Мартова Людмила

Тайну прошепчет лавина

Все события вымышлены, любые совпадения случайны

Кайди Лааньярв и ее прекрасным детям Эмилии и сэру Ланселоту за источник вдохновения и невыдуманные истории.

«Умение прощать и ни о чем не думать может быть крайне полезно».

«Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее».

Ремарк Э. М. «Три товарища»

© Мартова Л., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Из ленты новостей: «Все внимание сейчас приковано к Краснокаменску. В ночь со 2 на 3 февраля там произошла трагедия – при сходе лавины погибли три человека: директор базы отдыха «Оленья сторожка» Олег Девятов, его жена Ирина и их полуторагодовалый ребенок. Старший, пятнадцатилетний, сын находится в реанимации. Десять постояльцев турбазы не пострадали. Их жизни находятся вне опасности. Сход лавины был зафиксирован в половине второго ночи. По предварительной оценке, ее размеры составляют около 300 квадратных метров. ЧП случилось без видимых причин. Следственный комитет начал проверку».

Глава первая

Патриция стояла над раскрытым чемоданом и задумчиво изучала его содержимое. Ей казалось, что, собирая вещи, она руководствовалась исключительно здравым смыслом, но здесь, на турбазе, целесообразность виделась совсем не так, как в Москве.

Конечно, костюм – легкий и теплый, купленный специально для этой поездки, оказался очень даже в тему, так же, как и удобные высокие ботинки-дутики. Подруга Люська – заядлая горнолыжница и сноубордистка – очень советовала прикупить гейтор, он же неквормер, он же просто бафф – широкий шарф трубой, надежно защищающий голову и шею от снега и ветра. Перчатки, в том числе и запасные, три пары шерстяных носков, термобелье, спасающее от непогоды и возможной прохлады в доме. Все указания Патриция выполнила, хотя в доме оказалось так натоплено, что было не только тепло, а даже жарко.

Дом ей вообще нравился, ей было по вкусу все основательное, сделанное без излишней помпы, но добротно и с заботой о комфорте постояльцев. Деревянный, из толстых вековых бревен, на первом этаже дом имел большой обеденный зал, в котором стояли огромный дубовый стол и тяжелые стулья, а с потолка свисали тяжелые хрустальные люстры с тысячей подвесок, не меньше.

На мягких кожаных диванах и в креслах хотелось сидеть, не вставая, ноги утопали в пушистом ковре с длинным ворсом, в камине многообещающе трещал огонь. В огромном, от пола до потолка, витражном окне расстилалась белая снежная гладь, от которой днем становилось больно глазам, а за ней вставали горы. Те самые, с которых Патриции предстояло научиться съезжать.

Конечно, затея отправиться сюда, за четыре с лишним тысячи километров от дома, была чистой воды авантюрой, но за прошлый год Патриция так соскучилась по путешествиям, что любую перемену мест воспринимала как подарок судьбы. Идея поехать в Красноярский край кататься на лыжах принадлежала подруге Люське. Здесь было дешевле, чем в Сочи, на Красной Поляне, куда в этом году, кажется, отправились все знакомые. Как раз от них Люська и сбегала, приходя в себя после неудачного романа, а Патриции было все равно. Красноярск так Красноярск. Точнее, Краснокаменск.

Кто ж мог знать, что практически перед самым выездом Люська заболеет и останется дома, надсадно кашляя и сбивая огромную температуру. То есть, конечно, в нынешние времена предполагать такую возможность, готовясь к поездке, следовало, но, как ни странно, ни сама Люська, ни Патриция вообще не думали о плохом, а потому, столкнувшись с неизбежным, немного растерялись.

Отказаться от столь вожделенного отпуска и остаться в Москве из солидарности с подругой, коротая в кои-то веки выпавшие свободные дни на диване перед телевизором и с книжкой в руках, или улететь одной, при этом ни разу в жизни не стояв на горных лыжах? С выбором Патриция промучилась все оставшиеся до отъезда три дня, а потом все-таки полетела, решив, что не пропадет. В конце концов, и в Красноярском крае люди живут.

И вот она была здесь, в гостеприимном деревянном доме, про который ей все время казалось, будто он дышит. Помимо гостиного зала со столом, камином, диванами и домашним кинотеатром, на первом этаже также располагались просторная кухня со всем необходимым оборудованием, отделенная от гостиной лишь небольшим подиумом, финская сауна с комнатой отдыха, гостевой санузел, комната для персонала, где можно было разжиться утюгом и гладильной доской, а также две спальни.

Зачем на турбазе гладильная доска, Патриция вначале не поняла, но через два часа после приезда, заявившись на первый в новом месте ужин в одном из двух взятых с собой спортивных костюмов и кроссовках, увидела постоялицу одного из нижних номеров в маленьком черном платье с открытой спиной. Поняв, что утюг в здешних широтах вещь все-таки необходимая, она и стояла сейчас над своим открытым чемоданом, уныло пытаясь понять, как жить в оставшиеся шесть дней. Маленького черного платья у нее не было, и вообще ничего, кроме спортивной одежды не имелось, не считая джинсов и свитера, конечно. За вечерний наряд они не могли сойти даже в первом приближении.

Ее номер, не очень большой, но уютный, с огромной двуспальной кроватью, встроенным шкафом, сушилкой для лыжной одежды и очень комфортной и стильной ванной комнатой, располагался на втором этаже. Как знала Патриция из описания базы, изученного на сайте вдоль и поперек, здесь располагались еще два таких номера, а также один двухкомнатный люкс. Интересно, сколько всего на базе сейчас гостей?

Шумная незнакомая компания страшила Патрицию, и она вдруг остро пожалела, что приехала в Краснокаменск, да еще в одиночку. А вдруг кто-нибудь из гостей будет навязчив? Как она справится, если это случится? Думать о неприятном не хотелось, зато все явственнее давал о себе знать голод: с раннего завтрака в самолете она ничего не ела, а запахи с первого этажа доносились дразнящие.

Еще раз бросив отчаянный взгляд на чемодан, как будто от этого в нем могло появиться что-то приличное, чего Патриция туда не клала, она легонько вздохнула, захлопнула крышку и снова сбежала по лестнице вниз, смиряясь с неизбежным.

Дама с голой спиной все так же стояла у окна, листая какой-то журнал. На вид ей было лет сорок, хотя, надо признать, она всеми силами пыталась это скрыть. Лицо было подтянутым, немного неестественным, как всегда бывает у женщин, злоупотребляющих услугами косметолога, а еще очень уставшим, почти измученным.

При звуке шагов дама повернулась, быстрым цепким взглядом окинула Патрицию с головы до ног, явно оценив недешевый спортивный костюм и кроссовки престижного бренда, чуть задержалась на перехваченных резинкой для волос буйных кудрях, которые сама Патриция считала главным своим достоинством, и шагнула вперед, по-мужски протягивая руку.

– Здравствуйте, я Карина Матяш. Хозяйка сказала, что вы приехали одна, я тоже, так что рада, что нам обеим не придется прозябать в одиночестве.

Чего-чего, а одиночества Патриция как раз не страшилась. Оно было ее прибежищем, ее отрадой, ее уютной раковиной, в которой можно было надежно укрыться от несовершенства окружающего мира. С самой собой Патриции никогда не было скучно, а потому чужой компании она, как правило, не искала.

– Приятно познакомиться, – вежливо ответила она, покривив душой, – Патриция Леман. Я действительно приехала одна, потому что моя подруга заболела, а отменять поездку в последний момент не захотелось.

– Какое у вас необычное имя, – прищурившись, сказала ее новая знакомая. – Вы из этнических немцев?

– Папа – немец, мама – русская, – сухо ответила Патриция, предпочитая не вдаваться в особенности своей биографии. – Меня назвали в честь папиной любимой книжной героини, что, несомненно, добавило мне в детстве проблем.

Договорить она не успела, потому что с лестницы с грохотом скатился русоволосый мальчик лет четырех, одетый почему-то в костюм единорога. Кажется, такой вид одежды назывался кигуруми.

– Папагой, – возвестил он, подойдя к Патриции и требовательно глядя на нее.

– Что? – не поняла та.

– Мне нужен мой папагой. Ты его видела?

В речи мальчика было что-то неправильное, какой-то легкий акцент, что ли. Или просто ему нужен логопед? Как бы то ни было, Патриция понятия не имела, о чем именно он спрашивает.

– У меня его нет, – ответила она и даже развела руками. – Может быть, ты в другом месте поищешь? А потом покажешь мне, ужасно хочется на него посмотреть.

– Ланс, сэр Ланселот Нильс, – послышался с лестницы мелодичный, очень приятный женский голос, а затем показалась и его обладательница – высокая худощавая женщина с нежными чертами лица и огненно-рыжими волосами. Она снова заговорила, только теперь Патриция не понимала ни слова.

– Вы на каком языке говорите с сыном? – спросила из-за ее спины Карина.

Патриция поморщилась, потому что не любила бесцеремонности.

– На эстонском.

– На эстонском? Ни за что бы не догадалась.

Патриция снова поморщилась, потому что не любила банальности.

– Давайте знакомиться, – на правильном русском языке произнесла между тем высокая красотка. Патриция невольно ею любовалась, поскольку живые, полные внутреннего огня глаза придавали лицу незнакомки особую прелесть. – Меня зовут Кайди Ратсепп. А этот маленький сорванец мой сын. Лансюша, скажи тетям, как тебя зовут.

– От. Поисс, – непонятно, но весьма дружелюбно сообщил мальчишка, чьи кудрявые волосы делали его похожим на ангела.

– Поиски – по-эстонски мальчик, – пояснила Кайди, а От – это сокращенно от Ланселот Нильс. Мы с мужем между собой зовем нашего сына сэр Ланселот.

– Почему? – не поняла Карина, явно не слышавшая ни о короле Артуре, ни о рыцарях Круглого стола.

Патриция вздохнула.

– Неважно, не берите в голову, – махнула рукой Кайди. – С нами еще наш папа Айгар и наша старшая дочь Эмилия. А вы?

– Это Карина, а я – Патриция.

– Оу, если ваша фамилия Хольман, то я буду с вами фотографироваться, – вскричала Кайди, явно более начитанная, чем Карина. – Обожаю «Три товарища». Это моя самая любимая книга у Ремарка.

– Нет, моя фамилия Леман, но мой папа тоже обожал Ремарка и мог цитировать «Трех товарищей» без остановки. Близкие зовут меня Пат или Триш. Более оригинально сократить мое имя непросто. Кайди, вы приехали сюда кататься на лыжах из Эстонии?

– Да, понимаю, что это выглядит странно, но мой муж родом из этих мест, – охотно пояснила женщина. – Уехал в Эстонию в девяностых годах, тогда многие отправлялись на историческую родину. Он предприниматель, у него бизнес, который требует довольно частых поездок в Россию. Так что мы путешествуем вместе с ним. Летом – в Москву, а сейчас решили сюда, в Красноярский край. Мы обожаем горные лыжи, а в этом году, сами понимаете, выбор не очень велик.

– Да, иначе бы мы тут все вряд ли отказались. Хотя я, надо признаться, на лыжах не стояла ни разу в жизни, это меня подруга подбила, а сама заболела.

– А я здесь по работе, – сообщила Карина, которой, судя по всему, наскучило следить за чужим разговором. – Я менеджер по туризму. Осматриваю новые продукты для наших клиентов. Вы правы, в этом году приходится изворачиваться, чтобы чем-то заменить полюбившиеся людям варианты. Но, судя по всему, тут очень даже неплохо. А вы кем работаете?

– Я… – Кайди вдруг на мгновение запнулась. Легкая тень пробежала по ее лицу и тут же пропала, – я только что вышла из декретного отпуска. Три года не работала, так что, боюсь, весь профессионализм теперь придется накапливать заново.

– А я – личный помощник, – Патриция решила прийти ей на помощь и переключить внимание любопытной Карины. – Покупка билетов, сопровождение встреч, расписание, дети в школу, машина на мойку, вот это все.

– Интим с шефом в служебные обязанности входит? – деловито спросила Карина.

От этого простого и тоже до оскомины банального вопроса у Патриции потемнело в глазах. Она глубоко вздохнула и задержала воздух в груди, чтобы не сорваться.

– Нет, не входит. А вот переводы с трех языков, один из которых китайский, да.

– То есть интим по отдельному тарифу, – глубокомысленно хмыкнула собеседница, окинув взглядом все тот же спортивный костюм, несмотря на бренд, не шедший ни в какое сравнение с маленьким черным платьем. – Вариант «по любви» я, простите, отметаю. Вы в своем костюме от Армани на «такую» не похожи.

«Не сорваться, не сорваться», – твердил кто-то маленький и злой, живущий внутри Патриции. Это было трудно, но ее спас юный сэр Ланселот, с новой силой возопивший:

– Папагой!

– Чего он хочет? – полюбопытствовала Патриция.

– Ищет своего попугая. Понимаете, привычные для большинства детей логопедические проблемы в нашем случае еще накладываются на трудности, с которыми сталкиваются все билингвы. Сэр часто смешивает русские и эстонские слова, которые к тому же неправильно запоминает и не может четко произнести. В нашей семье это постоянный повод для шуток. Ланс, тут нет твоего попугая, ты совершенно зря выскочил из номера, пойдем, а то папа и Эмилия нас потеряют. Поищем попугая внутри.

– У вас люкс, – догадалась Патриция.

– Да, вчетвером в двухместном номере было бы трудновато, особенно с таким подвижным ребенком, как юный сэр. Ланс, пойдем.

И они поднялись по лестнице и скрылись в своем номере, снова оставив Патрицию и Карину наедине. Впрочем, ненадолго. Открылась входная дверь, и в комнату вплыла хозяйка турбазы. Ее Патриция видела при заселении, а потому знала, что женщину зовут Ириной. Внешне она выглядела ровесницей Патриции, может, на пару лет моложе. Муж же ее, Олег Девятов, был существенно старше, лет сорока пяти. Такие разновозрастные браки всегда интересовали Патрицию до невозможности, поэтому к Девятовым она присматривалась с жадным вниманием. Впрочем, как и Карина. Ее острый, направленный на Ирину взгляд, казалось, прожигал в той дыру.

Ирина с шумом высыпала у камина связку дров.

– Мужчины спустятся к ужину, спросите, сами они растопят камин или надо работника прислать, – попросила она. – Официанты сейчас придут и стол накроют. Думаю, что минут через десять все будет готово.

– Много в доме гостей? – спросила Патриция.

– Вместе с вами десять человек. Все комнаты заняты.

– А вы где ночуете?

– У нас свой отдельный дом на территории, – Ирина говорила вежливо, но не очень охотно. – Мы же здесь круглый год обитаем, базу нельзя оставить без надзора даже в межсезонье. Да и животные требуют пригляда. Работников мы, конечно, распускаем, но сами остаемся.

– Животные?

– Здесь же оленья ферма, – вступила в разговор Карина, видимо, разрабатывая новые туристические маршруты, она с вниманием относилась к мелочам. – База называется «Оленья сторожка» не просто так. Тут разводят оленей, так что, с точки зрения туристической привлекательности, место, несомненно, имеет свою фишку.

Патриция вдруг подумала, с каким восторгом воспримет известие об оленях маленький «мальчик От». Еще бы, детям здесь иначе было бы совсем скучно. Кстати, о детях.

– А дети ваши тоже круглый год тут живут? – спросила она у Ирины, скорее, для поддержания разговора, чем из интереса. – Насколько я понимаю, до ближайшей школы довольно далеко.

– Не очень, – все так же сдержанно пояснила Ирина. – Нашему младшему сыну полтора года. А что касается старшего, то он ходит в школу, расположенную здесь, в поселке. Мы же фактически на окраине, пусть и в стороне. На машине до школы двадцать минут, Олег возит дважды в день. А куда деваться.

– Ваша комната на втором этаже? – спросила Карина у Патриции.

– Да.

– Интересно, кто мой сосед на первом? – Женщина потянулась всем своим, надо отметить, роскошным телом. – Признаться, в такой глуши бывает довольно страшно ночью, так что я бы предпочла иметь в соседях крепкого мужчину.

– Не сомневаюсь. – Патриции показалось или в тоне Ирины сквозила язвительность?

Впрочем, подумать над этим она не успела, потому что хлопнула дверь в коридоре, и из того самого второго номера на первом этаже появился мужчина, высокий и плечистый, довольно красивый, именно такой, каким только что грезила Карина. Патриция не удержалась и хрюкнула от смеха.

– Что? У меня чернильное пятно на носу или прыщ на подбородке? – уточнил вошедший.

Она покачала головой, давая понять, что все в порядке, а ее смех к нему не относится.

– Это радует. Добрый вечер, меня зовут Павел.

– Карина.

– Патриция.

– Кайди. – С лестницы вновь спустилась прекрасная эстонка, а следом за ней члены ее семьи. – А это моя дочь Эмилия, сын Ланселот и муж Айгар. Здравствуйте.

– Начинаю испытывать комплекс неполноценности от того, что я всего-навсего Павел, – пробормотал жилец с первого этажа. – Боюсь, дамы и господа, у меня не получится с первого раза правильно запомнить ваши имена.

– Ничего страшного, потренируетесь, – Карина явно шла на сближение, по крайней мере, смотрела она на Павла весьма призывно, то и дело облизывая нижнюю губу, весьма пухлую.

Патриции снова стало смешно. Айгар, муж Кайди, оказался похож на викинга – высокий, крепкий, широкоплечий, со светлыми волосами и ярко-синими глазами, он удивительно подходил своей худощавой высокой жене, и Патриция невольно залюбовалась этой парой, поскольку ей нравилось смотреть на красивое.

Эмилия оказалась светловолосой и тоже высокой, видимо, в мать, а маленький Ланс прижимал к груди большого мягкого попугая и выглядел умиротворенным, из чего Патриция сделала вывод, что «папагой» все-таки нашелся.

В дом, стряхивая снег с ботинок, вошли официанты – двое молодых мужчин, несущих термосумки с едой, начали ловко и споро накрывать на стол.

– Рассаживайтесь, – пригласила Ирина, – сегодня у нас на ужин печеная картошка, соленые грибы со сметаной и луком, оленьи язычки в желе, домашние колбаски на гриле, форель, запеченная в соли. Для детей сосиски отварены, если они вдруг что-то не будут.

– Я буду домашние колбаски, – сообщил сэр Ланселот, – а кровяной колбасы нет?

– Нет, – ответила Кайди и снова перешла на эстонский, видимо, объясняя сыну особенности местной кухни, не предусматривающие подачу кровяной колбасы.

– Вы на каком языке разговариваете? – спросила Ирина.

Патриция заметила, как коротко, одними губами усмехнулся Павел, видимо, тоже не терпел бесцеремонности.

– На эстонском, – спокойно ответил Айгар.

– Как необычно, я думала, на финском. Хотя мой муж имел какое-то отношение к Эстонии, по крайней мере, он упоминал какой-то эстонский то ли остров, то ли город, название не помню.

– Бывает. – Да, было похоже, что «викинг» не разбрасывается словами попусту.

Начали неспешно рассаживаться вокруг большого стола. Павел отодвинул для Патриции стул, она поблагодарила его глазами, успев заметить, как недовольно скривилась Карина.

– А разве все гости уже в сборе? – спросила та. – Или мы не будем никого больше ждать?

– Еще трое мужчин, – охотно пояснила Ирина. – Один наверху, в своей комнате, думаю, что сейчас спустится, а еще двое – друзья, забронировавшие один номер на двоих, пока не подъехали, но мы ждем их с минуты на минуту.

– Номер на двоих? Надеюсь, они натуралы, а то, признаюсь, компания начинает казаться мне скучной, – капризно сказала Карина, бросив многозначительный взгляд на Павла. – От настоящего мужского плеча рядом я бы не отказалась.

Патриции надоело смотреть на это представление, отдающее дурновкусием, а потому она деловито наложила в тарелку исходящей паром картошки и горку скользких белых груздей, пересыпанных луковыми колечками, сделала сверху нашлепку из жирной сметаны, наколола гриб на вилку, макнула в сметану, положила в рот и зажмурилась от удовольствия. Вкусно.

Заскрипела лестница, и в зал спустился невысокий, довольно плотный, но подвижный мужчина лет сорока пяти, в дорогих очках и отчего-то стеганой бархатной домашней куртке с кистями. На горнолыжной базе куртка выглядела неуместно, а в сочетании с коктейльным платьем Карины и просто нелепо. К радости Патриции, все остальные гости были одеты, как она: Кайди, Эмилия и Павел в спортивные костюмы, Айгар и маленький Ланс – в джинсы и толстовки. Вот и славно.

– Добрый вечер, – произнес тем временем новый гость. – Меня зовут Аркадий Петрович. Приятно познакомиться.

Компания вразнобой поздоровалась, занятая ужином.

– Вы откуда? – спросил Павел, видимо, для поддержания разговора. – Местный или из Москвы?

Простой вопрос почему-то привел гостя в смятение. Он суетливо сорвал очки, протер их вынутой из кармана бархоткой, водрузил обратно на нос.

– Из Москвы, – наконец сказал он. – Разумеется, из Москвы.

– И это так странно. – Ирина, закончившая расставлять тарелки со снедью и уже собиравшаяся уходить, вдруг остановилась как вкопанная. – Я все пыталась понять, что не так, и только сейчас поняла. В этот заезд все неместные. Вот ведь чудеса.

– Почему чудеса? – не поняла Патриция. – Разве у вас не бывало раньше гостей из других мест?

– Да, бывали, разумеется, – то ли с досадой, то ли все с тем же недоумением объяснила Ирина. – Понимаете, «Оленья сторожка» – довольно популярное место отдыха именно у жителей Норильска. Все знают, что здесь можно заниматься и начинающим, и уже матерым лыжникам и сноубордистам. Ехать недалеко, условия хорошие, канатка и подъемник новые, инвентарь напрокат можно взять, кормим вкусно, да еще и для детей развлечение есть – питомник с оленями. По сравнению с Альпами и Сочи цены у нас доступные. Так что едут к нам из Москвы, но одна пара там или две. Ну, еще вариант – целая компания, забронировавшая турбазу целиком. Но чтобы вот так, по отдельности, такое впервые.

– Не вижу ничего странного, – Павел пожал плечами, – тем более что из Москвы только Карина, Патриция и Аркадий, э-э-э, Петрович. Я из Архангельска, Айгар и Кайди вообще из Эстонии, а про тех двоих, кто еще не приехал, мы вообще пока не знаем, откуда они.

– Мы приехали, – послышался от двери веселый мужской голос, и в комнату ввалились два парня лет тридцати шести – тридцати восьми, оба с модной щетиной на щеках, в ярких пуховиках и весьма дорогих спортивных ботинках. При виде их Карина повела плечами, спуская вырез платья пониже, а Ирина вздохнула, глядя, как опадает на расстеленный на полу ковер мокрый снег. – Я Эдик, он – Серега, Сергей, и мы жутко голодные с дороги.

– Ваша комната наверху, номер шесть, пожалуйста. Располагайтесь и спускайтесь, ужин на столе, – велела хозяйка дома. – Я, с вашего позволения, вас оставлю, мне нужно покормить семью и уложить младшего сына спать. Вечером я к вам загляну, чтобы рассказать, как у нас тут все устроено. Надеюсь, что вы найдете общие темы для разговора, ведь в компании друг друга вам предстоит провести шесть дней. И в нашей с мужем компании тоже.

Лучезарно улыбнувшись напоследок, Ирина исчезла. Хлопнула входная дверь, и на мгновение в домике стало тихо.

– Ну что же, – прервал неловкую паузу Айгар, – давайте выпьем за знакомство, что ли. Кстати, если кому удобнее, то меня можно звать Гариком.

– А меня От. Поисс, – тут же вставил юный сэр Ланселот. – А это мой папагой.

– Мальчик Ланселот, – пояснила вновь прибывшим Кайди и что-то сказала сыну по-эстонски.

– Это на каком языке? – спросил парень, которого звали Серегой.

Айгар вздохнул и пояснил на каком.

– Какая экзотика. Первый раз слышу эстонскую речь, – с искренним изумлением сказал парень.

Патриция весело рассмеялась и с удовольствием начала поглощать свой вкусный ужин, вдруг почувствовав, что ужасно проголодалась. Вокруг нее шумела разношерстная, но явно неплохая компания, состоящая из четырех мужчин, трех женщин и двух детей.

* * *

Иногда мне кажется, что все позади. Тягостные воспоминания погребены под лавиной других, не таких важных, не столь болезненных, просто более свежих, ведь в нашей жизни каждый день находится тысяча поводов для эмоций, которые слой за слоем, шаг за шагом стирают старые воспоминания, заставляя их тускнеть.

Да, иногда кажется, что мне удалось забыть. Но потом яркая вспышка света ударяет по глазам, внутри черепной коробки взрывается сгусток боли, стремительно распространяется взрывной волной, заполняя собой все пространство, разметает мысли и чувства, убивает силу воли, благодаря которой ты стараешься не думать, не вспоминать.

Страшно терять свою семью. Вдвойне страшно, когда эта потеря – результат не смертельной аварии или страшной болезни, не стечение обстоятельств, а следствие чужой, тщательно спланированной подлости. Страшно втройне, когда эту подлость придумал и воплотил близкий тебе человек. Тот, ближе которого у тебя не было.

До шестнадцати лет у меня был брат. Родной старший брат, вписывающийся за меня в любой школьный конфликт, помогающий с уроками, защищающий от родительского гнева. До шестнадцати лет у меня была семья, в которой меня не всегда понимали, но точно любили. По крайней мере, мне так казалось.

С тех пор прошло очень много лет. Но я до мельчайших подробностей помню тот день, когда всего этого у меня не стало. Ни брата, ни семьи, одно только неизбывное одиночество. Как оказалось, оно не проходит только от того, что рано или поздно ты оказываешься среди людей. От сковавшего тебя холода не спасает собственная семья, любимые рядом, их поддержка, ласка, внимание и готовность мириться с твоим настроением, когда тебя «накрывает».

Я помню ту последовательность сменяющихся внутри чувств – от непонимания через удивление к изумлению, ужасу и отчаянию, – когда до тебя вдруг начинает доходить, что тебя предали. Вы скажете мне, что любой человек рано или поздно сталкивается с предательством. Но когда тебя предает собственный брат, когда в искусно состряпанную им чудовищную ложь безоговорочно верят родители, а тебе при этом всего шестнадцать, ты не думаешь о том, что так бывает со всеми.

В этот момент ты просто в одиночестве стоишь на вершине высокой, совершенно голой скалы, под которой бушует бездонное море. С грохотом срываются вниз камни под твоими ногами, утес становится все меньше, и ты понимаешь, что сейчас свалишься в пучину, и море поглотит тебя, сомкнет волны, навсегда закрыв солнечный свет. Поверьте, больше никогда в жизни мне не было так больно.

Когда ты осознаешь, что тебя предали, ты делаешь единственно возможное – поворачиваешься и уходишь. Обычно так поступают с приходом взрослости, но мне пришлось уйти, когда мне было всего шестнадцать. Нет, не уйти, уехать. Поменять город и окружение, лишиться семьи и привычного образа жизни, а главное – веры в людей. Тогда меня спасли бабушка и дед, которые не дали пропасть, вытащили из пучины отчаяния, вдохнули веру в себя и надежду на то, что когда-нибудь все обязательно наладится.

Благодаря им я выжил. Стал взрослым. Научился прощать. На это ушло много лет. Чем дальше уводила меня жизнь от того нескладного, смертельно раненного подростка, который никак не мог понять, почему в одночасье лишился родителей и брата, тем больше готовила к тому, чтобы однажды понять, а вслед за тем и простить.

Несколько раз мне казалось, что все получится. В смысле, воссоединение семьи состоится, потому что там, дома, вернее, в месте, которое когда-то было моим домом, меня все так же любят и ждут. Мне было двадцать три, когда умер дед, а вслед за ним, спустя месяц, ушла из жизни бабушка. Тогда мне казалось, что смерть – прекрасный повод для прощения, но телеграмма, отправленная родителям, осталась без ответа. Они не приехали на похороны. Ни на первые, ни на вторые, ни на девятый день, ни на сороковой.

Мне было трудно это понять, и снова навалившееся одиночество плохо способствовало прощению, задушив его в зародыше. Потом у меня появилась собственная семья и мне снова показалось, что новая жизнь – прекрасный повод для прощения, но и эта телеграмма тоже осталась без ответа. Ни меня, ни моих любимых потерянная когда-то семья вовсе не стремилась видеть. Они так и не простили мне свое предательство.

Когда родителей не стало, это тоже выяснилось случайно. Рассказал одноклассник, проездом оказавшийся в моем городе. Брат даже не счел нужным дать мне телеграмму, и примирение в очередной раз отодвинулось на неопределенный срок, да и прощать стало практически некого. Из троих предателей остался он один. Мой брат.

Много лет мне казалось, что я не нуждаюсь в том, чтобы его простить. Можно было просто жить, работать, любить СВОЕГО человека, дарованного мне богом, видимо, в награду за все предыдущие страдания. Но с годами желание увидеть брата, посмотреть ему в глаза, спросить, почему так получилось, узнать даже не о том, раскаялся ли он, нет, о том, сожалел ли хотя бы раз, пусть всего лишь одну короткую минуту, о совершенном им, становилось все сильнее.

В год пандемии мне случилось сильно заболеть. Очень сильно, почти смертельно. Три дня пришлось балансировать на зыбкой грани, отделяющей мир живых от мира мертвых, и только чудо не дало мне соскользнуть туда, откуда уже не было возврата. Все эти три дня мне постоянно чудился брат: виделся в бреду, снился во сне. Когда болезнь отступила, откуда-то пришло понимание, что это было не просто так, это знак, что дыру в прошлом все-таки надо закрыть, заштопать.

«Оленья сторожка». Место, в котором я смогу увидеть своего брата, называется очень поэтично. Отчего-то и в этом мне тоже видится знак, хотя излишняя романтичность никогда не была мне свойственна. Я очень приземленный человек, не витающий в облаках и твердо стоящий на земле, практически вросший в нее. Здесь, в «Оленьей сторожке», я наконец все узнаю. Здесь я смогу понять. И простить. Наверное. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось. Простить.

Глава вторая

Первую ночь на новом месте Патриция всегда спала плохо. Так повелось с детства. Родители каждый год летом возили ее и брата на море, и там в первую ночь она долго лежала без сна, прислушиваясь к незнакомым звукам, будь то шум прибоя, скрип кровати за тонкой фанерной стенкой, чьи-то тихие шаги по песку, мяуканье вечно голодных котов, шорох сушащегося на веревке во дворе белья.

Под эти звуки, нестрашные, но совсем чужие, ей нравилось придумывать разные истории. Про русалок в море, про домового, из-за которого скрипит кровать, про влюбленную девушку, крадучись возвращающуюся домой со свидания, про потерявшего хозяев кота, про семью, которой принадлежат полотенца во дворе. Старший брат, которому она поутру пыталась рассказать о своих фантазиях, всегда смеялся и называл ее выдумщицей.

Выросшая Патриция никогда не путешествовала с родителями и братом, зато много ездила в командировки. Как личный помощник руководителя, она, как правило, всегда сопровождала шефа в деловых поездках, и неумение засыпать в незнакомом месте теперь исправно служило ей плохую службу. Мучаясь в очередном гостиничном номере без сна, она знала, что утром встанет совсем разбитой, и предстоящий день, полный переговоров, зачастую на чужом языке, сложных планов и тысячи дел, страшил ее возможным провалом.

Больше всего на свете Патриция боялась показаться некомпетентной и после бессонной ночи вливала в себя литры кофе, чтобы взбодриться. Бодрость не наступала, лишь тошнота, привкус кофе горчил во рту, покрасневшие глаза слезились, и Патриции казалось, что она похожа на кролика, внимание рассеивалось, голова болела, но она все равно выполняла свою работу, причем на отлично, потому что иначе не могла, не умела.

Она знала, что главное в командировке – пережить эту первую ночь и следующий за ней день, потому что затем наступала вторая спасительная ночь, в которую Патриция засыпала сразу же, едва касалась головой подушки, и наутро вставала свежая и бодрая, готовая к трудовым подвигам и свершениям. Первая ночь на чужбине была ее особенностью, ее проклятием, и со временем Патриция научилась встречать ее лицом к лицу. Не ныть, не грустить, не прятаться, не психовать, а, лежа в постели, придумывать какую-нибудь интересную историю, как когда-то в детстве, или повторять иностранные слова, сама с собой играя в уме в скребл.

Вот и в «Оленьей сторожке», поднявшись в свою комнату после ужина, она с удовольствием приняла ванну, не торопясь и от души нежась в душистой пене, потом влезла в уютную клетчатую пижаму, специально купленную для поездки на турбазу, натянула шерстяные носки, потому что ноги у нее мерзли даже в щедро натопленной комнате, достала книжку и приготовилась к долгому чтению. И уснула.

Возможно, причина тому крылась в абсолютной тишине, которая спустилась на базу отдыха, словно по мановению волшебной палочки. Ночь была безветренной. Не качался фонарь, освещающий вход в дом, тропинку, ведущую к бане, и более широкую дорожку, по которой можно было пройти к хозяйскому дому, автомобильной стоянке и, чуть дальше, подъемнику, ведущему на гору. Мирно спали все обитатели базы, которых, видимо, не тревожили ни дурные мысли, ни злые сновидения. Не скрипела ведущая на второй этаж лестница, не шумел ратрак, раскатывающий склоны. Над «Оленьей сторожкой» стояла абсолютная тишина, под которую спалось необычайно сладко.

Патриция проснулась только тогда, когда ее комнату начали заливать первые, несмелые лучи утреннего солнца, бросила глаза на часы и подпрыгнула на постели. 9.45! Не может быть! Никогда и ни при каких обстоятельствах она не просыпалась позднее половины восьмого, а ее обычное рабочее утро и вовсе начиналось в шесть. Ах да, в Москве на четыре часа меньше, то есть 5.45, все нормально, из-за непонятного сбоя биологических часов можно не волноваться.

Кажется, поводов для волнения вообще не было. Здесь, под Норильском, в месте, которое еще пару лет назад могло показаться Патриции вымышленным, настолько далеко оно находилось от ее повседневной столичной жизни, было так спокойно и тихо, что уши закладывало. И почему она никогда раньше сюда не приезжала?

Потянувшись и вскочив с постели, чтобы не пропустить завтрак, она быстро натянула свой удобный спортивный костюм прямо поверх пижамы, собрала волосы в хвост и спустилась вниз, в гостиную, где уже горел разожженный с утра пораньше камин, на столе стояла внушительная стопка блинов, а вместе с ними плошки со сметаной, сгущенкой, всевозможным вареньем, нарезанной ветчиной, рублеными яйцами, красной рыбой, сливочным маслом, икрой и медом. По комнате плыл умопомрачительный запах свежесваренного кофе. Патриция сглотнула.

– Доброе утро, – приветствовала ее хлопочущая у плиты в кухонной части комнаты Ирина. – Садитесь за стол. Вы что будете – кашу, сосиски или яичницу? А может, творог хотите? У нас свежий, фермерский.

– Яичницу, – подумав, сообщила Патриция. – А больше ничего не надо. Блины же есть и, как я вижу, чудесные. А все уже встали?

– Только Ратсеппы. У нас же с Москвой огромная разница во времени, так что, по вашим меркам, еще очень рано. А у них сын – такой непоседа. Кайди сказала, что он обычно в пять утра просыпается, я ей прямо посочувствовала, у меня-то малыш спит, пока не разбудишь. Я успеваю все дела с утра переделать и старшего в школу отправить. Так что они уже позавтракали и ушли смотреть оленей. Ланс потребовал. А все остальные еще спят. Вам сварить кофе?

– Не беспокойтесь, я сама, – сказала Патриция, которой было немного неловко от того, что ее обслуживали. Когда это делали официанты в обычных отелях, чувство неловкости никогда не возникало, а тут почему-то да.

– Да, конечно, чувствуйте себя как дома. Сливки в холодильнике, так что берите, что хотите. Ой, яйца кончились. Но ничего, я сейчас домой сбегаю, у меня там специальная комната-склад, так что все есть, вы не думайте.

– Да не надо тогда яичницу, – попробовала удержать хозяйку Патриция. – Я и кашу съем или творог.

– Нет-нет, мне не трудно, тем более остальные гости тоже пока не завтракали. Я мигом, одна нога здесь, другая – там.

Накинув тулуп, Ирина выскочила из дома, оставив Патрицию в одиночестве. Та прошлась по комнате, с удовольствием оглядела накрытый к завтраку стол, изучив устройство кофемашины, ткнула на нужную кнопку, чтобы получить первую на сегодня чашечку кофе.

Снова хлопнула входная дверь, впустив клубы морозного воздуха, который из прихожей несмело пробрался в столовую, скользнув по ногам пушистым котом. Благодаря предусмотрительно надетым теплым носкам Патриции было не холодно. Оставалось совершенно непонятным, как Ирина могла обернуться так быстро, но удивиться этому факту Патриция не успела, потому что в комнату ввалился высокий мужчина в лыжном комбинезоне. Был он бородат и грузен, а еще, судя по выражению лица, не больно приветлив. Патриция уже видела его вчера, при заселении. Это был хозяин базы и муж Ирины.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Здравствуйте, – буркнул мужчина. – Я Олег Девятов.

– О, очень приятно, а я Патриция Леман. Боюсь, все остальные гости еще спят.

– Кто рано встает, тому бог подает, – буркнул он и стал выкладывать из большой сумки банки с пивом и складывать их в холодильник. – Люди – странные существа, приезжают за тридевять земель, чтобы кататься на лыжах, и спят как сурки.

– В Москве на четыре часа меньше, – пожала плечами Патриция, – нужно несколько дней, чтобы организм перестроился.

– А ты тогда чего спозаранку вскочила? Нет мужика, чтобы в кровати держал?

Нет, бесцеремонности Патриция не терпела. Почему этот человек считает, что имеет право разговаривать с ней в таком тоне?

– Мы, кажется, не пили на брудершафт, – сухо сказала она. – Не совсем понимаю, почему вы обращаетесь ко мне на «ты».

– Ух ты, какая цаца, – восхитился Девятов. Захлопнул дверцу холодильника, отбросил в сторону сумку и подошел вплотную к Патриции, так близко, что она почувствовала на щеке его дыхание. – Если баба приезжает одна на горнолыжный курорт, значит, находится в поиске приключений на свою задницу. Надо признать, очень аппетитную. – Он протянул руки и довольно больно ущипнул Патрицию за попу. – Если не найдешь никого, кто бы тебя здесь оприходовал, то обращайся. На бабу мою не смотри. Она не ревнивая.

Теперь его руки бесцеремонно сжимали ее грудь. Патриция перестала дышать. Отвратительный зверь, дремлющий внутри ее тела, зверь, которого она так долго укрощала и пыталась приручить, поднял голову, оскалился, ощетинился, приготовившись к прыжку. Патриция слишком хорошо знала, что будет, когда зверь прыгнет. Она зажмурилась, пытаясь вызвать в памяти лицо своего адвоката и свои окровавленные руки, держащие розочку из разбитой бутылки. И кровь. Тогда было много крови.

– Руки убери, подонок, – услышала она и распахнула глаза.

По лестнице быстрым шагом спускался Эдик. Вид у него был решительный. Видимо, Девятов прочитал что-то на его лице, потому что руки действительно убрал и даже отступил на пару шагов.

– Так она с тобой, что ли? – спросил он. – Извини, мужик, я не знал.

– Она не со мной, но, если что, я впишусь, – ответил Эдик. – Тебя, кусок дерьма, не учили, что женщину нельзя руками трогать, если она об этом не просит? И еще вопрос, тебе перед женой твоей не стыдно?

– За базар отвечать придется, щенок. И мои отношения с женой – не твое собачье дело.

– За базар я отвечу. Я мастер спорта по боксу, да будет тебе известно, – сквозь зубы ответил Эдик. – Так что вывеску я тебе точно попорчу, а повезет, так и пару ребер.

– Ты – мне? Да ладно, – усомнился Девятов, – если ты корочки МС купил, то это вовсе не означает, что ты и впрямь крутой. Видели мы таких офисных крутышек. Строят из себя крутых менеджеров, а сами просто куча навоза.

– Не ссорьтесь, – взмолилась Патриция, у которой пылали уши. – Пожалуйста. Давайте будем считать, что это недоразумение и все уже выяснилось. Эдик, я не сержусь на Олега, честное слово. Он не хотел меня обидеть, он просто не подумал.

– Ну так в следующий раз надо думать.

Снова хлопнула входная дверь, и в комнату ворвалась румяная с мороза Ирина. В руках она несла упаковку яиц.

– Ой, прекрасная сегодня погода, – жизнерадостно заявила она. – Солнце такое веселое. На горе чудесно будет. Правда, Олежек?

На Эдика она почему-то принципиально не смотрела, и Патриция заподозрила, что каким-то образом Ирина Девятова стала свидетельницей разыгравшейся здесь неприглядной сцены. Перед хозяйкой ей тут же стало неудобно, хотя виноватой она себя ни в чем не чувствовала. Что ты будешь делать. В прошлый раз она так же долго и болезненно избавлялась от чувства вины и стыда за то, что произошло. Ей казалось, что избавилась, но сейчас получалось, что не очень. И виноват в ее огромном разочаровании в себе был владелец турбазы Олег Девятов.

– Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, – чуть звонче, чем требовалось, сказала Патриция, метнулась в холл, где висела верхняя одежда, сорвала с крючка спортивную куртку, сунула ноги в дутые ботинки, хлопнула дверью и выскочила на морозный двор, действительно залитый ярким февральским солнцем.

Воздух опалил легкие неожиданным морозцем – Патриция глубоко дышала открытым ртом, чтобы прогнать из головы окутавший ее ядовитый туман. Ну почему она опять оказалась в такой ситуации? Ведь давала же себе слово, что с ней никогда больше не произойдет ничего подобного. Слезы навернулись на глаза. Мороз проникал под спортивные штаны с поддетой под них пижамой, стоять было холодно, нужно было либо возвращаться в тепло покинутого ею дома, либо куда-то идти. Патриция выбрала второе.

Тропинка, вернее, широкая дорожка, тщательно очищенная от снега, тянулась вглубь леса, у кромки которого стоял указатель: «Оленья ферма». Пожалуй, посмотреть на этих чудесных животных сейчас было бы лучшим лекарством, и Патриция быстро зашагала по дорожке, пытаясь то ли согреться, то ли убежать прочь от мучащих ее воспоминаний. На еловых лапах лежали толстые белоснежные шапки. Белизна вокруг была такой ослепительной, что начинали болеть глаза. В Москве Патриция совершенно отвыкла от нетронутого, первозданного белого цвета, и здесь он, казалось, примирял ее с тем, что ей только пришлось пережить.

Еще пять минут назад Патриция была уверена, что уедет из «Оленьей сторожки» сегодня же. Дождется, пока проснутся все обитатели дома, потихоньку соберет вещи, вызовет такси и отправится в аэропорт. Пусть там придется провести много времени, пытаясь купить билет, но здесь она не останется ни на минуту. С каждым шагом по белой тропе ее решимость ослабевала.

Встающие по бокам горы, вершины которых были голубоватыми, точнее, отливающими волшебной синевой, натянутая на фоне этих гор канатка с раскачивающимися сиденьями, пушистые ветви елей, словно из детской, давно забытой сказки, все это было реальным и неожиданно прекрасным, в то время как оставленный в доме мерзкий мужик и ощущение его огромных рук на ее груди, наоборот, казалось выдумкой и рассеявшимся дурманом.

Нет, она ни за что отсюда не уедет, а будет наслаждаться своим нежданным, но выстраданным отпуском на полную катушку. Главное – не оставаться с Девятовым наедине, тем более защитник у нее теперь есть. Как сказал этот самый Эдик? «Мы не вместе, но, если что, я за нее впишусь». Вот и хорошо, вот и славно.

Настроение внезапно улучшилось, и Патриция встала на цыпочки, чтобы окунуть пылающее лицо в холодную шапку снега на еловой лапе. Потревоженная ею ель встряхнулась, словно прикосновение Патриции ее разбудило, сбросила девушке на голову изрядную порцию снега, заставив присесть от неожиданности. Женский голос с легким акцентом, выдававшим Кайди Ратсепп, раздавался из глубины леса. Голос звучал с незамеченной ранее в эстонской красавице горячностью.

– Айгар, поверь мне, тебе это не нужно. Ты зря это придумал, и я вообще жалею, что пошла у тебя на поводу и согласилась приехать сюда.

Викинг, скорее всего, это был он, что-то пробубнил в ответ. Патриция не расслышала, что именно.

– Пожалуйста, не надо. Я хочу, чтобы ты передумал. Пожалуйста, не делай этого. Это ничем тебе не поможет, а лишь только все усложнит. Айгар, подумай обо мне, о детях. Пожалуйста, не надо.

Получалось, что Патриция подслушивает. Ей стало неловко и, пятясь задом, она начала выбираться из сугроба, стараясь не привлекать к себе внимания. Пять минут спустя она уже подходила к оленьей ферме, где в загоне гуляли грациозные животные, как взрослые, так и малыши.

От этой картины у Патриции перехватило дыхание. Олени выглядели трогательными и беззащитными, один из них, тот, что был ближе всех, повернул голову на звук приближающихся шагов, посмотрел Патриции прямо в лицо. Взгляд у него был доверчивый, не испуганный, видно было, что животных здесь не обижали. Не то что людей.

На мгновение Патриция вспомнила ощущение чужих пальцев на своей груди и передернулась от отвращения, но тут же снова взяла себя в руки. Нет, она не даст темному началу, поселившемуся у нее внутри три года назад, взять над ней верх. Не даст, и все. Она проживет здесь положенную неделю, будет дышать морозным воздухом, смотреть на белизну снега, любоваться оленями и, может быть, даже попробует встать на лыжи. И каждую минуточку, каждое мгновение этой недели она проживет с удовольствием, а не с темными мыслями. Вот так вот.

– Покормить хотите? – услышала она и очнулась от собственных мыслей.

Перед ней стоял пожилой человек, почти старик с морщинистым, но очень добрым лицом. Глаза у него были не тусклыми, что часто встречается в пожилом возрасте, а живыми, блестящими. Глядя в эти глаза, Патриция улыбнулась.

– А можно? – спросила она. – Если можно, то я бы, конечно, с удовольствием.

– Мы в девять часов утра кормим, – все так же доброжелательно ответил собеседник. – Вот семья тут была с мальчиком. Веселый такой малыш, шебутной. Так они вовремя пришли, покормить успели. А ты, милая, опоздала. Так что завтра приходи. Я же за их здоровье ответственный, а весь день кормить – непорядок. Вредно это. Так что я им с утра корм высыпаю. В специальные кормушки. Но, если уж очень хочешь, могу тебе яблоко дать. У меня есть, из дома прихватил.

– Не надо, – засмеялась Патриция. – Я завтра приду и яблоко с собой принесу обязательно. А пока так постою, посмотрю. Они такие красивые. А вас как зовут?

– Федор Игнатьич я, – с достоинством ответил старик. – Когда-то фельдшером был, а сейчас на пенсии вот тут живу, за оленями приглядываю. Не может человек без дела жить, не должен. Без дела не жизнь, а прямая смерть получается. Так что я сюда каждый день с утра пораньше приезжаю, а после обеда, ближе часикам к четырем, уезжаю. Я тут, в поселке, живу. Как на пенсию вышел, так и переехал из Норильска-то. Так что если что нужно, то ты говори, дочка.

– Спасибо, Федор Игнатьевич, – поблагодарила Патриция, каким-то внутренним чутьем вдруг понявшая, что старик наверняка одинок, и ему просто нужен собеседник. С оленями-то не поговоришь. – Я обязательно к вам загляну. А пока побегу, а то холодно.

Она действительно начала замерзать, поскольку мороз – градусов пятнадцать, не меньше, – давно пробрался через тонкий трикотаж спортивного костюма и поддетой под него пижамы и теперь леденил коленки. И все, что выше, тоже.

– Легко ты одета для наших мест, дочка, – попенял ей собеседник. – У нас тут студено, это тебе не Москва.

– Я обязательно переоденусь, – пообещала Патриция. – У меня есть теплая одежда, я просто не собиралась на прогулку, это случайно получилось.

Обратно к дому она бежала вприпрыжку, предвкушая огонь в камине и еще одну чашку кофе. Первую-то она так и не допила. О возможной встрече с Олегом Девятовым девушка старалась не думать. Впрочем, в теплой столовой его и не оказалось. Там находилась Ирина, по-прежнему колдовавшая у плиты, заканчивающий завтракать спаситель Эдик, присоединившийся к нему друг Серега, а также еще один гость базы – Павел. Отсутствовали Карина и Аркадий Петрович, видимо, любившие подольше поспать.

– Доброе утро, – вразнобой поприветствовали ее Павел и Сергей, а Эдик поднял голову, словно спрашивая взглядом, все ли в порядке, и тут же уткнулся в свою чашку с кофе.

– Здравствуйте, – ответила она.

– Что ж вы без завтрака-то убежали? – с укором спросила Ирина, водружая перед Павлом тарелку с яичницей. – Жарить вам яишню-то?

Внезапно Патриция почувствовала, что очень проголодалась.

– Да, конечно, – ответила она, чуть виновато. Отчего-то ей было неудобно перед хлебосольной Ириной за то, что ее муж – такая свинья. – Мне захотелось посмотреть, как кормят оленей. Я думала, что успею. Не знала, что надо к девяти приходить.

– Спросили бы, я бы сказала, – пожала плечами Ирина. – А яичницу сейчас приготовлю. Я вашу порцию Сергею отдала.

Голос ее как-то странно дрогнул. Интересно, знает ли она, что на самом деле заставило гостью убежать из дома на мороз? Думать об этом не хотелось.

– На гору пойдете? – спросил у Патриции Павел.

– Что? А, да. Хочу посмотреть, как это все устроено. Никогда не была на горнолыжном курорте. Ужасно хочется на канатной дороге проехаться, только страшно.

– А на лыжи встанете?

– Думаю, что не рискну, – Патриция вдруг засмеялась. – У меня с детства к ним страшная нелюбовь. Я бы вообще никогда не отправилась в такое место, только в этом году выбор невелик, да и подруга соблазняла красивыми видами. Виды действительно класс, так что я ни капельки не жалею о своем решении, но, боюсь, спустить меня с горы на лыжах не под силу никому.

– А я люблю. Пару лет назад это мое увлечение практически меня спасло. Как-то так получилось, что единственное, что имело смысл – это свист ветра в ушах, когда ты закладываешь виражи на горе.

– Несчастная любовь? – спросил Сергей, и Ирина у плиты вдруг с грохотом уронила сковородку.

Все оглянулись на этот звук, она, чертыхнувшись, бросилась мыть сковороду и затирать пятно масла на полу. Ой, не видать сегодня яичницы.

– Нет, просто жизненные обстоятельства, – спокойно ответил Павел. – У меня работа монотонная, выбросу адреналина не способствующая. Так что пару раз в год горные лыжи – это именно то, что нужно. Правда, я обычно в Сочи летал, а в этом году вдруг решил сюда попробовать. Новая трасса – это всегда вызов.

– А кем вы работаете? – спросила Патриция, скорее, для поддержания разговора. – Вы все?

– Я лифты обслуживаю, – пожал плечами Павел. – Вернее, начинал с того, что был мастером, а сейчас у меня своя фирма, у которой договоры примерно с третью жилых домов в Архангельске. – Ремонт сломавшихся, техническое обслуживание, замена старых лифтов на новые. Работы хватает.

– А я врач, – сообщил Сергей, отчего-то совершенно утративший свою вчерашнюю жизнерадостность. Он был какой-то хмурый и мрачный. Хотя, может, у него голова болит. Или он провел ночь с Кариной и просто не выспался?

Послышался звук упавшей вилки, и Павел, кряхтя, полез под стол ее доставать. Такое чувство, что у всех вокруг дырявые руки. Когда он вылез из-под стола, лицо у него было непроницаемым, словно невидимая шторка задернулась.

– А я – менеджер по продаже поликарбоната, – в голосе Эдика слышался какой-то непонятный вызов. – Ничего героического, как видите. Ну, еще кирпичи и бетон могу продать, если кому-то понадобится. Вам нужен бетон, Патриция?

– Мне – нет. Но, думаю, ваша работа ничуть не менее важна, чем любая другая. – Ей хотелось поддержать человека, вступившегося за нее час назад. Но, видимо, способ она выбрала неудачный, потому что Эдик нахмурился и отрывисто спросил:

– А что, кто-то считает иначе?

– Думаю, что нет, – улыбнулась Патриция, стараясь выглядеть милой. Почему-то все в комнате были напряжены, хотя разговор, классический английский small talk, напряженности не предполагал. С оленями и старичком Федором Игнатьичем общаться было явно проще.

– Вот ваша яичница, – Ирина поставила перед носом Патриции тарелку с двумя ярко-желтыми глазками, совсем не такими, какие получаются из магазинных яиц.

Пахла яичница, присыпанная какими-то местными травами, тоже одуряюще. Оставалось только достать блин, намазать его маслом, шлепнуть сверху кусок соленой семги, завернуть в рулет, откусить и зажмуриться от наслаждения.

– Ладно, я поел, спасибо, хозяйка. – Сергей с грохотом отодвинул стул, не глядя на Ирину, застывшую у мойки.

– Пожалуйста, – тихо ответила она.

– Эдик, я на гору. Ты идешь?

– Да, разумеется. – Друг Сергея тоже отодвинул стул и встал из-за стола. – Мы ведь именно за этим приехали. Павел, если хотите, догоняйте.

– Да, увидимся наверху, – кивнул третий мужчина. – Вот только завтрак доем, очень уж он у вас, Ирина, вкусный. Патриция, если хотите, я готов вас подождать, чтобы показать путь на гору. Отправляться туда в одиночку в первый раз – не совсем правильно.

– Да. Спасибо, – кивнула Патриция. – Но мне неудобно вас обременять. Вы же, наверное, хотите кататься.

– Так я и буду кататься, – засмеялся он. – И вы вовсе меня не обременяете. Если хотите знать, то вы будете моей защитой.

– От чего? – не поняла Патриция.

– Не от чего, а от кого, – Павел сделал заговорщическое лицо и не выдержал, рассмеялся. – Видите ли, вчера эта милая дама Карина очень прозрачно намекала на то, что хотела бы видеть меня своим инструктором. Боюсь, я к этому не готов. Так что, если вы согласитесь составить мне компанию, то этим ко многому меня обяжете. Честное слово.

Итак, ее хотят использовать как ширму. Павел собирается сделать вид, что проявляет к ней интерес, чтобы остановить поползновения Карины в свой адрес. Интересно, на это стоит обидеться или нет? Патриция прислушалась к себе. Обиды не было, только холодное равнодушие. Кроме того, ей тоже нужна защита на тот случай, если владелец базы снова протянет к ней свои грязные руки. Эдика она, кажется, чем-то обидела, хотя и совершенно непонятно чем. По крайней мере, он на нее больше даже не смотрит. Что ж, если поблизости будет Павел, то у Олега Девятова тоже не будет шансов к ней приставать.

– Хорошо, – легко сказала она. – Я согласна составить вам компанию. Признаться, мне очень льстит, что вы не считаете меня способной на поползновения в вашу сторону. Не хотелось бы выглядеть как охотница за приключениями.

Именно в этом ее обвинил Девятов, и нанесенная его словами рана была еще слишком свежа.

– Поверьте, вы ни капельки на нее не похожи, – утешил ее Павел и залпом допил свой кофе. – Завтракайте спокойно и идите собираться. Я тоже оденусь и буду ждать вас здесь, внизу. Договорились?

– Договорились, – кивнула в ответ Патриция.

На лестнице послышался звонкий стук каблучков Карины. Она спускалась по ступенькам в расшитом мехом пеньюаре, полы которого распахивались, открывая длинные стройные ноги в шлепанцах, тоже отороченных мехом. Распущенные черные волосы сбегали по спине, лохматые со сна. Впрочем, в том, что эта утренняя лохматость рукотворная, Патриция даже не сомневалась.

– О-о-о-о, я последняя, – жеманно сказала Карина, – какие вы все ранние пташки. Что вам не спится, на отдыхе-то? Павел, куда же вы? Может, составите мне компанию за столом?

– О, нет, я пас, мы с Патрицией собрались на гору, – любезно ответил тот.

– То есть я действительно проспала, – язвительно сообщила Карина.

Она дошла до стола, села, эффектно закинув ногу на ногу, видимо, чтобы Павел мог воочию убедиться, как много он потерял.

– Поздравляю тебя, дорогая. Ты отхватила самый лучший экземпляр особи мужского пола, – обратилась она к Патриции. – Понимаю, вот что значит десять лет разницы. Сколько тебе, тридцать? В твои годы я бы не дала тебе ни малейшего шанса.

– Тридцать два, – спокойно ответила Патриция. – А что касается шансов, то я не участвую ни в каком состязании.

– Ага, как же. Но мне сорок один, так что с этим приходится считаться. Правда, Ирочка? Вам-то сейчас сколько?

Хозяйка вздрогнула, видимо, от того, что не ожидала обращения к себе.

– Тридцать четыре, – пробормотала она. – Только какое это имеет значение?

– Совершенно никакого, – безмятежно сообщила Карина. – По крайней мере, сейчас. Что ж, надеюсь, на оставшихся свободных мужчин никто не претендует? Надо же и мне попытать счастья? Кстати, а где они?

– Сергей и Эдик ушли на гору, Аркадий Петрович еще не выходил, – сухо сказала Патриция.

– Яичницу, кашу или творог? – спросила Ирина. – Блины и все к ним на столе.

– Ах, дорогая моя, я не ем с утра блины. Вернее, я их вообще не ем. И именно поэтому в свой сороковник не выгляжу так, как ты. Я – женщина, а не расползшаяся квашня. Творог. Чистый творог без сметаны. И никакого холестерина. Кофе без сливок и сахара. Это все.

Хамство Карины выглядело вдвойне обидным оттого, что было ничем не оправдано. Хозяйка турбазы вовсе не была толстой. Просто женщина в расцвете лет, чуть более года назад родившая второго ребенка. Может, она еще до сих пор кормит его грудью? Как бы то ни было, ее внешний вид Карину совершенно не касается.

Патриция не знала, как поступить. Одернуть хамку? Вступиться за Ирину? Сделать вид, что ничего не произошло. К своему стыду, Патриция выбрала именно этот малодушный вариант.

– Спасибо за завтрак, Ирина, – сказала она, вставая из-за стола. – Все было очень вкусно. Вы – прекрасная хозяйка. Прошу прощения, мне нужно собираться. Не хочу заставлять Павла ждать.

Ответом ей был гомерический хохот Карины.

* * *

Самое трудное в жизни – принять ответственность за сделанный когда-то неправильный выбор. Мы все – результат своего выбора. Его продукт, если хотите. Мы привыкли жить, обвиняя других в своих неудачах, а ведь по большому счету в них не виноват никто, кроме нас самих. Мой приезд сюда – попытка это доказать. Пусть даже только себе.

Много лет я сожалею о том, что когда-то мы согласились на сделанное нам предложение. Мы были молоды и бедны. У нас не было ничего, кроме безумной любви. Мы были двумя половинками, волею судьбы соединенными в единое целое. Смешно, но тогда мы были уверены, что никто и никогда не разлучит нас.

Нас разлучило стремление состояться в профессиональном плане. Для хирурга нет ничего важнее, чем снова и снова вставать к операционному столу. Кто доверит это вчерашнему студенту, практически мальчишке? Особенно в Москве, где таких, как ты, жадных, мечтающих об успешной карьере, очень много.

