородство. Она хорошо понимала, что, как только первые представления циркачей-уродов принесут большие сборы, их с Кириллом либо похитят конкуренты, либо убьет сама хозяйка. Наивный Зернов не любил разговоров о далеком будущем, а ближайшее в свете обещаний бывшей супруги казалось ему более чем радужным.

Прощаясь, Светлана попросила проводить ее до дороги. Марина, надев на лицо самую лучезарную улыбку, поцеловала благодетельницу в щеку и попросила навещать их почаще. Спуститься с ней к дороге девушка, естественно, не могла — она должна была присматривать за Енотом и Петей. На самом деле, и обе женщины это знали, отлучиться на полчаса было возможно, но компания друг друга их утомила. Поэтому Кирилл пошел сам. Он деликатно поддерживал даму под локоток и старался быть непринужденным.

* * *

Андрей и Илья заметили парочку раньше, чем те — припаркованный, вернее, втиснутый на ровную площадку под кустом «жигуленок» с местными номерами.

— О, это наша патронесса детских приютов госпожа Волошко, — спокойно констатировал Илья.

— И я ее знаю, — шепотом отметил Андрей, — это первая жена Кирилла Зернова. Того самого Франкенштейна, который поставляет чупакабр в местные джунгли, чем приводит в профессиональное возбуждение твою родственницу-журналистку.

— Нейтрализуем, — тихо произнес Ломейко. Это не было ни командой, ни вопросом, просто констатацией факта, который не обсуждается.

Бывшие супруги и теперешние подельники мирно шагали вниз по шуршащему гравию. Они даже не разговаривали, просто обменивались дежурными репликами вроде: осторожно, держись крепче, отвыкла ходить по острым камушкам.

— К тебе гости? — удивленно воскликнула Светлана, вдруг заметив автомобиль на расстоянии вытянутой от себя руки.

Кирилл испугался, но не успел ответить, только поднял плечи и повернул голову. Две ловкие мужских фигуры обхватили их тела сзади и, действуя почти синхронно, ударили ребрами ладоней в шею. Не ожидавшие нападения, доктор и его хозяйка мешками повисли на руках у незнакомцев. Те моментально затолкали обоих преступников на заднее сиденье автомобиля, связав руки и ноги буксировочным тросом. Илья привычным движением проверил карманы задержанных, вынул и бросил в бардачок мобильники, под водительское сиденье упрятал Светланину сумку.

— Теперь бегом в дом — Петя там, видимо, один.

Марина обрабатывала морду Енота, когда что-то ударило ее в шею. Она уронила лоток со стерильными тампонами, и он с грохотом ударился об пол.

— Медсестра Левко?! — изумился Подберезский, подхватывая девушку на руки. — Ищи, Илюха, бинты, колготки, полотенца — все, что сгодится для связывания ручек-ножек. Господи! Кто на столе? Ребенок?

Взгляд Подберезского был решительным и растерянным одновременно. Казалось, мысль о том, что они опоздали и сейчас увидят изуродованное детское личико, останавливает его. Но нет. Сжав зубы так, что побелели скулы, Андрей шагнул к операционному столу. Енот, покрытый простыней и некрепко зафиксированный ремнем, обрадовал и расстроил его.

— Зверь! То есть пес. Они — звери, те, кто так его изувечил. Вот она, Илюха, заготовка Тамариной сенсации, будущая чупакабра. Девицу неси в машину, собаку возьмем следующей ходкой — не поместится. Я за мальчишкой.

Потрясенный Петя радостно протянул руки старому знакомому — он сразу узнал Андрея. Вот только признаться в этом не сумел — изо всех сил старался, но лишь невнятный хрип вырвался из горла.

Подберезский испытал острый приступ нежности и благодарности. Маленький мальчик руками и ногами обхватил его могучую фигуру, как медведь коала ствол эвкалипта. Что там будущая невестка Комбата говорила о Боге? Что он любому помогает, даже неверующему? Откуда она это знает, семиклассница Танечка? Как хорошо, что она это знает и напоминает им, взрослым мужикам. Спасибо ей, спасибо Богу, что Петя жив, не изувечен. Того, что мальчишка разучился говорить, Андрей пока не понял.

Переполненный странными пассажирами «жигуленок» аккуратно двигался в сторону Сочи. Илья за рулем, Марина рядом, пристегнутая ремнем безопасности, с болтающейся головой. На заднем сиденье — Андрей с завернутым в одеяло ребенком, по правую и левую руку — Светлана и Кирилл. Они были повторно «отключены», необходимо было довести обоих до города без эксцессов.

Они уже почти доехали, когда в бардачке затарахтел чей-то телефон. Сразу вслед загудел мобильник Ильи. В нарушение правил дорожного движения, Ломейко ответил. В трубку визжала Тамара: «Брат, ты где? Сенсация! Кто-то похитил жену московского олигарха. Ее сфотографировали связанной в машине, и номер хорошо виден. По электронной почте прислали. Пробей, а я гонораром поделюсь!» Она прокричала родственнику номер той самой машины, за рулем которой он сейчас находился.

* * *

Иван провел ночь с женой на Витиной даче. Супруги давно не виделись и искренне соскучились друг без друга. Света просила денег и каялась, что с головой ушла в свои цирковые затеи. Иван любовно посмеивался, похлопывая ее по широкой крепкой спине.

— Я на твой цирк своим варьете зарабатываю. Девицы сиськами трясут и ногами стригут, а кобели вроде меня деньги сыплют. Рубль к рублю — растет капитал, Светик. Кто бы мог подумать, что среди нашего брата столько сластолюбцев. Им днем на пляж или к бассейну лень спуститься, барышню в номер пригласить. Но ей же ночью под бикини купюры запихивают, за коктейли башляют и абсолютно счастливы. Деньги делаются на людских пороках, правда, милая?

Света, уютно уложив голову у мужа на груди, водила пальцем по его плечу и соглашалась. Конечно, на пороках. А поскольку известные пороки уже приелись, можно создавать новые. Выращивать их, как цветы на клумбе. Клумбу создаст она: это будет уникальная почва, пропитанная страхом, желанием смотреть еще и еще. Только не на привычные, похожие, узнаваемые части тела. Подумаешь — юная грудь, крепкая задница, тонкие или плотные ножки. Каждая вторая девушка в возрасте от четырнадцати до двадцати трех — потенциальная порнозвезда. Даже мальчишек вроде Вовика не удивишь приевшимися красотами. То ли дело ее рукотворные монстры! Какова была девочка в Зеленограде? Глядя на нее, кровь наполняют не тестостерон и эстроген, а чистый, незамутненный похотью адреналин. Как она скалилась! Как истекала слюной и рычала! Такое не забудешь. Это настоящее, высокое искусство.

Сказать Ивану о том, что ее проект набирает обороты, Светлана не решалась. Нанять грудастых девок и мускулистых мачо, готовых извиваться у блестящего шеста, можно и за неделю. Ее актеры требуют времени, деликатности, фантазии и мастерства. Она покажет их миру позже, чуть позже. Через год или два. Уже бегают по склонам странно скалящиеся собаки, скоро появятся и кошки, и белки…

— Что-то ты притихла, женушка? Задумалась, уснула?

— Расслабилась, Ванюша. Пригрелась. Размякла.

— Вот и умница. Поспи.

— Нет, дорогой. У меня по плану — ранний визит. А к полудню встретимся.

— Нас городской бомонд пригласил отобедать. В друзья будут набиваться и денег просить. Скучно, но неизбежно, потерпим? Наряжаться не обязательно, — Иван чмокнул жену в щеку. Им было легко рядом. Каждый не сомневался в другом, не искал тайных намеков, подводных течений. Это была настоящая супружеская дружба, которая полностью устраивала жену. Но мужу таких отношений было недостаточно.

Они договорились созвониться и встретиться уже на светском рауте. Иван остался в постели, а супруга отправилась в город.

Он вспомнил Алену — с ней, желанной и особенной, все кончилось. Мальчишка исчез — в приюте его нет. Может, утонул? Мамаша свихнулась по неясной причине. Почему она так быстро сгорела? Что такого особенного, хрупкого он, Иван Волошко, сломал в этой вчерашней провинциалке? И какой злой рок сталкивает его с женами безвестного стоматолога Кирилла Зернова?

Как ни презрительно относился олигарх к зубному врачу, он все же понимал, что в отношениях и со Светой и с Аленой он — второй по счету после Кирилла. Было в этом что-то тревожащее, неясно-неприятное. А если предположить, что этот жалкий докторишка — просто путь к нему, Ивану? Эдакая очеловеченная дорога, которая ведет всегда в одну сторону. Такая версия устраивала его больше. Даже позабавила. Интересно, если стоматолог женится снова, третья супруга тоже пройдет путь, проложенный первыми двумя, — от Зернова к Волошко? Нет, это было бы слишком. При случае Вано поинтересуется судьбой зубного врача, наверняка Света что-то о нем знает. Алена, когда ее освободили от любви Витиной дочки Ирочки, упоминала о неких страхах и подозрениях. Дескать, муж покушался на здоровье усыновленного Петьки. Какие-то полоски рисовал у него на лице. Возможно, учительница уже тогда начинала терять рассудок. Но вспомнить подробно Иван не удосужился.

Спешить было некуда. Он позвонил прислуге, заказал какао, сливки с клубникой, тонкие блинчики. Принял душ, просмотрел газеты, сделал несколько важных звонков. Приценился к горничной, но решил не отвлекаться на глупости — барышня была неприлично молода и исполнительна до идиотизма. Готова раствориться в любом, кто платит и гладит по шерсти.

Девица сервировала завтрак на террасе и услужливо замерла у портьеры.

— Свободна, вон отсюда, — беззлобно буркнул Вано, и та засеменила прочь. Но, вопреки своей безупречной выучке, через десять минут возникла в проеме двери без приглашения. Судя по выражению испуганной мордашки, произошло нечто из ряда вон выходящее. За спиной прислуги маячил знакомый силуэт одного из местных чиновников.

— Владлен Львович? Какими судьбами? — Волошко так удивился, что забыл продемонстрировать недовольство незапланированным вторжением.

— Вот, — надтреснутым голосом выдавил вице-мэр. На его ладони лежал стандартный USB-накопитель, по-народному — флэшка. — Полчаса назад в редакцию нашей «сплетницы» пришло это письмо, оно здесь…

— Я что, Джуна — без компьютера читать?! — разозлился Иван. Отодвинув тарелку, он резко выхватил электронный дивайс и скорым шагом направился к брату в кабинет.

— Давай рассказывай, что там? — пока включу, пока опознает. — Распечатать трудно было?

— Побоялся утечки информации, извините, — тихо ответил Апанасенков.

Через длинную, зависшую в воздухе минуту, которая потребовалась компьютеру для загрузки системы и опознания флэшки, на весь экран развернулся нечеткий снимок, сделанный, очевидно, любительской фотокамерой. Корпус дешевой отечественной машины, окно, а на заднем сиденье фигура его жены. Рядом с ней — мужчина. Хорошо видно, что у обоих связаны руки, а головы запрокинуты, словно люди спят или убиты.

— Вам не звонили? Выкупа не требовали? Извините, что я напрямую, — похоже, чиновник взял себя в руки, справился с волнением.

— Нет! — Волошко, наоборот, растерялся. — А что было в тексте письма?

— Никакого текста не было, только еще одно фото. Вот! — один снимок сменился другим, на котором был передний бампер и номер автомобиля. Но утверждать, что это то же авто, в котором Светлана и некто мужского пола, было трудно.

— Номер проверили? — спросил Иван первое, что пришло в голову.

— Дал задание, но ребята пока не отзвонились. Прошу прощения, сейчас поинтересуюсь снова. А вас очень попрошу предупредить всю прислугу — никого ни под каким предлогом на территорию дачи не пропускать.

— Они и так это знают, — возразил Иван, — люди обученные.

— Извините, — Владлен Львович скривил гримасу недоверия, — лично я только что прошел к вам без проблем. Разве что симпатичную девушку за плечи приобнял, чтобы отодвинуть…

* * *

Илья Ломейко точно знал, что у них не больше двадцати минут. Операция «Перехват» наверняка уже объявлена. Прятать троих взрослых, находящихся в бессознательном состоянии, в кювете — глупо. Никаких документов на их задержание нет. Приоритет — Петька. Его необходимо забрать, воссоединить с мамой.

— Как поступим, Андрей? Если кого-то наши власти и ищут, то только эту крепкую тетку. Остальные — бесплатное приложение. Про мальчишку и вовсе никто ничего не знает. Машину найдут по-любому, и то, что она за мной числится, тоже установят. Равно как и квартира, где вы расположились. Предлагаю звонить в «Катерину Альпик» и бежать туда вместе с пацаном. Когда мы грузились в «жигуль», посторонних не было, значит, сфотографировали без тебя и Пети. Никто на вас и внимания не обратит. Если голоснешь по дороге, еще и подвезут.

— Да уж, только как объяснить, что пацан в одеяле, а не в джинсах и кроссовках? Какие выдвинем аргументы, а, Петр?

Пока Ломейко набирал Мухина, Подберезский решил заручиться обещанием, что Петя подтвердит версию их «добровольного сотрудничества». Но мальчуган только моргал широко распахнутыми глазами. Казалось, он изо всех сил призывает на помощь свой голосок, но вместо звуков пришли слезы. Они наполнили детские глаза, увеличив их, как линзы. Малыш уткнулся носом в широкую Андрюхину грудь и затрясся от рыданий.

— Что они с тобой сделали, маленький? — Подберезскому захотелось уничтожить обитателей горного домишки прямо сейчас, без суда и следствия.

Мухин отозвался. Он сразу согласился выехать за Андреем и забрать его с мальчиком в дом. И не только из чувства товарищества: Миша, молодой хозяин, приказал оказывать содействие, а сам спускает на воду катамаран в помощь Комбату.

Андрей хмыкнул — вчера пацаны лобызались у стойки бара и «дразнили местных гусей». А на поверку оказались нормальными ребятами с совестью и состраданием. Войстину, личность многогранна и непредсказуема. Так, кажется, говорит Танюшка, когда Сережка начинает «навешивать ярлыки» на их общих знакомых.

— Илюха, брат, — Подберезский одной рукой прижимал к себе Петю, другую положил на плечо нового товарища, — ты сам-то что делать будешь? Оставляй этих ублюдков и давай с нами.

— Нет, Андрей. Я местный, и для меня раскрытие этого логова с чупакабрами — дело чести и совести. Ты торопись! Уходите, тут через пять минут машин с мигалками понаедет! За поворотом кафешка, сядь там, пацана усади пониже, чтобы в глаза публике не бросался. И жди — Мухин приедет. Может, у хозяина за пару баксов детские штаны и куртку купишь. Чем они только не торгуют из-под полы… Не прощаюсь — созвонимся.

Рублев оставил Мишу и Сашу приходить в себя после водных процедур и морально готовиться к обратному заплыву.

Теперь предстояло решить психологическую задачку — заставить Алениного надсмотрщика отпереть дверь или открыть окно. Не напугать, а именно обхитрить, иначе тот вызовет внешнюю охрану. Рублев мысленно просчитывал варианты, ставя себя на место лысоватого человечка, закалывающего пленницу лекарствами. Запах дыма, как и любой неприятный запах вообще, — вот что может помочь.

Современные дворцы, исполненные в стиле модерн, грешили излишней лепниной. Архитектурные излишества, часто налепленные отнюдь не для изящества постройки, а для увеличения объема и стоимости отделочных работ, сыграли добрую службу — взобраться на крышу не составило труда. Там нашлись и вентиляционные люки, и даже дымоход. Широкоплечий гигант Рублев знал, что ему не проползти через эти искусственные катакомбы жилого дома. Но предположить, где печь или камин, и сбросить туда ком дымящейся пакли он сумеет. Лысый обязательно отреагирует. Приоткрытой форточки, даже узкой щели будет достаточно, чтобы Комбат вынес Алену к катамарану.

Камушек упал в трубу и через секунду отозвался глухим стуком. Обычные вещи — булыжник размером с кулак, не надетая после вынужденного купания майка, шнурок, зажигалка — и дымящийся ком наполнил смрадом комнату, в которой находились Виталий Юрьевич и Алена.

Рублев вжался в стену, перенеся всю опору на ноги, едва помещающиеся на декоративных выступах. Руки были наготове на случай, если Виталий Юрьевич не решится оставить окно открытым. Так и случилось — растерянный человечек быстро сориентировался и выкатил дымящийся шар прямо на паркет. Затем, обернув его полотенцем, решил избавиться — вышвырнуть в окно. Комбат напряженно следил за силуэтом, различимым через ткань портьеры. Вот он наклоняется, вот движется, неся нечто перед собой. Вот отодвигает занавес и, держа смрадный ком одной рукой, другой поворачивает ручку и двигает раму в сторону… Сейчас важно не упустить ту единственную секунду, в течение которой кисть Виталия Юрьевича будет снаружи.

Движение руки Комбата можно было сравнить с броском кобры, для которого подходит лишь одна характеристика — молниеносно. Доктор еще не понял, что произошло, а уже взвыл от боли. Железные клещи сжали его запястье и, используя предплечье как рычаг, отодвинули раму с бронированным стеклом достаточно, чтобы в комнату ворвался не только свежий весенний воздух. Коротким точным ударом в солнечное сплетение Рублев продлил болевой шок от вывернутого наружу локтевого сустава. Доктор и крикнуть не успел, только неестественно выдохнул. Борис Иванович оттянул его к креслу и опустил на пол. Звук удара металла о мрамор, слегка приглушенный тканью, подсказал, что в кармане Виталия Юрьевича есть пистолет. Руководствоваться соображениями гуманности Комбат не собирался — он прострелил врачу плечо и ногу ниже колена. От кровопотери не умрет, но и за подмогой не побежит. Оружие Рублев заткнул себе за пояс — на всякий случай.

Алена не реагировала на происходящее. Она лежала на кровати, поверх роскошного мехового пледа, совсем как спящая красавица — бледная, неестественно худая, почти бездыханная. На ней был красивый шелковый халат, из- под него виднелись кружева сорочки. Не слишком подходящая одежда для морского путешествия. Рублев рванул створки дубового шкафа, заглянул внутрь. Там действительно оказались стопки одежды. Он, не перебирая, сунул за пазуху то, что внешне напоминало свитера, брюки, футболки, — пригодится. Несколько прекрасных шелковых платков (из них получатся веревки) Комбат засунул в карман, благо они были почти невесомыми.

Плед брать не стал — толстый, тяжелый, легко намокает. Выдернув его из-под спящей, он завернул женщину в простыню, как в пеленку, чтобы хоть как-то согреть на улице. Теперь — вперед! Выйти — не войти, бегом вниз по лестнице. Незапертые двери он толкал плечом или спиной, чтобы предохранить Аленину голову от возможных ударов. Закрытые на межкомнатные замки двери он вышибал ударом ноги. С входным замком пришлось повозиться, опустив спасенную красавицу на банкетку.

Миша и Саша замерзли у воды, ожидая Бориса Ивановича. Но ни тому, ни другому не пришло в голову покурить травку, чтобы скоротать время. От страха и нетерпения помогали длинные дамские сигареты, которые предпочитал Миша. Бегать, чтобы согреться, парни не рисковали — не хотели привлекать внимание кого бы то ни было: пограничников, рыбаков, бродяг, вертолетчиков.

Шаги Рублева раздались неожиданно. Несмотря на рост, богатырское телосложение и обмякшую ношу, тот двигался легко и бесшумно. Женщина была перекинута через плечо, как свернутый ковер. Странно болтающиеся кисти рук и развевающиеся пряди волос казались нарочно приклеенными к неживой, завернутой в ткань массе.

Миша с Сашей не стали дожидаться команды — они сами столкнули катамаран на воду. Парни обеими руками удерживали посудину, пока Борис Иванович, балансируя торсом, занимал «сидячее место». Спеленатую женщину он снял с плеча и уложил на колени, как только сел и установил ноги на педали-лопасти. Саша, промокший до пояса, расположился рядом. Михаил взобрался на плоский корпус, и посудина чуть не перевернулась. Рублев беззлобно ругнулся и коленями подвинул парня так, чтобы тот мог держаться за корму и сиденья, не мешая «рулевым» крутить педали. Странное для марта перегруженное курортное устройство двинулось к причалу Мишиной усадьбы, тяжело хлюпая водой.

Глава 26

Мухин действовал быстро и четко. Андрей пересел в его машину, едва дошел до кафе, указанного Ильей.

— Я что подумал, братан, — Мишин привратник сказал и осекся, ожидая, что на «братана» у Подберезского найдутся возражения. Однако тот не имел ничего против дружеского обращения. — Значит, вот что: мальчику лучше сесть на пол и укрыться. На внешнем контроле сегодня такая шестерка стоит, что не стоит рисковать. Ни вам, ни Михаилу Ефимовичу разборки с полицией нравов ни к чему.

— Спрячем Петю, конечно, но нравы-то здесь при чем?

— Мужчины к хозяину, случается, приезжают, и молодые и постарше — вот как ты, к примеру. Обычно я в службе доставки задействован. Но детей возить не доводилось, не одобрит охранник, настучит…

— Вот оно что! — изумился Андрей. — Меня, значит, как мальчика по вызову представишь?

— Не буду я никого представлять, — спокойно возразил Мухин. — Ты, братан, — громила, здоровяк. Такого и без представления видно. А версия удобная — никого здесь не удивишь красивым гостем для моего хозяина. Так что не сердись, а пацана давай на пол — подъезжаем.

Андрюха нежно потормошил уснувшего Петю и веселым бодрым шепотом попросил сыграть в прятки. Малыш не удивился и не ослушался. Сполз на пушистый пыльный коврик и уткнулся носом в икры Подберезского. Тот, наоборот, вальяжно раскинулся на все заднее сиденье, снял свитер и укрыл им малыша, чтобы светлая макушка никому не бросилась в глаза.

Проезжая «КПП», Мухин слегка притормозил и опустил стекло. Охранник по достоинству оценил мощный торс Подберезского, который стыдливо прикрыл лицо рукой, словно робеющая девица.

Через минуту они въехали за ограду Мишиного дома. Из прислуги не было никого — родители возвращались из отпуска только через неделю. Мухин распахнул перед Андрюхой и Петей двери своей «жилой комнаты». Там на видном месте стояли чайник, банка кофе, сок и молоко. На блюде громоздились популярные слоеные булочки из яркого пакета.

— Располагайтесь. Пацана покорми и сам перекуси… Я на берег — хозяин велел на стреме стоять. Сможешь — тоже выходи, поможешь причаливать, ветер усиливается.

— Спасибо, — искренне поблагодарил Андрей. — Одежды для Пети не найдется? Неохота его здесь одного бросать — намаялся ребенок. Да и на помощь, если что, позвать не сумеет…

— Сейчас посмотрю, хотя не обещаю…

Мухин скрылся в дебрях коридоров, захлопали-заскрипели двери комнат и шкафов. Вернулся он скоро, неся слегка великоватую по размеру одежку, но явно девичью — с вышивкой и рюшами.

— Не обессудьте, ребята, — уж что нашел, — он протянул наряд Пете. — Это Неонилы Ефимовны, Нилочки, младшей сестрицы хозяина. Если штанины и рукава подвернуть — цветочков почти не видно будет. А свитерок полосатый и парню сгодится.

Петя не привередничал, о сложных параллелях, возникших в мозгу взрослых мужчин, он даже не подозревал. Принял ситуацию как есть.

На ходу заправляясь булочками, компания вышла к берегу и стала ждать.

Почти сорок минут простояли они на пронизывающем ветру. Мухин вынес для Пети плед и велел укутаться поверх куртки. И он и Андрей молча курили сигарету за сигаретой. Оба понимали, что, несмотря на эксцентричность, ситуация достаточно опасна. Когда глаза уже стали слезиться от напряжения, среди серой в белых барашках воды возник, словно вынырнул из глубин, желтый катамаран. Метр за метром он уверенно приближался к берегу.

Андрей принял из рук Комбата, онемевших от холода и напряжения, тяжелый сырой сверток — Алену. Мухин буквально взвалил на плечо Мишу — тот так замерз, что с трудом шевелил языком. Саша, промокший, но розовый от усилий, — он крутил педали и придерживал Мишу на корме — сам спрыгнул в воду и выскочил на берег. Петя смотрел на быстрое слаженное действо расширенными от страха глазами — он узнал маму и понял, что ей очень-очень плохо. Никто ему ничего не объяснял, не просил, не указывал, но он и сам сообразил, что сейчас надо следовать за взрослыми.

Дома компания разделилась — Мухин по команде хозяина потрошил шкафы и вручал сухую одежду, банные халаты и полотенца, Саша и Миша заперлись в одной ванной. Мухин настоятельно рекомендовал опустить Алену в теплую воду хоть на несколько минут. Комбату, Андрею и себе он налил по полному коньячному фужеру. Петю, единственного непромокшего, заставил выпить стакан горячей воды с медом.

— Сразу видно — папаша, понимает, что предпринять в форс-мажорных обстоятельствах, — отметил Рублев.

— Настоящий форс-мажор начнется, когда Волошко-муж выйдет на след, — серьезно пробормотал Подберезский.

Неизбежность преследования понимали все. И никто не сомневался, что оно скоро начнется.

Пока взрослые дяди на несколько секунд отвлеклись, Петя подошел к маме. Она безмолвно и безучастно лежала на диване, словно неживая. Мальчик с опаской прикоснулся к бледной щеке — она была очень холодной. Недопитую воду с медом он поднес к маминым синюшным губам, но сладкая струйка побежала вдоль уголка рта вниз, к шее, и скрылась в складках сырой простыни.

— Я наполняю джакузи, надо приводить ее в чувство, — сразу отреагировал Мухин.

* * *

Миша и Саша никого не удивили бы, оставшись в теплой ванной надолго. Но на этот раз они использовали помещение исключительно по назначению. Через десять минут оба появились розовощекие, в теплых халатах.

Борис Иванович, сидя на корточках у дивана, одной рукой придерживал голову Сережиной учительницы, другой пытался влить глоток коньяка. Наготове с ложкой меда стоял Мухин.

— Знать бы наверняка, чем накачал ее лысый докторишка, — я бы не сомневался, разжал челюсти любой железякой и залил сотку. Да вдруг хуже сделаю… Может, она не зря сопротивляется? — вслух рассуждал Комбат.

— Ванна готова, — объявил Мухин, и Рублев почувствовал смущение. Не потому, что придется увидеть некогда желанную женщину обнаженной. Скорее оттого, что ее сынишка достаточно взрослый, чтобы понимать щекотливость ситуации, но слишком маленький, чтобы объяснять ему, что Алена балансирует между жизнью и смертью.

— Пойдем, Петя, поможешь. Мама больна и сильно замерзла. Ее надо согреть в горячей воде. Будешь подавать полотенца…

Малыш нахохлился, взглянул исподлобья. Ему не хотелось снова видеть голую маму рядом с чужим дядей. Обеими руками вцепился он в сырую простыню, и слезы горохом посыпались из детских глаз.

— Погоди, Боря, дай я попробую. Он ведь не говорит — разучился. — Подберезский склонился над Петей, обхватив своими огромными ладонями его худенькие плечи.

— Ты не бойся, Петруха. Никто твою маму не обидит. А согреть ее нужно. Смотри — и руки у нее ледяные, и ноги. Промокла! Дядя Борис на лодке ее привез — там ни стенок, ни крыши… Саша с Мишей уже под горячим душем попарились, и маме нужно. Соглашайся…

Петя продолжал всхлипывать, а драгоценные минуты Алениного здоровья уплывали в пустоту.

— Да, нелегко с детишками, — вздохнул Комбат. Он отодвинул Андрюху, заняв место рядом с Петей.

— Вспоминай, Петр, — негромко произнес он. — Ты болел, кашлял — кто тебя купал? То-то же — мама. А сейчас она болеет… Дядя Мухин густую пену взбил — стесняться нечего. Никто, кроме нас с тобой, ничего не увидит. Помогай, а я вместо врача буду. Врачам на раздетых больных смотреть не запрещается, тебе папа наверняка про это говорил.

Не дожидаясь согласия, Комбат, подхватив Алену на руки, двинулся к ванной комнате. Петя, держа в руке холодный сырой конец простыни, засеменил следом, как маленький конвоир.

— Вот задачка городскому парню, — грустно изрек Мухин, разливая коньяк по бокалам. — Нас скопом батяня с маманей парили, и сами при этом когда обвяжутся простыней, а когда и нет. Что за беда — в бане голяком пройтись? Родные родных не стыдились.

Миша с Сашей слушали и задумчиво переглядывались — оба они узнали маленького путешественника, весело щебетавшего всего несколько дней назад. Теперь это испуганный, мучительно молчащий мальчик, пытающийся защитить больную маму. Он стал для них своеобразной точкой отсчета для новых событий.

Джакузи бурлило миллионами пузырьков. Петя вопросительно уставился на Рублева, обещавшего мыльную пену. Тот, сняв с изящной полки первый попавшийся флакон, выдавил в воду пару желеобразных капель. Помещение заполнилось приятным ароматом, а шапка пены сразу выросла в Петин рост.

Осторожно уложив Алену на банкетку, Рублев распеленал ее из соленой, пахнущей морем ткани. Подозвал мальчика и велел развязывать тесемки пеньюара. Петя попытался — запутался. Тогда, прислонив учительницу спиной к стенке, он приказал сыну придерживать ее, чтобы не упала. Сам, ловко развязывая или просто разрывая мокрые шелковые ленты, быстро освободил женщину сначала от одного, потом от другого одеяния. На исхудавшем донельзя теле остались лишь розовые кружевные трусики.

— Я возьму ее на руки, приподниму — ты снимешь последнее. В одежде не купаются.

Тон был приказным, и Петя быстро справился с заданием.

— И сам штаны и майку долой, трусишки можешь оставить. Залезешь в воду и будешь придерживать свою маму. А я здесь рядом посижу. Потом достанем ее, в теплую простыню завернем, отнесем в постель. Оденем. Попробуем покормить. Договорились?

Петя уже не боялся и не смущался. Он сидел в бурлящей воде на специальной ступеньке, крепко обняв худые мамины плечи. Дядя Борис, стоя снаружи на коленях, мягкой губкой водил по ее плечам, щекам, придерживал запрокидывающуюся голову.

— Вы слышите меня, Алена? Хотя бы кивните или моргните… Вы в безопасности, сын возле вас.

Женщина не реагировала.

Петя вопрошающе заглядывал маме в лицо, хлопал по щекам ладошкой. Сначала легонько, ласково, потом сильнее, злее. Неожиданно он впился зубами в скользкое мокрое плечо. И она открыла глаза.

Комбат опешил, он не ожидал подобной выходки. Но, поймав Аленин взгляд, понял, что безумие стекает с ее измученной физиономии вместе с каплями воды. Оно смешивается с тонкой струйкой крови, выбивающейся из-под Петькиной ладошки, и пропадает в мыльной пене. А мальчишка, испугавшийся отчаянного поступка, прикрывает рукой отметины собственных зубов на маминой коже.

— Я вас помню. Вы — Борис, — голос Алены был еще слабым. — Петенька, сынок, ты простил меня?

Казалось, после этих слов мышцы ее наполнились силой: получилось выпрямить спину, повернуть голову в сторону мальчика.

У Комбата защипало в глазах, когда Петя попытался сказать ей такое важное для обоих «да». Он изо всех сил шевелил губами, напоминая задыхающуюся рыбку, цеплялся за Аленины плечи, заглядывал в глаза. Голоса не было, и мальчик, боясь, что мама не поверит, кивал мокрой головой снова и снова.

— Я вижу, вам лучше, — Рублев осмелился вмешаться, боясь рецидива. — Сейчас мы с Петром поможем вам выйти из воды, вытереться, одеться. И потом я отнесу вас в постель. Надо будет поесть и попробовать встать.

Алена протянула к нему тоненькие руки. Как ребенка, взяв под мышки, Борис вынул ее из ванны и поставил на пушистый коврик. Петя, выпрыгнув вслед, сорвал с крюка большое полотенце и обернул мамину тонкую талию, словно юбкой. Опираясь на крепкие плечи дяди Бориса, она даже могла стоять, пока сын осторожно пропитывал капли воды на ее теле полотенцем поменьше. Потом совсем как взрослый запахнул на маме подготовленный Мухиным халат. Присев на корточки, лично надел на ее узкие ступни теплые махровые носки.

— Несите, готова! — Рублеву показалось, что он прочитал эти слова по губам мальчика.

— Догоняй, молодчина! — широко улыбнулся в ответ Комбат, глядя, как Петька вытирается сам. — Сухие трусишки Мухин сейчас передаст, подожди. Я ему скажу.

* * *

Придя в себя, Иван набрал телефонный номер оставшегося в его любовном бунгало доктора. Тот не ответил — это было недобрым знаком. Кто-то умный и сильный вышел на тропу войны и пока выигрывает.

— Вы на машине? — Иван на ходу переодевался, звонил по телефону, отдавал распоряжения Витиной прислуге.

— Само собой, — вице-мэр уже забыл, когда он последний раз ходил пешком или пользовался общественным транспортом.

— Едем, — Волошко решил немедленно проверить, почему молчит Виталий Юрьевич. Страх, что раскроется история с Аленой Зерновой, был гораздо сильнее, чем боязнь за жизнь второй супруги.

Шофер господина Апанасенкова напоминал ожившее каменное изваяние, которое уже шевелится, но еще не умеет ни думать, ни высказываться. Безмолвной индифферентной грудой мышц он возвышался над рулем служебного «мерседеса» и послушно выполнял приказания начальника. Первым по счету пунктом, куда надлежало доставить важных пассажиров, явилась личная дача Ивана Волошко.

Уже в пути выяснилось, за кем числится сфотографированный «жигуленок». Чуть позже сообщили, что все трое, найденные в машине Ильи Ломейко, серьезных повреждений не имеют, но находятся в городском реабилитационном центре. О странных показаниях и разъяснениях, сделанных лейтенантом специальной службы безопасности, Владлен Львович пока предпочел умолчать.

Роскошный «мерс» со спецномерами беспрепятственно въехал на территорию «Катерины Альпик». Через десять минут, оставив вице-мэра ожидать в машине, Волошко тряс за плечо Виталия Юрьевича. Доктор, бледный и потерянный, сидел в луже загустевшей крови. Кистью здоровой руки он зажимал рану на ноге.

— Где она?! — орал Волошко, понимая, что Алены в доме нет и доктор не знает, где ее искать.

Виталий Юрьевич морщился от боли, пробовал встать, пачкая руки и мебель.

— За ней пришел военный. Высокий, широкоплечий, немолодой. Я его не знаю, — доктор пытался выиграть время, заинтересовать собой, показаться полезным. Он искренне боялся, что Иван сейчас пристрелит его.

Второго пистолета у Волошко не было, искать тот, что оставил психотерапевту, не имело смысла. Тяжелая мраморная кукла, похожая на шофера, обслуживающего вице-мэра, с размаху опустилась на голову Виталия Юрьевича. Она придала ей неожиданно комичную, приплюснутую форму, изменила цвет лица и заставила разжаться пальцы руки. Уже подсохшая темная лужица заблестела и запахла.

Иван брезгливо сморщился, осторожно поставил каменную бабу рядом с ее жертвой, предварительно протерев кружевной салфеткой. Салфетка улетела в камин и сразу занялась веселыми оранжевыми язычками.

— Что нового? — озабоченно спросил Волошко, садясь в «мерс» рядом с Владленом Львовичем. — Мотивы похищения выясняются? — О том, что минуту назад он убил человека, не справившегося с непростым поручением, догадаться было сложно — голос уверенный, походка бодрая…

Господин Апанасенков только пожал плечами в ответ — его информаторы сообщили, что люди в машине были отнюдь не похищенными, а скорее задержанными по подозрению в ужаснейшем преступлении. Но докладывать об этом всесильному и неприкосновенному было бы глупо.

«Мерседес» снова мчался в город, не соблюдая ни правил, ни дорожной разметки. Пассажиры не выглядели встревоженными или взволнованными.

Иван анализировал последние слова доктора — за Аленой пришел немолодой, крупный военный. Этот военный — не кто иной, как тот самый Борис Иванович, который не сразу отдал ему Петю и сумел один справиться с группой спецназовцев. Это о нем говорила спасенная от Ирочкиного наемника учительница, рассказывая, с чего начались ее мытарства.

Значит, теперь его соперник не сопливый стоматолог, бывший возлюбленный его жены. Новый враг поинтересней, подостойней. Но тоже нищий. Кто у него в Москве? Сын? Отличный рычаг давления!

На контрольном пункте Иван приказал машине остановиться. Он пристрастно расспросил охранника, кто из посторонних въезжал в элитный поселок. Оказалось — никого, кроме клиента для Михаила Ефимовича.

— Ладный, складный, молодой, холеный — такими словами коллега Мухина описал Андрюху. С кем въезжал-выезжал сам Михаил Ефимович, пожилой надсмотрщик не приметил, решив, что второй, как всегда, Саша.

Такой ответ не мог устроить Волошко. Он допускал, что военный смог тайно пробрался в «Катерину Альпик», но выбраться незамеченным с полуживой женщиной невозможно. Если устроить облаву прямо сейчас — удачливый соперник обязательно попадется.

Однако задним умом все крепки. Волошко вовремя сообразил, что совершил ошибку. Если сейчас вызвать солдат и устроить обыск на его территории — найдут доктора. Хорошо, если удар по голове принес легкую скорую смерть. А если растяпа еще жив и сможет что-то пробормотать? Придется подождать, за час он точно околеет.

— Владлен Львович, распорядитесь усилить охрану нашего поселка. Сообщать мне непосредственно обо всех подозрительных лицах. Возможно, некто, оказавшийся незваным гостем, захочет покинуть территорию «Катерины Альпик» — на этих прошу обратить особое внимание и препровождать для беседы со мной.

Вице-мэр неопределенно кивнул — никаких законных оснований задерживать всех гостей «Катерины Альпик» лишь потому, что один из его жителей вляпался в дерьмо, не было. Но и отказать влиятельному москвичу невозможно. Пришлось немедленно озадачить по телефону подчиненных.

За раздачей приказаний и пожеланий они не заметили, как прибыли к реабилитационному центру, находящемуся в одном из корпусов городской больницы. У входа немолодая докторша в зеленой униформе хирурга отбивалась от напирающей кучки людей с диктофонами, микрофонами, теле- и видеокамерами. Ей помогал желторотый мальчик-милиционер, вежливо уговаривающий толпу разойтись, так как внутрь все равно никого не пустят. Отчаявшиеся договориться с тоской поглядывали на субтропическую флору, не имеющую высоких стволов и надежных ветвей, проверяли на прочность запертые окна и двери.

— Всех убрать! — рявкнул Иван Волошко, и Апанасенков послушно затараторил в мобильник.

Узнав вице-мэра, журналисты защелкали аппаратурой, но тот заслонил лицо ладонью. Громила шофер, привычно расталкивая столпившихся, плечом «прорубил» путь внутрь. Важных гостей сопровождал главный врач. По пути к комнатам (так он назвал больничные палаты) Волошко поинтересовался состоянием жены и выяснил, что Светлана при похищении не пострадала.

Супруга выглядела вполне сносно. Она, очевидно, не желала вдаваться ни в какие объяснения в присутствии посторонних. У нее хватило ума разыграть сцену «я так испугалась, мой пупсик», а у Ивана — поддержать ее блеф.

— Надеюсь, соответствующие службы доведут дело до логического конца, — провозгласил он. — Выражаю личную благодарность сотрудникам, вызволившим мою дражайшую половину из нелепого плена, и официально заявляю, что не оставлю этот безобразный случай без последствий.

Подхватив жену под руку, он шагнул в сторону выхода.

— А как же ребята, пострадавшие вместе со мной? — едва слышно поинтересовалась Светлана. При этом она так сжала мужу локоть, что тот сообразил, что этих ребят необходимо забрать с собой и припрятать подальше.

— Сейчас, дорогая, я как раз собирался спросить тебя о них.

Господа Волошко в сопровождении безмолвного руководителя клиники и вице-мэра перешли из одноместной палаты в двухместную. На соседних кроватях сидели незнакомые Ивану мужчина и женщина. Даже не женщина — девочка.

— Вот, познакомьтесь — это Кирилл, мой первый муж. С ним Марина — его теперешняя подруга. Извини, Ваня, ребята попали в трудную ситуацию, потеряли деньги. Кира попросил помочь чуть-чуть, в долг. Я не отказала, заехала к ним. И тут это нелепое нападение.

Девушка моментально скорчила страдальческую гримасу и уткнулась носом в плечо любимому. Сам Кирилл робко протянул преемнику руку, но сразу отдернул: застеснялся. Присел и потупился.

«Отлично разыграно, — отметил про себя Апанасенков. — Версия правдоподобная, типа от грабителей пострадали. Вопиющие факты и доказательства, добытые честным лейтенантом Ломейко, лучше пока попридержать…»

Иван оказался перед выбором — можно расцеловать предобрую жену и пожурить неаккуратного с деньгами Кирюшу, после убраться всем в Москву и оттуда руководить заметанием следов. В том, что Света вляпалась в серьезные неприятности, он уже не сомневался. Чтобы это понять, достаточно было внимательно присмотреться к ушлой физиономии вице-мэра. Тот, как ни прятал эмоции, нет-нет да и вскидывал брови или кривил уголки рта, когда юная спутница стоматолога давила из себя крокодиловы слезы.

Второй вариант — отправить этих идиотов личным бортом, а самому все-таки добраться до Бориса Ивановича — сильного, высокого, красивого, посмевшего забрать у него, Ивана Волошко, дорогую игрушку. Заодно узнать на месте, чем грешна супруга Светлана и не стоит ли перекрыть денежный канал, предназначенный для реализации ее цирковых капризов.

По личному распоряжению мэра Сочи, поручившего господину Апанасенкову «держать руку на пульсе ситуации и соблюсти интересы почетных граждан города», супруги Волошко, Кирилл и Марина проследовали длинным подземным коридором к служебным автомобилям с охраной. Такие коридоры есть во многих медицинских учреждениях, состоящих из нескольких корпусов. Они используются для транспортировки из здания в здание живых и умерших тел, оборудования или белья. Сейчас один из них пригодился для побега чудовищ от возмездия.

Двигаясь «гуськом» вдоль стен с отбитыми кусками кафеля, каждый из беглецов решал, куда приведет подземный коридор. Марина заговорила первая.

— Мы вам так благодарны, простите, что сразу растерялись и не нашли нужных слов! — обращалась она к Ивану, точно почувствовав, что от него сейчас зависит больше, чем от Апанасенкова. — Нам с Кирюшей нужно уехать. Если и в этом нам поможете — век за вас Бога молить будем. Дайте пару часов на сборы: мы люди обычные, не можем бросить на произвол судьбы даже небогатые пожитки.

Апанасенков ужасно не хотел скандала, тем более — связанного с именем Волошко. Он понимал, что, если отпустит этих двоих и придержит Илью до выяснения обстоятельств, в горном домишке не останется ничего криминального. Патронесса детских приютов, правда, перестанет организовывать нелепые охотничьи туры на неизученных горных чудовищ. Из секретного доклада лейтенанта Ломейко руководство города уже знало, что и цех по пошиву чудовищ, и сами портные найдены. Похоже, и вдохновительница проекта — тоже. Черт с ними. Не успели развернуться с размахом — и то хорошо. Пусть убираются восвояси. Знай господин Апанасенков о Надиной голове в стеклянной емкости, о том, что трофеем Ломейко стал не только брошенный в домике недошитый зверь, но и готовящийся к операции мальчик, он бы, возможно, не согласился с доводами Мариночки Левко. Но он, к сожалению, не знал. Даже не подозревал о полете мысли госпожи Волошко, о любовных причудах ее супруга, о мужественных людях, взявшихся спасти Алену и Петю… Поэтому, переглянувшись с Иваном, кивнул. Одна машина, сняв мигалку, повезла Кирилла и Марину в горы. Другая, не снимая мигалки, помчала господ Волошко на дачу к Виктору. Договорились, что через три часа те же автомобили доставят пострадавших от рук неизвестных злоумышленников Свету, Кирилла и Марину на посадочную полосу частного сочинского аэродрома.

Илья Ломейко в это время строчил рапорт, сидя в служебном кабинете своего непосредственного начальника. Официально он считался задержанным по подозрению в похищении, но местечковое братство и безупречная репутация лейтенанта не позволили ребятам отправить коллегу в камеру. Никто не сомневался, что подобное обвинение — нелепость. Ломейко яростно стучал двумя пальцами по кнопкам-клавишам, приводя в качестве доводов личные наблюдения, статьи из газет. Получалось пресно, но упоминать о московских гостях он не хотел. Достаточно того, что его руководство было в курсе в общих чертах, а в качестве «щита» фигурировало имя московского полковника ГРУ Леонида Бахрушина.

Глава 27

Борис Рублев сидел на краю кровати и с нежностью смотрел на спящих. Петька, обеими руками обхватив маму за шею, шумно сопел — все-таки успел подхватить насморк. Алена спала тихо, дыхание было ровным, но лицо то и дело меняло выражение от плачущего, растерянного до испуганно-удивленного.

Вошел Андрей. Он выглядел озабоченным. Только что с Мухиным связался начальник охраны «Катерины Альпик» и уведомил об «усилении». Велено строжайше пресекать проникновение незнакомцев на территорию поселка, сообщать о любых гостях. Фиксировать всех въезжающих — выезжающих. Особое внимание обратить на крупных мужчин с военной выправкой и молодых длинноволосых женщин. При обнаружении сообщать ему — и взвод бойцов прибудет немедленно.

— Ведь это тебя ищут, Комбат! Побывал-таки дома дядя Ваня, он же Вано. А доктор подстреленный наверняка навел на след.

— Против взвода нам не впервой — справимся, но гора трупов не решит наших проблем. Женщину с ребенком немедленно нужно в больницу. Обоим необходимо обследование, детоксикация и помощь психотерапевта. А ни в поезд, ни тем более в самолет нам с ними сейчас не попасть. Эх, знать бы, что Илюха передал ублюдков куда следует. И на душе бы полегче стало, и за наших Зерновых поспокойнее.

— Не отвечает Илюха — видно, как у задержанного, забрали средства связи.

— Ты тогда лучше номер «не свети» — кто знает, как здесь со своими принято обращаться? Может, парень уже в КПЗ?

— «Засветил» уже, но больше не стану, и аппарат отключу. Надеюсь, с GPS пока искать не станут?

— У богатых свои привычки — все может произойти, — Рублев напряженно обдумывал ситуацию. — Вот что, братцы-кролики, если мы хотим уйти спокойно, «не подставляя» Илюху, не рискуя жизнями учительницы и ее сына, господин Волошко должен нам помочь.

— Да ты что, Боря? Он облаву на тебя организовал, снайперов нанял!

— Он по-другому не умеет — слабый. Себе телохранителей прикупил, пусть и на нас не поскупится. Главное — убедить, что ему это выгодно. И здесь аргументов предостаточно.

— Наши аргументы говорить разучились, неизвестно, помнят ли хоть что-нибудь. Журналистка знакомая только про чупакабру писать умеет.

— Но Волошко этого не знает. Я сейчас с Бахрушиным посоветуюсь. Миша-Саша, одолжите телефончик с нейтральным номером, чтобы не вызвать огонь на себя.

Леонид Васильевич вызвался выступить посредником в переговорах. Ссориться с финансовой властью он не мог себе позволить, но козыри, собранные в досье на Зернова и его первую супругу, можно было пускать в ход. Мастер по производству чупакабр и его вдохновительница должны быть остановлены. По возможности бескровно.

Иван решил расспросить Свету дома, в Москве. Версия старосупружеской дружбы и бескорыстной помощи его не устраивала. Кирилла с Мариной ожидали на взлетной полосе с минуты на минуту. Личный самолет Волошко был готов принять на борт хозяев и их товарищей. Именно так, товарищами, представила Светлана двоих, в ожидании которых они бродили по свежей молодой траве, обрамляющей аэродром.

Иван не ждал звонка, тем более по специальной связи. Он вздрогнул от неожиданности, когда один из телефонных аппаратов запрыгал у него в кармане.

— С вами говорит генерал Судейкин. Надеюсь, дальнейшее представление не обязательно.

Волошко был знаком с генералом Федеральной службы безопасности достаточно, чтобы узнать по голосу. Старик был не из тех мужчин, которые звонят, чтобы поболтать о внуках или пригласить на рыбалку. Однако тема разговора стала для Ивана пугающе неожиданной. Судейкин коротко и однозначно повелел немедленно доставить к самолету Рублева, Подберезского, мать и сына Зерновых. И не только к самолету, а до самой Москвы.

— Эти ребята уберегли тебя, Иван, от дерьма, из которого самому тебе век бы не выбраться. Прилетишь домой — зайди ко мне. И с жены глаз не спускай. Она у тебя, оказывается, дама с неуемной фантазией. Все, до связи — завтра утром у меня в кабинете. Утро начинается в восемь и заканчивается в девять тридцать. Советую не опаздывать.

Господин Волошко ощутил холодок в спине. Если генерал Судейкин знает о Светланиных чудачествах нечто неведомое ему, мужу и спонсору, то о похищенной женщине с ребенком он наверняка в курсе. Бережет сведения, как туз в рукаве, для разговора в служебном кабинете.

Машина с мигалкой резко въехала на взлетную полосу. Марина и Кирилл со скорбными лицами вынужденных беженцев стали выгружать из багажника сумки и баулы. В одном из них была банка с Надиной головой — главной уликой, которую преступники не решились ни оставить, ни уничтожить. Медсестра рассчитывала сделать это в Москве, а доктор Зернов и вовсе надеялся сохранить как рекламный экспонат для более везучих работодателей, чем его первая супруга. «Улетали» в столицу винчестер рабочего компьютера, множество рукописных и печатных бумаг с описанием плана, хода и результатов клинических экспериментов — бесценный архив Кирилла Николаевича.

— Кого ждем? — капризно сложила губы Светлана. Она пока не подозревала о грандиозном провале.

— Еще четверых, ты с ними незнакома, — тон Ивана был резким и недовольным. Жена почувствовала, что неожиданный звонок оказался роковым, дома предполагаются серьезные разборки.

За рулем серой «мазды» был Мухин, наружу вышли двое высоких крепких красавцев. Старший нес на руках женщину, младший — ребенка. Не удосужив никого приветствием, вновь прибывшие поднялись по трапу в салон.

Пожалуй, Рублев и Подберезский были единственными пассажирами частного самолета, которые не удивились составу компании, поднявшейся в воздух. Оба знали и подоплеку, и действующих лиц головоломки. Остальные пытались скрыть потрясение за масками безразличия. Не притворялась лишь Алена — она действительно разучилась удивляться, радоваться или грустить. Похожая на жухлый осенний лист, женщина держала за руку сына, не решившегося нагрузить ее хрупкие коленки. Мальчик предпочел сидеть рядышком, между мамой и дядей Борисом. В сторону Ивана он даже смотреть не мог — так больно жгло воспоминание об его отвратительной голой спине.

За два часа перелета ни один из пассажиров не проронил ни слова. Пилот через динамики поздравил всех с благополучным приземлением, но никто не улыбнулся и не зааплодировал. Первыми к выходу пошли Иван с супругой. Мокрый, почти зимний ветер растрепал Светланину стрижку, взметнул полы пальто. Не оборачиваясь, Волошко пошли к ожидающему их автомобилю. Следом за ними поднялись Марина и Зернов. Девица что-то щебетала о такси, Кирилл кивал. Они договорились ехать к Ярославскому вокзалу и снять жилье у первой попавшейся бабки. Однако парочку тоже ждал автомобиль. Обоих препроводили к нему уже в наручниках. Подберезский не смог сдержать улыбку, когда Марина разжала ручку и стала открещиваться от личного багажа. Дескать, перепутала, не ее это саквояж, и не Кирюшин. Не сработало…

Светлана, наблюдавшая сцену задержания из окна Ваниного авто, побелела, вжалась плечами в сиденье, откопала в сумке таблетку валидола.

Комбат и его подопечные вышли последними. У белого микроавтобуса стоял Бахрушин. Полковнику захотелось лично увидеть женщину, чья история выбила Комбата из размеренного жизненного графика и помогла распутать преступный узел.

Дорога домой заняла больше часа. Борис Иванович успел позвонить сыну и распорядиться об ужине для большой компании. Трубку «перехватила» Танечка, уточнила количество человек и уверила, что они с Сережей все успеют.

— Деньги есть, в магазин сбегаем, ваши коньяк, водка ожидают в холодильнике.

— Полагаюсь на тебя, красавица, — улыбнулся Рублев, ему очень хотелось сказать «доченька».

Бахрушин попробовал заговорить с Аленой, спросил о самочувствии. Учительница медленно подняла на него глаза, прищурилась. Бледные губы шевелились с трудом, словно приходилось растягивать невидимые нити клея, их соединяющие.

— Я в порядке, и мальчик. Документов нет. Никаких.

— Борис Иванович предупредил. Поможем, восстановим. Могу организовать комнату в общежитии, пока разберетесь с совместным имуществом.

Алена криво улыбнулась. Было неясно, соглашается она или отказывается. Полковник решил не торопить события.

Кухонный стол дети перетащили в зал, в тарелках громоздились бутерброды с колбасой, сыром, копченой рыбой. Рядом лежали крупно порезанные огурцы и помидоры. В середине дымилось блюдо вареной картошки, политой поджаркой из бекона с луком. Рядом с блюдом стояли кувшин сока и две початые бутылки спиртного.

— Лучше не придумаешь, — похвалил Рублев Сережу с Таней. — Моем руки — и ужинать.

— Я вас откуда-то знаю, дети, — прошептала Алена, когда Комбат наполнял ее тарелку.

Все переглянулись. Повисла неловкая пауза.

— Конечно, — Танечка первой нарушила молчание. — И мы вас. Я расскажу, потом, после. Дядя Боря, пусть Алена Игоревна с мальчиком пока у меня поживут. Родители вчера снова на неделю улетели — место есть. Я ей помогу вспомнить. Согласны?

Кивнули и Алена и Петька, неловкость прошла, застучали вилки, рюмки.

— Где девочка живет? — поинтересовался Бахрушин. Мужчины курили у распахнутого окна. — Это хорошая мысль — отправить Зерновых к ней. Кирилл и его краля не дотянутся — руки коротки, и еще укоротим. А Волошко-старший, думаю, делами супруги озабочен. Напуган. Но на всякий случай охрану я организую.

— Соглашайся, Боря, у тебя негде. Если только сына к невестке переселишь.

— Они будут здесь до выяснения обстоятельств, — отрезал Комбат, делая акцент на «здесь». — Сергей в зале на полу поспит. Сам и охранять буду, и к врачу отведу…

— Тебе виднее, Боря. А толкового доктора я пришлю, — не стал спорить полковник. — Есть в нашем ведомстве один кудесник. С виду неприметный, как библиотекарь на пенсии. А как в глаза заглянет да соответствующим препаратом закрепит — чудеса с людьми случаются!

— Невысокий, лысоватый, костюм в дурацкую коричневую полоску? — поинтересовался Рублев.

— Есть такой костюм, и лысину не зачесывает, — согласился Бахрушин.

— Крыса он, Леонид Васильевич. Мертвая крыса. Неужели, кроме ваших Франкенштейнов, других врачей в Москве не найдется?

— Других я не знаю, — констатировал Бахрушин. — Пора мне, ребята. Держитесь!

Кажется, он хотел добавить что-то еще, но из комнаты вдруг раздался пронзительный детский крик.

Оторопевшая Танюша замерла с телевизионным пультом в руке, Сережа не донес до рта бутерброд… Кричал Петя.

— Голос! — сообразил Подберезский. — К мальчишке вернулся голос! Молодчина, Петруха! Что такого увидал в телевизоре? Страшное? Веселое?

— По Discovery больного показывали, из далекой страны, всего в пупырышках! — забормотала Танечка.

— Циркового актера из Индонезии, там целая труппа выступала с изуродованными лицами. Сейчас запретили этот цирк, — добавил Сережа.

— Я их знаю, — внятно произнес Петя. — У папы много фотокарточек, и в компьютере лица есть. Он про них изучает — как таких же делать и еще страшнее. Тетя Марина помогает. Они часто эти картинки обсуждали, когда думали, что я сплю.

— Говори, сынок, рассказывай! — попросила Алена. Столько боли и горечи было в этой просьбе, что никто не решился остановить ее.

— Я черта в лесу встретил, а папа его застрелил. Маленький черт, и живот, как у девчонки. Я потом его фотокарточки видел у папы, когда он мне усы рисовал. Посмотрит и рисует, еще посмотрит — снова рисует. Каждый день почти.

— Какой черт, Петр? — в напряженной тишине вопрос Бахрушина прозвучал, как выстрел.

— Страшный. Еще страшнее тех, что из телевизора. Тетя Марина его лицо положит рядом с этими и говорит: твои ужаснее. Папа радуется.

— А ты? — не выдержала Танюша.

— Я смотрю, но мне никто не нравится. Тетя Марина тогда смешит меня, берет фломастер и разрисовывает. И щеки, и живот, и на ладошках полоски. Говорит — ты самый лучший будешь.

Рублев сжал зубы и кулаки, полковник нахмурился. Раздался глухой звук, все обернулись. Учительница, уронив вилку, сползала со стула на пол. Она была без сознания.

— Вот нашатырь, — первая отреагировала Танечка.

— Я лично займусь этим папой и его подругой, — объявил Бахрушин.

— Смотрите, — вдруг звонко объявил Петя. Вернувшийся голос сейчас интересовал его больше, чем очередная мамина неприятность. — Смотрите в телевизор — самолет вверх летит, и домики на земле все меньше и меньше! Правда, похоже на большие бородавки? Как у циркового дяденьки?

— Ужас, — прошептала Таня и перекрестилась. Рублев не заметил. Он склонился над Аленой, которая медленно приходила в себя.

— Теперь вы мне верите? — прошептала она.

— Всегда верил.

Эпилог

Нанятые Иваном Волошко адвокаты легко убедили суд, что дальше экспериментов на животных дело у хирурга Зернова не зашло. Его направили на принудительное лечение, и спутницу тоже. Светланы тень правосудия и вовсе не коснулась. Раз Кирилл сумасшедший, то его показания об участии бывшей супруги в расчет не принимались.

Вещественные доказательства, найденные в сумках врача Зернова и его подельницы медицинской сестры Левко, таинственным образов исчезли. Никто из профессиональных медиков так и не был приглашен, чтобы оценить содержание стопок записей и гигабайтов фото и видеоотчетов изуверской практики по созданию искусственных монстров. Бумаги улетели в пламя неразобранными, компьютерный винчестер был полностью отформатирован. Господин Волошко запретил жене даже думать о деятельности импресарио. От места, зарезервированного весной для Алены, он пока не отказывался. Обозленная неудачей Светлана нравилась мужу все меньше. Иван принял твердое решение отправить супругу в замечательный интернат «для своих». Так всем будет спокойнее. Утвердила олигарха в правильности этого нелегкого выбора симпатичная женщина Виктория Дударенко. Однажды она явилась прямо в офис и положила перед Иваном несколько снимков. Там было такое, что волосы господина Волошко зашевелились на голове. Дамочка с улыбкой констатировала, что один ее хороший товарищ, тот самый, кому довелось обнаружить «похищение» и Светы, и Марины, и Кирилла, не преминул войти в горный домик.

— Пока Робин Гуды обездвиживали и грузили в машину вашу толстуху, врача и подельницу, мой мальчик проскользнул внутрь и подсел к компу. Восьмигиговой флэшки хватило, чтобы сбросить туда все, что великий пластический хирург сохранил для потомков. Так что будем продавать вам по картинке, по страничке. Не станете покупать — отнесем в прокуратуру. Нам-то эти мемуары ни к чему! И не вздумайте пугать нас, миллиардер! Материал скопирован многократно, копии хранятся у надежных и жадных человечков. Перестанете платить — пожалеете! Вся планета узнает, на что тратила супруга ваши немалые денежки.

Выхода у старшего Волошко не было — он согласился на сделку.

Алена прожила у Рублева больше месяца, пока восстанавливали ее документы. Сразу после этого она продала московскую квартиру и уехала, никого не предупредив и не простившись. Танюшка, единственная, кому удалось сблизиться с учительницей, утверждала, что та поехала на родину.

— Бедняжка сломалась, — грустно объясняла девочка дяде Борису. — Ведь сильная была, правильная, уверенная. Вот и не простила.

— Кому? Чего? — недоумевал Комбат.

— Себе самой. Она мне знаете что сказала перед отъездом? Плохо, говорит, не верить людям, девочка. Но если при этом веришь в себя — выдержишь, не собьешься с пути. А я сама себя предала. Не знаю, чего теперь ждать, какого наказания?

— Да ведь она ни в чем не виновата! Ее обманули, увезли силой, спекулировали ребенком и отсутствием документов! Она Петьку от мужа-изувера прятала!

— Алена Игоревна мне письмо оставила. Сказала: вырасту — пойму.

— Читала? — Рублеву стало обидно, что ему эта загадочная женщина не написала ни строчки.

— Конечно! Вот! — Танюша вынула из кармана школьной сумки вчетверо сложенный листок.

«Видеть чудовищ во сне — плохо. Не разглядеть их рядом — преступно. Сама себя сужу, и приговор мне — вечное неверие. Хочу доверять — не получается. А когда никому и ничему не веришь, беда поселяется рядом. Помни об этом, девочка Таня».

— И это все? — изумился Комбат.

— Да, я при ней прочла и сразу ответила, словами.

— Что же ты сказала?

— Всегда есть во что верить, вернее — в кого, — сказала я. И крестик подарила. Сняла со своей шеи и на нее надела.

Примечания

1

Глодак, в центр, к рынку.

2

Зум — оптическое приближение (удаление) объекта.

3

Чупакабра — «высасывающая коз» — звероподобное существо, якобы не раз замеченное в Мексике, Чили, Парагвае. Уничтожает домашних животных, высасывая из них кровь.

4

Дисморфист — человек, намеренно изменяющий форму частей тела.

5

Воспоминания по сюжету романа «Казус Кукоцкого» Л. Улицкой.

6

Костюк — Леонид Костюк, директор Московского цирка на проспекте Вернадского, народный артист России.

7

Полунин — Вячеслав Полунин, — известный российский клоун, основатель собственного цирка.

8

«Миллениум Тауэр» — элитный жилой комплекс в Сочи.

9

«Катерина Альпик» — элитный коттеджный поселок в Сочи.

Content

Андрей Воронин, Максим Гарин
Комбат. Восемь жизней

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания