Джули Кларк

Последний рейс

Julie Clark

THE LAST FLIGHT

Печатается с разрешения Creative Artists Agency и INTERCONTINENTAL LITERARY AGENCY LTD.

© Julie Clark, 2020

Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Джули Кларк родилась и выросла в Санта-Монике. После окончания Тихоокеанского университета вернулась преподавать в родной город, где и живет в настоящее время с двумя сыновьями и непослушным голдендудлем.

* * *

Эти персонажи буквально проникают под кожу – и остаются с читателями навсегда.

New York Times Book Review

Дилеммы, с которыми сталкиваются оригинальные, реалистично изображенные персонажи романа в своем отчаянном стремлении выжить, придают подлинный вес этой потрясающей истории. Творчество Кларк определенно заслуживает внимания!

Publishers Weekly

* * *

Посвящается всем женщинам, которые не побоялись сказать правду – перед тысячами зрителей в прямом эфире или с глазу на глаз в отделе кадров. Мы слышим вас. Мы вам верим.

Пролог

Аэропорт им. Джона Кеннеди, Нью-Йорк

22 февраля, вторник

День крушения

В четвертом терминале многолюдно. Пахнет потом и топливом. Я стою у стеклянных дверей и жду ее. Каждый раз, когда кто-то заходит, меня обдает зимним холодом. Я стараюсь не раскисать и представляю ласковый бриз в Пуэрто-Рико, напоенный ароматами цветов и моря. Чарующая испанская речь баюкает, окутывает, как теплые воды, унося прочь мое прошлое.

Снаружи воздух гудит от рева взлетающих самолетов, внутри громкоговорители изрыгают бесконечные объявления. За моей спиной пожилая итальянка пронзительно и резко кого-то отчитывает. Я не оборачиваюсь, не отвожу взгляда от тротуара, заполненного людьми. Я ищу ее. Не теряю надежды…

Мне известно не много: ее имя, ее лицо и то, что летит она сегодня утренним рейсом. Обо мне она не знает ничего. Надеюсь, я ее не пропустила, иначе – даже думать не хочется – можно попрощаться с мечтами о новой жизни.

Люди пропадают, такое случается на каждом шагу. Стои́т, например, перед вами парень в очереди в «Старбакс», а сам только и думает, как допьет сейчас кофе, заведет машину и рванет в новую жизнь, оставив семью гадать, что же с ним произошло. Или женщина садится в междугородний автобус и подставляет лицо пронизывающему ветру, чтобы тот унес навсегда мучительное прошлое, груз которого у нее уже нет сил нести. Как знать, может, и сейчас рядом с вами есть тот, кто решил навсегда исчезнуть.

Однако сделать это бесследно не так-то просто, как ни просчитывай и ни готовься. Всегда вмешиваются какие-то обстоятельства, остаются следы, тонкие ниточки. Мельчайшие зацепки. Случайные ошибки. Телефонный звонок в момент отъезда. Столкновение на дороге. Отложенный рейс.

Или непредвиденная смена маршрута.

Через запотевшее стекло я вижу, как к дверям подкатывает шикарная черная машина. Она там. Я уверена. Я чувствую это еще до того, как распахивается дверца и на тротуар ступает она – не оборачивается и не прощается, стремительно входит и пролетает мимо – так близко, что я ощущаю нежное касание ее розового кашемирового свитера. Она напряжена. Плечи подняты, словно в ожидании удара. Жизнь научила ее, что даже мягчайшие ковры за пятьдесят тысяч баксов превращаются в наждак, когда падаешь на них лицом, получив пощечину. Я не тороплюсь и выдыхаю с облегчением. Она здесь. Можно начинать.

Закидываю сумку на плечо, прибавляю шагу и успеваю встать в очередь прямо перед ней. Я ничем не рискую – беглецы смотрят только назад и никогда вперед.

Совсем скоро она пропадет со всех радаров, рассеется, как дым в небе, исчезнет. И я вместе с ней…

Клэр

21 февраля, понедельник

День перед крушением

– Даниэлла, передай, пожалуйста, мистеру Куку, что я ушла в тренажерный зал, – бросаю я, входя в небольшой кабинет, расположенный рядом с нашей гостиной.

Помощница поднимает глаза от компьютера и на секунду задерживает взгляд на моей шее – там, где сквозь слой тонального крема просвечивает свежий синяк. Я машинально поправляю шарф, хотя и знаю, что Даниэлла ничего не скажет. Как обычно.

– На четыре запланирована встреча в Центре по распространению грамотности, – напоминает она. – Вы снова опоздаете.

Даниэлла следит за моим графиком. Как и за любыми отступлениями от него. Она первая доносит моему мужу Рори, когда я не успеваю прибыть вовремя или вовсе отменяю «важные» встречи.

«Если я баллотируюсь в сенат, Клэр, мы должны быть безупречными».

– Спасибо, Даниэлла, я знаю расписание не хуже вас. Будьте добры, загрузите мои записи и ждите меня на месте.

Выходя, я слышу, как она поднимает телефонную трубку, и невольно замираю на миг в тревоге, хотя и понимаю, что мне сейчас нельзя привлекать внимания.

Меня нередко спрашивают, каково это – стать частью такой могущественной семьи, одной из самых влиятельных политических династий Америки, уступающей разве что клану Кеннеди. Обычно я перевожу тему на наш фонд, финансирующий распространение грамотности и сбережение водных ресурсов в странах третьего мира, городские образовательные программы и онкологические исследования. Меня вышколили не распускать слухи.

Поэтому я молчу и не жалуюсь на то, что нигде, даже в собственном доме, не могу укрыться от посторонних глаз. Мне приходится по крупицам отвоевывать личное пространство. Ассистенты, кухарки, уборщицы, водители – люди Рори, преданные слуги семьи Кук всюду следят за мной. Даже после десяти лет брака я не чувствую себя здесь своей. Для них я самозванка, с которой нельзя спускать бдительных глаз.

Надо сказать, я научилась отлично играть свою роль и не давать им лишних поводов.

Тренажерный зал – одно из немногих мест, куда Даниэлла не таскается за мной со своими графиками и списками. Там я встречаюсь с Петрой, моей единственной подругой из прошлого, с которой Рори не запретил мне общаться.

Просто потому, что он не знает о ее существовании.

* * *

Когда я приезжаю в зал, Петра уже там. Я переодеваюсь и иду к беговым дорожкам. Мы встречаемся у стойки с чистыми полотенцами. Она мельком оглядывает меня и тут же отводит глаза.

– Нервничаешь?

– Ужасно, – шепчу я в ответ одними губами и тут же отхожу.

Через час, ровно в половине третьего, пробежав положенную норму, я, завернувшись в полотенце, вхожу в сауну. Мышцы гудят от напряжения, но я улыбаюсь. Петра, распаренная, сидит в одиночестве на верхней полке.

– Помнишь миссис Моррис? – спрашивает она, пока я усаживаюсь рядом.

Еще бы! Эта учительница едва не завалила Петру в выпускном классе. Как же я скучаю по тем временам, когда все было просто и ясно.

– Целый месяц каждый день после уроков ты помогала мне, – продолжает она. – Другие обходили нас с братом за километр из-за отца.

– Прекрати, вас с Нико не считали изгоями. У вас были друзья.

– Когда к тебе не лезут, потому что твой папа – русский Аль Капоне, это не дружба.

Мы учились вместе в престижной школе в Пенсильвании, куда отправляют своих отпрысков самые богатые и влиятельные кланы Америки. Те общались с Петрой и ее братом Нико из любопытства, но по-настоящему никогда в свой круг не пускали. Я вообще училась на стипендию и в кампусе не жила.

Так мы и сблизились – трое чужаков. Брат с сестрой следили, чтобы никто не дразнил меня за подержанную форму и дребезжащую, обшарпанную «Хонду», на которой мать приезжала в школу навестить меня. Всегда подсаживались ко мне за обедом, чтобы я не торчала одна, и приглашали на вечеринки – ведь иначе меня бы туда никто не позвал. Защищали от высокомерных наследников больших капиталов, от их издевок и травли… Кроме Петры и Нико, у меня не было друзей.

* * *

Два года назад я вошла в клуб и увидела Петру – не иначе судьба нас свела. Словно призрак из прошлого… С тех пор столько всего изменилось, что рассказывать и объяснять пришлось бы слишком долго, и я просто отвернулась, сделав вид, что не узнала ее, и больше старалась не встречаться с ней взглядом.

После тренировки я поторопилась в сауну, надеясь дождаться ее ухода, однако Петра все-таки подкараулила меня.

– Клэр Тейлор!

Я невольно улыбнулась, услышав свою девичью фамилию и ее знакомый, еле уловимый русский акцент. Нахлынули воспоминания, и на миг я вновь почувствовала себя беззаботной девчонкой, а не блестящей и добродетельной женой мистера Кука, за непроницаемой улыбкой которой хранятся мрачные секреты.

Постепенно светская болтовня превратилась в задушевный разговор. Оказалось, Петра так и не вышла замуж, а жила в свое удовольствие под покровительством брата, унаследовавшего семейный бизнес.

– А ты? – поинтересовалась она, глядя на кольцо у меня на пальце. – Замужем?

Неужели она и правда ничего не знает?

– Да, за Рори Куком.

– Ого… Впечатляет.

Я отвернулась, ожидая, что она, как и другие, начнет расспрашивать о моей предшественнице, Мэгги Моретти, имя которой облетело все заголовки после трагической гибели его обладательницы. Однако Петра лишь заметила:

– Я видела его интервью у Кейт Лейн на Си-эн-эн. Фонд делает важную работу.

– Да, Рори очень неравнодушный. Просто неистовый.

Знала бы она, сколько в этих словах горькой правды…

– Как дела у мамы и сестры? Вайолет уже, наверное, окончила колледж?

Я вздрогнула. Даже спустя столько лет их утрата отзывалась во мне острой болью.

– Они погибли в автокатастрофе четырнадцать лет назад. Вайолет только исполнилось одиннадцать.

Что тут еще скажешь… Был проливной дождь. Вечер пятницы. Пьяный водитель вылетел на красный. Лобовое столкновение, и мгновенная смерть.

– Черт, Клэр…

Она не бормочет банальные соболезнования и не выспрашивает подробности. Просто молча садится рядом, понимая, что нет таких слов, которые могли бы облегчить горе и унять боль.

* * *

Теперь мы каждый день встречаемся в сауне после тренировок. На людях общаться с Петрой я не могу, и она прекрасно это понимает. С самого начала, еще до плана, мы проявляли крайнюю осторожность и созванивались очень редко, а электронной почтой не пользовались вовсе. Так, шаг за шагом, в своем крохотном тайном мире мы воскресили былую доверительную дружбу, которая помогла нам обеим выжить в прошлом и помогает мне теперь.

Петра быстро поняла, что я скрываю.

– Уходи от него, – сказала она через пару месяцев после нашего воссоединения, глядя на синяк на левом предплечье, оставшийся от последней ссоры с мужем. – Это ведь не первый.

На людях я всегда старательно прятала улики супружеской ярости (правда, не очень-то успешно), и на сей раз прикрыла кровоподтек полотенцем.

– Уже пробовала. Пять лет назад.

Тогда я еще верила, что от Рори можно уйти. Конечно, не тешила себя надеждой на полюбовное расставание. Было ясно: предстоит битва, тяжелая, изматывающая, разорительная. Я планировала рассказать в суде о его побоях. «Дай мне то, что я прошу, и никто ничего не узнает».

– Я ушла из дома и скрывалась у одной женщины, но оказалось, что ее супруг – старый приятель Рори еще по университетскому братству. И когда муж явился за мной, тот, естественно, открыл ему дверь. Рори наврал им, будто я страдаю от тяжелой депрессии и наблюдаюсь у психиатра, а потом добавил, что, видимо, наблюдение придется усилить.

– Намекал на психушку?

– Просто давал понять, что все может быть гораздо хуже.

О том, чем закончилась эта история, рассказывать Петре я не стала: о том, как, вернувшись домой, муж сломал мне два ребра, швырнув на мраморную столешницу в кухне. «Твой эгоизм поражает меня. Из-за обычных ссор ты хочешь разрушить все, что моя мать и я с таким трудом построили. Но ты пойми, Клэр, разногласия есть во всех семьях». Он обвел рукой шикарную квартиру. «Посмотри вокруг. Что тебе еще надо? Твои бредни ни в ком не вызовут сочувствия. Тебе никто не поверит».

Он был прав. Кто я такая по сравнению с ним, обаятельным филантропом, щедрым меценатом, единственным ребенком всенародно любимой Марджори Кук, столько сделавшей для страны на посту сенатора? Любые мои жалобы и обвинения будут похоронены под всеобщим восхищением его семьей. Их просто не услышат. Даже слушать не захотят.

– Никто не встанет на мою сторону.

– Да ты что?

– Думаешь, если бы Кэролин Биссет обвинила Джона Кеннеди-младшего в рукоприкладстве, общество бросилось бы защищать ее?

Петра нахмурилась.

– Шутишь? Сейчас эпоха MeToo[1]. Это стало бы сенсацией. В «Фокс-ньюс» и Си-эн-эн дрались бы за твою историю – даже сериал бы сняли или новое ток-шоу запустили, чтобы посмаковать подробности.

– Ну да… По справедливости, стоило бы подать на него в суд. Но я не могу, понимаешь… Я не готова к такой битве. Это затянется на годы, вывернет всю жизнь наизнанку, оставит клеймо. Не хочу. Мне нужна лишь свобода… от него.

Публично обвинить Рори – все равно что шагнуть в пропасть с надеждой на благосклонность и справедливость общества, которое могло бы подставить руки, чтобы не дать мне упасть. Однако надежда слишком зыбкая: за все время нашего с Рори брака никто ни разу не протянул мне руки помощи. Окружающие с ледяным равнодушием наблюдали за моим падением, коль скоро это сулило им расположение Рори. Власть и деньги надежно обеспечивают неприкосновенность.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как пар проникает в легкие.

– Если уходить, то только так, чтобы он никогда меня больше не нашел. Не хочется повторять судьбу Мэгги Моретти…

Глаза Петры блеснули.

– Думаешь, это он?

– Не знаю. Я уже ни в чем не уверена.

* * *

За год мы с Петрой разработали план, сложный, но изящный, как балетная постановка. Продумали все до мелочей, расписали по минутам. Оставалось лишь воплотить его в жизнь…

Клубы пара скрывают очертания предметов, я вглядываюсь в лицо подруги.

– Уже все отправили?

– Да. Курьером. На твое имя. С пометкой «Лично в руки». Доставят в отель рано утром.

Хранить у себя я не рискнула: дома могла найти горничная или, что гораздо хуже, Даниэлла, поэтому все оставалось у Петры: сорок тысяч долларов, по крупицам собранных из денег, что давал мне Рори, и новые документы, подделанные Нико.

– Правительство ужесточило контроль, так что пришлось потрудиться, – сказал он, протягивая пухлый конверт.

Мы сидели за обеденным столом в его огромном доме на Лонг-Айленде. За те долгие годы, что мы не виделись, Нико превратился в привлекательного, солидного мужчину и обзавелся красавицей-женой, тремя детьми… и целым штатом телохранителей: двоих я заметила на въезде и еще двоих – у парадной двери. Мне вдруг пришло в голову, что он очень похож на Рори – единственный сын, наследник, на чьи плечи легла судьба семьи в новом столетии. Продолжатель династии, от которого ждут, что он превзойдет своих предков или хотя бы не пустит состояние по ветру.

Я открыла конверт и достала свеженькие водительские права штата Мичиган и паспорт с моей фотографией на имя Аманды Бернс. Там же были карта социального обеспечения, свидетельство о рождении и кредитка.

– Можешь начинать новую жизнь, – торжественно объявил Нико, подцепил права и наклонил их так, чтобы я лучше разглядела голограмму. – Голосуй, плати налоги, бери кредиты. Никто не подкопается. Делал профессионал, таких на всю Америку двое – один на меня работает, другой в Майами.

Он вручил мне кредитку Ситибанка.

– Петра открыла счет на прошлой неделе. Все уведомления будут приходить на ее адрес. Когда освоишься, поменяешь. Или другую оформишь. Главное, не забудь свое новое имя.

Он рассмеялся, на секунду снова превратившись в того самого мальчишку, который сидел рядом со мной и Петрой за обедом, уплетал сэндвич и делал домашку. Уже тогда он начинал понимать, какой груз ответственности ляжет на его плечи.

– Спасибо, Нико, – поблагодарила я и в свою очередь передала ему конверт (увы, не такой пухлый). Там лежали десять тысяч баксов – все, что мне удалось сэкономить за последние шесть месяцев: сотню тут, пару там, кешбэки, скидки. Я хранила их в шкафчике Петры в тренажерном зале.

– Но имей в виду, – продолжил он, посерьезнев, – если что-то пойдет не так, я не смогу тебе помочь. И Петра не сможет. У твоего мужа слишком серьезные связи.

– Конечно. Я и так очень вам благодарна.

– Будь осторожна. Останется хоть одна зацепка, все пойдет прахом, – предупредил он и добавил, глядя мне прямо в глаза: – Пути назад не будет. Прошлое должно исчезнуть. Навсегда.

* * *

– Рори запланировал вылет на десять, – сообщаю я Петре. – Ты не забыла вложить мое прощальное письмо? Не хочется впопыхах переписывать его на гостиничном бланке.

Она кивает.

– Все уже запечатано и готово к отправке в Детройт. Что ты ему написала?

Я вздохнула. Сколько часов я потратила, сколько черновиков уничтожила, пытаясь составить такое послание, которое бы окончательно закрыло дверь в прошлое и вынудило Рори отказаться от поисков.

– Написала, что ухожу от него, что искать меня бесполезно и возвращать бессмысленно. Пусть официально объявляет о нашем расставании. Может даже сказать, что оно было полюбовным. Никаких публичных заявлений я делать не буду и интервью раздавать не стану.

– И это за неделю до его официального объявления о баллотировании в сенат?

– А надо было подождать, пока начнутся выборы? – интересуюсь я с усмешкой.

Я слишком долго ждала подходящего момента – поездки по делам фонда, так, чтобы меня никто не сопровождал и чтобы город находился неподалеку от границы с Канадой или Мексикой. И тут подвернулся Детройт. Там у меня запланирована встреча с членами организации «Граждане мира», посещение независимой школы социальной справедливости, финансируемой Фондом семьи Кук, а вечером – ужин со спонсорами.

Я откинулась на скамью – потолок терялся в клубах пара – и еще раз проговорила наш план:

– Мы прилетаем около полудня. В школе меня ждут к двум. У меня должно остаться время, чтобы заехать в отель, забрать пакет с документами и спрятать его.

– В пункте проката вечером тебя будет ожидать автомобиль. На имя мисс Аманды Бернс. Ты сможешь взять такси?

– Да, там отель «Хилтон» через дорогу. Машин всегда полно.

– А вдруг кто-то увидит, как ты выходишь из номера посреди ночи с чемоданом, и проследит за тобой. Или позвонит Рори.

– Я купила рюкзак, возьму только смену одежды и деньги. Больше мне ничего не надо. Сумку, кошелек – все оставлю.

Петра одобрительно кивнула.

– Я на всякий случай забронировала номер в отеле «Дабл Ю» в Торонто на твою кредитку. Тебя будут ждать.

Я закрываю глаза, меня немного мутит от духоты. Или от напряжения. Сейчас главное – не совершить ошибку.

Время летит минута за минутой, стремительно приближая момент, когда придется сделать первый шаг – шаг в пропасть, после которого уже не будет возврата. Я и хочу, и боюсь этого. Может, взять и все отменить: съездить в Детройт, поприсутствовать на ужине и вернуться домой – к Петре и нашим задушевным разговорам в сауне? Нет… Как только Рори баллотируется в сенат, я потеряю последнюю отдушину. Это – мой шанс вырваться.

– Пора, – говорит Петра.

Я открываю глаза.

– Как мне тебя отблагодарить?

– В школе ты была моей единственной подругой. Тебе незачем меня благодарить. Это я возвращаю тебе долг. Просто будь счастлива.

Я ловлю ее улыбку. Неужели мы больше не увидимся? Не поговорим? Не посидим вот так в крохотной полутемной сауне – нашем убежище, где мы шепотом планировали мой побег. Кто будет сидеть здесь с ней завтра? С кем она будет делиться мыслями?

Развязка приближается. Как все пройдет? Найду ли я наконец счастье? Скоро, совсем скоро Клэр Кук исчезнет, растворится, прекратит существовать. Блестящий фасад рухнет. Что окажется за ним? Я не знаю.

Осталось еще тридцать три часа.

Клэр

21 февраля, понедельник

День перед крушением

Даниэлла ждет меня у входа в Центр по распространению грамотности. Я опоздала на пятнадцать минут.

– Ни слова, – на ходу бросаю я, хотя она, наверное, уже завалила Рори сообщениями.

Даниэлла молча распахивает передо мной дверь и ведет через большой зал, где обычно проводятся литературные чтения и семинары. Сейчас там многолюдно, никто не обращает на меня внимания. Представляю, что бы началось, окажись на моем месте Рори: восхищенный шепот следовал бы за ним по пятам и мигом заполнил бы всю аудиторию. Я же прохожу незамеченной. Без мужа я никто, одна из многих. Что ж, очень скоро это будет мне только на руку.

Я поднимаюсь на второй этаж, где сидит администрация. Там, в небольшой комнате для переговоров, меня ждут.

– Рады видеть вас, миссис Кук, – приветствует директриса с теплой улыбкой.

– Здравствуйте, Анита. Можем начинать?

Я занимаю свое место, Даниэлла усаживается за моей спиной. Сегодня мы обсуждаем ежегодную кампанию по сбору средств, которая начнется через восемь месяцев. К тому времени я буду уже далеко. Приходится делать усилие, чтобы не выдать своего равнодушия. Развлекаюсь тем, что представляю, какой будет следующая встреча: шепотки, сплетни, догадки, почему я бросила Рори, и пересуды о том, какой мы были идеальной парой и как я улыбалась сегодня, а потом вдруг пропала. «Где она? Тут явно что-то неладно. Люди просто так не исчезают. Почему ее никто не может найти?» Кто из них первым вспомнит о Мэгги Моретти? Кто решится задать вслух вопрос, который наверняка хотя бы на секунду возникнет у всех: «Действительно ли она бросила его или с ней что-то случилось?»

* * *

Рори рассказал мне о Мэгги Моретти на третьем свидании.

– Все спрашивают меня, что произошло, – вздохнул он и откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу. – Это была трагедия от начала и до конца. До сих пор не могу в себя прийти. – Он взял бокал с вином и покрутил его, прежде чем пригубить. – Мы все время ссорились. Мэгги предложила уехать куда-нибудь на выходные, отдохнуть и побыть вдвоем, поговорить в спокойной обстановке, без городской суеты, наладить отношения. Ничего не получилось: те же самые ссоры, только на новом месте, – проговорил он тихо и грустно, и горе его казалось искренним.

Я поверила ему. Мне и в голову не пришло, что все это может быть ложью.

– В конце концов мне надоело. Я прыгнул в машину и погнал обратно на Манхэттен, а через пару часов соседи по загородному дому заметили дым и позвонили в службу спасения. Тело Мэгги обнаружили у лестницы внизу. Я узнал о трагедии на следующее утро – мне позвонили из полиции. Об этом не говорили в газетах, но в легких Мэгги нашли следы дыма, значит, она была еще жива, когда начался пожар. Если бы я не уехал, то мог бы ее спасти. Никогда себе не прощу…

– Почему писали, что ты причастен к смерти?

Он пожал плечами.

– Газетчики падки на такие вещи. И я их не виню, работа у них паскудная. А вот отец так и не простил «Нью-Йорк таймс». Хорошо, что мама ушла раньше и не видела всей этой репортерской вакханалии: она бы очень переживала, как эта шумиха скажется на ее рейтинге, – признался Рори с неожиданным ожесточением, однако быстро взял себя в руки. – Но хуже всего, что скандал опорочил имя Мэгги, ее память. Теперь все только и говорят о ее нелепой смерти, а не о достойной жизни, которую она вела.

Он тяжело вздохнул и отвернулся к окну, за которым в надвигающихся сумерках сверкал огнями вымокший под дождем Нью-Йорк.

– Я не в обиде на полицию – они всего лишь делают свою работу. Увы, справедливость не всегда торжествует, и все же мне повезло.

Незаметно появился официант в черном фраке и положил перед нами счет. Рори улыбнулся мягкой, очаровательной улыбкой, и у меня защемило сердце от желания, чтобы он полюбил меня так же сильно, как некогда любил Мэгги.

* * *

– Миссис Кук, вы не откажетесь и в этом году возглавить «тихий» аукцион? – обращается ко мне Анита Рейнолдс, директор Центра по распространению грамотности, вырывая меня из воспоминаний.

– Конечно, – киваю я, – давайте встретимся в пятницу и обсудим кандидатуры спонсоров. Завтра я улетаю в Детройт, вернусь к концу недели. В два часа вам будет удобно?

Она кивает, и я заношу встречу в мой «Гугл-календарь», к которому имеют доступ также Даниэлла и Рори. Если я хочу, чтобы план удался, нельзя забывать о мелочах: надо назначать встречи, заказывать букеты – поддерживать привычный образ преданной жены, ратующей за процветание Фонда семьи Кук.

Остался тридцать один час.

* * *

Вернувшись домой, я поднимаюсь наверх переодеться и вижу, что Даниэлла перепаковала мой чемодан, пока я была в спортивном зале. Теперь вместо модных нарядов там лежат классические костюмы и туфли на шпильках, обожаемые Рори.

Я запираю дверь и достаю из гардероба коробку с ботильонами. В ней спрятан нейлоновый рюкзак, который я купила на прошлой неделе за наличные в спортивном магазине. Аккуратно складываю его и убираю в чемодан под подкладку, туда же засовываю легкую куртку, несколько маек и бейсболку, приобретенную специально, чтобы спрятать лицо от камер в гостинице. Достаю с полки любимые джинсы и упаковываю их под костюмы. На первое время хватит. И пропажи никто не заметит. Закрываю чемодан, ставлю его у двери и опускаюсь на кровать, наслаждаясь короткими минутами одиночества.

Как я дошла до такой жизни? Разве об этом я мечтала, когда с отличием оканчивала факультет истории искусств и начинала строить карьеру в аукционном доме «Кристис»?

Жизнь никогда не была для меня простой и приятной, но после гибели мамы и Вайолет я с трудом держалась на плаву, и встреча с Рори показалась мне чудом. Он понимал мои страдания, потому что сам недавно пережил потерю. Он знал, как воспоминания, нахлынув, накрывают с головой, так что нет сил ни дышать, ни говорить и остается лишь ждать, пока боль отступит, как волна с опустошенного берега.

* * *

Из коридора доносятся шаги и приглушенные голоса. Я напрягаюсь. Если кто-то обнаружит, что дверь закрыта, придется выслушать очередной выговор от мужа. «Люди не могут выполнять свою работу, Клэр, когда комнаты заперты». Внизу хлопает входная дверь, и раздается голос Рори. Я поднимаюсь, поправляю прическу и считаю до десяти, стараясь успокоиться. Осталась всего одна ночь. У меня нет права на ошибку.

– Клэр! Ты дома?

Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

– Да.

Двадцать восемь часов.

* * *

– Как дела с учебой у Джошуа? – интересуется Рори у нашей кухарки Нормы, пока та разливает нам вино за ужином.

Норма расплывается в улыбке.

– Прекрасно. Но он так редко звонит.

Рори смеется, отхлебывает из бокала и одобрительно кивает.

– Мальчик взрослеет. Передай ему: я надеюсь, что и текущий семестр будет с отличием.

– Непременно. Спасибо вам, сэр. Мы очень благодарны.

Рори отмахивается.

– Это на пользу всем.

Много лет назад он решил оплачивать обучение детей и внуков домашнего персонала. С тех пор слуги, и так идеально вышколенные, стали беззаветно ему преданны. Они мастерски делают вид, что не замечают наших ссор.

– Клэр, попробуй это вино. Оно великолепно.

Я не спорю – жизнь научила. Когда мы только поженились, я имела неосторожность ответить: «По мне на вкус – как забродивший виноград».

Рори с каменным лицом взял мой бокал и грохнул об пол. Брызги и осколки разлетелись по паркету, вино запачкало дорогущий ковер. Норма выскочила из кухни.

– Клэр такая неуклюжая, – произнес Рори, потянулся через стол и сжал мою руку. – За это я ее и люблю.

Норма озадаченно посмотрела на меня, очевидно, не понимая, как можно смахнуть бокал, чтобы он приземлился в метре от стола, однако тут же опустила глаза и принялась вытирать лужу. Я сидела, оцепенев, не в силах произнести ни слова, а Рори преспокойно занялся ужином.

Норма унесла на кухню осколки, вернулась с новым бокалом и налила мне еще вина. Когда она ушла, Рори отложил вилку и отчеканил: «Я отдал за бутылку четыреста долларов. Постарайся распробовать».

И теперь под его пристальным взглядом я делаю крошечный глоток, честно стараясь почувствовать древесные нотки и оттенки ванили. Не могу.

– Вкусно, – привычно вру я.

Все, с меня хватит – с завтрашнего дня пью только пиво.

* * *

Покончив с ужином, мы перемещаемся в кабинет – еще раз обсудить мою речь. Рори опускается в кресло за рабочим столом, я сажусь напротив, ставлю на колени ноутбук и открываю файл. Рори настаивает, чтобы мы все пользовались общими «Гугл-документами»: так он может когда угодно подключиться к системе и проконтролировать любого из нас. Если я вижу, как у меня на экране загорается значок его профиля, я знаю, что он здесь, рядом, следит за мной.

В общих документах он обсуждает со своим давним ассистентом Брюсом особо щекотливые вопросы, не предназначенные для чужих глаз и ушей, – электронной почте и телефону он не доверяет. За годы совместной жизни я не раз слышала: «Написал тебе об этом в документах» или: «Оставил тебе сообщение – прочитай». Именно там, уверена, они будут обсуждать мое исчезновение, строить догадки и, возможно, планировать поиски. Это их «тайная комната», где они могут быть совершенно откровенны друг с другом.

Усилием воли я сосредоточиваюсь на бессмысленном диалоге: задаю вопросы и старательно делаю вид, что беспокоюсь, как меня примут. Брюс тоже здесь: сидит в углу за своим ноутбуком и вносит в речь поправки, которые мы обсуждаем. Я вижу у себя на экране курсор с его именем: слова появляются и исчезают, как по волшебству. Интересно, он знает, что Рори меня бьет? Скорее всего. Между ними нет секретов.

– Тебя наверняка спросят о моей пресс-конференции, запланированной на следующую неделю, – предупреждает Рори, покончив с речью. – Ничего не отвечай. Улыбайся и переводи разговор на дела фонда.

Вокруг его возможного выдвижения в сенат уже поднялась шумиха: в газеты просочились слухи, и журналисты принялись на все лады их мусолить и вспоминать его мать.

В свое время Марджори Кук снискала себе славу искусного переговорщика, способного убедить самых твердолобых сенаторов из консервативной партии в необходимости либеральных послаблений. Поговаривали даже о борьбе за президентский пост – задолго до выдвижения Хиллари и Джеральдин Ферраро. Однако рак кишечника оборвал ее блистательную карьеру (и жизнь), когда Рори только поступил в колледж, навсегда поселив в его душе чувство неуверенности и обиды – гремучую смесь, которая детонировала всякий раз, когда кто-нибудь имел неосторожность при обсуждении его политических перспектив упомянуть имя Марджори.

– Конечно, – покорно соглашаюсь я, краем глаза наблюдая, как Брюс прячет ручки в ящик стола и убирает ноутбук в сумку, чтобы забрать с собой.

Когда он уходит, Рори откидывается на спинку кресла и кладет ногу на ногу.

– Как прошел день?

– Хорошо.

Из-за нервов я слегка шевелю левой ногой. Он замечает это и недоуменно поднимает бровь. Я вдавливаю пятку в ковер, стараясь выглядеть спокойной.

– Сегодня у тебя была встреча в Центре по распространению грамотности?

Он смотрит на меня в упор. Галстук ослаблен, руки властно сложены. Мы в двух шагах друг от друга, но мне кажется, будто между нами пропасть. А ведь я любила его когда-то. Морщинки, лучами разбегающиеся от его глаз, напоминают о былом счастье, смехе и радости, – увы, это не единственные следы нашего прошлого, есть там и линии, оставленные яростью, гневом и злобой, которые столько раз оборачивались неконтролируемой жестокостью, что стерли из моей памяти все хорошее.

– Да, – говорю я, – через восемь месяцев начнется ежегодная кампания по сбору средств. Даниэлла составит отчет и пришлет тебе завтра. Я буду вести «тихий» аукцион.

– Что-то еще?

Он говорит спокойно, но я замечаю напряжение в его позе, в положении его плеч. Я чувствую опасность. Годы жизни с тираном научили меня быть осторожной.

– Кажется, все.

– Ясно, – бросает он и делает глубокий вдох, словно собираясь с мыслями. – Закрой, пожалуйста, дверь.

Я встаю. Меня мутит от страха – неужели он знает? Ноги подкашиваются, я стараюсь не поддаваться панике. У меня нет права на ошибку. Возвращаюсь и делаю вид, что готова внимательно его слушать, хотя и несколько удивлена. Рори молчит, поэтому я начинаю первой:

– Все в порядке?

– Принимаешь меня за идиота? – чеканит он ледяным тоном.

Я цепенею. Как же так? Он нашел одежду? Заметил, что я откладываю деньги? Узнал о Петре? В какой момент я совершила ошибку? С трудом сдерживаюсь, чтобы не выбежать из комнаты – скорее прочь от него. Из этого дома. Из этой тюрьмы.

С нечеловеческим усилием беру себя в руки и отворачиваюсь к темнеющим окнам, в которых отражается комната и мы в ней.

– О чем ты? – пытаюсь изобразить недоумение.

– Мне известно, что сегодня ты снова опоздала. Могу я узнать причину?

Медленно выдыхаю.

– Занималась спортом.

– Твой зал меньше чем в полумиле от Центра.

Рори снимает очки и откидывается на спинку кресла. Мне не видно его лица, оно теряется в темноте, за пределами света настольной лампы.

– У тебя есть какие-то секреты от меня?

– Ну что ты! – Я стараюсь говорить как можно мягче и ласковее, чтобы не дать его гневу распалиться. – Просто решила сходить на занятие, которое начинается в полтретьего.

– С кем?

– Что ты имеешь в виду? Кто инструктор?

– Прекрати строить из себя дурочку! – взрывается он. – Ты постоянно или собираешься в спортзал, или возвращаешься из него. Каждый день туда ходишь. Говори, кто он! Твой тренер? Надо же опуститься до такой пошлости…

– У меня нет тренера, – честно отвечаю я, но отчего-то во рту пересыхает. – Занимаюсь сама на беговой дорожке, на силовых, иногда на велотренажере, а после тренировки иду в сауну, чтобы мышцы не болели. И все.

Я стараюсь говорить спокойно. Меня выдают руки – напряженные, стиснутые, словно в ожидании удара. Он замечает это, встает, подходит и садится рядом.

– У нас много работы, Клэр. Со следующей недели к нам будут прикованы все взгляды. Не должно быть никаких скандальных историй.

Он смотрит на меня и отхлебывает виски. Я собираю волю в кулак, чтобы убедительно произнести последнюю реплику:

– Тебе не о чем беспокоиться.

Рори наклоняется и целует меня в губы.

– Рад это слышать, дорогая, – шепчет он.

* * *

В кровать Рори укладывается только в одиннадцать. Я притворяюсь спящей. Тихо лежу и слушаю, как его дыхание становится медленней и глубже. Я не тороплюсь. Я жду. В час ночи, когда он крепко засыпает, аккуратно выбираюсь из кровати – закончить последние приготовления. Снимаю с зарядки его телефон и выскальзываю в темный коридор: нельзя допустить, чтобы случайный ночной звонок или сообщение разбудили мужа.

Дом, в котором мы живем, обставлен с откровенной роскошью: от него так и несет большими деньгами и родовым чванством. Я осторожно ступаю босыми ногами по паркетному полу и мягким коврам. Мне и раньше случалось бродить вот так ночью по этой роскошной тюрьме; только когда все спят, я чувствую себя здесь хозяйкой. Удивительно, но теперь, шагая по знакомым комнатам, обставленным с показным шиком, я ощущаю внезапную грусть – вовсе не из-за того, что мне предстоит все это потерять, оно и так мне никогда не принадлежало. Это скорбь по самой себе, по своим мечтам о счастливой жизни. Наши мечты – как живые существа: мы лелеем их, живем с ними и оплакиваем их, когда они умирают.

Огромные окна гостиной выходят на престижную Пятую авеню. Я прохожу мимо кабинета Даниэллы. Интересно, как она отреагирует на мое исчезновение? Будет оправдываться перед Рори по поводу того, что вовремя не заметила признаков надвигающейся беды? Или наоборот, пожалеет, что не протянула мне руки помощи, когда была возможность?

А вот и мой кабинет – небольшая темная комната в конце узкого коридора, с огромным письменным столом красного дерева и толстым турецким ковром (не удивлюсь, если он стоит дороже, чем целый дом, в котором мы когда-то жили с матерью). С завтрашнего дня в моей новой жизни не будет мебели за сотни тысяч долларов, зато я сама выберу цвет для стен и куплю много комнатных растений, которые надо поливать и пересаживать. У меня будут разномастные тарелки, и уж конечно я не стану менять весь набор, если разобьется один бокал.

Я в тревоге оглядываюсь, словно ожидая, что меня вот-вот застанут, поймают, прочтут мои мысли и разгадают планы. Напряженно вслушиваюсь в тишину спящего дома, не раздадутся ли там, наверху, тяжелые шаги. Нет, все спокойно: меня никто не преследует, и единственный шум в ночном безмолвии – испуганный стук моего собственного сердца.

Подхожу к столу и достаю из верхнего ящика флешку, которую я использовала раньше, до того, как Рори настоял, чтобы все перешли на общие документы. С фотографии на стене мне улыбаются мама и Вайолет. Тогда мы жили все вместе – мне еще только предстояло поступить в колледж, встретить Рори, покинуть семью.

– Все, девочки, собираемся и едем на пикник, – заявила мама однажды субботним утром, появившись в дверях кухни.

Мы с Вайолет валялись на диване, смотрели не отрываясь «Сумеречную зону» и, естественно, выбираться никуда не хотели, однако мама была непреклонна.

– Клэр скоро уедет. Пока есть возможность, надо провести выходные вместе.

Сестра хмуро глянула на меня – она все еще злилась из-за того, что я предпочла Нью-Йорк местному колледжу.

– Хватит сидеть дома! Поехали!

А три года спустя их не стало.

Я звонила маме буквально за час до трагедии. Мы перекинулись парой слов. Мама сказала, что они торопятся – хотят съездить в пиццерию, и обещала перезвонить, как только вернутся домой. У меня до сих пор звучит в голове ее голос. Если бы я задержала ее, не стала бы класть трубку, может, все бы обошлось и мама с сестрой до сих пор были бы живы… Или наоборот, если бы я тогда не позвонила, они бы успели проскочить перекресток раньше, чем на него выскочил тот пьяный придурок.

Сколько раз я представляла себе, как еду с ними. По стеклу шаркают дворники, мы смеемся, мама подпевает радио, Вайолет ворчит и просит ее замолчать. И вдруг визг тормозов, удар, грохот разбитого стекла и скрежет металла. А потом – тишина.

* * *

Я не могу оторвать взгляда от снимка. Вайолет там всего восемь лет (и никогда уже не исполнится больше). Она сидит на заборе и хохочет – такая веселая и беззаботная. Живая. Мама стоит поодаль и улыбается. Фотография – все, что у меня осталось от родных, но даже ее взять с собой я не могу, иначе вызову подозрения. Мне вновь приходится их покинуть…

С трудом заставляю себя отвернуться и иду в кабинет Рори, просторный и солидный, обшитый резными панелями и увешанный книжными полками. Центральное место там занимает гигантских размеров рабочий стол. На нем стоит компьютер, к нему я даже не подхожу – в нем нет ничего интересного. Достаю с полки толстую книгу в красном переплете и нащупываю там, где она стояла, маленькую кнопочку. Деревянная панель отскакивает в сторону с тихим щелчком.

Я научилась быть внимательной.

Вот он – личный ноутбук Рори. Там муж хранит все, поскольку доверяет только цифре. Никогда не распечатывает фотографии, не делает записи от руки, не просит чеки. «Бумаги слишком сложно контролировать. И слишком легко потерять».

Я не знаю, что именно хранится в ноутбуке, но явно что-то важное, иначе зачем такие меры предосторожности? Может, финансовые бумаги, в которых указаны истинные счета фонда, или схемы выкачивания денег и выведения их в офшоры. В любом случае мне это пригодится, если Рори сядет на хвост. А я уверена, что он попытается, несмотря на все мои просьбы в прощальном письме. Мы с Петрой даже обсуждали возможность инсценировки несчастного случая, только Нико нас отговорил: «Твоя гибель попадет в федеральные новости, и тогда сложнее будет спрятаться. Лучше обставить все так, что ты якобы его бросила. Желтая пресса немного пошумит и быстро успокоится».

Открываю ноутбук, появляется окно авторизации. Рори знает все мои пароли, а я его, естественно, – нет. Зато я знаю, что он не любит забивать голову мелочами, поэтому все его учетные данные хранятся у Брюса в зеленой записной книжке. Я пару раз видела, как он вводил пароли по просьбе мужа.

В последние недели я внимательно наблюдала за Брюсом – расставляла букеты в коридоре поблизости от кабинета или мешкала в дверях, делая вид, будто ищу кошелек, – чтобы выяснить, где он держит эту записную книжку.

Оказалось, в рабочем столе. Я подхожу, нажимаю на потайной рычажок и достаю ее из крошечного выдвижного ящика. Пароли от аккаунтов «Нетфликс», «Эйч-би-оу», «Амазон»… Руки дрожат от волнения – времени мало.

Наконец в самом конце вижу то, что мне нужно – Макбук. Трясущимися пальцами печатаю замысловатую последовательность букв и цифр. Подходит! Уже половина второго, и я поспешно вставляю флешку и запускаю копирование. Придется подождать – файлов много, и они большие. С тревогой оглядываюсь на дверь, боясь даже думать о том, что будет, если Рори обнаружит меня здесь посреди ночи. Внизу, где полно прислуги, он со мной точно расправляться не станет – потащит наверх в спальню. А там… Я тяжело сглатываю.

Сверху раздается скрип – может, чьи-то осторожные шаги, а может, просто гуляющая половица, – мое сердце заходится от паники, а тело покрывается ледяным потом. На ватных ногах выбираюсь в коридор и прислушиваюсь, пытаясь сдержать сбившееся дыхание и разобрать хоть что-то за гулом бешеной пульсации крови. Тишина. Весь дом спит. Возвращаюсь к компьютеру, чтобы проверить, долго ли еще осталось. Записная книжка так и лежит открытой на столе. А ведь там полно паролей – от календаря, от электронной почты. И от учетной записи «Гугл», в которой Рори будет обсуждать с Брюсом мое исчезновение и строить планы поисков. Если я получу доступ к их «тайной комнате», я смогу всегда быть на шаг впереди.

Пока не кончилась загрузка, хватаю блокнот и начинаю еще раз методично его пролистывать, не забывая время от времени поглядывать в коридор. А вот и то, что мне нужно! Хватаю желтый стикер и быстро переписываю пароль. Часы внизу бьют два. К счастью, копирование завершилось. Поспешно вытаскиваю флешку, убираю ноутбук на место, ставлю красную книгу на полку, возвращаю блокнот в стол Брюса и внимательно осматриваю комнату – не должно остаться никаких следов.

С облегчением закрываю дверь и крадусь обратно в свой кабинет. Когда я опускаюсь в рабочее кресло, по телу пробегает дрожь от прикосновения к холодной коже. Включаю ноутбук, на экране высвечивается текст речи, которую мне так и не суждено произнести. Закрываю документ с речью и выхожу из почты. Кругом тишина, только часы в коридоре мерно отсчитывают секунды. Я сижу не шевелясь, старясь успокоиться, восстановить дыхание и просчитать возможные промахи и помехи, но сосредоточиться никак не могу. Приходится напоминать себе, что сейчас глухая ночь – меня никто не заметит: ни Брюс, ни Даниэлла, ни Рори. Сколько раз я мечтала, чтобы наш дом не был таким огромным, стены – такими толстыми, а ковры – настолько мягкими. Если бы я слышала мирное посапывание мужа, мне было бы гораздо спокойнее, однако он сейчас в двух этажах от меня. И времени осталось совсем мало…

Беру себя в руки и ввожу адрес почты Рори и его пароль со стикера. Как только нажимаю «Войти», телефон мужа начинает вибрировать – пришло сообщение о входе в аккаунт с нового устройства. Удаляю его и возвращаюсь к компьютеру. Там во входящих появилось точно такое же предупреждение. Отправляю его в корзину.

На главной странице среди множества папок нахожу общий документ под названием «Протокол совещания» – и открываю. Пусто! И все же завтра им будет что обсудить. А я стану молчаливым свидетелем ярости и негодования мужа, только он ничего не сможет мне сделать. Я буду знать все, о чем Рори и Брюс говорят в своей «тайной комнате». Пока же здесь лишь одна запись: «Последнее изменение сделано Брюсом Коркораном пять часов назад». Кликаю, чтобы просмотреть историю изменений. Справа появляется длинный список: «15:53 Брюс Коркоран добавил комментарий», «15:55 Рори Кук добавил комментарий», – и никаких подробностей. С трудом сдерживаюсь, чтобы не нажать на опцию «Показать изменения» внизу списка, – слишком опасно, я могу себя выдать.

Захожу в настройки компьютера и меняю пароль – теперь мне есть что скрывать.

Покончив с этим, возвращаюсь в спальню. Рори спит. Кладу его телефон на зарядку и направляюсь в ванную. Достаю из дорожной сумки косметичку, открываю ее и выкидываю в мусорку дешевую зубную щетку, а на ее место в пластиковый контейнер кладу флешку и стикер с паролем, затем упаковываю все обратно. Застегивая косметичку, ловлю в зеркале свое отражение на фоне роскошной ванной с мраморными столешницами, огромным джакузи и душевой кабиной размером с небольшой автомобиль. В детстве я себе такого даже представить не могла. По утрам мы с Вайолет постоянно спорили, кому идти в душ первой, пока мама не выкрутила замок. «У нас нет времени на уединение!» – заявила она. Как же я мечтала тогда о собственной ванной комнате, в которой можно запереться и сидеть, сколько влезет. А теперь я бы все отдала, чтобы вернуться в то время, когда мы толкались в тесной ванной, вместе чистили зубы, красились, сушили волосы…

По роскоши я скучать не буду.

Выключаю свет и проскальзываю в кровать к мужу. В последний раз.

Осталось двадцать два часа.

Клэр

22 февраля, вторник

День крушения

Должно быть, усталость победила, и я все же уснула, потому что разбудил меня трезвон будильника. Я открываю глаза и осматриваюсь. Солнце взошло, Рори нет рядом, на часах полвосьмого.

Неужели этот день настал?! Тревога и напряжение постепенно сменяются радостным ожиданием. Я встаю, иду в ванную принять душ. Включаю воду, отчего зеркало тут же заволакивает паром. Прежде чем встать под горячие струи, проверяю, на месте ли флешка. Все в порядке. Можно расслабиться. Весь год я жила в постоянном страхе, что план раскроется, и вот наконец тревога отступила. Я собрана. Рори уехал в офис, на совещание или куда-то еще, уже неважно. Остается лишь одеться и выйти из дома – в последний раз, чтобы больше не вернуться.

Выключаю воду и заворачиваюсь в любимый уютный халат. Мыслями я уже далеко… Но то, что я вижу, когда снова оказываюсь в спальне, быстро возвращает меня к реальности. Мой чемодан, собранный для поездки, лежит раскрытый на кровати, и Констанция, наша горничная, достает из него зимние вещи.

– Что вы делаете?

Я с ужасом слежу за ее руками, ожидая, что она вот-вот обнаружит спрятанный под бельем рюкзак. Впрочем, белье она не трогает, а лишь уносит теплую одежду и возвращается из гардеробной с летними платьями и льняными брюками, их она упаковывает в чемодан, а на кровать кладет розовый кашемировый свитер, слишком яркий и легкий для промозглого февральского утра.

– Мистер Коркоран все вам объяснит.

Вероятно, Брюс ждал в коридоре, потому что при этих словах тут же возник в дверях и вздрогнул, увидев меня в одном халате.

– Планы изменились, – сообщает он. – Мистер Кук сам полетел в Детройт. А вас ждут в Пуэрто-Рико. Надо встретиться с представителями гуманитарной организации, которая занимается ликвидацией последствий урагана. Вы должны предложить им помощь фонда.

– Что, простите?

У меня такое чувство, будто сместилась земная ось и меня тянет куда-то в бездну.

– Мистер Кук вылетел в Детройт вместе с Даниэллой сегодня рано утром. Вас он будить не стал.

Констанция закрывает мой чемодан и тенью выскальзывает из комнаты.

– Вылет в одиннадцать из аэропорта имени Джона Кеннеди.

– Кеннеди? – растерянно повторяю я, все еще не в силах осознать произошедшее.

– Мистер Кук вылетел на частном самолете, так что мне пришлось забронировать вам обычный билет. Над Карибами скоро испортится погода – это последний рейс, остальные уже отменили, – говорит Брюс и смотрит на часы. – Одевайтесь. Я подожду вас внизу. К девяти надо быть в аэропорту.

Он выходит и захлопывает за собой дверь, а я бессильно опускаюсь на кровать. Конец! Все мои планы, так долго вынашиваемые и так тщательно скрываемые, развалились за несколько часов, пока я спала. Все, что я собирала по крупицам за год – сорок тысяч долларов, поддельные документы, прощальное письмо, – лежит сейчас в гостиничном номере в Детройте, куда очень скоро войдет Рори. И все узнает.

* * *

Не знаю, как у меня хватило сил одеться и выйти из комнаты. Брюс ждет меня на улице в арендованном лимузине. Мы выезжаем. Он рассказывает о запланированных мероприятиях. Когда Рори нет рядом, тон его всегда становится чуть более фамильярным, чуть менее уважительным; обычно меня это бесит, но сейчас не до того. Единственное, о чем я могу думать, – это о том, как теперь выпутаться.

От Рори приходит сообщение:

Извини, что планы так внезапно поменялись. Мы почти приехали в отель. Позвони, когда доберешься. Наслаждайся хорошей погодой.

Там сейчас 35 градусов.

Значит, пока он не в курсе. Вдруг еще есть шанс все исправить? Я сжимаю телефон и молюсь, чтобы мы скорее доехали до аэропорта, где Брюс наконец-то оставит меня в покое и я смогу что-нибудь предпринять.

– Для вас забронирован номер в отеле «Кариб Хилтон» в Сан-Хуане на две ночи. Даниэлла считает, что поездка может затянуться, так что она перенесет вашу встречу, запланированную на пятницу, – продолжает помощник мужа, сверяясь с телефоном, потом смотрит на меня.

Я киваю, говорить сейчас у меня нет никаких сил. Все мысли лишь о том, как позвонить Петре и отменить доставку, но пока Брюс рядом, я не рискую даже отправить ей сообщение.

* * *

Машина останавливается у тротуара, Брюс дает мне последние указания:

– «Виста эйрлайнз», рейс 477. Посадочный талон у вас в почте. В Пуэрто-Рико вас встретят. Если будут вопросы, звоните Даниэлле.

Выбираюсь из машины и прохожу через стеклянные двери терминала. Брюс наблюдает за мной из лимузина и отъезжает, лишь убедившись, что я внутри. «Не останавливайся, – повторяю я себе. – Продолжай идти». Встаю в конец очереди на паспортный контроль и достаю телефон. Нахожу письмо от Даниэллы с указаниями по детройтской поездке и набираю номер.

– Отель «Эксельсиор», – отвечает приятный женский голос.

– Доброе утро, – говорю я, стараясь не выдать волнения. – Я забронировала номер, но планы изменились. Не могли бы вы переслать мне пакет, который доставят на мое имя сегодня утром?

– Конечно. Как вас зовут?

Неужели еще не все пропало? Тревога немного отступает, я делаю глубокий вдох. Сейчас попрошу переслать пакет в Пуэрто-Рико.

– Клэр Кук.

– О, не переживайте, миссис Кук, я передала пакет вашему мужу буквально десять минут назад, – щебечет девушка по телефону, без сомнения все еще пребывая в восторге от встречи с Рори.

У меня темнеет в глазах. Представляю, как он удивился, получив пакет, и, конечно, тут же вскрыл его, несмотря на то что там указано мое имя; и как удивление моментально сменилось яростью, когда он увидел внутри пачки денег, документы на имя Аманды Бернс с моей фотографией и адресованное ему прощальное письмо.

– Миссис Кук? – Голос в трубке возвращает меня к реальности. – Что-нибудь еще?

– Спасибо, – шепчу я. – Это все.

Пути назад нет. Надо бежать. Может, подойти к стойке и купить билет до Майами или Нэшвилла? Меня легко выследят по номеру банковской карты – все наличные, скопленные на побег, – в Детройте. У Рори.

Снова достаю телефон и набираю номер маникюрного салона на Парк-авеню (так у меня записана Петра).

Она отвечает лишь на третий звонок.

– Это я! Клэр, – выпаливаю я и тут же понижаю голос: на меня оборачиваются. – Рори поменял планы. Отправил в Пуэрто-Рико. А сам… поехал в Детройт.

Еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.

– О боже! – выдыхает Петра.

– Я только что звонила в отель. Ему передали пакет. Как мне быть?!

Очередь медленно, но неуклонно продвигается вперед, увлекая меня за собой. Петра молчит.

– Срочно выходи на улицу и лови машину, – командует она. – Побудешь у меня, пока не придумаем, что делать дальше.

Мои шансы на спасение тают с каждой секундой. Как только Рори поймет, что я замыслила, тут же заблокирует все мои счета и вернет домой. А там… Прошлая попытка побега покажется невинной выходкой. И прощальное письмо, написанное моей рукой, придется ему как нельзя кстати. Он объявит о нашем расставании и попросит общественность уважать мой выбор и не лезть в мою частную жизнь, а меня по-тихому отправит на тот свет. Подумать только, я добровольно написала свою предсмертную записку.

– Слишком близко, – шепчу я. – Кто-нибудь наверняка меня заметит и доложит ему.

– У меня есть дом в лесах Дакоты! Туда никто не сунется, если я не позволю.

– Да, но ты же знаешь, у Рори везде друзья. Уничтожить меня станет для него делом чести. Он поднимет все: мои счета, кредитки, историю телефонных звонков. И выйдет на тебя с Нико. Если я спрячусь у вас, он до меня доберется.

Еще чуть-чуть – и пути назад не будет. Передо мной всего три человека. Сотрудники службы безопасности быстро разводят людей в очереди к рентгеновским сканерам: одних направо, других налево.

– Думаю, в Пуэрто-Рико проще спрятаться. Там только что прошел сильный ураган, и вряд ли местные станут задавать лишние вопросы, если я буду платить наличкой.

Осталось только где-то раздобыть денег и придумать, как потом незаметно выбраться с острова. Одной мне с этим не справиться. Я обещала себе не просить о помощи, но сейчас другого выхода нет:

– У Нико там есть друзья?

Петра снова замолкает, раздумывая.

– Должны быть, – наконец отвечает она. – Он не посвящает меня в свои дела и с партнерами… эм… по бизнесу не знакомит. Одно могу сказать точно, Клэр, это не самые приятные люди. Если попадешь к ним в руки, даже Нико будет непросто тебя вызволить. Уверена, что готова к такому?

По спине пробегает холодок, когда я представляю темную машину. Безразличное лицо. Комнату, заполненную связанными и прикованными женщинами. Тощие грязные матрасы, разбросанные по бетонному полу. Затем перед глазами вновь встает Рори, его разъяренное лицо и сжатые кулаки. Даже подумать страшно, что он сделает со мной.

– Звони брату, – решаюсь я.

– Где ты остановишься?

Диктую Петре название отеля и слышу, как она роется в ящике стола в поисках ручки.

– Хорошо. С тобой свяжутся. Будь готова.

Меня трясет от страха. Сможет ли Нико спасти меня? В праве ли я обращаться к нему за помощью?

– Быстро найди банкомат и сними как можно больше наличных. Пригодятся… – продолжает наставлять Петра.

Я уже перед сканером. Люди за мной в очереди ждут, когда я наконец завершу разговор и сложу вещи на конвейерную ленту.

– Мне пора.

– Не паникуй, все обойдется, – обнадеживает меня подруга. – Выйду на связь, как только смогу.

Нажимаю отбой. Тревога и страх переполняют меня. Словно я попала в ночной кошмар, только на этот раз проснуться – увы! – не получится.

Ева

Аэропорт им. Джона Кеннеди, Нью-Йорк

22 февраля, вторник

День крушения

Отчаяние, с которым она шептала в телефон, не оставило сомнений. «Это я! Клэр». Голос дрожал, словно ей с трудом удавалось сдерживать слезы. Ева замерла, прислушиваясь к испуганному голосу женщины, которой угрожает опасность, – женщины в бегах, точно такой же, как и она сама.

Ева взглянула на напирающих со всех сторон пассажиров, торопящихся пройти паспортный контроль. Рядом толпится шумная семья с горой чемоданов, которые, вероятнее всего, будут проверять прямо здесь. Парочка впереди шепотом препирается – кажется, спорит о том, надо ли было раньше выезжать в аэропорт. Все заняты своими делами – никто не обращает внимания на испуганную женщину, в отчаянии сжимающую телефон, и на другую, прислушивающуюся к ее разговору.

Клэр. Короткое, всего в один слог, имя эхом отдалось у Евы в голове. Она придвинулась ближе, делая вид, что копается в телефоне (купленном меньше суток назад в другом аэропорту), и исподволь принялась рассматривать заинтересовавшую ее женщину. Дорогая кожаная сумка «Биркин». Модные кроссовки и идеально сидящие джинсы. На изящных плечах свободный кашемировый свитер. Темные распущенные волосы аккуратно уложены.

«Думаю, в Пуэрто-Рико проще спрятаться, – шептала она. Ева наклонилась ближе, чтобы ничего не упустить. – Там только что прошел сильный ураган, и вряд ли местные станут задавать лишние вопросы, если я буду платить наличкой».

От этих слов сердце Евы забилось чаще: Пуэрто-Рико – ее спасение, а Клэр – ее последний шанс.

Когда очередь дошла до них, сотрудник службы безопасности указал Еве налево, а Клэр – направо через несколько рядов. Ева попыталась последовать за Клэр, – ее не пустили. Хорошо, что у Клэр приметный розовый свитер – из виду не потеряешь. Но, как назло, старик впереди замешкался, и Клэр успела скрыться в толпе. Еле сдерживая отчаяние, Ева высматривала ее в зале, пока старик возился перед сканером – всякий раз, когда он проходил, загоралась красная лампочка. Наконец он вытряс из кармана пригоршню мелочи, внимательно ее пересчитал, прежде чем высыпать в лоток, и освободил проход.

Ева засунула куртку и ботинки в лоток, бросила сумку на конвейерную ленту и, затаив дыхание, прошла через сканер. Она все утро ждала этого шанса, нельзя его потерять. Быстро собрав свои вещи, Ева стала высматривать в толпе розовый свитер. Тщетно.

Клэр – ее последняя надежда, единственный шанс спастись: можно, конечно, купить билет на другой рейс, сесть на автобус или арендовать машину, но тогда ее легко выследят.

Остается искать, вглядываясь в толпу, и надеяться на удачу. Ева двинулась вперед, внимательно осматривая по пути все кафе и магазины. В глубине зала висело табло: в крайнем случае можно посмотреть, у какой стойки будет проходить регистрация на ближайший рейс до Сан-Хуана, и подкараулить Клэр там – далеко она уйти не могла.

Однако этого не потребовалось. Ева заметила женщину раньше: розовый свитер ярким пятном выделялся на фоне унылого серого окна. Клэр сидела у стойки бара и настороженно вглядывалась в лица проходящих мимо людей, забыв о судорожно сжатом в руках стакане.

Подойти к ней сейчас – значит, все испортить. В лоб действовать нельзя, надо брать ее хитростью. Ева отвела взгляд, свернула в книжный магазин напротив, взяла со стойки толстый журнал и принялась его листать, дожидаясь, пока Клэр немного успокоится.

Когда женщина поднесла стакан к губам и сделала большой глоток, Ева поняла: пора. Она вышла из магазина и, пройдя мимо больших окон, обращенных на взлетную полосу, направилась к бару. На ходу вынула из кармана выключенный телефон и приложила его к уху, не забыв изобразить на лице растерянность (благо, больших усилий это не потребовало).

– Что им от меня нужно? – произнесла она громким испуганным шепотом, усаживаясь рядом с Клэр, та тут же отодвинулась с нескрываемым раздражением. – Я сделала то, о чем он просил. Когда началась терминальная стадия, мы все обсудили.

Ева прикрыла глаза рукой и позволила переживаниям последних шести месяцев вновь завладеть собой. Риск. Страх. Горечь утраты. Эти эмоции нужны ей, чтобы заставить женщину, сидящую рядом, поверить в ее историю.

– Он мой муж. Я так его любила… – всхлипнула Ева, схватила салфетку со стойки и поспешно приложила ее к глазам, чтобы Клэр не заметила, что в них нет слез. – Он ужасно страдал… На моем месте любая поступила бы точно так же.

Ева помолчала, делая вид, будто слушает ответ невидимого собеседника, и напоследок выкрикнула:

– Передайте им, что мне больше нечего сказать!

Она сделала вид, что нажала отбой, бросила телефон на стойку и тяжело выдохнула. Заказала водку с тоником и пробормотала, вроде как про себя, однако так, чтобы Клэр услышала:

– Ведь знала, что рано или поздно мне это аукнется. Но так скоро…

Ева пригубила коктейль. Клэр неприязненно отодвинулась. Даже со спины было видно, насколько ей досаждает такое соседство. Ева не отступила, наоборот, добавила эмоций, симулируя нарастающую истерику: закатила глаза и принялась всхлипывать и вздыхать. Потянулась за салфетками, лежащими рядом с Клэр, но не достала, так что той поневоле пришлось помочь расстроенной соседке.

– Спасибо, – поспешила поблагодарить Ева. – Извините, что побеспокоила. Просто… – Она замолчала на секунду, словно собираясь с духом. – Просто у меня недавно умер муж. От рака.

Клэр не смотрела на Еву – ей явно не хотелось вступать в разговор, однако вежливость победила.

– Сочувствую.

– Мы были вместе со старшей школы. Восемнадцать лет прожили, – всхлипнула Ева, высморкалась и уставилась в свой стакан. – Мой Дэвид…

Она сделала большой глоток водки со льдом и прижала проскользнувший в рот холодный кусочек языком к щеке. Ей хотелось, чтобы бешеный ритм сердца хотя бы немного замедлился. Ее история должна быть правдоподобной. Врать надо дозированно и не спеша, чтобы ложь успела укрепиться и пустить корни в сознании слушающего.

– Он страдал от невыносимой боли. Я была обязана ему помочь…

Ева помолчала, выжидая, пока воображение Клэр нарисует страдающего от невыносимых мук человека на больничной койке.

– Я сказала сиделке, что сама побуду с ним, – продолжила Ева, уставившись пустым взглядом в пространство. – Наверное, следовало быть осторожней, но, когда любимый человек страдает, сложно мыслить хладнокровно. Теперь они меня подозревают. Могут быть серьезные последствия.

Ей нужно было как-то объяснить этой красивой несчастной женщине свое желание исчезнуть. Однако правда все только усложнила бы, а потому приходилось врать.

По изменившейся позе Клэр Ева поняла: та немного оттаяла.

– Кто «они»?

Ева пожала плечами.

– Следователь. Полиция, – пояснила она и махнула рукой в сторону своего телефона, все еще лежащего на барной стойке. – Звонил онколог, лечивший мужа. Сказал, через неделю всем велено явиться в город, чтобы ответить на вопросы.

Она замолчала и уставилась в окно.

– Вы из Нью-Йорка?

Ева растерянно взглянула на собеседницу и покачала головой.

– Из Калифорнии.

Пауза. Медленный вдох.

– Его не стало три недели назад, а боль все не отпускает. Каждый день просыпаюсь с мыслью о нем. Надеялась, что смена обстановки, поездка в Нью-Йорк помогут забыться.

– Помогло?

– Да. И нет, – невесело усмехнулась Ева. – Такое бывает?

– Наверное.

– Я потеряла все, что любила. Муж умер. Работу пришлось бросить, когда он стал совсем плох. Родных у нас нет. – Ева опять вздохнула и в первый раз за весь разговор сказала правду: – У меня никого не осталось. Возвращаться мне некуда и не за чем. Мой самолет вылетает через час, и я не хочу на него садиться.

Она покопалась в сумке, вытащила оттуда билет до Окленда и положила его на барную стойку перед Клэр, словно предлагая.

– Может, махну куда-нибудь, где раньше не бывала, и попробую начать жизнь заново. Деньги у меня есть, – задумчиво произнесла она и выпрямилась на стуле, как будто эта идея, якобы только что пришедшая ей в голову, сняла тяжелый груз с ее сердца. – Как думаете, куда поехать?

– Вас быстро найдут, – тихо предупредила Клэр.

Ева помолчала, будто обдумывая услышанное, и поинтересовалась:

– А можно так исчезнуть, чтобы тебя не нашли?

Клэр не ответила. Какое-то время обе женщины сидели тихо, глядя на людей, спешащих на посадку и в зону выдачи багажа. Погруженные в свои заботы, пассажиры проходили мимо, не обращая ни малейшего внимания на двух несчастных женщин, сидящих рядом в баре.

– Нет, я не разрешаю тебе в сотый раз пересматривать «Ловушку для родителей», пока не сделаешь домашку, – выговаривала раздраженная мать своей ревущей дочери, сердито увлекая ее за собой.

Клэр проводила шумную парочку взглядом.

– Похоже, Линдси Лохан по-прежнему нравится молодежи, – заметила Ева, поглядывая на соседку. – У нее есть еще фильм, в котором мать и дочь на один день поменялись телами. Как же он называется?

– «Чумовая пятница», – отозвалась Клэр, не поднимая взгляда от стойки. – Моя сестра его очень любила.

Ева медленно сосчитала в уме до десяти, готовясь сказать Клэр самое главное.

– А вы бы с кем поменялись? Кем бы вам хотелось стать?

Клэр медленно повернулась к Еве и посмотрела ей прямо в глаза, однако ничего не ответила.

– Пожалуй, это то, что мне сейчас нужно, – продолжила Ева задумчиво, как бы размышляя вслух. – Поменяться с кем-нибудь жизнями так, чтобы никто не узнал. Остаться собой, но жить под чужим именем.

Клэр не ответила ни слова, лишь подняла свой стакан и отхлебнула из него. Руки у нее дрожали.

– Я лечу в Пуэрто-Рико, – помолчав, тихо произнесла она.

Ева почувствовала, что в кровь наконец проник алкоголь, растекся мягким теплом по венам и ослабил напряжение, не дававшее ей свободно вздохнуть последние двое суток.

– Там сейчас хорошо – курортный сезон, – проговорила она.

Клэр покачала головой.

– Меньше всего на свете я хотела бы сейчас оказаться в том самолете.

Ева помолчала, ожидая, пока ее собеседница сама предложит то, что ей нужно. Она не хотела делать первый шаг – слишком рискованно. Ева покрутила лед в стакане, наблюдая, как он тает и смешивается с водкой.

– Похоже, нам обеим нужна «Чумовая пятница», – вымолвила она.

Две вещи Ева знала точно. Во-первых, Клэр должна считать, будто идея пришла в голову именно ей. И, во-вторых, Ева больше не хотела врать и обманывать. Это – последний раз.

Клэр взяла Евин билет и принялась его изучать.

– Расскажи об Окленде, – попросила она.

– Да что о нем рассказывать? – пожала плечами Ева. – Я живу в Беркли. И народец там, надо сказать, чокнутый. Если ты проедешь по главной улице на цирковом велосипеде, дудя в трубу, на тебя никто даже не посмотрит. Там полно странных личностей, и затеряться среди них не составит особого труда.

– Что-нибудь еще, дамы? – поинтересовался, подходя, бармен.

В первый раз за утро Клэр улыбнулась.

– Спасибо, больше ничего, – сказала она и повернулась к Еве: – Пойдем.

* * *

Они вышли из бара и, не произнеся больше ни слова, прошли через многолюдный зал плечом к плечу, заставляя встречных расступаться. В туалет тянулась длинная очередь из уставших, равнодушных пассажиров. Женщины встали в конец. Когда кабинки освобождались, они пропускали вперед тех, кто стоял за ними, пока не открылась дверь кабинки для инвалидов. Клэр втолкнула туда Еву и заперла дверцу.

– Помнишь, ты спросила, можно ли так исчезнуть, чтобы тебя не нашли? – прошептала Клэр. – Есть один способ.

То справа, то слева доносился звук сливаемой воды, из зала долетали обрывки объявлений по громкой связи. Клэр вытащила из сумки телефон, открыла электронный билет и сунула Еве.

– Если мы сейчас обменяемся билетами, никто не заметит. Все будут думать, что мы сели на свои рейсы, – начала Клэр. – Но в Пуэрто-Рико я не прилечу, как и ты в Окленд.

Ева сделала вид, что сомневается. Будет слишком подозрительно, если она сразу согласится.

– С ума сошла? С чего вдруг такая щедрость?

– Не щедрость, а взаимовыгодный обмен. Мне нельзя возвращаться домой. И в Пуэрто-Рико залечь на дно не получится.

– О чем ты?

– Тебе не о чем волноваться, – успокоила Клэр.

Ева только покачала головой.

– Если я и соглашусь на эту авантюру, то должна хотя бы знать, во что ввязываюсь.

Клэр оглянулась на дверь и зашептала:

– Я планировала уйти от мужа, а он все узнал. Мне надо скрыться, иначе…

– Что? Он опасен?

– Только для меня.

Ева сделала вид, что внимательно рассматривает электронный билет, как бы сомневаясь.

– Как мы обменяемся билетами, если ни капли не похожи?

– Теперь неважно. Контроль мы прошли. Я отдам тебе свой телефон с посадочным талоном. Никто ничего не заподозрит, – с мольбой и отчаянием проговорила Клэр. – Прошу. Ты – мой единственный шанс.

Ева знала, каково это: потерять все в последний момент, когда отчаяние и бешеная жажда ослепляют настолько, что перестаешь разумно мыслить и оценивать риски.

* * *

Договоренность наконец была достигнута, и беглянки приступили к реализации плана. Клэр вытащила из сумки приготовленные заранее футболку и кепку с эмблемой Нью-Йоркского университета, сняла с себя розовый свитер и протянула его Еве.

– Надо продумать все до мелочей, – сказала она. – Мой муж наверняка поднимет записи с камер видеонаблюдения.

Спорить Ева не стала, хотя ей и не по душе было расставаться с любимой курткой, удобной и неприметной, цвета хаки, с массой потайных карманов и глубоким капюшоном, скрывающим лицо от посторонних взглядов.

– Когда приземлишься, – продолжала давать указания Клэр, натягивая куртку, – обязательно сними деньги с моей карты или купи билет куда-нибудь – все равно куда, – чтобы пустить мужа по ложному следу.

Клэр переложила свой ноутбук в Евину сумку, затем открыла косметичку, вытащила оттуда пластиковый контейнер с зубной щеткой и сунула его в карман куртки. Подобная забота о гигиене в столь напряженный момент показалась Еве странной, однако она промолчала. Из бумажника Клэр достала лишь пачку денег, все остальное бросила обратно в сумку и вручила ее Еве.

– Только поторопись, – наказала она. – Муж наверняка заблокирует карту. ПИН-код – 3710.

Ева молча кивнула, хотя чужие деньги ей были не нужны, и протянула Клэр свой кошелек, даже не потрудившись в него заглянуть. Она с радостью избавилась от этого барахла. Наличные на первое время она спрятала под одежду, остальная сумма дожидалась ее на свободе.

Ева влезла в розовый свитер. Еще немного, и все закончится. Главное, чтобы у Клэр не сдали нервы. Через полтора часа самолет вылетит в Пуэрто-Рико, а там Ева найдет способ исчезнуть со всех радаров. Изменит внешность, арендует лодку или небольшой самолет (денег у нее хватит) и свалит с острова. А уж как Клэр распорядится своей новой жизнью – не ее дело.

Еве вдруг вспомнилось, как всего неделю назад на баскетбольном матче Декс повернулся к ней и заявил: «Единственный способ заполучить документы на чужое имя – обменяться ими с кем-то». Удивительно, но его слова стали пророчеством, которое сбылось в туалетной кабинке для инвалидов в четвертом терминале аэропорта имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. От этой мысли Ева едва не расхохоталась.

Клэр возилась с молнией на Евиной бывшей куртке. Интересно, кто будет ждать ее в Окленде? Поначалу ее наверняка примут за Еву – из-за одежды. Поскольку на этом сходство заканчивается, преследовать женщину не станут.

– Надеюсь, ты не против.

Ева прижала к груди недавно купленный телефон.

– Там фотографии и пара голосовых сообщений от мужа…

Если Клэр обнаружит, что в памяти нет ни одного снимка и ни одного сохраненного номера, а в истории вызовов – единственная запись, это может вызвать подозрения. Не хочется рисковать.

– Мне нужно, чтобы ты сняла пароль, иначе я не смогу отсканировать электронный билет, – продолжила Ева, протягивая Клэр ее телефон. – Или ты хочешь оставить его? Тогда надо где-то распечатать билет.

– Нет, забирай, – отказалась Клэр. – Меня могут по нему выследить. Я только спишу один номер.

Она выудила из сумки ручку и быстро нацарапала цифры на обороте старого чека.

Объявили посадку на рейс до Окленда. Беглянки переглянулись. Страх на их лицах мешался с воодушевлением.

– Вроде все, – выдохнула Клэр.

Сейчас она сядет на самолет и через пару часов окажется под ярким калифорнийским солнцем, не имея ни малейшего представления о том, что ее там ждет. Ева почувствовала укол совести. Впрочем, Клэр казалась такой решительной и дельной. Она справится.

– Спасибо, что помогла мне начать жизнь заново.

Клэр притянула ее к себе, обняла и прошептала:

– Тебе спасибо. Ты спасла меня. Я этого не забуду.

И решительно вышла, устремленная к новой жизни. Смешалась с толпой пассажиров. Камеры наблюдения зафиксировали выходящую из туалета стройную женщину в зеленой куртке и надвинутой низко на глаза кепке с логотипом Нью-Йоркского университета.

Ева снова заперла дверцу кабинки и прислонилась лбом к холодному кафелю стены, дожидаясь, пока выйдет утренний адреналин и спадет напряжение, сменившись вялостью и туманом в голове. Однако расслабляться еще рано – это пока не свобода. Правда, сейчас она ближе, чем когда бы то ни было.

* * *

Ева еще долго просидела в запертой кабинке, представляя, как Клэр летит на запад, вслед за солнцем, навстречу свободе, и вышла, лишь когда объявили посадку на рейс 477 до Пуэрто-Рико. Миновала длинную очередь ожидающих. Краем глаза поймала свое отражение в зеркале и удивилась, насколько спокойной выглядит, хотя внутри вся трепещет от предвкушения близкой свободы. Закатала рукава розового кашемирового свитера, вымыла руки, забросила ремешок новой сумки на плечо и двинулась в зал под камеры видеонаблюдения.

У выхода на посадку вперед не лезла, ждала поодаль, по привычке сканируя взглядом толпу. Интересно, наступит ли такой день, когда она перестанет оценивать возможные риски и опасности, попадая в новое место?

Все вокруг, казалось, были поглощены собственными мыслями и жаждали лишь одного – скорее убежать от нью-йоркских холодов к ласковому карибскому лету.

Усталая сотрудница аэропорта объявила в микрофон:

– На рейс остались места. Желающие могут зарегистрироваться прямо у стойки.

Пассажиры, одетые в яркие курортные тряпки, принялись выстраиваться в очередь, стараясь занять место поближе к началу, но у стойки работала всего одна, та самая усталая сотрудница, поэтому в суматохе дела продвигались медленно. Ева встала в конец очереди за большой шумной семьей с четырьмя детьми. Вдруг в сумке у нее звякнул телефон Клэр. Не сумев побороть любопытство, она вытащила его и прочла сообщение:

Что, мать твою, все это значит?

Даже на расстоянии она почувствовала яростную злобу, таящуюся в этих словах, – отравляющую, парализующую и, увы, столь хорошо ей знакомую. Не успела она опомниться, как раздался звонок. От неожиданности она чуть не выронила телефон. Ева торопливо перевела вызов на голосовую почту. Снова звонок. Опять и опять. И почему очередь так медленно двигается! Скорее бы уже сесть на самолет и оказаться в воздухе. В безопасности. На пути к свободе.

– Почему стоим? – поинтересовалась женщина за спиной Евы.

– Говорят, люк не открывается.

– Ясно.

Когда подошла очередь Евы, она протянула сотруднице телефон и та отсканировала билет, даже не взглянув на имя. Получив телефон обратно, Ева тут же отключила его и бросила в сумку. Регистрация продолжалась, Ева стояла у телетрапа в толпе пассажиров, ожидающих посадки с возрастающим нетерпением. В сутолоке кто-то случайно толкнул ее, смахнув сумку с плеча, и все вещи рассыпались по полу.

Еве пришлось наклониться, чтобы собрать все обратно. Она обернулась и посмотрела в зал. Толпа закрывала ее от взгляда сотрудников аэропорта. Это шанс! Ее исчезновения сейчас никто не заметит. Рейс не заполнен, так что ее незанятое место никому не бросится в глаза. Регистрацию она прошла. Клэр уже на пути в Окленд.

Решать надо быстро. Достаточно отойти в сторону, сделав вид, что ей опять звонят. И она сольется с толпой, превратится в одного из сотен мало различимых пассажиров, поглощенных собственной жизнью. Потом выйти из аэропорта и взять такси до Бруклина, найти парикмахерскую, подстричься и покраситься в темный. Купить за наличные билет на другой рейс по документам Клэр. В конце концов, Клэр Кук – не такое уж редкое имя, и в Нью-Йорке вполне могут жить две полные тезки. А затем, когда она приземлится и исчезнет, это имя отправится в небытие.

Как и она сама.

Клэр

22 февраля, вторник

Только через час после того, как мы оторвались от земли и поднялись в воздух, моя тревога отступила. Сердце перестало бешено биться, и я вдохнула полной грудью – в первый раз за долгие годы. Самолет, на котором я должна была отправиться на Карибы, сейчас летит где-то над Атлантикой, за тысячи миль отсюда. Через пару часов он приземлится в Пуэрто-Рико, подрулит к терминалу, и Ева, не замеченная никем, скроется в пестрой южной толпе. Рори уже, наверное, вскрыл мой пакет, и, когда ему доложат о моем исчезновении, он будет искать Клэр Кук или Аманду Бернс. О Еве Джеймс он ничего не знает.

Вдруг вспомнилось, как давным-давно (мне было тогда тринадцать) мы сидели с мамой на крыльце и я жаловалась ей, что уже несколько недель кряду одноклассницы подстерегали меня в коридоре или раздевалке и обзывали. Мама предложила вмешаться, но я запретила ей, опасаясь, что станет только хуже. «Как же я хочу просто исчезнуть!» – заявила я тогда. Мы сидели бок о бок и смотрели на маленькую трехлетнюю Вайолет, бегающую по нашему крошечному двору мимо розовых кустов.

«Если повнимательнее присмотреться, Клэр, решение обязательно найдется. Надо только набраться смелости, чтобы увидеть его», – посоветовала мама и сжала мою руку в своих ладонях.

Тогда ее слова ничего мне не сказали, лишь озадачили; теперь же я поняла: она наставляла меня на будущее – никогда нельзя сдаваться. Я металась между двумя одинаково ужасными перспективами: вернуться к разъяренному Рори или попасть в руки лихих людей, посланных Нико. И тут появилась Ева и спасла меня.

Бедняга, ей тоже пришлось многое вынести. Куда бы она ни уехала, надеюсь, ей удастся найти счастье. Возможно, она купит себе уединенный домик у океана, и кожа ее потемнеет от загара, а светлые волосы, наоборот, еще больше выгорят на солнце, отрастут и будут струиться по плечам.

Убежать ото всех. Начать с чистого листа. Вот что нужно нам обеим. Именно это и свело нас.

Поразительное совпадение. Неожиданная удача в череде невзгод.

Счастье, переполняющее меня, выплескивается наружу радостным смехом. И пугает ничего не подозревающего соседа. Я извиняюсь и отворачиваюсь к иллюминатору, где городские ландшафты постепенно сменяются зелеными полями. Расстояние между мной и Рори растет с каждой секундой. И это не может не радовать.

* * *

Через шесть часов наш самолет приземляется в Окленде. Прежде чем опуститься, мы делаем несколько кругов над Сан-Франциско, и командир борта по громкой связи очень любезно обращает наше внимание на такие достопримечательности, как знаменитый мост Золотые Ворота и здание «Трансамерика». Из-за волнения я почти ничего не вижу. Ожидая высадки в плотной толпе людей, я прикрываю глаза и вспоминаю, как мы с Вайолет часами играли в «Что ты выберешь?», придумывая невозможные, уморительные варианты: «Что ты выберешь: проглотить разом десять тараканов или каждый день в течение года есть на ужин одну только печенку?» Я тихо улыбаюсь, представляя, что бы мы с сестрой придумали сейчас: «Что ты выберешь: быть женой богатого, но жестокого человека или начать жизнь заново без денег и имени?» Для меня ответ очевиден.

Наконец подают трап, и высадка начинается. Я занимаю место в очереди и натягиваю кепку поглубже – лучше не рисковать и не показывать лицо камерам видеонаблюдения. Первое, что я сделаю, сойдя на землю, – это позвоню Петре и скажу, что сбежала в Окленд, потом найду самый дешевый мотель, где не станут приставать с расспросами. С четырьмя сотнями баксов в кармане шиковать не приходится.

Выйдя из терминала, я начинаю осматриваться в поисках таксофона и замечаю, что вокруг творится неладное: люди будто приклеились к экранам телевизоров в закусочных и кафе. Иду к ближайшему бару, где уже скопилась небольшая толпа, и заглядываю через головы собравшихся. На экране кабельные новости без звука, хмурая женщина в строгом костюме, судя по подписи – Хиллари Стэнтон, официальный представитель Национального совета по безопасности на транспорте, – рассказывает что-то с мрачным видом. Читаю бегущую строку:

Мы не знаем, что послужило причиной аварии. Строить предположения еще рано.

Следом появляется диктор. За то время, пока исчезает бегущая строка, успеваю заметить заголовок:

Крушение рейса 477

Не может быть! Я перечитываю опять в надежде, что слова сложатся иначе и смысл – ужасный, пугающий, невозможный – изменится.

477 – номер моего рейса до Пуэрто-Рико.

Проталкиваюсь ближе. Снова появляется бегущая строка:

Власти пока не дают никаких комментариев относительно причин аварии. Очевидно лишь то, что выживших, скорее всего, не осталось.

Рейс 477 направлялся в Пуэрто-Рико. На борту находились девяносто шесть пассажиров.

На экране виден океан с плавающими на поверхности обломками самолета.

От этой картинки у меня подкашиваются ноги, и я едва не падаю на мужчину, стоящего рядом. Он подхватывает меня и помогает устоять.

– Вы в порядке?

Стряхиваю его руку и протискиваюсь сквозь толпу к выходу, не в силах примирить только что увиденное на экране с образом Евы, еще живым в моей памяти, – со звуком ее голоса, ее улыбкой, которой она проводила меня на спасительный рейс.

Дрожащими пальцами достаю из кармана чек с нацарапанным на обратной стороне номером Петры и набираю цифры. Механический голос в автомате просит меня опустить доллар с четвертью. Торопливо нашариваю в кошельке у Евы пять монет и одну за другой проталкиваю в щель, но вместо гудков раздается пиликанье и тот же механический голос отвечает: «Извините, номер больше не обслуживается». Наверное, впопыхах я ошиблась, нажала не туда или дважды ввела одну и ту же цифру. Делаю глубокий вдох, выскребаю монетки из лотка для сдачи и еще раз медленно набираю номер, стараясь сдержать дрожь в руках.

Опять то же самое.

Опускаю трубку. Кажется, все это происходит не со мной. Реальность будто ускользает. На ватных ногах дохожу до ряда пустых стульев и усаживаюсь на первый попавшийся. Мимо мелькают люди с чемоданами, сумками, упирающимися детьми, звонящими мобильными телефонами.

Вероятно, там, в туалетной кабинке, я из-за волнения неправильно списала номер – нахлынувший адреналин рассеял внимание.

И теперь я полностью отрезана от прошлого.

Картинка на телеэкране сменилась.

Список пассажиров еще не опубликован, однако представители Национального совета по безопасности на транспорте обещают к вечеру предоставить всю информацию.

Теперь моя и без того непростая задача усложнится в сотни раз. Подобные трагедии вызывают ажиотаж. Сначала СМИ будут смаковать жуткие подробности и строить догадки, что же пошло не так, потом начнут выжимать слезу из аудитории: примутся писать о погибших пассажирах – их безутешных семьях, несбывшихся надеждах, оборванных жизнях, – и непременно раздобудут фотографии, на которых те еще живут, веселятся и ничего не подозревают. Учитывая популярность Рори, мою историю раздуют до небес. Мое лицо скоро появится во всех новостях, и тогда шансы остаться неузнанной и начать новую спокойную жизнь сведутся к нулю. Я стану второй Мэгги Моретти, еще одной трагедией в непростой судьбе Рори, которую он с честью переживет. Без денег, без документов, без друзей и без укрытия мне долго не протянуть.

Нет, сдаваться глупо. Я открываю Евину сумку и, порывшись, выуживаю оттуда связку ключей и бумажник. На водительских правах указан адрес – дом 543, Ле Рой. Что ж, выбора нет. Выхожу из аэропорта под яркое калифорнийское солнце и ловлю такси.

* * *

Мы мчимся по автостраде. Очертания Сан-Франциско проглядывают за промышленными зданиями на восточном берегу залива, но мне сейчас не до красивых видов. Перед глазами снова встает Ева – воодушевленная, полная решимости начать новую жизнь и еще не подозревающая, что ее надеждам не суждено сбыться. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, стараясь не расплакаться. Нельзя давать воли чувствам на людях.

Вскоре мы сворачиваем на улицы университетского кампуса. На тротуарах полно жизнерадостной молодежи. Пытаюсь представить, что сейчас делает Рори. Скорее всего, отменил встречу в Детройте и мчится в Нью-Йорк; скопленные мной деньги положит на свой счет, а все остальное спрячет в секретном шкафчике.

Студенты то и дело перебегают дорогу, почти не глядя по сторонам. Мы огибаем восточную границу кампуса и въезжаем в жилой район с живописными холмами и извилистыми улочками, засаженными высокими мамонтовыми деревьями. Я смотрю в окно и думаю о том, что ждет меня за дверью Евиного дома, – дома, в котором она жила с мужем столько лет и в котором до сих пор находятся их фотографии, памятные вещицы, любимые кресла. А теперь туда вторгнусь я – незваный, непрошеный гость; буду готовить на их кухне, мыться в их душе, спать в их кровати. Меня передергивает, я гоню от себя эти мысли.

Таксист тормозит у белого двухэтажного дуплекса с длинным крыльцом и двумя одинаковыми дверьми по краям. Окна справа наглухо занавешены от посторонних глаз. Перед домом возвышается большая ель, затеняющая двор. В левой части дома никто не живет – сквозь стекла видны пустые комнаты с лепниной под потолком и паркетными полами. Хорошо, что не придется отвечать на расспросы любопытных соседей.

Я достаю ключи и один за другим перебираю их, пытаясь открыть входную дверь. Наконец замок подается. Нажимаю на ручку, толкаю дверь и… замираю от страха. Я забыла о сигнализации – сейчас она поднимет на уши район. Все тихо. К пыльному запаху пустого дома поначалу примешивается едва ощутимый сладковатый аромат, то ли цветочный, то ли химический, а потом исчезает.

Я запираю дверь, осторожно обхожу пару туфель, будто только что сброшенных хозяйкой в коридоре, и прислушиваюсь: вдруг тут кто-то есть? Однако дом, несмотря на беспорядок, кажется совершенно безлюдным.

Сумку снимаю с плеча и оставляю у входа на случай, если все-таки придется быстро ретироваться. Крадусь на кухню. Никого. Только груда грязных тарелок в раковине и недопитая банка диетической колы на столе. Дверь, ведущая на задний двор, заперта на цепочку.

Медленно и очень осторожно поднимаюсь на второй этаж и осматриваю верхние комнаты. Их всего три: ванная, кабинет и спальня. На кровати и на полу валяется брошенная, будто впопыхах, одежда. Хозяев нет. Я одна в доме, можно выдохнуть.

Возвращаюсь в гостиную и опускаюсь на диван. Прячу лицо в ладонях и даю волю эмоциям, на которые оказался богат этот день: сначала паника, отчаяние, затем страх быть узнанной.

И вдруг Ева вновь встает перед глазами. Я обязана ей спасением, и вот теперь она на дне Атлантического океана. Была ли ее смерть страшной и мучительной или она потеряла сознание от недостатка кислорода и погибла, не страдая? Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Я в безопасности. Мне ничего не угрожает. За окном проезжает машина. Вдалеке звонят колокола.

Я поднимаю голову. По стенам гостиной развешаны абстрактные постеры в рамах, рядом с диваном стоят мягкие кресла. Комната небольшая, но уютная; мебель качественная и без претензии – не то что в доме, из которого я сбежала.

В кресле напротив телевизора заметна вмятинка – вероятно, там часто сидели. Остальная мебель выглядит как новая, будто ей и не пользовались вовсе. Еще раз осматриваю комнату и не могу отделаться от навязчивого ощущения, что здесь что-то не так. Возможно, причина в царящей всюду небрежности, будто хозяин только что вышел и вернется через минуту. Интересно, а где стояла больничная койка ее мужа, где работники хосписа отсчитывали ему таблетки, отмеряли лекарства, мыли руки? Не вижу никаких свидетельств того, что здесь кто-то долго болел. Даже на ковре нет никаких следов.

У противоположной стены – стеллаж с книгами. Я подхожу ближе, чтобы разглядеть названия – в основном это труды по биологии и химии, на нижних полках несколько учебников. «Работу пришлось бросить, когда он стал совсем плох». Может, Ева или ее муж преподавали в Беркли?

Вдруг из кухни доносится резкий жужжащий звук, оглушительно громкий в пустом доме. Поборов страх, заглядываю в дверной проем и замечаю мобильник, лежащий на столе между двумя жестянками. Странно, ведь в аэропорту у Евы был другой телефон. Тогда чей же этот? На экране горит уведомление: получено сообщение от контакта «Д». Мне знаком этот мессенджер: сообщения в нем автоматически удаляются по истечении определенного времени.

Куда ты пропала? Что-то случилось?

Телефон вновь вибрирует в моих руках, заставляя вздрогнуть.

Позвони мне немедленно.

Кидаю мобильник обратно на стол. Затаив дыхание, жду, что будет дальше, и молюсь, чтобы этот таинственный Д, кем бы он ни был, отстал уже со своими вопросами.

Делаю шаг к раковине и осматриваю через кухонное окно крошечный задний двор. Он окружен кустарником и прорезан посередине мощеной дорожкой, ведущей к воротам. Я представляю, как Ева стояла здесь несколько недель назад и наблюдала за сгущавшимися сумерками, окрашивающими тени в глубокие фиолетовые тона, пока ее муж умирал.

Снова жужжит телефон, резкий звук разносится по пустой кухне, не предвещая ничего хорошего. Этот дом впустил меня, но так и не раскрыл своих тайн.

Ева

Беркли, Калифорния

Август

За полгода до крушения

Ева дожидалась его у общежития, не у того, в котором когда-то жила сама, а у нового, отделанного темным деревом и больше похожего на итальянскую виллу, чем на временное пристанище студентов. Все окна – нараспашку из-за жары, и на стенах в комнатах видны постеры модных, уже незнакомых Еве музыкантов. Часы на колокольне, стоящей в глубине кампуса, пробили время. Ева стояла на тротуаре, прислонившись к чужой машине; мимо на утренние занятия тянулись студенты, не обращая на нее внимания. Впрочем, как и всегда.

Наконец он появился. Шел, уткнувшись в телефон, небрежно закинув рюкзак на одно плечо. Еву заметил, только когда она зашагала рядом.

– Привет, Бретт.

Он вздрогнул и поднял глаза. В них промелькнула тревога, но он взял себя в руки и улыбнулся.

– А, это ты, Ева. Привет.

Из машины, припаркованной на другой стороне улицы, появились двое и не спеша двинулись за ними.

– Ты знаешь, зачем я пришла, – тихо произнесла Ева.

Они перешли через дорогу, миновали кофейни и книжные магазины, покинули кампус и повернули на юг. Поравнявшись с глухим узким переулком, ведущим к небольшой художественной галерее, которая, как и все подобные заведения, открывалась ближе к полудню, Ева преградила дорогу своему спутнику. Двое молчаливых парней, шедших сзади, тоже остановились, ожидая сигнала.

– Слушай, Ева, – затараторил Бретт, – мне очень жаль, но денег пока найти не получилось.

Он затравленно озирался по сторонам, надеясь увидеть какого-нибудь знакомого, чтобы попросить о помощи, но в столь ранний час это было маловероятно, к тому же со стороны все выглядело безобидно: парень просто болтал с девушкой на улице.

– В прошлый раз ты говорил то же самое. И до этого…

– Все из-за родителей. Они разводятся. Денег присылают мало. Еле на пиво хватает.

Ева внимательно выслушала оправдания и сочувственно склонила голову, будто ее заботили жалкие проблемы этого бездельника. Будто за те три коротких года, что она проучилась в Беркли, ей не приходилось из последних сил сводить концы с концами и даже выносить из столовой еду, чтобы не голодать в выходные. Какое уж там пиво…

– Очень печально, – вздохнула она. – Но это не мои проблемы. Ты задолжал шесть сотен, и я устала ждать.

Бретт судорожно стиснул лямку рюкзака и проводил взглядом прогромыхавший мимо автобус.

– Я верну. Клянусь. Но… мне нужно время.

Ева опустила руку в карман и достала жвачку, не спеша развернула ее и сунула в рот, будто размышляя над его словами. Заметив этот сигнал, ее молчаливые спутники, все еще стоявшие поодаль, двинулись вперед.

Когда Бретт их увидел и понял, чтó ему грозит, было уже поздно. Он отступил, надеясь сбежать, но те двое быстро нагнали его и затолкали обратно в переулок.

– Ева, пожалуйста! Я все отдам. Клянусь!

Страх в его глазах сменился паникой. Он попытался вырваться. Саул, тот из двоих, что покрепче, взял его за плечо. Ева видела, как сжимаются толстые пальцы. Бретт заплакал.

Ее задача выполнена. Ева отвернулась, чтобы уйти, но… не смогла. Взгляд мальчишки, испуганный, молящий, растерянный, остановил ее. Хотя, возможно, дело было совсем не в нем, а в мягком утреннем свете, пронизывающем теплый воздух, в котором, однако, уже чувствовалось свежее дыхание осени, напоминающее о первых учебных днях, ожиданиях и надеждах. О той жизни, которую она так любила.

К тому же этот идиот казался совсем ребенком: на лбу красный прыщ, на щеках пушок вместо щетины. И слезы. Когда-то давным-давно и она была такой же юной. Совершила ошибку. И умоляла о пощаде.

Никто не дал ей второго шанса.

Она отступила, разрешая выпустить Бретта, однако не успели громилы сделать и шага, как сзади кто-то приказал:

– Довести до конца.

Декс!

Он отделился от дверей запертого магазина, зажег сигарету и жестом велел Еве идти рядом. Звуки приглушенных ударов у них за спинами сменялись стонами и мольбами о пощаде, пока один особенно крепкий удар – возможно, беднягу пнули в живот или он сам влетел головой в стену – не прекратил все.

Ева не давала воли чувствам, понимая, что Декс наблюдает за ней.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

Ее спутник пожал плечами и затянулся сигаретой.

– Знаю, тебе не нравится выбивать долги. Пришел взглянуть, как ты справишься.

Врет? Или говорит правду? Так сразу и не понять, и все же опыт подсказывал Еве, что по доброй воле Декс в такую рань подниматься не станет – не иначе Фиш, их босс, приказал.

– Я в порядке, – заверила она.

Декс повел ее на холм, к стадиону. В кофейне у кампуса уже толпился народ: преподаватели и другие сотрудники университета покупали кофе перед работой, а вот дворик под белым навесом пока пустовал, даже столы и стулья еще не расставили. У тротуара в инвалидной коляске сидел попрошайка и играл на губной гармошке. Ева сунула ему пять баксов.

– Дай вам бог, – промямлил он.

– Совесть? – удивился Декс.

– Карма, – уточнила Ева.

Они остановились на самом верху, у здания Международного дома. Декс, не говоря ни слова, отвернулся к заливу, будто любуясь видом. Ева проследила за его взглядом и увидела, как двое громил выходят из переулка и направляются на запад, к Телеграф-авеню. Бретта с ними не было. Он остался истекать кровью на тротуаре. Хозяин галереи наткнется на него через пару часов и вызовет полицию. Или парень сам найдет в себе силы подняться и доковылять до общаги. О занятиях можно забыть.

Когда громилы скрылись из виду, Декс повернулся к Еве и вручил ей клочок бумаги.

– Новый клиент.

Она развернула записку: «Бриттани. 16:30. Парк Тилден» – и фыркнула:

– Судя по имени, ребенок гламурных девяностых. Где ты ее откопал?

– Наводка от знакомого из Лос-Анджелеса. Ее мужа недавно сюда перевели.

Ева резко остановилась.

– Она не студентка?

– Нет. Но волноваться не о чем. Это не подстава, – заверил Декс, бросил сигарету и раздавил ее ботинком. – Встретимся в три.

Дожидаться ответа от Евы он не стал, да и незачем: за все двенадцать лет их сотрудничества она ни разу не опоздала на назначенную встречу. Проводив взглядом удаляющегося Декса, Ева снова повернулась к заливу, проверить, нет ли там Бретта. Увы, на улице пусто. Она сунула руки в карманы и направилась на север, домой.

Вид утреннего кампуса будоражил в ней запрятанные глубоко воспоминания – конец лета, начало занятий… Однако нежданное появление Декса утром не давало ей покоя. Оно сбило ее ритмы, тесно связанные с пульсом университетской жизни. Что же привело его в тот переулок?

– Извините, – раздалось сзади.

Не обращая внимания, Ева ступила на маленький мостик через ручей, пересекающий кампус.

– Извините, – снова повторили у нее за спиной, уже громче.

Еву догнала запыхавшаяся девица, судя по виду – узким джинсам, сапогам и новенькому рюкзаку – первокурсница.

– Подскажите, пожалуйста, где Кэмпелл-Холл. Сегодня первый день, а я опаздываю. Проспала…

Она осеклась под неприветливым Евиным взглядом, вся такая взволнованная, с горящими глазами и большими надеждами, которым, увы, вскоре предстоит разбиться о суровую реальность – как это было с Бреттом. Интересно, сколько месяцев она продержится, прежде чем падет жертвой зашкаливающего напряжения университетской гонки: завалит экзамен, получит низкий балл, не успеет сдать работу… И какой-нибудь доброжелатель тихонько сунет ей в библиотеке листок с номером Декса. Сколько она продержится, прежде чем снова встретится с Евой?

– Вы знаете, где это? – не отставала девица.

– No hablo inglés[2], – соврала Ева.

Как она устала…

Девушка удивленно отступила, и Ева поспешила продолжить свой путь. Пусть кто-нибудь другой помогает этой наивной дурочке. Она пока не готова.

* * *

Неожиданное утреннее вмешательство Декса встревожило Еву и никак не выходило у нее из головы даже спустя несколько часов. Она давно вернулась домой и мыла посуду у себя на кухне, как вдруг стакан выскользнул у нее из пальцев и разбился, засыпав раковину осколками.

– Вот дерьмо! – выругалась Ева, закрыла воду, вытерла руки о кухонное полотенце и принялась собирать крупные осколки, чтобы выбросить их в мусорку.

Она нутром чуяла: что-то происходит, меняется, назревает. Так животные ощущают еле заметные подземные толчки, предвещающие грядущее землетрясение. Надо быть начеку. Найти убежище.

Ева выгребла остатки стекла с помощью бумажного полотенца и тоже отправила их в ведро. Проверила таймер: еще пять минут.

Выбросила пустую банку из-под диетической колы и осмотрела задний двор через кухонное окно. Розы и кусты живой изгороди сильно разрослись и нуждались в обрезке. В дальнем углу под ветками затаился кот. Он не сводил глаз с маленькой птички, которая плескалась в тенистой луже, образовавшейся слева от садового разбрызгивателя. Замерев, Ева стала наблюдать, что будет дальше. Про себя она молилась, чтобы птица скорей улетела из опасного места.

Внезапно кот прыгнул, в воздухе замелькали крылья. Несколькими сильными ударами о землю кот оглушил птичку. Наблюдая, как удачливый охотник удаляется со своей жертвой, Ева осознала, что Вселенная подает ей сигнал. Вот только одного понять не могла: кто она в этой схватке – кот или птица?

Размышления прервал сработавший таймер. Ева посмотрела на часы и еще раз выглянула во двор. Теперь там было пусто, только на дорожке осталось несколько перьев. Миновав тайную дверь, обычно скрытую за передвижным стеллажом, забитым посудой и кулинарными книгами, которые она ни разу не открыла, Ева стала спускаться в подвал, чтобы закончить начатую работу.

Клэр

22 февраля, вторник

Дом Евы застыл в ожидании, словно наблюдая за мной, чтобы понять, кто я и зачем явилась. В холодильнике не нашлось ничего, кроме нескольких упаковок с банками диетической колы и пустого помятого контейнера, задвинутого в дальний угол. На открытых полках расставлены поваренные книги и декоративные миски, в шкафах слева от раковины сперва попадаются только стаканы, тарелки и чашки, но потом, к счастью, в одном из отделений обнаруживаются небогатые съестные припасы. Что ж, значит, сегодня у меня на ужин только крекеры и кола.

Немного утолив голод, возвращаюсь в гостиную. Часы на стене показывают шесть. Оглядываюсь в поисках пульта и гоню прочь мысли о том, как еще совсем недавно Ева со своим мужем вместе смотрели тут фильмы, устроившись на диване под одним пледом, или просто сидели рядом, читая новости в телефонах. Но где же фотографии? Сувениры из совместных поездок? Приметы счастливого долгого брака? Ничего нет. Пусто.

Включаю телевизор и пролистываю каналы, пока не нахожу Си-эн-эн. На экране крупный план нью-йоркского аэропорта сменяется изображением поисковой группы и катера береговой охраны среди темных волн. Прибавляю громкость и узнаю голос Кейт Лейн, политического обозревателя и ведущей программы «Политические новости». На экране появляется наша с Рори фотография, сделанная на торжественном ужине в прошлом году. Я улыбаюсь на камеру, волосы уложены в замысловатую прическу, на лице яркий вечерний макияж. «Власти подтвердили, – мрачно сообщает Кейт, – что жена известного мецената Рори Кука, сына покойного сенатора Марджори Кук и исполнительного директора Фонда семьи Кук, направлялась в Пуэрто-Рико с гуманитарной миссией на борту рейса 477».

Фотографию на экране сменяют кадры со зданием аэропорта, камера показывает охраняемую зону за большими стеклянными дверями.

«Представители “Виста эйрлайнз” встретятся сегодня с членами семей погибших. Поисковая группа будет работать у побережья Флориды до поздней ночи. Должностные лица Национального совета по безопасности на транспорте исключают версию террористической атаки и ссылаются на неблагоприятные погодные условия и тот факт, что срок эксплуатации данного самолета истек четыре месяца назад».

Камера фокусируется на рыдающих людях, которые стараются утешить и подбодрить друг друга. Я поднимаюсь и подхожу ближе, чтобы разглядеть Рори. Впрочем, высматривать его в толпе мне не приходится: буквально через секунду, как по команде, его показывают крупным планом.

«Мне только что сообщили, что мистер Кук сделал заявление от имени семей погибших».

Я ставлю программу на паузу, чтобы рассмотреть Рори. На нем дорогие джинсы и хлопковая рубашка темно-синего цвета, который очень ему идет и всегда хорошо смотрится в кадре. На лице лежит печать горя, взгляд – опустошенный. Интересно, он действительно сокрушается или просто умело притворяется, а на деле кипит от ярости из-за моего побега?

Сейчас выясним. Достаю ноутбук из сумки и спешу на второй этаж в кабинет Евы. Роутер мигает зелеными огоньками из угла рядом со столом. На задней панели должен быть пароль. Так и есть – вот он. Надеюсь, Ева не стала менять его. Название сети удается правильно подобрать только с третьего раза, но в конце концов я подключаюсь.

Нажимаю на окно, которое я открыла прошлой ночью, и быстро просматриваю список входящих писем Рори, пока он дает интервью в прямом эфире. Так, что тут у нас? Несколько сообщений от Даниэллы и скрытые копии ее писем, которые она отправила сегодня рано утром в отель в Детройте и в школу, чтобы уведомить их о приезде Рори. А вот и кое-что поинтересней. Сразу после того, как стало известно о катастрофе, Брюс написал мужу:

Думаю, лучше отложить объявление о баллотировании.

Рори ответил через секунду:

Ни в коем случае.

Брюс оказался предусмотрительнее и дальновиднее.

Избирателям не понравится. Ваша жена только что погибла. На следующей неделе объявлять нельзя. Это безумие. Надо дождаться, пока найдут тело. Устроить похороны. И после них заявить, что Клэр мечтала увидеть вас на этом посту.

Подобная хладнокровная расчетливость хотя и не удивила, но все же задела меня. Даже в такой скорбный момент единственное, что их волнует, – предстоящие выборы. А я-то думала, что, несмотря на все скандалы и побои, Рори по-своему любит меня. Оказалось, и это было ошибкой. Никогда бы он не поступился своими амбициями ради меня. Значит, я действительно правильно сделала, что сбежала.

В новой вкладке открываю «Гугл» и ввожу в строку поиска «Петра Федотова». Появляется длинный список результатов, пестрящий ссылками на художественные каталоги, яркими картинками и непроизносимыми именами. Пролистываю дальше – на следующих страницах то же самое. Уточняю поиск: «Петра Федотова номер телефона». В список результатов добавляются ссылки на пиццерию в Бостоне и на сайт, предлагающий за тридцать долларов скачать приложение для поиска людей. Мне оно не поможет: Нико наверняка постарался, чтобы их данные не попали в эти базы. И вообще в интернет.

Оставляю ноутбук открытым и возвращаюсь вниз, в гостиную с застывшим Рори на экране телевизора. Прядь волос упала ему на лоб, и он поднял руку, чтобы убрать ее. Когда-то давным-давно в такие моменты я с нежностью и любовью поправляла его прическу. Кажется, совсем в другой жизни. Я вглядываюсь в лицо мужа, силясь вспомнить то время. В начале наших отношений он нередко встречал меня после работы и вез во французский ресторан или в парк на пикник. Проводил в модный клуб с заднего хода с озорной улыбкой и нежно гладил мои губы, прежде чем поцеловать.

Не то чтобы я выбросила все эти воспоминания из памяти, просто спрятала подальше. Может, пройдет время, и я смогу достать их снова. Спокойно рассмотреть, проанализировать и отсортировать: плохие выкинуть, а счастливые оставить.

Включаю воспроизведение. Рори откашливается и заявляет: «Этим утром, как и многие из присутствующих здесь, я поцеловал и проводил в путь – увы, последний – моего дорогого, родного человека, мою жену Клэр». Замолкает, тяжело вздыхает и продолжает дрожащим, надтреснутым голосом: «Она летела в Пуэрто-Рико по делам фонда с гуманитарной миссией, но ее жизнь трагически оборвалась вместе с жизнями еще девяноста пяти пассажиров злосчастного рейса 477. И я обещаю, что мы не успокоимся, пока не выясним истинную причину трагедии и не получим ответы на все вопросы». Сглатывает, опускает глаза и сжимает зубы, а когда снова поднимает лицо, на его щеках и ресницах блестят слезы. «Боль утраты еще слишком свежа. От имени семей всех погибших я благодарю вас за ваши молитвы и поддержку».

После этих слов репортеры принимаются засыпать Рори вопросами. Он игнорирует их и отворачивается от камеры. Поразительно, насколько легко и убедительно он лжет. Сегодня утром мы с ним не виделись, он не провожал меня и не целовал. Но тут до меня наконец доходит, что теперь я для всех мертва и он может говорит обо мне и о нашем браке все, что угодно. Любую ложь. Уличить его некому.

Кадры из аэропорта сменяются заставкой программы, и на экране появляется Кейт Лейн с ее неизменным седым каре и очками в темной оправе. Мы встречались с ней пару лет назад, когда она делала сюжет, посвященный памяти Марджори Кук и брала интервью у Рори. Меня поразило тогда, насколько раскованно и профессионально она держалась: была очень милой и смеялась, когда Рори шутил, при этом внимательно за ним наблюдала, словно не доверяя его обаянию и любезности.

Она говорит серьезно и спокойно: «Мистер Кук – частый гость нашей программы. Вместе со всей командой я выражаю самые искренние и глубокие соболезнования ему и всем семьям погибших. Мне посчастливилось несколько раз встречаться с миссис Кук. Она была исключительно умной и щедрой женщиной, искренне интересовавшейся делами фонда. Это поистине невосполнимая утрата».

На маленьком черном экране над ее плечом, там, где перед микрофонами только что выступал Рори, появляется мужчина в костюме. «Похоже, глава Национального совета по безопасности на транспорте готов к пресс-конференции, – продолжает Кейт. – Давайте послушаем».

Репортеры принимаются выкрикивать вопросы, шум раздражает. Я выключаю телевизор и вижу свое отражение в потухшем экране. Что же будет дальше?

* * *

Затаскиваю наверх свою сумку, сдвигаю в сторону груду домашней одежды, сваленной на кровать, и сажусь. Все полки комода из темного дерева аккуратно задвинуты, а платяной шкаф стоит нараспашку. Видно, какой беспорядок оставила внутри него хозяйка. Меня вдруг настигает понимание, что Евы больше нет. Она никогда уже не рассмеется, не заплачет и не удивится этому безумному миру. Не состарится. Не потеряет ключи. Не услышит пение птиц ранним утром. Ее нет.

А ведь еще совсем недавно она была здесь. Ее сердце страдало, но исправно билось. В ее голове роились мучительные воспоминания, но рождались и новые желания. Теперь все исчезло. Ничего не осталось.

А я? Меня ведь тоже вычеркнули из списка живых. Клэр Кук погибла, сохранившись лишь в памяти тех, кто ее знал. Впрочем, неважно. Исчезла оболочка, а самое главное – мои радости, муки и воспоминания о любимых – по-прежнему живо. Ева же ушла навсегда. Мир слишком несправедлив…

Я сжимаю голову руками, стараясь остановить бешеную скачку мыслей и образов из прошлого: горничная заново пакует мой чемодан, я судорожно набираю номер отеля в Детройте, слышу встревоженный голос Петры в телефонной трубке. И Ева в туалетной кабинке протягивает мне свою сумку, уверенная, что это решение всех ее проблем, – точно так же, как и я.

Нужно поспать, однако я не в силах заставить себя лечь в чужую кровать под чужие одеяла. По крайней мере, сейчас. Беру подушку и спускаюсь вниз. Эту ночь я проведу на диване. Включаю телевизор, чтобы немного отвлечься, и ложусь. Новостей на сегодня с меня достаточно; нахожу старый комедийный сериал «Я люблю Люси» и засыпаю под беззаботный закадровый смех.

* * *

Просыпаюсь среди ночи от ужаса, потому что совсем рядом, невыносимо близко, раздается голос Рори. Он оглушительно гремит в моей голове и разрывает сон в клочья. Я вскакиваю и в первые секунды не понимаю, где я и что происходит.

Темная комната мерцает в холодном свете телеэкрана. И на экране – он. Снова показывают пресс-конференцию в аэропорту. Я выдыхаю и поспешно нашариваю пульт, чтобы выключить телевизор.

Комната наполняется тихими будничными звуками: на кухне гудит холодильник и капает вода из крана. Я стараюсь дышать ровнее, чтобы успокоиться. Рори далеко, ему меня не найти.

На потолке пляшут тени уличных фонарей. Спрятаться будет труднее, чем я думала. Куда бы я ни уехала и под каким бы именем ни скрывалась, каждый раз, включая телевизор или просматривая газету, я буду натыкаться на Рори. Он никогда не оставит меня в покое.

Ева

Беркли, Калифорния

Август

За полгода до крушения

Руки Евы автоматически двигались в ярком холодном свете лабораторных ламп. Под потолком, притупляя чувства, мерно гудел вентилятор. А из головы никак не шла та маленькая трагедия, которая несколько минут назад развернулась у нее перед глазами на заднем дворе. Как тихо и хладнокровно выжидал кот решительного момента, как быстро оборвалась жизнь птички.

Ева тряхнула головой, отгоняя посторонние мысли, и заставила себя сосредоточиться на работе. Надо закончить эту партию до полудня. В три она обещала передать Дексу долю для Фиша, а потом у нее запланирована встреча с новым клиентом.

Она аккуратно отмеряла ингредиенты, взвешивала и корректировала дозировку. Этот процесс успокаивал и одновременно восхищал ее. Даже по прошествии стольких лет, после всех событий, ей казалось волшебством, что, смешав и подогрев отдельные вещества, можно получить совершенно новую субстанцию.

Ева поставила смесь на походную плитку и не спеша довела ее до густой, пастообразной консистенции, не обращая внимания на горький химический запах. Едкие пары выжгли слизистую ее носа и впитались в волосы и одежду. Справиться с вонью помогали дорогие лосьоны и шампуни, и она давно смирилась с этой тратой.

Когда раствор дошел, она разлила его по формам и снова включила таймер. Конечный продукт по свойствам будет похож на аддералл. Только готовить его гораздо проще и безопаснее: метамфетамины в большинстве своем взрывоопасны, а тут достаточно смешать в правильных пропорциях несколько лекарств от кашля и простуды с общедоступной бытовой химией. Крошечные таблеточки, получавшиеся на выходе, обладали ударным эффектом, позволяя неуспевающим студентам вроде Бретта учиться ночи напролет.

Закончив, Ева тщательно вымыла все приборы в раковине, установленной в углу, и загрузила переносную посудомоечную машину, приобретенную пару лет назад. «У настоящего профессионала лаборатория всегда идеально чистая», – утверждал их профессор химии. И она, конечно же, была профессионалом высшего уровня, хотя никто и не мог прийти и проверить, соблюдает ли она стандартный лабораторный протокол. Напоследок Ева тщательно протерла стол, чтобы на нем не осталось никаких следов готового продукта или ингредиентов, специально купленных в другом районе.

Это вошло у нее в привычку, хотя волноваться было особо не о чем. Чужие к ней в дом не ходили, а если бы даже и пришли, то лабораторию, переделанную из старой прачечной в подвале, никогда бы не обнаружили. Вход в нее закрывал высокий массивный стеллаж с задней стенкой, заставленный поваренными книгами, мисками, жестянками с мукой и сахаром, наборами кухонных инструментов и другими орудиями кулинара-любителя, которыми Ева никогда не пользовалась. В сущности, он был метафорой всей ее жизни. Со стороны она казалась обычной, ничем не примечательной одинокой женщиной за тридцать, которая работает официанткой и с трудом сводит концы с концами, живет в дуплексе в Северном Беркли и ездит на пятнадцатилетней «Хонде». На деле же она снабжала местных студентов «волшебными» пилюлями, позволяющими справиться с колоссальными учебными нагрузками, и умела быстро приводить в чувство тех, кто забывал платить.

Прихватив таймер и выключив свет, Ева поднялась наверх. Было тихо, только из другой половины дома доносился легкий шум. Ее новая соседка, пожилая женщина с коротко стриженными седыми волосами, отпирала дверь. Она переехала сюда пару недель назад и с тех пор упрямо пыталась сблизиться с Евой. При встрече всегда старалась поймать ее взгляд, чтобы завести разговор. Ева предпочитала ограничиваться краткими приветствиями, не выходящими за рамки обычной вежливости.

С мистером Козатино, жившим здесь раньше, было гораздо проще. Ева разговаривала с ним всего однажды, в прошлом году, когда выкупала у него за наличные половину дома. Пропал он неожиданно, Ева до сих пор не знает, что с ним стало: угодил в больницу или умер. А потом через какое-то время появилась эта женщина с утомительными дружелюбными улыбками и долгими взглядами.

Оставив стеллаж сдвинутым, Ева взбежала на второй этаж, в свой крошечный кабинет с окном, выходящим на лужайку перед домом. Она редко пользовалась этой комнатой, в основном только разбирала в ней счета да хранила теплую одежду, и все же постаралась обставить ее, как и весь дом, с максимальным уютом, в теплых красно-желтых тонах, чтобы ничего не напоминало о казенных серых стенах приюта, в котором она выросла. Золотистый сосновый письменный стол, толстый бордовый ковер, журнальный столик и лампа с абажуром у окна – эти простые вещи должны были хоть немного компенсировать холодное детство.

Ева открыла ноутбук, зашла на страницу сингапурского банка и по памяти ввела учетные данные. Она регулярно и не без удовольствия проверяла свой баланс и с азартом следила, как за последние двенадцать лет цифры медленно, но верно подрастали, из пятизначных становились шестизначными и наконец достигли ласкающей глаз отметки в семь знаков. К счастью, в финансовом округе Сан-Франциско не было недостатка в любезных, хорошо одетых мужчинах, знавших, как обойти закон. И Еве не пришлось долго искать надежного налогового юриста, который согласился оформить фиктивную фирму и посоветовал зарубежный банк, не задающий лишних вопросов. Так что деньги ее находились в полной безопасности.

Ева понимала, что рано или поздно ей придется выйти из бизнеса, и планировала сделать это с минимальными потерями. Когда придет время, она купит билет на самолет и просто исчезнет. Оставит в прошлом всю прежнюю жизнь: дом, вещи, одежду, Декса и Фиша. Сбросит ее, как старую кожу, и начнет новую. Лучшую. Один раз ей уже удалось – и теперь получится.

* * *

Когда пилюли застыли, Ева вынула их из форм и рассыпала по пакетам. Половину, которая полагалась Фишу, завернула в синюю бумагу и перевязала лентой. Пора выходить, чтобы не опоздать на встречу с Дексом на их обычном месте, в парке в Северном Беркли. За эти годы Ева в совершенстве овладела искусством быть незаметной, сливаться с толпой и как бы проскальзывать сквозь чужие взгляды. Сегодня она была обычной женщиной, спешащей поздравить своего друга. Ничего сложного, если хорошенько подумать.

Декс ждал ее за столом для пикников у потрепанной игровой площадки, где было полно детей, гуляющих под надзором родителей и нянь. Время еще оставалось, можно не торопиться, и Ева, засмотревшись на малышей, встала поодаль, вне поля зрения Декса. Если бы ее мать была другим человеком, она бы тоже могла иметь такое детство. Они с мамой точно так же приходили бы в парк, чтобы отдохнуть после школы или скоротать пару часов на выходных. Увы, о первых нескольких годах, прожитых с родной семьей, Ева ничего не могла вспомнить, сколько ни старалась, а о приюте ей и вспоминать не хотелось.

В детстве Ева так часто представляла свою семью, что почти начала верить в реальность придуманных образов: вот ее мать с длинными светлыми волосами смотрит на нее через плечо и улыбается, вот дедушка с бабушкой, старенькие и дряхлые, собирают последние гроши, чтобы оплатить очередной курс реабилитации. Обычная маленькая семья с большими проблемами… которые не вызывали у Евы совершенно никакого сочувствия. Она оставалась безразличной и холодной, как выключенная лампочка, лишенная тепла и света.

Однако вид счастливых матерей и дочек всегда привлекал ее внимание и бередил раны, которые, казалось бы, уже давно зажили.

Про свою мать Ева знала всего две вещи: ее звали Рэйчел Энн Джеймс, и она была наркоманкой. На втором курсе ей об этом сообщила сестра Бернадетта из приюта, хотя Ева не просила и уже давно перестала задавать вопросы о своей родной семье. Письмо, написанное знакомым аккуратным почерком, застигло ее врасплох и отбросило назад в прошлое, заставив вновь почувствовать себя никому не нужной маленькой девочкой.

Где теперь это письмо, Ева понятия не имела. Может, валяется в ящике стола или пылится в какой-нибудь коробке вместе с другим старьем. Так проще притвориться, что той печальной жизни в Сан-Франциско никогда не было, и начать все с чистого листа в Беркли.

* * *

Сделав над собой усилие, Ева оторвала взгляд от играющих детей и направилась к Дексу.

– С днем рождения, – сказала она и протянула ему сверток с таблетками.

Он ухмыльнулся и сунул его в куртку.

– Не стоило.

Ева опустилась на скамейку, и какое-то время они молча сидели рядом, наблюдая, как малыши скатываются с горки и бегают вокруг качелей, – просто двое друзей, которые никуда не торопятся и наслаждаются солнцем. «Если не хочешь, чтобы тебя подозревали, не веди себя подозрительно» – главное правило Декса, которому Ева следовала неукоснительно.

– Здесь я продала свою первую дозу, – призналась она, махнув в сторону парковки. – Пришла, а на обочине стоят две полицейские машины, и копы рядом, словно меня поджидают.

– И что ты сделала? – заинтересовался Декс.

Ева здорово тогда перетрусила, увидев их пистолеты, дубинки и начищенные значки.

– Вспомнила, как ты говорил мне, что надо идти уверенно и не сомневаться.

Так она тогда и поступила. Не прибавляя шага и не опуская глаз, прошла мимо офицеров и даже смогла улыбнуться сквозь страх, а затем не спеша свернула к игровой площадке, где у нее была назначена встреча с клиенткой-третьекурсницей.

– Я представила, что у меня обеденный перерыв и я пришла в парк из душного офиса подышать свежим воздухом и погреться на солнышке.

– Вам, женщинам, проще.

Ева могла бы поспорить, однако не стала – поняла, что имел в виду Декс. В ней сложно заподозрить человека, который делает и сбывает наркотики. Ее скорее можно принять за школьную учительницу или кассиршу, няню или мать. Она помнила, с какой скованностью провернула свою первую сделку. Помнила то ощущение неловкости, с которым протянула дозу и сунула в карман полученные двести баксов, не перекинувшись с клиентом даже парой слов, а когда шла обратно, все твердила себе: «Теперь я наркодилер» и оплакивала мечты о будущем.

Мало-помалу она и с этим справилась, привыкла к новой жизни и даже почувствовала облегчение, освободившись от груза чужих ожиданий, которым ее все детство учили соответствовать. Ей внушали, что может быть лишь одна верная дорога – та, которая ведет вперед, и если прилежно и упорно идти по ней, то в конце непременно получишь вознаграждение. Инстинкты и опыт подсказывали Еве иное: что жизнь – это скорее гонка на выживание по бездорожью, в которой каждый сам волен прокладывать свой путь и на неожиданных поворотах зашкаливает адреналин. Пусть она не стала тем, кем хотела, но не пропала же. Даже наоборот.

Декс прервал ее мысли.

– Я порой жалею, что втянул тебя во все это. Хотел помочь, а…

Он не договорил. Ева ответила не сразу, отломила крошечную щепку от деревянного стола, задумчиво повертела ее в пальцах и бросила.

– Я счастлива. И не жалуюсь.

В общем-то, это была правда. Декс единственный протянул руку помощи и помог ей выкарабкаться, когда жизнь летела под откос. На третьем курсе Уэйду Робертсу пришла в голову блестящая идея: он решил, что университетская химическая лаборатория как нельзя лучше подходит для изготовления наркотиков, а поскольку сам он был ленивым раздолбаем, то обратился к Еве. Она единственная из способных студентов согласилась на авантюру. Когда все открылось, Уэйд вышел сухим из воды и продолжил как ни в чем не бывало выступать за футбольную команду, клеить смазливых первокурсниц и дурить отличниц. Еву же с позором вышвырнули из университета.

Она оказалась на улице, одна, без друзей, родных и знакомых, без крыши над головой и без средств к существованию, охваченная стыдом и парализующей паникой. Тут-то и появился Декс, просто вдруг возник рядом, пока она раздумывала на тротуаре, куда идти. Точно так же незаметно подошла она сегодня утром к Бретту.

Знакомы они не были, так, виделись пару раз в компании Уэйда. Ева запомнила его пронзительные серые глаза и темные волосы и знала, что он не учится в университете, хотя почему-то тусуется со студентами. Болтал он мало.

– Я слышал, что произошло, – сказал он тогда. – Сочувствую.

Она отвернулась, стыдясь собственной глупости и наивности: надо же было так легко повестись на уговоры Уэйда и так нелепо подставиться.

– Паршивая история, – продолжил он, глядя в сторону, чтобы не смущать ее. – Если хочешь, я могу помочь.

– Сомневаюсь, – буркнула Ева, поглубже засовывая руки в карманы – вечер был холодный.

– Жалко, если пропадет такой талант.

– О чем ты? – Она покачала головой.

– Ты делала отличное вещество. У меня есть знакомый, он готов снабдить тебя всем необходимым, чтобы ты работала на него. Он как раз подыскивает годного химика на замену прежнему, который выходит из бизнеса. Это отличный шанс. Никакого риска. Честные условия. Половину забираешь себе и продаешь сама. За неделю можно пять кусков заработать. – Декс невесело рассмеялся. – Спрос тут всегда хороший: чтобы нормально учиться, детишкам нужен допинг. – Он кивнул в сторону проходящих мимо студентов, которые были уже навеселе и направлялись на следующую вечеринку или попойку в баре. – Они не такие, как мы. Сорят папочкиными деньгами или пропивают гранты и думают, что им ничего за это не будет.

Декс заглянул ей в глаза, и Еве показалось, что это проблеск надежды. Впервые в жизни кто-то бросал ей спасательный круг, и она не могла не уцепиться за него.

– Конкретнее.

– У меня недалеко есть квартирка. Пока поживешь там. Я помогу тебе, ты поможешь мне.

– Почему я?

– Ты идеально подходишь. С мозгами и без связей.

Ева не хотела соглашаться, но у нее не было ни денег, ни жилья, ни перспектив найти нормальную работу. Оставалось только идти побираться на Телеграф-авеню или возвращаться в приют Святого Иосифа и терпеть укоризненные взгляды сестры Бернадетты, скорбные вздохи сестры Катерины и бесконечные разговоры о дурной наследственности.

Она не привыкла сдаваться. И к тому же терять ей уже было нечего.

– Что я должна делать?

* * *

Голос Декса оборвал ее воспоминания.

– Мы сегодня собираемся на концерт «Арены» – слышала о них, наверное. Пойдем с нами.

– Нет. Я пас, – быстро ответила Ева и покосилась на своего собеседника.

– Да брось. Тебе надо развеяться. Угощу тебя диетической колой. Будет весело.

Она посмотрела на Декса, словно раздумывая. В щетине у него на подбородке уже пробивалась седина, и волосы у воротника не мешало бы подстричь. Временами ей приходилось напоминать себе, что он не друг, а связной и приглашает ее не для того, чтобы вместе повеселиться, а чтобы лучше ее контролировать.

– Я часто тусуюсь.

– Да ладно. Где? С кеми?

– С кем, – поправила она.

– Не уходи от ответа, училка, – фыркнул Декс и подтолкнул ее в бок. – Хватит жить затворницей. Никто не запрещает тебе общаться и заводить друзей.

– Скрывать правду слишком утомительно, – откликнулась Ева, наблюдая за женщиной, которая читала сыну книжку, сидя под деревом. – Поверь мне. Так проще.

К тому же положение вещей полностью устраивало ее: не надо никому ничего объяснять и отвечать на стандартные утомительные вопросы вроде «Где ты выросла? Где училась? Чем занимаешься?». Наркотики – лишь удобное оправдание…

– Проще, говоришь? – хмыкнул Декс. – А как же народная мудрость?

– Деньги не люди – не предадут?

– Нет, другая. Делу время…

– Делу время, Еве – деньги, – закончила она, а когда Декс не засмеялся, быстро добавила: – Спасибо за заботу. Но у меня правда все в порядке.

Она поплотнее запахнула куртку.

– Я пойду, у меня встреча с новым клиентом через полчаса, а потом вечерняя смена.

Ева работала официанткой в солидном ресторане «ДюПриз» в центре Беркли, платили там нормально, и посетители не скупились на чаевые. Она брала две смены в неделю, этого вполне хватало, чтобы у налоговой не возникало неприятных вопросов.

– Не понимаю, зачем тебе весь этот цирк, – бросил Декс. – Ты и так нормально зарабатываешь.

– Нельзя пренебрегать мелочами. – Она поднялась со скамейки. – Хорошо вам повеселиться. Без наркотиков.

Уходя, Ева снова засмотрелась на играющих детей. Крохотная девчушка взобралась на самую вершину горки и застыла там, перепуганная высотой. Из глаз ее брызнули слезы, и она заревела на всю площадку. К ней тут же подбежала мама, сняла ее с горки, поцеловала, прижала к себе и отнесла на скамейку.

Ева поспешила к машине. Крик испуганной девочки еще долго звучал у нее в ушах.

Клэр

23 февраля, среда

Я просыпаюсь рано, однако сразу не встаю, позволяя себе немного привыкнуть к новому месту. Мое первое утро на свободе. В голове туман. Я спускаюсь на кухню, чтобы сварить кофе, и, к своему удивлению, не обнаруживаю его. Диетическая кола не спасает, как и оставшиеся крекеры. В животе урчит. Придется выйти в город. Принимаю душ, беру Евину сумку и натягиваю кепку.

Проходя в гостиной мимо зеркала, я замечаю свое отражение, помятое и усталое после бессонной ночи, но все же узнаваемое, если присмотреться. Только вот – меня вдруг осеняет – присматриваться никто не станет. Свобода!

На улице темно и тихо. Пока я иду к кампусу, каждый мой шаг отдается эхом от спящих домов. Наконец на углу я замечаю кофейню, в которой горит свет. Сквозь стекло мне видно, как девушка в фартуке варит кофе и раскладывает булочки на прилавке. Я наблюдаю за ней из тени, не решаясь войти, – а вдруг она видела новости и узнает меня? В конце концов голод побеждает, я делаю несколько шагов и толкаю дверь. Внутри играет расслабляющая, медитативная музыка в восточном стиле и пахнет свежемолотым кофе. Я жадно вдыхаю любимый аромат.

– Доброе утро, – говорит девушка и улыбается. У нее длинные дреды, подвязанные цветастой косынкой, и сияющая улыбка. – Что будете?

– Большой стакан заварного кофе, оставьте место для сливок. И круассан с ветчиной и сыром. С собой, пожалуйста.

– Сейчас сделаем.

Пока она готовит, я осматриваюсь. На стенах полно розеток; наверное, по вечерам тут сидят студенты и преподаватели с ноутбуками: одни зубрят, другие проверяют. У кассы стойка с местной прессой, и везде одинаковые передовицы: «Трагический рейс 477», «Страна скорбит по погибшим в крушении рейса 477» и так далее. К счастью, это не желтая пресса, падкая на слезливые истории, поэтому на первых страницах – фотографии самолета, а не мои. Поколебавшись долю секунды, кладу на прилавок две газеты и двадцать долларов. Девушка отсчитывает сдачу и протягивает мне стакан с кофе и бумажный пакет с круассаном.

– Жуткая трагедия, – замечает она.

Я киваю, стараясь не встречаться с ней взглядом, засовываю мелочь в карман, а газеты под мышку и возвращаюсь на темную улицу. На дорогах и тротуарах пока никого, можно спокойно прогуляться по кампусу. Фонари еще горят в тусклом утреннем свете. Пройдя через небольшую аллею, засаженную раскидистыми деревьями, я оказываюсь на лужайке перед огромным каменным зданием. Сажусь на скамейку и делаю долгожданный глоток кофе, наслаждаясь его теплом и ароматом. Сейчас здесь ни души, но буквально через пару часов дорожки заполнят студенты, спешащие на утренние занятия. Я открываю пакет и откусываю кусочек круассана. Божественно! Я не ела по-человечески почти сутки и не позволяла себе такой вредной и вкусной еды уже долгие годы.

Небо на востоке начинает понемногу светлеть, и вместе с солнцем просыпаются птицы. На первых порах их голоса звучат тихо, робко и разрозненно, однако постепенно они набирают силу и сливаются в веселый гомон. По дороге проезжает первая поливальная машина. В небе, мигая огнями, летит самолет; на его борту сонные пассажиры, как и те, что летели рейсом 477, просят стюардессу принести кофе и ни капли не сомневаются, что долетят слегка усталыми, слегка помятыми, но целыми и невредимыми.

Я оглядываюсь вокруг и вспоминаю свои студенческие годы. Мама ужасно мной гордилась. Я первая из нашей семьи поступила в колледж, да еще и в такой престижный. В день отъезда Вайолет обняла меня со слезами и не хотела отпускать. Маме даже пришлось расцеплять ее руки.

Мне было десять, когда сестренка родилась. Ее отец уехал из города сразу после того, как мама сообщила о своей беременности – просто сбежал, к моему огромному облегчению, и думаю, что и к маминому тоже. Ей везло на неподходящих мужчин, ненадежных, необязательных проходимцев, таких, как мой отец, который исчез, когда мне исполнилось четыре года. «Что ни говори, а я осталась в выигрыше», – любила повторять мама. Она считала, что нам троим никто не нужен. И я, в общем-то, с ней согласна. Хотя время от времени я мечтала, чтобы появился кто-то, кто мог бы разделить с ней бремя и позаботиться о нас, – чтобы мы стали обычной семьей, какие показывают по телику и описывают в книжках. Я видела, что маме нередко бывает одиноко и что она сильно устает, зарабатывая нам на жизнь и решая все проблемы сама.

Конечно, по мере сил я старалась помочь ей. Ухаживала за Вайолет с первого же дня, кормила ее, укачивала, меняла ей подгузники, присматривала за ней, когда мама работала, научила ее играть в «Монополию» и завязывать шнурки. Расставание с семьей далось мне очень нелегко, но мне было просто необходимо проверить себя в большом мире, примерить на себя новые роли, помимо послушной дочери и любящей сестры. Училась я с тем же рвением, что и помогала маме, стараясь реализовать самые заветные мечты. И в конце концов поплатилась за то, что бросила дом в погоне за честолюбивыми фантазиями.

Я могла бы поступить в местный колледж, пусть и менее престижный. Подрабатывала бы в свободное время, а вечера проводила бы дома вместе с мамой и Вайолет за нашим шатким кухонным столом под уютным абажуром. Мама бы разгадывала кроссворды, а мы с сестрой играли бы в карты.

Только я покинула их, и с тех пор так больше и не обрела своего дома.

* * *

Небо розовеет. Фонари гаснут. Как приятно просто сидеть, никуда не торопясь и не думая о том, что случилось. Увы, я не могу себе этого позволить. Расслабляться пока рано.

Мне нужны деньги и крыша над головой. Второе у меня временно есть – уже неплохо.

Однако долго оставаться в Евином доме мне нельзя. Скоро ее хватятся, и тогда ко мне могут возникнуть неудобные вопросы, но пока… Пока это лучший вариант – бесплатный и безопасный.

Я поднимаюсь, выкидываю в урну пустой стаканчик и бумажный пакет, засовываю газеты в сумку. В глубине кампуса раздается колокольный звон. Он пронизывает, завораживает меня, заставляет остановиться и секунду помечтать о том, как было бы чудесно жить здесь: пробегать каждое утро по этим тенистым улицам, торопясь на работу, которой у меня пока нет, встречаться с друзьями, которых еще только предстоит завести, жить тихой, незаметной жизнью, которую я представляла все долгие годы мучительного брака с Рори и которую я наконец могу обрести. Сколько бы я ни анализировала разные сценарии, ни просчитывала возможные неудачи и ни готовилась к неизбежным ошибкам, я и представить себе не могла такого поворота. Ни один человек не знает, что я выжила. И я готова на все, лишь бы правда не раскрылась. Потому что это мой единственный шанс на счастье. И на жизнь.

* * *

Я выдвигаюсь дальше. В нескольких кварталах к западу от кампуса наконец попадается круглосуточный магазин. Внутри меня ослепляет яркий свет ламп, я еще ниже склоняю голову и надвигаю кепку. К счастью, средства для ухода за волосами находятся моментально, их там целый ряд и выбор огромный. Поначалу у меня даже разбегаются глаза. Я вспоминаю короткую стрижку Евы, ее светлый блонд, и решительно выбираю «холодный платиновый». На нижней полке вижу набор – «Удобная машинка. Гребни для стрижек разной длины. Пошаговые инструкции по созданию самых модных причесок» – всего за двадцать долларов по распродаже. Беру и его.

Народу в магазине пока нет, поэтому работает всего одна касса, за ней – сонный прыщавый студент в наушниках, из последних сил досиживающий смену. Я выкладываю покупки на прилавок, прикидывая, во сколько они мне обойдутся. Денег остается катастрофически мало, поэтому, немного поколебавшись, вытаскиваю из кошелька Евину карточку в надежде, что ей удастся воспользоваться как кредиткой. Оглядываюсь по сторонам, ощущая себя воровкой. Мое сердце колотится так громко, что его наверняка слышит даже этот полусонный парень сквозь бешеные звуки музыки, гремящей в его наушниках.

– Кредитка? – спрашивает он и отрывает взгляд от кассы. – Документы, пожалуйста.

Страх парализует меня, лишая дара речи. Я молчу. Проходит тридцать секунд. Минута. Вечность.

– Эй, с вами все в порядке? – не выдерживает студент.

– Конечно.

Я беру себя в руки и делаю вид, будто роюсь в сумке в поисках документов.

– Наверное, дома оставила, – вру я, вытаскиваю карту из терминала, расплачиваюсь наличными и, не дожидаясь чека, пулей вылетаю из магазина. Меня трясет от страха и напряжения.

* * *

От быстрой ходьбы и свежего воздуха я немного успокаиваюсь. Добравшись до дома, пулей взлетаю на второй этаж, скидываю одежду и прикрепляю инструкции по стрижке к зеркалу в ванной. У раковины стоят несколько тюбиков дорогущих кремов для рук. Вчера я их не заметила. Открываю один – приятно пахнет розой и немного лавандой. Рядом висит аптечка. Там наверняка осталась куча лекарств после долгой болезни Евиного мужа: обезболивающее, снотворное, успокоительное. К моему удивлению, в шкафчике не оказывается ничего, кроме упаковки тампонов и старой бритвы. Странно. Внутри снова шевелится неуловимое чувство тревоги; я ощущаю еле различимый укол беспокойства – он словно камешек в ботинке, настолько крошечный, что сразу и не заметишь. Впрочем, насущные заботы быстро берут верх.

Я бросаю последний взгляд на свои волосы, вдыхаю поглубже, устанавливаю среднюю насадку-гребень и включаю машинку. В конце концов, даже если получится плохо, я ничем не рискую. Мне вспомнились Евины слова о Беркли: «Там полно странных личностей, и затеряться среди них не составит особого труда». Никто не станет обращать внимания на дурацкую стрижку.

Как ни странно, получилось вполне прилично. С короткими волосами глаза стали казаться больше, скулы – выразительнее, шея – длиннее и изящнее. Полюбовавшись собой, перехожу к следующему этапу – преображение еще не закончено.

* * *

На коробке написано, что краску надо держать сорок пять минут. Чтобы скоротать время и отвлечься от жуткого зуда и резкого химического запаха, берусь за газеты. В обеих авиакатастрофе посвящены обстоятельные статьи с кучей подробностей, от которых у меня мороз пробегает по коже. Опираясь на обнародованные переговоры пилотов с диспетчерами, журналисты восстановили ход событий. Примерно через два часа после вылета, когда самолет пересек Флориду и летел над Атлантическим океаном, вышел из строя один из двигателей. Командир экипажа принял решение повернуть и запросил разрешение на экстренную посадку в Майами, однако системы отказали раньше, и самолет рухнул в воду в тридцати пяти милях от берега. Помимо цитат из официальных заявлений чиновников Национального совета по безопасности на транспорте, естественно, не обошлось без обширных выдержек из прочувствованных речей Рори от имени родных и близких погибших. О поисках тел говорилось лишь, что они уже ведутся.

Интересно, обнаружат ли они мои сумку, телефон, розовый свитер, или те давно уже покоятся на дне, подхваченные непредсказуемым океанским течением? Будут ли до последнего искать тела всех пассажиров? И вообще, возможно ли найти хоть кого-то после такой трагедии? И как поступят, если попадутся останки, которые не смогут идентифицировать?

От всех этих вопросов голова начинает идти кругом. Я делаю несколько глубоких вдохов, представляя, как кровь обогащается кислородом и растекается по телу, питая клетки, как затем высвобождается углекислый газ и выделяется в атмосферу. Вдох и выдох, снова и снова, с каждым ударом сердца я напоминаю себе: «Я выжила. Я спаслась».

* * *

Смыв через положенное время краску, я подхожу к зеркалу в ванной и не могу поверить своим глазам. Я не узнаю себя, на меня смотрит совершенно другой, незнакомый человек. Что-то в очертаниях носа, наклоне головы, улыбке напоминает обо мне прежней, однако настолько неуловимо, что, даже если я покажусь кому-то смутно знакомой, они ни за что не свяжут меня с фотографией из телевизора, а скорее решат, будто я похожа на их коллегу, однокашницу или дочку бывшего соседа.

Мне нравится моя новая прическа. Рори не разрешал мне стричься, считая, что с длинными волосами я выгляжу более женственной. Теперь я сама буду решать, как мне выглядеть и какой быть. Я улыбаюсь своему отражению, и мне кажется, будто мама и сестренка улыбаются в ответ.

* * *

Часы на тумбочке рядом с Евиной кроватью показывают семь. Не сбеги я, сидела бы сейчас с Даниэллой в своем кабинете в Нью-Йорке на утреннем совещании, как она это называла, и обсуждала с ней планы на день: встречи, деловые обеды, вечерние выходы. А если бы план удался, ехала бы на поезде на запад Канады и читала новости в поисках информации о моем исчезновении; на сообщения о катастрофе особого внимания даже не обратила бы – мало ли падает самолетов. А теперь эта трагедия перевернула всю мою жизнь.

Я включаю ноутбук и перехожу на сайт Си-эн-эн. Мое внимание сразу привлекает заголовок: «Злой рок преследует Рори Кука». Открываю статью и натыкаюсь на свое изображение рядом с фотографией Мэгги Моретти. Журналисты припомнили все: и историю их с Рори любви, и странные обстоятельства ее смерти, и подозрения в его причастности. Удивительно, но я никогда раньше не замечала, насколько мы с Мэгги похожи. Я знала, что она тоже из небольшого города и сумела пробиться в престижный Йельский университет, где и познакомилась с Рори благодаря своим спортивным достижениям. Но я даже и представить не могла, что у нее, как и у меня, не было родных: она довольно рано осталась сиротой. Видимо, Рори любил такой типаж – одинокая, растерянная девушка, мечтающая стать частью большой крепкой семьи. Когда мы с ним встретились, я только этого и желала.

* * *

Я познакомилась с Рори совершенно случайно, в театре на экспериментальной постановке, через два года после окончания колледжа. Он сел в соседнее кресло и завел непринужденный разговор еще до того, как подняли занавес. Я сразу его узнала и, хотя была наслышана о его обаянии, очень удивилась тому, насколько веселым и очаровательным он оказался в жизни. Естественно, мне весьма польстило его внимание – еще бы, такой известный, влиятельный, взрослый (на тринадцать лет старше меня), крепкий, высокий мужчина с золотистыми светло-каштановыми волосами и пронзительными голубыми глазами, которые будто бы видели меня насквозь. Когда он смотрел на меня, остальной мир исчезал.

В антракте он угостил меня коктейлем и рассказал о художественной программе, которую его фонд планирует развернуть в школах города. Та страсть, с которой он об этом говорил, его искреннее желание сделать мир вокруг себя лучше подкупили меня даже больше его очаровательной улыбки, знакомой по передовицам газет. В конце спектакля он попросил мой номер телефона.

Поначалу я его сторонилась. Взрослые, солидные мужчины с большими деньгами, положением и связями, такие, как Рори, были совсем из другого социального круга. Чтобы встречаться с ними, я не имела ни достаточного культурного багажа, ни подходящего гардероба. Однако Рори действовал очень деликатно и настойчиво: спрашивал моего совета, когда к участию в их образовательной художественной программе не получилось привлечь нужную организацию, приглашал на представления в подшефные школы – меня покорила та щедрость, с которой он был готов жертвовать деньги своей семьи на общее благо.

Однако влюбилась я в него совсем не из-за этого. Оказалось, что за блестящим фасадом скрывался утонченный, ранимый мальчик, страдающий без материнской ласки. Как-то он признался мне: «В детстве я очень обижался на маму за то, что она месяцами пропадала в Вашингтоне – эти ее бесконечные кампании и постоянные судебные процессы, которые отнимали у нее все силы. Только повзрослев, я понял, как это было важно, сколько всего она сделала для людей. Меня до сих пор иногда останавливают на улицах и благодарят за ее работу».

Груз подобного наследства, пусть и вызывающего гордость, не мог не тяготить Рори. Всю жизнь он находился в тени матери. Если набрать его имя в поисковике, непременно появятся статьи о ней и ее фотографии из отпуска или с предвыборной кампании – снимки, на которых в сторонке топчется растерянный Рори-малыш в дурацких шортиках или прыщавый, угловатый Рори-подросток с нелепым выражением лица. И, конечно, сотни фотографий, на которых взрослый Рори занимается делами Фонда семьи Кук, учрежденного его матерью в конце своей жизни в качестве прощального подарка этому миру. Да, люди любили Рори, и он ценил это, однако мечтой его было превзойти мать.

* * *

Что ж, отсутствие новостей – уже хорошая новость. Закрываю сайт Си-эн-эн и перехожу в почту Рори. У него не меньше пятидесяти папок для входящих писем из разных организаций, которые поддерживает фонд. Нахожу затерявшуюся среди них папку «Клэр» и осторожно открываю ее, стараясь случайно не нажать на непрочитанные письма. Сейчас там одни сообщения с соболезнованиями от друзей семьи, коллег его матери по сенату и людей, связанных с фондом. Я пролистываю страницу за страницей, скользя взглядом по бесчисленным вежливым отпискам, стандартным официальным посланиям и угодливым депешам, пока наконец не попадается кое-что интересное – копия письма с заголовком «Указания», отправленного Брюсом Даниэлле спустя несколько часов после объявления о трагедии, еще до признания меня погибшей. Открываю его и читаю:

Я дописываю официальное заявление. Оно должно быть готово до того, как будет определена дата пресс-конференции. Даниэлла, проведи, пожалуйста, беседу с персоналом в Нью-Йорке. Они не должны давать никаких комментариев журналистам. Напомни им о договорах о неразглашении.

Открываю другую папку, «Уведомления Гугл». Там тоже куча новых писем – Рори получает сообщения обо всех упоминаниях его имени в Сети, хотя сам их редко читает. Копии уведомлений направляются Даниэлле, в чьи обязанности входит следить за ними и докладывать Рори, если что-то потребует внимания. Буквально на прошлой неделе, когда мы возвращались с ней с собрания попечителей библиотеки и я обреченно пялилась в окно машины на слякотные улицы Манхэттена, она как раз просматривала уведомления. «Хвалебная статья в “Хаффингтон пост”. В корзину», – пробормотала она себе под нос и удалила письмо, а вслед за ним и еще десяток таких же, даже не потрудившись их открыть. Из-за нехватки времени она читала только статьи в крупнейших СМИ. Поймав мой взгляд, она вздохнула: «Надо нанять стажера, прежде чем начнется кампания. Уже сейчас уведомлений сотни, а позже будут тысячи».

Я пролистываю страницы с непрочитанными уведомлениями и усмехаюсь – даже Даниэлле с ее скрупулезностью и добросовестностью не справиться с потоком статей, хлынувшим в интернет после авиакатастрофы.

Открываю «Гугл-документы». Там по-прежнему пусто. «Последнее изменение сделано Брюсом Коркораном 36 часов назад».

Отхлебываю колу, пузырьки газа щекочут нос. Никому и в голову не придет сомневаться в моей гибели.

Я отрываюсь от экрана. На улице уже совсем рассвело. Комнату заливает нежный утренний свет, и она кажется очень уютной. Деревянный пол покрывает мягкий бордовый ковер, гармонично сочетающийся с теплым бежевым цветом стен, напоминающих стены нашей старой гостиной. Или уютной берлоги, в которой можно спокойно залечь в спячку до тех пор, пока обо мне не забудут.

Движимая любопытством, я открываю верхний ящик Евиного письменного стола. Какое-то время мне придется жить в ее доме, носить ее одежду, прятаться под ее именем, так что неплохо бы узнать о ней немного больше.

Поначалу меня сковывает робость, я словно боюсь быть застуканной и лишь нерешительно перебираю лежащие сверху выцветшие чеки, высохшие ручки и рекламные листовки местных агентов по недвижимости. Постепенно интерес и желание узнать Еву заставляют меня запустить руку поглубже и выгрести из дальнего угла на свет кучку канцелярских кнопок, скрепок и крошечный синий фонарик. В удивлении я перебираю эти мелочи, стараясь разглядеть за ними личность той, которая забросила их сюда, уверенная, что у нее найдется время когда-нибудь навести тут порядок.

* * *

Спустя два часа весь пол в кабинете завален бумагами, которые я выгребла из письменного стола. Я проштудировала их вдоль и поперек: банковские выписки, оплаченные счета за коммунальные услуги и кабельное телевидение, чеки, и везде значится лишь одно имя – Евино. В шкафу нашлась коробка с документами; в общем, ничего особенного, стандартный набор: свидетельство о регистрации автомобиля, карточка социального обеспечения и все такое прочее, – но ни свидетельства о браке, ни страховых документов, неизбежных при длительной болезни и смерти. Ощущение смутной тревоги, беспокоившее меня вчера вечером, когда я только осматривала дом, накрыло с новой силой. Здесь нет никаких личных вещей, семейных фотографий, памятных предметов. Ничего, что говорило бы о присутствии еще одного, другого человека, кроме Евы. Никаких следов любимого и безвременно почившего мужа.

Конечно, можно предположить, что тот был на мели и потому все счета приходили на имя Евы. Или что она, стараясь освободиться от печальных воспоминаний, собрала все его вещи и спрятала в гараже. Честно говоря, как-то мало верится.

В коробке осталась одна последняя папка. Я открываю ее и обнаруживаю там документы о покупке этой половины дома два года назад. За наличные. На имя Евы Мэри Джеймс. Незамужней.

У меня в ушах по-прежнему звучит ее взволнованный, дрожащий голос, когда она рассказывала о муже. О том, как они влюбились друг в друга еще в школе, счастливо прожили восемнадцать лет. О том, как он заболел и мучился и как она решила избавить его от невыносимых страданий. Она плакала.

Лгунья… Чертова лгунья!

Ева

Беркли, Калифорния

Август

За полгода до крушения

К месту встречи Ева, как всегда, приехала заранее. «Хонду» оставила перед входом в парк Тилден, внутрь заезжать не стала, поскольку предпочитала появляться и уходить тихо. Засунула сверток с таблетками в карман, закрыла машину и не спеша двинулась по знакомой тропинке к небольшой поляне, куда студенткой часто сбегала от шума и суеты общежития, чтобы сделать домашку и просто отдохнуть.

В густой тени раскидистых деревьев было довольно свежо, к тому же с залива дул пронизывающий, не по-летнему холодный ветер. Солнце еще светило, но, судя по вздымающимся океанским волнам, скоро его затянет облаками. Ева поглубже засунула замерзшие руки в карманы куртки и еще раз ощупала пакет.

Как же она любила это место! И сейчас, вернувшись спустя столько лет, радовалась встрече, будто со старым другом. Узнавала изгибы мощных стволов и очертания крон. Вспоминала, как приходила сюда после занятий и раскладывала книги на столе для пикников или прямо на траве, если была хорошая погода. Где теперь та старательная, серьезная девочка? Пропала, исчезла навсегда… вместе с мечтами о другой жизни, в которой есть нормальная работа, семья и друзья. Остался лишь ее полузабытый образ, размытый и неуловимый, как лица в мчащемся мимо поезде.

К счастью, на поляне никого не было. Под огромным дубом стоял все тот же обшарпанный деревянный стол с прикованной к нему бетонной урной. Ева взглянула на часы – клиентка должна скоро появиться, но время еще есть. Она присела на скамью и предалась воспоминаниям.

* * *

Фиш контролировал оборот наркотиков в Беркли и Окленде, Декс был его помощником.

– Большинство дилеров быстро попадаются, – сразу предупредил он Еву, когда они сидели за столиком в прибрежном ресторане в Сосалито. Декс решил с шиком отметить вступление Евы в дело (а может, просто не хотел светиться в Беркли, где полно ее недавних однокурсников).

Сан-Франциско на другой стороне залива тонул в густом тумане. Над его плотной пеленой виднелись лишь верхушки небоскребов. Где-то там под белой завесой скрывался приют Святого Иосифа, в котором выросла Ева. Монахини, воспитавшие ее, ни капли не сомневаются, что она с успехом постигает тайны химии в университете и скоро окончит его с отличием. Пусть пребывают в счастливом неведении. Им вовсе ни к чему знать, что ее с позором выгнали с факультета еще три дня назад и она вынуждена ночевать у помощника местного наркобарона и спешно осваивать науку изготовления и продажи «колес».

– Но тебе это не грозит, – успокоил ее Декс, когда Ева повернулась и посмотрела на него. – Поиск клиентов – моя забота. Никакого риска.

– Подожди, я не поняла. Так мне надо делать или продавать? – уточнила Ева.

К их столику подошел официант и положил счет. Декс терпеливо дождался, пока тот исчезнет, и ответил:

– Фиш дорожит хорошими химиками. А те нередко зарываются, считая, что сами смогут добиться большего, – и тогда с ними приходится расстаться. Для тебя мы придумали другую схему: ты будешь делать триста таблеток в неделю, половину отдаешь нам, половину продаешь сама. Все, что получишь, оставляешь себе.

– А кому продавать? – осторожно спросила Ева.

Ее напугала перспектива оказаться лицом к лицу с обдолбанными наркоманами, готовыми ради очередной дозы на все, как и ее мать когда-то.

– Клиентура чистая: студенты, профессора, спортсмены. За пять таблеток можно смело брать две сотни баксов. В год получается около трехсот тысяч, – проговорил Декс и улыбнулся, заметив ее ошеломленный взгляд. – Только надо соблюдать правила, – предупредил он. – Если станешь жадничать, приторговывать на стороне или продавать закоренелым наркоманам, нам придется вмешаться. Понимаешь?

Ева кивнула и с тревогой оглянулась на дверь.

– А где же Фиш? Я думала, он придет сегодня.

Декс рассмеялся и покачал головой.

– Я и забыл, какая ты неопытная! Запомни, если будешь хорошо справляться, то никогда его и не встретишь. – Заметив ее удивление, он добавил: – Тот, кто слишком много знает, быстро становится мишенью конкурентов или полиции. Фиш не хочет подставляться сам и подставлять своих людей. Я буду твоим связным и, так сказать, опекуном.

Он положил на стол несколько двадцаток и встал.

– Будешь меня слушать, заживешь отлично. Главное – соблюдать правила, тогда никаких проблем.

– Неужели ты не боишься, что тебя поймают?

– Мой тебе совет – меньше телик смотри. В жизни копы знают только о тех, кто им реально попался в руки. А попадаются лишь самые тупые. Фиш не психопат, жаждущий власти, он серьезный бизнесмен, который думает о долгосрочной выгоде и за быстрыми деньгами не гонится. Работает только с надежными людьми и клиентов проверяет.

Ева помнила, как ей не терпелось тогда начать. Из уст Декса все звучало очень просто и заманчиво. И на деле оказалось не сложно – система работала. Единственное, что ее мучило и не давало спокойно жить – необходимость постоянно находиться в кампусе, рядом с бывшими однокурсниками, у которых было все, о чем она мечтала и чего столь бесславно лишилась. Каждый день ей приходилось идти мимо общаги, где кипела веселая жизнь, мимо учебного корпуса, где, как и прежде, шли занятия по химии, но уже без нее, мимо стадиона, где мерзавец Уэйд продолжал забивать свои блестящие голы, мимо главного здания, где год спустя ее курс получал дипломы. Видя все это, она острее чувствовала боль утраты. Однако со временем ее знакомые выпустились, кампус заполнился новыми лицами и боль притупилась, исчезла, сменившись другим чувством, более сильным и безжалостным, – осознанием, что за каждым выбором стоят неизбежные последствия, с которыми рано или поздно придется столкнуться.

* * *

Ева посмотрела на небольшую грунтовую дорогу, петлявшую по всему парку. Никого. Однако что-то тревожило ее и не давало покоя. За годы работы (которая, несмотря на кажущуюся монотонность, все же была очень опасной) Ева привыкла доверять своим инстинктам. Она решила подождать еще десять минут и, если Бриттани так и не появится, уйти. Запереться дома и забыть о странной клиентке. Главное – безопасность, нельзя расслабляться и терять хватку, Ева прекрасно помнила этот урок.

Однажды на рассвете, когда она только начинала, в ее дверь постучали. Это был Декс.

– Пойдем, – приказал он, и ей не осталось ничего другого, как быстро подхватить куртку и последовать за ним по пустынным дорожкам кампуса, еще освещенным фонарями, мимо стадиона и закрытых в такой ранний час баров и кафешек.

Ева не задавала вопросов, хотя и заметила вдалеке свет мигалок. Декс вел ее прямо к ним. Когда они приблизились, она увидела машины полиции и скорой помощи и ярко-желтую оградительную ленту, перекрывающую тротуар у входа в дешевый мотель.

Декс обнял ее и притянул к себе, чтобы их приняли за подгулявшую парочку, и замедлил шаг, позволяя Еве все внимательно рассмотреть. На тротуаре в луже крови лежало искалеченное тело; на одной ноге почему-то не было ботинка, и белый носок светился в утреннем сумраке.

– Зачем мы здесь? – прошептала Ева. – Ты его знаешь?

– Да, – откликнулся Декс. – Это Дэнни. Поставлял Фишу тяжелые наркотики. Кокс. Героин.

Они повернули за угол, но у Евы перед глазами до сих пор плыли синие и красные всполохи.

– Что с ним случилось?

– Не знаю. Как и ты, я вижу только то, что мне позволено. Могу предположить, что он либо нарушил правила и связался с конкурентами Фиша, либо попался полиции. – Декс помолчал. – Запомни, Фиш никогда не задает вопросов, он сразу находит ответ.

И этот ответ она только что видела своими собственными глазами – искалеченное, окровавленное тело, которое будет теперь сниться ей в ночных кошмарах.

Декс убрал руку с ее плеча, и по спине тут же пробежал холодок.

– Фиш – сильный союзник, но безжалостный враг. С предателями он не церемонится. Возможно, не стоило тебя вытаскивать, но я хотел, чтобы ты своими глазами увидела, что бывает с теми, кто переходит ему дорогу.

Ева сглотнула. До этого утра ей удавалось обманывать себя, убеждать, что ее работа, в общем, вполне обычная и если и опасная, то совсем чуть-чуть. Оказалось, что она жила в коконе, заботливо сплетенном вокруг нее Дексом. Сегодня он почему-то решил показать ей неприглядную реальность.

– Абсолютная прозрачность, – предупредил он, когда они возвращались к ее дому под светлеющим утренним небом.

Проводил ее до крыльца и исчез, словно все это было лишь сном.

* * *

Ева уже собиралась встать и покинуть парк, когда к обочине подкатил внедорожник «Мерседес» с номером «FUNMOM1». На заднем сиденье Ева разглядела детское кресло, к счастью, пустое. Происходящее нравилось ей все меньше. Она сделала глубокий вдох и, чтобы успокоиться, напомнила себе, что не связана никакими обязательствами и может в любой момент уйти.

Из машины вылезла женщина в модных дорогих шмотках. Солнечные очки от «Шанель», высокие угги, дизайнерские джинсы. Обычно Евины клиенты носили растянутые футболки и питались лапшой быстрого приготовления.

– Привет! Спасибо, что пришла, – крикнула дамочка Еве и помахала рукой.

Хотя на лице женщины был безупречный макияж, от взгляда Евы не укрылись покрасневшие веки и тусклая, стянутая кожа. Дурные предчувствия нахлынули на нее с новой силой.

– Извини за опоздание. Ждала, когда придет няня. Я Бриттани.

Она протянула руку. Ева не шевельнулась, и, немного подождав, Бриттани опустила ладонь, пожала плечами и принялась рыться в сумке, будто вспомнив, зачем приехала.

– Слушай, продай двойную дозу. Пяти таблеток мне не хватит, – проговорила она и вытащила пачку наличных. – Здесь четыре сотни вместо двух.

– У меня с собой столько нет, – ответила Ева, не притронувшись к деньгам.

– Не проблема! – тут же воскликнула Бриттани. – Давай встретимся завтра. Можно опять здесь, если ты не против.

С залива начал наползать туман, закрывая солнце и отбрасывая серые тени. Поднялся холодный ветер. Ева плотнее запахнула ворот куртки. Бриттани огляделась по сторонам и, понизив голос, будто их кто-то мог подслушать в пустынном парке, проговорила:

– Мы уезжаем в субботу. Вернемся только в следующем месяце. Я боюсь, что мне не хватит.

Ева напряглась. Она продавала таблетки, которые давали иллюзию силы, необходимой для решения важной задачи. Этой женщине в дорогих шмотках, на шикарной тачке и с огромным бриллиантом на пальце, похоже, нужно было совсем другое: она искала средство, которое примирило бы ее с повседневной действительностью. Вот почему Ева ощущала к ней резкую, обжигающую неприязнь – Бриттани напомнила ей мать.

– Не думаю, что смогу вам помочь, – отрезала Ева.

– Продай хотя бы то, что принесла! – потребовала Бриттани срывающимся голосом. – Пожалуйста!

На тыльных сторонах ее ладоней Ева заметила свежие язвочки, совсем недавно расчесанные. Бриттани трясло.

– Я ухожу.

– Постой! Давай договоримся.

Это уже слишком. Ева отвернулась, чтобы уйти.

– Да ладно тебе. Я что, зря приезжала? – стала канючить Бриттани. – Отдай мне товар, забери деньги. И мы обе в плюсе!

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – бросила Ева через плечо. – Вы, должно быть, меня с кем-то спутали.

Проходя мимо «Мерседеса», она заметила на заднем сиденье пачку злаковых колечек, детскую чашку-непроливайку и розовую резинку для волос. Да что же это за мать, которая унижается, выпрашивая горсть таблеток! Ева на секунду замедлила шаг, вспомнив собственное детство. У нее, в отличие от неизвестной малышки, не было даже такой матери. Горькая зависть, самое постыдное из всех чувств, захлестнуло ее.

Ева свернула на пешеходную тропинку, ведущую вниз по холму к парковке. Осыпав ее ругательствами, Бриттани хлопнула дверцей, завела мотор и дала по газам. Внедорожник мотнуло, будто на крутом повороте. Ева задержала дыхание, ожидая, что раздастся глухой удар. Обошлось. Она отвернулась и поспешила к своей машине.

* * *

Как оказалось, Бриттани далеко не уехала. Ева заметила ее на заправке прямо напротив выезда из парка, когда остановилась на светофоре. Высунувшись из открытого окна, Бриттани что-то говорила мужчине, сидящему в низком седане с тонированными стеклами и служебными номерами, а потом протянула ему какую-то бумажку.

Загорелся зеленый, но Ева не двигалась. Тревога, беспокоившая ее на поляне, превратилась в отчаянную панику. Сзади засигналили. Ева тронулась, не отрывая глаз от седана, стараясь разглядеть и запомнить водителя во всех подробностях. Короткие каштановые волосы, зеркальные солнечные очки. Под спортивной курткой угадываются очертания кобуры. Какого черта! Откуда взялась эта Бриттани? И в какую игру она ее втянула?

* * *

Вернувшись, Ева первым делом загнала машину в маленький гараж и заперла дверь на замок. Все, что ей сейчас хотелось, – поскорее добраться до телефона и позвонить Дексу. Однако, как назло, на ступеньках крыльца, словно поджидая ее, сидела новая соседка.

– Вот дерьмо, – выругалась Ева себе под нос.

Заметив ее, старушка улыбнулась и вздохнула с видимым облегчением.

– Я упала, – пожаловалась она. – Оступилась на лестнице и, кажется, повредила лодыжку. Поможете мне войти?

Ева оглянулась на дорогу. Сейчас на счету каждая секунда. Но не бросать же престарелую соседку с вывихнутой ногой на крыльце.

– Конечно.

Она подошла и помогла женщине подняться. К ее удивлению, та оказалась очень легкой и подвижной – невысокая, поджарая, слегка за шестьдесят, худенькая, но крепкая. Одной рукой она держалась за перила, а другой опиралась на Еву и так на одной ноге перескакивала со ступеньки на ступеньку. Добравшись до верха, она немного передохнула и открыла дверь. Внутри оказалось вполне уютно. Пол гостиной покрывал медового оттенка ковер, на котором стоял большой кремовый диван. В столовой выделялась акцентная стена, выкрашенная бордовым. В углу громоздились не до конца разобранные коробки. Ева усадила женщину на стул.

– Принести льда? – спросила она, стараясь поскорее покончить с визитом вежливости и выяснить, как ей быть и что вообще происходит.

– Для начала давайте познакомимся, – проворковала старушка. – Я Лиз.

Этого еще не хватало! Ева с трудом подавила растущую панику. Надо действовать, спасать свою шкуру, а не вести светские разговоры со скучающей словоохотливой соседкой. Однако она взяла себя в руки, вежливо улыбнулась и сказала:

– Я Ева.

– Приятно наконец-то с тобой познакомиться, Ева. Да, лед мне не помешает. Кухня прямо по коридору.

В морозилке нашелся большой контейнер со льдом. Ева вытряхнула его содержимое в полотенце и поспешила обратно. Осматриваться не было времени; она заметила только, что кухня выглядела не очень обжитой: лишь у раковины стояло несколько чистых тарелок и стаканов. Один она прихватила с собой, предварительно наполнив водой из-под крана, и чуть не пролила по дороге – от волнения руки дрожали. Вернувшись в гостиную и вручив Лиз лед и воду, Ева собралась извиниться и сбежать, но та ее опередила:

– Присядь. Составь мне компанию.

Отказываться было невежливо. Быстро взглянув в окно на пустынную улицу, Ева опустилась на стул и развернулась так, чтобы не выпускать из виду дорогу.

– Я пока мало кого здесь знаю, – начала Лиз с довольной улыбкой. – Меня пригласили в университет провести два курса в этом семестре, а вообще я работаю в Принстоне.

Ева вежливо кивала, почти не слушая болтовню Лиз о чудесной калифорнийской зиме, – неудавшаяся сделка в парке занимала ее гораздо больше. Она снова и снова прокручивала в голове все обстоятельства встречи, вспоминала, как тряслись руки Бриттани, как она умоляла продать хотя бы одну партию, как она кричала ей вслед. И постепенно, неожиданно для самой себя, начала успокаиваться. У полиции нет улик: в парке она не совершила ничего противозаконного. Под мерную болтовню Лиз о том, что лучше снимать жилье, чем подчиняться правилам кампуса, Ева почувствовала, как паника отступает.

– А теперь ты расскажи, – потребовала Лиз, – чем занимаешься, откуда родом.

Ева оторвала взгляд от окна и выдала стандартный, давно заготовленный на такие случаи ответ:

– Я выросла в Сан-Франциско. Работаю официанткой в ресторане «ДюПриз» в центре Беркли. – И поспешила сменить тему: – А вы, значит, профессор? Что преподаете?

Лиз глотнула воды.

– Политическую экономию. Экономическую теорию и историю политико-экономических систем. Звучит скучновато, – рассмеялась она, – но на самом деле это очень увлекательно.

Она убрала лед, осторожно осмотрела ногу и радостно объявила:

– Вывиха нет. Чудесно! Не хотелось бы начинать новый семестр на костылях.

Надо сказать, голос у Лиз был очень приятный, глубокий и звучный, несмотря на ее маленький рост. Он успокаивал Еву, вибрировал внутри нее, заставляя дышать глубже и слушать внимательнее. Ева представила, как Лиз стоит за кафедрой в университете и ее голос разносится по всей аудитории, заполненной студентами, и прерывается лишь скрипом ручек и стуком клавиш.

С улицы донесся шум мотора. Задумавшись, Ева не заметила, как к дому подъехал тот самый седан, из него вышел мужчина и двинулся к ее двери.

Как он узнал, где она живет? За ней что, установлена слежка?

Ева поспешно встала и направилась к Лиз. Подальше от окна.

– Вы уверены, что с ногой все в порядке? Может, нужно показаться врачу?

Лиз снова приложила лед и ответила с улыбкой:

– Я скажу, что мне нужно. Вылей эту дрянь и плесни мне водки. Она в морозилке. Себе тоже налей.

Со стороны Евиной половины дома донесся стук.

– Похоже, к тебе пришли.

Ева осторожно сдвинула жалюзи и увидела, как мужчина бросил что-то в ее почтовый ящик. Каждый нерв в ее теле трепетал от страха, а в голове билась отчаянная мысль: «Бежать!» – через кухонную дверь на задний двор, оттуда в аллею и дальше стрелой к Дексу, требовать объяснений.

Глупости! Она ведь ничего такого не сделала – просто поболтала с Бриттани в парке. Таблетки ей не продала и даже не показала. «Стой до конца, – советовал ей Декс, когда она только начинала и постоянно тряслась от страха. – Если побежишь, призна́ешь свою вину. Им это и надо. Не поддавайся».

– Я уже видела его раньше, – соврала Ева. – Он впаривает услуги охранной компании. Лучше притвориться, что вас нет дома, иначе не отвяжется.

– Терпеть не могу коммивояжеров, – откликнулась Лиз, и даже если и заметила ложь, то виду не подала.

– Пойду принесу водки, – сказала Ева и отправилась на кухню.

Выпить ей сейчас не мешало, однако расслабляться рано.

Клэр

23 февраля, среда

В кабинете я уже все перерыла, но вместо ответов наткнулась лишь на кипу новых вопросов. Все, что Ева наговорила мне в аэропорту, оказалось ложью. И теперь я не успокоюсь, пока не выясню правду: кем же на самом деле она была и от чего бежала. Бросив бумаги на полу, я иду в спальню. Если у нее все-таки был муж, от него должны остаться хоть какая-то одежда или, по крайней мере, пустое пространство в платяном шкафу, где она раньше висела. Все, что я нахожу, – это несколько симпатичных блузок, пару платьев, ботинки и туфли без каблука. Ничего мужского. В комоде то же самое – женские футболки, джинсы, носки и нижнее белье. Случайно поймав в зеркале свое изменившееся отражение, я вздрагиваю. Теперь мы с Евой настолько похожи, что можно подумать, будто она вернулась. Что она здесь, а погибла я. Чумовая пятница, мать ее.

Я опускаюсь на кровать. Если у Евы не было мужа, значит, не было и расследования обстоятельств его смерти. Значит, имелась какая-то иная причина, по которой ей срочно требовалось исчезнуть. Но какая?

Я вспоминаю, с каким надрывом и искренностью она рассказывала мне свою историю, и меня начинает разбирать смех, скорее напоминающий припадок. Голос Евы до сих пор звучит у меня в ушах. Я представляю, как она приказывает мне заткнуться и поскорее убираться к чертям из ее дома. Получается вполне убедительно.

Ни она, ни я и предположить не могли, чем закончится наша афера. Мы просто поменялись билетами. А не жизнями. Я не должна была ехать к ней в дом и хозяйничать тут. Во что бы я сейчас ни ввязалась, это мой – и только мой – выбор. И ответственность за него нести мне.

* * *

Возвращаюсь в кабинет и сажусь за стол перед ноутбуком, на котором открыты «Гугл-документы». Пока никаких новых записей. Подбираю один из валяющихся на полу счетов и принимаюсь внимательно, по пунктам его изучать. Еда, бензин, кафе. Настроен автоматический ежемесячный платеж за все коммунальные услуги, включая кабельное телевидение и уборку мусора. Баланс – две тысячи долларов. Два депозитных счета по девятьсот баксов. Деньги зачисляются из места под названием «ДюПриз Стейкхаус». Негусто. С такими доходами половину дома за наличные не купишь.

И, как и следовало ожидать, никаких счетов из аптек или медицинских организаций. Надо же было состряпать такую душещипательную историю и так ловко впарить мне ее! А как своевременно она подсунула мне под нос свой посадочный талон. Как убедительно рассказывала о безразличии жителей Беркли к незнакомцам. Как искусно играла на моих желаниях и страхах, заманивая в свои сети!

Судя по свидетельству о регистрации автомобиля, у Евы старенькая «Хонда», которая, скорее всего, стоит тут же в гараже. Женщина, способная провернуть такую аферу, вряд ли станет оставлять свою тачку на стоянке аэропорта, тем самым подсказывая направление поисков преследователям (а они наверняка есть, иначе зачем все это). Брать машину я не собираюсь (слишком опасно), но хотя бы буду знать, что она есть. Уже спокойнее.

Быстро обшариваю остальные ящики стола. Снова высохшие ручки, скрепки, зарядные устройства без проводов. И опять никаких личных вещей: ни одной поздравительной открытки, записки, бумажки с номером телефона, фотографии или сувенира. Ничего! Мало того, что ее муж был выдумкой, теперь я начинаю сомневаться, существовала ли сама Ева.

Заглядываю в корзину для бумаг. И там пусто! Зато за столом нахожу маленькую скомканную бумажку – возможно, Ева хотела ее выбросить и промахнулась. Разворачиваю и читаю запись, сделанную округлым каллиграфическим почерком, словно из прошлого: «Все, что тебе нужно, находится по ту сторону страха».

Что могло заставить Еву записать эту сентенцию, а потом выбросить? Она разочаровала ее или просто стала неактуальной?

Я несу записку в спальню, прикрепляю к зеркалу над комодом и принимаюсь наводить порядок, раскладывая по местам разбросанную одежду. Перебирая рубашки, я ощущаю Евин запах – легкий цветочный аромат с еле уловимыми химическими нотками. Среди практически новых вещей мне попадается растянутая, выцветшая футболка Red Hot Chili Peppers из их тура Californication. Вайолет фанатела от них. Помню, я пообещала ей, что свожу на концерт, как только ей исполнится шестнадцать. Не исполнилось… Закидываю майку на плечо и закрываю ящик.

И тут ничего. Ни припрятанных денег или драгоценностей, ни секретного дневника или любовных писем. Совершенно пустая жизнь. Прямо как у меня в доме Рори.

Осталось осмотреть только прикроватную тумбочку. В верхнем ящике снова дорогой крем для рук, пахнущий розами, упаковка жаропонижающего и в самом дальнем углу… Фотография! Наконец-то. Свежий снимок, на котором Ева позирует рядом с пожилой женщиной возле стадиона в Сан-Франциско. У них за спиной стоят картонные фигуры игроков местной бейсбольной команды «Джайентс» и растянут огромный баннер. Ева улыбается, обнимает женщину за плечи и выглядит беззаботной и веселой, словно преследователей нет и в помине. Интересно, рядом с ней подруга или жертва?

Под ножницами и рулеткой обнаруживается еще кое-что. Конверт с пачкой бумаг, скрепленных зажимом. Судя по дате на первом листочке, отправлены они тринадцать лет назад из некоего места, названного в честь святого Иосифа. Монастырь? Церковь? Буквы мелкие и блеклые. Мне приходится подойти к окну, чтобы разобрать их.

Дорогая Ева!

Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии, прилежно учишься и получаешь хорошие оценки. Хочу сообщить, что по прошествии более восьмидесяти лет приют Святого Иосифа наконец переходит в ведение окружной системы опеки. Думаю, это к лучшему, ведь все мы, не исключая сестру Катрину, уже не так молоды, как раньше.

В детстве ты часто спрашивала о своей родной семье, однако тогда правила запрещали нам отвечать на твои вопросы. Теперь же, когда тебе исполнилось восемнадцать, я могу удовлетворить твое любопытство. Копии всех документов ты найдешь вместе с этим письмом в конверте. Если захочешь выяснить подробности, отправь официальный запрос в окружное управление. Насколько мне помнится, твое дело вел Крейг Хендерсон.

Ты должна знать, что после того, как тебя в последний раз вернули из приемной семьи, я связывалась с твоими родными в надежде, что они переменят решение и заберут тебя. Однако этого не случилось. Твоя мать боролась с зависимостью, и все их силы уходили на заботу о ней. Собственно, по этой же причине тебя сюда и поместили.

К счастью, несмотря на все невзгоды, ты выросла замечательным человеком. Мы до сих пор помним тебя и гордимся твоими достижениями. Сестра Катрина постоянно штудирует газеты в надежде прочитать о великом научном открытии, сделанном тобой. Мне приходится напоминать ей, что ты еще только учишься. Мы будем очень рады, если ты позвонишь или приедешь к нам, чтобы рассказать о своей новой увлекательной жизни в Беркли. Тебе суждено вершить великие дела.

С любовью ко Христу,

сестра Бернадетта.

Я откладываю письмо и просматриваю остальные бумаги. Первая – фотокопия рукописного документа о приеме двухлетней девочки в католический приют. Судя по дате, произошло это около тридцати лет назад.

«Девочка Ева, поступила в 19:00; мать, Рэйчел Энн Джеймс, от беседы уклонилась, подписала отказ от родительских прав. Документы переданы в окружное управление, ответ ожидается».

Следующая бумага – двадцатичетырехлетней давности – уже более душевная.

«Ева вернулась к нам вчера вечером. Это было ее третье и, боюсь, последнее усыновление. Мы будем заботиться о ней, сколько велит нам Господь. Ее дело передано инспектору К. Х. – особых подвижек можно не ждать».

Теперь понятно, откуда взялись все эти книги по химии на первом этаже – Ева училась в Беркли. Однако диплом она, скорее всего, не получила – денег не хватило или просто не справилась, – поэтому и пошла работать официанткой и обманывать доверчивых дурочек в нью-йоркском аэропорту.

Отсутствие фотографий, открыток, сувениров и прочих мелочей тоже перестало казаться загадочным – их просто некому было дарить. Я прекрасно знаю, каково это – жить в одиночестве, когда рядом нет родной души, заботящейся о тебе: о твоих чувствах и счастье. Правда, в отличие от Евы, мне есть с чем сравнивать. До двадцати одного года у меня была семья.

Когда смерть вмешивается слишком рано, на место любви всегда приходит сожаление с вечным мучительным «если бы». Но в этих бесплодных фантазиях о том, чего не было и никогда не будет, нет никакого толку, как в софитах, освещающих пустую сцену.

Я складываю бумаги в конверт и возвращаю в ящик. Ева снова удивила меня. Я пытаюсь нащупать ее новый образ, но он, как ртуть, ускользает и расплывается, оставаясь лишь неясной, неуловимой фигурой на границе периферийного зрения.

* * *

За этими поисками я совсем забыла принять душ после стрижки, и теперь шея зудит от мелких срезанных волосков. У меня с собой только одна смена белья и пара джинсов – все, что успела захватить из чемодана в аэропорту. Ни запасного лифчика, ни носков. Между тем в комоде у Евы полно одежды, только она мне не принадлежит. Мне вообще теперь почти ничего не принадлежит. Мой взгляд снова падает на комод, а в животе все сжимается от одной лишь мысли о том, что придется надеть Евино белье. Я закрываю глаза и думаю о людях, которым ради выживания приходится идти на более ужасные вещи, чем ношение чужих трусиков. Это просто кусок ткани, говорю я себе. Чистой, выстиранной ткани.

Достаю одежду из своей сумки, прикидывая, сколько времени человек может прожить, имея всего пару трусов, затем иду в коридор и беру полотенце из бельевого шкафа. Забравшись в ванну, включаю обжигающе горячую воду. Комнату заполняет пар, зеркало запотевает настолько, что в нем остается лишь мой абрис. Расплывчатая женская фигура, которая может принадлежать кому угодно.

* * *

Когда я возвращаюсь в спальню, вокруг меня витает чужой аромат розового мыла и крема, а из зеркала смотрит незнакомка с короткими платиновыми волосами и острыми скулами. Беру с комода Евин кошелек и достаю ее водительские права – вполне похожа.

Я ощущаю, как в глубине сердца зарождается робкий трепет надежды. Радостное предвкушение новой жизни. Однажды я его уже испытывала – когда встретила Рори и думала, что все мои мечты сбудутся.

Легенда, объясняющая мое внезапное появление, сложилась сама собой. Мы с Евой вместе росли в приюте под присмотром сестер Бернадетты и Катрины. Я переживаю тяжелый развод, и Ева на время пустила меня к себе, а сама уехала отдыхать.

Куда?

Я смотрю на себя в зеркало – то ли Клэр, то ли Ева – и репетирую ответ.

Конечно, в Нью-Йорк.

* * *

Возвращаюсь в кабинет и начинаю наводить порядок, как вдруг на экране ноутбука возникает текст. Пишет Рори. Сначала появляется заголовок «Поездка в Детройт», затем – комментарий справа.

Рори Кук: Что ты сделал с пакетом «ФедЭкс»?

Ответ выскакивает моментально.

Брюс Коркоран: Деньги в шкафчике. Документы уничтожены.

Рори Кук: А письмо?

Брюс Коркоран: Отсканировано и уничтожено.

Рори Кук: Как ей вообще, мать ее, удалось достать подложные документы?

Брюс Коркоран: Понятия не имею. Служба национальной безопасности жестко отслеживает фальсификации, но то, что было в пакете, на подделку не похоже. Я проверил все ее звонки за несколько дней перед вылетом. В последнее утро был исходящий вызов на неизвестный номер. Сейчас пытаемся выяснить, кому он принадлежит.

Я жду, что Рори ответит. Он молчит, а потом комментарии начинают исчезать один за другим, как и заголовок. Иконка Брюса пропадает, остается только Рори. Мне надо быть очень осторожной. Пока я сижу тихо, мое присутствие невозможно отследить, но стоит внести малейшую правку в документ, как уведомление тут же появится на экране. Мне остается только молчаливо наблюдать.

* * *

Чтобы скоротать время до сна, я открываю сайт Си-эн-эн и ищу новости о катастрофе. В небольшой заметке сообщается, что мои похороны состоятся через три недели в субботу, – Рори как раз успеет организовать грандиозное мероприятие с массой приглашенных высокопоставленных лиц.

Нажимаю на фотографию Кейт Лейн, открывается список недавних выпусков ее передач. Включаю запись вчерашней пресс-конференции, чтобы послушать ответы главы Национального совета по безопасности на транспорте.

Однако ничего нового я не узнаю. Повторив то, что ранее уже было объявлено в официальных пресс-релизах, он заявил: «Поиски и опознание тел погибших продолжаются. Более подробная информация будет дана в ближайшие дни. Прошу проявить терпение. Авиакомпания “Виста эйрлайнз“ оказывает нам необходимое содействие и отвечает на все федеральные запросы».

Вопросов, как всегда, больше, чем ответов. Пресс-конференция закончена, сейчас снова покажут студию. Вдруг в толпе я замечаю то, что заставляет меня вздрогнуть, перемотать видео назад и нажать на паузу. В левом нижнем углу экрана, среди черно-коричневых парок и темно-синих ветровок я вижу знакомое яркое пятнышко. Размытая фигура платиновой блондинки в розовом свитере, столь вызывающе неуместном промозглым февральским вечером в Нью-Йорке.

Ева

Беркли, Калифорния

Август

За полгода до крушения

Того парня из седана со служебными номерами звали агент Кастро. Похоже, он плотно сел Еве на хвост и в течение следующих нескольких дней следовал за ней по пятам. Визитку, которую он бросил ей в почтовый ящик, она выкинула и сделала вид, будто и не заметила, что он приходил. Однако Кастро то и дело попадался ей на глаза: поджидал на парковке перед супермаркетом, проезжал мимо по Бэнкрофт-авеню, когда она выходила из кофейни, а один раз даже заявился в «ДюПриз», правда, сел не за ее столик, но все равно заставил ее здорово понервничать – она перепутала несколько заказов, пока он меланхолично поглощал ростбиф с пивом «Гиннесс».

Больше всего Еву тревожило то, что он даже не думал прятаться. К тому же непонятно было, следил ли он до этого за ней скрытно, и если да, то как долго.

Когда Декс наконец-то ей перезвонил, она потребовала немедленной встречи.

– Откуда взялась эта Бриттани? – с ходу набросилась она.

Декс пригласил ее в спортбар на Телеграф-авеню. Они сидели в подвальном зале за маленьким столиком, липким от пива, рядом с бильярдом, а вокруг них пьяные студенты смотрели предсезонный футбольный матч на большом телеэкране.

– Друг детства порекомендовал. Мы с ним выросли вместе, потом он переехал в Лос-Анджелес. Там с ней и познакомился. Когда ее мужа перевели сюда, он дал ей мой номер. Сказал, надежная баба. А что?

Ева не сводила с него глаз, стараясь разглядеть признаки лжи, напряжения или мук совести.

– Я видела, как она разговаривала с федеральным агентом сразу после нашей встречи. Теперь он за мной следит.

Декс отложил бургер.

– Расскажи, что произошло.

Ева подробно описала Бриттани, ее нервную манеру говорить, ее измотанный вид и болячки на руках.

– Почему ты ее не проверил? – упрекнула она. – Мы так не договаривались. Это против правил.

Декс нахмурился.

– О чем ты?

– О том, что сразу после встречи с клиентом, которого ты нашел, мне на хвост сел федеральный агент.

– Черт! – выругался Декс и бросил салфетку на стол. – Срочно сворачивай все. Ничего пока не делай и не продавай без моей команды.

– Как ты объяснишь это Фишу?

– Не беспокойся, – откликнулся он. – Главное – твоя безопасность.

Ева внимательно смотрела на него, взвешивая услышанные слова. Она прекрасно знала правила игры. Если на кону будет стоять свобода, то любой в этом бизнесе, не сомневаясь, продаст даже друга. Да и сама она вряд ли поступила бы иначе.

И все же Декс был ее наставником, именно он научил ее оценивать риски и с лету узнавать замаскированных агентов и конченых наркоманов – он не станет толкать ее в пропасть, ведь следом за ней полетит сам.

* * *

Как-то, несколько месяцев спустя после ее исключения, когда она еще жила у него в квартире и варила наркотики на его старой кухне, он взял ее с собой на встречу с клиентом. Тот оказался совсем юнцом, на вид ему нельзя было дать и двадцати: лохматый, дерганый, в наушниках и приспущенных штанах.

– Посмотри на него, – шепнул Декс.

Они прятались за автобусной остановкой, будто изучая расписание. У парня был тик: он едва заметно пожимал левым плечом и качал головой.

– Всегда изучай клиента. Обращай внимание на любые странности, – учил Декс. – Например, если на улице пекло, а он в свитере, или наоборот, хлещет дождь, а он в одной майке. От этих мелочей зависит твоя безопасность. Посмотри на наушники. Они не подключены. Провод засунут в передней карман, а телефон лежит в заднем.

Ева кивнула: она всегда была прилежной ученицей. Декс продолжил:

– Если видишь такое, проходи мимо, потому что дело неладно. Он либо конченый, либо коп. Твоя безопасность – самое главное и для тебя самой, и для Фиша. Иначе он бы так долго не продержался в этом бизнесе, – усмехнулся Декс. – Ну и десять купленных полицейских в Беркли и Окленде тоже не даром едят свой хлеб.

Так они ничего и не продали в тот раз. Тихо вышли с остановки и, не оглядываясь, пошли восвояси.

* * *

– Ты что-то ей продала? – спросил Декс, имея в виду Бриттани.

– Нет. Она с самого начала выглядела странной. Чокнутой. Я сказала, что она меня с кем-то спутала, и сразу ушла.

Декс одобрительно кивнул.

– Хорошо. Отдохни, пока мы не выясним, в чем дело.

– Этот парень, который следит за мной, – такое впечатление, что он нарочно лезет мне на глаза.

– Вполне возможно. Он хочет вывести тебя из равновесия, чтобы подловить на ошибке. Если он тебя провоцирует, значит, пока ничего стоящего не накопал и зашел в тупик.

– И что мне делать?

– Не обращай на него внимания. Пусть таскается. Ничего интересного он все равно не увидит и скоро отстанет.

Декс бросил пару пятерок на стол в качестве чаевых. Студенты, уже изрядно подгулявшие, взорвались радостными криками, когда один из игроков их команды сделал тачдаун. Ева поднялась, чтобы уйти.

– Задержись, – приказал ей Декс.

Она вновь села и проводила его взглядом. Ее опять начала охватывать леденящая паника, сродни той, что сжимает сердце пассажира тонущего корабля, когда он понимает, что оказался последним в очереди на посадку в спасательную шлюпку. Декс уже начал от нее отстраняться.

Молодняк вокруг нее пил и смеялся, больше всего их заботило, пройдет ли их команда в игру за кубок. Такой расслабленной жизнью, как эти бездельники, Ева никогда не жила. Даже во время учебы она всегда была настороже. И старалась не выбиваться из общей массы. Приют с ранних лет приучил ее, что безопаснее тихо наблюдать за происходящим, чем хохотать над чужими шуточками или высовываться со своими. Сестры считали, что детям полагается быть тихими и послушными, и прививали им прилежание и почтительность; Ева прекрасно усвоила их уроки, хотя и не упускала возможности исподтишка нарушить правила.

Приют с его жесткими требованиями и ледяной справедливостью не мог заменить Еве дом. Она вспомнила его холодные коридоры, пахнущие свечным воском и сыростью; вспомнила других девочек – не их имена или лица, а лишь голоса, грубые и агрессивные или слабые и напуганные. Вспомнила, как они плакали по ночам, оставаясь один на один со своими страхами.

Она допила пиво и встала из-за стола. Миновав пьяных болванов, сорящих родительскими деньгами, поднялась в основной зал и первым делом нашла глазами запасной выход – тревожная сирена, неумолчно вывшая в последние дни в ее голове, вынуждала постоянно искать пути отступления. Ева взяла себя в руки и вышла через обычную дверь. Бежать пока рано.

* * *

Свернув на подъездную дорожку, она сразу заметила Лиз, та заперла дверь и направилась к своей машине, стоящей перед домом. Уже привычным быстрым взглядом осмотрев улицу, Ева притормозила и постаралась вести себя естественно.

– Привет! – крикнула ей Лиз.

После того случая с подвернутой ногой Ева вдруг осознала, что постоянно думает о своей новой соседке, прислушивается к шуму в ее половине дома, следит за ней в окно и вспоминает ее чудесный голос. Ее тянуло к ней, и это невозможно было отрицать.

Ева заперла машину и с улыбкой повернулась к Лиз, стараясь расслабить плечи и не думать о том, что в любую минуту на их улице может появиться седан агента Кастро.

– Вы приехали из Нью-Джерси? – спросила она, показывая на номера другого штата.

К счастью, сегодня Лиз торопилась или просто была не настроена на болтовню, а потому лишь ответила:

– Я думала, это будет приятная, необременительная поездка, а теперь мне даже представить страшно, что нужно будет опять проделать весь путь обратно.

Села в машину, помахала и тронулась. Ева вошла в дом.

Царившая там тишина была облегчением. Ева легла на диван и несколько раз глубоко вдохнула, однако расслабиться не получилось. Что бы она ни делала, ей постоянно мерещилось незримое присутствие агента Кастро. Каждый ее контакт, каждое действие, будь то поход в магазин или на смену в ресторан, казалось, фиксировались в невидимом блокноте. «16:56. Ева перекинулась парой слов со своей пожилой соседкой перед домом». А кстати, идея! Лиз может стать отличным прикрытием. «Ева проводит вечера со своей соседкой». Или «Ева вместе с соседкой отправились на экскурсию по розарию Беркли». Что может быть скучнее и бесперспективнее для агента Кастро?

* * *

Вечером в Евину дверь постучали. На пороге стояла Лиз с блюдом в руках.

– Я снова забыла уменьшить количество ингредиентов в рецепте, – заявила она без тени сожаления и решительно протянула Еве миску.

Той ничего не оставалось, как принять этот неожиданный дар и, не закрыв дверь, отправиться с ним на кухню.

Когда Ева убрала блюдо в холодильник и повернулась, чтобы поблагодарить и выпроводить гостью, та уже изучала корешки книг на стеллаже у нее в гостиной. Присутствие чужого человека в ее личном пространстве раздражало Еву. Однако она взяла себя в руки и улыбнулась. «19:45. Соседка принесла Еве еду. Они поболтали 20 минут». Надо постараться.

– Увлекаешься химией? – спросила Лиз.

Ева пожала плечами. На полках стояли в основном ее старые учебники за последний курс. Она не открывала их уже много лет, но и выбросить из-за какой-то сентиментальной привязанности не решалась.

– Так, учила немного. В школе.

– Это университетская программа, – откликнулась Лиз и вытащила один том. – Ты училась здесь? – удивилась она, заметив на форзаце печать студенческого магазина в Беркли. – А почему не сказала?

– Недолго. Я не закончила.

– Почему? – поинтересовалась соседка вполне предсказуемо.

– Не сложилось. – Ева пожала плечами, надеясь, что подобная краткость отобьет у Лиз охоту задавать вопросы.

На столе завибрировал мобильник. Пришло сообщение от Декса. Ева поспешно схватила его, нажала «Напомнить позже» и спрятала в карман.

Лиз наблюдала за ней, ожидая хоть какой-то реплики; не дождавшись ни слова, она махнула в сторону открытой банки диетической колы и заявила:

– Это яд.

Ева посмотрела на часы. Задача оказалась сложнее, чем она думала. Сколько ей еще придется развлекать эту женщину ради конспирации?

– Мне надо в душ, – извиняющимся тоном сказала она. – У меня сегодня смена в ресторане.

Лиз подождала немного, словно пытаясь разглядеть правду в ее словах, а затем многозначительно произнесла:

– Жизнь – штука долгая. Что угодно может случиться, но потом все образуется.

Отвечать Ева не стала, лишь подумала о своей секретной лаборатории, которая находилась прямо у них под ногами, под полом кухни. Лиз видела скромный, благопристойный фасад и даже не догадывалась о скрытых за ним тайнах, которые так и норовили выплыть наружу, где их уже с нетерпением поджидал агент Кастро.

– Спасибо за угощение, – буркнула Ева.

Лиз поняла, что ее выставляют, и вернула учебник на полку.

– Всегда пожалуйста.

Как только за ней закрылась дверь, Ева схватила телефон.

Фиш все решит. Отдохни пару недель, и тот парень от тебя отстанет.

Ева почувствовала облегчение, словно ей только что удалось увернуться от лобового столкновения. Она стояла обессиленная, дрожащая, однако живая и невредимая.

– Все будет хорошо, – сказала она вслух самой себе.

За стеной Лиз включила музыку. Тихие звука джаза и тревожили, и баюкали Еву, предлагая окунуться в совсем другую жизнь.

* * *

На смену в «ДюПриз» она все-таки опоздала. Вошла с черного хода и поспешила к своему ящику, надеясь, что Гейб, ее начальник, ничего не заметит. Когда, переодевшись, вбежала на кухню, он как раз давал указание официанту убрать со столов.

– Наконец-то, – проворчал начальник. – Ты сегодня работаешь в пятой секции.

Ева схватила блокнот, уточнила у су-шефа блюдо дня и вышла в зал. Работы оказалось много, и она окунулась в нее с головой: записывала заказы, болтала с постоянными клиентами, разносила еду, на какое-то время став той, за кого ее все принимали, – простой официанткой, вкалывающей на вечерних сменах, чтобы скопить на отпуск в Кабо-Верде или новую кожаную куртку. На душе было легко и весело, словно у школьника накануне летних каникул.

Когда Ева передавала на кухню вегетарианский заказ, Гейб отозвал ее в сторонку. Ему было уже хорошо за сорок, макушка начинала лысеть, рубашки обтягивали округлившийся живот. Начальником он был честным и строгим: с подчиненными особо не церемонился, но и в отгулах не отказывал.

– Ева, – начал он без предисловий, – когда ты возьмешь больше смен? Два раза в неделю мало.

– Нет, спасибо. Тогда у меня не останется времени на хобби.

– Хобби? – переспросил Гейб озадаченно. – Какие?

Ева прислонилась к стене, радуясь, что можно передохнуть, и не спеша перечислила, загибая пальцы:

– Вязание. Керамика. Гонки на роликах.

Один из мойщиков посуды хмыкнул. Ева подмигнула ему.

Гейб покачал головой, бормоча себе под нос, что его никто не ценит.

Из дверей крикнули:

– Ева, за четвертым столиком готовы сделать заказ!

Она вернулась в зал, уже изрядно опустевший, и направилась в свою секцию, однако, подойдя к столику, где ее ждали, едва не выронила блокнот. Там сидел один из ее лучших клиентов, Джереми, вместе с родителями.

Джереми учился на специалиста по коммуникациям; перешел на третий курс, причем с отличием – главное требование его отца, который в обмен на хорошие оценки полностью покрывал расходы на обучение и обеспечивал сыну безбедную жизнь в модных апартаментах в центре города – с крутой тачкой и таблетками Евы. В отличие от Бретта, Джереми всегда платил налом, полностью и в срок. Работать с ним – сплошное удовольствие.

Эта внезапная встреча удивила Еву, но нисколько ее не напугала. Она то и дело сталкивалась со своими клиентами в повседневной жизни, и всякий раз это вводило их в ступор. Джереми не стал исключением. Заметив ее, он побледнел и принялся искать взглядом ближайший выход. Его мать изучала меню, отец смотрел в экран телефона.

– Здравствуйте, – произнесла Ева с улыбкой, надеясь успокоить беднягу. – Разрешите порекомендовать вам блюдо дня.

Пока она говорила, Джереми не поднимал глаз. Его паника была ей вполне понятна. В какой-то мере она даже ему сочувствовала. Прошли годы, прежде чем она научилась не бояться случайных свидетелей. Если вести себя естественно, то никто никогда не догадается, зачем она встречается с кем-то в парке или на углу у продуктового магазина. В мире полно людей, которым есть что скрывать. Никто на самом деле не является тем, кем кажется.

Джереми подкараулил ее у туалета.

– Что ты тут делаешь? – прошипел он.

– Работаю.

Он посмотрел через ее плечо в зал. Ева проследила за его взглядом и сказала:

– Расслабься. И послушай моего совета: если не будешь дергаться, окружающие поверят во что угодно. Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю.

И ушла, оставив его стоять между дверью в мужской туалет и запасным выходом.

Возвращаясь со смены, она спокойно прошла мимо машины агента Кастро на парковке и даже на секунду встретилась с ним взглядом. Какую бы игру он ни затеял, Ева готова в нее сыграть.

Клэр

23 февраля, среда

Я смотрю на застывшее изображение на экране компьютера, пока мои глаза не начинают слезиться и пока картинка не расплывается на пиксели – розовое пятно, темные тени, светлые волосы. Лица не видно.

Тот свитер подарила мне на Рождество тетя Рори, Мэри.

– Он будет греть тебя в этой юдоли льда и холода, которая зовется семейством Кук, – выдала она и рассмеялась громким нетрезвым смехом; стакан в ее руке подрагивал, так что остатки джина чуть не выплеснулись на ковер.

Свитер оказался мягким и приятным на ощупь. Я сидела с ним на коленях, ожидая, что кто-нибудь вмешается и опровергнет ее странные слова. Все сделали вид, что ничего не слышали, и только Рори незаметно подмигнул мне, будто давая знать, что теперь я посвящена в семейную тайну.

Чуть позже тетя Мэри снова подошла ко мне, уже изрядно набравшись, и заявила:

– Весь мир без ума от Рори Кука.

Она была старшей сестрой отца Рори, старой девой и паршивой овцой в стаде.

Понизив голос, обдавая меня парами джина, тетушка прошептала:

– Но ты лучше не зли его, а то кончишь, как бедняга Мэгги.

– Это же был несчастный случай, – проговорила я, не сводя глаз с Рори, который болтал с молодыми кузенами в противоположном конце комнаты.

Тогда я еще пыталась убедить себя, что мои мечты сбылись: я стала членом большой респектабельной семьи, три поколения которой собирались на праздники, чтобы исполнить вместе рождественские гимны в детской больнице, отстоять при свечах службу в церкви и сесть за полуночный ужин. Именно о такой жизни я грезила в детстве, скромно отмечая Рождество с мамой и Вайолет.

Однако инстинкты подсказывали мне обратное. Уже тогда я начала подозревать, что ошиблась в Рори, поддавшись его обаянию. Забота обернулась постоянным, тотальным контролем. И платой за красивую жизнь стала свобода: свобода выбирать друзей или взять ключи от машины и поехать кататься, не согласовав цель и маршрут поездки как минимум с двумя ассистентами и охраной.

Поэтому я не сбежала от тети Мэри, а, напротив, стала внимательнее вслушиваться в ее пьяные речи.

– Ясно, значит, ты, как и остальной мир, пока веришь в сказочки про бедного Рори, – усмехнулась она и отхлебнула из стакана. – Лучше послушай меня. В семье все знают, что мой братец щедро заплатил участникам трагедии. Зачем бы ему раскошеливаться, если все было так, как говорят?

Она хитро улыбнулась мне, и я увидела, что в уголки ее губ забилась розовая помада.

– Все они обаяшки, пока не вздумаешь показать характер. Если нарушишь правила, ты пропала.

На другом конце комнаты Рори громко рассмеялся над шуткой одного из братьев. Тетя Мэри проследила за моим взглядом и покачала головой.

– Ты похожа на Мэгги. Такая же милая девушка из простой семьи. И такая же честная, в отличие от этих лицемеров. Но Мэгги слишком часто спорила с Рори. У нее не получилось побороть его. И у тебя вряд ли получится.

– Зачем вы мне это рассказываете?

Тетя Мэри посмотрела на меня. Глаза ее слезились, а вокруг них залегли глубокие морщины.

– Эта семья – как венерина мухоловка. Красивая, но опасная. Попытаешься проникнуть в их тайны – и уже никогда не выберешься.

Она много выпила и останавливаться не собиралась – озлобленная старуха, распространяющая яд. И все же ее слова не давали мне покоя все эти годы, пока Рори становился все молчаливее и грубее. И ожесточеннее. Мне бы искренне хотелось верить в сказку, которую он старательно преподносил миру, однако его кулаки быстро выбили из меня это наивное желание.

Тетя Мэри умерла через пару лет после того разговора, последней из старшего поколения семьи Кук. Ее слова возникали в моей памяти всякий раз, когда я надевала подаренный ею ярко-розовый кашемировый свитер, – тихий шепот, зловещее предупреждение о том, что я могу повторить судьбу Мэгги Моретти.

* * *

С улицы доносится собачий лай, возвращая меня в реальность. Я запускаю видео с самого начала и снова до рези в глазах вглядываюсь в размытую розовую фигуру, однако не вижу ничего. Да, светлые волосы. Но короткие или длинные, не понять. Да, розовый цвет. Но никаких деталей. Сотни людей носят розовое, даже зимой в Нью-Йорке. К тому же Ева отсканировала билет. А значит, и на рейс села.

* * *

– Заварной кофе, пожалуйста. И оставьте место для сливок, – прошу я девушку в той же кофейне в четверг рано утром. Взгляда не поднимаю и лицо прячу под кепкой. Наступит ли день, когда я снова смогу смотреть людям в глаза и улыбаться?

Всю ночь мне не давало покоя то розовое пятно на экране. Сколько бы я ни прокручивала в голове разные сценарии, все упиралось в неоспоримый факт: человека с моим билетом зарегистрировали на рейс. Вряд ли Ева успела бы уговорить еще кого-нибудь поменяться билетами. И даже если бы ей удалось ускользнуть от контроля в аэропорту, ее отсутствие обнаружилось бы при пересчете пассажиров перед взлетом. Измученная, я проснулась в полном убеждении, что это все лишь совпадение. Мираж, вызванный чувством вины и желанием все исправить.

Я плачу за кофе и усаживаюсь в мягкое кожаное кресло, откуда хорошо просматриваются выход и улица.

Вчера, отчаянно желая дозвониться до Петры, с помощью нескольких статей из интернета я сумела сбросить пароль предоплаченного мобильника, найденного у Евы на кухне, и разблокировать его. Он вполне ожидаемо оказался пустым: ни фотографий, ни электронной почты, ни эсэмэсок. Для переписки Ева, видимо, использовала приложение «Уиспер», в котором сообщения стирались сами собой по истечении определенного времени. Те несколько фраз, что мне удалось случайно прочитать в день приезда, пропали. Я не следила за телефоном; возможно, приходило и что-то еще, но уже тоже удалилось.

Сбросив пароль, я первым делом набрала номер Петры. В мечтах я рисовала, как буду рассказывать ей о своем невероятном спасении и как она стремглав примчится сюда, постучит в Евину дверь, впопыхах бросив арендованную машину прямо у тротуара, и увезет меня прочь из этого ночного кошмара в безопасное место, например, в люкс роскошного отеля в Сан-Франциско, где мы назаказываем всякой вкуснятины в номер и будем за болтовней спокойно дожидаться, пока человек Нико не состряпает мне новый комплект документов.

Но вместо знакомого голоса с русским акцентом в трубке раздалось безысходное пиликанье. Номер больше не обслуживается. В отчаянии я попробовала переставить цифры, попала в продуктовый магазин, в садик и к старухе, которая говорила только по-испански. И я сдалась. Не зря Нико предупреждал: «Пути назад не будет. Прошлое должно исчезнуть. Навсегда».

Я смотрю в окно на пробуждающийся город. Появляются первые посетители, которые берут привычный утренний кофе и спешат по делам. Людей пока немного, наплыв будет позднее – перед началом занятий. К половине седьмого поток редких покупателей иссякает. Заканчивается и мой кофе.

Бариста выходит из-за прилавка и принимается протирать столик рядом со мной.

– Вы ведь не отсюда? – интересуется она.

Паника парализует меня, лишая дара речи. Неужели узнали? Однако девушке, похоже, просто хочется поболтать. Она продолжает, не дожидаясь моего ответа:

– Я всех знаю, кто сюда заходит – не по имени, конечно, а в лицо. Вы новенькая.

– Я здесь проездом, – поспешно отвечаю я и начинаю собирать вещи.

Она смахивает крошки со стола и смотрит на меня.

– Не торопитесь. Сидите.

Отходит к прилавку и принимается варить кофе. Я откидываюсь на спинку и наблюдаю, как меняются цвета на светофоре.

В половине восьмого в кафе становится людно, и я ухожу. Бариста машет мне на прощание рукой. Я отвечаю на ее улыбку, ощущая, как в душе пробивается забытая радость.

* * *

Сегодня чудесное утро – грех не прогуляться (и вообще, не вечно же мне сидеть взаперти). Поэтому вместо того, чтобы поспешить к Евиному дому, я сворачиваю на запад по Херст-авеню и иду вдоль северной границы кампуса, любуясь гигантскими мамонтовыми деревьями и аккуратными зелеными лужайками. У западной оконечности кампуса поворачиваю на юг и иду в противоположном направлении, огибая его с другой стороны. Это тот самый университетский Беркли, который часто показывают в кино и описывают в книгах. У здания студенческого клуба, прямо на лужайке, играют на барабанах, поднимая настроение тем, кто спешит на занятия и работу. Я шагаю по склону холма к старому каменному стадиону. Резкий порыв ветра продувает насквозь мою легкую куртку, я дрожу, но не могу оторвать взгляда от Сан-Франциско, окутанного белым туманом, темно-зеленых холмов на севере и моста Золотые Ворота, прочерченного изящной красной линией на фоне серых волн залива. Где-то там под пеленой тумана скрывается приют, в котором выросла Ева. Маленькая брошенная девочка, затерянная среди небоскребов, сверкающих на солнце.

Обратно я возвращаюсь через кампус. То и дело меня обгоняют студенты, спешащие на занятия. Я пытаюсь представить среди них Еву: как она выходит из общежития и торопится в класс или стоит задумчиво на мостике через маленький ручей, бегущий к океану. Я останавливаюсь ненадолго, прислонившись к перилам. Ветер качает кроны огромных деревьев, и их шелест баюкает меня. Будь моя воля, осталась бы здесь навсегда.

Однако пора возвращаться. На обратном пути заглядываю в окно своего кафе – разговорчивая бариста дорабатывает утреннюю смену. Соседние заведения – букинистический магазин и парикмахерская – еще не открылись.

С непривычки у меня сбивается дыхание – дорога петляет вверх по холму мимо многоквартирных домов, частных коттеджей и дуплексов, вроде Евиного. Там течет обычная, размеренная жизнь. Мать кормит малыша, сидящего на детском стуле. Растрепанный, полусонный студент смотрит в окно.

Когда я поворачиваю на Евину улицу, то чуть не налетаю на идущего навстречу прохожего. Он подхватывает меня под руку, чтобы удержать от падения.

– Извините. Вы в порядке? – спрашивает он.

У него темные с проседью волосы, хотя лет ему по виду не больше, чем мне. Глаз не видно за солнечными очками. Длинное пальто с цветной подкладкой. Темные брюки, темные ботинки.

– Все в порядке, – уверяю я.

Интересно, из какого он дома? Уж не Евин ли сосед?

– Чудесное утро для прогулки после утреннего кофе, – говорит он.

Я отвечаю дежурной улыбкой и двигаюсь дальше, спиной ощущая его взгляд. К счастью, улицы здесь извилистые, и он не видит, в какой дом я захожу.

Заперев дверь, я застываю от ужаса. Как он узнал о кофе и прогулке?

* * *

Я спешу на второй этаж к ноутбуку, чтобы проверить почту Рори. Пока меня не было, он переслал Даниэлле запрос на образец моей ДНК и на мою зубную карту от Национального совета по безопасности на транспорте, снабдив его всего одним коротким приказом: «Разберись».

Я отворачиваюсь к окну, на улице уже совсем рассвело. Такое хорошее, солнечное утро. Было.

Если они занимаются опознанием тел погибших, то рано или поздно выяснят, что вместо меня на борту оказался другой человек, не значащийся в списках.

Открываю «Гугл-документы» и обнаруживаю обрывки разговора Рори и Брюса. Спешно прокручиваю наверх, в самое начало, и с удивлением понимаю, что обсуждают они вовсе не опознание, а какое-то письмо, полученное вчера ночью от некоего Чарли.

Читая, я будто снова слышу резкий тон мужа и его отрывистые приказы.

Рори Кук: Мы же заплатили наличными. Напомни Чарли, что не стоит нарушать договоренности.

Чарли? О ком они? Единственный человек с таким именем, которого я знаю, – Чарли Фланаган, бывший главный бухгалтер фонда, вышедший на пенсию два года назад. Читаю дальше: Рори все сильнее злится, Брюс его успокаивает, все как всегда. Однако последний комментарий Рори вводит меня в ступор: за его обычной агрессивной манерой неожиданно проглядывает отчаяние.

Рори Кук: Нельзя, чтобы это сейчас всплыло. Любыми средствами, любыми деньгами реши проблему.

Заинтригованная, я возвращаюсь в почту и просматриваю входящие. Поиск выдает кучу результатов, но все они не подходят: сообщения либо слишком старые, либо адресованы сразу нескольким представителям фонда. Вставляю флешку и ищу там. Единственное, что находится, – стандартный договор о неразглашении, который подписывают все сотрудники. Сортирую папку с тысячами документов, скопированных с компьютера Рори, по алфавиту, отбираю файлы на буквы «ч» и «ф» и внимательно их просматриваю. Может, Чарли в курсе финансовых махинаций Рори и собирается предать их гласности? Тогда понятно, почему муж нервничает: его образ бескорыстного филантропа будет разрушен, а дорога в сенат навсегда закрыта. Все-таки не зря я скопировала его жесткий диск. У Рори точно есть темные тайны. Наверняка. Как и в любом лесу есть дикие звери, пусть их не видно.

Увы, пока я блуждаю вслепую и нахожу лишь памятки о новых налоговых законах, ежеквартальные отчеты и прочую ерунду. Кое-где всплывает мое имя, но в основном это заметки, вроде «Отправить Клэр на открытие арт-галереи». Я открываю файлы один за другим – и все впустую; ощущение такое, что роюсь в мусорном баке.

Через час я сдаюсь. Какими бы тайнами ни шантажировал мужа этот неизвестный Чарли, мне их так легко раскопать не получится. Придется затаиться и ждать, пока Рори сам не проговорится.

Ева

Беркли, Калифорния

Сентябрь

За пять месяцев до крушения

– Обувайся, – заявила Лиз, появившись на пороге Евиного дома субботним утром в конце сентября. – Мы идем на бейсбол.

«Ева с соседкой посетили бейсбольный матч», – привычно пронеслось в голове у Евы. Она сделала вид, что не расслышала, и переспросила:

– Куда?

– На бейсбол. И не просто, а на домашний матч «Джайентс».

– Вообще-то мы живем в восточной части залива. Местная команда – «Окленд Атлетикс». Логичнее было бы пойти на них.

Лиз пожала плечами.

– Возможно, но у декана моего факультета абонемент, и она пригласила меня вместе с другими коллегами на игру. Она не против, если я приду с подругой.

Вот уже три недели Ева наслаждалась нежданным отпуском. Взяла несколько дополнительных смен в ресторане, часто проводила свободное время с Лиз и вообще не вспоминала о своей «основной» работе – так бухгалтер, отправившийся на острова, начисто забывает о таблицах и квартальных отчетах спустя пару дней, проведенных на теплом пляже под сенью пальм.

Единственное, что нарушало эту идиллию, – незримое присутствие агента Кастро. Ева не раз ловила себя на мысли, что она как будто играет чужую роль перед единственным зрителем: ходит неспешней, смеется громче. И соглашается на все предложения Лиз, будь то экскурсия в ботанический сад, обед в пиццерии, поход в кино или прогулка по магазинам. Любая возможность годилась, чтобы продемонстрировать свою «нормальность».

Ева удивлялась, насколько ей легко и интересно с Лиз. Они болтали обо всем: о философии, политике, истории. Даже о химии. И о прошлом. Ева призналась, что выросла в приюте – особо, конечно, не откровенничала, но и врать старалась по минимуму, чтобы потом не запутаться. Правда, в рассказе о вылете из колледжа без лжи не обошлось: не признаваться же, что попалась на изготовлении наркотиков. Сказала, что кончились деньги. Зато смогла свободно вспоминать о тех временах и болтать с Лиз о прелестях студенческой жизни, чудаках-сокурсниках, соперничестве со Стэнфордом и традициях, понятных лишь тому, кто сам варился в этом котле.

– А у вас есть семья? – спросила как-то Ева.

– Только дочь, Элли, – вздохнула Лиз, глядя в мерцающее пламя свечи. – Я вырастила ее одна. Отец ушел от нас, когда ей исполнилось семь. Непростое было время, но теперь, оглядываясь назад, я уверена, что все оказалось к лучшему.

Она рассказала, что ее бывший муж был человеком очень жестким и суровым и требовал беспрекословного подчинения и от нее, и от дочери.

– Я рада, что моей малышке не пришлось расти под грузом его нереалистичных ожиданий.

– Где она сейчас?

– Работает, да только все без толку. Постоянно сверхурочные, почти без выходных. Пока я здесь, в Калифорнии, она сдает свою квартиру в городе, чтобы присматривать за моим домом в Нью-Джерси. Бедная моя девочка, у нее теперь, наверное, совсем не остается времени на друзей, – вздохнула Лиз и смущенно улыбнулась. – Материнское сердце всегда болит.

Как бы Еве хотелось, чтобы это было правдой…

В другой раз она спросила Лиз о ее работе и как будто снова погрузилась в студенческую жизнь. Лиз оказалась преподавателем от бога, слушать ее было сплошным удовольствием. Она могла с легкостью растолковать даже самые сложные понятия. Подпав под обаяние Лиз, Ева и думать забыла о Дексе, который раньше, зримо или подспудно, постоянно присутствовал в ее жизни. Теперь его заменила миниатюрная, разговорчивая удивительная дама из Принстона.

Поэтому, когда тем солнечным сентябрьским утром Лиз появилась у нее на пороге с двумя билетами на бейсбольный матч, Ева не раздумывая согласилась пойти.

– Конечно, – сказала она. – Сейчас буду готова.

Оставив Лиз в гостиной, она поспешила наверх, чтобы переодеться. Когда она завязывала кроссовки, неожиданно звякнул телефон.

Сообщение в «Уиспере». От Декса.

Все в порядке. Ф. хочет, чтобы ты немедленно возвращалась к работе. Жду тебя в Тилдене в понедельник с полной партией.

Меньше всего на свете Ева хотела получить сейчас такие новости. Она стояла неподвижно, потерянно уставившись в экран, пока буквы не исчезли сами собой. Потом тяжело опустилась на кровать, удивленная, что не испытывает ни капли облегчения. Только грусть. Хотя, казалось бы, именно этого она и добивалась, используя Лиз как прикрытие, – агент Кастро устранен, и можно возвращаться к работе. Теперь же, получив желаемое, она поняла, что хотела совсем другого. А внизу, ничего не подозревая, ее ждала Лиз, уже не нужная.

И все же Ева решила пойти на игру, хотя в этом больше не было необходимости. Она закинула телефон в комод и с силой захлопнула ящик.

* * *

Через залив они перебрались на метро и на выходе сразу влились в толпу болельщиков, направлявшихся к стадиону. Когда они уже стояли в очереди, Лиз предложила сфотографироваться вместе на фоне картонных фигур игроков.

– Давай. Будет весело, – уговаривала она Еву. – Я плачу́.

Ева колебалась. Последний раз она позировала для фотографии в школе. Кому вообще нужны эти дурацкие групповые снимки? Она не могла вспомнить, чтобы кто-то хоть раз в жизни направлял на нее камеру и говорил: «Улыбнись». И все же она согласилась, в глубине души радуясь, что у нее останется память о Лиз.

Когда они наконец добрались до своих мест, коллеги Лиз по кафедре политической экономии, уже сидевшие там, с радостью приняли Еву в свою компанию. Она познакомилась с Эмили, ближайшей подругой Лиз, Бесс, ее напарницей, и Верой, которая занимала пост декана. Пока не начался матч, они сплетничали о грантах и публикациях и жаловались на коллегу, постоянно разогревавшую попкорн в рабочей микроволновке. Ева слушала их болтовню с наслаждением.

Для нее это было как окно в мир, в котором она когда-то, давным-давно, еще до того, как все пошло кувырком, мечтала оказаться, – мечтала, что однажды станет профессором в Беркли и будет читать лекции в Гилман-холле, курировать аспирантов и улыбаться на приветствия студентов, проходя по кампусу.

Горькое сожаление накрыло Еву с головой, а ей-то казалось, что за прошедшие долгие годы она успела смириться со своей участью. В том-то и коварство подобных чувств: ты можешь сколько угодно убеждать себя, будто они исчезли, но стоит кому-то случайно обронить неосторожное слово, как ты снова погружаешься в пучину раскаяния.

К счастью, игра началась и посторонние разговоры мало-помалу сошли на нет. Вера подсчитывала очки, рассказывала о рейтинге игроков и рассуждала о предстоящих трансферах; остальные спорили, что противнее: когда человек лузгает семечки или жует табак. Ева болела за «Джайентс», искренне радовалась их удачным броскам и потягивала пиво, закусывая хот-догом. Раньше она думала, что такое возможно лишь в кино – настолько все казалось идеальным: газон, солнце, игроки в белоснежной форме, сильными ударами посылающие мячи в цель и иногда в залив, где их собирают болельщики на байдарках.

Перед шестым иннингом Эмили наклонилась к Еве и сказала:

– Я очень рада, что ты сегодня пришла. В последние недели Лиз только о тебе и говорит.

– Вам спасибо за приглашение, – ответила довольная Ева с самой скромной своей улыбкой, обычно приберегаемой для банковских служащих и полицейских.

– Мне в жизни немало умных людей встречалось, – тут же вступила Лиз, – но Ева самая проницательная. На днях ей почти удалось убедить меня, что кейнсианство лучше свободного рынка.

– Это дорогого стоит, – согласилась Эмили и повернулась к Еве. – Что ты окончила?

Ева замялась. Если она признается насчет Беркли, ее засыплют вопросами: на чем специализировалась, у кого училась, в каком году выпустилась, знакома ли с профессором Фитцджеральдом. А потом кто-нибудь обронит случайную реплику в преподавательском клубе, припомнит ее имя, и выплывет правда. Химический факультет очень маленький, там все друг друга знают и за работу держатся. Наверняка найдется пара людей, которые еще помнят ее историю.

К счастью, вмешалась Лиз, видимо, почувствовав щекотливость момента.

– Ева изучала химию в Стэнфорде. И уж давайте простим ей эту ошибку молодости, – добавила она с улыбкой.

* * *

– Врать было не обязательно, – сказала Ева, когда они с Лиз, простившись с остальной компанией, не спеша шагали по вечерней набережной к станции метро.

Было тепло и тихо.

– Ты их не знаешь, те еще кумушки, – отмахнулась Лиз. – Они бы замучили тебя непрошеными советами, как восстановиться и получить диплом, будто ты дурочка беспомощная.

Ева смотрела на заходящее солнце и думала – конечно, не о возвращении в университет (об этом и речи не шло), – а о том, что ждет ее там, на другой стороне залива. До появления Лиз она была вполне довольна жизнью и даже, можно сказать, счастлива. Теперь ее жгла изнутри мучительная жажда. Она хотела стать своей для Лиз и ее коллег – не случайной знакомой, а настоящей подругой, неотъемлемой частью их жизни: жаловаться на гендерную несправедливость при распределении грантов, делиться радостью по поводу предстоящей публикации в рецензируемом журнале. И даже разогревать попкорн в рабочей микроволновке.

От одной мысли о том, что снова придется врать, скрываться и никому не верить, у нее внутри все сжималось и сердце щемило от тоски, какую она не испытывала с момента исключения. А между тем в голове уже складывался привычный план на завтра: закупить ингредиенты, помыть лабораторию. И подготовить почву для разрыва с Лиз, например, наврать сейчас, что в ресторане увеличилась нагрузка или что появился парень.

Вместо этого в надвигающихся сумерках, в свете огней Бэй-Бридж и под тихий плеск волн ей вдруг невыносимо захотелось открыть Лиз душу. Сказать что-то совершенно правдивое.

– Когда меня в последний раз забрали из приюта, я жила как раз за этим холмом, – произнесла она, показывая в сторону Ноб-Хилл.

– А почему вернулась?

Попав тогда к Кармен и Марку, Ева (а ей только исполнилось восемь) сначала подумала, что вытащила счастливый билет. В приют их привел мистер Хендерсон, ее инспектор, бледный, рыхлый мужчина с редкими растрепанными волосами, вечно таскавший под мышкой портфель с бумагами. Когда Ева в первый раз увидела Кармен, ей показалась, что та лучится энергией, настолько она была яркой и жизнерадостной. Марк держался более формально, взгляда не поднимал и, видимо, всецело доверял жене. Ева решила, что он предпочитает не раскрывать душу нараспашку, как и она сама.

– Их звали Кармен и Марк, – сказала Ева. – Сначала все было здорово. Они помогли мне попасть в класс для одаренных детей. Накупили кучу книг и шмоток. Водили по музеям и научным центрам.

– Звучит чудесно, – откликнулась Лиз. – Что же произошло?

– Я начала красть. Сперва деньги, потом браслет.

– Почему?

Объяснить было непросто, но Еве очень хотелось, чтобы Лиз поняла: с самого раннего детства она использовала ложь как защиту, ибо никому не доверяла настолько, чтобы открыть свое истинное «я».

– Быть ненужной – тяжелое бремя, – наконец подобрала она слова. – Я так и не смогла научиться по-настоящему взаимодействовать с людьми. Открываться им.

Навстречу шла большая веселая компания. Ева замолчала, дожидаясь, пока они пройдут. Как? Как объяснить, чтó она чувствовала, слыша постоянные похвалы Кармен и Марка и их восторги по поводу того, какая она умница и как им повезло с ней? Ощущение было такое, будто ее завернули в целлофановую пленку: окружающие вроде бы видели ее, однако сути разглядеть не могли за непробиваемой толщей ожиданий. А вдруг бы потом правда просочилась наружу? Это больше всего пугало Еву.

– Мне было проще их оттолкнуть, – решилась она сказать правду. – Они знали, что я дочь наркоманки. И что бы я ни сделала – хорошее или плохое, – они всё оценивали через эту призму и нашептывали друг другу и окружающим: «Удивительно, сколько ей пришлось преодолеть» или: «Сложно винить девочку, учитывая ее прошлое». Мне хотелось доказать им, что меня не исправить. Что я не хочу, чтобы меня исправляли.

– Каждый сам имеет право решать, кто он, – шепнула Лиз и взяла Еву под руку.

И то, как просто и по-дружески она это сказала, наполнило Еву счастьем. Ей хотелось, чтобы миг длился вечно, чтобы ей никогда не пришлось спускаться в метро и возвращаться в Беркли к своей старой жизни, гнилой и жалкой.

– И ты снова попала в приют? – спросила Лиз.

Ева кивнула.

– Уехала, только когда исполнилось восемнадцать.

Ветер, поднявшийся на заливе, крепчал, проходя сквозь плотно застроенные улицы города. Ева прижалась к Лиз. А ведь у нее могла бы появиться семья, будь она другой. Лучше. Честнее. Но эта возможность рассыпалась давно, еще до появления Кармен и Марка. Треснула и развалилась на острые осколки. Самые болезненные из них Ева спрятала поглубже, чтобы не пораниться, и вот Лиз извлекла их на свет и показала, что не стоит бояться прошлого. Что их можно взять в руки, не поранившись, и попытаться сложить.

Они молча спустились по лестнице и прошли через турникет. В темном туннеле слышался шум поезда. Все-таки чудо, что над ними целый город с людьми, машинами, домами.

– Ты не пыталась разыскать родную семью?

Ева покачала головой.

– После истории с Кармен и Марком монахини предложили моей настоящей родне забрать меня, – проговорила она, глядя в пустой туннель. – Они отказались.

– Возможно, они заботились о твоем благе.

Ева и сама понимала, что, скорее всего, так оно и было: ну какая из наркоманки мать? Однако боль от этого не утихла.

– Я никогда им этого не прощу.

Лиз покачала головой.

– Ты не знаешь, как они жили. Возможно, спасение твоей матери отнимало у них все силы. Мне даже представить сложно тяжесть подобной ноши, – вздохнула она, оглянулась на платформу и снова посмотрела на Еву. – Ты не можешь обвинять их в том, что они отказались взять на себя непосильное бремя. Даже если этим бременем была ты.

На табло загорелся номер. Сначала Ева почувствовала вибрацию и лишь затем услышала далекий гул приближающегося состава. Лиз положила ей руку на плечо.

– Я не хочу лезть с непрошеными советами – ты и сама прекрасно знаешь, что тебе нужно. Но я чувствую, как ты несчастна, и не могу спокойно смотреть на твои страдания. Эта черная дыра засасывает тебя, заставляя закрываться от остального мира. Разыщи их. Не для примирения или счастливого воссоединения. Нет. Просто тебе надо знать. А уж дальше решишь, что делать с этим знанием, – сказала она и, помолчав, добавила: – Знание дает силу.

Ева не произнесла ни слова. Она думала. Интересно, каково это, общаться с людьми, которые связаны с тобой кровными узами, которые похожи на тебя и знают, откуда у них взялись эти острые носы или светлые волосы, у которых есть память рода? Никогда и ни с кем Ева не чувствовала подобной связи.

– Приемные дети часто разыскивают своих биологических родителей, чтобы получить ответы, – добавила Лиз тихо.

– Я так и не стала приемной.

Лиз на секунду прикрыла глаза, а потом снова открыла и повернулась к Еве.

– Прости. Ты права, это не мое дело.

– Послушайте. Я ценю вашу заботу; только когда от тебя вот так отказываются самые родные люди, это не проходит бесследно. Внутри что-то необратимо ломается. И ты уже не можешь открываться другим.

Лиз смотрела на нее в упор. Не выдержав пристального и спокойного взгляда, Ева отвернулась. В туннеле мелькнул свет, и к платформе подкатил поезд; двери открылись, и толпа, успевшая скопиться в зале, внесла их в вагон.

* * *

По дороге домой Ева украдкой рассматривала Лиз – ее седые волосы, собранные в аккуратную прическу, благородную осанку – и размышляла над ее советом. Даже попыталась представить своих бабушку и дедушку, которым изо дня в день приходится жить с мучительной болью, ведь наркотики забрали у них дочь, а внучкой они пожертвовали сами. И что будет, если она вдруг появится у них на пороге? Снова боль. И никакого утешения, лишь доказательство их правоты и ее никчемности.

Ева оказалась даже хуже, чем ее мать. Та была просто больной, а она стала наркодилером, который, не моргнув глазом, превращает девятнадцатилетнего парня в кровавое месиво из-за пары сотен баксов. Вот и сейчас она жалуется на свою судьбу, а дома ее уже ждет телефон с сообщениями о новых заказах. И Лиз даже не подозревает, что за чудовище сидит рядом с ней в скрежещущем и покачивающемся вагоне.

Состав нырнул в туннель под заливом, и у Евы заложило уши. Вокруг в мерцающем свете танцевали тусклые тени. Ева думала, как завтра, едва проснувшись, привычным движением откатит стеллаж на кухне и вернется к работе. Раньше подобные мысли успокаивали и обнадеживали ее, теперь же от них ей стало тошно. Единственное, чего ей хотелось, – повернуть время вспять и переиграть сегодняшнее утро, когда Лиз явилась к ней со счастливой улыбкой и вторым билетом. Или, может быть, вернуться еще раньше, на несколько недель назад, в тот вечер в парке Тилден, и уйти домой сразу, как только появилось дурное предчувствие, не дожидаясь Бриттани, спокойно принять душ и отправиться на смену в ресторан, оставив агента Кастро ни с чем. Или еще раньше, в то промозглое утро после отчисления, когда она стояла с вещами на тротуаре, – и сказать «нет, спасибо» Дексу. И Уэйду. С желаниями всегда так: стоит только начать, и остановиться уже невозможно. Цепляясь друг за друга, они растут, как снежный ком, который потом обрушивается лавиной, погребая под собой все живое.

Ева смотрела на свое тусклое отражение в темном окне и вдруг с нестерпимой ясностью осознала: с нее хватит!

Это сумасшествие, она понимала. Фиш и Декс никогда ее не отпустят. Хотя она и была лишь пешкой, но могла кое-что рассказать.

А если попытаться разузнать еще больше?

Раньше она видела в агенте Кастро только угрозу, но ведь можно взглянуть на его появление и под другим углом – как на возможность. Шанс стать той Евой, которую видела перед собой Лиз.

Фотография со стадиона, лежащая у нее на коленях, казалась реликвией давно минувшей эпохи. Поезд вынырнул из туннеля, и в вагоне стало светлее. Как и в ее душе. Там, где раньше зияла черная дыра, забрезжил свет; там, где раньше обитало лишь отчаяние, поселилась надежда.

Ева продолжит свою работу, но теперь у нее будет цель – смотреть, ждать и не прощать ошибок. Агент Кастро вернется, она не сомневалась. И на сей раз она не упустит свою возможность.

Клэр

25 февраля, пятница

На следующий день, ожидая свой обычный утренний кофе, я замечаю на одной из стен кофейни доску с объявлениями о вакансиях и подхожу поближе, чтобы изучить ее. Взвесив накануне все «за» и «против», я решила смыться из Беркли, взяв с собой Евину карту социального обеспечения, свидетельство о рождении и другие документы. Да вот денег у меня осталось в обрез – всего три с половиной сотни баксов. С такой суммой далеко не уедешь. Надо искать работу.

Я много чего могу: вводить данные, разносить заказы, даже варить кофе, – но меня начинает трясти от страха всякий раз при мысли, что мне придется врать и публично выдавать себя за Еву. Одно дело тайно жить в ее доме и представляться ее именем, заказывая кофе, и совсем другое – вписать номер ее социального обеспечения и имя в налоговую форму.

К тому же мне не дает покоя вопрос, от чего – или от кого – все-таки бежала Ева. О нормальной работе можно даже не мечтать – любая проверка анкетных данных мигом выявит подлог. Мне придется постоянно переезжать с места на место, убегать, прятаться и ждать, когда прошлое Евы меня настигнет.

На улице уже появились первые студенты, спешащие на занятия. Целая толпа только что выгрузилась из автобуса на остановке неподалеку. Одни бодро шагают под музыку в наушниках, другие потягивают на ходу кофе из бумажных стаканчиков, третьи еле волочат ноги. Что поделаешь – конец рабочей недели.

Когда они разбредаются, я снова замечаю его – того парня, с которым столкнулась вчера у Евиного дома. Он стоит на углу у светофора, вроде как собираясь перейти улицу. На нем опять длинное шерстяное пальто; под мышкой газета. Ничего особенного, просто обычный человек, идущий на работу или по делам. И все же что-то не дает мне покоя. Чем дольше я буду торчать в Евином доме, тем чаще на меня станут обращать внимание.

Когда загорается зеленый, парень вдруг оборачивается и смотрит через плечо прямо на меня, будто зная, что я сижу тут и наблюдаю за ним. На секунду наши взгляды встречаются, и мне становится еще больше не по себе. Он поднимает руку в молчаливом приветствии и, перейдя через дорогу, скрывается в кампусе.

– Ева? – окликает меня бариста.

Я оборачиваюсь. Сама не знаю, как я все-таки решилась представиться здесь этим именем. Возможно, мне показалось, что риск невелик: судя по виду девушки, она предпочитала концерты местных инди-групп федеральным новостям.

– Ищешь работу? – интересуется она, выставляя на прилавок мой заварной кофе, самый дешевый в меню.

– Вроде того, – откликаюсь я.

Она отсчитывает сдачу с моей двушки и уточняет:

– Так да или нет?

– Да.

Я беру кофе и, отвернувшись от девушки, добавляю в стакан побольше сахара и сливок, чтобы заглушить голод. Конечно, мне нужна работа, иначе скоро у меня закончатся деньги и я застряну тут навсегда.

– Я подрабатываю в кейтеринговой компании, – говорит она, протирая стол рядом с кофемашиной. – Там постоянно требуются официанты. Интересует такое?

Мне хочется сказать «да», – но не хватает смелости.

Она оглядывается на меня и снова принимается за уборку.

– Платят двадцатку в час. Наличными. В конверте.

Я отхлебываю кофе и ощущаю, как горячая жидкость обжигает горло.

– Они возьмут совершенно незнакомого человека? – спрашиваю я, не решаясь поверить свалившейся на меня удаче.

– Рук катастрофически не хватает. В эти выходные намечается большая вечеринка, а две официантки отказались работать – у них там какая-то встреча в университетском женском клубе, – вздыхает бариста, закатив глаза, и бросает тряпку в раковину. – Если справишься, будут приглашать постоянно.

За годы жизни с Рори я организовала для фонда сотни подобных мероприятий, так сказать, стояла за дирижерским пультом. Теперь же мне предстоит поработать за кулисами.

– Что придется делать?

– Накрывать на столы. Разносить еду. Улыбаться дурацким шуткам. А потом привести все в порядок. Вечеринка начнется в семь, мы приступим к работе в четыре. Подходи завтра сюда к половине четвертого. Надень черные брюки и белую рубашку.

Быстро прикинув в уме, что двадцатка в час без вычета налогов обеспечит около двух сотен за вечер, я уже без всяких сомнений отвечаю:

– Хорошо.

– Меня зовут Келли, – говорит она и протягивает руку.

Ладонь у нее холодная и крепкая.

– Приятно познакомиться, Келли. И спасибо.

– Не за что. Думаю, ты отлично справишься, – бросает Келли и скрывается в подсобке, прежде чем я успеваю что-то ответить. И мне остается лишь благодарить судьбу за такой щедрый подарок.

* * *

Сейчас лишь семь утра, и сразу возвращаться домой мне не хочется. Сколько можно сидеть взаперти? Решаю прогуляться через кампус в сторону Телеграф-авеню. Стоя на перекрестке у студенческого клуба, с завистью смотрю на людей, спешащих по своим делам, – они могут свободно идти, куда хотят, и общаться, с кем хотят. Спорить и смеяться. Делить трапезу, а потом, не исключено, постель. Как бы я хотела оказаться на их месте хотя бы ненадолго.

Видимо, мне еще долго придется мириться с одиночеством. Я засовываю руки поглубже в карманы, опускаю голову и перехожу через дорогу, не обращая внимания ни на бездомных, выпрашивающих денег (что мне им дать?), ни на студентов, раздающих листовки с рекламой концертов (с кем мне туда идти?).

Мой единственный спутник – собственное отражение в витринах. Я останавливаюсь у магазина одежды и смотрю на себя. С торчащими на макушке платиновыми волосами и в Евиной куртке я скорее похожу на призрак. На тротуаре позади меня мелькают люди: смеющиеся студенты, оборванные бездомные, стареющие хиппи, – я вижу лишь незнакомцев, которых мне никогда не суждено узнать. Я ни с кем не смогу больше поболтать по душам, поделиться воспоминаниями о маме и Вайолет, рассказать о себе. Мне всегда придется быть начеку и скрывать правду.

Мимо проходит толпа молодежи, возвращающейся в кампус. Поддавшись соблазну, пристраиваюсь сзади, почти вплотную: шагаю и представляю, будто я одна из них. Перехожу вместе с ними через оживленную улицу, но не дальше – они направляются в студенческий клуб. Я могу затеряться в их толпе, однако стать среди них своей, как раньше, мне не под силу.

* * *

По пути домой захожу в супермаркет. Беру корзину и закидываю туда хлеб, арахисовое масло и большую банку виноградного желе – все самое дешевое, в неприметных упаковках, как обычно покупала мама. Другие ее любимые продукты – рис и тушеные бобы с луком и чесноком – пропускаю: я не собираюсь задерживаться здесь надолго, так что запасы мне ни к чему.

Пока стою в очереди в кассу, рассматриваю стойку с газетами и журналами и почти сразу замечаю то, чего я так боялась: глянцевый таблоид о жизни звезд с заголовком «Крушение рейса 477: началось опознание тел» и моей фотографией на обложке. К великому облегчению, она занимает не всю страницу, а лишь небольшую ее часть в правом верхнем углу вместе со снимками других пассажиров. Внизу подпись: «Среди жертв – жена известного мецената Рори Кука».

Я помню эту фотографию. Она была сделана на гала-концерте Института костюма пару лет назад. На ней я смеюсь над чьей-то шуткой, но, несмотря на улыбку, глаза у меня пустые. Правда всегда видна, скрыть ее полностью невозможно; я как никто другой знаю, каково это – пытаться заставить замолчать собственную кожу, кричащую о насилии.

Кладу журнал на ленту обложкой вниз и читаю заголовки совсем уж скандальных таблоидов. Почти все они пестрят именем Рори. Последний раз желтая пресса уделяла ему такое внимание сразу после смерти Мэгги Моретти. «Рори, раздавленный горем, ищет утешения в симпатичной незнакомке», – написано на одной из газет, и рядом красуется фотография Рори с какой-то женщиной, которую я никогда раньше не видела. С ужасом понимаю, что рано или поздно Рори найдет мне замену, и в ловушку, из которой я только что с таким трудом выбралась, попадет новая жертва.

– Как поживаете? – дежурно интересуется кассирша, пробивая мои покупки.

– Спасибо, прекрасно, – отвечаю я тихо, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания.

Когда она начинает складывать покупки в пакет, я задерживаю дыхание от волнения. К счастью, она засовывает журнал, даже не взглянув на него. Я напоминаю себе, что больше не имею ничего общего с той женщиной на обложке и что узнать меня в ней можно, лишь внимательно присмотревшись и сравнив, например, форму ушей и расположение веснушек. Теперь я больше похожа на Еву. Хожу в ее одежде. Ношу ее сумку. Живу в ее доме. А той женщины с пустыми глазами больше не существует.

* * *

Вернувшись домой, первым делом достаю журнал. С обложки на меня смотрят счастливые, улыбающиеся лица пассажиров, которым – увы! – не повезло так же, как и мне. На месте своей фотографии пытаюсь представить лицо Евы – таким, каким оно запечатлелось у меня в памяти: решительным, сильным, полным надежд. И лживым.

Катастрофе отведено два разворота. Первое, что бросается в глаза, – цветные фотографии с места крушения, хотя статья посвящена не техническим подробностям, а человеческим трагедиям. Среди жертв – молодожены, отправившиеся в свадебное путешествие; семья с тремя маленькими детьми, возвращавшаяся домой; двое учителей, летевших в долгожданный отпуск. И все эти прекрасные жизни оборвались в один момент после долгого и жуткого падения.

Заметку обо мне я приберегаю на десерт. Рори отправил им нашу свадебную фотографию, на которой мы стоим, глядя друг другу в глаза, на фоне сияющих огней.

«Среди погибших жена нью-йоркского мецената Рори Кука, сына покойного сенатора Марджори Кук, направлявшаяся в Пуэрто-Рико, чтобы от имени семейного фонда оказать помощь в ликвидации последствий страшного урагана. “Клэр освещала мою жизнь, – заявил мистер Кук. – Она была щедрой, доброй и веселой. С ней рядом я сам становился лучше; полюбив ее, я изменился навсегда”».

Как же слова могут расходиться с действительностью. Тот Рори, с которым я жила больше десяти лет, был совершенно другим, нежели этот глянцевый «мистер Кук». Вообще, публичный образ – удивительная штука. Кто мы? Те, кем сами себя считаем, или те, кого видят в нас окружающие? И способны ли окружающие разглядеть нашу истинную сущность за стеной лжи, которую мы строим вокруг себя? Проникновенные слова Рори рядом с нашей свадебной фотографией рисуют трогательную, идиллическую картинку… не имеющую никакого отношения к реальности. И тот, кто знает, на что смотреть, сразу распозна́ет ее лживость: слишком крепко придерживает меня Рори за локоть, слишком требовательно наклоняет голову, и слишком беспомощно я пытаюсь от него отстраниться.

Я прекрасно помню момент, когда была сделана фотография, – вовсе не из-за его романтического очарования, а из-за ссоры, предшествовавшей ему. Во время праздничного фуршета я подошла к Джиму, своему коллеге по аукционному дому «Кристис», чтобы немного поболтать. Он рассказал мне какую-то шутку, и я рассмеялась, положив руку ему на плечо. Неожиданно к нам подошел Рори и так взглянул на Джима, что тот мигом осекся.

– Улыбнись, – пожурила я мужа. – Сегодня радостный день.

Вместо ответа он взял меня за запястье и с силой сжал его – я едва не вскрикнула от боли.

– Извините, нам пора фотографироваться, – сказал он Джиму.

Голос его звучал совершенно спокойно, но по тому, как крепко он сжимал мою руку и как изогнулись его губы и сузились глаза, я поняла: мне придется поплатиться за свой легкомысленный комментарий.

Из другого конца комнаты за нами пристально наблюдала моя университетская подружка, соседка по комнате, сидящая в компании знакомых у диджейского пульта. Заметив ее озабоченный взгляд, я широко улыбнулась, надеясь убедить, что у нас все прекрасно, что я не трясусь от страха при одной только мысли, что скоро останусь наедине с новоиспеченным мужем.

Рори потребовал, чтобы до конца приема я не отходила от него ни на шаг. Он болтал с гостями, шутил, очаровательно улыбался, со мной же не обмолвился ни единым словом… Пока мы не оказались вдвоем в лифте, везущем нас в роскошный свадебный люкс.

– Я не собираюсь терпеть подобное унижение, – произнес он ледяным тоном.

Я смотрю на нашу старую фотографию в журнале и не узнаю себя в той напуганной женщине. Мне хочется сказать ей, что все будет хорошо и что в конце концов она сможет выбраться из ловушки самым невообразимым способом.

* * *

Наскоро перекусив бутербродом с арахисовым маслом и виноградным желе, я усаживаюсь за компьютер и открываю «Гугл-документы». Сегодня переписки нет, зато Рори набросал мне надгробную речь. Нажимаю на сообщение и читаю:

Моя жена Клэр была удивительной женщиной. Вся ее жизнь – выдающийся пример служения и самопожертвования.

Меня передергивает. В слезливой цитате из глянцевого журнала и то больше чувства. А здесь он рассказывает не обо мне, а о какой-то древней старухе, которая, устав от долгой жизни, умерла во сне.

Если бы он имел смелость сказать правду, то написал бы: «Я был непростительно жесток с Клэр – гораздо больше, чем она того заслуживала. Пугал ее. Причинял ей боль. Но все же я любил ее и своей извращенной любовью закрыл нам дорогу к счастью. Она была доброй. И сильной».

Я качаю головой. Даже в воображении у меня не получается заставить Рори сказать то, что нужно.

«Прости, Клэр. Я не должен был так поступать с тобой».

Это единственные правильные слова. Конечно, их нет в надгробной речи. Там зачем-то рассказывается о моем детстве в Пенсильвании и работе в фонде; о жизнях, которые я сделала лучше, и людях, которым помогла. Написано без души: за пустыми, дежурными фразами не чувствуется ни горя, ни сожаления. А что, если так он ко мне и относился? Кем я была для него? Сначала невестой из бедной семьи. Без родных и близких. Зато с собственной карьерой, которую легко бросила, выйдя замуж. А потом молодой женой, безвременно почившей в авиакатастрофе. Скорее напоминает образ второстепенного персонажа в незамысловатом романе, чем мою жизнь.

Интересно, придут ли на похороны мои бывшие коллеги из аукционного дома? Я не общалась с ними с тех пор, как запретил Рори. Сколько человек придет? Четверо? Двое? Для них я умерла уже давным-давно. И женщина, о которой говорится в надгробной речи, им не знакома.

Из задумчивости меня выводит звук уведомления о новом письме. Я переключаюсь на электронную почту и вижу сообщение от главы Национального совета по безопасности на транспорте. Первая фраза, которую можно прочитать, не открывая письма, заставляет меня вздрогнуть.

Уважаемый мистер Кук, Вы спрашивали о той секции самолета, где предположительно находилось тело Вашей жены…

Я еле сдерживаюсь, чтобы тут же не прочитать все целиком. Нет, риск слишком велик.

Не в силах сидеть на месте, я вскакиваю и начинаю шагать по комнате, не отрывая взгляда от экрана и мысленно подгоняя Рори скорее открыть письмо. Наконец, через пятнадцать минут мучительного ожидания, статус меняется на «Прочитано». Я бросаюсь к ноутбуку.

Уважаемый мистер Кук, Вы спрашивали о той секции самолета, где предположительно находилось тело Вашей жены. Как мне только что доложили, несмотря на относительную сохранность фюзеляжа, место Вашей жены оказалось пустым. Поиску ее останков мы уделим особое внимание. Я обещаю держать Вас в курсе событий.

От этой новости перехватывает дыхание. В ее свете прошлое меняется с головокружительной быстротой.

И с такой же быстротой реагирует Рори.

Что это значит? Где она?

Я откидываюсь на спинку стула. Его интересует, что случилось с моим телом, а меня – как Ева сумела ускользнуть. Кого еще она обманула и куда делась? По правде сказать, такой поворот событий меня не сильно удивил. Женщина, с легкостью лгавшая о том, что убила своего мужа (которого даже не существовало), несомненно, способна на многое.

Через пару минут приходит ответ.

Пока мы не найдем и не расшифруем черный ящик, я не могу строить догадки. Причин отсутствия Вашей жены на положенном месте может быть несколько. Я приношу Вам искренние извинения. Расследование обстоятельств катастрофы требует времени. Придется набраться терпения.

У меня перед глазами снова встает картинка из теленовостей: вспышка ярко-розового цвета на фоне серой нью-йоркской толпы. А вдруг Ева все-таки смогла еще раз обмануть систему и не села на самолет?..

Ева

Беркли, Калифорния

Сентябрь

За пять месяцев до крушения

Давай лучше встретимся в парке Чавеса.

Ева специально отправила Дексу такое сообщение в надежде убедить его, что она нервничает и очень напугана.

Парк имени Сесара Чавеса, практически лишенный деревьев, представлял собой огромное покрытое травой поле на берегу залива, с пешеходной дорожкой по периметру. На выходных там отдыхали толпы народу: семьи с детьми, бегуны, любители воздушных змеев, хозяева с собаками. В конце сентября, во вторник, в середине рабочего дня парк стоял совершенно пустым. Ева заметила Декса издалека: он сидел на скамейке спиной к заливу, сунув руки в карманы. Завидев ее, он поднялся.

– Пройдемся, – сказала она, приблизившись.

Ева нервничала и не хотела, чтобы он видел ее глаза. Прижав к себе сумочку, в которой был спрятан диктофон с голосовой активацией записи, она напомнила себе, что Декс – обычный человек, он не умеет читать мысли и просвечивать взглядом предметы. А ее испуганный вид ей только на руку. Что возьмешь с женщины (это удобное прикрытие ее никогда не подводило).

Ева возлагала большие надежды на их встречу. Она готовилась к ней так, как другие готовятся к стихийному бедствию: запасают еду, составляют план эвакуации, пакуют аптечку. Агент Кастро вернется – в этом Ева не сомневалась и не хотела упустить свой шанс. А план у нее был простой: обменять собранную информацию на новую жизнь. Под другим именем в другом городе. И с другой биографией, в которой не будет ни матери-наркоманки, ни церковного приюта, ни позорного исключения из университета. Она начнет все с чистого листа. Только сначала придется пройти по лезвию бритвы…

Декс шагал рядом с ней по бетонной дорожке. Поросший травой пригорок, возвышавшийся в центре парка, закрывал от них гавань и холмы Беркли.

– Принесла? – спросил он.

Ева скрестила руки на груди, защищаясь от налетевшего с залива ветра.

– Скажи правду. Мне еще что-то угрожает?

– Я же написал, Фиш обо всем позаботился.

– И все? – возмутилась она. – За мной следили. Узнали, где я живу, кем работаю. – Голос ее задрожал. – А ты заявляешь, что Фиш все решил, и хочешь, чтобы я как ни в чем не бывало взялась за старое.

Давно, еще ребенком, Ева прекрасно усвоила, что большинство людей не выносят чужих сильных чувств, вроде гнева или грусти, и научилась виртуозно повышать градус до такой точки, в которой окружающие готовы пойти на все, лишь бы снизить эмоциональный накал хоть немного – успокоить ее, унять слезы, развеять страх, утишить гнев. И с Дексом это тоже сработало, Еве даже не потребовалось прилагать особых усилий.

Она заметила, что в отдалении навстречу им идут две женщины, увлеченные собственным разговором, и продолжила:

– Мне постоянно мерещится, что за мной следят! Парень, стоящий сзади в очереди, девушка, болтающая рядом по телефону… – Она махнула в сторону приближающихся женщин и истерично добавила: – Даже они. Откуда мне знать, что это не шпионы агента Кастро?!

Декс взял ее за руку, прижал к себе и прошептал:

– Черт! Ева, успокойся!

Они отступили, пропуская женщин, и когда те отошли достаточно далеко, Ева потребовала:

– Объясни, что значит «Фиш все уладил». Как? Дежурный офицер «случайно» потерял нужный документ или, может, сержант отменил федеральное расследование?

Информация о купленных Фишем сотрудниках полиции не являлась главной целью Евы (но и лишней, конечно, не была) – она пыталась разговорить Декса, поддеть его и уже дальше выведать все, что ей нужно. Если в стене появилась трещина, то будет и брешь.

– Та женщина, с которой ты встречалась в парке, – конченая наркоманка, – тихо проговорил Декс, глядя в сторону. Еве даже пришлось придвинуться ближе, чтобы все расслышать. – Интуиция тебя не подвела. Ее завербовали, пообещав смягчить приговор в обмен на сотрудничество. Люди Фиша в отделении полиции позаботились о том, чтобы нейтрализовать ее как источник показаний. И поскольку ты ничего ей не продала и денег не взяла, дело закрыли.

Теперь ветер дул им в спину, и идти стало проще. Они медленно, плечом к плечу, шагали по дорожке в сторону зеленых холмов Беркли. Вдалеке можно было различить очертания колокольни, стадиона и отеля «Клермон». Ева помолчала, делая вид, что переваривает услышанное, а потом спросила:

– И что с ней теперь?

– Без понятия, – откликнулся Декс. – Наверное, отправили в тюрьму или на реабилитацию.

Ева резко остановилась, повернулась к своему спутнику и взяла его за рукав.

– Слушай, ты меня знаешь, я не истеричка, но пока все не уляжется, я не смогу, как раньше, передавать тебе наркотики в общественных местах.

Декс нахмурился.

– Ты обязана соблюдать правила, а не устанавливать свои.

– Нет, в этот раз ты ошибаешься. В случае чего огребать придется именно мне.

Декс посмотрел на Еву сверху вниз, закипая от гнева. Она продолжила:

– Пойми, мне не до шуток. Бриттани вы устранили, только это еще не конец. Наверняка начнется зачистка. Станут разбираться, что произошло: когда, кто еще был вовлечен, что им известно. И ты из-за своего упрямства только подвергаешь меня лишней опасности.

Какое-то время они шагали молча, пока Ева не решилась на следующий вопрос.

– Что стало с моим предшественником? – тихо спросила она. Декс вскинул на нее удивленный взгляд. Она продолжила, не обратив на него внимание: – Ты говорил, он вышел из бизнеса. Как?

– Отказался выполнять свою работу, – помолчав, ответил Декс и добавил: – Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое.

Ева почувствовала, как в ней нарастает паника, и снова не сдержала ее – напротив, демонстративно стиснула губы, будто стараясь сохранить остатки спокойствия.

– Тот труп у мотеля, который ты показал мне, – это был он? Да?!

– Нет. – Декс покачал головой. – Не он. С ним все было решено задолго до того, как ты вошла в дело. – Он помолчал и добавил очень тихо, так, что Ева едва расслышала его слова: – Успокойся и возьми себя в руки. Это в твоих же интересах. Именно так совершают ошибки.

Ева кивнула, словно принимая его совет и смиряясь с новым положением вещей. На сегодня достаточно. Они дошли до края парка, на парковке валялся мусор, машин почти не было. Она сунула руку в карман и протянула Дексу конверт.

– Билеты на футбольный матч на это воскресенье, – пояснила она. – Пока будем встречаться под крышей.

В их выработанной с годами терминологии это значило, что теперь еженедельную норму Ева будет передавать ему не как обычно, в парках или ресторанах, а на стадионе. Много лет подряд Ева покупала абонементы на футбол или баскетбол, на игры она почти не ходила, зато это открывало ей доступ к клубным местам, куда копам, работающим под прикрытием, вход заказан.

Просто взять и перестать работать на Фиша она не могла и поэтому решила по максимуму обезопасить себя от возможных обвинений, пока не наберется достаточно материала, чтобы купить свободу.

Декс положил билеты в карман и притянул ее к себе, обняв за плечи.

– Как скажешь, Ева. Главное – делай свою работу.

Клэр

25 февраля, пятница

Спасатели отчитались, что на месте вашей жены никого не обнаружено.

Я смотрю на сообщение от официального представителя НСБТ и ничего не могу понять. Как Еве все-таки удалось сбежать с самолета? И как Рори отреагирует, когда ему доложат, что моих останков нет на месте трагедии?

Открываю новую вкладку в браузере и ввожу в строку поиска: «Извлечение тел погибших после авиакатастрофы над океаном». Вылетает по меньшей мере два десятка статей о рейсе 477, все они датированы последними четырьмя днями.

«Горячие новости: извлечены останки погибших пассажиров и обломки самолета». «Крушение борта “Виста эйрлайнз”. Рейс 477 затонул у берегов Калифорнии». Все не то.

Меняю поисковый запрос на «Как ищут человеческие останки после авиакатастрофы» и снова получаю длинный перечень статей, в которых рассказывается о работах по поиску и опознанию тел пассажиров рейса 477, критикуются низкие стандарты безопасности компании «Виста эйрлайнз» и строятся предположения относительно причин трагедии. И ничего толкового о том, что меня действительно интересует, – бывают ли случаи, когда находят останки не всех пассажиров, и можно ли достоверно заявить, что меня не было на борту.

И самое главное – как Еве удалось сбежать? Если она осталась жива, значит, сейчас, возможно, показывает мои водительские права, регистрируясь в отелях, и прикрывается моим именем так же, как я прячусь под ее. Или наоборот, продала все сразу по прилете еще куда-нибудь. За поддельные документы на имя Аманды Бернс я заплатила Нико десять тысяч. Думаю, настоящие водительские права тоже стоят недешево. Не исключено, что Ева приторговывала крадеными документами, ведь откуда-то у нее взялись наличные на покупку дома в Беркли.

Я снова открываю «Гугл» и вбиваю: «Можно ли пройти регистрацию и не сесть на самолет». На сей раз мне везет больше: на форуме для путешественников нахожу целую ветку с обсуждением этой темы. Какой-то ушлый пользователь поинтересовался, можно ли так сделать, чтобы набрать побольше бонусных миль, не заморачиваясь с перелетами. Его задумку раскритиковали.

«Никаких шансов. Перед взлетом пассажиров пересчитывают. Если их меньше, всех высаживают и снова отправляют на проверку документов. Так и гоняют, пока количество не совпадет».

И еще:

«Если билет отсканировали, лететь придется, никуда не денешься. Стойка находится в нескольких метрах от выхода на трап. Попробуете сбежать, вас тут же остановят, дураку ясно. Как можно всерьез обсуждать такое?»

И правда. Я совсем забыла о подсчете зарегистрированных пассажиров. У Евы не было шансов.

Неожиданно раздается звонок. Я вздрагиваю. На экране Евиного телефона высвечивается надпись: «Скрытый номер». А что, если взять и ответить: представиться Евой и попытаться выяснить, кем она на самом деле была, чем занималась и почему умела врать с такой наглой легкостью? Пока я раздумываю, звонок замолкает, и в комнате снова воцаряется тишина. Однако через минуту раздается короткий писк и экран вновь загорается. Пришло звуковое сообщение. Ввожу новый код, который установила накануне, и слушаю. Говорит женщина: «Привет, это я. Как прошло? Ты в порядке? Позвони мне».

И все. Ни имени, ни обратного номера. Нажимаю на повтор, стараясь уловить хоть какие-то детали: возраст звонившей или фоновые шумы. Все впустую.

Помню, давным-давно в один из своих нечастых выходных мама повезла нас с Вайолет на пляж в Монток, раздала по картонке из-под яиц и велела отправляться на поиски сокровищ. Целый день мы с сестрой бродили по берегу и собирали морские стеклышки и пустые раковины, которые снаружи казались серыми и скучными; стоило же их перевернуть, и они начинали переливаться нежнейшими оттенками перламутра, светло-розовыми, как сахарная вата или пуанты, и сине-фиолетовыми, как музыкальная шкатулка. Набрав по целой коробке сокровищ и рассортировав их по типу, цвету и размеру, мы, счастливые, наперегонки побежали показывать их маме.

Сейчас передо мной снова полупустая коробка – Евин дом – и я пытаюсь наполнить ее смыслом. Фактов мало: предоплаченный телефон, единственная фотография, крупная сумма, внесенная наличными за покупку, неизвестная женщина, интересующаяся, «как прошло», – мне надо попытаться как-то связать их воедино, чтобы найти ответы.

На меня наваливается тоска. По своей наивности я и не думала, что будет так сложно жить во лжи. Я мечтала лишь поскорее уйти от Рори.

И вот моя мечта сбылась, только свободнее я не стала.

* * *

В субботу я поднимаюсь рано и, пока завтракаю ванильным йогуртом, слежу за перепиской Рори и Брюса. Они обсуждают, стоит ли публиковать после похорон надгробную речь, которую Рори накатал для меня. Брюс считает, что непременно надо, Рори сомневается.

И вдруг муж меняет тему.

Рори Кук: Что с Чарли? Как прошла встреча?

Я подвигаюсь ближе к экрану и отставляю стаканчик.

Брюс Коркоран: Я все сделал, как вы просили. Сказал, что вы слишком расстроены трагической смертью Клэр и поэтому не смогли прийти лично. Намекнул, что в сложившейся ситуации подло вас шантажировать, и объяснил, что в случае нарушения договора о неразглашении будут серьезные последствия, вплоть до судебного преследования.

Рори Кук: И?

Брюс Коркоран: Без толку. Настаивает, что, раз вы баллотируетесь в сенат, избиратели должны понимать, за кого голосуют. Что пора пролить свет на смерть Мэгги Моретти. И что те, кто ее любил, обязаны знать правду.

При упоминании имени Мэгги мое сердце начинает бешено колотиться. Так, значит… Я задерживаю дыхание и буквально приклеиваюсь к экрану.

Брюс Коркоран: Что теперь?

Мне кажется, я вижу, как глаза Рори наливаются кровью, и слышу, как его голос срывается на крик.

Рори Кук: Теперь делай что хочешь, но реши проблему.

Брюс Коркоран: Я подготовлю новый договор. Может, на этот раз согласится. Постарайтесь успокоиться.

Рори Кук: Засунь свои гребаные советы себе в задницу. И работай!

На этом разговор закончился. А я так и осталась сидеть, недоумевая, как Чарли Фланаган может быть связан со смертью Мэгги Моретти.

В детстве мне нравилось гонять на велике по окрестностям. Мой любимый маршрут пролегал через небольшой парк. Асфальтированная дорожка постепенно сходила на нет, превращаясь в разбитую лесную тропинку, петляющую между высокими деревьями, кроны которых отбрасывали густую тень и скрывали меня от всего света. Но больше всего мне нравилось после тряски по ямам и корням выскакивать на гладкую дорожку, залитую солнцем.

И сейчас меня охватило похожее чувство. После стольких дней блуждания в темноте я снова увидела свет. Аккуратно закрыв «Гугл-документы», я открываю флешку и пролистываю файлы на «М». Вот оно! То, что мне нужно – в папке «Мэг». В пору романа Рори с Мэгги Моретти интернет и электронная почта были в диковинку, поэтому там, к сожалению, негусто – всего пара десятков отсканированных изображений: фотографии, записки на линованной бумаге, открытки, салфетка из гостиничного бара. Вместо названий – ничего не значащие номера. При виде этих свидетельств былой любви меня пробирает дрожь, но отчего-то ни капли не удивляет, что Рори сохранил их, хотя оригиналы давно уже уничтожены: он любил ее по-своему. Как по дорожной карте, по ним можно проследить развитие их отношений: от искренней, пылкой влюбленности до жестокой схватки. Просматривая их, я словно слышу отголоски собственного брака. Знакомая мелодия в непривычной аранжировке.

В конце папки я натыкаюсь на отсканированную записку Мэгги: страничка, вырванная из блокнота, и голубые строчки, выведенные ее рукой, неповторимые, как отпечаток пальца, и тихие, словно шепот. Судя по дате, она написала ее за несколько дней до смерти.

Рори!

Я много думала над твоим предложением провести вместе выходные за городом, чтобы все обсудить, и решила отказаться. Это ни к чему. Мне сейчас самой надо разобраться, готова ли я продолжать отношения. Наша последняя ссора напугала меня. Я так не хочу. Пожалуйста, отнесись с уважением к моим желаниям. Я позвоню тебе. И знай, что, несмотря ни на что, я люблю тебя.

Мэгги

Я перечитываю записку несколько раз, пытаясь переварить увиденное, а в голове крутятся слова Рори, сказанные им в самом начале наших отношений: «Мэгги предложила уехать куда-нибудь на выходные, отдохнуть и побыть вдвоем, поговорить в спокойной обстановке, без городской суеты, наладить отношения».

Оказалось, Мэгги не желала ничего обсуждать. Она хотела расстаться. А я на собственном опыте знаю, как Рори реагирует на подобные заявления.

И Мэгги Моретти, и мне – нам обеим пришлось умереть, чтобы обрести свободу.

Ева

Беркли, Калифорния

Октябрь

За четыре месяца до крушения

За удовольствие всегда приходится платить. У этого правила исключений не бывает. Сблизившись с Лиз, Ева стала уязвимее. Когда соседка пожаловалась на странный запах на заднем дворе, следующую партию Еве пришлось делать глубоко за полночь, чтобы исключить дальнейшие расспросы.

Через три такие ночи у Евы под глазами появились темные круги, и Лиз озабоченно поинтересовалась:

– Ты не заболела?

Ева отбивалась как могла: посторонний запах списала на соседей, а измученный вид – на насморк.

За те несколько недель, что она провела в вынужденном отпуске, жизнь ее, неожиданно для нее самой, круто изменилась, и теперь Ева изо всех сил старалась ее наладить и хоть как-то совместить две совершенно разные реальности: старую, в которой ей нужно готовить наркотики для Фиша, и новую, в которой есть Лиз. Их совместные ужины стали для Евы отдушиной. Раньше она и не думала, что такие простые вещи способны приносить настолько сильную и чистую радость.

И теперь, когда, удерживаемая опостылевшими обязательствами, Ева пробиралась к мемориальному стадиону сквозь толпы шумных болельщиков, наряженных в синюю с золотом форму местного клуба, взгляд ее был застывшим, а мысли спутанными. Она встала в очередь и не сводила глаз с охранников, которые проверяли у всех входивших рюкзаки и сумки. Во внутреннем кармане куртки у нее лежал небольшой сверток с таблетками, и она инстинктивно прижала к нему руку, чтобы убедиться, что он на месте.

Никому из своих бывших клиентов Ева не стала сообщать о возвращении, решив ограничиться лишь необходимым – поставками Фишу. В деньгах она не нуждалась, и единственное, что ее заботило, – поскорее собрать компромат и обменять его на свободу.

Подойдя к пропускному пункту, она раскрыла сумочку, чтобы показать содержимое: кошелек, солнечные очки, небольшой диктофон. В такие моменты Еве всегда казалось, что ее вот-вот рассекретят, увидят истинную сущность и накажут. Затаив дыхание, она ждала, но ничего не произошло. Охранник кивнул, и она проследовала на стадион. С ее места открывался обзор на все поле с ярко-желтой надписью «Калифорния» на темно-синем фоне. Трибуны были заполнены. Ева не смотрела по сторонам, предпочитая ни с кем не встречаться взглядом. На другом конце поля играл оркестр, соседнюю трибуну заполняли студенты. Она глядела на них пустыми глазами, чувствуя себя более одинокой и покинутой, чем все эти годы.

За время учебы Ева была лишь на одной игре и старалась об этом не вспоминать. «Встретимся в северном проходе после игры», – велел ей тогда Уэйд. И она послушно явилась, куда сказали. У выхода из раздевалок толпился народ: рьяные болельщики и фанатки, спешно подправляющие прически и подкрашивающие губы. Ева к ним не приближалась, привычно отошла в сторонку. Когда появился Уэйд, все замерли. Он равнодушно скользнул взглядом по толпе и задержался лишь на Еве, словно она стояла в луче света. Окликнул ее, подошел, обнял на глазах у всех и отвел в сторону. Запах его парфюма мешался с ароматом нагретых солнцем деревьев, растущих вокруг стадиона, и голова у Евы шла кругом. Она понимала, что сделает для него все, что угодно.

Впервые Ева увидела его в химической лаборатории, где подрабатывала ассистенткой преподавателя, и поначалу приняла за очередного красавчика-спортсмена, флиртующего ради оценки. И все же каждый раз, когда он смотрел на нее, ее словно пронзал электрический ток.

В начале семестра, когда она показывала студентам простые химические реакции, Уэйд спросил:

– Зачем нам это? Ну, будем мы знать, какие вещества вступают в реакцию с хлоридом кальция. В жизни-то нам как это пригодится?

Надо было сразу поставить нахала на место – велеть, чтобы он не болтал ерунды и выполнял задание, но вместе этого Ева неожиданно для самой себя спросила:

– Любишь леденцы?

И показала, как делать кристаллы со вкусом клубники, – простейший фокус, описание которого при желании легко найти в интернете.

Так все и завертелось. Первый шаг в пропасть. Уэйд стал принуждать ее делать наркотики сразу же после того, как они начали встречаться. Поначалу Ева отказывалась. Он не отставал, и в конце концов она решила, что проще один раз сделать, как он просит, чтобы отвязался. К тому же задача была совсем плевая. Химия всегда была для нее убежищем; среди ее стройных законов она чувствовала себя в большей безопасности и более уверенно, чем в жизни, где детей бросают в приюте без предупреждения и надежды. В химии все предсказуемо, и, что бы ни случилось, ее законы непреложны. Все девушки мечтали встречаться с Уэйдом, а он выбрал Еву, и, когда попросил сделать еще одну дозу, она не отказала. И больше уже не спорила.

Трибуны заполнялись. Ева посмотрела на часы и включила диктофон. Барабанный бой разносился по всему стадиону точно так же, как и много лет назад, не давая ей забыть о своем падении. Из-за шума голосов и мелькания лиц ей казалось, что она задыхается. Она сжалась в комок. Надо терпеть. И ждать. Делать свою работу и быть начеку.

– Давно здесь? – спросил Декс, усаживаясь на соседнее место.

– Не больше пяти минут, – ответила Ева и уставилась на холм Тайтвад-Хилл, на вершине которого между деревьями торчала пушка, стрелявшая после каждого тачдауна.

Над пушкой трепыхался на ветру белый флаг Калифорнии. На склонах сидели болельщики, предпочитающие смотреть игру без удобств, зато бесплатно. Чертов Беркли.

– Ненавижу это место, – прошипела Ева.

– Тогда отдай, что принесла, и пойдем отсюда, – откликнулся Декс и обернулся назад на толпу болельщиков.

Он явно нервничал.

Ева покачала головой.

– Нет, сегодня будет по-моему.

Она знала, словам доверять нельзя: и даже если Декс говорит, что Кастро от нее отстал, это еще не значит, что за ней не следят.

– Тебе не о чем волноваться.

– Скудость информации не внушает доверия, – возразила Ева, достала свою сумку из-под сиденья, отряхнула с нее опавшие листья и обертки от жвачки и поставила рядом. – Я хочу знать больше. Кто за мной следил? Почему? И с чего вдруг перестали?

Декс сидел ссутулившись, внимательно обшаривая взглядом окружающих.

– Хорошо, – буркнул он. – Это была объединенная оперативная группа: местные копы и специалисты из Управления по борьбе с наркотиками. Хотели прижать Фиша. Давно к нему подбираются. Две недели назад их распустили.

– Фишу под силу распустить объединенную оперативную группу?

Декс покосился на поле, где оркестр стал наяривать бодрый мотив.

– Слежка стоит денег. И немалых. Наблюдение за тобой ничего им не дало. Руководство прикрыло финансирование, и люди, работающие на Фиша, стали возмущаться по поводу нецелесообразной траты средств и требовать оптимизировать расходы. Так все само собой и свернулось.

– Ты сам-то себя слышишь? – возмутилась Ева. – Сначала рассказываешь о федеральных агентах и объединенной оперативной группе, а потом заявляешь, что волноваться не о чем!

– Все, говорю тебе, тема закрыта. Успокойся.

Ева исподволь посмотрела на него. Они работали вместе уже двенадцать лет, за эти годы подбородок Декса слегка отяжелел, вокруг глаз и рта пролегли морщинки. Она изучила его лучше, чем кого бы то ни было, и сегодня он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда раздался выстрел и игроки повалили на поле из северных ворот, он вздрогнул и чуть не вылетел из кресла, однако сделал вид, будто решил подняться вместе с толпой болельщиков, скандирующих командный гимн. Еву, впрочем, было не провести.

– Все в порядке? – поинтересовалась она.

– Да, – откликнулся Декс, засовывая руки в карманы и усаживаясь обратно. Игра началась. – Просто немного не по себе.

– Черт, Декс! Ты же сам только что уверял меня, что все улажено!

– Так и есть. Но… Фиш теперь копает под того парня, помнишь, о котором я тебе говорил? Того, что дал мои контакты Бриттани.

– Тебе что-то угрожает?

Он невесело усмехнулся и посмотрел на Еву.

– А когда мне ничего не угрожало?

В перерыве болельщики повалили в туалеты и к киоскам с едой. Пробившись через толпу, Ева подвела Декса к двери с надписью «Клуб», предъявила охраннику пропуск, и он тут же впустил их внутрь. Они поднялись по ступенькам в просторную комнату с видом на кампус и дальше на мост над заливом. Шум стадиона здесь был почти неразличим.

– Я принесу выпить, – бросил Декс и отошел к бару.

Оставшись одна, Ева снова почувствовала, как ее одолевают болезненные воспоминания. Вид из окна воскресил их. Похоже, призрак Уэйда Робертса будет преследовать ее вечно.

* * *

Кабинет декана ее поразил. Благодаря удачному расположению в центре кампуса, стоящего на холме, из его окон открывался потрясающий вид на Беркли, на знаменитый мост Золотые Ворота и дальше на залив. В углу тихо тикали часы, отмеряя последние секунды в университете. Декан изучал ее документы. Ева в тревоге оглянулась на дверь: где же Уэйд, он ведь обещал взять вину на себя (что было бы совершенно справедливо).

– Так, значит, вы учитесь на стипендию, – проговорил декан и поднял на нее глаза, ожидая ответа.

Ева промолчала, уставившись на его нос, длинный и острый, как клюв, на котором покоились массивные очки. Декан снова погрузился в документы.

– Приют Святого Иосифа? – с удивлением прочитал он, и в глазах его мелькнул первый проблеск сочувствия.

Ева давно привыкла к подобной реакции. Узнавая, где она выросла, люди либо тут же отдалялись от нее, либо, наоборот, проникались симпатией. Равнодушным этот факт не оставлял почти никого. Она пожала плечами, снова оглянулась на дверь и ответила:

– Там все написано.

Получилось резче, чем ей хотелось, и Ева тут же пожалела об этом. Надо было сказать, как она полюбила Беркли и университет, как расцвела тут и обрела любимое дело, однако слова застряли у нее в горле. Она просто не умела – не могла! – быть настолько откровенной. Поэтому ей оставалось лишь молчать и ждать решения.

– Не жаль ставить крест на своем будущем ради горсти таблеток, сделанных в химической лаборатории? – спросил декан.

Ева не знала, что ответить. К счастью, дверь распахнулась и помощник декана ввел Уэйда. Ева выдохнула – мучение закончилось. Уэйд обещал признаться, что изготовление наркотиков – его идея, и взять всю вину на себя. Как лучшего квотербека университетской футбольной команды его немного пожурят и дисквалифицируют на одну игру, но исключать не станут.

Ее спокойствие тут же улетучилось, когда вслед за Уэйдом в кабинет вошел тренер Гаррисон. Ева видела его фотографию в газете, но лично никогда не встречала, если не считать единственной игры, на которой она присутствовала за все время учебы: тренер бегал по кромке поля, как крошечный муравей, а она сидела на трибуне по приглашению Уэйда. «Я хочу, чтобы моя девушка посмотрела, как я играю», – сказал он тогда, и все – Ева пропала. В первый раз в жизни она почувствовала себя нужной. И потеряла всякую осторожность. Вот почему его предательство стало для нее таким ударом. Она не могла простить себе, что так глупо открылась и поверила, будто Уэйд может быть лучше других.

* * *

– Было только белое вино, – фыркнул Декс, вручая ей пластиковый стаканчик.

Ева оторвала взгляд от окна и заставила себя сосредоточиться на происходящем. Она-то думала, что сумела восстать из пепла после того удара, а на деле все оказалось иллюзией. Самообманом. Ничего не изменилось. Ничего. Место Уэйда занял Декс, и он точно так же ее использует. Только теперь масштабы проблемы совсем иные.

Декс отпил из своего стакана и сморщился.

– Ну и дрянь. И сколько в год ты за это платишь?

Ева вытащила его сюда не для того, чтобы слушать подколки о плохом вине, поэтому, оставив вопрос без ответа, сменила тему.

– Иногда я думаю, а вдруг Фиш – один из тех спонсоров, – задумчиво проговорила она и показала на пожилых мужчин, стоящих у витрины с наградами. – А что? Хорошее прикрытие. С одной стороны, примерный гражданин, а с другой…

Декс с удивлением посмотрел на нее поверх своего стакана.

– Ты же знаешь его. Какой он? – поинтересовалась Ева.

– Обычный парень. – Он пожал плечами. – Ничего особенного. Хотя злить его не стоит. – Декса передернуло; он повернулся к Еве и сказал ей серьезно: – Не надо таких вопросов. Особенно сейчас.

Она отхлебнула вина и чуть не закашлялась: вкус и правда паршивый.

– Не волнуйся. Я знаю, что тебе ничего нельзя рассказывать. Но… меня тревожит, а вдруг они смогут проследить происхождение таблеток. Проведут какую-нибудь хитрую криминалистическую экспертизу и выйдут на меня.

– Твои таблетки не для местного рынка, если ты об этом волнуешься.

– Что это значит? Вы продаете их в Сакраменто? В Лос-Анджелесе? За пределами Калифорнии?

Декс сделал еще глоток и выкинул стакан вместе с остатками вина в мусорное ведро.

– Послушай, давай уже закончим дело и уйдем отсюда.

По небольшому боковому коридору они проследовали к уборной с одной кабинкой и встали в очередь за женщиной с маленьким ребенком. Через пару минут те вошли, и Декс с Евой остались одни. Проходивший мимо официант посоветовал им большой туалет за углом, где никого не было, но они дружно улыбнулись и заявили, что не торопятся. Судя по приглушенным крикам из-за двери, малыш капризничал, и ожидание затягивалось. Наконец через пять минут дверь открылась, и Ева вошла внутрь. Заперла дверь и первым делом проверила диктофон – к сожалению, сегодня опять ничего стоящего. Она прислонилась к стене, ощущая спиной через рубашку холодный кафель. Как ей заставить Декса говорить? Чтобы купить свободу, ей нужны подробности: куда идут наркотики, кто их покупает, какое настоящее имя Фиша. Пока ответов не было. Ева спустила воду, вымыла руки, положила пакет с таблетками на держатель для полотенец и вышла. Наступила очередь Декса. Показавшись из-за двери через пару минут, он похлопал себя по карману пальто и сказал:

– Не тяни с остальным, ладно?

– Хорошо, – откликнулась Ева, и они вместе зашагали к выходу – больше на стадионе им делать нечего.

У ворот Декс остановился.

– Послушай, – начал он, – мы оба сейчас на нервах. И ты, в общем-то, права насчет осторожности. – Он махнул в сторону стадиона, где, судя по шуму, уже начался второй период. – Если хочешь, давай встречаться здесь, пока тебе не станет спокойнее.

Теперь, получив желаемое, он явно смягчился и выглядел уже не таким раздраженным. Ее союзник и захватчик. Защитник и тюремщик. Что бы он ни говорил и что бы ни делал, он не был ее другом и беспокоился не о ней, а о себе.

Ева посмотрела на него снизу вверх и сказала с благодарной улыбкой:

– Спасибо, Декс.

Главное – не давать ему повода усомниться в том, что она ведется на его манипуляции. Тогда он не заметит, как она сама манипулирует им.

* * *

Фиш ждал от нее новой партии, однако сегодня ночью Ева решила отложить работу и вместо того, чтобы спуститься в лабораторию, поднялась в кабинет и села за ноутбук. Настигшее ее на стадионе мучительное чувство одиночества – осознание, что рядом нет никого, кто может защитить и вступиться в решающий момент, заявив, что она не плохая и заслуживает второй шанс, – до сих пор не отпускало ее и изводило сомнениями. А возможен ли он вообще, этот второй шанс? Знание дает силу, как сказала Лиз. Ей единственной удалось пробиться сквозь стены, возведенные Евой, и что теперь станет с ними, окрепнут они или падут, Ева и сама не знала.

Приготовившись к худшему (что ее мать справилась с болезнью и счастливо живет в окружении семьи и друзей), Ева ввела в строку поиска ее полное имя – Рэйчел Энн Джеймс. В комнате было темно, горел лишь экран. За окном прошуршала машина, и снова воцарилась тишина, нарушаемая стрекотом сверчков.

Ева нажала «Поиск».

Экран заполнили строчки и фотографии. Ссылки на страницы в «Фейсбуке» и «Твиттере», на сайт Университета Небраски. Ева прокрутила результаты и открыла бесплатный сервис по поиску людей. Обнаружилось восемнадцать человек с таким именем, а вот возраст ни у кого не совпадал: ее матери сейчас должно быть около пятидесяти, а тут либо совсем юные девушки, либо глубокие старухи.

Еву трясло сильнее, чем во время самых опасных передряг с наркотиками. Хотелось бросить бесполезные поиски. Закрыть компьютер, вернуться к работе и все забыть. Впрочем, останавливаться уже поздно – она исправила поисковый запрос: «Рэйчел Энн Джеймс, Калифорния, некролог».

На сей раз первая же ссылка привела ее к цели. На экране появилась заметка из местной газеты Ричмонда, небольшого городка в нескольких милях от Беркли. О причинах смерти ничего не написано, указаны лишь дата и возраст, двадцать семь лет, и добавлено, что «у покойной остались родители, Нэнси и Эрвин Джеймс, проживающие в Ричмонде, штат Калифорния, и брат Максвелл (35)». И ни слова о Еве.

Уставившись в экран, она прислушивалась к пульсации собственной крови. В тот год ей исполнилось восемь. Третья приемная семья. Кармен и Марк. Возвращение в приют. И письмо от монахинь к ее родным. К тому времени ее мать была уже мертва, но бабушка и дедушка, Нэнси и Эрвин, только что освободившиеся от одной непосильной ноши, не стали брать на себя другую. Они отказались принять ее.

Еву так и подмывало распечатать некролог, постучаться к Лиз среди ночи и спросить ее, как это знание способно помочь ей и дать ей силу, если оно обжигает, сжирает ее как огонь, если ее пронизывает мучительная боль, точно от сотен порезов по всему телу.

Конечно, ничего этого Ева делать не стала. Она очистила историю поиска и закрыла компьютер. Комната погрузилась в темноту, а она отправилась работать, спрятав новый шрам на сердце рядом с остальными, за непроницаемыми каменными стенами.

Клэр

26 февраля, суббота

Получается, Рори наврал мне по поводу того, что провести вместе выходные было идеей Мэгги. Факт, конечно, наводит на подозрения, однако сам по себе ничего не доказывает. Рори сообщил мне об этом, когда мы только начинали встречаться, и вполне естественно, что ему хотелось выставить себя в более выгодном свете; к тому же в итоге Мэгги все-таки согласилась на поездку. Значит, что-то заставило ее изменить решение. Я не знаю, какими методами действовал Рори, но только лишь упоминание о ссоре всколыхнуло волну жутких догадок. Как никто другой, я знаю, насколько страшен Рори в гневе, и легко могу представить, что произошло между ними в том доме.

Впрочем, все это умозаключения, записка достоверно доказывает одно – Рори и Мэгги ссорились, что и так ни для кого не секрет. Гораздо интереснее, какое отношение к событиям 1992 года имеет Чарли Фланаган. Я чувствую, что разгадка кроется именно тут. Не исключено, что он делал выплаты, на которые намекала тетя Мэри: незаконно снял деньги со счетов фонда и перевел заинтересованным лицам.

Мельком взглянув на часы, я вздрагиваю. Разгадывая загадки прошлого, я совсем забыла о настоящем: через полчаса мне надо быть в кафе. Я спускаюсь в кухню, открываю банку диетической колы и делаю большой глоток – какой-никакой, а кофеин. Если Чарли расскажет обо всем прессе, будет громкий скандал, Рори лишится всего. Я так и вижу заголовки в «Нью-Йоркере», «Вэнити фэйр» и «Таймс». Конечно, это лишь иллюзии, но такие упоительные.

Ставлю банку на стол и поспешно возвращаюсь в спальню – надо еще найти подходящие черные брюки и белую рубашку.

* * *

Когда я подхожу к кафе, Келли уже ждет меня в машине. Я открываю дверь и сажусь рядом с ней на переднее сиденье.

– Готова? – спрашивает она.

– Да.

У нее звонит телефон.

– Что опять, Хасинта? – стонет она в трубку. – Я еду на работу. Что?.. Ладно. Буду через пять минут.

Она нажимает отбой, тяжело вздыхает и разворачивает машину.

– Извини. Дочь. Оставила у меня в багажнике плакаты для задания по истории искусств.

– Ничего. Все нормально.

– Если бы это было индивидуальное задание, я бы и пальцем не шевельнула, – говорит Келли, – пусть бы сама расплачивалась за свою безалаберность, но они делают его с подругой… – Она вздыхает. – И кто все это придумывает?

– Что за задание?

– Сравнить двух художников двадцатого века. Подготовить презентацию с наглядными материалами, – процитировала она, закатив глаза. – Они там в этом Беркли повернуты на искусстве.

– А сколько твоей дочери?

По виду Келли не больше тридцати. И не скажешь, что у нее взрослая дочь.

– Двенадцать. Когда я залетела, мне даже восемнадцати не исполнилось, – поясняет она, заметив мой удивленный взгляд.

– Нелегко, наверное, пришлось.

Келли пожимает плечами.

– Мама меня чуть не прибила, когда узнала, потом здорово помогла. Без нее я бы ни с работой, ни с учебой не справилась. Она моя опора. И с Хасинтой отлично ладит. Они с ней как подружки.

– У тебя, наверное, времени вообще ни на что не хватает?

Келли улыбается.

– Я привыкла. Сколько себя помню, всегда работала. Да и график нормальный: рано утром в кафе, потом на занятия, вечерами и по выходным на банкетах. Коплю на квартиру. Сейчас мы живем у мамы, втроем уже тесновато.

Как мне хочется сказать ей, чтобы она не торопилась съезжать. Но тогда начнутся расспросы, и я закусываю губу.

* * *

Мы едем по кварталу, застроенному крошечными одноэтажными домиками, как две капли воды похожими на наш старый коттедж в Пенсильвании. Если немного прищуриться, то кажется, будто я вернулась домой. Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, Келли приглашает меня зайти.

Я замираю. Лучше мне остаться в машине: одно дело анонимно подработать официанткой, и совсем другое – лезть в семью Келли под чужим именем. Только отказ будет выглядеть странно.

К тому же мне совсем не хочется отказываться. Я сама удивлена, как сильно меня туда тянет: просто посидеть с живыми людьми на кухне и поболтать об искусстве – после стольких мучительных дней страха и одиночества.

– Я немного разбираюсь в живописи, – неожиданно для самой себя заявляю я. – И могу помочь.

– Мы рады любой помощи!

Внутри все так, как я и ожидала. Небольшая гостиная с диваном, креслом и телевизором. От нее к задней, приватной части дома со спальнями и ванной ведет короткий коридор. Сквозь открытую дверь видна кухня с обеденным столом, за которым сидят две школьницы. Все немного потертое и обшарпанное, хотя и вылизанное до блеска, прямо как у нас в старом доме. Вечерами все трое, наверное, собираются в гостиной, чтобы посмотреть телевизор: мама Келли отдыхает в кресле, а девочки валяются на диване, переплетя ноги, как когда-то мы с Вайолет.

Мама Келли готовит ужин, на плите что-то кипит и булькает, наполняя воздух ароматами шалфея и розмарина.

– Прости, мам, – подает голос одна из девочек, когда мы входим.

– Для начала не мешало бы поздороваться, – строго отчитывает ее Келли. – Это Ева.

– Здравствуй. Приятно познакомиться, – говорю я.

Хасинта улыбается. Она очень похожа на Келли: те же карие глаза и острые скулы.

– Здравствуйте.

– А это ее подруга Мэл.

Другая девочка поднимает руку в приветственном жесте и тут же поворачивается к Келли.

– Спасибо большое, что вернулись.

– Только ради тебя, – вздыхает Келли и кладет сверток на стол.

– Извини, это я виновата, надо было проверить до твоего отъезда, – вмешивается ее мать, бросая хмурый взгляд на Хасинту. – Она сказала, у нее все есть.

– Знакомься, Ева, это моя мама, Мэрилин, – представляет Келли.

Я сжимаюсь, готовясь, что та сейчас посмотрит на меня с подозрением и начнет задавать вопросы, но, к моему удивлению и счастью, она просто улыбается, вытирает руки о полотенце и пожимает мою ладонь.

– Здравствуйте.

Все-таки вера – удивительно сильная и заразительная штука. Мать не задумываясь приняла меня как Еву, поскольку Келли поверила в мою историю. Я смотрю на них, на этих двух женщин с непростыми судьбами, и физически ощущаю их связь, такую знакомую и близкую, словно старое любимое пальто. Оно окутывает, согревает, и мне становится так хорошо и уютно, что хочется сесть за их потертый стол и никуда больше не уходить.

– Какие картины выбрали для проекта? – обращаюсь я к девочкам.

Хасинта подвигает ко мне ноутбук, и я вижу на экране «Фальстарт» Джаспера Джонса и «Мальчика и собаку на пожаре» Жан-Мишеля Баския.

– Отличный выбор, – говорю я без тени лукавства. – Баския начинал как уличный художник. Рисовал граффити на домах Нью-Йорка, обличая социальную несправедливость, которую видел и от которой страдал сам. Именно благодаря ему данный жанр признали искусством.

– Мы что-то читали об этом, но в голове уже все перепуталось, – пожаловалась Хасинта. – Не проект, а наказание.

– Не забывайся, – предупреждает ее Мэрилин.

– Извини, ба. Ты сама посмотри, насколько картины разные. Сравнить их несложно, но как понять, что их сближает… Они же вообще не похожи. Ни капельки!

Я пододвигаю стул и усаживаюсь рядом с девочками. Стол под моими локтями слегка пошатывается, прямо как наш когда-то, – видимо, пол неровный.

– Не зацикливайтесь на изображении, – советую я. – В искусстве главное – эмоции. Попробуйте прочувствовать каждую картину и понять, как она влияет на вас, какое настроение навевает, какие мысли провоцирует. Именно это и нужно от вас учителю. Ищите. Играйте. Творите.

Давно я не ощущала себя такой счастливой: из окон льется теплый свет, пахнет домашней едой, Мэрилин позвякивает посудой. Кажется, будто я вернулась в прошлое. Вернулась к себе домой.

– Мне очень у вас понравилось, – признаюсь я Келли в машине, когда мы выезжаем со двора.

– Спасибо. Иногда бывает непросто. Хасинта появилась у меня очень рано, и мама порой забывает, что она моя дочь, а не ее. Нет, конечно, я ценю ее заботу, но этот дом стал слишком тесен для нас троих.

Когда-то и я так думала и торопилась поскорее выпорхнуть в большой мир. Мы тоже постоянно были вместе, и порой это здорово раздражало. Как и Келли сейчас, я не понимала тогда, что наша жизнь была отрадой, а не бременем. Я так спешила переделать себя, что не заметила, как потеряла самое главное. Я думала, мама и Вайолет будут всегда, но вдруг их не стало. Я до сих пор не могу в это до конца поверить, иногда мне кажется, что они здесь, живут в нашем старом доме, заботятся друг о друге и ждут меня.

* * *

– Откуда ты все это знаешь? – спрашивает Келли, когда мы сворачиваем на автостраду.

Меня так поразила ее семья, уютная простота и тихий покой их дома, что я полностью погрузилась в свои мысли. Давно мне не было так хорошо, и с каждой милей, которую мы проезжали, я чувствовала, как возвращается беспокойство. Я будто обрела себя и снова потеряла.

– Изучала историю искусств в колледже, – откликаюсь я.

Врать мне не хочется; к тому же если не вдаваться в подробности, то риска никакого. Мой ответ удивляет Келли.

– Тогда тебе надо не еду разносить, а искать работу в галерее или аукционном доме, – говорит она.

– Увы, не все так просто, – вздыхаю я и закусываю губу: если я скажу еще хоть слово, уже не смогу остановиться – выболтаю правду.

– А разве бывает по-другому? – усмехается Келли и, не дождавшись моего ответа, добавляет: – Ладно, не хочешь – не говори. Я не настаиваю.

Немного помолчав, решаюсь сказать правду (естественно, не всю).

– Я ушла от мужа – отношения были очень напряженные. Прячусь у подруги, пока она в отпуске, и подрабатываю, где придется. Если устроюсь по профессии, он меня сразу найдет.

Машина, словно защитная оболочка, отгораживает нас от всего остального мира. Я смотрю в окно на людей в пролетающих мимо автомобилях. Никому из них нет до меня никакого дела. А Келли наверняка уже не раз слышала подобные истории.

– Требуется много мужества, чтобы вот так начать все сначала, – замечает она.

Я молчу, просто потому, что не знаю, что ответить. Ни храброй, ни смелой я себя никогда не считала, и бегство мое скорее напоминало акт отчаяния, чем бесстрашный протест.

Келли протягивает руку и сжимает мою ладонь.

– Я рада, что мы встретились.

* * *

Оказалось, Келли ни капли не преувеличивала, когда говорила, что вечеринка будет грандиозной. Мы подъезжаем к внушительному павильону в центре Окленда и, когда заходим внутрь, видим красиво оформленный огромный зал, в котором стоит сорок столов, на восемь человек каждый. Помимо нас, наняты еще десять официанток. Келли представляет меня Тому, главному организатору; тот лишь мельком смотрит на меня и спешит на кухню. Я кричу ему вдогонку:

– Спасибо, что приняли меня на работу.

– Спасибо, что согласились помочь, – отвечает он, даже не оглянувшись. – Келли все покажет.

И вскоре я уже вместе со всеми расставляю букеты и раскладываю салфетки и приборы.

– Я ждала этого дня несколько месяцев, – признается вдруг Келли.

– Почему?

– Это банкет в честь бейсболистов из «Окленд Атлетикс», – шепчет она с горящими глазами и оглядывается по сторонам. – Через пару часов зал будет забит профессиональными спортсменами. Можно получить автограф или… номерок телефона, если повезет.

Она подмигивает мне и убегает дальше по делам. А я застываю от ужаса. Мне не раз приходилось организовывать подобные грандиозные мероприятия с известными гостями. И первой моей заботой всегда было пригласить побольше журналистов и фотографов.

Чтобы хоть немного успокоиться, напоминаю себе, что я здесь не гость, а безликая официантка, пустое место, одна из многих. И даже если кто-то обратит на меня внимание, все равно никогда не узнает. Кое-как сложив салфетки дрожащими руками, я начинаю сервировать столы.

* * *

К счастью, как я и думала, мои опасения не оправдались. Большинство фотографов толпятся у входа и снимают прибывающих гостей. В зале работают только двое, и, естественно, официантки их интересуют в последнюю очередь. Тревога отступает, и я спокойно разношу закуски и салфетки по залу. Некоторые гости улыбаются и благодарят, другие просто берут то, что им нужно, даже не глядя на меня и не прерывая беседы.

Работа оказывается нетрудной, хотя физически изматывающей. Через час я чувствую, как у меня начинают гудеть ноги.

– Отлично держишься, – хвалит Келли, пробегая мимо меня на кухню с грудой грязной посуды.

– Ничего сложного, – откликаюсь я, разминая плечи, чтобы снять усталость, – подкладывай еду да не высовывайся.

Когда я организовывала мероприятия в Нью-Йорке, обслуживание банкетов доверяла только Марсии, миниатюрной женщине с грацией Джекки Кеннеди и хваткой бульдога. Она никогда не подводила, ее официанты всегда работали безупречно (хотя до сегодняшнего вечера я и не подозревала, насколько это непросто). Интересно, как Марсия восприняла известие о моей смерти. А поминальный обед тоже будет проводить она?

* * *

Разнося закуску из морских гребешков, я случайно становлюсь свидетельницей ссоры (официантов, увы, не только игнорируют, но еще и не стесняются).

– Прекрати, Донни, – шипит высокая красивая женщина в облегающем синем платье, обращаясь к крепкому парню в дорогом костюме, по всей видимости, одному из игроков.

– А ты не указывай, что мне делать, – огрызается он, и при резком звуке его голоса я инстинктивно сжимаюсь, хотя и понимаю, что злобная реплика адресована не мне.

Я опускаю взгляд и ускоряю шаг. Страх, панический, неконтролируемый, поднимается внутри и накрывает меня, словно куполом. Мое тело до сих пор помнит, что́ обычно следует за подобными угрозами. Как бы я хотела иметь достаточно мужества, чтобы развернуться и помочь этой женщине. Пока я не могу совладать даже с собственной паникой. Интересно, знают ли его товарищи по команде, их жены и подруги о том, ка́к он с ней обращается? Не может быть, чтобы не знали. Но почему молчат? Почему делают вид, что ничего не происходит? Меня разрывает на части от бессильной злости; я злюсь на других за их равнодушное безразличие и на себя за трусливую безучастность.

Все, что я могу – лишь смотреть им вслед. Его рука у нее на талии – жест одновременно заботливый и властный.

* * *

Мероприятие набирает обороты. К микрофону, установленному в центре зала, под грохот аплодисментов выходит мужчина. Я беру свой поднос и встаю у стены, чтобы немного отдохнуть и послушать. Выступающий, спортивный комментатор с красивым, хорошо поставленным, звучным голосом, начинает рассказывать забавные случаи из своей карьеры. Однако мое внимание снова привлекает та пара, которая ругалась у столиков. Теперь они стоят прямо передо мной и опять ссорятся. Он твердит ей какие-то банальности и обещания, все впустую. Ее несговорчивость явно начинает выводить его из себя. Я напрягаюсь, предчувствуя вспышку. «Не зли его, не надо. Еще можно все уладить», – повторяю я беззвучно и стараюсь дышать глубже, чтобы хоть немного успокоиться. В конце концов, все пары ссорятся; и если меня бил муж, это вовсе не означает, что ее парень такой же. И все же мои ладони потеют, а тело напрягается, готовясь к удару.

Выступающий отпускает очередную шутку, и зал взрывается смехом, заглушая разгорающуюся ссору. Когда веселье стихает, в наступившей тишине их раздраженные голоса звучат уже гораздо отчетливее – настолько, что несколько человек оборачиваются.

Девушка начинает отстраняться. Донни хватает ее за руку и грубо притягивает к себе. Вокруг раздаются испуганные вздохи.

Я вижу в ее глазах ужас. Он вспыхивает на доли секунды, но этого достаточно, чтобы понять: он уже причинял ей боль.

Не раздумывая, я роняю поднос, двумя огромными прыжками приближаюсь к ним и делаю то, чего так никто и не решился сделать для меня, – встаю между ними, кладу руку ему на плечо и приказываю:

– Отпусти!

От неожиданности он ослабляет хватку, и девушка выдергивает руку.

– Ты чертов лжец! – кричит она, потирая запястье.

Люди начинают оборачиваться.

– Крессида, – мямлит он, – прости. Я не хотел.

– Не подходи ко мне. И не звони. С меня хватит!

Она проталкивается к выходу, и я наконец отступаю.

И в этот момент вижу, что на меня направлено три телефона. Стоп! Снято!

Ева

Беркли, Калифорния

Декабрь

За два месяца до крушения

Ева перемотала запись и нажала «пуск». Раздался тихий голос Декса:

– Отказался выполнять свою работу… Я не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое.

Все-таки он профессионал: вроде и на вопрос ответил, а по сути ничего не сказал. Поняв, что много из него вытянуть не получится, Ева начала вести журнал, в котором фиксировала, сколько таблеток сделала и когда их передала. Постоянно носить на встречи диктофон она боялась; тем более что, как она ни старалась, записи получались малоинформативными и, скорее всего, не заинтересовали бы агента Кастро. Ева ощущала себя так, точно ведет машину вслепую – ориентироваться приходилось, опираясь на инстинкты и чутье.

О том, что с ней будет, если ее рассекретят, она старалась не думать. Однако несмотря на все усилия, жуткие образы прорывались в сознание, мелькали ночами перед закрытыми глазами, словно кадры из фильмов ужасов. Ева вскакивала в холодном поту, уверенная, что люди Фиша наверняка все уже знают. И скоро придут за ней.

Бессонными ночами (которые случались все чаще) она работала. И терпеливо ждала, буквально кожей ощущая незримое, угнетающее присутствие агента Кастро. И надеялась, что будет готова, когда он появится.

В дверь постучали. Должно быть, Лиз. Они договорились съездить за рождественской елкой в питомник недалеко от Беркли. Поначалу Ева отказывалась под разными предлогами, Лиз была непоколебима и в конце концов добилась своего. Ева решила, что проще уступить, чем ссориться, и к тому же командировка Лиз подходила к концу: весной она должна вернуться в Принстон. Предстоящая разлука мучила Еву, и она изо всех сил гнала от себя тоскливые мысли о том, что скоро за стеной опять воцарится мертвая тишина. Единственным ее утешением была надежда, что если все пойдет хорошо, то и она сама здесь надолго не задержится.

Ева поспешно сбежала с лестницы, по пути прихватив с вешалки куртку, и распахнула дверь. На пороге стояла вовсе не Лиз.

– Что ты тут делаешь?! – испугалась Ева, увидев Декса.

Не тратя времени на приветствия, тот шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь. Лицо его было злым.

– Ты что творишь?

– О чем ты? – прошептала Ева, сама не своя от паники.

– В пакете, который ты передала мне на прошлой неделе, оказалось на сто таблеток меньше.

– Нет! Это какая-то ошибка!

– Ошибка? – прошипел он. – Какого черта, Ева? Тебе что, жить надоело?

Она мотает головой, соображая, как бы поскорее ему все объяснить и выпроводить из дома до появления Лиз.

– Я очень устаю. Работать приходится по ночам. Наверное, просто обсчиталась, – пробормотала она жалобно.

Не говорить же ему о двойной жизни и постоянных страхах.

– Ошибку надо исправить.

– Да-да, конечно.

– Сегодня.

За стеной послышались шаги – Лиз уже спускалась по лестнице. Ева на секунду закрыла глаза.

– Сегодня не могу.

Оторопев от такой наглости, Декс едва не выругался.

– Есть что-то более важное?

Ева посмотрела на свою куртку, которую так и не успела надеть.

– Я обещала соседке съездить за елкой.

– За елкой? – переспросил он, словно ушам не веря, и потер подбородок. – Бред какой-то! Ты хоть понимаешь, чего мне стоило убедить Фиша не принимать меры и послать к тебе меня, а не кого-то другого, кто не стал бы задавать вопросов и ждать, пока ты купишь гребаную рождественскую елку?! – горячился он, повышая голос.

Однако Еву больше тревожил не его гнев, а то, что их может застать Лиз, которая вот-вот должна спуститься.

И тут же, как по заказу, она услышала хлопок двери – Лиз уже выходила.

– Тебе надо идти, Декс. Я все сделаю, обещаю.

Он пристально посмотрел на нее, словно силясь разгадать ее мысли и понять, что же на самом деле происходит.

– Завтра, – распорядился он.

– Хорошо.

Он распахнул дверь и нос к носу столкнулся с Лиз, которая как раз занесла руку, чтобы постучать.

– Здравствуйте, – пробормотала она, оглядывая Декса с удивлением и любопытством.

Он любезно ей улыбнулся и сказал:

– Я слышал, вы собираетесь за елкой. Удачи! И с наступающим праздником.

Подмигнул и скрылся за дверью.

– Кто это? – спросила Лиз, когда он ушел. – Симпатичный…

Собрав все свое самообладание, Ева изобразила на лице нечто вроде улыбки.

– Декс, – с деланой беззаботностью выдавила она. Меньше всего ей сейчас хотелось ехать за елкой, да только если она откажется, Лиз засыплет ее вопросами.

– Вы с ним… – не унималась та.

– Все сложно, – откликнулась Ева, запирая дверь. – Поехали.

Питомник располагался к северу от Беркли, в Санта-Розе. С каждой милей Ева все больше успокаивалась, дистанцировалась от произошедшего, представляя его себе как досадное недоразумение, камешек, попавший в ботинок. Она ругала себя за невнимательность и за то, что так сильно измотала себя работой и страхом. Ошибка могла дорого ей обойтись – привлекать внимание Фиша сейчас просто опасно. Требовалось срочно исправить положение, а для этого ей снова придется работать ночью.

Тем временем Лиз с упоением рассказывала, что им нужна живая елка, чтобы ее можно было посадить во дворе и не выкидывать через пару недель. Ева не спорила.

– Ты не представляешь, как здорово получится, – щебетала Лиз, когда они шли между стройными рядами высоких, величественных деревьев.

Каждое из них она обходила вокруг и внимательно осматривала.

– Когда я была маленькая, папа всегда брал меня с собой. Переезжая на новое место (а это случалось нередко), мы обязательно сажали у дома ель, чтобы можно было наряжать ее на Рождество, – вздохнула Лиз и смахнула снег с ветки. – Папа умел сделать этот праздник волшебным.

Когда Ева была маленькая и еще надеялась, что родные заберут ее, она всегда мечтала о Рождестве в кругу семьи: как ее мама будет допоздна упаковывать подарки и набивать носки сладостями, чтобы не разбивать веру дочки в Санта-Клауса; как, проснувшись рано утром, она побежит к елке и станет разворачивать игрушки, о которых мечтала весь год; как за праздничным столом соберется большая, дружная семья… Наивные мечты. Теперь-то она знала, что, даже если бы ее и забрали, все было бы совсем по-другому.

– Ваша дочь приедет на праздники? – спросила Ева, внутренне готовясь, что ей снова придется пережить отказ: Элли наверняка мигом вытеснит ее из сердца Лиз.

– Нет, работы много.

Ответ прозвучал непривычно резко и отрывисто, Ева сразу поняла, что говорить об этом Лиз неприятно, и задавать новые вопросы не стала. А Лиз тем временем проскользнула между колючими лапами в соседний ряд.

– Вот оно! – воскликнула она.

Ева последовала на звук ее голоса, приглушенного густыми ветвями, и увидела перед собой стройное двухметровое дерево с идеальной кроной.

– И как мы повезем ее домой? – ахнула она, прикинув размер машины.

– Здесь есть доставка, – спокойно откликнулась Лиз, медленно обходя вокруг ели и осматривая ее со всех сторон. – Повесим гирлянды, сварим горячий шоколад, сядем на крыльцо и будем любоваться. А она будет расти. Мне всегда так больно смотреть на мертвые деревья после Рождества, – вздохнула она и с укором посмотрела на Еву, хотя та в жизни не нарядила ни одной ели, ни живой, ни мертвой.

– А если пойдет дождь? – поинтересовалась Ева.

Лиз пожала плечами.

– Есть же уличные гирлянды и стеклянные украшения. Я прихватила с собой из Нью-Джерси самые любимые, потому что какое же Рождество без елки.

Лиз повесила на дерево бирку, которую им вручили на входе, и сняла ценник, чтобы оплатить покупку.

Когда они вышли из питомника и сели в машину, уже начало смеркаться. Ева завела мотор и откинулась на спинку кресла. Дорога бежала домой, к югу. День стремительно таял, а впереди ее ждала очередная бессонная ночь.

* * *

Дерево, аккуратно завернутое в сетку, привезли через два дня на огромном грузовике, вместе со специальным оборудованием, предназначенным для рытья ям под посадку. Лиз выбрала место перед Евиным крыльцом, контролировала весь процесс, расплачивалась с рабочими и, как только те уехали, торжественно вынесла на улицу большую коробку, на которой от руки было надписано: «Рождество». Выставила динамики, и под радостные рождественские гимны принялась вместе с Евой за работу. Сначала они повесили гирлянды, а затем настала очередь игрушек. С каждой из них у Лиз были связаны какие-то воспоминания и истории: одни ей подарили коллеги, другие – студенты, третьи она сама сделала с дочерью.

– Думаю, немногие бы на моем месте стали таскать все это с собой, но я еще никогда не встречала Рождество без елки, – поделилась Лиз и отложила в сторону комковатый венок, слепленный из соленого теста и подписанный корявыми буквами: «Элли».

Ева сделала вид, что не заметила тихую грусть, промелькнувшую в глазах ее новой подруги.

Ей хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался, ведь он никогда не повторится. Через год Ева будет либо свободна, либо мертва, а Лиз вернется к дочери и станет вспоминать о ней, лишь подписывая праздничные открытки для многочисленных знакомых.

Когда все украшения были развешаны, Лиз, ни слова не говоря, скрылась за дверью и через минуту вернулась со свертком в руках. Протянула его Еве и сказала:

– Это рождественская игрушка. Я хочу, чтобы, глядя на нее, ты вспоминала меня.

Ева разорвала бумагу и достала хрупкую синюю птицу из прозрачного стекла.

– Синяя птица – вестница счастья. Надеюсь, в новом году оно не заставит себя ждать, – сказала Лиз.

Ева провела пальцем по гладкому стеклу. Филигранная работа. Насыщенные синие тона то сгущались до космического темно-фиолетового, то выцветали до льдистого бело-голубого.

– Спасибо, – прошептала она, обнимая Лиз. – Это чудо.

Лиз крепко, как родную дочь, прижала ее к себе, и Ева дрогнула: настолько сильным оказалось желание открыться, перестать прятаться за бесконечными масками, врать и защищаться. Груз одиночества стал вдруг невыносимым. Слова правды уже дрожали у нее на губах, норовя вот-вот сорваться. Усилием воли она проглотила их.

– Мне нечего подарить тебе в ответ.

– Твоя дружба – уже огромный подарок, – откликнулась Лиз и добавила: – Давай включим гирлянду и выпьем по чашке горячего шоколада.

Они вынесли по стулу из столовой Лиз и уселись на крыльце, закинув ноги на перила.

Уже стемнело, и казалось, что в мире – только они вдвоем и сияющая рождественская ель, все остальное тонуло в серых тенях.

– Моя мать умерла, – прошептала Ева. Правду о прошлом говорить было легче. – Давно, когда мне исполнилось восемь.

Лиз повернулась к ней.

– Мне очень жаль…

Ева пожала плечами, пытаясь спрятаться от боли, которая так никуда и не делась.

– Так даже лучше. Легче. Не так обидно.

– Что ж… – вздохнула Лиз, отворачиваясь к дереву. – Бабушку и дедушку искать будешь?

– Вряд ли, – ответила Ева. Что могли принести ей эти поиски? Только новую боль. – Проще не знать.

– До поры до времени, – откликнулась Лиз. – Жизнь идет, и, может статься, однажды тебе захочется это выяснить.

С каждым разговором, каждым признанием Ева все ближе подпускала Лиз к себе настоящей. И это тревожило ее: ей хотелось одновременно и оттолкнуть Лиз, и прижаться к ней покрепче. Что-то внутри нее требовало раскрыть копящиеся годами тайны, чтобы после того, как она канет в небытие или растворится в новой счастливой жизни, хоть одна живая душа знала и помнила, кем она была раньше.

Из кампуса донесся глухой колокольный звон. Отставив пустую чашку, Лиз попросила:

– Расскажи о том парне. Кто он?

– Да так, – нехотя откликнулась Ева, врать больше не было сил. – Знакомый.

Лиз покосилась на нее, помолчала, а потом вдруг спросила:

– Ты его боишься?

– Н-нет. Нет, конечно. С чего ты взяла?

– Мне показалось, что я слышала крики. И его лицо, когда он открыл дверь, на долю секунды… – Лиз осеклась. – Он будто маску надел. Мой муж так же прятал свой гнев на людях. Просто вспомнилось.

Первым порывом Евы было рассказать Лиз правду (естественно, немного подправленную): что Декс – ее коллега, она допустила ошибку на работе и подставила его перед начальником. Скользкая тропинка. Ева прекрасно понимала: стоило только начать, и потом, слово за слово, непременно сболтнешь что-то лишнее, возникнут новые вопросы, и не успеешь оглянуться, как тебя погребет под этой лавиной.

Лиз развернулась к Еве и не сводила с нее глаз.

– Мы договорились вместе поужинать. Я забыла. Он рассердился. Ничего особенного. Все в порядке, – соврала Ева, чувствуя себя неуютно под пристальным взглядом Лиз.

Та явно ждала от нее большего и не на шутку огорчилась, что Ева скрывает правду.

– Хорошо, – наконец проговорила она. – Я рада это слышать.

Ева смотрела на сияющую ель и чувствовала, как внутри у нее поднимается что-то яркое, беззащитное и опасное – разрастается и стремится вырваться наружу, пробив толстую броню, которой она отгородилась от мира. Любовь Лиз – самое страшное, что с ней когда-либо случалось, в этом у Евы сомнений не было. Потому что расставание неотвратимо.

* * *

Лиз давно легла спать, а Ева все сидела на крыльце и смотрела на огни их рождественской ели. Окна в соседних домах гасли одно за другим, улица погружалась в темноту. «Еще немного», – повторяла Ева про себя, не в силах прервать чудесный вечер и вернуться в свой одинокий дом. Она ощущала себя невидимкой, собственным призраком, сошедшим с небес, чтобы освободить от мучительной жизни и препроводить в лучший мир.

Ее размышления прервал осторожный, чуть слышный звук шагов со стороны ели. Она выпрямилась – чувства обострены, нервы натянуты, первая мысль о Дексе или Фише (которого она даже не сможет узнать, пока не станет слишком поздно).

На дорожке появилась тень, едва различимая за яркими огнями – судя по очертаниям, мужчина, однако лица не разобрать. Она узнала его, как только он вступил в круг света – агент Кастро. Что ж, похоже, момент настал.

Ева оглянулась на темные окна Лиз и спросила:

– Долго ждали?

– Долго. Годы.

Удивительно, насколько он оказался похож на нее: такие же усталые глаза и запавшие щеки – видимо, его роль тоже дается ему нелегко.

– Что ты можешь рассказать мне о Феликсе Аргиросе? – тихо спросил он.

– В первый раз слышу это имя, – откликнулась Ева, не сводя глаз с мерцающей ели.

Она сказала правду.

– Возможно, ты знаешь его как Фиша.

Возможно… На сей раз Ева решила промолчать, потому что любой ее ответ был бы либо предательством Фиша, либо ложью федеральному агенту.

– Я охочусь не за тобой, Ева. Если ты мне поможешь, я гарантирую защиту.

Кто бы сомневался? Ева невесело усмехнулась. Если Фиш узнает, что Кастро был здесь, то она не доживет до конца недели.

– Тебе придется сделать выбор.

– Я думала, группа была расформирована, – снова ушла она от прямого ответа.

Даже если Кастро и удивила ее осведомленность, то виду он не подал.

– Скорее, урезана, – откликнулся он и добавил: – В последнее время ты увлеклась спортом.

Ева не сводила глаз с ели, но все ее внимание было приковано к полуночному собеседнику, к его жестам и реакциям. Она прекрасно понимала, что у него пока нет никаких улик против нее, иначе он бы давно арестовал ее, а не вел задушевные разговоры в темноте.

– Я обычная официантка, которая любит футбол и баскетбол, – сказала она.

– Хочешь узнать, что я думаю?

– Не особенно.

– Я думаю, ты мечтаешь выйти из игры.

Говорил он мягко, однако его слова пронзили ее насквозь. Откуда он знал?

Когда Ева резко обернулась к нему, он улыбнулся и предупредил:

– Времени мало. Я могу сохранить наш разговор в секрете или случайно рассказать о нем в отделе. Как думаешь, дойдет эта информация до Фиша? – Он оттолкнулся от перил и выпрямился. – И даже если ты решишь сообщить ему об этом первой, он начнет что-то подозревать. А судя по моему опыту, где подозрения, там и проблемы.

Кастро не оставил ей выбора.

– Почему я?

– Ты единственная, кому я хочу помочь, – ответил он, глядя ей прямо в глаза, положил визитку на перила и исчез в темноте так же тихо, как и появился.

Клэр

26 февраля, суббота

По дороге домой мы молчим. Я снова, раз за разом, прокручиваю в голове произошедшее, пытаясь переписать его заново, и корю себя за неосмотрительность. Видео и фотографии уже наверняка попали в интернет и скоро перекочуют оттуда в газеты и на телевидение. Вопрос только, как скоро? И хорошо ли видно мое лицо?

Я смотрю на город, погружающийся в сон, и молюсь, чтобы все обошлось. Когда мы выезжаем на шоссе, Келли спрашивает:

– Что там произошло?

Представляю, как она ужаснется, если я расскажу ей всю правду – на что мне пришлось пойти ради свободы.

– В смысле? – отвечаю я, не оборачиваясь.

– Почему ты вмешалась в ссору Донни с подружкой? Ведь не просто так…

На дороге почти нет машин. Келли перестраивается через несколько полос в центр.

– Лучше тебе не знать.

Фары редких встречных машин всполохами освещают сосредоточенное лицо Келли.

– Муж тебя бил?

Повисает тяжелое молчание. Хватит ли мне смелости сказать правду?

– Да. Много раз.

– И теперь ты боишься, что он увидит запись и найдет тебя?

– Да. Сама не знаю, что на меня нашло.

Мы съезжаем с шоссе и пересекаем Беркли. До дома Евы осталась пара кварталов. Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, Келли снова нарушает молчание.

– Позволь мне тебе помочь.

Как она мне поможет, не зная правды? Я опять в ловушке собственной лжи – испуганная и отрезанная от мира. В Нью-Йорке у меня не осталось ни одного друга (если не считать Петру), потому что было слишком много тайн. Теперь я сбежала, но, по сути, ничего не изменилось. Мне снова приходится держать дистанцию, чтобы не сболтнуть лишнего, а мое сердце просит откровенности.

– Спасибо, – говорю я с вежливой улыбкой, – но сейчас уже поздно.

* * *

Дома я первым делом поднимаюсь наверх и открываю сайт с новостями из жизни звезд. Как я и опасалась, видео уже там, опубликовано сорок пять минут назад под заголовком «Ссора между звездой бейсбола Донни Родригесом и его подружкой чуть не переросла в драку». Нажимаю на ссылку и включаю запись. Звука нет, но картинка четкая, даже слишком. Сначала Донни и Крессида ссорятся, он хватает ее за руку, притягивает к себе – и тут появляюсь я.

Комментариев уже больше двух сотен. Я внимательно просматриваю все и ближе к концу замечаю то, от чего у меня холодеет кровь. Пользователь под ником NYexpert написал: «Никому не кажется, что женщина на заднем плане похожа на мертвую жену Рори Кука?»

Из-за того, что этот доморощенный эксперт упомянул полное имя моего мужа, сработала система оповещений «Гугл», и ссылка на видео уже лежит в почте у Даниэллы и самого Рори.

Я судорожно вбиваю пароль его почтового ящика и открываю папку с уведомлениями. Так и есть! Письмо там, правда, пока не прочитано. Руки так и тянутся немедленно удалить его, однако я понимаю, что это лишь ненадолго отсрочит мое разоблачение. Доступа к почте Даниэллы у меня нет, а значит, рано или поздно она увидит уведомление, перейдет по ссылке, запустит видео и все поймет. И тут же побежит к Брюсу, чтобы посоветоваться с ним, как лучше сообщить Рори, что его жена, которая собиралась бросить его, не погибла в океане, а живет себе спокойно и подрабатывает официанткой в Окленде.

Похолодев от одной лишь мысли о гневе Рори, я выделяю злосчастное сообщение вместе с несколькими другими для отвода глаз и нажимаю «Удалить», затем очищаю корзину. Хуже уже не будет.

* * *

К утру воскресенья видео набрало больше сотни тысяч просмотров, а под тем злополучным комментарием появилась целая куча новых ответов, к счастью, в основном ругательных. Бдительного NYexpert успели обозвать слепым идиотом и бессердечным параноиком, одержимым теорией заговора.

«Такие, как ты, – позор нации. Спрятался под ником и болтаешь всякую чушь в погоне за славой».

Однако NYexpert оказался настойчивым и даже запостил скриншот с моим лицом из видео и свадебную фотографию, опубликованную в журнале, добавив назло всем порицателям: «Кому ты рассказываешь!»

Это возымело действие, и один из комментаторов заметил: «Вообще похожи, если волосы убрать».

Я прекрасно понимала, что моя новая прическа не обманет Рори. Он сразу узнает меня по характерным движениям, жестам, по выражению лица. Вопрос лишь в том, как скоро он увидит запись и выследит меня через Тома или Келли. Ждать я не могу, надо бежать из Беркли. Пока не поздно.

Открываю «Гугл-документы». Там, вопреки моим опасениям, пусто. Я пялюсь в белый экран, ожидая, что с минуты на минуту возникнут страшные слова: «Смотрел видео? Думаешь, это она?»

Однако вместо них вдруг появляется совсем другое.

Брюс Коркоран: Получил от Чарли по электронке набросок пресс-релиза и письменных показаний под присягой.

Рори Кук: Что там?

Брюс Коркоран: Все.

Многозначительную вескость этого ответа чувствую даже я, хотя и не знаю наверняка, какие тайны за ним скрываются.

Брюс продолжает печатать, я так и слышу его успокаивающий тон.

Брюс Коркоран: Публикации мы не допустим. Мои люди уже ищут компромат. Какие-нибудь грешки непременно найдутся.

Рори Кук: Не сомневаюсь. Держи меня в курсе.

Брюс Коркоран: Будет сделано.

Снизу раздается стук в дверь. Я вздрагиваю. На негнущихся ногах спускаюсь по лестнице и осторожно выглядываю в окно. На крыльце стоит Келли с двумя стаканами кофе в руках. Я бы с радостью сделала вид, будто меня нет дома, тихо вернулась в кабинет и продолжила копаться в прошлом, но она уже меня заметила.

– Думаю, кофе сейчас не помешает, – раздается из-за двери. – Я хотела поблагодарить тебя за помощь. Если бы не ты, провозились бы с уборкой до глубокой ночи.

Я впускаю ее в дом, мы усаживаемся на диван. Келли потягивает свой кофе, а я пока просто держу стакан в руках, наслаждаясь теплом.

– Видео уже в Сети, – сообщаю я.

– Видела, – откликается она. – Главное – в телик не попало. Если твой бывший не следит за сплетнями о звездах в интернете, волноваться не о чем.

Похоже, комментарии она не читала. Уже хорошо, только как объяснить ей, что не все так просто?

– Спасибо, что зашла. И за кофе спасибо, – говорю я. – Мне пора собираться. Я решила уехать.

Пожалуй, даже грустно будет расставаться с этим домом, который на несколько дней стал моим убежищем. Я оглядываюсь вокруг – на спинке стула висит брошенная впопыхах куртка, на полу у дивана скопилась куча газет – удивительно, как быстро Евин дом стал казаться мне почти родным.

– Он не узнает об этом ролике, – делает Келли последнюю попытку.

Я ставлю кофе на журнальный столик, даже не пригубив.

– Все гораздо запутаннее, чем ты думаешь.

– Так объясни, – просит она. – Если нужны деньги, я одолжу. Если не можешь больше здесь оставаться, попрошу друга найти тебе новый дом.

Моя мать точно так же никогда не стеснялась предлагать помощь нуждающимся, даже если у самой с деньгами было туго. Больше всего на свете мне хотелось сейчас воспользоваться предложением Келли, однако это значило бы подвергнуть ее саму и ее семью огромной опасности, а этого я допустить не могла.

– Спасибо. Ты и так сделала для меня очень многое – гораздо больше, чем тебе кажется.

– Сегодня планируется еще одно мероприятие. Камерное. Без журналистов. Просто частная вечеринка в доме с видом на залив. Думаю, деньги лишними не будут. Я заеду в два, и к девяти ты будешь уже свободна, – говорит она с грустной улыбкой. – Еще успеешь уехать.

Я открываю рот, чтобы отказаться. За стеной, в крохотном темном гараже стоит Евина машина: заводи и уезжай. Страх гонит меня прочь. Я готова хоть сейчас выкинуть стакан с кофе в мусорное ведро, забросить пожитки в багажник и умчаться, куда глаза глядят.

Меня останавливает здравый смысл. Нельзя поддаваться панике и действовать опрометчиво, иначе опять не избежать ошибок. Надо составить план и четко его придерживаться: определиться, куда ехать, отобрать Евины документы, которые могут мне пригодиться, и сложить вещи. Даже если Рори смотрит то злосчастное видео прямо сейчас, здесь он раньше завтрашнего утра не появится. Так что время еще есть, и пара сотен баксов в моем нынешнем положении точно не помешает.

– Жду тебя в два, – киваю я.

Как только за Келли закрывается дверь, я снова взлетаю вверх по лестнице в надежде застать продолжение разговора о Чарли. «Гугл-документ» пуст. И мертвая тишина пустого дома отдается в ушах, точно беззвучная угроза, слышная только мне.

* * *

Из ящика стола я забираю последнюю банковскую выписку, из коробки в углу – документы на машину, карту социального обеспечения и свидетельство о рождении. Еще раз перерываю все бумаги в надежде найти паспорт, – безуспешно. Ладно, улов и так неплохой. Рвану в какой-нибудь большой город, вроде Сакраменто, Портленда или Сиэтла, найду дешевый мотель, устроюсь на простую работу.

На глаза мне попадается квитанция о начислении заработной платы из ресторана «ДюПриз», где работала Ева, – ее тоже беру, вдруг пригодится, как доказательство опыта работы. Если я приду устраиваться официанткой, управляющий позвонит в «ДюПриз», и ему ответят: «Ева Джеймс? Да, она здесь работала». Я провожу рукой по своим светлым коротким волосам. Только в Беркли знали настоящую Еву Джеймс, так что в других городах я могу, не опасаясь, представляться ее именем – в качестве доказательства у меня есть права, счет в банке, карта социального обеспечения и налоговые декларации. Я уже и сама не уверена, где заканчивается она и начинаюсь я. Все исказилось, словно в кривом зеркале.

Только куда же мне ехать? Оставаться в Калифорнии опасно. Лучше податься на север: много больших городов и граница с Канадой неподалеку. Или рвануть на восток: в Чикаго или Индианаполис. Открываю сайт частных объявлений и принимаюсь искать вакансии и дешевые квартиры, чтобы прикинуть, на сколько мне примерно хватит денег.

Через час неутешительных поисков я возвращаюсь в «Гугл-документы», но и там не нахожу ничего, кроме новой порции страха и тревоги. Пустой белый экран компьютера – единственное, что связывает меня со старой жизнью. Один щелчок мыши, и связь будет разорвана. Я выйду из игры и стану жить настоящим, а не прошлым. Мэгги мертва. И если я сама не позабочусь о себе, то скоро повторю ее судьбу.

Рано или поздно Рори посмотрит видео и пустится на поиски. Прилетит в Окленд, выйдет на Тома и станет задавать вопросы. Правда, самое большее, что он узнает – Евино имя; никаких документов я не заполняла и адрес свой не сообщала никому, кроме Келли.

Он станет действовать хитростью. Скажет, что я страдаю психическими расстройствами, не контролирую себя и вру, а потом улыбнется своей фирменной улыбкой, которая растапливает сердца даже самых бездушных толстосумов, и все – Келли поплывет. Конечно, хочется верить в ее искреннее расположение ко мне, но я ведь ее совсем не знаю. Поэтому выхода нет – сегодня придется уехать.

* * *

Келли забирает меня в два, и мы едем за город в Беркли-Хиллс. Дорога вьется вокруг холмов и приводит нас на самую вершину, откуда и правда открывается захватывающий вид на залив. Том уже на месте. После краткого приветствия он отправляет нас накрывать на столы.

– Куда думаешь податься? – тихо спрашивает Келли, расстилая накрахмаленную скатерть.

Молоденький студент, подрабатывающий барменом, выставляет за стойкой бутылки и полирует бокалы. Я оглядываюсь – в ушах у него наушники. Разглаживаю белую скатерть и отворачиваюсь к панорамному окну. Из-за яркого послеполуденного солнца все вокруг кажется выцветшим и грязным.

– В Феникс, возможно, – вру я. – Или в Вегас. В общем, куда-нибудь на восток.

На самом деле я решила ехать на север, в Портленд. Надеюсь, на Евиной дебетовой карте остались деньги, иначе я на одном бензине разорюсь. С собой возьму лишь самое необходимое: гигиенические принадлежности и несколько смен одежды на неделю, пока буду искать новый дом.

– Только в казино не играй. Они снимают отпечатки пальцев, – шепчет Келли, наклонившись ко мне.

Я инстинктивно отшатываюсь. Выходит, она все-таки знает. Или догадывается?

– Эй, я ничего такого не имела в виду, – торопливо добавляет она, заметив мою панику. – Просто если твой муж обратится в полицию, они тебя сразу найдут.

Том появляется из кухни в белой куртке шеф-повара и подзывает нас к себе, чтобы дать последние указания перед началом вечеринки. Когда он заканчивает, к нам подходит хозяйка дома, красивая молодая женщина примерно моего возраста, и начинает расспрашивать Тома, как все будет организовано. На нас она даже не глядит, точно мы просто мебель, а уходя, бросает:

– Главное – следите, чтобы всем хватило закусок.

* * *

Вскоре прибывают гости, мы с Келли подхватываем тяжелые подносы и принимаемся за работу. Обходить приходится не только зал, но и небольшую зеленую лужайку, с которой открывается захватывающий вид на лежащий внизу Беркли и залив. Солнце опустилось, и пейзаж, который днем под палящими лучами казался блеклым, окрасился в насыщенные золотисто-зеленые тона. С холмов тянет прохладой, и, если бы не работа, я бы уже давно продрогла. Как Келли и обещала, на вечеринке ни одного фотографа.

Я ставлю поднос на столик у края лужайки и собираю пустые тарелки и бокалы. Ложатся сумерки, Сан-Франциско на другом берегу залива погружается в лиловые тени. На фоне темнеющего неба сияют огни Золотых Ворот, и фары проезжающих по мосту машин сливаются в огненную реку. Я замираю в восхищении. За спиной у меня шумит вечеринка, играет тихая классическая музыка, и оживленные голоса мешаются со смехом, звоном бокалов и стуком столовых приборов.

Я поднимаю поднос и направляюсь к дому, но едва переступаю порог, как меня чуть не сбивает с ног радостный и удивленный женский голос.

– Боже мой, Клэр! Ты ли это?

Меня пронзает обжигающий страх, который моментально перерастает в отчаянную, слепую панику. Я ищу глазами выход, однако вокруг столько людей, что сбежать невозможно.

Какого черта я не уехала утром?! У меня же был шанс. А теперь ловушка захлопнулась.

Ева

Беркли, Калифорния

Январь

За семь недель до крушения

Вместе с последним теплом холодный январский ветер развеял всякие сомнения. С нее хватит! Ева решила твердо: она выйдет из игры с помощью агента Кастро или сама, если тот окажется ненадежным союзником. Встречу она назначила на пустынной стоянке у пляжа в Санта-Круз, в полутора часах езды к югу от Сан-Франциско, надеясь, что сфера влияния Фиша не настолько обширна и его люди не засекут их там. По шоссе она ехала не торопясь и внимательно следила в зеркало заднего вида за потоком машин. Несколько раз останавливалась и пропускала поток вперед, однако ничего подозрительного не заметила и, когда подруливала к машине Кастро, практически не сомневалась, что хвоста за собой не привела.

Холодный ветер трепал волосы. На море было неспокойно, как и на душе у Евы. Они с агентом молча спустились по ступенькам к пляжу. Их можно было принять за влюбленных, решивших выяснить отношения без свидетелей. Или за брата с сестрой, которые пришли развеять прах любимого родителя. Вряд ли случайный прохожий мог угадать в них торговку наркотиками и федерального агента.

– Ты приняла верное решение, – сказал Кастро.

Ева не ответила. Подставив лицо соленым брызгам, она смотрела на волны. Что за дурацкая фраза! Он как будто продавец в магазине мебели, который пытается впарить ей товар подороже, пока она выбирает между диваном и креслом.

Ева чувствовала, как замедляется время, разделяя ее жизнь на «до» и «после». В прошлый раз, в похожей ситуации, когда решалась ее судьба, она сделала неверный выбор, и последствия оказались чудовищными.

– Я еще ничего не решила, – откликнулась она. – Но я готова вас выслушать.

– Наша цель – Феликс Аргирос, – начал Кастро, засовывая руки в карманы и щурясь на холодном ветру. – Он контролирует всю область залива Сан-Франциско. И думаю, ты не хуже меня осведомлена о его методах. Нам известно, по крайней мере, о трех убийствах.

– Не надо меня запугивать, – огрызнулась Ева. – Я и без вас знаю, что мне грозит, поэтому соглашусь на сотрудничество только в обмен на защиту.

Кастро обернулся и посмотрел на нее в упор. Глаз она не отвела, понимая, что сможет выиграть, лишь если отстоит свои условия.

– Естественно, мы гарантируем тебе защиту: круглосуточную охрану и полную неприкосновенность, – пообещал Кастро.

Ева рассмеялась и отвернулась. На другом конце пляжа показалась женщина с золотистым ретривером.

– Нет. Я говорю о программе защиты свидетелей. Мне нужно новое имя и новый дом.

Кастро нахмурился.

– Ладно, – ответил он, подумав, – я спрошу, хотя обещать ничего не могу. Это нечастая практика, тем более для людей из клики Фиша.

Его ответ Еву не удивил, она была уверена, что он попытается сбить цену. Торговаться она не собиралась.

– Фиш – крупная рыба. Поймать его сложно, а удержать еще сложнее. Как думаешь, что будет со мной, если вам не удастся упечь его за решетку? Защитит меня ваша неприкосновенность?

– Не горячись, – оборвал ее Кастро. – Мы понимаем, во что тебя втягиваем.

– С Бриттани тоже понимали?

– Да, с ней немного просчитались, – признал он. – Зато на тебя вышли. – Он повернулся к Еве, куртка его раздулась, как парашют. – Ты должна доверять нам.

Ева чуть не рассмеялась ему в лицо. Если бы не доверчивость, она не барахталась бы сейчас в дерьме. Что-что, а этот урок она усвоила отлично и повторять прошлые ошибки не станет.

– Я соглашусь на сотрудничество, только если буду проходить как свидетель, – отрезала она.

Взгляд Кастро смягчился, и она заметила лучистые морщинки вокруг его глаз. Интересно, кому предназначаются его улыбки? И каково любить такого человека, как он, вынужденного днями и ночами охотиться за тенью?

– Послушай, – сказал агент, – я сразу понял, что ты не вписываешься в систему. Ты другая.

Тяжелые волны с белыми шапками вздымались и с грохотом обрушивались на берег. Ева смотрела на горизонт, туда, откуда шли волны, понимая, что линия вдалеке – лишь иллюзия, добраться до нее невозможно, сколько ни плыви и как ни старайся.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Кое-что все-таки знаю, – возразил Кастро, – о детстве в приюте и об исключении. С тобой поступили несправедливо.

Какого черта он лезет в ее прошлое?! Ева закусила губу, чтобы не выругаться. Когда на кону стояла ее судьба, не нашлось ни одного человека, способного произнести эти слова в ее защиту. А теперь какой в них толк? Пустое сотрясание воздуха!

– Я уверен, что ты хороший человек, просто выбор оказался непосильным. Позволь мне помочь тебе.

Ева молчала. Неопределенность была ее козырем, и она не собиралась так просто его скидывать. Жизнь научила ее, что стоит только дать согласие (неважно, на что, будь то изготовление наркотиков или предоставление улик), как с тобой перестают считаться.

Потеряв терпение, Кастро решил перейти от уговоров к угрозам.

– Если откажешься сотрудничать, начнется судебное преследование. И я уже ничего не смогу сделать. Тебя посадят. И надолго.

– Просто дайте мне то, о чем я прошу, – откликнулась Ева.

Зря она волновалась: собранного материала достаточно, чтобы купить у федералов свободу. И она отдаст его лишь в обмен на гарантии.

– Сделаю все, что в моих силах.

– И, пожалуйста, не надо следить за мной, – добавила она, плотнее запахивая куртку. – Фиш не задает вопросов. Если он узнает о нашем разговоре, меня убьют. И вы ничего не получите.

* * *

На обратном пути Ева просчитывала возможные варианты и за дорогой почти не следила. Что бы ни пообещал ей Кастро, надо быть готовой в любой момент бросить все: Беркли, дом, работу. Лиз.

Домой она вернулась уже в сумерках. В окнах соседки горел теплый, уютный свет. Проходя мимо ели, Ева остановилась погладить ее мягкие, пушистые ветки. Украшений уже не было – они сняли их пару недель назад. Лиз, наверное, думает, что Ева будет каждый год наряжать ель к Рождеству и вспоминать ее. Возможно, даже позвонит и удивится, что Ева не берет трубку. А потом однажды вернется навестить друзей и обнаружит, что дом пуст. Ева знала, каково это, когда важные вопросы остаются без ответа, – терзают, мучают и не дают покоя, разъедая изнутри тревожными предположениями.

Вдруг соседская дверь открылась, и на ступенях появилась Лиз, словно почуяв возвращение Евы.

– Что ты там делаешь? – крикнула она.

Ева разглядывала ее знакомую хрупкую фигуру в прямоугольнике света и не отвечала.

Встревоженная ее молчанием, Лиз подалась вперед. Радостная улыбка на ее лице сменилась озабоченным выражением.

– Ты в порядке? Ничего не случилось? – начала допытываться она.

– Нет. Просто устала.

Казалось, Лиз хочет что-то ответить и не решается. Наконец, поколебавшись, она произнесла:

– Когда ты уже расскажешь мне правду? Я вижу, с тобой что-то происходит, но слышу лишь отговорки. Почему ты не хочешь со мной поговорить?

– Я говорю. Постоянно.

– Нет, – покачала Лиз головой, – ты говоришь лишь о прошлом. А о настоящем ни слова. Ни слова о том, что́ тебя мучит и тревожит, что́ гнетет и не дает спать ночами. И что это за мужчина, который появился из ниоткуда, наорал на тебя и так же бесследно исчез. – Она помолчала, переводя дыхание. – Нет, Ева, ты ничего не говоришь мне. Ты мне не доверяешь.

– Не надо преувеличивать, – возразила Ева, ненавидя саму себя за снисходительный тон.

Больше всего ей сейчас хотелось броситься к Лиз и попросить о помощи.

– Я думала, мы подруги, – тихо сказала Лиз, делая шаг вперед, навстречу Еве. – Но ты врешь мне. Постоянно. Я ведь не дура. Я все вижу. И слышу, как ты не спишь ночами и ругаешься с кем-то по телефону. С тем парнем, да? – Она невесело усмехается. – Можешь не отвечать. Все равно соврешь.

Ева боролась с искушением бросить ей в лицо правду, которой она так жаждала. Растоптать своим признанием ее непоколебимую веру в свою способность прощать. Привести ее на кухню, отодвинуть стеллаж и показать лабораторию. «Здесь я готовлю наркотики. Одну половину продаю сама, а другую отдаю крупному наркодилеру, который прихлопнет меня, если я хотя бы попробую заикнуться о выходе из бизнеса».

Ей вспомнились слова Кастро: «Ты не вписываешься в систему. Ты другая», и она сказала:

– Я живу не своей жизнью.

Лиз сделала еще шаг ей навстречу. Ева отступила, не желая сокращать дистанцию.

– Почему ты так говоришь? Посмотри, чего ты достигла, несмотря на все трудности.

«Началось…» – вздохнула Ева про себя.

Как же она это ненавидела. Всю жизнь окружающие смотрели на ее успехи и неудачи сквозь призму унизительной жалости. А теперь и Лиз…

Ева больше не могла выносить давления рвущейся наружу правды и выжидательного взгляда Лиз. Сжав виски ладонями, она шагнула к двери, желая лишь поскорее скрыться ото всех, спрятаться в своем убежище, где не нужно обманывать и притворяться.

– Извини, я не могу…

Лиз подошла к ней и положила руку на плечо.

– Боль, которая тебя мучит, она внутри – от нее не сбежишь. Чтобы излечиться, надо вскрыть нарыв, а не прятать его.

– Хватит! – оборвала Ева, стряхивая ее руку. – Мне не нужны проповеди о пользе честности и саморефлексии. Они не помогут.

– Тогда расскажи правду! – не отступала Лиз.

Ответом ей снова было молчание. Отвернувшись, Ева смотрела через окно в гостиную Лиз, где и началось их знакомство. Больше всего она тогда боялась, что ее привычный, устоявшийся мир рухнет из-за агента Кастро, а оказалось, бояться надо Лиз – именно она разбила стены, которые Ева годами возводила вокруг себя, и поселила в ее душе жажду счастья.

Поняв, что Ева не собирается отвечать, Лиз отстранилась, пропуская ее в дом.

– Если захочешь поговорить, приходи, – проговорила она ей в спину.

Ева заперла дверь и легла на диван, поджав ноги и обхватив себя руками. Единственным ее желанием было поскорее уехать. Перевернуть эту страницу.

Клэр

27 февраля, воскресенье

Парализованная страхом, я стою, покорно ожидая, когда окликнувшая меня женщина подойдет ко мне, возьмет за руку, заглянет в лицо – и отберет те крохи свободы, которые я с таким трудом выпросила у судьбы.

Келли смотрит на меня из другого конца зала и спрашивает одними губами:

– Ты в порядке?

Я киваю и делаю несколько шагов в сторону кухни. Меня никто не останавливает. Я проскальзываю между гостями, поднос держу почти у подбородка, чтобы спрятать лицо и, если потребуется, «случайно» уронить на любого, кто попробует меня остановить.

В зал вплывает наша хозяйка под руку с какой-то женщиной, они болтают, склонившись друг к другу.

– Клэр, иди скорее сюда! Пауле не терпится рассказать тебе о нашем путешествии в Белиз! – окликает ее один из гостей.

И тут до меня доходит, что нашу хозяйку зовут Клэр. Мои руки начинают дрожать, тело становится ватным. Я подхожу к Келли, отдаю ей поднос и шепчу:

– Мне надо в уборную.

– На тебе лица нет! Что случилось?

– Ничего, – качаю я головой. – Все в порядке. Я не поела перед работой, и теперь меня мутит. Я отойду на минутку.

– Конечно, – соглашается та, хотя наверняка мне не верит.

В тесном туалете под лестницей я умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало. Я могу изменить внешность. Взять чужое имя. Уехать в другой город. Только правда будет преследовать меня вечно. Как бы я ни была осторожна, достаточно одной ошибки, чтобы все пошло прахом.

Я вытираю руки и возвращаюсь к работе. Киваю Келли и натянуто улыбаюсь. Гости болтают и смеются, до меня никому нет дела. И все равно каждый раз, слыша свое имя, я вздрагиваю, пусть и понимаю, что обращаются не ко мне. К концу вечеринки я чувствую себя совершенно разбитой и обессиленной и мечтаю лишь о том, чтобы запрыгнуть в Евину машину и уехать подальше отсюда.

* * *

По дороге домой меня все еще немного потряхивает после пережитого испуга. Я в изнеможении откидываюсь на спинку кресла и просто пялюсь в окно. Карман оттягивает пачка денег, полученных от Тома за работу. Вместе с ними у меня уже восемьсот баксов, плюс Евина дебетовая карта, плюс ее машина – на первое время хватит.

– Уже собралась? – спрашивает Келли.

Мы почти приехали. Остался светофор и пара нерегулируемых перекрестков, и придет время расставаться.

– Да, – киваю я.

– Вот мой номер. – Она протягивает бумажку. – Звони, если что-то понадобится. Или если захочется поболтать.

– Хорошо.

Мы подъезжаем к дому и останавливаемся.

– Но ты не позвонишь, – говорит Келли с грустной улыбкой. – Ладно, я все понимаю.

Поборов смущение, я поворачиваюсь и крепко ее обнимаю.

– Спасибо за дружбу. И за помощь.

– Не благодари, – отвечает она, глядя мне в глаза.

* * *

Вернувшись домой, я первым делом поднимаюсь наверх, чтобы принять душ перед дорогой, и включаю горячую воду. Крошечную ванную заполняет пар, я вдыхаю его, вспоминая, как совсем недавно точно так же готовилась к другому бегству. Времени мало; я выхожу, быстро одеваюсь и привожу в порядок спальню, стараясь сделать так, чтобы преследователи Евы, если они здесь рано или поздно появятся, не обнаружили следов моего пребывания. Записка, которую я нашла в кабинете, так и висит на зеркале, где я ее оставила. «Все, что тебе нужно, находится по ту сторону страха». Мне уже не узнать, что она значила для Евы и почему она решила ее выбросить. Чувствую непреодолимое желание взять ее с собой – на память. Протягиваю руку, осторожно вынимаю из рамы и опускаю в карман.

Затем иду в кабинет, складываю отложенные бумаги в сумку и еще раз проверяю «Гугл-документы» на ноутбуке. Судя по времени последней редакции сообщений, Брюс и Рори больше не переписывались. Да и зачем? Они почти всегда вместе и любой вопрос могут обсудить лично. Что бы Чарли Фланаган ни знал о смерти Мэгги, мне этого никогда не выведать. И даже пытаться не стоит.

Пора перевернуть страницу. Выйти из аккаунта. Забыть. Поставить точку. Однако чутье подсказывает: это еще не конец. Видео со мной попало в интернет. Работы по поиску и опознанию тел не закончены. Как бы мне ни хотелось себя в этом убедить, но опасность не миновала.

– Когда же это кончится? – выдыхаю я в пустое пространство комнаты, словно ожидая от кого-то ответа.

Естественно, никакого ответа я не получаю.

Со вздохом закрываю ноутбук, убираю его в сумку и выключаю свет. Дом погружается в темноту. Я осторожно спускаюсь по лестнице, стараясь не думать о том, насколько жалок мой план – непрочен, словно папиросная бумага, и уже надорван по краям.

Внизу я бросаю сумку на диван и иду на кухню, чтобы убрать на место вымытые тарелки. В холодильнике осталась последняя банка диетической колы. Что ж, порция кофеина мне сейчас не повредит. Я открываю банку и замечаю свое отражение в окне над раковиной. Сквозь него с улицы кухня видна как на ладони. Задергиваю штору и делаю долгий глоток, наслаждаясь тем, как пузырьки щекочут нёбо и наполняют меня энергией.

Неожиданно раздается звонок. Беру Евин телефон. Снова вместо цифр на экране лишь надпись: «Скрытый номер». Видимо, та женщина еще надеется, что Ева ей ответит. Интересно, долго ли она будет пытаться, прежде чем сдастся и решит, что дружбе пришел конец? Мне искренне жаль ее, но я не могу ни унять ее беспокойство, ни помочь ей справиться с разочарованием.

Через минуту приходит сообщение. Я понимаю, что лучше удалить его, не читая, но меня одолевает любопытство и желание снова услышать этот мягкий взволнованный голос. Представить на мгновение, что она волнуется обо мне, что есть на свете хотя бы одна живая душа, которой не безразлична моя судьба. Я нажимаю «Открыть».

Из динамика доносится совсем другой голос. До боли знакомый.

«Миссис Кук, это Даниэлла. Я знаю, что вы не сели на тот рейс. Пожалуйста, позвоните мне».

Меня снова накрывает волной паники, в висках стучит: «Они все знают. Знают. Знают». Банка с колой выскальзывает из рук и падает на пол.

Я в ужасе смотрю на телефон, не в силах сделать вдох. Этот голос, эти интонации… Сколько раз я их слышала! И вот теперь они настигли меня здесь и снова отбросили в прошлое, заставив сжаться в комок от страха и напряжения.

«Это Даниэлла».

Та, которая вечно засыпала меня вопросами о том, что я напутала или забыла.

«Это Даниэлла».

Которая никогда не спускала с меня глаз, следила за каждым моим шагом.

«Это Даниэлла».

И вот теперь она нашла меня. А значит, скоро Рори будет здесь.

На полу, у меня под ногами, из упавшей банки растекается лужа темной жидкости, напоминающей кровь.

Ева

Беркли, Калифорния

Январь

За пять недель до крушения

В день отъезда Лиз Ева так и не вышла из дома, чтобы проводить ее. Она сидела в кабинете и наблюдала, как увозят арендованную мебель. Через пару дней после их ссоры Лиз бросила ей в почтовый ящик записку – простой клочок бумаги, на котором каллиграфическим, будто из другой эпохи, почерком было выведено: «Все, что тебе нужно, находится по ту сторону страха». Ева смяла и выбросила послание в корзину для бумаг.

Она знала: закончив сборы, Лиз захочет попрощаться, и представила, как будет стоять перед ней на крыльце после двух недель молчания и подбирать слова, пытаясь извиниться и объяснить, как много их дружба значила для нее, несмотря на ложь.

Чтобы отвлечься, Ева решила привести собственные дела в порядок. Проверила счет в сингапурском банке. Подготовила улики, собранные против Фиша. Накануне она даже не поленилась и на всякий случай заверила их у нотариуса. Дама, которая там сидела, жевала жвачку и только командовала со скучающим видом: «Тут – отпечаток пальца, там – подпись», а потом, не глядя, шлепнула печать.

Все было готово к отъезду, однако Ева чувствовала, что осталось какое-то незавершенное дело. Мысли о нем теснились на границе сознания и не давали покоя, пока она не решилась взглянуть правде в глаза. Скоро она уедет, начнет новую жизнь, и тогда дороги назад уже не будет. Возможность увидеть родную семью останется потерянной навсегда.

Ева набрала в поисковике имена бабушки и дедушки, выбрала в списке результатов сервис по поиску людей и ввела данные кредитки, чтобы получить доступ к расширенным платным функциям, позволяющим просматривать адреса и номера телефона.

Перед ней на экране сразу появилась нужная информация. Она всегда была здесь, рядом, только руку протяни. И ехать недалеко – Ричмонд в нескольких милях от Беркли.

Когда Лиз пошла покупать бутерброды для грузчиков, Ева выскользнула за дверь. Она не готова к долгим прощаниям. И притворятся ей сейчас не хотелось.

* * *

Ева ехала на север и думала лишь о том, как близко они все это время были. Интересно, вспоминали ли они о ней, пытались ли искать – хотя бы из любопытства, не через платные сервисы, а просто в соцсетях? Пробовали хотя бы раз ввести в поисковик ее имя и среди десятков результатов найти ее, их внучку, «Еву Джеймс, 32 года, Беркли, Калифорния»?

Она съехала с шоссе и, миновав последние несколько кварталов, свернула на широкую пустынную улицу с обшарпанными домами, с дворами, заваленными мусором и поросшими сорной травой. Зрелище удручающее. В воображении Ева рисовала себе совсем другую картинку и теперь, столкнувшись с неприглядной реальностью, хотела лишь поскорее сбежать отсюда.

И все же она остановилась у выцветшего зеленого дома с разбитым окном над гаражной дверью. Дырку закрывал кусок картона, причем, видимо, уже давно: он разбух от влаги и был покрыт плесенью. Через дорогу залаяла цепная собака.

Потрескавшаяся бетонная дорожка, засохший газон, растрепанный кустарник – Ева смотрела на эту разруху и не могла поверить своим глазам. Она представляла родной дом совсем иначе. Где цветочные клумбы, за которыми ухаживала ее бабушка? Где старенькая, но отполированная до блеска машина дедушки? Где чистые и отглаженные занавески? Где аккуратно подстриженный зеленый газон? То, что она увидела, было неожиданным и тягостным – словно плохой музыкант пытался сыграть знакомую мелодию на расстроенном пианино.

Ева стояла на темном крыльце и дышала ртом: из-за двери невыносимо несло куревом. Она постучала. Изнутри послышался звук шаркающих шагов. Она еле сдержалась, чтобы не развернуться и не сбежать, – ей окончательно расхотелось встречаться с обитателями этого дома.

Однако дверь уже распахнулась. Перед Евой появился старик в широких джинсах и растянутой футболке, его жилистые руки были сплошь покрыты татуировками.

– Сломалась, что ли? – буркнул он, глядя мимо Евы на ее машину, припаркованную у тротуара.

Ева же застыла, будто громом пораженная. Его глаза! У нее его глаза – та же форма и цвет. У нее перехватило дыхание – словно пазл сложился.

– Кто там? – донесся хриплый голос из глубины дома.

Все, что Ева смогла разглядеть из-за плеча старика, – большая, бесформенная туша в кресле. Запах сигаретного дыма сбивал с ног, а сквозь него просачивалась омерзительная вонь немытых тел и подгоревшей еды.

– Извините, – пробормотала Ева, отступая. – Ошиблась номером дома.

Старик уставился на нее, и она затаила дыхание – вот сейчас он разглядит знакомые черты и узнает ее. Тот лишь пожал плечами, хмыкнул:

– Как угодно, – и захлопнул дверь.

Ева развернулась и пошла к машине. Кое-как открыв дверь и рухнув на сиденье, она дрожащими руками завела мотор, ругая себя за собственную наивную глупость.

И все же, проезжая по грязным улицам, она вдруг осознала, что всю жизнь жалела о том, чего у нее и так никогда бы не было. Все эти годы Ева верила, что если бы они любили ее и воспитали сами, то она бы не вылетела так позорно из Беркли, а спокойно получила бы диплом и жила счастливо. Однако оказалось, что, забери они ее тогда из приюта, она бы вообще не поступила в университет.

Воистину, знание дает силу.

Теперь Ева могла уезжать без сожалений, оставив прошлое в прошлом. Избавившись от мечты, она обрела свободу.

* * *

Когда Ева вернулась домой, грузовик с вещами уже уехал. Квартира Лиз опустела, и сквозь незанавешенные окна виднелись голые стены. При виде их Еву охватила тяжелая, леденящая тоска.

Она взошла на крыльцо, стараясь не смотреть на оставленные Лиз горшки с цветами и на елку, которую они посадили на Рождество, – единственное напоминание об их дружбе. Когда Ева уедет отсюда, елка останется стоять здесь, как молчаливый страж, хранящий секреты.

Ева

Беркли, Калифорния

Февраль

За неделю до крушения

Сообщение от Джереми застало Еву за сборами – она как раз собиралась на очередную встречу с Дексом на баскетболе.

У меня завал в университете. Ко вторнику надо сдать важную работу, без твоей помощи не обойтись. Пожалуйста.

Из всех ее клиентов Джереми оказался самым настойчивым. Он уже которую неделю выпрашивал продать ему хоть что-то. Когда Ева предложила связать его с другим дилером, он отказался, заявив, что доверяет только ей. Раньше ее бы позабавила такая преданность. Теперь она понимала, что он просто осторожничал (и, в общем-то, правильно делал).

Ева набрала ответ:

Приходи сегодня на баскетбол в Хаасе. Встретимся в перерыве у входа в десятый сектор.

Сначала она передаст обещанное Дексу в клубном зале, а потом быстренько найдет Джереми. Запаса товара у нее не было (все уходило Фишу), поэтому пришлось достать четыре таблетки из отбракованных остатков и сунуть их в простой белый конверт. Да, форма у них странная, но с функцией своей они справятся не хуже нормальных.

Два дня назад Кастро подкараулил Еву в отделе замороженных продуктов в супермаркете. Прикинулся покупателем, подошел, назначил время и место следующей встречи, пообещал дать окончательный ответ и тут же скрылся. Решающий момент стремительно приближался, и Ева почувствовала, как быстро бежит время.

Она огляделась по сторонам. Интересно, будет ли она скучать по этому дому? Вот ее любимое кресло, в котором она провела столько часов за чтением и просмотром телевизора. Постеры на стенах, которые она купила, чтобы добавить цвета в свою серую, одинокую жизнь. Ее старые учебники, напоминающие о том, кем она могла бы стать. Удобные и знакомые вещи, которые ничего для нее не значили и которых было совсем не жаль. Единственный человек, который был ей дорог, уехал, и больше Еву здесь ничего не держало.

Она накинула куртку, пакет для Декса сунула в один карман, конверт для Джереми – в другой, бросила в сумку диктофон (скорее, по привычке, чем в надежде на удачу) и вышла, стараясь не смотреть на темные соседние окна. Гулкий звук шагов напомнил ей о воцарившейся в доме пустоте.

Пройдя пару кварталов до кампуса, Ева свернула к библиотеке, срезала путь по лужайке и вышла на темную, извилистую дорожку, ведущую к воротам Сазер-гейт. К павильону Хааса тянулись толпы студентов и болельщиков. Протолкнувшись через них, Ева направилась к своему месту с натянутой улыбкой: теперь, когда она посещала почти все игры, завсегдатаи привыкли к ней и считали своей. Однако она ни с кем не разговаривала, предпочитая делать вид, что внимательно следит за разминкой. Шум и суета арены навалились на нее, и Ева с небывалой ясностью поняла, что проживает чужую жизнь. Словно лодка, подхваченная течением, она сбилась с курса и потерялась в океане без всякой надежды на возвращение домой.

* * *

Декс появился лишь в середине первой четверти.

– Прости, опоздал, – извинился он. – Надеюсь, ничего интересного не пропустил.

Проигнорировав его шутку, Ева отвернулась к студенческому сектору, где были только стоячие места и молодежь прыгала, орала, подбадривала своих и дразнила противников.

– За все годы учебы я не сходила ни на один баскетбольный матч, – сказала она. – Времени не было. Только в самом конце. С Уэйдом.

Декс кивнул, но ничего не ответил.

– Я всегда думала, что останусь в Беркли после выпуска: буду преподавать или работать в лаборатории. Только здесь я чувствовала себя как дома, – продолжила Ева, не обращая внимания на рев, заполнивший арену, когда игрок прямо под ними перехватил мяч и рванул к корзине противника. – А теперь ощущение такое, будто я попала в зазеркалье: живу в Беркли, в своем доме, хорошо зарабатываю. Только это все не то.

Декс оглянулся на нее.

– Думаешь, другие живут лучше?

Он махнул в сторону пожилого мужчины, сидящего в конце их ряда. Под глазами у него набухли мешки, а рукава старой толстовки лоснились.

– Посмотри на него. Готов спорить, работает в Сан-Франциско каким-нибудь бухгалтером. Встает ни свет ни заря, протискивается в поезд метро, завтракает на работе прямо за столом, лебезит перед начальником, весь год ждет отпуска и откладывает, чтобы скопить на абонемент сюда. Так ты хочешь жить? Лучше уж как мы…

Еве хотелось придушить Декса. Лучше?! Постоянно прятаться, обманывать и бояться, что тебя либо арестуют копы, либо прихлопнут свои!

Нет, Ева больше не могла выносить напряжения и одиночества. Пора выходить из игры. Однако чем дальше, тем яснее она понимала, что на Кастро надеяться нельзя. Нужно продумать запасной план, чтобы бесследно исчезнуть для всех: и для Фиша, и для копов – когда придет время.

Арена снова взорвалась криками болельщиков. Ева придвинулась к Дексу и понизила голос (чтобы не было слышно на записи).

– У меня есть покупательница, которой нужны поддельные документы, – сказала она, надеясь, что Декс не заметит ее волнения. – Ей девятнадцать, и она хочет тусоваться в клубах Сан-Франциско. Можешь посоветовать надежного человека?

Даже если он и не поверил, то виду не подал. Чуть наклонившись вперед, развернулся к ней.

– Имелся один такой в Окленде, но давно, еще когда можно было фотку срезать и другую вклеить. А теперь… Нет, только если твоя клиентка найдет похожую девицу и уговорит продать ей свои водительские права. Так сейчас многие делают.

Чтобы скрыть разочарование, Ева отвернулась к полю, сделав вид, что следит за игрой.

– Я ей так и сказала, – откликнулась она. – Но ты же знаешь этих студентов, в девятнадцать лет им кажется, будто два года – целая вечность.

Раздался свисток, объявляющий об окончании первой четверти. Из динамиков загрохотала громкая музыка.

Ева снова придвинулась к Дексу и повысила голос:

– А что стало с твоим другом, который порекомендовал Бриттани?

– С ним разобрались, – откликнулся тот, не поворачивая головы, будто его интересовали девушки с помпонами, прыгавшие на поле. – Решение принимал не я, но он сам виноват…

– Значит, он помогал копам?

– Уже неважно.

– Вообще достаточно рискованно избавляться от парня, который вывел Бриттани на меня. Могут возникнуть подозрения.

Декс невесело усмехнулся.

– Они его никогда не найдут.

У Евы упало сердце; слова застряли в горле.

– У Фиша есть склад в Окленде, а в подвале – печь для сжигания отходов, – добавил Декс и посмотрел Еве прямо в глаза.

Она сглотнула. Только бы диктофон не подвел – уж больно громко орала музыка. Девочки на арене прыгали и кружились все быстрее в такт бешеному ритму.

От жары, шума, страха и толчеи Еву начало мутить. Она взглянула на табло и проговорила:

– Пойдем, пока народу нет. А то у меня уже голова раскалывается.

– Я только «за», – откликнулся Декс и стал пробираться наружу.

Ева последовала за ним.

* * *

Они оказались первыми в очереди в туалет и быстро покончили с намеченным делом.

– До следующей недели? – спросил Декс, застегивая пальто.

Ева посмотрела в окно на бейсбольное поле, где скоро, с наступлением весны, возобновятся игры. Однако ее к этому времени уже тут не будет. Она перевела взгляд на Декса, на его знакомый, практически родной профиль. А ведь это, пожалуй, ее единственный близкий человек. Он научил ее всему, что знал сам, чтобы помочь выжить в этом безумном мире. И Ева оказалась прилежной ученицей. Даже умудрялась быть счастливой, правда, те времена прошли и теперь воспоминания о них были больше похожи на выцветшие снимки в старом фотоальбоме.

– Хорошо, – откликнулась она. – Береги себя.

– Само собой.

Вернувшись в переполненный зал клуба, Ева проверила время. У нее оставалось пять минут, чтобы обогнуть арену и встретиться с Джереми. Она не соврала насчет головной боли: виски уже начинало ломить, что предвещало беспощадную вечернюю мигрень. Она вытащила из кармана телефон и отправила Джереми сообщение:

Встретимся у входа во второй сектор.

Она вышла из клуба и попала в толпу. Болельщики спешили занять свои места, и Ева прижалась к стене, чтобы ее не сбили с ног. Приподнявшись на цыпочки, она попыталась разглядеть вход в десятый сектор, – а что, если Джереми не заметил ее сообщение и ждет там? И тут ее внимание привлек совсем другой человек.

Сначала она разглядела лишь его спину, знакомый стриженый затылок и широкую спортивную куртку, под которой легко спрятать кобуру. Словно в замедленной съемке, она увидела, как он достал телефон, прочитал что-то и направился в ее сторону.

В ужасе Ева уставилась на собственный телефон так, как будто видела его впервые. От страшной догадки у нее на секунду потемнело в глазах. Она вспомнила все сообщения, которые отправляла Дексу в последние несколько недель. С ним она перекидывалась условными фразами, а точные время и место встречи сообщила только Джереми, и вот теперь там, где он должен ждать ее, стоит агент Кастро.

Перед глазами промелькнула сцена на заправке у парка, так напугавшая ее прошлой осенью: записка, переданная в окно машины. Бриттани знала ее телефонный номер и сообщила его полиции. Значит, все это время ее прослушивали.

Ева нырнула в толпу и стала проталкиваться к выходу, опустив голову, уверенная, что ее вот-вот схватят за руку, заставят вывернуть карманы и упекут за решетку, навсегда лишив мечты о новой, свободной жизни.

Выскочив из бокового выхода в холодную ночь, она слетела вниз по лестнице и застыла у переполненной урны, борясь с желанием выкинуть свой телефон, засунуть его поглубже под пустые пластиковые стаканы и пакеты. Однако передумала и положила его в карман – пусть Кастро и дальше считает, что она не знает о прослушке.

Дойдя до площади Спроул-плаза, Ева остановилась и набрала новое сообщение для Джереми:

Кстати, видела сегодня твою маму. Выглядит отлично!

Условная фраза, которую знали все ее клиенты. Она означала, что сейчас встречаться небезопасно. Ева надеялась, что Джереми незамеченным вернется на свое место в студенческом секторе и просто забудет о ней.

Она свернула к библиотеке Бэнкрофта, выбросила конверт с пилюлями в урну у студенческого клуба и направилась домой.

Клэр

27 февраля, воскресенье

«Миссис Кук, это Даниэлла. Я знаю, что вы не сели на тот рейс. Пожалуйста, позвоните мне».

Меня охватывает всепроникающий, пульсирующий страх. Я откладываю телефон и отхожу в сторону, как будто Даниэлла может дотянуться до меня через динамик, схватить за руку и утащить обратно в Нью-Йорк. К Рори.

Мысли путаются, сердце бешено стучит. Как она нашла меня так быстро? Ведь ролик был опубликован меньше суток назад. А вдруг – меня пронзает жуткое подозрение – вдруг все специально подстроено? Иначе как Даниэлла могла узнать номер предоплаченного мобильника, принадлежащего совершенно посторонней женщине с другого конца страны? Дыхание мое учащается, и я с трудом сдерживаю рвотные позывы.

Если Рори и Ева связаны… Не знаю как, но чисто теоретически все возможно: у Рори обширные связи и изощренная фантазия. Он вполне мог спланировать поездку в Пуэрто-Рико и обмен билетами в последний момент, чтобы отправить меня подальше без друзей, денег и помощи. Теперь я идеальная мишень. Случись со мной что-нибудь, никто не узнает.

И все-таки что-то тут не сходится. Он же не знал заранее о крушении самолета. И я вполне могла уехать в другой город, а не оставаться в Евином доме. Ведь поначалу я так и хотела поступить – только переночевать здесь, а потом созвониться с Петрой и с ее помощью перебраться куда-нибудь в более безопасное место. Нет, Рори никак не мог все это спланировать. Он же не бог.

Я гоню от себя бредовые мысли и погружаюсь в вечернюю тишину дома, стараясь успокоиться и взглянуть на вещи трезво, без истерики и паранойи. Наверняка есть какое-то рациональное объяснение. Я снова беру телефон; из темного экрана на меня смотрит собственное размытое отражение.

Ну конечно, как я сразу не догадалась! Брюс доложил Рори, что его люди нашли в моем журнале исходящих вызовов один неизвестный номер – номер Петры – и они наверняка начали его прослушивать. Когда я разблокировала Евин телефон и позвонила Петре, чтобы попросить о помощи, они засекли звонок. Сама виновата!

Вопрос теперь в другом: могут ли они выследить меня по номеру? Я с опаской оглядываюсь на кухонное окно. Выбросить бы этот идиотский телефон куда подальше!

«Думай, Клэр», – шепчу я, и сама вздрагиваю от звука собственного голоса – настолько резко и неестественно он звучит в пустой комнате.

Да, у Рори много денег, а у Брюса – связей, но все-таки вряд ли они смогут отследить мое местонахождение через телефон – это жизнь, а не голливудский блокбастер – такие полномочия есть только у полиции.

Я набираю побольше воздуха в легкие и медленно выдыхаю. И так несколько раз, пока не успокаиваюсь достаточно, чтобы перейти к главному вопросу: почему мне позвонила Даниэлла.

Не похоже, что она сделала это по указке Рори. Если бы он узнал, где я, то звонить точно бы не стал. Он бы просто явился сюда: «Ну здравствуй, Клэр».

Дрожащими пальцами я снова включаю аудиосообщение. И снова невольно вздрагиваю от страха. Впрочем, несмотря на испуг, теперь я отмечаю, что слова Даниэллы скорее напоминают предупреждение, нежели угрозу.

Как бы там ни было, оставаться тут опасно. На часах начало одиннадцатого. Самое время бежать: на дорогах еще есть машины – я не буду выглядеть подозрительно, но уже нет прохожих – не привлеку лишнего внимания. Бросаю сумки у двери, беру Евины ключи и иду в гараж. Надеюсь, в баке есть бензин и машина заведется.

* * *

Гараж заперт на замок, и мне приходится покопаться, чтобы подобрать в темноте подходящий ключ. Только бы машина завелась и была с полным баком…

Ворота поднимаются легко на хорошо смазанных петлях, я делаю шаг вперед и останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к темноте. На пыльных полках стоят банки с краской. К стене прислонена лестница, покрытая паутиной. А машины нет. От нее остались только следы шин на полу и поддон с засохшим маслом. У меня подкашиваются ноги – последняя робкая надежда, и та разбилась вдребезги. Меня словно загоняют в угол.

Я дохожу до конца гаража, внимательно вглядываясь в темноту. Сама не знаю, на что я надеюсь. Надо искать другой выход. Сейчас я уже никуда не денусь, придется ждать утра. Как только откроется метро, доеду до Сан-Франциско и на заработанные деньги куплю билет на автобус. Когда рассветет, меня уже здесь не будет.

Запираю гараж и иду обратно. Обогнув дерево, растущее во дворе, замечаю нечто такое, что заставляет меня застыть на месте, едва не выронив ключи. В незанавешенные окна соседней квартиры заглядывает мужчина, с которым я несколько дней назад столкнулась на улице. Тот самый, что наблюдал за мной сквозь окна кафе.

Я прячусь в тень и уже начинаю подумывать об отступлении, однако вспоминаю, что оставила дверь незапертой, а за ней – моя сумка с ноутбуком и документами. Делать нечего. Вдыхаю поглубже и выхожу на свет.

– Чем могу вам помочь?

Он оборачивается с милейшей улыбкой, словно мы хорошие знакомые.

– А, это вы. Здравствуйте.

У него удивительный цвет глаз – темно-серый, словно океан после шторма, и взгляд – вроде дружелюбный, хотя и пронзительный.

– Меня интересует этот дом. Не знаете, кому можно позвонить насчет аренды?

Я поднимаюсь на крыльцо и загораживаю спиной Евину дверь.

– Поздновато для поиска квартиры.

Он разводит руками.

– Проходил мимо, решил поинтересоваться.

– К сожалению, не могу вам помочь. Я здесь в гостях у подруги, пока она в отъезде.

– Вот как. И когда она вернется?

По его лицу ничего нельзя прочесть, словно это маска, но я чувствую напряжение, с каким он ждет моего ответа.

– Она уехала за границу, – говорю я, помолчав.

Он кивает с еле заметной ухмылкой, делает шаг мне навстречу и протягивает руку.

– Паутина, – произносит он, смахивая что-то с моего плеча, и остается стоять рядом, так близко, что я чувствую его тепло и запах сигарет и одеколона.

Я инстинктивно отступаю и замираю от страха – а что, если он последует за мной?

– Здесь спокойный район, но я бы не советовал вам оставлять дверь открытой, особенно в такой поздний час. В Беркли не настолько безопасно, как кажется.

От его слов у меня перехватывает дыхание, как от удара. В ужасе я хватаюсь за ручку, ныряю в дом и поворачиваю замок.

– Спасибо за помощь! – летит мне вслед.

Он спускается с крыльца и растворяется в темноте. А я судорожно осматриваюсь по сторонам, пытаясь обнаружить следы его присутствия. Однако все лежит на своих местах: и сумки, и их содержимое. Я принюхиваюсь. Одеколоном не пахнет, значит, внутрь он не заходил. Меня не было дома не больше пяти минут. Я прижимаю ладони к лицу, стараясь взять себя в руки и мыслить спокойно, несмотря на панику.

Иду на кухню и чуть не наступаю в лужу диетической колы, которая пролилась из упавшей банки и растеклась по всему полу. Даже под стеллаж затекла, а там… Мой взгляд цепляется за странные металлические колесики. Я наклоняюсь, стараясь не испачкаться в липкой жидкости, и заглядываю под нижнюю полку, где скопилась лужа. Так-так, очень интересно.

Встаю и толкаю стеллаж, чтобы проверить свое предположение. Он медленно откатывается в сторону, открывая дверь, запертую на замок.

– Какого черта, Ева? – бормочу я про себя и снова достаю связку ключей.

Справившись с замком, я нащупываю в темноте выключатель. Загорается свет, и внизу начинает гудеть вентилятор. Я спускаюсь по небольшой лестнице в крошечный подвал, который, судя по всему, раньше был прачечной.

Теперь там что-то другое: у стены стоит длинный рабочий стол с маленькой раковиной, в углу виднеется компактная посудомоечная машина. На полках расставлены большие контейнеры с хлоридом кальция и не менее тридцати бутылок с микстурами от простуды и кашля. На столе – походная плитка, рядом с раковиной лежит несколько силиконовых форм для таблеток, словно только что вымытых и оставленных высыхать. Под потолком заколоченное окно со встроенным вентилятором.

Слева от лестницы на столике лежит стопка бумаг и диктофон. Мне не хочется ничего здесь трогать, поэтому я наклоняюсь поближе, чтобы разобрать написанное. Судя по заголовку, нотариально заверенное письмо некому агенту Кастро.

«Меня зовут Ева Джеймс, и это мое признательное показание. Я хочу рассказать о событиях, начавшихся двенадцать лет назад и продолжавшихся до 15 января текущего года». Я переворачиваю страницу и дальше уже не могу оторваться: перед моими глазами разворачивается трагическая история женщины, которая хотела удержаться на плаву и схватилась за единственную, как ей тогда казалось, возможность, предложенную ей человеком по имени Декс. Он заманил ее обещаниями, которые не собирался выполнять. Нормальная жизнь, счастье, свобода – всего этого она лишилась, когда поверила ему. Это история женщины, загнанной в угол и готовой на все ради того, чтобы из него выбраться.

Ева – не мошенница и не воровка, а такая же несчастная женщина, доведенная до отчаяния, как и я.

Беру со стола диктофон и включаю его. Крошечное пространство подвала заполняет шум стадиона: крики болельщиков, объявление комментатора, музыка и песни – и вдруг звучит знакомый голос Евы: «Вообще достаточно рискованно избавляться от парня, который вывел Бриттани на меня. Могут возникнуть подозрения». Ей отвечает мужчина – тот самый, который десять минут назад предупреждал меня держать дверь закрытой: «Они его никогда не найдут. У Фиша есть склад в Окленде, а в подвале – печь для сжигания отходов».

Я останавливаю запись, меня трясет, а перед глазами один за другим мелькают образы, которые постепенно начинают складываться в целостную картину. Теперь понятно, откуда у нее взялись наличные на покупку дома и почему она без колебаний сунула мне свою сумку и не стала отдавать телефон. Я помню, какой отчаянный взгляд у нее был в аэропорту. Неудивительно, что она не сказала правду и не хотела возвращаться в Беркли.

И мне тоже надо уезжать отсюда. Немедленно.

Я собираю документы и диктофон, прижимаю их к груди и взбегаю вверх по лестнице.

Ева

Беркли, Калифорния

Февраль

За два дня до крушения

Агент Кастро назначил встречу в закусочной «Раунд Хаус» у въезда на мост Золотые Ворота со стороны Сан-Франциско. Ева припарковалась у пляжа Крисси-Филд и, пока шла по тенистым дорожкам парка Президио, все время оглядывалась через плечо: не следит ли за ней кто-нибудь. В город она приехала не по мосту, а кружным путем через Сан-Рафаэль и Милл-Вэлли, надеясь сбить с толку возможных преследователей.

В кармане у нее лежало письмо, полученное от Лиз пару дней назад. Она достала его и еще раз перечитала.

Ева!

Мне очень жаль, что мы не попрощались. Я надеялась, что нам удастся поговорить перед моим отъездом. Мне хотелось извиниться. Я была не права и считаю своим долгом исправить ошибку и все прояснить. Я не хочу тебя переделывать и останусь твоим другом, что бы ни случилось. Каково бы ни было твое прошлое, я готова его принять. Кем бы ты ни стремилась стать в настоящем, я все равно буду любить тебя.

Чтобы стало легче, порой достаточно поделиться с кем-нибудь своими проблемами. Знай, что я рядом, и расстояние тут не имеет значения. Я всегда готова тебя выслушать. Звони мне в любое время.

И номер телефона внизу.

Ева сунула письмо обратно в карман, где носила его, не вынимая, как талисман, с момента получения. Если бы только тогда у общежития она встретила Лиз, а не Декса… Какой бы стала ее жизнь? Признаться в одной идиотской ошибке, совершенной по глупости и молодости, было бы гораздо проще, чем в многолетней преступной деятельности. В конце концов, Ева – не первая дурочка, вляпавшаяся в неприятную историю из-за парня. Лиз наверняка поняла бы ее и простила. Но теперь уже слишком поздно. Лиз уехала, и скоро Ева тоже исчезнет. Так что, может, все это к лучшему.

* * *

Кастро ждал ее за столиком в глубине зала, подальше от гигантских окон, выходящих на мост.

– Я заказал тебе гамбургер и картошку фри, – произнес он вместо приветствия.

Ева бросила сумку на диванчик и села напротив. Красные виниловые кабинки были заполнены туристами, делавшими селфи. На стоянке из автобуса выгрузилась группа приезжих, которым предстояла экскурсия по мосту.

Вот бы выйти отсюда, сесть в первую попавшуюся машину и уехать – исчезнуть навсегда. Тревога опутывала Еву незримыми нитями и стягивалась в тугой комок – справляться с ней становилось все труднее, она прорывалась наружу непроизвольным подергиванием колена, судорожным стуком пальцев по столу.

– Спасибо, – ответила Ева, – но мы не на свидании. Давай сразу к делу, если ты не против.

Кастро кивнул.

– Руководство отказалось включать тебя в программу защиты свидетелей.

Ева чуть не задохнулась. Мир вокруг словно навалился на нее всей своей враждебной тяжестью. В голове зашумело от звона тарелок и непрекращающегося, равномерного гула человеческих голосов.

– Почему? – спросила она, сделав над собой усилие. – Ты же говорил, вы давно охотитесь за Фишем.

– Все так, – ответил Кастро, он вертел в руках маленький пакетик сахара, чтобы не встречаться с ней взглядом, – но защита свидетелей стоит дорого и применяется не часто.

– Когда?

Он поднял на нее глаза, и она увидела в них искреннее сожаление.

– Только когда цель очень крупная, вроде преступного синдиката или разветвленной сети. Я знаю, Фиш кажется тебе важной мишенью, и, поверь, мне тоже. Я столько раз пытался к нему подобраться, а он постоянно ускользает. Информаторы исчезают, и я раз за разом возвращаюсь туда, откуда начинал.

– Что только доказывает необходимость нормальной защиты, – заметила Ева, стараясь не выдать голосом раздирающего ее отчаяния.

– Я все понимаю, но могу предложить лишь временное убежище и круглосуточную охрану на время судебного разбирательства. Ты будешь в безопасности. Если у тебя есть адвокат, сейчас самое время ему позвонить.

Ева помолчала, обдумывая его слова. Ее поселят в гостиницу и приставят вооруженных охранников, которые будут конвоировать ее на заседания суда. Фиша наверняка оправдают или аннулируют судебный процесс. И что потом? Она вернется домой и станет ждать, когда в ее дверь постучат? Или пустится в бега? Люди Фиша найдут ее, где бы она ни спряталась. Возможно, даже Декс сам возьмется за работу. Такого предательства он точно не простит.

Давным-давно в приюте девочки часто прибегали к сестре Бернадетте за советом, когда ссорились с подругами, страдали от несправедливости в школе или не могли ужиться в приемной семье. Сама Ева так никогда не поступала, но всегда внимательно прислушивалась к их разговорам. Сестра Бернадетта часто говорила: «Чтобы найти выход, надо пройти весь путь до конца». Как бы тяжело ни было, сделать сначала один шаг, за ним другой и так дальше, пока впереди не забрезжит свет.

Если ситуацию нельзя изменить, ее придется принять. Придется найти другой путь к спасению. Как ни странно, и сестра Бернадетта, и Декс учили ее одному и тому же. «Стой до конца».

– Ладно, будем надеяться на лучшее, – проговорила Ева. – Что я должна сделать?

К их столику подошел официант с заказом. От запахов у Евы засосало под ложечкой.

– В идеале надеть микрофон и встретиться с Фишем.

– Это невозможно. Я его не знаю. И если начну сейчас настаивать на встрече, то сразу вызову подозрения.

– Послушай, – нахмурился Кастро, и из его голоса мигом выветрилось все сочувствие, – если будешь врать, ничего не получится.

– Я не вру! – возмутилась Ева. – Сколько я ни пыталась разузнать о Фише и о каналах поставки наркотиков, мне всегда давали понять, что это не мое дело. Я знаю только свой небольшой участок.

Кастро откинулся на спинку дивана, не убирая ладоней со стола, и внимательно посмотрел на Еву.

– У нас есть доказательства. Фотография, на которой вы вместе.

Ева в замешательстве покачала головой.

– Это невозможно! Я клянусь, что никогда с ним не встречалась!

Кастро достал из кармана куртки телефон, пролистал фотографии и протянул Еве, чтобы она могла увидеть экран.

Фотографию сделали на стадионе Хааса в тот вечер, когда она должна была встретиться с Джереми. Она узнала болельщиков, находившихся рядом с ней, и того печального бухгалтера в засаленной толстовке в конце ряда, а в центре сидели она и Декс, склонившиеся друг к другу и поглощенные разговором. Качество снимка ее удивило.

Ева снова покачала головой.

– Это не Фиш, а Декс.

Кастро спрятал телефон и, прищурившись, с недоверием посмотрел на нее.

– Я не знаю, кто такой Декс. Но человек на фото – Феликс Аргирос, или Фиш.

Клэр

27 февраля, воскресенье

Я выскакиваю на кухню, уже не обращая никакого внимания на лужу диетической колы, и, оставляя липкие следы, спешу в гостиную, чтобы спрятать Евино признание и диктофон в сумку. Не знаю, почему, но я уверена, что бросать их тут нельзя. Тот человек на крыльце – меня до сих пор передергивает от одного воспоминания о его прикосновении и запахе – искал именно это.

Бегу обратно на кухню, отключаю телефон и прячу его в карман.

За окном проезжает машина; слышно, как в салоне играет музыка. Я выглядываю сквозь шторы, боясь даже подумать о том, кто может скрываться в темноте. Надо заставить себя открыть дверь и выйти на крыльцо, хотя еще неизвестно, что опаснее: бежать или остаться. Однако стоит мне представить, как тот мужчина со страшными серыми глазами возвращается, как все сомнения исчезают.

Пригнув голову, я быстро пересекаю лужайку и направляюсь к кампусу, ожидая, что вот-вот на плечо мне опустится рука. Вдалеке раздается кошачий визг, протяжный и низкий, который постепенно переходит в крик, почти человеческий.

Примерно в миле от кампуса на оживленной улице мне наконец попадается небольшой мотель. Я замерзла и устала. К счастью, в приемной горит свет. У телевизора, висящего на стене, сидит дежурная старушка и курит сигарету. Когда я вхожу, она поворачивается и прищуривается, чтобы разглядеть меня в клубах дыма.

– Я хочу снять комнату.

– Восемьдесят пять долларов за ночь, плюс налоги.

Я не ожидала, что будет так дорого. Впрочем, выбора нет.

– Хорошо.

Она окидывает меня оценивающим взглядом и говорит:

– Мне нужно ваше имя, водительские права и номер кредитной карты.

– Я заплачу наличными.

– Все равно. Такие правила. Я только введу номер карты в систему. Деньги будут сниматься при выезде. Или не будут, если заплатите наличными.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я решаю не спорить. Протягиваю дежурной Евину кредитку и права и настороженно наблюдаю, не появится ли в ее глазах сомнение или удивление. Ничего не происходит: она со скучающим видом забивает номер в компьютер и возвращает мне документы.

– На сколько ночей?

Вопрос застает меня врасплох. Как я могу что-то планировать, если не представляю, что со мной случится даже завтра?

– Не знаю. На одну. Или две…

С такими ценами мне долго не протянуть.

– Зарегистрирую на две, – бормочет старушка и выдает ключ. – Комната пять. За дверью налево. Выселение в одиннадцать. Если задержитесь, возьмем плату еще за одну ночь.

Комната оказалась крошечной, с дешевым ковровым покрытием, одеялом из полиэстера на двуспальной кровати и старым телевизором на небольшом комоде. В углу рядом с ванной – стол и лампа. Я сажусь на кровать и стараюсь успокоиться.

Часы на тумбочке показывают половину двенадцатого. Голова гудит от усталости. Кажется, что вечеринка в доме на холме была по меньшей мере месяц назад. Я прячу лицо в ладонях и глотаю слезы. У меня нет ни имени, ни плана, ни денег. Ничего.

Глаза слипаются. Я не высыпаюсь уже несколько дней. Падаю на кровать, не раздеваясь, и молюсь, чтобы завтра нашелся выход.

* * *

Я сплю без снов и просыпаюсь рано. Открываю глаза и осматриваю свое невзрачное пристанище в сумраке утра, позволяя мозгу привыкнуть к новой реальности. Вся моя жизнь теперь заключена в этих стенах. За их пределами я либо труп, либо наркоторговец в бегах.

Я сажусь на кровати. Мышцы гудят после двух вечеров в роли официантки. Келли уже, наверное, открыла кофейню: обслуживает первых покупателей и представляет, как я мчусь в Вегас. Как бы мне хотелось быть сейчас рядом с ней, сидеть в уютном кресле и слушать ее неторопливую болтовню, – чтобы все было просто и понятно.

У меня урчит в животе. Я натягиваю кепку, беру десятку наличными (попутно ругая себя за расточительность) и бросаюсь в магазин на углу, где удается раздобыть большой стакан кофе и пакет черствых булочек с корицей.

Мой единственный шанс – найти на флешке компромат на Рори и попытаться обменять его на свободу. Впрочем, если честно, я сомневаюсь в успехе, ведь тайна должна быть настолько важной, чтобы сохранить ее для Рори оказалось важнее, чем отомстить мне.

Фоном включаю телевизор, открываю ноутбук, вставляю флешку и подключаюсь к гостиничной сети Wi-Fi. В почте у Рори ничего интересного, зато в «Гугл-документах» – очередное потрясение.

Они обсуждают меня.

Рори Кук: Как ей, мать ее, это удалось?!

Брюс Коркоран: Не знаю. В авиакомпании сказали, что ее билет был отсканирован.

Рори Кук: Мне написали, что ее место пустовало. Думаешь, они знают?

Брюс Коркоран: Они бы немедленно сообщили, если бы усомнились в ее присутствии на рейсе.

Сказать им?

Ответ Рори появился мгновенно. Даже через экран я почувствовала переполняющий его гнев.

Рори Кук: Ни в коем случае! Я сам решу все по-тихому. Пусть Совет продолжает думать, что она мертва. Я запланировал поездку в Окленд сегодня вечером.

Едва я успеваю прочитать эти пугающие слова, как они исчезают, оставляя меня один на один со страхом. На пустом экране появляется привычная запись: «Последнее изменение сделано Брюсом Коркораном». Иконка Брюса пропадает, остается только Рори. Его обещание решить все «по-тихому» означало лишь одно – он собрался от меня избавиться, и я сама предоставила ему удобный случай. Он мог сделать со мной что угодно, ведь для всех я и так уже мертва.

Скоро меня загонят в ловушку, из которой будет только один выход – смерть. Мне кажется, что стены вокруг меня сжимаются.

Внезапный стук в соседнюю дверь пугает меня. Локоть соскальзывает со стола и задевает стакан с кофе. Тот летит прямо на клавиатуру. Я подскакиваю, хватаю его… Пара капель падает на стол; на ноутбук, к счастью, ничего не попадает, однако в суматохе я нажимаю на несколько клавиш. Ругая себя за неосторожность, спешно все удаляю в надежде, что Рори вышел из аккаунта «Гугл» вслед за Брюсом и ничего не заметил.

Сижу и жду, ошарашенно уставясь в пустой экран. Кажется, время остановилось. Наверху теперь отображается новая запись: «Последнее изменение сделано Рори Куком». Мне остается только молиться, чтобы ни один из них не вспомнил, кто стер переписку.

Я иду в ванную и умываюсь ледяной водой. В свете дешевых флуоресцентных ламп лицо выглядит изможденным и бледным. Я опираюсь о раковину и пытаюсь собраться с силами. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Чтобы отвлечься и вернуть себе чувство реальности, пробую сосредоточиться на мелочах: слушаю мерный стук капель, падающих из протекающего крана на заржавевшую решетку стока, разглядываю повторяющийся рисунок на дешевой плитке.

Заставляю себя вернуться за стол и продолжить поиски, несмотря на безысходность. Я не знаю, в каком направлении копать. Пытаться разузнать о Чарли? Или искать доказательства финансового мошенничества? Проблема в том, что я профан в этой сфере и ничего не пойму в той куче документов, которая сохранена на флешке. Я уже собираюсь ее открыть, когда мой взгляд падает на запись в верхней части «Гугл-документа». Там значится: «Последнее изменение сделано Рори Куком две минуты назад». Однако с момента моей оплошности прошло никак не меньше десяти!

Обновляю страницу, но больше не вижу привычного белого поля. Меня выкидывает на страницу входа в «Джимейл». Выругавшись шепотом, я достаю из Евиного бумажника стикер с паролем, ввожу его, однако войти не могу. Делаю глубокий вдох и повторяю попытку, внимательно перепроверяя вводимые знаки. Снова неудача. Пароль не подходит!

Представляю, как Рори удивился, когда увидел на экране беспорядочный набор символов, появившийся под его именем. Наверняка тут же позвонил Брюсу и потребовал объяснить, кто и как мог получить доступ к его аккаунту, хотя уже и сам, скорее всего, начал догадываться о том, что единственный человек, который имел возможность украсть пароль (и был заинтересован следить за ним), – это я. Вряд ли моя небрежная маскировка обманула его. Он узнал меня на видео.

Я стою, прижав кулаки к глазам; слезы просачиваются сквозь веки.

– Я больше не могу… Не могу. Не могу! – шепчу я в пустое пространство убогого номера.

Открываю глаза, хватаю кошелек, оказавшийся под рукой, и швыряю его в стену. Отделение для мелочи открывается, и монеты разлетаются во все стороны.

Я смотрю, как они скачут по полу, закатываются за комод, и вдруг успокаиваюсь. Я не могу позволить себе впадать в отчаяние. Теперь Рори знает, что я следила за ним, читала его переписку, не предназначенную для посторонних глаз, и видела его панику по поводу признаний Чарли. Он сейчас напуган не меньше меня. И надо это как-то использовать.

Мое внимание привлекает голос Кейт Лейн, раздающийся из телевизора.

«Чуть меньше недели назад рейс 477 потерпел крушение в водах Флориды. Погибли девяносто шесть человек. Черный ящик уже найден. Когда он будет расшифрован, мы узнаем, что послужило причиной этой ужасной трагедии».

На экране появляются кадры, которые не раз крутили по всем каналам: лодки береговой охраны и фрагменты обломков самолета в синих океанских волнах.

«Представители “Виста эйрлайнз” отказались комментировать слухи о том, что стюарды не пересчитали пассажиров перед взлетом. Однако анонимные источники из авиакомпании сообщают, что такое не исключено при задержке рейса. Официальные представители утверждают, что подсчет производился по всем правилам и количество пассажиров соответствовало записям в бортовом журнале».

Я замираю. Выходит, комментаторы с форума ошибались и пассажиров пересчитывают не всегда. Значит, у Евы все-таки имелся шанс. Внутри меня, словно пузырьки воздуха в закипающем чайнике, начинает робко подниматься нервный смех, я опускаюсь в кресло, представляя, как Ева сидит сейчас в каком-нибудь отеле и читает тот же самый отчет.

Она не побоялась пойти на откровенный риск, когда начала собирать материалы против того парня с пугающими глазами, которого я встретила у ее дома. Что же пошло не так? Почему она не передала записи в полицию и пустилась в бега?

И что мне теперь со всем этим делать?

Я сижу, уставившись в стену, и будто снова вижу ее перед собой. Она смеется и уходит вдаль, превращаясь в крошечную точку. В ничто. Почти исчезает.

Я верчу в руках флешку. Там наверняка есть секреты, которые Рори предпочел бы скрыть. Вот только где они, мне неведомо.

Впрочем, Рори об этом знать не обязательно.

В моей голове рождается идея, необычная и дерзкая, словно нашептанная Евой. Однако для ее реализации мне придется выйти из убежища и открыто противостоять мужу. Взять телефон, набрать его номер и солгать, что я все знаю и о Чарли, и о финансовых махинациях. Сказать, что компромат уже собран и готов к отправке в СМИ и соответствующие органы. И потребовать в обмен свободу.

Однако при одной мысли, что мне придется снова услышать его голос, добровольно выдать себя, меня бросает в дрожь. Страшно даже представить, что будет, если план не сработает.

Я достаю Евин телефон. Все-таки хорошо, что я не выкинула его в приступе паники, – можно связаться с Рори, не выдавая собственного местоположения. Хотя заставить себя набрать знакомый номер я не могу – а вдруг они все же сумеют меня выследить? Ведь сумела же Даниэлла оставить сообщение. Я представляю, как она хладнокровно ожидает моей следующей ошибки, чтобы нанести решающий удар. Делаю глубокий вдох и включаю устройство.

Тут же приходят два сообщения: текстовое и голосовое. Я медлю одно мгновение, не в силах решить, с какого начать, и выбираю второе. Раздается голос Даниэллы: «Миссис Кук, это снова я. Вы мне не доверяете, что вполне понятно, но я пытаюсь вам помочь. Мистер Кук собирается в Калифорнию. Я уверена, он знает, что вы там. Посылаю вам запись, которую мне удалось сделать вчера. Используйте ее. Я вас поддержу».

Я замираю, озадаченно уставившись в экран. Меня раздирают сомнения. Что это? Искреннее желание помочь или коварная ловушка? После стольких лет, в течение которых Даниэлла делала вид, будто ничего не происходит, мне сложно поверить в ее добрые намерения.

Открываю текстовое сообщение, в нем оказывается аудиофайл, озаглавленный «Запись 1». Отключаю звук телевизора и нажимаю «Воспроизвести».

Из динамика раздаются приглушенные мужские голоса – Рори спорит с Брюсом. Я слышу знакомые интонации, но разобрать ничего не могу. Их разговор прерывает стук в дверь.

– Войдите, – откликается Рори.

– Извините за беспокойство, – раздается голос Даниэллы совсем близко. – Нужно, чтобы вы расписались.

– Конечно, – отвечает Рори. – Спасибо тебе, Даниэлла, что уладила все вопросы с НСБТ. Я знаю, как ты любила и уважала миссис Кук.

– Я жалею, что теперь уже ничего нельзя исправить.

Слышится шелест бумаг и снова голос Рори:

– Готово. Пожалуйста, закрой за собой дверь.

– Конечно, мистер Кук.

Ее шаги удаляются, раздается хлопок двери. Я думала, что на этом запись закончится, однако снова слышу голос Рори, и на сей раз он звучит гораздо жестче.

– Что ты нашел?

Ему отвечает Брюс:

– В 1996 году Чарли, точнее Шарлотта[3] Прайс, была арестована за хранение наркотиков с целью распространения. Доказать ничего не удалось, и все обвинения сняли.

Раздается шелест переворачиваемых страниц.

– Она переехала в Чикаго, где работала официанткой. Больше ни в какие истории не попадала. Сейчас живет там.

Шарлотта? Так значит, Чарли – женщина!

– Что-то еще? – интересуется Рори.

– Нет. У нее нет ни мужа, ни парня, ни подруги. Дети тоже отсутствуют. Родные, похоже, либо умерли, либо оборвали с ней все связи. Никаких рычагов давления. Ни посулы, ни угрозы на нее не подействовали. Она стои́т на своем – хочет рассказать правду.

– И что она считает правдой? – спрашивает Рори; голос его звучит настолько глухо и устрашающе, что меня бросает в дрожь.

– Что вы крутили с ней за спиной у Мэгги. Были в доме, когда Мэгги погибла, и специально сделали так, чтобы пожар начался после вашего отъезда. Что явились в ее квартиру сам не свой и дрожали как осиновый лист.

Повисает пауза, и, когда Брюс продолжает, я едва слышу его.

– Ей плевать на договор о неразглашении и на все наши посулы.

– Так не пойдет! – ревет Рори, а я застываю от ужаса, будто он орет на меня. – Если правда всплывет, всему конец! У тебя два дня, чтобы решить эту проблему.

Я слышу, как Брюс собирает бумаги и защелкивает портфель.

– Понял, – откликается он.

Звук удаляющихся шагов, хлопок двери. И тишина. Я уже протягиваю руку, чтобы остановить запись, когда снова раздается стук в дверь.

– Войдите, – разрешает Рори.

– Извините, – это снова Даниэлла. – Я потеряла свой телефон. Можно войти и поискать?

Приглушенное ворчание Рори:

– Вот он. Наверное, упал…

На этом запись обрывается.

Я сижу на кровати ошеломленная. У меня из головы не выходят слова, которые сказала Даниэлла в ответ на лживые речи Рори: «Я жалею, что теперь уже ничего нельзя исправить». Она сказала это для меня и приложила запись в качестве доказательства своих благих намерений. В качестве извинения.

Меня потрясло, на какой риск Даниэлла пошла ради меня. Все эти годы она постоянно была у меня за спиной, контролировала и призывала к порядку, не давая выбиваться из графика. И я всегда считала ее помощницей Рори, приставленной ко мне в качестве надсмотрщика. Возможно, если бы я удосужилась обернуться и присмотреться, то увидела бы нечто большее: не врага, намеренного подставить меня, а женщину, отчаянно пытающуюся помочь.

Я снова включаю ее сообщение – «Используйте ее. Я вас поддержу» – голос взволнованный и немного испуганный.

На телеэкране разговаривают два политических обозревателя, их губы беззвучно двигаются. Напротив них – Кейт Лейн что-то говорит в камеру и улыбается. Я включаю звук и слышу знакомую отбивку «Политических новостей» перед рекламной паузой.

Всего неделю назад я готовилась к поездке в Детройт, представляя, как заживу спокойно и счастливо в Канаде под именем Аманды Бернс. А потом вдруг все пошло не так, и я оказалась здесь, в этом дешевом мотеле, словно в ловушке, вынужденная спасаться от собственных преследователей и от Евиных врагов – танцевать среди мин, которых даже не вижу.

Нет, звонить Рори я не буду. Угрозы никогда на него не действовали, иначе я бы уже давно обрела свободу. Даниэлла дала мне мощное оружие защиты, и я не стану стрелять в воздух. Только на поражение.

Открываю «Гугл», нахожу адрес электронной почты Кейт Лейн, завожу в «Джимейл» новый аккаунт и пишу сообщение. Слова сами составляются во фразы, и буквально через пару минут все готово, однако отправлять письмо я не спешу. Меня терзают страхи и сомнения. А вдруг все опять пойдет не так? И пути назад уже не будет.

Я еще раз перечитываю строки на экране.

Уважаемая мисс Лейн!

Я Клэр Кук, жена Рори Кука. И я не погибла в крушении рейса 477, как сообщалось ранее. В данный момент я скрываюсь в Калифорнии. У меня есть доказательства причастности моего мужа к смерти Мэгги Моретти. Я бы хотела встретиться с вами при первой возможности.

Я нажимаю «Отправить».

Ева

Беркли, Калифорния

Февраль

За два дня до крушения

Так значит, Декс – это Фиш.

Привычная картина мира Евы рассыпалась на отдельные кусочки, которые сложились совсем в иное полотно. Как она могла быть так слепа? Ее охватила паника. И растерянность.

– Тебя никогда не удивляло, что ты отработала на Фиша много лет, но ни разу его не видела? Что только Декс выходил с тобой на связь? – поинтересовался Кастро.

– Он сказал мне: в этом бизнесе так принято. И я ему поверила. Зачем ему было меня обманывать? – прошептала Ева.

– Чтобы ты думала, будто он такая же пешка, как ты, и больше ему доверяла.

– Я всегда считала, что люди, сумевшие взобраться наверх, гордятся своей силой и властью. Разве не так?

– Бывает и так, – пожал Кастро плечами. – Но обычно подобные ухари долго на свободе не гуляют. Они слишком упиваются своей властью и подставляют самих себя. Фиш, или точнее Декс, не такой. Он стратег. Для него это бизнес, и очень выгодный. Поэтому и зацепить его сложно – слишком уж умен и осторожен. – Кастро отхлебнул кофе и продолжил: – Я лишь однажды сталкивался с подобным случаем. В Эль-Серрито жила мошенница, которая врала всем, будто на преступления ее толкает жестокий муж-тиран. И ей верили, считали, что она сама от него страдает и идет на риск, выгораживая его.

Ева вспомнила, как Декс описывал Фиша – рисовал его таким же жестоким и беспощадным тираном. Как он делал вид, будто защищает и оберегает ее. Как убеждал, что он на ее стороне. Каким напуганным казался на футбольном матче, когда речь зашла о возможных последствиях. Как боялся рассердить Фиша. Выходит, все это было притворством.

Перед глазами Евы снова возникла пугающая картина того утра, когда он разбудил ее и повел смотреть тело. Декс не случайно оказался у ее двери: сначала он хладнокровно казнил неугодного, а затем специально пошел за ней, чтобы показать, как поступают с предателями.

Как она могла быть такой доверчивой?

– И что теперь?

– Теперь тебе надо найти адвоката и подписать документ о сотрудничестве. Мы организуем прослушку, твоя задача – вытянуть из Декса максимум информации.

Ева кивнула. О собранных материалах она не сказала ни слова – это был ее последний козырь, и она не собиралась так легко его отдавать.

– Что я получу взамен?

– Тебя не посадят.

Евин телефон, лежащий на столе, завибрировал – пришло сообщение. Телефон Кастро, вопреки ее ожиданиям, не издал ни звука.

– Ответь, – велел он.

Писал Декс.

В шесть удобно? Где встретимся?

Ева показала экран Кастро.

– Теперь только людные, открытые места, чтобы мы могли тебя защитить. Никаких стадионов, закрытых клубов и пустынных парков. Мои парни будут охранять тебя, пока мы не организуем прослушку. День-два максимум.

Ева включила телефон и дрожащими руками набрала:

Бар «О’Брайанз»? Я голодна.

Она представила, как возвращается в Беркли и делает вид, будто ничего не произошло: сидит рядом с Дексом, зная, что он – Фиш, смотрит ему в глаза, разговаривает с ним.

Кастро почувствовал ее нарастающую панику и сказал:

– Все будет в порядке. Просто веди себя как обычно. Приготовь наркотики, передай их Дексу. Он ни о чем не догадается.

За окном надвигался туман, окутывая густыми клубами опоры моста. А что, если и она точно так же исчезнет, пропадет без следа, словно ее никогда и не было?

Вокруг кипела жизнь, но до Евы долетали лишь ее отголоски: смех, болтовня, звон тарелок.

– У меня ведь все равно нет выбора? – спросила она.

– Никакого, – кивнул Кастро с участливой улыбкой.

* * *

На мосту Ева начала задыхаться. Ее снова накрыло волной паники. Она ехала в плотном потоке машин, несущем ее прямо к неминуемой гибели. С нее довольно! Теперь она поступит по-своему.

Она хотела было развернуться и рвануть на север в Канаду, через Сакраменто, Портленд и Сиэтл, однако вовремя сообразила, что за ней наверняка уже следят люди Кастро и перехватят ее раньше, чем она покинет штат.

* * *

Вернувшись к себе, Ева быстро собрала вещи – лишь самые необходимые, все прочее решила оставить как есть, чтобы дом выглядел так, будто она только вышла и вот-вот вернется. Собранные материалы сложила в лаборатории: все равно после ее исчезновения Кастро придет сюда с обыском и найдет ее прощальный подарок. А с нее довольно. Она больше не собиралась играть по чужим правилам.

План Евы состоял в том, чтобы припарковаться возле бара, где она назначила Дексу встречу, спуститься в метро, сесть в первый попавшийся состав, вернуться в Сан-Франциско и за наличные купить билет на автобус до Сакраменто, а дальше действовать по обстоятельствам и постараться поскорее покинуть страну.

Она уже направлялась к двери, когда взгляд ее упал на стеклянную птицу, подаренную Лиз. Она осторожно взяла ее, провела пальцем по голубым завиткам, тонкому клюву, острым крыльям. Единственная вещь, подаренная ей в знак любви единственным в ее жизни человеком, которому она была действительно небезразлична.

Уэйд просто использовал ее и предал при первом же случае. Декс обманывал долгие годы и манипулировал. Кастро с участливым видом заставлял пойти на верную смерть. Все они думали лишь о собственной выгоде и с легкостью давали обещания, которые не собирались выполнять. Для них такие, как Ева, всегда были пушечным мясом.

Только Лиз отнеслась к ней по-человечески и сумела разбудить в ней лучшее. Ева нащупала письмо через ткань кармана. «Чтобы стало легче, порой достаточно поделиться с кем-нибудь своими проблемами». Лиз была единственным человеком, которому Ева могла доверять.

Она достала пять тысяч долларов наличными, отложенные на крайний случай, положила в сумку ноутбук, а телефон, который мог скомпрометировать ее, бросила на кухне. Затем выскользнула из дома, сжимая в руке хрупкую синюю птицу.

* * *

Первый подошедший состав был переполнен. Ева стояла на платформе, наблюдая за входящими и выходящими пассажирами, и запрыгнула в вагон в последний момент, когда двери уже начали закрываться. Она представила, как люди Кастро высматривают ее сейчас наверху, нарезая круги вокруг ее машины, оставленной на платной парковке на Шатток-авеню, и недоумевают, куда она могла деться и что с ней случилось.

Ева внимательно осмотрела всех, кто был в вагоне. Мужчину, спящего в углу, и парочку, уткнувшуюся в планшет, она отмела сразу, а вот женщина, которая сидела напротив, ей не понравилась. Ева заметила, как та посмотрела на нее, когда поезд повернул к югу, в Окленд. На коленях у нее лежал раскрытый журнал, но, пока Ева за ней наблюдала, делая вид, будто рассматривает рекламу в окне, не перелистнула ни страницы.

На ближайшей остановке Ева выскочила из вагона в последнюю секунду, чтобы за ней никто не вышел. Женщина спокойно осталась сидеть на месте и даже не подняла на нее глаз. Забившись в дальний угол станции, Ева осмотрелась и, не обнаружив ничего подозрительного, села на поезд до Сан-Франциско. Однако вскоре снова сошла и еще не меньше часа путала следы, чтобы оторваться от возможных преследователей.

В аэропорту она за наличные купила билет на ночной рейс до Ньюарка.

– В один конец или туда и обратно? – поинтересовался кассир.

Ева помедлила. А вдруг агент Кастро уже включил ее в какой-нибудь черный список? Вряд ли. Ей вспомнились его слова о том, что «Фиш – не крупная цель».

– В одну сторону, – ответила она и тут же пожалела: для тех, кто будет ее искать, это может стать наводкой.

* * *

Напряжение немного спало, лишь когда самолет поднялся в воздух. Люди вокруг спали или читали, а она смотрела в окно и вспоминала осенний вечер, как раз после Хеллоуина, когда она наткнулась на Лиз на ступеньках заднего крыльца их дома. Соседка тихо сидела в надвигающихся сумерках и смотрела вдаль.

– Что ты тут делаешь? – спросила Ева.

Лиз подняла на нее глаза и улыбнулась.

– Мне нравится, как пахнет вечером, когда солнце садится и земля начинает остывать. Что бы ни случалось в жизни, это никогда не меняется. – Она прикрыла глаза. – Мы с бывшим мужем часто сидели так, когда только поженились. Прижимались друг к другу и смотрели на темнеющее небо.

Ева опустилась на ступеньки со своей стороны и взглянула на Лиз через железные прутья перил.

– Где он сейчас?

Лиз пожала плечами и провела рукой по бетонным ступеням.

– Мне говорили, он переехал в Нэшвилл. Двадцать лет назад.

Ева не могла понять, как у нее хватало духу так спокойно говорить о человеке, который бросил ее с маленьким ребенком и никогда больше не появлялся.

– Элли общалась с ним?

– Наверняка не знаю – мы о нем не говорим, – но думаю, что нет. Поначалу он присылал ей открытки на день рождения, а потом перестал, когда она была еще совсем маленькая.

Лиз отвернулась и, глядя на деревья, растущие за изгородью, тихо проговорила:

– Было время, когда Элли винила меня в этом, будто я могла заставить его заботиться о ней. Но теперь, повзрослев, она поняла, что с таким отцом ей было бы гораздо хуже.

Ева думала о том, какая сила нужна, чтобы вот так, в одиночку вырастить дочь и построить карьеру. Простить предательство и жить счастливо.

– Как тебе удается видеть в людях хорошее?

– Жизнь научила. Люди обычно не делают подлости намеренно. Мой муж не собирался разбивать сердце мне или Элли. Он просто действовал сообразно собственным желаниям, жил как мог. Глупо злиться на других за то, что они пытаются как-то устроиться в этом мире. Лучше прощать. Надеюсь, у меня получается.

– А вот у меня не очень, – пробормотала Ева, глядя на кусты, посаженные у задних ворот.

Их тени растворялись в сгущающихся сумерках.

– Как и большинство людей, – вздохнула Лиз. – Чтобы по-настоящему простить, надо проститься с ожиданиями, обстоятельствами. С чувствами. Позволить им умереть. Это может быть больно. Но только это дает свободу.

– Намекаешь, что мне нужно простить родную семью? – спросила Ева.

Лиз посмотрела на нее удивленно.

– В первую очередь тебе нужно простить себя.

Летя теперь на восток и вглядываясь в черную дыру иллюминатора, Ева размышляла, о таком ли прощении говорила ей Лиз. Она оставила позади свою жизнь в Беркли, сбросив ее, как пустую раковину, ставшую тесной. Даже себе самой она не могла внятно объяснить, зачем ей понадобилось еще раз, прежде чем окончательно исчезнуть, встречаться с Лиз. Однако где-то в глубине души она понимала, что это и было прощение.

Клэр

28 февраля, понедельник

Чтобы скоротать время в ожидании ответа от Кейт Лейн, я берусь за бумаги, найденные в Евиной лаборатории, и с головой погружаюсь в историю талантливой студентки, которая из-за единственной ошибки превратилась в изгоя и наркодилера. Перевернув последнюю страницу, сижу, пораженная, глядя на зашторенное окно, за которым шумят машины и слышатся голоса. Я представляю, как еще совсем недавно Ева проходила по кампусу – глаза опущены, плечи сгорблены, руки засунуты в карманы куртки. Молчаливая и незаметная среди шумной молодежи. Невидимая. И одинокая. Без друзей, без любимых, без будущего.

Теперь я понимаю, что толкнуло ее на побег.

Допиваю остывший кофе с последней булочкой и смотрю на погасший экран ноутбука. Доступа к «Гугл-документам» у меня больше нет. Рори, наверное, готовится к поездке – к «небольшой поездке в Калифорнию по личным делам» – пакует вещи, собирает надежных людей, отдает приказы Брюсу. Даниэлла наблюдает за происходящим и ждет удобного момента, чтобы раздобыть информацию.

От мыслей меня отвлекает звук уведомления о новом письме. Я открываю почту и читаю:

Ваша история заинтересовала мисс Лейн, однако прежде чем пригласить вас для личной встречи, мы должны убедиться в том, что вы говорите правду и являетесь той, за кого себя выдаете. Пожалуйста, пришлите номер, по которому мы сможем связаться с вами.

Достаю Евин телефон, нахожу в настройках номер и отправляю его в ответном письме. Через десять минут раздается звонок. Я хватаю трубку.

– Алло!

– Миссис Кук, это Кейт Лейн.

Слыша свое настоящее имя, я невольно вздрагиваю.

– Спасибо, что согласились со мной поговорить.

– Ваше письмо сложно было оставить без внимания. Объясните, как вам удалось выжить, если представители авиакомпании утверждают, что вы сели на тот рейс?

Столько лет я молчала, скрывая неприглядные тайны, уверенная, что никто не захочет знать правду, и вдруг нашелся человек, готовый меня выслушать. Я начала издалека, с оскорблений Рори и со своего нарастающего желания сбежать от него, рассказала о том, как раскрылся план побега из Детройта, и о гневе мужа.

– А потом я случайно встретила женщину в аэропорту. Ее звали Ева Джеймс, и она согласилась обменяться со мной билетами. По прилете я узнала о крушении рейса и застряла в Калифорнии без денег и связей, подрабатывала официанткой на мероприятиях.

Затем я рассказала ей о том, как видеоролик со мной попал в интернет, и о том, что Рори увидел его и уже летит сюда.

– Значит, на борту рухнувшего самолета вместо вас была Ева Джеймс?

Я закрываю глаза, понимая, что надо быть осторожной. Лучший способ защитить Еву – уверить преследователей в ее гибели.

– Да, все верно.

– О боже, – выдыхает Кейт, однако быстро берет себя в руки. – Думаю, нам лучше поговорить о Мэгги Моретти.

– У меня есть аудиозапись разговора Рори и его помощника Брюса Коркорана, в которой они обсуждают женщину по имени Шарлотта Прайс. Она знает о причастности моего мужа к смерти Мэгги Моретти.

Кейт Лейн молчит несколько секунд, видимо, переваривая услышанное, и наконец спрашивает:

– Когда была сделана запись?

– Точно не могу сказать, но совсем недавно. Моя ассистентка прислала мне ее вчера вечером. Она готова подтвердить ее подлинность.

– Я должна ее послушать, прежде чем что-то предпринимать. Отправьте запись моему продюсеру.

Она диктует номер, я пересылаю файл и спустя несколько секунд слышу на другом конце провода знакомые звуки: стук, голос Даниэллы, спор Рори и Брюса. Когда запись заканчивается, Кейт говорит со вздохом:

– Мне очень жаль, миссис Кук, но мы не можем пустить это в эфир.

– Что это значит?

Кейт была моей последней надеждой. Я рассказала ей все и получила отказ.

– Он фактически признает свою вину, – делаю я последнюю, отчаянную попытку.

– Недостаточно. Это лишь косвенные улики. Открыто ваш муж ни в чем не сознался.

– Он летит в Калифорнию. За мной! Запись – единственный способ остановить его.

– Я искренне хочу вам помочь, – откликается Кейт. – Ваша история – сама по себе сенсация. Насколько я понимаю, ваш муж собирается баллотироваться в сенат, и вдруг происходит такое… Мы сделаем отдельный выпуск, и вы сами все расскажете.

– Чтобы меня затравили, как других женщин, отважившихся побороться с влиятельными мужчинами? А Рори тем временем спокойно пройдет в конгресс!

– Ваши опасения вполне понятны. Но это шанс выиграть время. Попросите свою ассистентку отправить запись окружному прокурору Нью-Йорка. Мы разыщем Шарлотту Прайс и попробуем уговорить ее дать интервью. Если ваш муж действительно причастен к смерти Мэгги Моретти, мы узнаем об этом.

Я слышу шелест бумаг и приглушенный шепот на другом конце провода.

– У нас есть студия в Сан-Франциско, устроим телемост. Скажите, где вы, и мы отправим за вами машину.

Меня одолевают сомнения – меньше всего мне хочется рассказывать всей стране о том, что́ Рори сделал со мной, – но выхода нет. Я диктую Кейт адрес и название мотеля.

– Если что-то изменится, я вам позвоню, – обещает Кейт. – Машина подъедет через час. Будьте готовы.

– Хорошо. Спасибо.

Я принимаюсь собирать вещи, засовывая их в сумку как попало. Завтра я опять стану Клэр Кук. Мне придется снова взвалить на себя тяжесть этого имени и столкнуться с Рори в открытом противостоянии. Скандал будет громким. Единственное, что греет и поддерживает меня, – мысли о Еве и надежда на то, что вся эта заваруха наконец даст ей долгожданную свободу.

Мои сборы прерывает неожиданный стук в дверь. Я замираю в страхе. А вдруг Рори уже в Беркли, ускользнул из Нью-Йорка без ведома Даниэллы и нашел меня? Если это он, тогда все кончено. Когда прибудет машина Си-эн-эн, они обнаружат лишь пустую комнату.

Я осторожно выглядываю из-за занавески и вижу крепкого мужчину. Он стоит, скрестив руки на груди; под его курткой виднеется кобура.

– Вам кого? – спрашиваю я, не открывая дверь.

Он улыбается и показывает полицейский значок.

– Я агент Кастро. Мне надо поговорить с вами о Еве Джеймс.

Ева

Нью-Джерси

Февраль

За день до крушения

Самолет приземлился в Ньюарке в два часа дня. Сойдя с трапа после утомительного ночного перелета и нескончаемой пересадки в Чикаго, Ева первым делом купила новый телефон с предоплатой в ближайшем киоске, бросила упаковку в мусорное ведро и набрала номер, который Лиз оставила ей в письме.

– Это Ева. Я в Нью-Джерси. Можно заехать к тебе?

– Ты здесь? Как? Почему? – донесся до нее удивленный голос Лиз.

– Долгая история, – ответила Ева, проходя мимо багажной ленты к выходу. – Расскажу все лично.

* * *

Улица Лиз в Нью-Джерси находилась всего в пятидесяти милях от Манхэттена, но выглядела так, словно ее перенесли сюда прямиком со Среднего Запада: вдоль дороги стояли небольшие, ухоженные домики из кирпича, покрытые штукатуркой и выкрашенные в жизнерадостные цвета. Лиз открыла дверь и крепко обняла Еву.

– Вот это сюрприз! Заходи.

Она провела гостью в большую комнату рядом с кухней. Высокие окна выходили на заснеженный задний двор, по телевизору шло дневное ток-шоу. Лиз выключила его и жестом пригласила Еву сесть на диван.

– Я скучала по тебе. Рассказывай.

Ева молчала. Весь полет она репетировала, подыскивая подходящие слова, чтобы объяснить свои мотивы и поступки – распутать мучительный, тягостный узел. Теперь же, глядя в глаза подруги, смотрящие на нее с немым вопросом, не могла произнести ни слова.

Она отвернулась. На стенах висели полки, забитые книгами; письменный стол был завален бумагами; в углу стояли не до конца разобранные коробки. Она поглубже вдохнула и сказала с робкой улыбкой:

– Не знаю, с чего начать.

Лиз взяла Еву за руку. И от этого мягкого прикосновения теплых и сухих ладоней ей вдруг стало немного спокойнее. Энергия Лиз проходила через нее, замедляя взволнованный пульс.

– Неважно. Главное – начни.

– Я в беде, – решилась наконец Ева.

Она рассказала об Уэйде, о том, как в первый раз в жизни почувствовала себя рядом с ним нужной.

– Удивительное чувство. Я поверила, что могу быть интересной, привлекательной. Нормальной.

Она рассказала о разговоре в кабинете декана, о том, как осталась один на один с бедой и предательством.

– Я ничего не могла им противопоставить. Или возразить. Меня просто вышвырнули и сделали вид, будто ничего не произошло.

– Университет не назначил тебе адвоката?

Ева покачала головой, она даже не знала, что такое возможно. Лиз кипела от возмущения.

– Ты могла подать апелляцию. Есть процедуры, которые нужно соблюдать, – воскликнула она и тут же осеклась. – Откуда тебе было знать… Да и прошлого уже не изменишь. Продолжай.

Но дальше начиналась самая тяжелая часть истории – решение, которое раскололо ее жизнь на «до» и «после». Ева медленно выдохнула, оттягивая время. Ей не хотелось продолжать, потому что реальность напугает и оттолкнет Лиз. Такой она точно не сможет ее принять, несмотря на уверения, которые были в ее письме.

Ева молчала. Ей хотелось сказать, что тут история кончается и она просто решила навестить Лиз по пути в Европу. Но она знала, что Лиз на это не купится. И рано или поздно у ее крыльца появится агент Кастро и все равно скажет правду. Этого Ева допустить не могла. Отчего-то ей было важно, чтобы Лиз поняла, что́ толкнуло ее на этот путь. Окажется ли любовь Лиз достаточно крепкой, чтобы выдержать правду?

– Того парня, с которым ты столкнулась у меня, зовут Декс. По крайней мере, я его знаю под этим именем. Но у него есть и другие.

Ева рассказала о том, как Декс предложил ей кров и работу, когда она осталась одна на улице без друзей и денег, и о том, как она схватилась за него, словно утопающий за спасательный круг.

Лиз явно не была готова к такому повороту: удивление на ее лице сменилось ужасом. Она ждала совсем другой истории – о потерянной работе, нежелательной беременности, возможно, об украденных деньгах или имуществе, в общем, о типичных проблемах. Ева это знала. Не выдержав тяжелого взгляда Лиз, она уронила голову на руки, чтобы спрятать лицо.

Она почувствовала, что Лиз встала с дивана и вышла из комнаты, и затаила дыхание, ожидая, что сейчас подруга откроет входную дверь и попросит ее поскорее уйти или позвонит в полицию. Однако вместо этого она услышала звук открывающегося холодильника на кухне. Лиз вернулась с водкой и двумя стаканами, в которых лежал лед. Она щедро плеснула себе и Еве из бутылки, сделала глоток и произнесла:

– Продолжай.

Дальше пошло проще. Ева отхлебнула из стакана и рассказала о Бриттани, агенте Кастро, о том, как собирала улики и получила отказ. И наконец, о том, что Декс оказался Фишем.

– Я уверена, он уже ищет меня. Мы должны были встретиться вчера, я не пришла.

– Тебе надо идти в полицию, – заявила Лиз. – Это твой единственный шанс.

Она допила свою водку и налила еще, не забыв о Еве.

– Я не могу.

– Ты должна, – настаивала Лиз. – Только так ты сможешь вернуть свою жизнь.

Ева сделала над собой усилие, чтобы сдержаться.

– Ты понимаешь, это не телесериал о бравых копах. Даже если Декс попадет в тюрьму, мне не жить. Его люди найдут меня. Я попыталась объяснить это агенту Кастро, а он сказал, что ничего не может сделать.

Ева расплакалась как ребенок, слезы вырвались наружу с громкими всхлипами. Лиз крепко обняла ее.

– Хватит убегать, – проговорила она в макушку Евы. – Перестань прикрывать одну ложь другой.

– Не все так просто, – пробормотала Ева, отстраняясь и вытирая глаза. – Кастро уверен, что я могу дать показания, а потом вернуться к обычной жизни. Вот только Декс прикончит меня еще до суда. Мой единственный шанс спастись – исчезнуть. И пусть они сами разбираются там, как хотят.

Ева замолчала, ожидая, что Лиз начнет ее отговаривать и угрожать выдать полиции. Та лишь кивнула.

– Ладно. Как скажешь. И куда ты теперь поедешь?

– Не знаю. Побуду пока в Нью-Йорке, попробую раздобыть поддельный паспорт. Деньги у меня есть.

– Ага, – кивнула Лиз. – А потом уедешь из страны?

Ева понимала, к чему она клонит. В Беркли у них был профессор, который, используя метод Сократа, со всем соглашался, чтобы помочь студентам прийти к истине. Она кивнула.

– Да.

Лиз покрутила стакан в руках, взбалтывая лед.

– Станешь новым человеком. Без прошлого. Чем будешь заниматься? Устроишься на работу? Купишь недвижимость или будешь арендовать? Что станешь говорить окружающим?

– Посмотрим. Придумаю что-нибудь.

– И будешь постоянно дрожать, оглядываться, ждать расплаты, – проговорила она тихо. – Тебе нужно пойти в полицию. Немедленно.

Лиз отставила свой стакан и взяла Еву за подбородок, заставляя взглянуть ей в глаза.

– С тобой поступили подло, пришло время восстановить справедливость. Кто должен понести наказание: ты или Декс? Решай.

– А если его люди доберутся до меня первыми?

Еву накрыло волной паники, и она снова разрыдалась.

– Возвращайся, пока Кастро не понял, что ты сбежала, – настаивала Лиз, протягивая ей салфетку. – Позвони ему сразу, как приземлишься, и дожидайся его в аэропорту. Никуда не уходи, пока он сам не заберет тебя. Ясно?

– Почему мне нельзя просто исчезнуть? Притвориться, что меня и не было?

– Ты же сама понимаешь, что рано или поздно ко мне придут и я не смогу соврать.

Может, именно поэтому Ева и прилетела сюда – чтобы кто-то заставил ее сделать правильный выбор и удержал от очередной фатальной ошибки. Чтобы Лиз стала ей матерью, которой у нее никогда не было.

Она почувствовала облегчение. Впервые в жизни рядом с ней оказался человек, который пекся о ее благе.

– Хорошо.

Где-то в доме тикали часы, они сидели молча, хотя Еве еще столько всего не терпелось сказать.

Всю свою жизнь она мечтала быть нужной. Родным. Друзьям. Хоть кому-нибудь. И только Лиз подарила ей это драгоценное чувство, не прося ничего взамен. Еве хотелось спросить, почему Лиз выбрала именно ее, но она молчала, понимая, что никаких слов в мире не хватило бы, чтобы заполнить дыру в ее сердце, где должна храниться самая искренняя любовь и самая крепкая дружба.

Ева не знала, хватит ли ей мужества, чтобы завтра покинуть дом Лиз, оставить позади опасную, мучительную, одинокую, но такую привычную жизнь и поверить в то, что она может быть лучше.

– Помнишь день, когда мы познакомились? – спросила Лиз, и голос ее, низкий и глубокий, напомнил Еве теплый мед. – Я упала, а ты подошла и подняла меня.

Ева попыталась что-то ответить. Лиз жестом заставила ее замолчать.

– Никогда не забывай, кто́ ты и что́ ты значишь для меня. В мире, где царят суета и самовлюбленность, ты – искра добра.

Лиз развернула Еву к себе за плечи.

– Куда бы ты ни пошла, что бы с тобой ни случилось, знай, я буду всегда любить тебя.

Ева расплакалась. Последняя из возведенных ею стен рухнула. И вместе со слезами уходили прочь все сожаления, разочарования, страдания и обиды.

* * *

После того, как Ева забронировала билет до Окленда, они с Лиз сидели рядом, обнявшись, на диване. Это было счастье, и Ева понимала, что никогда не сможет им насытиться.

Вдруг послышался скрежет ключа в замке и звук открываемой двери.

– Мама? – донеслось из передней. – Ты дома?

– Да, солнышко, я в гостиной.

На кухне появилась молодая женщина. Бросила ключи на стол, поставила тяжелую сумку и резко остановилась, заметив Еву.

– Извини. Я не знала, что у тебя гости.

– Ева, это моя дочь Элли.

– Я предпочитаю, чтобы меня звали Даниэлла, – сказала женщина, протягивая руку. – Рада наконец с тобой встретиться.

Клэр

28 февраля, понедельник

Услышав имя, я вздрогнула, словно оказалась обнаженной перед посторонним. Как агент Кастро мог меня найти? Откуда он вообще обо мне знает?

– Не представляю, о ком вы, – откликнулась я.

Он поднял солнечные очки на лоб и ухмыльнулся.

– Сомневаюсь. Вы только что разговаривали по ее телефону. Давайте попробуем по-другому. Приветствую вас, миссис Кук. Рад вас видеть в добром здравии. Я офицер Федерального управления по борьбе с наркотиками. И у меня к вам несколько вопросов.

За его спиной, на парковке, я замечаю седан со служебными номерами.

– Может, впустите меня? – просит он.

Голос его звучит доброжелательно, но твердо.

Я открываю дверь. Мы садимся за маленький стол у окна, друг напротив друга. Агент Кастро раздвигает шторы, впуская в комнату солнечный свет.

– Расскажите, откуда вы знаете Еву Джеймс.

– Я ее не знаю.

– И все же до вчерашнего дня вы жили в ее доме. Носили ее одежду. – Он показывает на Евину зеленую куртку, брошенную на стул. – Миссис Кук, мы следили за мисс Джеймс в течение нескольких месяцев и прослушивали ее телефон.

– Прослушивали?

Он откидывается на спинку стула и пристально на меня смотрит, заставляя нервничать.

– Мы имеем доступ ко всем разговорам, сообщениям и электронным письмам.

Я вспоминаю свой недавний разговор с Кейт Лейн, сообщения Даниэллы и файл с аудиозаписью. Теперь понятно, почему Ева не взяла телефон с собой.

– Она знала?

– Не думаю. Она сотрудничала со следствием, и мы следили, чтобы она не предупредила подельников. Мы начали беспокоиться, когда она не явилась на запланированную встречу на прошлой неделе. А потом приехали вы.

Я опускаю глаза. Скоро должен прибыть автомобиль из телестудии. Отпустит ли меня агент Кастро или будет мучить вопросами, пока не явится Рори?

– Расскажите, как вы познакомились с Евой.

– Вы и так это знаете, если слышали мой разговор.

– Верно. Тогда расскажите подробнее о том, что произошло в аэропорту. Кто предложил обменяться билетами?

Этим вопросом он вынуждает меня признать себя жертвой или соучастницей, я же – просто женщина, отчаянно ищущая выход. Любой.

– Ева подошла ко мне, – наконец отвечаю я.

Кастро кивает.

– Что можете о ней сказать?

– Ничего. Все, что она говорила, – ложь.

Вспоминаю, с каким отчаянием Ева смотрела в свой стакан, будто весь мир против нее, и понимаю, что, несмотря на ложь, страх ее не был поддельным.

– Она выглядела испуганной.

– Неудивительно. Кто-то искал ее здесь?

Я рассказываю о том парне, который околачивался вчера вечером у Евиного дома.

– Опишите его.

– Примерно моего возраста, может, чуть старше. Темные волосы. Смуглая кожа. Длинное пальто. И безумные серо-голубые глаза.

– В доме были наркотики?

– Нет.

Сомневаюсь, стоит ли говорить о лаборатории в подвале: сколько часов своей жизни Ева провела там и сколько лет она может за это получить? Если я отдам сейчас агенту Кастро письмо и записи, у него будет то, что ему больше всего нужно. Надеюсь, этого окажется достаточно, чтобы купить Еве свободу.

Я вынимаю конверт и диктофон и выкладываю их на стол.

– Нашла вчера в подвале.

Кастро берет бумаги и быстро их просматривает. Списывает нотариальную информацию в блокнот.

– Я не знала о ее истинных мотивах. Она сказала, что ее преследует полиция, так как она помогла умереть своему мужу, страдавшему от рака.

Теперь я сама удивляюсь, как могла поверить в такую безумную ложь, и, помолчав, добавляю:

– В отчаянии, я была готова поверить во что угодно. И думаю, она об этом знала.

– Ева годами жила обманом. И отлично в этом преуспела, иначе ее бы уже давно поймали.

Кастро наклоняется вперед, кладет локти на стол.

– Поймите, меня интересуют только преступления, связанные с наркотиками. Не мошенничество. Не кража документов. Вам мне предъявить нечего, – говорит он доброжелательно, и я вижу, что он действительно хочет помочь. – Я верно понимаю, что вы скрываетесь от мужа?

– Да.

– Я здесь не для того, чтобы навредить вам, миссис Кук. Ева помогала мне, и я хочу знать, что с ней случилось. Что она вам сказала?

– Ни слова правды.

Он отворачивается к окну, где рядом с его седаном паркуется большой черный автомобиль.

– Кажется, за вами приехали.

Мы встаем, я открываю дверь.

– Клэр Кук? – спрашивает водитель, мускулистый детина слегка за двадцать, в темном костюме, с замысловатой татуировкой на правом запястье и с огромными круглыми серьгами, оттягивающими мочки ушей.

Мне вспоминаются слова Евы о Беркли: «Там полно странных личностей, и затеряться среди них не составит особого труда».

Водитель закидывает мою сумку в багажник и отходит в сторону, чтобы дать нам договорить. Я замечаю, как пристально он смотрит на кобуру под курткой агента Кастро.

– Удачи, – произносит Кастро и жмет мне руку. – Я бы хотел еще раз побеседовать с вами, прежде чем вы уедете. Вернетесь в Нью-Йорк?

– Да, – отвечаю я, глядя на оживленную улицу, по которой едут машины и автобусы. – Хотя сложно загадывать. Не знаю, что мне грозит. И вообще поверят ли мне.

– Если ваш муж причастен к смерти Мэгги Моретти, неважно, поверят вам или нет. Доказательства на вашей стороне.

– Вы не знаете семью Кук, они так просто не сдадутся. Для них закон не писан.

Я жду, что агент Кастро начнет меня разуверять, однако он молчит, понимая, что деньги и власть решают любые проблемы.

– Можно дать совет? – наконец говорит он. – Скорее рассказывайте свою историю. Если весь мир узнает, что вы живы, ваш муж ничего вам не сделает.

* * *

На въезде в Сан-Франциско ужасные пробки. Мы еле тащимся. Сворачиваем на платную полосу и оказываемся на мосту. Повсюду машины. Я смотрю в окно на воды залива и замечаю посреди серых волн небольшое приземистое сооружение – тюрьму-крепость «Алькатрас».

Водитель поворачивает зеркало заднего вида, его рукав задирается, и я вижу, что татуировка поднимается от запястья вверх, покрывая, наверное, всю руку.

– Не против, если я включу радио? – спрашивает он, глядя на меня.

– Конечно.

Он перебирает частоты и останавливает выбор на ненавязчивом джазе. Я достаю телефон, чтобы проверить время, и замечаю пропущенное сообщение от Даниэллы.

У мистера Кука есть человек в Беркли. Местный. Он уже ищет вас. Как говорят, он высокий, с татуировкой на правой руке. Будьте осторожны.

Ева

Нью-Джерси

Февраль

За день до крушения

Элли – или, вернее, Даниэлла – оказалась совсем не такой, как представляла ее себе Ева. Вместо богемной расслабленной девушки в широкой, струящейся юбке перед ней стояла стройная молодая женщина в жемчужных серьгах, хорошо сидящем, явно сшитом на заказ костюме и лодочках на низком каблуке. Темные волосы были собраны в гладкий пучок. Как и мать, Даниэлла не отличалась высоким ростом и вообще очень на нее походила. Только если мать была спокойной и сосредоточенной, то дочь выглядела взволнованной.

Лиз встала и поцеловала ее в щеку.

– С работы? Так поздно?

Проигнорировав вопрос, Даниэлла обратилась к Еве:

– Я не знала, что ты приедешь.

Это прозвучало как обвинение, и Ева занервничала.

– Купила билет в последний момент и решила заехать.

Даниэлла сверлила ее взглядом.

– Для чего?

– Просто захотелось, – вмешалась Лиз и выразительно посмотрела на дочь.

– Друзей навестить, – спокойно ответила Ева, не желая накалять обстановку. – Завтра возвращаюсь домой.

Даниэлла помолчала, словно ожидая более внятного объяснения, а потом сказала:

– Мам, можно с тобой поговорить наедине?

Лиз повернулась к Еве.

– Чувствуй себя как дома. Я вернусь через минуту.

Мать и дочь вышли в соседнюю комнату, Ева слышала их шепот, но могла различить лишь отдельные фразы. Сгорая от любопытства, она поднялась с дивана и пошла на кухню, сделав вид, будто хочет рассмотреть фотографии на холодильнике.

– Что с тобой сегодня такое? – возмущалась Лиз.

– Прости, я ужасно устала. Завтра придется лететь в Детройт. А тут еще эта девушка… Я не ожидала.

– Зачем тебе в Детройт?

– У фонда запланировано мероприятие. Туда должна была лететь миссис Кук, а оказалось, что теперь она летит в Пуэрто-Рико. Мистер Кук решил сам поехать в Мичиган. – Даниэлла вздохнула. – Извини, мам, неожиданные перемены планов выводят меня из себя. Я чувствую что-то неладное.

– В смысле?

– Миссис Кук готовилась к этой поездке в течение нескольких месяцев с каким-то особым рвением, необычным для нее.

– Ты надумываешь. Тебе надо отдохнуть, – проговорила Лиз ласково.

Ева представила, как она берет руку дочери в свои теплые ладони.

– Нет. Есть и другие странности. Ее водитель сказал мне, что в прошлом месяце она в одиночку ездила на Лонг-Айленд, судя по данным GPS, на восточное побережье. У нее там нет знакомых. К тому же мне несколько раз пришлось прикрывать финансовые несоответствия: снятие наличных со счета, поддельные чеки.

Ева уловила беспокойство в голосе Даниэллы.

– Думаю, она собирается сбежать от него.

– Наконец-то!

– Да, только я не понимаю, что ей нужно в Пуэрто-Рико.

– Подозреваешь, мистер Кук догадался?

– Вряд ли. Но если это расстроит ее планы… – Она осеклась. – Меня бесит, что ее отправили одну или приставили к ней кого-нибудь из свиты «блистательного Рори Кука», а меня сослали с ним в Детройт! Ненавижу его за то, что он обращается с ней, как с куклой!

– Надеюсь, ей хватит сообразительности не возвращаться из Пуэрто-Рико.

Ева перестала притворяться, будто рассматривает фотографии, и вся превратилась в слух.

В два прыжка она вернулась к дивану, схватила свой ноутбук и поставила его на кухонный стол, чтобы не пропустить ни слова. Пока мать и дочь продолжали разговор, она набрала в поисковике «Рори Кук, жена» и открыла фотографию. Красивая стройная женщина с длинными темными волосами, в модной одежде лучших марок шла по тротуару в Нью-Йорке. Подпись гласила: «Жена Рори Кука, Клэр, посетила новый ресторан “Антураж” в Верхнем Вест-Сайде».

– Сомневаюсь, что она сможет спрятаться в Пуэрто-Рико, – донеслось из соседней комнаты. – Ее подкосит эта новость. Брюс явится к ней утром и расскажет обо всем, а потом лично отвезет в аэропорт, – пояснила Даниэлла и добавила с раздражением: – Мне жаль, что я была груба с Евой. Уверена, она прекрасный человек. Что случилось на самом деле? Почему она приехала?

Ева затаила дыхание, вперив невидящий взгляд в фотографию Клэр Кук. Она с ужасом ждала, что́ ответит Лиз: сохранит ее секреты или выложит перед дочерью, как пикантную закуску.

– Ева попала в непростую ситуацию, – ответила Лиз. – Но с ней все будет хорошо. Она – боец.

Ева облегченно выдохнула.

– Мне нужно собираться. Мы вылетаем на рассвете. Не знаешь, где мое черное шерстяное пальто?

– Скорее всего, наверху, в гардеробной гостевой спальни. Я поищу.

– Спасибо, мам.

Услышав эту простую, будничную фразу, наверняка произнесенную не одну тысячу раз, Ева с трудом сдержала слезы. Вот что значит настоящая близость! Она думала, что у них с Лиз тоже нечто подобное; увидев же ее с дочерью, она поняла, что ошибалась. Для Лиз она, Ева, лишь друг. И как она только могла надеяться на большее? Интересно, что бы Лиз посоветовала своей дочери, окажись та в положении Евы? Так же убеждала бы поскорее сдаться полиции или помогла сбежать?

Чтобы отвлечься от болезненных мыслей, Ева постаралась представить, что́ почувствует Клэр Кук, когда, проснувшись, узнает о смене планов, – о том, что ей предстоит оказаться в тропическом раю вместо ледяного детройтского холода. Возможно, ей будет все равно – не исключено, что Даниэлла ошибается. Однако если Клэр все-таки собиралась бежать, то она будет готова ухватиться за любой шанс.

И Еве останется лишь подтолкнуть ее в нужном направлении.

– Что ты делаешь? – Голос Даниэллы прервал ее размышления.

Ева обернулась и увидела Даниэллу в дверях – она пришла за сумкой. Ева поспешно захлопнула ноутбук, надеясь, что та не успела заметить фотографии на экране, и улыбнулась.

– Ничего.

Женщины упорно смотрели друг на друга, не отводя глаз, пока Даниэлла наконец не отвернулась и не направилась к лестнице, чтобы приступить к сборам.

Ева снова открыла ноутбук, зашла на сайт авиакомпании, нажала «Изменить бронирование» и в раскрывающемся списке выбрала аэропорт имени Кеннеди.

В голове у нее звучали слова Лиз: «Она – боец».

Так и есть: сдаваться она не собиралась.

Клэр

28 февраля, понедельник

Я вжимаюсь в сиденье и в панике смотрю на татуированную правую руку водителя, спокойно лежащую на руле, а в висках стучит предупреждение Даниэллы: «Будьте осторожны».

Пытаюсь восстановить в памяти недавние события и осознаю, что водитель не сказал ни слова о Си-эн-эн. Просто назвал меня по имени, и я, как дурочка, тут же запрыгнула к нему в машину.

Мы движемся к выезду с моста в плотном потоке. Стальные тросы взмывают в небо над узкой лентой тротуара, а затем спускаются к холодной воде с шестидесятиметровой высоты.

На прощание агент Кастро посоветовал мне поторопиться в студию, чтобы поскорее дать интервью. Теперь я в ловушке. Татуированный громила отвезет меня на пустынный пляж и там прикончит без лишнего шума, освободив Рори от всяких проблем.

Рядом с нами, по соседней полосе, едет зеленый «Фольксваген»; за рулем женщина. Я вижу, как ее губы шевелятся в беззвучном разговоре с невидимым мне собеседником. Между нами не больше метра. Мы так близко, что я могу разглядеть ее нежно-розовый маникюр и изящные серебряные серьги в ушах. Я сглатываю слезы и заставляю себя не паниковать, а думать. Искать выход.

Интересно, если я сейчас закричу, она услышит меня?

Мы проезжаем еще несколько метров и снова замираем в пробке. Теперь у меня перед глазами белый фургон без окон. При желании между машинами можно проскользнуть, но поток движется слишком хаотично. Делать нечего – придется бежать.

Движение в соседнем ряду возобновляется, и я снова вижу женщину в зеленом «Фольксвагене». Она откидывает голову и смеется, не подозревая, что я наблюдаю за ней из-за тонированного стекла.

Примерно в тридцати метрах впереди виднеется темный туннель. Водитель снова внимательно смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Проедем через туннель, и пробка рассосется, – замечает он.

Значит, надо выскочить до того, как это произойдет.

Я кладу руку на дверь и осторожно, потными скользкими пальцами поднимаю замок, одновременно следя за тем, чтобы водитель ничего не заметил.

Шанс у меня всего один.

Быстрый и беспорядочный ритм джаза совпадает с моим пульсом. Я крепко прижимаю к себе сумку. Одну руку опускаю на защелку ремня безопасности, а другую – на ручку двери, готовясь в любую секунду открыть ее и выпрыгнуть. Если я позову на помощь, наверняка кто-нибудь откликнется. Я стараюсь дышать глубже и отсчитываю секунды до момента, когда машина погрузится во тьму туннеля.

Шесть метров.

Три.

Полтора.

Водитель оборачивается.

– Вы в порядке? – спрашивает он. – Выглядите бледной. У меня есть вода. Хотите? Студия Си-эн-эн в нескольких кварталах от моста. Мы уже совсем близко.

Не послышалось – он действительно сказал Си-эн-эн! У меня невольно вырывается вздох облегчения. Я откидываюсь на спинку и сжимаю коленями дрожащие ладони. Кружится голова. Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь прийти в себя.

Годы жизни, проведенные в страхе, не прошли даром. Мое сознание настолько спуталось, что я не могу отличить реальность от вымысла. Разумом я понимаю, что найти меня непросто, однако ужас перед Рори наделяет мужа сверхспособностями и внушает, будто ему под силу мигом обнаружить меня, прочитать мои мысли и воспользоваться моими слабостями.

Наконец пробка рассасывается, и мы въезжаем в туннель – в темноту, однако она длится не дольше, чем взмах ресниц, и машина снова выскакивает на свет. Как по волшебству, перед нами расстилается город. Высокие белоснежные здания, залитые ярким полуденным солнцем.

– Миссис Кук? – снова поворачивается ко мне водитель, протягивая бутылку воды.

– Спасибо. Я в порядке, – отвечаю я скорее для себя, чем для него.

* * *

«Экстренное сообщение! Мы прерываем нашу программу для прямого включения из Вашингтона. Кейт Лейн лично расскажет о новостях, только что полученных из Калифорнии. Кейт?» – раздается у меня в наушнике.

Я сижу одна на стуле перед зеленым экраном. На меня направлена камера, вокруг которой сгрудилась толпа продюсеров и ассистентов. Красный огонек пока не горит. Рядом на телеэкране я вижу Кейт Лейн, она готовится к эфиру в Вашингтоне. У меня еще немного кружится голова после пережитого, однако холод, царящий в студии, бодрит и не дает окончательно расклеиться. Напротив висят большие электронные часы с ярко-синим циферблатом. До эфира одна минута двадцать две секунды. Я наблюдаю за тем, как идет обратный отсчет, и пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце.

Как только я вошла в студию, еще слабая и дрожащая от испуга, продюсер вручил мне планшет, чтобы я поговорила с Кейт Лейн по видеосвязи. Им уже удалось дозвониться до Даниэллы и убедить ее отослать запись генеральному прокурору штата Нью-Йорк. Источники Кейт уверяли, что расследование не заставит себя ждать. Шарлотту Прайс также нашли и заручились ее согласием на публичное заявление. Она обещала дать интервью, как только ее адвокат найдет возможность аннулировать подписанный ею договор о неразглашении.

– Пришло время высказаться. Расскажите правду о своем браке с Рори Куком. Каким он был мужем? От чего вы бежали? – потребовала Кейт и, помолчав, добавила чуть мягче: – Я должна предупредить вас, что, скорее всего, вам придется несладко. Люди начнут копаться в вашем прошлом. Найдутся те, которые будут публично оскорблять и говорить гадости. Вашу жизнь станут рассматривать под микроскопом – каждый ваш поступок, каждую связь, семью, друзей – все. Прежде чем мы продолжим, я обязана убедиться, что вы отдаете себе в этом отчет.

Услышав, как Кейт предрекает то, чего я боялась все эти годы, я решила отступить – слишком тяжелой показалась мне эта ноша. Куда проще отойти в тень и позволить Даниэлле и Шарлотте сделать всю работу. Когда всплывет истина о смерти Мэгги Моретти, Рори и так будет повержен, а я оставлю свой позор при себе.

И все же в глубине души я понимала: если не осмелюсь сказать правду, то буду обречена снова и снова переживать тот ужас, который настиг меня на мосту. Я никогда не обрету настоящей свободы, если буду прятаться. И стану соучастницей в злодеяниях Рори, если продолжу покрывать его. Мир прекрасно обойдется и без моей истории, а вот мне нужно высказаться.

– Я все понимаю.

– Прямое включение через пять секунд, – предупреждает ассистентка.

– Добрый вечер. – Голос Кейт Лейн четко и громко раздается в моем наушнике, как если бы она сидела рядом, в одной студии со мной. – Нам стало известно, что прокурор вызвал Рори Кука, главу Фонда семьи Кук и сына покойного сенатора Марджори Кук, на допрос в связи со смертью Мэгги Моретти, скончавшейся двадцать семь лет назад в доме семьи Кук. Удивительно то, что информацию о причастности Рори Кука к этому событию власти получили от его жены, ранее считавшейся погибшей в крушении рейса 477. Как стало известно Си-эн-эн, она жива и в данный момент находится в Калифорнии. Сейчас мы поговорим с ней по спутниковой связи. Миссис Кук, рада вас видеть.

Камера включается, и режиссер делает мне знак. Моя рука сама тянется к новой прическе, но я сдерживаюсь.

– Спасибо, Кейт.

Чтобы унять волнение и отвлечься от того, как одиноко звучит мой голос в пустой студии, я стараюсь сосредоточиться на телеэкране, где отображается панорама Сан-Франциско, которую зрители видят у меня за спиной.

– Миссис Кук, расскажите, что произошло и как вы здесь оказались.

Время настало. Слишком долго я не верила в то, что мой голос будет услышан и помощь придет. Однако в самые трудные моменты три женщины – Ева, Даниэлла и Чарли – протянули мне руку. Если мы и дальше будем молчать, то как нас услышат?

Я расправляю плечи и смотрю прямо в камеру. Ужас последнего часа, волнения минувшей недели и страх прошедших десяти лет исчезают, превращаются в едва заметные тени.

– Всем известно, что мой муж из очень влиятельной и богатой семьи, однако брак с ним был для меня мучением. На публике он играл роль энергичного и обаятельного филантропа, а за закрытыми дверями становился жестоким тираном, раздражающимся по любому поводу. Нас считали счастливой, любящей семьей, однако это был лишь красивый фасад, за которым скрывались жестокие тайны. Я изо всех сил пыталась стать лучше, чтобы соответствовать тем невообразимым стандартам, которые муж установил для меня.

Как и многие женщины, подвергающиеся насилию, я почти потеряла волю. Боялась разозлить его, боялась рассказать, боялась, что, если решусь признаться, никто мне не поверит. Постоянный страх подтачивает и разрушает веру в людей. Он изолировал меня от всех, к кому я могла обратиться за помощью. Однажды я уже пыталась уйти от него и рассказать правду о нашем браке – никто не протянул мне руки из страха нажить себе такого могущественного врага, как Рори Кук. Я не хотела ни публичного скандала, ни судебного разбирательства, в успех которого все равно не верила, и решила, что единственный выход для меня – просто исчезнуть.

– В авиакатастрофе?

– Нет. Это трагическое совпадение. Муж в последний момент отправил меня в Пуэрто-Рико, хотя в тот день я должна была лететь в Детройт и планировала скрыться в Канаде. Уже в аэропорту, перед самым вылетом, я встретила женщину. Она предложила поменяться билетами.

Я вспоминаю о людях, которые все еще ищут Еву, и добавляю:

– К несчастью, она погибла вместо меня. Я буду вечно ей благодарна за спасение.

– Расскажите, от чего вы спасались?

Я представляю, как один из ассистентов включает Рори телевизор, чтобы он своими глазами увидел публичное воскрешение своей погибшей жены. Его пронзают обжигающий гнев и бессильная злоба, ведь у него на глазах рушится его драгоценная репутация. Теперь он не в силах меня остановить.

– С самого начала, – говорю я, – он ругал меня за то, что я слишком громко смеюсь, слишком много или слишком мало ем. За пропущенные звонки. За то, что я слишком долго говорю с одним человеком на официальном мероприятии или недостаточно времени уделяю другому. И если бы все ограничивалось этим… За криками и оскорблениями следовали дни молчания и ледяных взглядов. А потом, через два года после свадьбы, он впервые поднял на меня руку. И начались побои.

На экране появляется наша с Рори фотография, сделанная на отдыхе в Хэмптонсе и опубликованная в журнале «Пипл». Ее часто использовали в СМИ, когда говорили о личной жизни Рори.

– Этот снимок был сделан прошлым летом. На нем вы видите тот самый красивый фасад: семейная пара гуляет по пляжу, держась за руки. Однако только я знаю, как зол был тогда мой муж и как крепко он сжимал мою руку, – так крепко, что обручальное кольцо прорезало кожу на пальце. Никто не видит под длинными рукавами синяков от побоев за то, что накануне я забыла имя старого друга Рори, или гематому на затылке от удара о стену и изматывающую головную боль. Никто не видит, насколько потерянной и одинокой я себя тогда чувствовала.

Я опускаю глаза. При воспоминании о том дне на меня вновь накатывают страх и отчаяние. О скольких еще ударах и унижениях мне придется поведать, чтобы оправдать свой побег?

– Почему вы решили рассказать об этом сейчас? – спрашивает Кейт, выводя меня из оцепенения. – У вас получилось сбежать в Калифорнию. Вы обрели свободу.

– Нет, не обрела. У меня нет ни документов, ни денег, ни друзей, ни работы. Мне удалось временно устроиться официанткой в кейтеринговую компанию, однако видео с первого же мероприятия попало в интернет. Поэтому я и решилась все рассказать.

Я смотрю в камеру, не отводя взгляда, и представляю, что говорю напрямую с Евой. Несколько дней я была ею. И знаю о ней то, чего никто никогда не узнает. Это связывает нас, словно тонкая нить, пронзающая время и пространство. Где бы я ни была, Ева всегда будет рядом. И где бы она ни находилась… Надеюсь, она в безопасности.

– Кроме того, я почувствовала, что должна поблагодарить женщину, которая умерла вместо меня. В этом мире остались люди, которые ее любили и которым важно знать, что с ней случилось. Они заслуживают правды.

Я на мгновение замираю, вспомнив о клочке бумаги, найденном за письменным столом Евы. Он все еще лежит у меня в кармане.

– Пришло время оказаться по ту сторону страха. Я хочу вернуть себе свою жизнь – ту, которая принадлежит мне по праву. Мой муж многое украл у меня: мою уверенность, мою самооценку. Пора остановить его.

Судя по часам, прошло всего две минуты.

Я свободна.

Клэр

Нью-Йорк

Месяц спустя после крушения

Наш дом на Пятой авеню в Нью-Йорке безмолвен и пуст. Раньше в нем всегда были люди: готовили, убирали, планировали встречи, охраняли кабинет Рори – однако после моего интервью на Си-эн-эн и крупного расследования о причастности Рори к смерти Мэгги Моретти все уволены. В комнатах непривычно тихо, и я, проходя по тому же маршруту, которым когда-то бродила ночами, ощущаю себя призраком, тенью из прошлого.

Поначалу, пока адвокаты Рори настаивали на соблюдении договора о неразглашении, дело продвигалось медленно. Как только они проиграли, в СМИ хлынул поток информации. Стало известно о ссоре, которая разгорелась между Рори и Мэгги в ту роковую ночь и закончилась падением девушки с лестницы. Увидев подругу без сознания и решив, что она умерла, Рори, обезумев от страха, побежал к Чарли, жившей в нескольких кварталах от его квартиры в Вест-Сайде. Она приняла его и как могла утешила, поверив в наскоро выдуманную им историю о том, что он едва не улетел в кювет, заметив выскочившего на дорогу оленя. Однако, когда появились новости о смерти Мэгги, даже Чарли, молодая, неопытная и по уши влюбленная в Рори, начала что-то подозревать и задавать вопросы. Чтобы заткнуть ее, отец Рори заплатил ей крупную сумму и заставил подписать договор о неразглашении на таких жестких условиях, какие только возможны.

Долгие годы она молчала, пока не поползли слухи, что Рори планирует баллотироваться в сенат. Чарли уже не была напуганной и влюбленной двадцатилетней девочкой; как и многих, ее приводил в негодование тот факт, что богатые и властные мужчины могут безнаказанно делать все, что им вздумается. «Мальчишки есть мальчишки. Что с них взять?» – вот так общество оправдывает любые их грехи.

В СМИ началась настоящая буря. Газеты перепечатывали старые статьи, находили людей, хоть немного знакомых с Мэгги Моретти, и брали у них интервью, смаковали отношения Рори с Чарли. Все хотели побольше разузнать о любовном треугольнике, заглянуть в каждый уголок, раскопать что-то новое и первыми произвести сенсацию в социальных сетях.

Я держалась в стороне, однако Кейт Лейн оказалась права. В первую же неделю возвращения мою фотографию напечатали на обложке «Пипл»: профиль в три четверти, отросшие волосы, перекрашенные в натуральный оттенок, и подпись: «Воскресшая».

Большинство мне сочувствовали, хотя и сомневались в причастности Рори к смерти Мэгги Моретти, однако находились те, кто набрасывался на меня, обзывая «жадной стервой», «охотницей за деньгами» и «мстительной тварью, разрушившей империю семьи Кук». Мне вменяли в вину, что фонд заподозрили в многочисленных злоупотреблениях и незаконном использовании благотворительных средств.

Однако моим адвокатам удалось защитить меня, и я смогла покинуть штат. Нью-Йорк больше не был мне домом, я мечтала лишь о том, чтобы поскорее сбежать из этого балагана и вернуться в Калифорнию.

Я вхожу в свой кабинет, заставленный коробками. После яростных схваток в суде адвокаты выбили для меня ограниченное разрешение, позволяющее забрать то, что мне принадлежит: одежду, украшения, личные вещи. Мой взгляд падает на фотографию матери и Вайолет, висящую на стене. Теперь они поедут со мной. Удивительно, но воспоминания о них больше не ранят, а лишь дарят тихую радость. Я любуюсь улыбкой сестры, ямочкой на ее левой щеке, развевающимися на ветру волосами, пронизанными солнцем.

Беру в руки небольшую статуэтку Огюста Родена, оригинал. Рори купил ее в прошлом году на аукционе. За нее можно было бы выручить кучу денег, однако ее нет в моем списке: все наше совместное имущество описано. Меня это не сильно расстраивает, я собираюсь вести новую жизнь в Беркли – простую и скромную.

Келли помогла мне найти квартиру. Я позвонила ей через пару дней после моего интервью, встречи с адвокатами и начала долгого расследования. Мое имя трепали во всех новостях в интернете и на телевидении.

– Черт возьми, Ева! – воскликнула Келли и тут же осеклась: – Прости, теперь тебя стоит звать Клэр.

Я улыбнулась и села на кровать в гостиничном номере, за который платили мои адвокаты. Я была вымотана после многочасовой дачи показаний. У меня оставалось несколько дней в Калифорнии перед отъездом в Нью-Йорк для дальнейших разбирательств.

– Прости, что обманула тебя, – сказала я, представляя, как Келли стоит сейчас где-нибудь на одной из дорожек кампуса с рюкзаком, набитым книгами.

– Ты меня прости, что подкинула тебе такую работу, из-за которой все завертелось.

– Рано или поздно это произошло бы. Нельзя все время жить чужой жизнью. – Я откашлялась. – Слушай, ты говорила, что можешь помочь мне найти жилье. Когда все закончится, я бы очень хотела вернуться в Беркли.

– Конечно, сейчас сделаю пару звонков и сообщу тебе.

Квартира, которую нашла для меня Келли, находилась неподалеку от Строберри-каньон, на узенькой улочке, взбиравшейся вверх по холму за футбольным стадионом, под самой крышей узкого деревянного дома, зажатого между высокими деревьями. Хозяйка, миссис Креспи, дружила с матерью Келли и была счастлива заполучить меня в квартирантки. Она сразу предупредила, что в дни игр могут возникнуть проблемы с парковкой и что мне придется привыкнуть к оглушительным выстрелам из пушки, извещающим о тачдаунах. К квартире вело по меньшей мере сорок деревянных ступеней, и, когда мы наконец добрались наверх, миссис Креспи открыла дверь и пропустила меня вперед. Жилище оказалось небольшим и походило скорее на домик на дереве. Келли фыркнула и заявила:

– Тебе придется заказывать доставку продуктов. Не представляю, как затаскивать сюда пакеты.

– Другие квартиры у меня тоже арендуют женщины, такие же молодые и самостоятельные, как вы, – сказала миссис Креспи. – Я беру полторы тысячи в месяц, с учетом всех коммунальных услуг. Если вы решите остановиться здесь, единственное, что я от вас потребую, – аванс. Мебель лучше оставить – ее сюда трудно затаскивать. Если хотите, могу заказать профессиональную уборку перед заселением.

Адвокаты выбили для меня небольшое ежемесячное пособие, однако, чтобы нормально устроиться, мне все равно предстояло продать часть украшений и найти работу. Я уже и забыла, какое это счастье – быть хозяйкой собственной жизни!

– Меня все устраивает, – заверила я, осматривая кухню и гостиную.

Квартира была крошечной, но благодаря огромным окнам, выходящим на запад, не казалась тесной. Напротив окна стоял зеленый диван, рядом с входной дверью висел телевизор. Небольшая кухня, оборудованная всем необходимым, занимала заднюю часть комнаты. Короткий коридор вел к ванной и спальне.

Я подошла к окну. Склон холма, словно зеленым покрывалом, был укутан кронами деревьев, между которыми прятались университетские корпуса, пылающие в свете закатного солнца, как драгоценности. Вдалеке мерцал залив Сан-Франциско, и на фоне пламенеющего неба вырисовывались контуры моста и небоскребов.

– Мне нравится, – сказала я, поворачиваясь к Келли и миссис Креспи.

Морщинистое лицо хозяйки озарилось улыбкой.

– Я так рада!

Она открыла папку и передала мне договор аренды.

– Можете въезжать, как только будете готовы.

– Я уже готова.

* * *

– Собрать вещи в ванной или ты сама этим займешься?

Петра стоит на пороге моего кабинета; я поднимаю голову и поворачиваюсь к ней. Она встречала меня в аэропорту, когда я прилетела в Нью-Йорк. Пока вокруг были люди, держалась невозмутимо, но стоило нам сесть в машину, – разрыдалась.

– Я до сих пор не могу поверить, – всхлипывала она. – Когда я узнала, что самолет разбился… – Она замолчала, закрыла ладонями лицо и вздохнула. – А потом ты появляешься на Си-эн-эн и прилюдно размазываешь этого ублюдка.

Оказалось, ее номер телефона я списала без ошибок.

– Я отключила его, – объяснила Петра. – После того, как ты позвонила мне из аэропорта, я побоялась, что Рори сможет вычислить меня. А потом новость о катастрофе…

Она замолчала, не в силах продолжать; слезы снова катились по ее щекам.

– Забирай все, – говорю я ей, закрывая одну коробку и пододвигая к себе следующую. – Косметика дорогая, будет жалко, если ее просто выбросят.

– Тебе надо остаться здесь, – советует Петра. – Это твой дом – твой по праву. Может, конечно, не со всем содержимым. – Она косится на статую Родена. – Но ты должна бороться за то, что тебе принадлежит.

– Зачем мне одной столько места?

– При чем тут это? – не сдается Петра. – Дело в справедливости!

– Тогда мы просто продадим его, и я получу половину стоимости.

– Я хочу, чтобы ты осталась в Нью-Йорке.

– Знаю, – вздыхаю я и поднимаюсь, чтобы обнять ее. – Но не могу. Мне хочется начать все сначала. С чистого листа. Приезжай в гости. В Калифорнии такой свет, такой воздух – не то что здесь. Тебе понравится.

Петра смотрит на меня с недоверием.

– Надо торопиться, – говорит она. – Время почти вышло.

Она уходит в ванную, а я открываю последнюю коробку, быстро разбираю ее и выкладываю бо́льшую часть вещей. На первое время мне хватит денег от продажи украшений. Может, я попрошусь обратно к Келли или попробую устроиться в университет. Я представляю, как сажусь на метро и еду в Сан-Франциско, чтобы успеть на работу в музей или на ужин с друзьями, которых я надеюсь обрести.

После интервью агент Кастро отвез меня в дом Евы, чтобы я еще раз рассказала ему о том, ка́к жила там и что́ видела. Однако мне больше нечем было с ним поделиться. Полиция отправила ДНК Евы в Национальный совет по безопасности на транспорте, чтобы они проверили, есть ли ее останки среди обнаруженных.

– Не исключено, что мы никогда не узнаем правды, – заметил он. – Ваше место пустовало, но это еще ни о чем не говорит. Ева могла пересесть, или тело могло выбросить ударной волной и унести течением. Если это так, мы никогда ее не найдем.

Он пожал плечами и посмотрел в окно, будто мог разглядеть там Евину судьбу.

– А что с тем наркодилером?

– С Дексом? Или вернее, с Фишем, Феликсом Аргиросом. Мы нашли кое-какие зацепки в Сакраменто.

Агент Кастро прошелся по гостиной. В руках у него был прозрачный пакет для улик, в котором лежала походная плитка Евы.

– В каком же отчаянном положении надо оказаться, чтобы выбрать такую жизнь!

– Думаю, Еве не оставили выбора.

– Она была очень скрытной, – вздохнул Кастро. – Я так и не смог в ней разобраться. Она сбежала и все же постаралась поступить по совести. Собранные ею материалы будут иметь решающее значение в деле Фиша.

– Похоже, с ней было нелегко.

– Это правда. Но она мне нравилась. Я жалею, что не сумел сделать для нее больше.

Я промолчала – не стала говорить ему о том, что Ева не нуждалась ни в его, ни в чьей-либо еще помощи. Она и сама прекрасно справилась.

* * *

Я сгребаю одежду в охапку и отношу в гостиную, к прочим вещам, которые я собираюсь забрать. Смотрю на часы – осталось около получаса. Петра стучит ящиками наверху в ванной и что-то бормочет. Я улыбаюсь.

Все собрано. Я прохожу по коридору и заглядываю в кабинет Рори. Там пусто – почти все вывезли по приказу суда: его рабочий стол, стол Брюса, бумаги и даже книги с полок. Я нащупываю кнопку тайника и нажимаю ее. Как и следовало ожидать, там тоже ничего нет.

Вдруг раздается внезапный шум – во входной двери поворачивается ключ. Я вздрагиваю и выпрямляюсь в страхе, что меня застанут в кабинете Рори, где находиться мне не положено.

Входит Даниэлла. Я выдыхаю с облегчением. Заметив меня, она останавливается в дверях.

– Ищешь призраков?

Я улыбаюсь в ответ.

– Вроде того.

Даниэлла встречала меня, когда я впервые вернулась сюда из Калифорнии. Привела меня на кухню, приготовила чай. Когда мы сели за стол друг напротив друга, я первым делом задала ей вопрос, который мучил меня с тех пор, как ее первое сообщение пришло на телефон Евы:

– Как ты узнала, где меня найти?

– Моя мама была дружна с Евой.

Она невесело усмехнулась, отхлебнула из своей чашки и рассказала историю о невероятной дружбе между двумя женщинами: одной, которая считала, что не заслуживает любви, и другой, которая старалась, несмотря ни на что, дать ей эту любовь.

– Я видела ее лишь однажды, и она произвела на меня впечатление крайне скрытного и опасного человека.

Даниэлла поставила чашку и провела пальцем по мраморной столешнице.

– Но моя мама поддерживала ее и клялась, что она очень хорошая, просто ей нужен тот, кто в нее поверит.

– А как ты узнала, что со мной можно связаться по ее телефону?

– Ева ночевала у моей матери в Нью-Джерси накануне твоей поездки и, должно быть, подслушала наш разговор, потому что потом я застала ее, когда она рассматривала твои фотографии из интернета. Я испугалась, что она попытается ограбить или обмануть тебя.

Даниэлла покачала головой, словно ей было стыдно за эти мысли.

– Как твоя мама?

Она вздохнула и отвернулась к гостиной, залитой солнечным светом.

– Плохо. Никак не может смириться с гибелью Евы. Говорит, что если бы Ева приехала в Беркли, как они договорились сначала, то осталась бы в живых.

Я сделала глоток горячего ромашкового чая, наслаждаясь его нежным цветочным ароматом. Я искренне верила в спасение Евы, только не собиралась о нем рассказывать ни Даниэлле, ни ее матери. Если Ева захочет, она сама найдет способ сообщить о себе дорогим людям.

– И ты поняла, где меня искать, просто потому что Ева смотрела мои фотографии?

– Нет. Я поняла это, когда увидела ролик. Ты была в ее городе, с такой же прической, как у нее… – Даниэлла на секунду осеклась. – Решила рискнуть. Нашла Евин номер в телефоне у мамы и отправила тебе сообщение.

Даниэлла опустила голову, а когда снова ее подняла, то глаза ее блестели от слез.

– Я обязана была сделать хоть что-то после стольких лет молчания. Мне очень жаль, что я не смогла сделать больше. – Она вздохнула. – Думала, если буду следить за соблюдением графика и выполнением заданий, то смогу защитить тебя. Надеялась, что если буду работать достаточно усердно, то у него не останется причин злиться.

Я положила ладонь ей на плечо.

– Ты помогла мне как раз в тот момент, когда это требовалось больше всего.

Она сжала мою руку в молчаливом извинении. Запоздалом, но все же очень важном.

* * *

Несмотря на толстые стекла в окнах кабинета Рори, мы слышим вой сирен. Я оглядываюсь, пытаясь представить, как Даниэлле удалось сделать запись, которую она мне отправила.

– Последний вопрос. Как ты узнала, что надо записать именно тот их разговор? Ты догадывалась, о чем он будет?

Даниэлла входит в комнату и проводит рукой по спинке стула.

– Я как раз обнаружила видео с тобой в интернете, и, хотя мистер Кук ни словом об этом не обмолвился, его внезапная поездка в Окленд насторожила меня. Я надеялась подслушать их планы, чтобы предупредить тебя, и даже не думала, что удастся раздобыть такой компромат.

– Храбрый и безрассудный поступок.

– Моя мама сказала точно то же самое, – усмехается она и смотрит на часы. – Пора уходить. Время почти вышло.

Я закрываю тайник и иду за Даниэллой в гостиную паковать оставшиеся вещи.

Петра входит как раз тогда, когда я застегиваю молнию на сумке.

– Готова?

В последний раз осматриваю комнату – толстые ковры, дорогую мебель – все это больше уже ничего для меня не значит. Улыбаюсь и говорю:

– Готова.

Эпилог

Аэропорт им. Джона Кеннеди, Нью-Йорк

22 февраля, вторник

День крушения

Я сажусь на корточки и запихиваю в сумку мелкие монеты, раскатившиеся по полу в ногах у стоящих в очереди пассажиров. Телефон прижимаю плечом к уху.

Мой план прост. Сначала отойти в сторону, сделав вид, будто мне стало плохо и я решила прислониться к стене, отвернуться от очереди, устремленной к входу на трап, и затем с озабоченным видом направиться куда-нибудь в глубь аэропорта.

Я уже собираюсь притвориться, что у меня важный телефонный разговор, срочный и конфиденциальный, как вдруг откуда-то сверху, из-за толпы пассажиров, покорно ожидающих посадки, раздается голос:

– Мэм, у вас все в порядке?

Передо мной появляется сотрудник аэропорта, и я медленно поднимаюсь, мои колени дрожат.

– Я уронила сумочку, – говорю я с замирающим сердцем.

Лазейка захлопнулась. Возможность упущена.

– Ваш билет уже отсканирован, пожалуйста, оставайтесь в очереди.

Я возвращаюсь на свое место перед тетушками, ворчащими по поводу задержки рейса. Трап идет под уклон, увлекая меня за собой. Клэр уже на пути в Калифорнию, я чувствую укол вины: возможно, мне надо было хотя бы предупредить ее об опасностях, которые подстерегают ее там.

Очередь еле движется, а Клэр все не выходит у меня из головы. Интересно, могли бы мы подружиться, сведи нас жизнь при других обстоятельствах? Я была последней, с кем она разговаривала перед тем, как навсегда исчезнуть, единственной, кто знал о ее судьбе – и при этом не знал о ней ничего. Кого она любит? Что ценит? Во что верит? И верит ли вообще? Как она оказалась в таком положении?

Я понимаю, что мы с ней, несмотря на все различия, очень похожи – две доведенные до отчаяния, готовые на все женщины, не согласные больше играть роль, навязанную мужем или Дексом – системой, которая использует нас и отправляет на свалку; обществом, которое не желает нас слушать.

Я стараюсь отвлечься от гнетущих мыслей и сконцентрироваться на будущем. Лиз наверняка встревожится, ведь я не позвоню ей, как обещала, но успокоить ее я не смогу. Когда к ней явится агент Кастро, она должна будет без тени сомнения сказать, что я вернулась в Беркли с намерением поступить по закону.

Возможно, через несколько месяцев она получит по почте небольшую посылку с новогодней игрушкой – без открытки и обратного адреса, – посланную с зеленых виноградников Италии или многолюдных улиц Мумбаи. И поймет, что я прошу у нее прощения. Что я счастлива и наконец простила себя.

На борту я первым делом поменяюсь с кем-нибудь местами и пересяду к окну. Я хочу увидеть мир – его далекие горизонты – и представить себя в нем. Истинную себя, ту, которой я хочу и, как Лиз показала мне, могу быть.

Надеюсь, мы полетим прямо к солнцу, и его свет, яркий, ослепляющий, сожжет последние тени из прошлого. Я взмою вверх, выше, чем когда-либо – выше страха и лжи, – и бешеный вихрь вырвет эту страницу, заполненную ошибками, разорвет ее на клочки и разбросает у меня за спиной, как конфетти.

И я начну новую жизнь: возведу ее из обломков воспоминаний, правдивых и выдуманных, из заветных фантазий маленькой девочки, которая так и не нашла своего места в мире, скреплю их удачей и бесконечной благодарностью.

Возможно, когда-нибудь я захочу в мечтах вернуться в Беркли, – не в тот, в котором я до сих пор жила, с темными углами и обманчивыми тенями, а в тот, который я придумала себе много лет назад, лежа на узкой кровати над пыльной церковью в Сан-Франциско. Снова пройду по тенистым тропинкам Строберри-каньон, петляющим на холме над старым стадионом, и буду любоваться городом, словно вздымающимся из волн залива. В собственном воображении я буду бродить по дорожкам кампуса, вьющимся между огромными деревьями, ощущать аромат влажной коры и мягкого мха, слушать плеск ручья и прыгать по камешкам.

Очередь начинает двигаться быстрее, и впереди наконец появляется выход; я вздыхаю с облегчением. Все неполадки устранены, и ошибки исправлены. Я чувствую, как пассажиры вокруг тоже выдыхают и расслабляются в предвкушении отдыха, ожидающего их по окончании четырехчасового перелета.

Спускаясь по трапу, я словно избавляюсь от себя прежней. Делаюсь светлее и легче с каждым шагом. Еще чуть-чуть – и я стану невесомой. Внутри меня зреет прозрачный, чистый смех, свободный от привычной грязи. Сейчас у меня есть все, чего я хотела. И в первый – и единственный – раз этого достаточно. Я крепче прижимаю к себе сумку Клэр и касаюсь обшивки самолета, когда переступаю через порог. На удачу. И не смотреть назад.

Благодарности

Прежде всего я выражаю огромную благодарность издательству Sourcebooks: исполнительному директору и главному специалисту по книгам Доминик Ракке; моему блестящему и самому отзывчивому редактору Шане Дрехс; всей команде, ответственной за маркетинг и продвижение (включая Тиффани Шульц и Хизер Мур); талантливым сотрудникам производственного отдела и отдела художественного оформления (Хизер Холл, Холли Роуч, Эшли Холмстром, Келли Лоулер и Саре Кардилло), а также энергичному отделу продаж. Для меня было большой удачей познакомиться с вами, Кристина Арреола, Лиз Кельш, Кей Биркнер, Тодд Сток, Маргарет Коффи, Валери Пирс и Майкл Леали. Спасибо за то, что вы заставили всех говорить об этой книге. Вы меняете нашу жизнь к лучшему, как и книги!

От всего сердца благодарю моего любимого агента Молли Глик, которая верила в меня и поддерживала, пока я писала эту книгу. Отдельное спасибо ее многочисленным помощникам: Сэму, Эмили, Джули, Лоле и другим, которые также читали мою книгу, высказывались о ней и поддерживали меня.

Спасибо всем специалистам отдела международного авторского права, которые с энтузиазмом представили «Последний рейс» всему миру. Спасибо моим киноагентам Джиа Шин и Берни Барту за то, что они поддержали этот проект в Голливуде. Глубочайшую благодарность я также хочу выразить моему агенту по рекламе Гретхен Косс из Tandem Literary за ее поддержку и активное продвижение книги. Получив от нее сообщение: «Не беспокойся ни о чем. Я займусь этим», я поняла, что все будет в порядке.

Эта книга никогда не получилась бы такой, какая она есть, без поддержки моих помощниц, Эми и Лиз. Они читали все черновики и с самого начала понимали, к чему я стремлюсь. Я обожаю вас обеих! Отдельное спасибо блестящему внештатному редактору Нэнси Роулинсон, которая помогла мне закончить эту книгу.

Спасибо всем моим бета-ридерам и друзьям: Эми Мейсон Доан, Хелен Хоанг, Джули Каррик Далтон, Ларе Лиллибридж, Робину Ли, Дженнифер Калоерас. Спасибо за то, что все вы мне сказали: «В этом что-то есть. Продолжай!»

Спасибо моему верному другу Тодду Куссерову за то, что он рассказал мне о федеральных расследованиях преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков, и о предоплаченных телефонах и объяснил, где можно достать поддельные документы. Я обожаю наши разговоры и переписки! Спасибо Джону Циглеру, который помог мне написать обо всем, что касается аэропортов и авиаперелетов. Сюжет этой книги построен на обмене билетами, и Джон помог мне разобраться в этом. Привет Глории Неварес, комиссару Конференции Западного побережья и моей давней приятельнице, за то, что она в последнюю минуту позвонила и сообщила мне очень важные подробности о баскетбольных турнирах NCAA. Увы, в тот момент я осознала, как давно минули наши студенческие годы в Беркли, ведь я сама уже ничего не помнила.

Спасибо талантливой и неотразимой Кейт Лейн, ведущей блог о книгах в «Инстаграме», за то, что она позволила мне использовать ее имя в книге, и за постоянную поддержку. Надеюсь, героиня получилась хотя бы отчасти такой же умной, сильной и доброй, как она. Следите за ее профилем @katelynreadsbooks_. У нее лучшие рецензии. От чистого сердца благодарю всех любителей книг в интернете: в группах в «Фейсбуке» и «Инстаграме», посвященных чтению и поддержке авторов. Вы делаете важную работу по продвижению книг!

Спасибо моим родителям, чья помощь и поддержка дали мне время и возможность написать и опубликовать вторую книгу. Спасибо моим детям, Алексу и Бену, которые продолжают вдохновлять и удивлять меня. Я люблю вас!

И наконец, спасибо Калифорнийскому университету в Беркли, месту, которое навсегда останется в моем сердце, и друзьям, которых я там нашла (я имею в виду вас, Джоан Херриджес и Бен Турман). Мне было приятно вспомнить те золотые времена на страницах этой книги. Вперед, «Калифорнийские медведи»!

Примечания

1

MeToo (англ. Я тоже) – общественное движение против сексуального насилия и домогательств по отношению к женщинам.

2

Я не говорю по-английски (исп.).

3

Чарли (англ. Charlie) – сокращенное имя от полного Шарлотта (англ. Charlotte).

Content

Джули Кларк
Последний рейс

Пролог

Клэр

Клэр

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Ева

Клэр

Клэр

Эпилог

Благодарности

Примечания