Когда амбициозному человеку доверяют лишь тяжелые ночные дежурства, на которых ты снова и снова удаляешь аппендиксы и зашиваешь резаные раны, разве не начнешь думать, что готов заплатить любую цену, лишь бы пробиться, лишь бы тебя заметили? Во время бессонных ночей ты все больше утверждаешься в этой мысли, но никогда всерьез не думаешь о том, что когда-нибудь действительно найдется новый Мефистофель, который поманит тебя твоей мечтой, забрав взамен душу.

Наш Мефистофель попросил всего лишь тело. И это был наш выбор – соглашаться или нет. Точнее, конечно, мой. Тогда, пятнадцать лет назад, все казалось простым и очевидным. Да, мы оба совершенно точно осознавали, что над нами ставят чудовищный психологический эксперимент. Но нам казалось, что мы сможем преодолеть его последствия, не сгорев в горниле разверзшегося перед нами ада. Мы ошиблись, и мой приезд сюда – попытка понять, что было бы, если бы мы решили поставленную перед нами задачу по-другому.

В условия задачи входили молодой, очень амбициозный врач и его жена, учительница. Он хотел стать знаменитым хирургом, она мечтала о собственной, пусть и однокомнатной квартире в Москве. Их ли вина, что им обоим предложили исполнить их самую заветную мечту одним махом. И все, что для этого требовалось, – измена. Их обоюдная измена друг другу.

Она первым делом испугалась. Он первым делом отказался. Она плакала от унижения. Ей казалось немыслимым, невозможным переспать с пятидесятилетним начальником своего мужа только потому, что у того появилась подобная прихоть. Начальник вообще слыл бабником, не пропускавшим ни одной медсестры. Почему он так сильно запал именно на нее, было совсем неясным. Скорее всего, именно из-за возможности изощренной психологической пытки, от которой он испытывал гораздо большее болезненное удовольствие, чем просто от доступного секса.

Да, он жаждал совершить насилие не над телом, а именно над душой женщины, попутно поставив условие, что ее муж ответит взаимностью на страстную влюбленность дочери насильника. Девятнадцатилетняя девушка, работавшая в отделении медсестрой, так сильно влюбилась в молодого врача, что практически не давала ему проходу.

Он объяснял, что женат, но она плакала, похудела на пятнадцать килограммов и однажды попыталась перерезать себе вены. Он подумывал уволиться, но ни в одной другой клинике Москвы его не ждали, а он очень хотел работать, и не просто работать, а оперировать, не просто оперировать, а делать блестящие сложные операции, и все это ему пообещали только за то, что он пару раз перепихнется с безумно влюбленной в него молоденькой девочкой.

Ее отец, тот самый Мефистофель, отчего-то был уверен, что после парочки свиданий влюбленность дочери сойдет на нет. По крайней мере, им двоим он свой замысел объяснял именно так. Месяц романтических отношений подающего надежды ординатора с его доченькой – и назначение его ведущим хирургом, практически правой рукой знаменитого босса-профессора. Этот же месяц свиданий ординаторской жены с ним самим – и купленная на ее имя однокомнатная квартира. И главное – никаких обязательств в будущем.

– Ровно месяц, – говорил профессор им обоим, блестя черными глазами, в которых даже зрачки были практически не видны. Как есть черт. – Ровно месяц, и вы, моя милая, больше никогда меня не увидите, а ты, дорогой друг, никогда не услышишь о моей дочке. Я заставлю ее уволиться из нашей больницы, обещаю. Я бы сделал это сейчас, но ей нужно переболеть тобой как корью. Ровно через месяц я назначу тебя своим заместителем, и вы сможете переехать из съемного жилья. Мне кажется, вполне приличная компенсация за месяц неудобств. Хотя и неудобств-то никаких нет. Моя дочь – влюбленная в тебя красавица. Я – умелый любовник. Так что не удивлюсь, если через месяц вам обоим не захочется расторгать наш… ммм… контракт.

– Мы еще не согласились, – ровным голосом сказал тогда мужчина.

– А я вас не тороплю, – любезно ответил искуситель. – До завтрашнего дня у вас есть время подумать. Вы должны будете дать мне ответ ровно в два.

– Я не хочу, – говорила она вечером. – Я не хочу с ним спать. Это неправильно. Это проституция – спать со старым чужим мужиком за квартиру. И я люблю тебя, ты – мой единственный мужчина, я не хочу тебе изменять.

– Конечно, – соглашался он, – Я не собираюсь тебя продавать, это гнусно. Нам и в съемной квартире неплохо. Когда-нибудь, когда я стану знаменитым, у нас будет достаточно денег на самое хорошее жилье. Вот только для этого нужно набивать руку, а если я откажусь, то этот старый хрыч не допустит меня к операционному столу. Он меня заест, и мне придется уволиться.

– Но я не хочу, чтобы ты спал с этой девчонкой, – плакала она. – Она молодая, гораздо моложе меня. У нее гладкая кожа, а у меня уже появились морщинки. Вдруг ты влюбишься и бросишь меня. Я этого не переживу.

– Я не собираюсь тебя бросать, – успокаивал он. – Эта девчонка – взбалмошная истеричка, склонная к театральности. Это ее перерезание вен всего лишь спектакль, с помощью которого она вьет из отца веревки. Со мной этот номер не пройдет.

– Значит, отказываемся? – спросила она.

– Отказываемся, – выдохнул он.

Ночью оба не спали. Крутились без сна каждый на своей половине кровати, но не разговаривали. Чего говорить, когда и так все ясно.

– Если тебе придется уволиться, значит, мы не сможем остаться в Москве, – сказала она, когда на часах было пять. – Дома у тебя не будет ни малейшего шанса исполнить свою мечту. Только здесь, в крупной федеральной клинике. Вспомни, скольких трудов тебе стоило сюда попасть. Сколько ты работал, чтобы оказаться на виду, сколько ночей отдежурил, оставляя меня одну. Ты имеешь право на свой шанс, и если ради него тебе нужно трахнуть избалованную девчонку, которой кажется, что все на свете можно купить, значит, мне придется смириться и с этим. Ровно месяц и никакого продолжения контракта. Она уволится из клиники, а мы будем жить, как прежде. В съемной квартире, разумеется. Спать с этим негодяем я ни за что не стану.

Он поцеловал ее в висок, прижал к себе, как делал всегда, потому что ему нравилось слышать ее дыхание. Она вообще вся – от кончиков пальцев на ногах до макушки – была его собственностью и ничего не имела против.

– Если мы останемся в Москве, то нам будет нужен свой угол, – сказал он мягко. – Я знаю, как ты мечтаешь стать москвичкой, и уж если ради моей мечты я должен тебе изменить, то ради своей ты имеешь право сделать то же самое. Через месяц мы будем квиты. Ровно через месяц, и никакого продления контракта.

– Он издевается над нами, он хочет нас рассорить, разлучить, – робко сказала она и снова заплакала. – Что, если случившееся изменит нас настолько, что мы никогда уже не будем прежними?

– Ерунда, – убежденно ответил он. – Мы – это мы и всегда ими останемся. Он думает, что гораздо умнее нас, так давай его обхитрим. В конце концов, если в жизни выдается шанс продвинуться вперед, за него нужно цепляться. Мы с тобой – команда, так давай пройдем через это и выйдем победителями вместе.

Придя утром на работу, они нашли профессора, чтобы сказать ему, что согласны. Контракт должен был быть составлен письменно и заверен нотариусом. Как сказал профессор, у него был нотариус, готовый за мзду заверить и более спорные сделки.

– Ровно месяц, – твердо сказал мужчина, – и никакого продления контракта не будет. Я останусь вашим замом и правой рукой, вы будете назначать меня на все стоящие операции, ваша дочь уволится из больницы, а на имя моей жены будет оформлена однокомнатная квартира. И мы больше никогда не вернемся к разговору об этом.

– Как вы скажете, – пожал плечами Мефистофель. – Я не буду ни на чем настаивать. Мои условия абсолютно прозрачны. Ты на месяц переезжаешь в квартиру моей дочери, а твоя жена отправляется в то самое жилье, которое через месяц станет ее собственностью. Я буду приезжать туда пару раз в неделю. И в течение этого месяца вы не должны ни видеться, ни созваниваться. Это все. Документ будет готов сегодня к двум, как я и говорил. До этого времени вы еще можете передумать. Если вы передумаете после подписания контракта, но до его истечения, то ты должен будешь, во-первых, уволиться, во-вторых, выплатить мне пять миллионов рублей.

– Пять миллионов? – изумленно спросил мужчина. – Но у меня нет таких денег.

– Я рискую однокомнатной квартирой в Москве и психикой своей дочери. Ты тоже должен чем-нибудь рисковать, – пожал плечами Мефистофель. – Тебя никто не заставляет подписывать этот документ. Еще раз – до двух часов сегодняшнего дня вы можете отказаться от нашей сделки без всяких для себя последствий.

Разумеется, они не отказались. Это был их осознанный выбор. Как показало время, неправильный. За месяц ему понравилось быть правой рукой ведущего хирурга, превратившись из мальчика на побегушках в самостоятельную единицу, проводящую сложнейшие операции. За месяц стало очевидно, что его карьера идет в гору, которая будет гораздо менее крутой, если подниматься в нее в статусе зятя профессора Малиновского, отца его внуков.

Истеричная доченька профессора через месяц уже была беременна. Да и истеричность ее оказалась лишь легкой экзальтированностью от упавшей ей на голову влюбленности. Рядом с любимым человеком она казалась вполне себе уравновешенной, хотя все так же безумно влюбленной.

У молодой пары была четырехкомнатная квартира в Москве, а также предоставленный в их полное распоряжение профессорский дом в Подмосковье. Отказываться от всего этого ради первой жены мужчина был не готов. За те четыре недели, что он ее не видел, ее образ немного потускнел в памяти, их милые привычки стерлись и стали казаться менее важными, не идя ни в какое сравнение с теми удобствами и перспективами, которые дарила новая любовь.

В день истечения контракта он подал на развод. Она плакала и умоляла передумать, а он грубо ответил, что ему не нужна порченая баба, целый месяц трахавшаяся с немолодым профессором за квартиру. Да, квартира у нее теперь действительно была. Однокомнатная, просторная, светлая квартира в одном из спальных районов. А вот семьи не было. Лишь огромный шрам от предательства, проходящий через всю душу.

Ее муж был ее первым мужчиной, Мефистофель – вторым, а сколько их было потом, она не помнила, потому что никогда не считала. Несмотря на то что с каждым новым романом она заключала некий новый договор, пусть и не прописанный на бумаге, и однокомнатная квартира была счастливо поменяна на двухкомнатную, куплена неплохая машина, освоены заграничные курорты и модные бутики, на руинах прошлого построена новая жизнь, совершенная много лет назад ошибка была ей совершенно очевидна.

Понимал ли он, что тоже совершил ошибку, жалел ли о ней? На эти вопросы можно было ответить только здесь, в «Оленьей сторожке». И эта возможность виделась ей и наградой, и наказанием одновременно.

Глава третья

На горе было ветрено. Патриция сто раз похвалила себя за правильно выбранный теплый костюм и тот самый бафф, который она так предусмотрительно купила, но мороз, усиленный ветром, все равно кусал лицо.

Путешествие на вершину склона на подъемнике оказалось захватывающим приключением. Патриция вертела головой и то и дело ахала, как от красоты, открывающейся ее глазам, так и от все увеличивающейся пропасти под ногами. Высоты она боялась. Руками в теплых перчатках она держалась на металлические прутья крепко-крепко, и все равно внутри все сладко замирало от ужаса, который она старалась не показывать сидящему рядом Павлу.

Тот, казалось, ее замешательства не замечал, а сам и вовсе его не испытывал. Сидел спокойно, ни за что не хватался, в руках держал лыжи с палками и вообще вел себя как заправский горнолыжник, которым, собственно говоря, и являлся. Его спокойной уверенности Патриция немного завидовала.

– А как вас близкие зовут? – спросил вдруг он. – Честно говоря, ваше имя звучит несколько необычно для российского уха.

– Близкие? – не поняла она.

– Ну, родители или муж.

– У меня нет ни родителей, ни мужа, – довольно сухо сообщила она, потому что тема эта была довольно болезненна, хотя с годами уже не причиняла такой боли, как раньше. Патрицией меня назвал папа и звал всегда полным именем, потому что оно ему очень нравилось. Мама и бабушка предпочитали вариант Пат, брат дразнил Тришкой, словно я соседская собачонка. Друзья называют по-разному, кто Пат, кто Триш, муж использовал первый вариант, пока мы с ним не развелись. Некоторые предпочитают полное имя. Я привыкла, поэтому мне все равно.

– Можно звать вас Триш? Мне это напоминает английский детектив, – улыбнулся он.

– Любите детективы? Я тоже, – оценила Патриция, – зовите, как хотите.

– С вашими родителями что-то случилось? – спросил собеседник. – Про развод с мужем я уже понял.

– А вы довольно бесцеремонны. Да, родители умерли. Так уж случилось, что один за другим. Довольно давно. Остался брат, но мы с ним не особо близки.

– Когда я остался один, это оказалось тяжело, – признался вдруг Павел, и Патриция с изумлением посмотрела на него. Подобных откровений она не ожидала. – Моя бесцеремонность связана с тем, что мне до сих пор интересно, как реагируют на трагедию, унесшую их близких, разные люди. Я оказался не готов.

– У вас тоже умерли родители?

– Нет, родители, к счастью, живы. Хотя отношения у нас с ними тоже не очень хорошие. Я потерял жену, и вот уже шесть лет никак не могу с этим смириться. Несчастный случай.

Патриции хотелось спросить какой, хотя, в принципе, она не была любопытной. Просто что-то в мгновенно ставшем неподвижном лице собеседника заставляло обратиться за пояснениями, но она не успела, потому что подъемник добрался до верха. Вслед за Павлом она дошла до склона, где Павел наклонился и начал пристегивать лыжи.

– Точно не хотите попробовать?

Она отрицательно покачала головой.

– Тогда ждите меня здесь. Если решите уехать вниз, то дайте знать, чтобы я вас не искал. А то могу решить, что вы свалились с горы.

– Я подожду. Это долго?

– Спуск с горы две минуты, – засмеялся Павел. – Потом дойти до подъемника и подняться наверх, это еще минут пять. Так что замерзнуть не успеете.

– Я подожду, – повторила Патриция.

Краем глаза она заметила, что со стороны подъемника идут два друга – Сергей и Эдик. Вид у обоих был сосредоточенный. Или Эдик, вступившийся за нее утром, теперь специально делал вид, будто ее не видит? Павел оттолкнулся палками и заскользил вниз, закладывая довольно крутые виражи. Ничего не понимающая в горных лыжах Патриция осознавала, что техника у него изумительная. Его ярко-красная куртка мелькала где-то уже на середине горы, и она как завороженная следила за этой алой точкой, не в силах оторвать глаз. Следом за ним с горы стартанул Эдик. Он летел вниз красиво и стремительно, закладывая крутые и очень точные виражи. Что ж, его мастерство выглядело безукоризненно.

– Вы не катаетесь? – это подошла Кайди, лыжи которой чуть в стороне складывал на снег ее муж Айгар. – А мы уже по два раза спустились.

– Нет, я не умею. А где ваш сын?

– Ланс остался в номере с Эмилией. С утра мы сходили посмотреть на оленью ферму, и он остался под таким впечатлением, что ему срочно понадобилось нарисовать оленей. Обычно мы с мужем катаемся по отдельности, но раз уж выпал такой случай, что Эмилия может за ним присмотреть, то мы решили ловить удачу за хвост. Точно не хотите попробовать?

Патриция снова перевела глаза вниз. Павел уже находился у подножия склона и отстегивал лыжи. Словно почувствовав, что она на него смотрит, он поднял руку с зажатой в ней палкой и помахал ей.

– Хочу, но боюсь. Никогда в жизни не пробовала. Да у меня и лыж нет. А прокат внизу.

– Лыжи я могу вам дать, у нас один размер, – сообщила Кайди. – Только этот склон очень крутой, начинающему тут делать нечего. Пойдемте, тут есть трасса для новичков, я вам на ней все покажу.

Вообще-то Патриция обещала дождаться Павла, но Кайди была такой решительной и напористой, что сопротивляться не хотелось. Патриция вообще не умела сопротивляться. Один раз в жизни попробовала, и ничего хорошего из этого не вышло. Белизна снега на склоне манила. Примерно такое же чувство Патриция всегда испытывала, оказавшись на краю обрыва.

– Ладно, – решилась она внезапно, – пошли.

– Гарик, мы на трассу для начинающих, – деловито сообщила мужу Кайди. Айгар уже надел свои лыжи, смотрел вопросительно, но жену не торопил.

– Хорошо, – тут же согласился он, – тогда я поехал.

Оттолкнувшись палками, он легко заскользил вниз, как до этого Павел, только куртка на нем была не красная, а синяя, вот и вся разница. Проводив его глазами и повертев головой в поисках Павла, которого нигде не было видно, Патриция послушно зашагала вслед за Кайди, которая привела ее к другому, более пологому склону. Народу здесь было неожиданно много.

– А где живут все эти люди? – спросила она. – У нас же их нет.

– «Оленья сторожка» – не единственная база в округе, – пожала плечами Кайди. – Да и местные на гору приезжают. Это довольно популярное место.

– А вы почему именно здесь остановились? – полюбопытствовала Патриция, вспомнив странный утренний разговор, невольной свидетельницей которого она стала. – Вас с «Оленьей сторожкой» что-нибудь связывает?

– Вовсе нет, – беспечно сказала Кайди, но взгляд у нее был острый, внимательный, как будто она не разговаривала со случайной знакомой, а как минимум вела следствие. – Мы, когда готовились к этой поездке, рассмотрели все варианты. Это место нам понравилось, кроме того, оленья ферма – прекрасное развлечение для маленького сэра, а раз уж мы берем с собой на горнолыжный курорт трехлетнего сына, значит, и о его досуге подумать стоит.

Объяснение выглядело вполне убедительно, но бегающие глаза Кайди говорили Патриции, что та врет. Впрочем, думать об этом было некогда, потому что рыжеволосая женщина плюхнулась на снег и начала деловито стаскивать с ног свои лыжные ботинки.

– На, переобувайся, ничего, что я на «ты»?

Выглядели они ровесницами, и Патриция согласно кивнула.

Усевшись рядом, она быстро переобулась, протянув Кайди свои ботинки-дутыши. Встала, потопав ногами. Чужая обувка сидела как влитая и была теплой внутри, видимо, от ног своей хозяйки.

– Так, давай я на тебе лыжи застегну и покажу основные приемы. Ботинки нужно очистить от снега. Теперь ставь ногу в крепление, нет, не так. Продвигай к носку, теперь опускай пятку. Так, защелкиваю. Учти, что при одевании лыж на склоне их необходимо расположить перпендикулярно трассе и вдавить в снег, для устойчивого положения. Вот, сначала надеваем нижнюю лыжу, потом верхнюю. Готово.

Патриция посмотрела на свои обутые в лыжи ноги, а затем перевела взгляд на Кайди. Признаться, ей было немного неуютно.

– Не бойся, – правильно расценила этот взгляд ее неожиданная учительница, – мы с тобой выбрали правильный склон для первого спуска. Он пологий, так что ты сможешь почувствовать себя одним целым с лыжами без всякого риска. Так, держи палки, продевай руки в петли. Обхвати их, обхвати. Вот так, правильно. Теперь я покажу тебе несколько простых упражнений для разогрева мышц. Без них нельзя, они снижают риск растяжений и травм.

Патриция внезапно ощутила, что сходит с ума. Никогда она не была спортивной, боже мой, что же она делает, а главное – зачем? Ответов на эти вопросы у нее не было. Она повертела головой в поисках Павла, который, по ее расчетам, уже должен был подняться на гору снова, но его нигде не было. Ну и ладно, не больно-то и хотелось, она и без него найдет чем заняться.

– Так, теперь смотри, я научу тебя принимать правильную стойку, – говорила тем временем Кайди. – Есть особое положение тела, при котором удобно кататься. Смотри и повторяй за мной. Расставь бедра, согни ноги в коленях так, чтобы голени касались ботинок спереди, вес перенаправь на стопы, спину держи прямой, но скругли ее немного, как будто ты – кошка, так, хорошо, голову прямо, смотри перед собой.

Смотреть одновременно перед собой и на Кайди никак не получалось. Патриция привычно расстроилась, что она такая неудалая.

– Нет, не так. Руки и локти нужно расслабить, а палками не касаться снега. Разведи их чуть в стороны. Да, вот так. Молодец, вот такая стойка правильная.

– А что она дает, правильная стойка? – полюбопытствовала Патриция.

– Она обеспечивает легкую езду, ну и на препятствия будешь реагировать легче.

Патриция была вовсе не готова реагировать на какие-то препятствия.

– Так, а теперь легонько оттолкнись палками и езжай вниз. Если захочешь затормозить, поворачивай лыжи носками внутрь. И сильно палками не отталкивайся, тебе пока скорость ни к чему. Пока твоя задача – научиться управлять своим телом. Поняла?

Патриция неуверенно кивнула. В теории вся эта горнолыжная наука вовсе не выглядела такой уж сложной. Ездят же люди как-то. Ей показалось, или неподалеку мелькнула красная куртка Павла? Вот, пусть видит, что она не такая уж рохля, какой кажется при первом знакомстве. Она оттолкнулась и поехала вниз, пригнувшись и чуть приподняв палки над снегом, как учила Кайди. Скорость оказалась больше ожидаемой или это так ощущалось с перепугу?

Склон уходил вниз, ветер свистел в лицо, перед глазами не было ничего, кроме ослепительно-яркого снега и собственных ног, обутых в чужие неудобные ботинки. Так, спину нужно выгнуть кошкой. Нет, эта скорость ей совсем не нравится, надо затормозить. А как?

– Патриция, стой! – услышала она мужской крик откуда-то сверху, повернула голову, чтобы посмотреть, кто кричит, потеряла равновесие и начала падать.

Ой, кажется, надо повернуть лыжи носками внутрь. Палки вырвало из рук, одна лыжа наехала на другую, Патриция теперь уже совсем не держалась на ногах, лыжи совершили кульбит в воздухе, одна из них воткнулась в снег, вторая оказалась прижатой собственным телом, носу стало холодно и как-то мокро, глаза забились снегом, вокруг все вертелось, а потом остановилось. Патриция вдруг осознала, что лежит на снегу с подвернутой правой ногой, а левая задрана куда-то вверх, пристегнутая к воткнутой в снег лыже.

– Триш, ты как, ты цела?

Рядом, лихо затормозив и подняв при этом фонтан снега, остановился Павел, ловко отстегнул лыжи, сначала свои, потом ее. Плюхнулся на колени в снег, начал профессиональными движениями ощупывать ее ноги и руки.

– Не вставай, слышишь, сначала надо убедиться, что ты ничего не сломала.

Несмотря на явно неподходящие обстоятельства, Патриция все-таки отметила, что он тоже перешел на «ты», но возражать не стала. Подбежала Кайди, ноги которой, одетые в ботинки Патриции, увязали в пушистом снегу, плюхнулась рядом.

– Ничего не сломано?

– Как можно было отправить ее вниз? – набросился на рыжеволосую эстонку Павел. – Она же не умеет ничего, а если бы она шею свернула?

– На этой трассе невозможно свернуть шею, – сообщила Кайди, лицо у нее, впрочем, было виноватое. – Пат, ты как? Очень испугалась?

– Да нет, нормально, – проблеяла Патриция, которой привычно становилось ужасно стыдно за вызванный ею переполох, – я не ушиблась, правда.

– Подожди, сейчас я попрошу Сергея тебя посмотреть, он же врач. Я сейчас его найду и приведу сюда.

Лицо Павла было белым-белым, непроницаемым, словно он сдерживал в себе что-то огромное и очень страшное.

– Не надо никого приводить, – произнес он очень ровно, словно сдерживался, чтобы не заорать. – Я уже посмотрел. Руки-ноги целы, переломов нет. Триш, давай попробуем встать, только держись за меня.

Патриции показалось, что она взмыла в воздух. Сильные мужские руки подняли ее с земли словно пушинку. Приняв вертикальное положение, она опасливо повертела головой, которая, к счастью, не болела и не кружилась. Похоже, она и вправду отделалась легким испугом. И что ее на трассу понесло, идиотку.

– Все хорошо, спасибо, – вежливо сказала она и отцепилась от руки Павла. – Кайди, действительно не нужно тревожить Сергея, у меня все хорошо. Я ничего не сломала и не ушибла. Если можно, верни мне мои ботинки, пожалуйста. Надеюсь, я не испортила твои лыжи?

– Нет, с лыжами все в порядке. Тебе точно не нужна помощь?

– Абсолютно. Ты иди кататься. У тебя не так много времени, которое ты можешь провести на горе, я и так непростительно тебя отвлекла. Сама не понимаю, чем я думала.

– Вот именно, – сердито сказал Павел. – Я же спросил у тебя, будешь ли ты кататься, и ты заверила меня, что нет. Иначе я бы ни за что тебя не оставил. Горный склон – вещь сложная, и даже на самой простой трассе возможны всякие неожиданности, особенно для тех, кто первый раз встал на лыжи. Умение падать – целая наука, и до того, как ты его освоишь, на склоне делать нечего. Заруби себе это на своем хорошеньком носу.

– Не разговаривай со мной как с ребенком, – рассердилась вдруг Патриция. Оказывается, она все-таки довольно сильно испугалась, и сейчас страх выходил из нее вместе со злостью. – Глупо даже не попробовать встать на лыжи, если уж меня за каким-то чертом понесло на горнолыжную базу. Или прикажешь мне сидеть в номере? Как сэру Ланселоту?

– Я не могу ничего тебе приказать, – пожал плечами Павел. – Но ты ведешь себя глупо и неосмотрительно. Хотя, разумеется, это твое дело. Хочешь свернуть шею – пожалуйста.

– Ты, кажется, кататься приехал? Вот и катайся, – отрезала Патриция, у которой от внезапной обиды вдруг на глаза навернулись слезы. Или это все тот же страх был тому виной? – Я не просила тебя меня спасать. Я сейчас пойду на подъемник и спущусь вниз, туда, где мне самое место, а ты катайся на здоровье.

– Погоди, ты точно уверена, что поедешь вниз? Я не хочу оставлять тебя одну на горе. Первая попытка не очень хорошо закончилась.

– Да, я абсолютно уверена.

– Тогда пошли, я провожу тебя до подъемника.

– Да не надо меня провожать. – Патриция вырвала руку, которую Павел взял, словно она действительно была несмышленым ребенком. – Я знаю, где подъемник, и уверяю, что не свалюсь с него. Я, конечно, идиотка, но не настолько.

– Ни минуты не считал тебя идиоткой, – пробормотал Павел. – Ладно, иди, раз ты такая самостоятельная, только, пожалуйста, будь осторожна.

Патриция повернулась к нему спиной и бодро зашагала в сторону подъемника. Настроение у нее отчего-то резко взлетело вверх, хотя она и сама не понимала, почему именно. И почему ее здесь все время как на качелях бросает от слез к веселью? Горный воздух так сказывается, что ли? Надо почитать, что пишут в интернете о влиянии на психику разреженного воздуха на большой высоте. Вот сейчас она вернется в дом и обязательно почитает.

Вокруг катались люди. Мелькнул синий пуховик Айгара, темно-зеленые куртки Сергея и Эдика, алой точкой заскользил вниз с горы Павел. Снизу махала рукой Кайди, Патриция замахала в ответ, потому что рыжеволосая женщина ей нравилась. Усевшись в кресло подъемника и пристегнув цепочку, Патриция поехала вниз, восхищаясь обступающей ее со всех сторон красотой. Нет, все-таки не зря она сюда приехала.

Заснеженные ели подпирали небо, оттуда, словно через проколотые острыми верхушками дыры, ярко било солнце, заливая расстилающуюся под ногами равнину. Домики турбазы – основной, в котором жили гости, хозяйский, где обитала семья Девятовых, служебный, где в течение дня размещался обслуживающий персонал, оленья ферма и остальные строения – казались маленькими-маленькими, словно игрушечными. Между ними вились протоптанные дорожки, чуть в стороне по шоссе, ведущему к поселку, ехали крошечные машинки. Все казалось сказочным и очень умиротворяющим.

Патриция спускалась ниже, и все вокруг приобретало привычные размеры и очертания, отчего волшебство потихоньку исчезало, растворялось в воздухе, который, казалось, стал чуть холоднее. По крайней мере, каждый вздох немного обжигал горло. До конца канатной дороги оставалось совсем немного, людей внизу уже вполне можно было распознать по лицам. В частности, Патриция увидела стоящего недалеко от пункта проката снаряжения Олега Девятова и слегка поморщилась, вспомнив его грубые жадные руки.

Девятов стоял рядом с Аркадием Петровичем, единственным гостем, не спустившимся утром к завтраку. Видимо, к этому часу он все-таки проснулся. Патриция вытянула запястье из рукава куртки, отогнула край перчатки. Половина второго, немудрено и проснуться, даже если по Москве сейчас и полдесятого.

О чем говорили двое мужчин, сверху было, конечно, не слышно, однако, судя по жестам, Олегу Девятову было весело, а вот Аркадию Петровичу – не очень. Хозяин турбазы хлопал себя по коленям и раскатисто смеялся, чуть ли не ржал, выглядело это отвратительно, впрочем, как и все, что было с ним связано. Его собеседник казался растерянным, словно разом растерявшим весь свой вчерашний лоск. Даже очки в золотой оправе сидели на носу как-то криво. В какой-то момент он вдруг махнул рукой, словно в немом отчаянии, сорвал с головы вязаную шапку и широкими шагами пошел прочь, практически побежал.

В этот момент ноги Патриции коснулись земли, подбежавший служащий канатной дороги отстегнул цепочку, помог ей выбраться из металлического кресла, которое, не останавливаясь, ползло дальше, собираясь с силами для захода на следующий круг, кто-то уже деловито рассаживался, занимая места, чтобы подняться на гору. Патриция сделала несколько шагов в сторону, чтобы не мешать, пошла быстрее, потому что почувствовала, что замерзла, и через несколько шагов услышала громкий, удивительно неприятный звук. Это смеялся, точнее, действительно ржал оставшийся в одиночестве у пункта проката Олег Девятов.

Заметив Патрицию, он вытер выступившие от смеха слезы и сделал неприличный жест в ее сторону. Она заметила, что перед этим он аккуратно осмотрелся, чтобы убедиться, что его не видят и за Патрицию никто не вступится. Она снова почувствовала, как притаившаяся внутри ярость поднимается все выше, грозя залить голову. Допустить это было категорически нельзя.

– Слушай ты, урод, – негромко сказала она, подойдя еще ближе, но все-таки оставаясь на некотором расстоянии. Патриция знала, что может быть опасной, если, не дай бог, перестанет себя контролировать, – если ты еще раз подойдешь ко мне ближе чем на два метра, бросишь на меня хотя бы один взгляд или повторишь то, что сейчас сделал, я тебя кастрирую. Розочкой от бутылки. Конечно, возможно, я сяду, потому что для меня это будет уже рецидив, но тебе это окажется уже без разницы. Я говорю совершенно серьезно. Можешь погуглить, если не веришь.

Стоящий напротив мужик смотрел на нее дикими глазами. Он был настолько растерян, видимо, не ожидая подобного текста от хрупкой рафинированной московской дамочки, что от нелепости его вида проснувшаяся внутри змея ярости сворачивалась уютными кольцами. До следующего раза.

– Я не шучу, – повторила Патриция назидательно, и он дрогнул, сдался, опустил глаза, повернулся и зашагал прочь. Чуть ли не побежал, и это позорное отступление вселило в Патрицию сладкое чувство победы над поверженным противником. Она была уверена, что больше он к ней действительно не подойдет.

За ее спиной раздались аплодисменты. Кто-то, явно наблюдавший за баталией, теперь от души хлопал в ладоши. Патриция повернулась и обнаружила там Карину.

– Браво, – сказала та, перестав хлопать. – А ты, малышка, оказывается, не так проста, как кажешься. Выглядишь совсем простофилей, а оказывается, у тебя есть зубки, да преострые. И ты умеешь больно кусаться.

– Умею, хотя и не люблю, – сухо ответила Патриция. – Учителя хорошие были. К сожалению.

– Да почему же к сожалению, – весело изумилась Карина, – я бы даже сказала, наоборот, к счастью. Наконец-то Олежек встретил достойного противника. Ну надо же.

– Олежек? Вы что, знакомы?

– Да бог с вами, конечно, нет, – рассмеялась Карина, обнажив зубы, настолько прекрасные, что сомневаться в их искусственном происхождении не приходилось. – В моем возрасте уже все мальчики-зайчики, Олежки и Игоречки, Сереженьки и Эдички. Доживешь до моих лет – поймешь.

– Не уверена. – Патриция почувствовала, что уже совсем окоченела. – Вы простите меня, Карина, но я пойду.

– Иди, конечно, – милостиво разрешила та. – Но это просто удивительно, насколько бывает обманчива внешность.

* * *

«Пойми, в этом мире никто не идеален». Так говорила учительница в школе. Самая любимая учительница, потому что она была единственной, кто прощал ему неидеальность. Все остальные требовали невозможного – соответствия столь высоким стандартам, что достичь их было совершенно нереально. Он точно это знал, потому что пытался.

– Только слабаки писают в штаны и не могут дотерпеть до горшка. Это значит, ты – слабак?

Говорят, дети не помнят того, что происходило с ними примерно до пятилетнего возраста. Но этот диалог о том, что он опять намочил штанишки, помнился так, как будто происходил вчера. При этом, по горделивым рассказам матери, поучающей своих подруг, он знал, что просился на горшок с года и двух месяцев. Получается, он и помнил себя именно с такого возраста.

– Ты ничтожество, которое не может дать сдачи. Не ной и не жалуйся на отобранные игрушки, бей сразу, чтобы никто не смел к тебе подходить. Только слабаки не защищают свое личное пространство.

Эта повторяющаяся отцовская нотация случалась явно в детском саду, ведь сколько он себя помнил, к нему никогда никто не подходил, потому что он дрался отчаянно, как загнанный в угол зверек, пускающий в ход когти и зубы. Его боялись и предпочитали не связываться.

Еще он помнил боль. Постоянную боль от синяков, которые практически никогда не проходили. Отец воспитывал его армейским ремнем. Металлическая пряжка с пятиконечной звездой оставляла отпечатки на теле. У него вся попа и ноги были в малиновых звездах, и он никогда не раздевался во время дневного сна в детском саду, тем более что никогда не спал. Воспитатели пытались бороться, но быстро сдались, потому что, кажется, тоже его боялись, затравленного дикого волчонка.

Единственное светлое воспоминание детства касалось того периода, когда он подхватил ветрянку. У большинства детей она проходила легко, ограничиваясь лишь красными отметинами и легким зудом, а его свалила с температурой под сорок и горячечным бредом, в котором он отчаянно чесался и звал маму.

Мама действительно пришла, но только для того, чтобы примотать его руки к туловищу синей изолентой. От чесания появлялись струпья и оставались отметины, а тело в отметинах не могло считаться идеальным. От изоленты щипало кожу, от того, как чешется все тело, хотелось плакать, но он не плакал, потому что мужчины этого не делают, а еще от слез щипало лицо, пострадавшее от ветрянки так сильно, что заплыли глаза, превратившиеся в две узкие щелочки, и сквозь них он и увидел, что приехала бабушка.

Она жила далеко, там, откуда была родом мама, но они никогда туда не ездили, потому что мама не для того уезжала в Москву и устраивалась в ней, чтобы снова вдыхать гнилой воздух провинции. Так она говорила. До горячки он видел бабушку только один раз в жизни, потому что ее визиты в столицу тоже не приветствовались. Своей прежней семьи мама стеснялась, потому что та была неидеальной. И бабушка не была идеальной – простая деревенская женщина с большими натруженными руками и в вылинявшем ситцевом платье под вязаной кофтой. От ее первого визита осталось только мимолетное воспоминание чего-то большого, ласкового и теплого. А еще запах ландыша, потому что бабушка то ли пользовалась такими духами, то ли пила ландышевые капли. Этой детали он не помнил.

И вот этот запах пробрался сквозь температурный туман, заставив его немного рассеяться. Бабушка провела у его кровати три дня, пока не спала температура, и это были самые счастливые три дня в его маленькой жизни, потому что бабушка варила морс и поила его с ложечки, меняла на голове прохладную мокрую тряпицу, шептала что-то ласковое, гладила по голове, обещая, что совсем скоро станет легче. И проклятую изоленту она сняла, и долго шепотом кричала на маму, и просто сидела рядом, отвлекая его сказками, чтобы он не чесался. И он забывал о зуде.

Через три дня температура упала, и бабушка исчезла – легла в больницу, в которую и приехала по направлению. И там, в больнице, умерла. Больше он ее никогда не видел и от случайно встреченных на улице ландышей старательно отворачивался, потому что начинало предательски щипать в носу. А мужчины не плачут.

«Ты придурок, который не может выучить таблицу умножения…», «Ты идиот, потому что опять порвал штаны, ты, что, не понимаешь, с каким трудом отец зарабатывает деньги, чтобы достойно нас содержать…», «Почему ты посмел съесть две котлеты вместо одной? Тебя невозможно прокормить…», «Почему ты опять вырос из ботинок…», «Ты не пойдешь ни на какой день рождения, потому что мы не собираемся тратиться на подарок…», «Из тебя не вырастет ничего путного…», «Ты будешь работать дворником…», «Ты ни за что не поступишь в институт…», «Когда тебя посадят в тюрьму, я тебе передачи носить не буду, заруби себе на носу…», «Ты ничтожество, мне стыдно, что ты мой сын…», «Из тебя никогда ничего не выйдет…»

До сих пор, закрывая глаза перед сном, он иногда слышал их голоса внутри своей головы. Мать и отец жили там, они никуда не делись, хотя и институт он окончил, и в тюрьму не сел. Он очень старался, чтобы из него что-то получилось. То ли хотел доказать им, что они ошибались, то ли себе, что над ним не тяготеет родительское проклятие. Он очень хотел доказать всем, что может быть идеальным.

Учительница говорила, что идеальных не бывает, но он ей не верил. Потому что, если бы это было так, ему не приходилось бы все детство расплачиваться за свою неидеальность. И он продолжал стараться. В учебе, в спорте, в личной жизни. Но почему-то все время что-то мешало. В самый последний момент удача подводила, результат уплывал из рук, девушки, которые ему нравились, предпочитали других.

Даже кошка, пушистая бездомная мурка, которую он подобрал на улице, предпочла ему другого. К нему пришел коллега, не в гости, конечно, с ним тогда никто не хотел сближаться и дружить, просто дома остался рабочий ноутбук со всей базой данных, а он назавтра уезжал в отпуск, и коллега, матерясь на его пустоголовость, довез его до дома, чтобы ноутбук забрать.

Они вместе поднялись в квартиру, и он пошел в комнату, а когда вернулся, то увидел, как ластится кошка к ногам случайного гостя. Тот присел на корточки и гладил ее, запуская пальцы в шелковистую шерсть, а эта зараза мяукала и терлась головой о чужие руки. Ему она никогда не позволяла себя гладить. Только ела принесенную им еду и пряталась под кровать, откуда никогда не выходила, пока он был дома.

Тем вечером он убил кошку. Потом он и сам не мог вспомнить, как на него навалился этот морок. В памяти оставалось только, как он закрывает дверь за коллегой, уносящим ноутбук, возвращается в комнату, наклоняется под кровать, куда успела спрятаться неблагодарная тварь, а потом яркая вспышка, провал, темнота, и вот он уже держит в руках окровавленный трупик с размозженной о батарею головой.

Спустив пакет с останками животного в мусоропровод и отмыв квартиру до идеального блеска, он лег в кровать и не вставал три дня. Поездка в Питер, где он планировал провести отпуск, накрылась. Кажется, ему звонили хозяева квартиры, которую он арендовал, внеся задаток, но он не взял трубку.

Идеальные люди не убивали кошек, так ему тогда казалось. И только на третий день, вынырнув из тяжелого сна, которым он то и дело забывался, он вдруг ясно понял, что это было не убийство, а ритуал. Кошка не понимала, что он – идеальный хозяин. Она унизила его, предпочтя чужого человека, и, наказав ее, он просто восстановил идеальную картину своего мира.

Встав с кровати, он тогда уехал вместо Питера в Сочи, где в первый раз в жизни встал на горные лыжи. И с тех пор отправлялся на горнолыжные трассы два-три раза в год. В новой картине идеального мира он неплохо освоил этот вид спорта. А вот домашних животных больше не заводил.

«Ты все такой же неудачник», – прищурившись, сообщила постаревшая мама, когда он однажды пришел ее проведать. Кажется, это было года через три после истории с кошкой. Он старался появляться в квартире, в которой вырос, как можно реже, но в тот день пришел. В тот день он убил свою мать. Потом он и сам не мог вспомнить, как на него навалился этот морок. Яркая вспышка, провал, темнота, и вот он уже держит в руках окровавленную табуретку, углом которой ударил мать в висок.

Тогда ему удалось обставить все так, словно произошел несчастный случай. Мать к тому времени болела, плохо ходила и частенько падала. Все соседи об этом знали, так же, как и о том, что нерадивый сын обычно не баловал старушку своим присутствием. Ему повезло уйти незамеченным, и позвонили ему только через четыре дня, когда соседка, встревоженная, что мать не открывает дверь, вызвала полицию.

Эти четыре дня он провел в кровати, отвернувшись к стене. Это было чудовищно – убить собственную мать и не чувствовать ни капли раскаяния. Хотя, если глубоко задуматься, в этом не было ничего, кроме восстановления идеальной картины мира, в котором матери не перевязывают своих детей изолентой за желание расчесать сыпь от ветрянки. Да, ничего чудовищного в его поступке не было.

Пугал лишь тот риск, который был неразрывно связан с яркой вспышкой и наступающей потом темнотой. Два раза удача оказывалась на его стороне, и никто не обвинял его в том, что он сделал. Но в будущем такой подход мог сулить проблемы. Значит, требовалось изменить подход.

К тому моменту, как ему позвонила рыдающая соседка, он уже был готов стать идеальным мстителем. Кто-то мудрый не зря сказал, что месть – это блюдо, которое подают холодным. Он должен был научиться контролировать себя, не давая ярости залить голову, отключая мысли, чувства и память. И он научился. Научился терпеть, не выдавая себя, составлять четкий план по восстановлению идеальной картины мира и воплощать его в жизнь аккуратно и осмотрительно, чтобы ничем себя не подставить, не выдать. И у него получилось.

Третье убийство, на этот раз тщательно спланированное, он совершил через два года после смерти матери. Тогда он довольно долго готовился к собеседованию, которое позволило бы ему получить продвижение по службе. Возможность подняться на одну ступеньку вверх по карьерной лестнице имелась, для этого нужно было заполнить целый ворох документов, выполнить тестовое задание, и потом пройти собеседование на самом высоком уровне.

Он был уверен, что готов ко встрече с руководством и идеально подходит для этой должности, но они не просто отказали ему, а грубо высмеяли, отметив нелепость его притязаний. «У нас нет менее подходящего человека, чем вы, – сказали ему. – Это просто абсурд, что вы сами этого не понимаете. Мы не увольняем вас только потому, что вы по большому счету ничего не решаете. Вы – никто, винтик в сложном механизме. И от вас вообще ничего не зависит».

В тот момент он точно знал, что убьет произносившего эти слова человека. Не было яркой вспышки, не было провала и темноты. Он сумел удержать себя в руках. Он справился, выстоял. С работы, конечно, пришлось уволиться. Он вообще уехал из Москвы, чтобы о нем как можно крепче забыли. О нем и забыли.

Все это время он, не торопясь, собирал информацию о привычках и стиле жизни своего босса. Благодаря социальным сетям это было нетрудно. Помнится, он крайне удивился тогда, насколько беспечно люди относятся к безопасности, размещая информацию о себе в открытом доступе.

Его бывший шеф увлекался марафонским бегом и ежедневно тренировался, выбирая один и тот же маршрут, часть которого проходила по большому и довольно заброшенному парку. Там было так много скользких дорожек, а натянуть тонкую стальную нить, чтобы человек в сумерках упал и ударился головой, было совсем несложно. Как и припасти кирпич, которым можно было нанести смертельный удар, а потом правильно расположить тело на дорожке. Если все продумать, то не оставишь следов.

Естественно, он забрал с тела все, что на нем было ценного, чтобы следователи, появись у них сомнения в естественной смерти потерпевшего, могли списать все на случайного грабителя. Все эти вещи он, разумеется, выбросил, и, конечно, сделал это совсем в другом районе Москвы, после чего снова сразу уехал из города. На случай, если бы к нему вдруг возникли вопросы, он подготовил себе стопроцентное алиби, но про него никто не вспомнил.

Он был всего лишь провалившийся на собеседовании за полгода до трагедии чувак, который смиренно уволился, не выказав ни капли недовольства и работающий теперь далеко от Москвы. Никто не должен был связать его со случайным нападением в парке, никто и не связал. С того убийства прошел год. Да, точно, через три недели будет год. Здесь, на горнолыжном курорте, он вдруг об этом вспомнил.

Глава четвертая

Перед большим домом стояла деревянная беседка, построенная таким образом, чтобы защищать от ветра и снега. В ней на широкой лавке за деревянным столом сидели два подростка – уже знакомая Патриции Эмилия, дочка Кайди и Айгара, а также мальчик лет четырнадцати с подвижным лицом и выразительными темными глазами. При виде Патриции они оторвались от какого-то важного занятия и уставились на нее.

Темные глаза были точь-в-точь как у Ирины Девятовой, из чего Патриция сделала вывод, что перед ней старший сын владельцев турбазы. При этом между мальчиком и девочкой было что-то неуловимо схожее, как часто бывает у одевающихся одинаково подростков. Общую субкультуру никто не отменял. Патриция помахала им рукой.

– А где юный сэр Ланселот? – спросила она. – Или родители уже вернулись?

– Он был тут, в беседке, с нами, – ответила Эмилия. – Мы с Игорем играем в «Монополию», а Лансюше стало скучно. Он в доме, смотрит мультики по телевизору.

– И ты не боишься оставлять его одного? – встревожилась вдруг Патриция.

– Он не один, – пожала плечами девочка. – Мама Игоря прибирает комнаты, и она согласилась присмотреть за моим братом.

– Тогда все в порядке, – согласилась Патриция. – Обещаю тебе, что я тоже за ним присмотрю, потому что я замерзла и собираюсь посидеть в гостиной у камина.

– Если вы хотите еще кататься, то лучше будет через какое-то время снова вернуться на гору, – сообщил Игорь. Голос у него уже начал ломаться, поэтому говорил он басом, готовым то и дело сорваться на фальцет. – Завтра вы не сможете выйти на трассу.

Ни на какую трассу Патриция больше не собиралась даже под страхом смерти, но мальчик говорил уверенно, словно обладал каким-то скрытым от нее знанием.

– Почему? – полюбопытствовала она.

– Потому что мороз усиливается и поднимается ветер, – охотно пояснил Игорь. – По прогнозу погоды, следующие два дня кататься будет нельзя. Ожидается метель и температура до минус двадцати пяти. Сегодня последний ясный день. Да и мороз сейчас всего восемнадцать градусов.

Так вот почему Патриции было так холодно.

– И часто у вас так бывает? – полюбопытствовала она. – Это же горнолыжный курорт, сюда приезжают именно для того, чтобы кататься. Я не в счет, конечно, потому что я, скорее, исключение, подтверждающее правило.

– Мы в Сибири, – солидно сообщил мальчишка. – Это не Роза Хутор, так что с морозами здесь приходится считаться. В том числе и гостям базы. Два дня метелей и мороза – не так уж и много. Потом отец прочистит склоны ратраком, и можно будет снова выходить на трассу.

– Понятно, – кивнула Патриция, признаться, довольно впечатленная взрослостью тона. У такого поганца, как Олег Девятов, был вполне приятный и очень рассудительный сын. – Спасибо, что объяснил. Но я все-таки пойду в дом.

– Идите, конечно, – кивнул мальчишка. – Там мама термопоты зарядила горячей водой и свежие плюшки принесла. До обеда можно перекусить, да и погреться чаем.

Две головы в одинаковых вязаных шапках – серой и розовой – склонились над столом, на котором было разложено игровое поле «Монополии». Ну надо же, и не холодно им.

Патриция вошла в дом, потопала ногами, чтобы сбить налипший на ботинки снег, вдохнула теплый воздух, пахнущий еловыми дровами, корицей и немного каким-то чистящим средством, пристроила на вешалку свою куртку. Из гостиной доносился звук работающего телевизора, видимо, юный сэр смотрел свои мультики именно там. В коридор выглянула чуть растрепанная Ирина, кивнула Патриции:

– Вернулись? Проходите, я уже здесь внизу закончила. Присмотрите за мальчиком, пока я верхние комнаты приберу?

– Да, конечно, – легко согласилась Патриция, – только сбегаю к себе наверх переодеться и сразу спущусь.

– А я вам тогда чаю свежего заварю, с сибирскими травами, я их каждое лето собираю и сушу, очень полезно получается и экологически чисто. Хотите таежный сбор?

– Наверное, хочу, – засмеялась Патриция. Ирина, в отличие от мужа, ей нравилась. – А что в него входит?

– Две части иван-чая, одна часть листьев брусники, одна – малины, одна часть смородинового листа и чайная ложка можжевеловых ягод.

Даже от простого перечисления рот Патриции мгновенно наполнился слюной. В морозный день, сидя у камина, пить такой чай – отдельное вкусовое удовольствие.

– Здорово, – искренне сказала она. – Я мигом.

Поднявшись в свою комнату, она быстро скинула уличный костюм, переодевшись в свой любимый спортивный, натянула на ноги шерстяные носки для окончательного уюта, аккуратно убрала одежду, чтобы у Ирины не сложилось впечатления, что ее гостья – неряха, расчесала и заново собрала в высокий хвост волосы, сполоснула руки и прошлась по лицу пуховкой с BB-кремом – тональник и пудра в одном флаконе, дешево и сердито. Проверила телефон, на котором оказалось сообщение от Люськи. Подруга ныла, что никак не может поправиться, тосковала по упущенному приключению и отчаянно завидовала. Патриция написала, что любит ее всей душой, несмотря на ее занудство, и поставила смайлик с высунутым языком. Все-таки хорошо, что она сюда приехала.

Спустившись вниз, она кивнула Ирине Девятовой, что можно оставлять вахту, с благодарностью приняла из ее рук чашку горячего чая, исходящего ароматным паром, уселась в удобное кресло перед камином, блаженно вытянула ноги к огню и дружелюбно посмотрела на маленького мальчика, расположившегося на лежащей посредине комнаты волчьей шкуре. Он сидел, по-турецки скрестив ноги и неотрывно смотрел в телевизор, откуда доносилась совершенно непонятная Патриции эстонская речь. Вот она, сила интернета, можно найти мультфильм на любом языке.

– Что смотришь, Ланс?

– «Фиксики».

Открылась дверь, и вместе с облаком морозного воздуха в дом ввалились Эмилия и Игорь. Видимо, все-таки замерзли.

– Можно мы здесь на полу разложимся? – спросила вежливая Эмилия. – Мы вам не помешаем?

– Нисколечко, – заверила Патриция, которой очень нравились эти дети.

Она вообще любила детей и иногда сильно тосковала, что у нее их нет. Отвлекшийся от «Фиксиков» сэр Ланселот внимательно следил за тем, как сестра и ее новый друг раскладывают на шкуре игровое поле и карточки. Спустя пять минут игра уже кипела вовсю. Патриция позволила себе углубиться в телефон. Отпуск – это прекрасно, но работу никто не отменял, и ее нынешний шеф, хоть и находится сейчас в Мексике, отправленный туда заботами самой же Патриции, но задание прислать все-таки может.

Нынешнего работодателя она уважала и ценила, потому что мужиком он был порядочным, требовательным, но не въедливым, свято соблюдающим границы и ценящим профессионализм в любых его проявлениях. Самодуром он, наоборот, не являлся, посредине ночи с требованием срочно доставить в его загородный дом йогурт с маракуйей не звонил, если обстоятельства все-таки требовали внеурочного звонка, то всегда извинялся.

О своей «особенной ситуации» Патриция ему рассказала в первый же день работы, будучи уверенной в том, что сейчас он выгонит ее из своего кабинета раз и навсегда, но он сдвинул на лоб очки, ужасно модные и стильные, в золотой оправе, и скучным голосом сообщил, что имеет привычку наводить справки о будущих сотрудниках до найма на работу, а не после, а потому сейчас никакие факты ее биографии не могут его ни удивить, ни взволновать. Больше они к этому вопросу никогда не возвращались.

Задание в почте действительно было, хотя и небольшое, и Патриция ловко справилась с ним минут за десять. Отправив нужное письмо, она отложила в сторону телефон и вдруг обнаружила, что перед ней стоит Ланселот Нильс и смотрит требовательно и внимательно.

– Тебе что-то нужно, малыш? – спросила она.

– Где ахха? – спросил он строго. – У тебя есть? Ты можешь мне дать?

– Что у меня есть? – спросила она, решив, что не расслышала. – Сахар? Нет, я пью чай без сахара.

Юный сэр с негодованием отверг ее глупое предположение. Нет, сахар ему был не нужен.

– Он, наверное, говорит «mahla». Это «сок» по-эстонски, – сообщила Эмилия. Но и это предположение оказалось неверным.

– «Ахха» – это жарко? – пришел черед Игоря разгадывать загадку. – От камина, наверное, жарко. Можно кофточку снять.

Сэр взвыл от непонятливости окружающих. Вздохнув, его сестра сделала еще одну попытку.

– «Ахха» – это «paha», «плохой»? – спросила она. По лицу сэра было видно, что снова мимо.

– У тебя есть «ахха»? – снова требовательно спросил он, не сводя глаз с Патриции, и протянул маленькую ручку, сложив ладонь ковшиком.

– Может, «рубаха»? – с верха лестницы предположила слышащая разговор Ирина.

– Неку, – грустно сказал сэр.

– Я знаю, ахха – это птаха, – воскликнула Эмилия, но ее брат снова покачал головой.

– А может, это деваха? – уточнил Игорь, у которого от мыслительного усилия сошлись брови над переносицей.

– Какая еще деваха? – возмутилась Эмилия ревниво. – Тут только одна деваха – я.

– Ну, тогда я не знаю, – тут же отступил на исходную позицию младший Девятов.

– Послушай, Ланс, а ты можешь показать, где обычно лежит ахха? – спросила Патриция, которую ужасно смешило все происходящее.

Мальчуган пододвинул свой рюкзачок, в котором лежал большой разноцветный попугай (потерянный в прошлый раз «папагой»), раскрыл его во всю ширину и уточнил:

– Палью ахха.

– Много ахха, – автоматически перевела на русский Эмилия и вдруг стукнула себя по лбу, – ну, конечно, он имеет в виду raha – деньги.

Сэр Ланселот обрадованно закивал. Вот оно что, он увидел, что Игорь и Эмилия играют в «Монополию», где с помощью игровых денег покупают дома и заводы, и тоже решил принять участие в приобретении недвижимости, для чего и обратился за помощью к Патриции. Что ж, ей не раз приходилось покупать для своего босса и дома, и заводы. То есть сопровождать его сделки, разумеется.

– Да, у меня есть деньги, – сказала она и потрепала малыша по льняным волосикам. – Сейчас я принесу их из своей комнаты, и мы решим, что именно хотим купить у Эмилии и Игоря.

Подростки закивали, явно готовые поддержать игру. Просто чудо какое-то, а не дети.

На покупку пиццерии, коммунального предприятия и двух отелей ушло сто рублей и минут пятнадцать времени, потому что свою будущую недвижимость юный сэр Ланселот выбирал очень придирчиво. За это время Ирина закончила с уборкой верхних комнат и ушла, предупредив, что через полчаса вернется и начнет накрывать стол к обеду.

С горы возвратились Айгар и Кайди, расцеловали детей, спросили у Патриции, не устала ли она от сэра Ланселота, получили заверения, что нет, и забрали его в свой номер. Игорь и Эмилия спокойно вернулись к игре. Сидя на ковре, голова к голове, они казались братом и сестрой – высокие, русоволосые, с темными глазами. С шумом и гамом ввалились в дом возбужденные Эдик и Серега, провозгласив, что ужасно голодны и готовы съесть слона, скрылись в своей комнате, чтобы переодеться. Патриция почувствовала, что наконец согрелась.

К двум часам Ирина, как и обещала, вместе с двумя вчерашними официантами накрыла обед. Еда выглядела простой и домашней, но была на удивление вкусной. Вареная картошка, исходящая паром, соленые грибы, бочковые огурцы, маринованные помидоры, хрустящая квашенная капуста и заливное из оленьих язычков были предложены в качестве закусок. На первое полагалась рыбная солянка, такая вкусная, что Патриция, не удержавшись, попросила добавки, после чего была вынуждена отказаться от второго – сочных котлет из оленины со свининой и картофельного пюре, мягкого и воздушного. Вместо компота предлагался брусничный морс, ну и чай с кофе, конечно.

За столом сидели все той же компанией. Ирина попыталась отправить домой сына, заявив, что ему нельзя питаться вместе с гостями, но Кайди попросила разрешить парню остаться.

– Давайте будем считать, что он – наш гость, – мягко, но с настойчивостью в голосе сказала она, с улыбкой глядя на болтающих о чем-то своем Игоря и Эмилию. – Пожалуйста, Ирина, я не считаю, что в этом есть что-то дурное. Думаю, никто из присутствующих не против.

Все подтвердили, что мальчишка их действительно не объест, и довольный Игорь уселся за стол рядом со своей новой подружкой. К обеду вернулся с горы Павел. Любезно осведомился, как у Патриции дела и не болит ли подвернутая нога. Она с той же любезностью сообщила, что все в порядке. Эдик заинтересовался обстоятельствами падения, а Сергей предложил осмотреть ногу.

– Спасибо, – отказалась Патриция, – но в этом нет необходимости. Я очень удачно упала, честно. У меня вообще ничего не болит.

– Врачебная помощь не требуется, – процедил сквозь зубы Павел.

Патриция удивленно посмотрела на него – и чего он взъелся на Сергея? Тот, впрочем, в обиду ударяться не стал.

– Не требуется – и хорошо, – миролюбиво сообщил он.

К столу вышел из своей комнаты и Аркадий Петрович, которого сегодня Патриция еще не видела. Выглядел он совсем больным, и вот ему, судя по виду, действительно нужен был врач.

– С вами все в порядке? – тихонько спросила его Патриция, сидящая на соседнем стуле.

Как личный помощник, чьи услуги оплачивались гораздо выше рынка, она привыкла следить за малейшими изменениями в самочувствии шефа и его домочадцев, а также быстро принимать необходимые меры.

– Думаю, что да, – спокойно ответил Аркадий Петрович. – Голова болит, я метеочувствительный очень, так что завтрашний снегопад и мороз ощущаю, как говорится, собственным позвоночником.

– Вы что же, и из дома не выходили? – удивился Эдик. – Погода сегодня для лыж просто чудесная. Нам еще два дня взаперти сидеть, так что грех было такой возможностью не воспользоваться. Лично мы с Серегой после обеда снова на гору пойдем.

– Я не катаюсь, – скучным голосом сообщил Аркадий Петрович. – Вообще, не только сегодня.

– Зачем же вы тогда вообще приперлись на горнолыжную базу?

– Я, например, тоже не катаюсь, – почему-то Патриция почувствовала, что ее долг вступиться за соседа по столу, хотя ее, разумеется, никто об этом не просил. – На базу приехала за новыми впечатлениями, свежим воздухом подышать и просто отдохнуть. В нынешние времена не так-то просто куда-то вырваться из Москвы. Да, Аркадий Петрович?

Он не успел ответить, потому что в разговор вмешался Айгар, полоснув собеседника неожиданно острым взглядом.

– Судя по вашей экипировке, уважаемый, очень трудно предположить, что вы не катаетесь. Лыжи у вас наикрутейшие. Я о таких несколько лет мечтаю, да вот цена кусается. Для максимум двух поездок в год непозволительная роскошь. Это же ваши лыжи в прихожей? Они единственные, которые сегодня не выносили из дома. И очень впечатляющие, я бы сказал.

– Лыжи мои, но я их купил перед самой поездкой и ни разу не надевал, – пожал плечами Аркадий Петрович. – Девушка права, я действительно приехал сюда отдохнуть и подышать свежим воздухом. Я в сентябре перенес ковидную пневмонию, пренеприятная, я вам скажу, штука, так что врачи порекомендовали мне сухой морозный воздух. Я и приехал. А так как я всегда предпочитаю быть во всеоружии, то, разумеется, купил необходимое снаряжение. А мелочиться я не люблю, купил самое лучшее, что мне могли посоветовать. Хотя, видит бог, не понимаю, в чем и почему я должен перед вами оправдываться.

– Да господь с вами, не должны, разумеется, – церемонно склонил голову Айгар и вернулся к своей оленине.

Разговор за столом тек неспешный и ни к чему не обязывающий, какой часто бывает среди незнакомых людей, волею случая очутившихся за одним столом. Патриция вдруг спохватилась, что до сих пор не вернулась Карина. Взяла в аренду лыжи, поднялась на склон и забыла обо всем на свете?

Впрочем, по-настоящему начать волноваться Патриция не успела – хлопнула входная дверь, и в коридор влетела сама Карина. Весело пританцовывая, стащила с головы шапку с меховым помпоном, скинула с ног дутые сапожки, пристроила на вешалку куртку, тряхнула гривой волос, вбежала в гостиную и хлопнулась на свободный стул. Щеки ее пылали, видимо, раскраснелись с мороза.

– Закуски поедите или сразу солянку налить? – спросила у нее Ирина.

– Сразу солянку, – бодро ответила Карина и подцепила вилкой соленый груздь, отправила его в рот, блаженно зажмурившись. – Хорошо. Вот бывает же такое в жизни, когда все хорошо.

Выглядела она так, как будто все-таки нашла на турбазе ухажера, ради которого и прилетела за тысячи километров. В их гостевом доме для нее, кажется, пары не нашлось, но катающихся-то на горе достаточно. Да и обслуживающий персонал есть. Тут Патриция вспомнила Федора Игнатьевича, сторожа с оленьей фермы, и засмеялась. Впрочем, на ее смех никто не обратил ни малейшего внимания.

– Вот что, дорогуша, следить за собой вы, конечно, не умеете и выглядите на десять лет старше, но талант солить грибы у вас есть, – говорила тем временем Карина, снисходительно глядя на Ирину, подносившую ей в этот момент тарелку с супом.

Ее хамство выглядело дико еще и потому, что было совершенно неуместным. Несчастная хозяйка турбазы, жена редкостного скота Олега Девятова, мать двоих детей, один из которых сидел сейчас здесь же, рядом, вряд ли могла быть чем-то виновата перед туристическим менеджером Кариной Матяш, холеной, разбитной и, кажется, сексуально озабоченной. У Патриции Карина вызывала не омерзение, нет, скорее, легкую брезгливость, которую женщины такого сорта, слишком яркие, шумные и доступные, вызывают у сдержанных леди.

– Нормально так приложила, – засмеялся Эдик. – А тебе палец в рот не клади, всю руку оттяпаешь.

– Я чужого не откушу, но и своего не отдам, ученая, – отрезала Карина.

Патриция, которой было неловко смотреть на пылающие от унижения щеки Ирины, уткнулась в тарелку. Сейчас ей казалось, что провести оставшиеся дни в компании Карины, да еще с перспективой плохой погоды, будет тем еще испытанием. К счастью, неловкий сегодняшний обед подошел к концу, так что можно было подняться в свою комнату и завалиться на кровать с книжкой и пультом от телевизора одновременно. Такой вид отдыха Патриция особенно любила, быть может, потому, что удавался он ей крайне редко, от силы две недели в году.

Предвкушая несколько часов удовольствия, она фоном выбрала в интернете американский сериал «Анатомия страсти». Его Патриция начала смотреть в предыдущем отпуске, добралась до четвертого сезона и вынужденно отложила в дальний ящик. В планшете открыла скачанный еще несколько месяцев назад новый детектив Татьяны Устиновой, подоткнула под спину подушки и неожиданно для себя уснула.

Когда Патриция проснулась, в комнате было темно, лишь отсвет от экрана телевизора, на котором все еще раскрывались жизненные перипетии героев «Анатомии страсти», ложился на одеяло, которым, оказывается, Патриция успела укрыться во сне. Планшет с открытой книжкой валялся на полу. Мягкий ворс коврового покрытия надежно защищал его от поломки, но все же Патриция ругнула себя за небрежное отношение к вещам – она была аккуратисткой и беспорядка не любила. Интересно, сколько она спала?

Часы показывали седьмой час, в Москве, значит, разгар трудового дня. Хорошо, что она выспалась, для борьбы с джетлагом полезно. Что ж, значит, так тому и быть. Интересно, а что делают все остальные?

Патриция встала с кровати, пригладила взлохмаченные со сна волосы, влезла в тапочки и открыла дверь в коридор. Внизу, в гостиной, тоже что-то бормотал телевизор.

– Ты понимаешь, что твой муж – подлец? Ты живешь с подлецом и не уходишь от него, а значит, и на тебя падает вся степень его подлости.

– Пожалуйста, отстаньте от меня.

– Нет, я не отстану. Я пытаюсь понять, почему ты от него не уходишь? Ты не замечаешь, как он лапает других женщин? Ты слепая? Только сегодня он сначала домогался этой чопорной девицы Патриции, а потом с удовольствием проводил время со вздорной бабенкой Кариной.

– Что вы придумываете?

– Я не придумываю, я видел это собственными глазами, вот как сейчас тебя. Они стояли и разговаривали, и щеки у этой Карины были как у тебя сейчас, точь-в-точь помидор.

Так это был не телевизор. Внизу спорили Ирина Девятова и тот самый Эдик, который утром стал свидетелем ее, Патриции, позора и вступился за нее. Значит, она – чопорная девица. Все ж лучше, чем вздорная бабенка, конечно.

– Меня не интересует, что вы видели, – голос Ирины был негромким, но в нем явно слышались приближающиеся слезы. И что этот Эдик к ней пристал?

– А зря не интересует, – голос собеседника стал назидательным. – Еще раз повторю, что если ты не знаешь о том, что он творит, то, значит, ты дура. А если знаешь и ничего не предпринимаешь – такая же мерзавка, как и он.

– Не смейте меня оскорблять.

– Еще раз спрашиваю тебя, зачем ты с ним живешь?

– Он – мой муж, у нас двое детей, и я его люблю, – теперь в голосе Девятовой звучали не слезы, а вызов. – Да, он не идеален, но в этом мире все неидеальны. Олегу многое в этой жизни пришлось пережить, ему доводилось терять, начинать все с нуля, но он выстоял, справился. В том числе и благодаря тому, что я была рядом, всегда его поддерживала. Он не подонок и не мерзавец, как вы изволите считать, ему просто нужна разрядка, выпуск пара, и он делает это так, как умеет.

– Адвокат дьявола, – усмехнулся ее собеседник. – Вот как это называется. Ты – адвокат дьявола, дорогуша, какие бы индульгенции себе не выписывала. Хотя я всегда подозревал, что это именно так. Если бы ты была хорошим человеком, ты бы никогда так не поступила, никогда.

Это что же получается, Эдик был знаком с Ириной Девятовой раньше? Он не впервые встретил ее здесь, на базе? Или он вообще специально приехал сюда, чтобы ее увидеть? От метавшихся внутри мыслей голова у Патриции слегка кружилась. Внезапно она осознала, что фактически подслушивает, краска мгновенно бросилась в лицо, потому что подслушивать было неприлично, некрасиво, невозможно. Она со стуком захлопнула дверь своей комнаты, нарочито топая, начала спускаться по лестнице вниз, туда, где вела свой странный диалог застуканная ею врасплох парочка.

Когда Патриция спустилась вниз, Ирина, деловито натягивала в прихожей свой пуховик, явно собираясь уйти. Лицо у нее было красное. Невозмутимый Эдик со скучающим выражением лица мешал угли в камине.

– А где все? – фальшивым голосом спросила Патриция.

– Павел, Айгар и Сергей на склоне, – откликнулась Ирина мрачно. – Ловят момент, чтобы покататься. Завтра уже совершенно точно будет нельзя. Спасатели сообщение прислали. Кайди с сыночком ушли на «Оленью ферму», а Эмилия с моим старшим на подъемнике катаются. Карина в сауну пошла, попросила растопить. А Аркадий Петрович по-прежнему в своем номере.

– Да, у него метеочувствительность, а потому голова болит, – вспомнила Патриция, – хотя это, конечно, не дело, весь день провести взаперти. По-моему, от этого голове только хуже.

– Ну, хуже или не хуже, взаперти или нет, это ему решать, не нам. Ладно, я пошла, ужин будет накрыт к восьми. Вы, пожалуйста, сообщите всем, когда они вернутся.

– Хорошо, обязательно сообщу.

За Ириной закрылась входная дверь, и в доме стало тихо, только слышно было, как трещат в камине догорающие дрова. Находиться в одной комнате с Эдиком Патриции отчего-то было неприятно. Странно, утром он же ее защитил. Видимо, мужчина испытывал то же самое.

– Пойду проветрюсь, – сухо кинул он Патриции, хотя она ни о чем не спрашивала. Выскочил в прихожую, сорвал с вешалки свой пуховик и, как был, в кроссовках и без шапки выбежал на улицу, под начинающий падать снег.

* * *

Есть люди, которых нельзя забыть. И сознаешь это только тогда, когда их потеряешь. И то не сразу. Сначала ты просто не понимаешь, что именно случилось. Тебе кажется, что это ошибка, морок, туман, который вот-вот рассеется, человек поймет, как ошибался, бросив тебя, вернется, неловко постаравшись облечь свои вырвавшиеся жестокие слова в шутку, попросит прощения, а дальше все будет хорошо. Как в сказке.

Вот только сказки бывают с плохим концом. Страшным, необратимым, когда жестокие слова никто не собирается брать назад, возврата к прошлому нет, а будущее представляет собой длинный, залитый светом коридор, по которому любимый человек уходит все дальше. Уходит, не оборачиваясь.

Некоторые скажут, что так выглядит смерть, но я точно знаю, что это картина расставания. Впрочем, в чем-то оно сопоставимо со смертью. Пожалуй, своей невозвратимостью.

С годами боль не проходит, нет. Она просто становится не такой острой, уходит куда-то вглубь, под кожу, прячется под слоем мышц, въедается в кости, чтобы в какой-то момент ударить исподтишка. Тогда, когда ты этого совсем не ждешь.

Мы выросли если не вместе, то рядом. Наши родители дружили, мы ходили в одну группу детского сада, и уже тогда я знал, что ты будешь моей женой. Я так всем об этом и говорил, не понимая, почему взрослые смеются. Мы все одиннадцать школьных лет сидели за одной партой. Я был твоей тенью, твоим рыцарем, мальчишкой, таскавшим твой портфель. Надо мной смеялись, но я никогда этого не стеснялся. Разве можно стесняться любви?

В детстве, да и в юности тоже, ты была пухленькой. Родители звали тебя Булочкой, и для меня тоже было естественным звать тебя так же. Конечно, не при одноклассниках, дети жестоки, а девчонки в классе и так травили тебя за неидеальную внешность. Точнее, за то, что она не мешала тебе быть счастливой, ведь у тебя был я.

Ты не поступила в институт с первого раза. Даже твой отец не помог, просто у тебя всегда был немного рассеянный мозг, и читать, вышивать и печь пирожные тебе нравилось больше, чем зубрить химию и биологию. Твой провал меня обескуражил, потому что он означал, что нам впервые за много лет придется расстаться и часть дня проводить порознь. Я не знал, как это, жить без тебя. Куда-то идти, сидеть на лекциях, разговаривать с другими людьми. Приходилось учиться не вертеть все время головой, чтобы понять, куда ты запропастилась.

Наверное, я сам виноват в том, что случилось потом. Я был слишком занят учебой, однокурсниками, новым укладом жизни, в которой я мог видеть тебя только по вечерам, да и то, если назавтра не был поставлен какой-нибудь важный семинар. Я пропустил тот момент, когда ты влюбилась. Горько и отчаянно, как только и бывает с неопытными девчушками.

Я узнал об этом от твоего отца, когда его уже начала тревожить эта больная любовь, ради которой ты была готова продать душу дьяволу. Я пытался поговорить с тобой, но ты смотрела на меня и улыбалась. Не мне, а тому неведомому мужику, который, сам того не желая, украл тебя у меня, не прилагая для этого никаких усилий.

Ты была ему не нужна. Он даже не замечал твоей любви, твоего почитания, твоих восхищенных глаз. Он был взрослый женатый мужик, нацеленный на карьеру. Ему была не нужна наивная, до смерти влюбленная восемнадцатилетняя девочка. В прямом смысле слова, до смерти, потому что однажды, отчаявшись, ты вскрыла себе вены.

Я никогда не прощу твоего отца за то, что было дальше. Да, он всегда очень тебя любил, поэтому, поняв, что все серьезно, и испугавшись за тебя, взял дело в свои руки. Твой отец был прекрасным менеджером, он вообще был великим во всем, за что брался. Именно поэтому спустя три месяца ты уже была замужем за мужчиной своей мечты. Твой отец купил его душу, дав возможность сделать карьеру, он откупился от его жены, при этом еще и воспользовавшись ее телом, он дал вам собственный дом и комфортную жизнь, разрушив при этом мою.

Он отнял тебя у меня, даже не задавшись вопросом, насколько больно это будет. Я просто не входил в уравнение, в условие задачи, и он выбросил меня за ненадобностью, отправив на свалку истории. Что я чувствовал? Честно? Я тогда чуть не сдох.

Я почти полгода не спал. И этими бессонными ночами меня настигали видения, как рушится ваша налаженная чудесная жизнь. Я представлял, как в одночасье твой муж теряет работу, как летит в тартарары его выстраданная карьера, как ты теряешь дом и привычный уровень жизни, а вместе с ним статус избалованной дочки и благополучной жены. Теряешь все. Мои горячечные мечты, балансирующие на грани бреда и яви, казались мне сказкой, вымыслом. Я не делал ничего, чтобы они воплотились в жизнь: не камлал и не молился, я вообще не думал, что они могут когда-то сбыться. Каково же было мое удивление, когда спустя десять лет они оказались явью.

Вы все потеряли. Оба. И ты, и он. Вы поплатились за всю боль, которую мне причинили. Жизнь ваша оказалась полностью разрушена так же, как когда-то моя, только рядом уже не было твоего отца, который смог бы вам помочь, как-то противостоять накатившему на вас цунами.

Много лет назад, когда схлынула волна, я смог встать и восстановить свою жизнь по кусочку, по кирпичику. Разумеется, она шла дальше, своим чередом, день за днем. Просто другая, не такая, как была до этого. Так же получилось и с вами. Потеряв все, вы продолжили жить, дышать, работать, растить детей. Просто ваша жизнь стала совсем другой, не такой, как раньше.

Из-за того, что то, что вы сейчас делали, так сильно отличалось от всего того, к чему вы привыкли, больше всего на свете меня мучил вопрос, каково вам в этой новой, непохожей на прежнюю жизни. В основном, конечно, меня волновало, каково тебе. Твой муж меня мало интересовал. Это не он отнял тебя, не он нанес мне удар, от которого я так и не смог оправиться. Виновен был твой отец. Ну и ты, конечно. И поэтому мне так болезненно, до покалывания в кончиках пальцев, хотелось узнать, сполна ли ты расплатилась за то, что когда-то меня распяла.

Нет, мне не доставило бы удовольствия знание, что ты страдаешь. Но я был готов на все, чтобы его получить. Что ж, предприняв набор определенных действий, позволяющих это узнать, я убедился, что все действительно так. Ты страдаешь. С большим удивлением я понял, что мне хочется тебя спасти, помочь, сделать все, чтобы ты не страдала.

Это было так глупо и нелогично, что, осознав это, я на какое-то время перестал дышать. Оказывается, все это время я по-прежнему тебя любил. Надо же как бывает. Пятнадцать лет, проведенные рядом с тобой, оказалось не перечеркнуть следующими пятнадцатью годами, которые я потратил, чтобы научиться жить без тебя. Я прикинул, что к чему, и, по моим расчетам, выходило, что если все сложится, то впереди у нас еще два раза по пятнадцать как минимум. Игра стоила свеч.

Таким образом, я поставил на кон все и опять проиграл. Ты отказалась от меня во второй раз. Ты снова выбрала его, хотя он того не заслуживал. И в этот раз мне никак не обвинить в случившемся твоего отца, ибо его уже давно нет в живых. Во всем виновата только ты. Ты одна. Я дам тебе еще один шанс, но, если ты его не используешь, видит бог, ты за это заплатишь.

Глава пятая

Патриция проснулась от того, что за окном завывал ветер. У-у-у-у-у, – гудело как в печной трубе, и на мгновение ей почему-то представилось, как там, за засыпанными снегом елками, бродят вышедшие из леса волки. Патриция отогнала глупый детский страх, вылезла из-под теплого одеяла и подошла к окну.

Никаких волков, разумеется, она не увидела. Впрочем, в густом снежном мареве, которое выглядело как аккуратно натянутая между небом и землей ровная белая простыня, не было видно вообще ничего. Ставшие за два дня привычными глазу тропинки, дорожки, елки и указатели теперь тонули в вихре взбесившихся снежинок. Ну да, сегодня обещали метель. Получите и распишитесь.

Пожалуй, такой густой метели с завываниями ветра Патриция не наблюдала с детства. Да уж, не хотела бы она сейчас очутиться на склоне. Пальцев вытянутой руки не увидишь, не то что крутизны спуска или другого такого же лыжника. Хозяева не преувеличивали, говоря, что сегодня катаний не будет. И предупреждение МЧС тоже не было напрасным.

На ее телефоне, выставленном на московское время, было три часа ночи, значит здесь семь утра. Что ж, организм начал перестраиваться на местное время. Завтрак еще, наверное, не готов, но можно спуститься вниз к кофемашине, а потом вернуться в постель с чашкой кофе и немного поработать. Ничего срочного в почте, конечно, нет, шеф знает, что она в отпуске, да и сам прекрасно проводит время, но дела найдутся всегда, и лучше их сделать, чем дожидаться, пока они образуют лавину, способную похоронить тебя под собой.

Прямо в пижаме, натянув лишь свои любимые шерстяные носки, она выскочила в коридор и прислушалась. Весь дом еще спал, внизу, в гостиной, было темно, это означало, что Ирина еще не пришла из своего отдельного домика готовить и накрывать стол к завтраку. Что ж, оно и понятно. По местным меркам, рань еще несусветная.

Аккуратно спустившись по лестнице (в темноте это было довольно сложно), Патриция включила висящее над кожаным диваном бра. Мягкий свет залил комнату, глаза он не резал, но ориентироваться в пространстве позволял. Она подошла к кофемашине, начала производить несложные манипуляции, позволяющие добыть первую на этот день чашку.

Немного подумав, она сварила двойную порцию, чтобы точно хватило на весь период работы с почтой. Жужжание и спокойное гудение кофеварки, журчание тонкой струйки, а теперь все повторяем в той же последовательности. Залезла в холодильник, чтобы найти сливки, и вдруг застыла, встревоженная каким-то непонятным звуком – то ли дверь скрипнула, то ли ступенька лестницы.

Невесть откуда взявшийся страх тут же вернулся, как будто несуществующие волки могли пробраться в дом. Патриция осторожно выглянула из-за дверцы холодильника, однако его света, так же, как и единственного включенного бра, не хватало для того, чтобы пробить плотный сумрак в комнате. Если на лестнице или в коридоре кто-то и был, Патриция его не видела.

– Кто здесь? – дрожащим голосом спросила она, ненавидя себя за эту предательскую дрожь. Господи, и когда она успела превратиться в законченную неврастеничку?

Никто не отзывался. Захлопнув дверцу холодильника, Патриция поставила пакет со сливками на стол, решительно прошагала к настенному выключателю и щелкнула им. Теперь и люстра под потолком – большая, на цепях, горела, освещая всю комнату до последнего закуточка, лестницу и часть коридора. Там было пусто. Никого.

На всякий случай, Патриция вышла из гостиной, дошла по коридору до входной двери, зачем-то подергала ручку. Заперто. Послышалось ей, что ли? В задумчивости она постояла какое-то время в темном коридоре перед закрытой дверью и вдруг почувствовала, что ногам стало мокро. Оказалось, что толстые носки промокли от растаявшего под ногами снега. Откуда ему было взяться, если в дом сегодня еще никто не приходил?

Патриция протянула руку и щелкнула еще одним выключателем. Теперь в коридоре было светло. На полу отчетливо виднелись упавшие островки снега. Они шли от подставки, в которую ставились лыжи. Патриция подошла поближе. Одна пара лыж была мокрой, видимо, их воткнули в стойку несколько минут назад. Получается, кто-то все-таки выходил кататься? Ночью? В такую метель?

Патриция перевела глаза на градусник на стене – он показывал уличную температуру. Минус двадцать шесть, не самая лучшая погода для катания. Она снова подошла к стойке с лыжами и потрогала заинтересовавшие ее. Ну да, мокрые от налипшего и растаявшего снега. Чьи это именно лыжи, она не знала. Марка Bogner, ну и что?

В дверном замке повернулся ключ, Патриция подпрыгнула на месте, словно ее застукали на месте преступления, в ужасе уставилась на входящую в дом Ирину Девятову. Та была похожа на снеговика, с ног до головы засыпанная снегом. Разматывая шарф, она засыпала всю прихожую и только сейчас заметила застывшую как столб Патрицию.

– Доброе утро. Вы что, подышать воздухом собрались? Не советую, метет, ужас.

– Да вот, решила воочию убедиться, правда ли снаружи апокалипсис, – фальшивым голосом сообщила Патриция.

Она была уже готова признать, что действительно собралась на утреннюю уличную зарядку, но вовремя вспомнила об оставленных на столе чашке с кофе и пакете сливок. Нет, так уж глупо палиться нельзя.

– Не апокалипсис, конечно, но погодка на любителя, – засмеялась Ирина, слава богу, ничем не встревоженная. – Как и предупреждали, на склон сегодня не выйти. Ну, ничего, сауну протопим, самовар наладим, я пирогов напеку, найдем, как день скоротать. Если кто-то захочет, можно будет в Краснокаменск съездить. Видимость на дороге, конечно, не очень, но уж на передвижение на машинах запрета точно нет. А вы чего так рано встали?

– Да вот, проснулась. Дурацкая привычка быть жаворонком. Я дома встаю не позднее шести утра, вот и у вас уже почти перешла на местное время. Как потом обратно привыкать буду, не знаю, – засмеялась Патриция, которую начало отпускать напряжение. Ее поведение, к счастью, не показалось Девятовой странным, страшные волки существовали только в воображении, а мокрые лыжи и их испарившийся хозяин наверняка объяснялись очень просто и совсем не криминально. – Решила кофе выпить до завтрака и поработать немного. А все остальные пока действительно спят.

Кто-то один точно не спал, но сейчас это не казалось важным.

– Я сейчас завтрак приготовлю, – сказала Ирина, словно немного извиняясь. У нее вообще была извиняющаяся манера разговаривать, как будто она привыкла к тому, что окружающие замечают ее несовершенство. – Я немного припозднилась сегодня. Или, если хотите, могу прямо сейчас яичницу пожарить.

– Не надо яичницу, – успокоила ее Патриция. – Я заберу свой кофе и поднимусь в комнату, чтобы вам не мешать. Или, может, вам помочь?

– Что вы, – испугалась Ирина, – еще чего не хватало, вы в гостях, у вас отпуск, так что отдыхайте, а я займусь своими прямыми обязанностями.

Чтобы не смущать милую женщину еще больше, Патриция забрала наконец свою чашку с уже изрядно остывшим кофе, долила сливок, поднялась в свою комнату, стащила с ног и пристроила на батарею промокшие носки, влезла под одеяло, поудобнее устроилась, сделала первый глоток и открыла ноутбук. Предстоящий час она собиралась провести с пользой, не отвлекаясь больше ни на какие глупости.

В половине девятого она спустилась к завтраку, сменив пижаму на спортивный костюм и собрав волосы. Внизу за накрытым столом уже сидели взлохмаченный Павел, сонный Сергей и викинг Айгар, с аппетитом ели сырники с брусничным вареньем.

– Доброе утро, – вразнобой поздоровались они.

Интересно, и кто из них с утра пораньше уже прокатился на лыжах?

– Доброе утро, – вежливо ответила Патриция, решившая не забивать голову ерундой. – Айгар, вы один? Ваши еще спят?

– Эмилия спит, а Кайди с Лансом уже позавтракали и отбыли на оленью ферму, – охотно пояснил викинг. – Наш маленький сэр и дома-то редко просыпается позже шести утра, чаще всего поднимает маму в пять с копейками. Не любит тратить время на сон с утра пораньше. Бедная Кайди уже забыла, когда в последний раз высыпалась. Вот и сегодня, когда Ланселот проснулся, Кайди пришлось развлекать его всеми возможными способами, чтобы удержать в кровати, но в половине восьмого она все-таки была вынуждена отбыть на ферму, чтобы поздороваться с оленями, – здоровяк добродушно рассмеялся.

– Без завтрака, – сокрушенно покачала головой Ирина. – Я предлагала быстренько кашу сварить, но малыш ни в какую не согласился ждать. Сказал, что олени важнее.

– У юного сэра вообще не очень простые отношения с едой, – Айгар засмеялся, – конфеты он может есть в любом количестве. А всем видам завтрака предпочитает кровяную колбасу, здесь ее нет, а к остальным вариантам он равнодушен. Ничего, их нет уже час, так что, думаю, скоро придут и позавтракают.

– А вы тоже проснулись рано? – с любопытством предположила Патриция. – Рискнули на лыжах прокатиться, несмотря на погоду?

– Я? – мужчина, кажется, удивился. – Нет, мы с Эмилией совы, любим поспать. Кайди дает нам такую возможность, спасибо ей за это. Да и какие сегодня лыжи? Вы гляньте, что за окном творится.

Так, значит, мокрые лыжи принадлежали не Айгару.

– Да уж, я признаться, не верил в прогноз, а сейчас вижу, что еще минимум два дня на склон не выйти. Жалко, с таким трудом выкроил время, чтобы покататься. Почти год в «красной зоне», думал, еще чуть-чуть – и сломаюсь, – покачал головой Сергей. – К счастью, вторая волна пандемии пошла на спад, удалось выпросить две недели отпуска. На восемь дней сюда махнул, остальные на общение с семьей оставил. Знаете, за то время, что я практически на подводной лодке в автономку сходил и столько раз был бессилен отстоять пациента перед смертью, понял, что на самом деле в жизни важно, а что не очень. Так вот, самое важное – это люди, которых ты когда-либо любил. И с ними надо стремиться проводить каждую свободную минуту.

У Ирины с грохотом выпала из рук и разбилась стеклянная тарелка. Она, вскрикнув, присела, чтобы собрать осколки, краешком рукава вытерла выступившие слезы.

– Вы порезались? – метнулась к ней Патриция. – Сергей, вы же врач, посмотрите, пожалуйста.

– Да все нормально, – слабо махнула рукой Ирина. – Я не порезалась. Просто тарелку жалко. Да и обидно, что я такая неповоротливая. То и дело все из рук валится.

– Простите, Сергей, вы что-то говорили, – вежливо сказала Патриция прерванному на полуслове врачу, чтобы дать Ирине время собраться с духом и не стеснять ее всеобщим вниманием, но тот покачал головой.

– Неважно. Я просто хотел сказать, что трассы жалко, когда еще на склон вырваться удастся.

– Трудно было? – спросила она тихо. – В «красной зоне».

– Нормально, – коротко отрезал он, видимо, уже жалея, что позволил эмоциям вырваться наружу.

Хлопнула дверь, и в коридор ворвались два снеговика – большой и маленький. Снег у них был даже на ресницах, не говоря уже о баффах, шапках, куртках, штанах и ботинках. При этом снеговики хохотали во все горло. Только когда высокий снеговик снял шапку и бафф, по рыжим волосам удалось догадаться, что это Кайди Ратсепп, маленький снеговик шлепнулся на плитки пола попой и принялся энергично стаскивать сапожки.

– Как оленята, Ланс? – спросил Айгар, выходя в прихожую, к семье.

– Они – хорошо. Их покормили. И представляешь, папа, оленьи дети тоже любят лизунцы, как и я. Только мои лизунцы сладкие, а у них соленые.

– Лизунцы? А ты ничего не перепутал, Ланс?

– Нет, он не перепутал, – рассмеялась Ирина Девятова, – это такие специальные брикеты, килограмма на два каждый, которые на три четверти состоят из поваренной соли, а на четверть из фосфора и кальция. Они прикормка для оленей в зимний период, богатая микроэлементами – железо, медь, кобальт, марганец, йод. Витамины, все, как у людей. Ланселот, садись за стол, ты, наверное, тоже есть хочешь. Положить тебе кашу или, может, молочка налить.

– Я пил молоко, – важно сказал мальчик, – мне дедушка давал.

– Какой дедушка? – не понял Айгар.

– Это, наверное, Федор Игнатьевич, – догадалась Патриция, – он сторож на ферме.

– Да, именно он, – согласилась вошедшая в гостиную Кайди, после прогулки по морозу щеки у нее разрумянились, а глаза блестели. Она была чудо как хороша, и Патриция, которая любила смотреть на все красивое, невольно снова залюбовалась ею. – Он угостил сэра Ланселота настоящим оленьим молоком, представляете. Я никогда раньше его не видела, густое, по консистенции, скорее, сливки напоминает.

– Да, оленье молоко очень полезно, – согласилась Ирина. – Оно содержит в три раза больше белка и в пять раз больше жира по сравнению с коровьим молоком. Но при этом, несмотря на жирность, на 98 % усваивается организмом. Я своему младшему сыну тоже даю. Каждый день по чуть-чуть. Для иммунитета полезно.

– О, его, наверное, для сохранения молодости пить надо, – заметила входящая в гостиную Карина Матяш. Несмотря на утро, она была с тщательно уложенной прической и довольно ярко накрашенным лицом. – Я бы тоже попробовала. Вы его, случаем, не продаете?

– Что вы. – Ирина засмеялась, словно колокольчик в комнате прозвенел. Сергей обернулся на ее звонкий смех, но тут же снова уткнулся в свою тарелку с одиноким куском уже остывшей яичницы. Сегодня он все-таки был гораздо мрачнее, чем вчера. Или еще не отошел от своих внезапных откровений? – У самки северного оленя за один раз можно выдоить совсем небольшую чашку молока. Правда, перед употреблением его разбавляют водой, поскольку вкус у него довольно резкий, не такой, как у козьего, но тоже очень своеобразный. Но в любом случае о товарных количествах речь не идет. Малышу дали попробовать, и это все. На поддержание увядающей красоты не осталось.

Ого, оказывается, она тоже умела показывать зубы.

– Ланс, ты будешь завтракать? – спросила Кайди, усаживая сына за стол. – Что ты хочешь, кашу или творог? Кровяной колбасы нет, сразу предупреждаю.

– Я хочу тику, – совершенно серьезно заявил мальчик. – Piim уже был, теперь мне нужна тика.

Патриция расположилась поудобнее, предвкушая повтор вчерашнего развлечения. Путающий слова мальчик-билингв был прекрасен.

– Piim – это молоко, – пояснила Кайди, – но вот, что такое тика, боюсь, я не знаю. Килька?

Ее сын покачал головой.

– Оливка?

– Нек.

– Ticud, то есть спички?

– Нек.

– Tiina? Это сорт конфет такой, – снова сочла необходимым пояснить Кайди.

– Нек.

Патриция засмеялась. Покосившись на нее, Павел тоже заулыбался, и Ирина, и Айгар. Только Сергей оставался мрачным. Да что с ним такое?

– Послушай, Ланселот Нильс, а тика – это съедобное?

Мальчик в изумлении уставился на мать.

– Конечно, съедобное, мама, ты что, забыла?

– Видимо, забыла, – послушно согласилась Кайди. – По крайней мере, должна признаться, сынок, что совершенно не понимаю, о чем идет речь.

Мальчик закивал, видимо, забывчивость матери была в их семье само собой разумеющейся. Сделав вращательные движения руками, он нарисовал в воздухе какой-то круглый предмет и сообщил:

– Тика. Мышки едят.

Яснее не становилось.

– Мышки едят сыр и зернышки, – вступил в разговор Айгар, приходя на помощь жене.

– Тику они едят тоже, – упрямо стоял на своем юный сэр.

– Может быть, тика – это дырка? – внес свою лепту в импровизированное расследование Павел.

– От бублика? – скептически спросила Ирина. – Бубликов у меня, кстати, все равно нет, надо в поселок в магазин ехать. Мальчик, ты достань сам из холодильника то, что тебе надо.

Просиявший сэр Ланселот подошел к большому холодильнику, распахнул дверцу и с интересом начал осматривать содержимое.

– Тики нет, – наконец вынес свой вердикт он. – Она такая большая. Ее точно мышки едят.

Айгар тем временем поднялся в номер и вернулся, принеся лист бумаги и фломастеры.

– Рисуй, – сказал он сыну.

Чудо-ребенок, высунув язык от усердия, принялся за работу, все с нетерпением сгрудились вокруг стола, чтобы получить разгадку. Она, к слову, нашлась довольно быстро. Тика оказалась большой оранжевой тыквой.

– Ты хочешь тыкву? – спросила Ирина. – У нас есть, в подполе в нашем доме, я могу сходить, только запекаться она будет долго. Думаю, что лучше будет приготовить тыквенную кашу на завтрак завтра, а сегодня все-таки съесть что-нибудь другое.

Юный сэр выглядел огорченным. Патриция снова засмеялась.

– Послушай, сынок, а с чего ты взял, что мышки едят тыкву? – спросила Кайди, которая, видимо, во всем любила доходить до сути. Ей бы следователем работать.

– Из мультика, – сообщил Ланселот. – Помнишь, мы смотрели мультик? Ладно, пусть каша из тики будет завтра, а сегодня я хочу омлет.

– Ох уж эти мне мультипликаторы, – пробурчала Кайди. – Ирина, можно вас попросить сделать омлет на одно яйцо?

– Да, конечно, – легко согласилась хозяйка. – Я поставлю запекать тыкву сегодня в районе обеда, и к завтрашнему утру протомлю в печке пшенно-тыквенную кашу. Мальчик будет доволен.

– Главное, чтобы к завтрашнему утру он не передумал, – теперь Кайди засмеялась. – Юный сэр Ланселот любит менять свои планы и никогда не дает нам скучать.

– Да дети все такие, – тоже засмеялась Ирина. – Все хочу спросить, а вы почему сынишку Ланселотом назвали?

– Хотелось иметь дома собственного странствующего рыцаря, – отшутилась Кайди. – Хотя, честно сказать, не такое уж это редкое имя. В Англии встречается часто, да и в Италии бывает. Если честно, нет никакого объяснения, просто посмотрела на сына в роддоме и сразу поняла, что он Ланселот Нильс. У вас не так было?

– Нет, у нас не так, – покачала головой Ирина. – Старшего сына мы Игорем назвали в честь брата моего мужа. У него был младший брат и его так звали, Игорь. Что-то там у них в семье случилось, то ли умер он, то ли в тюрьму попал, я не знаю. Олег не любит про это говорить, но настоял, чтобы первенец, если родится мальчик, был именно Игорем. Ну а имя второму сыну я уже сама выбирала, назвала Михаилом, в честь своего отца.

Громко вскрикнула за столом Карина, отбросила нож, которым намазывала творожный сыр на ржаной хлебец, быстрым движением сунула в рот палец.

– Порезалась, – слезливым голосом сказала она. – Чертовы ножи и чертов дом.

– Аккуратнее надо с острыми предметами, – голос Ирины был ровен и спокоен.

– Хотите, я посмотрю, – предложил Сергей, – я врач.

– Вы уже второй день всячески это подчеркиваете, словно навязывая свои услуги, – язвительно заметил Павел. – Такое чувство, что вы лечите все, от вывернутой лодыжки и порезанного пальца до коронавируса. Да вы ас, как я посмотрю.

– Не совсем понимаю вашу иронию, но уверяю, что она совершенно неуместна. Я действительно хороший врач, – с достоинством сообщил Сергей. – Уж не знаю, за что вы на меня взъелись, но, честно говоря, меня это совершенно не волнует. Ладно, раз помощь не нужна, пойду будить Эдика, а то он уже второй раз за сегодня спать завернулся. Хотя что еще в такую погоду делать.

И он неторопливо вышел из комнаты.

Пожалуй, забавная история про «тику», приключившаяся за завтраком, была самым запоминающимся событием за весь этот длинный, нескончаемый, наполненный бездельным мороком день. Чем-то он напоминал первое января. Можно было сколько угодно валяться в постели, читать, смотреть сериалы, периодически спускаясь в гостиную за кофе, чаем или соком, но уже к обеду Патриция внезапно почувствовала, что совершенно отупела от ничегонеделанья.

В районе полудня, в очередной раз выглянув в окно и не увидев там ничего, кроме броуновского мельтешения, она решительно переоделась в теплый костюм, спустилась вниз, замоталась в бафф, сунула ноги в ботинки и начала застегивать куртку и натягивать капюшон. Если Кайди и Ланселоту непогода не помешала проведать оленью ферму, значит, и она сможет.

– Все-таки решила прогуляться? – выглянул в коридор из своей комнаты Павел. – Только на склон не ходи.

– Не пойду, – кивнула Патриция, – я понимаю. Дойду до фермы, поздороваюсь с Федором Игнатьевичем и вернусь.

– А знаешь что, я, пожалуй, с тобой, – сказал он. – Подожди две минуты, я мигом.

Патриция терпеливо подождала, хотя бы потому, что торопиться ей было совершенно некуда. Впрочем, в две минуты Павел действительно уложился, и вот они уже шагнули с крыльца на полностью заметенный снегом двор.

– Интересно, почему этот Олег сегодня не чистит двор, – удивилась Патриция. – Вчера он с самого утра расчищал дорожки, а сегодня такая метель, а его и не видно.

– Это бессмысленно, – сказал ее неожиданный компаньон. – С такой скоростью через пару часов снова все засыплет. Лучше дождаться, пока метель кончится, и тогда расчистить все за один раз.

Снег валил с такой силой, что не было видно даже кончиков пальцев вытянутой руки. Патриция попробовала – вытянула. Пожалуй, Павел был прав, чистить двор действительно бессмысленно.

– Ну что, пробуем пробраться к ферме? Вряд ли заблудимся в буране, – с некоторой долей сомнения сказала она.

– Точно не заблудимся, – заверил ее Павел. – Я яблок захватил в доме. Пошли.

Очертания дорожки с трудом угадывались среди сугробов. Не дорога, а направление, честное слово. Медленно, но Патриция и Павел все-таки продвигались в нужную им сторону, ведя ни к чему не обязывающий диалог о скандале вокруг Джоан Роулинг. Мнение у них было одинаковое, и Патрицию это радовало. С ее точки зрения, всеобщая толерантность, которую декларировали вокруг, все больше превращалась в нетерпимость к чужому мнению.

Она все чаще замечала, что борцы за прогресс и мир во всем мире, несущие свет и искренне считающие себя сторонниками добра в борьбе со злом, все чаще призывали карать несогласных мечом и огнем. Особенно ярко это проявлялось в комментариях в социальных сетях, хотя и в офлайн эта зараза проникала все больше, опутывая вуалью безумия еще совсем недавно здравомыслящих людей. Все чаще дьявол, начинающийся с пены на губах ангела, показывал свое обличье.

В битве за права якобы угнетенных терялся здравый смысл, а сама эта борьба превращалась в охоту на угнетателей, которые признавались виновными без суда и следствия, лишаясь права высказаться в собственную защиту. Извиняться и каяться становилось правилом хорошего тона, а вот иметь собственное мнение, пусть даже никому не навязываемое, наоборот, отдавало дурновкусием. Патрицию эти перемены в общественном сознании пугали.

Разговор с Павлом был ей в радость, во-первых, потому что он оказался полным ее союзником, а во-вторых, и, пожалуй, в-главных, был совершенно случайным знакомым, мнение которого никак не могло сказаться на ее жизни и карьере. И это было просто чудесно. Помимо этого, человеком он оказался образованным и начитанным, а еще умным, острым на язык и легким. Последнее качество – легкость – Патриция в последнее время ценила в людях особенно.

Едва слышные на снегу шаги прошуршали рядом. Из снежной пелены выскочила Ирина Девятова, побежала прочь, словно за ней гнались. Кто-то еще, невидимый посредине белой пустыни, с отчаянием в голосе громко выругался, витиевато, со вкусом, и снова шаги, только на этот раз тяжелые, мужские, скрипящие на снегу, двинулись в сторону дома и стихли.

– Что это было? – шепотом спросила Патриция у Павла.

– Понятия не имею.

Теперь в молчании они дошагали до здания оленьей фермы. Животные, видимо, прятались в крытом загоне или их просто было не видно в этакую непогоду. Стряхнув с себя кое-как снег, Патриция потянула тяжелую дверь и вошла внутрь. В здании было тепло, пахло сеном и чем-то еще, немного резким. Оленьим духом, вот чем.

«Примчись, лесной олень, по моему хотению. Умчи меня, олень, в твою страну оленью…» – вспомнилось Патриции. Навстречу уже спешил Федор Игнатьевич.

– Привет, девонька, – поприветствовал он ее и строго зыркнул в сторону Павла, – и вам, молодой человек, здравствуйте. Эка метель-то разыгралась. Не люблю я непогоду. В нее всегда до беды недалеко.

– Да какая же беда, – удивилась Патриция. – На гору никто не пойдет, в доме тепло, у вас тут тоже, а что метет, так на то и зима. Я так себя словно в детстве чувствую. Лес в снег совсем сказочный. А у вас тут еще и олени.

– Мальчонку обещал покатать, но в буран-то много не накатаешь, – сказал Федор Игнатьевич, пожевав губами.

– Мальчонка – это Ланселот Нильс?

– Ну да, он. Шебутной такой. Хороший пацанчик, дельный. Я уж и матери его сказал, чтобы приглядывала. Недалеко до беды.

– Да что вы каркаете? – рассердился вдруг Павел. – Вас послушать, так конец света, а не метель с морозами.

– Конец не конец, а нехорошие дела на турбазе творятся, – с прищуром сказал старик и покачал головой. – Нехорошие, вот те крест. Шастают и шастают. Разговоры ненужные заводят, в искушение вводят. Недалеко до беды.

Интересно, какие именно разговоры он имел в виду? Или старик стал неожиданным свидетелем разговора Ирины Девятовой с неизвестным собеседником? Патриция опустила глаза на валенки Федора Игнатьевича, они были запорошены снегом, как будто в здание фермы он вошел совсем недавно, прямо перед ними. Совсем непонятно.

– Вы какие разговоры имеете в виду? – спросил Павел, с которым они, похоже, думали в унисон. – Кто шастает и кого в искушение вводят?

Старик угрюмо молчал.

– Сплетни разводить не приучен, – отрезал он наконец. – Пришли оленей проведать – проходите. Кормить не дам, не время. А гладить – сколько угодно.

Патриция молча прошла к загородкам, просунула руку между шершавыми досками, почувствовала, как в ладонь ей ткнулась чья-то доверчивая мордочка, лизнула пальцы, чуть щекотно и мокро. Олененок. Он стоял, чуть прядя ушами, смотрел косящими глазами, словно чего-то ждал. В другой ладони внезапно оказалось яблоко, предусмотрительно захваченное Павлом и сейчас отданное ей, Патриции. Как ребенку, приведенному в зоопарк.

– Федор Игнатьевич сказал, кормить нельзя, – прошептала она.

– А ты тихонько, я его отвлеку, – тон у Павла был заговорщический. Патриция вдруг засмеялась.

Все, что происходило вокруг, было так не похоже на ее повседневную жизнь, что казалось ирреальным. В ее жизни, которую она с такой тщательностью построила и старательно берегла от любых интервенций, не было места влажным оленьим губам, втягивающим с ладошки яблоко.

– А вы давно Девятовых знаете? – услышала она удаляющийся голос Павла и снова улыбнулась. Он соблюдал обещание и отвлекал Федора Игнатьевича разговорами.

– Так, почитай, с детства. С родителями я его работал. Мальчики-то, почитай, на моих глазах выросли.

– Мальчики? Ах да, Ирина говорила, что у ее мужа был брат, который то ли умер, то ли в тюрьму попал. – Патриция слушала вполуха, потому что все ее внимание занимал малыш-олененок. Ох ты, Бемби маленький.

– В тюрьму, скажете тоже, – голос у сторожа снова стал ворчливый. – Не попадал он ни в какую тюрьму. Хотя столько лет прошло, что все могло случиться. Своенравный был малец Игорек. Ох своенравный. Да они все такие были, Девятовы. Своенравные и упертые. Что сыновья, что отец. Он военврач был, Девятов-старший. В доме все по линеечке ходили и команды выполняли. Дисциплина была, шаг вправо, шаг влево жестоко карался. Все мечтал, что сыновья по его стезе пойдут.

– Военными станут? – в голосе Павла теперь слышались странные нотки, но думать об этом Патриции не хотелось.

– Военными врачами. Или хотя бы просто врачами. Олег согласен был, а Игорь ни в какую. Он мечтал стать моряком. И втихаря готовился поступать в мореходку.

– Наверное, наоборот? – Патриция вытерла влажные ладони о штаны и подошла к разговаривающим мужчинам. Кивнула Павлу, что отвлекающий маневр больше не требуется.

– Что наоборот?

– Но Олег Девятов же не врач, значит, не он мечтал о поступлении в медицинский. Откуда у врача может быть турбаза и оленья ферма?

– Э-э-э, девонька, в жизни-то чего только не бывает. В одночасье все с головы на ноги становится, а с ног на голову, – горько сообщил Федор Игнатьевич. – Но это долгая история и не моя. А я…

– Знаем-знаем, сплетни разводить не приучены, – подхватил Павел с какой-то неестественной веселостью в голосе. – Триш, если ты проведала животных, то, может, помолясь, двинемся в обратный путь?

– Шуткуешь, а в жизни молитва никогда не лишняя, – отрезал Федор Игнатьевич сурово. – В такую погоду особенно. Недалеко до беды, недалеко.

– Да перестань ты каркать, дед, – теперь Павел рассердился, будто стоящий перед ними старик и впрямь был вещуном.

– Молодые вы еще, – Федор Игнатьевич горько усмехнулся, – ваши кости на перемену погоды не ломит, и беду вы предчувствовать не умеете. Это с жизненным опытом приходит.

– Это точно, не умеем, – эхом отозвался Павел. Голос его звучал беспечно, но Патриция стояла так близко, что разглядела его неподвижное и очень белое лицо. Казалось, вся кровь отхлынула от этого лица, стремясь сравнять его с окружающим снегом.

– А я старый, я приближение беды нутром чую. Костями ноющими и вообще всем ливером. Идите с богом, пойду я корвалол приму. Маетно на душе. Как есть маетно.

– Павел, ты что? Тебе плохо? – шепотом спросила Патриция у своего спутника.

– Мне отлично, – проскрежетал тот, словно пенопластом по стеклу провели. Патриция поежилась, услышав этот звук, лишь отдаленно напоминавший голос, только что рассуждавший с ней о добре, зле и толерантности. – Пойдем.

В полном молчании они вернулись в большой дом. Разговаривать почему-то не хотелось. Впрочем, нехорошее настроение в доме куда-то рассеялось. Сидя на шкуре перед весело пылающим камином, все так же играли в «Монополию» Эмилия и Игорь Девятов. Сновала у стола, накрывая его к обеду, Ирина, ничем не выдававшая напряжения от состоявшегося совсем недавно разговора. Бездумно щелкал каналами выбравшийся из своего номера, как из норки, Аркадий Петрович, одетый в велюровую куртку с витыми шнурами. Жужжал фен в комнате Карины. Сверху раздавался веселый смех сэра Ланселота, видимо, игравшего с матерью в какую-то игру. Отсутствовали только Сергей, Эдик и Айгар.

Перед самым обедом последний пришел откуда-то с улицы, похожий на огромный сугроб, долго сосредоточенно стряхивал снег с куртки, шапки и ботинок, поднялся наверх, ни с кем не перекинувшись ни словом, исчез за дверью своего люкса, откуда с удвоенной силой послышался стрекот эстонской речи его сынишки. К обеду появились и Сергей с Эдиком, оказывается, сидевшие в своем номере. Сергей почему-то старательно не смотрел на хозяйку турбазы, лишь соприкоснулся рукой, забирая тарелку супа.

После обеда Патриция позволила себе задремать и глазам своим не поверила, когда выяснилось, что проспала она, оказывается, три часа. Вся компания внизу взахлеб играла в «Мафию», лишь Кайди занималась с сыном. Топилась сауна, в которую Патриция в компании других женщин отправилась с удовольствием, потому что ей вдруг отчаянно захотелось погреться.

С тем же удовольствием она упала в мягкий сугроб, а потом снова сходила в парилку, выпила таежного чаю и съела кусок пирога с брусникой, испеченного Ириной, поднялась в номер, чтобы высушить волосы и переодеться, и снова спустилась в гостиную, потому что, оказывается, наступило время ужинать. Господи, вот тебе и спортивные каникулы. Она тут только и делает, что ест и спит. Хотя, если задуматься, то и такой отдых тоже нужен.

После ужина Патриция поднялась в свою комнату, с удовольствием посмотрела детективный сериал, почитала припасенную книжку, проверила почту, позвонила уже идущей на поправку Люське и легла спать, не встревоженная никакими дурными предчувствиями. Жизнь была если и не прекрасна, то совершенно точно переносима.

* * *

Каким бы успешным и состоявшимся в жизни человеком ты ни был, прошлое все равно догоняет и с размаху бьет под дых. Причем происходит это именно тогда, когда ты совершенно не ожидаешь нападения.

– Очкастая рыжая жаба, очкастая рыжая жаба…

Мне не приходилось слышать этих слов с девяти лет. Да, точно, с девяти, когда родители устали от моих слез и испугались диагностированной депрессии, а потому наконец-то согласились перевести меня из привилегированной школы с естественно-научным уклоном в обычную среднюю, у дома.

Почему-то дворовые хулиганы надо мной никогда не издевались. Они словно не замечали ни моих конопушек, которые потом, в сознательном возрасте, пришлось выводить лазером, ни пухлых щек, ни неуклюжих движений, ни очков с толстыми линзами. В дворовой школе мой авторитет был непререкаем, потому что у меня всегда можно было списать домашку. В элитарной школе домашку все делали сами.

Там не было простых детей. Нет, не было. У большинства были папы – партийные бонзы, мамы, разодетые в меха и бархат, на уроки их привозили на черных «Волгах» или «Чайках». Такие, как я, просто умные домашние мальчики и девочки со склонностью к математике, физике или химии, которые здесь учились с первого класса (боже мой, только сейчас понимаешь, какая это дикость), были статистическим меньшинством. Кого-то нужно ведь было отправлять на олимпиады. Большинство же поступало сюда по блату, как это тогда называлось, или за деньги.

У них были сытые лица, да-да, тупые сытые рожи, и они не могли взять интеграл, сколько ни объясняй, не отличали азотную кислоту от серной, а о существовании сернистой и серноватистой вообще не слыхивали. Они писали с ошибками, и самой любимой их забавой был беспощадный буллинг. Мне просто не повезло оказаться в числе жертв.

О, как беспощадно и изобретательно меня травили. Меня никогда не били, нет. Эти щенки были здорово натасканы, они знали, за что их родителям может прилететь по партийной линии, они никогда не пересекали черту, никогда. Они только мастерски унижали, с такой иезуитской улыбкой на лице… Она снилась мне по ночам, и тогда казалось, что эти сны будут преследовать меня всю жизнь.

Мне приходилось плакать во сне и просыпаться в мокрой постели. Больше всего меня пугала мысль, что они как-то прознают, что я писаюсь по ночам. Так как родители вовсе не стремились держать мой позор в секрете, таскали меня по врачам и охотно советовались со знакомыми, это был всего лишь вопрос времени. И каждое утро дорога в школу становилась настоящим испытанием. Что там меня ждет? Знают или нет? Было совершенно понятно, что в тот день, когда окажется, что они знают, моя жизнь кончится.

К счастью, муки в этой школе кончились раньше. В один прекрасный день мне поутру пришла в голову счастливая мысль, выйдя из квартиры, не спуститься с третьего этажа на первый и пойти в школу, а подняться на девятый и там выйти в подъездное окно. Меня спас сосед, по счастливой случайности именно в этот момент собравшийся на работу.

Было много криков, мама плакала, отец стоял с белым как мел, совершенно неподвижным лицом, вызвали «Скорую помощь», меня отвезли в психиатрическую больницу, но почему-то быстро отпустили домой, к родителям. Тогда и прозвучало слово «депрессия». В школу меня не пускали две недели, вплоть до наступивших весенних каникул, а сразу после них меня ждала уже другая школа, другой класс и совсем другие отношения.

Конечно, с интегралами и серноватистой кислотой тут тоже не были на «ты». Зато здесь уважали тех, кто в них разбирался. Было бы неправдой сказать, что там, в новой школе, меня любили. Нет, мой характер по-прежнему не отличался легкостью. Мне было тяжело среди людей, мои конопушки и лишний вес никуда не делись, и не было ни малейшей причины считать меня красивым или хотя бы милым ребенком, но, повторюсь, одноклассники здесь меня уважали.

Это было очень непривычное чувство – ощущать, что тебя уважают. Очкастая рыжая жаба, оказывается, заслуживала уважения. И всю последующую жизнь меня не пугала необходимость лезть из кожи вон, чтобы это уважение было ненапрасным.

Победы на всевозможных олимпиадах. Школа с золотой медалью. Красный диплом в институте. Разряд по шахматам. Курсы экстремального вождения. Разряд по горным лыжам. Операция по исправлению прикуса. Операция по лазерной коррекции зрения. Строжайшая диета и спортзал, чтобы избавиться от детской припухлости раз и навсегда. Карьера. Карьера. Карьера. Деньги, деньги, деньги как результат успешной карьеры. Как ее вершина, ее венец. Профессиональные премии. Одна, вторая, третья, да почти все. Толпы поклонников и поклонниц, а чуть позже учеников, которые смотрят в рот, чтобы не пропустить ни слова.

Мне казалось, что все эти достижения существовали только благодаря моей неординарности. И только сны, в которых меня опять окружали плотным кольцом и смеялись мне в лицо, возвращались снова и снова. Мне понадобился целый сонм психологов и огромная куча денег, чтобы понять, что за мои успехи нужно сказать спасибо этой жадной злобной толпе из моих сновидений. Это от них мне приходилось убегать, карабкаясь по своим достижениям все выше и выше, чтобы они наконец отстали, оставшись у подножия.

Мне повезло. Или просто последний врач действительно стоил тех денег, которые драл за каждый сеанс. Они исчезли из моих снов, растворились в серой туманной ночной дымке, из которой теперь никогда не смотрели их язвительные злые глаза с притаившейся в них насмешкой. Они сгинули, пропали из моей жизни, мне казалось, что навсегда. Наконец-то можно было расслабиться и выдохнуть.

– Охренеть, очкастая рыжая жаба, это ты, что ли? Вот так встреча. Хорошо выглядишь. Наверное, больше в окна не выходишь и постель не мочишь по ночам, а?

Прошлое настигло и ударило под дых именно в момент, когда этого никто не ждал. И все вернулось. Ненавистное лицо, то самое, что всегда приходило во снах чаще других, снова маячило прямо перед глазами, смотрело, осклабившись, казалось, проникая в самую душу. И там, в душе, разливалась мертвенная черная пустота, воронкой засасывающая в себя все мысли и ощущения, кроме липкого страха унижения. Теплая струя полилась по ногам, лишая остатков самоуважения. На смену приходило только одно всепоглощающее чувство – ненависть.

Глава шестая

Четвертый день нахождения на базе чем-то напоминал Патриции день сурка. Проснулась она, по обыкновению, гораздо раньше завтрака и даже обрадовалась, найдя в почте задание от шефа, которое требовало пары часов времени. Эти два часа можно было чем-то себя занять. Интересным, полезным и понятным.

Слышимость в большом доме была довольно хорошая, поэтому примерно в районе шести утра по местному времени Патриция стала непрошеной свидетельницей разговора за стеной – в люксе. В том самом, где жила семья Ратсепп с неугомонным сэром Ланселотом.

– Мамочка, ты спишь? – звонкий голос не оставлял сомнений, что юный сэр прекрасно выспался.

– Да, – сонный голос принадлежал Кайди.

– Ну, спи, спи, а я пойду на первый этаж.

– Мммм, зачем?

– Пойду поработаю.

– Над чем?

– Нарисую картинку, как вы с папой катаетесь на лыжах.

– Хорошо.

– Я не буду тебе мешать.

– Договорились.

– А можно я свет включу, тапочки свои не вижу.

– Можно.

– А где моя кофта?

– На стульчике.

На этом месте диалога Патриция не выдержала и начала смеяться, представляя, как рыжеволосая красавица с закрытыми глазами разговаривает со своим до невозможности деловым сыном.

– Нашел. Выключаю свет.

– Хорошо.

– Я пошел работать.

– Иди.

Из-за стены раздался грохот.

– Мама, я уронил стакан с водой.

– Ничего страшного, он пластмассовый.

– Я сейчас вытру.

– Хорошо, давай.

– Я включу свет, а то лужу не видно?

– Конечно, сыночек.

Какое-то время за стеной было тихо, только раздавалась какая-то еле слышная возня.

– Мама, я вытер, пошел работать, – снова раздался звонкий голос мальчика.

– Отлично, иди уже.

– А я тебе не перебил сон?

– Перебил.

– Тогда пошли работать вместе.

– Ну уж нет.

Соседская дверь скрипнула, по деревянной лестнице прошлепали легкие шаги, и снова стало тихо. Патриции на мгновение стало не по себе. Трехлетний мальчик был внизу, в гостиной, совсем один. Конечно, в доме его никто не обидит, а входная дверь наверняка заперта и камин погашен, но все-таки. Она вспомнила, как накануне слышала тихие шаги, словно кто-то вернулся в дом тайно, не желая привлекать внимание к тому, что выходил под снег. Кстати, о снеге.

Патриция соскочила с кровати и подбежала к окну. Как писал поэт, «мело-мело по всей земле, во все пределы». Сугробы во дворе стали значительно выше, чем вчера, сквозь плотную пелену падающего снега по-прежнему было ничего не видно на расстоянии вытянутой руки. Да, сегодня катания тоже не будет. И чем заниматься запертым в доме людям? Впрочем, это не было ее проблемой. Патриция вернулась в постель и углубилась в работу.

Минут через пятнадцать из-за стены опять послышался звонкий голос Ланселота Нильса:

– Мама, я уже поработал, смотри, что я нарисовал.

– Сынок, отличный портрет нашей семьи получился. А это кто?

– Папа и ты, вы катаетесь на лыжах с горки. Вот я кормлю маленького олененка, это Эмилия, она расчесывает волосы, а это Игорь.

– Игорь?

– Да. Поисс. Мальчик. Друг Эмилии. Он тут живет.

Забавно, юный сэр разместил на семейном портрете случайного мальчишку, с которым его сестра познакомилась только два дня назад. Да, пожалуй, у мальчишки большое сердце, открытое для всех. Вот только Кайди жалко, из-за этой разницы во времени ей никак не удается выспаться в отпуске.

– Мама, вставай, пойдем к оленям, – не унимался мальчик.

Тяжелый вздох, слышный даже через стену.

– Пойдем.

Патриция улыбнулась сговорчивости матери юного сэра и снова углубилась в работу. К восьми утра, когда она спустилась к завтраку, в гостиной уже кипела жизнь. Сэр Ланселот за обе щеки уплетал обещанную ему вчера кашу из тики, то есть пшенную кашу с тыквой. Кайди пила кофе, Айгар и Эмилия ели яичницу.

Павел и Эдик разжигали камин, видимо, уже позавтракав, Сергей и Аркадий Петрович на диване углубились в какой-то разговор. До Патриции доносились слова «Дикая мята», «Летчикфест» и «Моргенштерн». Видимо, обсуждалась современная музыка. От этой темы Патриция была далека. Привычно хлопотала у плиты Ирина. Не было только Карины, видимо, женщина еще спала.

– Доброе утро, – поздоровалась Патриция.

– Выспались? – ласково спросила Девятова. – Омлет, яичница или, может, пшенная каша? Мальчик сказал вкусно.

– Пожалуй, да, пшенная каша, – согласилась Патриция. – Ланс, ты не против?

– Нека, я уже позавтракал, – сообщил мальчик с достоинством. – И к оленям сходил, и поработал.

– Да, я слышала, что ты работал, – Патриция улыбнулась Кайди. – Не повезло вам с этой разницей во времени, не удается нормально выспаться в отпуске. К смене часовых поясов и взрослые долго привыкают, не то что дети.

– Нет, юный сэр и дома встает в пять утра, – рассмеялась Кайди, – если удалось поспать до половины шестого, то это практически праздник, так что здесь он как раз легко справился с джет-лагом. Иначе бы мы рисовали, читали и проведывали оленей с двух часов ночи.

Пшенная каша таяла во рту. У Патриции никогда не получалось сварить ее такой нежной консистенции, или все дело в русской печке? Впрочем, задать вопрос Ирине она не успела. Хлопнула входная дверь, по коридору простучали тяжелые стремительные шаги, мелькнула заметенная снегом Карина в расстегнутом пуховике и без шапки. Через открытую дверь Патриции было видно, что лицо ее искажено страданием, а на щеках застыли замерзшие на морозе слезы. Хлопнула еще одна дверь, на этот раз номера, который занимала женщина, и из-за нее послышались сдавленные рыдания.

– Что-то у девушки с нервами совсем нехорошо, – заметил Аркадий Петрович.

Сергей внимательно смотрел на Ирину, словно та могла объяснить, что происходит, но хозяйка турбазы хранила молчание. Лицо ее было непроницаемо.

– А правда, что могло так расстроить Карину? – удивленно спросил Айгар. – Мы все здесь, приезжих на склоне из-за погоды нет, не из-за невозможности же встать на лыжи она рыдает.

– Она – менеджер по туризму, может быть, хотела заключить с владельцем базы какой-то договор, а он отказался? – неуверенно предположила Кайди.

– Рыдать из-за работы? – в голосе Эдика сквозило недоверие. – Да ну, что вы, право слово. Хотя этот товарищ такое хамло, что все может быть. – Он церемонно склонил голову в сторону обернувшейся на него Ирины. – Простите великодушно, что я так о вашем муже.

– Вы его совсем не знаете, – с неожиданной злобой в голосе ответила Девятова. – Вы мизинца его не стоите, ясно вам?

– Да куда уж яснее, – Эдик вдруг засмеялся. – В общем, вся ваша семья может заставить плакать, что для держателей турбазы очень странно. Вы ублажать должны гостей, а не оскорблять.

– Вы первый начали, – спокойно пояснила Ирина. – И, пожалуйста, не надо мне говорить, что я должна делать, а я тогда не буду вам говорить, куда вам идти. Эта ваша Карина мертвого достанет. Так что сама виновата. Наверняка.

– Хамите, – сообщил Эдик.

– Так поплачьте.

– Да нет, плакать я, разумеется, не стану.

Патриции надоело слушать. Она вообще не любила конфликтов, к тому же отчего-то ей было жалко Карину. В увядающей женщине было что-то печальное, как в надломленном цветке, хотя когда-то она совершенно точно была свежа и красива. Отодвинув тарелку с кашей, Патриция встала из-за стола, вышла в коридор и подошла к нужному ей номеру. Постучала в дверь.

– Карина, у вас все в порядке?

Из-за двери продолжали доноситься сдавленные рыдания, словно находящаяся в комнате женщина давилась слезами.

– Карина, вам помочь?

– Отстаньте от меня! – закричала вдруг из-за двери та. Вернее, даже не закричала, а завизжала. У Патриции моментально заложило уши. – Не притворяйтесь добренькой! Вам не может быть до меня никакого дела! И вы ничем не можете мне помочь! Никто не может!

– Карина, вам нужно успокоиться. Хотите, я принесу вам воды? Или, может быть, у Сергея есть какие-то таблетки. Он же врач.

– Мне не нужен врач! – снова закричала женщина из-за двери. – Мне никто не нужен! Я уеду, уеду. Я зря приехала.

Патриция вздохнула. Происходящее за закрытой дверью было истерикой. По опыту она знала, что лучший способ ее прекратить – не обращать внимания. Дойдя до кухни, она налила стакан воды, вернулась к номеру и поставила стакан под дверь.

– Если захотите пить, тут вода, – коротко информировала она и вернулась за стол в гостиную, где все уже вернулись к своим разговорам, видимо, тоже решив не обращать на Карину и ее терзания никакого внимания.

Патриция заканчивала завтрак, когда позвонил шеф.

– Как горные лыжи? – спросил он несколько смущенным голосом, по тону которого Патриция сразу поняла, что найденное утром в посте задание – не последнее.

– А как Мексика?

– Что у тебя за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос. Мексика прекрасно. Днем до двадцати восьми, ночью двенадцать. И как говорится в одном старом фильме, Стамбул – город контрастов. В моем случае Стамбул меняем на Мехико и Канкун, контрасты оставляем. Нет, правда, как у тебя дела?

– Нормально. На лыжи встала и тут же упала. К счастью, обошлось без травм. Второй день минус двадцать пять и жуткий снегопад, склон закрыт, так что я валяюсь в кровати и бездельничаю.

– То есть если я тебя попрошу быстро сделать отчет по последним инвестициям, ты не сочтешь меня свиньей?

– Я сделаю, – засмеялась Патриция. – Я окончательно поняла, что отдыхать совсем не умею, так что в районе обеда все вам пришлю. Привет Наташе и Максимке.

Наташей звали жену начальника, а Максимка был их одиннадцатилетним сыном, которого Патриции частенько доводилось отвозить на соревнования и занятия. Обычно это делал водитель, но иногда машина была занята, и тогда Патриция приходила на помощь.

– Они тоже передают тебе привет. И да, еще забронируй мне билеты в Женеву на 28 февраля.

– На одного? Отель, как обычно?

– Да. Жду.

Шеф отключился, забыв попрощаться. Впрочем, в его кругу вообще была в норме, нет, не невежливость, скорее, стремительность мысли. Патриция к этому давно привыкла и не обижалась.

– Ваш друг в Мексике? – спросил ее Павел. В его голосе было что-то странное. Разочарование, что ли.

– Это не друг, это начальник, – пояснила Патриция и залпом допила кофе. – Конечно, я в отпуске, но есть срочные поручения, так что пошла работать.

До обеда Патриция собрала все необходимые данные. Куда-то звонила, кому-то писала, выстраивала кривые и смотрела графики. Она так погрузилась в работу, что, пожалуй, предпочла бы даже не обедать. Она очень любила состояние потока, в которое погружалась, когда работа спорилась. Все выходило ловко, как это называла когда-то бабушка, «к рукам». Оставалось только оформить отчет, причем именно в той логике, которую ценил шеф, но Ирина Девятова постучала в дверь, сообщив, что обед подан, и Патриция позволила себе сделать перерыв, раз уж она в отпуске.

Карина к обеду так и не вышла, правда, рыдания из ее комнаты больше не доносились. Похоже, женщина успокоилась. Что именно стало причиной столь сильного горя, Патриция понятия не имела, впрочем, ее это и не касалось. Во всей сгустившейся атмосфере, в которую был погружен дом, вообще витало что-то странное. Впервые встретившись, обитатели «Оленьей сторожки» как будто были связаны какими-то невидимыми, но неразрывными нитями, словно были знакомы в какой-то из прошлых жизней. Ну, это если верить индусам, что прошлые жизни действительно существуют, разумеется.

После обеда, который не запомнился ничем выдающимся, Патриция вернулась в свою комнату и снова с головой погрузилась в работу. Снег за окном все валил, хотя его завеса, пожалуй, стала не такой плотной, и сквозь нее можно было теперь рассмотреть очертания елок и границу земли и неба. Мороз потихоньку тоже спадал. По крайней мере, сейчас градусник за окном показывал уже минус пятнадцать градусов.

Патриция была готова задернуть штору и вернуться к работе, но какое-то движение в сугробах привлекло ее внимание, заставив вглядеться внимательнее. На краю дорожки, ведущей к оленьей ферме, обнимались двое мужчин. В одном безошибочно угадывался сторож Федор Игнатьевич, явно испытывающий переизбыток чувств. Он то размыкал объятия, притоптывал, хлопал себя по плечам и коленкам, то снова бросался на плечи второму мужчине, высокому, одетому в синий пуховик. Такой носил Айгар Ратсепп, но и у владельца базы Олега Девятова тоже, кажется, была такая же куртка и похожее телосложение. А еще у Сергея. Или у Сергея куртка зеленая?

Впрочем, отстраняясь от очередных объятий, мужчина в синем пуховике слегка повернулся, и Патриция убедилась, что это действительно могучий эстонец. Интересно, и чем он так растрогал старенького сторожа? Впрочем, думать про это было неинтересно, лучше вернуться к работе. Если верить прогнозу погоды, завтра будет относительно тепло и бесснежно, а значит, измаявшиеся без дела горнолыжники наконец-то смогут пойти на склон, а не слоняться по территории.

Патриция была уверена, что больше не рискнет встать на лыжи. Однако погулять на свежем воздухе, покататься на подъемнике и полюбоваться на безмолвное белое великолепие она бы не отказалась, сидеть взаперти точно никакой радости, так что хорошо, что непогода кончается.

К пяти часам Патриция, наконец, отправила получившийся довольно внушительным отчет начальнику, проверила почту, пробежалась по социальным сетям, с унынием отметила, что у нее нет ни одной фотографии, которую можно было бы выложить в подтверждение того, что она действительно отдыхает на горнолыжной базе, посмеялась над собой, потому что вести соцсети никогда не умела и не любила, предпочитая приватность любой публичности, и откинулась на подушки кровати, снова включив телевизор. Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает.

За стеной возились и бормотали Эмилия и Ланселот, видимо оставленные родителями вдвоем. Работал телевизор, по которому, по всей вероятности, шли мультики, причем на эстонском языке. Интересно, Айгар все еще очаровывает старика-сторожа или вернулся в дом?

Эта эстонская семья Патриции нравилась. В них было что-то настоящее. Такое, что заставляло представлять маленький домик, где у каждого есть по комнате, уютный камин, много игрушек, большая добротная кухня с огромным количеством кулинарных приспособлений, мягкий ковер на полу, большой диван, на котором может собраться вся семья, обязательная кошка, а то и две, маленький садик и снеговик во дворе. Именно так одинокая Патриция представляла себе идеал семейной жизни, к которому стремилась бы, сложись ее жизнь немного иначе.

Иногда, нечасто, она позволяла себе фантазировать, что все это – высокий мужчина с умными глазами и добрыми руками, длинноволосая девочка, непоседливый мальчик, снеговик и кошка, а то и две, у нее еще впереди, и, закрывая глаза, позволяла своим мечтам уносить ее в тот неведомый мир, в котором они ее ждали. И засыпала, ощущая кончиками пальцев струящийся лен детских волос, густую жесткую поросль на крепкой мужской груди, шелковистую меховую шкурку мурлычащей любимицы, и просыпалась, как от толчка, от осознания, что этого нет и не будет. Слишком поздно. Несбыточно. А раз так, то незачем и мечтать.

Тем не менее к ужину Патриция спустилась в слегка растрепанных чувствах. Чужое счастье, поселившееся за стенкой, смущало ее, поэтому на какой-то пустяшный вопрос Кайди она ответила холоднее, чем собиралась. Рыжевласка посмотрела недоуменно, но ничего не сказала. Воспитание, что тут скажешь.

Снег наконец прекратился, и со двора доносилось жужжание маленького трактора – Олег Девятов чистил дорожки.

– Трассу к завтрашнему утру расчистят? Как вы думаете, Ирина? – спросил Павел. – Если помощь нужна, то я готов. Жалко время терять, и так два дня псу под хвост, только один раз покатался, а половины отпуска уже и нет. Вы скажите мужу, я умею с ратраком управляться, подсоблю, если нужно.

– Нет, спасибо, – откликнулась хлопочущая у плиты Ирина. – В темноте, понятное дело, никто заводиться не будет, но утром ребята приедут, расчистят все за пару часов. Думаю, к десяти утра все склоны уже в порядке будут. Максимум к одиннадцати. Прогноз благоприятный, так что накатаетесь. Кто не уедет.

Последняя фраза звучала непонятно, потому что время пребывания на турбазе не подходило пока к концу ни у кого из гостей. Впрочем, Карина сегодня с утра грозилась уехать, так, может, Ирина имеет в виду ее.

– Ладно, – Павел покладисто кивнул, – я как лучше хотел, но если помощь не нужна, то навязываться не буду. Триш, а ты пойдешь завтра кататься?

Вопрос застал Патрицию врасплох. Признаться, еще пару часов назад она была уверена, что больше никакая сила не заставит ее снова встать на горные лыжи. Сейчас же она вдруг представила колкий ветер на своих щеках, скрип снега под лыжами и засомневалась.

– Я бы попробовала еще раз, – призналась она. – Вот только боюсь, что у меня опять не получится. А падать не хочу.

– Не упадешь, – пообещал Павел, и почему-то это прозвучало очень интимно, как будто он только что во всеуслышание заявил, что обязательно на ней женится. – Я буду тебя страховать. Ну, куда это годится – первый раз в жизни приехать на горнолыжный курорт и ни разу не съехать со склона.

Хлопнула входная дверь, и в комнату ввалился Айгар, которого, похоже, все это время действительно не было в доме. Интересно, он до сих пор с Федором Игнатьевичем разговаривал?

– Ну как? – коротко спросила мужа Кайди.

– Трудно, – ответил он. Лицо у него было непроницаемое, словно кто-то невидимый задернул изнутри шторку. – Пойду душ приму.

– Ужинать будешь?

– Пока не знаю.

Пожалуй, этого короткого, еле слышного диалога никто и не услышал, кроме Патриции, чей внутренний локатор был чутко настроен на эту семью. Почему? Она и сама не знала. Точнее, тут и знать было не о чем. Завидовала она царящей в этой семье гармонии, вот почему.

По крайней мере, куда ходил Айгар и чем он был расстроен, больше никого не интересовало. Вообще лица у всех в комнате были довольно мрачными. Через силу разговаривал Сергей, о чем-то своем думал Эдик, суетливо поел и очень быстро скрылся в номере Аркадий Петрович, так и не вышла к столу Карина, какие-то тяжелые думы обуревали накрывающую на стол и убирающую с него грязную посуду Ирину. Кайди, похоже, переживала за мужа. Пожалуй, веселыми и безмятежными оставались только Эмилия и Ланселот, а спокойными – Патриция и Павел.

– Пойдем погуляем, – предложил последний, когда в полном молчании они доели ужин. – Ты сегодня целый день в номере просидела. Мороз спал, снег кончился, пойдем.

– Хорошо, – согласилась Патриция, которую не прельщала перспектива провести вечер в давящей тишине гостиной. – А куда пойдем?

– Да просто по дорожкам, Девятов, кажется, их расчистил.

– Идите, куда хотите, только на склоны – ни ногой, – предупредила их Ирина. – Снега нападало много, лавиноопасно. Свалитесь вместе со снежным оползнем, ищи вас потом впотьмах. Завтра Олег и ребята ратраками пройдут, тогда уж пожалуйста.

– Хорошо, мы на склон не пойдем, – покладисто согласилась Патриция. Ни в какую лавину она, разумеется, не верила.

Быстро сбегав наверх, чтобы натянуть свой модный непромокаемый костюм, она снова спустилась в гостиную, столкнувшись на лестнице с Эмилией.

– А можно мне с вами? – спросила девочка. – Мама сейчас будет укладывать Ланса спать, а я бы погуляла.

– Конечно, можно. – На мгновение Патриции стало обидно, что на их с Павлом прогулке окажется третий участник, но она тут же отбросила глупую мысль. Не свидание же у них, в конце концов. – Только у мамы спроси, хорошо?

– Пусть идет, – махнула рукой Кайди. – Они с Игорем договаривались музыку послушать, так что вы ее доведите до дома хозяев и можете там оставить. Эмилия, я уложу сэра Ланселота и схожу за тобой. Это будет минут через сорок. Ирина, это удобно?

– Абсолютно, – предложение фактически принять юную гостью не вызвало у Ирины Девятовой ни малейшего недовольства, – я сейчас тут все приберу и тоже пойду укладывать младшего сына спать. Пора отпускать няню, которая в течение дня за ним приглядывает. Олег все равно пока занят, так что старшие дети точно никому не помешают. Я бы и сама потом привела девочку назад, но сынишку не смогу оставить.

– Ну, что вы. Разумеется, я приду за дочерью. Тут даже разговора быть не может. Эмилия, сорок минут, поняла? И из дома с Игорем не выходите.

– Хорошо, мама.

Патриция и Павел довели быстро одевшуюся девочку до хозяйского дома, убедились, что Игорь впустил ее внутрь и закрыл дверь, после чего не спеша двинулись по тропинке к прокатному пункту и площадке подъемника.

– Мы же не пойдем наверх? – уточнила Патриция. – Ирина сказала, что нельзя, опасно.

– Конечно, не пойдем, – успокоил ее Павел. – Поверь, я не люблю пустую браваду и никогда не рискую жизнью попусту. Тем более чужой. Честно говоря, короткий период, когда смерть казалась мне лучшим выходом, в моей жизни был, но я очень быстро снова стал относиться к жизни как к бесценному дару, который нужно беречь. Признаться, я еще не все сделал. Не все долги отдал.

Какая-то непонятная горечь прозвучала в его словах, но уточнять Патриция не стала. На сегодня ей было достаточно чужих сложностей и недоговоренностей. В ее жизни и своих было вполне достаточно.

– А зачем мы тогда туда идем?

– Навес, под которым Девятов хранит технику, расположен рядом с прокатным пунктом. Кроме того, я из окна видел, что там горит свет. Если открыто – подберем тебе на завтра лыжи.

– А если заперто?

– Тогда просто погуляем.

Свет в прокатном пункте действительно горел. Дверь была открыта.

– Ау, есть кто? – Павел стянул перчатку и постучал костяшками пальцев в дерево двери. – Олег, вы тут?

Какой-то хрип был ему ответом. Патриции на мгновение стало страшно.

– Есть здесь кто-нибудь? – дрожащим голосом спросила она. – Можно нам зайти?

Павел решительно задвинул ее за спину, видимо, тоже слышал подозрительный хрип, и перешагнул через порог. Сквозь короткий тамбур он прошествовал в основную комнату пункта проката, Патриция старалась не отставать, хотя ей отчего-то было очень страшно. В комнате за стойкой сидел Олег Девятов, перед которым стояла уже почти пустая бутылка водки и граненый стакан.

Подняв глаза на вошедших, он хмуро кивнул, икнул, поднял стакан в жесте, напоминающем салют, и опрокинул его в горло.

– Ваше здоровье.

Он был окончательно и безобразно пьян. Павел шагнул к нему, сжав кулаки, но тут же остановился, словно усилием воли удержав себя от чего-то непоправимого.

– Вот же скотина.

– А вот выражаться не надо. – Девятов поднял на них глаза. Мутные, злые, страшные. – Мужик, я ж тебе ничего не сделал. Или сделал? Я не помню. Ничего не помню.

Лицо у Павла было белое-белое, словно слепленное из того снега, который они, войдя внутрь, оставили за порогом.

– Паша, пойдем, – Патриция потянула его за руку.

Патрисия тоже терпеть не могла пьяных, это неприятие таилось где-то на генном уровне, она и сама почти не пила, потому что не любила поднимающуюся даже от пары бокалов внутри муть, и других оставляла наедине с плещущимся внутри алкоголем.

– Пойдем, скажем Ирине, пусть она его заберет.

– Ирку не трожь! – взревел вдруг Девятов. – Она не виновата. Ни в чем не виновата. Все я. Сам. Один.

– О чем он говорит? – шепотом спросила Патриция у Павла. – Ты понимаешь?

– В данный конкретный момент понятия не имею, – признался тот. – Но в том, что это существо способно испытывать вину, несомненно, кроется что-то новое. До сего момента он производил впечатление совершенно бездушной скотины.

Патриция вспомнила мохнатые руки на своей груди и содрогнулась от омерзения. Все-таки Олег Девятов действительно производил впечатление крайне неприятного человека.

– Давай уйдем отсюда, – попросила она. – Мне неприятно быть этому свидетелем.

– И валите, – пьяно сообщил Девятов. – Хотя нет. Лучше я уйду.

Он слез с табурета, на котором сидел, не забыв прихватить практически пустую бутылку, прошел мимо них, задев Павла плечом, отчего тот отшатнулся, словно к нему прикоснулось чудовище, два раза ударился о дверной косяк и вывалился наружу, оставив дверь в прокатный пункт открытой.

– Ну и что нам теперь делать? – растерянно спросила Патриция. – Не можем же мы уйти, оставив все нараспашку. Наверное, надо все-таки позвать Ирину. Может, ты покараулишь, а я сбегаю.

– Подожди, – Павел схватил ее за руку. – Во-первых, он же как-то сюда попал, так что, скорее всего, ключи где-то здесь. Нужно просто их поискать. Тогда мы просто запрем дверь и отдадим ключи Ирине.

– Логично. А во-вторых?

– А во-вторых, есть смысл все-таки сделать то, зачем мы сюда пришли – выбрать тебе лыжи на завтра. А уже потом искать ключи и запирать дверь или звать Ирину Девятову. Терпеть не могу оставлять планы невыполненными, даже если они столь незначительны.

Пожалуй, с этим подходом Патриция Леман была согласна. Вслед за Павлом она прошла к стройным рядам лыж, выстроенным вдоль дальней стены. На ее непросвещенный взгляд, лыжи были все одинаковые. Ну, только если размерами ботинок отличались. Да еще цветом.

– И как их выбирают? – почему-то шепотом спросила она у Павла. – Неужели между ними есть какая-то разница.

– Разумеется, есть, – с легкой нотой превосходства в голосе ответил он. – Скажи, ты видишь разницу между… – он замолчал, словно подыскивая сравнение.

– Сумкой Луи Виттон и Келли от Эрме? – насмешливо спросила Патриция. – Признайся, ты ведь что-нибудь подобное хотел сказать?

– Да, но понял, что для тебя подобные сравнения совершенно неестественны, – кивнул Павел. – Не потому, что я не думаю, будто ты не достойна такой сумки, просто ты производишь впечатление человека, которому совершенно наплевать на понты.

– Абсолютно, – согласилась Патриция. – Я слишком хорошо знаю, что в жизни важно, а что нет. Хотя в марках дорогих сумок разбираюсь. Профессия обязывает.

– Тогда пусть будут сумки. То есть понимая разницу между брендами, ты можешь, бросив первый взгляд на владелицу сумки, определить, к какому классу она принадлежит. Может себе позволить тяжелый люкс или выбирает качественные, но бюджетные марки. Покупает одну сумку, но настоящую или ведется на китайские подделки, чтобы казаться, а не быть. Предпочитает большие удобные модели, чтобы влезал ноутбук, или обходится клатчем, потому что носит с собой только телефон и помаду.

– Ну да, так и есть.

– Так вот и с лыжами так же. Правда, в них, помимо понтов, ценятся еще безопасность и надежность. Ты, скажем так, начинающий горнолыжник. Поэтому, первый раз вставая на лыжи, важно учитывать множество факторов. К примеру, лыжи Кайди для тебя слишком длинны. Она высокая девушка, и лыжи у нее профессиональные. При этом ты довольно хрупкая, поэтому для первого раза лыжи тебе лучше взять юниорские. Кроме того, важно учитывать, что мало кто из новичков сразу может определиться со своими пристрастиями, поэтому, выбирая между трассовыми и фрирайдовыми лыжами, для первого раза лучше выбрать трассовый универсал. У Кайди фрирайд, потому ты и упала. Ну, и последнее, новичку больше подходят мягкие варианты, жесткие лыжи выбирают профи. Кайди и Айгар – профи, ты нет. Теперь понятно?

– Пожалуй, да. Хотя сравнение с сумками все-таки не подходит. Ты говоришь про качественные характеристики, а не про понты.

– Ну что ты, – Павел вдруг засмеялся. – Понтов в лыжах тоже вполне достаточно, особенно в горных. Как я и сказал, бросив один только взгляд на лыжи, я могу сказать очень многое об их владельце.

– Например?

– Ну, например, что Айгар и Кайди – профессионалы. Горными лыжами увлекаются давно и основательно, хотя к деньгам относятся взвешенно и на ветер их не бросают. А еще я могу со всей определенностью сказать, что скромняга Аркадий Петрович лжет.

– Что? Почему?

– Да потому что, как я тебе уже сказал, дорогое лыжное снаряжение «с именем» – это всегда гарантия самого высокого качества изготовления, начиная от подобранных компонентов и заканчивая сборкой. Если у лыж ценник начинается от ста тысяч рублей, то просто беря их в руки, ты почувствуешь вес каждого вложенного в них рубля. Вот ты, работая личным помощником у бизнесмена, входящего в список «Форбс», с первого взгляда отличишь людей из «высшего общества» от простых смертных. И не только по сумке. Вот и в лыжах так же. Каждая дорогая лыжа – это практически произведение искусства: лучшее дерево не только в качестве наполнителей, но и для декоративных элементов, вставки из натуральной кожи, сложная инкрустация. Дорогие лыжи никогда не выходят из моды.

– Глупость какая, – пожала плечами Патриция. – Лыжи не могут быть с инкрустацией. На них же все-таки катаются. А значит, на первый план все-таки выходит безопасность.

– А вот тут ты зришь в самый корень, – с удовлетворением согласился Павел. – В этом-то и дело. Видишь ли, если бы наш Аркадий Петрович был обычным снобом, который впервые в жизни выбрался на горнолыжную трассу и прикупил себе первые в своей жизни горные лыжи, причем для форса взял их, просто, чтобы показать, что он очень ценит себя, любимого, не жалеет на себя денег, уважаем в обществе и имеет очень высокий статус, то он выбрал бы совсем другие лыжи. Не те, что он привез.

– Не поняла.

– Ах ты боже мой. Сейчас попробую еще раз объяснить. Если на ногах у тебя, к примеру, Stoeckli, то это то же самое, как ездить на «Феррари». Люди, желающие показать свой статус, приобретают дорогие часы, украшения, недвижимость, машины и точно так же они покупают дорогие горные лыжи. Например, каждая пара лыж Stoeckli проходит через 140 ручных операций, после чего на них ставят волшебный значок Swissmade. Это престижно, понимаешь. При этом мне такие лыжи не нужны. У меня AUGMENT, это австрийский бренд, который пока не так уж сильно известен в мире. Производство, по сути, тоже штучное – фабрика в австрийском городке Штульфельден выпускает всего около 30 пар в день, но их используют спортсмены, которые участвуют в мировых спортивных состязаниях, а также горнолыжники-любители, не стремящиеся ставить рекорды, но ценящие скоростное катание. Я отношу себя как раз к таковым, поэтому у меня именно такие лыжи. Выбирая их, я руководствовался большим количеством требований, и теперь у меня есть гарантия, что мои лыжи – именно те, которые подходят мне больше всего.

– Признаться, я все равно не очень понимаю, какое отношение твои лыжи имеют к Аркадию Петровичу и тому, что он лжет. Ну да. Лыжи бывают разных марок. Одни модные и престижные, а вторые – техничные, и их выбирают под конкретные запросы и потребности.

Павел просиял.

– Ты – умница. Какая же ты умница, Триш. Если Аркадий Петрович покупал себе горные лыжи для «статуса», как он нам в первый вечер и сказал, то он выбрал бы модные Stoeckli или на худой конец раскрученные и известные даже первокласснику легендарные FISCHER, просто самой последней в этом сезоне модели из премиальной линейки. Но у него Bogner B-Light VT 8. Это лыжи для профессионалов, тех, кто, как и я, точно знает, что именно ему нужно. Очень шустрые и проворные лыжи, если можно так выразиться. Дают отличное сцепление, позволяющее участвовать в профессиональных соревнованиях. Каждая лыжа этой марки уникальна, единственна в своем роде, и лохи, впервые отправившиеся на склон, чтобы «подышать свежим воздухом», такие не покупают. Он – не лох, он – профи, причем почище Айгара и Кайди. И зачем ему прикидываться лохом, большой вопрос.

– По-моему, на основании одного случайного разговора ты делаешь слишком серьезные и далеко идущие выводы, – пожала плечами Патриция. – В первый день Аркадий Петрович не катался, потому что плохо себя чувствовал, потом два дня не было погоды, так что он, возможно, вовсе ничего не скрывает и никем не притворяется, а марка его лыж объясняется как-то совсем просто.

Патриция вдруг запнулась и замолчала.

– Что? – тут же «поймал» перемену ее настроения Павел. Похоже, он вообще был чуток к малейшим колебаниям атмосферы, нечастое для мужчины качество.

– Какой, ты сказал, марки лыжи у Аркадия Петровича? – медленно спросила она и закрыла глаза, представляя коридор большого дома, в котором у входа располагалась стойка для гостевых лыж.

В лыжах она точно ничего не понимала, зато памятью обладала отменной, в том числе и зрительной.

– Bogner, – авторитетно заявил Павел. – Я не могу перепутать.

Патриция, не открывая глаз, протянула руку к стойке, перед которой стояла, погладила кончиками пальцев пластиковую поверхность лыжи, которая была, разумеется, совершенно сухой, в отличие от тех стоявших в коридоре лыж марки Bogner, которые почему-то оказались все в снегу прошлой ночью, точнее, ранним утром, когда никто, казалось, не выходил из дома.

– Аркадий Петрович катался на своих лыжах! – выпалила она, распахнув глаза. – Прошлой ночью он выходил из дома и брал лыжи. Он вернулся в районе пяти утра и проскользнул в свою комнату так, чтобы его никто не заметил.

– Откуда ты знаешь?

– Я рано проснулась и спустилась вниз. В гостиной никого не было, а потом раздался странный звук, будто кто-то крался, пытаясь остаться незамеченным. Я испугалась непонятного звука и выскочила в коридор, а там стояли мокрые лыжи, на них налип снег, и он падал, образуя лужицы на полу. Это были лыжи марки Bogner. Я случайно обратила на это внимание, но почему-то запомнила. Павел, ты прав. Аркадий Петрович действительно очень странно себя ведет. Он соврал про лыжи, сказал, что не умеет кататься, практически не выходил из комнаты днем, но куда-то уходил ночью. И брал с собой лыжи.

– Триш, – Павел вдруг рассмеялся. – Три минуты назад ты уверяла меня, что нестыковки в рассказе нашего знакомого могут быть случайными и на их основе нельзя делать далеко идущие выводы. А сейчас ты считаешь странной обычную лыжную прогулку, пусть даже и совершенную под покровом ночи. Если Аркадий Петрович маялся метеочувствительностью, а потому проспал весь день, то он вполне мог проснуться ночью и решить подышать свежим воздухом. Кроме того, если он действительно новичок, а я просто ошибся, и его навороченные лыжи не говорят ни о чем, кроме его финансового благосостояния, то он вполне мог попробовать их обновить в темноте, без посторонних и, возможно, насмешливых глаз. Мне почему-то кажется, что Аркадий Петрович – человек довольно застенчивый.

– Может, ты и прав, но мне все это не нравится, – жалобно сказала Патриция. – Мне вообще не нравится сгущающаяся вокруг атмосфера. Она какая-то тревожная, как будто все что-то скрывают. Как Федор Игнатьевич сегодня сказал, «нехорошие дела на базе творятся».

– Даже если кто-то что-то и скрывает, – сказал Павел, голос которого вдруг зазвучал неестественно, фальшиво, и чуткое ухо Патриции тут же это отметило, – то ничего страшного. Как говорится, жертв и разрушений нет. Никто не пострадал. А значит, надо просто выбросить из головы всякие глупости. Это я виноват, зачем-то рассказал тебе про лыжи. Давай просто выберем твои, запрем дверь и уйдем. Ключи я вижу, Девятов оставил их на стойке. А лыжи тебе назавтра вполне подойдут вот эти – простые, но безопасные – марки ATOMIC Vantage. Для первого склона самое то.

Придирчиво выбрав Патриции ботинки и заставив ее перемерять пар шесть, не меньше, Павел отложил выбранную амуницию в сторону, забрал со стойки ключи, после чего они вышли на крыльцо прокатного пункта, погасили свет и заперли дверь. Павел посмотрел на часы, висящие на его широком запястье.

– Давай так, – сказал он. – Я пойду к Девятовым, отдам Ирине ключи и заодно заберу от них Эмилию. Отведенные ей матерью сорок минут подходят к концу. А ты иди в дом и предупреди Кайди, что ей можно не ходить за дочерью, я ее приведу. Ок? Дорогу найдешь?

Почему-то Патриции показалось, что он хочет от нее отделаться, и эта мысль ее не обидела, а скорее, огорчила. С Павлом было интересно и как-то непривычно легко, словно она знала его много-много лет и совсем не стеснялась.

– Ок, – ответила она сухо. – Это очень благородно с твоей стороны – позаботиться о том, чтобы Кайди не нужно было лишний раз выходить из дома.

Павел стащил с руки перчатку и нежно взял Патрицию за подбородок.

– Я просто хочу удостовериться, что эта скотина Девятов дошел до дома и находится в безопасности. Мне бы не хотелось, чтобы в своем состоянии он замерз где-нибудь под кустом или свалился со склона. Это была бы для него слишком легкая смерть, а он еще далеко не все свои грехи искупил. И не хочу подвергать тебя испытанию – еще раз смотреть на его пьяную рожу. Да и Ирина должна стесняться того, что ты видишь ее благоверного в таком состоянии. Перенести женское сочувствие вам почему-то труднее, чем мужское осуждение. Иди домой, Триш. Я скоро приду.

Его объяснение было вполне логичным и ни капельки не натянутым, однако какая-то недоговоренность все равно висела в зимнем воздухе, добавляя мрачности тому, что Патриция совсем недавно назвала сгущающейся атмосферой. Какие такие грехи еще не до конца искупил Олег Девятов? Куда сегодня ходил Айгар и почему вернулся расстроенным? Из-за чего рыдала Карина? Зачем гуляет по ночам Аркадий Петрович? От кого сломя голову убегала в лесу Ирина? Почему таким мрачным выглядит доктор Сергей? Почему-то Патриции казалось, что ответы на эти вопросы очень важны. Так важны, словно от них зависит чья-то жизнь.

* * *

Он проснулся от привычного кошмара – его звала Нина. Во сне она была такой, какой он ее видел в последний раз – очень худенькой, бледной, с повязкой на обритой наголо голове, она лежала на тощей больничной подушке, сливаясь лицом с сероватой наволочкой, окутанная проводами и катетерами, смотрела своими огромными глазищами, словно не в силах отвести взгляда от его лица, и тихонько, на одной ноте повторяла его имя. Монотонно, как будто была не человеком, а сломавшейся заводной игрушкой.

В этой монотонности крылось что-то невообразимо страшное, ужаснее изначального диагноза, нечеловеческих усилий, с которыми удалось выбить квоту на операцию в Москве, продажи всего и вся, чтобы хватило денег на послеоперационный уход и лекарства, и на его жизнь в Москве тоже. Разумеется, он бросил все и поехал вместе с Ниной, потому что не мог себе представить, что посмеет оставить ее наедине со всем этим ужасом.

Он снял квартиру рядом с клиникой и каждый день в восемь утра уже был рядом, в ее палате. Держал за руку, успокаивал, утешал, подбадривал, держал тазик, когда ее рвало от химиотерапии, покупал лимоны и газированную воду, кормил с ложечки сваренным ночью куриным бульоном.

Соседки по палате заверили, что бульон должен быть обязательно из петуха, потому что его целебные свойства превышали сомнительные достоинства бульона из курицы или, упаси господи, бройлерных окорочков. Он мотался на рынок, расположенный в трех трамвайных остановках, покупал этого самого петуха, а еще разных трав и кореньев, чтобы бульон был ароматный и Нина поела хоть немного, потому что есть она тогда совсем не могла.

В те дни они еще надеялись на чудо, потому что им твердили, что операция возможна и решит все проблемы. Вот только для того, чтобы ее сделать, нужно было дождаться улучшения каких-то там показателей, а они зависели от химиотерапии и иммунитета, а еще от веса, и потому бульон из петуха был действительно очень важен. И он варил его, добиваясь исключительной прозрачности.

Нина тоже становилась все прозрачнее, под ее голубоватой кожей, казалось, были видны все сосудики и даже клетки. Она таяла, и ночами, сварив бульон, он лежал без сна и молился, чтобы она дожила до спасительной операции. И Нина его не подвела – дожила. Несмотря на постоянную тошноту, а еще страх, который был нераздельной частью ее диагноза, несмотря на мучившую ее непрерывно головную боль, которая почти не снималась никакими таблетками, она тогда была оживленной и веселой, часто смеялась и любила мечтать о том, как поправится и они обязательно поедут на море.

Знающие люди говорили ему, что нужно настоять, чтобы операцию делал главный врач – персонал за глаза звал его Мефистофелем. Но почему-то ему было страшновато доверять мозг Нины немолодому уже человеку. Гораздо надежнее казался молодой заведующий отделением, приходившийся Мефистофелю зятем. Это была звезда, восходящая над горизонтом и обещающая затмить своего учителя. Нина его обожала до почитания и заставила мужа прямо попроситься на операцию именно к нему.

С тех пор прошло шесть лет, и не было ни дня, чтобы он не пожалел о том, что послушался и пошел на этот разговор. Разговор, результатом которого стала трагедия. Словосочетание «врачебная ошибка» было простым набором слов, который никак не вязался с Ниной и ее лицом на подушке. Эти слова повторяли на все лады, а вот слабый аромат коньяка, который он унюхал перед тем, как за Ниной закрылась дверь операционной, стыдливо замалчивался, словно его и не было вовсе.

Это не был запах вчерашнего перегара, банальный, грубый, перебродивший. Нет, от врача, который деловито кивнул ему перед тем, как вскрыть Нине череп, пахло смесью карамели, чернослива, ванили, абрикоса и апельсина. Сам он любил коньяк в прошлой жизни, которая закончилась с поставленным Нине диагнозом, он вечерами частенько плескал в широкий бокал на два пальца ароматной жидкости, чтобы потом неспешно катать ее на языке, чувствуя, как сбегает по горлу горячая дорожка. И на какое-то мгновение вдруг почувствовал себя снова в кресле перед камином, где трещит огонь, держащим у носа бокал с коньяком. И лимон на блюдечке представил тоже, а еще маленький кусочек горького шоколада, который он, впрочем, никогда не ел. Шоколад доставался Нине.

Морок развеялся быстро. Никакого камина не было, и безмятежного счастья семейных вечеров, в которых все еще здоровы, не существовало тоже, и аромат карамели с ванилью растаял в воздухе, безжалостно вытесненный больничными запахами лекарств, хлорки и горя. И стоя перед закрывшейся перед носом дверью, которая отрезала от него Нину, а вместе с ним и всю их прошлую жизнь, он вдруг осознал, что завотделением пил коньяк не вчера, а сегодня, только что, перед самой операцией, и что делать ее он пошел пьяный.

К своей чести, он пытался это остановить. Он куда-то бежал, куда-то звонил, хватал за руки сестер, добился встречи с Мефистофелем, унижался, умолял, требовал остановить операцию или заменить хирурга, угрожал и снова просил, пока его не вывели на улицу и не запретили возвращаться, пока он не успокоится.

– Операция будет идти часа четыре, а то и все пять. После нее ваша жена будет спать, так что увидеть ее в реанимации у вас все равно не получится, – сказали ему. – Пожалуйста, идите домой, успокойтесь и поспите. Можете прийти вечером, а лучше позвоните. И не устраивайте сцен, мы понимаем, что вы волнуетесь, но всему есть предел, а наш заведующий – прекрасный врач, доктор от Бога, и он никак не может быть пьян, потому что вообще не пьет.

Вот уже больше шести лет он не мог простить себе, что позволил себя уговорить. Тогда он действительно пошел домой, зачерпывая по дороге снег с грязных сугробов и растирая им лицо. По дороге в свое съемное жилье он зашел в магазин и купил шкалик коньяка, чтобы стереть из памяти учуянный утром аромат, выбить клин клином.

Пойло, которое он купил, не пахло ни ванилью, ни абрикосами, ни апельсином. Оно пахло спиртом и, пожалуй, как и положено коньяку – клопами. Он сделал всего пару глотков, и его начало мучительно рвать в раковину, а когда он отплевался и откашлялся, то вылил остатки коньяка туда же. Это был последний раз, когда он пил коньяк.

Чувствуя себя слабым после рвоты, он добрел до кровати, упал на нее и тут же заснул. Сон казался спасительным, потому что в нем можно было не думать. Проснувшись в районе пяти вечера, он позвонил в больницу, где с ним разговаривали каким-то странным голосом и не отвечали прямо ни на один из вопросов. Одевшись, он поехал туда и долго пытался пробиться в реанимацию, где было заперто, и никто не отвечал за звонки в дверь.

Потом кто-то вышел, и его куда-то вели. Так он оказался в кабинете Мефистофеля, и тогда впервые прозвучали слова про врачебную ошибку. Признаться, он ничего не понял, и все спрашивал, где Нина и как она. Его снова куда-то повели, и наконец он увидел жену, с перевязанной головой лежащую на кровати и смотрящую на него.

Нина позвала его по имени, и он обрадовался, потому что это означало, что жена его узнает, а значит, операция прошла успешно. Но она снова позвала его, а потом опять и опять. Он подошел к кровати и взял ее за руку, но она никак не отреагировала, только продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, монотонно повторять его имя, и все.

Это продолжалось день за днем. Нина или спала, или смотрела на него, не узнавая, повторяя только одно слово. Одно имя. Врачебная ошибка. Поврежден мозг. Состояние необратимо и на улучшение рассчитывать не приходится. Кажется, ему это объясняли не один и не три, а раз пять. Он слышал, разумеется, но все равно не понимал. Не мог смириться.

Он знал, что трагедия произошла потому, что проводивший операцию врач был пьян. Он знал, что эти люди, его тесть в первую очередь, хотели бы это замять, но собрался с силами и не дал этого сделать. Конечно, освидетельствования никто не проводил, и суда, разумеется, тоже не было. Но набирающие тогда могущество соцсети позволили сделать историю публичной, привлечь к ней внимание, раздуть скандал.

Оказалось, что Мефистофель уже далеко не так всемогущ и всесилен. Оказалось, что у него полно врагов, мечтающих занять теплое место и вовсе не стремящихся возвести на трон какого-то там зятя. Врачебная ошибка, точнее, пьяная операция стоила уроду-врачу карьеры, вот только облегчения это не принесло.

Нина умерла, и то место в душе, которое навсегда было отведено ей, теперь зияло пустотой, бесконечной и засасывающей. День шел за днем, год за годом, черная дыра не обретала очертаний, рана не затягивалась. Нина все так же приходила во сне, звала по имени. Он просыпался в холодном поту и потом долго лежал без сна, мечтая о том, как когда-нибудь отомстит за ее смерть. Промежутки между ночными визитами жены становились все больше. Он не забывал ее, нет, просто жизнь брала свое.

Ему уже не казалась кощунственной мысль, что когда-нибудь он женится снова. Он хотел семью, мечтал о детях, просто подходящей женщины, хотя бы отдаленно похожей на Нину, не встречалось. И непохожей тоже. С женщинами у него вообще получалось не очень. В жизни была работа. Любимое дело, которое он создал с нуля, и оно процветало благодаря его способностям. А еще горные лыжи, которые спасали, когда от работы становилось трудно дышать.

Нина не поняла бы этого его увлечения. Сама она была совершенно неспортивная, да и его не пустила бы на склон, опасаясь, что он расшибется. Занимаясь горными лыжами, он совсем ничего не отнимал у ее памяти. Память о Нине существовала отдельно, а лыжи отдельно. И приехав в Краснокаменск, он был не готов к тому, что эти две вселенные снова пересекутся. Он не был готов к тому, что встретит здесь этого врача. Человека, убившего Нину.

Вот уже четвертый день он никак не мог понять, что с этим делать. Эта случайная встреча – знак или просто совпадение? А если знак, о чем он говорит? Наконец простить и отпустить? Или все-таки отомстить? А если отомстить, то как? Он мучился, будучи не в состоянии найти ответы на эти вопросы, и вот проснулся от привычного кошмара, в котором Нина звала его по имени. В прошлый раз она приходила года полтора назад.

– Что мне делать? – спросил он вслух, обращаясь в жене, как будто она могла его слышать или ответить. – Точнее, я уже все сделал, конечно. Все, что мог. Вопрос только в том, смогу ли я дальше с этим жить.

Голос в гулкой пустоте комнаты звучал жалко.

Интересно, удастся уснуть или нет. Он бросил взгляд на часы, они показывали 01.27. Половина второго ночи, если унять прыгающее после кошмарного сна сердце, то шансы поспать еще есть. Он откинулся на спину и закрыл глаза, прислушиваясь то ли к тишине спящего дома, то ли к себе.

За окном раздался какой-то странный хлопок, похожий на небольшой взрыв. Он был негромким и нестрашным, вряд ли даже способным разбудить, если человек мирно спит, но непонятным, а потому показался опасным.

Он снова сел в постели, потому что приближение опасности чувствовал, как говорится, позвоночником. К счастью, повторения необычного, лишнего в ночной тиши звука не последовало, он был однократным. Правда, за окном нарастал какой-то непонятный гул. Сначала очень далекий, он был похож на гудение растревоженных ос, их рой все приближался, так что хотелось закрыть лицо руками.

Затем гудение стало похоже на ритмично работающий мотор машины, которая приближалась с довольно большой скоростью. Потом звук изменился. Теперь, помимо ровного гула, был слышен треск, как будто огромный медведь напролом ломился через кусты, ломая сучья. Или несколько медведей. Интересно, про них можно сказать слово «стадо» или надо говорить «стая»?

Гул и треск нарастали, приближались. Теперь к ним добавились еще ритмичные колебания воздуха, словно вокруг распространялись низкочастотные волны.

«Это же лавинный гул», – вдруг понял он и соскочил с кровати, будто его вынесло из нее потоком ветра. Как любой горнолыжник, он много читал про лавинную опасность, которую таили с виду безобидные склоны горнолыжных курортов. На «Оленью сторожку» двигалась лавина. С учетом того, что развиваемая ею скорость могла достигать трехсот километров в час, времени у обитателей турбазы оставалось совсем немного.

– Беда! – заорал он, судорожно натягивая одежду. – Срочно одевайтесь во все теплое, заматывайте нос и рот, чтобы не попал снег, на нас идет лавина.

Только что спавший мертвым сном дом оживал, хлопали двери, раздавались возбужденные голоса, топот, включался свет. Электричество работало. Уже хорошо. Он закрыл глаза, пытаясь представить рельеф местности. Да, самое безопасное место – ферма. Она расположена так, что туда снег не дойдет. Надо успеть спасти тех, кто ни в чем не виноват.

– Кайди! – заорал он, уже полностью одетый. – Бери детей и быстро уходите в сторону оленьей фермы. Немедленно, бегом. Там безопасно. Я отвечаю.

Выскочив в коридор, он распахнул дверь. Теперь гул был слышен еще отчетливее. Он напоминал разбушевавшуюся грозу, в которой раскаты грома не утихали, а все длились и длились. Расчищенная дорожка, ведущая к ферме, была свободна.

– Быстрее! – заорал он. – Оставляйте все, берите только теплые вещи и бегите к ферме. Кайди, дети, быстрее! Мужчины, ко мне.

Из-за двери дуло ледяным холодом. Зачем-то он перевел взгляд на стойку с лыжами. Все они были чистыми и совершенно сухими, конечно, из-за непогоды никто не пользовался ими уже двое суток. Только одна пара была потемневшей от пятен налипшего снега. Зачем-то он достал лыжу и поднес ее к глазам, чтобы разглядеть фирму. «Bogner» – было написано на ней.

Вой катящегося со склона снега стал совсем невыносим, от вибрации закладывало уши, словно в самолете. Он зажал уши руками и вдруг отчетливо услышал в голове голос Нины, произносящий его имя. Не во сне она еще никогда не приходила. Раздался оглушительный удар, ужасный грохот, и вдруг все стихло. Через раскрытую дверь по-прежнему было видно освещенный фонарем расчищенный двор. Лавина прошла мимо.

Глава седьмая

Привычка к строжайшей самодисциплине очень помогает в жизни. Когда ты привык действовать четко и упорядоченно, когда ты знаешь, что от мгновенного принятия решения зависит карьера, а иногда и жизнь, в экстренной ситуации твое тело действует на автомате, выполняя команды, посылаемые мозгом.

С того момента, как Патриция проснулась от крика «Беда-а-а-а!», до того мига, как она, полностью одетая, очутилась на улице, перед входом в гостевой дом, прошло четыре минуты. Это бесстрастно фиксировали часы на телефоне. Сначала она машинально бросила на них взгляд, когда открыла глаза, а теперь посмотрела, выскочив на морозный воздух. Словно норматив сдавала. Да, четыре минуты. Пожалуй, даже в армии ею были бы довольны.

Сейчас она стояла, облаченная в спортивный костюм поверх пижамы, в горнолыжные костюм штаны и куртку, застегнутые по всем правилам, в теплых дутых ботинках, с шапкой и баффом, с перчатками в руках и с сотовым телефоном в кармане, готовая к любым неурядицам. Она даже успела сунуть в карман куртки захваченную косметичку с лекарствами, а в руке держала бутылку с водой, прихваченную с прикроватной тумбочки.

Рядом стоял также полностью одетый Айгар, следивший взглядом за тем, как его жена, дочь и сын стремительно удаляются по дорожке, ведущей к оленьей ферме. Тот, кто поднял тревогу, кричал, что там безопасно, и Патриция сразу безоговорочно в это поверила, хотя спросонья не поняла, кто именно кричал. Из дома выбежали Сергей и Эдик, тоже полностью одетые. В руках у Сергея была походная аптечка. Ну да, он врач. Он тоже подумал о медикаментах.

Патриция покрутила головой в поисках Павла. Его нигде не было, и она встревожилась на мгновение и тут же выдохнула, он выскочил из дома, волоча за руку полуодетую и завернутую в одеяло Карину. Вот кто был явно не научен действовать в экстремальной ситуации. Видимо, Павел позаботился о том, чтобы всучить ей одеяло, чтобы дурочка не замерзла на десятиградусном морозе.

– Что случилось? – капризно вопрошала она. – Кто-нибудь может мне объяснить, почему мы выскочили из дома? Почему все кричали?

– Лавина сошла, – коротко объяснил Айгар. – В доме опасно.

– Лавина? Но я ничего не слышу и не вижу.

– Да, до дома снег не дошел, надо признать, – коротко сообщил Павел. – Надо быстро осмотреться, чтобы понять, куда именно пришелся основной удар. Где Аркадий Петрович?

– Я здесь. – Последний постоялец показался на пороге дома, полностью облаченный и внешне совершенно невозмутимый. – Решил, что раз уж непосредственно в данный момент дом не рушится и не трясется, то есть смысл спокойно одеться и взять с собой все необходимое.

В руках он держал сумку, в которой, видимо, хранил деньги и документы. Да уж, воистину в экстремальной ситуации человек раскрывается особенно полно.

За это время Эдик и Сергей успели обойти вокруг дома и вернуться.

– Рядом ничего, в доме безопасно, – скороговоркой сказал Сергей, – свет горит, значит, распределительная будка тоже не разрушена. Надо сбегать за хозяевами, вместе проверить, какие объекты пострадали, и позвонить спасателям. Но на первый взгляд ничего не случилось. Снег сошел куда-то в долину.

– Мы в долине, – отрывисто сказал Павел, – если волна прошла мимо дома, то это означает, что нам просто очень повезло. Айгар, сходи за Кайди и детьми, если за десять минут гул не повторится, значит, опасность миновала и можно возвращаться в дом. Аркадий Петрович, останьтесь, пожалуйста, с женщинами – Патрицией и Кариной. Вас информация о повторе гула и возвращении в тепло тоже касается. Сергей, Эдуард, дойдите до канатной площадки и пункта проката. Надо понимать, что там. Только осторожно. Никуда не свалитесь и смотрите в оба.

– Я давно занимаюсь горными лыжами, – с достоинством сказал Сергей. – Лавину учую и вести себя умею. Эдик, пошли.

– А ты? – спросил Эдуард у Павла.

– А я дойду до дома Девятовых. – По всему выходит, что Олег уже давно должен быть здесь. При сходе лавины он не может не проверить, что с постояльцами, а его нет. Это напрягает.

– Он вчера напился, – напомнила Патриция. – Может, спит без задних ног.

– Это было бы хорошо, – сквозь зубы сказал Павел. – Если что, кричите. Кроме того, вчера в прокатном пункте я видел сигнальные ракетницы. Парни, захватите их с собой. На всякий случай.

– Я пойду с тобой, – проинформировала его Патриция.

– Нет.

– Это не обсуждается. Сергей и Эдик идут вдвоем. Карина и Аркадий Петрович тоже остаются вдвоем. И ты один не останешься тоже. Мне кажется, это разумно.

– Хорошо, – внезапно легко согласился Павел. Или ему просто было жаль тратить время на споры? – Пошли, только не кричи. Мы не знаем, что вызвало сход снега, и повторения лавины нам точно не надо. Аркадий Петрович, поищите пока телефон спасательных служб.

– Убежден, что Девятов его знает, – флегматично сообщил тот.

Павел открыл было рот, чтобы ответить, но Патриция взяла его за руку:

– Пойдем, Паша. Мне тоже не нравится, что ни Олега, ни Ирины тут нет.

– Да, сейчас, подожди минутку.

Он сходил в дом и принес оттуда лопату, стоявшую в прихожей. Этой лопатой Девятов по утрам очищал от снега крыльцо. В данный момент лопата была не полезным в хозяйстве предметом, а зловещим символом несчастья. Покосившись на нее, Патриция ничего не сказала, а молча двинулась по дорожке, которая вела к елкам, а за ними раздваивалась, уходя вправо – к оленьей ферме и влево – к дому Девятовых. До тех пор пока Патриция не завернула за эти усыпанные снегом елки, она почему-то совсем не волновалась.

Дома Девятовых не было. Маленького одноэтажного домика, в котором жили владельцы турбазы вместе со своими детьми, так же как и административного здания, в котором располагались ресепшен и комнаты для персонала. Раздвоившаяся дорожка упиралась в огромный, размером с трехэтажный дом, сугроб, из которого торчали обломки деревянных конструкций.

Патриция представила, что под этой кашей наверняка находятся люди, и ее сильно затошнило. Отскочив в сторону, она отвернулась от Павла, согнулась в три погибели, охватив руками моментально скрутившийся живот, глубоко задышала широко открытым ртом. Рядом зачерпывал и ел снег ее спутник.

– Паша, они погибли? – спросила Патриция онемевшими губами и заплакала. – Или еще что-то можно сделать?

– Я не знаю, – ответил он. Глаза у него были бешеные, с расширившимися зрачками. – Надо попробовать их откопать. Значит, так, беги в дом, собирай всех мужчин, пусть пулей несутся сюда со всем инвентарем, который смогут найти. Лопаты, щупы, даже лыжные палки. Обязательно найди телефон спасательной службы, нужно сообщить о случившемся. Делай что хочешь, но дозвонись. Скорее всего, сход лавины зафиксирован, они пытаются связаться с базой и не могут, потому что административный корпус разрушен, возможно, они уже выехали сюда, но нельзя пускать это на самотек, поэтому звони. Попроси Карину собрать в доме все одеяла. Кайди и Эмилия пусть порвут пару простыней на бинты. Проследи, чтобы Сергей не забыл свою аптечку. Все поняла?

Патриция кивнула, и он бросился к снежному завалу, вонзая принесенную лопату в белое крошево. Она как завороженная уставилась на него, не в силах отвести глаз от ритмично двигающихся мужских плеч.

– Что ты стоишь? Иди! – гаркнул Павел, обнаружив, что она застыла столбом. – Если кто-то из них жив, у нас не так много времени. Воздух под снегом кончается очень быстро. Пошла, ну.

Несмотря на нарочитую грубость, Патриция и не думала обижаться. Повернувшись, она птицей полетела по дорожке обратно к дому – звать на помощь. Навстречу ей уже бежал встревоженный их долгим отсутствием Айгар.

– Пункт проката засыпан, площадка подъемника тоже. Но их краем задело. Что у вас?

– Плохо, – сквозь стиснутые зубы сказала Патриция. – Павел начал копать. Вы все нужны там. И лопаты. Он велел найти все. И лыжные палки тоже. Дома Девятовых нет, Айгар. Они все под завалами.

– Боже мой! – Викинг как-то осел, словно моментально став меньше ростом. – Олег, Ира, дети. Боже мой, там же дети.

– Да, Игорь и Мишенька, – Патриция заплакала. – Айгар, пожалуйста, Павел сказал, что нужно поторопиться. Под снегом кончается воздух.

– Я туда, ты за остальными, – похоже, эстонец моментально принимал решения. – Знаешь, что делать?

– Да, Павел сказал.

– Отличный мужик этот Павел. Давай, я побежал. Господи, боже мой, я этого не хотел. Слышишь?

Чего именно он не хотел и почему обращался к богу, Патриция не поняла, но ей было не до Айгара. Оскальзываясь на подмерзшей дорожке, она добежала до дома, рванула на себя входную дверь, оглядела толпящихся в гостиной людей: трех мужчин, двух женщин и двух детей, смотрящих на нее с тревогой.

– Дом Девятовых накрыло лавиной, – доложила Патриция по-военному. – Павел и Айгар начали раскопки. Вам нужно сделать вот что.

Выслушав инструкции, переданные Павлом, Сергей и Эдик кивнули, выскочили в коридор, доставая лыжные палки из стойки.

– У бани я видела три лопаты – сказала Кайди. Она была бледна, но спокойна. – Я сейчас сбегаю и принесу их к раскопу. Эмилия, ты отвечаешь за брата. И за разорванные простыни тоже.

– Хорошо, – кивнула девочка. – Ланс, мы должны подняться в нашу комнату и принести простыни с наших кроватей. Ты понял?

Трехлетний мальчик тоже кивнул. Убедившись, что план Павла приведен в действие, Патриция достала телефон и начала забивать в строку интернетного поиска телефоны экстренных служб Краснокаменска. Через три минуты она уже быстро и четко передавала информацию дежурному спасателю. А еще через две получила заверение, что машина выехала.

Отложив телефон, она вдруг поняла, что все это время Карина Матяш неподвижно стоит посредине комнаты. Несмотря на полученное задание собрать одеяла, она ничего не делала. Вообще не двигалась, словно превратившись в жену Лота. Конечно, каждый человек по-разному реагирует на шок, но сейчас от скорости их действий зависела жизнь Девятовых и их детей, поэтому Патриция подошла и тряхнула женщину за плечи.

– Нам нужно помочь, – мягко сказала она. – Ребята ждут одеяла, Карина, давайте им поможем. Спасатели скоро прибудут, но пока мы можем помочь.

Карина посмотрела на нее в упор. Ее карие глаза влажно сияли, и сейчас она была слегка похожа на сумасшедшую.

– Так странно, – сказала Карина и доверчиво, как ребенок, заглянула Патриции в лицо. – Это очень-очень странно. Сегодня днем я желала им смерти. Им обоим. Не детям, конечно, нет. Хотя порождение дьявола несет на себе печать дьявола. Неважно. Я желала им смерти. И вот прошло двенадцать часов, а они мертвы. Как же невыразимо странно.

– Вы желали смерти? Олегу и Ирине Девятовым? – изумилась Патриция. – Но почему? Это из-за них вы плакали сегодня днем, Карина? Что они вам сделали?

– О-о-о-о, это долгая история, – женщина вдруг горько усмехнулась. – Позавчера я занималась с Олегом любовью. В пункте проката. Вы не знали? Кто-то из мужчин знал. Кто-то видел нас в окно. Впрочем, это и тогда не было важно, а сейчас и подавно. Позавчера мы переспали. Вчера он меня отверг. Он от меня отказался. Так странно, что он смог снова это сделать. И я хотела, чтобы он умер, да. И она умерла. Потому что это несправедливо, что он принадлежит ей. И вот их обоих нет в живых. Странно.

– Мы не знаем, умерли они или живы, – резко сказала Патриция. – Зато мы знаем, что у нас есть шанс их спасти, если мы будем действовать сообща и выполнять те распоряжения, которые нам дают ребята. Они попросили, чтобы я вызвала спасателей, а вы, Карина, собрали одеяла. Поэтому возьмите себя в руки и действуйте.

На верху лестницы появились Эмилия и Ланселот. В руках они держали ворох разорванных на полосы простыней.

– Вот, даже от детей больше пользы, чем от вас, – с укором сообщила Патриция. – Эмилия, пожалуйста, найди еще три-четыре одеяла, и я отнесу это все остальным.

– Можно я cхожу? – с мольбой в голосе спросила девочка. – Там Игорь. Я должна знать, что с ним случилось.

Патриция с горечью подумала, что совсем не умеет обращаться с детьми. Разрешить девочке действовать, чтобы приглушить снедающую ее тревогу? Или лучше оставить детей дома, чтобы они ненароком не увидели то, что им видеть совсем не полагается?

– Я не знаю, – наконец, сказала она. Правильной стратегией в любой ситуации, по ее мнению, была честность. – Давай, я все отнесу и спрошу твою маму, можно ли тебе прийти. Я не знаю, как она отнесется к твоему появлению. Кроме того, там может быть опасно. Мы же не понимаем, повторится сход лавины или нет.

– Хорошо, – тихо сказала девочка.

Сэр Ланселот клевал носом. Даже для этого гиперактивного мальчика два часа ночи были не лучшим временем для бодрствования.

– Ложись на диване, – сказала Патриция. – Сестра укроет тебя и посидит рядом. И тетя Карина тоже побудет тут.

Странная женщина с отсутствующим взглядом продолжала стоять посредине комнаты и с удивлением озираться вокруг. Тронулась она, что ли? Забрав одеяла, за которыми сбегала послушная Эмилия, и быстро свернув в мотки нарезанные простыни, Патриция выскочила из дома и снова побежала к дому Девятовых.

Там в полную силу шла спасательная операция. Принесенными Кайди лопатами и лыжными палками мужчины прощупывали снежную толщу. Патриция заметила, что Эдик работает без перчаток. Вот дурачок, руки же отморозит.

– Эдуард, вы оставили в доме ваши перчатки? – спросила она, желая оказаться полезной. – Я могу сбегать и принести.

– Не надо никуда бегать, – довольно резко ответил Эдик. Все-таки Патриция его чем-то ужасно раздражала. По крайней мере, после того, как в первое утро он вступился за нее перед хозяином базы, он ни разу не посмотрел в ее сторону благосклонно. – Я потерял где-то свои перчатки, так что в доме вы их не найдете.

– На, держи, у меня есть запасные, – Айгар вытащил из-за пазухи горнолыжные перчатки и протянул Эдику. – Захватил, потому что чувствовал, что может пригодиться. Ладно, ребята, не останавливаемся, сейчас каждая минута на счету.

Патриция вдруг подумала, что если бы кто-то из отдыхающих бывал в доме владельцев турбазы, то мог бы знать расположение комнат. Копать имело смысл над спальнями. Вот только где именно они были. Она задала свой вопрос вслух.

– Разумно, – тут же отозвался Павел, – вчера вечером я был в доме, забирал Эмилию и разговаривал с Ириной. – В этом месте он почему-то запнулся. Всего на мгновение, но Патриция заметила. – Но мы были в кухне. Если стоять лицом ко входу, то она располагалась по небольшому коридору налево. Это вон там. Да, черт, Эдик, не копай там, не трать время, это кухня, вряд ли в ней ночью кто-то был.

– Мы не можем знать наверняка, – мрачно отозвался тот. – Ирина могла пойти на кухню за водой для ребенка. Или мало еще зачем.

– Вероятность есть, но она мала. Триш права, в первую очередь нужно копать над спальнями. Только я понятия не имею, где они.

– С того конца, – откликнулся Айгар. – Налево действительно кухня, направо большая гостиная с камином. Спальня и детская у задней стены дома. Я знаю, я там был.

– Да, прямо по коридорчику и направо спальня родителей Игоря, а налево его комната, – раздался звонкий голосок Эмилии. – Мама, Ланселот спит на диване в гостиной. С ним тетя Карина. Я пришла, не дожидаясь разрешения, потому что больше не могла ждать. Я вычитала в интернете, что лавина убивает на своем пути все живое.

– Да, люди, попавшие в лавину, в большинстве случаев погибают от удушья, – мрачно подтвердил Сергей. – В первые мгновения налетевший снег забивает нос и рот, не давая возможности дышать. А потом, когда человек находится в толще снега, от тепла его дыхания вокруг образуется ледяная корка, которая препятствует проходу воздуха. Кроме того, дом обрушился, поэтому люди внизу могли переломать руки, ноги, позвоночник, получить травмы головы или сотрясение мозга. Не хочу тебя расстраивать, девочка, но все довольно серьезно.

– Тогда, пожалуйста, продолжайте копать, – попросила Эмилия тихо. – Вдруг все-таки еще кому-то можно помочь. Игорю. Или Мише. Он такой смешной, маленький.

Патриция внезапно почувствовала, как у нее сдавило горло. До этого вся чудовищность случившейся трагедии не укладывалась в ее сознании. Да, сошла лавина, под которой оказался погребен дом владельцев «Оленьей сторожки». Да, необходимо было вызвать спасателей и приготовить запас одеял, бинтов и медикаментов для того, чтобы оказать помощь раненым после того, как их откопают. То, что откопать, возможно, никого не удастся, до сей минуты ей в голову не приходило.

Конечно, Олег Девятов точно был плохим человеком. К сожалению, сомневаться в этом не приходилось. Он был грубым, хамил постояльцам, хватал за грудь посторонних женщин, изменял жене, да еще и пил в придачу. Но жену он любил, это факт. И в адрес детей ни разу не сказал грубого слова, как своих, так и чужих. Он содержал оленью ферму, в которой животным было тепло и сытно, явно любил свое дело, не стеснялся тяжелой физической работы и, как мог, заботился о своей семье. Он не должен был умереть от удушья в снежном плену.

И Ирина… Конечно, характер у нее тоже не сахар, вон как она отбрила Карину, когда та ее действительно достала. Но Девятова была предана своей семье, вставала грудью на защиту мужа, любила детей и заботилась о них, сварила для сэра Ланселота пшенную кашу с тыквой и вообще всегда была готова услужить гостям, какими бы капризными они ни были.

А мальчик Игорь… Рассудительный, немного нескладный подросток, чуть угловатый, как они все в этом возрасте. Патриция вдруг вспомнила, как они с Эмилией совсем недавно сидели на волчьем ковре, голова к голове, словно брат и сестра. Глаза у нее защипало. Господи, хоть бы дети выжили, младшему, Мишеньке, всего-то полтора года. Хоть бы выжили, господи. Она даже не замечала, что молится, едва шевеля губами.

Спустя полчаса, наконец, приехали спасатели. Все эти полчаса мужчины споро и молча разгребали снег, откапывая дом. Копали действительно там, где располагались спальня и детская. Шанс найти кого-нибудь живым здесь был выше. Павел четко и быстро доложил обстановку руководителю поисково-спасательного отряда.

– Да, молодцы, все правильно сделали, – отрывисто сказал тот. – Вы уверены, что под завалом только четыре человека? Посторонних не могло быть?

– Мы не знаем, – с досадой сказал Павел. – Вечером хозяева ушли к себе, и больше мы их не видели. В административном корпусе на ночь обычно никто не остается, поэтому там мы даже не копали. Но шанс, что кто-то решил переночевать на работе, а не возвращаться в поселок, исключить нельзя.

– Ясно, разберемся.

Использовать тяжелую технику в полной мере было невозможно. Шанс, что кто-то из Девятовых выжил, все-таки оставался, а потому допустить обрушения сохранившихся конструкций было ни в коем случае нельзя. Однако теперь, когда группировка МЧС насчитывала тридцать человек, и у всех были лопаты, работа двигалась гораздо быстрее.

– Остановились, – скомандовал руководитель отряда спустя десять минут после начала работы.

– Почему? – жалобно спросила стоящая в стороне Эмилия. – Надежды больше нет?

– Минута тишины, – строго и ласково одновременно объяснил спасатель. – Всем замолчать и не двигаться.

– Минута тишины, но почему? – не унималась девочка.

Айгар подошел и обнял дочь за плечи.

– Так принято, – сказал он негромко. – Время от времени прекращать работы, чтобы послушать, не доносится ли из-под снега какой-нибудь шум. Так можно услышать голос или еще какой сигнал от выживших. Понимаешь?

– Да, понимаю.

– Вот и хорошо.

Патриция так напряженно вслушивалась в звенящую тишину застывшей ночи, которую не нарушал даже окончательно стихший ветер, что у нее заложило уши. Из-под гигантского сугроба не доносилось ни звука.

– Продолжаем, – скомандовал главный спасатель, и все мужчины, как по команде, отмерли и снова принялись копать.

Работа, монотонная, тяжелая, безрезультатная продолжалась несколько часов. Приехала еще одна бригада спасателей, потом еще одна. По подсчетам Патриции, к четырем часам утра завал разгребали уже около ста двадцати человек. Каждые четверть часа повторяли минуту тишины, но по-прежнему из-под завала не доносилось ни звука. Каждый раз люди замирали в немой надежде, но она оказывалась тщетной.

Патриция видела, что Эмилия почти не держится на ногах. Девочка замерзла, и ее била довольно крупная дрожь.

– Кайди, почему вы не уведете девочку в дом? – тихонько спросила Патриция рыжеволосую женщину, которая периодически отлучалась, видимо, чтобы проведать сына, но каждый раз возвращалась и обнимала дочь.

– Потому что она не уйдет, – так же тихо ответила Кайди. – И это аморально – заставлять ее силой. Понимаете, бывают такие ситуации, когда физические чувства – холод, боль, возможность простудиться и заболеть ангиной – не имеют никакого значения. Вы здесь, вам тоже холодно, но вы то и дело приносите спасателям чай и бутерброды. И все мужчины здесь, копают наравне с теми, для кого это работа. Потому что это нормально – не думать о себе и помогать другим в экстренной ситуации. Моя дочь подружилась с этим мальчиком, с Игорем, – имя она произнесла с некоторым трудом, – и я не могу запретить ей горевать. К сожалению, это все, что я могу сделать.

– Вы чудесная, – искренне сказала Патриция. – И вы правы, конечно. Все здесь, даже Аркадий Петрович, который, по-моему, никогда в жизни не держал в руках лопату. Только Карины нет. Она присматривает за Ланселотом?

– Нет, Ланс спит, я отнесла его в нашу комнату и уложила в кроватку. Надеюсь, что до утра он не проснется, хотя я и проверяю на всякий случай. В такую ночь можно ожидать всего, чего угодно. Но Карина не с ним, она в гостиной смотрит телевизор.

– Что она делает? – Патриции показалось, что она ослышалась.

– Смотрит телевизор. Не осуждайте, Пат. В экстремальной ситуации люди порой ведут себя парадоксально. Мне кажется, что у Карины шок. Признаться, я в дом хожу больше убедиться, что все в порядке с ней, а не с Лансом. Мои дети вообще очень самостоятельные. При моей профессии это неизбежно.

– А кто вы по профессии? – машинально спросила Патриция. В данной ситуации это было совершенно неважно, но раз уж к слову пришлось.

– Меня другое удивляет, – медленно сказала Кайди, предпочтя проигнорировать вопрос, как будто она его не слышала. – Почему сошла лавина. Признаться, я этого не понимаю, и меня это беспокоит.

– А разве это не обычное дело? – удивилась Патриция. – Я читала, что на горнолыжных курортах лавины то и дело сходят. Каждый год случается несчастье. Как говорится, висящее на стене ружье стреляет. Вот оно и выстрелило.

– Да, конечно, это обычное дело, – согласилась ее собеседница. – Но для этого все равно должны быть какие-то видимые причины. Понимаете, Пат, это не типовое событие. Очень странно, что ЧП случилось ночью. Лавины просто так не сходят ночью, а уж в морозы такого просто не бывает. Двое суток держались двадцатипятиградусные морозы, только вчера температура повысилась до минус десяти, но это все равно не лавиноопасный перепад температур. Я бы поняла, если бы кто-то из лыжников мог «подрезать» снежную массу – пройтись горизонтально, как ножом. Но последние несколько дней была такая метель, что никто не катался, тем более ночью.

Патриция невольно вспомнила мокрые от снега лыжи Bogner. Сказать Кайди, что Аркадий Петрович надевал лыжи этой ночью, да и позапрошлой тоже? Или не говорить, потому что у нее нет никаких доказательств, да и причина, заставившая молчаливого гостя базы выйти из дома в неурочный час, могла объясняться очень просто и не иметь к трагедии никакого отношения. Сказать или промолчать?

– Как писал Монтгомери Отуотер в своей книге «Охотники за лавинами», «человек более сложная проблема, чем сами лавины…» – задумчиво сказала тем временем Кайди Ратсепп, не подозревая о терзавших Патрицию сомнениях, – это подтверждается фактом, что 90 % жертв снежных лавин сами их и спровоцировали.

– Хотите сказать, в том, что снежная лава обрушилась на их дом, виноваты сами Девятовы? – Патриция почему-то всполошилась от такого предположения.

– Нет, разумеется, нет, – успокоила ее рыжеволосая красавица. – Я только хочу сказать, что причиной схода именно этой лавины мог быть человек. И мне хотелось бы понимать, кто он. Чтобы избежать возможных приключений в будущем.

– А разве в таких случаях не принято проводить расследование?

– Расследование? Не думаю. В конце концов, вы действительно правы – лавины сходят на горнолыжных курортах каждый год. А этой зимой в Норильске выпало гораздо больше снега, чем обычно. Вы знаете, что такое лавина?

– Только в общих чертах, – призналась Патриция.

– Ну, если упрощенно, то снег находится в спокойном состоянии до определенного момента. Как только он набирает критическую массу или присоединяются природные факторы – оттепель, снегопад, сильный ветер, колебания почвы, как по отдельности, так и в комплексе, – лавина может сойти в любую минуту. Лавиноопасные службы на горнолыжных курортах следят за этим ежедневно, ежечасно, с учетом крутизны склона, рельефа, погоды, количества осадков. В частности, Олег Девятов и специально им нанятые люди должны всю зиму обеспечивать равномерный снежный покров по всей ширине склона. Обеспечение лавинной безопасности – одна из самых сложных и серьезных проблем. Это и раскатывание ратраками, и лавинные спуски, и наблюдение за состоянием снега. Предыдущие два дня выход на склон был закрыт, завтра, то есть уже сегодня, его планировали открыть, но перед этим Олег и его сотрудники должны были привести склон в порядок.

– Кажется, Ирина говорила, что с утра он собирался это сделать.

– Может быть, он решил начать работу ночью? – Глаза Кайди вдруг загорелись, словно внутри головы включилась невидимая лампочка. – То есть я имею в виду, что Олег решил почистить склон и в темноте совершил ошибку, а в этом деле любая, даже самая маленькая оплошность или просто невнимание могут привести к трагическим последствиям.

– Нет, Девятов не мог отправиться на склон этой ночью, – покачала головой Патриция. – Мы с Павлом видели его вечером, перед тем как отправиться спать. Мы ходили в пункт проката и там застали Олега. Понимаете, он был мертвецки, совершенно безобразно пьян.

– Так, может быть, это как раз все объясняет? Девятов напился, и ему взбрело в голову спустить снег со склонов. Он взял ратрак или лыжи и отправился на гору. А так как был пьян, то просто что-то не рассчитал. Ошибся.

Патриция вспомнила мутные, словно мертвые глаза Олега Девятова, сидящего за стойкой в пункте проката. Он был так пьян, что даже с трудом стоял на ногах. Мог он в таком состоянии встать на лыжи или сесть за руль ратрака? Она не знала. В придуманном Кайди объяснении, несомненно, была логика, но сказать об этом эстонке Патриция не успела.

– Есть! – заорал один из спасателей. – Нашел.

Патриция, Кайди и Эмилия кинулись к группе мужчин, которые, отбросив лопаты, руками разгребали снег вокруг лежащего совершенно неподвижно тела. Из белой пелены сначала появился лоб, потом нос, потом посиневшие губы. Это был Игорь Девятов.

– Игорь, это Игорь! – закричала Эмилия и рванулась вперед. Кайди еле успела ее удержать за капюшон лыжного костюма. – Мама, это же Игорь!

– Да, я вижу, – быстрой скороговоркой сказала Кайди. – Но, доченька, пожалуйста, не мешай. Ребята, что там?

– Дайте посмотреть, я врач, – все расступились, уступая дорогу Сергею. Тот опустился на колени, профессионально приложил пальцы к худой мальчишечьей шее, абсолютно белой, словно вылепленной из высочайшего качества алебастра. – Живой. Пульс есть, хотя слабый и замедленный. Впрочем, последнее на морозе нормально. Его нужно в больницу.

– Подгоняйте «Скорую», – скомандовал начальник отряда. – Так, парня везете в больницу, потом сразу возвращаетесь, еще можете понадобиться. А пока нам вон врач подсобит, если что, – он мотнул головой в сторону Сергея.

– Подсоблю, – скрипнул зубами тот.

Спустя пару минут «Скорая», включив мигалку и сирену, с воем унеслась в сторону поселка. Мужчины вернулись к работе, ведь под завалами еще оставались люди.

– Эмилия, пойдем в дом, – скомандовала Кайди. – С Игорем все будет хорошо, а тебе завтра понадобятся силы, чтобы проведать его в больнице, точнее, уже сегодня.

– Мамочка, мы съездим к Игорю? – встрепенулась девочка. – Ты обещаешь?

– Конечно, съездим. Ему будет очень страшно, когда он очнется. И ему понадобится друг. Но для этого ты должна быть здоровой. Без ангины, соплей и температуры, так что пошли греться, пить чай с медом и спать. Хорошо?

– А папа?

– Папа останется здесь, помогать.

– А вы? – девочка перевела взгляд на Патрицию.

Та вдруг поняла, что практически не чувствует ног от холода.

– Пожалуй, я пойду с вами, – решила она. – Немного погреюсь, выпью чаю и наделаю еще бутербродов. Ребята работают уже, – она посмотрела на экран телефона, – три с половиной часа. Может быть, удастся втянуть Карину в общественно полезное дело. А потом вернусь. И буду регулярно приходить и рассказывать вам, что тут происходит. Договорились?

– Да, договорились, – кивнула девочка.

Втроем они вернулись в дом, где во всех комнатах горел свет, а внизу бормотал телевизор. Сидящая перед ним на диване Карина крепко спала. Перед ней на полу валялись бокал и почти пустая бутылка из-под коньяка. В комнате висел густой перегарный аромат.

– За Карину можно пока не тревожиться, – резюмирована Кайди. – Но в целом это даже к лучшему.

В четыре руки они с Патрицией вскипятили и заварили чай, растерли ноги и руки Эмилии водкой, напоили девочку чаем с медом, после чего Кайди повела ее наверх, в постель. Пока рыжеволосая женщина отсутствовала, Патриция наделала целую гору бутербродов, отметив, что продукты в холодильнике подходят к концу. Административное здание с хранящимися там запасами было разрушено, а значит, утром нужно будет решить проблему, как обеспечить завтраком, а потом еще и обедом уставших за ночь мужчин. Ладно, об этом можно подумать чуть позже. Интересно, когда им всем разрешат уехать?

Вернувшаяся Кайди подняла с ковра пульт от телевизора, нажала на кнопку, и в комнате воцарилась тишина.

– Ладно, вы отдыхайте, а я отнесу еду к раскопу, – сказала Патриция, с содроганием думая о том, что придется снова выходить на мороз.

– Нет, сядьте, бутерброды подождут, – приказала Кайди, в голосе которой откуда ни возьмись вдруг появились командирские нотки. – Сядьте, Пат. И расскажите мне то, что собирались, но не решились.

Изумленная Патриция, раскрыв рот, смотрела на нее.

* * *

Перед случившейся трагедией меркло все: и свершившаяся много лет назад несправедливость, и вызванная ею боль, которая с годами, Кайди знала, притупилась и стихла, но так и не прошла до конца, и желание наконец-то получить ответы на все вопросы, вскрыть нарыв, пульсирующая боль в котором мешает спать по ночам. Они приехали сюда, под Краснокаменск, на турбазу «Оленья сторожка», именно для того, чтобы, как это модно сейчас говорить, «закрыть гештальт», но такого развития событий она точно не предполагала.

В нем была такая окончательная бесповоротность, что дух захватывало. Каким бы плохим человеком ни был Олег Девятов (а проведенные на базе три дня доказывали, что, к сожалению, он не был хорошим), столь лютой смерти он не заслуживал. А уж его семья тем более.

К счастью, мальчик Игорь выжил. Хотя бы за это нужно было благодарить небеса, потому что мальчик пошел не в отца, он был славным, открытым и добрым. И теперь за его жизнь боролись врачи. Кайди вспомнила данное дочери обещание проведать его в больнице и слабо улыбнулась. Конечно, они это сделают, и как же будет удивлена Эмилия, когда узнает правду.

Как объяснить дочери, почему они скрывали ее так долго? Как передать словами все то, что случилось много лет назад, если они сами долгое время не могли об этом говорить. Слишком ранили эти слова, острые, как копья. Взрослому не вынести, не то что подростку.

По будущему, едва проглядывавшему сейчас сквозь ночную мглу, Кайди читала сейчас как по открытой книге. Будущее было ей совершенно ясно и не вызывало ни страха, ни сомнения. А вот прошлое…

Ее очень волновал тот факт, что лавина, скорее всего, была рукотворной. Могли ли вызвать ее специально? Сделали ли это для того, чтобы похоронить под горой снега семью Девятовых? Возможно ли было так точно рассчитать место приложения силы к снежным пластам, чтобы вызвать сход лавины в конкретном месте? Кто-то специально стремился разрушить дом, в котором спала семья владельцев базы, но сделать это так, чтобы гостевой дом не пострадал? Если да, то означает ли это, что преступник (давайте называть вещи своими именами) живет в одном доме с ней и ее детьми? Кто он? Представляет ли он угрозу для всех остальных, в первую очередь для ее, Кайди, семьи? И что знает эта девочка с оленьими глазами и странным, неуместным именем?

Да, эти вопросы очень тревожили Кайди. В том, что Патриция Леман что-то скрывает, она не сомневалась. Об этом говорил лихорадочный блеск глаз девушки и ее на мгновение застывшее лицо, когда она думала о чем-то, вызывавшем смутную тревогу. Кайди очень нужно было знать, о чем именно она думала.

Она умела спрашивать. Умение задавать вопросы так, чтобы на них отвечали, было ее сильным местом, поэтому очень быстро ей удалось узнать и про мокрые от снега лыжи выпендрежной марки Bogner, принадлежащие рохле и тихоне Аркадию Петровичу, и о том, что, по мнению старичка Федора Игнатьевича, на базе творились «нехорошие дела», и о том, что их с Айгаром поведение Патриция Леман тоже находила подозрительным.

Черт, девчонка, оказывается, слышала и их беседу в самый первый день, и то, как они перекинулись парой фраз прошлым вечером, после встречи, которая могла стать судьбоносной, если бы судьбу коварно не перехватили на подступах к толстым пластам слежавшегося снега. Слышала и могла сделать неправильные выводы. Этого Кайди допустить не могла. По крайней мере, пока.

Внимание Патриции нужно было переключить, и Аркадий Петрович с его лыжами подходил для этого как нельзя лучше. Сама Кайди ничего подозрительного в лыжах не видела. Подумаешь, человек купил для первой поездки на горнолыжный курорт профессиональные лыжи. Что такого, если он может себе это позволить. Скорее всего, советовался с кем-то из знакомых, а тот, будучи профессиональным горнолыжником, и посоветовал, может быть, в надежде, что, наигравшись вдоволь, недотепа отдаст комплект лыж ему.

Висящее на стене ружье по ходу пьесы обязательно стреляет. Так и привезенные на базу лыжи хотя бы раз да должны быть использованы. Если и ночью, так что с того. Но сейчас Кайди было выгодно, чтобы Патриция Леман считала иначе.

– Надо погуглить этого самого Аркадия Петровича, – сказала она с деланым воодушевлением. – Вы правы, Пат, это действительно очень подозрительно. Мы должны понять, зачем он притворяется неумехой и в чем истинная причина его визита в «Оленью сторожку».

– Как же мы его погуглим? – удивленно спросила Патриция. – Мы же даже фамилии его не знаем. Хотя, признаться, у меня такое чувство, что я его раньше видела. Вы знаете, у меня такая специфика работы, благодаря своему шефу я вращаюсь в довольно высоких кругах и встречаюсь с огромным количеством людей. Просто люди, одетые в дутые штаны и водонепроницаемые яркие куртки, выглядят совсем иначе, чем они же, но облаченные в дорогие костюмы. Поэтому, пожалуй, у меня есть идея получше, чем воспользоваться гуглом.

– Какая, если не секрет? – поинтересовалась Кайди.

Живя в Эстонии, она как раз была ужасно далека от российского истеблишмента, не знала в лицо ни одного политика или олигарха и совершенно не интересовалась этой стороной жизни. Неужели стоящая перед ней худенькая девушка с выражением постоянного испуга на лице действительно может теоретически быть знакомой с любым мало-мальски богатым человеком? Ах да, теория пяти рукопожатий в действии, скорее всего, так.

– Я сейчас схожу к завалу, тем более что мне действительно нужно отнести туда бутерброды и чай, а заодно тихонько сфотографирую Аркадия Петровича так, чтобы он не заметил, и отправлю фотографию своему шефу. Он в Мехико, у нас половина шестого утра, значит, у него пятый час вечера. Так что ответ мы получим быстро. Заодно я выспрошу у шефа все, что он знает об этом человеке, и уж только после этого воспользуюсь гуглом. Идет?

– Разумеется, – одобрила этот план Кайди, которой было на руку, что Патриция надолго займется делом и отвлечется от мыслей об Айгаре.

Пока девочка увлечена расследованием вокруг Аркадия Петровича, Кайди обязательно что-нибудь придумает. По крайней мере, успеет переговорить с Айгаром, чтобы выработать общую линию поведения: говорить правду или не стоит. При мысли о муже она вздрогнула.

– Я, пожалуй, пойду вместе с вами. Дети спят, так что их вполне можно оставить. Помогу вам донести провизию, а заодно узнаю, какие новости в спасательных работах.

Спустя пять минут они с Патрицией уже шагали по мирно скрипящему снегу к освещенной ярким светом спасательных прожекторов площадке за елками. Ни на что хорошее Кайди особо не надеялась, понимала, что, если бы еще кого-то удалось достать из-под толщи снега живыми, они уже бы про это знали. Видимо, девушка думала о том же, потому что молчала и напряженно сопела, периодически шмыгая носом. Простудилась, что ли? Или снова плачет?

На месте трагедии на первый взгляд ничего не изменилось. Все так же, коротко переговариваясь, ритмично махали лопатами люди. Все так же холодно и безучастно выглядела гора снега величиной с дом. Конечно, часть конструкций уже была очищена от снега, да еще чуть в стороне лежало что-то небольшое, накрытое одеялом. Тем самым, что Кайди велела Карине принести из дома, а та с заданием не справилась. Это одеяло было Кайди хорошо знакомо, оно было из их номера – дополнительное одеяло, выданное для сэра Ланселота, а потому отличавшееся от основных, полагавшихся взрослым. Синее одеяло с маленькими смешными красными утятами.

Осознание того, что именно под ним лежит, было как ожог, таким острым, что Кайди зашипела сквозь зубы. Патриция Леман удивленно оглянулась на нее. Она одеяла не видела, а может быть, просто не понимала, что именно оно означает. Кайди поймала внимательный взгляд мужа, едва заметно повела бровями, спросила. Он коротко кивнул, отвечая. Да, спасателям удалось достать из-под снега тело маленького Миши Девятова. Да, они опоздали его спасти.

Боль от ожога души теперь была такой сильной, что Кайди практически не могла дышать. Остановившись, она согнулась пополам, поставила на снег поднос с бутербродами, уткнулась руками в колени, несколько раз с усилием втянула в сжатое горло колкий морозный воздух.

– Кайди, что с вами, вам плохо?

Патриция бросила в снег термосы, мигом очутилась рядом, обняла за плечи, тревожно заглянула в лицо. Хорошая девушка, славная, жалко, если окажется, что она причастна к чему-то плохому. В том, что в прошлом Патриции Леман была какая-то черная страница, Кайди даже не сомневалась. Вопрос был только в том, насколько черная, остальное она читала по лицу девушки. Она умела это делать, такая у нее была работа: задавать вопросы и читать по лицам.

– Маленький Мишенька погиб, – сказала Кайди. – Его достали из-под завала мертвым.

– Откуда вы знаете? – отшатнулась Патриция. Кайди молча кивнула в сторону разостланного на снегу одеяла и маленького холмика под ним. Проследив за ее движением, девушка горько заплакала.

Воткнув в снег свою лопату, к ним подошел Айгар. Лицо у него было мрачнее тучи.

– Плохо, – сказал он и обнял жену, – совсем беда, Кайди.

Она кинула на мужа предостерегающий взгляд, чтобы он под наплывом эмоций не сказал лишнего. Но Айгар замолчал, не собираясь больше ничего говорить, потрепал ее по плечу, шагнул обратно к сосредоточенно работающим мужчинам, взял лопату. Патриция, тяжело вздохнув, вытерла глаза, подняла с земли поднос, пошла раздавать бутерброды. Кайди, кряхтя как старушка, взялась за тяжелый термос. Разливать чай было сейчас работой, а она спасала от ужаса, сконцентрированного в маленькой горке под цветным одеялом. Нет, она не будет сейчас об этом думать.

Спустя двадцать минут из-под снежного завала достали тело Ирины Девятовой. Еще через десять – тело ее мужа. Стало окончательно ясно, что при сходе лавины уцелел только старший сын семьи. И все. Больше никто. Спасательная операция была закончена. Конечно, сотрудники МЧС продолжали разбирать завал, потому что в доме Девятовых случайно мог ночевать кто-то посторонний, но постояльцы базы, замерзшие и уставшие, молча вернулись в дом.

– Что будем делать? – спросил Сергей, когда они стащили с себя куртки и ботинки и гурьбой ввалились в гостиную, где по-прежнему спала на диване пьяная Карина. – Попробуем поспать? Или поесть?

– Чтобы поесть, нужно съездить в магазин, – сообщила Кайди. – Все продукты в холодильнике мы извели, а основные запасы были в административном здании. Их больше нет.

– Если надо, я могу съездить. – Сергей начал подниматься с кресла, в которое успел упасть. Было видно, что его практически не держат ноги. – Мы с Эдиком взяли машину напрокат, чтобы добраться сюда от аэропорта, парковка чуть в стороне от административного корпуса, так что машина цела, ее только почистить от снега надо. Думаю, что минут за сорок обернемся, да, Эд?

– Сто пудов. – Эдик, в отличие от друга, был бодр и свеж, словно и не махал лопатой добрых четыре часа. Интересно, и как у него это получается? – Если ты устал, Серега, то я сам сгоняю. Только составьте список, что надо купить.

– За продуктами съездить точно надо, – согласился Айгар. – Хотя скоро дети проснутся.

– И не только дети, – с усмешкой и легкой брезгливостью в голосе отметил Аркадий Петрович, разглядывая разметавшуюся во сне Карину.

Сейчас женщина выглядела явно старше своих лет, размазанная косметика вокруг глаз растеклась по морщинкам, подчеркивая возраст и очевидную усталость от него.

Когда так много позади

всего, в особенности – горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Глядя на Карину, Кайди неожиданно вспомнила именно эти строки Бродского. Почему? Наверное, потому, что в жизни спящей сейчас Карины Матяш, очевидно, горя было предостаточно. Она отметила, что Патриция куда-то исчезла из комнаты, видимо, поднялась к себе. Ах да, она же хотела отправить тайком снятую фотографию Аркадия Петровича своему шефу. Неужели не забыла в круговерти печальных событий? Впрочем, Кайди уже поняла, что менеджером и организатором Патриция Леман была отменным, такие ничего не забывают.

Она вдруг вспомнила, как ее собственный шеф, самый лучший, самый любимый, давший ей путевку в жизнь, как-то объяснял, что такое настоящий профессионализм.

– Понимаешь, Кайди, – тогда сказал он, – профессионалом человек становится тогда, когда даже больной, с высокой температурой, в бреду или в состоянии глубокого потрясения он не сделает свою работу ниже определенного уровня.

Кайди понимала.

Патриция Леман была профессионалом, а значит, с поставленным ей для отвлечения внимания заданием она справится довольно быстро. Ничего не найдет и будет искать дальше, разбираться и задавать вопросы. Большей частью ненужные.

Кайди Ратсепп тоже была профессионалом, поэтому понимала, что, кроме неугомонной Патриции, никто искать и задавать вопросов не будет. Сход лавины в это время суток и при нынешних погодных условиях выглядел странно, но горы вообще коварны, а лавина в общем-то дело привычное, да и снег два дня шел. Скорее всего, случившееся спишут на несчастный случай, дело закроют, а может, и открывать не будут.

В сложившейся ситуации возникало огромное искушение промолчать, оставить свои тайны при себе, никому ничего не рассказывать. Собрать вещи и уехать домой, перевернуть случившееся, как страницу случайно прихваченной в поезде книги, вернуться в свою жизнь, привычную и устоявшуюся.

Кайди знала, что ни за что так не поступит. Они оба так не поступят, каким бы тяжелым ни было испытание, через которое им предстояло пройти. Она просто не была готова начать прямо сейчас. После сегодняшней ночи, которая все еще не закончилась, ей был нужен небольшой перерыв, чтобы перевести дух, хотя бы немного прийти в себя, а уже потом она будет готова к тому, чтобы все обо всем узнали. Но не сейчас, не сегодня.

Появившаяся на площадке второго этажа Патриция помахала ей рукой. Кайди вздохнула, понимая, что выпрошенная у судьбы отсрочка откладывается.

– Так, – громко сказала она, – Патриция, спустись, пожалуйста, вниз, давай составим список продуктов, чтобы ребята съездили в магазин. Остальных мужчин отпустим отдыхать, а то они с ног валятся от усталости. Айгар, поднимайся к детям.

– Тебе тоже надо немного поспать, – заметил муж. – Сэр Ланселот умаялся ночью, поэтому пара часов в запасе, возможно, и есть. Попроси Патрицию составить список, Кайди, ее не поднимет ребенок, с которым, хочешь не хочешь, а придется проводить время, делая вид, что ничего особенного не случилось. А ты поспи.

– Сейчас, милый, – с легкой улыбкой сказала Кайди. Айгар, разумеется, не слышал тикающих в ее голове часов, которые неумолимо отсчитывали время. Он вообще был немного толстокожий, как все мужчины. Хотя и ранимый. Ужасно ранимый человек был ее муж. – Мы составим список, и я приду. Мне нужно позаботиться о еде для юного сэра, ты же знаешь, что он у нас привереда.

Против этого аргумента возразить было нечего. Коротко кивнув, Айгар поднялся по лестнице и скрылся за дверью их номера. Патриция же, наоборот, спустилась вниз. Они обсудили список продуктов, записали его в найденный на столике блокнот, вручили Сергею и Эдику, спросили про деньги. В финансовых вопросах Кайди была очень щепетильной.

– Да бросьте вы, – махнул рукой Сергей. – Сегодня мы купим еду, завтра вы. Не обеднею. Чего считаться, когда тут такое.

Если Эдик и был недоволен решением друга, то виду не показал. Парни натянули куртки, хлопнула входная дверь, и все стихло.

– Ну что? – спросила Кайди у Патриции, когда они остались одни. Она понимала, что та не отстанет. Спать действительно хотелось ужасно, поэтому нужно быстренько выслушать, что версия злодеяний Аркадия Петровича провалилась, и отправляться в постель. – Ты узнала, кто он?

– Да, – кивнула девушка. – Мой босс сразу его узнал, а когда назвал фамилию, то и я сразу его вспомнила. Это Крылов.

Кайди смотрела непонимающе. Разумеется, ей фамилия ничего не говорила.

– Ах да, вы же из Эстонии. Это Аркадий Крылов, известный музыкальный продюсер. Он столько звезд эстрады раскрутил, что до конца своих дней может не работать и есть с золотого блюда на авторские гонорары. У него запатентованы права и на музыку, и на стихи, и даже на сценический псевдоним пары-тройки исполнителей.

– То есть он вполне может позволить себе дорогие лыжи? – с усмешкой сказала Кайди, которая так устала, что готова была упасть на ковер рядом с пустым бокалом Карины и впасть в мертвецкий сон. Если она сию секунду не ляжет, то она умрет. Точно умрет.

– Да, он может позволить себе лыжи Bogner, – в голосе Патриции было что-то, заставившее Кайди внимательно взглянуть девушке в лицо. Нет, кажется, ей повезло, и с Крыловым действительно что-то не так. – Кайди, я, пусть и поверхностно, но почитала его биографию. Сама понимаешь, про человека такого уровня все время пишут светские журналы, да и серьезные газеты тоже. Так вот, помимо того, что Аркадий Крылов – лауреат всевозможных конкурсов, богатый чувак и деловой до невозможности человек, он еще и мастер спорта по горнолыжному спорту.

Кайди тихо присвистнула.

– Ага, – кивнула Патриция, – получается, что Павел был прав, утверждая, что таких лыж не может быть у лоха, впервые в жизни отправившегося на горнолыжную трассу и купившего снаряжение чисто для форса. Это профессиональные лыжи человека, знающего, зачем он их купил. Ты сказала, что вызвать лавину можно, проехав на лыжах по склону параллельно толще снега, чтобы срезать его. Аркадий Петрович две ночи подряд выходил из дома и вставал на лыжи. Вопросов два. Зачем он это сделал и почему солгал, что не умеет кататься. Кайди, я понимаю, что сейчас скажу ужасную вещь, но мне кажется, что именно Крылов виноват в смерти Девятовых.

Глава восьмая

Патрицию трясло как в ознобе. Впервые в жизни она оказалась под одной крышей с убийцей. Хладнокровным, расчетливым убийцей, который тщательно спланировал и осуществил изуверское покушение на целую семью. Счастье, что Игорю удалось уцелеть, но четырнадцатилетний мальчик остался круглым сиротой.

Возможно, Олег Девятов был очень виноват, и его смерть виделась убийце наказанием, отсроченным возмездием, которого тот был достоин, но самосуд в глазах Патриции Леман был сомнительным способом выхода из сложной ситуации. Однажды она на него решилась, и ничего хорошего из этого не вышло.

Впрочем, думала она сейчас не о себе и своем сомнительном прошлом, а о том, что делать дальше. Шансов на то, что следствие заинтересуется Аркадием Крыловым, практически не было. Даже Кайди, Патриция это видела, поверила ей не до конца. Можно было не сомневаться, что сход лавины спишут на несчастный случай, но боже мой, как же хотелось, чтобы Крылов не остался безнаказанным.

Искушение самой доказать его причастность к преступлению и если не сдать правоохранительным органам, то хотя бы публично ославить, было так сильно, что зудели кончики пальцев. А что, если провести собственное расследование? Павел поможет собрать доказательства, а шеф распространит добытую информацию среди знакомых. Да и просто знать правду всегда лучше. Так что решено, надо постараться выяснить мотивы преступления и вывести убийцу на чистую воду.

Патриция даже не сомневалась, что корни случившейся истории уходят в далекое прошлое. Несмотря на дикую усталость и напряжение от сегодняшней ночи, сон не шел. Патриция вертелась на кровати, вспоминая, как накануне лавины Ирина Девятова стремглав выскочила из снежного тумана и бросилась к дому, словно ее кто-то преследовал. От кого она бежала? С кем столкнулась? Мог ли это быть Аркадий Петрович? Она пыталась вспомнить, где находился Крылов в то время, но не могла. Признаться, до последнего времени этот человек и его передвижения совершенно ее не интересовали.

Неожиданная мысль пронзила голову, и Патриция рывком села в постели. Точно же! Сразу после того как они с Павлом видели Ирину, они пришли на оленью ферму, и старичок Федор Игнатьевич бурчал, что на базе творятся нехорошие дела. Интересно, что он все-таки имел в виду? Мог он слышать разговор Ирины с неведомым собеседником или нет? А если да, то знает ли, кто это был?

Патриция вспомнила, что валенки сторожа были заметены снегом, а значит, он вернулся в здание фермы совсем незадолго до них. В помещении тепло, и приди он раньше, снег успел бы растаять. А что, это мысль. Патриция выбралась из постели и судорожно начала одеваться.

Стараясь не шуметь, чтобы не мешать сну измученных соседей, а также не привлекать внимание Крылова, она спустилась вниз и поскреблась в дверь Павла. Тот открыл, одетый в одни лишь спортивные штаны, без майки, волосы его были взлохмачены, глаза заспанные, вдоль щеки полоса от подушки. Ясно, спал.

– Триш, что-то еще случилось? – встревоженно спросил он и растер руками лицо. – Сейчас, я быстро.

Патриция не успела ответить, как дверь перед ее носом захлопнулась. Немного ошарашенная, она думала, что теперь предпринять, но тут дверь снова открылась и полностью одетый и даже причесанный Павел вышел в коридор, увлек ее за собой в гостиную, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что ничего страшного не происходит, бросил взгляд на все еще спящую без задних ног Карину.

– Так, рассказывай.

Патриции внезапно стало стыдно. Этот мужчина несколько часов без устали махал лопатой на морозе, а она разбудила его только для того, чтобы вовлечь в какое-то дурацкое расследование, скорее всего, не имеющее под собой ни оснований, ни перспектив.

– Нечего рассказывать, Павел, – виновато пробормотала она. – Я просто хотела тебя попросить сходить со мной на ферму, чтобы поговорить с Федором Игнатьевичем.

– Да, хорошо, а зачем? – с готовностью согласился он. – Ты думаешь, что Девятовы были ему дороги, и боишься, что он будет переживать?

– Честно говоря, я не очень знаю, как он к ним относился, – вздохнула Патриция. – Хотя, кажется, он говорил, что знал семью Олега с детства, так что, возможно, действительно переживает, да. Но дело не в этом, я хочу спросить его, что он имел в виду, когда сказал нам, что в ««Оленьей сторожке»» творятся нехорошие дела.

Если она хотела потрясти Павла, то ей это, пожалуй, удалось. У того даже рот открылся от изумления.

– Триш, ты что, ввязалась в какое-то доморощенное расследование?

– Да, ввязалась, – с вызовом сообщила Патриция, вздернув подбородок, как делала всегда в минуты нападавшего на нее упрямства. – Я считаю, что Олега Девятова убили, и хочу это доказать.

– Убили? – Павел выглядел потрясенным, у него даже голос сел. Ну надо же, этот мужчина вовсе не казался ей впечатлительным. – И кто же, позволь тебя спросить?

– Я не могу кидаться пустыми обвинениями, пока не соберу доказательств, – покачала головой Патриция. – Пока же я могу только сказать, что ты был прав насчет лыж Аркадия Петровича. Я узнала, что он – мастер спорта по горным лыжам. И зачем-то это скрыл.

– Я с самого начала знал, что он притворяется лузером, – Павел засмеялся. – Но, признаться, Триш, это не делает его подозреваемым в убийстве.

– Он приехал на базу не кататься, потому что иначе делал бы это, – Патриция начинала заводиться. – И не прикидывался бы дилетантом, если бы не хотел скрыть от нас свое мастерское владение лыжами. Достаточное для того, чтобы подрезать снежную лавину. С какой целью он приехал? От кого убегала Ирина? Что имел в виду Федор Игнатьевич? Павел, ты можешь смеяться надо мной сколько угодно, но я считаю, что это нужно выяснить.

Лицо ее собеседника внезапно помрачнело, словно туча зашла на только что ярко светившее солнце. Ну надо же, до этого ей не приходило в голову сравнивать Павла с небесным светилом. Однако выражение его лица тут же снова поменялось, теперь на нем светился неподдельный интерес.

– Подрезать снежную лавину? Что ты имеешь в виду, ради всего святого?

Пришлось Патриции передавать ему разговор с Кайди и неожиданные выводы, которые та сделала о возможных причинах схода снега.

– Сложно, – вынес свой вердикт Павел. – Не уверен, что невыполнимо, и, вполне вероятно, что Кайди права, но это чертовски сложно выполнить, Триш. А уж доказать и того сложнее.

– Слона надо есть по частям, – серьезно сказала Патриция. – Поэтому для начала я просто прошу тебя сходить со мной к Федору Игнатьевичу. И все, понимаешь? Дальше будем действовать по обстоятельствам, исходя из того, что он знает.

– Ладно, – Павел вдруг засмеялся. – Я, конечно, полагал, что ты заноза, но не знал, что настолько. Лавры какой детективной героини не дают тебе покоя, признавайся.

– Пожалуй, Трой Аллен, – с достоинством сообщила Патриция. – Из романов Найоми Марш. Для мисс Марпл я все-таки довольно молода. Хотя с удовольствием встретила бы старость с клубком шерсти на коленях перед пылающим камином в маленькой гостиной уединенного британского дома.

– До старости тебе довольно далеко, – заверил ее Павел. – И участь одинокой старой девы тебе тоже, на мой взгляд, не светит. Для этого ты слишком хорошенькая. Ладно, пошли к Федору Игнатьевичу. Детектив оставлю на твоей совести, но позаботиться о старике надо.

Неожиданный комплимент отчего-то заставил Патрицию покраснеть, хотя излишней чувствительностью она не страдала. Отвернувшись, чтобы скрыть предательский румянец, наползающий на щеки, Патриция прошествовала в прихожую и начала натягивать свои «дутыши». Рядом деловито зашнуровывал свои ботинки Павел. Если бы кто-нибудь из них обернулся, то непременно заметил бы, что лежащая на диване Карина, не меняя позы, наблюдает за ними из-под опущенных ресниц. Но они не обернулись.

До фермы дошли быстро. Снег окончательно закончился, мороз еще на пару градусов упал, воздух был мягким, совсем не колючим, вот только дышать полной грудью все равно не хотелось. По дорожке они повернули направо, а налево уходил путь к месту трагедии и дальше – к разрушенному пункту проката и неработающему подъемнику.

Сторож был на ферме, разносил оленям корм, наливал чистую воду, шепча что-то под нос.

– Здравствуйте, Федор Игнатьевич, – поздоровалась Патриция чуть напряженно. Как себя вести со стариком, она не знала. А вдруг правда переживает? Что они будут делать, если ему станет плохо? – Сказать доброе утро язык не поворачивается.

– Да уж, не доброе утро, это точно. Упокой, господи, душу новопреставленного раба твоего Олега, жены его Ирины и сына Михаила. Прости грех раба твоего Игоря, помоги выбраться из пучины злодеяния. – Старик размашисто перекрестился.

Признаться, что он имел в виду, Патриция не понимала. Какие грехи мог совершить Игорь Девятов, борющийся сейчас за жизнь в районной больнице? Какие злодеяния? Впрочем, сейчас ее интересовало совсем не это.

– Федор Игнатьевич, в прошлый раз вы говорили, что на базе творятся нехорошие дела, – решительно сказал Павел, понимающий снедающее ее нетерпение. – Скажите, что вы имели в виду?

– А что, вы считаете случившееся сегодня ночью хорошими делами? – Старик смотрел едко, остро, словно рентгеном просвечивал.

– Дело не в моем мнении, а в вашем, – сообщил Павел. – Вы сказали это вчера, когда о трагедии еще никто знать не мог. Никто, кроме того, кто ее спланировал.

– Во как значит. Спланировал. Сход лавины? – голос старика звучал недоверчиво.

– Есть такое мнение, что кто-то подстроил гибель Девятовых, – подтвердила Патриция. – И мне кажется, что это мог быть человек, как-то связанный с Ириной. Мы видели, как она бежала по дорожке очень расстроенная, и думаем, что вы могли видеть, с кем и о чем она говорила.

– Видеть не видел, врать не стану, – с достоинством сказал сторож. – Но разговор Ирочкин с кем-то из гостей слышал. Что есть, то есть.

– С кем-то из гостей? Вы уверены, что это не был кто-то из сотрудников базы?

– Совершенно уверен, местных я по голосам различаю. А этот незнакомый был голос. Мужской, приятный, но незнакомый.

– Федор Игнатьевич, миленький, пожалуйста, вспомните, что именно они говорили, – взмолилась Патриция. – Поверьте, это очень важно. Я знаю, что вы не любите разводить сплетни, но люди погибли. По сравнению с этим все меркнет.

– Нечто я не понимаю. – Старик пожевал губами, глаза у него слезились. – В общем, так. Мужской голос говорил: «Постой, пожалуйста, не беги. Я второй день пытаюсь с тобой поговорить. Клянусь, эта попытка последняя».

– Вы точно никогда его раньше не слышали? Гости ведь приходят к вам на ферму. Вот Павел, к примеру.

– Нет, я его до этого никогда не слышал. На ферму этот человек не приходил, я уверен.

– То есть голос точно принадлежал не Айгару, – быстро сказала Патриция. – Из мужчин только ты, Паша, и он точно были на ферме.

– Остаются Сергей, Эдик и Аркадий Петрович. Уже проще.

– Ирочка ответила: «Отпусти, не трогай меня, нас увидят», а мужчина сказал: «Булочка, в такую метель это невозможно. Ну, постой, я специально летел сюда через полстраны, чтобы с тобой поговорить, и вижу, что не зря». Она стала уверять, что абсолютно зря. И тогда он воскликнул с такой, знаете, внутренней мукой в голосе: «Ты, конечно, можешь сказать, что все еще его любишь, но я же вижу, что это не так. Булочка, ты несчастна, это очевидно».

– Булочка?

– Ну да, видимо, это он Ирочку так называл. А она со слезами говорит: «Я его люблю. Я не несчастна, и даже если это и так, то мое счастье или несчастье не имеют к тебе никакого отношения. Мне казалось, что много лет назад я тебе это объяснила, и ты это понял и принял». Вот какие страсти.

– Да уж, действительно страсти, а дальше что было?

– Дальше он стал говорить, что принял, хотя и не понял, просто она этого хотела. Но прошло больше пятнадцати лет. Достаточный срок для того, чтобы понять свою ошибку. А она начала объяснять, что Олег – ее муж, и когда-то она решила, что этого хочет. И за ценой не постояла. Так что все, что с ней происходит – последствия когда-то сделанного выбора. Олег – ее муж, и так будет до гробовой доски. Он не плохой человек, просто немного слабый. И ему довелось пройти через ад, который не каждый выдержит.

– Ад? Он прошел через ад? – теперь в голосе Павла звучала такая мука, что Патриция уставилась на него в недоумении. Несомненно, важный разговор со стариком Федором Игнатьевичем никак не мог иметь к Павлу непосредственного отношения, и уж его точно не стоило принимать так близко к сердцу. Или мог и имел? У Патриции не было ответа.

– Ну да. Ирочка уверяла своего собеседника, что Олегу пришлось потерять все, чем он дорожил, к чему стремился. Мол, они были вынуждены уехать сюда, в Краснокаменск, вернуться к тому, от чего он когда-то бежал, начать все заново. И он преуспел в новом деле так же, как в предыдущем. Она сказала: «Олег упорный, а это качество я ценю, потому что и сама такая. Упорная». Она и вправду такая. Была.

Старик замолчал, видимо, под наплывом нахлынувших эмоций. Глаза у него стали влажными, и он вытер их рукавом старого ватника.

– Федор Игнатьевич, а этот человек, он ей угрожал, Ирине? – спросила Патриция, чтобы заставить его рассказывать дальше. Ей казалось, что вся эта история очень важна, в ней кроется причина, по которой кто-то вызвал лавину, что погребла под собой практически всю семью Девятовых.

– Угрожал? Нет, пожалуй, я бы так не сказал. Он, скорее, смеялся над Ирочкой, издевался, что она вынуждена жить здесь, в глуши, драить унитазы, обслуживать богатеньких гостей, готовить еду и рассуждать про оленье молоко. Говорил, что никогда не поверит, будто жизнь здесь – именно то, к чему она стремилась, потому что слишком хорошо помнит ее прежнюю. Она отвечала, что прежняя Ирина давно умерла, и есть только та, которую он видит сейчас. И ей всегда хотелось быть с Олегом, все равно где, как и какой ценой. Он – ее муж и отец ее детей. Она так сказала: «Он, а не ты. Прими это как данность, отпусти меня и уезжай», а он ответил, что приехал за ней и никуда один не уедет. Она, кажется, заплакала, было не видно ничего из-за снега, только слышно. Она все повторяла: «Уезжай, уезжай. Ты опять что-то себе придумал. Как тогда. Как раньше. Ты придумал меня. А я совсем другая, и мое место здесь», и тогда он заорал, что она похоронит себя здесь, и если она сейчас не уедет с ним, а останется, то выхода уже никогда не будет. Только смерть.

– Ну вот, а вы говорите, что он ей не угрожал, – укоризненно сказала Патриция. – Что же это тогда, если не угрозы. Он угрожал ей смертью. И теперь Ирина Девятова мертва. Так же, как и ее муж.

– Не знаю, мне кажется, он все-таки имел в виду не физическую смерть, – с сомнением в голосе сказал старик. – По крайней мере, я точно знаю, что Ирочка его совсем не испугалась. Она ответила: «Ну и пусть. Это тебя не касается. Это моя жизнь, и я сама ее выбрала». Тогда он спросил, за что она себя наказывает. А она сказала: «Закончим этот разговор. Он мне неприятен, и ты все равно меня не поймешь. Уезжай, я очень тебя прошу». Вот, пожалуй, и все. Больше я ничего не слышал.

– Ну что ж, достаточно и этого, – задумчиво сказал Павел. – Дело-то за малым. Опознать человека, с которым разговаривала Ирина Девятова. Думаю, что у следствия к нему возникнет немало вопросов.

– Да как же я его опознаю, если я его не видел? – заволновался Федор Игнатьевич. – Метель-то какая была, чисто буран.

– Не видели, – согласился Павел, – зато слышали. Сами сказали. Думаю, мы сделаем вот что. Вы придете в дом, не сейчас, когда все спят, а попозже. Мы соберем всех в гостиной и затеем разговор, а вы из коридора внимательно послушаете. Думаю, что вы сможете опознать этого человека по голосу.

– Давайте попробуем, – с легким сомнением согласился Федор Игнатьевич. – Мне Олег как сын был, да и Иринку я любил, славная она была девочка. Я, конечно, не верю, что сход лавины кто-то специально вызвал. Невозможно это, на мой взгляд, так что просто под несчастливой звездой они родились, Олег, и Иринка, и Мишенька тоже. Но проверить надо все, тут я согласен. Очень многое надо проверить.

На этих словах голос старика стал особенно задумчивым.

В доме все еще наверняка спали, поэтому Патриция и Павел договорились с Федором Игнатьевичем, что тот придет к ним часа через два, когда все уже совершенно точно соберутся за завтраком. Пока они в полном молчании вернулись в дом, чтобы тоже хотя бы немного подремать. На кухне Эдик и Сергей выгружали из сумок привезенные продукты. Наверное, им нужно было помочь, но Патриции внезапно так захотелось спать, что от одной мысли о том, что надо что-то сделать, ее затошнило.

– Поднимайся к себе, я помогу. – Павел слегка подтолкнул ее к лестнице, словно умел читать мысли.

– Да не нужно, я сам еще раз до машины дойду, отдыхайте, – откликнулся Эдик.

И Патриция вдруг обрадовалась, что разбуженный ею Павел сможет немного поспать. Он ей нравился. Очень нравился, гораздо больше, чем было позволительно женщине в ее положении. Несколько лет назад она дала себе слово, что больше никогда не позволит ни одному мужчине перейти установленную ею черту. И себе никогда не позволит никем увлечься, потому что расставаться потом, когда правда выплывет наружу, очень больно. Так больно, что еще раз она это, пожалуй, не перенесет.

Да, решено, нужно поменьше общаться с Павлом и вообще постараться уехать сразу, как это станет возможным. Спасатели, уезжая, передали всем гостям базы просьбу оставаться в «Оленьей сторожке», пока дознаватели не произведут опрос. Но сегодня к вечеру, максимум завтра уехать, наверное, уже разрешат. Вот она и уедет, и бог с ней, с неразгаданной тайной.

На этой спасительной для психики мысли Патриция холодно кивнула Павлу, поднялась по лестнице, не раздеваясь, упала на свою кровать и провалилась в сон, больше похожий на беспамятство.

Когда она проснулась, внизу слышались голоса. Господи, неужели она проспала, как пришел Федор Игнатьевич? Кое-как стащив лыжные штаны, в которых она, оказывается, спала, надев джинсы и свитерок, расчесав волосы пятерней и попрыскав холодной воды в лицо, Патриция выскочила из комнаты и скатилась по лестнице вниз, в гостиную, где за столом сидели и завтракали Аркадий Петрович, Сергей, Эдик и Павел.

– Доброе утро, – поздоровалась Патриция.

– Да уж полдень, не то чтобы утро, – откликнулся врач. – И не сказать, что оно уж такое доброе, если честно.

– А где все остальные?

– Айгар и Кайди с детьми уехали в райцентр, проведать мальчишку в больнице. Эмилия, как проснулась, больше говорить ни о чем не могла. Так что они быстро собрались и отправились туда. Кайди попросила, чтобы вы, Пат, если это возможно, взяли обед на себя. И обещала, что обязательно приготовит ужин.

– Без проблем, – кивнула Патриция. – А где Карина?

– Мы ее не видели. Наверное, в своей комнате. Спит. Дама ночью так надралась, что неудивительно, если ее терзает тяжелое похмелье, – засмеялся Эдик. – Серега, у тебя алкозельцер есть?

– Ты думаешь, я вожу с собой на склон антипохмелин? – Сергей засмеялся. – Я в таких местах спортом занимаюсь, а не надираюсь так, чтобы наутро таблетки жрать. Но аспирин и витамин С у меня, конечно, с собой, так что если нашей соседке будет нужно, то от головной боли я ее, разумеется, спасу.

Интересно, где Федор Игнатьевич? По всему выходило, что он уже давно должен был прийти. Отсутствие Айгара ничего в их следственном эксперименте не меняло, потому что таинственный голос, угрожавший Ирине Девятовой, точно принадлежал не ему. А все остальные мужчины вот они, здесь. Однако старика все не было.

Наскоро пожарив себе яичницу, съев бутерброд с колбасой и выпив кофе, Патриция принялась за приготовление обеда. Задача сварить что-то на десять человек представлялась ей довольно сложной, хотя готовить она, к счастью, любила. Так, пожалуй, на первое можно сварганить куриный суп с лапшой и фрикадельками. С учетом того, что в доме есть дети, он больше подходит, чем, к примеру, харчо.

Так. Если из купленной курицы приготовить первое, тогда на второе лучше использовать свиные отбивные, которых ребята привезли довольно много. Их можно обмакнуть в яйцо, а потом обвалять в сыре, получится сытно и вкусно. Так как суп с лапшой, то на гарнир можно запечь в духовке картофель по-деревенски. Интересно, получится ли запрячь кого-то из мужчин, чтобы они начистили картошки. Да и вообще дополнительные руки будут нелишними. Может, Карину разбудить?

– Тебе помочь? – К ней подошел Павел, встал за спиной, будто собрался обнять.

Патриция почувствовала, как по шее у нее тут же побежали мурашки.

– Будь так добр, разбуди Карину, – чуть резче, чем собиралась, сказала Патриция. – Обед – женское дело, а одна я действительно не справлюсь.

– Карину я, разумеется, разбужу, – Павел отошел, словно почувствовал ее смятение. Или его обидел ее сухой и колючий тон? – Только практически убежден, что от меня толку на кухне больше, чем от нее. Она не производит впечатления человека, сильного в кулинарии.

– А я, значит, произвожу? – вопрос вырвался против воли, еще до того, как Патриция вспомнила, что решила разговаривать с Павлом как можно меньше.

– Ты производишь впечатление человека, который делает хорошо все, за что берется. Разреши, я хотя бы картошку почищу.

– Почисти, – сдалась Патриция. – Но все-таки до этого постучись к Карине. Я отчего-то волнуюсь.

– Я стукну ей, – сообщил Эдик. – Картошку чистить не вызываюсь, потому что терпеть это не могу. Так что поделим обязанности.

Патриция вдруг подумала, что выглядит он удивительно свежим. У всех остальных мужчин под глазами залегли синие круги – от недосыпа, кожа на лице обветрилась, еще бы, они несколько часов провели на морозе, у Павла на руках вздулись мозоли от лопаты, Сергей то и дело потирал натруженную спину, Аркадий Петрович был бледен, а вот на щеках Эдика гулял румянец, глаза были ясными, словно он проспал не пару часов, а всю ночь. И как это у него получается?

Не сдержавшись, она задала свой вопрос вслух.

– Ну, значит, я в лучшей форме, чем все остальные, – пожал плечами Эдик. – А может, это стресс на меня так влияет. Я, признаться, чувствую такой прилив сил, что готов горы свернуть. Такой вот побочный эффект.

– Повезло тебе, Эдька, – Сергей засмеялся. – Я вот, признаться, чувствую себя как выжатый лимон.

Патриции показалось или действительно в коридоре хлопнула входная дверь? Ну наконец-то Федор Игнатьевич вспомнил про свое обещание. Но оказалось, что пришел вовсе не старик-сторож. В гостиную, не разуваясь, влетел юный сэр Ланселот.

– Папагой! – взревел он с порога и начал резво подниматься по лестнице на второй этаж.

– Вы забыли дома попугая? – спросила Патриция, уже начавшая разбираться в поступках юного сэра, у появившейся в дверях Кайди.

– Да, такая жалость. Это выяснилось сразу, как мы приехали в больницу, так что дальнейший визит, надо признать, был довольно сильно скомкан. Правда, мы успели узнать главное – Игорь в удовлетворительном состоянии, и его жизни ничего не угрожает.

В комнате появилась Эмилия, глаза у нее были заплаканы. Ни на кого не глядя, она тоже начала подниматься в свой номер.

– Девочка расстроена? – спросил Павел.

– Да. – В гостиную вошел Айгар, плюхнулся в кресло у камина, растер лицо руками. – Нас не пустили к мальчику, он еще под воздействием лекарств, да и врачи пока не рекомендуют говорить ему, что вся его семья погибла. Мы договорились, что завтра съездим в больницу снова и там уже по обстоятельствам решим. Эмилия думала, что сможет повидаться со своим новым другом, и расплакалась, когда ей не разрешили. Но это ничего. Это не страшно.

– Извини, что бросила на тебя обед, – виновато сказала Кайди, подойдя к Патриции. – Давай помогу, мы вернулись раньше, чем планировали.

– Нет, ничего. Я проспала, поэтому только разбираю продукты, отдыхай, я справлюсь. Я попросила Эдика позвать мне на помощь Карину.

– А Карины нет, – сообщил Эдик, появившись в проеме двери. – У нее дверь не заперта. Я постучал, она не ответила, тогда я попробовал нажать на ручку, дверь отворилась, комната пуста. Карины в ней нет.

– А где же она тогда? – Патриция вдруг сильно встревожилась. С того момента, как она проснулась и спустилась вниз, прошло уже полчаса. Мужчины сидели в гостиной и того дольше и женщину не видели. Где она может ходить так долго?

– Ничего, Айгар сейчас ее поищет, – Кайди перехватила встревоженный взгляд Патриции и расшифровала его совершенно правильно. – Правда, Айгар?

– Вы хотите, чтобы я поискал эту женщину? Но зачем? Она могла уехать в город или вообще уехать.

– Нет, все ее вещи в комнате, – сообщил Эдик. – Хотя, разумеется, она вполне могла сбежать отсюда и без чемодана.

– Зачем ей сбегать, если она ни в чем не виновата? – удивился Сергей.

В коридоре снова хлопнула входная дверь. Патриция встрепенулась, надеясь, что это сторож с оленьей фермы. Но это была Карина, которая, по всей вероятности, даже не думала сбегать.

Как за десять минут до этого сэр Ланселот, она влетела в гостиную, не раздеваясь. Шапка на ее голове сбилась набок, в глазах плескался ужас. Стоя посредине гостиной, женщина раскрывала и закрывала рот, словно выброшенная из морской пучины на берег рыба.

– Карина, что с тобой? – отшвырнув курицу, которую она держала в руке, Патриция подошла к женщине, взяла ее за плечи и как следует встряхнула. Голова Карины мотнулась, как у тряпичной куклы, и Патриции на мгновение стало страшно, что она сейчас отвалится.

Женщина по-прежнему молчала. Что-то в ее неподвижно-застывшем лице было такое, что Сергей встал со стула, подошел ближе, взял Карину за руку и проникновенно заглянул в лицо.

– Вам плохо? – спросил он участливо, специальным «докторским тоном». – У вас что-то болит, Карина? Вам нужно лекарство?

Она сфокусировала взгляд, которым до этого смотрела куда-то внутрь пространства, уставилась Сергею в лицо, потом, словно поняв вопрос, отрицательно покачала головой.

– Нет.

– Тогда что-то случилось?

– Вообще-то у нас у всех случилось, – довольно язвительно сообщил до этого молчавший Аркадий Петрович. Его очки хищно блеснули. – Вообще-то сегодня ночью мы все чудом избежали гибели, потому что если бы лавина прошла чуть левее, то нас бы всех еще выкапывали из-под толщи снега. Мы чуть не погибли, хозяева этой базы мертвы, а их старший сын остался сиротой. Меня не удивляет, что у этой дамы шок. Меня гораздо больше удивляет, что в таком состоянии только она одна.

– У меня нет шока.

Голос прозвучал так тихо, что Патриция с трудом его расслышала. И все-таки это говорила Карина. С трудом разлепляя губы, но все же говорила.

– Нет шока? А что тогда?

– У меня нет шока, потому что они получили по заслугам. И он, и она. И я рада, что они мертвы, – заявила она. – Я даже напилась на радостях, празднуя их смерть. Потому что они мертвы, а я наконец-то свободна.

Патриция отшатнулась, словно наступила на ядовитую змею. Говорить так было нельзя, некрасиво, не по-человечески. Ей вдруг стало интересно, за что именно Карина Матяш так сильно ненавидела Олега и Ирину Девятовых. Знала их раньше? Специально приехала в «Оленью сторожку», чтобы им отомстить?

Она так погрузилась в свои мысли, что пропустила следующие слова Карины. Между тем та что-то продолжала говорить, потому что Кайди тихо ахнула, Айгар вскочил с кресла, а Сергей отпустил руку женщины, которую все еще продолжал сжимать.

– Простите, что вы сказали? – спросил Павел. – Карина, немедленно повторите, что именно вы сейчас сказали.

Патриция с благодарностью посмотрела на него, поскольку умудрилась все прослушать.

– Там на улице старик-сторож, который работает на ферме, – медленно и очень отчетливо произнесла Карина.

Ее ярко накрашенные алой помадой губы, двигаясь, напоминали какой-то хищный цветок. Саррацения – вот как он назывался. Из трубочки, которую создавал цветок, было не выбраться, если какому-то паучку или мухе не повезло оказаться внутри. Вот и рот Карины отчего-то напоминал Патриции такую вот смертельную ловушку.

– Я шла к дому и увидела его, – продолжала тем временем Карина. Интересно, и чем ее мог так напугать безобидный Федор Игнатьевич? – Он лежит на дорожке, головой в сугроб. Я думала, ему плохо, и наклонилась, чтобы помочь. А он, а он…

Она задышала широко раскрытым ртом, словно испытанный там, на улице, ужас настиг ее и сбил дыхание.

– Он мертвый, – наконец договорила Карина. – Понимаете, мне кажется, что его убили.

* * *

С того момента, как я проснулся ночью от того, что кто-то громко кричал «Беда!» и требовал одеться и выйти на улицу, потому что на нас идет лавина, я так и не пришел в себя. Сон между часом и двумя ночи – самый крепкий и сладкий. Выдергиванье из него сродни крепкому удару в челюсть, после которого очертания предметов расплываются перед глазами.

Именно поэтому все, что происходило дальше, было словно в тумане. Я машинально оделся и собрался, захватив все самое ценное из номера. Паспорт, визитки, телефон и зарядка к нему, очки и лекарства лежали в небольшой сумке, которую я предпочитаю держать при себе.

Что бы ни ждало впереди, я был к этому готов. По крайней мере, тогда мне так казалось. Боже, как я ошибался. К тому, что на месте дома, в котором жил Девятов, окажется подпирающий небо сугроб, погребший под собой и самого Олега, и всю его семью, я готов не был.

Конечно, я принял в спасательных работах самое активное участие и не потому, что так уж рвался его спасать, а именно из-за поглотившей меня растерянности, непонимания, как жить дальше, если окажется, что Девятова больше нет.

Несколько часов я махал лопатой. Таких физических усилий я в своей жизни не прикладывал, наверное, никогда. Но я копал и копал, отчего-то уверенный в том, что именно мне повезет наткнуться на Девятова под снегом. Я представлял, как моя лопата уткнется во что-то мягкое, я наклонюсь, чтобы счистить налипший снег с его лица, он с трудом откроет глаза, уставится мне в лицо, разлепит спекшиеся губы и прошепчет: «Это ты? Очкастая рыжая жаба». В моей голове неотвязно крутилась эта картинка, а в следующем сменяющемся ее кадре я с размаху всаживал лопату в девятовскую грудь, чтобы заставить его замолчать.

Я не был готов к тому, что его найдет другой человек. И к тому, что Олег будет уже мертв, я тоже готов не был. И к тому, что мне доведется увидеть тело его полуторагодовалого сына. И к тому, что его жена уйдет в могилу вслед за ним. Я не хотел им смерти. Я хотел сам его убить.

С того момента, как спасательная операция была свернута, кадры в моей голове текли как в замедленной съемке. Они были черно-белыми, словно шок стер цвет. Вокруг меня ходили люди, что-то говорили, о чем-то советовались. Я не слышал, потому что внутри себя решал очень важную задачу – как жить дальше в мире, в котором больше нет Олега Девятова.

Я пытался осмыслить, что именно чувствую. Наверное, это были свобода и трепет от непонимания, что с ней делать. Оказывается, все, что я совершал до сих пор, было направлено на то, чтобы доказать Олегу Девятову, моему бывшему однокласснику, которого я не видел много лет, что меня есть за что уважать.

Судьба сложилась так, будто я приехал в «Оленью сторожку», чтобы предъявить ему результаты своих успехов. Я получил болезненный удар, встретив его, а он походя обозвал меня школьным прозвищем, моментально вернув в детство, в тот ужасный год, в котором мне исполнилось девять и я пытался покончить с собой, не вынеся издевательств. И вот он умер до того, как я придумал, как ему отомстить.

Да, с одной стороны, я становился совершенно свободным. С другой – навсегда оставался неотомщенным, и эта мысль не давала мне покоя. Я не смог уснуть ни на минуту, пока все остальные отдыхали после спасательной операции. У меня тянуло мышцы рук, ног, болела каждая косточка, но заснуть не давала вовсе не физическая боль, а душевная. Я не был готов к тому, что так бесславно потеряю врага.

Мир вокруг был словно укутан ватой, из-за которой я довольно плохо воспринимал, о чем говорят окружающие, и крайне вяло участвовал в беседе. Вернулась эстонская пара с детьми, признаться, довольно шумными, по крайней мере, мальчик. Кажется, они ездили в больницу, чтобы узнать о состоянии здоровья старшего сына Девятовых. Если бы я не был так погружен в свои мысли, признаться, меня бы удивило, с какой горячностью они участвуют в судьбе совершенно постороннего ребенка.

Кажется, еще обсуждали обед и ужин, но и это мне было все равно, потому что я совершенно не чувствовал голода. Потом все начали волноваться по поводу пропажи этой вульгарной дамочки, Карины, кажется. Это было смешно, потому что с женщинами такого сорта никогда ничего не случается. А потом в дом ворвалась сама Карина и сообщила, что убили сторожа.

Ее слова произвели фурор. Все сначала замолчали, потом разом загалдели, потом бросились бестолково натягивать обувь и куртки, чтобы бежать на место преступления, но их остановила эстонка, голос которой неожиданно потерял присущую ему мягкость и звучал властно и беспрекословно. Она запретила топтать место преступления и отправилась на разведку сама, прихватив с собой Сергея, потому что он – врач.

Остальные замерли в неестественных позах, ожидая их возвращения, словно от него зависела еще чья-то жизнь. Признаться, даже известия об убийстве было недостаточно, чтобы вырвать меня из сонного оцепенения, в котором я находился, но судьбе все-таки удалось меня встряхнуть.

Еще одна гостья, Патриция Леман, ткнула в меня указательным пальцем, точнее, обличающим перстом и сказала звенящим голосом:

– Это вы убили Федора Игнатьевича. И Девятовых убили тоже вы.

Патрицию я не то чтобы знал, просто видел на деловых приемах, где бывал ее шеф. Она работала на довольно известного бизнесмена, с которым мы не имели общих дел, но, разумеется, пересекались на светских раутах. Москва, знаете ли, город маленький. Патриция всегда производила впечатление взвешенного и разумного человека. По крайней мере, шеф ее очень хвалил, и в профессиональных кругах репутация у нее была просто безукоризненная. Признаться, если бы я узнал, что она осталась без работы, то предложил бы прислать резюме, несмотря на все, что о ней знал.

И вот эта самая Патриция Леман обвиняла меня в убийстве. Да еще и не в одном. Вот тут я вынырнул из окутавшей меня ваты, вдохнул всей грудью и с интересом уставился на нее. Черт побери, она говорила на полном серьезе.

– Пат, – мягко сказал я, потому что мне не хотелось ни обижать ее, ни ссориться с ее шефом. Он действительно был человеком очень серьезным, – вы что, действительно подозреваете меня в том, что я убил человека?

– Да, Аркадий Петрович, – с некоторым вызовом сказала она, – подозреваю, потому что у меня есть для этого все основания.

– Какие основания? – спросил я, начиная тревожиться.

Если в ее словах была хотя бы толика реальности, то рядом с нами ходил убийца, и он вполне мог быть заинтересован в том, чтобы перевести подозрения на меня. На что еще может сгодиться «очкастая рыжая жаба», если не на то, чтобы стать козлом отпущения в чьей-то дьявольской игре.

Она начала нести какую-то чушь про мои слишком качественные лыжи, мокрые от снега по ночам. Признаться, я ничего не понял.

– Аркадий Петрович, в момент нашего знакомства вы умолчали о том, что являетесь мастером спорта по горным лыжам, – мягко вступил в разговор Павел.

Этот парень мне почему-то нравился, в нем чувствовались какая-то основательность и надежность. Жаль, что он ремонтирует лифты, а то я бы, пожалуй, предложил ему работу в Москве. Кажется, он считал, что дело серьезно, и его вопрос уже было не так легко проигнорировать, поскольку смотрел он, что называется, в корень.

– Я не привык особо хвастаться своими достижениями, – вяло соврал я. – Какое отношение мой разряд имеет к происходящему здесь?

– Самое прямое. Есть мнение, что сход лавины вызван подрезанием снежного наста проехавшим в нужном месте по склону лыжником. Вы, оказывается, достаточно хорошо владеете лыжами, чтобы виртуозно проехать по нужной траектории. И еще, как следует из вашего досье, вы окончили Бауманку, так что и рассчитать эту самую траекторию вам вполне по силам. И да, как заметила Триш, дважды именно ваши лыжи были мокрыми от снега ночью. Вы ни разу не достали их из стойки днем, на наших глазах. Вы вообще практически не выходили из дома, но ночью вы катались. В первую ночь, возможно, для того, чтобы посмотреть на местность и определиться со своими действиями. Во-вторую – чтобы вызвать сход лавины.

– Бред какой-то. – Я крепко растер лицо руками, потому что бессонная ночь начала стремительно наваливаться на меня, выгоняя из крови остатки адреналина от известия о смерти Девятова. – Я никуда не выходил по ночам. Ни разу. Я не трогал свои лыжи, и если то, что вы говорите, правда, то, значит, их брал кто-то другой. Я не планировал убийство Олега, клянусь. Хотя, признаться, испытываю огромное облегчение от мысли, что он действительно умер.

– Аркадий Петрович, вы знали Девятова раньше? Вы приехали сюда специально, чтобы его увидеть?

Услышав этот вопрос, я отшатнулся, словно мне в лицо сунули гремучую змею.

– Нет, клянусь здоровьем своих детей, когда я собирался в «Оленью сторожку», я понятия не имел, что именно Олег ее владелец! Иначе бы я ни за что сюда не поехал, ни за что. Но да, я знал его раньше. Давно, в детстве. С Девятовым у меня связаны не самые лучшие воспоминания, поверьте. Я ненавидел его всей душой, но думаю, что убить бы не смог. Потому что я слабак и размазня, очкастая рыжая жаба.

В устремленных на меня глазах я видел непонимание. Конечно, они совершенно не понимали, о чем я говорю. В этом было все дело.

– Расскажите все, Аркадий Петрович, – попросила эстонка Кайди Ратсепп.

Ну, как попросила. Скорее, приказала, по крайней мере, в ее тоне было что-то такое, что я не посмел отказаться и начал рассказывать. Обо всем. О физико-математическом классе, в котором я оказался изгоем. О травле, которую возглавлял Олег Девятов. О мокрых штанах и попытке самоубийства. О психиатрической больнице и переводе в другую школу, которую я воспринял как спасение.

Я рассказывал, как после школы сразу уехал из Норильска, чтобы не жить в одном городе с Олегом Девятовым, поскольку все школьные годы я продолжал мучительно вздрагивать, даже если просто издали видел его на улице. О том, как детская травма вела меня по жизни, заставляя покорять одну вершину за другой. Горные в том числе. О бесконечных сеансах у психотерапевтов, чтобы избавиться от мучающих меня ночных кошмаров.

О том, что мне удалось справиться, выздороветь, забыть о детских унижениях, но в одну секунду мое спокойствие оказалось разметанным в пух и прах, потому что здесь, в «Оленьей сторожке», когда я в первый раз шел на склон, я натолкнулся на Олега.

«Охренеть, очкастая рыжая жаба, это ты, что ли? Вот так встреча. Хорошо выглядишь. Наверное, больше в окна не выходишь и постель не мочишь по ночам, а?» – сказал он, и бесконечное унижение, страх и ненависть к этому самодовольному круглому лицу вернулись.

Я не стал рассказывать об апофеозе накрывшего меня позора, о том, как незамеченным пробирался в дом, чтобы сменить мокрые штаны, и почти сутки не выходил из своего номера, сославшись на метеочувствительность и головную боль. Это бы было слишком, но, кажется, они поняли, что я чувствовал в тот момент. По крайней мере, на обращенных ко мне лицах я видел сочувствие.

– Понимаете, я больше не мог кататься, – вздохнув, сказал я. – Я даже представить себе не мог, как Олег, стоя у подножия склона, будет оценивать мое мастерство. Поэтому я действительно не вставал на лыжи и вообще не доставал их из стойки. Я хотел уехать, но это выглядело бы как бегство. По всему выходило бы, что Девятов победил, на этот раз навсегда, а я не мог этого допустить, потому что с этим не справился бы ни один психотерапевт. Мне просто нужно было время, чтобы понять, как быть дальше. И я остался, чтобы дать себе время для раздумий. И тут сошла лавина. Поверьте, я тут ни при чем.

– Н-да, хоть о покойниках и не говорят плохо, но получается, что мерзавцем господин Девятов был с детства, – резюмировал Павел. – Не могу сказать, что я удивлен. Краткий опыт общения с ним наталкивал на подобные мысли.

– Вы тоже знали Олега раньше? – полюбопытствовал я.

Лицо моего собеседника исказила гримаса.

– Для выводов мне вполне достаточно того, что я увидел здесь.

– Что же получается, люди с возрастом не меняются? – тихо спросил Айгар.

В его голосе звучали странные нотки, Кайди сжала его руку, и он замолчал.

У меня колотилось сердце, сильно, болезненно. От его толчков становилось трудно дышать, но широко открыть рот и втягивать воздух казалось стыдной слабостью. Я же мужчина, черт бы меня подрал.

– Я не верю, что кто-то мог подрезать лавину, – сказал я, потому что обсуждать человеческие качества Олега было свыше моих сил. – Вы ошибаетесь, Павел. И вы, Патриция, тоже. Лавина сошла сама по себе.

– Я бы с удовольствием в это поверила, – сказала Патриция Леман. Голос ее звучал печально и чуть торжественно. – Понимаете, Аркадий Петрович, мне бы очень хотелось считать, что лавина, убившая Девятовых, вызвана чисто физическими причинами и человеческий фактор тут ни при чем. Но два обстоятельства мешают мне в это поверить.

– Снег, налипший на мои лыжи? – спросил я.

Если честно, я понятия не имел, кому могло понадобиться их брать. У большинства приехавших сюда людей были с собой свои лыжи.

– Да. Это первое обстоятельство. Очень странное и подозрительное, если задуматься. Если вы говорите правду и действительно не выходили из дома две ночи подряд, значит, это сделал кто-то другой. Тот, кто сейчас не спешит в этом признаться. Почему бы, если ему нечего скрывать?

В комнате повисло тревожное молчание. Нарушил его я, потому что, в отличие от кого-то другого, мне скрывать было действительно совершенно нечего:

– А вторая причина, которая заставляет вас сомневаться?

– Смерть Федора Игнатьевича, – еще печальнее сказала Патриция. – Его же совершенно точно кто-то убил.

На этот раз воцарившуюся гнетущую тишину нарушил истерический смех Карины, перешедший в громкие рыдания.

Глава девятая

Старика было так жалко, что Патриция с трудом сдерживала слезы. Это был совсем чужой старик, с которым ее не связывало ничего, кроме парочки ничего не значащих разговоров, но, как ни странно, за несколько дней в «Оленьей сторожке» Патриция успела привязаться к Федору Игнатьевичу, который, судя по всему, был очень славным человеком. И вот его убили.

Услышав сообщение Карины, Патриция сорвалась с места, чтобы бежать на улицу, но была остановлена твердым голосом Кайди. Та заявила, что если произошло преступление, то место убийства точно нужно оставить нетронутым для полицейских. На осмотр отправились сама Кайди и Сергей, которого рыжеволосая женщина прихватила с собой, поскольку он был врач.

Вернулись они довольно быстро и мрачнее тучи. Глядя на их лица, Патриция почувствовала, как сердце камнем падает к пяткам. Значит, Карине не почудилось, не привиделось, не показалось. Федора Игнатьевича действительно убили.

– Задушен, – коротко сообщила Кайди. – Лежит на дорожке, ведущей к ферме. Айгар, надо позвонить, вызвать полицию.

Ее муж коротко кивнул, доставая телефон.

– Как задушен, чем? – потрясенно спросил Павел.

Патриция вдруг подумала, что совсем ничего про него не знает. Павел был единственным человеком, осведомленным о том, что Федор Игнатьевич может опознать разговаривавшего с Ириной Девятовой мужчину. Мог он, пока Патриция вертелась в своей кровати, снова выйти из дома, добраться до старика и задушить его? Несомненно, но вот зачем? Ясно же, что с Ириной беседовал не он. Получается, что он покрывал кого-то другого? Но кого? Патриции казалось, что у нее сейчас лопнет голова.

– Баффом, – уточнила Кайди сухо. – Горнолыжным баффом. Мы не стали его трогать, чтобы не нарушать картину места преступления, но это совершенно точно бафф. Синего цвета, переходящего из одного оттенка в другой.

Патриция похолодела. У нее был именно такой бафф. Она любила синий цвет и, выбирая модный аксессуар перед поездкой, купила именно состоящий из разных оттенков от голубого до ультрамарина. Господи, где же ее покупка?

Она бросилась в коридор, где висела на вешалке ее куртка и стояли ботинки-дутыши. Кажется, раздеваясь, она машинально засунула бафф в рукав. Сейчас его там не было. Час от часу не легче! Метнувшись по коридору, она взлетела по лестнице, рванула дверь своего номера и начала судорожно рыться в вещах. Баффа не было и здесь.

– Что, твой? – спросил Павел, когда она понуро вернулась в гостиную.

– Похоже, да, – уныло сказала Патриция.

Ее душила ярость. Преступник, поднявший руку на беззащитного старика, в качестве орудия убийства выбрал принадлежащую ей вещь, словно сделал соучастницей преступления. В состоянии аффекта она никогда не умела сначала хорошенько подумать. Крутанувшись вокруг своей оси, Патриция ткнула указательным пальцем в Аркадия Крылова.

– Это вы убили Федора Игнатьевича. И Девятовых убили тоже вы.

Продюсер в немом изумлении смотрел на нее. Надо отдать ему должное, что все серьезно, он понял довольно быстро. Понял и начал рассказывать. Теперь пришла пора изумляться уже Патриции. Все остальные тоже слушали внимательно, не перебивая. На лицах ясно читались эмоции: у Кайди – сострадание, у Айгара – злость, у Сергея – поверхностная заинтересованность, у Павла – тоже заинтересованность, но глубокая, словно личная, у Эдика – любопытство, у Карины – затаенная боль. Под конец рассказа она вдруг не выдержала и зарыдала. Громко, некрасиво, навзрыд.

Патриция вдруг подумала, что в истории Аркадия Крылова каждый слышит что-то свое. Так странно. Для нее это была история про нарушение чужих границ и вызываемые этим последствия. Что ж, она тоже слушала о своем и отзывалось у нее свое. Это нормально, как ей объяснял психолог. Да, не один Аркадий Петрович прибегал к услугам психотерапевтов, чтобы залечить душевную травму. И надо признать, не только у него одного не получилось. Патриция вздохнула.

Одно было совершенно ясно: убийцей семьи Девятовых продюсер был вряд ли. Конечно, исключать, что он лгал, было нельзя, но все-таки Патриция отчего-то верила в его рассказ. Вспоминая мельчайшие детали первого проведенного здесь вечера, а потом поведения Аркадия Петровича, ссылавшегося на сильную головную боль и не выходящего из комнаты, она верила его словам, которые он сейчас произносил быстро, путано, словно находился в горячечном бреду. Трудно оправдываться, когда ты ни в чем не виноват, особенно если тебя обвиняют в таком страшном преступлении.

– Аркадий Петрович, а старика с фермы вы видели? – спросила она, в принципе зная ответ, но желая для себя поставить точку в своих подозрениях в отношении Крылова. – Вы были с ним знакомы?

Продюсер покачал головой.

– Нет, потому что я не ходил на ферму. Я приехал кататься, но встретил Олега и был выбит из колеи. Я действительно практически не выходил из дома, потому что мне нужно было время как следует все обдумать. И сегодня утром я из дома тоже не выходил. Мы вернулись со спасательной операции, я упал в кровать, но не мог заснуть. И поверьте, я так замерз, что мысли сходить еще погулять у меня не возникло. Я никогда не видел этого сторожа, и у меня не было ни малейшей причины его убивать. Я же сказал вам, что в принципе убить не могу. Не способен.

– Карина, а что вы делали на улице? – вмешался вдруг в разговор Павел. – Как так вышло, что именно вы нашли Федора Игнатьевича?

Женщина покрылась пунцовыми пятнами. Они расползались по лицу, шее и рукам, словно Карина Матяш на их глазах превращалась в леопарда необычного окраса.

– Я перепила, – наконец выдавила она из себя. – Когда я узнала о лавине и о том, что дом Олега оказался под завалом, мне стало так страшно, что я начала пить и не могла остановиться, пока не опустошила бутылку коньяка.

– Это мы видели, – насмешливо сказал Эдик.

– Не судите, – попросила Карина. – Я напилась и уснула прямо в гостиной, а когда проснулась, то поняла, что в доме очень тихо. Я не могла понять, где все – спят по своим комнатам или по-прежнему находятся на расчистке завала. Кроме того, у меня дико болела голова, мне нужно было на воздух, поэтому я оделась и вышла на улицу. Дошла до дома Девятовых, то есть до того места, где был дом. Встретила там нескольких сотрудников, приехавших на работу и разбирающихся со спасателями, а может, с полицией. От них я узнала, что Олег, Ирина и их младший сын погибли, а старшего увезли в больницу. Меня расстроила эта информация, поэтому я еще немного погуляла, чтобы прийти в себя. Возвращаясь в дом, я увидела старика. Все. Мне больше нечего рассказать.

– Вы до этого с ним когда-нибудь разговаривали, Карина? – Патриция и сама не знала, зачем она это спрашивает. Ведь таинственным собеседником Ирины Девятовой совершенно точно был мужчина.

– Да, я ходила на ферму один раз, посмотреть на оленей. И да, мы разговаривали. Но недолго.

– О чем, если не секрет? – вмешался в разговор Павел.

С точки зрения Патриции, он проявлял слишком много внимания ко всей этой истории. Мог у него быть личный интерес к Девятовым или нет? Случайно ли он оказался под Краснокаменском?

– Мы говорили об Олеге и Ирине, – помолчав, призналась Карина. – Но я их не убивала. Я не настолько хорошо владею лыжами, чтобы вызвать спуск лавины. И старика я не убивала тоже. Он-то не сделал мне ничего плохого.

– А кто сделал? – этот Павел не упускал из виду ни одной незначительной детали.

– Никто. Мне никто не сделал ничего плохого, – ровным голосом сказала Карина. – И я тоже не делала ничего плохого. Только напилась и нашла труп. Вы знаете, я так хочу отсюда уехать. Все на свете отдала бы, чтобы сейчас оказаться дома.

– Боюсь, в ближайшее время это будет невозможно, – сообщила Кайди. – Думаю, что после схода лавины нас бы не задерживали долго, потому что случившееся очень легко списать на природную катастрофу. Но вот убийство Федора Игнатьевича – это уже серьезно. И поэтому у полицейских ко всем нам будут вопросы. Мы не сможем уехать, пока они не найдут на них ответы.

Словно в подтверждение ее слов в коридоре стукнула дверь, и в гостиную ввалилась оперативная группа: трое полицейских, эксперт и следователь. Представившись, они попросили всех оставаться на своих местах, спросили, кто нашел тело, назначили одного из оперативников приглядывать за гостями турбазы и отбыли на место происшествия, ведомые Кайди Ратсепп. Патриция, вздохнув, вернулась к приготовлению обеда, потому что хочешь не хочешь, а детей нужно кормить, да и взрослых тоже.

Спустя пятнадцать минут следователь вновь пришел в дом и приступил к опросу свидетелей, первой из которых стала Карина Матяш, поскольку именно она нашла тело. Разговор проходил в спальне Карины, но Патриция, занятая приготовлением обеда, даже не старалась прислушиваться, поскольку версию женщины знала.

Ее отчего-то беспокоило поведение Кайди. С чего вдруг эта рыжеволосая женщина, мать двоих детей взяла, что может руководить расследованием? Почему в ее нежном голосе внезапно прорезались металлические нотки? Почему при разговоре с ней у Патриции то и дело возникает ощущение, что Кайди что-то скрывает?

У Патриции Леман были хорошие аналитические способности. Именно за умение разложить все факты по полочкам, собрать их в единую нить и объяснить логику ее всегда ценили начальники. Поэтому, процеживая бульон, ловко обваливая в муке отбивные и сбрызгивая маслом картошку, она припоминала и сортировала все странности, которые касались семьи Ратсепп.

Итак, что нам известно? При знакомстве Кайди сказала, что они регулярно ездят кататься на горных лыжах, потому что любят этот вид спорта, но в Краснокаменске впервые. Когда Патриция удивилась, что жители другой страны выбрали такое далекое и не очень раскрученное место, Кайди пояснила, что ее муж отсюда родом и захотел побывать на родине. Что ж, это факт номер один. Идем дальше.

Назавтра, когда Патриция осматривала базу, она стала случайным свидетелем разговора между Айгаром и его женой. Женщина тогда с горячностью говорила что-то типа «Айгар, поверь мне, тебе это не нужно. Ты зря это придумал, и мы вообще напрасно сюда приехали». Да, точно, а потом она добавила: «Пожалуйста, не делай этого. Это ничем тебе не поможет, а лишь только все усложнит» – и попросила подумать о детях. Это факт номер два.

Факт номер три – это, несомненно, встреча Айгара и Федора Игнатьевича. Ее Патриция видела из окна своего номера. Мужчины – здоровяк-викинг и тщедушный старичок – обнимались. Вечером, перед сходом лавины, Айгар снова куда-то уходил, причем вернулся мрачнее тучи, а на вопрос жены, как все прошло, ответил одним словом: «Трудно». Это факт номер четыре, и его Патриция тоже аккуратно занесла в складывающийся в ее голове пазл. Она была уверена, что сумеет получить цельную картинку, если будет дотошна и внимательна.

Итак, пока получается, что Айгар Ратсепп родом из этих мест, а потому он вполне мог знать старика сторожа раньше. Близко знать, поскольку так радоваться встрече, как это делал Федор Игнатьевич, можно только по поводу близкого знакомого. Интересно, что, узнав о гибели хозяина турбазы, старик обратился к богу не только по поводу упокоения души Олега Девятова. Да, точно, Патриции тогда показалась странной его фраза «Прости, господи, душу раба твоего Игоря». Конечно, она подумала, что ее собеседник имеет в виду старшего сына Девятовых, но четырнадцатилетний подросток вряд ли мог быть виноват в гибели родителей. О каком же прощении тогда шла речь?

Так-так, Ирина говорила, что своего старшего сына они назвали в честь брата мужа. И когда Патриция упомянула об этом в разговоре со сторожем, тот рассказал, что у Олега Девятова действительно был младший брат Игорь, который был весьма упрямым и своенравным. Кажется, он мечтал стать моряком, а потом куда-то исчез, но не в тюрьму, как считала Ирина. Федор Игнатьевич очень рассердился, когда Патриция высказала такое предположение.

То есть существовал исчезнувший брат по имени Игорь, которого нужно простить за то, что он сделал что-то, имеющее отношение к гибели Девятовых. Этот факт номер пять упрямо не хотел цепляться ко всему остальному, и Патриция даже головой замотала, как конь, которому досаждают мухи.

С лестницы спустилась Эмилия, подошла к холодильнику, достала пакет апельсинового сока, налила в два стакана – себе и брату, неторопливо поднялась по лестнице и исчезла за дверью номера. Патриция вдруг вспомнила, как девочка и Игорь Девятов сидели на ковре перед камином и играли в «Монополию». О чем она тогда подумала, глядя на них? О том, что они удивительно похожи, словно брат с сестрой.

Айгар местный. Брат Олега Девятова куда-то уехал. Федор Игнатьевич был рад встрече с эстонцем. Кайди не нравилось какое-то решение мужа. Эмилия и Игорь очень похожи. Игоря Девятова назвали в честь дяди. Айгар и Кайди проявляют большое участие в судьбе попавшего в больницу мальчика. Игорь. Айгар. Черт подери!

Догадка, озарившая Патрицию, была сродни вспышке молнии. Всыпав лапшу в бульон, который успел закипеть, она сделала меньше огонь, накрыла кастрюлю крышкой, отложила прихватки и повернулась к сидящим в полном молчании мужчинам, слушающим разговор Карины со следователем и ожидающим своей очереди.

– Айгар, – тихонько позвала Патриция, подойдя ближе к креслу, в котором сидел викинг. Он поднял голову, посмотрел на нее вопросительно, но спокойно, не ожидая подвоха, – Айгар, вы ведь брат Олега Девятова, правда? Он чем-то очень серьезно вас обидел. Так серьезно, что вы на много лет уехали из России, сменили имя и фамилию. Вы сердились на своего брата, но вам небезразлична судьба пострадавшего мальчика, потому что он – ваш племянник. И Федор Игнатьевич вас узнал. Узнал и понял, что вы решили отомстить.

Теперь его устремленный на нее взгляд был бешеным, диким. Патриция даже попятилась, словно от этого человека могла исходить какая-то угроза. Павел, заметивший этот взгляд, тут же вскочил и встал у Патриции за спиной, словно оберегая и защищая ее. Полицейский, оставленный присматривать за ними, тоже встрепенулся, позвал следователя, который выскочил из комнаты Карины, словно забыв о ней.

– Документы ваши предъявите, пожалуйста, – велел следователь строго.

Айгар тяжело вздохнул и достал из кармана эстонский паспорт. Следователь изменился в лице.

– Вы что, иностранец?

– Да.

– Та-а-ак, Айгар Ратсепп. Это ваше настоящее имя?

– Да, разумеется. Когда я переехал в Эстонию, к бабушке с дедушкой, то взял их фамилию, то есть девичью фамилию своей матери. Мне было шестнадцать лет.

– А до этого какая у вас была фамилия?

– В России меня звали Игорь Девятов, – покорно сказал Айгар. – Я из Норильска, вырос в этих местах, но после переезда приехал сюда впервые.

– То есть погибший Олег Девятов действительно ваш брат? Эта дама не ошиблась?

– Нет, не ошиблась, хотя, признаться, я понятия не имею, как именно она об этом узнала. Я никогда про это здесь никому не говорил.

– А правда, как вы узнали? – с подозрением спросил следователь у Патриции.

– Догадалась, – пожала плечами та. – Свела воедино разрозненные факты, свидетелем которых стала.

– А поподробнее можно?

– Можно, – и Патриция рассказала о своих умозаключениях, позволивших ей «вычислить» Игоря Девятова.

– То есть, похоже, у вас был мотив желать смерти своему брату, а также гражданину Федору Игнатьевичу Бабушкину, найденному сегодня убитым, – буднично заключил следователь.

– Я никому никогда не желал смерти и, разумеется, никого не убивал, – Патриция видела, что Айгар пытается сдерживаться, но получалось у него не очень. – Я готов объяснить, что произошло, потому что мне нечего скрывать.

– Нет, разговаривать мы, пожалуй, будем не здесь, собирайтесь, гражданин, проедем в отдел полиции, чтобы зафиксировать ваши показания. Юра, – обратился следователь к полицейскому, – забирай гражданина… господина Ратсеппа, веди в машину, я сейчас попрошу ребят, чтобы они тут опрос закончили.

– Мне нужно предупредить жену.

– А где она?

– Моя жена Кайди Ратсепп, она ходила осматривать тело и сейчас отвечает на вопросы ваших коллег на месте происшествия.

– А вот это уже никуда не годится, – покачал головой следователь, – так, Юра, веди его в машину, а я схожу заберу его жену, пока она нам там все улики не уничтожила.

– Моя жена не может уничтожить улики, – Айгар вдруг засмеялся страшным скрипучим смехом, словно железо по стеклу зацарапало. – Все дело в том, что она… ладно, неважно.

– Разберемся, что важно, а что нет, – строго сказал следователь, – всех остальных попрошу остаться на базе, с вами еще поговорят мои коллеги. И я сам еще тоже вернусь.

Патриция решила, что последняя фраза звучит, пожалуй, угрожающе.

– Патриция, пожалуйста, посмотрите за детьми, – попросил ее Айгар. – Пока Кайди не вернется. Не переживайте, я знаю, что вы сделали это не со зла, и понимаю, что вся наша ситуация действительно очень странно выглядит. Но я даю вам честное слово, что не убивал Олега и старика. И дорого бы заплатил, чтобы узнать, кто это сделал. Эмилия справится с Лансом, она привычная, но просто присмотрите за ними обоими. Хорошо?

Патриция кивнула, не в силах вымолвить ни слова. У нее как-то странно перехватило горло. Молча она наблюдала за тем, как трое мужчин вышли из гостиной, оделись в прихожей, хлопнула входная дверь, и все стихло.

– Браво. – Аркадий Крылов несколько раз издевательски хлопнул в ладоши. – Пат, вы превзошли сама себя. Менее чем за час вы сначала обвинили в двух убийствах меня, а потом этого бедолагу. Конечно, я в очередной раз оценил уровень ваших аналитических способностей, но, право слово, страшно благодарен, что вы любезно не поделились с полицейскими своими подозрениями в мой адрес. Признаться, я был бы не готов к тому, что меня повезут в полицейский участок.

– Рассказать, что вы знали Девятова, то есть я имею в виду Олега Девятова, раньше, все равно придется, – пожал плечами Павел. – Чем меньше каждый из нас будет скрывать, тем лучше. Пока нет доказательств, что именно Айгар совершил преступление, подозревать его можно с тем же успехом, что и вас. Кроме того, мы понятия не имеем, что именно произошло в их семье много лет назад, так что еще непонятно, чья обида сильнее, его или ваша.

В дом вернулись Сергей и остальные полицейские.

– Кайди уехала с мужем, тело старика увезли, – доложил врач и рухнул на диван рядом со своим другом. – Признаться, я так и не понял, что тут у вас произошло, почему арестовали Айгара?

– Не арестовали, а задержали для дачи показаний, – поправил один из полицейских.

– Выяснилось, что он – братуха владельца базы, – объяснил Эдик другу, – какая-то у них родовая вражда, все дела. Как в кино, честное слово. Признаться, я мало что понял.

Полицейские записали показания всех гостей базы, особенно упирая на то, кто где был в момент совершения убийства Федора Игнатьевича. Ночной сход лавины их, похоже, интересовал мало. Патриция накрывала на стол машинально, очень внимательно слушая все, о чем говорили в комнате. Руки ловко сновали, доставая тарелки, нарезая салат из овощей и хлеб, разливая суп по тарелкам, а мозг фиксировал факты, тасуя их в черепной коробке, словно раскладывая на невидимые полки. Вот это подальше, вот это поближе, чтобы было удобно доставать.

Когда все было готово к обеду, она поднялась на второй этаж, постучала в двери люкса, чтобы позвать Эмилию и сэра Ланселота к столу.

– Где мама и папа? – спросила девочка, оглядев комнату.

– Срочно уехали в город, – мягко сказала Патриция, которую снедало чувство вины.

Может быть, прав Аркадий Петрович, обвинивший ее в том, что она источник неприятностей для других. Точнее, не она, а ее фантазии. В конце концов, мокрые лыжи Крылова объяснились довольно просто, и продюсера она больше в убийствах не подозревала. Так, может, и неожиданное родство Айгара и Олега тоже имело вполне логичное объяснение, как и радость старика-сторожа при неожиданной встрече. А что, если Айгар и правда никого не убивал. Кто тогда?

– Игорю стало хуже? – встревоженно спросила Эмилия, ворвавшись в покаянные мысли Патриции. Вынырнув из самобичевания, она даже не сразу поняла, что девочка имеет в виду своего двоюродного брата. Интересно, знает она об их родстве или нет? И ведь не спросишь.

– Что? Нет, милая, они поехали не в больницу, а в полицию. Видишь ли, дело в том, что они знают кое о чем, что может оказаться полезным при расследовании.

– Расследовании убийства этого доброго дедушки? – Патриция вытаращила глаза, потому что о смерти Федора Игнатьевича стало известно, когда дети были наверху, и с того момента к взрослым они присоединились впервые. – Я видела в окно, что приехала полиция, с ними была мама, поэтому я открыла окно, чтобы послушать, о чем они говорят.

– И много ты узнала?

– Нет, я закрыла окно, потому что не хотела пугать брата, – серьезно пояснила девочка. – Я понимаю, какие вещи ему можно знать, а какие необязательно.

– Я побуду с вами, пока твоя мама не вернется.

Патриция прикусила язык, но, к счастью, девочка не заметила ее оплошности и не спросила, почему вернуться должна только мама.

– Мойте руки и садитесь за стол. Кстати, всех касается.

Полицейские тем временем закончили свою работу, от обеда отказались и уехали, еще раз строго наказав собравшимся не покидать территорию базы. Унылые обитатели «Оленьей сторожки» расселись за столом и приступили к трапезе.

– А ты вкусно готовишь, – оценил Павел, – суп просто пальчики оближешь. И мясо выглядит очень аппетитно.

– Так и быть, ужин возьму на себя, – вздохнула Карина, – рыжая обещала его приготовить, но мы понятия не имеем, когда ее отпустят. Если вообще отпустят.

Патриция метнула в нее предостерегающий взгляд, но Эмилия была занята тем, что уговаривала поесть брата, который отворачивался от еды, требуя мармеладных червячков. Едок из юного сэра был так себе.

– Надо сдувать опилки, – сообщил вдруг мальчик громко. Все за столом замерли, пытаясь понять, что он имеет в виду.

– А где ты видел опилки, Лансюша? – уточнила Патриция, богатое воображение которой услужливо подсказывало, что это может иметь отношение к совершенному преступлению.

Мальчуган развел руками, показывая, что не знает, но подтвердил, что опилки обязательно нужно сдувать. Спрыгнув со стула, на котором он сидел, и не обращая ни малейшего внимания на Эмилию с ее уговорами съесть еще одну ложку супа, Ланселот Нильс забегал по комнате, открывая и закрывая дверцы шкафов и громко взывая: «Опилки, опилки!»

– По-моему, мы близки к тому, чтобы найти еще один труп, – мрачно сказал Павел. – В опилках. Хотя я понятия не имею, что именно мальчишка имеет в виду. Я не видел на территории базы никакой мастерской.

– А я видела! – выпалила Патриция. – Неподалеку от здания фермы, сбоку от загона для молодняка, стоит небольшой сарайчик, и там полно опилок, потому что ими засыпают пол на ферме. Ты что, не помнишь?

– Точно! – Павел хлопнул себя по лбу. – Как ты думаешь, Триш, что он там мог видеть?

– Сейчас сходим и посмотрим. Эмилия, можно мы возьмем Ланселота с собой? Нам кажется, он мог стать свидетелем чего-то важного.

– Да, конечно, только я пойду с вами, – ответила девочка. – Пока родители в отъезде, я отвечаю за брата.

– Мы обязательно сходим, только сначала давайте поедим, – попросил Сергей. Лицо у него было умоляющее. – Есть охота, и вкусно все действительно очень. Пообедаем, а потом пойдем искать и сдувать опилки.

На этих условиях отведать куриного супа согласился даже юный сэр, взрослые же отдали дань и отбивным, и картошке, и салату, правда, пить чай Ланселот Нильс уже не дал.

– Опилки! – кричал он, совершая какие-то странные движения руками. – Надо сдувать опилки.

Сдавшись на волю победителя, две женщины, трое мужчин вместе с юным сэром отправились к оленьей ферме. Лишь Аркадий Петрович остался в доме, снисходительно сообщив, что в массовом психозе не участвует.

Сбоку от здания фермы действительно стоял деревянный навес, под которым были сложены дрова, там помещалась машина, расщепляющая древесину в щепу, и валялась целая куча опилок. Правда, куда именно их надо сдувать, пока оставалось неясным. По расчищенной кем-то тропинке добрались до дровянника, встали полукругом, пропуская вперед юного сэра.

– Ну вот, Ланс, опилки, – сказала Патриция.

Трехлетний мальчик смотрел на нее недовольно, и она тут же почувствовала полную беспомощность. Нет, никогда она не умела обращаться с детьми.

– Мне это не нужно, – сообщил Ланселот Нильс.

– Ну как же, ты же сам хотел опилки.

– Это не то! – мальчик повысил голос. – Нужно сдувать опилки, а для этого их нужно найти.

– Так вот же они, – не выдержал Сергей.

– Не то, – упрямо твердил ребенок.

Из здания фермы вышел мужчина средних лет, кажется, Патриция уже видела его на базе раньше. Ну да, от того, что случилось несчастье с владельцами «Оленьей сторожки» и со стариком Федором Игнатьевичем, животные не перестали нуждаться в воде и корме. Хорошо, что сотрудники базы это понимают. Увидев людей у сарая с дровами, мужчина подошел поближе. Вид у него был недовольный.

– Шли бы в дом, – сказал он хмуро. – Не до развлечений, ей-богу, беда у нас. Сами знаете.

– Мы не развлекаемся, – поспешно сказала Патриция, – мы просто гуляем. Видите мальчика? Он маленький, у него родители уехали в город, поэтому мы стараемся за ним присматривать. Вот и пришли. Но если мы вам мешаем, то сейчас уйдем.

Внезапно она поймала взгляд Павла, устремленный куда-то за ее спину. Замолчав на полуслове, Патриция повернулась. Там, за ее спиной, не было ничего необычного. Снег, дрова, опилки, стена сарая и прислоненная к ней широкая лопата для уборки снега. Ну да, дорожка же расчищена, для этого нужна была лопата. Ничего странного в этом не было. Зато лицо Павла выглядело очень странно. Губы сжаты, глаза сощурены. Он смотрел на стену сарая так, словно на ней вырастали огненные слова «мене», «текел», «фарес»[1].

– Ты чего? – шепотом спросила Патриция, подойдя поближе. – Что ты такого увидел?

– А ты ничего интересного не видишь?

– Лопату? – с некоторым сомнением спросила Патриция. – Ею Федор Игнатьевич тропинки чистил. Видишь, она и сегодня прочищена, а когда мы утром к нему приходили, по снегу шагали, то есть он уже после нас снег раскидывал.

– То-то и оно, – совсем непонятно ответил Павел. – То-то и оно, Триш. Только это не лопата, а скрепер.

– Что вы там шепчетесь? – позвала их Карина. – Раз это не те опилки, которые нам нужны, то пошли обратно в дом. Чаю хочется. Да и вообще нам тут не рады.

– Идите! – крикнул Павел. – Мы сейчас вас нагоним.

– Вы чего, по оленям соскучились? – голос Эдика звучал насмешливо.

Словно отвечая на все возможные вопросы разом, Павел сделал шаг, притянул Патрицию за плечи к себе и поцеловал. От неожиданности она даже сопротивляться не стала, лишь замерла, ощущая прикосновение его сухих, теплых, чуть шершавых от мороза губ.

– Ясно, по чему они соскучились, – услышала Патриция хриплый голос Карины, – ладно, пошли, ребята, не будем смущать наших голубков. Все-таки удивительно, как некоторые умеют устраиваться, несмотря на самые, казалось бы, неподходящие условия.

Спиной Патриция чувствовала любопытные и осуждающие взгляды, но почему-то впервые в жизни ей было все равно, что о ней подумают. Точнее, во второй раз. В первый ей было не до постороннего мнения, потому что ее захлестывали гнев, боль, ярость и отвращение, а сейчас что? Ответа на этот вопрос она не знала.

Мужские губы стали настойчивее, и, не думая о последствиях, она вдруг отдалась во власть неожиданного поцелуя, внезапно вспомнив, как в юности мама настойчиво рекомендовала не целоваться на морозе. Смешки и шаги за спиной удалялись, их с Павлом спутники все-таки решили оставить их одних. То есть вдвоем.

Наконец, все стихло, и восхитительный поцелуй тут же прекратился, словно планка финиша упала.

– Извини, – буднично сказал Павел, – я просто не знал, как иначе заставить их всех уйти. А при них говорить не хотел. Видишь ли, мне кажется, что все очень серьезно.

То есть он целовал ее в качестве отвлекающего маневра? Военной хитрости? Патриции вдруг стало так обидно, что даже слезы на глазах выступили. Хотя мама, кажется, предупреждала, что плакать на морозе тоже неполезно.

– Что ты хотел мне объяснить? – сухо сказала Патриция, отвернувшись, чтобы он не увидел ее предательски выкатившихся из глаз слез. Вот еще не хватало, плакать перед этим чурбаном. – Какая разница между лопатой и скрепером, и почему этот предмет, как бы он ни назывался, ввел тебя в такое возбуждение?

– Скрепер – действительно некое подобие лопаты, – принялся объяснять Павел, совершенно не замечая ее замешательства. – Видишь, у него П-образная ручка. Он предназначен не для перекидывания снега, а для толкания снежной массы. Именно поэтому им так удобно чистить дорожки, и именно с этой его особенностью связано его второе название – ручной движок. Эта модель типа щита, который представляет собой металлический движок для снега с плоским полотном. Им толкают снежную массу вперед, наваливаясь всем телом. Вот смотри, это скрепер совкового типа, он имеет ковш шириной восемьдесят сантиметров, который используется для перемещения снега без необходимости отрыва инструмента от земли. Примерно как тачка, понимаешь?

– Не совсем, – аккуратно сказала Патриция, которой начало казаться, что Павел внезапно сошел с ума. – Вернее, как устроена эта лопата, я поняла, ты очень доходчиво объяснил, но вот какое это имеет отношение к убийству Федора Игнатьевича, поняла не очень.

– Триш, Кайди сказала тебе, что сход лавины мог быть вызван подрезанием снежного пласта. Кстати, именно потому, что это предположение высказала она, я не верю, что Айгар может быть причастен к убийству Девятовых. Если бы не слова Кайди, никому из нас даже в голову бы не пришло считать лавину не несчастным случаем, а спланированным действием. Так что Айгар ни при чем, и тот факт, что они с Девятовым родные братья, на самом деле ничего не доказывает.

– Но у него была причина ненавидеть Олега.

– Да мало ли у кого могла быть причина ненавидеть этого негодяя! К примеру, у меня она тоже была, – он вдруг словно спохватился, что сказал лишнее, – я терпеть не могу наглых самовлюбленных хамов, заливающих любое расстройство водкой. И у тебя она была, потому что он хватал тебя, извини, за грудь. Но за это ведь не убивают.

На мгновение Патриция словно ощутила розочку из бутылки в руке и горячую кровь, стекающую по пальцам. Ее сильно затошнило, и она замотала головой, чтобы избавиться от наваждения.

– Не убивают, – хрипло согласилась она.

– Нужно быть очень виртуозным лыжником и прекрасно разбираться в физике, чтобы вызвать узконаправленный сход лавины. Но если при этом ты подрезаешь снег скрепером, останавливаясь в нужных местах, а потом продолжая свой путь, то задача становится чуть менее сложной. Как мне кажется.

Патриция замерла. На мгновение ее богатая фантазия заставила словно воочию увидеть картинку: одинокая фигурка лыжника скользит по ночному склону, вместо палок держа в руках широкую лопату с П-образной ручкой. Получается, преступник знал, что такая лопата на базе есть, и был в курсе, где именно она хранится.

– Он ходил на разведку, – подтвердил Павел, когда она поделилась с ним своим видением. – В первую ночь, когда ты увидела мокрые лыжи. Он отправился на склон, чтобы оценить объем работы прямо на местности. Вполне возможно, что он уже тогда попытался вызвать сход лавины, но что-то пошло не так, не получилось. Мороз был слишком сильным, а снега выпало недостаточно. Зато прогноз погоды говорил, что спустя сутки все получится как нельзя лучше. А еще он прошел по базе и нашел скрепер, чтобы нужной ночью его взять.

– Павел, – Патрицию пронзила догадка, такая острая, что она схватила своего спутника за руку, – послушай, я, кажется, поняла. Он не мог успеть сразу после вызванной им лавины положить скрепер на место. Ему нужно было успеть вернуться в дом до того, как мы все проснемся. Вернуться и воткнуть в стойку лыжи. Крюк до фермы не укладывался в маршрут по времени, поэтому он мог поставить скрепер на место позже, когда вся шумиха уже улеглась. И Федор Игнатьевич мог нечаянно это увидеть. Преступнику ничего не оставалось, кроме как избавиться от старика.

– Может быть, но вряд ли, – в голосе Павла звучало сомнение. – Понимаешь, ему не было нужды так рисковать. Когда мы кинулись откапывать дом Девятовых, мы бегали по базе и собирали все лопаты, которые могли найти. Понятно, что скрепер для этих целей не годится, но никто бы не удивился, если бы его вдруг нашли брошенным в любом месте базы. Увидели лопату, взяли, поняли, что она не подходит, отшвырнули. Нет, он бы ни за что не понес его обратно, к ферме.

– Если мы сможем вычислить убийцу, то узнаем, как все было на самом деле, – сказала Патриция с жаром. – Но ты – огромный молодец, что вообще заметил эту лопату. То есть скрепер. Как ты думаешь, мы должны его куда-нибудь спрятать, чтобы отдать полиции? На нем же могут быть отпечатки пальцев.

– Сомневаюсь, но лучше сделать лишнее, чем не сделать необходимого, – Павел вздохнул.

Одним прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от стены сарая, стащил с шеи шарф, обернул скрепер несколько раз, стараясь не прикасаться к ручке даже в перчатках, замотал головой, пытаясь понять, куда именно его можно деть. Понятно, что в дом нельзя, если они исходят из того, что там может жить убийца.

– Пойдем замаскируем под елками, – предложила Патриция, разгадав ход его мысли. – Нам надо торопиться, потому что столь долгое отсутствие все-таки выглядит подозрительно, а мы же не хотим привлекать внимания.

– Не хотим, – согласился ее спутник.

На обратном пути они сошли с дорожки и чуть углубились в нетронутую снежную целину, воткнув лопату в глубокий сугроб за одной из елей так, что с дорожки ее было не видно, после чего вернулись в дом, притихшие от объединяющей их тайны.

Все остальные обитатели «Оленьей сторожки» пили чай в гостиной, даже сэр Ланселот больше не требовал сдувать опилки, видимо, удачно отвлеченный сестрой на что-то более интересное.

– Намиловались, голубки? – ехидно спросила Карина. – Вот ведь кому война, а кому мать родна.

Патриция хотела ответить что-то резкое, но не успела, хлопнула входная дверь, и в дом ввалились Айгар и Кайди. Ну, надо же, их отпустили.

– Мамочка, папочка. – Юный сэр пулей вылетел из гостиной, повис на матери, вскарабкавшись на нее, как обезьянка. – Как хорошо, что вы вернулись.

– Все в порядке? – тоже выходя в коридор, спросила Эмилия.

Ну и характер у этой девчонки – просто кремень.

– Более чем, – успокоила дочь Кайди.

– Простите меня, – Патриция сочла своим долгом извиниться перед викингом и его женой, потому что проводить томительные минуты и давать неприятные объяснения в полицейском участке эстонской семье пришлось по большому счету из-за нее. – Но я обо всем догадалась и не смогла смолчать. Мне казалось, что это может быть важным.

– Ну что ты, Пат, – Кайди улыбнулась ей и прошла в гостиную. – Я все понимаю и совершенно не в претензиях. Боже мой, как есть хочется, мы же с самого утра ничего, кроме бутербродов, не ели. Мы сами во всем виноваты, нужно было не скрывать родство с Девятовыми, а сразу обо всем рассказать. Если человек ни в чем не виноват, то он должен честно рассказать обо всех фактах, которые ему известны. Невиновным нет нужды что-то скрывать. Надо же, столько лет рассказываю об этом всем, кто попадает в мой рабочий кабинет, а сама, оказавшись в подобной ситуации, нарушила это простое, казалось бы, правило.

– Твой рабочий кабинет? А кем ты работаешь?

Она вдруг вспомнила, что этот вопрос уже звучал в стенах дома несколько раз, но каждый раз Кайди предпочитала не отвечать, ловко уходя от ответа. Впрочем, на этот раз ничего скрывать рыжеволосая женщина не стремилась.

– Сейчас я налью нам твоего божественного супа, – сказала она и улыбнулась Патриции, – мы сядем за стол и все вам расскажем. А работаю я следователем.

* * *

Айгар грустил, но это была светлая грусть. Он чувствовал себя так, словно бетонная плита, много лет придавливавшая его к земле, куда-то делась, и он, наконец, свободен. Настолько, что, кажется, оторвется от земли и полетит. Сидя за просторным, рассчитанным на большую компанию столом, он обводил глазами людей, с которыми волею судьбы оказался под одной крышей, и думал, как объяснить им все, что с ними произошло. С ним и с Олегом.

Как вместить в короткий рассказ целую жизнь? Ту, что началась у него, шестнадцатилетнего мальчишки Игоря Девятова, после того, как его предали родной брат и родители. История успешного эстонского бизнесмена Айгара Ратсеппа началась с банального предательства, и только сейчас, здесь, в «Оленьей сторожке», он, наконец, чувствует, что может проститься с прошлым. Какая горькая ирония, что за освобождение от прошлого нужно заплатить столь страшную цену. И эта цена – два совершенных убийства, четыре жизни.

Семь пар смотрели на него. Детей они отправили наверх, но взрослые все были тут, глядя на Айгара с нетерпением, любопытством, страхом. Лишь в одних глазах читалась безусловная любовь. Кайди. Его ангел-хранитель на протяжении вот уже шестнадцати лет. Человек, который помог ему восстать из пепла, сложил по кусочкам. Друг, жена, любовница, мать его детей, следователь. Он бы точно пропал, если бы не она.

– У нас была совершенно обычная семья, – вздохнув, начал он, понимая, что тянуть время бессмысленно. Люди ждут ответов, и они их получат. – Наш отец Сергей Николаевич Девятов окончил Ленинградскую военно-медицинскую академию и мечтал быть военным врачом. В армии он, впрочем, прослужил недолго, заболел туберкулезом, был комиссован по состоянию здоровья. Это случилось, когда Олегу было четыре года, а мне два. С мамой отец познакомился в Эстонии, где служил. Ее родителям он ужасно не понравился, показался заносчивым и грубым, и они всячески отговаривали дочь, мою маму, от замужества. Но, во-первых, она была влюблена и мечтала выйти замуж, а во-вторых, очень скоро стало ясно, что она ждет ребенка, моего брата. Понятно, что после этого свадьба уже была делом само собой разумеющимся.

Он видел, с каким интересом слушают женщины – Патриция и Карина. Ну да, они любят житейские истории, недаром читают дамские романы и смотрят мелодрамы, но и мужчины тоже слушали с интересом, и это, пожалуй, Айгара удивляло. Не писатели же они, не инженеры человеческих душ. Что им до чужой семейной истории, чужой трагедии.

Он удивлялся и рассказывал дальше. О том, как с короткой разницей родились Олег, а потом он, Игорь. Как бабушка и дедушка обожали внуков, особенно младшего, ибо Игорек Девятов пошел в материнскую породу – высокий, белокурый, с голубыми глазами, практически викинг. А вот старший, Олег, был больше в отца, коренастый, приземистый, темноволосый.

Когда отец заболел, лечиться он уехал на родину, в Сибирь. И сначала один, потому что дочь и внуков с «туберкулезником» Ратсеппы не отпустили. Анника Девятова уехала с детьми к мужу только через два года, причем вопреки воле родителей. И на долгие годы вся связь между Норильском и Курессааре была прервана. Анника отреклась от родителей ради мужа, и много позднее Айгар осознал, что это было первое в ее жизни предательство.

Отец был человеком суровым, деспотом. Домашним от него частенько доставалось в первую очередь за непослушание и неповиновение. Но в целом детство свое Айгар привык считать если не счастливым, то точно безмятежным, как у всех. С Олегом они жили дружно, хотя и были очень разными. Старший брат рос подловатым, любил самоутверждаться за счет тех, кто слабее, обманывал родителей в мелочах, зато учился хорошо, потому что мечтал уехать учиться в Москву и стать, как отец, врачом.

Младший бредил морем, вспоминая уже полузабытый запах детства, проведенного в Эстонии. Детство пахло соленым ветром, гуляющим над морским прибоем, рыбой, которую выгружали рыбаки из лодок, тиной, выброшенной на берег во время шторма. Этот чуть горьковатый запах снился Игорю Девятову ночами, и, просыпаясь, он знал, что после школы обязательно поступит в мореходку, чтобы вдыхать его всей грудью. Всю жизнь.

Олег над подобными планами смеялся, называя их инфантильными. Отец гневался, потому что, по его разумению, младший сын тоже должен был поступать в медицинский вуз. Спасибо, хоть о военной карьере речь не шла. Робкие попытки Игоря защитить свою мечту натыкались на крики и ругань, поэтому, немного подумав, он решил, что, пожалуй, действительно окончит медицинский институт, а потом устроится врачом на какое-то судно, совместив свою мечту с волей отца. Такой расклад в принципе всех бы устроил.

Однако за два года до планируемого поступления, в то лето, когда Олег Девятов оканчивал школу и уезжал учиться в Москву, произошла история, которая внесла суровые коррективы во всю последующую жизнь семьи.

– Наша семья очень дружила с соседями, – Айгар продолжал свой рассказ, отмечая, что внимание слушателей не ослабевает. – Анна Петровна и Владимир Никанорович Светловы, вот как их звали. Двери между нашими квартирами практически не закрывались, то мама с ними салатом поделится, то Анна Петровна пирогов на всех напечет. Нас с Олегом Светловы тоже привечали. Я часто терял ключи, поэтому до прихода домой старших частенько пересиживал у них в квартире. Библиотека у них была замечательная. Анна Петровна работала учительницей литературы, а муж ее был простым работягой, автомехаником. Дети их уехали из Норильска, обосновались в Подмосковье, и в тот год Светловы приняли непростое для себя решение переехать туда же, поближе к дочери и сыну. И начали распродавать имущество, чтобы купить жилье на новом месте.

Айгар замолчал, прикрыл глаза, вспоминая то давнее лето тысяча девятьсот девяносто пятого года. Точнее, еще весну. Ну да, Светловы продали машину и гараж сразу после майских праздников, а вырученные деньги тут же перевели в валюту. Хранить сбережения в рублях тогда было довольно опрометчиво, хотя и сейчас не сильно лучше. В общем, после завершения обеих сделок на руках у Светловых оказалось примерно десять тысяч долларов. И в один прекрасный день эти деньги пропали.

Анна Петровна прибежала к Девятовым вечером, когда Анника уже накормила семью ужином и мыла посуду, попутно жаря сырники на завтра. Сергей Николаевич смотрел телевизор, Олег слушал музыку в наушниках, сквозь которые до лежащего на своей кровати с книгой в руках Игоря доносились ритмичные звуки «бум-бум» – Олег любил модную тогда группу Oasis.

Книга, которую читал Игорь, была интересной, «Рыцари сорока островов» Сергея Лукьяненко, поэтому он не следил за тем, что происходило на кухне, где уединились мама и Анна Петровна. Кажется, он слышал, что соседка плакала, но созданный инопланетянами искусственный полигон для проведения исследования моделей поведения наиболее перспективных детей Земли интересовал его гораздо больше. Кажется, мама позвала на кухню отца, но и это нисколько не обеспокоило Игоря и не заставило оторваться от книги. А потом разразилась катастрофа.

Братья Девятовы были вызваны на кухню, где сидели заплаканная Анна Петровна и, оказывается, успевший присоединиться к ней муж.

– Так, кто из вас сегодня был в квартире соседей? – спросил у сыновей Сергей Девятов.

– Я, – честно признался не чувствующий себя ни в чем виноватым Игорь, – я ключ забыл, а у Олежи было на два урока больше, так что меня Анна Петровна супом накормила, пока я его ждал.

– А потом?

– Потом к портнихе ушла. Да, Анна Петровна? Вы сказали, что вам нужно на примерку, и велели пить чай с малиновым пирогом. Я и пил, а потом услышал, что Олег вернулся, захлопнул дверь и пошел домой. А почему вы спрашиваете?

– Игоречек, ты точно помнишь, что захлопнул дверь? – дрожащим голосом спросила Анна Петровна. – Может быть, ты ее только прикрыл, и квартира осталась незапертой?

– Да я точно захлопнул, Анна Петровна, – возмутился несправедливым обвинением Игорь, – вы же знаете, я всегда так делаю. Вы когда вернулись, дверь же заперта была?

– Да, заперта, – соседка снова заплакала, – господи, все деньги пропали. Все, до копеечки. Как же нам быть-то.

– Ясно, как, – буркнул Владимир Никанорович, лысина у него была вся красная и щеки тоже. Игорь вдруг подумал, что, скорее всего, у соседа поднялось давление. Как бы инсульта не было. Надо, чтобы отец дал ему гипотензивное лекарство, – в милицию нужно звонить. Я сразу предлагал, а ты заладила, что надо с соседями посоветоваться.

– Так как же не посоветоваться-то, Володюшка, – всплеснула руками соседка. – Столько лет же вместе. Как в милицию пойдешь? Мальчики же мне как родные. И Олеженька, и Игорек.

– А мы-то тут при чем? – удивился Игорь. – Я милиции не боюсь, готов рассказать, что, когда уходил, дверь точно захлопнул. Анна Петровна, вы бы посмотрели, может, вы сами деньги куда-то переложили и забыли просто?

– Не перекладывала я, – голос пожилой женщины упал до шепота. – И забыть не могла. Уходила в ателье, доставала из заначки деньги. Наши, рубли, разумеется, а доллары в той же сумочке в отдельном кармашке лежали. В бумажку завернутые. Я вернулась, увидела, что ящик комода чуть выдвинут. У меня так сердце и зашлось, глядь, а долларов-то и нету.

– Долларов? – Игорь присвистнул.

Шестнадцатилетний подросток очень хорошо понимал, что такое валюта и сколько она стоит. И где обменники в их городе располагались тоже, разумеется, знал. Как и то, что самый выгодный курс был у парней-валютчиков Пономаря, криминального короля Норильска. С одной стороны, если сперли валюту, то никакая милиция не поможет. С другой, для банд, промышляющих продажей драгметаллов с комбината, сумма уж больно смешная.

– Игорь! – голос отца прозвучал как свист кнута, рассекающего воздух. Обычно младшего сына в семье звали Гариком или Гошей. Полное имя означало, что все очень серьезно. – Ты брал деньги? Ты вообще что-нибудь трогал?

– Я-а-а-а? – Игорь вытаращил глаза, потому что ничего подобного не ожидал. – Разумеется, нет, ты что, пап?

– Олег?!

– А я вообще сегодня к соседям не заходил, папа, – старший брат смотрел отцу прямо в лицо. – Как, по-твоему, я мог попасть в квартиру? Меня Анна Петровна одного не оставляла.

– Все-таки надо позвонить в милицию. – Владимир Никанорович тяжело поднялся со стула. Румянец на его щеках и лысина из красных стала темно-бордовым, и Игорь мимолетно отметил, что опасность инсульта нарастает.

– Подожди, Володя, – остановил его отец. – Игорь, Олег, мне нужно осмотреть вашу комнату.

– Папа, ты что, собираешься проводить у нас обыск? – голос Игоря сорвался на фальцет, потому что он никак не мог поверить во все, что происходит. – Ты что, нам не веришь?

– Пожалуй, не верю, – отрезал отец. – Пошли.

То, что было дальше, память показывала как-то однобоко. Вроде и в мельчайших подробностях, но в виде отдельных, обрезанных с краев черно-белых фотографий, размытых, нечетких. Страшно терять свою семью. Вдвойне страшно, когда эта потеря – результат не смертельной аварии или страшной болезни, не стечение обстоятельств, а следствие чужой, тщательно спланированной подлости. Страшно втройне, когда эту подлость придумал и воплотил близкий тебе человек. Тот, ближе которого у тебя не было.

Мятые доллары нашлись в коробке Игоря. У них с братом были одинаковые деревянные ящики, которые мама обшила тканью. Что-то типа заветного сундука для хранения мальчиковых секретов. Доллары, завернутые в прихваченный из комода Светловых носовой платок, лежали в самом низу, под фотографией парусника «Крузенштерн», заботливо вставленной в рамку. В тряпице, вытащенной из ящика, отец нашел две с половиной тысячи баксов, остальные бесследно пропали. Все, абсолютно все были уверены, что это он, Игорь Девятов, украл их из квартиры соседей и успел куда-то то ли спрятать, то ли отдать.

Отец в тот вечер выпорол его так, как не бил никогда в жизни. От того, что сын не признается, где остаток валюты, он заводился все сильнее, и хлестал ремнем так, что от попы отлетали кровавые ошметки мяса и кожи. В глазах его мелькало какое-то странное чувство, которое шестнадцатилетний Игорь Девятов, пожалуй, счел бы за уважение, если бы ему не было так больно. Несгибаемостью характера сына, который не признавался, несмотря на фактические пытки, он, да, гордился.

Игорь не был несгибаемым, он просто не знал, где деньги, потому что, разумеется, их не брал. О том, что на самом деле виноват Олег, он догадался уже ночью, когда вздрагивал от горя и боли, свернувшись под тоненьким одеялом.

– Это же ты, да? – тихо спросил он, потому что знал, что брат не спит. – Это ты взял деньги, Олежа?

– Думаешь, я такой дурак, что сейчас возьму и признаюсь? – послышался приглушенный голос с соседней кровати. – Это тебя Светлова оставила в квартире, так что ты деньги и спер. Спер, а теперь не признаешься. А я тут ни при чем, я через месяц в Москву уеду. Учиться. Жить.

– И тебе в Москве очень даже пригодятся семь с половиной тысяч долларов, – с горечью сказал Игорь. – Ты ведь заранее все продумал, да? Просто подходящего случая ждал. Я видел у тебя в пенале ключ, который очень походит на ключи Светловых. Ты заранее копию сделал, да? Они на майские уезжали к родственникам в Красноярск, попрощаться, а маме оставляли ключи, чтобы она цветы поливала. Они уже тогда говорили, что нашли покупателя на машину и гараж. И ты решил, что украдешь эти деньги.

– Ты все придумал, – голос Олега чуть дрожал.

– Мне просто интересно, а подставить меня ты тоже решил сразу или только сейчас? Если бы денег совсем не нашли, то вызвали бы милицию, и тогда могло бы всплыть, что ты заказывал запасной ключ. Да и тот, у кого ты спрятал деньги, мог бы расколоться. А так никакой милиции. Преступник найден, часть денег тоже. Остальное отец обещал компенсировать, продав машину. Ты ведь не только Светловых обокрал, Олег, но и родителей тоже. Им же теперь придется жить без машины.

– Мне в Москве их машина без надобности, – сообщил Олег. Из-за того, что он старался говорить тихо, получалось, что он шипит словно змея. – Только тебе, гаденыш, все равно никто не поверит. Даже если ты и выдвинешь свою завиральную версию. Поэтому лучше молчи. Огреб свое и сиди тихо. Глядишь, обойдется.

К чести Игоря Девятова, надо сказать, что он действительно попытался назавтра рассказать свою версию случившегося. Сначала матери, потом отцу. Они не поверили. Не хотели верить.

– Это отвратительно, что пытаешься переложить вину за свой чудовищный поступок на старшего брата, – сказала мама. Голос ее звенел от подступающих слез. – Ты – чудовище, Игорь. Мне стыдно, что у меня такой сын. Твой старший брат в этом году сдает экзамены, из-за того, что он так сильно расстроен, он может не поступить в институт, тогда на тебе будет лежать вина еще и за это. Уйди, я не хочу с тобой разговаривать.

– Мой младший сын – подонок, – отец рубил воздух короткими фразами, которые рассекали воздух так же стремительно, как и вчерашний хлыст. – Вор. Обманщик. Лгун, который пытается повесить совершенное им преступление на другого. На родного брата. Олег чище и порядочнее, чем ты. Сегодня утром он приходил за тебя заступаться. Пытался придумать хоть какое-то оправдание твоему чудовищному поступку. А ты только что его оболгал. Убирайся. И не подходи ко мне, пока я сам тебя не позову. Я пока не решил, что с тобой делать.

Айгар до сих пор помнил ту последовательность сменяющихся внутри чувств – от непонимания через удивление к изумлению, ужасу и катастрофе, – когда до него вдруг начало доходить, что его предали – и собственный брат, и родители, безоговорочно поверившие в искусно состряпанную чудовищную ложь.

В тот момент ему казалось, что он в одиночестве стоит на вершине высокой, совершенно голой скалы, под которой бушевало бездонное море. С грохотом срывались вниз камни под ногами, утес становился все меньше, и он понимал, что сейчас свалится в пучину, и море поглотит его, сомкнет волны, навсегда закрыв солнечный свет. Море, которое он в своих мечтах всегда представлял другом. Больше никогда в жизни ему не было так больно.

Отец действительно продал машину и рассчитался с соседями. Естественно, что двери светловского дома для Игоря Девятова теперь были закрыты. Соседка лишь смотрела сердобольно и качала головой при встрече. Владимир Никанорович отворачивался и втягивал носом воздух, сдерживался, чтобы не сказать грубость. Отец и мать с Игорем тоже не разговаривали. Перед его носом три раза в день молча ставилась тарелка с едой. Его оценки в дневнике больше никого не интересовали, отец только сухо сообщил, что после экзаменов за девятый класс сын идет в ПТУ, учиться на автомеханика. Почему в ПТУ? Потому что именно туда дорога людям с криминальными наклонностями. Вот и весь ответ.

В школе шушукались и шептались. Информация о том, что с Игорем Девятовым не все в порядке, просочилась довольно быстро. Теперь одноклассники смотрели на Игоря кто с восхищением, кто с испугом, кто с отвращением. А самый записной хулиган в их школе, чей старший брат, по слухам, входил в банду криминального авторитета Пономаря, как-то подошел на перемене и лениво посоветовал поделиться украденным. Сказал, что так принято.

Делиться было нечем, и спустя неделю Игоря довольно сильно побили за гаражами у школы, дав еще неделю отсрочки. Он пришел домой с синяками, на которые, естественно, обратили внимание.

– Ты, похоже, совсем покатился по наклонной, – сухо сказал отец. – До экзаменов месяц, потом ПТУ, а потом, видимо, тюрьма. Ты обрекаешь свою мать на то, чтобы носить тебе передачи.

– Я никуда не покатился, – сквозь зубы сказал Игорь. – У меня требуют часть денег, которых у меня нет, потому что я их не брал.

– Нужно отвечать за последствия своих поступков, – сообщил отец, не обративший ни малейшего внимания на последние слова сына. – Любишь кататься – люби и саночки возить. Договаривайся со своими дружками-уголовниками сам.

Игорь попробовал снова поговорить с братом. Конечно, предатель Олег вызывал в нем сильное отвращение, но жизнь была дороже гордости. Брат рассмеялся в лицо.

– Тебя, дурака, пугают, а ты и ведешься, – сказал он. – И отстань от меня, ради бога, у меня экзамены.

И тогда Игорь позвонил бабушке.

Втайне от родителей он поддерживал отношения с эстонской родней. В восьмом классе переписал адрес с конверта одного из писем, которые приходили четко раз в квартал, и отправил свое. В письме он попросил бабушку отвечать ему «до востребования», и с тех пор регулярно бегал на главпочтамт, который стал для него окном в тот мир, где было море.

Иногда он звонил в Курессааре, потому что бабушка прислала номер телефона. Это было нечасто, потому что звонить за границу мальчишке, которого ограничивали в карманных деньгах, было довольно накладно. Но все-таки пару раз в год, на католическое Рождество и на бабушкин день рождения он слышал в трубке ее голос, и от него становилось радостно и грустно одновременно.

В общем, когда Игорь Девятов понял, что неделю спустя его убьют, он отправился на главпочтамт и позвонил. Бабушка и дед появились в Норильске через пять дней, до истечения отведенного ему срока расплаты. Разговор с родителями был долгим, тяжелым и проходил за закрытыми дверями. В его результате еще через три дня, сдав последний экзамен и получив свидетельство об окончании девятилетки, Игорь Девятов уехал из Норильска в Курессааре.

– Когда ты осознаешь, что тебя предали, ты делаешь единственно возможное – поворачиваешься и уходишь, – рассказывал спустя двадцать шесть лет Айгар внимательно слушающим его обитателям «Оленьей сторожки», построенной его братом туристической базы, которая стала местом его гибели. – Обычно так поступают с приходом взрослости, но мне пришлось уйти, когда мне было всего шестнадцать. Нет, не уйти, уехать. Поменять город и окружение, лишиться семьи и привычного образа жизни, а главное – веры в людей. Тогда меня спасли бабушка и дед, которые не дали пропасть, вытащили из пучины отчаяния, вдохнули веру в себя и надежду на то, что когда-нибудь все обязательно наладится. Благодаря им я выжил. Стал взрослым. Научился прощать. На это ушло много лет. Чем дальше уводила меня жизнь от того нескладного, смертельно раненого подростка, который никак не мог понять, почему в одночасье лишился родителей и брата, тем больше готовила к тому, чтобы однажды понять, а вслед за тем и простить.

– И вы больше никогда не видели своих родных? – тихо спросила Патриция. В глазах у нее стояли слезы. – Как-то это не по-человечески.

– Нет, никогда не видел. Мне было двадцать три года, когда дед и бабушка умерли. Я остался один, очень горевал, отправил в Норильск телеграмму, но ответа не получил. Разумеется, на похороны тоже никто не приехал. Потом, много лет спустя, я был в Таллине и случайно встретил там на улице своего одноклассника. Тот рассказал, что, оказывается, мои родители оба ушли из жизни. Умерли, даже не узнав, что у них есть внучка. Эмилия. Брат даже не счел необходимым меня известить. А может, не нашел, потому что к тому моменту я уже много лет был не Игорем Девятовым, а Айгаром Ратсеппом, взяв фамилию деда. Нет, мы не виделись все это время, и я начал искать Олега только в прошлом году, серьезно переболев ковидом. Несколько дней температурного бреда сдвинули тектонические слои в сознании, и я начал поиски. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что Олег работал врачом в Москве, но потом покончил с медицинской практикой, вернулся в Норильск и открыл горнолыжную базу. Искушение приехать сюда, чтобы его увидеть, поговорить, было слишком сильным. Мне наивно казалось, что здесь я, наконец, смогу его простить.

– Получилось? – коротко спросил Павел. Челюсти его были так плотно сжаты, что на щеках ходили желваки. Похоже, из рассказа Айгара он вынес что-то личное. Что ж, бывает.

– Нет, – так же отрывисто ответил Айгар. – Разумеется, Олег меня не узнал. Несколько дней я выжидал, что он вспомнит если не девичью фамилию матери, то хотя бы черты ее лица, потому что я довольно сильно на нее похож. Но нет, он не замечал ни меня, ни потрясающего внешнего сходства Эмилии с его старшим сыном, Игорем. Кстати, то, что он назвал сына моим именем, меня немало заинтриговало, мне хотелось верить, что он все-таки сожалеет, что лишился брата, так с ним поступил. Но наш единственный разговор, состоявшийся вечером, накануне схода лавины, рассеял все иллюзии. Имя Игорь мальчику дала наша мама. Она, похоже, единственная, пусть и молча, но страдала оттого, что меня потеряла. Разумеется, Олег так никогда и не признался, что меня оговорил, так что родители ушли из жизни, по-прежнему убежденные в том, что я – вор.

– Он не раскаялся? – тихо спросила Карина. Вернее, не спросила, а констатировала факт, как будто была уверена в том, что раскаяться Олег Девятов не в состоянии.

– Ни капли. Он сказал, что украденные деньги помогли ему в Москве, и это он тогда здорово придумал. А я оказался слабаком, не смог просто выдержать травлю. Он не был рад меня видеть. Ему было неинтересно узнать побольше о своих племянниках. Пообещал показать могилу родителей, много пил и матерился. Он был совсем чужим. Незнакомцем. Того, молодого, Олега я так и не простил, а до этого, потертого и побитого жизнью, мне не было никакого дела. Я не простил, нет. Но я отпустил. Я понял, что могу вернуться домой и жить дальше без сожалений о прошлом. И да, я его не убивал.

– Айгар, вы были знакомы с Федором Игнатьевичем?

– Да, он работал вместе с моей мамой, бывал в доме. И в отличие от Олега, когда я появился здесь, сразу меня узнал.

– Вас это расстроило? Напрягло? Напугало? – спросил Павел.

– Нет, ни капельки, – пожал плечами Айгар. – Я все равно открылся Олегу и после схода лавины понимал, что то, что я тоже Девятов, рано или поздно откроется. Кайди, моя жена, всегда говорит, что невиновные люди не должны ничего скрывать, вот я и не собирался хранить свою тайну. Именно потому, что ни в чем не виноват. В полиции я дал все объяснения, и меня отпустили, попросив пока не уезжать из Красноярского края. Дело в том, что на время убийства Федора Бабушкина у меня алиби. Мы с Кайди в это время еще не вернулись из больницы, где лежит Игорь. Я точно не мог его убить.

– Н-да. Возвращаемся к началу, – задумчиво сказал Павел. – От старика избавились потому, что он что-то видел или знал. А Олега и его семью наказали так жестоко за то, что он был редким мерзавцем.

– Да уж, – голос Карины звучал задумчиво, – редкий мерзавец – это еще мягко сказано. Я-то была уверена, что он потерял человеческие качества под давлением обстоятельств. Смог предать, потому что так сложилось и он не смог устоять перед искушением. А, оказывается, он был негодяем с детства. Унижал одноклассников, воровал, предал брата. Как жаль, что я раньше об этом не знала. Признаться, это уберегло бы меня от большого количества напрасно пролитых слез.

– Карина, вы что, тоже знали Олега Девятова до того, как приехали в «Оленью сторожку»? – с изумлением спросила Патриция.

– Знала, – кивнула Карина. – Более того, я была его первой женой.

Глава десятая

У Патриции просто голова шла кругом. Откровения Аркадия Крылова, оказавшегося одноклассником Олега Девятова, признание Айгара Ратсеппа, приходившегося владельцу базы братом, еще не успели как следует уложиться в ее голове, и вот тебе на, сообщение Карины, от которого не знаешь, стоять или падать.

– Вы были его женой? – в голосе Сергея звучало такое недоумение, что Патриция, пожалуй, сочла бы его за потрясение, если бы у этого было хоть малейшее основание. В конце концов, Сергею-то какая разница. – Ну да у этого мерзавца была жена. Так почему бы ею не оказаться именно вам.

В том, что, а главное, как он говорил, была какая-то странность, но Патриция не стала об этом задумываться. В конце концов, странности этого дня можно нанизывать на нитку словно бусины.

– Да, он бросил меня после небольшого эксперимента, затеянного одним очень плохим и гадким человеком. Вы знаете, это так забавно. Много лет я ненавидела этого человека, считая его корнем зла. Я полагала, что, если бы не он, не его ужасное аморальное предложение, на которое мы с Олегом оба согласились, все в моей жизни было бы иначе. И только здесь я поняла, как ошибалась. Олег бы все равно меня бросил. Рано или поздно, но на его пути обязательно встретился бы человек, способный предложить ему больше, чем могла дать я. Он точно так же отшвырнул бы меня в сторону, как ненужный фантик от съеденной конфеты.

– Карина, вы не могли бы рассказать, что именно случилось, – мягко попросила Кайди. – Понимаете, погибли люди, скоро вернутся полицейские, надо все-таки понять, что тут произошло.

– Да, конечно, скрывать мне совершенно нечего. Впрочем, как и рассказывать. Мы познакомились, когда учились на последних курсах. Оба приезжие, жили в общежитии, потом, когда поженились, снимали квартиру. Олег мечтал построить карьеру, стать знаменитым хирургом. Он действительно был талантлив, поэтому смог устроиться на работу в крупную федеральную клинику. Конечно, ему не доверяли ничего серьезного. В основном он был обычным врачом, дежурившим по ночам. А Олег был готов заплатить любую цену, лишь бы пробиться, лишь бы его заметили. Его и заметили – молоденькая девятнадцатилетняя медсестра, которая, к несчастью, приходилась дочерью заведующему отделением. Она влюбилась так, что однажды порезала себе вены, и отец решил сделать все, чтобы его доченька не страдала.

Сергей и Павел слушали внимательно, подавшись вперед всем телом, словно от рассказа Карины зависела их жизнь. Патрицию начинало это тревожить. Карина же продолжала говорить, не отвлекаясь на выражение чужих лиц и глаз, торопливо, проглатывая окончания слов, словно скидывая с себя огромный груз, который, как черепаха, таскала на себе все эти годы.

– Заведующий отделением, на мою беду, оказался еще и бабником, – говорила она, глаза ее лихорадочно блестели, словно у женщины поднялась температура. – Он был знаменит, богат и беспринципен. Прекрасное сочетание, чтобы воплотить в жизнь придуманный им дьявольский план.

– Как его звали? – хрипло спросил Павел.

– Михаил Валентинович Малиновский, хотя между собой мы с Олегом звали его Мефистофелем. Он предложил нам сделку. Он покупал нам квартиру на мое имя, в которой я должна была жить месяц без Олега, принимая у себя самого Малиновского каждый раз, как у него возникало такое желание. А Олег этот месяц должен был провести с Ириной, дочерью Михаила Валентиновича.

– Ириной? – воскликнула Кайди. – Я правильно понимаю, что это его жена?

– Да, по условиям договора, который мы заключили, через месяц мы могли считать себя совершенно свободными. Вот только за месяц Олег привык к роскошной жизни с молоденькой девочкой, влюбленной в него как кошка. К девочке прилагались еще большая квартира в центре Москвы, дача на Рублевке и папа-профессор, от которого зависела вся будущая карьера. На другой чаше весов находилась я, изменившая мужу со старым козлом и продавшая свое тело за однокомнатную квартиру. Надо ли объяснять, какая чаша весов перевесила?

– Не надо объяснять, – мрачно сказал Айгар. – Признаться, поступок очень в стиле Олега.

– Олег меня предал, а Михаил практически изнасиловал. Не над телом, его я отдавала добровольно, он надругался над моей душой, устроив эту изощренную пытку, в которой я сначала согласилась на ужасный аморальный договор, потом изменила мужу, а потом осталась одна, понимая, что никто, кроме меня, в этом не виноват. Малиновский был настоящим садистом, но это я поняла уже потом, когда менять что-либо оказалось уже поздно. Ирина ждала ребенка, поэтому Олег развелся со мной и женился на ней. Вот и вся история.

– Зачем вы приехали в «Оленью сторожку»? – мягко, но настойчиво спросила Кайди. – Карина, вы хотели отомстить?

– Нет. – Женщина пожала плечами, подошла к бару и вытащила оттуда бутылку коньяка, точную копию той, что выпила прошлой ночью. – Извините, но, чтобы пережить все это, мне обязательно нужен допинг. Я не алкоголичка, но иначе мне сейчас не продержаться. Я не собиралась мстить. В конце концов, прошло пятнадцать лет, прошлое поросло быльем. Нет, я не хотела мстить, – повторила она. – Мне просто было ужасно интересно посмотреть, как сложилась жизнь Олега после того, как в ней все пошло наперекосяк. Он потерял то, ради чего меня продал. Я хотела узнать, не жалеет ли он, вот и все.

– А правда, что случилось с Олегом Девятовым? – спросила вдруг Патриция. – Он был преуспевающим врачом в Москве, как вы говорите, и вдруг в одночасье уехал из столицы, вернулся на родину, с которой так жаждал уехать, переквалифицировался во владельца турбазы, построил горнолыжный курорт. Почему?

– Я точно не знаю, – Карина пожала плечами. – Я не очень-то следила за его жизнью, потому что это было очень больно. Да и свою судьбу я много лет пыталась устроить. Не понимала, дурочка, что отравлена Девятовым на всю жизнь и не смогу построить новую жизнь, потому что пропитана ядом старой. Но я слышала, что у него была какая-то неудачная операция, в ходе которой он потерял пациента. И ему пришлось уйти из медицины.

– Господи, да это регулярно случается, – мрачно сказал Сергей. – Все врачи периодически теряют пациентов. Мы не боги. Это вовсе не повод уходить из профессии, особенно если ты так амбициозно настроен. Проблема в том, что он не просто совершил врачебную ошибку, о которой так страдал, что навсегда отложил скальпель. Нет, Девятов оперировал пьяным, вот в чем дело. Это вскрылось, и профессор Малиновский не смог замять скандал, как ни пытался. Он к тому моменту уже тоже значительно утратил свое былое могущество, так что помочь зятю не сумел. Единственное, что он смог сделать – это прекратить уголовное дело. Олега не посадили, но только благодаря тому, что он уехал из Москвы, исчез. И всплыл здесь, в Краснокаменске, отстроив «Оленью сторожку» на те деньги, которые выручил от продажи недвижимости в Москве.

– То есть вы тоже знали Олега до того, как приехали сюда? – спросил Айгар. Сергей вздрогнул, словно только сейчас понял, что проговорился.

– Нет, я его не знал, – медленно сказал он.

– То есть лично мы знакомы не были. Но Москва – большая деревня, а этот случай был очень громкий и активно обсуждался в профессиональном сообществе. Карина права, профессор Малиновский был редкостной сволочью, его не любили и боялись, поэтому все, что имело к нему отношение, обсасывалось до мельчайших деталей. Олег Девятов был надменным беспринципным уродом, поэтому, когда с ним случилось несчастье, ему не сочувствовали, совсем наоборот, злорадствовали. Поэтому про этот случай я, разумеется, слышал.

– С ним случилось несчастье? – спросил Павел, голос у него дрожал. – С ним?

– Может быть, я неправильно выразился, но то, что случилось с Девятовым, называется крахом всей жизни. Его карьера перла в гору, он буквально шагал по головам, чтобы забраться на врачебный олимп, и в одночасье потерял все. Вы же все видели, как он выглядел. Озлобленный, несчастный человек, живущий в глуши и вынужденный обслуживать богатеньких туристов. Да он ненавидел это все и нас всех ненавидел. «Оленья сторожка» и все, что с ней связано, – совсем не то, о чем он мечтал.

– Однако тут очень неплохо, – Аркадий Петрович обвел глазами гостиную. – Сделано основательно и со вкусом. Это место пользуется спросом, я выяснил, когда сюда собирался.

– Олег был по-настоящему талантливым, – грустно сказала Карина. – Это действительно правда. У него получалось все, за что он брался. В этом кроется самая большая ирония, у него бы все было, даже если бы он шел к цели нормальной дорогой, не стараясь срезать углы и хотя бы немного думая о чувствах других.

– Так вот почему вы так агрессивно вели себя друг с другом! – воскликнула Патриция. – Я никак не могла понять, почему вы, Карина, все время хамите Ирине, а она держится с неприязнью, но достаточно терпимо. Вы просто были знакомы, в этом все дело.

– Мы не были знакомы, – Карина тяжело вздохнула, голос ее дрожал, – точнее, Ирина меня никогда не видела. Ее вовсе не интересовала глупая женщина, согласившаяся переспать с ее отцом и потерявшая мужа. Да и я ее до приезда сюда никогда не видела. Бегать смотреть на разлучницу, по прихоти которой у меня отобрали самого дорогого человека, было ниже моего достоинства. Когда по истечении нашего контракта с Мефистофелем Олег сказал, что подает на развод, я словно окуклилась, потеряла способность жить, дышать, и как именно выглядит эта дрянь, мне по большому счету было совсем неважно. Конечно, тут я не могла сдержаться, а потому старалась ужалить ее словами, хоть и понимала, как это глупо. А она терпела меня на правах хозяйки, которой заплатили за то, чтобы она сносила любое хамство гостей.

– Карина, чем вы были так расстроены накануне схода лавины. Вы вернулись в дом в слезах. Что случилось?

– Случилось то, что и должно было, – горестно сказала женщина и сделала большой глоток из своего бокала. В жидкости шоколадного цвета отразились отскочившие от люстры под потолком солнечные зайчики. – В первый день я подстерегла Олега, чтобы показаться ему на глаза. Он был удивлен, увидев меня. И, конечно, сразу меня узнал. Боюсь, я не совладала с чувствами, разрыдалась, сказала, что так и не смогла его забыть. В общем, он меня поцеловал, а потом, потом… – Она судорожно задышала открытым ртом, будучи не в силах продолжать.

– Вы с ним переспали, – воскликнул Сергей.

– Да, мы занимались любовью. Прямо на полу в пункте проката лыж. Он даже дверь не запер, и то, что нас в любой момент могли застукать, волновало, заводило и давало надежду одновременно. Я, наивная дурочка, думала, что, раз он не скрывается, значит, понял свою ошибку. Не любит свою жену, готов вернуться ко мне и начать все сначала. А вчера, вчера…

Она не могла говорить дальше, слезы градом катились из глаз, Карина даже не стирала их, не слизывала языком, не старалась остановить, позволяя стекать в бокал с коньяком.

– А вчера вы поняли, что вашим надеждам не суждено сбыться, – мягко закончила за нее Кайди. – Вы решили поставить все точки над «i», снова подкараулили своего бывшего мужа, а он сказал, что вовсе не собирается разводиться со своей женой и возвращаться в прошлое. Он сказал, что его все устраивает.

– Да, откуда вы знаете?

– Я знаю жизнь, – просто сказала Кайди.

– Вы знаете, это очень странно, – Карина снова вздохнула. Сейчас она больше не плакала. – Столько лет позади, мне казалось, что я давно примирилась со своей утратой, пожалуй, даже простила. По большому счету я была во всем виновата ровно так же, как и Олег. Я тоже согласилась с тем договором. Я тоже изменила Олегу. Пожалуй, я тоже его предала и получила по заслугам. Но я оказалась готова простить только его. Не ее. Не эту избалованную сучку, которой с детства папочка покупал все, что ей захочется. Даже мужа.

– Не надо так говорить! – взвился Сергей. – Вы же совсем ее не знали, Иринку. Она была удивительным человеком, честным, и искренним, и неиспорченным, несмотря на всю папочкину любовь. К примеру, когда мы оканчивали школу, то она не набрала баллов, достаточных для поступления в мединститут. Наверное, ее отец мог использовать свои связи, куда-то нажать, кому-то позвонить, но она отказалась. Понимаете, не хотела жить по протекции, считала это неприемлемым и пошла в медучилище. Если бы вы только знали, как Михаила Валентиновича это корежило. Дочь профессора Малиновского – и будущая медсестра. Стыд, позор… Как он ее ломал, Иринку, вы бы только знали, а она оставалась спокойной и безмятежной, словно горное озеро. Поднимет глаза, а в них холодная решимость, не сдвинуть, не обойти. Вот какая она была.

– Сергей, вы что, знали Ирину? – аккуратно спросила Патриция.

У нее было такое чувство, будто мир вокруг нее сходит с ума, теряет привычные очертания, смещается то ли в полусон, то ли в непонятный, путающий сознание морок. Если сейчас выяснится, что рядом с ней еще один человек, который знал Девятовых до этого, она, пожалуй, с ума сойдет.

– Знал ли я Иринку? – Сергей вдруг усмехнулся – очень горько, почти обреченно. – Я знал ее, как себя, потому что мы фактически вместе росли. Наши родители дружили, мои и Малиновские. Мы ходили вместе и в детский сад, и в школу, всем казалось само собой разумеющимся, что мы поженимся, когда вырастем. Малиновский не возражал, потому что я из очень приличной семьи, – тут Сергей снова горько усмехнулся, – для него это имело значение, поверьте, поэтому против нашей дружбы он не возражал. А уж когда я поступил в институт, а Булочка нет, то и подавно. Он боялся, что на нее позарится кто-то недостойный профессорской дочки, а я был своего рода защитой, гарантией. Не говоря уже о том, что он стеснялся того, что его дочь учится на медсестру.

– Булочка? – воскликнула пораженная до глубины души Патриция. Кажется, она начинала кое-что понимать.

– Да, вы же видите, что Иринку трудно назвать худышкой. Она и в детства была такая, пухленькая девочка, которая все время что-то жевала: сушку, пряник, печенье, ватрушку с творогом. Малиновские жили с бабушкой, матерью Михаила Валентиновича, и она пекла удивительно вкусные плюшки, которые Иринка обожала.

– Значит, это вы накануне схода лавины подкараулили Ирину Девятову на улице, неподалеку от фермы. Это ваш с ней разговор услышал Федор Игнатьич. Ирина разговаривала с мужчиной, которого он не знал, и тот называл ее Булочкой, – Патриция говорила быстро и лихорадочно, потирая ладонью лоб, потому что голова начала наливаться болью, тупой, унылой, вызывающей тошноту. То ли от недосыпа, то ли от огромного нервного перенапряжения.

– Я разговаривал с Ирой, конечно. Я специально приехал сюда, в «Оленью сторожку», чтобы убедиться, что ей живется хорошо. За прошедшие пятнадцать лет я так и не смог ее разлюбить. Наверное, это очень глупо звучит, но я так и не сумел найти ей замену, так и не женился, не смог. Полгода назад я понял, что больше не могу жить без семьи, без детей. Этот проклятый год вообще показал, что стоит ценить в этой жизни, чем дорожить, а что совершенно неважно. Я уходил в моногоспиталь на двухнедельную смену, сутками не вылезал из противочумного костюма, каждый день видел смерть и постоянно мог заразиться, а дома меня никто не ждал. Только родители, которых я отселил на дачу, чтобы не подвергать их опасности. Понимаете, это очень трудно, когда тебя никто не ждет с войны.

– Сережа, вы решили жениться, но перед тем как сделать предложение новой избраннице, отправились сюда, чтобы удостовериться, что Ирина Девятова точно не будет вашей женой? – голос Кайди звучал мягко, почти ласково.

Патриция вдруг подумала, что она, наверное, очень хороший следователь. Те следователи, с которыми ей довелось столкнуться в своей жизни, были не такими и вели себя иначе. С ними совершенно не хотелось разговаривать по душам.

– Да, именно так, – устало сказал Сергей. – У меня уже несколько лет есть постоянная женщина, она медсестра, точнее, анестезистка, мы работаем вместе. Она могла бы стать для меня надежным тылом, дать семью, о которой я мечтаю, но вы правы, мне действительно нужно было убедиться, что у Ирины все в порядке, я ей не нужен и надеяться мне не на что. И я предложил Эдьке поехать сюда покататься на лыжах.

– То-то я удивился, – сказал Эдик, смешно округляя глаза. – Никак не думал оказаться в этой дыре, но мы с Серегой давние партнеры по горнолыжным трассам, так что, когда он предложил поехать в Краснокаменск, я тут все погуглил и согласился. Трасса как трасса, база как база. Я ж не думал, что тут такие страсти разыграются.

– А вы о Девятовых никогда раньше не слышали? – уточнила Кайди. Молодец, рыжая, не упускает ни одной мелочи.

– Нет. Понятия не имел. Ни о Серегиной любви, ни об этом мерзавце Олеге. Похоже, я тут, кстати, в меньшинстве. Почти у всех была причина ненавидеть Девятовых, а у меня ни малейшей. Прямо даже как-то странно.

– Ну, к примеру, я тоже ехала сюда без малейшего представления о том, кто мне тут встретится, – пожала плечами Патриция. – Так что вы точно не единственное исключение, Эдуард.

– Да уж, парень, ты не уникален, – в голосе Аркадия Петровича звучала легкая насмешка.

– Сережа, вы приехали сюда и ваши чувства к Ирине вспыхнули с новой силой? – Кайди совершенно не интересовали ни Эдик, ни Аркадий Петрович.

– Мои чувства к Булочке неизменны с того момента, как мне исполнилось три, – глухо сказал Сергей, – но дело вовсе не в них. Я приехал сюда и увидел, что она несчастна. Этот подлец, в которого она имела несчастье влюбиться, ни в грош ее не ставил. Запер ее в этой глуши, низвел до уровня домработницы, которая с утра до вечера обслуживает постояльцев, пил как сапожник, оскорблял, орал. Иринка заслуживает гораздо большего. Заслуживала. И я понял, что должен ее спасти, увезти ее отсюда. Она страдала, это было видно невооруженным глазом. И с большим удивлением я понял, что мне хочется ее спасти, прекратить ее страдания.

– Вас не смущало, что она чужая жена и у нее двое детей?

– Я люблю детей, – пожал плечами Сергей, – Я был готов жениться на ней, даже если бы у нее их было десять. Понимаете, я боялся, что она долго не выдержит. Она однажды уже пыталась из-за этого негодяя покончить с собой. Тогда ее удалось спасти, а потом отец купил ей игрушку, которую она так отчаянно хотела. Я понимал, чем именно он заплатил Девятову, какое искушение тот не мог преодолеть, но долгие годы, думая об этом, я не мог избавиться от мысли, что в этой истории есть и другая пострадавшая сторона. Я знал, что Девятов был женат, и мне ужасно хотелось найти его первую жену, чтобы понять, так же ей больно, как мне, или еще хуже.

– Что ж не нашли? – спросила Карина тихо.

– Было неудобно. Мне было так плохо, как будто я собака, брошенная под забором подыхать. И я боялся растравить чужую боль, которая, как мне казалось, должна была быть невыносимой.

– Она такой и была, – Карина задрала подбородок, видимо, загоняя обратно в глазницы готовые потечь слезы.

– Федор Игнатьевич, который стал невольным свидетелем вашего с Ириной разговора, сказал, что она вам отказала. Как оказалось, Ирина вовсе не горела желанием быть спасенной вами, Сергей, – заметила Патриция.

– Да, я унижался, как последний дурак, а она во второй раз предпочла мне своего мужа, – печально сказал Сергей. – Я не знал, что наш разговор кто-нибудь слышит. Хотя, признаться, мне было на это совершенно наплевать. Я был раздавлен и очень-очень зол.

– Так зол, что готов убить? – тихо спросила Кайди.

– Что? Нет, разумеется, нет. – Сергей замотал головой, как приведенный на водопой конь, которого одолевают мухи. – Я бы пальцем ее никогда не тронул. Неужели вы этого не понимаете?

– Со слов Федора Игнатьевича, Ирина объясняла вам, что до сих пор любит мужа, – Патриция закрыла глаза, вспоминая, что именно рассказывал им с Павлом старик-сторож, – что даже если она и несчастна, то это не ваше дело, много лет назад она выбрала Олега, а не вас, потому что он – не вы и что с годами ничего не изменилось.

Сергей закрыл лицо руками.

– Как странно, – сказал он – голос его звучал глухо из-за сложенных домиком ладоней. – Почему-то из уст чужого человека это звучит гораздо более жестоко, чем когда эти же слова произносила Булочка. Она действительно попросила принять, как данность, тот факт, что она любит мужа, и попросила меня уехать.

– Сергей, припомните, пожалуйста, дословно, что именно вы ей ответили, – попросила Патриция. – Дело в том, что это очень важно, и мне бы хотелось, чтобы Кайди, как следователь, услышала это от вас, а не от меня.

– Я не сдержался и накричал на нее. За это мне до сих пор ужасно стыдно. Я орал, что она похоронит себя здесь, в глуши, рядом с человеком, который ее не заслуживает, что если она сейчас не уедет со мной, то выхода из этой ужасной ситуации у нее не будет. Только смерть.

В комнате воцарилась такая тишина, что, казалось, было слышно, как хлопают при моргании ресницы собравшихся в ней людей. Сергей, бледный, отнявший, наконец, руки от лица и сложивший их на груди, стоял как каменное изваяние (почему-то в голову приходило еще слово «надгробное»), не двигаясь и не произнося больше ни слова. Не считал нужным оправдываться? Понимал, что пойман с поличным? Испытывал раскаяние? Патриция терялась в мыслях. Одно она знала точно – Сергея ей было ужасно, до боли в сердце жалко.

И почему люди должны так мучиться? Почему бог не делает так, чтобы жизнь была простой и легкой, чтобы в ней не было мучительной любви, «дружб ненужных», как писал прекрасный поэт Евгений Евтушенко, всего того, что вызывает в людях осатаненность. Ведь чем еще объяснить действительно сатанинский план по убийству семьи Девятовых, жестокость, с которой был задушен старичок Федор Бабушкин. Как же несправедливо, если выяснится, что убийцей был именно Сергей. Так не должно быть, ведь он – врач, он должен спасать жизни, а не отбирать их.

– Врач не может быть убийцей, – не сдержавшись, сказала она вслух.

Громкий хохот Павла разрезал тишину комнаты. В этом смехе было что-то нечеловеческое. «Во мне уже осатаненность», – снова вспомнила Патриция строчку из любимого стихотворения.

– А вот тут ты не права, Триш, – сказал Павел, отсмеявшись. – врач может быть убийцей. Ему это сделать гораздо легче, чем всем остальным, обычным людям. Больше того, когда врачи убивают, им за это, как правило, ничего не бывает. Их убийство списывают на врачебную ошибку. А за это не судят. Сергей, вы решили наказать Ирину, приговорить к смерти за то, что она во второй раз в жизни отвергла вас? А старика убили за то, что он стал невольным свидетелем вашего разговора и мог опознать ваш голос, как мы с Триш его попросили?

– Вы с ума сошли, любезный? – холодно спросил Сергей у Павла. – Может, вас психиатру показать? У меня есть знакомые коллеги, могу за вас похлопотать. Вы выдаете свои болезненные фантазии за реальность. Я бы никогда в жизни не причинил страданий Ирине. И мне не было никакой нужды убивать старика-сторожа, потому что я понятия не имел, что он слышал наш с Булочкой разговор. Метель была такая, что я и ее-то плохо видел, хотя она стояла на расстоянии вытянутой руки.

Наверху хлопнула дверь, и по лестнице кубарем скатился вниз сэр Ланселот Нильс.

– Мама, я хочу сока.

– Сейчас налью, сыночек.

Кайди поднялась и пошла к холодильнику, чтобы достать пакет с апельсиновым соком. Сынишка следовал за ней, но на полдороге застрял, остановившись у кресла, в котором сидела Карина. В одной руке женщина по-прежнему держала пузатую рюмку с коньяком, в другой – полупустую бутылку, из которой периодически подливала себе немного коричневой маслянистой жидкости.

– Опилки сдувать, – сообщил Ланселот Нильс деловито. – Надо будет сдувать опилки.

– Опять двадцать пять, – пробормотал Аркадий Петрович. – Кайди, у вашего сына наваждение. Боюсь, всем снова придется тащиться в дровяной сарай.

Патриция вспомнила о припрятанной ею и Павлом лопате, то есть, разумеется, скрепере. Что-то за душераздирающими откровениями последнего часа она даже про него позабыла. Почему Павел молчит про найденный скрепер, с помощью которого могли подрезать снежный пласт на склоне? Почему не говорит, что Федора Игнатьевича могли убить потому, что он видел, кто именно этот скрепер брал?

Патриция в очередной раз вдруг подумала, что совсем ничего не знает о Павле, человеке, который целовал ее у оленьей фермы, но только для того, чтобы заставить других уйти, не обращая внимания на прислоненную к стене широкую лопату.

– Ты хочешь сдавать бутылки, сынок? – ласковый голос Кайди ворвался в ее мысли, заставив в очередной раз отвлечься.

Так вот в чем дело. Мальчик, оказывается, ратовал за раздельный сбор стеклотары и необходимость сдавать бутылки, а вовсе не сдувать опилки. Что ж, если бы не логопедические проблемы юного сэра, пожалуй, скрепер они бы с Павлом не обнаружили. И все-таки почему он ничего никому не рассказывает?

Полностью удовлетворенный словами матери мальчик забрал налитый ему стакан сока и зашагал по лестнице обратно в свой номер, где его ждала сестра. Надо признать, дети у Ратсеппов были воспитаны просто идеально.

– А скажите-ка, любезный, – снова обратился Сергей к Павлу. В его тоне чувствовались издевка и раздумье одновременно, – а не было ли у вас причины так остро ненавидеть Олега Девятова, чтобы желать ему смерти?

Павел снова стал бледен, как лежащий за окном снег. Вся кровь отхлынула от его лица, и сейчас он выглядел гораздо старше своих тридцати шести лет. Сейчас он был похож на глубокого старика.

– С чего вы это взяли, Сергей?

– С того, что вы испытываете глубокую, практически рефлекторную ненависть к врачам, – сообщил тот, – я еще в первый день это заметил. Вас прямо передернуло, когда я сказал, что работаю врачом. И вы не давали осмотреть ногу Патриции, когда она упала на склоне, и постоянно рассуждаете о врачах-убийцах. А Девятов потерял практику, когда убил одну из своих пациенток. Проводил операцию в пьяном виде и убил. Конечно, вы, Павел, можете сказать, что не понимаете, о чем я говорю. Но что-то мне подсказывает, что все вы понимаете. Как сказала уважаемая Кайди, я знаю жизнь. Так что, Павел, кем приходилась вам жертва пьяного Девятова? Матерью? Сестрой?

– Женой, – тихо сказал Павел. – Олег Девятов шесть лет назад убил мою жену. И все эти годы я болезненно мечтал найти его и покарать.

* * *

Самым гадостным было ощущение внутри. Словно в нем росла и разбухала та опухоль, которая шесть лет назад убила Нину, и теперь она заполонила собой всю грудную клетку и живот, не давая дышать и наполняя каждую клеточку болью. Хотя нет, Нину убила не опухоль, а Олег Девятов, взявший в руки скальпель, будучи в сосиску пьяным.

Так говорил его племянник, девятилетний Митька, выражение «пьяный в сосиску» его ужасно смешило, вот только лицо он при этом делал ужасно серьезное, так что, по итогу, выходило еще смешнее. Хотя что может быть смешного в том, чтобы человек в состоянии алкогольного опьянения вошел в операционную и убил пациента. Пациентку. Убил Нину.

Нина умерла, и то место в душе, которое навсегда было отведено ей, долго зияло пустотой, бесконечной и засасывающей. День шел за днем, год за годом, черная дыра не обретала очертаний, рана не затягивалась. Нина все так же приходила во сне, звала по имени. Он просыпался в холодном поту и потом долго лежал без сна, мечтая о том, как когда-нибудь отомстит за ее смерть.

Через несколько лет мысль, что когда-нибудь он женится снова, уже не казалась кощунственной. Он хотел семью, мечтал о детях, просто подходящей женщины, хотя бы отдаленно похожей на Нину, не встречалось. То, что говорил Сергей, объясняя, как ни одни женщина не смогла бы заменить ему Ирину, очень отозвалось в душе у Павла, потому что он, как никто другой, понимал, что это значит.

Встречаясь с другими женщинами (приходилось, потому что монахом Павел Леонов не был), он физически чувствовал, что ему что-то мешает. Словно тень неотомщенной жены витает над кроватью, не давая целиком отдаться любви. Вернее, просто с физиологическим процессом все получалось отлично, а вот с чувствами никак не складывалось, и однажды, проснувшись от того, что в ночных видениях к нему опять пришла жена, и лежа дальше без сна, Павел вдруг решил, что проклятие не будет снято до тех пор, пока он не отомстит.

План мщения никак не придумывался. Он знал, что Олег Девятов после случившегося потерял работу и, кажется, вообще ушел из профессии. В последнее он, впрочем, не верил. Скорее всего, Девятов отсиделся пару лет в тени, не отсвечивая перед любопытными журналистами, и вернулся обратно, работает в какой-нибудь из клиник, оперирует и не думает, что унес одну жизнь. Точнее, даже две, потому что жизнь Павла после смерти жены назвать нормальной тоже было никак нельзя.

Наверное, нужно было посидеть несколько вечеров в интернете и найти, где сейчас Девятов. Вот только ответа на вопрос, а что потом, Павел не знал. Приехать в Москву и подстеречь Девятова в глухом закоулке? И что? Пистолета у него нет, яда тоже, пырнуть человека ножом он точно не сможет. Задушить? Утопить в унитазе? Оглоушить канделябром? Нет, никакой из известных Павлу способов убийства не подходил даже в теории. Про то, сможет ли он убить на практике, Павел старался даже не думать.

В Краснокаменск он полетел кататься на горных лыжах. Это было относительно новое увлечение, появившееся уже после смерти жены. Нина бы его не поняла, потому что терпеть не могла любую физкультуру, да и мужа не пустила бы на склон, опасаясь, что он расшибется. В их прошлой жизни они отдыхали совсем иначе, отправляясь в маленькие европейские городки, бродили по узким улицам, где мостовая была нагрета ласковым солнцем, пили холодное вино, а по ночам, нагулявшись до одури, долго и медленно занимались любовью на гостиничной кровати, а потом садились на подоконник и смотрели на текущую внизу чужую жизнь, с ее повседневной обыденностью, внезапными маленькими трагедиями, радостями и склоками.

Года через два после смерти Нины он пытался съездить в Карловы Вары и сбежал через два дня, потому что понял, что задыхается в этом городе, где воздух, казалось, был наполнен воспоминаниями. Занимаясь горными лыжами, он совсем ничего не отнимал у памяти. Лыжи существовали отдельно от Нины. Приехав в Краснокаменск, он не был готов к тому, что эти две вселенные снова пересекутся. Он не был готов к тому, что встретит здесь Олега Девятова – врача, убившего Нину.

– Я был словно пришибленный, – объяснял он внимательно слушающей его группе людей.

Случайных чужих людей, перед которыми он вовсе не считал нужным оправдываться. Его интересовало только то, что думает о нем одна из них. Патриция Леман. Триш. Странная незнакомка с зелеными глазами, отливающими сталью, тонкими чертами лица, потрясающей фигурой, к которой хотелось немедленно прижаться, и пытливым ясным умом.

Самым гадостным было то, что она сейчас смотрела на него с каким-то странным выражением, которое он никак не мог разгадать. Ужас? Страх? Гадливость? Она очень ему нравилась, настолько, что он не мог уснуть вечерами от нападающего на него бешеного желания, как будто он был не взрослый тридцатишестилетний мужчина, а мальчишка, школьник, подросток, не умеющий справляться с гормональными бурями.

Он твердил себе, что это просто физиология, и боялся признаться, что, пожалуй, нет, не просто. Его страшило думать, что впервые после того, как он потерял Нину, он может снова влюбиться. Он ничего не знал об этой незнакомой женщине, которая могла оказаться кем угодно. Даже убийцей, если уж на то пошло. Но выражение ее лица заботило его неимоверно, и он заставлял себя рассказывать историю своей жизни, выворачиваться наизнанку на потраву толпе.

– Я несколько дней не мог понять, что мне теперь делать, – говорил он, вглядываясь в лицо Патриции, чтобы считать ее возможную реакцию. – Эта случайная встреча – знак или просто совпадение? А если знак, о чем он говорит? Наконец, простить и отпустить? Или все-таки отомстить? А если отомстить, то как?

– И все-таки решили отомстить? – насмешливо спросил Сергей. – Надо признать, что вы выбрали очень необычный способ, я бы до такого не додумался.

– До такого, – Павел сделал ударение на этом слове, – я бы тоже не додумался. Единственный вывод, к которому я пришел, заключался в том, что надо поговорить с этим чудовищем. Понимаете, даже больше того, что я вообще встретил его здесь, меня потрясло, что он меня не узнал. Я все эти годы помнил каждую черточку его лица, то, как он говорит, улыбается, хмурит лоб. А он просто меня не узнал, как будто людей, у которых он отнял жизнь, у него были сотни. Мне было важно, чтобы он меня вспомнил, и вчера я отправился к нему домой, чтобы поговорить.

– Когда? – недоуменно спросила Патриция. – Мы же были вместе. В прокатном пункте. Там был Девятов, совершенно пьяный, а потом он ушел, а мы остались выбирать мне лыжи.

– Да, но потом я отправил тебя в дом, а сам пошел к Девятовым, – напомнил ей Павел. – Триш, я еще пообещал привести от них Эмилию и сделал это.

– Да, это я помню, – медленно сказала женщина, которую он несколько часов назад целовал. Ему несколько дней хотелось это сделать, и он прикрыл свое желание дурацким объяснением необходимости конспирации. Интересно, поверила она или нет. – И что было там, в доме?

– Практически ничего. Олег спал мертвецким сном, так храпел в спальне, что даже стены тряслись. Ирина впустила меня в дом, спросила, что мне надо, я ответил, что поговорить с Олегом.

– Вы же видите, что он не сможет с вами разговаривать, – вздохнула она в ответ. – Точнее, слышите. Приходите утром, когда он проспится. Или, может, я могу вам помочь вместо него?

– Она ничем не могла мне помочь, – рассказ Павла тек плавно, и он даже гордился собой, что в минуту высшего напряжения нервных сил может так связно и гладко излагать обстоятельства прошлого дня. – Я зачем-то начал говорить ей, что она живет с убийцей, с чудовищем, которое разрушило несколько жизней. Она сказала, что я даже не представляю, насколько прав, но это не мешает ей все равно любить Олега, потому что, какой бы он ни был, он ее муж, которого она выбрала и за которым готова следовать и в горе, и в радости, до конца дней.

Павел замолчал, потому что рассказывать дальше было совсем тошно.

– И что потом? – спросил Эдик. – Что же ты замолчал? Интересно ведь. Такие страсти тут творятся, что я за всю свою жизнь не видел. Что было дальше?

– Я сказал, что, будучи женой подобного мерзавца, она разделяет всю его гнусность. Забирает половину на себя, – с трудом выговорил Павел, – и что при таком подходе конец ее дней будет гораздо раньше, чем она рассчитывает.

– Ты ей угрожал, что ли? – это спросил Айгар. – Ну, ты даешь, парень.

– Не знаю, чем я тогда думал. Мне было физически плохо от его раскатистого храпа, от того, что я опять лягу спать, не получив удовлетворения от проблеска узнавания в его глазах. Он словно сорвался с крючка, как большая рыба, которую я долго водил на спиннинге, пытаясь подсечь и вытащить из воды. Ирина попросила меня уйти. Она говорила спокойно и, поверьте, совсем меня не боялась. Я забрал Эмилию, которая до этого была в комнате Игоря и разговора нашего не слышала, и мы вернулись в этот дом. Все.

– То есть вы не убивали Девятовых? Не встали ночью, не взяли мои лыжи, не отправились на склон, чтобы вызвать сход снега? – требовательно спросил Аркадий Крылов. Теперь по его голосу было понятно, что он успешный человек и большой начальник, а не какая-то размазня, рыдающая из-за происков бывшего одноклассника.

– На все вопросы отвечу «нет», – твердо сказал Павел. – Я вернулся в дом и уснул, несмотря на то что, разумеется, был расстроен. Ночью я проснулся от приснившегося мне кошмара, на часах была половина второго, и я собирался уснуть снова, когда услышал непонятный хлопок с улицы. Это было стандартное начало схода лавины, хотя тогда я принял хлопок за взорвавшуюся шутиху. Потом начал нарастать гул, и я довольно быстро понял, что такой звук издает сходящая лавина. Я бросился вас будить. Остальное вы знаете.

Он снова внимательно всмотрелся в лицо Патриции и прочитал на нем вопрос, который она, кажется, собиралась задать. Он даже знал, какой именно вопрос ее волнует. Задавать его было категорически нельзя, но как ей помешать, он не знал и покрылся холодным потом от неотвратимости того, что сейчас произойдет.

И все-таки он очень плохо знал эту женщину, потому что она ничего не сказала, лишь подошла к нему близко-близко. Так близко, что между их телами не пролетел бы даже волос. Встала на цыпочки и поцеловала его в губы.

В первый раз, когда они целовались на улице, ее губы были твердыми и холодными от мороза. Они чуть покалывали, словно кубик льда в стакане с виски, служа природной анестезией застывшему внутри айсбергу боли. Сейчас губы были нежные, мягкие, теплые, живые. Они заставляли внутренний лед таять, снимали сковавшее душу онемение. Павел ответил на поцелуй со всей страстью, как мог, потому что ему безумно не хватало этого разливающегося по венам чувства освобождения. Но Патриция чуть отстранилась, прерывая волшебство, шепнула так тихо, что услышал только он:

– Ты специально не сказал про скрепер? Мне молчать?

Вот ведь плутовка, повторила использованный им трюк с поцелуем, чтобы ненароком не выдать их общей тайны. А он-то, дурак, размечтался.

– Да, – он не сказал, а скорее выдохнул это слово, скорее для того, чтобы едва шевельнувшиеся губы могли хоть на миг снова прикоснуться к ее рту.

Патриция тут же отстранилась совсем, словно, получив ответ на заданный ею вопрос, больше ни в чем не нуждалась. Конечно, так и должно быть. Это он мечтал ее поцеловать, он нечаянно понял, что, кажется, теперь не сможет без нее жить. А она ни о чем таком не мечтала и к подобным выводам не приходила. Зачем ей, москвичке и менеджеру экстра-класса (Павел Леонов умел видеть и ценить в людях профессионализм), невнятный владелец лифтовой компании из Архангельска. Она – птица совсем другого полета. Вон даже продюсер Крылов в его золотых очках фактически признает ее за свою, за ровню.

– Нашли время лизаться, – проворчал тем временем Эдик. – Или это «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним»?

– В сострадании вовсе нет ничего плохого, – сообщила Кайди. – Павел, если вы действительно не убивали Девятовых и старика, то есть ли у вас какие-то предположения, кто бы это мог сделать?

– Нет, – Павел развел руками, потому что действительно подозревал всех и никого. За исключением Триш, разумеется. – Я понимаю, что убийца – кто-то из нас, тем более практически у каждого в этой комнате была причина ненавидеть Девятова. Но чья причина в конечном счете перевесила, я не знаю.

– Минуточку, – Эдик, похоже, возмутился. – Я еще раз хочу отметить, что, в отличие от всех вас, до приезда сюда никогда не видел этого человека и ничего о нем не слышал. У меня не было ни малейшей причины желать ему смерти. Мы с Серегой просто поехали кататься на лыжах. Точнее, я думал, что «просто», а то, что выбранное им место не случайно, понял только сегодня. Так что вычеркните меня из ваших рассуждений, пожалуйста. Айгар – брат Девятова, Аркадий – его одноклассник, Карина – бывшая жена, Серега – человек, у которого Девятов отбил девушку, Павел – муж жертвы врачебной ошибки. Вы уж разберитесь между собой, ладно?

– Есть логика в этих словах, – Павел чуть усмехнулся. – И, исходя из этой логики, Триш тоже надо исключить из списка подозреваемых. Она тоже ехала сюда, понятия не имея о существовании в природе такого мерзостного явления, как Олег Девятов.

– А вы считаете, что убить из внезапной ненависти нельзя? Только из застарелой? – иронически спросил его продюсер.

– Но у меня не было причины ненавидеть Девятова, ни застарелой, ни внезапной, – сказала Патриция.

– Он хватал тебя за грудь, – выпалил вдруг Эдик. – Мы с Серегой в первое же утро вышли к завтраку и застали владельца турбазы, весьма недвусмысленно к тебе пристающим. Ты так же недвусмысленно давала ему понять, что тебе это не нравится, и я даже, помнится, вынужден был пригрозить, что сейчас дам ему в морду, после чего он все-таки слился.

– Эта скотина к тебе приставала? – воскликнул Павел. Застарелая ненависть к Девятову, улегшаяся было кольцами внутри при известии об его кончине, распустилась, опаляя грудную клетку жаром.

– Да, было такое, – признала Патриция с легкой гримаской омерзения на прекрасном личике, – Эдик, действительно за меня, как он выразился, «вписался», они немного словесно перемахнулись, после чего пришла Ирина, и конфликт был исчерпан.

– Ну, исчерпан он был не до конца, – хохотнул Сергей. – Эта мразь была верна себе, и, когда мы с Эдькой потом пошли на гору, то столкнулись у канатки с этим гиббоном, который пару раз проехался по Эдькиной способности одержать над ним верх. Но тут я угрожающе сказал, что он даже не представляет, с каким удовольствием я ему накостыляю, и он предпочел ретироваться. Но с одним я согласен – на мотив для убийства тянет не очень.

– Это вам так кажется, – сказал Аркадий Крылов. Голос у него был вкрадчивый, тихий. – А на деле эта тихая девушка, госпожа Патриция Леман, однажды уже стала жертвой насильника. Ради интереса можете посмотреть в интернете, что она с ним за это сделала. Несколько лет назад эта история наделала немало шума в московских кругах. Так много шума, что, несмотря на весь ее профессионализм, нашлось немного желающих взять ее к себе на работу. Осмелился только ее новый шеф, оказался не из пугливых.

Павел посмотрел на Триш и вздрогнул. На ней не было лица, словно оно, как в фильме ужасов, сползло вниз, оставив вместо себя какой-то мятый невыразительный блин. Черт, на самом деле он совсем ничего не знал про эту женщину, кроме того, что его к ней невыносимо тянет. А что, если она окажется хладнокровной убийцей? Как ему жить, если встреча с ней окажется не спасением, а наказанием?

– Не надо смотреть в интернете, – разрезавший воцарившуюся в комнате тишину скрип был совсем не похож на голос, которым обычно разговаривала Триш. – Я сама вам все расскажу.

Глава одиннадцатая

С того момента, как это произошло, прошло три года. Иногда после тяжелого трудового дня, или долгого перелета, или особенно сложных переговоров ей представлялось, что это очень много – три года, а иногда ночью, когда она лежала без сна, устремив глаза в белый потолок, так сильно похожий на больничный, три года виделись сущей ерундой, а тот кошмар, который, как ей казалось, навсегда разрушил ее жизнь, случился только вчера.

Когда Патриция Леман устроилась на работу в крупную корпорацию, она была уверена, что вытащила счастливый билет. Комфортный офис, строгий дресс-код, люди, без сомнения входящие в элиту страны, прекрасная зарплата, внушающий уважение социальный пакет, зависть друзей, которым повезло меньше, все это позволяло считать, что жизнь удалась, а будущее светло и безмятежно.

В этом будущем была стремительная карьера, идущая, разумеется, на взлет, прилагающиеся к ней атрибуты в виде хорошего жилья и престижной машины, отпуск в самых красивых местах мира, потрясающие рассветы и закаты, которые так хорошо встречать вдвоем с любимым человеком. В той жизни у Патриции был муж, с которым они, правда, договорились пока не заводить детей.

Времени на детей работа совсем не оставляла, но это было нестрашно. Когда тебе нет тридцати, кажется, что еще все будет, а пока действительно лучше сосредоточиться на карьере. Все успешные люди так делают.

Начальник управления, в котором работала Патриция, до простых офисных клерков снисходил редко. В принципе без него никто особо не скучал, но негласное соревнование – кто первым попадется ему на глаза, сумеет отметиться, получить особое задание – все-таки существовало. Патриция, надо сказать, в соревновании не участвовала, поскольку никогда не вступала в игры, правил которых не знала.

Начальник выделил ее сам, и не за отличную работу, которую она выполняла грамотно, в срок и не без изюминки, а за ладную фигурку, распахнутые навстречу миру глаза, тонкое, нежное личико, пухлый, красиво очерченный рот. Правда, в тот момент, когда он строго вызвал Патрицию в свой кабинет, она не подумала ни о чем недобром, только удивилась, что среди всех сотрудников он выделил именно ее – новичка, не проработавшего и месяца.

Задание, которое он дал в половине третьего дня, нужно было выполнить сегодня же и отчитаться не позднее чем в половине восьмого. Даже тогда никакого подвоха Патриция не заподозрила.

С поставленной задачей она справилась даже раньше, без десяти семь, но начальник, которому она попросила доложить, когда закончит, буркнул секретарше в селектор, что еще не все готово, и Леман придется подождать. Что именно не готово, она не поняла, но переспрашивать постеснялась, тем более секретарша собиралась уходить, натягивая плащ и перекидывая через плечо лаковую сумочку на длинном ремешке.

– Вы уходите? – спросила Патриция доброжелательно. – Хотя да, рабочий день же закончился. Ничего, я подожду.

– Конечно, подождешь, куда ты денешься, – непонятно ответила секретарша и усмехнулась недобро. – Если что, имей в виду, запасные колготки у меня в нижнем ящике стола.

Зачем ей вдруг могут понадобиться колготки, Патриция не поняла тоже. Она совершенно спокойно досидела до половины восьмого вечера, наблюдая, как в кабинет шефа прошел водитель с большими сумками в руках и букетом роз, штук пятьдесят, не меньше. Видимо, по окончании рабочего дня у шефа предполагалось свидание.

Ровно в половине восьмого начальник распахнул дверь и пригласил ее войти. В кабинете все было как обычно, как днем, когда она только получала задание. Патриция протянула принесенную папку с выстроенными в ряд цифрами. Тем, как ладно у нее все получилось, она гордилась.

– Пойдем в комнату отдыха, если ты не против, – сказал начальник, принимая папку. – Выпьем чаю, а то к концу дня сил никаких не осталось.

Человек много работал, принимал ответственные решения и, разумеется, устал. Это Патриции было совершенно понятно. Да и чаю тоже хотелось. Обед она сегодня пропустила, собираясь уйти пораньше, потому что у них с мужем была запланирована вечеринка с друзьями в кафе, а Патриция в ту пору своей жизни была уверена в том, что есть нужно не больше двух раз в день. Обычно двухразовое питание касалось завтрака и обеда, ужин отдавался врагу, но в случае вечерних встреч в ресторанах она пропускала обед. Вот и сегодня пропустила.

В комнате отдыха царил полумрак, тяжелые шторы на окнах задернуты, люстра под потолком погашена. Горели лишь бра на стенах. На маленьком столике у кожаного дивана стояли бутылка шампанского, ваза с тем самым огромным букетом роз, темно-красных, практически кровавых, блюдо с клубникой, пузатая бутылка коньяка и тарталетки с каким-то салатом.

Шеф стащил с себя пиджак, развязал галстук, снял его через голову, словно освобождаясь от петли, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, плюхнулся на диван и похлопал рукой рядом с собой.

– Садись, что стоишь, в ногах, как известно, правды нет.

Патриция опасливо косилась на диван, предпочитая оставаться на ногах, словно готовясь к бегству.

– Так, давай посмотрим, что ты тут накопала, – говорил шеф, не обращая больше на сотрудницу ни малейшего внимания, – о, слушай, а неплохо. Очень неплохо. Просто супер. Ты большая молодец, девочка, работа выполнена отлично.

Отложив папку, он открыл коньяк и плеснул в пузатый бокал, немного, на два пальца. Сделал глоток, отставил бокал и потер виски, словно прогоняя головную боль.

– Устал сегодня как собака, – пожаловался он, снова сделал глоток, отставил бокал и снова раскрыл принесенную ей папку. – Да садись ты, я еще раз прочитаю.

Шеф был немолодым, уважаемым, очень известным человеком, который не мог замыслить ничего дурного. Уставший в конце рабочего дня мужчина имел право на глоток коньяка. А она сама на тарталетку. Кажется, в них был креветочный салат, и Патриции хотелось его ужасно, до дрожи в ногах. В последний раз она ела больше двенадцати часов назад, поэтому села на краешек дивана и взяла с серебряного блюда аппетитно пахнущий кругляшок.

Шеф потянулся, взял бутылку шампанского, открыл ее. Мягко чпокнула пробка, шампанское интеллигентно зашипело, но не выстрелило, доказывая опытность выпускающего его на воздух рук. «Dom Perignon», – было написано на бутылке, и Патриции, доселе никогда не пробовавшей продукцию одного из самых известных в мире домов шампанских вин, ужасно захотелось ощутить на языке и небе веселые колкие пузырьки. Шеф наполнил и протянул ей бокал, который она с благодарностью взяла.

Принесенная ею папка, над содержимым которой она работала сегодня полдня, оказалась отброшенной в угол дивана, шеф тяжело дышал, словно ему внезапно стало нехорошо.

– Вам плохо? – спросила вежливая Патриция.

Позже, когда она вспоминала этот вечер, разворачивающийся перед ней словно в замедленной съемке, она всегда ужасалась этой своей наивности, практически тупизне, недопустимой для взрослой, состоявшейся в жизни женщины, но тогда, в задней комнате начальнического кабинета она действительно волновалась только за здоровье немолодого уже начальника, гадая, уместно ли будет предложить вызвать «Скорую помощь».

– Могло бы быть и лучше, – согласился он, – но ты можешь мне помочь.

– Да, конечно, – тут же согласилась Патриция, – что нужно сделать?

– А вот что, – он взял ее руку и положил себе на вздувшийся пах, чуть сжал ее пальцы и тут же застонал от этого прикосновения. – Черт, ты еще лучше, чем я предполагал. Так на меня действуешь, чертовка, что сейчас штаны лопнут. Давай, погладь меня там, хотя нет, погоди.

Он отпустил ее руку и завозился, расстегивая молнию и выпуская на свободу вздыбившееся естество, показавшееся перепугавшейся Патриции огромным. Впрочем, она не преминула воспользоваться свободой и вскочила с дивана, отбежав к окну, подальше от начальника, сидевшего теперь в полной боевой готовности к тому, что, по его сценарию, должно было происходить дальше.

– Ты чего? – недоуменно и немного недовольно спросил он. – Поиграть хочешь? Давай потом поиграем. Первый раз по-быстрому, потому что ты так на меня действуешь, что аж больно.

Он опустил руку вниз и снова застонал, прикрыв глаза, но тут же распахнул их и приказал Патриции: – Иди сюда, раздевайся и садись сверху.

Она метнулась к двери, но та оказалась заперта. Когда он успел закрыть замок и куда дел ключ, Патриция не знала, но она была в западне, в комнате, в которой стоял дурманящий запах роз и сидел на диване возбужденный мужчина, дышащий тяжело, словно он воевал с драконом.

– Выпустите меня, – тонким, показавшимся ей самой противным голосом, сказала Патриция. – Вы ошиблись, я не буду с вами спать.

– Не бу-у-дешь? – удивленно протянул он. – А пришла тогда зачем. Я терпеть не могу ломак, так что давай, сворачивай эту пластинку. Смотрю, не хочешь по-хорошему? Ладно, но предупреждаю, что сопротивление меня еще больше заводит.

Он вскочил с дивана, снял ботинки и штаны, которые до этого болтались у него в районе коленей, скинул рубашку, и теперь стоял перед Патрицией совершенно голый, если не считать носков. Надо признать, что сложен он был довольно недурно, особенно для мужчины под шестьдесят, и с потенцией у него проблем точно не было, что сейчас Патрицию совершенно не радовало.

Расставив руки, он двинулся на нее, словно в игре в прятки, она отскочила, обежала вокруг, чтобы оказаться за его спиной, начала пятиться, пока не почувствовала бедрами стоящий сзади столик, нащупала бутылку шампанского, схватила, обхватив горлышко. Бутылочное стекло легко между пальцами удобно, словно оружие.

«Если я ударю его по голове, то могу убить», – мелькнуло в сознании, и Патриция снова предприняла попытку убежать, потому что он надвигался на нее, неминуемый, словно ночной кошмар.

В результате очередного маневра Патриция оказалась загнанной в угол между окном и стоящим в комнате большим шкафом. В отчаянии она с размаху ударила бутылкой по каменному подоконнику, в этом офисе на отделке помещений не экономили, раздался звук битого стекла, по ногам потекла шипящая жидкость.

Видит бог, «Дом Периньон» заслуживал лучшей участи, Патриция думала об этом, понимая всю несвоевременность таких глупых мыслей. В следующий момент сильные волосатые руки оторвали ее от пола, посадили на подоконник, задрали юбку, разорвали тонкую ткань колготок. Так вот что имела в виду секретарша, когда говорила, что в нижнем ящике ее стола лежат запасные.

Ее колени были безжалостно разведены, и теперь он стоял между ними, не давая Патриции сдвинуть ноги, копошился деловито, готовясь окончательно победить, взять в плен, застолбить право завоевателя. От нетерпения и нечеловеческого возбуждения шеф стонал, словно все происходящее уже сейчас доставляло ему наслаждение, к которому он так стремился. Патриция понимала, что еще мгновение – и все будет кончено, и тогда она ударила, с размаху всадила ему в низ живота розочку из разбитой бутылки. Видит бог, «Дом Периньон» заслуживал лучшей участи.

Он закричал, хрипло, надсадно. Изумление, звучавшее в этом крике, очень быстро сменилось болью и ужасом. Теперь по ногам Патриции текло что-то горячее, совсем не похожее на шампанское. Отвратительный зверь, живущий внутри Патриции Леман, зверь, о существовании которого она до этого вечера не знала, стоял, оскалившись, ощетинившись, словно снова готовый к прыжку. Патриция выдернула розочку из навалившегося на нее кричавшего тела и ударила снова. И еще, и еще. Боже мой, сколько крови.

От тюрьмы ее спасло то, что этот подонок выжил. А еще очень хороший адвокат, которого помогли нанять друзья. Для того чтобы оплатить его услуги, пришлось продать оставшуюся от бабушки в наследство квартиру, но, кажется, свобода того стоила. Ее спасло то, что в офисе были камеры, и адвокат сумел правдами и неправдами достать запись, доказывающую, что его подзащитная Патриция Леман оборонялась от насильника и много раз просила его остановиться. Ее спасло, что шеф не стал писать заявление, не потому что не хотел наказать, а потому что судебный процесс грозил его репутации.

Ее спасло то, что в психиатрической больнице, в которой она оказалась, ее лечили платно и на щадящем режиме. Ей повезло не сесть в тюрьму и не стать овощем, но выписавшись из больницы, где она провела три месяца, Патриция еще полгода не могла заставить себя выйти из родительской квартиры. Той самой, куда ее из жалости пустил пожить брат. После смерти родителей они не общались, но оставить ее на улице он все-таки не мог и сухо разрешил зализать раны, предупредив, что квартира понадобится ему через полгода. Эти шесть месяцев она провела, лежа на диване, лицом к стене. Вставая только для того, чтобы сходить в туалет и затолкать в себя хоть что-то из той еды, что раз в три дня приносила подруга Люська.

Кроме Люськи, у нее никого не было, потому что остальные друзья куда-то рассосались, а муж развелся с ней в первый же месяц, когда Патриция лежала в больнице. То, что у них не было детей, сделало развод пустой формальностью.

До суда не дошло, но история каким-то непостижимым образом получила огласку, а потому, когда пришло время все-таки встать с дивана, съехать с квартиры и начать жизнь заново, брать эту психическую на работу никто не спешил. Исключение составил лишь ее нынешний начальник – успешный, спокойный, немногословный, ничего не боящийся и точно ничем ей не угрожающий. Этот пункт он при найме на работу проговорил особо. Патриция работала на этого человека уже два года, и ни разу он не сократил дистанцию между ними меньше чем на метр. И ни разу к ней не прикоснулся, даже к руке, даже случайно.

Олег Девятов, владелец турбазы, ущипнувший Патрицию за зад в первое же утро ее отпуска, действительно являлся худшим из возможных кошмаров, стремительно возвращая ее в прошлое, которое она старалась забыть. Но все-таки она его не убивала. Она не убийца.

– Эта дамочка фактически кастрировала человека, который на нее напал, – говорил между тем, блестя очками, Аркадий Петрович. – Об этом вся тусовка говорила. Ее бывший шеф чудом выжил от болевого шока и кровопотери, ну а женщин он теперь может иметь только в мечтах, так что отомстить Девятову она точно могла. И старика убить тоже.

– Порезать в состоянии аффекта и тщательно спланировать хитроумное преступление – не одно и то же, – возразила Кайди и погладила Патрицию по голове каким-то ободряющим, словно материнским жестом. – Пат, мы тебя ни в чем не обвиняем. Слышишь? Но это хорошо, что ты нам все рассказала.

– Рассказала, – уныло подтвердила Патриция, – но это мало чему помогло, как мне кажется. Мы же по-прежнему не знаем, кто вызвал сход лавины и почему задушили Федора Игнатьевича.

– Надо просто свести воедино все факты, – убежденно сказал Эдик. – И тогда станет понятно, кто из вас, уважаемые, сказал неправду. А кто-то сказал, это факт. И еще, есть и второй вариант, если все-таки взять за рабочую версию, что этого Девятова никто не убивал, а снег сошел сам, то нужно всего лишь ответить на вопрос, кому мог помешать старик. Вдруг убийств не два, а только одно.

Пожалуй, в этом действительно крылось рациональное зерно. Патриция даже поежилась от того, что разгадка могла быть гораздо проще, чем они все себе придумали. Если считать сход лавины случайностью, то убийство сторожа могло иметь совершенно другие основания. Вдруг его вообще задушил кто-то из местных.

– Нет, никто из местных ни при чем, – воскликнула она, немного обдумав это предположение, – старика задушили моим баффом, его мог взять только тот, кто живет здесь, в доме.

– А может, кто-то незаметно зашел в дом и прихватил бафф, – сказал Сергей, – например, пока все спали, а мы с Эдькой ездили за продуктами.

– А вдруг пропало что-нибудь еще, – воскликнула Карина, – давайте проверим.

– Вам что, приключений в жизни не хватает? – иронично спросил Аркадий Петрович. – Зачем вы лезете в расследование, если совершенно в этом не разбираетесь? Ладно, Кайди. Она – профессионал, но все остальные. К примеру, вы, дражайший, – он ткнул пальцем в Эдика, – вы, кажется, бетоном торгуете. И искренне полагаете, что это дает вам право судить об убийствах? Смешно, право слово. Вы все смешны. И как хотите, а я больше в этом не участвую.

Он резко встал, поднялся по лестнице на второй этаж и хлопнул дверью.

Посмотрев ему вслед, Карина покачала головой.

– Какая тут у всех тонкая душевная организация… Пойдемте посмотрим, у кого что пропало. Или не пропало. Тут уж как получится.

Вереница людей потянулась в коридор, где каждый начал отбирать то, что принадлежало ему. Дутики Патриции и ее же перчатки. Баффа нет, им задушили Федора Бабушкина, зато шерстяные носки тут, остальные две пары в ее номере. И шапка тоже тут. Кайди так же деловито отложила в сторону шапки и шарфы – свой и мужа, а также штаны и куртки Ланселота и Эмилии.

– Ничего не пропало, – сказала она. – Все на месте.

– И у меня, – Сергей показал аккуратно сложенную горку со своими вещами.

– На, кинь туда же мои перчатки и мой бафф, – сказал Эдик. – Все остальное у меня в комнате, так что отсюда пропасть не могло.

Отдельные кучки послушно сложили Павел и Карина. Остальные вещи в коридоре явно принадлежали Аркадию Крылову. Ничего не пропало из прихожей гостевого дома, кроме злосчастного баффа Патриции. Оттого что преступник выбрал именно ее вещь, она испытывала странную смесь злости и омерзения. Что делать дальше, похоже, никто не представлял.

– Ладно, всем надо отдохнуть, – вынесла вердикт Кайди. – А я пока займусь приготовлением ужина.

Отдохнуть, впрочем, почти не получилось. Вернулись полицейские, и опрос свидетелей продолжился. Каждого из гостей дома по очереди приглашали вниз, в гостиную, где разрешили остаться Кайди, хлопочущей у плиты, раз уж она все равно была следователем. Остальных попросили разойтись по номерам, и Патриция поднялась к себе, вытянулась на кровати, чувствуя, как ноют сведенные от напряжения мышцы, погрузилась в тревожные мысли, которые не давали ей покоя.

Снова и снова она прогоняла в голове разрозненные факты. Убили Девятовых или это был несчастный случай? Кто расправился с Федором Игнатьевичем и за что? Кому мешал Олег? Кто так сильно хотел отомстить? Аркадий? Айгар? Карина? Сергей? Павел? От последней мысли ее бросило в жар. Обрывки случайных разговоров, в том числе и подслушанных, всплывали в памяти, но никак не складывались в общую картину.

Дождавшись вызова полицейских, она ответила на все вопросы и снова поднялась к себе. Позже, подойдя к окну, она и сама не знала зачем, Патриция увидела, как один из полицейских, ведомый Павлом, идет в сторону деревьев, за которыми они спрятали скрепер. Видимо, ее новый знакомый, про которого Патриция ничего не знала, хотя успела с ним дважды поцеловаться, все-таки решил рассказать про их находку и вызванные ею подозрения.

От того, что Павел не спрятал скрепер, чтобы что-то скрыть, Патриции стало немного легче на душе. Сразу после этого полицейские уехали. Незаметно подошло время ужина. Кайди уже несколько раз настойчиво кричала снизу, предлагая всем спуститься к трапезе, но Патриция все тянула, потому что видеть остальных ей не хотелось. Она устала от необходимости гадать, кто из них убийца. Кажется, не Павел, вот только как можно быть в этом уверенной.

Как ни странно, все ощутимее давал себя знать голод. Надо же, обычно в экстремальной ситуации у Патриции пропадал аппетит, но сейчас есть хотелось ужасно, скорее всего, оттого, что, готовя обед, она его пробовала, но толком не ела. Сейчас же снизу тянуло такими приятными ароматами, что рот наполнялся слюной. Интересно, а есть что-то, что Кайди Ратсепп не умеет? И жена она отличная, и мать прекрасная, и следователь опытный, и человек хороший, так еще и кулинарка отменная.

Впрочем, зависти Патриция не чувствовала, она вообще никогда не завидовала чужим умениям и талантам. Только искренне восхищалась. Вот и рыжеволосая эстонка вызывала у нее чувство восхищения. И Игоря Девятова они наверняка к себе заберут. Не дадут ставшему сиротой мальчишке пропасть.

Вниз Патриция спустилась только тогда, когда стихли голоса остальных обитателей дома, а сосание под ложечкой стало совсем невыносимым. Кайди мыла посуду, а Эмилия ей помогала.

– Совсем тяжело? – сочувственно спросила рыжеволосая красавица. – Или ты отошла малость?

– Отошла, – неохотно призналась Патриция, – неудобно трясти своим грязным бельем на глазах у незнакомых людей, но, если честно, я привыкла. Три года назад было хуже. Гораздо. Но я тогда справилась и сейчас как-нибудь…

– Вот и молодец. Эмилия, иди наверх, скажи сэру Ланселоту, что я сейчас приду и почитаю ему книжку. А еще позвоним в больницу, узнаем, как там Игорь. Скорее всего, нас завтра к нему пустят.

– Да, хорошо, мама, – послушно кивнула девочка и ушла в номер.

– Вы сказали ей, что Игорь – ее двоюродный брат?

– Да, Айгар с ней поговорил, пока я готовила еду. Мы внизу так орали, что я думаю, она и сама успела догадаться. Но все хорошо, она даже обрадовалась. Игорь ей нравится, но с учетом их возраста это не романтическое чувство, так что в качестве брата он ее очень даже устраивает.

– Это хорошо. – Патриция села за стол и с благодарностью приняла тарелку с восхитительно пахнущей жареной рыбой и салатом. – Очень вкусно, Кайди.

– Я умею готовить, да, – женщина слабо улыбнулась. – Хотела бы я с такой же легкостью расследовать преступления. Хотя, надо признать, я считаюсь неплохим профессионалом, но что случилось здесь, ума не приложу, и это не дает мне покоя. Ведь все произошло у нас на глазах, а значит, и ключ к разгадке тоже должен быть на виду, просто я его не вижу, и это меня ужасно бесит.

– Павел рассказал про скрепер?

– Да, полицейские изъяли его и увезли снимать отпечатки пальцев. Думаю, что Павел прав, убийца воспользовался этой штуковиной, чтобы подрезать снежный пласт, он неплохо разбирается в законах физики, надо сказать. Айгар посмотрел у спасателей карту базы. Гостевой дом стоит в таком месте, что сюда лавина не может дойти ни при каких обстоятельствах. А вот дом хозяев попадал под удар, и преступник четко это увидел и использовал в своих расчетах. А потом он зачем-то вернулся к сараю, у которого присмотрел скрепер, и там его увидел Федор Игнатьевич. Увидел и все понял, вот преступнику и пришлось его убить. Но зачем он возвращался?

– Точно не для того, чтобы вернуть скрепер на место, – убежденно сказала Патриция, – так считает Павел, и я с ним согласна. Мы все бегали с лопатами взад-вперед, так что бросить скрепер вместе с любыми отпечатками пальцев можно было где угодно.

– То-то и оно, – согласилась Кайди и вздохнула. – То-то и оно. Ладно, Пат, я пойду к себе. День был ужасно длинный, и я сегодня так мало занималась детьми, словно и не уезжала в отпуск. Пойду наверстывать упущенное, да и выспаться все-таки надо попробовать. Как говорила Скарлетт О’Хара, «завтра будет новый день». И это к лучшему, потому что сегодня все так вымотались, что на людей кидаются. За ужином, к примеру, Аркадий Петрович опять накинулся на Эдика. Мол, тот пустое место, которое мнит себя видным спортсменом и сыщиком, а сам всего-навсего торгаш на мизерном проценте. Это было так оскорбительно, что просто ужасно слушать. Терпеть не могу снобизма.

– О да, к сожалению, в московских гостиных снобизм – частый гость, – согласилась Патриция. – Уж я-то этого вдоволь насмотрелась. Причем Аркадий Петрович даже не понимает, что ведет себя именно так, как в его детстве вел себя Олег Девятов. То есть унижает того, кто слабее.

– Ну, Эдик не выглядит слабым, – Кайди пожала плечами. – Думаю, он вполне в состоянии за себя постоять, да и Сергей быстро осадил Крылова, поставил на место. Так что до открытого скандала все же не дошло, чему я очень рада. Достаточно на сегодня скандалов и неприятностей.

Женщина попрощалась и поднялась к себе в номер. На какое-то время Патриция осталась в гостиной одна. Внезапно она так устала, что была просто не в состоянии сделать несколько шагов по лестнице, отделяющей ее от кровати. Свет под потолком в гостиной был потушен, горели только настенные бра да еще торшер, стоящий между креслом и диваном. Патриция налила себе бокал вина и уютно устроилась в кресле, оттягивая момент неминуемого подъема по лестнице. Поселившаяся в душе тревога не проходила, а, наоборот, усиливалась, окрашивая все вокруг в темные тона. Казалось, что в тонущих в полумраке углах гостиной поселились страшные чудовища и оттуда наблюдают за ней, Патрицией, подбирая подходящий момент, чтобы напасть. Она невольно поежилась, сделала глоток вина, словно это был волшебный эликсир, придающий храбрости.

Скрипнула одна из дверей, выходящих в коридор, раздались тихие шаги, словно кто-то действительно подкрадывался к ней, стараясь остаться незамеченным, Патриция приготовилась закричать, но не успела, потому что на пороге гостиной появился Павел.

– Фу-у-у, – выдохнула Патриция, потому что, оказывается, успела довольно сильно испугаться. Так сильно, что практически перестала дышать, – ты зачем подкрадываешься?

– Да я вроде не подкрадываюсь, просто иду. Правда, старался никого не разбудить. Все устали, я ж понимаю. А ты чего тут сидишь, одна?

– Сил нет по лестнице подняться, – призналась Патриция. – Все действительно сегодня устали. Сумасшедшая ночь, трагедия с Девятовыми и длинный-длинный день, полный разоблачений.

– Да уж, с разоблачениями сегодня все было в порядке. Полна коробушка, – Павел позволил себе усмехнуться, получилось горько, краешком рта. – Триш, я никого не убивал, хотя ненавидел этого негодяя изрядно. А сейчас его нет и такое опустошение внутри, словно на ненависти к нему держалось что-то важное. То, что связывало меня с прошлым, с Ниной.

– Пожалуй, я понимаю, – помолчав, сказала Патриция. – А мне, наоборот, стало легче, словно я долгих два года боялась, что моя постыдная тайна выйдет наружу и все станут меня презирать. И вот она вышла, а небо не упало на землю. Да, я в порыве аффекта чуть не зарезала человека, да, я лежала в психушке, и меня долго никто не хотел брать на работу. Но все прошло. У меня есть работа, а прошлое больше надо мной не властно. И да, Павел, я тоже никого не убивала.

– Я понял, – кивнул он. – Честно сказать, когда ты рассказывала свою историю, я ненадолго усомнился в твоей невиновности. Мелькнула мысль, что ты так отчаянно демонстрировала свое полное неумение стоять на горных лыжах, что могла делать это специально, для отвода глаз, а на самом деле это ты ночью брала чужие лыжи, чтобы подрезать лавину и отомстить.

– Не я, – покачала головой Патриция. – И кататься я действительно не умею. Как ты думаешь, кто наш черный человек?

Ее порадовало, что он не переспросил про черного человека, понял. Ну да, она же еще в первый день отметила, что Павел хорошо начитан. Начитанных мужчин Патриция уважала.

– Я не знаю, – честно признался ее собеседник. – Слишком у многих людей была причина отомстить Девятову. Практически у каждого в этом доме она была. Даже у Эдика, который, в отличие от нас, видел его впервые. Но тот грубо разговаривал с ним, чем не повод для убийства.

– Как по мне, так совсем не повод, – Патриция пожала плечами, – если бы люди убивали всех, кто с ними был груб, так человечество вымерло бы уже. Так что это вряд ли Эдик. И вряд ли Айгар. И вряд ли Сергей. И уж точно не Карина. – Она вдруг тихонько рассмеялась. – Получается, как в присказке «на колу мочало, начинай сначала». И там, за закрытыми дверями, все сейчас думают о том же самом. В том числе подозревая нас с тобой.

– Мне все равно, кто как про меня думает. Для меня важно, чтобы ты не считала меня убийцей, ну, и еще полиция, разумеется. А до мнения всех остальных мне нет никакого дела.

– Мне бы хотелось, чтобы того, кто это сделал, нашли. Зло должно быть наказано, – тихо сказала Патриция. – Каким бы плохим человеком ни был Девятов, его жена и маленький ребенок точно ни в чем не виноваты. И Федор Игнатьевич тоже. Он был добрый и такой страшной смерти не заслуживал, – голос у нее задрожал.

Павел подошел ближе, потянул за руку, поднимая с дивана, взял ее за подбородок, повернул лицо к себе так, чтобы ее глаза находились на уровне его глаз.

– Все будет хорошо, Триш, – сказал он и мягко поцеловал Патрицию, едва коснувшись ее губ. – Я тебе обещаю.

Он снова поцеловал ее так же легонько, словно проверяя, отодвинется она или нет. У Патриции и в мыслях не было противиться поцелую, который, кажется, сейчас был не для отвода глаз, как в предыдущие два раза, а самым настоящим, робким и просящим, как и положено быть первому поцелую.

С того момента, как она дала отпор насильнику, она ни с кем не целовалась. Она вообще не очень часто целовалась в прошлой жизни. Сначала училась, потом работала, потом потеряла родителей, потом как-то быстро, наспех вышла замуж, потом снова работала, делая карьеру, а потом упала в пучину раскаяния за то, что совершила. И со дна той пучины искренне полагала, что не достойна ни любви, ни новых отношений. Хотя, собственно говоря, почему?

Со всей решимостью, на которую она была способна, Патриция ответила на поцелуй, который, получив одобрение, стал более настойчивым, смелым, требовательным. Целоваться, стоя в полутемной гостиной, когда весь остальной дом уже спал, было упоительно и сладко, а еще нервы щекотало предчувствие того, что должно произойти дальше. Павел вдруг подхватил ее на руки, зашагал к лестнице, словно и не держал на руках пятьдесят пять килограммов живого веса.

– Ты куда? – шепнула она ему на ухо, чтобы не перебудить остальных. Ей не хотелось, чтобы у ее внезапного счастья были свидетели. – Ты сказала, что не можешь подняться по ступенькам, так что я тебя отнесу, – так же тихо ответил он, – я обещаю, Триш, что остановлюсь в тот же момент, как ты меня об этом попросишь. Мне остановиться?

– Не надо.

Ее разрешение словно придало ему сил, по крайней мере, второй пролет, отделяющий их от комнаты Патриции, Павел пролетел на одном вдохе. Мягко стукнула, закрываясь, дверь за его спиной, словно окончательно разделяя мир на две половины – ДО и ПОСЛЕ. Павел бережно положил свою драгоценную ношу на кровать, потянул за носки, чтобы снять их с ног. Посмотрел вопросительно, продолжать ли. Патриция молчала и улыбалась.

Остальная одежда с них обоих исчезла как-то незаметно. В комнате было тепло, все системы дома, потерявшего хозяев, работали без перебоев, бывает же такая несправедливость. Впрочем, думать про это не хотелось, да и про все остальное тоже. В голове вообще не осталось мыслей, только бешеные фейерверки взрывались в ней, салютуя в честь жизни, которая, как думала Патриция, давно кончилась, а она, оказывается, продолжалась.

– Мне остановиться? – снова спросил Павел. – Скажи сейчас, потому что позже я уже не смогу.

Она отчаянно замотала головой, потому что, пожалуй, умерла бы в тот самый момент, как он бы остановился. Ее тело было живым, податливым, отзывчивым, и это казалось огромным счастьем, потому что Патриция совсем недавно была уверена, что случившееся с ней преступление, случайно оставившее ее в живых, уж совершенно точно убило тело и все его желания. Оказывается, и на пепелище может снова прорасти трава, особенно если поручить дело умелому и опытному садовнику.

В том, что Павел умелый и опытный, можно было не сомневаться. Его пальцам позавидовал бы любой пианист, губам – любой флейтист, казалось, он способен вызывать музыку из всего, к чему прикасался. В какой-то момент Патриция вдруг с ужасом поняла, что сейчас закричит и перебудит весь дом, но он ловко запечатал ей губы поцелуем, вдохнул ее крик, словно приняв на себя ответственность за эту женщину и за все, что будет происходить с ней в дальнейшем. Отныне и навсегда.

После всего они лежали на кровати, тяжело дыша, словно два выброшенных на землю кита. Впервые в жизни Патриция почему-то совсем не стеснялась своей наготы. Собственное тело не казалось ей грязным, наоборот, было восхитительным. Кажется, она красива. Понимание этого факта жило в ней раньше, а потом пропало под ударами обстоятельств и вот сейчас неожиданно вернулось, даря странное чувство блаженства. Приятно чувствовать себя красивой. И желанной. И…

Додумать, какой еще ей хочется себя чувствовать, Патриция не успела, потому что услышала странное шебуршанье под дверью. Кто-то даже не стучал, а царапался ей в дверь, стараясь сделать все, чтобы, кроме Патриции, его никто не услышал.

– Ты кого-то ждешь? – одними губами спросил Павел, явно напрягшись.

Она отрицательно покачала головой. В два прыжка Павел преодолел отделяющее его от двери расстояние, повернул защелку и рывком распахнул дверь, нимало не стесняясь своей наготы. Патриция судорожно натянула на себя одеяло.

– Ой, – стоящая на пороге Кайди отшатнулась, но тут же взяла себя в руки и шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь, – простите, что отвлекаю, но мне очень надо с вами поговорить.

– С нами? – Павел быстро одевался, чтобы не смущать прекрасных дам, каждая из которых старательно делала вид, что вовсе не смущается.

– Ну да, с вами обоими. Я, конечно, не знала, что застану тебя здесь, просто думала начать с разговора с Патрицией, но так даже лучше. Вы оба наблюдательны и умны, я уверена, что вы оба знаете достаточно для того, чтобы изобличить убийцу. И вы мне поможете это сделать.

– Но мы понятия не имеем, кто это, – прошептала Патриция. Кайди говорила тихо, практически не размыкая губ, видимо, боялась, что противник может их подслушать, хотя звукоизоляция в гостевом доме и была сделала на совесть. На всякий случай Патриция решила последовать ее примеру: – Мы с Павлом всю голову сломали, но так и не поняли, кто срезал снежный пласт и задушил Федора Игнатьевича.

– Конечно, вы не знаете, – в голосе Кайди послышалось легкое превосходство. – А вот я знаю. Вот только пока не поняла, как это доказать. И очень надеюсь, что вы мне поможете.

– Знаешь? – воскликнула Патриция довольно громко, но тут же прикусила язык и снова перешла на шепот. – Но что помогло тебе догадаться?

– Перчатки, – сказала Кайди и улыбнулась. – Найденный вами скрепер и перчатки. Они все объясняют.

* * *

Ей было совершенно понятно, что один из гостей турбазы лгал. Если бы все говорили правду, то в морге сейчас не лежали бы три тела. Конечно, версия каждого, объяснения их поступков, причины которых крылись в далеком прошлом, были очень убедительны, и все-таки одна из них была основана на лжи, а значит, Кайди была уверена, что рано или поздно вычислит, какая именно.

Жизненный и профессиональный опыт подсказывал, что преступник всегда прокалывается в мелочах. Не так-то просто убить, даже если ты в эти минуты чувствуешь и ведешь себя как животное. Впрочем, даже животное оставляет следы, и задача опытного охотника вовремя их обнаружить и прочитать. Следователь Кайди Ратсепп была опытным охотником.

Найденный Павлом Леоновым скрепер все объяснял и в то же время запутывал. Скорее всего, скрепером действительно подрезали снег на склоне, вызвав сход лавины. Для опытного горнолыжника сделать это было не то чтобы совсем просто, но все-таки возможно, особенно если хотя бы чуть-чуть разбираться в физике. Опытными горнолыжниками не были Карина и Патриция, а вот Аркадий Крылов, наоборот, лишь притворялся неумехой, и это было подозрительно.

О том, что скрепер есть на базе, мог догадаться все тот же человек, не впервые гостящий на склоне, а найти, где именно он хранится, можно было в ту же первую ночь, когда преступник пошел на разведку. Леонов был прав, высказав предположение, что убийце Девятовых не было нужды возвращать гигантскую лопату на место. Он сделал это только затем, чтобы иметь возможность вернуться к сараю. Зачем? Да потому что он там что-то забыл или потерял.

К этому выводу Кайди пришла независимо от Павла и Патриции, теперь оставалось только понять, за чем именно вернулся преступник. Предложение Карины проверить, что именно пропало, играло Кайди на руку. Вот только, скорее всего, возвращая скрепер, убийца успел забрать оброненную вещь. И именно за этим занятием и застал его Федор Бабушкин. Конечно, убийца наверняка объяснил, что он тут делает, и в первую минуту старик, скорее всего, ему поверил. Он даже начал чистить дорожку возвращенным скрепером, но потом все-таки догадался, что дело нечисто, и отправился в дом, чтобы обо всем рассказать. Преступник его то ли встретил, то ли поджидал, и за свою догадливость старик поплатился жизнью.

Как Кайди и подозревала, вещи всех гостей оказались на месте. Не хватало только баффа Патриции – орудия второго убийства, оставшегося на теле жертвы. Сначала Кайди расстроилась, потому что ее правота не позволяла приблизиться к раскрытию преступления ни на шаг. Но позже, уже вернувшись к себе в номер и уложив спать изрядно уставшего за день сэра Ланселота, вдруг поняла, что царапает ее голову изнутри.

В том-то и дело, что ВСЕ вещи гостей были на своих местах в прихожей, но одной из них там быть не могло. Перчаток. Горнолыжных перчаток, которые, по его словам, где-то потерял Эдик. Да, именно так и было. Когда Кайди с Патрицией в очередной раз принесли к месту завала термосы с чаем и бутерброды, последняя обратила внимание на то, что Эдик орудует лопатой голыми руками. Перчаток на нем не было, и в ответ на замечание, что можно обморозить руки, мужчина сказал, что где-то обронил свои горнолыжные перчатки. Да, точно, Айгар тогда еще одолжил ему свои.

Однако после ужина его перчатки оказались на месте, он еще передал их Сергею, чтобы положить вместе с его вещами. От того, что ей вспомнилось все так ясно, Кайди испытала знакомый холодок вдоль позвоночника, который всегда являлся признаком того, что она на правильном пути. Однако Эдик был единственным из всех гостей, чей повод ненавидеть Олега Девятова был столь ничтожен, что в это даже верилось с трудом. Убить за пустяшную ссору? За ерундовое оскорбление? За то, что Девятов усомнился в профессионализме и карьере случайного знакомого?

Версия, признаться, была так себе, и Кайди чувствовала потребность срочно ее с кем-нибудь обсудить. Обычно она всегда советовалась с Айгаром. Муж уже много лет был ее лучшим собеседником и просто другом, но, во-первых, убийство брата касалось его напрямую, а во-вторых, измученный переживаниями минувших суток муж уже крепко спал. Вырубился еще раньше сына, как только его голова коснулась подушки. И Кайди решилась потревожить сон Патриции. Молодая женщина ей нравилась.

Правда, получилось, что потревожила она совсем не сон, поскольку в комнате Патриции оказался Павел, но ханжой Кайди не была, а Павел, чей ясный ум Кайди уже успела оценить, мог оказаться полезным. Влюбленной парочке она рассказала обо всех своих выводах. Слушали они внимательно, не перебивая, и Кайди невольно порадовалась тому, что правильно выбрала собеседников. Умение слушать входило в список человеческих качеств, которые она ценила.

– Они привезли очень много еды, – выпалила Патриция, когда Кайди замолчала. – Сергей и Эдик привезли несколько больших сумок с продуктами, они не могли принести от машины все сразу. Скорее всего, Эдик под каким-то предлогом отделался от Сергея, пошел за оставшимися сумками и заодно отнес на место скрепер, чтобы иметь объяснение, что он делает у фермы. Объяснение, конечно, было так себе, но лучше, чем просто прогулка до фермы. Он поставил лопату на место, забрал свои перчатки, а на обратном пути столкнулся с Федором Игнатьичем. Тот, скорее всего, возвращался к себе после разговора с нами. Эдик запаниковал, отнес сумки в дом, прихватил первое попавшееся под руку – мой бафф, а потом вернулся к старику и убил его. Бедняга Сергей ничего не заподозрил, разгружал сумки, укладывал в холодильник еду, которую приносил от машины его друг, и ни о чем не подозревал.

– Бафф он мог прихватить как орудие для убийства, а мог и просто для отвода глаз. Точно так же, как разведывать трассу и срезать снег он отправлялся на лыжах Аркадия Крылова, – задумчиво согласилась Кайди.

– Да, я еще вспомнила, как в то утро, когда я в первый раз обнаружила мокрые лыжи с налипшим снегом, Сергей, выйдя к завтраку, сказал фразу, которая на тот момент совсем не показалась мне странной. – Патриция потерла лоб, вспоминая дословно. Сейчас, разумеется, это было очень важно. – Он сказал, что Эдик уже во второй раз спать завернулся. То есть он проснулся, куда-то уходил рано утром, а потом вернулся и снова лег спать. Понимаете, что это значит.

– Пожалуй, понимаем, – согласился Павел. – Вот только я никак не могу взять в толк, за что именно Эдик так взъелся на Девятовых, что решил их убить? Вы думаете, он соврал, что никогда раньше их не знал?

– Мог и соврать, но мне почему-то кажется, что это правда, – сказала Кайди. – У меня однажды было дело, которое я расследовала. В нашем городе появился убийца. Серийник. Он, как потом выяснилось, убивал всех, кто сомневался в его исключительности и превосходстве. Он был уверен, что идеален во всем, за что бы ни брался. И если люди этого не признавали или, что еще хуже, насмехались над ним, он их уничтожал, считая, что восстанавливает мировую гармонию.

– Да, когда Эдик вступился за меня, увидев, что Девятов ко мне пристает, то сказал, что он мастер спорта по борьбе, кажется. А Девятов стал смеяться, что он купил свои корочки, а на самом деле вовсе никакой не крутой, – вспомнила Патриция. – У Эдика, я видела, аж желваки заходили.

– Тот убийца, которого я поймала, был психопатом, – сказала Кайди. – Понимаете, психопаты могут испытывать эмоциональную боль вследствие множества причин. Как и у остальных людей, у них есть глубокая потребность в любви и заботе, а также признании их достоинств, их исключительности. Однако это желание часто остается неудовлетворенным, особенно если в детстве такой ребенок не получал достаточно любви или на него слишком сильно давили. Психопаты, по крайней мере периодически, отдают себе отчет в том, как их видят окружающие, и могут быть искренне опечалены своей неидеальностью. Так что, вполне может статься, что это как раз такой же случай. Но это мои местные коллеги выяснят гораздо быстрее, чем мы с вами. Нужно будет только дождаться утра и им позвонить.

– Извини, Кайди, но мне кажется, что утра ждать не следует, – взволнованно сказал Павел, – более того, если все так, как ты говоришь, нам нельзя вообще терять ни минуты.

– Почему? – удивленно спросила Патриция. – Ты думаешь, Эдик этой ночью попробует сбежать?

– Я думаю, что этой ночью Эдик попытается убить Аркадия Крылова. – Павел был мрачнее тучи. – Дело в том, что за обедом и ужином наш продюсер тоже изводил его, как мог. Называл торгашом на мизерном проценте, к примеру. Это было гораздо оскорбительнее, чем слова Девятова. И при этом адреналин от предыдущего «возмездия» еще вряд ли выветрился из его крови.

– Черт, ты прав. Как же я об этом не подумала, вот балда. Скорее, нужно торопиться, а то мы получим еще один труп, и то, что на этот раз мы точно будем знать, кто убийца, вряд ли сможет служить нам оправданием.

– Оставайся в номере и запрись изнутри, – скомандовал Патриции Павел. – Никуда не выходи до тех пор, пока я за тобой не приду. Кайди, ты можешь разбудить мужа? Возможно, мне понадобится его помощь.

– Не ходи туда один, – зашипела Патриция. Несмотря на всю особенность момента, они по-прежнему говорили шепотом, понимая, что убийца сейчас может находиться в нескольких метрах от них. – Сейчас Кайди позовет Айгара. Несколько минут ничего не решают.

– От нескольких минут может зависеть жизнь. Так же, как и от одного неверного движения скальпелем, зажатого в нетрезвых руках. Мгновение, и ничего уже не исправить, – ответил Павел горько. – Кайди, поторопись, а я пошел.

Все, что происходило потом, воспринималось как в замедленной съемке. Павел, вышибающий дверь в комнату продюсера плечом. К счастью, на турбазе были установлены самые обычные, недорогие и не очень крепкие двери. Хрипящий на своей кровати Аркадий Петрович с выпученными глазами и сидящий сверху Эдик, стягивающий на шее продюсера удавку. На этот раз в качестве таковой убийца использовал шнурки – как позже выяснится, их он вытащил из ботинок Айгара. Мощный удар в челюсть, нанесенный Павлом, отпустивший свою жертву Эдик, вбегающий в комнату Айгар.

Через вечность, на самом деле длившуюся от силы минуты три, все было закончено. Эдика со связанными за спиной руками отвели вниз в гостевую комнату, а там на всякий случай связали ему еще и ноги, уложив на ковер перед камином. Волк на волчьей шкуре, вот ведь ирония судьбы. Хлопали двери номеров, выбегали проснувшиеся от шума люди. Сэр Ланселот Нильс проснулся тоже, но Кайди наказала Эмилии следить за братом и ни в коем случае не выпускать его из комнаты. Она точно знала, что на старшую дочь может положиться во всем. Как и на мужа. Как и на Патрицию с Павлом.

Пока ждали вызванную полицию, Эдик, разумеется, им все рассказал. И про кошку, которая посмела ластиться к глупому коллеге. И про мать, приматывавшую ему руки изолентой и убитую табуреткой в висок за то, что посмела в очередной раз назвать его неудачником. И про потенциального начальника, поплатившегося за то, что не взял его на работу, посмел назвать «винтиком». И про боль от синяков, которая практически никогда не проходила.

«Ты ничтожество, которое не может дать сдачи. Не ной и не жалуйся на отобравших игрушки, бей сразу, чтобы никто не смел к тебе подходить. Только слабаки не защищают свое личное пространство», – именно эту науку отец вбивал в него армейским ремнем, металлическая пряжка от которого оставляла пятиконечные звезды на теле.

Ему хотелось рассказать. Он даже испытывал облегчение от того, что мог похвастаться совершенными им идеальными убийствами. Преступлениями, которые никто не мог раскрыть. Никто, кроме Кайди Ратсепп. Да и то только потому, что он потерял перчатки. Он и сам не помнил, в какой момент снял их, кажется, когда защелкивал крепления на лыжах. Они чуть заедали, и ему пришлось стащить перчатки, чтобы было ловчее. А потом он их просто забыл на снегу.

Приехавшая полиция увезла Эдика в участок. Вместе с ним уехал явно находящийся в шоке Сергей, не ожидавший от своего напарника по склонам ничего подобного. К Аркадию Крылову вызвали «скорую помощь», но, к счастью, его жизни и здоровью ничего не угрожало. Павел успел вовремя. Рыдала и пила коньяк в своем номере Карина. Растревоженные было дети снова спокойно спали наверху. Айгар шагнул к буфету, чтобы плеснуть себе виски, но тактичная Кайди потянула его за рукав.

– Пойдем. Оставим ребят наедине.

Вместе с мужем она поднялась по лестнице и с порога номера оглянулась вниз, в гостиную. Патриция стояла у окна и смотрела на усыпанное звездами небо. Снегопад окончательно прошел, и звезды были видны так ясно, что по ним легко можно было изучать астрономию. Впрочем, такого желания у оставшейся внизу пары не было. Последним, что увидела Кайди перед тем, как мягко закрыть дверь, был Павел, который подошел к Патриции, развернул ее, обняв за плечи, и поцеловал.

«Мене, текел, фарес», казалось, было начертано звездами на ночном небе. Кайди была уверена, что у этих двоих все в дальнейшей жизни будет хорошо. В будущем, которое легко читалось по звездам, она отчетливо видела небольшой домик, где живут высокий мужчина с умными глазами и добрыми руками, длинноволосая девочка, непоседливый мальчик и кошка, а то и две. И еще в нем был обязательный снеговик перед домом, такой же, как у них с Айгаром и детьми: Эмилией, Ланселотом и Игорем.

Примечания

1

В русском языке «мене, текел, фарес» послужило основой для встречающихся в литературных произведениях и устной речи устойчивых словосочетаний «взвешен, измерен, оценён».

Content

Мартова Людмила Тайну прошепчет лавина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания