Краснова Валентина Сергеевна

Кремлевские кланы

О СЕМЬЯХ И КЛАНАХ

В клановости политика возвращается к своим древним истокам, где организация власти и борьба за нее существовали и развивались на уровне семейных отношений, а мощь власти вождя племени зависела от силы и многочисленности его клана.

Я всегда думала, что духовные узы прочнее кровных, я была убеждена, что душевный союз важнее семейного. Потом я поняла, что ошибалась. Может, дело в том, что времена меняются. А может, то, что мы учили на уроках марксизма-ленинизма — правда? Есть экономический базис, а все остальное — надстройка, которая включает в себя и политические игры, и межличностные отношения. Базис влияет на надстройку.

«Друг друга мы считали «кровными» братьями — в знак верности дважды резали руки и смешивали нашу кровь, — писал Александр Коржаков о Ельцине. — Ритуал предполагал дружбу до гробовой доски». Коржаков, по сути, был членом семьи президента — крестил внука Ельцина. А Ельцин, в свою очередь, был посаженным отцом на свадьбе старшей дочери генерал-лейтенанта, Галины. А результат — отставка, суды, мемуары, раскрывающие интимные моменты жизни президента и его семейного клана: «Когда Ельцин приходил домой, дети и жена стояли навытяжку. К папочке кидались, раздевали его, переобували. Он только сам руки поднимал».

В семьях «молодых реформаторов» свои недоразумения. В то время как у Анатолия Борисовича Чубайса появляются проблемы, связанные с получением 90 тыс. долларов за книгу о приватизации в России, по телевизору выступает его родной брат, Игорь Борисович, который рассказывает, что свою книгу о русской идее он издал бесплатно.

1997 год — юбилейный, 80-летие Октябрьского переворота. Что мы знаем о людях, которые правили Советской Россией, Союзом Советских Социалистических Республик, Странами Содружества Независимых Государств?

В этот год особое внимание привлекают мемуары. Наполненные духом эпох, написанные по личным впечатлениям, они, как правило, раскрывают очень важные детали исторических событий, которые в ряде случаев не нашли отражения в других документах.

Мой способ подачи материала — цитата с комментариями. В наше время цитата — больше, чем цитата. С цитатой можно работать. Ее можно рассматривать как готовый текст. Это данность, с которой те, кто хочет, смиряется, кто не хочет — нет.

Вожди, лидеры, фавориты, президенты не существуют без своих кланов, состоящих из родственников, рабов, соратников, сторонников, почитателей, обожателей и пр. Могущество первых всегда зависит от числа и силы вторых. Первые жаждут обладать властью, вторые поклоняются ей как Богу.

Прочность и надежность клановых организаций во сто крат превышает прочность легальных государственных структур.

Нет ничего случайного в мире. И поэтому для настоящего мыслящего человека возникновение и действие кланов не являются странными и необъяснимыми явлениями. Для него это не временная форма, не скоротечное и неожиданное действие, а вполне ясный и предвиденный результат известных причин.

Московский Кремль, его стены и башни, обрамляющие скопище дворцов, больших и малых площадей, дворов и двориков — это замкнутое пространство бытия Власти, ее главная цитадель и убежище.

Тайные и явные службы днем и ночью строго следят за непроницаемостью этого вместилища российской Власти. Но страшная неприступность Кремля — это блеф, всегда временных обитателей цитадели власти (ведь все его обитатели — временные).

На деле крепость Кремля напоминает проходной двор, некий караван-сарай, через который непрерывной чередой проходят кланы властолюбцев.

Авторы книги о Александре Руцком Гульбинский Н., Шакина М. (книга называется «Афганистан… Кремль… Лефортово») знакомят читателя с ближайшим окружением генерала. «Когда у старшего сына Руцкого журналист спросил о друзьях отца, тот назвал Никиту Михалкова, Юрия Николаева и Владимира Винокура. Все трое познакомились с ним и стали его друзьями уже после того, как Руцкой был избран вице-президентом. Довольно странно, что среди друзей не числятся ни товарищи по службе, ни соратники по Народной партии Свободная Россия, ни афганские ветераны.

Друзья, по свидетельству сына, собравшись вместе никогда политику не обсуждают, а жарят шашлыки, парятся в сауне, не прочь пропустить рюмку-другую, то есть проводят время как все состоятельные российские граждане.

Что сблизило Руцкого с этими людьми?

Судя по всему, Михалков решил взять на себя духовное руководство вице-президентом. Руцкому, а он человек тщеславный, такое покровительство не могло не льстить: знаменитый режиссер числится в приятелях. Никита Михалков даже составлял политические заявления, которые вице-президент подписывал своим именем.

Из воспоминаний бывшего пресс-секретаря Руцкого: «Никита Михалков был вхож к Руцкому в любое время дня и ночи. Михалков владел каким-то издательством и оно выпустило в свет несколько брошюр Ивана Ильина — консервативного русского философа и социолога. Однажды, во время каких-то переговоров в кабинет Руцкого ворвался Михалков и присоединился к присутствующим.

Таких вещей Руцкой не позволял никому из сотрудников. Они иной раз часами дожидались в приемной, когда Руцкой их примет, а некоторые были вынуждены общаться с шефом посредством переписки.

— Ну, что, Саш, книжку-то Ильина прочитал? — начал Михалков в какой-то веселой и развязно-фамильярной манере.

Руцкой начал что-то мямлить. Видно, ему было неудобно признаться в том, что в книжку он не заглядывал.

— Ни… я вижу, ты не читал, — продолжал Михалков в том же тоне. — Ты эту книжку должен наизусть выучить и делать все, как там написано».

Тут стоит, очевидно, напомнить, что для Ильина идеалом постбольшевистского государственного устройства была «национальная диктатура», подразумевающая лишение политических прав многочисленных категорий граждан, отрицание парламентаризма в его западном понимании, унитарное устройство России.

Эстрадный артист Владимир Винокур, еще один друг Руцкого, фигура не столь заметная, хотя он и числился у вице-президента в советниках. Именно он рекомендовал жену Руцкого Людмилу знаменитому модельеру Юдашкину.

Вторая супруга Руцкого никогда не имела никакого отношения к моделированию одежды, но Юдашкину очевидно нужна была влиятельная особа для того, чтобы «пробить» регистрацию новых фирм, счета в банке, помещения.

Сначала ее оформили технологом, а затем, очевидно, ввиду исключительных способностей, она возглавила одну из фирм в компании Юдашкина, превратившись из домохозяйки в преуспевающую бизнесменку. Не исключено, что когда Руцкого окончательно загонят в угол расспросами о том, на какие средства он строит роскошную дачу, он сошлется на доходы жены.

Людмила Руцкая — это вторая жена вице-президента. Первую жену звали Нелли Степановна. Она была дочерью преподавателя Барнаульского летного училища, где Руцкой был курсантом. Поженились они в 1969 году, а в 1974 развелись. Нелли Степановна не могла простить измену. По ее словам, Руцкой даже привел к ней соперницу — познакомиться, чтобы посмотреть, как она будет реагировать.

От первого брака у Руцкого есть сын Дмитрий. По словам первой жены, сыну Руцкой почти не помогал, лишь став вице-президентом, начал выказывать демонстративные знаки внимания. А до этого не присылал даже алиментов, ссылаясь на какие-то правила и распорядки.

Со второй женой Руцкой встретился в 1972 году в Борисоглебске, а через два года женился. Сына от второго брака зовут Александром. О нем известно, что он поклонник Владимира Жириновского.

Руцкой — способный художник, скульптор. Еще будучи курсантом, он сделал несколько панно, монументов, памятников.

В училище на одной такой настенной росписи он изобразил себя в генеральских погонах, к чему начальство отнеслось «снисходительно».

Нет в мире постоянства — вторая жена генерала, Людмила Руцкая, так и не переехала к мужу после избрания его курским губернатором. Александр Руцкой объяснил причину этого: дети уже выросли, у нас с женой у каждого свое дело, поэтому не стоит ничему удивляться… Губернатор нашел себе новую любовь — Ирину, уроженку небольшого городка Рыльска. Ее отец — заместитель главы районной администрации. И давно знаком с Руцким — доверенным лицом Руцкого на губернаторских выборах.

Кремль — арена, по которой чередой проходят кланы властолюбцев. Незримость этого потока, его постоянство и изменчивость, упорство и покорность демонстрируется действительностью неиссякаемой очереди в мавзолей Ленина. Связь двух очередей, завороженных живым и мертвым ликом власти, не только символична, но и реальна.

Югославского политика Милована Джиласа в 1948 удивил некрополь в Кремле:

«В Кремле, где мы осматривали гробницы царей девушка-гид с национальным пафосом говорила о «наших царях». Превосходство русских выставлялось и приобретало уродливо-комический облик.

В это время уже был привезен саркофаг Ленина — во время войны он был спрятан где-то в провинции. Мы его как-то утром тоже посетили. Само посещение не ознаменовалось бы ничем особенным, если бы не вызвало во мне и у других новый и до сих пор незнакомый протест. Медленно спускаясь в Мавзолей, я заметил, как молодые женщины крестятся, как будто подходят к раке святого. Впрочем, и меня охватило мистическое ощущение, забытое со времен ранней молодости. Больше того, все было так и устроено, чтоб создать в человеке именно такое ощущение, — гранитные блоки, застывшая стража, невидимый источник света над Лениным и сам его труп ссохшийся и белый, как известковый с редкими волосинками, как будто их кто-то сажал»

Кремль неприступен только для тех, кто хочет взять его силой, повредить. Покушение на Кремль — покушение на саму власть.

Один из лидеров русских «анархистов подполья» Соболев намеревался взорвать Кремль динамитом. По его приказу взрывчатку завозили в Москву и прятали на тайном складе. Он успел завести знакомства среди служащих Кремля, запастись поддельными пропусками. Вместе с одним из своих соратников он на прогулочной лодке незаметно подплыл к огромной канализационной трубе, зев которой чернел над поверхностью Москвы-реки вблизи Кремля. Оставив друга в лодке, Соболев с электрическим фонариком в руке пробрался по трубе до того места, где отвесно вверх на кремлевский двор уходил долгий колодец.

7 ноября 1919 года в часы демонстрации «анархисты подполья» решили устроить «кровавую баню» на Красной площади и других площадях и улицах.

Только в ночь с 4 на 5 ноября чекисты установили адрес тайной динамитной мастерской «анархистов подполья». Подмосковный поселок Красково, дача Горина.

Дача была буквально поднята на воздух. Над уютным, насмерть перепуганным, ничего не понимающим дачным поселком взметнулось зарево пожара. Один за другим ухали взрывы, разбрасывая далеко по сторонам пылающие обломки… Только четыре часа спустя чекисты смогли, наконец, приблизиться к обуглившимся развалинам. Они отыскали в них остатки типографского станка, две невзорвавшиеся «адские машины» — жестяные банки с пироксилином, оболочки для бомб, револьверы.

Под рухнувшим потолком — трупы шести анархистов. Властолюбие, как бы оно не проявлялось, старо, как сама жизнь на земле. Среди страстей человеческих именно властолюбие занимает первое место. Только смерть может погасить эту страсть-жажду. Как насекомые у ночного костра, властолюбцы заворожены сиянием и комфортным теплом власти. Они стремятся к ней, сгорают в ней, и ничто не может остановить это смертельное утоление жажды власти.

Борьба за власть в Кремле — это война тайных кланов, чудовищная битва под гигантским византийским ковром.

Аппарат устрашения и подавления характерный для тайных кланов, состоит прежде всего в тактике запугивания, в целой системе верований и обрядов, цель которых — загипнотизировать окружающую массу, поразить ее воображение жуткой фантастикой. Вся деятельность тайных кланов окутана атмосферой тайны, запрета.

Кланы являются на политической сцене и уходят на кладбище истории. А вечная «Черная вдова» — власть беспристрастно ждет новых претендентов.

Существуют знамения приближающейся смерти. Нередко какие-то странные звуки предрекают конец. Ворон каркающий над домом, предвещает смерть.

Было время, когда каждый «трудовой день» начинался с прямой трансляции с Красной площади, с боя Кремлевских Курантов. В приемнике раздавался треск, шум машин, проезжающих по площади, карканье ворон, и только после всего этого — бой Курантов.

Карканье кремлевских ворон неслось над всей необъятной советской империей, достигало слуха старого и малого…

Зловещие кремлевские вороны напоминали с утра о бренности всего земного, о своих сородичах — «черных воронах», которые в любую из ночей могут подкатить к дому и увезти туда, откуда нет возврата. Кремлевские вороны возвещали о наступлении нового дня, ночь прошла — пора на работу.

Кремлевские вороны пророчили гибель «врагам народа». Каркали, как на кладбище. Потом прямую трансляцию заменили записью боя часовых колоколов. Запись была очищена от всех посторонних звуков. Смолкли голоса кремлевских ворон.

Когда воют собаки — это они предчувствуют смерть или другое несчастье. Эти приметы общие для всех. Но в могущественных кланах существуют особые приметы, возвещающие, что настало время кому-то отойти в царство теней.

Евгений Чазов, возглавлявший в течение 20 лет 4-е Главное управление при Минздраве СССР («Кремлевку») писал: «В декабре 1989 года по дороге из Кракова в Варшаву автомашина, на которой я возвращался после вручения мне мантии почетного доктора Краковской медицинской академии, врезалась в неизвестно как оказавшийся поперек дороги польский «фиат». Я слышал разговор врачей: переломы, разрывы мышц, кровоизлияние, шок. И, понимая всю тяжесть состояния, радовался тому, что буду жив, что еще увижу дом, семью, своих учеников, наконец, самое главное, увижу небо, леса, просторы, вообще смогу ощутить все, что человек вкладывает в понятие «жизнь».

Только родившись во второй раз, понимаешь, и как дорога жизнь и сколько счастья и радости приносит она нам, несмотря на все несчастья, неприятности, невзгоды, которые приходится приносить. А если жизнь полна событий, встреч, если рядом творится история, то тем более хочется жить. И еще больше хочется донести до людей правду о том, какова она, эта история, история без прикрас и недомолвок, история как объективная истина. Но еще великий Платон сказал: «Истина прекрасна и незыблема, однако, думается внушить ее нелегко».

Говорят, история рассудит. А всегда ли это так. Не служит ли она зачастую чьим-то сиюминутным интересам, не подыгрывает ли существующей в общественном мнении моде? Российская история, да и современная история — яркий пример тому. Одни и те же исторические факты могут приобретать совершенно разные значения в зависимости от характера их интерпретации.

История — это прежде всего люди, их судьбы, их влияние на других людей, на ход исторических процессов. Было бы все просто и ясно, если бы можно было все разложить по полочкам: это — хорошее, это — плохое, это — белое, это — черное. Но так просто не может быть: человек не робот и не статист. В каждом из нас генетически заложены особенности характера и мышления, талант (или его частицы), формирующийся в зависимости от условий жизни, среды, воспитания».

Любовь и власть, красота и преступление, грех и измена — стихии, которые преображали человека, нередко возвышали, часто губили… На разных ступенях цивилизации, в разные времена человеческого развития, у разных народов повторяются и повторяются сюжеты и истории человеческих судеб, словно веками разыгрывается один и тот же сценарий… «Ничто человеческое не чуждо» ни государственным деятелям, ни простым людям…

Мой отец привел меня в смятение, когда сказал:

— Глядя на тебя, я часто думаю: а куда делась моя маленькая дочка, которая боялась ходить через мост? Пред собой я вижу совсем другого человека. Моя мать мне как-то сказала: «Мне кажется, что мои маленькие дети давно умерли, их нет, а вы так… Не знаю даже, кто.»

А были родители, для которых их маленькие дети сначала исчезли (вырастая, почти все покидают своих родителей), а потом воскресли в образах вождей. Родители могли видеть портреты своих детей в газетах, на фасадах, их фотографии несли на демонстрациях по праздникам, вожди махали руками с Мавзолея… Получив власть, шли на крайние меры.

«Отец всех народов» был сыном сапожника. Известно также, что мать сказала Сталину перед смертью: «Как жаль, что ты не стал священником!»

Свидетельствует дочь Сталина Светлана Аллилуева:

«Я вспомнила как в 1934 году Яшу, Василия и меня послали навестить бабушку в Тбилиси, — она болела тогда…

Возможно, что инициатором поездки был Берия — мы останавливались у него в доме. Около недели мы провели тогда в Тбилиси, — и полчаса были у бабушки… Она жила в каком-то старом, красивом дворце с парком; она занимала темную низкую комнатку с маленькими окнами во двор. В углу стояла железная кровать, ширма, в комнате было полно старух — все в черном, как полагается в Грузии. На кровати сидела старая женщина. Нас подвели к ней, она порывисто нас всех обнимала худыми, узловатыми руками, целовала и говорила что-то по-грузински… Понимал один Яша, и отвечал ей, — а мы стояли молча.

Я заметила, что глаза у нее — светлые, на бледном лице, покрытом веснушками, и руки покрыты тоже сплошь веснушками. Голова была повязана платком, но я знала, — это говорил отец, — что бабушка была в молодости рыжей, что считается в Грузии красивым. Все старухи — бабушкины приятельницы, сидевшие в комнате, целовали нас по очереди и все говорили, что я очень похожа на бабушку. Она угощала нас леденцами на тарелочке, протягивая ее рукой, и по лицу ее текли слезы. Но общаться нам было невозможно, — мы говорили на разных языках. С нами пришла жена Берия — Нина. Она сидела возле бабушки и о чем-то беседовала с ней, и обе они, должно быть, глубоко презирали одна другую…

В комнате было полно народу, лезшего полюбопытствовать; пахло какими-то травками, которые связочками лежали на подоконниках. Мы скоро ушли и больше не ходили во «дворец», — и я все удивлялась, почему бабушка так плохо живет? Такую страшную черную железную кровать я видела вообще впервые в жизни.

У бабушки были свои принципы — принципы религиозного человека, прожившего строгую, тяжелую, честную и достойную жизнь. Ее твердость, упрямство, ее строгость к себе, ее пуританская мораль, ее суровый мужественный характер, — все это перешло к отцу.

Стоя у ее могилы, вспоминая всю ее жизнь, разве можно не думать о Боге, в которого она так верила?»

Мать кремлевского долгожителя, Наталья Денисовна Брежнева, дожила до девяноста лет, была скромной женщиной. Не хотела переезжать в Москву и жила в небольшой квартире в Днепродзержинске вместе с семьей своей сестры, стояла в очередях в магазине, вечерами любила поговорить с соседками, сидя на скамейке возле дома.

Лишь после того, как Брежнев сделался Генеральным секретарем ЦК КПСС, его восьмидесятилетней матери пришлось все же переехать в Москву. Образ жизни сына и все московское окружение были ей явно не по душе. Не нравились ей ни склонная ко всякого рода авантюрам, пьяная и алчная дочь Леонида Галина, ни его легкомысленный и часто нетрезвый сын Юрий. Из этих противоречий в недружной московской семье Брежнева, доставлявшей ему самому немало хлопот и ускорившей в конце концов его смерть, и родился, по-видимому, один из многочисленных анекдотов о Брежневе:

— Пригласил как-то Л. И. в гости свою старую мать из небольшого поселка на Украине, где она прожила всю жизнь. Брежнев показал ей не только свою квартиру, но и роскошные дачи под Москвой и в Крыму, свои охотничьи домики, коллекцию золота и драгоценностей.

— А ты не боишься, Леня, — вдруг спросила его мать, удивленная всей этой роскошью и богатством. — Вдруг придут к власти большевики.

Клан, род, происхождение играют огромное значение. Не зря говорил Юрий Андропов «кремлевскому врачу» Евгению Чазову о своих недругах следующее:

«Они пытаются найти хоть что-нибудь дискредитирующее меня. Копаются в моем прошлом. Недавно мои люди вышли в Ростове на одного человека, который ездил по Северному Кавказу — местам, где я родился и где жили мои родители, и собирал о них сведения. Мою мать, сироту, взял к себе в дом богатый купец, еврей. Так даже на этом хотели эти люди сыграть, распространяя слухи, что я скрываю свое истинное происхождение. Идет борьба…»

Мать Александра Коржакова была признана лучшей ткачихой текстильной промышленности СССР. «Из нашего двора не попали в тюрьму, пожалуй, только мы с братом» — утверждал генерал-лейтенант, вспоминая свое детство. И, говоря уже о времени «кремлевском» писал: «Честно говоря, мне было все равно кого охранять: первого секретаря Свердловского обкома партии или начальника Чукотки. По-настоящему в охране считали уровень Генерального секретаря или председателя Совета Министров. Но разве я тогда мог предположить, что это назначение — судьба». О Ельцине: «Борис Николаевич поразительно быстро был сломлен всем тем, что сопутствует неограниченной власти: лестью, материальными благами, полной бесконтрольностью… И все, обещанные народу перемены свелись, в сущности, к бесконечным перестановкам в высших эшелонах власти. Причем после очередной порции отставок и новых назначений во власть попадали люди, все меньше и меньше - склонные следовать государственным интересам. Они лоббировали интересы кого угодно: коммерческих структур, иностранных инвесторов, бандитов, личные, наконец. Да и Ельцин все чаще при принятии решений исходил из потребностей семейного клана, а не государства».

Властолюбие как вечный двигатель вращает жернова государственной машины. Горе тому обществу, граждане которого толпами, массово, как зерно, ссыпаются в адское жерло борьбы за власть.

В иных государствах учтены опасные свойства власти, и, соответственно давно разработаны правила техники безопасности в обращении с нею. Поэтому борьба за власть здесь не пожар, а контролируемый источник тепла, обеспечивающий достаточно комфортное сосуществование государства и человека, Власти и ее подданных.

Весь спектр опасностей, излучаемых властью, порождается либо ее силой, либо бессилием. А ее мощь и слабость таятся в любви к организованности. Власть не существует вне организаций. Они несут ей жизнь и смертельную угрозу одновременно. «Дайте нам организацию революционеров, сказал известный деятель (я имею в виду Ленина), — и мы перевернем Россию». И ведь, правда, перевернули.

Организация, этот архимедов рычаг политики, как палка имеет два конца. С помощью одного власть приобретается, другим убивают или прогоняют ее «счастливых» обладателей. Данное обстоятельство хорошо известно властолюбцам. Поэтому все они в борьбе за власть (и даже обладая ею) предпочитают полагаться не на закон и формальные государственные структуры, а на собственные тайные или полулегальные структуры. Основная черта этих структур — клановость.

Члены кланов объединены тесными неформальными связями — кровным родством, землячеством, взаимными симпатиями, общностью целей, друзей и врагов (против кого дружите?) и т. п.

Клановость как неформальный и наиболее архаический способ организации власти характерна для деспотических авторитарных режимов. Возникнув в древности, меняя свои формы, но сохраняя прочность связей, кланы благополучно дошли до наших дней. Фракции, партии, команды, союзы, группы соратников, землячества — это всего лишь современные слова-маскировки, за которыми скрывается грозная мощь кланов. Но как бы ни была велика она, сила закономерности циркуляции политических кланов непреодолима.

В ПРЕДВКУШЕНИИ ПОБЕДЫ

Дети уходили в революцию, оставляя родные гнезда. Дома могло быть что угодно, а в революционных организациях их ожидали новые семьи: братья и сестры по партии и духовные наставники, готовые заменить родителей.

Цецилия Бобровская (урожденная Зеликсон), член партии с 1898 года вспоминала:

«Контуры родительского дома… Отец — болезненный, небольшого роста, преждевременно, поседевший еврей с серыми живыми глазами и доброй грустной улыбкой на устах. С раннего утра до позднего вечера гнет он спину над конторскими книгами, учитывая барыши своих хозяев — лесопромышленников, дальних наших родственников и «благодетелей». Заработная плата отца — 40 рублей в месяц.

Возвратившись вечером домой, отец, наскоро закусив и. перекинувшись несколькими словами с женой и детьми, спешит набить свою трубочку, усаживается за стол и углубляется в чтение талмуда, отыскивая там «начало всех начал», «божью благодать» и всякую иную схоластическую премудрость.

Мать на 20 лет моложе отца. Она вся поглощена заботами о том, как накормить и одеть семью. До философских занятий мужа ей нет никакого дела. Она жалуется, что жизнь дорога, что содержать семью на 40 рублей трудно. Занятый своими туманными изысканиями, отец невпопад отвечает на слова матери. Она горько плачет, а отец, молча забирая подмышку свою «священную» книгу, переходит в соседнюю комнату, закрывает дверь и вновь усаживается выводить своим бисерным почерком древнееврейские иероглифы-комментарии к прочитанному. И так каждый день.

Несмотря на то, что отец был глубоко верующим человеком, мы, дети, все же не поддались религиозному дурману. Этому помогли книги, какими-то судьбами попавшие в наш захолустный уездный городок Велиж, Витебской губернии, отстоявший на расстоянии 80 километров от железной дороги.

Получить сколько-нибудь систематическое, хотя бы начальное, образование в то время мог далеко не каждый. В городе существовали только две двухклассные народные школы — мужская и женская. Моей старшей сестре, Розе, удалось попасть в школу, а мне, за неимением места, так и не довелось посидеть на школьной скамье. Я занималась дома сама, сестра помогала мне, а потом мы вместе стали проходить самостоятельную программу 4-классной женской гимназии. Много читали. Книги доставали в городском клубе, завсегдатаями которого были исправник, старый жандармский полковник в отставке, полицейский надзиратель и прочие начальственные чины.

Единственной целью посещения ими клуба было выпить и поиграть в карты, так что библиотека была в нашем полном распоряжении. Здесь были произведения Тургенева, Гончарова, Глеба Успенского, Салтыкова-Щедрина и даже Чернышевского. Вместе с нами этой библиотекой пользовались еще несколько человек из молодежи.

Особенно сильное впечатление произвела на меня одна книга-роман Чернышевского «Что делать?». Как живая вставала перед глазами Вера Павловна. Казалось, что стоит только уехать из Велижа и попасть в Петербург, как сразу можно стать одной из ее учениц, зажить какой-то необыкновенно яркой, интересной жизнью.

С 1895 года на протяжении семи лет в Варшаве, Велиже, Цюрихе, Харькове под разными именами — Тулин, «Старик», Ильин, Петров — мелькал передо мной облик учителя. Лишь летом 1902 года, когда я прочла «Что делать?» — книгу, служившую нам таким замечательным руководством к действию, — эти имена сконцентрировались в одном — Ленин.

Вот почему, еще не видев В. И. Ленина, я представляла себе его именно таким, каким потом встретила, — бесконечно возвышающимся над всеми нами и в то же время равным, простым товарищем, в присутствии которого в тебе самом выявляется все лучшее, что у тебя есть.

На одной из площадей Женевы в центре города находилась, а может быть, и сейчас находится кафе-пивная «Ландольт». Здесь в двух противоположных боковых комнатах почти каждый вечер собирались в одной большевики, в другой — меньшевики. В комнату большевиков приходил В. И. Ленин вместе с Надеждой Константиновной. В основном здесь собирались активные работники партии, бежавшие из тюрем и ссылки или специально посланные для связи с центром. Все они недолго задерживались за границей и скоро опять возвращались на партийную работу в Россию.

В противоположную комнату приходил Мартов, неизменно сопровождавший его Дан и все их многочисленное меньшевистское окружение, в значительной части состоявшее из эмигрировавших буржуазных интеллигентов, основательно осевших за границей и мнивших себя революционерами. Впоследствии к меньшевикам, к большому огорчению В. И. Ленина и всех нас, большевиков, стал приходить и Плеханов.

Придя в «Ландольт» и направившись с группой товарищей в «большевистскую комнату», я застала там более чем скромную в количественном отношении аудиторию. Тут же появился, здороваясь на ходу и обмениваясь шутливыми замечаниями с товарищами, Владимир Ильич, а за ним Надежда Константиновна. Начинается беседа с нами о неблагополучном внутрипартийном положении, сложившемся после второго съезда Лиги и измены Плеханова.

Владимир Ильич жил тогда на окраине Женевы с Надеждой Константиновной и матерью ее Елизаветой Васильевной Крупской, никогда не расстававшейся с дочерью и неизменно следовавшей за ней и в ссылку и в эмиграцию. В предместье Сешерон «Ильичи», как называли мы Владимира Ильича и Надежду Константиновну, занимали небольшую дачку. Жили они наверху, куда вела деревянная лесенка. Внизу была большая кухня с плитой, на которой на случай прихода гостей постоянно кипел большой эмалированный чайник. В небольшой комнате рядом помещалась вечно озабоченная своим незатейливым хозяйством Елизавета Васильевна. После первых же слов приветствия можно было услышать ее добродушно-ворчливое: «Вот, уткнулись там наверху в свои книги и тетради, мучает себя на работе Владимир Ильич и Надю замучил — покушать не дозовешься их». Здесь же, на кухне, в иные дни, когда приходили сразу несколько человек, Владимир Ильич принимал гостей, потому что «апартаменты» наверху были слишком тесны.

В двух верхних комнатах меблировка состояла из простых столов, заваленных журналами, рукописями, газетными вырезками. По стенам полки с книгами. В каждой комнате койка, прикрытая пледом, и пара стульев. В центре стола Владимира Ильича красовались русские счеты, при помощи которых он, наверное, подсчитывал свои «однолошадные», «четвертьлошадные» и т. п. крестьянские хозяйства. На столе у Надежды Константиновны ее «орудия производства»: пузырек с симпатическими чернилами, которыми она между строками какого-нибудь «поздравления с днем ангела» заносила свои шифровки. Днями и ночами просиживала здесь Надежда Константиновна, расшифровывая получаемую из России информацию о состоянии дел на местах и зашифровывая послания В. И. Ленина комитетам и отдельным работникам о положении, создавшемся в партийных центрах за границей, и о том, что надо делать дальше.

К моменту моего прихода оба они — и Владимир Ильич, и Надежда Константиновна — сидели за своими столами и работали; я помешала и тем не менее была принята очень приветливо.

Впервые я увидела В. И. Ленина в домашней обстановке, одетым по-студенчески в темно-синюю ластиковую косоворотку на выпуск, причем одеяние это как-то особенно гармонировало со всей его коренастой, ладной, «российской» фигурой.

Владимир Ильич прежде всего стал расспрашивать о пережитом мною в тюрьмах, о трудностях, связанных с пребыванием на нелегальном положении. Я делилась своими впечатлениями о Харьковской тюрьме, рассказав, между прочим, что читала в камере его книгу «Развитие капитализма в России», и вот тогда-то Владимир Ильич шутя назвал меня несчастной за то, что мне пришлось разбираться в его «скучнейших» таблицах.

Владимир Ильич очень подробно расспрашивал о состоянии Тверской организации, откуда я прибыла. Особенно он заинтересовался нашей работой в деревне, созданием крестьянских комитетов на селе. Он не скрыл своего удовольствия, когда я упомянула о значении, которое имела для нас его брошюра «К деревенской бедноте».

Посмеялся Владимир Ильич над случаем с одним из наших пропагандистов, направленных в деревню. Это был квалифицированный пропагандист, и тем не менее он вернулся из деревни с «таинственным» закрытым письмом, в котором была просьба Крестьянского комитета не посылать к ним больше этого пропагандиста. А мотивы были такие: «…барин он, заночевав в крестьянской избе, умываясь утром, вынул из кармана щетку и стал чистить зубы». Этот курьез с зубной щеткой дал Владимиру Ильичу повод заговорить о важности в условиях нашей работы предусматривать все мелочи, быть всегда начеку, досконально знать обстановку, в которой придется действовать.

Очень трогало внимание В. И. Ленина к нашей местной партийной работе, трогал проявленный им интерес к трудностям, радостям и горестям работника, подбадривало уважение, с каким он умел слушать твои, хотя бы самые робкие, высказывания.

Скоро Елизавета Васильевна пригласила нас всех обедать. Владимир Ильич был в хорошем настроении и все время шутил. Вот, иронизировал он, наша Елизавета Васильевна считает, что возникший внутрипартийный разлад может быть легко изжит, что обязательно надо помирить Юлия Осиповича (Мартова) с Владимиром Ильичем и сделать это может Вера Ивановна (Засулич), к которой она, Елизавета Васильевна, собирается сходить, чтобы переговорить по этому поводу.

Вначале мне показалось, что Ильич шутки ради придумал этот «план выхода из положения», но оказалось, что наивная старая мать действительно надумала сходить к Вере Ивановне Засулич в полной уверенности, что ей таким образом удастся восстановить мир в партии, нарушенный из-за «капризов Владимира Ильича и Юлия Осиповича», как она выражалась. А главное — «Надя перестанет так болеть душой за все это дело».

Подшучивая над Елизаветой Васильевной, Владимир Ильич еще от себя добавил: «Мы с Юлием теперь ходим по разным тротуарам Женевы. Завидев друг друга издали, каждый из нас переходит на противоположный тротуар, а что касается Плеханова, то я с ним состою в переписке. Подписываюсь я не «преданный Вам Ленин», а «преданный Вами Ленин».

Несмотря на шутливый тон, каким были сказаны эти слова, в них прозвучала большая горечь.

Это было мое первое и далеко не последнее посещение квартиры «Ильичей». И я, и многие другие в одиночку и группами слишком часто совершали набеги на их квартиру, отнимая много времени у этих очень занятых и очень устававших людей.

Ярко встает в памяти один вечер, когда, заслушавшись Ильича, я допоздна застряла у них на даче, находившейся далеко от дому, где я жила. Трамвай прозевала, а пешком идти поздно, страшновато. Владимир Ильич вызвался проводить меня, чтобы кстати и самому подышать свежим воздухом. Пользуясь счастливым случаем с глазу на глаз поговорить с Ильичем, я стала задавать ему особо мучившие меня в то время вопросы, связанные с моим бытием профессионала. Дело в том, что, исполняя обязанности агента «Искры», мне порою приходилось чувствовать себя по своей квалификации не совсем на месте. На прибывшего к ним из центра товарища местные партийные работники всегда смотрели снизу вверх, и это очень смущало. Вот мне и начинало казаться, что быть профессионалами имеют право особо одаренные люди с широким политическим горизонтом, талантом агитатора, глубокими теоретическими знаниями. Что касается профессионалов из рабочих, то они должны, казалось мне, обладать каким-то особым пролетарским сверхчутьем, которое восполняло бы недостаток у них теоретических знаний.

Не обладая ни одним из перечисленных мною качеств, я мучилась сознанием, что незаслуженно пользуюсь высоким званием профессионала. Об этих своих мучениях я решилась поведать Владимиру Ильичу, попросить у него совета. Очень внимательно выслушал меня Владимир Ильич, так внимательно, как он один умел слушать, а потом сказал, что право называться профессиональным революционером остается за теми, кто беззаветно предан партии и рабочему классу. Этим правом должны пользоваться люди, у которых их собственная жизнь сливается с жизнью партии. Суживать крут организации революционеров до узкого круга вождей не следует. Партии необходимы и постоянные рядовые работники-профессионалы, неутомимые, тесно связанные с массой, которые помогали бы камень за камнем закладывать здание партии. Владимир Ильич увлекся и заговорил о том, как ему вообще мыслится постройка нашей партии и роль ее в надвигавшихся революционных событиях.

Слушала я, само собой разумеется, затаив дыхание, и не заметила, как дошли до дому, где жила. Показалось совершенно невозможным, чтобы этот разговор сейчас оборвался. Я беспомощно остановилась, хотела предложить Ильичу зайти в квартиру, но там уже спали. Ильич подумал секунду, а потом решительно повернулся, и мы пошли обратно, продолжая прерванный разговор.

Когда мы таким образом вновь подошли к его даче, Владимир Ильич расхохотался, стал шутить по поводу того, что нескончаемым проводам все же надо положить конец. Но так как во всем он «сам виноват» — увлекся своими рассуждениями, — то он меня еще раз проводит до дому, но на сей раз окончательно.

На прощанье Владимир Ильич сказал мне: «Немножечко больше веры в свои силы! Необходимо немножечко больше веры!».

Как часто в наиболее трудные, сложные моменты работы приходилось мне звать на помощь это ильичевское «немножечко больше веры в свои силы».

…Новогоднюю ночь 1904 года Владимир Ильич провел с нами. Слушали оперу «Кармен» в довольно плохой постановке, пили пиво в «Ландольте», гуляли по оживленным в эту ночь улицам Женевы. При встречах с меньшевиками демонстративно отворачивались друг от друга. Веселое, задорное настроение не покидало нас в эту новогоднюю ночь. Ведь ко всему прочему были мы тогда молоды, молод был и Владимир Ильич, любил он веселую шутку и громкий смех.

Наступивший 1904 год был, как известно, годом быстрого нарастания революционной волны в России. Тем настоятельнее была потребность вывести партию из тупика, в какой завела ее дезорганизаторская политика меньшевиков.

При встречах с нами Владимир Ильич все больше и больше говорил о практической подготовке ПТ съезда партии. Несмотря на скудость средств (меньшевики захватили партийную кассу), кое-кого из партийных работников время от времени все же удавалось отправлять в Россию.

В первых числах апреля 1906 г. я решила съездить на родину в город Велиж, где хотела отдохнуть, а также легализоваться, так как после октябрьской амнистии, которая покрыла все мои предыдущие «грехи», оформиться и восстановить себя в правах не успела.

Дома я предполагала получить паспорт на свое собственное имя, однако это было не так просто. Наши уездные власти к весне 1906 года уже вовсе забыли про царский манифест 17 октября 1905 года, благо от этого манифеста к тому времени уже остались «рожки да ножки». Приехав к матери, отец мой умер в 1903 году, когда я сидела в Доме предварительного заключения в Петербурге, я два дня благополучно просуществовала, а на третий, когда меня вписали в домовую книгу, появился «почетный» эскорт из нескольких городовых во главе с усатым, нафиксатуаренным, чрезвычайно галантным в обращении приставом. Пришли за мной часов в одиннадцать утра, обыска никакого не производили, а вежливо пригласили «пожаловать» в полицейское управление.

Бедная мать моя пришла в великое отчаяние, причитая мне вдогонку, что я позором покрыла ее седую голову, что на нее теперь все пальцами будут указывать, как на мать арестантки, и т. д. Но все эти упреки нисколько не помешали ей тут же побежать на базар, купить курицу, сварить и принести мне в полицейское управление. Некоторое время спустя, находясь в запертой комнате, я услышала за дверью перебранку между усатым околоточным, недавно столь галантно предо мной расшаркивавшимся, и старческим голосом, в котором, к ужасу своему, узнала голос матери. Я стала барабанить кулаком в дверь, ее открыли, и я увидела перед, собой заплаканную мать с судком в руках и разъяренную физиономию околоточного, который при моем появлении приятно осклабился и забормотал: «Ах, извиняюсь, это, оказывается, к вам, никак не ожидал, чтобы у такой барышни была такая надоедливая мамаша!». При виде меня вполне здоровой мать моя облегченно вздохнула, а когда я, поев курицы, уверила ее, что никакой серьезной опасности мне не грозит, совсем успокоилась.

Через час пришел исправник, и мы с ним в самой мирной беседе выяснили, что мой арест является просто недоразумением, что он «забыл» про амнистию, что имеющееся у него предписание задержать меня на случай, если я явлюсь на родину, относится к старым годам. Следовательно, я могу считать себя свободной и вернуться в отчий дом.

После этого случая я не без основания опасалась, что уездный исправник может вдруг оказаться способным не только забывать, но и вспоминать кое-что, либо из другого города могут ему напомнить обо мне. Поэтому я решила дольше здесь не оставаться, тем более, что в связи с моим арестом дома создалась такая нервная обстановка, что никакого отдыха не получалось. Бросила я мысль и о легализации: продолжать работать под собственным именем, столь скомпрометированным прошлыми арестами и тюрьмами, было нецелесообразно. Я решила из своей привычной нелегальной кожи не вылезать и опять жить и работать по чужому паспорту.

Пробыв у матери несколько дней, ровно столько, сколько потребовалось, чтобы приготовить ее к новому моему уходу в неведомую и поэтому столь жуткую для нее даль, я отправилась в Костромскую губернию к своей старой приятельнице Елизавете Александровне Колодезниковой, в нашу «вотчину», как мы все, укрывавшиеся у Колодезниковых, называли их имение Жирославку.

В Нижнем на одном из предвыборных собраний во II Государственную думу после выступления с большевистской речью был арестован некто, назвавшийся Николаем Петровичем Ширяевым и предъявивший паспорт на это имя. Так как тюрьма была переполнена, то Ширяева, которой на самом деле был вовсе не Ширяев, а мой брат, Лазарь Зеликсон, посадили в камеру с банкротами.

На первом допросе брат в подтверждение того, что он действительно Ширяев, сослался на ветеринарного врача Бобровского, жившего в Саратове, и его, Ширяева, якобы хорошо знавшего. Для скорейшего получения ответа из Саратова брату разрешено было сделать этот запрос за свой счет телеграфно. Ответ от Бобровского, подтверждавшего, что ему Ширяев очень хорошо известен, пришел незамедлительно. На беду брата, камеру со злостными банкротами посетил прокурор Чернявский, который в 1905 году был прокурором во Владимире, где брат выступал на митингах под собственным именем. Приход прокурора испортил все дело. В присутствии начальника тюрьмы он спросил мнимого Ширяева: «Господин Зеликсон, каким это образом вы попали в камеру с злостными банкротами?».

После этого брату ничего не оставалось делать, как заявить, что он действительно не Ширяев, а Зеликсон. Но теперь ему уже никто не верил, предполагая, что он не Ширяев и не Зеликсон, а некто третий и очень опасный, которого надо сослать в Сибирь на положении «Ивана, не помнящего родства». О своих злоключениях Лазарю удалось переслать мне в Иваново-Вознесенск письмо, а потому я решила поехать в Нижний и постараться как-нибудь помочь брату.

Заручившись паспортом своей подруги детства Веры Беляевой, по мужу Меклер, я поехала в Нижний в качестве родственницы Зеликсона. Там обратилась в губернское жандармское правление с просьбой дать мне свидание с братом. Жандармы были со мной весьма предупредительны, так как, видно, сами обрадовались возможности распутать это каверзное дело с Ширяевым-Зеликсоном. Дали какую-то анкету, которую я добросовестно заполнила, перечислив всех братьев и сестер Зеликсона, не забыв и себя. Сличив мои показания с показаниями самого Ширяева-Зеликсона, жандармы уверовали в правильность всех этих сведений и даже стали передо мной как бы извиняться за свое первоначальное недоверие: «Согласитесь сами, — говорили они мне, — называет себя Ширяевым, получает от какого-то, наверно, несуществующего Бобровского телеграмму, что тот его действительно хорошо знает, во Владимире в 1905 году выступал на митингах под именем Зеликсона, как тут разобраться!».

Стоило больших усилий не расхохотаться при мысли, что я, нелегальная, разыскиваемая жандармами, сижу тут у них в качестве благонамеренной родственницы своего родного брата и выслушиваю предположения, что Бобровского, моего собственного мужа, быть может, никогда не существовало в природе.

Брата тут же под мое поручительство выпустили, мы вместе с ним поехали в Москву, а вскоре я опять вернулась в Иваново-Вознесенск.

Уже с первых дней своей работы в Иванове мне пришлось резко столкнуться с бывшими дружинниками-боевиками, которые здесь, так же как и в Костроме, были совершенно деморализованы. Еще осенью 1906 года, задолго до моего приезда, Ивановский комитет выпустил листок, в котором он отмежевывался от действий боевиков, от всех их «эксов», выражавшихся частенько в ограблении какой-нибудь лавчонки. Твердо придерживаясь своей позиции в этом вопросе, партийная организация принципиально не желала пользоваться деньгами, которые боевики настойчиво навязывали ей после каждого удачного «экса». По части финансов в Иваново-Вознесенской организации дела вообще обстояли вполне благополучно. С первых же дней своего секретарства я была приятно поражена, что мне не придется изворачиваться в погоне за средствами, как это приходилось делать в других городах. В Иванове организация существовала исключительно на членские взносы, которые очень аккуратно собирались и тщательно записывались нашим казначеем Ольгой Афанасьевной Варенцовой.

Конечно, организация наша не имела особо крупных средств, тратить деньги приходилось очень осторожно, но все-таки резкого денежного кризиса в Иванове я не помню, организация сводила концы с концами.

Мне, как секретарю, приходилось постоянно объясняться с боевиками по поводу их подвигов и открещиваться от подсовываемых для организации денег. За это они возненавидели меня самой лютой ненавистью, особенно один из них, некий Орлик, который часто говорил, что не мешало бы уничтожить Ольгу, тогда легче было бы договориться с Ивановским комитетом. На самом же деле не я одна, а почти все ивановские работники стояли на такой же непримиримой позиции по отношению к боевикам. В конце концов по решению одной из наших конференций дружины боевиков были расформированы.

В феврале 1907 года меня, наконец, направили на работу в Иваново-Вознесенск, куда, как в подлинно пролетарский центр, я давно мечтала перебраться.

Приехав на новое место работы, я устроилась на жительство у фельдшерицы Надежды Митрофановны Стопани. Квартира ее, состоявшая из одной комнаты с перегородкой и кухоньки, была невероятно холодной и сырой. С промерзших окон ручьями стекала вода в заботливо подставленные хозяйкой посудины. Мебели, за исключением узкой койки, стола и двух-трех табуреток, не было. За перегородкой на койке спала сама Надежда Митрофановна и ее подруга Маруся (М. Бубнова) — пропагандистка нашей организации. Меня поместили туда же, соорудив ложе из двух изломанных ящиков. Таким образом, за перегородкой была наша личная территория, зато в другой половине комнаты постоянно толклись люди, а ночью частенько весь пол был занят спавшими товарищами.

Нашим постоянным ночлежником был «Химик» — Андрей Сергеевич Бубнов, который, хотя и был местным жителем, ночевать дома не мог, так как находился на нелегальном положении. Жил и работал он не в самом городе, а в восьми верстах от него, в Кохме, куда каждый день путешествовал «на своих двоих».

Иногда ночевали приезжавшие к нам по делам товарищи из Шуи. Это были главным образом М. В. Фрунзе (Арсении) и его закадычный друг — рабочий Гусев. Когда они оставались на ночь, приходилось особенно зорко смотреть на углы нашей улицы, нет ли шпиков, так как за Арсением полиция гонялась по пятам, и держался он исключительно благодаря особым заботам Шуйских рабочих, старательно укрывавших своего любимца. Во время районных конференций, когда приезжали товарищи из Тейкова, Кохмы и других мест, на полу в нашей главной комнате яблоку негде было упасть. Питались мы все в этой квартире всухомятку, раз десять на день ставя самовар.

В свой выходной день Надежда Митрофановна с утра до вечера занималась стряпней, чтобы хоть раз как следует накормить всю нашу ораву. Маруся особой хозяйственностью не отличалась. Чем штопать прореху на своем платье, она предпочитала зашпилить ее английской булавкой, из-за чего у нее с аккуратной, домовитой Надеждой Митрофановной происходили постоянные стычки. Кроме того, что все мы доставляли хозяйке комнаты столько забот и хлопот, над ней, как и над всеми нами, постоянно висела угроза ареста. Конечно, было большой неосторожностью то, что мы все, легальные и нелегальные, собирались и жили в одной квартире, но, к сожалению, ничего другого не оставалось: с квартирами в Ивановской организации дело обстояло туго.

Зато во всех других отношениях работа в Иванове шла хорошо.

В августе 1917 года Московский комитет нашей партии отозвал меня и В. Бобровского в Москву. Там я немедленно явилась к секретарю Московского комитета партии, который оказался старым знакомым — Василием Матвеевичем Лихачевым. Он меня знал по работе в Окружкоме Московской парторганизации в 1907 году и встретил веселым возгласом: «Вот через 10 лет вернулась "окружкина мать”! В окружке как раз нет секретаря, и ты им станешь».

Московский городской и окружной комитеты партии помещались тогда на бывшей Скобелевской, теперь Советской, площади, в гостинице «Дрезден», где мы, большевики, занимали две комнаты на четвертом этаже. В одной из них помещалась редакция нашей газеты «Социал-демократ», главным редактором которой был Ольминский, в другой сидели секретарь МК Лихачев и руководитель военной организации Емельян Ярославский; сюда же посадили и меня. Три организации в одной комнате, куда постоянно приходили рабочие не только с московских фабрик и заводов, но и из Мытищ, Пушкина, Подольска, Коломны, приезжали солдаты — посланцы с фронта! Просили кто совета, кто литературы, кто помощи. Народу было много, а сидеть не на чем. Поэтому наши гости устраивались либо на груде газет, либо подкладывая пальто, либо просто на корточках на полу.

В состав Окружкома в то время входили: Мещеряков Н. Л., Овсянников Н. Н., Соловьев В. И., Полидоров, Минков И. И., я и Сапронов (впоследствии оппозиционер). Первые трое занимались идеологическими вопросами, остальные, в том числе и я, — организационными.

Приближались решающие дни пролетарской революции. Когда был создан Военно-революционный комитет по руководству восстанием в Москве, от Окружкома в него вошел В. И. Соловьев.

В разгар революционных боев к нам в «Дрезден» пришли вооруженные товарищи, раскрыли окна, установили пулемет и потребовали, чтобы мы все ушли из помещения. Посоветовавшись, решили направить меня в Военно-революционный комитет за инструкциями, что делать дальше. Я отправилась туда и там получила приказ всем нам разойтись по районам и принять участие в проведении вооруженного восстания».

Большевиков к победе вело чувство гнева. А уже в глубокой древности философы пришли к выводу, что гнев порождается склонностью к греху, преступлению, жаждой мести. Страх происходит от осознания опасности и ожидания поражения; смелость, напротив, рождается в сходных обстоятельствах, но связана она с предвкушением победы.

Десятая глава знаменитой книги американского журналиста Джона Рида называется «Москва». В Петрограде распространились слухи о катастрофических разрушениях в городе, о невозвратимой гибели соборов и других архитектурных памятников Кремля. Рид решил, невзирая на трудности, пробиться в Москву. С ним вместе поехала его жена Луиза Брайант. «В Смольном нам выдали пропуска, без которых никто не мог уехать из столицы…» — пишет Рид в «Десяти днях».

Они пробыли в Москве три дня — 9(22), 10(23) и 11(24) ноября. Они жили в «Национале», поврежденном менее других гостиниц, в центре города. Луиза Брайант пишет, что окна их номера глядели на Кремль и Красную площадь.

На третий день своего пребывания в Москве, в субботу 11 ноября, Рид и Луиза Брайант осмотрели Кремль.

Еще 10-го они получили из Московского Военно-революционного комитета следующее письмо к коменданту города:

«Военно-революционный комитет при Московском Совете Рабочих и Солдатских депутатов.

10 ноября 1917 года.

Настоящим Военно-революционный комитет просит выдать пропуска для осмотра Кремля представителям Американской социалистической партии при Социалистической прессе тт. Рид и Брайант».

Письмо подписали член Московского Военно-революционного комитета А. П. Розенгольц и за секретаря А. А. Додонова.

(Старая коммунистка Анна Андреевна Додонова сказала мне, что хорошо помнит это утро 10(23) ноября в Московском Совете. Она вела прием; вестибюль был забит посетителями; Рид вошел и занял место в конце огромной очереди. Увидев, что это иностранец, Анна Андреевна подозвала его и расспросила, что ему нужно. Рид по-русски объяснил свою просьбу. Вопрос был тут же согласован с дежурным членом Военно-революционного комитета, и машинистка ВРК Рождественская «отстукала» письмо коменданту города Москвы для Рида и Луизы Брайант).

На блокнотном листке запись Рида:

«Получить пропуск в Кремль.

Неглинная, 7.

Поблизости от Александровского сада».

Пропуск хранится в бумагах Рида. Текст его таков: «Пропуск в Кремль. Для 2-х человек. Разрешаю осмотр.

Комендант Кремля А. Штыканов».

Очевидно, комендант Кремля обошелся с ними не очень любезно, потому что Рид дальше записал:

«Новый комендант Кремля, выдавший нам пропуска, суровый, преисполненный важности (он — капрал, мы — буржуи!)».

Результатом осмотра Кремля явилось составленное тут же, на месте, и сохранившееся в блокнотной записи Рида краткое коммюнике под названием «Повреждения в Кремле». Это черновой вариант отчета, приложенного им позднее к «Десяти дням» и начинающегося словами: «В Кремле я был лично непосредственно после его бомбардировки и сам осматривал все повреждения».

В черновой блокнотной записи Троицкие ворота названы «воротами верхнего входа», Благовещенский собор — «маленьким собором» и Чудов монастырь — «красным монастырем». В дальнейшем кто-то из друзей Рида помог ему отредактировать отчет о Кремле. Из отчета следует, что в Кремле нет катастрофических разрушений и те памятники, которые пострадали от артиллерийского обстрела, без особого труда могут быть восстановлены.

В своей книге Луиза Брайант вспоминает, как они с Ридом обошли Кремль в сопровождении красногвардейцев и как кремлевские священники провожали их угрожающим взглядом.

В блокноте Рид записывает сразу же после отчета о повреждениях:

«Обозленные попы. Обозленные буржуазные художники и др. Несчастные обозленные бедняки, которые крестятся и что-то бормочут, глядя на Кремль. Обозленные толпы спорщиков на Красной площади. Эти последствия боев представляют опасность для большевиков».

А вот свидетельство главы Временного правительства Александра Федоровича Керенского, относящееся к тому времени:

«Видимо, жизнь в Москве вышла из рутинных берегов. Завершив переезд в Кремль, Советское правительство все еще находилось в стадии реорганизации. Пользующаяся дурной славой Лубянская тюрьма не стала пока составной частью системы, и делами ее занимались отнюдь не профессионалы. И хотя аресты, обыски и расстрелы стали повседневным явлением, все, это было плохо организовано и носило случайный характер.

Свою лепту в усилие неразберихи в Москве вносили немцы. Чека Дзержинского работала в тесном сотрудничестве с соответствующей германской службой, и действия их постоянно координировались. Ленин воцарился в Кремле, а германский посол барон фон Мирбах занял в Денежном переулке особняк, который круглые сутки охраняли немецкие солдаты. Средний обыватель был в полной уверенности, что именно Мирбах контролирует пролетарский режим. Любые жалобы на действия Кремля адресовались только ему, и даже монархисты всех мастей искали защиты у Мирбаха. Берлин придерживался мудрой линии поведения: оказывая кремлевским руководителям финансовую помощь, он одновременно обхаживал самых крайних монархистов на случай, если большевики потеряют их «доверие».

Монархистов также всячески поощряли в Киеве, где по воле германского кайзера гетманом независимой Украины стал бывший генерал Скоропадский. При каждом удобном случае Скоропадский, находившийся под эгидой германского верховного комиссара, демонстрировал свои высочайшие симпатии к монархии.

Свой вклад в создавшийся хаос вносили и центральные комитеты наиболее влиятельных антибольшевистских и антигерманских социалистических, либеральных и консервативных партий, которые занимались своей деятельностью под самым носом кремлевских правителей. Лидеры всех организаций регулярно встречались с различными представителями союзников России, и дипломатический ранг этих представителей зависел от того, насколько ценилась «союзниками» та или иная организация. Конечно же, все эти организации вели свою деятельность нелегально. Это было несложно, приминая во внимание неэффективность системы тогдашней Чека».

Связи профессиональных революционеров с семейными гнездами были порваны. На первом этапе революционная организация была кланом, который противостоял семье. Яркое свидетельство тому — рассказ соратника Феликса Дзержинского Лазаря Ривина:

«В 18 лет я, не успев еще как следует опериться, вступил в эсеровскую организацию в Бобруйске. В нашу организацию сумел проникнуть Моисей Голесник. Он оказался провокатором. Из-за него многие получили в «подарок» ссылку в Сибирь, тюрьму, каторгу, наконец, виселицу! Он умело маскировался, умело увертывался. Однако подпольщики незаметно и зорко наблюдали за ним и сумели-таки разоблачить Голесника.

Мне поручили уничтожить провокатора, и я стал боевиком. Тщательно обдумав каждый свой шаг, я подготовил алиби: пошел на свадьбу, где долго мозолил глаза пировавшим, а потом незаметно ушел…

Но тогда подпольщики не знали еще, что, кроме Моисея Голесника, был еще один провокатор, который неотступно следил на ними. И поэтому, несмотря на алиби, Виленский окружной суд приговорил меня к смертной казни через повешение.

После вынесения приговора адвокат предлагал мне цианистый калий, что я мог умереть более легкой смертью, чем на виселице. Но отказался от такой услуги.

На пятнадцатый день после вынесения приговора мне объявили, что командующий Виленским военным округом заменил некоторым осужденным смертную казнь бессрочной каторгой, в том числе, как несовершеннолетнему, и мне. Очевидно, командующий решил, что слишком большое количество смертных приговоров неблагоприятно повлияет на общественное мнение.

Истосковавшись по родине, я стремился в Белоруссию. Уже столько лет не видел я свои родные места! Хотелось окунуться в новую жизнь на родине. Увидеть Минск, Бобруйск в новой обстановке, после свержения ненавистной власти Романовых. Неудержимо влекла Москва — хотелось побывать в центре революционных событий. И я отправился в путь. Сначала в Минск.

В городе жили мои двоюродные братья и сестры, у них я и остановился.

Первого мая все главные улицы Минска были запружены демонстрациями. Шли рабочие депо, шли люди с фабрик и мастерских. Много было солдат. С плакатами и лозунгами, с яркими флагами демонстрации направлялись к центру. Международный праздник боевой солидарности пролетариата проходил с большим подъемом, широкие трудящиеся массы Минска ярко продемонстрировали свою революционную активность.

Этот день глубоко запал в сердце. Впервые в Минске я видел, как народ свободно, без нагаек полицейских и жандармских шашек отмечал свой пролетарский праздник — Первое мая! Впервые в этот день не лилась на мостовую кровь демонстрантов, не слышались стоны раненых, не гремели выстрелы казачьих сотен.

Я не мог долго оставаться нахлебником у родственников в Минске и уехал в родной Бобруйск довольно скоро, стремясь туда, где родился и рос. Здесь я предполагал найти работу и остаться на постоянное жительство.

Что может быть прекраснее города, где ты родился и рос? Где на лавке тихого провинциального сада или парка ты слушал таинственный шепот листьев в лунный вечер?

Вот и дом, и палисадник, где познавал я жизнь в быстротечные годы своего детства. Здесь меня ласкала и бранила мать. Все в доме полно ею… Кажется, она сейчас откроет двери и, всплеснув руками, радостно закричит, что наконец-то явился этот шальной Лазарь…

По этой улице ходил отец-трубочист. Старика все знали. Кто мог лучше, добросовестней почистить дымоход, чтобы не дымило, не стонало в голландках?! Добрый, славный человек!

Медленно подошел я к дверям старого дома, не спешил стучать — хотелось продлить мираж, пленивший сознание. Но нельзя вечно стоять перед входом. И чуть слышно, точно боясь причинить боль близкому человеку, я постучал в дверь. Минута, другая — никто не открывал дверь.

— Эй, есть кто в доме? Откройте наконец! — крикнул я.

—: А ты что, выламывать двери собираешься? Чего надо? — послышался вдруг голос женщины, подошедшей по коридору к двери неслышными шагами. В ту же секунду двери раскрываются, потеряв точку опоры, я почти вваливаюсь в дом, неловко задевая особу неопределенного возраста, загородившую путь. Она пытливо осматривает незваного гостя.

— Простите за беспокойство, — говорю я как можно мягче своим гулким басом, — я на минутку к вам. Я раздумываю, как же объяснить этой женщине свое вторжение.

— Ну что же, — говорит она после некоторой паузы, — проходите!

Я быстро протискиваюсь в образовавшийся узкий проход и с неожиданным проворством мчусь по дому. Распахиваю двери на кухню, в комнаты… они и не они. Конечно же, чужие. Но мебель почти та же: хорошо знакомый стол у окна кухни, диван и кровать в комнате сестры…

— Что вам надо? Ох, ох! — растерянно бормочет позади женщина.

Вот комната, в которой я жил вместе с братом. Его комната? Нет. Здесь все по-другому. Навстречу из кресла поднимается незнакомый старик. Видно, что крайне недоволен неожиданным вторжением.

Мы внимательно всматриваемся друг в друга. Мне кажется, что я где-то видел этого старичка.

— Зачем ты послала его ко мне? Ведь я сказал: мне не о чем с ним говорить. Скажите, пожалуйста, ему мало дома! Какое ему приданое?! Рива — бесценная жена? И я подумаю еще, стоите ли вы нас! Что у вас есть? А продавать дом, пока жив, не позволю! — кричит старик.

— Вы заблуждаетесь… — пытаюсь я перебить его.

— Все так говорят. Знаю, знаю! — и он, грозно постукивая палкой, надвигается на меня. — Идите! Разбудил хозяина дома и не желает уходить! Тоже мне жених!

— Я вовсе не жених и не собираюсь жениться, — говорю я сердито.

— Но зачем тогда я нужен вам? Я вас не знаю! Говорите, наконец, зачем разбудили…

— А вы мне и не нужны! — неожиданно для себя выпаливаю я. — Подумаешь, какие нежности! А сколько ночей я не спал? Откуда известно, что днем вы дрыхните? Я пришел не к вам и не к вашей дочери. Я пришел в этот дом, в этот сад, в эти комнаты… — Я чувствовал, знал, что все это не нужно говорить, но не мог остановиться.

— Ой, это сумасшедший! — запищала из угла, отбежав в испуге, Рива.

А старик, застыв, впился глазами в меня и вдруг, — повернувшись к дочери, зашептал:

— Он вполне нормальный. Это Ривин вернулся! А ведь правда, мы совсем не нужны ему! Он хозяин дома. О, горе! Куда деваться?

Лицо старика побелело, и он неуклюже опустился на диван. Похоже, у него был обморок. Рива брызнула ему в лицо водой, и старик быстро пришел в себя. Глядя на меня, он начал причитать:

— Эх, старый я осел! Старый дурак! Разве твоя мать, Песя, не сказала мне, что ты обязательно вернешься? И что этот дом — твой? Она всегда все знала наперед. А я думал, что женская это блажь. Ведь ты был висельник, стал бессрочником. А большей милости еврею от царя не получить! Сбежишь? А ведь беглому каторжнику домой путь заказан. Откуда мне было догадаться, что царя не станет? Вот я и свыкся, что дом мой. Ну и что? Тебе теперь лучше — не разбазаривал! Но ты должен все это нам зачесть. О деньгах за квартиру, за амортизацию разговоров не было. Не было и нет у нас таких денег! Разреши остаться в каком-нибудь углу! Ехать Песе надо было, жандармов обмануть. Ко мне пришла. Знала — не выдадим, не обманем.

— Слушайте, ведь я ничего вам не говорил, не требовал, о чем вы плачете? — не выдержал я. — После стольких лет отсутствия я просто хотел побывать в доме, где вырос. А сейчас пойду в сад, взгляну на огород.

Но старик ничего не желал слушать, а тем более понимать, и продолжал бубнить свое:

— Конечно, хозяйский глаз везде нужен, конечно… Но для содержания в порядке сада и огорода нужны деньги. И она, Песя, это знала. Ее воля была поселить меня здесь. Я ведь не просился…

Сад цвел. Он весь переливался, искрился в солнечных лучах. Нежные розовые лепестки цветов яблонь, груш, вишен — неповторимое чудо красоты, изумительный наряд природы. Деловито жужжали золотистые пчелы, забираясь в чашечки цветов…

Но что это? Тут и там печально стоят засохшие, умершие деревья! Деревья, верные друзья! А вот и срубленные пни. Их много. Сад! Он был самым верным помощником и другом нашей семьи. Сколько раз в нем укрывали нелегальную литературу и оружие! А случай с сорока винтовками, которые я с друзьями унес, связав дежурного!.. Тогда в Бобруйске на постое стояла кавалерия. Мы зарыли оружие метра на три в землю, недалеко от будки, где хранились яблоки. О-о! Как вертелась полиция, стараясь найти пропажу!

Долго еще после моего ареста по делу Моисея Голесника продолжалось следствие о краже 40 винтовок. Где только не искали жандармы! И у нас в доме все перевернули, рыскали повсюду, в саду и в огороде тоже. Перекапывали во многих местах, но ничего не нашли. Оружие было уже в другом месте.

И сад выстоял! Не увял, хотя терзали его нещадно. Ласковые руки сестер, матери залечивали раны деревьев, ухаживали за тобой, любимый сад!

Но полиция не оставляла в покое ни сад, ни дом, ни сестер с матерью. Полицейские ищейки чуяли, что пропажа винтовок связана с нашим домом. И она стали арестовывать то одну, то другую сестру, и ничего не добившись, начали все сначала… Тогда мать решила потихоньку отправить сестер из дома. Сначала исчезла одна, потом другая. Взбешенные жандармы принялись за мать. И ей пришлось уехать из Бобруйска…

Я опять вхожу в дом. Старик уже поджидает меня, ведет в комнату и усаживает возле обеденного стола.

— Сейчас Рива накроет на стол. Она отличная хозяйка. Я счастлив, что ты на свободе! Жив, здоров, будешь с нами!

Я молчу. Умолкает и старик.

— Почему, — спрашиваю наконец я, — так запущен сад? Сколько деревьев погибло!

Разве мало их здесь прошло — немецких оккупантов, бандитских шаек?! Хорошо, что дом не успели сжечь…

Он настороженно смотрит мне в лицо, потом вздыхает и безнадежным тоном говорит:

— А сейчас? Уже сил нет. Рива что? Женщина. Разве у нее в голове — сад? Она три грядки и то не всегда польет — лук у нее весь засох. У нее жених на уме. Не хочет без мужа остаться. Ведь было военное время неподходящее для свадеб. И теперь ей спешить надо — годы идут, не девочка уже.

Я поднимаюсь и протягиваю руку для прощания. Старик не может понять: куда я ухожу, почему? Не хочу остаться в доме вместе с ними? А как же они? Где же им жить?!

— Не волнуйтесь, дом этот ваш, — успокаиваю я его. — Желаю Риве хорошего мужа, а вам зятя. Пусть только позаботиться о доме, особенно о саде. Ведь здесь лучшие сорта яблонь и груш.

Недоверие не сходит с лица старика. А я уже пробираюсь осторожно мимо открытой двери кухни, где Рива гремит посудой и стыдит кошку, стащившую рыбий хвост…

В этот день я разыскал своих товарищей по нелегальной работе в дни юности. Они с трудом узнали меня.

Апрель 1918 года. Давно уже нет политкаторжанина — кандальника Ривина! Мощная рука революционного пролетариата выбросила на помойку истории двуглавого орла. Вся жизнь России за этот год изменилась в конце. Изгнаны «временные правители» — керенские, Милюковы и родзянки. Свершилась великая и первая в мире победоносная пролетарская революция! Председатель Совета Народных Комиссаров, глава первого социалистического государства — Ульянов-Ленин. Вот как круто повернулось колесо истории! Наконец-то то, за что боролись многие поколения угнетенных, сбылось! Народ свободен по-настоящему и сам строит свою жизнь.

За это время я успел побывать во многих местах: отдохнуть у сестры в Царицыне, пожить в родных местах в Белоруссии — в Минске, Бобруйске, Орше. Но в связи с оккупацией немцами Белоруссии, пришлось оставить родную сторону.

В один из апрельских дней 1918 года я шел в Москве по Большой Лубянке, раздумывая о своем житье-бытье. Шел в общем потоке разношерстного народа — москвичей и приезжих. Вокруг мелькали серые солдатские шинели, крестьянские поддевки и полушубки, кожаные куртки, красные платочки работниц. Тут и там виднелись студенческие фуражки. Мимо быстро прошел высокий худой человек в солдатской шинели. Что-то знакомое в его облике заставило меня остановиться. Я старался вспомнить — кто это? И вдруг почувствовал, что чья-то рука легла на мое плечо.

— Ривин?! — услышал я знакомый голос. Это был Дзержинский. Он узнал меня и, пройдя несколько шагов, вернулся обратно. Мы крепко обнялись.

— Что ты делаешь? Где живешь? — спросил обрадованный встречей Феликс Эдмундович.

Я рассказал о своих делах. И в свою очередь спросил, где Дзержинский работает и как ему живется?

— Я председатель ВЧК. В связи с переездом правительства из Петрограда в Москву, переехала и ВЧК. Работаю на большой Лубянской улице, здесь рядом. Пойдем ко мне.

Зайдя в кабинет Дзержинского, мы разговорились, вспомнили прошлое. Феликс Эдмундович пылко и горячо рассказывал о стоящих перед ним задачах. Он предложил мне идти работать в ВЧК. Я ответил, что не знаю, что такое по существу ВЧК, никогда там не работал и не уверен, справляюсь ли.

Феликс Эдмундович весело рассмеялся и сказал, что ему до этого тоже никогда не приходилось работать в ВЧК».

Из дальнейших воспоминаний Лазаря Ривина остается не ясным: куда же делась мать чекиста Песя и его сестры? То ли они продали дом и уехали в Америку, то ли с ними приключилось что-то другое… Видимо автор воспоминаний сам посчитал это несущественным или скрыл, или постарались редакторы.

Шло время, ситуация менялась. Партийная организация уже не противостояла семье. Наоборот: члены семьи становились членами партии. Так возникли семейно-партийные кланы.

КРУПСКАЯ: Я ОЧЕНЬ ЖАЛЕЮ, ЧТО У МЕНЯ НЕ БЫЛО ДЕТЕЙ

У Ленина с Крупской жили кошки. Анна Ларина-Бухарина вспоминала про кошку, которая и после смерти хозяина жила в Горках. Дочь Гамарника вспоминает белого, пушистого котенка (от кошки Ленина), которого подарила ей Надежда Константиновна. Домашние животные — полноправные члены семьи.

В последнее время само понятие «семья» люди воспринимают как-то однобоко, я бы даже сказала, — усеченно. Про человека, который не имеет мужа (жены) и детей говорят: «Он одинокий. У него нет семьи». Но ведь, наверняка, у такого человека могут быть живы родители, могут быть братья и сестры, племянник — это и есть его семья. Он — член семьи. Сын, брат, дядя и. т. д. Человек может стать главой клана, не имея собственного потомства. Далеко за примером ходить не будем. Вот пред нами «вождь мирового пролетариата» Владимир Ульянов (Ленин). Из семьи учителя, по образованию юрист, сумел сплотить вокруг себя не только партийных товарищей, но и свою семью.

Сестры Ленина Анна Ильинична Ульянова-Елизарова и Мария Ильинична Ульянова принадлежали к тому клану профессиональных революционеров, который их брат назвал «основным ядром», «выпестовавшим партию».

Дети в семье Ульяновых особенно любили игру в солдатики. Володя вырезал их из плотной бумаги и раскрашивал — каждый полк в свой цвет. Во главе Сашиных войск стоял обычно герой освободительной войны в Италии Гарибальди, у Володи — Авраам Линкольн, у Ани и Оли испанские стрелки сражались против императора Бонапарта.

Но игры играми… «Не могу не вспомнить, — писал впоследствии Дмитрий Ильич, — вечер в нашем детстве, когда мне было пять-семь лет. Везде и на всем лежит отпечаток рабочей обстановки. Отец сидит за работой в своем кабинете. Наверху, в антресолях каждый у себя в комнате сидят за книгами братья Саша и Володя. Внизу в столовой, за большим столом, сидит за шитьем или другой работой мать. Тут же около нее с книгами и тетрадями сидят сестры Аня и Оля, здесь же и мы меньшие (Митя и Маня), тихо чем-нибудь занимаемся. Шуметь и мешать старшим строго запрещается. Бывало, только кто-нибудь из нас запищит или Володя, кончив занятия, сбежит вниз и начнется шум, сейчас же появляется отец и строго говорит: «Что это за шум? Чтобы я больше этого не слыхал!» — и все опять стихнет. В крайнем случае, отец берет провинившегося к себе в кабинет и усаживает при себе за какую-нибудь работу».

Как только стало известно об аресте, а затем и казни Александра Ульянова, симбирское общество отшатнулось от семьи, воспитавшей террориста.

Сестры Ульяновы с головой погрузились в революцию… Ноябрьской ночью 1910 года к перрону саратовского вокзала подошел поезд. Среди встречавших этот состав были жандармы, их внимание привлекла небольшая группа людей: две женщины — пожилая со строгим лицом и молодая в сопровождении мужчины в форме чиновника. В Саратовское охранное отделение поступило донесение: «В Саратов прибыли большевики М. Т. Елизаров и А. И. Елизарова, сестра В. И. Ленина, вместе с М. А. Ульяновой, матерью В. И. Ленина. По приезде Елизаровы установили связь с революционными деятелями.»

Месяцем позже агент саратовской охранки сообщал: «В Саратов прибыла большевичка Мария Ильинична Ульянова и вошла в связь с революционными деятелями».

Таким образом мы видим, что семья Ульяновых дружно готовила государственный переворот. И вот переворот состоялся. Что дальше?

Вспоминает большевичка Полина Виноградская:

«На первых порах Владимира Ильича и Надежду Константиновну пришлось поселить в гостинице «Националь». Разумеется, гостиничная обстановка совершенно не соответствовала образу жизни и занятиям Ильича. К тому же там было небезопасно — много посторонней публики, близость черносотенного Охотного ряда, где:

С капустой кислою ушаты,

Среди колбас, окороков…

Охотнорядские ребята —

Смесь христославия и мата…

Ленин мирился с неудобствами, знал, что это временно. Он только торопил с ремонтом кремлевских зданий, предназначенных для вселения правительственных учреждений. Зато от Якова Михайловича Свердлова здорово доставалось Моссовету.

Дело в том, что Московскому Совету и специальной правительственной комиссии заранее было поручено разместить учреждения и подобрать помещения для квартир работников правительственного аппарата. Сделать это было нелегко. В старой Москве не было такого комплекса зданий, где можно было бы разместить вместе все государственные учреждения. Первопрестольная устранилась ввысь только колокольнями своих «сорока сороков», она расползлась вширь переулками, застроенными одноэтажными купеческими особняками. Московскую старину оберегали веками.

Первые же попытки Моссовета расширить проезд бывшего Китай-города, упразднить Сухаревскую толкучку были злобно встречены московскими обывателями.

Вот и получилось, что Московский Совет не мог ничего предложить другого, кроме Кремля и нескольких зданий в Китай-городе. И правительственная комиссия с этим согласилась. В Китай-городе разместились позже наши центральные партийные органы. Правительству предоставили Кремль. И если контрреволюционные журналисты, бежавшие за границу, вопили тогда, что большевики «отгородились от народа толстыми станами Кремля», то это была явная демагогия и ложь. Кремль был заселен по необходимости.

Но беда была в том, что Кремль оказался не готов к заселению. Многие его помещения были испорчены и загажены белыми еще в октябрьские дни 1917 года. Стены некоторых зданий пострадали от перестрелки. Все было захламлено. Вот поэтому под жилье для Ленина, членов правительства и сотрудников центральных учреждений пришлось временно занять гостиницы. Так «Националь» стал первым домом Советов, «Метрополь» — вторым и т. д.

Наконец наступил день, когда Владимир Ильич, Надежда Константиновна Крупская и Мария Ильинична Ульянова смогли из гостиницы «Националь» переехать в Кремль. Ленина с семьей поселили сначала в Кавалерском корпусе, а когда был окончательно закончен ремонт, — в маленькой квартире в бывшем здании Судебных установлений. В этом же доме разместился Совнарком и управление делами. Одна из больших комнат стала залом заседаний Совета Народных Комиссаров. На этих заседаниях решались срочные, важные государственные дела. Постепенно в Кремле был сосредоточен центр управления всей страной. К нему тянулись взоры рабочих и крестьян Страны Советов и трудящихся всего мира.

В своем кабинете Ленин принимал крестьянских ходоков и иностранные делегации, встречался с партийными товарищами и руководителями с мест, иностранными корреспондентами, общественными деятелями и писателями Европы. Здесь он работал допоздна, создавая свои эпохальные произведения.

К первой годовщине Октября над правительственным зданием взвился государственный флаг. Еще до этого был утвержден герб первой в мире социалистической республики. Ленин, как известно, велел убрать из первоначального проекта герба меч, оставив только эмблему труда и мира: серп и молот.

А с какой радостью и гордостью Ленин, получив новую печать, оттиснул ее на своем ответном письме Кларе Цеткин, где он писал: «Вот отпечаток. Надпись гласит: Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Позднее по заданию Ленина были исправлены часы на Спасской башне, куда попал снаряд во время октябрьских боев с юнкерами. И часы вместо «Коль славен наш господь в Сионе» заиграли «Интернационал». Так постепенно в Кремле новизна ленинского революционного размаха сочеталась с седой стариной Москвы.

Около шести лет провел Ленин в Кремле.

Моссовет начал с того, что на колонне, воздвигнутой в Александровском саду по случаю трехсотлетия царствования дома Романовых, были стерты имена царей и высечены имена тех, «кому пролетариат ставит памятники». Это были: Маркс, Энгельс, Бебель, Либкнехт, Кампанелла, Мелье, Томас Мор, Сен-Саман, Фурье, Прудон, Чернышевский, Бакунин и другие. По распоряжению Моссовета на ряде общественных зданий заалели полотнища с лозунгами «Революция — вихрь, опрокидывающий всех ему сопротивляющихся» или «Кто не работает, тот не ест» и т. д. Таково было лишь начало необычайно широкой монументальной пропаганды.

В Москве предполагалось соорудить пятьдесят памятников. Кроме того, по предложению Ленина надо было еще установить несколько десятков мемориальных досок. На них также должны были быть высечены выдержки из речей тех исторических деятелей, памяти которых они посвящались.

Творческая революционно-настроенная прогрессивная интеллигенция очень воодушевилась и гордилась тем, что была призвана пролетарской властью творить для широких масс народа.

Ленинский декрет вдохновил многих деятелей искусства. Архитекторы, скульпторы, художники горячо, с энтузиазмом принялись за работу. Ленин сам лично следил за выполнением декрета, торопил. Когда же до него дошли сведения о том, что работа тормозится, он немедленно занялся выяснением причины.

В письме, адресованном П. П. Малиновскому (тогдашнему комиссару по охране имуществ республики), Ленин спрашивает: «Почему, вопреки постановлению СНК и несмотря на безработицу (и несмотря на I. V), не начаты в Москве работы:

1) по хорошему закрытию царских памятников?..

4) по постановке бюстов (хоть временных) разных великих революционеров?»

Малиновский в свое оправдание ответил, что снятие памятников задерживается из-за саботажа специалистов. Но Ленина такой ответ не удовлетворил, и он тут же запросил Малиновского: «А сколько из них вы предали суду?» От Ленина немало доставалось И. А. Виноградову, помощнику Малиновского (специально выделенному на этот участок), и даже самому президиуму Моссовета.

И вот благодаря настойчивости Ленина, его вниманию и энергии памятники были вскоре сооружены. За короткий срок Москва обогатилась монументами, которые придали старому городу отчасти новый облик. Торжественное открытие памятников Ленин предложил приурочивать к юбилейным и праздничным датам. Все это вносило новые штрихи в жизнь и быт столицы.

Уже к первой годовщине Октябрьской революции были открыты памятники К. Марксу и Ф. Энгельсу, А. Радищеву, С. Халтурину, С. Перовской, М. Робеспьеру, Ж. Жоресу, Т. Шевченко, Н. Никитину, А. Кольцову, Н. Гоголю, Ф. Достоевскому и другим.

Некоторые из первых монументов были по-настоящему хороши. Таков, на наш взгляд, обелиск Конституции со статуей свободы. Она была поставлена позднее на Советской площади.

Этот обелиск удачно вписывался в ансамбль невысоких домов и в то же время хррошо просматривался с Тверской, над которой он возвышался. На его гранитном постаменте был затем выгравирован текст первой Советской Конституции, вдохновителем и создателем которой был Ленин. На фоне обелиска вздымалась статуя величавой девы в древнегреческой тунике. Одну руку она простирала ввысь, а другой держала земной шар. Все это было выдержано в классических формах. Монумент полюбился москвичам. Особенно он радовал нас — участников Октября. В горячие дни октябрьских боев мы постоянно видели из окон Московского Совета рабочих депутатов (где находился Военно-революционный комитет), гарцующую на коне фигуру генерала Скобелева с занесенной над головой шашкой, точно угрожавшего Моссовету.

Разумеется, не все монументы были удачны. Некоторые скульпторы, художники, стремясь найти новые, более подходящие формы для выражения нового содержания, рожденного революцией, ударились в крайний формализм. Широкие слои трудящихся не понимали и не принимали их. Вспоминаю, как в президиум Моссовета обращались целые делегации рабочих с заводов и фабрик с требованием убрать тот или иной памятник. Так, например, они категорически потребовали соскрести «наляпанную» на стене Страстного монастыря картину-панно. Президиуму Моссовета приходилось считаться с требованиями масс.

Беда еще была в том, что памятники в ту пору нищеты и отсутствия добротных, прочных материалов, выполнялись из гипса, бетона и других непрочных материалов. Поэтому они были весьма недолговечны и легко портились от непогоды и других причин. Некоторые же монументы были тайком «уничтожены» врагами Советской власти, которые таким образом проявляли свою ненависть к ней.

Одним из интересных памятников того времени, выполненным старейшим нашим скульптором недавно скончавшимся С. Т. Коненковым, была мемориальная доска в память жертв Октябрьской революции в Москве. Ее открытие было приурочено к первой годовщине Октября на Красной площади, и открывал ее Владимир Ильич.

Помню, первая годовщина Октябрьской революции отмечалась в Москве очень торжественно. Праздник начался еще накануне, когда народ высыпал на улицу. Город был ярко иллюминирован, поминутно освещался заревом фейерверков. А с самого раннего утра 7 ноября толпы трудящихся заполнили площади, улицы, оглашая их звонким пением. Повсюду гремела музыка.

Художники, скульпторы, артисты вняли призыву Ленина. «Искусство — трудящимся» и вынесли свои произведения на улицы, площади и скверы, оформив их ярко, красочно, с большой выдумкой и творческим вдохновением. Дома были украшены гирляндами из зеленых веток, алыми стягами, на стенах многих домов — живописные панно, барельефы, на площадях — вновь воздвигнутые памятники, скульптуры.

Особенно нарядной была в тот день Красная площадь.

После возвращения из Германии (куда я была временно командирована) мне довелось присутствовать на открытии коненковской мемориальной доски и посчастливилось наблюдать Ленина совсем близко.

С членами Исполнительного комитета Московского Совета рабочих и солдатских депутатов мы выстроились в то утро у Кремлевской стены, почти у самой доски, рядом с членами ВЦИКа, которых возглавляли Я. М. Свердлов и А. С. Енукидзе. Ленин, недавно оправившийся после ранения, был как-то особенно оживлен, разговорчив, бодр, несмотря на то, что он до этого успел уже открыть на площади Революции памятник К. Марксу и Ф. Энгельсу и произнес там речь.

У Кремлевской стены разместился хор и оркестр. Были вынесены знамена ВЦИКа и Моссовета. Вся площадь до краев заполнилась народом. Раздались звуки «Интернационала». На трибуну взошел белый как лунь П. Г. Смидович и объявил, что Московский Совет в память борцов, павших в борьбе за власть народа, соорудил здесь, на Кремлевской стене, барельеф и пригласил В. И. Ленина открыть его от имени Моссовета.

Принимая из рук С. Т. Коненкова шкатулку, в которой лежали ножницы для разрезания ленты, Владимир Ильич обратил внимание на прекрасную художественную отделку шкатулки и сказал, что ее надо передать Московскому Совету для сохранения — ведь будут же у нас со временем не только революционные памятники, но и революционные музеи.

Владимир Ильич разрезал ленту, и красное полотнище упало. Нашим глазам предстал барельеф: на фоне восходящего солнца с устремленными во все стороны лучами, возвещающими о наступлении нового, светлого дня, выступала фигура крылатой женщины. В одной руке она держала развевающееся красное знамя, а в другой пальмовую ветвь — символ мира. Сверху была надпись: «Октябрьская революция 1917 года», а ниже: «Борцам, павшим в борьбе за мир и братство народов».

Мне невольно вспомнились слова из стихотворения немецкого революционного поэта Фрейлиграта:

Мудра и сильна

Прилетит она, чудо-девица,

И над миром навек водворится она,

Величавая бунтовщица!

Мемориальная доска представляла собой барельеф из цветной мозаики. Мемориал хотя был задуман автором в аллегорической форме, но производил сильное впечатление на самых разных людей. Барельеф хорошо гармонировал с Кремлевской стеной и легко вписывался в нее.

После церемонии открытия и исполнения «Интернационала» на трибуну поднялся Ленин. Затаив дыхание, десятки тысяч москвичей слушали речь вождя. Он призывал народ идти по следам борцов, следовать примеру их бесстрашия и героизма. Затем площадь огласилась скорбной траурной мелодией «Вы жертвою пали…» Мощный хор сливался со звуками оркестра. Низко склонились знамена.

Потом хор исполнил кантату, сочиненную композитором Д. Шведовым на слова поэтов С. Есенина, С. Клычкова и М. Герасимова.

Вот отрывок из этой кантаты:

Сквозь туман кровавый смерти,

Чрез страданья и печаль

Мы провидим, верьте, верьте, —

Золотую высь и даль.

Всех, кто был вчера обижен,

Обойден лихой судьбой,

С дымных фабрик, черных хижин

Мы скликаем в светлый бой.

Мимо трибун стройно движутся ряды красноармейцев с алыми бантами на винтовках. Шагают курсанты военных школ, проносится кавалерия, едет артиллерия. Затем следуют рабочие колонны всех районов Москвы. От них отделяются делегации и возлагают венки на могилы борцов. С грузовиков, украшенных яркими цветами, точно из огромных, живописных клумб, выглядывают детские головки…

Помню, день тогда выдался ясный, солнечный. В небе реяли аэропланы и сбрасывали листовки. Они долго кружились в воздухе, точно белокрылые чайки. Ленин, высоко подняв голову, смотрел на них и радостно улыбался.

Таким жизнерадостным, возбужденным я видела Ленина впервые. И не удивительно: ведь этот день был двойным праздником для Ленина. Первая годовщина Октябрьской социалистической революции почти совпала с началом революции в Германии.

Впервые я побывала в кремлевской квартире Ульяновых в 1918 году, сразу же после того, как они туда переехали. Мне и еще одному товарищу было поручено в Моссовете поехать за Владимиром Ильичем в связи с предстоящим его выступлением на пленуме. Тогда же я познакомилась и с Надеждой Константиновной. Не думала я тогда, что в дальнейшем мне не только доведется слышать Владимира Ильича на сессиях Моссовета, съездах партии, конгрессах Коминтерна, но посчастливится наблюдать и Ленина, и‘Крупскую в домашней обстановке — среди родных, друзей и знакомых в этой же кремлевской квартире и в Горках. Но это было позднее, уже после моего возвращения с фронта, когда я стала работать в непосредственной близости с Надеждой Константиновной в период 1920–1923 годов.

При первом посещении квартиры Ильичей сразу бросалась в глаза та непритязательность и строгость, которая царила там во всем: ничего лишнего. Простая скромная обстановка — мебель, посуда, какую можно встретить в любой рабочей семье. А ведь в Кремле было очень много стильной мебели из редких сортов дерева с инкрустацией, много гарнитуров роскошной мебели, покрытой позолотой, разноцветным шелковым штофом, очень много дорогой фаянсовой посуды с вензелями и царскими гербами. Все это, как известно, Ленин велел не трогать, сохранить.

С тех пор прошло много времени… Я не бывала здесь. И вот в 1970 юбилейном году с экскурсией Дома ученых снова посетила кремлевскую квартиру и Горки. Все было как при них… На минуту я закрыла глаза, и мне почудилось, что я слышу душевный, тихий голос Надежды Константиновны, и казалось, что вот-вот зазвенит заразительный смех Владимира Ильича.

Едва только мы с товарищем очутились на пороге этой квартиры, как Надежда Константиновна поднялась нам навстречу, пригласила сесть за стол, за которым, очевидно, до этого они пили чай, предложив и нам по чашке чая. Она сказала, что Владимир Ильич уже готов и сейчас выйдет к нам. Затем она принялась расспрашивать нас: как идет работа в Совете, сколько депутатов и т. д.

Хотя Надежда Константиновна перекинулась с нами всего несколькими фразами, но все говорилось ею в таком задушевном тоне, с такой подлинной заинтересованностью, что она произвела на нас большое впечатление. И это впечатление лишь усиливалось, росло, укреплялось по мере того, как позднее стала встречать ее чаще, работать с ней теснее и узнавать ее ближе.

Как-то в беседе с молодежью Надежда Константиновна сказала, что Владимир Ильич никогда не смог бы полюбить женщину, с которой он расходился бы во взглядах, которая не была бы товарищем по работе.

Это несомненно. Тридцать лет их дружной жизни, спаянной единой целью, высокой идеей и совместной революционной борьбой — лучшее доказательство справедливости этих слов.

В это время Надежде Константиновне было под пятьдесят. Но выглядела она молодо, была статной и внешне очень привлекательной женщиной. Одета она была тогда в скромное темное платье с высоким стоячим воротником (правда, в дальнейшем она все чаще одевалась в платье типа сарафана и в светлую блузку с отложным воротником). Гладко зачесанные волосы собраны сзади в пучок. Крупская была красива, но не обычно встречающейся, а какой-то особой красотой. Она была прекрасна своим духовным обликом и огромным человеческим обаянием.

У нее было необыкновенно одухотворенное выражение лица. Высокий лоб, большие лучистые глаза цвета морской волны, в которых светилась доброта и улыбка, красивый, хорошо очерченный рот. Во всей ее фигуре было что-то нежное, женственное, даже хрупкое. Мягкие жесты, плавная походка, тихий голос.

Нынешнему молодому поколению Надежда Константиновна Крупская обычно представляется старой женщиной, полной, даже грузной, глаза ее из-за обострившейся базедовой болезни кажутся выпуклыми. Таковы, к сожалению, ее «канонические» фотографии и портреты. Я должна сказать, что они даже в отдаленной степени не отражают ее облика в наиболее яркую пору ее прекрасной деятельной жизни, оставившей такой неизгладимый след в истории нашего общества. Кто видел тогда Н. К. Крупскую хоть раз — запомнил на всю жизнь.

А ее интерес и внимание к собеседнику, умение слушать, ее манера разговаривать, усадив человека рядом с собой — все это точно магнитом притягивало к ней людей и сразу устраняло у них всякую робость. С первого же разговора, с первой же встречи она сразу настраивала людей на откровенность и доверие. Казалось, люди в ее присутствии делались лучше и чище. Впрочем, нет, не казалось, а это действительно было так. Позднее я читала у Герцена, что есть «женские лица, которые не останавливают, не поражают, но привлекают каким-то милым и доверчивым выражением и привлекают тем сильнее, чем это делается совершенно незаметно для нас… В таких лицах есть обыкновенно что-то трогательное, успокаивающее, и именно за этот покой, за эту каплю воды Лазарю, всегда больше благодарит душа современного человека, беспрерывно потрясенная, растерзанная, взволнованная». Мне кажется, что это в значительной степени может быть отнесено и к Надежде Константиновне. Потому что ни в ком еще мне не приходилось видеть такого полного воплощения всех этих прекрасных черт. И становилось непонятным, почти загадочным, как такая женщина была еще и столь деятельным, мужественным и стойким борцом-революционером.

Надо заметить, что, как бы ни был длинен и сложен путь, пройденный ею вместе с Лениным, она не растворилась в нем, не обезличилась, как это бывало порою с женами великих политических деятелей. Крупская сумела сохранить свою самобытную личность, самостоятельный, оригинальный ум и характер.

Современная молодежь знает о Крупской преимущественно то, что она была женой Ленина. Разумеется, человечество всегда будет ей благодарно и никогда не забудет того, что она была самым близким и преданным другом Ленина, что она скрашивала его суровые дни в далекой сибирской ссылке (куда она, как невеста, отправилась сама, добровольно, вместо назначенной ей более близкой и легкой ссылки в Уфимскую губернию); что она облегчала ему долгие годы одиночества и тоски в эмиграции; что она тридцать лет шла с ним рука об руку по тяжелому пути преследований и борьбы и никогда с этого пути не свернула. Несомненно, уже одним этим Крупская заслужила, чтобы ее имя вошло в анналы истории.

Но сделанное ею не исчерпывается одним этим. Она была не только женой вождя мирового пролетариата — она была его соратником, его ближайшим помощником.

Крупская с юных лет, еще до знакомства с Лениным, приобщилась к революционному движению.

Маленькая Надя — единственная дочь Елизаветы Васильевны и Константина Игнатьевича Крупских росла в атмосфере любви, ласки и внимания, царивших в семье. Но она рано узнала о страданиях, нужде и угнетении людей из народа. Ее отец служил офицером. Его часть была расквартирована в Польше, входившей тогда в Российскую империю. Константин Игнатьевич, как человек прогрессивных взглядов, порицал жестокую расправу царского правительства с освободительным движением поляков. Он был против русификаторской политики, которую проводили русские реакционеры в Польше. Этого было достаточно, чтобы уволить Крупского как неблагонадежного и предать суду. Семья познала нужду, гонения, скитания.

Надя с раннего детства слышала разговоры взрослых о несправедливости, жестокости, царящей кругом, о подавлении всяких свобод, об угнетении народа.

Позднее Надежда Константиновна стала сознательной, убежденной марксисткой. По ее собственному признанию, она пришла совершенно самостоятельно к марксизму в ту переломную пору, когда революционное движение оказалось в тупике. И Надежда Константиновна нашла выход из этого тупика. Она поняла, как сама писала, что не в терроре одиночек, не в толстовском самоусовершенствовании надо искать путь. Могучее рабочее движение — вот где выход.

Характерно, что, познакомившись в 1894 году с В. И. Лениным у Классона (как известно, под предлогом вечеринки у него было устроено нелегальное совещание), Надежда Константиновна сразу же разгадала гениальную одаренность Ильича, многогранность, разносторонность, почувствовала все душевное богатство его натуры. И это вопреки мнению некоторых товарищей, знавших Ленина раньше и уверявших, что он, дескать, «сухарь» и ничем, кроме экономической науки, не интересуется. Здесь, несомненно, сказались ум, культура, интеллект Крупской и, если так можно выразиться, особая, ей свойственная женская интуиция.

Встретив Ленина уже убежденной марксисткой, глубоко верившей в неотвратимость победы социализма, она на всю жизнь связала с ним свою судьбу. У некоторых вызывает недоумение, что, когда Ленин сделал ей предложение стать его женой, она ответила так «прозаично»: «Женой, так женой». Но в том-то и дело, что у них, помимо молодой влюбленности, было такое взаимное понимание, такая духовная общность, что высокие слова были не нужны. С той питерской поры, когда Владимир Ильич стал провожать ее домой после занятий в кружках, со времени тех воскресных дней, когда он захаживал к ней, а она с энтузиазмом рассказывала о своей работе в воскресной школе (в которую была влюблена, и ее можно было хлебом не кормить, лишь бы дать поговорить о школе), — им обоим стало ясно, что у них чувства и мысли едины и что они должны быть вместе.

Начиная с первого дня их совместной жизни Надежда Константиновна сделалась незаменимым помощником в теоретической и революционной работе Ленина. С нею он делился всем, что зарождалось в его уме, ей он читал тотчас же все, что выходило из-под его пера; ей первой отдавал он на суд все написанное им. Она была непосредственным участником всей его бурной организационной деятельности по созданию партии.

В дальнейшем мне довелось неоднократно быть свидетельницей исключительно внимательного и заботливого отношения Владимира Ильича к Надежде Константиновне. Вспоминаю в связи с этим первое организационное заседание, посвященное нашему журналу, которое состоялось в Горках. Совершенно неожиданно оно завершилось скромным празднованием дня рождения Надежды Константиновны, о котором она сама позабыла, и вспомнил об этом лишь Владимир Ильич.

Надежда Константиновна сказала Инессе Федоровне Арманд и мне:

— Мы пробудем в Горках с Владимиром Ильичем часть субботы и все воскресенье. Приезжайте. Обсудим вопрос о характере журнала «Коммунистка», о предполагаемом составе редколлегии. Там никто не помешает нам. Поговорим обо всем подробно.

И вот нас везет высокий квадратный черный автомобиль, имеющий вид старомодного ландо. По обеим сторонам московских улиц тянутся непрерывными шпалерами снежные сугробы. Из-за них домов почти не видно. Лишь торчат выведенные в форточки окон задымленные трубы «буржуек» — железных печурок, которыми отапливались в ту пору дома. Снег не вывозили. Дворники сгребали его в кучи, и сугробы росли и росли.

По дороге в Горки я продолжаю выкладывать Инессе свою обиду на Елену Дмитриевну Стасову.

— Нет, Инесса Федоровна, я тогда в ЦК чуть не заплакала от обиды. Скажу вам откровенно, от слез меня удержала только моя «фронтовая форма». Я твердила себе: «Военному человеку слезы не к лицу».

Инесса смотрит на меня, едва сдерживая улыбку. Я еще в военном: на мне бекеша, папаха, валенки и походная сумка. Инесса Федоровна просит рассказать подробней о фронтовых делах.

Я рассказываю.

Одна за другой встают перед глазами картины недавних боев, отдельные эпизоды. Как мы были окружены конницей Мамонтова в районе Козлова осенью 1919 года, как мы отчаянно отбивались и вышли наконец из Мамонтовского окружения. Как грязные, всклокоченные, босые, почерневшие от пережитого брели пешком и добрались наконец до штаба Южного фронта лишь на вторые сутки, где о нас, как о погибших, В. И. Соловьев (член Реввоенсовета фронта) и другие строчили уже некрологи, и как мы потом сами читали их. Некоторые из спасшихся тогда вместе со мной (например, А. Перельсон, заместитель начальника политотдела фронта) погибли вскоре на польском фронте.

Постепенно оживляясь, я рассказываю о том, как произошел перелом, как мы стали одерживать победу за победой, отвоевывая отнятые у нас города, и наконец прижали врага к морю.

Но вот шофер поворачивает круто. Показались деревянные домики. В окнах светятся маленькие огоньки. И вдруг вырвались на яркий свет — впереди показался большой освещенный дом.

Мы въехали в великолепный, запушенный снегом парк. Огромные дубы и клены стояли в зимнем убранстве. Высоченнейшие ели как будто протягивали нам свои пушистые лапы. Нас несколько удивило, что так ярко освещен весь дом. Точно ждут гостей. Было известно, что Владимир Ильич не любил «огромное зало» — как выражалась Олимпиада Никаноровна, помогавшая в доме по хозяйству, — с массивной бронзой, претенциозной мебелью и золочеными рамами портретов двух семей: фабрикантов Морозовых и московского градоначальника Рейнбота, который получил имение Горки в приданое, женившись на вдове Саввы Морозова.

Нас встретили внизу Надежда Константиновна и Владимир Ильич. Мы были несколько озадачены необычной торжественностью. Владимир Ильич, видя наше смущение, сказал, потирая руки, с заговорщической хитринкой в глазах:

— А сегодня у нас день особенный — день рождения Надежды Константиновны.

Инесса Федоровна, несколько обескураженная и смущенная, сказала:

— А я-то как опростоволосилась. Совсем из головы вышло. Из-за работы и повседневной сутолоки обо всем на свете позабудешь. Мы ехали на заседание… Ну какое же заседание в такой день? — сокрушалась она. — И как же это я забыла!

А Надежда Константиновна ей в ответ:

— Ну, вот еще придумали! Кто же в такое горячее время обращает на это внимание? Это ведь не старые времена: жизнь в Шуше или тихой Швейцарии.

Между прочим, как я узнала впоследствии, приехала в тот вечер сюда и Мария Ильинична, отлучившись из «Правды», несмотря на спешную работу, чтобы по-семейному отметить это торжество. Мария Ильинична, или «хозяюшка», как называли ее в кругу родных, была хранительницей семейных традиций. Но она очень огорчилась, узнав, что Надежда Константиновна в такой вечер назначила заседание, и сразу же уехала обратно в Москву.

Когда мы уселись, Владимир Ильич сказал, лукаво улыбаясь:

— Мы с Маняшей даже сюрприз устроили по такому случаю.

Надежда Константиновна вопросительно посмотрела на Владимира Ильича своими добрыми глазами, да и мы были очень заинтригованы.

Едва он успел произнести эти слова, как перед нами выросла Олимпиада Никаноровна (в быту — Никаноровна). Она была работницей с Урала, и Владимир Ильич, по словам Надежды Константиновны, находил, что в ней силен «пролетарский инстинкт». Сидя порой на кухне за чаепитием, Ленин любил потолковать с ней о грядущих победах.

Никаноровна обеими руками торжественно держала на большом блюде круглый румяный пирог, который она внушительно и энергично поставила на стол.

— О какая прелесть! Настоящий, всамделишный, румяный пирог — это действительно сюрприз! — воскликнула Инесса.

— И роскошь по нынешним временам, — добавила несколько смущенная Надежда Константиновна. — А главное, все делалось в глубокой тайне от меня. Вот заговорщики-то! Это действительно сюрприз! — сказала она, теперь уже улыбаясь, видимо, тронутая вниманием Владимира Ильича, и добавила: — Ну что ж, пирог так пирог. Давайте-ка резать его и есть.

И тут же приступила к делу. Чай уже был подан. Она сначала ножом слегка провела поверху пирога, намечая равные куски, и хотела его клинообразно разрезать. Да не тут-то было! Едва она воткнула нож, как пирог стал рассыпаться на отдельные кругленькие желтенькие крупиночки, которые стали выпрыгивать из плоского блюда на скатерть. Попробовала еще раз. Пирог явно расползался. Она тыкала ножом, как тот аист, который стучал длинным клювом по тарелке с тонкоразмазанной кашей, но не могла ухватить ни одного куска. Смущенная Надежда Константиновна, у которой рука вместе с ножом вопросительно повисла в воздухе, сказала:

— Очевидно, за годы революции я разучилась резать пирог, попробуй ты, Володя.

Тут снова появилась Никаноровна, тревожно следившая за этой процедурой. Смущенно она пояснила:

— Ни вы, Надежда Константиновна, ни Владимир Ильич и никто другой не сможет разрезать этот пирог, потому что он неправильный. Не по правилам сделан! Но моей вины тут нет. А виноват во всем, теперь скажу откровенно, Владимир Ильич.

— Вот те на! О — вырвалось у Крупской.

Никаноровна продолжала:

— Приходит ко мне вчера Владимир Ильич и говорит: «У Надежды Константиновны будет день рождения, хорошо бы как-нибудь отметить, что ли, пирог испечь, но держать это надо в строгой тайне от нее, а в последнюю минуту, когда она ничего не будет подозревать, подадим к чаю». Я говорю: «Будьте спокойны — секрет удержу. И как хорошо все получается — нам как раз прислали с Украины муки и яичек, словно знали, когда прислать». А он говорит: «Насчет муки и прочего я уж отдал распоряжение, чтобы все это без остатка отдать в детский дом». Я всплеснула руками и говорю: «А из чего пирог-то испечь? Ведь нужна мука!» Владимир Ильич отвечает: «Ну, сделайте из какого-нибудь другого материала». А я спрашиваю: «Из какого же такого другого материала делают пирог? Известно, только из муки». А он: «Вы, Никаноровна, такой мастер, придумайте из чего другого». Думала я, думала, ничего не придумала, кроме как попробовать сделать из пшена — единственный «материал», что у нас есть. Да опять же без яичек никакой пирог не склеится. Вот я и решила пару яичек из этой посылки прихватить. И надо же такому случиться. Только я эти яички вынула, как на беду зашел за чаем «сам» и настиг меня на этом. «Вы что же приказ выполняете формально — часть отдать, а часть оставить?! Хотите меня перехитрить — не выйдет!» — говорит Владимир Ильич. Я застыдилась. Пирог-то хоть из пшена или какого другого «материала», но уж без яйца — никуда. И вот какой срам получился — не пирог, а бог весть что. Но я тут не виновата, это все вина Владимира Ильича.

Владимир Ильич слушает и молчит, как провинившийся школьник, а Надежда Константиновна утешает Никаноровну:

— Ну, не стоит расстраиваться из-за такого пустяка. Пирог этот, как настоящий, и корочка сверху румяная, как полагается. Дайте-ка нам ложки, и мы съедим его на славу!

Надежда Константиновна стала черпать ложкой «пирог» и раскладывать нам на тарелки. Мы принялись есть рассыпчатую сухую пшенную кашу. А Инесса, хитро улыбнувшись, говорит:

— Да, Надежда Константиновна права: по форме это настоящий пирог. Ну, а что по существу — неважно… Главное, чтобы по форме было все правильно… — и посмотрела многозначительно на Владимира Ильича.

Тут Ленин схватился за голову и говорит:

— Вот именно только по форме… А я борюсь нещадно с бюрократами, у которых по форме все обстоит правильно, а по существу… А теперь сам попал в компанию бюрократов. Вот какой пример я подаю другим!

И захохотал своим громким, заразительным смехом.

Вспоминаю другой эпизод, происшедший позднее. Надежда Константиновна обещала выступить на совещании завгубженотделов, созванном отделом по работе среди женщин при Центральном Комитете партии.

Отдел развил уже большую деятельность. И на местах росла активность женотделов. Осенью 1920 года решено было устроить Всероссийское совещание заведующих женотделами. Съехались женщины, обогащенные опытом, хозяйственные… Это были уже люди с государственным кругозором. С ними надо было обсудить новые задачи, встающие перед страной, перед партией. Показать им, как воплотить все это в практические, конкретные дела, указать место и роль женских масс в проведении и осуществлении плана намеченных работ.

В день открытия совещания Александра Михайловна Коллонтай предложила мне поехать за Надеждой Константиновной.

— Вы с нею договаривались о дне и часе — вы и поезжайте за ней.

И вот я в кремлевской квартире Ульяновых. Крупская, точная, как всегда, уже готова к поездке. Быстро надевает шляпу и пальто. Миновав часового, спускаемся по лестнице. Но едва я внизу открываю дверь, чтобы пропустить ее вперед, как вдруг послышался сверху оклик:

— Надя, муфту забыла!

Надежда Константиновна делает быстрое движение вперед и шепчет:

— Идем скорей.

Но я все же задерживаюсь, ведь это как будто был голос Владимира Ильича. Поднимаюсь немного по лестнице, гляжу — и действительно на верхней площадке стоит Владимир Ильич. В протянутой руке держит муфту.

До меня доносятся слова часового:

— Товарищ Ленин, дайте мне муфту я побегу и догоню их, не бежать же вам.

— А винтовка? — спрашивает Ленин.

— Дык вот же я вам даю — вы подержите ее, а я вмиг сбегаю, и в момент назад, — отвечает часовой.

— Как же вы мне даете вашу винтовку? — спрашивает Ленин.

— А кому же — именно вам. Вам не только винтовку, а жизнь свою отдам, — ответил часовой.

— Винтовку никому нельзя доверить, даже мне, — сказал Ленин. — Вы присягали, а это значит, что нельзя винтовку выпускать из рук, ее надо крепко держать до последнего вздоха, а жизнь можно отдать только за родину, за Советскую власть, за партию, за народ, но не за меня.

Часовой смутился, стал переминаться с ноги на ногу и что-то бормотать.

Ленин махнул рукой. В эту минуту я окликнула его и быстро побежала наверх. Взяла у него муфту и стремглав спустилась вниз.

Надежда Константиновна, сидевшая уже в машине с выражением нетерпения, спрашивает:

— Что вы так долго?

Заметив муфту, говорит:

— Ах, все-таки всучил ее вам.

Я недоуменно спрашиваю ее:

— Ну, как можно, ведь он беспокоится, что вам будет холодно.

Она отвечает:

— Ах, вы не знаете, в чем дело. Муфта имеет свою историю… Как-то собирались мы с ним ехать на митинг. Стоим уже совсем одетые, готовые к выходу, а он вдруг обращается ко мне: «Надя, а перчатки ты забыла надеть». Это перчатки, которые он мне подарил, а их у меня уже нет. Но, чтобы отвести этот разговор, сую руки в карманы, делая вид, что их достаю — и бегом к двери. А он что-то уже заподозрил, преграждает мне дорогу. «На дворе мороз. Нельзя без перчаток, руки отморозишь. Где перчатки? Забыла?» Я отвечаю уклончиво. Ему уже ясно, что перчаток нет. Ну пришлось сознаться: приезжала в Наркомпрос старая учительница издалека, пришла ко мне в кабинет. Гляжу: вся она синяя, замерзла, пальтишко худое, перчатки совсем рваные. Уговорила, хоть мои перчатки взять. «Все ясно», — сказал Владимир Ильич и, обратившись к стоявшей тогда рядом с нами Марии Ильиничне, добавил: «Ну, теперь ей больше перчаток покупать не надо, а придется достать муфту и обязательно на шнурке. Муфту уж никому не навяжет». Надо же такое для меня придумать. И что же? Добыли вот эту муфту, да еще на шнурке, как мы носили когда-то, когда учились в гимназии. Так то было в гимназии, а теперь… Просто на смех! Вот так решил Ленин преподать урок. И кому, спрашивается? Мне, педагогу!

Я молчала и думала: какой же дух внимания, взаимной заботы, товарищеской помощи, дружбы и любви царит в этой семье, начиная с великого и кончая самым малым.

Известно, что Ленин заезжал за Надеждой Константиновной в Наркомпрос, чтобы повести ее пообедать вовремя, ибо она задерживалась долго на работе. А как он тревожился, когда она болела. И так всегда вплоть до мелочей: засидевшись до глубокой ночи в своем кабинете, Владимир Ильич тихонько приходил домой и грел себе сам чай — лишь бы не потревожить ее сон.

Даже тяжело раненный, в августе 1918 года, находясь буквально на грани жизни и смерти, Владимир Ильич, увидев, как она, взволнованная, примчалась с работы, собрался с последними силами и заботливо сказал:

— Ты устала, пойди ляг.

Заседания редакции журнала «Коммунистка», как правило, происходили у Надежды Константиновны в кремлевской квартире или же в Горках, чтобы беречь ее время и силы. К тому же редколлегия (не в пример редакциям прежних и нынешних журналов) была очень малочисленная и свободно умещалась в ее маленькой комнатке.

Наша редакция была утверждена Оргбюро ЦК в таком составе:

Н. К. Крупская, И. Ф. Арманд, А. М. Коллонтай, К. И. Николаева, автор этих строк и другие. Николаева, которая работала в Петрограде, хотя и не приезжала в Москву на заседания редакции, но была в курсе всех наших планов и очень много делала для журнала (именно она наладила нам печатание журнала в питерской типографии, так как московские типографии были очень перегружены).

Мы обычно заседали в комнате Надежды Константиновны — маленькой, очень скромно обставленной. Там стояла кровать, покрытая клетчатым пледом, над кроватью висел портрет маленького Ильича, рядом — небольшой дамский письменный столик и шифоньерка. Позднее мы стали заседать в столовой. Это когда к нам присоединялся Михаил Степанович Ольминский. Он написал Крупской, что ему очень понравился журнал, и он «хотел бы быть ему полезным». Надежда Константиновна охотно пригласила его. Она хорошо его знала как очень опытного и талантливого партийного журналиста, старого члена партии. (Он выступал в прошлом под псевдонимом «Галерка».)

Но и столовая Ильичей была очень тесной. В ней умещались только обеденный стол, несколько стульев, буфет и часы. Зато в Горках столовая была просторной.

Заседания эти незабываемы. Ни малейшей официальности. Всегда царила свободная, непринужденная атмосфера. О чем только на них не говорилось!

И о формах семьи в настоящем и будущем, и о морали нового общества, и о проблеме детей. Помню, Александра Михайловна Коллонтай любила заводить спор о том, какой будет форма семьи при коммунизме.

Сама Коллонтай была убеждена, что при коммунизме никакой семьи не будет, поскольку отпадут не только все хозяйственно-бытовые заботы, но и заботы о детях, об их воспитании. Она поэтому решительно заявляла:

— Можно логически вывести, что брак при коммунизме не будет носить формы длительного союза.

На одном из заседаний Крупская очень тактично заметила, что вопрос о форме семьи при коммунизме — вопрос будущего, о котором сейчас можно только гадать, ибо все зависит от многих, нам в данное время еще неизвестных слагаемых.

Надо заметить, что теория Коллонтай была подхвачена мелкобуржуазными слоями, ожившими в годы нэпа, и стала весьма модной. Когда Александра Михайловна начала все чаще выступать со статьями, докладами, брошюрами под названием «Любовь пчел трудовых», «Дорогу крылатому Эросу» и т. п., где воспевалась полная свобода половой любви, основанной только на сексуальном чувстве, Надежда Константиновна на заседании редакции предложила соответственно ответить, чтобы эта точка зрения не принималась как директивная, поскольку журнал был органом Центрального Комитета партии. Редакция открыла дискуссию на страницах журнала и предложила читателям высказаться по этому вопросу. Выступили мы и на страницах других журналов. В «Красной Нови», например, в 1923 году была помещена моя статья «Вопросы морали, пола и тов. Коллонтай». Эту статью предварительно просмотрела и одобрила Надежда Константиновна.

Крупская сама выступила в журнале «Коммунистка» с большой статьей, посвященной первому революционному кодексу о браке — «Брачное и семейное право в Советской республике», где шаг за шагом разъясняла женщинам их новые права.

И вдобавок ко всему этому Надежда Константиновна обладала чудесным даром словотворчества, умевшем создавать свои, какие-то особенные слова и словосочетания, очень колоритные, сочные и в то же время лаконичные. Нередко одним «словечком» она давала совершенно исчерпывающую характеристику человеку, явлению и т. д.: «Тот товарищ отчаянный нервняга», «Она какая-то нутряная». Желая утешить кого-либо, она, бывало, говорила: «Это ведь пустячная чепушинка». А о себе она написала однажды в письме: «Я совсем обезножела», — когда ее свалила болезнь.

«Ну и трепа же я», — заметила она, увидев свой портрет, написанный Т. Жирмунской. «Получилось у вас дичее дикого», — сказала она одному товарищу за проявленный им бюрократизм. «Там стояла толчея непротолченная», «Все тянут в одну дуду, а надо сказать по-своему», — говорила она после безличных выступлений на заседании.

У Крупской, как я уже говорила, была очень легкая походка. Она точно скользила не касаясь пола. Помню такой эпизод.

Однажды я пришла по делу к Надежде Константиновне домой вечером. Мы сидели у нее в кабинете, когда ее зачем-то позвали на кухню. Оставшись одна, я приподнялась на носки, чтобы лучше рассмотреть детский портрет Владимира Ильича, висевший на стене. Это был написанный маслом портрет с известной семейной фотографии. На меня смотрел мальчик с огромными, проникновенными и в то же время удивленными глазами. На большой выразительный лоб свисал светлый локон. Одет он был в белую рубашечку, подпоясанную ремешком. Я так засмотрелась на него, что не услышала легких шагов вошедшей Надежды Константиновны. Постояв немного за моей спиной, она положила руку мне на плечо и сказала:

— А! Вы залюбовались маленьким Ильичем! — И задумчиво, еле слышно добавила: — Я очень жалею, что у меня не было детей. Как хорошо было бы, если бы тут бегал такой вот Ильичек! — Но тут же спохватилась и добавила: — Впрочем, у меня ведь много ребят. Все дети Советской России — мои дети. Они мне часто пишут, и я им отвечаю.

В начале января 1921 года Центральный Комитет заставил Ленина взять отпуск. Владимир Ильич вместе с Надеждой Константиновной пробыли в Горках до 22 января.

В один из зимних вечеров (уже после их возвращения в Москву) я пришла по делу к Надежде Константиновне. Застала ее в столовой кремлевской квартиры в кругу двух старых партийных товарищей — один из них был Владимир Александрович Обух.

Надежда Константиновна сетовала, что Владимир Ильич совершенно не щадит себя. И во время отпуска продолжает много работать.

Позднее — в 1923 году, будучи уже тяжело больным, Ленин в беседе с Марией Ильиничной с грустью заметил: «В 1917 году я отдохнул в шалаше у Сестрорецка благодаря белогвардейским прапорщикам; в 1918 году — по милости выстрела Каплан. А вот потом — случая такого не было».

Мне приходилось видеть Владимира Ильича то веселым, жизнерадостным, то сердитым, а иногда и гневным.

Однажды мы сидели в столовой после заседания редакции, пили чай. Был тут и Владимир Ильич, говорили все вперемешку. Вдруг кто-то постучал. Это был Н. Осинский (Валерьян Валерьянович Оболенский). Он пришел к Надежде Константиновне, которая просила его зайти по какому-то делу. Осинского пригласили за стол, принесли ему стакан чаю. Надежда Константиновна хорошо относилась к Осинскому и уважала его за «образованность, высокую культурность», как она выразилась однажды. Знала также из ее слов, что и Ленин ценил Валерьяна Валерьяновича, несмотря на его ошибочные взгляды по некоторым вопросам. Он ценил Осинского как крупного организатора, как человека с государственным кругозором и как талантливого публициста. Поэтому я была несколько удивлена, когда Владимир Ильич сразу стал его «отчитывать» (правда, по-отечески).

Только Осинский стал помешивать чай ложечкой, как Ленин вспомнил про какую-то жалобу на него одного товарища по работе. Используя это как повод, Ленин затронул общий вопрос о том, что у нас некоторые руководящие товарищи еще не умеют работать коллегиально.

Осинский попробовал было отделаться шуткой. Но Ленин продолжал «наступать». Осинский тогда раздраженно заметил, что только при полном коммунизме люди будут без сучка и задоринки — выдержанные, хорошо владеющие собой, справедливые и коллективисты. Мы почти все родились на рубеже двух эпох, продолжал он, застали еще классовое общество. При старом строе были иные нормы, другая мораль: «Homo homini lupus est» («Человек — человеку волк»). И вышли мы с вами не из пролетарских слоев, кое-кто из дворян, а кое-кто из буржуазии или мелкой буржуазии, а хотя мы, большевики, боролись против этих классов, но не лишены еще и родимых пятен. Мы еще отдаем дань прошлому, предкам… Из истории мы знаем, что даже великие люди, в том числе видные политические деятели, крупные полководцы, были почти, как правило, людьми весьма противоречивыми, с очень крупными недостатками. Возьмем хотя бы, для примера, Наполеона. Можно по-разному к нему относиться, по-разному оценивать его роль, но одно несомненно: он был очень двойствен, точнее говоря, раздвоенным, противоречивым человеком. С одной стороны, он сокрушал королей и церковь, а с другой — провозгласил себя императором и установил во Франции монархию, искал соглашения с феодальными властителями Европы. Свои личные интересы он противопоставлял национальным. Известно, что Наполеон был способен умиляться книгой Гете «Страдания молодого Вертера» и в то же время проявлять величайшую жестокость по отношению к людям. Словом, был носителем самых противоречивых качеств. Получилось с ним, как он сам сказал: «От великого до смешного — один шаг».

— Или, — вмешалась в разговор Коллонтай, — возьмем Толстого. Всю жизнь он мучился тем, что его проповедь, его слова расходились с его делами и его собственной жизнью. А когда он наконец решился привести их в соответствие друг с другом и ушел из дома, его подстерегала смерть. Но вряд ли он достиг бы желаемой гармонии между своей теорией и практикой. Этот список можно продолжать до бесконечности, — сказала она. И со свойственной ей порывистостью и экспансивностью Александра Михайловна вдруг заключила, обращаясь прямо к Ленину: — Видно, вы один составляете исключение из этого числа? Вы один лишены всяких противоречий и раздвоенности? Как вы достигли такой цельности? Как вам удалось так перевоспитать себя? — стала она в упор вопрошать Владимира Ильича.

Все время Ленин слушал не прерывая, но как только заговорили о нем самом, Владимир Ильич, блеснув глазами и хитро улыбаясь, сказал:

— Нет, вы ошибаетесь! Я вовсе не цельный. Я тоже человек, раздираемый противоречиями.

Все мы, естественно, насторожились, нам не терпелось узнать, какие такие противоречия «раздирают» сердце Ленина.

Владимир Ильич продолжал:

— Я, например, ужасно не люблю чистить обувь. Для меня это просто наказание. И в то же время, терпеть не могу ходить в нечищеных ботинках. И не могу видеть, если другие люди ходят в нечищеной обуви. Вот и не вижу выхода из этих противоречий. Из одного этого уже легко заключить, что я человек отнюдь не цельный, а тоже раздвоенный. Вот почему и я могу о себе сказать слезами Гете: «Zwei Seelen wohnen, ach! in meinem Brust» («Ах, две души живут в моей груди»).

Все присутствующие, и Коллонтай в том числе, расхохотались. Смеялся и Ленин.

Ленин был особенно смешлив, когда уставал. Эта его черта неоднократно проскальзывает в воспоминаниях как друзей и соратников, так и врагов.

О Ленине написано более тринадцати тысяч воспоминаний. Память — явление не только пассивное, но и активное. Направленное усилие способствует воспроизведению мысленного образа, воспоминание прошлого успешно осуществляется при направленном усилии — это положение лежит в основе современной концепции памяти. Все чувства, как приятные, так и болезненные, испытывают влияние направленной мысли. Мысль может быть направлена как на уменьшение боли, так и на усиление удовольствия.

«ПРИ СОЦИАЛИЗМЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ СКУЧНО ЖИТЬ», — СКАЗАЛ АКСЕЛЬРОД

В. И. Ленин утверждал: «У нас же один только лозунг, один девиз: всякий, кто трудится, тот имеет право пользоваться благами жизни. Тунеядцы, паразиты, высасывающие кровь из трудящегося народа, должны быть лишены этих благ».

Ленин никогда не отождествлял себя с интеллигенцией, он был уверен, что «Интеллигенция — это не мозг нации, а г…» Кстати говоря, мозг и тело самого Ленина до сих пор изучаются. Можно сказать — не изучены.

Автор воспоминаний — Рахиль Ароновна Ковнатор, член партии с июля 1917 года, участница октябрьского переворота, секретарь райкома партии Петроградской стороны, член Петроградского Совета рабочих депутатов. Одно время она работала секретарем Благуше-Лефортовского райкома партии в Москве, укома в Ельне. Активно участвовала в работе женотделов МК, ЦК ВКП(б) и в большевистской печати. Неоднократно слушала В. И. Ленина, работала с М. И. Ульяновой и Н. К. Крупской, была свидетелем и рядовым участником исторических событий. В отдельных штрихах, зарисовках автор воссоздает обстановку тех лет, рассказывает о событиях и людях.

«С Марией Ильиничной Ульяновой я познакомилась летом 1920 года, когда стала работать в женотделе Московского комитета партии.

— Вы будете организатором печати. А что входит в ваши функции, вам расскажет Мария Ильинична Ульянова — так закончила беседу со мной Софья Николаевна Смидович, заведующая женотделом.

Большую роль в развитии «женской печати», в создании литературы для работниц и крестьянок сыграла М. И. Ульянова. Она была редактором едва ли не единственной тогда женской газеты, издававшейся в Москве, — «Работница и крестьянка». По ее инициативе выходили еженедельные «женские странички» при «Правде» и «Коммунистическом труде» (газета Московского комитета партии).

При первой же встрече Мария Ильинична покорила меня своим обаянием, простотой. Она увлекательно говорила о том, какую роль может сыграть женская печать.

— Мы должны обрасти активом из работниц и крестьянок, для которых печатное большевистское слово будет словом правды.

По совету Марии Ильиничны были созданы «группы печати» и при делегатских собраниях. На некоторых собраниях — на Красной Пресне и в Бауманском районе — она сама выступала.

Актуальной темой тогда было положение женщины в семье, точнее — отношение с мужем, который сплошь и рядом, даже в Москве, резко противился участию своей жены в общественной работе. Дело не ограничивалось одними запретами и руганью…

Но вот на одном собрании выступила делегатка и сказала: «Стыдно и надоело слушать жалобы на мужей и просьбы в женотдел: «Помогите, освободите». А мы сами? Вон наши товарищи при царизме да и сейчас в заграничных странах не боятся, борются со злющим капитализмом, а мы что же, не можем собственных мужей-тиранов одолеть?»

Марии Ильиничне очень понравилось ее выступление, и вскоре заметка на эту тему была опубликована в газете.

Мария Ильинична придавала большое значение не только разнообразию материала, но и тому, чтобы газета и «странички» были интересно оформлены. Она учила меня, как важны целесообразная верстка, иллюстрации; говорила, что на газетной полосе должны быть стихи, поговорки, призывы, тогда и статьи лучше будут усвоены нашими читательницами. В газете часто появлялись стихотворные лозунги и призывы. Они легко запоминались и очень оживляли не только нашу печатную, но и наглядную агитацию, потому что понравившиеся стихотворные строки работники женотделов нередко переписывали или перерисовывали и развешивали в красных уголках, в помещениях, где происходили делегатские собрания.

Летом 1921 года в Москве происходила 2-я Международная конференция коммунисток. Это было большим событием; хотели и мы принять участие в этом торжестве. Советовались с М. И. Ульяновой. Не долго думали-гадали и решили в подарок сделать книгу, в которой было бы рассказано о формах и методах нашей работы, к чему иностранные товарищи проявляли большой интерес.

Так возник сборник «Три года диктатуры пролетариата». (Эта маленькая книга давно стала библиографической редкостью, она сохранилась, вероятно, лишь в немногих государственных библиотеках.) По тем временам сборник в 4–5 листов с тиражом в 20 тысяч экземпляров был явлением выдающимся! Его, пожалуй, невозможно было бы издать, если бы не энергия, настойчивая и умная помощь М. И. Ульяновой.

Несколько статей написала А. Коллонтай, но абсолютное большинство авторов (15 из 23) по настоянию Марии Ильиничны были работницами. Это им принадлежат воспоминания о Февральской и Октябрьской революциях, о гражданской войне, об участии работниц в органах Советской власти. Этой части сборника Мария Ильинична придавала особое значение: здесь фиксировалась реальная новь, пробивавшаяся в жизни.

В работе над книгой проявилась замечательная черта Марии Ильиничны как редактора, с которой мне приходилось встречаться и ранее. Мария Ильинична говорила, что мы должны научиться «разговорить» работницу; при этом заметки, даже самые мелкие, должны сохранять индивидуальность автора. Труд, умение, искусство редактора заключается в том, чтобы не «причесывать» весь материал одной гребенкой. Однажды Мария Ильинична сказала: «У одного на голове торчит чуб, у другого — густые кудри. Разве это плохо?»

Над подготовкой сборника много работали А. Унксова и я. Но Мария Ильинична снова читала все подряд и вносила массу поправок и уточнений в. уже, казалось, приготовленный нами материал. Ее требовательность не обижала, она делала это с великодушным вниманием, с уважением к усилиям и труду других.

В сборнике была помещена моя статья «Работница в печати», которая подводила некоторые итоги нашей работы по организации и распространению литературы среди женщин. Я написала о Марин Ильиничне как о создателе и руководительнице нашей газеты и «странички», но она резко этому воспротивилась и вычеркнула все, что говорилось о ней.

В это время женотдел помимо листовок и воззваний (например, к перевыборам в Советы, к перевыборам делегаток и др.) начал выпускать и книжки. Правда, у нас с этим было туго: не хватало ни материальных, ни технических сил. Через несколько лет в женотделе ЦК Людмиле Николаевне Сталь удалось создать массовую «Библиотечку работницы и крестьянки». Мы же делали только первые шаги. Несомненной удачей явилась небольшая книжка «Повесть работницы и крестьянки», в которой освещались биографии работницы-печатницы Таисии Словачевской и крестьянки Удаленковой. Как всегда, в «оформлении материала» помогала, т. е. попросту основательно его отредактировала, М. И. Ульянова. Когда книжка вышла, мы очень радовались. Понравилась она и Марии Ильиничне. Она попросила несколько экземпляров: «Я домой возьму». Может быть, эта книжечка и сохранилась в личной библиотеке Марии Ильиничны.

Удаленкова была фигурой колоритной. На одном заседании в женотделе она выступила и рассказала, как ликвидирует неграмотность среди женщин в деревне: «Уговорила я их и повела всех в школу. Бабы робеют, друг за друга прячутся. Усадила я их всех рядком на лавку. Они спрашивают: «Вставать с лавки можно?» — «Можно», — говорю. Называют они меня все Пелагеей, а я им говорю: «Я вам теперь не Пелагея, а товарищ Удаленкова». Как они стали тут прыскать, да смеяться: «Что ты, мужик, что ли?»

Мы все смеялись. Мария Ильинична, бывшая на этом заседании, хохотала от души, зарделась вся. Я посмотрела на нее и поразилась: так сильно она была в этот момент похожа на Владимира Ильича. Я проверяла потом, и многие товарищи подтверждали, что Мария Ильинична, вообще имевшая большое сходство с Лениным, становилась удивительно на него похожей, когда смеялась.

В феврале 1921 года происходила Московская конференция работниц и крестьянок.

Едва только она открылась, в президиум посыпались записки — и все об одном: увидеть, услышать Ленина. Ленин не мог приехать, — все эти дни он был очень занят. Делегатки сильно переживали, в их огорчении была непосредственная человеческая грусть, даже что-то детское.

«Не можем мы дальше жить без фартуков. Если из-за разрухи нельзя дать, пусть об этом скажет вождь мирового пролетариата товарищ Ленин», — писали работницы Казанской железной дороги.

«Просим Вас, товарищ Ленин, пускай нам в Белевскую волость пришлют самостоятельных учительниц», — просили крестьянки.

«Не можем мы стерпеть такого: не увидеть наше дорогое солнышко, товарища Ленина. Что про нас скажет, что подумает народ?» — писали другие.

Что делать? Софья Николаевна Смидович звонила в МК, посылала меня к Марии Ильиничне. Ходили к ней и авторитетные московские работницы Подчуфарова, Икрянистова и другие. Мы показывали записки и, разумеется, просили, просили… Мария Ильинична говорила, что постарается, может быть, на вечернее заседание Ленин приедет на самое короткое время.

Обеденный перерыв конференций был с 3 до 5 часов. Софья Николаевна, посоветовавшись с товарищами, решила сделать перерыв в 2 часа. Делегатки ушли возбужденные, окрыленные надеждой вечером увидеть и услышать Ленина. Зал театра Зимина почти опустел; комендант поубавил свет. В коридорах находилось делегаток 150–200 (на конференции было более 2 тысяч человек), да мы на сцене занимались текущими делами.

Вдруг послышались крики: «Ленин! Ленин приехал!» Все бросились в зал, коридоры опустели. Смидович, волнуясь, пошла навстречу Ленину, который приехал вместе с Марией Ильиничной.

Владимир Ильич быстро сбросил пальто и положил его на старый венский стул, который стоял на сцене в углу; один рукав пальто свисал на пол… Ленин извинился, что не приехал раньше, сказал, что и сейчас вырвался с трудом, вечером он очень занят.

— Все мы должны побольше и получше трудиться, тогда быстрей и успешней покончим с разрухой, — сказал Ленин.

Он передал привет конференции от Совнаркома и пожелал плодотворной работы.

Слова Владимира Ильича не стенографировались и не записывались — так все произошло неожиданно…

Весть о том, что Ленин приезжал на конференцию, необычайно подняла дух делегаток. Через несколько дней я была у Марии Ильиничны. Я сказала ей, как все счастливы, что Владимир Ильич все-таки нашел возможным посетить конференцию, и только горюют, что так нескладно получилось с обеденным перерывом.

Мария Ильинична была задумчива.

— Народ любит Ленина. Все хотят его увидеть и услышать. Но Владимир Ильич так много работает и так сильно устает.

Печаль легла на ее лицо.

Надежда Константиновна Крупская в 20-е годы возглавляла редакционную коллегию «Коммунистки» (орган женотдела Центрального Комитета партии). Сотрудничая в журнале с первого номера, я в течение более двух лет (1923–1925 годы) была ответственным секретарем редакции и, таким образом, имела счастливую возможность близко видеть внимательную, тонкую редакторскую работу Н. К, Крупской. Но прежде хочу рассказать, как я познакомилась с Надеждой Константиновной.

Произошло это так. Материал для очередного номера газеты «Работница и крестьянка», отредактированный, начисто переписанный мною от руки (машинки и машинистки тогда еще не было в нашем распоряжении), я приносила Марии Ильиничне в редакцию «Правды» (которая помещалась на Тверской, 48, ныне улица Горького). Она просматривала его, и если замечаний у нее не было, то его отправляли в типографию.

С волнением входила я всегда в «Правду». Мария Ильинична — за большим столом, уютно освещенным лампой под зеленым стеклянным абажуром; полно рукописей, гранок, в которых на всю жизнь для меня сохранился особо привлекательный, манящий запах.

Придя однажды вечером в редакцию, я в нерешительности остановилась у порога. В комнате кроме Марии Ильиничны сидела Надежда Константиновна Крупская и один из редакторов «Правды» — Николай Леонидович Мещеряков. Они о чем-то оживленно беседовали и смеялись. Н. Л. Мещеряков был человек необычайного остроумия и обаяния, во всей его внешности было что-то рыцарское, благородное.

— Входите, входите, — как всегда приветливо, сказала Мария Ильинична.

А Мещеряков, как бы заговорщически кивнув Надежде Константиновне, сказал:

— Ну вот, мы обратимся к представителю молодого поколения, которое во всем созвучно жизни.

И он иронически спросил меня.

— Роза, скажите, пожалуйста, что такое бинт?

В те давние годы я отличалась страшной застенчивостью и при малейшем смущении покрывалась краской, с цветом которой могло поспорить разве пылающее зарево пожара… Так было и в этот раз; зная едкую насмешливость Николая Леонидовича, я тоже попыталась отделаться шуткой.

— Какой странный вопрос? Бинт, бинт — это узкая полоска марлевой ткани…

Глаза Николая Леонидовича покрылись налетом искренней грусти.

— Мой юный друг, вступающий на тяжелую стезю литературного труда, — тихо и печально сказал Мещеряков, — запомните раз и навсегда: «Бинт» — это «Бюро иностранной техники».

Обращаясь к Н. Л. Мещерякову и продолжая, видимо, прежний разговор Надежда Константиновна сказала:

— Помните, как горячо писал Владимир Ильич, что язык Тургенева, Толстого, Добролюбова, Чернышевского — велик и могуч. Он теперь так возмущается, так переживает, что прекрасный русский язык засоряют нелепыми словечками и сокращениями. Ваш «Бинт» еще самое невинное, другие и не выговоришь. Владимир Ильич не может об этом спокойно говорить…

Оказывается, Н. К. Крупская читала статейки молодой, ничем не примечательной сотрудницы газеты и сказала несколько ободряющих, ласковых слов. С доброй улыбкой, необыкновенно украшавшей ее, Надежда Константиновна пожала мне руку:

— Ну, вот теперь мы и лично будем знакомы…

Однажды произошел случай, запомнившийся мне навсегда. Перед тем как готовить очередной номер, Надежде Константиновне посылался для ознакомления весь поступивший в редакцию материал. Как-то раз я отправила почту для Надежды Константиновны, сделав опись всего посылаемого, но по ошибке не вложила одну статью, а другую отослала в двух экземплярах.

На заседании редколлегии Надежда Константиновна своим тихим, спокойным голосом сказала, как ей кажется наиболее правильно и целесообразно распорядиться полученным материалом. Потом, держа перед глазами оглавление, заметила:

— А вот по поводу одной статьи ничего сказать не могу. Ее нет, думала, уж не затуманились ли мои глаза…

Я была так явно, так сильно огорчена, что Надежда Константиновна, посмотрев на меня с легкой улыбкой, сказала:

— Я немного задержусь и прочитаю ее, так что мы сегодня все решим…

На 3-й Международной конференции коммунисток летом 1924 года Н. К. Крупская сделала доклад «Общественное воспитание работницы». Сокращенная и обработанная стенограмма доклада в виде статьи была напечатана в «Коммунистке» (февраль 1925 года). Она и сейчас читается с интересом, ибо основные ее положения сохранили свою яркость и свежесть.

Я была делегаткой конференции, и в памяти живо воспоминание о том, с каким искренним восхищением встретили ее представительницы коммунистических партий всех стран. И доклад был необычным, лишенным всяких внешних прикрас. Он пленял глубокой мыслью. Предельно ясно и образно Надежда Константиновна доказывала, что вся проблема воспитания должна сейчас исходить из ленинской мысли о том, что «живой социализм — это творчество масс», что никакого социалистического строительства не может быть без самодеятельности масс. «Раньше семья мешала, препятствовала общественной деятельности женщины. Теперь же, — говорила Надежда Константиновна, — мы идем к таким формам семьи, которые явятся, выражаясь современными терминами, «ячейкой содействия» общественной жизни. Это значит, что женщина научится смотреть и на собственную жизнь с точки зрения общественных интересов, что она будет воспитывать своих детей в коммунистическом духе».

В начале века, продолжала Надежда Константиновна, у революционных деятелей было очень смутное представление о том, как будет протекать жизнь при социализме. Она вспомнила, как в 1901 году, наблюдая за массовыми спортивными упражнениями рабочих во Дворце спорта в Брюсселе, П. Б. Аксельрод ей сказал: «При социализме будет очень скучно жить…»

«Конечно, это была шутка», — сказала Надежда Константиновна. Отчетливо помню, как она добавила: «Я очень обиделась за социализм, хотя по тогдашней своей застенчивости и не решилась возразить».

Чувство обиды — способ исправить уже совершившуюся несправедливость. Человеку кажется, что если это чувство будет достаточно интенсивным, то в результате волшебных перемен события или обстоятельства, причинившие обиду переменятся. В этом смысле обида — невосприятие чего-то, что уже случилось, эмоциональная схватка с происшествием или явлением, имевшем место в прошлом. Эта борьба обречена на поражение, ибо изменить прошлое невозможно.

Чувство обиды вызывают не люди и события или обстоятельства. Чувство обиды — это наша собственная эмоциональная реакция. Только мы можем властвовать над ней, только мы в состоянии ее контролировать.

Чувство обиды и жалости к себе ведут не к счастью и успеху, а к поражению и страданиям.

После победы переворота большевики получили власть и привилегии. Привилегии обеспечивали нескучную жизнь и при социализме. Свои привилегии ответственные партийные работники до поры до времени маскировали. Жены и любовницы наркомов не рисковали щеголять драгоценностями и туалетами.

Исключением из правил были бриллианты из царского алмазного фонда, демонстрируемые со сцены актрисой Розенель, которую называли «ненаглядным пособием Наркомпроса». Только должность дарителя — наркома просвещения Луначарского — спасало от скандала.

ТРОЦКИЙ ЖАЖДАЛ ЗАБРАТЬ К СЕБЕ ВНУКА

Решение о высылке Троцкого за границу было принято на Политбюро в 1929 году.

Размышляя об утрате одного за одним своих последователей Троцкий писал:

«Чередование политических поколений есть очень большой и очень сложный вопрос, встающий по-своему, по-особому пред каждым классом, пред каждой партией, но встающий пред всеми. Ленин не раз издевался над так называемыми «старыми большевиками и даже говаривал, что революционеров в 50 лет следовало отправлять к праотцам. В этой невеселой шутке была серьезная политическая мысль. Каждое революционное поколение становится на известном рубеже препятствием к дальнейшему развитию той идеи, которую оно вынесло на своих плечах.

Политика вообще быстро изнашивает людей, а революция тем более».

«Это Троцкий объясняет, что у него фамилия Троцкий по имени того жандарма, который его допрашивал. А у нас в Туркестане был народный комиссар продовольствия Троцкий. Он пришел ко мне, я говорю: «Здравствуйте, товарищ Троцкий! Вы что, родственник?» — «Да нет, что вы! Я русский человек, я настоящий Троцкий, а он ненастоящий Троцкий!» — говорил Лазарь Каганович.

Самые различные легенды-существуют относительно роли Троцкого в практической организации Октябрьского переворота. «В этот период, — писал в 1965 году профессор И. Дашковский, — имена Ленина и Троцкого неизменно шли рядом и олицетворяли собой Октябрьскую революцию не только на знаменах, плакатах и лозунгах Октября, но и в прочном сознании партии, народа страны…»

Д. Волкогонов назвал Троцкого «демоном революции».

По мере развития болезни Ленина значительная часть большевиков начали воспринимать Троцкого как наиболее вероятного преемника вождя партии и государства. Но Троцкий проиграл во внутриполитической борьбе. Так говорят историки.

Лев Троцкий придумал слова «нарком», «Совнарком», но отказался от поста Председателя Совнаркома: «Стоит ли давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство».

Лев Троцкий (Лейба Бронштейн) родился в 1879 году в семье одного из очень немногих в России еврейских помещиков.

На московском «открытом» судебном процессе в августе 1936 года был заочно приговорен к смертной казни. В это время он жил еще в Норвегии. Узнав первые подробности о московском процессе, Троцкий сразу же нарушил запрет: делал заявления для печати, направлял телеграммы в Лигу Наций, посылал обращения к различным митингам. Правительство Норвегии немедленно предложило Троцкому покинуть страну. Однако ни одна страна Запада не хотела пускать его. Только Мексика дала соглашение предоставить Троцкому политическое убежище. Он прибыл туда 9 января.

В Мексике Троцкий развернул политическую деятельность. Когда в Москве завершился последний большой «открытый процесс», Сталин поставил перед НКВД задачу — уничтожить Троцкого. Для убийства Троцкого в системе НКВД был создан специальный отдел. В 1938 году в одной из французских больниц после успешно проведенной операции аппендицита при странных обстоятельствах умер сын Троцкого Лев Седов. Был арестован и вскоре погиб его второй сын, Сергей, который был далек от политики и отказывался выехать с отцом за границу. В это же время по всем лагерям прошли массовые расстрелы троцкистов.

Первым доступ к архиву Троцкого получил (с согласия вдовы) бывший троцкист Исаак Дойчер. Он и стал главным из его биографов. Исаак Дойчер писал трилогию о Троцком десять лет. Первый том — «Вооруженный пророк» был издан в Лондоне в 1954 году, второй — «Разоруженный пророк — в 1959. Последняя часть трилогии — «Пророк в изгнании» была издана в 1963 году и рассказывала не только о последних днях «пророка», но и о его семейном клане.

«Троцкий, прекрасно сознавал, что жизнь Левы в опасности. Он неустанно призывал Леву к бдительности, требовал избегать любых контактов с людьми, «которых ГНУ способно держать в руках», особенно из числа мучающихся ностальгией русских эмигрантов. Как раз накануне убийства Рейсса он писал: «В случае покушения на тебя или на меня обвинят Сталина, но ведь ему нечего терять — во всяком случае, в смысле чести». Тем не менее Троцкий не поощрял предложений об отъезде Левы из Франции. Когда Лева настаивал на том, что он «незаменим в Париже» и обещал, что в целях безопасности будет жить инкогнито (как Троцкий в Барбизоне), отец ответил, что отъезд Левы из Франции ничего не даст: в США его вряд ли впустят, а в Мексике его безопасность будет обеспечена куда хуже, чем во Франции. Он не хочет, чтобы сын запер себя в «полутюрьме» Койоакана.

Разлад между отцом и сыном тоже, видимо, сыграл роль в том, что ни тот, ни другой не слишком стремились увидеться. Последнее письмо Троцкого на эту тему завершается скупо и натянуто: «Вот так, малыш, вот и все, что я могу тебе сказать. Немного. Но… это все… Что сумеешь получить от издателей, оставляй теперь себе. Понадобится. Обнимаю тебя, твой старик.» Было в этом письме (за которое Троцкий так горько упрекал себя несколькими месяцами спустя), что-то от послания бойцу, удерживавшему обреченный аванпост без малейшей надежды на помощь. Но у Троцкого были основания считать, что в Мексике Лева не найдет большей безопасности, чем во Франции.

В Мексике осело множество агентов ГПУ, часто под видом беженцев из Испании, а кампания за высылку из страны Троцкого принимала все более широкий характер. К концу года в Мехико все стены были обклеены плакатами, обвинявшими Троцкого в том, что он в сговоре с реакционно настроенными генералами готовится свергнуть президента Карденаса и установить в стране фашистскую диктатуру. Предсказать, куда заведут подобные нападки, было невозможно.

Мрак, сгущавшийся все эти месяцы, лишь один раз прорезал светлый луч — когда в сентябре Комиссия Дьюи завершила контрпроцесс и вынесла вердикт, недвусмысленно гласящий: «На основании всех рассмотренных доказательств… мы признаем (московские) процессы августа 1936-го и января 1937-го фальсифицированными… Мы признаем Льва Троцкого и Льва Седова невиновными». Троцкий встретил вердикт радостно. Но если он и имел какой-то эффект, то самый небольшой. Голос Дьюи привлек определенное внимание в США, но не был услышан в Европе, занятой драматическими событиями года, последнего года перед Мюнхеном, Народным фронтом во Франции и превратностями гражданской войны в Испании. Вновь Троцкого постигло разочарование. Когда же случилась задержка с изданием номера «Бюллетеня», в котором был напечатан текст вердикта, он настолько разгневался, что обрушился на Леву за это, как он его назвал, «преступление» и за «политическую слепоту». «Я крайне неудовлетворен, — писал он Леве 21 января 1938 года, — тем, как издается «Бюллетень», и вынужден вновь поставить вопрос о его переводе в Нью-Йорк».

К этому моменту у Левы уже иссякали силы. Он вел, выражаясь словами Сержа, «адскую жизнь». Нищету и личные горести переносил куда легче, чем удары, наносимые его гордости и вере. Еще раз процитируем Сержа: «Не единожды, пробродивши всю ночь до рассвета по Монпарнасу, мы вместе пытались распутать клубок московских процессов. То и дело останавливаясь под уличным фонарем, один из нас восклицал: «Это просто какой-то безумный лабиринт». Усталый, без единого су в кармане, вечно озабоченный судьбой отца, Лева жил в этом лабиринте постоянно, повторяя, как эхо, за отцом его мысли. Но каждый новый процесс что-то надламывал в его душе. С людьми, оказавшимися на скамье подсудимых, были связаны лучшие воспоминания его детства и юности: Каменев был его дядей, Бухарин — чуть ли не товарищем по играм; Раковский, Смирнов, Муралов, многие другие — старшие друзья и товарищи, все пылко любимые им за революционные достоинства и отвагу.

Мучительно размышляя над их падением, Лева не мог смириться с ним. Как же удалось сломить каждого из них и заставить ползать в луже грязи и крови? Неужели хотя бы один из них не встанет в зале суда, не откажется от вырванного признания, не порвет в клочья лживые и ужасные обвинения? Тщетно ждал этого Лева. Сообщение о том, что процессы поддержала вдова Ленина, вызвало шок и боль. В который раз повторял он, что сталинская бюрократия, стремящаяся стать новым имущим классом, в конечном счете предала революцию, но и это объяснение не давало ответа на вопрос: почему столько крови? Да, безумный лабиринт — под силу ли найти из него выход даже гению отца?

Душевная усталость, отчаяние, лихорадка, бессонница. Не желая оставлять свой пост, он все откладывал операцию аппендицита, несмотря на повторяющиеся острые приступы. Ел мало, стал очень нервен, ходил понурив голову. Тем не менее в начале февраля выпустил наконец номер «Бюллетеня» с текстом вердикта Комиссии Дьюи, радостно сообщил об этом в Койоакан, приложив гранки и обрисовав планы работы на будущее, ни словом не обмолвившись о своем здоровье. Это было его последнее письмо родителям.

8 февраля он все еще работал, но целый день ничего не ел и провел много времени с Этьеном. Вечером снова приступ, самый тяжелый из всех. Больше откладывать операцию нельзя, и Лева написал письмо, которое, запечатав, отдал жене, предупредив, что вскрыть его надлежит только в том случае, если с ним что-нибудь случится. Затем снова разговаривал с Этьеном и больше видеть никого не хотел. Они решили, что Леве не стоит ложиться во французскую больницу под собственным именем, потому что тогда ГПУ легко узнает, где он. Леве надлежало обратиться в небольшую частную клинику русских врачей-эмигрантов под именем мосье Мартена, французского инженера и говорить там только по-французски. Никто из французских товарищей, однако, не должен был знать, где он, и не должен был его навещать. Обговорив детали, Этьен, вызвал «скорую».

Даже на самый поверхностный взгляд все это казалось полным абсурдом. Уж где где, но только не в среде русских эмигрантов Лева мог сойти за француза. Тем более, что он вполне мог заговорить по-русски в лихорадке или под наркозом. И просто невероятно, чтобы во всем Париже для него нельзя было подыскать другой больницы, кроме той, где весь персонал укомплектован людьми, которых после убийства Рейсса он сторонился как чумы. И однако, он сразу же согласился лечь туда, хотя, когда жена и Этьен доставили его в больницу, он не был ни в бреду, ни в забытье». Видно, у него притупился инстинкт самосохранения и способность критически осмысливать происходящее.

Оперировали его в тот же вечер. Следующие несколько дней он, казалось, быстро шел на поправку. Кроме жены его навещал один лишь Этьен. Его визиты ободряли Леву. Они говорили о политике, об организационных делах. Лева неизменно просил Этьена зайти к нему еще раз как можно скорее. Когда некоторые французские троцкисты выражали желание навестить Леву, Этьен с видом заговорщика объяснял, что это невозможно и что для того, чтобы утаить адрес больницы от ГПУ, приходится утаивать его и от них. Когда один французский товарищ выразил обеспокоенность столь избыточной секретностью, Этьен обещал переговорить с Левой, но к больному так никого и не пустили.

Прошло четыре дня. У больного внезапно наступило ухудшение. Начались приступы боли, он потерял сознание. В ночь на 13 февраля его видели шагающего полуголым в лихорадочном состоянии по коридорам и палатам, почему-то оставленным без охраны и присмотра, и бредившим по-русски. Следующим утром оперировавший его врач был настолько изумлен его состоянием, что спросил у Жанны, не мог ли ее муж покушаться на самоубийство, не было ли у него в недавнее время подобных настроений. Расплакавшись, Жанна отвергла предположения врача и заявила, что Леву, наверное, отравили агенты ГПУ. Леву срочно прооперировали заново, но улучшения не последовало. Больной испытывал страшные муки, постоянные переливания крови не помогли. 16 февраля 1938 года в возрасте тридцати двух лет Лева скончался.

Погиб ли он, как уверяла его вдова, от рук ГПУ? Многие косвенные свидетельства подтверждают это. На московских процессах его клеймили как активнейшего помощника отца, как начальника штаба троцкистско-зиновьевского заговора. «Молодой работает хорошо, без него Старику было бы трудно», — часто говорили в здании ГПУ в Москве, согласно свидетельству Рейсса и Кривицкого. Лишить Троцкого помощи Левы было в интересах ГПУ, тем паче, что это, безусловно, удовлетворило бы мстительность Сталина. ГПУ держало подле Левы надежного информатора и агента, доставившего его туда, где он должен был принять смерть. У ГПУ были все основания надеяться, что, убрав с дороги Леву, этот агент займет его место в русской «секции» троцкистской организации и выйдет непосредственно на самого Троцкого. В клинике не только врачи и сестры, но даже повара и швейцары были из русских эмигрантов, и некоторые из них состояли в Обществе содействия возвращению на Родину. Ничто не могло быть проще для ГПУ, чем найти среди них агента, способного дать пациенту яд. Имея столько убийств на совести, остановилось бы ГПУ перед еще одним?

И все-таки ничего достоверного на сей счет мы не знаем. Дознание, проведенное по настоянию Жанны, следов умышленного отравления не обнаружило. Полиция и врачи категорически отрицали, что на Леву кто-то покушался. Причины смерти назывались следующие: послеоперационное осложнение (непроходимость кишечника), сердечная недостаточность, низкая сопротивляемость организма. Известный врач, друг семьи Троцких, согласился с их мнением. С другой стороны, Троцкий и его невестка поставили ряд уместных вопросов, так и оставшихся без ответа. Случайно ли Лева оказался в русской клинике? (Троцкий не знал, что Этьен уведомил об этом ГПУ, как только вызвал «скорую», в чем позже сознался сам.) Персонал клиники заявил, что не имел представления о национальности и личности Левы. Но свидетели подтверждают, что слышали, как Лева бредил и даже спорил по-русски с кем-то о политике. Почему лечащий врач Левы был склонен объяснить ухудшение его состояния попыткой самоубийства, а не естественными причинами? По свидетельству Левиной вдовы, этот врач, как только разразился скандал, перепугался и набрал в рот воды, сославшись на то, что обязан-де хранить профессиональную тайну.

Тщетно пыталась Жанна обратить внимание следователя на темные обстоятельства дела, тщетно напоминал Троцкий, что рутинное дознание не учитывает того, что ГПУ может применять какие-то особенные, «усовершенствованные и таинственные» методы убийства. Замяла ли французская полиция это дело, как предполагал Троцкий, чтобы скрыть собственную некомпетентность? Или внутри Народного фронта сработал механизм могущественных политических влияний, предотвративший тщательное расследование? Семье не оставалось ничего иного, как требовать нового дознания.

Когда новость достигла Мексики, Троцкого не было в Койоакане. Несколькими днями ранее Ривера засек неизвестных людей, шатающихся вокруг Голубого Дома и ведущих слежку за его обитателями с оборудованного поблизости наблюдательного пункта. Встревожившись, он договорился со своим другом, старым революционером Антонно Идальго, что Троцкий поживет некоторое время у него близ парка Чапультепек. Там 16 февраля Троцкий работал над эссе «Их мораль и наша», когда впервые газеты сообщили о смерти Левы. Прочитав об этом, Ривера позвонил в Париж в надежде услышать опровержение и затем отправился к Троцкому в Чапультепек. Троцкий отказывался верить, кричал на Риверу, указал ему на дверь; но затем отправился с ним в Койоакан, чтобы сказать обо всем Наталье.

«Я просто… разбирала ваши старые фотографии, фотографии наших детей, — писала она. — Позвонили в дверь, и я с удивлением увидела входящего в дом Льва Давыдовича и пошла ему навстречу. Он склонил голову. Я никогда не видела его таким — внезапно постаревшим, с пепельно-серым лицом.

— Что случилось? — спросила я тревожно. — Ты заболел?

— Заболел Лева, — так ответил он. — Наш маленький Лева».

В течение многих дней Троцкий и Наталья оставались взаперти, окаменевшие от горя, не в состоянии работать с секретарями, принимать друзей, отвечать на соболезнования. «Никто не сказал ему ни слова, видя, сколь велико его горе». Когда Троцкий вышел из комнаты через восемь дней, глаза его опухли, борода была нестрижена, он не мог выдавить ни слова. Несколько недель спустя он писал Жанне: «Наталья… все еще не в состоянии ответить Вам. Она читает и перечитывает Ваши письма и плачет, плачет. Все время, когда я не работаю… я плачу вместе с ней».

С горем смешивались угрызения совести за резкие попреки, которыми он осыпал сына весь последний год, и за совет остаться в Париже. Вот уже третий раз он оплакивал свое дитя и каждый раз испытывал все большее раскаяние. После смерти Нины в 1928 году он упрекал себя за то, что не смог ее утешить и даже вовсе не писал ей в последние недели. Зина отдалилась от него, а потом покончила с собой. И вот теперь Лева принял смерть на посту, который он приказал ему удерживать. Из его детей никто не участвовал в такой мере в его жизни и борьбе, как Лева, ни одна другая утрата не причинила ему такой боли.

В эти траурные дни он написал некролог, своего рода погребальную песнь, уникальную в мировой литературе:

«Сейчас, когда мы вместе с матерью Льва Седова пишем эти строки… мы все еще не можем поверить в его смерть. Не только потому, что он был нашим сыном, верным, преданным и любящим… Но, потому, что он, как никто другой, вошел в вашу жизнь и в нее всеми своими корнями…

Старшее поколение, с которым мы вступили когда-то на путь революции, сметено со сцены. Чего не смогли сделать царская тюрьма и каторга, тяготы жизни в ссылке, гражданская война, лишения и болезни, сумел за несколько лет сделать Сталин, злейший бич революции… Лучшая часть среднего поколения, те… кого разбудил 1917 год, кто получил закалку в рядах двадцати четырех армий, сражавшихся на фронтах революции, также подверглись истреблению. Раздавлена и перебита… и лучшая часть молодого поколения, ровесники Левы… За годы ссылки мы обрели немало новых друзей, некоторые из них стали… для нас как бы членами семьи. Но мы встретились с ними… уже на пороге старости. Один лишь Лева знал нас молодыми. Он был частью нашей жизни с тех пор, как помнил себя. Оставаясь молодым, он стал почти что нашим современником…»

Просто и нежно описал он короткую жизнь Левы. Вот ребенок, что смело дерется с тюремщиками отца, носит в тюрьму передачи и книги, дружит с революционными матросами, прячется под скамьей в зале заседаний Советского правительства, чтобы подсмотреть, «как Ленин руководит революцией». Вот подросток, «в великие и голодные годы» гражданской войны приносящий домой в рукаве драной куртки буханку свежего хлеба, подаренную подмастерьями булочной, где он вел агитационную работу; подросток, презирающий бюрократические привилегии, отказывающийся ездить в машине отца, переселившийся из родительского дома в Кремле в общежитие пролетарских студентов, вместе со всеми чистящий на субботниках снег, разгружающий паровозы и участвующий в ликвидации безграмотности.

Вот юноша, оппозиционер, «без малейшего колебания» оставивший жену и ребенка, чтобы отправиться с родителями в изгнание; обеспечивающий отцу связь с внешним миром в Алма-Ате, где они жили, окруженные ГПУ, где Лева часто ночью, в дождь, в снег, встречался с товарищами то в лесу за городом, то в толпе на базаре, то в библиотеке, а то и в бане. «Каждый раз он возвращался счастливый и оживленный, с воинственным огоньком в глазах, с ценным трофеем под полой». «Как хорошо понимал он людей — он знал куда больше оппозиционеров, чем я… Его революционный инстинкт позволял ему безошибочно отличать настоящее от фальшивого… Глаза его матери — а она знала сына куда лучше, чем я, — светились гордостью».

Здесь нашло выход отцовское чувство раскаяния. Он вспоминал о своей требовательности в отношении к Леве, объясняя ее собственными «педантичными привычками в работе» и склонность требовать наибольших усилий от самых близких людей — а кто был ближе Левы? Может показаться, что «наши отношения характеризовались известной отчужденностью и суровостью. Но под ними… жила глубокая, горячая взаимная привязанность, основанная на чем-то неизмеримо большем, нежели просто кровное родство, — на общности взглядов, общности симпатий и антипатий, на вместе пережитых радостях и горестях, на общих великих надеждах».

Кое-кто видел в Леве всего лишь «сыночка великого отца». Но они заблуждались, как и те, кто долгое время подобным образом воспринимал Карла Либкнехта. Лишь обстоятельства не позволили Леве проявить себя в полную силу. Здесь дается чересчур, пожалуй, щедрая оценка вклада Левы в литературную работу отца: «По справедливости, почти на всех моих книгах, написанных с 1929 года, его имя должно было стоять рядом с моим». С каким чувством радости и облегчения интернированные в Норвегию родители Левы получили экземпляр его «Красной книги», «первого сокрушительного удара по клеветникам в Кремле!» Как были правы сотрудники ГПУ, утверждавшие, «что без юнца Старику было бы куда тяжелее» — и насколько же тяжелее ему будет теперь!

Снова и снова вспоминал Троцкий об испытаниях, выпавших на долю этого «чувствительного и тончайшего человека»: бесконечный поток лжи и клеветнических измышлений; дезертирство и капитулянтство со стороны многих бывших друзей и товарищей; самоубийство Зины и, наконец, процессы, «глубоко потрясшие его душу». Какова ни была бы истинная причина Левиной смерти, умер ли он, не перенеся всех этих тягот, или был отравлен ГПУ, в любом случае «в его смерти повинны они (и их хозяин)».

Поминальный плач заканчивался на той же ноте, на которой начался:

«Его мать, бывшая ближе всех на свете к нему, и я, переживающие эти страшные минуты, вспоминаем одну его черту за другой, отказываясь верить, что его больше нет; и плачем, потому что не верить невозможно… Он был частью нас, нашей молодой частью… С нашим мальчиком умерло все, что оставалось в нас молодого… Ни твоя мать, ни я не думали, не гадали, что судьба вытянет нам такой жребий… что нам придется писать твой некролог… Но спасти тебя мы не сумели».

К тому времени было уже почти ясно, что Сергей тоже погиб, хотя никакой официальной информации о его судьбе не поступало — и не поступит даже двадцать пять лет спустя. Однако мы располагаем следующими сведениями от политического заключенного, сидевшего с ним в одной камере московских Бутырок в начале 1937 года: на протяжении нескольких месяцев 1936 года ГПУ обрабатывало Сергея с целью добиться публичного осуждения отца и всех его взглядов. Сергей получил пять лет каторги в концлагере и был этапирован в Воркуту, куда к концу года свезли троцкистов из многих лагерей. Там, за колючей проволокой, Сергей впервые близко познакомился с ними и, хотя по-прежнему отказывался считать себя троцкистом, отзывался о сторонниках отца с глубокой признательностью и уважением, особенно о тех, кто держались, не капитулируя, уже почти десять лет. Сергей принял участие в объявленной ими голодовке, продолжавшейся более трех месяцев, после которой едва остался жив.

В начале 1937 года его этапировали обратно в Москву для новых допросов. (Тогда-то с ним и познакомился заключенный, предоставивший эти сведения.) Сергей не надеялся на освобождение или облегчение своей участи, ибо был убежден, что всех сторонников отца — и его вместе с ними — ждет казнь. Однако держался со стоическим спокойствием, черпая силы в недрах своего духа.

«Говоря о методах следствия, применявшихся ГПУ, Сергей высказал мнение, что любой образованный человек… должен быть способен их раскусить, и вспомнил, что Бальзак очень точно описал все эта приемы и методы еще век назад, а с тех пор ровным счетом ничего не изменилось… Сергей смотрел в будущее совершенно спокойно и ни разу не проронил ни слова, которое могло хоть в малейшей степени скомпрометировать либо его самого, либо кого-то другого».

Сергей, совершенно очевидно, решил держаться до конца; будь это не так — если бы ГПУ преуспело и выбило бы из него любое признание, — об этом раззвонили бы на весь свет. Сергей догадывался об опасениях родителей, что у него, их «аполитичного» сына, может не хватить мужества и убеждений вынести выпавшие на его долю испытания, и «он больше всего сожалел о том, что никто никогда не расскажет им, особенно матери, о перемене, которая с ним произошла, потому что не верил, что кто-либо из встреченных им в заключении доживет, чтобы обо всем рассказать». Автор этих сведений вскоре потерял Сергея из виду, но прослышал о его казни от других заключенных. Много позже, в 1939 году, Троцкий получил сомнительной достоверности сведения через американского журналиста, согласно которым Сергей в конце 1938-го был еще жив, но после этого никаких иных сообщений о нем не поступало.

За пределами СССР из потомков Троцкого оставался в живых лишь двенадцатилетний сын Зины. Об остальных внуках Троцкого ничего не известно. Севу воспитывали Лева и Жанна, которая, не имея собственных детей, заменила ему мать и горячо к нему привязалась. В первом же письме после Левиной смерти Троцкий пригласил ее с ребенком в Мексику. «Я очень люблю Вас, Жанна, — писал он, — а для Натальи Вы не только нежно любимая дочь, но часть Левы, того, что осталось самого сокровенного из его жизни…» Троцкий и Наталья хотели лишь одного — чтобы Жанна и Сева жили с ними в Мексике. Но если это не совпадает с желаниями Жанны, пусть она хотя бы приедет погостить, «если же Вам трудно сейчас расстаться с Севой, мы поймем Ваши чувства».

Здесь, однако, печальное повествование переходит в гротеск из-за дрязг и склок, раздирающих троцкистские секты в Париже. Лева и Жанна принадлежали к разным группировкам: он к «ортодоксальным троцкистам», она — к группе Молинье. В письме, оставленном Левой вместо завещания, он писал, что, несмотря на различия во взглядах (и, добавим, несмотря на их неудавшуюся семейную жизнь), он глубоко уважал Жанну и беспредельно ей доверял. Однако яростное соперничество враждующих сект не прекратилось даже над могилой Левы. Теперь его предметом стал мальчик-сирота. Троцкий оказался в дурацком положении. Жанна, отчаянно пытаясь добиться нового расследования причин смерти Левы, поручила представлять интересы семьи во французском суде и полиции адвокату, состоящему в группе Молинье. «Ортодоксальные троцкисты» (и Жерар Розенталь, адвокат Троцкого) заявили, что Жанна не имеет права этого делать и что говорить от имени семьи правомочны лишь родители Левы. Благодаря этому конфликту суд и полиция легко смогли оставить требование нового дознания без внимания.

Следующая ссора вспыхнула из-за архива Троцкого. После Левиной смерти он остался в руках Жанны, и, следовательно, косвенно в руках группы Молинье. Троцкий просил вернуть ему этот архив через одного из своих «ортодоксальных» французских сторонников. Жанна ответила на просьбу отказом. Отношения между ней и родителями Левы резко охладели, даже стали враждебными. Архив Троцкий в конце концов получил, но только тогда, когда послал за ним в Париж одного из своих американских приверженцев.

Несмотря на все настойчивые приглашения, Жанна отказывалась ехать в Мексику или отправлять туда ребенка.

Жанна была невротиком; теперь ее психика была уже окончательно расстроена и расставаться с подопечным ребенком даже на время она не соглашалась. Соперничающие фракции сцепились также и по этому поводу; они сделали невозможным любое соглашение, как ни старался Троцкий умиротворить невестку. То ли потому, что, потеряв всех детей, Троцкий жаждал забрать к себе внука — единственного, которого он мог к себе забрать, то ли потому, что боялся оставить сироту на попечении, как он выразился, «недоверчивого и неуравновешенного человека», то ли по обеим причинам сразу, он решил апеллировать к закону. Последовала непристойная судебная тяжба, затянувшаяся на год и лившая воду на мельницу бульварных газет и сектантских листков.

Придя в отчаяние при мысли о возможной разлуке с ребенком, Жанна решила нейтрализовать иск Троцкого заявлением, что он не регистрировал формально ни первый, ни второй свои браки; Троцкому пришлось это заявление опровергать. Но даже несмотря на поступок Жанны, он выразил (в письме суду) понимание ее затруднений и чувств, признавал ее моральное, хотя и не юридическое, право на ребенка и возобновил приглашение, предлагая оплатить стоимость ее проезда в Мексику. Троцкий даже изъявил готовность рассмотреть возможность возвращения ей Севы, но не ранее чем повидается с ним. Суд дважды решил дело в пользу Троцкого и назначал доверенных лиц, которым надлежало проследить за возвращением внука деду, но Жанна отказалась выполнять решение суда, увезла мальчика из Парижа и спрятала его. Лишь в результате долгих поисков и «зимней экспедиции» в Вогезы Маргарита Розмер сумела найти ребенка и вырвать его из рук тетки. Но и на этом дело не кончилось, ибо друзья Жанны предприняли попытку похитить мальчика, и лишь в октябре 1939 года Розмеры доставили его наконец в Койоакан.

В патетическом письме Троцкий пытался объяснить Севе, почему он настаивал на его переезде в Мексику. Избегая каких-либо обидных для Жанны замечаний, он не мог объяснить ребенку истинной причины, поэтому объяснение вышло неуклюжим и неубедительным».

Вот письмо Л. Троцкого министру юстиции Франции с просьбой разрешить приезд в Мексику его внука Всеволода Волкова, родившегося в Ялте 7 мая 1926 года. В. Волков, сын дочери Троцкого от первого брака, и Платона Волкова бывшего члена ЦК профсоюза работников просвещения, арестованного в 1928 году, приехал в Мексику за год до гибели Л. Троцкого в сопровождении активных членов французской секции IV Интернационала Альфреда Грио и его супруги. Жанна Молинье, воспитывавшая Всеволода в течение нескольких лет и очень привязанная к нему, опасаясь за его жизнь, противилась отъезду Всеволода к деду.

Койоакан, 7 февраля 1939 года

Г. министр

Если я позволяю себе отвлечь ваше внимание по личному делу, то не только, конечно, потому, что оно крайне важно для меня — этого было бы недостаточно, но и потому, что оно в вашей компетенции. Речь идет о моем внуке Всеволоде Волкове, мальчугане 13 лет, который сейчас живет в Париже и которого я хочу взять к себе в Мексику, где живу сейчас.

Вкратце история этого мальчугана такова. В 1931 году он уехал из Москвы со своей матерью, моей дочерью Зинаидой, по мужу Волковой, которая с разрешения советского правительства выехала за границу для лечения туберкулеза. В этот самый момент советские власти лишили меня, как и мою дочь, советского гражданства. Моя дочь вынуждена была забрать свой паспорт после визита в советское консульство в Берлине. Оторванная от других членов своей семьи, Зинаида Волкова покончила с собой в январе 1933 года. Всеволод остался в семье моего сына Льва Седова, который жил тогда в Берлине со своей подругой г. Жанной Молинье, француженкой по национальности. После прихода Гитлера к власти мой сын вынужден был эмигрировать в Париж с г. Жанной Молинье и мальчуганом. Как вы, г. министр, может быть, знаете, мой сын умер 16.II.38 г. в Париже при обстоятельствах, которые продолжают оставаться для меня таинственными. С тех пор мальчик находится в руках г. Жанны Молинье.

Юридическая ситуация Всеволода Волкова следующая. Его мать, как я сказал, умерла. Его отец, который жил в СССР, исчез бесследно почти 5 лет назад. Так как он принимал в прошлом активное участие в деятельности оппозиции, не может быть сомнения, что он погиб во время одной из «чисток». Советские власти считают, конечно, Всеволода Волкова лишенным советского гражданства, ждать от них справок или каких-либо документов было бы абсолютной иллюзией. Я остаюсь, таким образом, единственным кровным родственником Всеволода, моего законного внука. Если в настоящих условиях нелегко доказать это официальными документами, можно без труда установить это (если какие-то уточнения необходимы) свидетельством десятка французских граждан, которые хорошо знают ситуацию моей семьи. В списке, приложенном к этому письму, я даю фамилии некоторых из них.

Всеволод Волков не имеет никаких родственных связей, прямых или косвенных, во Франции или в какой-то другой стране.

Г. Жанна Молинье не имеет с ним никакой родственной связи ни по крови, но по браку. Я предложил г. Жанне Молинье, в руках которой находится сейчас мальчуган, приехать с ним в Мексику. Из-за своего характера она отказалась. Не имея возможности самому поехать во Францию, я вынужден организовать отъезд внука через третьих лиц. Представитель моих интересов в этом вопросе г. Жерар Розенталь, судебный адвокат, Париж, д’Эдинбург, 15.

Чтобы облегчить необходимые расследования, я позволю себе указать, что французские власти 2 раза разрешали Всеволоду Волкову проживание во Франции, первый раз в конце 1932 года при отъезде из Константинополя, второй раз в 1934 году при отъезде из Вены. Оба раза Всеволод Волков получал разрешение как мой внук. Переписка по этому делу должна находиться в архивах МВД и дает надежное основание для того решения, о котором я ходатайствую. Мексиканское правительство уже передало инструкции своему консульству в Париже, чтобы Всеволоду Волкову был без всяких осложнений разрешен въезд в Мексику. Остальное зависит только от французских властей.

Очень простое и абсолютно вне всяких осложнений с материальной т. зр. дело может, учитывая все обстоятельства, указанные выше, показаться с юридической т. зр. крайне сложным, так как Всеволод Волков не имеет никаких бумаг, подтверждающих то, что я только что изложил. Если дело такого рода столкнется с бюрократией, оно может тянуться бесконечно. Ваше вмешательство, г. министр, может разрубить узел в течение 24 часов. Именно это вынуждает меня занять ваше внимание.

Прошу принять, г. министр, уверения в моих искренних чувствах.

Лев Троцкий.

Список нескольких лиц, могущих дать свидетельства по делу Всеволода Волкова:

Альфред Грио

Маргерит Тевене

Пьер Навиль с супругой

д-р Розенталь

Жан Ру

Алексис Барден Виктор Серж Иван Крепо

(ЦХИДК. Ф. 1.Оп.21а. Д. 202. Л. 16–20)

И вновь Исаак Дойчер:

«27 февраля 1940 года Троцкий написал завещание. Он и раньше несколько раз составлял завещания, но только в юридических целях — чтобы Наталья и Лева могли унаследовать доходы от публикации его книг. Нынешний документ был его настоящей последней волей. Каждая строка здесь пронизана ощущением приближающегося конца. Но завещание написано на случай естественной смерти или самоубийства — о смерти от руки убийцы Троцкий и не думал. «Мое высокое (и продолжающее расти) кровяное давление вводит моих близких в заблуждение относительно моего действительного состояния. Я сохраняю активность и работоспособность. Но конец, очевидно, близок».

Завершил завещание Троцкий следующими словами:

«Только что со двора подошла к окну Наташа и пошире открыла его, чтобы у меня в комнате было больше воздуха. Я вижу яркую полоску травы у стены, ясное голубое небо над стеной и заливающий все солнечный свет. Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят ее от всего зла, угнетения и насилия и наслаждаются ею сполна».

В дополнение он завещал Наталье права на свои литературные произведения. Следующий абзац начинался такими словами: «Если умрем мы оба…». Но не дописал и оставил прочерк. В постскриптуме от 3 марта он снова заговорил о своей болезни и отметил, что они с Натальей не раз соглашались, что лучше покончить с собой, чем позволить старости превратить себя в развалину. «Я оставляю за собой право самому определить день своей смерти… Но при любых обстоятельствах… умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее. Эта вера в человека и в его будущее придает моему сопротивлению такую силу, какой не дала бы ни одна религия».

ТЕЩА ДИКТАТОРА

80 лет отделяют нас от того рокового дня, когда пушка «Авроры» выстрелила по Зимнему дворцу. Чем дальше отступает от нас этот день, тем непонятнее становится: что же все-таки происходило тогда, кто виноват? Поэтому вполне понятен тот интерес, который вызывает история партии в тот период, когда шла подготовка переворота.

Наряду с документами ценным историческим источником являются воспоминания старых большевиков, написанные по личным впечатлениям.

В 1927 году в связи с подготовкой празднования 10-летия революции Историко-партийным отделом ЦК ВКП(б) (Истпартом) была составлена так называемая «Анкета участника Октябрьского переворота». Да, да, не удивляйтесь. На первых порах советские историки не боялись этого слова «переворот». Это было еще то время, когда научная объективность ценилась, а все вещи и явления можно было называть своими именами.

«Анкета участника Октябрьского переворота» содержала 25 пунктов, сгруппированных по трем основным разделам: работа с февраля по октябрь 1917 года, непосредственно во время переворота и в первые дни после установления власти Советов. Особым пунктом в анкете был выделен вопрос о встречах в этот период с Лениным.

Более 350 человек из числа получивших анкеты заполнило их и вернуло в Истпарт. Среди них была и теща диктатора Аллилуева Ольга Евгеньевна (1877–1951).

Член КПСС с 1898 г. Работала в Тифлисской организации РСДРП. В 1905 г. находилась в Москве. За распространение большевистских прокламаций была арестована и заключена в Таганскую тюрьму. С 1906 г. снова работала в большевистской организации Тифлиса, участвовала в транспортировке оружия и нелегальной литературы. С 1907 г. — в Петербурге: содержала конспиративную квартиру, организовывала материальную помощь ссыльным и т. д.

В июле 1917 г. в квартире Аллилуевых скрывался В. И. Ленин, там же встречались члены ЦК партии. В октябрьские дни 1917 г. О. Е. Аллилуева выполняла ряд поручений ЦК по связи. После Великой Октябрьской социалистической революции работала во ВНИК. С 1928 г. — персональный пенсионер.

На анкету Истпарта она ответила так:

«В 1917 г. я жила в Петрограде, работая операционной сестрой в городском лазарете № 146 на Александровском проспекте на Петроградской стороне.

Начавшееся в июле выступление большевиков не давало мне возможности возвращаться с работы домой, и вообще я иногда по нескольку дней не бывала дома. Наконец, 5 июля меня потянуло домой. С утра не без риска для жизни я пробиралась по улицам, по которым перебегали толпы народа, разъезжали патрули. Отдельные группы начинали перестрелку, тогда я забегала в подъезды и дворы и, пробыв там некоторое время, опять выходила на улицу и брела дальше. К вечеру, наконец, совершенно уставшая, добралась я до 10-й Рождественской, где мы жили в доме № 17. Дойдя до дому и зная, что дома никого нет, я решила пробраться к Полетаевым, которые жили недалеко от нас, на Болотной улице. Мне хотелось узнать от них подробности о событиях дня.

У Н. Г. Полетаева я застала Владимира Ильича, с которым была знакома и раньше, так как Владимир Ильич и прежде бывал у Полетаевых, приходя к ним обыкновенно с Демьяном Бедным. Владимир Ильич был бодр и спокоен. Он спросил меня в полушутливом тоне о возможности его переселения к нам. Я ответила, что ручаюсь за полную его «сохранность». Владимир Ильич заинтересовался, почему я так уверена. Я подробно объяснила, что у меня ему будет удобно, так как квартира наша совершенно изолирована, мы только что переехали в нее и нас мало знают. Сыновья мои были на фронте, дочери — в отъезде, муж редко приходил домой, так что помещения будет достаточно и безопасно. Выслушав, Владимир Ильич сказал: «Так, значит решено».

Раненько утром, на другой день, пришел к нам Владимир Ильич. Поздоровался, спросил о здоровье, как живем. Он подробно осмотрел квартиру, заглянул даже на черный ход и кухню и, наконец, сказал: «Теперь гоните — не уйду, уж очень мне у вас понравилось». И он остался. Мы зажили новой жизнью. Несмотря на тревожное время, Владимир Ильич был всегда ровен и спокоен. Даже в мелочах повседневной жизни проявлял удивительное внимание и отзывчивость.

У всех товарищей, которые к нему приходили по делам, он никогда не забывал спросить об их здоровье, о том, как они живут и пр. После того, как посетители уходили, он садился за работу, и для него не существовало ни отдыха, ни обеда. С большим трудом приходилось отрывать его от работы даже для того, чтобы ему поесть. На все мои уговоры и просьбы он обыкновенно отвечал: «Мне нужно работать, впереди много дела, а потом уже отдохнем».

Он был очень скромен, любил простоту в пище и в одежде. В общении с людьми был приветлив и чуток. За все время своего пребывания у нас Владимир Ильич не переставая работал не только днем, но и ночью, вел самую разнообразную работу: читал, писал, принимал товарищей, с которыми вел долгие деловые разговоры, давал поручения, советы и т. д. Связь со Смольным не прерывалась все время. По ночам к Ильичу приходили за директивами товарищи из Смольного, с которыми у него происходили заседания. Приходили И. В. Сталин, Н. К. Крупская, Мария Ильинична, В. П. Ногин, Е. Д. Стасова и другие.

Время было беспокойное, на улицах часто стреляли, с грохотом проезжали грузовики. Ленина искали упорно по всему Петрограду. Несмотря на грозившую опасность, В. И. Ленин был все время спокоен и своим спокойствием заражал и нас. Никакого страха он не испытывал, иногда со смехом вспоминал, как его встречали некоторые знакомые в то историческое время, когда он принужден был искать лично для себя безопасный приют, и как иногда у хозяев, у которых он появлялся неожиданным гостем, делались круглые глаза, которые постепенно расширялись от страха, глядя на него.

Очень рассмешил его рассказ моей дочери Нюры, которая неожиданно приехала домой из Левашева и, войдя в комнату, стала говорить, как в поезде, в котором она ехала по Финляндской железной дороге, пассажиры рассказывали о бегстве Ленина — «немецкого шпиона» и «зачинщика восстания» — в Германию не то на миноносце, не то на подводной лодке. Все ее сочувствие было на стороне «бежавшего», и в заключение она выразила мнение, что было бы хорошо, если бы он в самом деле сумел спрятаться вовремя. И когда кто-то из товарищей ответил, что Владимир Ильич, наверно, не будет дожидаться, пока его схватят, а будет сидеть спокойно в той квартире, в которой он в это время находится, она поняла, что перед ней стоит В. И. Ленин, и много радовалась этой встрече.

Эта ночь была особенно беспокойной, и Нюра нервничала. Владимир Ильич с большой чуткостью и вниманием отнесся к ней, пришел на кухню, куда я ее уложила, так как все комнаты были заняты, и успокаивал и ухаживал за ней с трогательной лаской. Тихо и спокойно прожили мы несколько дней, но уже 9-го начались сборы и приготовления к его отъезду. Мы придумывали различные способы, как бы сделать его неузнаваемым. Сначала он просил наложить ему хирургическую повязку-шлем на голову, что у меня вышло очень искусно. Наконец, решили ограничиться только бритьем головы и лица. Владимир Ильич вел долгие деловые разговоры с мужем по поводу переезда в Сестрорецк, в Новую Деревню. Владимир Ильич просил добыть ему план, чтобы наметить путь для перехода в Новую Деревню к Приморскому вокзалу. Когда мой муж ответил, что он хорошо знает без плана эту дорогу, Владимир Ильич все же просил план добыть. План через некоторое время достали.

Владимир Ильич был озабочен также вопросом о подходящей одежде для дороги. Было решено взять с собой два пальто; одно пальто было рыжеватого цвета, моего мужа, в нем Владимир Ильич, бритый и в кепи, походил на финского крестьянина или на немца-колониста. 11 июля Владимир Ильич в сопровождении моего мужа и И. В. Сталина уехал в Сестрорецк, сердечно поцеловав меня на прощание.

Я была счастлива, что у меня гостил В. И. Ленин и что я могла ему оказать в такой момент его жизни необходимую помощь. В то же время я сознавала, что и впереди В. И. Ленина могут ожидать новые опасности, и с болью в сердце смотрела на него, спускавшегося с шестого этажа по моей черной лестнице с И. В. Сталиным и С. Я. Аллилуевым в сумерки настороженной, овеянной шумом только что заглохших выстрелов улицы.

После отъезда В. И. Ленина к нам переехал жить И. В. Сталин. Владимир Ильич до своего отъезда в Москву бывал у него, заходил и к нам. При встречах всегда с самым теплым чувством относился ко мне. Когда Совнарком из Смольного стал переезжать в Москву, мы с мужем провожали их. Мои дочери поехали вместе с Лениным и Сталиным, предполагая работать в Москве. Не прекращалось наше знакомство и в Москве, когда В. И. Ленин жил в Кремле. При встречах он справлялся о нашей жизни, о всей семье, приглашал меня к себе, но я не решалась беспокоить его и отнимать у него такое дорогое для революции время».

В анкете много говорится о Ленине и мало о Сталине. Между тем отношения старой большевички Ольги Евгеньевны с зятем-тираном были далеко не простые. Да и разве могла она знать, отвечая на вопросы анкеты в 1927 году, о том, как сложится судьба ее семьи? Разве возможно предвидеть будущее? Разве не надеются люди на хорошее? Кошмар всегда непредсказуем.

Вот внучка Ольги Евгеньевны Светлана Аллилуева говорит о том, что было: «Дедушка и бабушка считали, что их дети должны получить, по возможности, хорошее образование и поэтому, когда в Петербурге жизнь их несколько наладилась, дети были отданы в гимназии. На сохранившихся фотографиях тех лет поражает бабушкино лицо, — она была очень хороша. Не только большие серые глаза, правильные черты лица, маленький изящный рот, — у нее была удивительная манера держаться: прямо, гордо, открыто, «царственно», с необычайным чувством собственного достоинства. От этого как-то особенно открытыми были большие глаза, и вся ее маленькая фигура казалась больше. Бабушка была очень небольшого роста, светловолосая, складная, опрятная, изящная ловкая женщина, — и была, как говорят, невероятно соблазнительна, настолько, что от поклонников не было отбоя… Надо сказать, что ей было свойственно увлекаться, и порой она бросалась в авантюры то с каким-то поляком, то с венгром, то с болгарином, то даже с турком — она любила южан и утверждала иногда в сердцах, что «русские мужчины — хамы!» Дети, уже гимназисты, относились к этому как-то очень терпеливо; обычно все кончалось, и водворялась опять нормальная семейная жизнь.

В более поздние годы бабушка с дедушкой, слишком тяжело пережившие, каждый по-своему, смерть мамы, все-таки стали жить врозь, на разных квартирах. Встречаясь у нас в Зубалове летом, за общим' обеденным столом, они препирались по пустякам и, в особенности, дедушку раздражала ее мелочная придирчивость по всяким суетным домашним делам… Он как-то стал выше этого всего; его занимали мемуары, а докучливые сетования, ахи и охи, эти кавказские причитания о непорядках, выводили его из равновесия. Поэтому каждый из них встретил старость, болезни и смерть в одиночестве, сам по себе и по-своему. Каждый остался верен себе, своему характеру, своим интересам. У каждого была своя гордость, свой склад, они не цеплялись друг за друга как беспомощные старики, каждый любил свободу, — и хотя оба страдали от одиночества, но оба не желали поступаться своей свободой последних лет жизни. «Волю, волю я люблю, волю!» — любила восклицать бабушка и при этом, тайно и явно подразумевалось, что именно дедушка лишил ее этой самой воли и вообще «загубил» ее жизнь.

Дедушка наш, Сергей Яковлевич Аллилуев, интересно написал сам о своей жизни в книге мемуаров, вышедшей в 1946 году. Но вышла она тогда неполной, с большими сокращениями. Книгу переиздали в 1954 году, но еще больше сократили, и это издание совсем неинтересное.

Дедушка был из крестьян Воронежской губернии, но не чисто русский, а с очень сильной цыганской примесью — бабка его была цыганка. От цыган, наверное, пошли у всех Аллилуевых южный, несколько экзотический облик, черные глаза и ослепительные зубы, смуглая кожа, худощавость. Особенно эти черты отразились в мамином брате Павлуше (внешне настоящем индусе, похожем на молодого Неру), и в самой маме. Может быть, от цыган же была в дедушке неистребимая жажда свободы и страсть к перекочеванию с места на место.

Воронежский крестьянин, он вскоре занялся всевозможным ремеслом, и будучи очень способным ко всякой технике — у него были поистине золотые руки — стал слесарем и попал в железнодорожные мастерские Закавказья. Грузия, ее природа и солнечное изобилие на всю жизнь стали привязанностью деда, он любил экзотическую роскошь юга, хорошо знал и понимал характер грузин, армян, азербайджанцев. Жил он и в Тбилиси, и в Баку, и в Батуме. Там, в рабочих кружках, он встретился с социал-демократами, с М. И. Калининым, с И. Фиолетовым, и стал членом РСДРП уже в 1898 году. Все это очень интересно описано в его воспоминаниях, — Грузия тех лет, влияние передовой русской интеллигенции на грузинское национально-освободительное движение и тот удивительный интернационализм, который был тогда свойственен закавказскому революционному движению (и, который, к сожалению, иссяк позже).

Дедушка никогда не был ни теоретиком, ни сколько-нибудь значительным деятелем партии, — он был ее солдатом и чернорабочим, одним из тех, без которых невозможно было бы поддерживать связи, вести будничную работу, и осуществить самое революцию. Позже, в 900-х годах, он жил с семьей в Петербурге, и работал тогда мастером в Обществе Электрического Освещения. Работал он всегда увлеченно, его ценили как превосходного техника и знатока своего дела. В Петербурге у дедушки с семьей была небольшая четырех-комнатная квартира, — такие квартиры кажутся нашим теперешним профессорам пределом мечтаний… Дети его учились в Петербурге в гимназии, и выросли настоящими русскими интеллигентами, — такими застала их революция 1917 года. Обо всем этом я еще скажу позже.

После революции дедушка работал в области электрификации, строил Шатурскую ГЭС и долго жил там на месте, был одно время даже председателем общества Ленэнерго. Как старый большевик он был тесно связан со старой Революционной гвардией, знал всех — и его все знали и любили. Он обладал удивительной деликатностью, был приветлив, мягок, со всеми ладил, но вместе с тем — это у него соединялось воедино, — был внутренне тверд, неподкупен и как-то очень гордо пронес до конца своих дней (он умер 79-ти лет в 1945 г.) свое «я», свою душу революционера-идеалиста прежних времен, чистоту необыкновенную честность и порядочность. Отстаивая эти качества он, человек мягкий, мог быть и тверд с теми, кому эти черты были непонятны и недоступны.

Высокого роста, и в старости худощавый, с длинными суховатыми руками и ногами, всегда опрятно, аккуратно и даже как-то изящно одетый — это уже петербургская выучка, — с бородкой клинышком и седыми усами, дедушка чем-то напоминал М. И. Калинина. Ему даже мальчишки на улице кричали «дедушка Калинин!». И в старости сохранился у него живой блеск черных, горячих, как угли, глаз и способность вдруг весело, заразительно расхохотаться.

Дедушка жил и у нас в Зубалове, где его обожали все его многочисленные внуки. В комнате его был верстак, всевозможные инструменты, множество каких-то чудесных железок, проволок, — всего того добра, от которого мы, дети, замирали, и он всегда позволял нам рыться в этом хламе и брать, что захочется. Дедушка вечно что-нибудь мастерил, паял, точил, строгал, делал всякие необходимые для хозяйства починки, ремонтировал электросеть, — к нему все бегали за помощью и за советом. Он любил ходить в далекие прогулки. К нам присоединялись дети дяди Павлуши, жившие в Зубалове-2 (там же, где жил А. И. Микоян), или сын Анны Сергеевны, маминой сестры. Дедушка любил развлекать внуков и ходить в лес за орехами или грибами. Я помню, как дедушка сажал меня к себе на плечи, когда я уставала, и тогда я взмывала высоко-высоко над тропинкой, где брели остальные, — и доставала руками до орехов на ветках.

Смерть мамы сломила его: он изменился, стал замкнутым, совсем тихим. Дедушка всегда был скромен и незаметен, он терпеть не мог привлекать к себе внимание — эта тихость, деликатность, мягкость были его природными качествами, а может быть, он и научился этому у той прекрасной русской интеллигенции, с которой связала его на всю жизнь революция. После 1932 года он совершенно ушел в себя, подолгу не выходил из своей комнаты, где что-то вытачивал или мастерил. Он стал еще более нежен с внуками. Жил он то у нас, то у дочери Анны, маминой сестры, но больше всего у нас в Зубалове. Потом начал болеть. Должно быть, скорее всего болела у него душа, и отсюда пошло все остальное, а вообще-то у него было железное здоровье.

В 1938 году умер Павлуша, мамин брат. Это был еще один удар. В 1937 был арестован муж Анны Сергеевны — Станислав Редене, а после войны, в 1948 году, попала в тюрьму и сама Анна Сергеевна. Дедушка, слава Богу, не дожил до того дня, — он умер в июне 1945 года от рака желудка, обнаруженного слишком поздно. Да и болезни его были не болезнями старости, не телесными, а страдал он изнутри, но никогда не докучал никому ни своими страданиями, ни просьбами, ни претензиями.

Еще до войны он начал писать мемуары. Он вообще любил писать. Я получала от него тогда длинные письма с юга, с подробными описаниями южных красот, которые он так любил и понимал. У него был Горьковский пышный слог, — он очень любил Горького, как писателя и был совершенно согласен с ним в том, что каждый человек должен описать свою жизнь. Писал он много и увлеченно, но к сожалению, при жизни так и не увидел свою книгу изданной, хотя старый его друг М. И. Калинин очень рекомендовал к изданию рукопись «старейшего большевика и прирожденного бунтаря».

Что могу помнить я?.. Я помню только, что бабушка и дедушка жили постоянно у нас на даче Зубалово, — хотя их комнаты были всегда в противоположных концах дома. Они сидели за столом вместе с отцом, которого дедушка называл «Иосиф, ты», а бабушка «Иосиф, Вы», а он обращался к ним очень почтительно и называл их по имени и отчеству. Так, было, я помню, и после смерти мамы. Родители страшно тяжело перенесли ее смерть, но они слишком хорошо понимали, как тяжело было это и для отца, и поэтому, — как мне кажется и казалось, — в их отношении к нему ничего не переменилось. Эта общая боль не обсуждалась никогда вслух, но незримо присутствовала между ними. Может быть, поэтому, — когда весь дом наш развалился, — отец все чаще уклонялся от встреч с бабушкой и дедушкой. До войны он еще виделся с ними, в свои редкие приезды в наше бывшее гнездо, Зубалово. Это бывало обычно летом и все собирались где-нибудь за столом в лесу, на свежем воздухе и обедали там. Но, по-видимому, отцу эти визиты были слишком болезненным напоминанием о прошлом. Он обычно уезжал мрачный, недовольный, иногда перессорившись с кем-нибудь из детей. Дедушка и бабушка всегда выходили повидать его.

Дедушка приходил и на нашу квартиру в Кремле и, бывало, подолгу сидел у меня в комнате, дожидаясь прихода отца к обеду. Обедали обычно часов в 7–8 вечера, когда отец приходил после рабочего дня из своего кабинета в ЦК или в Совете министров (тогда еще — Совнаркоме). Обедал он всегда не один, и дедушке удавалось, в лучшем случае, посидеть вместе с ним за столом, молча… Иногда отец подтрунивал над его мемуарами, но все же из уважения к старику, не позволял себе никаких грубых шуток по этому поводу. Иногда, когда с отцом приходило слишком много народу, дедушка вздыхал и говорил: «Ну, я пойду к себе. Зайду в другой раз». А другой раз представлялся ему через полгода или через год, — раньше он не мог никак собраться, потому что это было для него, по-видимому, тяжелым испытанием. В силу своей деликатности и чрезмерной щепетильности, дедушка никогда не спрашивал отца о судьбе своего зятя Реденса, хотя судьба его собственной дочери, Анны, разбитая жизнь ее и ее сыновей его очень тревожили. Он только тихо и молча страдал от всего этого, и насвистывал себе что-то под нос, — такая у него появилась привычка.

Еще была тут и гордость — ничего не просить, ничего никогда не вымаливать, не выклянчивать… Люди без самолюбия, без чувства собственного достоинства этого понять не могут. Как! Рядом с таким человеком и ничего не выпросить?! Да, ничего…

Бабушка была в этом смысле проще, естественнее, примитивнее. Обычно у нее всегда накапливался запас каких-либо, чисто бытовых жалоб и просьб, с которыми она обращалась в свое время в удобный момент еще к Владимиру Ильичу (хорошо знавшему и уважавшему всю семью), а позже к отцу. И хотя время разрухи и военного коммунизма давно прошло, бабушка в силу своей неприспособленности к «новому быту» часто оказывалась в затруднениях самых насущных. Мама стеснялась много помогать своим родным и «тащить все из дома», — тоже в силу всяких моральных преград, которые она умела перед собой воздвигать, и часто бабушка, совершенно растерянная, обращалась к отцу с такой, например, просьбой: «Ах, Иосиф, ну подумайте, я нигде не могу достать уксус!» Отец хохотал, мама ужасно сердилась, и все быстро улаживалось.

После маминой смерти бабушка чувствовала себя у нас в доме стесненно. Она жила или в Зубалове, или в Кремле, в своей маленькой чистенькой квартирке, одна среди старых фотографий и старых своих вещей, которые возила с собой по всем городам всю жизнь: потертые старинные кавказские коврики, неизменная кавказская тахта, покрытая ковром (с ковром же на стене, с подушками и мутаками), какие-то сундучки столетней давности, дешевые петербургские безделушки, — и всюду чистота, порядок, аккуратность. Я любила заходить к ней, — у нее было тихо, уютно, тепло, но бесконечно грустно. О чем же веселом могла она говорить?

Но здоровье и жизнелюбие ее были неистощимы. Уже за 70 лет она выглядела превосходно. Маленького роста, она всегда держала голову как-то очень прямо и гордо — от этого, казалось, прибавлялся рост. Всегда в чистом, опрятном платье, слепленном своими руками из какого-то своего старья, всегда с янтарными четками, намотанными на запястье левой руки, прибранная, причесанная, она была красива; никаких морщин, никаких следов дряхлости не было. Последние годы ее стала мучить стенокардия, — результат душевных недугов и переживаний. Она мучительно думала и никак не могла понять — почему же, за что попала в тюрьму ее дочь Анна? Она писала письма отцу, давала их мне, потом забирала обратно… Она понимала, что это ни к чему не приведет. К несчастьям, валившимся на нашу семью одно за другим, она относилась как-то фаталистически, как будто иначе оно не могло бы и быть…

Умерла она в 1951 году, в самом начале весны, во время одного из стенокардических спазмов, — в общем, довольно неожиданно; ей было 76 лет.

Одинокие старики — и она, и дедушка — никого не обременяли своими страданиями. Мало кто и знал о них — с окружающими они были приветливы и сдержанны. Именно про таких стариков и говорят испанцы: «Деревья умирают стоя».

К чему стремилась чета Аллилуевых? Насколько желания этих людей совпадали с реальностью? Каждый человек имеет цели и причины, сообразно которым он поступает, и может в любую минуту дать отчет о своем каждом отдельном поступке. Но если спросить его, почему он вообще хочет, то что ответит человек? На этот вопрос стремился ответить философ Шопенгауэр:

«Что касается жизни индивида, то всякая история жизни — это история страдания; ведь жизнь — это обыкновенно ряд крупных и мелких несчастий, по возможности, скрываемых человеком, так как он знает, что другие люди, слыша его жалобы, должны испытывать не сожаление к нему, а почти всегда удовлетворение от сознания, что их не постигло такое несчастие; но вряд ли найдется мыслящей и рассудительный человек, который в конце своей жизни захочет снова пройти весь свой жизненный путь, а не предпочтет совершенное небытие. Правда, человеческая жизнь, как всякий плохой товар, покрыта с внешней стороны мишурой; страдание всегда таится в глубине, и каждый выставляет напоказ всю ту роскошь и блеск, какие он только в состоянии добыть».

«Вся животно-человеческая жизнь — это не что иное, как торговля, которая не покрывает расходов, это — игра, которая не стоит свеч. Зачем же тогда жить? Если мы проанализируем нашу психологию, то мы увидим, что в нас живет огромная любовь к существованию, желание жить во что бы то ни стало, не обращая внимания на ценность и цель жизни. Мы хотим жить, не зная зачем и к чему. Хотение основано ни на чем. Только в полном отрицании и отказе от всякого хотения, что, однако, не может быть следствием намеренного принуждения, а вытекает из самого внутреннего отношения познания к хотению, — мы находим выход из нашего существования, которое оказывается для нас лишь страданием».

«ПРОКЛЯТЫЙ» НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

В январе 1931 года Еврейское телеграфное агентство из Америки обратилось к Сталину с вопросом о его отношении к антисемитизму. Сталин ответил в свойственной ему манере: «Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм, как крайняя форма расового шовинизма, является наиболее опасным пережитком каннибализма. Антисемитизм выгоден эксплуататорам, как громоотвод, выводящий капитализм из-под удара трудящихся». Этот громоотвод нужен был самому Сталину.

Индийский дипломат Т. Кауль говорил о том, что в Москве всегда «ходили анекдоты» о евреях и представителях других национальностей, как и в некоторых западных странах, но они носили добродушный характер и не были расистскими или злобными. Малиновский мне однажды рассказал: «Молодой образованный еврей пришел к местному партийному начальнику и сказал, что хочет вступить в партию. Начальник ответил: «Молодой человек. Вам придется многим пожертвовать — как члену партии. Возможно, бросить курить, пить, бросить женщин». Молодой человек сказал, что он к этому готов. Начальник тогда сказал: «Вам, может быть, придется пожертвовать и жизнью». Молодой человек ответил: «А что это за жизнь без курева, вина и женщин. Такой жизнью можно и пожертвовать».

Отвлекаясь от шуток, тогда не было организованной кампании против евреев. Наказывали лишь тех, кто питал симпатию к загранице и об этом распространялся. Некоторые евреи занимали важные правительственные посты, как, например, Каганович, многие были известны в артистических, научных, литературных кругах».

Вопросу — Сталин и антисемитизм — особое внимание придает в своих воспоминаниях Н. С. Хрущев. Особо наглядно это проявилось в реакции Сталина на замужество дочери Светланы.

«Я не знал этого человека. Морозов, по-моему, фамилия его. Фамилия у него русская, а сам он еврей. Они жили какое-то время, и Сталин его терпел, но я никогда не видел, чтобы этот Морозов был приглашен Сталиным.

Когда родился первый сын, то, я думаю, Сталин его никогда и не видел. Это тоже откладывало свой отпечаток на душу Светланки. Потом вдруг этот приступ антисемитизма у Сталина после войны. Она развелась с Морозовым. Он умный человек. Мне говорили, что он сейчас хороший; экономист, имеет ученую степень доктора экономических наук. Одним словом, он хороший советский человек.

В тот период, когда Сталин потребовал от Светланки, чтобы она развелась со своим мужем, он, видимо, сказал то же и Маленкову. Потому что дочка Маленкова, очень хорошая девочка Воля, еще раньше вышла замуж за сына друга Маленкова — Шамберга. Он очень хороший партийный работник, и я очень высоко ценил этого человека. У Маленкова он работал много лет в его аппарате, и все резолюции, которые поручались Маленкову, прежде всего готовились Шамбергом. Это был грамотный и порядочный человек. Я много раз встречался с Шамбергом у Маленкова. Он мне очень понравился — молодой человек, способный, образованный. Он тоже был экономистом. Вдруг мне сказала жена Маленкова, Валерия Алексеевна, к которой я относился с большим уважением, — умная женщина — что Воля разошлась с Шамбергом и вышла за другого — за архитектора.

Я не буду сравнивать, кто из них хуже или лучше, — это ее дело. Жена определяет, какой муж у нее лучше, первый или второй. Я считаю, что и второй был тоже хороший парень. Он был моложе ее на несколько лет, но бросить сына друга — непонятно, и мне это не понравилось.

Маленков не был антисемитом, и Маленков мне не говорил, что Сталин ему что-то сказал. Но я убежден, что если Сталин ему прямо не сказал, то, когда он услышал, что Сталин потребовал, чтобы Светланка развелась со своим мужем, потому что он еврей, безусловно, Маленков догадался сам и сделал то же самое со своей дочерью. Сталин, кажется, знал, что дочь Маленкова вышла замуж за еврея.

Это тоже проявление такого низкопробного позорного антисемитизма: если Сталин так сделал, то он тоже это сделает.

Я считал, что Маленков нормальный, здоровый человек и не болел этой позорной болезнью.

Вообще, большим недостатком, который я видел у Сталина, было неприязненное отношение к еврейской нации. Он вождь, он теоретик, и поэтому в своих трудах и в своих выступлениях он не давал и намека на это. Боже упаси, если бы кто-то сослался на его разговоры, на его высказывания, от которых явно несло антисемитизмом.

Когда приходилось ему говорить о еврее, он всегда разговаривал от имени еврея со знакомым мне утрированным произношением. Так говорили несознательные, отсталые люди, которые с презрением относились к евреям, коверкали язык, выпячивали еврейские отрицательные черты. Сталин это тоже очень любил, и у него выходило неплохо.

Я помню, были какие-то шероховатости, я бы не хотел сказать, волнения, среди молодежи на тридцатом авиационном заводе. Доложили об этом Сталину, и по партийной линии, и госбезопасность докладывала. Когда сидели у Сталина, обменивались мнениями, Сталин ко мне обратился, как к секретарю Московского городского комитета: «Надо организовать здоровых рабочих, пусть они возьмут дубинки, и, когда кончится рабочий день, этих евреев побьют».

Когда он говорил, я был не один, там были Молотов, Берия, Маленков. Кагановича не было. При Кагановиче он антисемитских высказываний никогда не допускал.

Я послушал его и думаю: «Что он говорит? Что такое? Как это можно?»

Когда Сталин сказал — палками вооружить рабочих и бить евреев, мы вышли. Берия так иронически говорит: «Что, получил указания?»

«Да, — говорю, — получил. Мой отец был неграмотный, но он не участвовал в погромах, что считалось позором. А теперь мне, секретарю Центрального Комитета, дается такая директива».

Я знал, что хотя Сталин и дал прямое указание, но если бы что-либо такое было сделано и стало бы достоянием общественности, то была бы назначена, безусловно, комиссия и виновные были бы жестоко наказаны. Сталин не остановился бы ни перед чем, задушил бы любого, чьи действия могли скомпрометировать его имя, а особенно в таком уязвимом и позорном деле, как антисемитизм.

Много было таких разговоров, и мы уже все к ним привыкли. Слушали, но не запоминали, ничего не делали в этой области.

Помню, однажды к Сталину приехал Мельников, избранный после меня секретарем ЦК Компартии Украины, и Коротченко с ним был. Сталин пригласил их к себе на ближнюю дачу. Он их усиленно спаивал и достиг цели. Эти люди первый раз были у Сталина. Мы-то знали Сталина. Он всегда спаивал свежих людей. Они охотно пьют, потому что считают за честь, что Сталин их угощает. Но здесь главное было не в проявлении гостеприимства, а Сталину интересно было споить их до такого состояния, чтобы у них развязались языки и они болтали бы то, что, может быть, в трезвом виде, подумав, не сказали бы. Он развязал им языки, и они начали болтать.

Я сидел и нервничал: во-первых, я отвечал за Мельникова, я его выдвигал, а уж о Коротченко нечего было и говорить. Я его знал как честного человека, но очень ограниченного. Сталин его тоже знал, но за столом у Сталина Коротченко был в первый раз.

В это время Сталин не обходился без антисемитизма, и он начал высказываться. Он попал на подготовленную почву внутреннего содержания Мельникова. Они с Коротченко пораскрыли рты и слушали. Кончился обед, мы разъехались. Затем они уехали на Украину.

Надо сказать, что, когда я перешел работать в Москву, было решение Президиума ЦК, что я должен наблюдать за деятельностью Центрального Комитета Компартии Украины. Поэтому мне присылали все украинские газеты. Я сам просматривал центральные газеты, а мои помощники следили и докладывали мне, если что заслуживало внимания в других изданиях.

Вскоре после этого обеда мой помощник Шуйский приносит мне украинскую газету и показывает передовую статью. В ней критиковались недостатки и назывались конкретные люди — что-то около 16 человек. 16 фамилий критиковались в этой передовой статье, и все эти фамилии были еврейскими. Я прочел и возмутился: как можно допустить такую вещь! Я сразу понял, откуда ветер дует. Эти люди поняли как указание критику, которую Сталин проводил в адрес еврейской нации, и начали конкретные действия. Начали искать конкретных носителей этих недостатков и для этого использовали газету. Ведь если вести борьбу, то вести широким фронтом, мобилизовать партию.

Я позвонил Мельникову и говорю: «Прочел вашу передовую. Как вам не стыдно? Как вы посмели выпустить газету с таким содержанием? Ведь это же призыв к антисемитизму! Зачем вы это делаете? Вы же неправильно поняли Сталина. Имейте в виду, что, если Сталин прочтет эту передовую, я не знаю, как она обернется против вас, как секретаря Центрального Комитета.

Центральный Комитет КП(б)У, его центральный орган проповедует антисемитизм. Как вы не понимаете, что это материал для наших врагов? Враги используют это позорное явление: Украина поднимает знамя борьбы с евреями, знамя антисемитизма».

Он начал оправдываться. Потом разревелся.

Я говорю: «Если так и дальше будет продолжаться, я сам доложу Сталину. Вы неправильно поняли Сталина, когда были у него на обеде».

Я, конечно, тоже рисковал, потому что я не был гарантирован, что телефонные разговоры не подслушиваются. Потом, я не был уверен, что Мельников сам не напишет Сталину, мол, Хрущев дает указания, противоречащие тем, которые он получил от него, когда был у Сталина на ближней даче. Сталин, видимо, мне бы этого не спустил.

После этого Нина Петровна получила письмо из Киева, и мне рассказала такую историю. В Киеве есть детская клиника для детей, больных костным туберкулезом. Возглавляла эту клинику профессор Фрумина. Она часто бывала у нас на квартире, когда мой сын Сережа болел туберкулезом. Она очень много приложила усилий и вылечила его. Сейчас у Сергея никаких признаков болезни нет, он полностью выздоровел. Приписывали это главным образом Фруминой.

Был тогда еще специалист по костному туберкулезу, академик в Ленинграде, мы попросили его совета в лечении. Он тогда сказал Нине Петровне: «Что вы ко мне обращаетесь? У вас есть Фрумина в Киеве. Уж лучше ее это дело никто не знает».

В письме Фрумина писала, что ее уволили с формулировкой о несоответствии занимаемой должности.

Я возмутился и позвонил опять Мельникову. Говорю: «Как вы это могли допустить? Как это можно? Уволить заслуженного человека, да еще с такой формулировкой?! Сказать, что она не соответствует по квалификации. Вот такой-то академик (я забыл его фамилию) говорит, что лучше ее никто не знает костного туберкулеза. Кто же мог дать другую оценку и написать, что она не соответствует занимаемому положению»?

Он начал оправдываться. Всегда в таких случаях найдутся люди, которые подтвердят, что все правильно.

Я говорю: «Вы просто позорите звание коммуниста». Я не знаю, чем это кончилось, кажется, ее восстановили в должности. Но это был позорный факт.

Потом мы несколько сдержали антисемитизм, но только сдержали, так как, к сожалению, элементы антисемитизма остались».

А Лазарь Каганович говорил: «Сталин был очень внимателен к национальным моим чувствам и всегда разговаривал со мной мягко на этот счет. Он даже один раз меня спросил: «А почему вы, когда мы смеемся над евреями, становитесь грустным, мрачным по лицу?» Он вглядывался в лица, в глаза. «Вот Микоян у нас — мы про армян смеемся, и Микоян хохочет вместе с нами над армянами». Я говорю: «Видите, товарищ Сталин, вы национальные чувства и характер хорошо знаете. Видимо, в характере евреев сказалось то, что их очень много били, и они, как мимоза. К ней только притронься, она сразу закрывается». Сталин: «Вот это здорово ты сказал!» Понял он меня. «Как мимоза», — повторил. Ему понравилось. «Так, видимо, — говорю, — в каждом еврейском характере. Вы же признаете, что евреи — не нация, но в характере их есть национальное. Видимо, в характере это заложено». Ему понравилось это объяснение. Он понял меня».

Есть все основания думать, что в семье Сталина антисемитизм специально не культивировался. Иначе им были бы заражены и дети. Этого не случилось. Первой любовью дочери Сталина Светланы был еврей Алексей Каплер, известный советский киносценарист, а ее первым мужем — Григорий Морозов, тоже еврей. Сын генералиссимуса Яков Джугашвили во втором браке был женат на еврейке Юлии Исааковне Мельцер. Будь Сталин проще, носи его национальные антипатии более примитивный характер, он нашел бы достаточно веский метод, чтобы воспрепятствовать этим бракам. Преувеличивать личный антисемитизм Сталина — значило бы упрощать тирана. За всеми всплесками приступов ксенофобии (после войны в СССР были запрещены браки с иностранцами), у Сталина всегда и во всем стояла политическая идея — власть.

Вспоминает Светлана Аллилуева «Странно, мой отец, из своих восьми внуков, знал и видел только троих — моих детей и дочь Яши. И хотя он был незаслуженно холоден всегда к Яше, его дочь Гуля вызывала в нем неподдельную нежность. И еще странней, — мой сын, наполовину еврей, сын моего первого мужа, (с которым мой отец даже так и не пожелал познакомиться) — вызывал его нежную любовь. Я помню как я страшилась первой встречи отца с моим Оськой. Мальчику было около 3-х лет, он был прехорошенький ребенок, — не то грек, не то грузин, с большими семитскими глазами в длинных ресницах. Мне казалось неизбежным, что ребенок должен вызвать у деда неприятное чувство, — но я ничего не понимала в логике сердца. Отец растаял, увидев мальчика. Это было в один из его редких приездов после войны в обезлюдевшее, неузнаваемо тихое Зубалово, где жили тогда всего лишь мой сын и две няни — его и моя, уже старая и больная. Я заканчивала последний курс университета и жила в Москве, а мальчик рос под «моей» традиционной сосной и под опекой двух нежных старух. Отец поиграл с ним полчасика, побродил вокруг дома (вернее — обежал вокруг него, потому что ходил он до последнего дня быстрой, легкой походкой) и уехал. Я осталась «переживать» и «переваривать» происшедшее, — я была на седьмом небе. При его лаконичности, слова: «сынок у тебя — хорош! Глаза хорошие у него», — равнялись длинной хвалебной оде в устах другого человека. Я поняла, что плохо понимала жизнь, полную неожиданностей. Отец видел Оську еще раза два — последний раз за четыре месяца до смерти, когда малышу было семь лет и он уже ходил в школу. «Какие вдумчивые глаза!», сказал отец, — «умный мальчик!» — и опять я была счастлива.

А вот моя Катя, несмотря на то, что мой отец очень любил ее отца (как и всех Ждановых), не вызвала в нем каких-либо особо нежных чувств. Видел он ее всего раз. Ей было года два с половиной, такая забавная, краснощекая кнопка с большими темными, как вишни, глазами. Он рассмеялся, увидев ее и потом смеялся весь вечер. Это было 8 ноября 1952 года, в двадцатилетие маминой смерти. Мы не говорили ни слова об этой годовщине, и я даже не знаю, вспомнил ли отец эту дату. Но я не могла ее забыть. Я взяла в этот день своих детей и поехала к нему на дачу (хотя это было нелегко осуществить, так как в последние годы было уже трудно договариваться с ним о встрече).

Это был предпоследний раз, когда я видела его до смерти, — за четыре месяца до нее. Кажется, он был доволен вечером и нашим визитом. Как водится, мы сидели за столом, уставленным всякими вкусными вещами, — свежими овощами, фруктами, орехами. Было хорошее грузинское вино, настоящее, деревенское, — его привозили только для отца последние годы, — он знал в нем толк, потягивал крошечными рюмками. Но, хотя бы он и не сделал ни одного глотка, вино должно было присутствовать на столе в большом выборе, — всегда стояла целая батарея бутылок. И, хотя он ел совсем мало, что-то ковырял и отщипывал по крошкам, но стол должен был быть уставлен едой. Таково было правило. Дети полакомились вдоволь фруктами, и он был доволен. Он любил, чтобы ели другие, а сам мог сидеть просто так.

Почему я вдруг вспоминаю именно этот вечер? Потому что это был вообще единственный раз, когда я была вместе с отцом и своими двумя детьми. Было славно, он угощал детей вином, — кавказская привычка, — они не отказывались, не капризничали, вели себя вполне хорошо, и все были довольны».

Анализируя преступления Сталина с точки зрения национальной, приходишь к мысли о том, что Сталин антисемитом был не больше, чем антигрузином или антиславяном. Иначе Сталин не стал бы истреблять свою грузинскую родню.

«Я хочу рассказать об Александре Семеновиче Сванидзе, — пишет Светлана Аллилуева, — брате первой жены отца. Его партийная кличка была «Алеша» (он был одним из старейших грузинских большевиков, почти ровесник отца, — на три года моложе) и поэтому его все звали Алеша, а мы, дети, — «дядя Алеша». Он и его жена Мария Анисимовна были, благодаря маме, очень близкими людьми нашей семьи, а также всех маминых родных. Это были замечательные люди.

Дядя Алеша был красивый грузин сванского типа — невысокий, плотный блондин с голубыми глазами, и тонким носом с горбинкой. Одевался он всегда очень хорошо, даже с некоторым щегольством. Грузины очень чувствительны к внешней форме и умеют соблюдать ее во всем, непринужденно и грациозно. Марксистские убеждения не мешают им в этом нисколько. А дядя Алеша был старый марксист, с европейским образованием. Еще до революции он учился на средства партии в университете в Иене, в Германии, знал западные языки, и восточные; он прекрасно знал историю, экономику и особенно — финансовое дело.

Первая мировая война застала его в Германии, и он сразу был интернирован. А после революции его отпустили и, вернувшись в Грузию, он стал ее первым Наркомфином, а также членом ЦК. Там он вскоре женился на Марии Анисимовне, дочери богатых родителей, окончившей Высшие женские курсы в Петербурге и консерваторию в Грузии, и певшей в тифлисской опере.

Тетя Маруся была очень хороша собой. Она принадлежала к богатой еврейской семье по фамилии Корона, вышедшей из Испании. А похожа лицом она была скорее всего на славянку: правильный овал лица, коротенький вздернутый нос, нежнейший бело-розовый цвет лица и огромные васильковые глаза. Она была крупная, веселая, нарядная женщина благоухавшая хорошими духами. Они были чудесной парой, оба яркие, красивые, всех очаровывавшие.

Тебе не странно, что я все время говорю обо всех «красивый», «красивая»?.. Может быть, тебе покажется, что я выдумываю? Нет, правда! Это был какой-то век, когда все были красивые. Посмотри на лица старых русских революционеров, — выразительные глаза, высокие, умные лбы, твердые губы; в лицах не было ни скепсиса, ни сомнений, ни злобы…

Чисто политической, партийной карьеры у дяди Алеши не получилось (не знаю, желал ли он ее), и он посвятил себя целиком финансам. Вскоре его послали за границу, он жил с семьей то в Берлине (еще дофашистском), то в Женеве, то в Лондоне. Последние годы (до 1937) он работал в Москве, во Внешторгбанке, его директором или управляющим. Именно в это время, — и еще при маме, — я часто видела его и тетю Марусю у нас в доме.

Наверное, и мама их любила; во всяком случае, они оба любили маму. Они были на много старше, чем она, и относились очень нежно к ней и к нам, ее детям. Тетя Маруся всегда старалась как-то скрасить мамино скромнейшее существование, и всегда привозила ей, а также и нам, что-нибудь из Берлина.

Они оба были европейцами в самом лучшем смысле этого слова. Когда я вижу теперь узкий, мелкий, какой-то мещанский национализм грузин, эту их бестактную манеру говорить по-грузински при тех, кто не понимает этого языка, стремление все свое выхвалять, а все прочее ругать, — я думаю: Боже! Как были далеки люди от этого в то время! Как мало придавали значения этому проклятому «национальному вопросу»! И какая дружба, какое доверие связывало людей между собой, — разве люди заняты были постройкой дач, приобретением машин, мебели?..

Тетя Маруся получила хорошее экономическое образование на Высших женских курсах, и когда она с мужем уехала заграницу, а потом они стали жить в Москве, она была великолепной помощницей Александра Семеновича. Он всегда делился с нею всем, что должен был решать; она была в курсе всех его дел и связей.

Я помню их обоих, приезжавших к нам в Зубалово, или приходивших пешком из Зубалово-2, где они жили всей семьей во флигеле. Там было многолюдно. Сыновья Микояна, дочь Гамарника, дети Ворошилова, Шапошникова — все они помнят этот гостеприимный, веселый дом. Там бывало и кино, еще немое в то время, звуковую передвижку привозили редко; там была теннисная площадка, куда сходились молодежь и взрослые; наконец, там была русская баня, куда собирались любители ее, в том числе — мой отец. В этом самом Зубалове-2 вырос и сын Сванидзе, названный своими родителями странно: Джонрид, в честь известного американского журналиста. Маленьким его звали все Джони или Джоник, а теперь он стал Иваном Александровичем, и вспоминает он о своем детстве в Зубалове-2 с такой же нежностью, с такой же радостью, как и я о своих счастливых днях в Зубалове нашем…

Своего Джоника Сванидзе обожали, — они были уже немолодыми родителями, — и обучали его всему, чему только возможно было его учить: немецкому языку (тогда было принято учить немецкий, а не английский, как теперь), рисованию, музыке, лепке; он сочинял с пятилетнего возраста свои стихи, «писал книги», рисуя их в альбомах и делая надписи огромными печатными буквами. Правда, у дяди Алеши были и свои методы воспитания, отличавшиеся от методов Лидии Трофимовны (гувернантки и няньки в одном лице). Узнав однажды, что Джоник, развлекаясь, сунул котенка в горящий камин и обжег его, дядя Алеша с громкими проклятиями схватил сына за руку и, притащив его к камину, сунул в огонь его руку. Ребенок взвыл от боли, а дядя Алеша кричал при этом: «А ему тоже больно! А ему тоже больно!». Так он, с истинно грузинским темпераментом, отстаивал справедливость.

Он очень любил сына и всегда гулял с ним вдвоем по воскресеньям в лесу вокруг Зубалова-2 (я и сейчас хожу туда гулять, это недалеко от Жуковки). Гуляя, он рассказывал ему что-нибудь из истории, — он очень любил историю и хорошо знал ее, особенно древнюю историю: персов, хеттов, греков. Последние годы своей жизни он напечатал несколько статей в «Вестнике древней истории» о происхождении древнейших грузинских племен. Знал он отлично и грузинскую поэзию и много занимался текстологией Руставели.

Мария Анисимовна больше баловала сына и целиком доверила его Лидии Трофимовне. В Москве тетя Маруся уже не была оперной певицей, но пела часто в концертах. Она любила светскую жизнь, знала в ней толк, у нее был хороший вкус, гостеприимный, широкий дом, полный дорогих и красивых вещей. Я помню их, — особенно тетю Марусю, как очень красивых, добрых и веселых людей, необыкновенно ласковых со мною. К дяде Алеше я бросалась всегда на шею и не слезала с его колен.

Я говорю лишь о том, что знаю или видела сама. Я видела и помню, что отец любил их обоих, особенно дядю Алешу, и они бывали у нас как близкие люди. Были ли у них разногласия политического характера? Спорил ли отец с дядей Алешей, с Реденсом, с дядей Павлушей по вопросам политическим? Возможно, что да. В те времена люди позволяли себе иметь собственное мнение и имели его по всем вопросам, не уклоняясь от жизни, не пряча голову в кусты от сложных проблем. Но я не знаю ничего об этом, у меня нет свидетельств. Я знаю, что все они были не только родственниками, но и близкими людьми, и что их слова, их мнения, их информация о реальной жизни (от которой отец уже в те годы был отдален) имели для отца огромное значение. И, без сомнения, тогда он доверял им, как людям близким, и безусловно, тогда ему не приходило в голову, что все они являются тайными «врагами народа» и его личными противниками (что стало для него позже, к сожалению, равнозначным…).

Они продолжали бывать у нас и после маминой смерти, хотя в доме уже не было ни хозяйки, ни ее радушного духа. Они приезжали в наше Зубалово, где по традиции справлялись детские праздники, дни рождения — мой или Василия. Один раз взрослые решили позабавить детей и разыграли перед нами кукольный спектакль «Отелло». Был отодвинут от стены диван, за спинкой его спрятались тетя Маруся и другие, и силами моих неприхотливых кукол была поставлена трагедия, получившаяся очень смешной. Потом тетя Маруся пела романсы. Мы, дети, не слушали, это нам было неинтересно.

В 1937 году был арестован Редене. Это был первый удар по нашей семье, по нашему дому. Вскоре арестовали и дядю Алешу с тетей Марусей.

Как это могло случиться? Как это мог отец? Я знаю лишь одно: он не смог бы додуматься до этого сам. Но если ему это хитро и тонко подсказали, если ему лукавый и льстивый человек (каковым был Берия) нашептал, что «эти люди — против», что «есть материалы, компрометирующие их», что были «опасные связи», поездки за границу и т. п., то отец мог поверить. Я еще напишу отдельно о том, как ужасно опустошен был он, как разбит духовно смертью мамы и смертью Кирова. Он перестал верить в людей; может быть, он всегда не очень-то им верил… Его можно было переубедить. Ему можно было внушить, что этот человек — не хороший, как мы думали о нем много лет, нет, он — дурной, он лишь казался хорошим, а на деле он враг, он противник, он говорил о вас дурно, и вот материалы, вот факты, X и Z «показали» на него… А уж как могли эти X и Z «показать» все, что угодно, в застенках НКВД — в это отец не вникал. Это уж было дело Берия, Ежова и прочих палачей, получивших от природы сей профессиональный дар…

А уж когда отца «убеждали факты», что ранее хорошо известный ему человек, оказывается, дурной, тут с ним происходила какая-то психологическая метаморфоза. Быть может, в глубине души он и сомневался в этом, и страдал, и думал… Но он был подвластен железной, догматической логике: сказав А, надо сказать Б, В и все остальное. Согласившись однажды, что N — враг, уже дальше необходимо было признать, что так это и есть; дальше уже все «факты» складывались сами собой только в подтверждение этого… Вернуться назад и снова поверить, что N не враг, а честный человек, было для него психологически невозможно. Прошлое исчезало для него — в этом и была вся неумолимость и вся жестокость его натуры. Прошлого, — совместного, общего, совместной борьбы за одинаковое дело, многолетней дружбы, — всего этого как не бывало, оно им зачеркивалось каким-то внутренним, непонятным жестом, — и человек был обречен. «A-а, ты меня предал», — что-то говорило в его душе, какой-то страшный дьявол брал его в руки, — «ну и я тебя больше не знаю!» Старые товарищи по работе, старые друзья и соратники могли взывать к нему, помня о прежнем его отношении к ним, — бесполезно! Он был уже глух к ним. Он не мог сделать шаг обратно, назад, к ним. Памяти уже не было. Был только злобный интерес — а как же ведет себя теперь N? Признает ли он свои ошибки?

Удивительно, до чего отец был беспомощен перед махинациями Берия. Достаточно было принести бумаги, протоколы, где N «признавал» свою вину, или другие «признавали» ее за него. Если же он «не признавал» — это было еще хуже.

Дядя Алеша был крепким человеком. Он так и «не признал» за собой никакой вины. Об этом говорил Н. С. Хрущев в докладе на XXII Съезде партии. Он «не признал» и «не просил прощения», т. е. не стал взывать к отцу письмами о помощи, — как это безрезультатно делали многие. Дядя Алеша проявил силу и мужество настоящего большевика. Это так похоже на него, так вяжется со всем его чудесным обликом. Но он поплатился за эту свою выдержку, за свою человеческую гордость и твердость. В феврале 1942 года, в возрасте 60 лет, он был расстрелян.

Это было уже во время войны. Он находился тогда под Ухтой, куда был отправлен на неопределенное время. Ему дали после следствия десять лет, и тете Марусе — то же самое, но она отбывала срок в Долинском, в Казахстане. Но что значили решения суда?.. В 1942 году случилась какая-то «волна», когда расстреливали множество людей в лагерях, до того осужденных лишь на работы, на ссылку, на долгое заключение. Повлиял ли на это ход войны (еще не произошло поворота к лучшему под Сталинградом, положение было тяжелым), или снова Берия решил разделаться с теми, кто подробно знал его темные делишки, и легко склонил на это отца, — повода я не знаю.

Тете Марусе вскоре сообщили о смертном приговоре, который вынесли ее мужу… Она выслушала его и умерла от разрыва сердца.

Только во время войны, когда оба они находились в лагерях, он — на севере, она — на юге, им разрешили, наконец, переписку с сыном, находившимся в Москве на попечении своей воспитательницы, Лидии Трофимовны. Она спасла жизнь мальчика, деля с ним свой скудный кусок хлеба, который она зарабатывала теперь на швейной фабрике.

Я читала эти письма теперь, встретившись с Иваном Александровичем Сванидзе (Джоником) через двадцать пять лет. Мы не виделись с 1937 года. Он показал мне эти письма и рассказал все, что знал о судьбе родителей.

В письмах были обычные, нежные, родительские вопросы к ребенку: здоров ли, как учеба, как устроилась жизнь? Каждый из них надеялся, что о мальчике позаботятся многочисленные родственники. Их было много с той и с другой стороны. Но родственники отказались сделать это. Брат мой Яша хотел было взять мальчика к себе, но жена его умоляла этого не делать: мальчик трудный, балованный, да и вообще, мол, у него есть родственники ближе — тетки и дядьки. Однако, сестра дяди Алеши, Марико, была тогда же арестована и очень быстро погибла в тюрьме. Брат Марии Анисимовны, на заботы которого о сыне она так надеялась, тоже попал в тюрьму; правда, ему повезло, — он жив и сейчас.

Одна лишь Лидия Трофимовна, религиозная старая дева, фанатически обожавшая Александра Семеновича, считала своим долгом растить мальчика, пока хватит сил… И она сделала все, что было возможно.

Иван Александрович, несмотря на врожденную неврастению, несмотря на страшную перемену в жизни, бросившую его из роскоши на самое дно, в тюрьму с уголовниками, затем в ссылку в Казахстан, все-таки стал человеком достойным своих чудесных родителей. За одиннадцать лет его счастливой жизни в семье, они успели ему привить много хорошего, многому научить. Запасов этих детских знаний хватило ему очень надолго. И когда в 1956 году, вернувшись из казахстанской ссылки, он получил, наконец, возможность поступить в Московский университет на исторический факультет, то уж учился он на одни пятерки. Аспирантура и защита кандидатской диссертации в Институте Африки АН СССР были для него нетрудным делом. Он унаследовал от родителей величайшую работоспособность. Он только не смог донести до сегодняшнего дня здоровья. Нервы его многого не смогли перенести и часто отказывают. Для близких он трудный, тяжелый человек. Зато для дальних, для студентов института, для избирателей своего райсовета, где он избран депутатом, он человек добрый, душевный, отзывчивый. Добро его бескорыстно, себе он ничего не хочет. Но, воюя за предоставление комнаты какому-нибудь несчастному семейству, живущему в подвале, он может задушить своими руками всех, кто будет этому препятствовать. Грузинский темперамент и непримиримость выбиваются тут из него как пламя. Сам он, родившийся в 1929 году в Берлине, никогда еще в Грузии не был.

Ну, что ж, вот и все те, кто был нашим домом, кто был действующими лицами в моем детстве.

Какие страшные судьбы у всех, как по-разному все погибали, и как неумолимо.

Дядя Алеша и тетя Маруся погибли, когда им уже было за 50 лет; они успели прожить долгую, интересную, полезную жизнь. Мама, Редене, дядя Павлуша мало успели сделать, они ушли молодыми. Анна Сергеевна и Федор Сергеевич стали инвалидами, жизнь была у них, цо существу, отнята. Бабушка и дедушка жили долго почти 80 лет, — но жизнь их после маминой смерти была медленным умиранием от всего того, что происходило вокруг.

Круг этих людей когда-то был шумным, дружным, веселым. Остались непринужденные домашние фотографии — на нашей террасе в Зубалове, в саду, в Сочи, куда все ездили летом. Остались дети их всех — двое сыновей и дочь Павлуши, двое сыновей Анны Сергеевны, Иван Александрович Сванидзе, да я, — дети, которые что-то помнят, что-то хранят в сердце, у которых много старых выцветших фотографий с веселыми, милыми добрыми лицами… Все мы помним наше солнечное детство, помним Зубалово-2 и Зубалово-4, где все мы жили, гуляли по лесу, собирали землянику, грибы, и ходили купаться на Москва-реку. Я жила почти семь лет в нормальной, хорошей, интересной семье, которая много давала нам, детям, и стремилась давать. Дети постоянно толпились в доме — мы сами, наши подруги и товарищи, двоюродные братья и сестры. Взрослые были все чадолюбивы, никто на детей не цыкал, не шикал; каждый, как мог, старался их развлекать, учить — дом вертелся вокруг детей».

Генерал де Голль записал в своих мемуарах уже после смерти диктатора: «…Революция, партия, государство, война — все это было для него лишь средством власти. И он достиг ее, используя в полную меру собственное толкование марксизма и тоталитарный нажим…»

В книге известного писателя, политика, ученого Милована Джиласа «Беседы со Сталиным» говорится:

«Сейчас в серьезных научных кругах на Западе у Сталина обнаруживают признаки маниакальности и, более того, — криминальности. На основании наших с ним встреч подтвердить этого не берусь, допускаю лишь, что любой разрушитель либо творец новой империи несет внутри себя заряд как гипертрофированных восторгов, так и воистину дьявольского отчаяния. Неистовый гнев или необузданное, доходящее до скоморошества веселье накатывали на Сталина. Да и ненормально было бы, истребив несколько поколений соратников, не пощадив и собственную родню, оставаться нормальным — лишенным подозрительности, спокойным…»

ПАМЯТЬ О СТАРОЙ ДРУЖБЕ

Есть такой анекдот: глубокой ночью, Сталин подходит к телефону и набирает номер Молотова:

— Ну, как твои дела, Вячеслав? Все заикаешься? А английский не учишь?

— Да, я, — дрожащим голосом начинает оправдываться Молотов, — если нужно для партии, и английский выучу и заикаться…

— Ну, ну, хорошо, — успокаивает его Сталин. — Спокойной ночи.

Набирает номер Лаврентия Берия:

— Как ты там, Лаврентий? — интересуется Сталин. — Говорят, все по бабам бегаешь?

— Да, я не так, чтобы очень… — начинает объяснять Берия.

— Ничего, ничего, — говорит Сталин, — я тебе просто хотел пожелать спокойной ночи.

Набирает номер Анастаса Микояна:

— Анастас, дорогой, напомни мне сколько было бакинских комиссаров? Двадцать семь? А расстреляли сколько? Двадцать шесть? Спасибо, спи спокойно…

Пообщавшись по телефону, Сталин говорит удовлетворенно:

— Друзей успокоил, теперь можно и самому поспать.

Нерасстрелянным бакинским комиссаром был Анастас Микоян, человек, который пятьдесят четыре года подряд был членом ЦК партии и сорок лет работал в составе Политбюро ЦК.

В 1957 году, выступая на заводе «Красный пролетарий» Микоян сам рассказывал, что Сталин вызвал его к себе и сказал с угрозой: «История о том, как были расстреляны 26 бакинских комиссаров и только один из них — Микоян, — остался в живых, темна и запутана. И ты, Анастас, не заставляй нас распутывать эту историю».

Сам Анастас Микоян ситуацию с расстрелом бакинских комиссаров объяснял так:

«Чем руководствовались закаспийское правительство и представители английского командования, составляя список 26 из 35 арестованных товарищей, видно из письменного показания, данного в июне 1925 года Суреном Шаумяном, допрошенным в качестве свидетеля по делу Фунтикова:

«…В середине августа 1918 года мы были арестованы в Баку правительством англо-эсера-меньшевиков. В числе арестованных были кроме 25 погибших впоследствии товарищей еще: Мудрый, Месхи, я — Сурен Шаумян, Самсон Канделаки, Клевцов — итого 30 человек.

Тюремным старостой был Павел Зевни (из 26), у которого находился список всех арестованных, по которому он раздавал провизию, принесенную нам товарищами с воли.

За несколько дней до занятия турками Баку и нашим «освобождением» из тюрьмы заболел дизентерией тов. Канделаки, и его поместили в тюремную больницу. Поэтому из списка довольствующихся он был вычеркнут.

Я был освобожден за два дня до эвакуации из Баку на поруки. Моя фамилия также была вычеркнута из списка.

Месхи, Мудрый и Клевцов с нами на Красноводск на наш пароход не попали и на каком-то другом судне вместе с беженцами попали в Петровск (к бичераховцам), а оттуда пробрались в Советскую Россию.

Когда нас арестовали в Красноводске, у старосты тов. Зевина при обыске случайно нашли список, о ко-тором я говорил выше. После этого уже стали арестовывать и вылавливать из общей массы беженцев (600 чел.) по этому списку.

Кроме имевшихся в списке арестовали еще нескольких товарищей, а именно: 1) Анастаса Микояна, 2) Самсона Канделаки, 3) Варвару Джапаридзе, 4) меня, 5) моего младшего брата — Леона, 6) Ольгу Фиолетову, 7) Татевоса Амирова, 8) Марию Амирову, 9) Сатеник Мартикян и 10) Маро Туманян. Всех перечисленных красноводские власти не знали и арестовали лишь по указаниям провокаторов из числа беженцев. Лишь Татевоса Амирова они знали как известного советского партизана, поэтому его впоследствии добавили к цифре «25», и, таким образом, получилась цифра «26».

Этим объясняется то обстоятельство, что такие видные большевики, как Анастас Микоян и Самсон Канделаки, остались живы, тогда как в число 26-ти попали несколько работников незначительной величины (Никалайшвили, Метакса, младший Богданов) и даже случайные тт. (Мишне), арестованные в Баку по недоразумению. Будучи случайно арестованными в Баку, они попали в список старосты, впоследствии оказавшийся проскрипционным.

Не будь у тов. Канделаки дизентерии — попал бы и он так же, как попал бы и я, если бы меня не освободили на поруки накануне эвакуации.

Красноводские же эсеры рассуждали так, что, раз лица, перечисленные в списке, были арестованы в Баку, значит, это и есть то, что им нужно, и их следует уничтожить.

В случае, если бы этого списка у тов. Зевина не нашли, то могло бы случиться, что 1) расстреляли бы всех арестованных 35 человек или 2) расстреляли бы наиболее крупных работников, фамилии коих им были известны…»

Точно в таком же положении, как Канделаки, оказался и член Военно-революционного комитета кавказской Красной Армии Эммануил Гигоян. Он был арестован в Баку вместе со всеми товарищами, но также не оказался в списке, обнаруженном у Корганова, ввиду того, что заболел и попал в тюремную больницу.

Хочу к этому добавить, что все аресты бакинских товарищей были произведены на пароходах по пути в Советскую Астрахань, куда они хотели эвакуироваться из Баку. (Следует отметить, что власти старались в то время обмануть бакинских трудящихся, распространив ложный слух, будто бы все эти аресты произошли потому, что бакинские комиссары намеревались предательски убежать с фронта против турок.)

Что касается меня, то я вообще никуда не выезжал из Баку, а как член Бакинского комитета партии был оставлен там для нелегальной партийной работы — и при контрреволюционной власти и после победы турок.

Находясь на свободе, я принимал меры к спасению арестованных товарищей.

Именно потому, что в Баку я арестован тогда не был, фамилии моей не могло быть и в упоминаемом выше списке тюремного старосты, по которому позднее, в Красноводске, были арестованы бакинские комиссары (в этом списке не было имен и жен комиссаров — большевичек Варвары Джапаридзе и Ольги Фиолетовой, которые в Баку тоже не арестовывались).

Так сложились обстоятельства, вследствие которых трагическая судьба 26 бакинских комиссаров миновала нас троих — Канделаки, Гигояна и меня — ответственных работников Бакинской коммуны, а также Варвары Джапаридзе и Ольги Фиолетовой.

Итак, в ночь на 20 сентября 1918 года, как об этом я уже рассказывал раньше, бакинских комиссаров вывезли из арестного дома и Красноводской тюрьмы, и на рассвете над ними была учинена зверская расправа.

В нашей тюремной камере остались только четыре человека: два сына Шаумяна — Сурен и Лева, Самсон Канделаки и я. В женской камере арестного дома продолжали оставаться Варвара Джапаридзе, Мария Амирова, Ольга Банникова (жена Фиолетова) и Сатеник Мартикян.

До этого мы лежали на полу камеры, потому что мест для всех на нарах не хватало. Теперь нары опустели, и мы вчетвером довольно свободно на них разместились. Можно было сидеть, свесив вниз ноги или хотя бы прислониться к стене.

Вскоре в нашу камеру поместили еще двух арестованных — братьев Амировых — Александра и Арменака. Но от этого теснее на нарах не стало.

Несколько дней мы тщетно ожидали обещанного освобождения из тюрьмы. При посещении нашей камеры тюремным надзирателем или начальником местной полиции Алания мы настойчиво спрашивали их, когда же наконец нас освободят. Но они неизменно отвечали, что «ждут распоряжения», или что у них «нет еще распоряжения», или что они вообще не знают, когда такое распоряжение последует. Вскоре мы убедились, что обещанное освобождение было очередным обманом, и перестали задавать такие вопросы.

После того как увели комиссаров, кое-кто из бакинских большевиков оставался не только в арестном доме, но и в тюрьме — о чем мы тогда, сидя в своей камере, не знали. Их не вывезли вместе с комиссарами только потому, что они не фигурировали в списке «двадцати пяти», который был найден у старосты (Корганова). Среди них был видный военный деятель, член Военно-революционного комитета Кавказской красной армии Гигоян, а также еще два — три товарища, фамилии которых я сейчас не помню. Впоследствии все они были из тюрьмы освобождены.

Мне очень хотелось, чтобы из тюрьмы освободили Леву Шаумяна. Но на все мои просьбы и обращения по этому поводу тюремный надзиратель отвечал, что он ничего сделать не может, хотя и обещал передать мою просьбу начальнику полиции Алания.

При всех этих моих переговорах Лева молчал, но было заметно, что он крайне недоволен моими требованиями: то ли он не хотел оставлять своих товарищей, то ли им владело естественное — по возрасту — желание разделить с нами все тяготы тюремного заключения.

Мальчик он был смелый. Все время ему упорно хотелось выглядеть более взрослым. У него была с собой в тюрьме дагестанская черкеска с башлыком. Иногда он облачался в этот наряд и тогда действительно казался более взрослым, внешне походя на зрелого юношу. Я запрещал ему надевать эту черкеску и башлык, особенно в ожидании посещения нас начальством. Лева прекрасно понимал, почему я запрещаю ему это делать. Иногда он меня слушался, но не всегда. Как-то раз, как будто назло, когда он был в этой одежде и сидел на нарах, в камеру неожиданно вошел начальник полиции Алания. Я обратился к нему тогда: «Господин Алания, вы не освобождаете нас, взрослых. Ну и черт с вами! Но освободите этого мальчика. Содержание его в тюрьме нарушает все законы». Алания обернулся в сторону Левы, посмотрел на него и сказал: «Вы что, с ума сошли? Какой же это мальчик? По всему видно, что это настоящий бандит с Кавказских гор». Мои возражения не подействовали. Лева же, видимо, был очень доволен таким исходом дела. И я, и Сурен, и Самсон всячески ругали его за такое мальчишеское поведение. Но Лева с гордым видом продолжал красоваться в своей черкеске почти все время пребывания в тюрьме: мы уже не мешали ему.

Вспоминаю еще об одном эпизоде из жизни Левы, о котором он рассказал мне во время одной из наших многочисленных тюремных бесед.

Однажды он решил через отца послать Ленину значок с изображением Карла Маркса. Дело было так. Вскоре после Февральской революции какой-то бакинский предприимчивый делец изготовил и пустил в продажу революционные значки. На одном из них — небольшом металлическом квадратике с припаянной булавкой — в ярко-красную рамочку был вмонтирован миниатюрный портрет Маркса. Когда Степан Шаумян направлялся в Петроград на первый съезд Советов, Лева дал ему этот значок со строгим наказом вручить его лично Ленину. Лева с гордостью говорил мне о том, что Ленин, по словам отца, носил на груди этот его значок.

Много лет спустя я припомнил этот рассказ Левы, читая воспоминания Н. К. Крупской о Ленине. В том месте, где описываются события июня 1917 года, есть такие строки:

«Когда Владимир Ильич возвращался домой усталый, у меня язык не поворачивался спрашивать его о делах. Но и ему и мне хотелось поговорить так, как привыкли, — во время прогулки. И мы иногда, редко, впрочем, ходили гулять по более глухим улицам Петроградской стороны. Раз, помню, ходили на такую прогулку вместе с тт. Шаумяном и Енукидзе. Шаумян тогда передал Ильичу красные значки, которые его сыновья заказали ему передать Ленину. Ильич улыбался».

В бумагах Екатерины Сергеевны Шаумян сохранилось письмо Левы отцу в Петроград.

«Дорогой папа! — писал он. — Как ты себя чувствуешь? Какого числа ты приехал в Питер? Передал ли т. Ленину Карла Маркса и поклон от меня? Если нет — то передай. Привези мне оттуда всякие брошюры и сборники песен, если где-нибудь увидишь».

Не думал тогда Лева, что ровно через год, в июне 1918 года, он поедет в Москву с письмами Шаумяна Ленину. С мандатом, подписанным Шаумяном, Джапаридзе, Коргановым и Шеболдаевым, он с большими трудностями пробирался через Астрахань и Камышин в Москву. В Москве его тепло встретил и обласкал управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич. А когда он хотел повести Леву к Владимиру Ильичу, Лева уперся и не пошел, застеснялся, главным образом потому, что у него были рваные сапоги, подошва совсем отвалилась и была подвязана веревочкой. И только на следующий день, кое-как починив сапоги, Лева побывал у Ленина».

Вспоминает одна из активных бакинских коммунисток, оставшаяся в Баку Ольга Шатуновская:

«Ворвавшись в Баку 15 сентября 1918 года, турки оставались здесь до ноября (когда по Версальскому договору они должны были уйти из Баку), и на их место снова пришли англичане.

Турецкие интервенты зверствовали, убивали, насиловали. Они вырезали много жителей — армян, русских, азербайджанцев.

Это были ужасные дни! Кто оставался еще в Баку, отсиживался в подвалах, в трубах, где только было можно.

Я и еще два большевика — Сурой Агамиров и Александр Баранов — скрывались на квартире Серго Мартикяна. Потом к нам присоединились Леван Гогоберидзе и Костя Румянцев. В ту пору в бакинском подполье находились еще братья Агаевы (Бахрам, Магеррам и Имран), Левой Мирзоян, Юлия и Ваня Тевосяны, Амалия Тонянц и многие другие.

Вскоре стало известно, что восстанавливается железнодорожное сообщение с Грузией. Леван сказал, что нам надо уехать с первым же поездом в Тифлис, так как оставаться дальше в Баку было опасно.

Но как уехать? На вокзале охрана. Гогоберидзе решил достать для себя удостоверение и форму грузинского офицера, а Костю Румянцева «сделать» своим денщиком. Эта операция удалась: с первым же поездом Гогоберидзе и Румянцев благополучно уехали.

Агамиров, Баранов и я тоже сумели достать для себя билеты и фиктивные документы как учащиеся и с ними пришли на вокзал, чтобы уехать. Но на вокзале нас узнали два бывших служащих Военно-революционного комитета, которые после взятия Баку турками стали предателями и поступили работать в турецкую охранку. Мгновенно нас окружила цепочка жандармов. Случайно вместе с нами жандармы оттеснили еще каких-то двух молодых людей, на которых те же провокаторы указали, что это Бекер и Румянцев. Те стали протестовать, и их начали избивать. Потом всех нас повели в турецкую охранку.

Охранка помещалась в бывшем губернаторском доме.

Начальником охранки был Бехаэддин-бай, по кличке «Рыжий турок». Двух молодых людей, случайно задержанных с нами, впоследствии отпустили: за ними пришли родственники и доказали, кто они.

А нас продолжали держать в охранке. Сурена и Шуру сильно избили. Меня тоже били кулаками по голове: зная, что я была личным секретарем Шаумяна, «Рыжий турок» добивался от меня, где Шаумян. Потом моих товарищей стали бить нагайками. Но мы упорно продолжали говорить, что ничего не знаем, как не знаем и друг друга. «Где Шаумян?» — вот вопрос, ответа на который они от нас добивались. Я сказала, что все они отплыли на пароходах. Мне не верили, кричали, что я лгу, что у них точные сведения, что Шаумян здесь, в Баку.

Нас продержали несколько недель и потом объявили, что главнокомандующий турецкой армией Нури-паша подписал и утвердил приговор о нашем повешении: завтра в шесть часов утра мы будем повешены на площади Парапет.

Прошло несколько часов. Ко мне в камеру вошел конвой. Дали команду выходить. Куда — не знаю. Меня повели через бывший губернаторский сад вверх по Николаевской улице, потом по Губернской. На этой улице находилось здание суда. Я думала, что меня ведут в суд. Напротив здания суда находился дом нефтепромышленника Ротшильда. Меня повели почему-то в этот дом. Ввели в огромный кабинет, где, к моему изумлению, я увидела Бейбута Джеваншира. Это был друг детства Степана Шаумяна: они вместе выросли, вместе поехали учиться в Германию. Степан окончил философский факультет и стал профессионалом-революционером, а Джеваншир — инженером-заводчиком, капиталистом. Надо сказать правду, что и после этого Джеваншир в память старой дружбы со Степаном еще до революции не раз выручал Степана из тюрем, помогал ему деньгами, прятал подпольные материалы и т. п.

Впервые я увидела Джеваншира при следующих обстоятельствах. Во время мартовского (1918) восстания мусаватистов наш отряд обстреливал дом, где жил Джеваншир: с крыши этого дома стреляли в наших из пулемета. Джеваншир сумел дать знать Степану Шаумяну, прося его о спасении. Шаумян послал Сурена Агамирова и своего сына Сурена с поручением доставить к нему Джеваншира с женой. Их благополучно привели на квартиру Шаумяна, где была тогда и я. Они прожили здесь недели две.

Вот откуда Джеваншир знал меня, а также Сурена Агамирова, который вывел его тогда из обстреливаемого дома.

Когда турки сформировали азербайджанское правительство, Джеваншир был назначен министром внутренних дел. Как министру, ему было доложено, что завтра утром я, Сурен Агамиров и Шура Баранов будем повешены на Парапете.

Увидев перед собой Джеваншира, я была поражена. Мы остались вдвоем. «Подойдите ближе, Оля, — сказал мне Джеваншир. — Я министр внутренних дел. Мне доложили, что Степан в городе и что вы не хотите давать его адрес. Я вас позвал специально для того, чтобы вы дали мне его адрес. Я друг Степана. Он спас меня от смерти, теперь я хочу спасти его. Если Степана найдут, то могут убить на месте. Дайте мне его адрес!»

Я ответила, что Шаумяна в Баку нет, что это — заблуждение.

Но Джеваншир мне не верил. Он продолжал просить, умолять меня, чтобы я дала ему адрес, клялся, что он обязан спасти Степана. Я доказывала и тоже клялась ему, что говорю чистую правду. Тогда он впал в ярость, кричал: «Вы проклятые фанатики, вы погубите Степана!» Окончательно рассвирепев, он вызвал конвой и приказал: «Уведите ее обратно!» Я была даже не в состоянии напомнить ему о том, что завтра по приговору Нури-паши нас повесят. Меня увели обратно в тюрьму.

К вечеру в камеру вошел старший надзиратель(это был турок из военнопленных, он немного говорил по-русски) и, посмотрев на меня, сочувственно сказал: «Бедная девочка, завтра утром… знаешь?» — и показал мне рукой петлю вокруг шеи. Я ответила, что знаю. Тогда он кинул мне кисть винограда и ушел.

Через час заходит опять: «Ой, бедная, завтра ты будешь (опять тот же жест вокруг шеи). На стакан вина, выпей!»

Пришел он и в третий раз, принес подушку: «Последняя ночь. Поспи на подушке!»

Тогда я решилась и говорю: «Внизу мои братья, хочу с ними проститься, поведи меня к ним». Он отказывается, видимо очень боится. Тогда я бросила ему принесенную подушку, виноград и кричу: «Уходи вон! Хочу видеть братьев!»

Он «растаял». «Подожди, — говорят, — вечером начальник уйдет, тогда проведу».

Вечером он действительно повел меня через двор, оттуда — в глубокий подвал, где я нашла Сурена и Шуру. Они бросились меня обнимать. Оказывается, и они знали о том, что завтра нас всех повесят.

Надзиратель боялся долго оставлять меня с друзьями и потащил обратно. Мы успели только условиться, что когда нас поведут на казнь, то будем петь «Интернационал».

Сижу в камере и жду, когда через стеклянную полоску дверной рамы начнет рассветать: последний день.

Вдруг слышу какой-то шум, стук жандармских шашек и шаги около моей камеры. Неужели за мной? Ведь еще ночь! В камеру вошли «Рыжий турок» с переводчиком и стражей. Бехаэддин-бай обращается ко мне по-французски (зная, что я немного говорю по-французски): «По распоряжению министра Джеваншира вы освобождены. Смертная казнь заменена вам высылкой из пределов Азербайджана».

Сначала не поверилось. Я подумала: «Может быть, он хочет чтобы я не упиралась и без всякого сопротивления шла на казнь?» Говорю: «Зачем обманываете? Ведите на казнь — я готова». Но он вновь повторяет по-французски: «Вы свободны». И переводчик все это повторяет по-русски. Тут я что-то стала понимать. Значит, Джеваншир все же вмешался! Но в то же мгновение в голову пришла ужасная мысль: «А вдруг это только для меня?» Спрашиваю: «А как мои друзья?» Начальник охранки хохочет: «Теперь они стали вашими друзьями?! Ведь совсем недавно вы все отпирались, говорили, что друг друга не знаете?» Наконец, кончив смеяться, он сказал, что их тоже сейчас освободят.

Меня повели в контору, где взяли подписку, что я явлюсь через три дня в полицию для высылки за пределы Азербайджана.

Потом меня вытолкнули за ворота. Неожиданно вижу: стоит мой отец. Оказывается, ему сказали, что меня на вокзале забрали жандармы, и он все время ходил и просил за меня. Вчера ему объявили, что завтра меня поведут на площадь вешать, и он простоял у ворот охранки всю ночь, ожидая, когда же меня выведут.

Он смотрит на меня и ничего не может понять. А я в свою очередь не верю своим глазам: откуда здесь отец? Отец не выдержал, ноги у него подкосились, он упал на колени, схватил меня за руки и громко-громко разрыдался…

Через 10–15 минут выходит из ворот Сурен Агамиров, еще через некоторое время — Шура Баранов. Они тоже дали подписку, что через три дня явятся в полицию для высылки.

Два дня и две ночи отец просил, умолял меня бросить все, идти учиться. «Большевики, — говорил он, — вас покинули, сами удрали, оставь их, хватит…» Ни на минуту он не давал мне покоя своими просьбами и требованиями. На третью ночь я не выдержала. Мы сильно поссорились, и в час ночи я ушла из дому.

Иду, в городе полная темнота. Кое-где слышны выстрелы, крики. Решила пойти к знакомой мне Зине — портнихе. Она меня и приютила.

На другой день повидала Сурена и Шуру. Мы решили в полицию не являться. Ведь нас могли вывезти за границу, в Петровок, а там были белые, Бичерахов со своей бандой — там большевиков тоже вешали. Мы решили сами пробираться в Грузию.

Я прожила некоторое время у Амалии Тонянц, а вскоре нам удалось уехать в Тифлис. Туда у нас были явки. Там мы нашли Гогоберидзе и Румянцева».

В ночь на 20 сентября 1918 года на 207-ом километре Красноводской железной дороги было расстреляно двадцать шесть человек. Среди них были не только комиссары. Были в числе расстрелянных и личные телохранители Шаумяна, и левые эсеры, и один беспартийный мелкий служащий. Но все они вошли в историю как «26 бакинских комиссаров».

ФЕЛИКС ДЗЕРЖИНСКИМ: «Я НЕ ЩАЖУ СЕБЯ НИКОГДА, И ПОЭТОМУ ВЫ ВСЕ МЕНЯ ЗДЕСЬ ЛЮБИТЕ»

«Поднять руководящую и направляющую роль партии в советском обществе» — это значит, что партия была призвана и обязана вмешиваться в личную жизнь не только коммунистов, но и беспартийных граждан.

Но все это было придумано не сразу, в первые годы власти Советов само понятие семьи приобрело новое значение. Революционность подразумевала нетрадиционность.

Советские партийцы еще вспомнят о крепких семьях, но будет это не сразу.

На первом этапе формирования советской номенклатуры семейная клановость, можно сказать, отсутствовала.

Партия была одной большой семьей. Общей для всех. Партия сама по себе была кланом.

Многие из вождей до конца дней своих не узаконили свои браки. И если, к примеру, Софья Сигизмундовна Мушкат родила в варшавской тюрьме ребенка от Феликса Дзержинского, то была ли она его женой? Она считала себя таковой, несмотря на все превратности судьбы. Судя по ее мемуарам, она не теряла надежду на воссоединение семьи. А как было на самом деле? Ребенок воспитывался то у родственников, то в воспитательных учреждениях, а отец ребенка был далеко.

«Письма от Феликса приходили редко. Меня мучило беспокойство, — писала Софья Мушкат. — О Ясике (сыне — прим, авт.) я теперь меньше волновалась, он был в хороших руках. Дядя Мариан часто писал мне о Ясике, который медленно, день за днем становился крепче, набирал вес и был веселенький, но долго еще не мог держаться на ножках и не ходил. После ареста Феликса, посылавшего на содержание Ясика ежемесячно 15–20 рублей, деньги стала высылать Бернштейн — мать друга Феликса, горячо его любившая. Она жила где-то в Седлецкой губернии.

Мой отец в то время все еще был без работы. Брат Станислав содержал отца и помогал мне материально. А у дяди Мариана, у которого находился Ясик, было четверо детей, и средств семье не хватало. Весной 1913 года, после долгих поисков, я стала давать два раза в неделю уроки музыки в семье Буйвидов. Я учила их дочурку игре на рояле. Одо Буйвид был известным врачом в Кракове и профессором Ягеллонского университета. Он первый в Польше начал лечить от бешенства методом Пастера.

Жена его была буржуазной общественной деятельницей — феминисткой. Урок у Буйвидов и деньги, получаемые мной за работу в Краковском союзе помощи политическим каторжанам и ссыльнопоселенцам в России, а также надежда получить еще и другие уроки усилили мое стремление взять к себе Ясика. Тоска о нем все время терзала меня. Я могла также рассчитывать на помощь старушки Бернштейн. Она писала, что будет помогать мне, присылая для Ясика по 15 рублей в месяц, что она регулярно и делала до самого начала войны — 1 августа 1914 года. Фронт отрезал нас от нее.

Посоветовавшись с Братманами, я сняла в их новой трехкомнатной квартире на улице Словацкого, 21, одну комнату и стала готовиться к приезду Ясика. Я купила ему в рассрочку кроватку. В мае или июне 1913 года мне привезли Ясика.

Поезд пришел в Краков к вечеру. Я схватила Ясика из рук Юлии и понесла к пролетке. Удивленными глазенками смотрел он на незнакомую женщину, которая нежно, как никто другой, прижимала его к себе и покрывала его личико и ручки горячими поцелуями. Он улыбался мне и не вырывался из моих рук, хотя те совсем не помнили малыша и уложили его спать. Свою кровать я уступила Юлии, а сама легла рядом с Ясиком на кушетке. Всю ночь, конечно, я не спала, переполненная чувством несказанной радости.

Я не зажигала света из опасения, что Ясик увидит незнакомую ему тетю и испугается. Но он почувствовал, что его подняли другие, не те, привычные, руки. Не издавая ни звука, он сильно отталкивал меня обеими ручками.

Юлия Мушкат осталась на день или на два в Кракове, чтобы осмотреть город, в котором много древних национальных памятников и замечательных произведений искусства. Мы осматривали рынок с Сукенницами и памятником Адаму Мицкевичу, Национальный музей с неповторимыми произведениями Матейки, Мариацкий костел (XIII–XV вв.) со знаменитым скульптурным алтарем XV века работы Вита Ствола. Посетили мы древний Вавель на высоком холме с королевским замком и изумительным видом на город, готический собор в Вавеле с гробницами польских королей. Побывали на кургане Костюшки и в костеле св. Флориана с прекрасными витражами работы Станислава Выспянского. Осмотрели великолепные произведения архитектуры — двор Ягеллонской библиотеки.

На большинство из этих экскурсий мы брали с собой Ясика, что меня несколько утомляло. Сынишка мой ведь не умел еще ходить, коляски для него не было, и мне приходилось носить его на руках. Юлия же была значительно старше меня, и почти двухлетний толстячок был для нее слишком тяжел.

Навсегда я сохранила безграничную благодарность к Юлии и дяде Мариану за спасение сына.

Сразу после приезда ко мне Ясика я написала об этом Феликсу, делясь с ним своим счастьем. Я подробно описала, как он выглядит, какие рожицы строит, как и что делает, какой серебристый смех у него. Говорил тогда наш малыш еще мало, только отдельные слова.

Когда он хотел чего-нибудь от меня, то протягивал ручонки и звал: «Пая». Я ломала себе голову над тем, что это значит. Давала ему то один предмет, то другой, но он все повторял: «Пая». Я не могла додуматься до смысла этого непонятного слова. В письме к Юлии спросила ее об этом. Она ответила, что «пая» у Ясика значит «пани». Слово это ребенок слышал часто в Клецке от своей няни, когда она обращалась к Юлии.

Разумеется, он скоро понял, что называть меня нужно иначе. Но он никак не мог выговорить слова «мамуся» и называл меня «муся».

У Братманов был сынишка Янек, на четыре месяца моложе Ясика. Он рос в нормальных условиях и был здоровым, жизнерадостным и очень подвижным ребенком. Ясик играл со своими игрушками на кушетке, а Янек бегал по всей квартире. Подойдя к Ясику и заинтересовавшись его резиновыми игрушками, Янек вырывал их у него из рук и убегал в другую комнату. Ясик же был беспомощен, не мог побежать на ним и начинал плакать. Слезы ручьем лились из его глаз, невольно хотелось смеяться при всем сочувствии к огорчению малыша. Янек не понимал, что обидел своего ровесника, а когда Марыля втолковывала ему это, он становился серьезным и возвращал игрушку. Так мальчики-однолетки росли вместе с небольшими перерывами до 1918 года. Вместе играли, бывало и дрались, вместе пошли в школу, когда им исполнилось по 6 лет. Когда я уходила из дому, детьми занималась Марыля. Когда ей нужно было куда-нибудь пойти, а она любила под вечер ходить в Народный университет почитать газеты, я оставалась с ребятишками. Стефан Братман очень любил Ясика и относился к нему точна также, как к своему сынишке. И хотя он был очень загружен работой, в свободное время играл с мальчиками.

Вскоре после того как Ясика привезли в Краков, Стефан, прекрасный фотограф-любитель, снял обоих малышей в рубашонках сидящими рядышком на кроватке Ясика. Снимок получился очень удачный, и я послала его Феликсу. Через некоторое время Феликс в письме от 28 июля 1913 года подтвердил получение фотографии, выражая радость по поводу того, что Ясик уже вместе со мной. Он писал, что карточка Ясика, его улыбка — счастье для него, она озаряет ему жизнь в камере.

В начале июля 1913 года мы с Марылькой и малышами выехали в дачную местность Быстра в Силезии, где сняли две дешевые комнаты. Приехала туда и младшая сестра Марыльки Люция Ляуэр. Время от времени приезжал Стефан, навещали нас также Лазоверт и Гиршбанд. На свежем воздухе Ясик окреп и начал наконец в возрасте двух лет ходить. Стефан снова сфотографировал ребятишек, сидящих на сене на столе и смеющихся. За ними, придерживая их, стояла Люция. Эта необычайно милая, цветущая и способная девушка через несколько лет умерла от чахотки.

Фотографию смеющихся малышей с Люцией я сразу же послала Феликсу.

В Быстре я получила письмо от Феликса. Он сообщал, что следствие подвигается очень медленно и не скоро еще кончится. Это меня сильно огорчило, ибо время, проведенное в тюрьме до суда, не засчитывали в приговоре.

Под конец нашего пребывания в Быстре Ясик заболел. Ночью меня разбудил его плач. Ребенок жаловался на сильную головную боль. Началась рвота. Я пригласила врача, но он не мог определить причины болезни. Днем малыш производил впечатление совершенно здорового ребенка, был только несколько вялым и бледнее обычного. Следующей ночью, однако, рвота и головная боль повторились.

Днем он снова чувствовал себя хорошо, а ночью опять та же история. Врач осмотрел его вторично и сказал, что это типичная мигрень, но причину ее установить не мог. С тех пор приступы мигрени повторялись у Ясика в течение ряда лет почти каждый месяц.

Лишь в 1917 году в Швейцарии, в Цюрихе, какой-то врач высказал предположение, что причина этой болезни — плохое зрение Ясика. Я обратилась к окулисту. Он нашел астигматизм и прописал очки для постоянного ношения. Через некоторое время приступы мигрени стали появляться все реже и реже, а потом совсем прекратились.

Вернувшись из Быстры в Краков, я снова стала давать уроки музыки дочери Буйвидов и работать в Краковском союзе помощи политкаторжанам и ссыльнопоселенцам в России.

Осенью 1913 года Ясик заболел скарлатиной. Детский врач, которого я пригласила, разрешил мне не отправлять ребенка в больницу при условии, что в нашей квартире, кроме меня и Ясика, никого не будет и что я в течение 6 недель не выйду за порог квартиры. Марылька со своим сынишкой Янеком немедленно уехала в Варшаву к своим родителям. Стефан перебрался в свой партийный кабинет в близлежащем доме на углу Кроводэрской улицы и улицы Словацкого. Мы с Ясиком остались вдвоем в квартире, из которой я не выходила 6 недель. Врач часто посещал Ясика. Стефан и Роман приносили нам продукты, оставляя их на лестничной клетке у дверей квартиры. Они давали мне знать об этом звонком. Скарлатина у Ясика была в тяжелой форме, но благодаря внимательному отношению врача, советы которого я тщательно выполняла, болезнь прошла без осложнений.

Через 6 недель, после тщательной дезинфекции всей квартиры, Стефан, а потом и Марылька с Янеком вернулись домой, а я впервые вышла на воздух.

Вскоре после выздоровления Ясика, в конце ноября, в Краков по партийным делам приехал Тышка (Леон Иогихес). Он пришел к нам, чтобы увидеть сына Юзефа. Это было вечером. Ясик уже был в кроватке. Тышка обошел кроватку с трех сторон и подал руку малышу. Ясик, не спуская глаз, внимательно присматривался к нему. Тышка потом с удивлением говорил об этом внимательном, серьезном взгляде ребенка.

Климат в Цюрихе не был здоровым. Весной там бушевал горный ветер, так называемый фэн. По нескольку дней и ночей он непрерывно свирепствовал с такой силой, что весь дом дрожал, хлопали окна и ветер гулял по комнате. После такого вихря всегда наступала длительная слякоть. Весной 1915 года все время были попеременно то вихри, то дожди или снег. Зимой в хорошую погоду был окутан густым белым туманом, который рассеивался лишь к часу-двум дня. Только тогда появлялось яркое, лучистое солнце, но ненадолго. Цюрихский климат вредно отражался на здоровье Ясика, и он часто болел ангиной с очень высокой температурой. В конце концов он заболел бронхитом, и врач посоветовал мне уехать с ним в другое, более здоровое место. Товарищи советовали мне перебраться во французскую Швейцарию, в Кларан, где климат более здоров и где, как говорили, легче было тогда найти уроки. Туда в связи с войной бежало много зажиточных семей из Польши и России. В конце марта 1915 года я покинула Цюрих и уехала с Ясиком и Янеком Братманом в Кларан, расположенный на берегу Женевского озера.

Марылька Братман раньше несколько лет училась на химическом факультете Цюрихского университета, но в связи с отъездом в Краков вынуждена была его оставить, не закончив. Сейчас она продолжала учебу, и ей совершенно некогда было заниматься Янеком.

В начале марта я получила в Цюрихе при посредстве петроградского банка 60 франков от моего брата Станислава. Таким образом, у меня были деньги на дорогу и на первое время пребывания в Кларане. Марылька и Стефан Братманы мне дали деньги на содержание Янека. В Божи, над Клараном, я сняла небольшую солнечную комнату в одноэтажном доме у некой госпожи Фоновой, русской, бывшей фельдшерицы-акушерки, пенсионерки, проживавшей в Швейцарии уже несколько лет. Арендуемый ею домик был расположен на склоне горы, высоко над озером, по дороге в Шайн. Через некоторое время в Кларан приехал Адольф Барский. Навестила нас также и пробыла с нами несколько дней Марылька Братман.

В сентябре 1915 года Барский выехал на международную социалистическую конференцию в Циммервальде (Швейцария). Вместе с другими революционерами-интернационалистами он в основном поддерживал позицию В. И. Ленина. В апреле 1916 года Барский принимал участие в работе второй международной социалистической конференции (в Кинтале). Его позиция еще более приблизилась к большевистской.

Летом 1915 года в Кларане находились несколько русских социал-демократов: известный большевистской поэт Демьян Бедный, Трояновский, в то время меньшевик, потом член ВКП(б), видный советский дипломат. Была там также член СДКПиЛ Ирена (Наталия Шер) со своим мужем — Семеном Семковским. Некоторые из них имели хорошо оплачиваемые уроки. Я также через некоторое время нашла урок в семье Потока, одного из совладельцев лодзинской фабрики Познанского. У Потока в Кларане была красивая вилла на берегу Женевского озера. Я учила двух его сыновей. Эти уроки хорошо оплачивались и обеспечивали мне жизнь. Когда я уходила на уроки, Фонова оставалась с детьми. В Кларане я пробыла до осени 1915 года.

Кларан — это местность с прекрасным видом на горы, окружающие Женевское озеро. Однажды в апреле или мае меня поразило необычное явление. Одна из невысоких гор, куда вела зубчатая электрическая железная дорога и которая, как говорили, никогда не покрывалась снегом, вдруг вся побелела. Удивленная, я спросила Фонову, что это значит, неужели выпал снег, когда кругом все уже давно зелено, и услышала в ответ: «Нет, это не снег, это зацвели нарциссы».

Я загорелась желанием посмотреть вблизи эту гору, покрытую нарциссами. Через несколько дней мы с Фоновой и мальчиками поехали на электричке на эту гору. Перед нашими взорами предстал чудесный вид. Вся гора была усеяна цветущими нарциссами так густо, как растет трава. Это был сплошной огромный белый ковер с желтыми пятнышками, наполняющий воздух одуряющим ароматом. Мальчики стояли как зачарованные, смотря на это волшебное зрелище. Мы нарвали столько нарциссов, сколько можно было удержать в охапках. По совету Фоновой мы рвали еще не распустившиеся цветы. Они расцвели дома в воде. Также по совету Фоновой я завернула букеты нераспустившихся нарциссов во влажную вату, положила их в коробку и послала почтой друзьям в Цюрих. По их словам, они дошли совсем свежими, распустились там и долго цвели.

Только в Кларане в конце мая или в начале июня я получила первое с начала воины письмо непосредственно от Феликса. Это была открытка от 3 мая 1915 года, написанная по-польски и высланная нелегально из Орловской губернской тюрьмы. Феликс сообщал, что его в тот день перевезут в Центральную каторжную тюрьму в Орле. Из приписки одного из его товарищей на открытке видно, что его туда увезли 4 мая.

Каторжная тюрьма в Орле славилась по всей России исключительно зверским обращением с политическими заключенными. Но Феликс, сообщая мне о переводе туда, успокаивал меня: «Ничего ужасного. Говорят, что и там теперь не так плохо. Я иду туда совершенно спокойный, жаль только расставаться с товарищами… Физически и морально я чувствую себя хорошо, а последние сведения, если они верны, обещают и мне свободу».

В Кларане после отъезда моих учеников в Королевство Польское я не могла найти новую работу, поэтому в начале октября вернулась с мальчиками в Цюрих. Тут Ясик, чувствовавший себя в Кларане в основном хорошо, снова начал болеть.

Уроков в Цюрихе найти мне не удалось, и я по совету врача выехала на некоторое время с Ясиком и Янеком в Цугский кантон, в курортную местность для детей Унтер-Эгери, среди гор.

Нас проводила Марылька. Она лучше меня знала немецкий язык и легче могла найти квартиру и договориться об условиях.

В Унтер-Эгери, в горах, находился детский санаторий для больных главным образом костным туберкулезом.

Марылька наняла нам две меблированные маленькие солнечные комнатки в самом городке у некой фрау Бюрги в ее трехэтажном доме. Это была вдова, немка из Западной Германии, владелица небольшого фотоателье, которое обслуживала она сама вместе с двумя сыновьями, 16- и 14-летним мальчиками. Старший сын 21 года был в армии.

Около дома был небольшой садик с огородом, обнесенный забором. Хозяйка и ее сыновья собственноручно обрабатывали этот клочок земли с чисто немецкой аккуратностью. Каждая пять земли была засажена. В огороде росли всякие овощи, которые заготавливались на зиму. Было также несколько яблонь. Ветки их из-за отсутствия пространства хозяйка распластала по стене доме.

Хозяйка моя была немецкой патриоткой и живо интересовалась ходом войны. Она выписывала одну из самых реакционных газет — «Нойе цюрхер нахрихтен». Через некоторое время я нашла в Унтер-Эгери два урока музыки: один у немки, проживавшей там с мужем. От скуки она захотела учиться игре на фортепиано. Второй урок я получила у своей хозяйки. Я обучала музыке ее старшего сына, вернувшегося из армии.

В Унтер-Эгери, хотя это и была курортная местность, также бушевали сильные фэны, но там не было цюрихских туманов. Несмотря на это, Ясик мой и тут почти каждый месяц болел ангиной. Систематически повторялись у него также приступы мигрени.

В доме Бюрги царила здоровая атмосфера труда. Весной и летом 1916 года мои мальчики видели всю ее семью постоянно за работой или в фотоателье и фотолаборатории, или в огороде.

Ребятишки начали помогать в меру своих сил при поливке грядок.

В садике было много цветов. Их очень любил мой Ясик. Были там даже эдельвейсы, которые растут только в горах. Я совершала с мальчиками прогулки в горы или к озеру. Убирала комнаты и готовила еду я сама.

В том же году, весной, мы отправились из Унтер-Эгери с Марылькой, которая время от времени навещала нас, и Адольфом Барским пешком вокруг озера Эгери в Люцерн, а оттуда — смотреть восход солнца на Ригикульм. С вершины этой горы перед нами раскрылся необыкновенный вид.

Под нами было море облаков, среди которых выделялась вершина горы Пилятус. На востоке горела утренняя заря. Отблеск ее падал на облака, окрашивая их в розовый цвет. Наконец из-за горизонта показалось солнце и залило своим сиянием все вокруг. Я тогда видела восход солнца в горах в первый и последний раз и была восхищена красотой. На Ригикульме был ресторанчик. Мы немного подкрепились и начали спуск с горы. Сначала мы шли над облаками, затем в облаках, которые постепенно под горячими лучами солнца испарялись или удалялись, уносимые ветерком.

С Ригикульма мы отправились на берег озера Четырех кантов. Оттуда открывалось чудесное зрелище на зеркальные воды и покрытые лесом горы противоположного берега. Мы дошли до южного края озера — до Флюэлен, там сели на небольшой пароходик и поплыли через озеро к северному его берегу, а оттуда по железной дороге до Цюриха. Это была замечательная, незабываемая прогулка.

В следующем году, летом, мы вдвоем с Марылькой совершили еще одну экскурсию на ледник, с которого стекает река Рона. У подножия ледника пришлось взять проводника, так как одним идти было опасно. Ледник был прорезан ущельями шириной около трех, а глубиной в несколько десятков метров. Мы прошли весь ледник и спустились с противоположной его стороны, а потом шли по берегу Роны, любуясь водопадами и прекрасными видами, описанными Юлиушем Словацким в его поэме «В Швейцарии».

Чудесные прогулки да изредка симфонические концерты и оперы Вагнера в Цюрихе были единственной усладой нашей невеселой жизни в эмиграции.

Весной 1916 года из Цюриха приехал к нам Барский, чтобы попрощаться. Он получил от немецких властей, оккупировавших Польшу, разрешение вернуться в Варшаву. В мае 1916 года он выехал туда, но уже через месяц был арестован немцами и отправлен в концлагерь в Гавельберг, где сидел тогда также Юлиан Мархлевский. Барский был освобожден в конце 1917 года, а Мархлевский — лишь в мае 1918 года благодаря вмешательству Советского правительства и отправлен в Москву.

В сентябре в Унтер-Эгери я потеряла оба урока и в поисках работы мне пришлось вернуться в Цюрих. Не имея своего угла в Цюрихе, я не могла сразу взять с собой Ясика. Пришлось оставить его в Унтер-Эгери в небольшом частном доме, где уже несколько недель находилось двое польских детей: сын Братманов Янек и его ровесница, дочь одного из наших товарищей.

Весть о том, что я на время снова рассталась с Ясиком, очень огорчила и обеспокоила Феликса.

В Цюрихе я дала объявление в газету о том, что ищу уроки музыки. Я сняла меблированную комнату в квартире одной русской семьи эмигрантов, где было пианино. За соответствующую плату мне разрешили пользоваться инструментом для уроков. Возобновил занятия старший сын Бюрги, который жил в Цюрихе; получила я также два новых урока.

Сняв комнату в Цюрихе, и начав давать уроки, я взяла Ясика к себе. У моих хозяев было двое детей — мальчик значительно старше Ясика и девочка его возраста, с которой он охотно играл.

Взяв Ясика к себе, я сразу же сообщила об этом Феликсу, и это его очень обрадовало. В письме от 19 ноября 1916 года он снова добавил несколько слов непосредственно Ясику, пожелав ему быть здоровым, сильным и хорошим.

В письме от 3 декабря 1916 года Феликс пишет, что сидит в общей камере и рад этому, тут легче уединиться, чем в камере, где сидят двое, легче найти людей симпатичных и сжиться с ними.

Первое письмо от Феликса после его освобождения я получила лишь 9 мая. Оно было датировано 31 марта 1917 года. Часть этого письма была вырезана, часть замазана тушью русской военной цензурой. В этом письме Феликс сообщал мне: «Теперь уже несколько дней я отдыхаю почти в деревне, за городом, в Сокольниках, так как впечатления и горячка первых дней свободы и революции были слишком сильны, и мои нервы, ослабленные столькими годами тюремной тишины, не выдержали возложенной на них нагрузки. Я немного захворал, но сейчас после нескольких дней отдыха в постели, лихорадка совершенно прошла, и я чувствую себя вполне хорошо. Врач также не нашел ничего опасного, и, вероятно, не позже чем через неделю я вернусь опять к жизни.

А сейчас я использую время, чтобы заполнить пробелы в моей осведомленности (о политической и партийной жизни) и упорядочить мои мысли…»

В открытке от 7 августа 1917 года Феликс сообщает мне подробности убийства брата: «Бандиты с целью грабежа убили брата Стася. Он не мучился, удар кинжала угодил прямо в сердце. Они явились в дом, прося разрешения переночевать. Теперь дом стоит пустой. Все со страху разбежались. Через 25 лет я снова был дома. Остался только дом и воспоминания минувших лет». В этой же открытке он извещает меня, что уже два дня находится в Петрограде и что его избрали в Центральный Исполнительный Комитет Советов. В той же открытке Феликс добавляет: «В настоящее время условия настолько трудные, что, может быть, и хорошо, что вы не приехали. Нужно ждать конца войны».

В Швейцарии существовал закон всеобщего обязательного обучения детей с 6-летнего возраста. Школьный год начинался 1 апреля и продолжался до конца июня, затем были двухмесячные каникулы. В сентябре школьные занятия снова возобновлялись.

1 апреля 1918 года, согласно швейцарским законам, Ясик и его товарищ Янек, сын Стефана и Марии Братман, поступили в первый класс цюрихской школы на Университетской улице, недалеко от дома, где мы жили. Обоим уже исполнилось по 6 лет. В первых классах детей учили читать и писать по-немецки, а одновременно приучали говорить по-немецки. Это было хорошо для Ясика и Янека, так как они уже у нашей хозяйки фрау Бюрги в Унтер-Эгери немного научились говорить по-немецки.

Детей в первом классе было много — около 50 человек. Учеба начиналась утром в 8 часов и кончалась в 11.

К моему удивлению, учитель первого класса в беседе со мной заявил, что Ясик и Янек выделяются среди учеников его класса своим умственным развитием.

Ясик охотно ходил в школу и был доволен, но с возмущением рассказывал мне, что учитель ходил с большой линейкой, которой бил детей по головам.

В Цюрихе я посещала лекции в университете по педагогике как вольнослушательница. Ходила я также некоторое время на практические занятия студентов педагогического факультета, которые проводились в специально предназначенной для этого школе.

Летом 1918 года в Цюрихе свирепствовала сильная эпидемия гриппа, называвшаяся тогда испанкой. Заболевали ею главным образом мужчины, причем поголовно все. Были дни, когда на улицах Цюриха почти не видно было милиционеров — все были больны гриппом.

В квартире, где я снимала комнату, также болели все мужчины. Я боялась за Ясика и по совету врача увезла его в детский санаторий курорта Рейнфельден. Но вскоре я получила сообщение, что Ясик заболел. Я немедленно поехала в Рейнфельден, где узнала, что и там свирепствует испанка. Был даже смертельный случай. Оказалось, однако, что Ясик болен не гриппом, а ветряной оспой.

Я хотела остаться и ухаживать за ним днем и ночью, но в санатории места для матерей не было, и владельцы санатория не разрешали мне там оставаться. Оплачивать же номер в гостинице в Рейнфельдене я не могла, у меня не было на это средств. Пришлось уехать в страшной тревоге.

После выздоровления Ясика, я его взяла к себе, но, опасаясь, чтобы он в Цюрихе не подхватил грипп, отвезла его в детский дом в Унтер-Эгери. Сама же поехала в Берн, где мне предложили работу в Советской миссии секретарем советника миссии. Я приступила к этой работе в начале сентября.

Непосредственно моим начальником в Советской миссии был старый большевик советник миссии Шкловский, давно уже живший в Берне. Секретарем миссии как я уже упоминала, был Стефан Братман-Бродовский. Вторым секретарем был Любарский. Отделом печати миссии заведовал старый большевик Сергей Петропавловский. В миссию поступало большое количество писем, работы было много. Зато вечера были свободные, и я могла их посвящать сыну. По воскресеньям мы совершали чудесные прогулки в окрестности Берна, откуда были видны высокие снежные вершины Альп, в том числе Юнг-Фрау.

Вскоре в Берн приехала также Мария Братман и получила работу в Советском Красном Кресте. Вместе с Братманами мы сняли две меблированные комнаты у одной швейцарки, жившей тем, что сдавала внаем комнаты и обслуживала жильцов. В начале октября я взяла Ясика к себе. Одновременно Марылька взяла также Янека, который длительное время находился в детском доме у Унтэр-Эгери. В Берне мальчики снова начали ходить в школу.

Первого февраля 1919 года, в субботу, мы прибыли в Москву, в столицу первого в истории социалистического государства.

На Александровском вокзале (ныне Белорусский) нас встречал Феликс вместе со своим помощником чекистом Абрамом Яковлевичем Беленьким.

Феликс занялся прежде всего устройством прибывших из Швейцарии политэмигрантов и военнопленных, Политэмигранты временно были помещены в третьем Доме Советов. Покончив с этими делами, Феликс вернулся к нам, и мы поехали на машине по Тверской улице (ныне ул. Горького) в Кремль на квартиру Феликса, которую он получил незадолго до нашего приезда. Это была просторная, высокая комната с двумя большими окнами на втором этаже так называемого кавалерского корпуса. Рядом с нами жил секретарь ВЦИКа А. С. Енукидзе. С другой стороны дверь из нашей комнаты вела в большую комнату с тремя окнами, где тогда помещалась столовая Совета Народных Комиссаров. Кухня была на противоположной стороне коридора, и ею пользовались все товарищи, жившие в этой части корпуса.

Через некоторое время мы перебрались в небольшую квартиру на первом этаже этого же кавалерского корпуса.

На следующий день после нашего приезда, несмотря на то что было воскресенье, Феликс, как обычно, пошел на работу в ВЧК на Большую Лубянку, 11 (ныне улица Дзержинского).

Через несколько дней после нашего с Ясиком приезда в Москву Феликс познакомил меня с товарищем Я. М. Свердловым, его женой Клавдией Тимофеевной и их детьми.

Феликс с большой теплотой и любовью говорил мне о Свердлове, о его таланте агитатора и организатора, о том, что он прекрасно знает огромное количество членов партии и великолепно умеет подбирать кадры на разные партийные и советские должности.

Я. М. Свердлов с семьей жил в Кремле. В Аде, как уменьшительно звали их мальчика, Ясик нашел товарища своих детских игр. Они вместе ходили в детский сад, организованный для детей рабочих и служащих Кремля. Потом мальчики вместе посещали начальную школу в Кремле. Заведовала этой школой Клавдия Тимофеевна Свердлова.

Когда мы уезжали из Швейцарии, Ясик ни слова не знал по-русски. По пути в Москву, находясь в русском окружении, он научился кое-что понимать и усвоил какое-то количество русских слов, но говорить по-русски не умел. Чтобы иметь возможность работать, я отдала Ясика в детский сад. Там он в течение нескольких недель настолько овладел русским языком, что свободно понимал и мог говорить.

Вскоре после приезда в Москву я вступила в группу СДКПиЛ при Московском комитете РКП(б).

По решению VIII Всероссийской конференции РКП(б), состоявшейся 2–4 декабря 1919 года, были организованы из коммунистов части особого назначения (ЧОН). Все коммунисты и комсомольцы были обязаны входить в ЧОН для того, чтобы обучаться владеть оружием.

Мы, члены партийной организации, в которую я входила, мужчины и женщины, собирались 2–3 раза в неделю на военные занятия на Страстном бульваре. Там нас знакомили с устройством винтовки и проводили с нами строевые занятия.

После определения Ясика в детский сад я начала работать в Народном комиссариате просвещения сначала инструктором в школьном отделе, а потом в отделе национальных меньшинств в качестве заведующей польским подотделом. Отделом национальных меньшинств Наркомпроса руководил Феликс Кон. Наркомпрос помещался тогда на Зубовском бульваре. В 1919 году и последующих годах не хватало топлива. В квартирах и советских учреждениях было холодно. В Наркопросе, где я работала до весны 1920 года, было так холодно; что замерзли чернила. Приходилось сидеть в зимних пальто и невозможно было выдержать больше нескольких часов. Это, конечно, отражалось на работе.

Снабжение населения продуктами питания было тогда очень плохим. По карточкам выдавали по четверти фунта (100 граммов) ржаного хлеба, часто с соломой. В государственных учреждениях для работников были организованы столовые, но обеды там были плохие. О мясе не было речи. В кремлевской столовой, которая снабжалась лучше, чем другие столовые, обеды состояли главным образом из пшенной каши. В Наркопросе кормили кислыми щами, изредка сушеной воблой, поэтому уже при входе в здание в нос ударял запах кислой капусты.

Несмотря на голод, холод и страшные трудности, переживаемые Советской страной в первые годы революции, дети были окружены вниманием и заботой. Для них существовали особые продуктовые карточки. Отказывая себе в самом необходимом, детям давали все, что только было возможно.

Лето 1919 года наша семья провела в Москве. Только раза два или три мы вдвоем с Феликсом выезжали на воскресенье в Сокольники, где несколько руководящих работников МЧК жили на небольшой даче. Ясика мне удалось на короткий срок поместить в летнюю колонию для детей сотрудников ВЧК в Пушкино под Москвой».

Время шло, потихоньку, не особо заметно, приближалась смерть. В 1926 году нервы организатора «красного террора» были на пределе. Из письма Дзержинского — Куйбышеву:

«Дорогой Валериян!

Я сознаю, что мои выступления не могут укрепить тех, кто наверняка поведет партию и страну к гибели, т. е. Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Шляпникова.

Как же мне, однако, быть?

У меня полная уверенность, что мы со всеми врагами справимся, если найдем и возьмем правильную линию в управлении на практике страной и хозяйством.

Если не найдем этой линии и темпа, оппозиция наша будет расти, и страна тогда найдет своего диктатора — похоронщика революции, какие бы красные перья не были на его костюме…

От этих противоречии устал и я».

Эти слова были написаны 3 июля 1926 года.

Оставалось всего семнадцать дней до того часа, когда все поняли, до чего же безмерно он устал.

20 июля был Пленум. Дзержинский незадолго до этого перенес приступ грудной жабы. Врачи считали, что выступать на Пленуме ему нельзя. Феликс был уверен — лучше смерть, чем не выступить на Пленуме.

На Пленуме Дзержинский обрушился с критикой на оппозицию:

«Надо сказать, что область, у которой народным комиссаром стоит Каменев, является больше всего неупорядоченной, больше всего поглощающей наш национальный доход.

При чем тут развитие нашей промышленности?

Пятаков предлагает, со свойственной ему энергией, все средства, откуда бы они не шли, гнать в основной капитал.

Но именно такая постановка — разве она не есть сдача позиций частному капиталу. Если мы в наших промышленных и торговых организациях изымем и обратим оборотные средства на основной капитал, ясно, что частник на рынке сможет овладеть процессом обращения.

Если говорят вообще о росте частного капитала, это неправильно, но есть участки, на которых он растет и развивается. Это именно те участки, которыми ведает Каменев, участки заготовок среди крестьянства.

А если вы посмотрите на наш аппарат, если вы посмотрите на всю нашу систему управления…

От всего этого я прихожу прямо в ужас. Я не раз приходил к председателю СТО и Совнаркома и говорил: «Дайте мне отставку или передайте мне Нарком-торг, или передайте мне из Госбанка кое-что, или передайте мне и то и другое!»

В этом месте Каменев перебил:

— Чтобы Дзержинский не засаживал 45 млн руб. напрасно.

Это значило, что крыть нечем: про 45 миллионов, которые «засадили напрасно», пять минут назад Дзержинский сказал сам: тресты Главметалла «припасли» материалов сверхнормы на 45 миллионов рублей.

Дзержинский ответил на реплику Каменева относительно спокойно:

— Для того, чтобы Дзержинский не засаживал 45 млн руб. напрасно. Да, да!

И снова Каменев:

— Вы 4 года нарком, а я только несколько месяцев.

Дзержинский:

— А вы будете 44 года, и никуда не годны, потому что вы занимаетесь политиканством, а не работой. А вы знаете отлично, моя сила заключается в чем?

Я не щажу себя, Каменев, никогда!»

Каменеву не суждено было быть наркомом 44 года. Но это отдельная история…

Для нас важно, что в то время, когда Дзержинский ругался с Каменевым, смерть вплотную подобралась к «железному» Феликсу. А он думал о партийных и хозяйственных проблемах, о бесчисленных врагах…

Софья Мушкат-Дзержинская оставила воспоминания о смерти мужа.

«В июле 1926 года состоялся Пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Феликс был болен. Еще в конце 1924 года у него был первый приступ грудной жабы. Врачи потребовали, чтобы он ограничил свою работу до четырех часов в день, но он категорически отверг это требование и по-прежнему продолжал работать 16–18 часов в сутки.

За несколько недель перед Пленумом ЦК И ЦКК он начал тщательно готовиться к нему, подбирая материалы и цифры для опровержения лживых данных о положении народного хозяйства, распространяемых троцкистско-зиновьевской оппозицией.

По воскресеньям, будучи на даче за городом, вместо отдыха он сидел над бумагами, проверял представляемые ему отделами ВСНХ таблицы данных, лично подсчитывал целые столбцы цифр (он, как и раньше, не чурался никакой черной работы). Я помогала ему в этом.

В последнее воскресенье перед смертью Феликс сразу после обеда вернулся с дачи в Москву и работал в ОГПУ до поздней ночи, готовясь к своему выступлению на Пленуме. В понедельник, как и всегда, в 9 часов утра он был уже на работе, а потом на заседании президиума ВСНХ, где выступил с речью по вопросу о контрольных цифрах промышленности на 1926—27 год. В этот день я увиделась с ним лишь 2–3 часа ночью, когда он страшно усталый вернулся домой.

На следующий день, 20 июля 1926 года, он встал в обычное время и к 9 часам уехал в ОГПУ, чтобы взять недостающие ему материалы. Он ушел из дома без завтрака, не выпив даже стакана чаю. Обеспокоенная этим, я позвонила в ОГПУ секретарю Феликса В. Гереону и попросила организовать для Феликса завтрак, но его самочувствие было, по-видимому, настолько плохое, что он отказался что-либо взять в рот. И так, совсем натощак, он направился в Большой Кремлевский дворец на очередное заседание Пленума.

В 12 часов он выступил на Пленуме с большой пламенной речью, посвященной исключительно хозяйственным вопросам.

В этой речи он произнес знаменательные слова, правдиво характеризующие его: «Я не щажу себя… никогда. И поэтому вы здесь все меня любите, потому что вы мне верите. Я никогда не кривлю своей душой; если я вижу, что у нас непорядки, я со всей силой обрушиваюсь на них».

Последнюю фразу… он произнес твердо и почти с торжественной серьезностью. На поверхностного наблюдателя он мог произвести впечатление крепкого, здорового человека. Но от тех, которые особенно внимательно присматривались, не ускользнуло, что он часто судорожно прижимал левую руку к сердцу. Позже он обе руки начал прижимать к груди… Мы знаем, что свою последнюю большую речь он произнес, несмотря на большие физические страдания.

Это прижимание обеих рук к сердцу было сознательным жестом сильного человека, который всю свою жизнь считал слабость позором и который перед самой смертью не хотел, пока он не закончит своей последней речи, показать, что физически страдает, не хотел казаться слабым.

Во время речи на Пленуме ЦК и ЦКК у Феликса повторился тяжелый приступ грудной жабы. Он с трудом закончил свою речь, вышел в соседнюю комнату и прилег на диван.

Здесь он оставался несколько часов, отсылая врачей и вызывая к себе из зала заседания товарищей, расспрашивая их о дальнейшим ходе прений и выдвигая новые факты и аргументы против оппозиции, которые сам не успел привести.

Спустя три часа, когда закончилось заседание и сердечный приступ у Феликса прошел, он с разрешения врачей поднялся и медленно по кремлевским коридорам пошел в свою квартиру, находившуюся в корпусе против Большого Кремлевского дворца рядом с Оружейной палатой.

Я в это время работала в агитпропе ЦК ВКП(б), где руководила Польским бюро. Надеясь встретиться с Феликсом в кремлевской столовой во время перерыва в заседаниях Пленума ЦК ЦКК, я раньше обычного пошла в столовую, находившуюся тогда в Кремле в несуществующем уже сейчас так называемом Кавалерском корпусе. (Сын наш был тогда на даче). Феликса там не было, и мне сказали, что обедать он еще не приходил. Вскоре в столовую пришел Я. Долецкий (руководитель ТАССа) и сказал мне, что Феликс во время речи почувствовал себя плохо; где он находится в данный момент, Долецкий не знал. Обеспокоенная, я побежала домой, думая, что Феликс вернулся уже на нашу квартиру.

Но и здесь его не было. Я позвонила в ОГПУ секретарю Феликса В. Гереону и узнала от него, что у Феликса был тяжелый приступ грудной жабы, и что он лежит еще в одной из комнат Большого Кремлевского дворца. Не успела я закончить разговор с Гереоном, как открылась дверь в нашу квартиру и в столовую, в которой я в углу говорила по телефону, вошел Феликс, а в нескольких шагах за ним сопровождавшие его А. Я. Беленький и секретарь Феликса по ВСНХ С. Редене. Я быстро положила трубку телефона и пошла навстречу Феликсу. Он крепко пожал мне руку, и, не произнося ни слова, через столовую направился в прилегающую к ней спальню. Я побежала за ним, чтобы опередить его и приготовить ему постель, но он остановил меня обычными для него словами: «Я сам». Не желая его раздражать, я остановилась и стала здороваться с сопровождающими его товарищами. В этот момент Феликс нагнулся над своей кроватью, и тут же послышался необычный звук: Феликс упал без сознания на пол между двумя кроватями.

Беленький и Редене подбежали к нему, подняли и положили на кровать. Я бросилась к телефону, чтобы вызвать врача из находившейся в Кремле амбулатории, но от волнения не могла произнести ни слова. В этот момент вошел в комнату живший в нашем коридоре Адольф Барский и, увидев лежащего без сознания Феликса, вызвал по другому телефону врача. Л. А. Вульман сделал Феликсу инъекцию камфоры, но было уже слишком поздно. Феликс был уже мертв. Это произошло 20 июля 1926 года в 16 часов 40 минут. Ему не исполнилось еще 49 лет».

Максим Горький плакал: «Нет, как неожиданна, не своевременна и бессмысленна смерть Дзержинского. Черт знает что!» Троцкий написал почти что стихотворение в прозе:

«Законченность его внешнего образа вызывала мысль о скульптуре, о бронзе. Бледное лицо его в гробу под светом рефлекторов было прекрасно. Горячая бронза стала мрамором. Глядя на этот открытый лоб, на опущенные веки, на тонкий нос, очерченный резцом, думалось: вот застывший образ мужества и верности. И чувство скорби переливалось в чувство гордости: таких людей создает и воспитывает только пролетарская революция. Второй жизни никто ему дать не может. Будем же в нашей скорби утешать себя тем, что Дзержинский жил однажды».

КЛАССОВАЯ ПОДОПЛЕКА СЕМЕЙНОГО ТАБУ

Биографии политических деятелей в советской империи отличались своеобразием: наиболее важные стороны их деятельности сохранялась в тайне, а факты личной жизни скрывались от общественности.

Политик и писатель Милован Джилас впервые прибыл в Москву в составе первой югославской военной миссии, и многое удивило его в Советском Союзе.

Милован Джилас вспоминал: «Все мы, конечно, были в форме — у меня был чин генерала. Думаю, что выбор пал на меня еще по той причине, что я хорошо знал русский язык — я выучил его в тюрьме, — и потому что я никогда раньше не ездил в Советский Союз и не был отягощен ни фракционным, ни уклонистским прошлым.

И все же я был приятно удивлен, когда на интимный ужин на даче Сталина пригласили и меня. Из югославов там были только мы, югославские министры-коммунисты, а с советской стороны ближайшие сотрудники Сталина: Маленков, Булганин, генерал Антонов, Берия и, конечно Молотов.

Как обычно около десяти часов вечера мы собрались за столом у Сталина — я приехал вместе с Тито. Во главе стола сел Берия, справа Маленков, затем я и Молотов, потом Андреев и Петрович, а слева Сталин, Тито, Булганин и генерал Антонов, начальник генерального штаба.

Берия был тоже небольшого роста — в Политбюро у Сталина, наверно, и не было людей выше его. Берия тоже был полный, зеленовато-бледный, с мягкими, влажными ладонями. Когда я увидел его четырехугольные губы и жабий взгляд сквозь пенсне, меня словно током ударило. Берия был грузин, как и Сталин, но это нельзя было заключить по его внешности — грузины обычно костистые и брюнеты. Он и тут был неопределенным — его можно было принять за славянина или литовца, а скорее всего за какую-то смесь.

Маленков был еще более низкорослым и полным, но типично русским с монгольской примесью — немного рыхлый брюнет с выдающимися скулами. Он казался замкнутым, внимательным человеком без ярко выраженного характера. Под слоями и буграми жира как будто двигался еще один человек, живой и находчивый, с умными и внимательными черными глазами. В течение долгого времени было известно, что он неофициальный заместитель Сталина по партийным делам.

Почти все, связанное с организацией партии, возвышением и снятием партработников находилось в его руках. Он изобрел «номенклатурные списки» кадров — подробные биографии и автобиографии всех членов и кандидатов многомиллионной партии, которые хранились и систематически обрабатывались в Москве».

Сын «неформального заместителя Сталина по партийным делам» Маленков А. Г. написал книгу «О моем отце Георгии Маленкове», которая во многом проясняет семейные обстоятельства человека с «умными и внимательными черными глазами»:

«В нашей семье, сколько мне помнится с детства, не любили разговоров о дворянском происхождении моего отца Георгия Максимилиановича Маленкова и моей матери Валерии Алексеевны Голубцовой.

Для сталинских лет эта сдержанность взрослых была понятна. Но и много позже, когда говорить о «благородных корнях» стало вполне безопасно и даже модно, родители по-прежнему неохотно касались «генеалогической» темы, убежденно внушая нам мысль о пусть и жестоком, но исторически справедливом возмездии, постигшем в свое время правящие классы России. Сегодня, когда пишу эти строки, в нашем осознании прошлого на первое место решительно вышел мотив жестокости и, напротив, мотив возмездия как-то стушевался.

Короче говоря, когда я задумал эту книгу (а мысль, что она должна быть, преследовала меня еще при жизни родителей), мне пришлось восстанавливать в памяти и связывать воедино скупые обрывки домашних бесед, деликатно, как бы между прочим, выспрашивать родных о том, откуда пошел наш род, вникать в немногие семейные, а затем и архивные документы.

Один из них (стенограмма партийного заседания конца 30-х годов — об этом заседании речь впереди) красноречиво объяснил мне сугубо «классовую» подоплеку семейного табу. Из зала, взвинченного выступлением отца против ежовских расправ, раздался выкрик: мол, он сам из «бывших», а значит из «белых». Не знаю, часто ли в те страшные времена этот «козырь» пускался в ход, но уверен, что у «знавших все и вся» он был в постоянном резерве.

Так вот — о роде Маленковых. Выходцы из Македонии (там эта фамилия и до сих пор часто встречается) — наши предки некогда осели в Оренбуржье и верной службой обрели дворянство. Дед моего отца был полковником, брат деда — контр-адмиралом. А уже мой дед Максимилиан (в этом имени все еще сказывалась балканская кровь) оказался штатским — служил по «желез подорожному департаменту». Вопреки воле родителей он женился на дочери кузнеца — Анастасии Георгиевне Шемякиной. В семье Маленковых этот брак не признали, и Максимилиан порвал отношения с родней. Помогал молодым только отец моей бабушки — кузнец Егор. Окрестные казахи-скотоводы величали его по-своему — Джагор. Среди них он пользовался огромным авторитетом, и мой отец всегда тепло, уважительно вспоминал об этом справедливом и сильном человеке. Однажды рассказал, как в смутные годы гражданской войны в безоглядных оренбургских степях ему не раз помогали слова «внук Джагора». Они были своего рода паролем, открывавшим молодому кавалеристу Георгию Маленкову сердца и юрты казахов. По рассказам бабушки Анастасии Георгиевны помню еще: род Джагора корнями своими уходил в мятежное племя стрельцов, сосланных под Астрахань еще Петром I, а затем и вовсе рассеянных по Оренбуржью Екатериной II после подавления пугачевского бунта.

Бабушка вышла замуж 16-и лет, а к 23-м, родив уже трех сыновей — Александра, Георгия, Николая и дочь Валентину, осталась без мужа — Максимилиан умер совсем молодым от воспаления легких. И пришлось Анастасии Георгиевне хлебнуть лиха с тремя детьми на руках (Валентина умерла рано). В прочем, об этой удивительной женщине — отдельный рассказ, а пока скажу только, что ее жизнестойкость и энергия помогли определить всех троих сыновей в оренбуржскую классическую гимназию на казенный кошт (тут, конечно, свою роль сыграло и дворянство рано умершего главы семьи).

Отец вспоминал, что он и его старший брат Александр учились превосходно, но больше всего увлекались физикой, и с их участием в гимназии образовался кружок, в котором этот предмет изучали по университетскому курсу Хвольсона. Я и сейчас помню пять томов Хвольсона в желтом переплете, стоявших в библиотеке моего отца до той поры, пока (после июньского пленума 1957 г.) ему не пришлось отбыть в казахстанскую ссылку — тогда, при спешном выселении нас из госквартиры, многие книги были утрачены, в том числе и пятитомный курс физики. (Между прочим, это была фундаментальная работа, представлявшая развитие мировой физики как острую драму научных идей, дававшая широкие знания о многих и многих ученых, имена которых даже и не упоминались в наших советских учебниках для вузов — говорю об этом со знанием дела, потому что сам окончил физический факультет МГУ в 61-м году). Младший из братьев Маленковых — Николай — учился похуже — мешал непокладистый, озорной характер. Александр умер 17-и лет, Николай умер 14-и лет, так что мой отец уже в юности остался без братьев…

В погожие воскресные дни в поселке Аблакетка, где тогда жили отец с матерью, было принято прогуливаться семьями по главной улице. И вот навстречу нам идет богатырского сложения водолаз с электростанции, а за ним его жена с ребенком на руках. Отец здоровается и просит дать ему ребенка на руки, затем, подержав его немного, передает папаше-богатырю со словами: «Неси-ка сына!» — «Да как же, Георгий Максимилианович, ведь неудобно мне как-то, никто ж из мужиков не несет», — «Именно так-то и удобно, — смеется отец. — Пусть мужики посмотрят, как ты жену оберегаешь». И в эту минуту я словно наяву увидел того ссыльного учителя, о котором когда-то услышал от отца… Но вернусь к той поре, когда он связал свою судьбу с революцией.

Опять — из семейных рассказов. Уже заканчивая гимназию, году в 18-м, юный Маленков вместе со своими друзьями таскает в ранцах патроны красноармейцам. Образованного, широко начитанного парня примечают. И вскоре он уходит в поход с кавалерийской бригадой. Сначала был бойцом, а через короткое время — уже комиссаром бригады. Там-то, в Средней Азии, в 20-м, он и знакомится с моей матерью. Георгию Максимилиановичу в ту пору шел 19-й, маме — Валерии Алексеевне — 20-й год, она работала библиотекаршей в агитпоезде. Эта встреча была на всю жизнь, и я, перебирая сейчас весь свой житейский, уже немалый опыт скажу: не встречал более любящей, бесконечно преданной друг другу супружеской пары.

Формально отец и мать так и не зарегистрировали свой брак до конца жизни. По этой причине Валерия Алексеевна сохранила девичью фамилию.

Ее отец, преподаватель словесности в классической гимназии Алексей Александрович Голубцов происходил из старинного и хорошо известного священнического рода. Он окончил Петербургский университет. 39 лет женился на 20-летней Ольге Павловне Невзоровой — одной из известных в нашей истории сестер Невзоровых, принадлежавших к старинному дворянскому роду. Три старшие сестры Ольги Павловны Зинаида, Августа, Софья и брат Павел участвовали в одном из первых марксистских кружков вместе с В. И. Ульяновым. Бывая в Нижнем Новгороде, он останавливался у них в доме, что, конечно, скрывалось от Алексея Александровича. Одна из сестер — Зинаида вышла замуж за известного ученого и революционера, в молодости близкого друга Ленина, — Глеба Максимилиановича Кржижановского, в будущем главного разработчика плана ГОЭЛРО и председателя Госплана до 1929 года. После разгрома бухаринской оппозиции в 1929 году Глеб Максимилианович от государственной деятельности был отстранен, его даже обвинили во вредительстве, но по какой-то счастливой случайности он остался жив и остался академиком.

Младшая из сестер Невзоровых Ольга Павловна сама в революционном движении не участвовала. Выйдя замуж за Голубцова, она целиком отдала себя семье, в которой было пятеро детей, — Вячеслав, Роман, Людмила, Елена и Валерия, моя мама.

Алексей Александрович Голубцов достаточно обеспечивал свою немалую семью, был внимательным, строгим отцом, и Валерия Алексеевна неизменно вспоминала о своих родителях с трогательной любовью, а о своем детстве — как о самой радостной поре жизни. Вспоминала о летних поездках всей семьей в Костромскую губернию, где у Голубцовых был свой дом и где, по ее словам, один из местных уголков был прямо как со знаменитого пейзажа Левитана «Тихий омут» (а может, сам этот пейзаж родился здесь, неподалеку от дачи Голубцовых?).

После окончания гимназии мать прошла библиотечные курсы и, как я уже говорил, оказалась в агитпоезде на Туркестанском фронте, где встретила в 20-м году отца. (Здесь, в том же году вступила в партию.)

В 1921 году мои родители приехали в Москву. О том времена они рассказывали мало. Может быть, потому, что эти первые годы московской жизни порой заслонены были более поздними, страшными событиями? Не знаю. Запомнилось только, что поводом для переезда в Москву было страстное их желание получить высшее образование. Ведь у них за плечами была для этого хорошая основа — гимназия (кстати, отец закончил ее с золотой медалью).

На гражданской войне мать заболела малярией, и уже в Москве ей потребовалось несколько лет, чтобы восстановить здоровье. Но и повторявшиеся время от времени тяжелые приступы лихорадки не помешали ей активно войти в стремительный ритм тогдашней столичной жизни. Короткое время она была на технической работе в орготделе ЦК ВКП(б), потом уходит на завод — нормировщицей, а в 1928-м по направлению заводской парторганизации становится студенткой Московского энергетического института. Закончив его, идет инженером на завод «Динамо». Там получает два тяжелейших отравления — ртутью и бензолом. Как раз в то время мать была беременна мною, и эти ее отравления стали проклятием моего детства, переполненного болезнями. Боже мой, как она успевала работать, учиться в аспирантуре МЭИ, вести семейный быт и выхаживать меня! Сквозь дымку времени вижу ее прекрасное лицо, склоненное надо мной. Белые бумажные кресты на окнах… Да, это уже в войну, когда отца почти не бывало дома, а мать — в 42-м ее назначили директором МЭИ — рядом, у моей постели. Спасибо, родная! Ты дала мне и вторую жизнь, ибо никакие лекарства не спасли бы меня, если бы не твоя забота, твоя самоотдача!..

К моменту прихода Валерии Алексеевны на пост директора Энергетический институт постановлением правительства был развернут как основная база подготовки специалистов для энергетики страны. Он, этот институт, становится главным делом матери на многие годы вперед.

В 51-м году, перенеся тяжелейший перитонит и едва не погибнув, она на какое-то время забыла многие русские слова, а немецкий и английский языки, которыми хорошо владела до болезни, забыла совсем. После этого страшного потрясения мать оставила директорский пост, целиком отдалась научной работе. В 1956 году защитила докторскую диссертацию. Сутью работы, изданной отдельной книгой, было создание нового класса изоляционных материалов, экономическое обоснование их применения и прогноз развития этих материалов. В том же году ученый совет МЭИ присудил матери звание профессора.

Заканчиваю свой рассказ о матери в нашем семейном доме под Москвой — в Удельной. В доме, который был спроектирован… матерью. Энергетик по образованию, она была щедро одаренным человеком. И в этом доме, достраивавшемся до 68-го, когда отец переехал из Экибастуза в Удельную, в этом нашем доме живет, не уходя, образ матери, и я порой явственно слышу ее голос. Вот на веранде только что чуть заскрипели под ее легким шагом половицы, и она с улыбкой произносит: «Нет, правда же, я всю жизнь мечтала быть архитектором…»

И рядом с мамой — моя бабушка, дочь кузнеца Джагора, Анастасия Георгиевна. Почему-то сразу вспоминаю семейный переполох. Подумать только! На 82-м году жизни наша бабушка приняла роды на дому у молодой татарочки, семью которой приютила у себя. Вспомнила, видимо, свое ремесло еще в Оренбурге, где Анастасия Георгиевна славилась как «повивальная бабка». Действительно: легкая у нее была рука! Приняла за свою жизнь сто родов — все удачные.

Талант врачевательницы открылся у Анастасии Георгиевны еще в юные годы. А в гражданскую войну, закончив курсы медсестер, она приняла под свое начало санитарный поезд. Может, и встречались они на железнодорожных путях, еще не зная, что скоро породнятся — моя мать с агитпоезда и бабушка — с санитарного?..

После гражданской Анастасия Георгиевна вернулась в Оренбургскую губернию, а сын Георгий с женой уехали в Москву. Но когда в 1925 году у них родилась дочь Воля, бабушка приехала к ним помочь выхаживать ребенка. Молодым тяжело приходилось: Георгий к тому времени заканчивал Высшее техническое училище имени Баумана, а Валерия — с утра до ночи пропадала на работе.

В Москве у Анастасии Георгиевны с удивительной яркостью еще раз проявился ее талант — ее действенная доброта к обездоленным людям. Ей мало было домашних забот. Она подбирала на вокзалах и улицах самых несчастных, неприкаянных женщин, вела их в коммуналку (семья имела в ней одну комнату) и приводила в «человеческий образ». И однажды мать при всей своей деликатности не выдержала — уговорила отца подыскать бабушке жилье, да бабушка и сама понимала, что так будет лучше. С тех пор неугомонная, властная Анастасия Георгиевна жила отдельно, но уважительные и теплые отношения с моей мамой не прерывались никогда.

В середине 30-х годов бабушка стала директором санатория потребкооперации под Москвой, в поселке Удельное. И работала там до 58-го года, когда ушла на пенсию. Вот тут-то, в санатории для сердечников, она и развернулась. Приезжая к бабушке, я всякий раз изумлялся размаху, с которым она вела свое дело. Санаторий буквально на глазах преображался, обустраивался. Появились новые корпуса лечебницы, разбили прекрасный парк, посадили сад, вырыли пруд, наладили подсобное хозяйство. Во время войны, когда по ее инициативе санаторий принял детей из блокадного Ленинграда, он-то и сыграл решающую роль в возвращении этих ребят к жизни.

Из послевоенной поры хорошо помню один эпизод, красноречиво раскрывающий сильный и справедливый, поистине джагоровский характер Анастасии Георгиевны. В голодное время подмосковные поселки (Удельное тоже) были приравнены по зарплате — совершенно нищенской — к сельской местности: мол, местные жители имеют землю, пусть с нее и кормятся. Но в таких поселках, как Удельное, свободной земли давно уже не было, и люди бедствовали. Конечно, санаторные работники имели бесплатное питание, а остальным-то как жить? И вот бабушка решила воспользоваться высоким положением сына. Поехала в Москву к министру финансов Звереву и убедила его приравнять подмосковные поселки по зарплате к Москве. Потом-то уж мои родители узнали, как она «убеждала». Когда министр начал ей что-то возражать, Анастасия Георгиевна ему сказала: «Зажрался ты здесь! Совсем оторвался от народа, совесть потерял. У меня подавальщица в месяц получает без трешницы тридцатку. И ни коров негде держать, ни земли для огородов нет. Разве жить можно?!»

Уже после того как отца отправили в ссылку, мать уехала с ним, мне с братом Егором — тогда уже студентам МГУ — попросту негде было жить, мы перебрались к бабушке в Удельное, в ее частный дом. Вот там и узнали мы от людей, скольким бедствовавшим она помогла. Кому добилась жилья, кого лечила, кого помогла устроить учиться. Да и для поселка как депутат райсовета немало сделала. Поселковые старожилы до сих пор помнят, что новые школа, магазин, больница — все это во многом заслуга Анастасии Георгиевны. Естественно, и здесь ее энергию подпирало имя сына. Но не всегда. Например, в 47-м году, когда Георгий Максимилианович попал в первую свою опалу — еще при Сталине, — он вынужден был серьезно предупредить свою мать, чтоб она умерила активность, без конца обращаясь к нему с ходатайствами за тех или иных осужденных: «Не смогу я тебе больше помогать, мама. Самому бы кто помог…»

Но милосердная деятельность бабушки с новой силой развернулась позже, вплоть до отцовской ссылки. Сотни матерей обращались к ней, прося за своих близких, попавших в тюрьму. И слава об этой деятельности столь широко распространилась среди заключенных, что Удельная стала среди них запретным местом «для работы». Помнится, начальник местного отделения милиции тогда же мне рассказывал: «Уголовники-рецидивисты возвращаются и говорят: «Для нас это место свято, тут живет мать Маленкова»…

Поразительно деятельная была у моей бабушки натура. Уже конце 50-х, приезжая к отцу в Экибастуз, она и там принималась кому-то помогать. Правда, уже не заступничеством за людей перед властями (к тому времени такое заступничество могло принести только вред все по той же причине — «мать Маленкова»). Бабушка снова взялась за врачевание. В один из своих приездов к отцу я стал свидетелем такой сцены: к Анастасии Георгиевне пришел мужчина, покрытый фурункулами, и сказал, что лечат его уже 16 лет, но никакая медицина не помогает, хоть помирай. Бабушка выхаживала его два месяца и… вылечила. Секрет оказался прост: помимо всего прочего, что в таких случаях делается, она применила так называемое средство Дорохова. Здесь своя история. Талантливейший ветеринар-самоучка Дорохов изобрел сильнейшее противовоспалительное и антимикробное средство, но, как это часто у нас бывает, пробить его в медицинскую практику не смог и оттого начал вконец спиваться. Бабушка не только поддержала его морально, но и в свое время (когда слова «мать Маленкова» еще были с положительным знаком) помогла довести средство Дорохова до аптек. И до самой смерти Дорохова они с бабушкой были большими друзьями. Кстати, мой отец тоже высоко ценил этот препарат и не раз спасался с его помощью от конъюнктивита, возникавшего из-за пылевых экибастузских бурь. А однажды именно средством Дорохова мои родители спасли мальчика, обварившегося кипятком.

Словом, ни дня не сидела моя бабушка без дела: растила детей, стирала, шила, огородничала, милосердствовала деятельно — и так всю жизнь. А какие щавелевые пироги пекла — забыть невозможно!

Безусловно, она гордилась своим сыном, но всегда умела отстоять перед ним свое мнение. При этом она тонко чувствовала, где кончается ее компетенция. К примеру, очень интерёсовалась внешней политикой, но свои суждения по этому поводу в категорической форме не высказывала. Зато уж в вопросах народной жизни, тяготах народного быта выступала с полным значением дела. И я не раз замечал, как отец прислушивался к ее доводам. Забегая вперед, скажу, что в 1953 году, став у руля государства и начав свои так рано оборвавшиеся реформы, он, без сомнения, учитывал и мудрые высказывания своей матери.

Анастасия Георгиевна была верующей, всегда держала в своей комнате иконы, но не навязывала веру нам, младшим. Умерла она в 1968 году, в возрасте 84 лет. Смерть ее была благостной — сходила в баньку и, отдыхая после нее, без всяких мучений отошла в мир иной, как бы уснула.

Чем больше времени отделяет меня от детства, тем больше я проникаюсь благодарностью к моим родителям. Как удалось им, имея столь мало времени для детей, провести нас мимо опасностей нравственного разложения, которое было почти предопределено фальшью положения советской элиты? Фальшь, очевидная фальшь состояла в вопиющем противоречии между каждодневно провозглашавшимися лозунгами социального равенства, справедливости и реалиями нашей жизни.

Приведу только один случай. Из-за ремонта нашей постоянной дачи мы временно жили на даче в Зубаловке. Там правительственное шоссе, называемое «американкой», делало крутой поворот и извилисто уходило на дно оврага, где протекала речка Зубаловка. Черные «ЗиСы», «линкольны», «бьюики», «паккарды» носились по этому закрытому для других машин шоссе на предельной скорости. И вот мне, 11-летнему мальчишке, пришла в голову шальная затея подниматься на велосипеде снизу в горку по шоссе, зигзагами пересекая его с одной стороны на другую. Однажды, во время этого незаконного по всем правилам ГАИ маневра, меня задержал постовой и стал резко отчитывать, но, узнав, что я сын Маленкова, тут же взял под козырек, и я продолжил свой безумный подъем…

В январе 1943 года, как только обозначился перелом в войне (завершилось окружение немцев под Сталинградом), нас с братом Егором привезли из эвакуации в Москву. Ясно помню нашу первую после полутора лет разлуки встречу с отцом. Он отдыхал, мы шумно вбежали в спальню и залезли к нему на кровать. Отец обнял, расцеловал нас и стал рассказывать сказку о похождениях маленького, но храброго и ловкого зверька-тушканчика. Сказка была так увлекательна, что мы с братом уже с нетерпением ждали ее продолжения, и в те редкие вечера, когда отец бывал дома, он хотя бы 10–15 минут отводил, как вы сегодня сказали, сериалу о тушканчике. Отец был замечательным рассказчиком. К тому же, как я сейчас понимаю, придумывая все новые и новые приключения, он уходил в годы своей юности, видел перед собой казахстанские степи, табуны лошадей и любопытного зверька, застывшего на задних лапках у норы, дышал вольным ветром и… пусть ненадолго сбрасывал с себя непомерный груз работы.

Наш дом был полон книг, и, когда мы с братом примерно в пятилетием возрасте научились читать, вся огромная библиотека оказалась в нашем распоряжении — родители нам в выборе книг своей воли не навязывали. Кстати, лично я начал осваивать алфавит… по географическим картам. Они висели в коридорах, вдоль лестницы на второй этаж, даже на фанерных щитах, ограждавших во дворе теннисный корт. Причем, одни карты по распоряжению отца постоянно менялись на другие. Тут была какая-то система: все новые страны открывались перед нами, и нередко отец как бы невзначай просил нас отыскать какой-либо город или реку. Мы снимали нужную карту со стен или щитов, клали ее на пол и, ползая по ней, путешествовали в поисках названий, подсказанных отцом. Как раз тогда, в детстве, у меня невольно сформировался образ огромной, но нераздельно единой планеты Земля.

Еще до школы нас начали учить музыке (без особого успеха), французскому, столярному делу и, конечно же, физике, которая еще с гимназии была страстью отца. Он устроил для нас даже физический кабинет, где были лупы, микроскоп, телескоп, оптическая скамья, поляроиды, электромоторчики, магниты и многое другое.

Уже после войны, когда свободного времени у родителей стало побольше, они открыли нам мир классической литературы. Отец любил читать нам вслух. Причем, читал он, по-настоящему художественно, с безупречным чувством слова, чаще всего выбирал Гоголя, Чехова, Лескова, Тургенева, Бунина, Куприна. Из зарубежной литературы —; Шекспира, Диккенса, Марка Твена, Эдгара По. Особенно же настойчиво приобщал нас к поэзии. Многое читал наизусть сам, а чтобы и мы пристрастились к заучиванию стихов, придумал такой педагогический прием: летом предлагал нам залезать высоко на дерево и оттуда сверху декламировать. Нам это страшно нравилось, и с тех пор в памяти остались «Во глубине сибирских руд» Пушкина, «Воздушный корабль» и «Бородино» Лермонтова, «Завет Святослава» Брюсова (кстати, это был любимый поэт отца). А когда мы подросли, отец познакомил нас со стихами непопулярных тогда Тютчева и Над сона.

Ну, и само собой — кино. Обычно по субботам и воскресеньям нам на дачу по заказу родителей привозили кинокартины. После войны это все больше были трофейные ленты — английские и американские. Многократно пересмотрели мы тогда — и с родителями, и одни — фильмы Диснея, Чарли Чаплина. И, конечно, не по разу — советские: «Чапаев», «Александр Невский», «Георгий Саакадзе», «Цирк», «Веселые ребята», любимый фильм Сталина «Волга-Волга».

Своя огромная библиотека, корт, кинозал, кабинет физики, литературные чтения, уроки музыки и французского на дому — естественно, ничего этого и многого другого, что считалось обычным в быту элитарных семей, у большинства наших сверстников не было, и, пресекая их опасное баловство, милиционеры не брали перед ними под козырек. Взрослея, мы с братом прекрасно знали об этом. Но было еще одно, что, как я понимаю, и спасло нас, младших, от нравственного разрушения, — это семейная атмосфера, непререкаемый авторитет родителей в наших глазах, их взаимоуважение друг к другу и ко всем окружающим людям, их врожденный педагогический дар, который — при всем дефиците родительского общения с нами — помог нам счастливо миновать барственный цинизм и рано понять безмерную цену времени, подчиненного делу.

Семейный наш круг — это был мир, в котором отец и мать оставались высокоинтеллигентными людьми, за пределом которого оставались нравы, царившие в высших эшелонах власти. Думаю, давалось это моим родителям, особенно отцу, совсем нелегко. Известно, например, что в близком окружении Сталина широко бытовала грязная матерщина. Сколько ни помню отца, даже в те минуты, когда он появлялся дома смертельно уставший, чем-то сильно расстроенный, в его общении с близкими не бывало ни повышенных тонов, ни грубых, ни тем более нецензурных выражений. Семья для отца была заповедным островком, где отдыхала его душа и где ему не требовалось скрывать свою разностороннюю, яркую натуру. Валерия Алексеевна, конечно же, тонко понимала это и всеми силами поддерживала в нашем домашнем укладе высокую культуру общения, свойственную русской интеллигенции. То, что именно так все и было, подтверждается обстоятельством, над которым я раньше никогда особо не задумывался: к нам ни разу не приезжал в гости никто из олигархов первого сталинского ряда и никто из их домочадцев. Даже после смерти Сталина, когда, демонстрируя свою сплоченность, члены нашего ареопага ввели в моду дружить семьями, — дом Маленковых оставался вне этой моды.

Как понимает читатель, дело тут вовсе не в том, что мои родители были хмурыми, необщительными бирюками (чего-чего, а юмором и контактностью природа их не обделила). Они просто-напросто не хотели допускать в дом людей, глубоко чуждых им по своей, мягко говоря, «внутренней конституции». Помнится, только однажды, в 1954 году, когда наша семья отдыхала на юге по соседству с семьями других олигархов, уклониться от общения с ними было невозможно. Вот тогда-то я и увидел впервые лицом к лицу некоторых наших «вождей»: ничем не запоминающегося, наводящего скуку «человека в футляре» Молотова; огромного сильного, похожего на медведя Кагановича, блестяще игравшего в городки и матерящегося, как извозчик; бесцеремонного Кириченко, по части мата оставлявшего Лазаря Моисеевича далеко позади… Трудно, да просто невозможно было бы представить этих граждан за нашим семейным столом.

Сиживали за ним в долгих разговорах совсем иные люди — академик Виноградов, профессор Преображенский, добрейшая Юлия Фоминична Домбровская (все трое — медики). Часто приезжали к нам братья моей матери — Вячеслав Алексеевич и Роман Алексеевич. Дядя Вячеслав был выдающимся энергетиком, изобретателем, мастером на все руки и еще — веселым, обаятельным человеком, имевшим успех у женщин. Его бесконечные романы частенько огорчали мою мать, между ними возникали по этому поводу даже размолвки, но всякий раз дядя Слава своим поистине раблезианским жизнелюбием сглаживал «ситуацию». Иным по характеру был Роман Алексеевич. Тоже высококлассный энергетик, мягкий, покладистый и веселый человек, он еще в конце 20-х годов был обвинен во вредительстве и шпионаже, получил срок, в тюрьме решил покончить самоубийством и вскрыл себе вены. Его удалось спасти, а позже — хлопотами Глеба Максимилиановича Кржижановского — и вырвать из тюрьмы. Пережитое глубоко отразилось на дальнейшей судьбе дяди Романа: он решительно избегал какой-либо общественной деятельности и никогда не был в партии. Больше всего Роман Алексеевич любил читать труды по археологии. И тут, сильно забегая вперед, скажу еще об одном верном друге нашей семьи — Александре Георгиевиче Гачечиладзе… Да-да, о том самом знаменитом изобретателе эффективного средства против разных болезней — катрэкса, которого не так давно с бешеной яростью поносили в нашей прессе по указке «управляемой медицины».

Я благодарен судьбе, которая по жестокой необходимости (надо было поправить здоровье отца, подорванное ссылкой и непрекращающейся мерзкой слежкой за ним после переезда в Подмосковье) заставила меня примчаться в Грузию и на легендарном острове аргонавтов в устье Риони отыскать этого удивительного врачевателя. Именно — удивительного! Пусть читатель поверит мне, занимающемуся проблемами биофизики, что в своем эпитете я нисколько не переборщил, ибо Алик (так он представился мне, когда я его разыскал), подробно рассказав мне о катрэксе, добываемом из печени черноморской акулы-катрана, и проведя на авторе этих строк курс благотворного лечения, дал мне свое чудесное средство, и катрэкс подарил отцу по крайней мере восемь лет жизни.

Вскоре, Гачечиладзе приехал в Москву, познакомился и крепко сдружился с моими родителями, со всей нашей семьей. Это было как раз в пору беззаконных гонений на талантливого ученого, когда после «артподготовки» в прессе у него отобрали лабораторию и прокуратура возбудила против него уголовное дело. Наша семья — от родителей до нас, младших, — встала на защиту Гачечиладзе. В разгар борьбы за его доброе имя выяснилась пикантная подробность: как мы узнали, в материалах, собранных прокуратурой, оказался опрос восьмисот (!) пациентов, проведенный следствием для доказательства корыстных целей, которыми якобы руководствовался ученый в применении катрэкса. Само собой, корысти при всем старании обнаружить не удалось, но в ходе опроса следователи вольно или невольно зафиксировали множество неопровержимых показаний… в пользу катрэкса. Вот тогда-то отец и подсказал председателю Госкомитета по изобретениям Ивану Семеновичу Наяшкову хитроумную идею — обратиться в прокуратуру с просьбой выслать копии опроса в Госкомитет. Криминальной ценности этот материал уже не представлял, научная сторона дела следствие не интересовала, и запрос И. С. Наяшкова был удовлетворен. Какова же была ярость недругов Алика, когда именно на основе следственного опроса Госкомитет… выдал ему авторское свидетельство на катрэкс! Солидный этот документ очень помог ученому в дальнейшей борьбе…

Уже после смерти отца в 1988 году Гачечиладзе показал мне новогоднее поздравление, которое послал ему Георгий Максимилианович в пору боев за катрэкс. Там есть строка «…А что касается наших неприятелей, то пусть они захлебнутся в собственной непристойности».

Маленков был опытен в аппаратных играх. История каждого правительственного двора содержит список людей, обласканных государями. Во времена «дореволюционные» большую часть этого списка занимают представители слабого пола. Новое время требовало больше силы и твердости, чем красоты. Красоты в Кремле, действительно, стало меньше, а вот сила и твердость обрели особый, советский оттенок. Фавориты при Сталине — это маленькие, но все же копии вождя. Собрав под обложку истории их жизней и продвижений по государственной лестнице, можно в какой то степени проследить историю власти. Фавориты были разного рода, но все они влияли на вождя, а значит на ход исторических событий.

УМЕНИЕ «ОБХОДИТЬ КАПКАНЫ»

В своей политике Сталин следовал принципам, изложенным «великим флорентийцем» Никколо Макиавелли в трактате «Государь».

«Итак из всех зверей Государь пусть уподобится двум: Льву и Лисе. Лев боится капканов, а Лиса — Волков. Следовательно, надо быть подобным Лисе, чтобы уметь обойти капканы, и Льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен Льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание».

Макиавелли очень рано познакомился с теневой стороной политики: девяти лет он видел повешенных по указке Медичи в окне Палаццо Веккьо заговорщиков Пацци, среди которых был даже епископ; двадцати трех лет наблюдал изгнание Медичи из Флоренции; двадцати девяти казнь Савонаролы. Трижды он был свидетелем того, как Флоренция находилась на краю гибели.

В 1502 году Макиавелли встречается с тем, кто послужил ему прообразом «Государя», Цезарем Борджиа — герцогом Валентино, который произвел на него сильное впечатление как человек, очень жестокий и хитрый, не считающийся с нормами морали, решительный и проницательный правитель.

«Большевики считали криминалом пышность и роскошь в личной жизни, — писал Михаил Любимов, — их окружали предметы первой необходимости, соответствующие из незабвенному народному образу.

Одевались продуманно, с тонкими деталями, выходя из массы группой, сознательно создавали картину разнообразия: если вождь в сталинке, то дедушка Калинин в толстовке, наркоминдел Молотов в костюме и при галстуке, вроде бы как уступка проклятой загранице, Лазарь Каганович в кожанке, Ворошилов в военной форме с орденами, Орджоникидзе в гимнастерке без знаков отличия. Прекрасно обходились без имиджмейкеров, сами дали бы им сто очков вперед».

С самого раннего детства близкий к кремлевским кругам писатель Юлиан Семенов писал:

«В 1965 году писатель Лев Шейнин (в прошлом помощник Вышинского) позвонил мне из Кунцовской больницы: «Вы хотели поговорить с Вячеславом Михайловичем Молотовым? Он здесь, вместе с Полиной Семеновной, приезжайте, я вас представлю».

Через час я был у него в палате. Маленький, кругленький, работавший — после освобождения из Лефортовской тюрьмы — главным редактором «Мосфильма», Шейнин был человеком улыбчивым, постоянно тянувшимся к людям. В разговорах, однако, был сдержан: как-никак именно он, помощник Генерального прокурора Союза, прибыл вместе со Сталиным в Ленинград на следующий день после убийства Кирова. О Вышинском как-то сказал во время прогулки по аллеям нашего писательского поселка в Пахре: «Это человек тайны, не стоит о нем, время не подошло». В другой раз, тоже во время прогулки, смеясь, заметил: «Когда меня привезли в Лефортово, я сказал следователю: «если будет боржоми, — подпишу все, что попросите о моей, лично моей шпионской работе», — я-то знал, что исход один… Впрочем, я еще хранил иллюзии. Черток в этом смысле оказался самым умным». — «Кто такой Черток?» — «Это следователь Льва Борисовича Каменева… Чудовище был, а не человек… Он себе такое позволял, работая с Каменевым… Словом, когда за ним пришли, а это случилось через месяц после того, как Каменев был расстрелян, он прокричал: «Я вам не Каменев, меня вы не сломите!» — и сиганул с балкона». Я спросил: «Почему?» Шейнин поднял на меня свои глаза-маслины, судорожно вздохнул и ответил: «Милый, не прикасайтесь вы к этому, не надо, так лучше будет для вас…»

…Именно он, Шейнин, и завел меня в большую палату государственного пенсионера СССР, бывшего члена партии Молотова и его жены, ветерана партии Жемчужиной. Разговор был светским; Молотов шутил, говоря, что прочитав мою «Петровку, 38» он начал с опаской гулять по улицам, расспрашивал, над чем я работаю, как начал писать, имеет ли что-то общее с моей судьбой персонаж из моей повести «При исполнении служебных обязанностей» молодой пилот Павел Богачев, воспитывавшийся в детском доме, куда был отправлен после расстрела отца; когда я попросил о следующей встрече (я тогда готовился к роману «Майор Вихрь»), он ответил согласием, написал свой телефон на улице Грановского, попросив при этом никому его более не передавать.

Позвонил я к нему, однако только через год: то он уезжал на курорт, то я шастал по стране, работая в архивах.

Первый раз я поднялся к нему на Грановского, когда Полины Семеновны не стало уже; мы сидели в маленьком кабинете Молотова, обстановка которого напоминала фильмы тридцатых годов: кресла, обтянутые серой парусиной, стол с зеленым сукном, маленький бюст Ленина, в гостиной — книги в скромных шкафах, китайский гобелен и портрет Энгельса в деревянной рамке.

Молотов рассказал ряд эпизодов, связанных с январем сорок пятого, когда Черчилль обратился к Сталину за помощью во время Арденнского наступления немцев, дал анализ раскладу политических структур в тот месяц, — как она ему представлялась; потом, улыбнувшись, заметил, что в то время Сталин уже практически «не затягивался, набивал трубку «Герцеговиной Флор», но табаком лишь пыхал». Не знаю почему, но именно тогда я и решил спросить его о Макиавелли.

Молотов цепко осмотрел меня своими глазами-буравчиками, снял на мгновение пенсне, потер веки и ответил четкой формулировкой:

— Увлечение Макиавелли симптоматично, ибо свидетельствует о сползании в реакцию.

…Я уже знал тогда, что в тридцать шестом году какое-то время позиции Молотова были шатки, поскольку ни Каменев с Зиновьевым, ни Пятаков не назвали его имя в числе тех, кто «подлежал уничтожению»; были перечислены практически все ближайшие соратники вождя — Н. И. Ежов, Г. К. Орджоникидзе, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, но Молотова среди них не было. Лишь после того, как был убит Серго и Молотов после этого выступил на февральско-мартовском Пленуме ЦК, его имя было включено в список будущих «жертв» на третьем процессе по «делу» Бухарина и Рыкова.

Знал я тогда и то, что над Молотовым собрались тучи и накануне смерти Сталина, — жена арестована как «враг народа», а сам он оттерт на третий план группой Маленкова — Берия. Поэтому меня потрясала та нескрываемая нежность, с которой он произносил имя Сталина; нежность была какой-то юношеской, восторженной, она даже несколько выпячивалась им, хотя Молотов, казалось, не был человеком позы.

— А как Сталин относился к Макиавелли? — спросил я, несколько опасаясь его реакции, ибо рискованная пересекаемость имен подчас вызывает в политиках (особенно с приставкой «экс») непредсказуемую реакцию.

Молотов ответил сдержанно:

— Сталин понимал, как чужд самому духу нашего общества строй мыслей этого философа. Сталин говорил правду, а Макиавелли всегда искал путь, чтобы ложь сделать правдой, — и, помедлив мгновение, он заключил: — Впрочем, порою, наоборот…

…Первый том Собрания сочинений Макиавелли был издан «Академией» в Москве и Ленинграде крошечным тиражом в тридцать четвертом году; второй том так и не опубликовали, поскольку предисловие было написано Каменевым, а его — вскоре после убийства Кирова — арестовали. Хотя в предисловии Каменев и подчеркивал, что одна из порочных идей Макиавелли состоит в отторжении морали от политики, и что, — следуя флорентийцу, — высший смысл человеческого существования заключен лишь в работе во благо государства, но при этом советовал помнить: идеал государства — это республика; Древний Рим дал пример такого сообщества, где каждый гражданин вдохновенно сражался и отвечал за престиж и достоинство родины, поскольку имел на то право, гарантированное Законом; однако Республика становится фикцией, если власть убивает в народе добродетели и личное достоинство, предпочитая править страхом и террором.

Будучи по образованию теологом, Сталин знал толк в осмыслении заложенного между строк; он считал, что выпуск тома Макиавелли с предисловием Каменева направлен против него, дирижера начинавшегося террора.

Именно поэтому во время процесса Каменеву и было поставлено в вину — наравне с подготовкой попущений и антисоветской борьбой — издание книги Макиавелли.

Сталин достаточно долго думал и о том, чтобы вписать в показания Зиновьева фразы о «вредительской» книге Займовского «Крылатое слово» с предисловием того же Каменева, который утверждал: «Автор далеко не в достаточной степени использовал нелегальную, подпольную прессу эпохи царизма, а также «крылатые слова», созданные революционной эпохой. Но это не личная ошибка автора, а скорей наша общая беда. Можем ли мы сказать, что в должной мере изучили — или, хотя бы изучаем, — подпольную прессу, ее историю, ее сотрудников, приемы, язык? Конечно, нет!»

Сталин прекрасно понимал, что если, — следуя Каменеву, — читатели начнут «изучать подпольную прессу», то в массе своей пришлось бы упоминать имена тех революционеров, которые ныне, по его, Сталина, указанию, были объявлены «врагами народа».

Именно поэтому каменевское предисловие к «Крылатым словам» и не было упомянуто на процессе: еще далеко не все книги были запрещены и изъяты из библиотек, еще не до конца была убита память, — надо ждать».

Никто из окружения Сталина не был по сути выдающимся политиком, но те из соратников вождя, кто дожил до старости, умели «обходить капканы».

Один из главных кремлевских долгожителей Лазарь Каганович умер внезапно от инфаркта, сидя за вращающимся столиком. Успел поговорить по телефону с дочерью.

Кладбище Ново-Девичьего монастыря. Широкий обелиск из темно-красного финского камня. Здесь по-хоронена жена Кагановича. А его самого сожгли в крематории и сюда закопали урну.

На камне появилась новая надпись: «Каганович Лазарь Моисеевич», даты рождения и смерти. Говорили, он хотел, чтоб были выбиты еще два слова: «Большевик-ленинец».

Каганович не оставил завещания.

Лазарь Каганович занимал множество самых высоких должностей, но так и не научился грамотно писать, но говорить умел. А для того, чтобы писать, существуют писатели. Вот так, на основании личных встреч и бесед писатель Феликс Чуев создал книгу «Так говорил Каганович». При этом Ф. Чуев встречался не только с самим Лазарем, но и членами его семейного клана.

В ходе этих встреч выяснилось, что многое на семью Кагановичей «наговаривали».

Например, сын Лаврентия Берия, Серго утверждал:

«Сестра или племянница Кагановича в действительности не была женой Иосифа Виссарионовича, но ребенок от Сталина у нее был.

Сама она была очень красивой и очень умной женщиной и, насколько мне известно, нравилась Сталину. Их близость и стала непосредственной причиной самоубийства Надежды Аллилуевой, жены Иосифа Виссарионовича…

Ребенка, росшего в семье Кагановича, я хорошо знал. Звали мальчика Юрой. Помню, спросил у дочери Кагановича:

— Это твой братик?

Она смутилась и не знала, что ответить. Мальчишка очень походил на грузина. Мать его куда-то уехала, а он остался жить в семье Кагановича».

Из диалогов Феликса Чуева с членами семейного клана Кагановича следует, что все вышесказанное — неправда: никто из их семьи не состоял в любовной связи со Сталиным, а мальчика взяли из детдома.

Феликс Чуев пишет:

— А про вас говорили, — обращаюсь я к Мае Лазаревне, — что вы были женой Сталина.

— Мне было пятнадцать лет, и я ужасно боялась, как бы сам Сталин про эти слухи не узнал, как бы до него не дошло, — говорит Мая Лазаревна.

— Американцы писали, будто моя сестра была женой Сталина, — говорит Каганович.

— Или племянница?

— Сестра. А у меня единственная сестра старше меня, она в двадцать четвертом году умерла. (Как известно, жена Сталина Н. С. Аллилуева ушла из жизни в 1932 г.). Как говорят, бреши, бреши, что-нибудь останется. Я-то знаю все. Эта сплетня давно ходит, писала заграничная пресса, Литвинов опровергал.

(Эта сплетня была весьма живучей. Главный маршал авиации А. Е. Голованов рассказывал мне про генерал-полковника Ермаченко, который женился на молодой, а старая жена по сложившейся традиции пожаловалась в политотдел. Когда генерала вызвали для разбора, он вспылил: — Сталину можно, а мне нельзя?

«А ходили слухи — абсолютная чепуха! — что после смерти Аллилуевой Сталин женился на дочери Кагановича», — смеялся Александр Евгеньевич.

Генерала Ермаченко за его слова разжаловали, и Голованов принял участие в его судьбе, устроив начальником аэропорта Быково. А при удобном случае рассказал о нем Сталину. Тот возмутился и велел восстановить его в звании и должности.

Государство без гласности стало Страной Слухов, Сплетен, Россказней.)

— Но и в последнее время, когда гласностью, казалось бы, объелись, появилась другая версия, будто Сталин женился на Мае Лазаревне не после смерти Аллилуевой, когда Мая была еще пионеркой, а в последние годы жизни, и в 1953 году она шла за его гробом, держа за руку девочку, так похожую на диктатора…

— Во-первых, я не шла за его гробом, — говорит Мая Лазаревна, — а во-вторых, посмотрите на мою Юлю — похожа она на Сталина?

…В ноябре 1991 года в «Неделе» появился материал о том, что племянник Кагановича некий С. Каган, проживающий в США, написал книгу о дяде, которого он посетил в 1981 году в Москве. Вскоре издательство «Прогресс» выпустило в русском переводе его книгу «Кремлевский волк».

Однако, родственники Л. М. Кагановича сообщили мне, что никакого такого американского племянника они не знают и у Лазаря Моисеевича сей Каган никогда не был.

Писать книги, конечно, никому не возбраняется, но желательно писать правду. В книге С. Кагана я обнаружил столько ошибок, искажений, нелепицы — от биографии Кагановича до описания его квартиры в Москве, что анализировать творение С. Кагана не собираюсь. «Это не ошибки, а откровенная ложь!» — горячо поправляет меня Мая Лазаревна…

Появилась в израильской газете и статья, написанная другим, уже истинным племянником. Михаил, сын старшего брата Арона, приезжал с сыном из Киева в июле 1991 года и навестил дядю совсем незадолго до его смерти.

До Л. М. Кагановича дошли кое-какие сведения, и он прямо в лоб, как ему и было свойственно всегда, строго спросил племянника:

— А правда, Михаил, что ты собираешься уехать с семьей в Израиль? Это да или нет?

Племянник отрицал, сказав, что приехал с сыном в Москву вручать кубок — сын работал журналистом в спортивной редакции.

На самом же деле они приехали в Москву за визой и вскоре действительно отбыли в Израиль, но дяде об этом уже не суждено было узнать…

Каганович говорил, что имела хождения версия насчет его сестры. С. Каган в книге «Кремлевский волк» пишет о младшей сестре Кагановича Розе, ставшей женой Сталина. Но все дело в том, что сестра была не младшая, а старшая, звали ее не Роза, а Рахиль, и умерла, как уже говорилось, задолго до смерти жены Сталина, оставив пятерых детей…

— Но ходит такой разговор, что был «салон Розы Каганович». Кто она такая? — спрашиваю Лазаря Моисеевича.

— Это глупость. Роза Каганович — племянница, дочь моего брата старшего.

— И чем она знаменита?

— Ничем. Жила в Ростово, а из Ростова после войны переехала в Москву с мужем и сыном и жили здесь всей семьей. Очень плохая двухкомнатная квартира в Доме Советов на Грановского.

— Рассказывают, что собиралось там общество, все повышения оттуда шли по блату…

— Вот видите, какая-то сволочь сочиняет, — отвечает Каганович.

— Мне маршал Голованов рассказывал: «Думаю, что это мне ходу не дают после войны? Пошел в ЦК: скажите напрямую, в чем дело? Почему на меня так косятся? Один откровенно говорит: Александр Евгеньевич, ну зачем вы это сделали, такая карьера, любимец Сталина, самый молодой маршал! Зачем выдали дочку за английского адмирала?» У Голованова четыре дочери. Самой старшей тогда было тринадцать лет. Пустили сплетню, и все ей поверили.

— Говорят, будто я разрушал в Москве ценности, — продолжает Каганович. — Это вранье. Оправдываться я не буду, поскольку не было этого. Со мной ходили и выбирали те дома, которые мешают движению. Памятник первопечатнику у Метрополя должны были снести, он стоял посреди улицы, мешал движению, когда едешь по Лубянскому проезду. Решили проезд перенести куда-то. Я сказал:

— Нет, нельзя куда-то.

Поехали ночью, я запретил сносить. «Здесь наверху стоит домик, поднимем памятник выше». Организовали перенос, перевоз. Я приезжал смотреть, как перевозят.

А памятник Минину и Пожарскому, видите в чем дело, он мешал парадам. Надо было его перенести. Стали место искать. Собирали архитекторов и решили перенести к храму Василия Блаженного. Осмотрели, выдержит ли фундамент? И мы организовали очень сложное перенесение памятника. Укрепили фундамент…

А через месяц будто бы я предлагал взорвать храм Василия Блаженного.

Сталин на похоронах жены.

— Говорят, Сталин не ездил на похороны.

— Вранье! Вранье. Все члены Политбюро были на похоронах. Сталин был. Он был страшно подавлен. И я в прощальной речи сказал, это помню хорошо: «Мы, друзья Сталина, считаем своим долгом облегчить его страдания сейчас, после смерти его жены».

Он вместе с нами на кладбище ездил, стоял тут же, у могилы. Мне было очень тяжело выступать, потому что Сталин присутствует, вы представляете, себе, как мне было выступать по случаю смерти его жены, не мое амплуа, но я выступал. Сталин предложил — пусть Каганович скажет… Трижды я так выступал — на похоронах Аллилуевой, Кирова и Сен-Катаямы. Трудно это. Очень трудно было, но я сумел себя перевести в такое состояние.

Когда умер Сталин, решили, чтоб на его похоронах выступили трое: Молотов, Маленков и Берия. Каждый по-своему выступал. Молотов выступил, я бы сказал, трагически. У него была речь со слезинкой.

— Говорят, Орджоникидзе не мог вынести репрессий и застрелился.

— Это другой вопрос. У Орджоникидзе брата арестовали. Переживал очень. У меня брат тоже… Обвиняют, что я его не защищал. Вранье! Само по себе обвинение глупое. Представьте себе, что брат был бы врагом. Тогда я бы, конечно, пошел против него! Так что же обвинять, мол, он даже брата не защищал — это по-мещански, это по-обывательски! Брата надо защищать, если ты убежден, что он прав. А я был убежден, что он прав, и я его защищал. Защищал.

Очную ставку требовал. Меня изображают, что так преклонялся перед Сталиным, что брата своего предал! Волкогонов пишет, что Сталин сказал: твой брат с правыми связан, а я ответил: пусть судят, как полагается по закону. Причем тут закон? Если правые, причем тут закон? Другие пишут, и Бажанов тоже, я дал согласие, согласился. А это все вранье.

Я пришел в Политбюро, и Сталин мне сказал: — Вот мы получили показания, что ваш брат Михаил состоит в заговоре.

Я говорю: — Это ложь. Я знаю своего брата. Это большевик с девятьсот пятого года, рабочий, преданный человек, преданный Центральному Комитету партии. Все это ложь.

Сталин говорит: — Как ложь? Я получил показания.

— Мало ли показаний бывает? Это ложь. Я прошу очную ставку.

Сталин так посмотрел и сказал: — Хорошо. Давайте очную ставку.

Меня на очную ставку не вызвали, потому что была война, сорок первый год. Я был занят делом. «Нельзя его нервировать, дергать его сейчас, поэтому вы его не вызывайте», — так Сталин сказал. Меня не вызвали. Брат поторопился, конечно. Ванников, который на него наговаривал, он же потом наркомом был, министром. Его освободили, конечно. Ванников был заместителем моего брата.

Когда на Ванникова были показания, Михаил, он горячий был, с пеной у рта его защищал. Этот Ванников у него на даче ночевал, боясь ареста. И брат защитил его. А потом этот же Ванников на него показывал. Тот говорит: — Ты что, с ума сошел?

— Нет, ты был вместе со мной в одной организации.

Что ему скажешь?

— Но вы не видели Михаила перед тем, как он застрелился?

— Нет. Это было в коридоре. Ему сказали: — Ты там подожди, а мы еще раз поговорим с Ванниковым. Берия и Маленков. Ванников тут же сидел. Они говорили: — Мы решили его еще раз допросить, что, он с ума сходит, что ли?

А брата попросили выйти и подождать. Он, видимо, решил, раз его попросили выйти, так ему не верят, и застрелился.

— Но его не арестовывали, раз у него был с собой пистолет?

— Нет, нет. Он оставался членом ЦК. Было решение Политбюро — снять всякие обвинения с Кагановича Михаила, памятник ему на Ново-Девичьем поставили и разрешили мне написать — я спрашивал специально решение Политбюро, что брат — «член ЦК». Там так и написано: «член ЦК».

Так что это вранье. Я ему верил, потому что он меня и большевиком-то сделал. Он с девятьсот пятого года в партии. Он старше меня. Когда я приезжал в деревню, он все накачивал меня. Юношей я был. В девятьсот девятом году, когда я приехал в Киев, он меня связал с группой большевиков-рабочих, и сразу я окунулся… И когда я начал рабочим работать и организовал забастовку, один из большевиков сказал:

— Слушайте, он же нас обгонит!

Я самый младший брат, пятый. Михаил, Юлий, Израил, Арон и я. Знают меня, Михаила и Юлия. Они умерли. Юлий умер дома после войны. Михаил был замом у Орджоникидзе ряд лет, потом стал наркомом оборонной промышленности. Шахурин был уже после него.

— Говорили, что Михаил Моисеевич не справлялся.

— Видите, заложил основы авиационной промышленности именно он. Ездил в Америку, изучал там дело. Заводы построены при нем. Шахурин пришел — уже готовые заводы начали производить самолеты. Так что тут… Вешают на меня и это, что брата своего не защитил. Это глупо, во-первых, потому, что во время гражданской войны брат на брата шел.

— Молотов говорил, что у Серго был плохой брат. «Может быть у хорошего коммуниста плохой брат?»

— Может, — соглашается Каганович. — Совершенно верно. Я сказал Сталину, что мой брат большевик настоящий, член ЦК, преданный партии человек, это вранье все. А брата обвинили в том, что он с Ванниковым в заговоре, в шпионской организации, что будто бы вместе с Ванниковым и другими они с немцами — нелепость какая-то, и будто бы даже Гитлер имел в виду моего брата сделать чуть ли не главой правительства. Идиотизм! Это глупость такая. И я выступал по поводу многих, защищал железнодорожников.

Ф. Чуев: «…Не могу не думать о том, что у Сталина, Молотова, Кагановича и других тогдашних руководителей происходили трагедии с родными, близкими. Но я хорошо помню, что в то время казались странными даже разговоры о семьях этих людей. Не представлялось, как Сталин появился бы при народе рядом со своей женой!

Ведь для тех руководителей идея была важнее жены, детей, брата. Ради идеи рисковали жизнью своей и жизнью других. В этом я убедился, беседуя и с Молотовым, и с Кагановичем.

И, если современный политический деятель пытается объяснить свое решение, ссылаясь на мнение жены, он вызывает у меня презрительную жалость. Что поделать, так я привык мыслить».

Как-то Каганович рассказал о четырех еврейских семьях в Киеве, из которых вышло много большевиков, Лазарь Моисеевич их сагитировал, они занимались у него в кружке, а впоследствии были репрессированы. Блехман, Лев Шейнин…

— В 1953 году я узнал, что Лев Шейнин жив, попросил чекистов его найти, так они нашли сначала его однофамильца писателя Льва Шейнина, который тоже сидел, и его освободили. А потом уже этого освободили.

— Многих забрали, потому что были указания, но многих я не давал забрать, и Микоян не давал некоторых, и другие министры. Я в ЦК обжаловал, Сталин сказал так: «Надо чтоб нарком представил обоснованное опровержение, либо пусть дает согласие». Мне присылают: такой, такой враг народа, вредители. Я должен отклонить, опровергнуть, а у меня данных нет для опровержения.

— Тогда Сталин не прав, получается.

— Не совсем прав. Не совсем прав. Говорят, нашли десятки писем Кагановича, где он согласен или предлагает арестовать. Там также десятки писем Микояна, Ворошилова… Шверник — всех секретарей ЦК ВЦСПС арестовали, и сам давал письменные согласия на это. Ну а как же?

— Но человеку порой трудно доказать, что он невиновен. Как я докажу, что я не украл?

— Я про Якира вам рассказывал? История Якира была такая, что меня за глотку брала.

Ворошилову доложил генерал Дубовой. «Скобелевым» его дразнили, звали — борода, как у Скобелева. Сын Дубового, моего друга, горловского шахтера, большевика с девятьсот пятого года. Он пришел к Ворошилову и доложил, что состоял в контрорганизации и сказал: «Вы доложите Сталину, чтобы он, как следует, допросил Кагановича, потому что он тоже с нами».

— А кто этого Дубового тянул за язык?

— Кто-то ему сказал.

— Но ведь он и на себя наговорил.

Феликс Чуев: «Каганович упомянул здесь о сыне. Считаю нужным пояснить. В 30-е годы Каганович один из влиятельнейших членов Политбюро, ближайший сподвижник Сталина. Живет в Кремле с женой и дочерью. Жена Кагановича Мария Марковна постоянно болела. Мая подросла, ей уже пятнадцать лет. Родители захотели взять из детского дома ребенка. К тому же, у многих высших руководителей страны в ту пору были приемные дети — у Сталина, Молотова, Ворошилова… Наверно, это тоже имело значение».

— Мая, — сказал отец дочери, — поезжай в детские дома, посмотри, может, тебе понравится какой-нибудь маленький мальчик, давай возьмем его, будем воспитывать.

Мая поехала с порученцем Кагановича Н. Г. Сусловым. В одном из детских домов приглянулся ей мальчик — беленький, голубоглазый. Он тоже сразу, с первых минут, привязался к Мае. Привезли его домой, в Кремль. Родители посмотрели: — Хороший мальчик, но кто же скажет, что он наш сын? Вот если бы черненький…

Пришлось Мае поехать еще раз. Выбрала черноволосого мальчика. Но его уже не привозили в Кремль, чтоб не травмировать, а только сфотографировали. Родители посмотрели карточку — понравился. Привезли. Было в нем что-то восточное, похоже, узбекское. Подкидыш, на вид — годика два с половиной. Больше о нем ничего не было известно — кто он, от каких родителей… Но сам он себя называл почему-то Юрой Барановым. Стал Юрием Кагановичем.

Мальчик он был, что называется, трудный. И няньке, и учительнице доставалось от него. Но вырос, окончил военное училище. А дальше жизнь сложилась не совсем удачно. Трижды женился. Служил на Севере и в Читинской области. Умер очень рано — в сорок четыре года. Остались дочь и сын от разных жен.

Лазарь Моисеевич считал их собственными внуками и посылал им деньги из пенсии.

— Откуда взялась фамилия Сталин?

— Ну, ну.

— Он рассказал, что была такая женщина — Людмила Николаевна Сталь.

— Сталь была. Людмила Сталь была. Она работала в ЦК партии. Известная работница. Она среди женщин работала.

— Успенский говорит, что она была любовницей Сталина.

— Неверно. Этого я не знаю, не могу сказать. Но Сталь была, я ее знал уже седой. Дебелая такая, но, видимо, интересная женщина была. Возможно. Говорили и другое. Говорили про Славотинскую. Она была мать жены Трифонова Валентина Андреевича, члена Военного совета. Она работала у нас в ЦК партии. Сталь работала в журнале «Работница». Славотинскую я знал, она у меня часто бывала на приеме. Есть письма Сталина к Славотинской. Это известно. Она в Ленинграде жила. Если уже подозревать, то можно подозревать Славотинскую, поскольку есть документы, письма. А вот про Сталь — не знаю. Может быть, был роман и со Сталь…

— Роман был, якобы, в период первой русской революции. Она его старше лет на десять. А потом возобновился между февральской и Октябрьской революциями. Успенский говорит, что она работала в ЦК партии и редактировала все произведения Сталина. И получила орден Ленина в тридцать девятом году. А он взял фамилию — Сталин.

— Если она получила орден, то получила орден за работу. А что, возможно, были какие-то привязанности у Сталина. У него были перерывы, видите ли. У него жена умерла до революции. А на Надежде Сергеевне он женился в девятнадцатом году, до девятнадцатого года имел право любить кого угодно. А откуда Успенский знает?

— Где-то выискал.

— Где он мог выискать? Он молодой, старый?

— Воевал в войну.

— Мне его книгу дали. Еще не читал.

— Интересно, что вы скажете. У меня такое ощущение, что это придумано.

— Говорили, будто бы Шапошникова под советником имел в виду, но Шапошников умер во время войны. Шапошников не мог быть его тайным советником.

— А то, что жена Игоря Шапошникова — Славотинская? — вступает в разговор Мая Лазаревна. — Ничего вам не говорит?

— Возможно, Я знал ее хорошо, — говорит Каганович.

— Если я ее встречу, можно спросить, работала ли твоя мама в ЦК? — говорит дочь.

— Работала наверняка — мама или бабушка. Возможно, бабушка. Я ее хорошо знал. Есть письма, опубликованные даже.

— Молотов по-другому объяснял. Он говорил: «Сталин — индустриальная фамилия».

— А откуда Ленин? — вопрошает Каганович.

— Ленский расстрел, говорят, — размышляет Мая Лазаревна.

— Ленский расстрел был в двенадцатом году, а Ленин уже в девятьсот пятом подписывался Н. Ленин. Это версия ерундовая. Кто-то из школьных учителей придумал, — говорю я. — Знаете, какая есть версия?

— Какая? — интересуется Каганович.

— Первый жандармский ротмистр, который допрашивал молодого Ульянова, был по фамилии Ленин.

— Ав Малом театре был артист Ленин, народный артист республики, — говорит Мая Лазаревна. — Так он, говорят, дал объявление во время революции: «Прошу не путать».

Марксисты заблуждались. Личности с их индивидуальными качествами имеют значение в истории.

Личности формируют историю. Не подлежит сомнению, что они сформировали и советскую историю.

Система обладает собственной мощной инерцией, собственными закономерностями и динамикой. Лидеры приходят и уходят, но Леонид Брежнев — не Никита Хрущев, а Хрущев не Иосиф Сталин. Немыслимо даже представить, чтобы Брежнев был в состоянии провести безжалостные чистки 30-х годов, даже если бы обладал для этого необходимой властью и возможностями.

БОЖЬЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

В Армении дети воспринимаются как Божье благословение. Таким благословением для семьи был и Анастас Микоян.

Индийский посол в СССР Т. Кауль говорил: «Анастас Микоян был умным армянином, специалистом по внешней торговле, сообразительным, расчетливым, с глубокой проницательностью в отношении людей и дел, на переговорах твердый, но приятный. Как и Косыгин, он никогда не был первым номером, но всегда входил во внутренний круг, был близким к первому номеру, будь то Сталин, Хрущев или Брежнев. Ему поручали самые сложные миссии, как, например, в Японии. Хотя ему и не удалось убедить японцев принять его точку зрения, он подошел к этому весьма близко.

Когда президент Радхакришнан приехал в ходе визита в Ереван, я находился во второй машине, и толпа, стоявшая вдоль улицы, смотрела на меня и кричала: «Вот Микоян». Я рассказал об этом Микояну, и мы здорово посмеялись. Армяне и выходцы из северной Индии внешне похожи. Я слышал историю о Микояне, которую приписывают Хрущеву. Когда они оба были в Ватикане, Папа приказал, чтобы в их честь на стол за обедом был поставлен его лучший сервиз из золота и серебра. Во время еды разговор зашел о христианстве и коммунизме. Папа сказал: «Мы, христиане, верим в чудеса. А есть ли у вас, коммунистов, чудеса, в которые можно было бы поверить?» «Конечно, есть, — последовал ответ Хрущева. — И я Вам сейчас одно покажу. Вот я беру одну из Ваших лучших золотых ложек и кладу в свой карман. Раз-два, и вот я вынимаю ее из кармана Микояна».

Считается, что армяне очень сообразительны в делах и делают деньги. Хрущев никогда не упускал случая, чтобы подколоть этим своего друга и товарища Микояна. Однажды на приеме в посольстве я подал свежие манго «Альфонса», которые мне презентовала компания «Эйр Индиа». На приеме были и Микоян и Хрущев. Хрущев снял пиджак, закатал рукава и начал есть манго совершенно по-индийски. Он, наверное, научился этому во время своего визита в Индию в 1955 году. Микоян что-то замешкался, и Хрущев пошутил: «Анастас, ты пока не трогай манго, оно может вырасти вдвое, когда пойдем домой». Это было сказано таким тоном, что Микоян, похоже, не обиделся. Он был близок со Сталиным, и пережил куда худшие времена».

Об умении Микояна маневрировать существует немало анекдотов. Вот один из них: Микоян в гостях у родственников.

Стал собираться домой. Вдруг на улице начался сильный дождь.

— Анастас, как же ты пойдешь по улице без зонтика, — спрашивают его родственники.

— Ничего, я пройду между струй, — отвечает Микоян.

В конце 60-ых годов Микоян начал публиковать отрывки из своих мемуаров.

«Первые мои воспоминания, относящиеся к раннему детству, довольно случайны и очень отрывочны. Порой представляется даже малопонятным, почему это вдруг в памяти сохранились именно эти, а не какие-то другие факты и события тех далеких лет…

Я хорошо помню свою родную деревню Санаин, расположенную в одном из живописных уголков Армении.

…Высоко над крутыми скалами по обе стороны ущелья раскинулись несколько плато в сотню гектаров пашни. За этими плато возвышаются горы, покрытые лесом. А за ними — необозримые альпийские пастбища. И все вокруг покрыто зеленой травой и множеством дикорастущих цветов.

У самых склонов гор сразу же после плато ютилась наша деревня. Помню маленькие домики, тесно лепившиеся друг к другу…

На всю нашу деревню было только два грамотных человека, да и те поп и монах, служившие в местном монастыре. Остальное население было сплошь неграмотным (не исключая и моих родителей) и весьма туманно представляло себе, что такое настоящая школа, учитель, учебник, не говоря уже о газете или журнале…

Здесь я родился, тут прошло мое детство. Наш род — Микоянов — жил в этой деревне издавна, и жил очень «компактно». В небольшом домике, имевшем две комнаты, подвал и веранду, размещались две семьи: наша и дяди Гево. Впритык к нашему дому, наполовину в земле, была комната, в которой жила бабушка (по отцу) Вартитер, а с ней другой мой дядя — Вартан. Впереди дома — по склону горы — находились два небольших домика с общей плоской крышей, служившей нам одновременно «двором»: там жили дядя Гриша и дядя Велихан. Немного ниже их домов жил дядя Мкртич, а чуть дальше — дядя Гигол…

Почему-то запомнился такой эпизод. Как-то я играл один на крыше.

Я выдумал игру «в мельницу»: лежа на животе головой вниз, я руками сгребал с крыши глину и ссыпал ее вниз. Получалось, вроде бы сыплется мука на настоящей мельнице…

Занятиё это меня так увлекло, что я не заметил, как пополз по крыше и, сорвавшись, полетел на землю вниз головой. Я ударился лицом о землю и сильно разбил нос. Заорав от испуга и боли, я побежал к матери. Мать вытерла мне нос. Все кончилось благополучно.

Очевидно, игра «в мельницу» запала в память потому, что за несколько дней до этого отец взял меня с собой на настоящую мельницу.

Мне было лет шесть — семь. Как-то я играл во дворе со своими двоюродными братьями. Время было осеннее. К вечеру стало прохладно. Мы зашли к дяде Велихану. У него дома был очаг, а перед очагом низко висела маленькая жестяная лампа. Кто-то из детей случайно задел горевшую лампу, и она упала на моего двоюродного брата, сына дяди Гриши. Мгновенно керосин разлился по одежде брата. Весь в огне, он стал метаться по комнате. Мы перепугались и выбежали на улицу. Брат, объятый пламенем, — впереди, мы с дикими криками за ним.

Бежали мы очень быстро. Ветер раздувал пламя; казалось, что по улице движется огромный огненный факел. Мальчик получил тяжелейшие ожоги, кожа у него стала совсем черная. Врачей не было. Через несколько часов он умер.

Все это произвело на меня ужасное впечатление. Я долго потом видел перед глазами этот живой огненный факел…

Обычно осенью отец ходил в лес и заготовлял дрова на всю зиму. Несколько раз он брал меня с собой. Когда мы шли в лес, он сажал меня верхом на нашего осла — это был тогда наш единственный транспорт. Сидя на этом «коне», я, конечно, был на верху блаженства. В лесу помогал отцу собирать хворост. Обратно приходилось идти уже пешком.

Помню, как отец брал меня с собой в дальний лес, где было много диких яблоневых и грушевых деревьев. С раннего утра и до вечера мы собирали фрукты, наполняли ими свои хурджины и грузили все на того же выносливого ослика…

В ближний лес мы ходили с матерью, собирая там кизил. Я с наслаждением взбирался на деревья и помогал матери. Обычно мы набирали много кизила.

Помнится также, как мы вместе с соседями и родственниками ходили в теплое ущелье, где в лесу по берегу речки росли огромные деревья грецкого ореха. Парни половчее обычно взбирались на деревья и палками сбивали плоды, а мы, дети, собирали их среди камней. Затем весь сбор делился между семьями. Домой возвращались лишь к вечеру.

Во всех этих походах я перестал участвовать после того, как начал учиться в Тифлисе, куда уезжал в конце августа, а все эти дары природы собирают обычно в сентябре и октябре.

Вспоминаю, что помимо употребления кизила в свежем виде мы сушили его в большом количестве, а зимой варили с него фруктовый суп, который все очень любили. Дикие груши и яблоки обычно солили в бочках на зиму. Часть сушили. Большое количество диких фруктов шло на изготовление фруктовой водки.

Вспоминаю, как отец вставал на рассвете, когда все мы еще были в постелях. Подходил к окну, где на подоконнике уже лежал приготовленный ему матерью немудреный завтрак: хлеб, сыр и немного водки. Отец наливал маленькую рюмку, закусывал и уходил на работу. Я не помню отца пьяным. Даже в гостях, на свадьбах он пил не больше одной-двух рюмок. Старший брат и мать не пили совсем, дети — тем более…

Недалеко от нашего дома был древний монастырь. Мы часто играли во дворе этого монастыря и иногда встречали жившего там монаха. Это был высокий, черноволосый, очень спокойный и рассудительный человек. Все его уважали, в том числе, конечно, и мы, дети.

Раз я увидел, что монах читал какую-то книгу. Я ею заинтересовался. Монаху это понравилось. Постепенно он начал учить меня грамоте. Через несколько месяцев я стал читать и писать по-армянски.

Мой отец, проработав около шести лет подмастерьем у тифлисского мастера-плотника и постоянно общаясь в этом большом, многонациональном городе с людьми самых разных национальностей, постепенно научился немного объясняться на разных языках. Конечно, его познания не шли дальше простейших бытовых разговоров и ограничивались обычным в таких случаях набором фраз, наиболее распространенных в житейском обиходе. Однако он научил и меня считать до ста на известных ему языках и очень этому радовался. Я же просто заучил все эти цифры на память, так и не научившись производить с ними никаких арифметических действий.

Помню, в доме у дяди Гигола была свадьба. Было много народу. Все стояли, потому что сидеть было негде. Чтобы удивить родственников и приглашенных гостей, отец поднял меня на плечи и сказал, чтобы я сосчитал до ста «на всех языках». Я охотно выполнил эту просьбу: отец остался очень доволен, а все присутствующие, как мне потом рассказывали, разинули рты от изумления. Для них было чудом, что ребенок умеет считать на армянском, русском, грузинском, азербайджанском и греческом. Наверное, они подумали, что я на самом деле знаю все эти языки.

Когда я научился читать и писать, я рассказал об этом отцу: до этого он ничего не знал о моих занятиях. У него появилось желание дать мне настоящее образование. Но у нас в деревне не было школы.

В это время к нам в деревню неожиданно приехал какой-то интеллигентный армянин. По всему было видно, что он не из наших краев. Видимо, скрывался у нас — в глухой деревне — от преследований властей.

Поселившись в нашей деревне, он вскоре обратился к сельчанам в том числе и к моему отцу, с предложением открыть у нас школу, тем более что в монастыре был свободный домик из двух-трех комнат, которые вполне можно было для этого приспособить.

Сам он соглашался стать учителем этой школы и просил установить ему за это самую скромную оплату — такую, чтобы хватило на пропитание. Мне кажется, что он был из народников.

На следующий год летом из Тифлиса в нашу деревню — на дачу приехал армянский епископ Тифлисской епархии. Он поселился в монастырском доме, заняв и тот домик, где была наша школа. Но домик этот он решил расширить и достроить.

Отец был занят на этом строительстве, сооружая черепичную крышу. Я напросился помогать ему. Обычно он сидел на крыше, а я снизу подавал ему черепицу то правой, то левой рукой.

Как-то раз, видимо чем-то увлекшись, я подал черепицу не в нужную сторону. Отец автоматически опустил руку вниз в ожидании, что я подам ему черепицу. Но из-за моей рассеянности произошла вынужденная пауза. Отец крикнул:

— Почему ты не подаешь черепицу?

Я ответил, что подаю, а когда посмотрел, куда я ее подаю, то убедился в своей ошибке. Отец рассердился и в сердцах ударил меня по голове.

Надо сказать, что до этого раза он никогда меня не бил. Не скажу, что мне тогда было так уж больно, но обида захлестнула сердце, и я заявил отцу, что больше никогда с ним работать не буду.

И действительно, с тех пор мы никогда с отцом вместе уже не работали, да и сам он не понуждал меня к этому, видимо понимая, что тогда он поступил неправильно.

Видя, что я все время кручусь возле отца, епископ как-то спросил у меня, умею ли я читать. Я ответил, что немного умею, но очень хочу учиться, а школы у нас нет.

На это он сказал, что не обязательно учиться только здесь, в деревне, можно устроиться и в Тифлисе…

Никогда не думая о такой возможности, я, конечно, очень обрадовался и тут же рассказал отцу о своем разговоре с епископом. Тот подошел к епископу и стал говорить, как бы он был рад, если бы его сына устроили учиться в Тифлисе. Епископ на это ответил:

— Привезите своего сына осенью в Тифлис, я устрою его учиться в Тифлисскую духовную семинарию.

Счастью нашему не было границ.

В конце августа 1906 года отец повез меня в Тифлис. Я впервые тогда ехал в поезде.

В Тифлисе отец отвел меня к нашей родственнице — двоюродной сестре моей матери, тете Вергинии, которая была замужем за Лазарем Туманяном. Помню, что дом их находился где-то в овраге, никакой дороги к нему не было. Мы шли с отцом пешеходной тропой.

В доме тетки было пять маленьких комнат, в которых и жила она с мужем и детьми. Отец просил, чтобы тетка взяла меня к себе на время учебы. Но она сказала, что он слишком поздно привез меня: она уже приютила у себя двух ребят — тоже родственников, которые должны учиться в Тифлисе.

Отец стал искать, куда бы меня пристроить. Вскоре он нашел женщину, которая жила с сыном в одной комнате. Сын был на год старше меня. Отец сговорился с ней: за 6 рублей в месяц она взяла меня в «нахлебники».

Но надо было устроить для меня не только жилье. Главное — поступить в семинарию.

Почему-то отец не захотел сразу обратиться к епископу. Он вспомнил, что поваром у епископа служит наш односельчанин — Мартирос Симонян, хороший его приятель, к тому же человек грамотный. Так мы очутились на кухне в епископском доме.

После первых разговоров отец попросил Мартироса написать прошение о моем приеме в семинарию, потому что сам он был неграмотный. Отец говорил — Мартирос записывал.

Мне было очень приятно, когда много лет спустя мои товарищи из Армении нашли в старых архивах семинарии подлинник прошения отца, написанного рукой Мартироса Симоняна, и прислали мне фотокопию этого интересного документа.

Прошение было написано на армянском языке. Вот его перевод.

ВЫСОКОЧТИМЫМ ПОПЕЧИТЕЛЯМ АРМЯНСКОЙ НЕРСЕСЯНСКОЙ ДУХОВНОЙ СЕМИНАРИИ

От жителя села Санаин Ованеса Микояна Покорное прошение

Я не стану отнимать драгоценное время у господ попечителей своим длинным письмом, но скажу, что и я — отец и у меня благие намерения по отношению к своим сыновьям, я беден, забитый крестьянин, но и я желаю, чтобы мой сын стал грамотным, и очень верю, что он — мой сын — в один день благодаря попечителям станет полезным и для себя, и для своих крестьян. И поэтому с большим трудом, сладкими надеждами привел сына в город и прошу гг. попечителей устроить моего сына Анастаса в одном уголке Нерсесянской семинарии; он родился 12 октября 1895 года. Свидетельство о рождении представлю в ближайшее время. Сын мой умеет читать и писать и добавлю, что очень способен.

Из-за неграмотности Ованеса Микояна по его просьбе написал Мартирос Симонян.

11 сентября 1906 года г. Тифлис

Поясняя это прошение, хочу сказать, что на самом деле мой отец был не крестьянин, а рабочий-плотник. Но в то время в официальных документах люди делились не по классам и занятиям, а по сословиям: мещане, крестьяне, дворяне. Поскольку дед мой был крепостным, а отец жил в деревне, он и причислял себя обычно к крестьянам…

Меня допустили к приемным экзаменам.

В семинарии был тогда одиннадцатилетний срок обучения: четыре подготовительных и семь основных классов. После проверки знаний я был принят во второй подготовительный класс.

Отец уехал обратно в деревню. Я чувствовал себя в городе очень одиноким. Женщина, у которой отец устроил меня на жилье, относилась ко мне неплохо, но теплых отношений у нас так и не сложилось. А они были мне очень нужны, потому что тогда я впервые оказался вне родительского дома.

Сын моей хозяйки и его товарищи смотрели на меня свысока, как на «деревенщину», частенько зло подсмеивались надо мной. Один раз они меня даже побили. Вначале я как-то терпеливо все это переносил, но потом терпение мое лопнуло. Я решил, что дольше мне оставаться здесь нельзя.

Вспомнив о Мартиросе Симоняне, я пошел к нему и, рассказав ему все о своей нелегкой жизни, попросил купить мне билет и отправить домой, к родителям. Он выполнил мою просьбу.

Приехав в деревню, я заявил родителям, что в Тифлис больше не поеду.

Помню, каким угрюмым стал отец, как плакала мать…

Отец считал, что раз я начал учиться, то надо продолжать. — Поедем обратно, к тете Вергуш, и я постараюсь уговорить ее, чтобы она приняла тебя, — сказал он мне.

Я долго сопротивлялся, но, видя, что отец упорно стоит на своем, и понимая сам, что мне надо учиться, в конце концов сказал:

— Я согласен с тобой, отец. Но только без мамы я никуда не поеду.

Начались сборы. Родители заготовили сыра, масла, сухого кизила, домашних сладких изделий, и вскоре мы все втроем — отец, мать и я — вновь отправились в Тифлис.

…Как сейчас, помню разговор моих родителей с тетей Вергуш. Мы все сидели на балконе, за столом. Отец очень просил Вергуш, чтобы она взяла меня к себе.

— Куда я его возьму? — отвечала тетка. — У меня даже спать ему негде.

Отец продолжал настаивать. Его нажим был настолько энергичным, что Вергуш в конце концов согласилась дать мне место на тахте в углу своей столовой.

Но я по-прежнему не хотел оставаться в Тифлисе без родителей. На некоторое время мама задержалась, но потом она должна была уехать.

Однако на этот раз чувство одиночества владело мной недолго. Дети у тети Вергуш были хотя и моложе меня, но быстро со мной подружились.

Я стал ходить в семинарию, постепенно там освоился, присмотрелся к ребятам. Встретили они меня хорошо: скоро мне стало с ними легко и приятно.

Желание учиться было у меня, как я уже говорил, огромное. Учеба давалась легко.

Не повезло мне с пением. Дело в том, что нас с первых же классов стали учить петь песни, и это мне поначалу очень нравилось. Мне казалось, что у меня хороший голос и я хорошо пою. Но неожиданно, когда я перешел в первый основной класс семинарии, произошел конфуз. Новый учитель пения, которого раньше мы не знали, вдруг вызвал меня одного (до этого обычно мы пели хором) и предложил спеть какую-нибудь знакомую мне песню. (Видимо, он хотел проверить мой слух и «певческие возможности».)

Не сомневаясь в успехе, я весьма самоуверенно начал громко петь (голос у меня, действительно, был довольно сильный). Но не прошло и минуты, как учитель ударил камертоном по столу и с раздражением крикнул: «Перестаньте!»

Я оторопел. Потом, красный от стыда и обиды, сел на свое место. Оказалось, я безбожно фальшивил, потому что у меня был плохой слух. И учитель (а это был, как мы потом узнали, известный в ту пору знаток музыки, композитор Романос Меликян) быстро раскусил мой певческий «талант».

С тех пор я сидел обычно на уроках пения молча, избегая встречаться с учителем даже взглядами.

Я родился, когда моего деда Нерсеса уже не было в живых. Но я хорошо помню свою бабушку Вартитер, что в переводе на русский язык значит «лепесток розы». В несоответствии с этим она была крупной женщиной, высокого роста, со строгим лицом, ходила всегда в длинном, до пола, черном платье, опираясь на палку.

Помню, я был как-то с матерью дома. Стуча палкой, бабушка поднялась к нам на веранду, вошла в комнату и что-то спросила у моей матери.

По старинным обычаям замужняя женщина не имела права разговаривать ни с мужчиной, ни с женщиной старше себя по возрасту. Поэтому мать потихоньку прошептала мне на ухо нужный ответ, а я уже громко повторил его бабушке. (Теперь все это показалось бы странным, даже смешным. Но обычай есть обычай!)

Мне всегда казалось, что моя мать побаивалась бабушки, а может быть, воспитанная в духе старых национальных обычаев и традиций, она ее как-то стеснялась. Судя по всему, бабушка была женщиной хорошей, хотя и очень строгой. Она прожила большую трудовую жизнь, родив и воспитав восьмерых детей, а это было не так-то легко при крепостном праве. Вероятно, именно потому, что она была (или казалась) суровой, мы, внуки, не были к ней так сильно привязаны…

Проработав, как я уже говорил, несколько лет в Тифлисе отец во многом внешне стал походить на тамошних цеховых мастеров. Одевался он аккуратно, носил не обычную кавказскую папаху, а городскую шапку. У него был широкий серебряный пояс, обувь он носил городскую, в отличие от всех наших деревенских жителей, которые ходили в самодельной обуви.

Были у отца и свои странности. Очень давно он заимел серебряную ложку, которую постоянно носил во внутреннем кармане чухи. Когда он приходил в гости, то доставал эту ложку, ел ею, а после еды аккуратно вытирал и бережно опускал в карман. Видимо, он брезгал пользоваться самодельными деревянными ложками, которые были тогда в каждой семье.

Будучи неграмотным, отец тем не менее всегда носил в кармане записную книжку и карандаш. В этой книжке он делал ему только одному известными «иероглифами» записи, сколько дней он проработал, сколько ему должен заплатить хозяин и т. п.

Мне было лет одиннадцать. Я уже неплохо знал арифметику. Как-то совершенно неожиданно отец мне сказал:

— Реши-ка мне задачу.

Я взял карандаш и бумагу.

— Я проработал столько-то дней. Полагается мне за день столько-то. Вычеты хозяина составят столько-то. Сколько мне предстоит получить в окончательный расчет?

Задание отца было простым, но неожиданным, что я как-то даже растерялся, разволновался и никак не мог быстро произвести нужных действий. Отец смотрел на меня, смотрел, а потом с огорчением сказал:

— Не старайся! Пока ты тут высчитывал на бумаге, я уже все подсчитал в уме. Удивляюсь, зачем только кормят вашего учителя хлебом, если он вас так учит, что ты не можешь решить самую простую задачу…

Пока я был в семье самым маленьким, отец все время возился со мной. Лет через пять родилась младшая сестра, и, когда она стала что-то лопотать, отец перестал обращать на меня внимание. Теперь все свое свободное время он уделял сестренке. То же самое, но уже по отношению к сестре, произошло, когда через пять лет родился пятый ребенок — мой младший брат Артем, которого дома звали Анушаван (впоследствии он стал авиаконструктором); на этот раз отец все свое внимание обратил на него, забыв и про меня, и про сестру, хотя, конечно, относился он и к нам всегда по-отечески и любил нас.

Когда младшему брату стало пять-шесть лет, отец разговаривал с ним в нашем присутствии как с равным. Обычно немногословный, отец становился в таких случаях словоохотливым. У меня сохранились приятные воспоминания о теплых беседах, которые он вел ранее и со мной.

Когда младший брат стал чуть старше, отец стал поручать ему пасти наших двух коз. Должность козопаса была незавидной. Вспоминаю, как в свое время мне приходилось заниматься этим делом и как мне было тяжело: козы бегали по крутым каменистым горным склонам, покрытым кустарником и лесом, так быстро, что я еле успевал их догонять. Мы носили тогда самодельную обувь (типа кожаных мокасин без твердой подошвы). От хождения по каменистым склонам обувь эта быстро продырявливалась. Ходить было больно, пальцы сбивались о камень до крови. Я, правда, подкладывал под носок и пятку кусочки кожи, но это мало помогало, так как эти кусочки при ходьбе быстро съезжали со своих мест.

Интересно, что, когда я возвращался из Тифлиса в деревню на летние каникулы, отец обычно никогда не спрашивал, перешел ли я в другой класс или нет, как перешел, какие у меня отметки. Почему-то он стеснялся спрашивать меня об этом. А я сам тоже ничего ему не говорил. С матерью отношения у меня были проще. Я сразу же ей все рассказывал о своей жизни, об учебе, и она была этому очень рада. Помню только один раз ночью, когда мы всей семьей уже лежали на нашей тахте (старший брат, который работал тогда на заводе, спал на отдельной деревянной кровати), отец, думая, очевидно, что мы спим, спросил у матери, как я учусь и перешел ли в другой класс. Мать меня похвалила, сказала, что учусь я хорошо и успешно перешел в следующий класс. Видимо, отец остался этим очень доволен. Утром он был со мной ласковее обычного.

В другой раз, когда мы тоже уже легли спать, отец вдруг сказал матери:

— А ты знаешь, по-моему, Арташеса надо взять из школы и послать работать на завод.

Мать возразила:

— Не понимаю, для чего это нужно! Он ведь хорошо учится! Пускай продолжает учебу, человеком станет.

На это отец сказал:

— Боюсь, что в конце концов он сойдет с ума.

Мать удивленно спросила:

— Что за чепуху ты говоришь, Ованес! Почему он должен сойти с ума?

Тут отец, назвав имя какого-то князя, жившего недалеко от нас, рассказал, как этот князь сошел с ума оттого, что «все время читал книги».

— Так вот и наш Арташес, — заключил он, — читает, читает с утра до вечера, а потом, глядишь, и с ума от этих книг сойдет.

— Нет, Ованес! — ответила мать., — Арташес многое уже знает, пускай продолжает учебу и дальше.

Спор у них затянулся. Я все ждал, чем он закончится, но так и не дождался — заснул.

А наутро у нас с отцом произошел такой разговор:

— Арташес! Как ты смотришь, если я тебя устрою работать на завод?

— А зачем, папа? Ты ведь знаешь, что учусь я хорошо, учиться мне хочется — на завод я всегда успею попасть.

— Так ты не хочешь идти на завод?

— Нет, отец. Я с удовольствием буду работать на заводе летом, во время каникул, чтобы помочь тебе и маме. Но учебу я бросить не хочу и не брошу!

Как-то я узнал, что некоторые деревенские ребята собирают в лесу малину и продают ее на заводе женам инженеров, имея таким образом небольшой заработок. Я решил воспользоваться их «опытом» и доставить удовольствие матери. Затемно вышел из дому, пошел в горы и спустился на край узкого ущелья, где росла малина. Я испытывал невольный страх от возможной встречи с медведями, которые, как известно, принадлежат к большим любителям малины. Однако, преодолев свои страхи, я все же к восходу солнца был на месте. Набрав полную корзинку спелой душистой лесной малины, я спустился вниз в ущелье и вышел прямо к заводу. Проходя мимо домов, в которых жили инженеры, продал свою малину, выручив за нее 40 копеек: это было больше дневной зарплаты моего старшего брата-молотобойца. Деньги я отдал матери. Она была очень рада, а я сам радовался еще больше, что смог хоть чем-то помочь своей семье.

После этого я еще четыре или пять раз ходил за малиной и каждый раз, выручая за нее по 30–40 копеек, отдавал деньги матери…

Моя троюродная сестра Ашхен (Ашхен стала женой Анастаса — прим, авт.), дочь тетки Вергинии, неплохо училась в школе. Но как-то учитель очень ее обидел, сделав ей при всех в классе грубое замечание без всяких к тому оснований. Ашхен была очень самолюбивой: она обиделась и перестала заниматься. Посыпались новые замечания, и, чем чаще она их получала, тем хуже стала учиться, хотя в общем-то была довольно способной ученицей. Кончилось дело тем, что она осталась на второй год, а на следующий учебный год получила по четырем предметам переэкзаменовки.

Тетя Вергиния попросила меня взять Ашхен с собой в деревню и подготовить ее за лето к переэкзаменовкам, иначе ее могли бы исключить из школы. Я, конечно, согласился.

К тому времени отец заканчивал пристройку к нашему старому дому еще одной комнаты и менял черепичную крышу для всего дома. Оставались только отделочные работы. Вдруг неожиданно хозяин участка, на котором стоял наш дом, заявил, что земля не наша, что мы не имеем права ничего здесь строить, и запретил отцу достраивать комнату. Поэтому одна сторона дома так и осталась недостроенной. Однако летом в недостроенной комнате вполне можно было жить. К тому же хозяин не требовал, чтобы мы ее разрушили.

Вот в этой-то комнате мы и устроили временное жилье для Ашхен. Я жил на чердаке — занимался и спал. Вся остальная семья жила внизу.

Начались занятия с Ашхен. Занимался я с ней по два — три часа, во второй половине дня: утром она выполняла полученные от меня задания. Я был с ней очень строг, никаких бесед на посторонние темы не вел, стараясь помочь ей, как мог. Ашхен со своей стороны была очень старательной. Занималась много, добросовестно выполняя все мои задания. В те свободные часы, когда она отдыхала от занятий, она обычно уходила с нашими деревенскими девушками в поле или в лес, собирала цветы или шишвик — съедобный сорняк с пшеничных полей.

Должен сказать, что Ашхен очень нравилась моему отцу. Он охотно с ней разговаривал, был с ней приветлив и внимателен.

Вспоминаю один веселый эпизод. У нас, как я уже говорил, было две козы: крупного рогатого скота мы не имели. Однако козьего молока на лето нам хватало. Мы пили это молоко и делали из него сыры и мацон.

Трудности с козами наступали обычно зимой. Содержать коз зимой было делом хлопотным. Поэтому отец отдавал их на зиму в соседнюю деревню Акнер, знакомому крестьянину, который за определенную плату держал наших коз у себя, а весной приводил обратно.

В ту весну, о которой я хочу рассказать, крестьянин этот что-то задержался с возвратом наших коз. Мы все уже забеспокоились.

Тогда отец обратился к Ашхен с просьбой написать нашему «козоводу», чтобы он поскорее привез коз. Ашхен согласилась. Отец сказал: «Напиши, а потом прочти мне, что написала!»

Ашхен начала читать: «Господин козопас…»

Тут раздался громкий смех отца. Услышав, как торжественно прозвучало это обращение к бедному крестьянину, отец не смог сдержаться от веселого хохота и долго смеялся, продолжая повторять: «Господин козопас, господин, господин…» Ашхен же рассердилась:

— Тогда пускай твой сын напишет лучше, — обиженно сказала она и выбежала из комнаты.

Однако отец почему-то не дал мне такого поручения.

У нас в классе учился некий Еремян. Он был старше меня года на два, много читал и вообще считался у нас одним из самых начитанных, хотя в общем учился весьма посредственно. Как-то я увидел у него одну из книг многотомной «Истории Рима» Моммзена и заинтересовался ею.

Побеседовав с Еремяном, я понял, как мало знаю историю и как она вместе с тем интересна. Сначала решил сразу прочитать все тома Моммзена. Но потом передумал: «Если об одной римской истории надо прочитать несколько томов, то сколько же мне предстоит читать об остальной истории?» А особенно об истории новейшего времени, которая тогда меня больше всего интересовала.

В 1911–1912 годах и до нашей семинарии докатилась революционная волна, вызванная новым подъемом рабочего движения, начавшимся в 1910 году. Помню, как много всяких разговоров было среди учащихся старших классов о разных политических партиях! Были эти разговоры, конечно, и среди моих одноклассников. Мы спорили между собой и в конце концов решили, что, для того чтобы не допустить ошибки в выборе, к какой партии примкнуть, нам нужно самим, самостоятельно изучить необходимую революционную литературу. Для этой цели мы образовали политический кружок. Не помню точно, по чьему совету мы решили начать с изучения книги Каутского «Экономическое учение Карла Маркса».

Было нас в этом кружке шесть человек. Мы хорошо знали и доверяли друг другу и не хотели расширять состав нашего кружка: так нам казалось вернее.

Собирались мы регулярно в течение всего 1912— 13 учебного года. Главу за главой мы прочитали всю книгу Каутского, попутно обсуждая, кто как что понял. Такой метод очень помог нам в освоении этой довольно сложной работы.

В следующем учебном году кружок наш несколько расширился — до 14 человек: мы приняли небольшую группу учеников из младшего класса, а кроме того, к нам вошли ребята из распавшегося литературного кружка во главе с их организатором Еремяном.

Нам пришлось повторить с ними изучение экономической теории Маркса, но уже по книге Богданова. Параллельно мы, «старики», читали и другую марксистскую литературу — книгу Бебеля «Женщина и социализм» и Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю».

Как-то до нас дошли слухи, что кружки, подобные нашему, организованы в некоторых тифлисских гимназиях, коммерческом училище, где обучались на русском языке представители разных национальностей, а также в дворянской гимназии, где учились преимущественно грузины.

Мы решили установить связь с этими кружками, и весной 1914 года состоялось первое заседание представителей всех этих кружков — по одному от каждого.

Заседание проходило на квартире гимназистки Люси Лисиновой — впоследствии московской студентки-коммунистки, геройски погибшей на октябрьских баррикадах в Москве и похороненной у Кремлевской стены.

Люся играла на этом собрании очень активную роль. Это была умная, начитанная, достаточно теоретически подготовленная девушка, к тому же обладавшая обаятельной внешностью. Мне она тогда очень понравилась.

Случилось так, что немного позднее, летом 1914 года, совершенно неожиданно, когда я был уже у себя в деревне, Люся приехала туда со своей семьей отдыхать на лето. Обычно днем мы оба были заняты чтением и не видели друг друга. Но зато по вечерам мы встречались с ней, ее подругой и еще одним гимназистом, по-дружески беседовали и играли в крокет (до встречи с ними я не имел представления об этой игре).

Мы обычно почти каждый вечер при встречах беседовали с ней о прочитанном, обменивались мнениями по интересующим нас политическим вопросам.

Из разговоров с ней я узнал, что Люся была любимой ученицей Елены Дмитриевны Стасовой, когда та учительствовала в Тифлисе, и под ее влиянием стала на революционный путь.

Другой девушкой, тоже по-своему интересной судьбы, была на том собрании гимназистка Женя. Под влиянием старого коммуниста Бограта Боряна Женя стала тоже большевичкой. Переехав после окончания гимназии в Баку, она вышла замуж за младшего Боряна, погибшего затем в числе 26 бакинских комиссаров. Женя Борян жила в Москве. Скончалась в 1970 году.

Мне почему-то врезались в память именно эти две девушки — участницы того собрания, хотя там было много и других интересных парней и девушек…

После первых же моих выступлений вся деревня узнала, что я большевик. Узнала об этом и моя мать.

Как-то она подсела ко мне и начала примерно такой разговор:

— Ты такой у меня ученый, умный, а кругом говорят, что ты большевик. Есть же, как я слыхала, много хороших партий: дашнаки там, эсеры, меньшевики… Самые почтенные и уважаемые люди нашей деревни стали на сторону этих партий. А ты вступил, говорят, в самую плохую партию, стал большевиком. Ведь ты умный человек, брось большевиков, перейди в другую партию!

Говорила она так просяще, что я стал обдумывать, как бы мне получше ответить, чтобы ее разубедить.

Я сказал, что партия большевиков — самая хорошая, что она борется за правду, за бедных, против богачей, за справедливость для людей труда.

— То, что ты слыхала о большевиках, — сказал я ей, — это ложь, которую распространяют самые плохие люди. А те партии, о которых тебе говорят, что они хорошие, на самом деле плохие.

Мать слушала меня, но по ее глазам я видел, что мои аргументы мало на нее подействовали.

Тогда мне неожиданно пришла в голову такая мысль убедить мать.

— Майрик (мамочка), — сказал я, — ты можешь отказаться от христианской религии и стать мусульманкой?

Мать сразу встрепенулась, перекрестилась и взволнованно сказала:

— Что ты, сынок, что ты говоришь, разве это можно! Скорее я умру, но никогда этого не сделаю.

Тогда я сказал ей:

— Я тебя понимаю. Пойми и ты меня. Большевики — это моя вера, такая же, как для тебя христианство. Я не могу от них отказаться. Прошу тебя, никогда больше меня не уговаривай — это бесполезно! Со временем ты сама убедишься, что я и большевики правильно поступаем, а пока поверь мне на слово…

Умерла моя мать в 1960 году, в Москве, в возрасте 93 лет. С отцом на политические темы я не разговаривал. Вопросов по этому поводу он мне никаких не задавал, а сам я как-то стеснялся навязываться ему с этими разговорами, а тем более в чем-то его поучать.

Отец дожил до Октябрьской революции и перед смертью многое понял. Умер он в 1918 году, до победы Советской власти в Армении, от воспаления легких, без медицинской помощи, в возрасте 62 лет.

Вспоминая те давние времена, хочу несколько подробнее рассказать о семье Туманянов.

Моя тетя Вергиния Туманян хотя нигде и не училась, но умела писать и читать. В политическом же отношении она была человеком достаточно развитым. Конечно, она не разбиралась в тонкостях политики, но всей душой была за революцию и за большевиков.

Муж ее, Лазарь (по паспорту — Габриел) Туманян, был человеком более грамотным. Он работал приказчиком, мечтал стать хозяином лавки, берег каждую копейку и в конце концов приобрел небольшую лавчонку, в которой работал без помощников и продавцов. Однако его «бизнес» продолжался недолго. Однажды в его лавке произошел пожар. Лазарь Туманян снова стал приказчиком. Жили они в собственном доме, в одном из самых заброшенных районов Тифлиса — в Сурпкарапетском овраге.

Лазарь Туманян был трудолюбив, добропорядочен, честен; наверное, это и было главной причиной его неуспеха в «бизнесе». В отличие от жены, революцией и социализмом он не интересовался. Зато от корки до корки ежедневно прочитывал армянскую консервативную газету «Мшак». Более того, он собирал все номера этой газеты и аккуратно переплетал в одну книгу — у него уже было несколько таких переплетенных больших томов. Политически он был ограничен, верил только тому, что писалось в этой газетенке. Жена же его была волевой женщиной и фактически господствовала в доме. Муж любил ее и противоречить ей не решался.

Как-то Филипп Махарадзе рассказал мне, что меньшевики стали настойчиво за ним следить. Он непрерывно менял свои нелегальные квартиры, но все же опасался, как бы не попасть в меньшевистскую тюрьму. Я решил поговорить с Вергинией. Расположение их дома и далекие от политики соседи делали по тем условиям ее жилье идеальным для организации конспиративной квартиры. Я спросил тетю, согласится ли она приютить у себя на квартире одного видного грузинского коммуниста, очень хорошего товарища, которого преследуют меньшевики. Без всяких колебаний она согласилась. Осторожности ради я сказал ей: «Имей в виду, дело это опасное. Если он провалится, то и вам всем может здорово попасть». Она ответила, что не боится и готова на все. Тогда я спросил: «А как посмотрит на это твой муж?» — «Не беспокойся, — сказала она, — я с ним поговорю, он возражать не будет».

В следующую ночь я привел с собой Махарадзе, познакомил с семьей. Тетя показала комнату, которая была для него предназначена, и угостила вкусным ужином. Филипп остался доволен радушием, с которым его встретили.

Жил он здесь довольно долго. Вспоминается один веселый случай, имевший место значительно позже. Касается этот случай и Махарадзе и Михи Цхакая.

Приехав в Москву на XI съезд партии, мы накануне встретились с Махарадзе в 3-м Доме Советов, где работала мандатная комиссия съезда. Все мы, как полагается, заполняли свои анкеты и получали делегатские удостоверения.

Был среди нас и старик Миха Цхакая. Чтобы не затруднять его заполнением анкеты, регистратор решил сам сделать это за него. «С какого года вы в партии?» — спросил он Миху Цхакая. «Пиши: давно», — ответил Миха. Регистратор запротестовал: «Так нельзя. Надо указать год». Миха посмотрел вокруг: «Вон тот комсомолец заполняет свою анкету. — При этом Миха показал на Махарадзе. — Посмотри, какой год он укажет, и напиши мне на десять лет раньше». Мы все, окружающие, разинули рты: нам было известно, что Махарадзе принимает участие в революционном движении с 1891 года. Как же давно вступил на революционный путь наш Миха Цхакая!

Вергиния Туманян была не только умным, передовым человеком, но и отличной матерью. Она родила семерых детей. Трое из них умерли от инфекционных болезней; три дочери и сын вступили в Коммунистическую партию. Гайк Туманян по окончании Коммунистического университета имени Свердлова начал свою службу в Красной Армии. Окончил Военную академию. Был в Испании, когда там шла гражданская война. Всю Отечественную войну провел на фронтах в качестве члена военного совета танковой армии и на Дальнем Востоке — в боях за освобождение Маньчжурии.

Когда я стал работать в Москве, Вергиния Туманян и ее муж вместе с моей матерью подолгу жили у меня. Муж Вергинии умер в возрасте 80 лет. Сама она и моя мать жили дружно, как родные сестры, и умерли в одну неделю, когда Вергинии было 85, а матери 93 года. Все трое похоронены рядом на Новодевичьем кладбище».

Сам Анастас Микоян так же нашел последний покой рядом с могилой жены Ашхен на Новодевичьем кладбище. И еще много Микоянов похоронено там.

Несмотря на умение главы семьи приспосабливаться к меняющейся политической обстановке, репрессии коснулись и семейного клана Микояна. Историк Рой Медведев писал: «В конце войны среди детей ответственных работников произошла трагедия. Советский дипломат Уманский был назначен послом в Мексику. С ним должна была выехать из Москвы и вся семья. Однако сын министра авиационной промышленности А. Шахурина, влюбленный в дочь Уманского, запретил ей эту поездку. Она отказалась его слушаться, и тот застрелил ее и застрелился сам. Началось следствие, в ходе которого выяснилось, что «кремлевские дети» играли в «правительство». Они выбирали наркомов или министров, у них был и свой глава правительства. Прокуратура СССР не нашла в этом деле состава преступления, но Сталин настоял на пересмотре дела. В результате двое детей Микояна — младший Серго и более старший Вано были арестованы и сосланы. Они был в ссылке сравнительно недолго и вернулись вскоре после окончания войны. На одном из заседаний Политбюро Сталин неожиданно спросил Микояна: что делают его младшие сыновья? «Они учатся в школе», — ответил Анастас… «Они заслужили право учиться в советской школе», — произнес Сталин обычную для него банально-зловещую фразу.

Процедура ухода Микояна с поста главы государства (Председатель Президиума Верховного Совета СССР — прим, авт.) была обставлена весьма торжественно. Произносились благодарственные речи. Микоян был награжден шестым орденом Ленина.

Хотя Микоян и отошел от власти без конфликтов и оставался все еще членом ЦК КПСС и членом Президиума Верховного Совета СССР, его неожиданно лишили ряда привилегий. Особенно болезненно для него было распоряжение покинуть государственную дачу под Москвой. Это был большой дом, почти имение, в котором до революции жил богатый кавказский купец и где после революции Микоян прожил с семьей половину своей жизни. В несколько раз было сокращено и число людей, обслуживающих Микояна».

ТРАГЕДИИ ХЛЕБОСОЛЬНЫХ СЕМЕЙ

Год идет за годом, день бежит за днем — и вот приближается смерть. Часто она долго стоит за порогом и входит нежданно, а иногда предупреждает о своем появлении. Часто человек интуитивно чувствует близкую беду, а иногда — до самого последнего момента не может понять, что происходит.

В нашей сознательной жизни мы подвержены всевозможным влияниям. Другие люди стимулируют или подавляют нас, события на службе или в нашей общественной жизни отвлекают нас.

Подобные вещи подталкивают нас на то, чтобы следовать такому образу действия, который не подходит для нашей индивидуальности. Независимо от того, осознаем мы их влияние на наше сознание или нет, оно терпит их вторжение и подвергается их воздействию почти без сопротивления.

«С целью получения вымышленных показаний о существовании в Ленинграде антипартийной группы Г. М. Маленков лично руководил ходом следствия по делу и принимал в допросах непосредственное участие. Ко всем арестованным применялись незаконные методы следствия, мучительные пытки, побои и истязания.

Более года арестованных готовили к суду, подвергая грубым издевательствам, зверским истязаниям, угрожали расправиться с семьями, помещали в карцер и. т. д.

Психологическая обработка обвиняемых усилилась накануне и в ходе самого судебного разбирательства. Подсудимых заставляли учить наизусть протоколы допросов и не отклоняться от заранее составленного сценария судебного фарса.

Их обманывали, уверяя, что признания «во враждебной деятельности» важны и нужны для партии, которой необходимо преподать соответствующий урок на примере разоблачения вражеской группы, убеждали, что каким бы ни был приговор, его никогда не приведут в исполнение…

Вопрос о физическом уничтожении Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова. М. А. Родионова, П. С. Попкова, Я. Ф. Капустина, П. Г. Лазутина был предрешен до судебного процесса».

В час ночи приговор был оглашен, в два часа ночи никого из осужденных уже не было в живых.

В январе 1945-го года Александр Александрович Кузнецов был избран первым секретарем Ленинградского обкома и горкома партии.

Это явилось признанием его роли в обороне города, в прорыве блокады, в победе над врагом. Через четыре года А. А. Кузнецов был репрессирован по «Ленинградскому делу»…

«Как раз в эти тяжкие для всей семьи Кузнецовых месяцы дядя Сима привез в Москву из Ленинграда очень модную игру «дженкинс», — писал А. Афанасьев. — Семья садилась за обеденный стол, делилась на две команды. Одна команда вытягивала на столе руки. Другая должна была угадать, у кого и под какой рукой монета или кусочек бумаги. Гипнотизируя по очереди взглядом игроков, капитан второй команды громко кричал: «Снять!» Руки поднимались. Бумаги (или монеты) не было. Все участники игры весело смеялись. А капитан кричал вновь: «Снять!»

И опять повторялось все.

Семья не знала, не могла знать, что в те же месяцы другие игроки и за другими столами разыгрывали иную игру — не столь невинную.

15 февраля 1949 года секретарь ЦК ВКП(б) Алексей Александрович Кузнецов пришел, как всегда, на работу и обнаружил на своем столе бумагу, из которой явствовало, что он от занимаемой должности освобожден.

На этот же день, 15 февраля, у Кузнецовых был назначен праздник. Праздник не отменили. Был накрыт большой нарядный стол: старшая дочь Кузнецовых, Алла, выходила замуж за Серго, сына Микояна. Приехал Алексей Александрович. Выглядел он обычно: весел, энергичен, подтянут. Трагедии не чувствовалось.

Трагедии не чувствовалось и на следующий день, когда гости уехали и жена Алексея Александровича, Зинаида Дмитриевна, собрала детей и тихо сказала: «Ребятки, папу сняли. Все, конечно, разъясняется…»

Трагедии детям не дали почувствовать и все последующие шесть месяцев.

Говорят, Кузнецов ставил перед собой цель: разобраться и с запутанной историей убийства Кирова. Не успел.

Он целует на пороге жену и детей (тут нет знака судьбы. Так они всегда делали). И, прежде чем выйти, говорит: «Сходите за мороженым. Накрывайте на стол. Я вернусь к обеду».

Он не вернулся к обеду. Он вообще не вернулся…

Обыск был унизительным: ворошили даже детские вещи. Семья осталась с парализованной бабушкой. Вероятно, появилась возможность «проверить» не только Кузнецовых, но и семью Микоянов. И вот осенью, рассказывает Серго Анастасович, отец усадил сына напротив за столом. Вполне отдавая себе отчет, что разговор может подслушиваться, с совершенно каменным лицом, отец стал зачитывать показания, будто бы данные Кузнецовым следователю…

В «признаниях» речь не шла ни о терактах, ни о «принадлежности» к иностранной разведке — как зачастую было в делах 37-го года. Самое, пожалуй, тяжелое по тем временам «признание»: «Мы не любили Сталина…» И тогда Серго спросил отца: не допускает ли он, что все придумано следователем? Отец ему ровным голосом объясняет: нет, под каждой страницей стоит подпись. И, кроме того, встречаются такие выражения, которые вряд ли следователи употребляют. Отец говорил убедительно. Но по лицу можно было догадаться, что сам он вряд ли верит. Ну хорошо, сказал сын, однако ведь здесь в худшем случае одни мысли, высказанные вслух. Где же факты? Алексея Александровича наверняка оправдают! В ответ на что отец, естественно, ничего не сказал. Только удивленно приподнял брови. И сын понял: приговор в принципе вынесен. А отец добавил: бывать в семье Кузнецовых я тебе не могу запретить. (Еще бы! — подумал сын. — Так бы я тебя и послушал!) Но в разговорах с Зинаидой Дмитриевной надо быть осторожным… Серго расценил это сначала лишь как совет не травмировать ее лишний раз разговорами о муже. И только когда Зинаиду Дмитриевну арестовали, он предположил: может, уже тогда отец знал об этом?

Почему он в квартире заговорил? Почему не подобрал более подходящую обстановку? В саду, например, там бы и рассказал все подробно!

— А вы представьте его ситуацию, — грустно улыбается Серго Анастасович. — Я студент, мне девятнадцать лет. Я человек молодой, неопытный. Скажи мне отец откровенно все, что думал, я — еще кому-то, в горячке, в споре. Следовательно, он бы тем самым подвергал всех нас смертельной опасности!..

Видимо, разумнее было говорить как раз там, где подслушивали…

Нам трудно представить, какова была цена самых простых душевных человеческих движений. Накануне свадьбы Серго и Аллы с Микояном говорил Каганович:

— Ты что делаешь, там все решилось!

Но свадьбу не отменили.

Когда начались аресты и расстрелы, в спецдетдомах оказались сыновья многих репрессированных. Сына Кузнецова прятали на даче у Микояна. Когда арестовали Зинаиду Дмитриевну, детей не тронули — говорят, благодаря тому, что Микоян просил Сталина…

Умер Сталин. Арестовали Берию. Анастас Иванович Микоян дважды спросил Аллу: не вернулась ли мама? Вернулась она ночью, 10 февраля 54-го. Вес 48 килограммов. Белая. Шатается. Галя позвонила Микоянам. Прибежала Алла. И только в подъезде Гале призналась: «Маме не говори. Но папа у нас погиб…» Когда? Где? Галя хотела искать, Анастас Иванович не посоветовал: «Если не хочешь потерять здоровье, не делай этого. Ты его не найдешь».

Мама заговорила только после XX съезда. Рассказала… Как сидела сначала в одиночке. В кандалах.

И как потом сидела в одной камере с Галиной Серебряковой и Лидией Руслановой. Они имели право получать хоть небольшие посылки, но посылки. Поддерживали ее, как могли, плавленными сырками.

Потом вызвали двоих, двух жен — Вознесенскую и Кузнецову. Они шли и не знали, что уже не жены, а вдовы… Им сказали про освобождение. Правда, они это вначале как дежурное издевательство приняли. Но стали собираться…

О муже всегда повторяла, как заклинание: «Я Ленюшку не хоронила. Нет». Или еще: «Мне все время кажется, что ему дали просто какое-то большое задание… Вот зазвенит когда-нибудь звонок. И он придет…»

Когда умер Сталин, Галя плакала навзрыд. А ей говорят: чего ты ревешь? Теперь, глядишь, все разъяснится! И действительно, Анастас Иванович собрал их на даче и сказал: «Ваш отец никакой не враг народа. Это вы знайте!».

В чем смысл многолетнего целенаправленного уничтожения собственного народа правящей партией? Начали с уничтожения дворянства, старой интеллигенции. Позднее это переросло в уничтожение уже новой, советской интеллигенции.

Репрессии всегда были целенаправленными, — писал сын Лаврентия Берия, Серго.

Попала под «целенаправленные» репрессии и дочь наркома просвещения Елена Андреевна Бубнова. В двадцать два года жизнь резко изменилась. Чужая, жестокая рука изменила жизнь. О судьбе дочери наркома рассказал А. Макаров.

«Все совпало: война, молодость, любовь, сборища при затемненных окнах вокруг раскаленной буржуйки, стихи, песни, рассказы одноклассников, возвращавшихся с войны, пусть раненых, пусть искалеченных, но ведь живых, предчувствующих победу, полных грандиозных литературных и кинематографических планов… Все это оборвалось в апреле сорок четвертого, когда их забрали. Всю компанию, двенадцать девушек и парней, детей московского центра. И еще мать ее мужа, старую большевичку.

Вот он, этот причудливый особняк постройки знаменитого архитектора Ф. Шехтеля. Когда семья Бубновых переехала сюда с улицы 25 Октября, мама Елены Андреевны, Ольга Николаевна, — она происходила из образованной, хлебосольной московской семьи, занималась историей искусств, дружила с художниками — очень радовалась новому жилью, теперь дом будет открыт для гостей. В те годы Наркомпрос ведал не только вузами и школами, вся культура находилась под его покровительством: театры, библиотеки, музеи. Кого только не встречала Елена Андреевна в родительской квартире! И старомодного светского Константина Сергеевича Станиславского, и порывистого Всеволода Эмильевича Мейерхольда, и Александра Яковлевича Таирова вместе с женой, загадочной, прекрасной Алисой Коонен, и Алексея Толстого с неизменной трубкой, и Всеволода Вишневского в морском кителе, и элегантного, насмешливого Михаила Кольцова. А еще академик И. Орбели и пианист А. Гольденвейзер, игравший самому Льву Толстому, И. Грабарь, художник и тонкий знаток искусств…

Еще чаще приходили близкие друзья наркома, люди, с которыми свела его поразительная собственная судьба, жизненная стезя профессионального революционера, подпольщика, партийного журналиста, члена Реввоенсовета, можно сказать, история партии и республики, ставшая личной биографией.

Тухачевский, Егоров, Ворошилов, Буденный, Фабрициус, Примаков — «красные маршалы», герои гражданской войны, о которых поют песни, командармы, комдивы, комбриги, именами которых бредил в стране каждый мальчишка, а для Елены Андреевны все они были свои простые люди, родные почти что, еще бы, старые боевые товарищи отца, вместе с которыми он сражался в горящих степях Украины, под ураганным огнем ступал на кронштадтский лед.

Нарком Бубнов был волевым, порой крутым человеком с армейской жилкой и любимой дочери не давал спуску — закаливал ее, заставлял делать зарядку, ходил с нею в долгие лыжные походы, вообще приучал к самостоятельности. И тут же, повинуясь совсем иным потребностям души, часами читал ей стихи, заводил любимые пластинки, тащил в музей или на вернисаж.

И в сто семьдесят пятую школу Андрей Сергеевич наведывался не по должности, не для инспекции и указаний, а просто, без чинов, потолковать по душам с педагогами, пошутить и поболтать с ребятами, с командирской галантностью потанцевать на школьных вечерах.

В середине тридцатых «красной столице» уже не хватало бывших гимназических зданий, в глубине дворов одна за другой вырастали типовые школы-новостройки, нарком радовался каждому их этажу из красного кирпича. И на строительство нового здания Ленинской библиотеки часто брал с собою дочь, хотел, чтобы она своими глазами увидела, сама поняла, запомнила на всю жизнь…

Тогда гордились каждым конкретным достижением мирового уровня, о чем бы ни шла речь, даже открытие закусочной-автомата на площади Дзержинского подавалось как зримая черта московского европеизма. Что уж говорить о метро, по общему убеждению, лучшем в мире! Очень радовались тому, что продукция советских заводов все чаще не уступает заграничным изделиям. Поэтому, например, в детстве у Елены Андреевны был мужской велосипед, дамских наша промышленность еще не выпускала, а доставать дочери иностранную марку Бубнов не желал из принципиальных соображений.

Елена Андреевна помнила, что свет у отца в кабинете часто горел за полночь, — нарком писал: статьи по истории партии, по военному делу, готовил проекты учебников. В начале тридцать седьмого он работал над речью для предстоящего пушкинского юбилея. А незадолго до торжественного заседания в Большом театре улучил время заехать на школьную премьеру, одноклассники дочери поставили свой собственный пушкинский спектакль, невозможно было, как выражались некогда, не почтить присутствием.

Слово о Пушкине, произнесенное Бубновым в Большом театре перед лицом лучших людей страны, получило всесоюзный резонанс. Белинский предсказывал когда-то, что каждая эпоха выскажет о поэте свое суждение, так вот бубновский доклад воспринимался как суждение большевистской эпохи, двадцатилетнего Советского государства.

Ровесники Елены Андреевны начали постигать мир в годы первой пятилетки, слова «домна», «мартен», «встречный план» были им столь же понятны, как «лес» и «река», они росли на тех улицах, по которым в Международный юношеский день парадом проходили физкультурники и пионеры в юнгштурмовках маршировали под горн и барабан, они рвались в кино на «Мы из Кронштадта» и в театр на «Оптимистическую трагедию», мечтали пробраться в Испанию на помощь защитникам республиканского Мадрида, ни секунды не сомневались в том, что живут в самой свободной, самой прекрасной стране на свете, которая была бы еще прекраснее, если бы не вражеское окружение.

И вдруг пошли разговоры, что внутри страны врагов едва ли не столько же, сколько за ее рубежами. Об этом писали газеты, об этом же грозно предупреждали ораторы с высоких трибун, и каждая такая речь заканчивалась бестрепетным призывом пресечь, разоблачить, заклеймить, выжечь каленым железом! Враги представлялись похожими на редких интуристов, на шпионов и вредителей из фильмов в исполнении артистов Файта и Кулакова. Но потом оказывалось, что жили они в соседнем доме, в соседней квартире или даже в соседней комнате, носили обычные толстовки и полувоенные френчи, ходили на работу в наркоматы и тресты, на заводы и в редакции газет, ездили отдыхать в Евпаторию и Кисловодск, болели за «Спартак» или «Динамо». Врагами оказывались капитаны вновь созданной индустрии, «красные директора», инженеры-орденоносцы, поэты, стихами которых зачитывалась молодежь, спортсмены, при появлении которых вставал с мест многотысячный стадион. Кому было верить, если герои гражданской, любимцы народа, боевые друзья отца, которые еще вчера сидели вот за этим столом, оказались в смертном списке предателей и шпионов?

В октябре тридцать седьмого года члена ЦК А. С. Бубнова не допустили на Пленум Центрального Комитета. Трезво сознавая, к чему идет дело, он поехал к себе в Наркомпрос и по обычаю тех лет работал до позднего вечера. Без чего-то двенадцать испуганная дежурная заглянула в кабинет, краснея и бледнея, доложила наркому: по радио только что сообщили о том, что он снят с работы.

В памяти о тех днях более всего запечатлелась трагическая растерянность матери. Далекая от политики, она по-женски интуитивно ощущала приближение беды. Отца Елена Андреевна растерянным не помнила. Наоборот, после роковой своей отставки он изо всех сил бодрился, не желал признавать, что остался не у дел, успокаивал домашних, что ничего страшного не произошло, говорил, что давно мечтал поработать на Дальнем Востоке. В один из вечеров принес дочери дымковскую игрушку — замечательного, небывалого, пестро раскрашенного индюка. Он вообще любил народное искусство — Дымково, Хохлому, особенно Палех.

Утром 23 октября 1937 года она собиралась в школу. По привычке хотела забежать к родителям, но бабушка, не похожая сама на себя, ее удержала, сообщив еле слышным голосом, что обоих, и отца, и мать ночью увезли в НКВД. На их половине все еще продолжался обыск, молодой военный с эмблемой в виде щита и меча на рукаве плаща обнадеживал: хозяева, надо надеяться, скоро вернутся, всего и делов-то кое-что проверить и уточнить, однако строго предупредил, что в их комнаты заходить не следует. Вместе с прочими конфискованными вещами сотрудники органов вынесли из дому велосипед. Елена Андреевна пробовала протестовать: «Это мой». Ей отвечали: «Как же ваш? Это мужской велосипед». Она еще не знала тогда, что из всех подарков отца на всю жизнь с нею останется только раскрашенный индюк — дымковская игрушка.

Человек так уж устроен, что и в беспросветности постигшего его несчастья сокрушенным сознанием успевает найти хоть какую-нибудь отраду. Вот и Елена Андреевна, перебирая в одиночке один за одним жуткие дни раннего моего повзросления, прощания с домом, с детством, с милыми, родными вещами, со всем тем, что было миром ее беспечального бытия, вспоминала о том, что в классе и в школе весть о том, что отныне она дочь «врага народа», никого от нее не оттолкнула. Правда, в комсомол ее не приняли, поскольку для вступления необходимо было отречься от арестованных родителей, а про такое она даже подумать не могла. Когда в начале шестидесятых ее будут принимать в партию, верность отцу, коммунисту-ленинцу, послужит ей лучшей рекомендацией. И одноклассники, и учителя стали относиться к ней с особой деликатностью и теплотой. Не случись страшной беды, она, быть может, так и не узнала бы, сколько у нее настоящих товарищей. Вспоминая о них в тюрьме, она размышляла, как все-таки странно, именно Советская власть воспитала их благородными, принципиальными людьми, которые не могли отступиться от друзей, чьи судьбы в одну ночь именем той же власти были поставлены под сомнение.

Сведений о судьбе отца и матери невозможно было добиться, ни письма, ни записки, ни какой-либо окольной вести. Сообщений о возможном процессе тоже не поступало. Опытные люди, понижая голос, объясняли, что это значит: бывший нарком и его жена без суда и следствия приговорены Особым совещанием. К чему приговорены, об этом страшно было подумать.

Вместе со старенькой бабушкой Елена Андреевна поселилась у тетки, в коммуналке на Кропоткинской. Училась в школе на «отлично», а после уроков подрабатывала, брала в живописных артелях для подкрашивания и ретуши портреты вождей. В те годы много потребовалось новых, неизвестных прежде портретов. Но один и тот же портрет все равно встречался чаще всех прочих. Когда всемирно знаменитый писатель Лион Фейхтвангер намекнул об этом Сталину, тот, лукаво улыбаясь в усы, ответил, что не может отказать своим современникам в простодушном удовольствии повсюду выставлять и видеть его изображение.

Так или иначе, но отчасти благодаря этому обычаю осиротевшей Елене Андреевне удавалось сводить концы с концами и школу удалось окончить с отличием. Золотых медалей тогда не было, были почетные аттестаты с золотой полосой.

За окнами квартиры Москва: улица Щусева, бывший Гранатный переулок, улица Алексея Толстого, прежде Спиридоновка, чуть дальше угадывается сплетение переулков — Козихинский, Трехпрудный, Палашевский, Ермолаевский, названный ныне в честь академика архитектуры улицей Жолтовского. Здесь прошло детство Елены Андреевны, на эти мостовые и тротуары уводила ее из заточения мысль, которую не в состоянии, как известно, удержать глухие тюремные стены.

Вот начальная школа, в которой никому и в голову не приходило, что эта ученица — дочь наркома просвещения, того самого А. С. Бубнова. Однажды классная руководительница, желая проверить политическую, так сказать, грамотность октябрят, принялась их расспрашивать, ну-ка назовите, кто у нас в стране самый главный по заводам и фабрикам? А кто по железным дорогам и паровозам? На вопрос, кто главный по всем-всем школам, она гордо ответила: «Мой папа». Одноклассники рассмеялись, а учительница потом выговаривала ее бабушке, что это, мол, за странные фантазии у девочки. Бабушка, стесняясь, призналась, что девочка говорит правду.

В средней сто семьдесят пятой школе все уже знали, разумеется, что она — дочь наркома, их квартира в Ермолаевском по тем временам была очень просторной, одноклассники после уроков любили там собираться.

…Ей пришли на память вычитанные где-то, а может, и слышанные от кого-то, например от старых большевиков, выступавших на пионерских сборах, рассказы об особом перестуке, по которому узнавали друг друга революционеры, заточенные в казематы царских крепостей и равелинов, о том, как в полученной с воли передаче оказывалась записка, запеченная в пирог, а то и пилка для перепиливания оконной решетки. Какая наивная, старомодная романтика! Интересно, кто бы это решился на побег из глубокого подвала внутренней тюрьмы НКВД? А какую такую передачу могла собрать ей тетка на свою иждивенческую карточку? Пару луковиц да полбуханки черного. А перестук по тюремной азбуке? Она бы и рада была подать о себе весточку хоть кому-то из арестованных вместе с нею, мужу в первую очередь и десяти друзьям, сверстникам, одноклассникам, соседям со Страстного и с Тверского, с Пушкинской и с улицы Горького, и хоть от кого-нибудь из них счастлива была бы получить привет, но попробуй постучи в стену, воспользуйся неведомой тебе азбукой, если под неотступным взглядом надзирателя днем нельзя даже к койке подойти. А среди ночи, в сокровенное, единственно принадлежащее тебе время, когда расступаются стены лубянской камеры, подымают с постели и ведут на очередной допрос.

Следователь по фамилии Родос, невысокий, бодрый — на всю жизнь запомнит она его рыжие волосы и голубые глаза, — не столько спрашивал, сколько обстоятельно ей втолковывал, что вся их арестованная в апреле сорок четвертого молодежная компания планировала совершить террористический акт — покушение на жизнь товарища Сталина. Такой логики, как у следователя, ни до, ни после встречать не приходилось: любой житейский факт, каждую обыденную подробность, всякую мелочь быта он поворачивал таким образом, что они превращались в многозначительные, внушающие подозрение детали, которые, цепляясь друг за друга, создавали мнимо правдоподобную, якобы неопровержимую картину злодейского заговора. Одноклассники? С детских лет отзываются на принятые в их кругу имена и прозвища: Буба, Огурец, Рыбка — ясно ведь, это же не что иное, как конспиративные клички. Один из парней служит санитаром на «скорой помощи» — можно предположить безошибочно, что в его функции во время разъездов по городу входила слежка за машиной товарища Сталина. Ее муж Володя, инвалид войны, год провалявшийся в госпиталях, едва не потерявший обе ноги, был обвинен в том, что ввиду задуманного покушения привез с фронта пулемет. Стрелять, уверял их следователь, они собирались из окна дома одной из девушек, проживающей в районе Арбата. То, что окно это выходит в глухой двор, куда вряд ли когда-либо заедет машина Иосифа Виссарионовича, следователя ничуть не смущало. Такого рода соображения в общем зловещем свете сфабрикованного дела даже внимания на себя не обращали.

Ей вина была назначена сколь страшная, столь и простодушная, она, оказывается, выведала государственную тайну о том, что маршрут товарища Сталина с дачи в Кремль пролегает по Арбату. Впрочем, более основательного преступления для нее и не было нужды подыскивать, с ней, как говорится, и так все было ясно — Елена Андреевна Бубнова, двадцати двух лет, дочь расстрелянного «врага народа», бывшего наркома просвещения, бывшего начальника Политуправления Красной Армии, бывшего секретаря ЦК партии, бывшего члена ЦИК СССР Андрея Сергеевича Бубнова.

Самое страшное — это изоляция, мучительный круг одних и тех же неотвязных дум и чувство, что никого из дорогих людей не увидишь больше никогда в жизни. Надо думать, что и в зрелые годы это нелегко, но тогда по крайней мере с тобою вся твоя жизнь, которую уже невозможно перечеркнуть, а каково в самую беззащитную пору молодости, когда человек как бы открыт всему миру? И вдруг весь этот мир — четыре голые стены. Но даже в этом замкнутом пространстве невозможно распорядиться самою собой, потому что голос невидимого надзирателя, будто мистическая высшая сила, предписывает — сидеть или не сидеть, ходить или не ходить.

…Прекратились ночные вызовы на допрос, и жуткая логика следователя, на глазах у нее сочинившего низкопробный детектив, перестала пугать. А время будто остановилось. Было такое чувство, что о ней забыли. Суда не будет, это она поняла, но ведь должно же быть хоть какое-то решение? Оказывается, возможна и такая пытка: неизвестностью. Постепенным и совершенным отключением узника от живой жизни, от всего, что было и что будет, обрывом всех человеческих связей. Никто из близких не знает, где она и что с ней. И ей ничего о дорогих людях неведомо. Да и остались ли они еще на свете, близкие, дорогие люди? Были мгновенья, когда любой приговор показался бы избавлением. Пусть лагерь, пусть Колыма, только не опостылевшие четыре стены в глубоком подвале. Выручал отцовский характер, умение взять себя в руки, овладеть мыслями, в который уж раз направить их в спасительное русло.

Вот Гоголевский засыпанный листьями бульвар, по которому она из школы возвращалась в новое свое жилье. Вот Сокольники, Институт философии, языка и литературы, знаменитый в те годы ИФЛИ, куда ее сначала не хотели принимать, а потом все-таки приняли на отделение истории искусств. И сразу война, первые воздушные тревоги, сперва учебные, потом — настоящие. Подобно матери в годы первой мировой, она закончила курсы медсестер, только вот сфотографироваться на Кузнецком в белой сестринской наколке с красным крестиком на лбу не было возможности. Какие уж тут наколки… Во время налетов приходилось дежурить в метро, детей и стариков размещать по вагонам, некоторые боялись: «Куда вы нас хотите увезти?» — остальных, где придется, прямо на мраморном полу любимой москвичами станции Сокольники. «От Сокольников до Парка на метро…» до войны, в другой жизни пел Утесов. А осенью сорок первого вся эта линия служила бомбоубежищем, превращалась в огромный лагерь со своим бытом, с болезнями, слезами, с руганью, жалобами и надеждами. Нет, только в одиночной камере можно понять всю отраду толкотни, толпы, даже смятенного людского единения. Только тут можно тосковать о ноябрьской оледенелой крыше, озаренной химическим пламенем немецких зажигалок. И лесозаготовки на трудфронте под Талдомом с трескучим морозом, с бездорожьем и голодухой вспоминать как лучшую пору жизни.

Елена Андреевна вспоминает, как однажды из тюрьмы ее привезли в чрезвычайно важный кабинет в доме на площади Дзержинского. Хозяин кабинета барственно осведомился, помнит ли она отца. Она ответила, что помнит и будет помнить всегда. Человек за огромным столом посмотрел на нее внимательно и велел ее увести. «Что же вы так вызывающе держались? — укорял ее потом следователь. — Ис кем?! С самим министром госбезопасности Абакумовым! Покаяться надо было! Отречься! А не бравировать родством с врагами!»

После семи с половиной лет тюремного заключения Елену Андреевну одним росчерком пера отправили в пожизненную ссылку. Везли, словно опасную террористку, под конвоем трех лейтенантов и двух солдат. А по приезде в Барнаул она узнала, что не имеет права выходить за городскую черту — за нарушение двадцать пять лет лагеря, — что отмечаться у коменданта как административно высланная она обязана в первое время каждую неделю, а потом — каждый месяц. Так началась еще одна полоса в жизни дочери наркома.

Надо было жить — Елена Андреевна не отказывалась ни от какой работы, то к музею прибивалась, то к библиотеке, вместе с лектором из планетария моталась по клубам и красным уголкам, сама читала лекции и проводила беседы, по семейной традиции тянулась к художникам и скульпторам, среди сосланных, к счастью, нашлись и они.

В середине пятидесятых до Алтая долетел ошеломляющий слух: Бубнова видели в Москве. Нет, нет, совершенно точно, в одной из редакций Учпедгиза. Кто-то из руководителей издательства приезжал в Барнаул, сам рассказывал. Елена Андреевна не знала, верить ли? Обездоленные и бесправные часто тешат себя слухами, вместе с народной бедой, с войной, с арестами, с переселениями бродят они по стране от станции к станции, от барака к избе, за компанию с песнями, байками, солдатским и лагерным фольклором. Далеки еще были времена, когда этот фольклор получит выход на журнальные страницы, однако и прежняя беспощадная ледяная эпоха пошла на слом. В пятьдесят шестом году, когда у нее, как у всякой советской гражданки, был уже на руках нормальный паспорт, Елена Андреевна приехала в Москву. Остановилась у подруги, тоже отбывшей свой срок. Набрала телефон Комиссии партийного контроля. Ей ответили, мы вас ищем по всей стране, приезжайте немедленно. Она примчалась на Старую площадь и выслушала торжественную весть о том, что ее отец, нарком просвещения, член ЦК партии Андрей Сергеевич Бубнов посмертно реабилитирован по советской и партийной линии. Легенда о Бубнове, заходившем в Учпедгиз, однако, подтвердилась. Это оказался дядя Елены Андреевны, брат отца. Когда-то до войны, задолго до всех трагедий его жена написала учебник французского языка, так вот, он справлялся, нельзя ли его переиздать…

Под большим секретом Елене Андреевне передали мало кому доступный номер телефона. Услышав в трубке с детства знакомый голос, Елена Андреевна, волнуясь, произнесла: «Здравствуйте, Климент Ефремович, это — Буба». Она родилась в двадцать втором году в Ростове, где А. С. Бубнов и К. Е. Ворошилов с семьями жили в одной квартире.

Когда она вошла в кабинет Ворошилова, Климент Ефремович заплакал. Женщина, которую он ребенком держал на руках, которую помнил девочкой с двумя длинными косами, явилась ниоткуда, из небытия. Не меньше часа просидела она в государственном кабинете. Ворошилов рассказывал ей о ее отце, о боевой их молодости, вспоминал бубновскую квартиру на Ермолаевском, часто вытирая слезы.

Только вернувшись к друзьям и отвечая на их расспросы, Елена Андреевна сообразила, что так ничего и не рассказала главе государства о себе и нынешнем своем положении, ни о каком содействии не успела попросить.

Однако все постепенно устроилось. После собственной своей реабилитации Елена Андреевна получила в Москве жилплощадь, поступила на искусствоведческое отделение истфака МГУ. Профессора, преподаватели, научные работники, вообще люди, помнившие ее родителей, работавшие некогда с ними, старались ей помочь. Не потому, что она об этом просила. Это было душевной потребностью, безотчетным желанием хоть каким-то личным поступком утвердить историческую справедливость.

Возвращенцы из «мест не столь отдаленных», которых в те годы нетрудно было распознать на улице, по-разному ощущали себя в забытой ими нормальной жизни. Одни все никак не могли отойти душой, расслабиться, отогреться, словно бы по-прежнему чувствуя кожей мерзлоту той дальней земли. Другие, наоборот, старались подольше продлить внезапное состояние блаженной прострации, безразличия к житейской суете. Елена Андреевна принадлежала к иному типу воскресших к жизни людей.

Все заново и все впервые. Университет, торжественные залы выставок и библиотек, гул собраний, шум премьер, вечерняя тишина Патриарших прудов. И непривычное, счастливое, возвратившееся ощущение своей страны за плечами. Она училась, работала в музеях, занималась историей русского фаянса и фарфора, ездила на заводы, знакомилась с мастерами, писала книги. Родила сына. Теперь ему двадцать шесть, он выпускник Строгановского училища. Это вообще художественный дом, по-московски уютная квартира, где переплелись и оттенили друг друга интересы мужа — скульптора, жены — искусствоведа и сына — живописца-реставратора. Синева Гжели и Веджвуда на стене, иконописные лики, пейзажи, гравюры, среди книг авторские копии скульптурных портретов. И еще тот, уцелевший во времени сказочный индюк, потемневшая от времени дымковская игрушка».

Существуют многочисленные вполне достоверные рассказы о часах, остановившихся в момент смерти их владельца. Известно о зеркалах, которые разбиваются, когда наступает смерть. В доме, где кто-то переживает эмоциональный кризис, могут происходить и другие менее значительные, но необъяснимые поломки. А есть вещи, которые сохраняют тепло рук и чувств людей, они хран ят память о тех, кого давно нет.

СОДЕРЖАТЕЛЬ ПУБЛИЧНОГО ДОМА ОКАЗАЛСЯ УБИИЦЕИ

Никто не знает своей судьбы… Ее удары непредсказуемы. Так человек, неоднократно рисковавший собой на полях сражений, может погибнуть от рук бывшего содержателя публичного дома, женатого на проститутке.

«Котовский был странным и интересным человеком, — утверждал Роман Гуль. — Из острых, черных глаз не уходила и грусть. Может быть, осталась от сиротского детства и фантастических книг. Он мог прикрыть последним тряпьем мерзнущего товарища. А мог всадить в горло нож солдату, преграждающему путь Котовскому к свободе, к побегу. Говорят, Котовский плакал, глядя на нищих, оборванных детей. Но если охватывала этого черного силача злоба, от его взгляда самые крепкие убийцы и уголовники уходили, словно собаки, поджав хвосты. Необычная сила жила в Котовском».

Котовский Григорий Иванович был награжден 3-мя орденами Красного знамени и Почетным революционным оружием. В Советской Армии с 1918, в революционном движении с 1902, в Гражданскую войну командир партизанского отряда, кавалерийской бригады и дивизии. С 1922 командир 2-го конного корпуса. Член ЦИК СССР.

Роман Гуль в книге «Красные маршалы» писал:

«Необычайная отвага, смелость и разбойная удаль создали легенды вокруг Котовского. Так в 1904 году в Бессарабии он воскресил шиллеровского Карла Мора и пушкинского Дубровского. Это был не простой разбой и грабеж, а именно «Карл Мор». Недаром же зачитывался фантазиями романов и драм впечатлительный заика-мальчик. Но, исполняя эту роль, Котовский иногда даже переигрывал. Бессарабских помещиков охватила паника. От грабежей Котовского более нервные бросали имения, переезжая в Кишинев. Ведь это был как раз 1904 год, канун революции, когда глухо заволновалась, загудела русская деревня.

То Котовский появляется тут, то там. Его видят даже в Одессе, куда он приезжает в собственном фаэтоне, с неизменными друзьями-бандитами, кучером Пушкаревым и адъютантом Демьянишиным. За Котовским гонятся по пятам, и все же Котовский неуловим.

В бессарабском свете «дворянин-разбойник Котовский» стал темой дня. Репортеры южных газет добавляли к былям небылицы в описании его грабежей. Помещики подняли перед властями вопрос о принятии экстренных мер к поимке Котовского. Помещичьи же жены и дочки превратились в самых ревностных поставщиц легенд, окружавших ореолом «красавца бандита», «благородного разбойника»…

Ловкость, сила, звериное чутье сочетались в Котовском с большой отвагой. Собой он владел даже в самых рискованных случаях, когда бывал на волос от смерти. Это, вероятно, происходило потому, что «дворянин-разбойник» никогда не был бандитом по корысти. Это чувство было чуждо Котовскому. Его влекло иное: он играл «опаснейшего бандита», и играл, надо сказать, — мастерски.

В Котовском была своеобразная смесь терроризма, уголовщины и любви к напряженности струн жизни вообще.

Котовский страстно любил жизнь — женщин, музыку, спорт, рысаков. Хоть, и жил часто в лесу, в холоде, под дождем. Но когда инкогнито появлялся в городах, всегда — в роли богатого, элегантно одетого барина и жил там тогда широко, барской жизнью, которую любил.

В одну из таких поездок в Кишинев Котовский, выдавая себя за херсонского помещика, вписал несколько сильных страниц в криминальный роман своей жизни. Этот господин был прирожденным «шармером», он умел очаровывать людей. И в лучшей гостинице города Котовский подружился с каким-то помещиком так, что тот повез Котовского на званый вечер к известному магнату края Д. Н. Семиградову.

Если верить этому полуанекдотическому рассказу, то вечер у Семиградова протекал так: на вечере — крупнейшие помещики Бессарабии — Синадино, Крупенские с женами и дочерьми. Но неизвестный херсонский помещик все же привлек общее вниманье: он умен, весел, в особенности остроумен, когда зашел разговор о Котовском.

— Вот попадись бы он вам — было бы дело! Задали бы вы ему трепку! — хохочет Синадино, с удовольствием оглядывая атлетическую фигуру херсонского помещика.

— Да и я бы угостил этого подлеца, — говорит хозяин Семиградов.

— Ав самом деле, как бы вы поступили? — спрашивает Котовский.

— У меня, батенька, всегда заряженный браунинг, нарочно для него держу. Раскроил бы голову, вот что!

— Правильная предосторожность, — говорит Котовский.

И в ту же ночь, когда разъехались гости, на квартиру Семиградова налетели котовцы, проникли в квартиру бесшумно, грабеж был большой, унесли дорогой персидский ковер, взяли даже серебряную палку с золотым набалдашником — «подарок эмира бухарского хозяину». А на заряженном браунинге, в комнате спавшего хозяина, Котовский оставил записку: «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати».

Григория Котовского, разбойника с тяжелым детством, атлета с уголовной фантазией — должна была неминуемо затянуть петля на раннем рассвете во дворе Одесской тюрьмы.

Но над Россией разразилась революция, буревестником которой был Котовский.

Уж отрекся царь, уж опустел Зимний дворец, власть над Россией взяли в свои руки русские интеллигенты. Но Керенский еще не успел отменить смертную казнь и петля висела над Котовским.

За дело помилования взялся теперь известный писатель А. Федоров. Федоров Котовского не знал, но, вероятно, как писателю — Котовский был ему интересен.

А когда в Одессу, проездом на румынский фронт, прибыл военный министр А. И. Гучков и здесь же был морской министр А. В. Колчак, в гостинице «Лондо» Федоров добился с ними свидания. Министры отнеслись скептически к ходатайству писателя, но Федоров указал, что казнить нельзя, ибо революция уже отменила смертную казнь, оставить в тюрьме бессмысленно — все равно убежит. И министры согласились, что единственным выходом из положения является освобождение. К Керенскому пошла телеграмма, и от Керенского вернулся телеграфный ответ: революция дарует преступнику просимую милость.

Прямо из тюрьмы освобожденный Котовский приехал к Федорову. Взволнованно сжав его руку, глядя в глаза, Котовский сказал:

— Клянусь, вы никогда не раскаетесь в том, что сделали для меня. Вы, почти не зная меня, поверили мне. Если вам понадобится когда-нибудь моя жизнь — скажите мне. На слово Котовского вы можете положиться.

На этом кончился разбойный период жизни Котовского.

И началась военно-революционная карьера.

В Одессе в одном из квартировавших кавалерийских полков Котовский прошел короткую военную подготовку. И раньше был хорошим наездником, а теперь на карьере с маху рубил глиняные чучела так, что только дивились вахмистры-кавалеристы. Стрелком же без промаха Котовского заставили стать еще прежние разбойные ночи.

На румынском фронте шло тогда наступление Керенского. Котовский сразу привлек внимание начальства, за боевые отличия в первые же дни получив «Георгия». А за проявленную храбрость в дальнейших боях был произведен в прапорщики и принял в командование отдельную казачью сотню, с которой совершал смелые разведки в неприятельском тылу.

Накануне занятия Одессы переодетый полковником Котовский вывез на трех грузовиках из подвала государственного банка различные драгоценности. А на следующее утро — 5 апреля 1919 года — в Одессу вступили красные войска.

Одесса пережила страшный неслыханный террор. В этом терроре участвовало все, вышедшее наружу, большевистское подполье. Но не участвовал Котовский. Расстрелы пленных, всякое зверство Котовскому были чужды.

В Одессе зверствовал глава большевистской чеки садист Вихман, впоследствии расстрелянный самими же большевиками. Как раз в эти дни Котовского разыскал писатель Федоров. Понадобилась ему не жизнь Котовского, а более дорогая жизнь его собственного сына, офицера, попавшего в чеку. Там один суд — пуля в затылок. Но Котовский бросился вырывать сына Федорова из вихмановских рук.

Это было рискованно даже для Котовского: хлопотать об активном члене контрреволюционной организации. Но Котовский не просил у Вихмана, а потребовал.

— Я достаточно сделал для большевистского правительства и требую подарить мне жизнь этого молодого офицера, отец которого в свое время сделал мне не менее ценный подарок.

Вихман с чекистами уперлись. Мастера кровавого цеха возражали.

— Если «подарить» вам этого белогвардейца, то придется освобождать всех, арестованных по одному с ним делу, так как вина этого офицера — наибольшая.

— Подарите их всех мне!

Чека не выдавала. Но какой-то ультиматум поставил Котовский, что Вихману пришлось «подарить» Котовскому и сына Федорова, и его товарищей.

Широко, по-человечески отплатил Котовский писателю Федорову. Но история гражданской войны, в которой крупную роль играл Котовский, знает не один человеческий жест этого красного маршала.

С занятием красными Одессы карьера Котовского-кавалериста развернулась.

При поддержке австрийских украинцев-галичан грозной опасностью для красных на Украине стал головной атаман Симон Петлюра. В лазурно-голубых мундирах он привел на Украину гайдамаков. Вместе с Петлюрой пошли меньшие атаманы — Тютюник, Черный, Ангел, Ткаченко, Струк, Вень.

В Ямпольский уезд Подольской губернии на один из участков против Петлюры красное командование бросило 45-ю дивизию под начальством Якира, в которой Котовский командовал 2-й бригадой.

В лесах под Крыжополем начались первые бои Котовского с австрийско-украинскими гайдамаками. Жестокие бои. Четыре месяца изо дня в день отбивалась красная 45-я дивизия от превосходящих численностью украинских войск.

На Петроград шел генерал Юденич. Под северной столицей уже гремели пушки. И Котовского бросили под Петроград спасать революционную столицу.

Но все ж, хоть и голодными войсками, а красные отбили генерала Юденича. Юденич дрогнул под натиском ожесточенно погнанных на него полков. И снова бригада Котовского, вдоволь походившая по дворцам, увидев, что есть в России города, грузилась в эшелоны, отправляясь на родной юг. Только отличившийся в боях Котовский лежал в голодной столице в тифу. Но к нему приставлены несколько врачей: «Выходить во что бы то ни стало вождя красной конницы!»

Еще в госпитале поправлявшийся Котовский получил приказ о своем назначении командиром кавалерийской бригады, долженствовавшей быть сформированной на юге из разрозненных частей 45-й дивизии. Бригада предназначалась для удара на отступавшие на юг войска Деникина. И это должна была уже быть настоящая бригада, а не полубанда, с которой он ходил по Бессарабии и Украине.

Говорят, Котовский становился все нетерпеливее, торопясь на юг. Он уже настоящий «красный маршал», уже награжден орденом Красного Знамени. Он — генерал с большим вкусом к веселой конной службе и лихим ударам кавалерийских лав. О нем уже пошла широкая слава, как о самом боевом командире красной кавалерии.

Но полная слава красного маршала пришла к Котовскому летом 1920 года, когда в ответ на наступление Пилсудского на Россию красные войска под командой Тухачевского пошли на Варшаву.

Правда, не целиком доверявшее «дворянину-анархисту» Котовскому, главное командование не выдвинуло его на решающую роль вождя красной конницы. Напротив, в противовес ему партийные верхи выдвинули другую фигуру советского Мюрата — Семена Буденного, командира 1-й конной.

Котовского труднее взять в клещи политического аппарата. Но все же и на роли второго вождя красной конницы Котовский приобрел громадную популярность в солдатских массах.

Уланы, шволежеры, с иголочки обмундированные, накормленные досыта, снабженные оставшимися от мировой войны французскими запасами, столкнулись под Жмеринкой с полуоборванной, полуголодной конницей Котовского.

Первый самый тяжелый бой конницы Котовского был в районе Таращи у Белой Церкви. Поляки устроили густые проволочные заграждения; на участке Котовского скопилась сильная польская артиллерия. Передают, что под ураганным огнем во главе бойцов бросился в атаку Котовский и будто бы, спешившись вместе с бойцами, сломали столбы, прорезали проволоку и в прорыв ринулись всадники за Котовским, падая и давя друг друга, под ураганным огнем.

Рубились с пехотой польских легионеров. Врезав — шись в самую гущу, Котовский зарубил польского полковника. В этом бою потери котовцев были чрезмерны. Почти половина бойцов выбыла из строя. Любимец Котовского, приднестровский партизан Макаренко был убит, а комиссару полка Журавлеву снарядом оторвало руку.

Но после боя под Белой Церковью кавбригаде полегчало. Тухачевский сломал своим тараном польский фронт, поляки рухнули и по всему фронту побежали.

На ходу, наспех пополняя свою кавбригаду, Котовский бросился вместе с Буденным на Львов. Своим ударом-наступлением красная конница сшибла и повалила поляков. Неслись по 40 километров в день. Это было всесметающее наступление, и котовцам уже мерещилось, вот-вот перемахнут через порог Европы.

Котовцы шли мимо Пузырьков, Медведовки, Изъяславля, Екатеринбурга, Кременца, неслись победными атаками. Под Белополем ночью при свете луны бросилась на них встречной атакой польская конница. Но отбил атаку Котовский с большими для поляков потерями.

Как ни торопилась конница — не успела. Французский генерал Вейган положил предел русскому красному размаху, и, вместо наступления Красная Армия пошла грандиозным паническим откатом.

Для конницы Котовского начались жестокие арьергардные бои. Прикрывая панически побежавшую красную пехоту от наседающих теперь польских уланов, Котовский забыл и гимнастику, и обливанья водой. Какая гимнастика, когда по три дня маковой росинки во рту не бывало у бойцов. В этих боях обессилели котовцы. А главное, упало моральное состояние войск: не пустила Европа Котовского делать революцию.

Лучший польский конный корпус генерала Краевского получил приказание: истребить разбойную кавбригаду. Польская кавалерия торопилась зажать в клещи беспорядочно несущихся на восток котовцев. И вот близ Кременца полным кольцом поляки окружили Котовского на лесистом холме — Божья Гора.

Это полная гибель. Командование Юго-Западного фронта похоронило отрезанную кавбригаду. С трудом втащили на гору котовцы последние пушки, тачанки с пулеметами, лазаретные линейки. Котовский обратился к бойцам с речью:

— Братва! — кричал он. — Простите меня, может быть, тут моя ошибка, что завел я вас в этот капкан! Но теперь все равно ничего не поделаешь! Помощи ждать неоткуда! Давайте иль умрем как настоящие солдаты революции, или прорвемся на родину!

По горам трупов собственных товарищей с холма бросился на поляков Котовский. Произошла рукопашная свалка. Покрытые кровью, пылью, размахивая обнаженными саблями, бежали вприпрыжку рядом с тачанками обезлошадевшие конники. Вблизи скакавшего Котовского разорвался снаряд, выбил комбрига из седла. Котовский упал без сознания. И еле-еле вынесли своего, тяжело контуженного, комбрига котовцы.

Прорвалась горсть конницы с без сознанья лежавшим Котовским. Котовского везли в фаэтоне. Он метался, бредил, кричал. Врачи считали, что рассудок не вернется к безрассудному комбригу. Но здоровье Котовского выдержало даже эту польскую контузию под Божьей Горой. Через месяц Котовский выписался из госпиталя, вступив в командование бригадой, но войны с поляками уже не было.

С 1922 года у Советского государства нет фронтов. Замерли боевые карьеры красных маршалов. На Украине в районе Умани, Гайсина, Крыжополя причудливой страной раскинулся, встав на квартиры, 2-й конный корпус имени совнаркома УССР. Им командует красный маршал Григорий Котовский.

Он уже почти «член правительства» России, член реввоенсовета и трех ЦИКов — Союзного, Украинского и Молдавского. За боевую деятельность Котовский награжден всеми наградами: кавалер трех орденов Красного знамени и обладатель революционного почетного оружия.

Это вершина государственной лестницы — карьера былого разбойника бессарабских больших дорог.

7 августа 1925 года в официальном органе партии «Правда» появилась странная телеграмма: «Харьков. В ночь на 6 августа в совхозе Цувоенпромхоза «Че-банка», в тридцати верстах от Одессы, безвременно погиб член Союзного, Украинского и Молдавского ЦИКа, командир конного корпуса товарищ Котовский».

На похоронах над могилой Котовского соперник его по конной славе и популярности Семен Буденный говорил:

— Мы, кавалеристы, склоняем над открытой могилой свои боевые знамена и обещаем нашему Союзу, что имя товарища Котовского будет в нашей памяти в боях и вне боя.

Можно подумать, что Котовский убит на поле сражения. Нет, смерть члена трех ЦИКов и популярнейшего маршала — темным-темна.

Но кто ж убил «красного генерала»? Из маузера несколькими выстрелами в грудь Котовского наповал уложил курьер его штаба Майоров. За что? В газетных сообщеньях о смерти солдатского вождя — полная темнота. То версия «шальной бессмысленной пули во время крупного разговора», то Майоров — «агент румынской сигуранцы». Полнейшая темнота.

Но был ли судим курьер штаба Майоров, о котором газеты писали, что он «усиленно готовился к убийству и, чтобы не дать промаха накануне убийства, практиковался в стрельбе из маузера, из которого впоследствии стрелял в Котовского»?

Нет, в стране террора Майоров скрылся. Агент румынской сигуранцы? А не был ли этот курьер штаба той «волшебной палочкой» всесоюзного ГПУ, которой убирают людей, «замышляющих перевороты», людей, опасных государству?

О Котовском ходили именно такие слухи.

В смерти Котовского есть странная закономерность. Люди, выходившие невредимыми из боев, из тучи опасностей и авантюр, чаще всего находят смерть от руки неведомого, за «скромное вознаграждение» подосланного убийцы.

Для Котовского таким оказался — курьер штаба.

В Одессе, в былом так хорошо знавшей Котовского, красного маршала хоронили помпезно. В городах расположения 2-го корпуса дали салют из 20 орудий. Тело прибыло на одесский вокзал торжественно, окруженное почетным караулом, гроб утопал в цветах, в венках. В колонном зале окрисполкома к гробу открыли «широкий доступ всем трудящимся». И Одесса приспустила траурные флаги.

Прибыли маршалы союзных республик и боевые товарищи Котовского. Под громы и стоны траурного марша Шопена по Одессе понесли тело. Над могилой сказали речи — Егоров, Буденный, Якир. Именем Котовского назвали один из красных самолетов: «Пусть крылатый Котовский будет не менее страшным для наших врагов, чем живой Котовский на своем коне».

А вот современный взгляд на обстоятельства гибели Котовского.

«В августе 1925 года на даче в Чебанке, близ Одессы, выстрелом в упор был убит Котовский, — пишет В. Казаков. — Кто стрелял в него? Чем было вызвано убийство? О Котовском написаны десятки книг; главы, посвященные ему, есть в большинстве произведений, исследующих историю гражданской войны. Имя легендарного полководца вошло в энциклопедии и справочники. Поищем ответы на наши вопросы в книгах. И обнаружим: ответов… нет. Нет ответов! Выстрел, остановивший сердце сорокачетырехлетнего командира кавалерийского корпуса, не стал чрезвычайным происшествием для страны, не сделано никаких попыток разобраться в том, чем было вызвано злодейство. «Предательски убит в совхозе Чебанка» — так о гибели Котовского сообщила в 1937 году Большая Советская Энциклопедия. Конечно, то был год, когда не только об одном Котовском не писали всей правды. Но заглянем в более поздние энциклопедические издания. Формулировка тридцать седьмого года — без изменений! — перенесена в БСЭ 1953 и 1965 годов. В Большой Советской Энциклопедии, изданной в 1973 году, в Советской военной энциклопедии, вышедшей в 1977 году, вообще ничего не сказано о том, где и как погиб Котовский. Статьи о полководце, помещенные здесь, заканчиваются неопределенно: «Похоронен в Бирзуле». В 1982 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга Геннадия Ананьева «Котовский». Но вот что пишет автор о смерти Котовского: «Жизнь оборвала пуля, выпущенная безжалостной рукой из маузера». Чьей рукой? И почему безымянный убийца поднял руку на Котовского? Об этом ни слова…

Однажды в редакцию газеты «Вечерний Кишинев», пришел пожилой человек и, поговорив о своем деле, вдруг сказал:

— Котовский погиб на моих глазах, и я могу рассказать, как это было. Нет, не для того, чтобы вы об этом написали, — правда об этой смерти уже давно никому не нужна, расскажу просто так, только для вас.

И вот что он рассказал:

— Я был с Котовским в Чебанке. В тот вечер сидели за столом, выпивали. Котовский пришел с незнакомой нам молодой женщиной… Ну, пили водку, разговаривали, время перевалило за полночь, и тут Котовскому показалось, что военный, сидевший напротив него, как-то «не так» смотрит на его новую пассию. Он расстегнул кобуру, достал револьвер и сказал военному: «Я тебя сейчас застрелю». Адъютант Григория Ивановича, зная, что командир слов на ветер не бросает, стал отнимать у него оружие, и во время этой возни раздался выстрел — Котовский сам нечаянно нажал курок, и пуля попала ему прямо в сердце…

Зачем тот человек все это рассказывал? В его словах не было и малой толики правды, и, он хорошо знал об этом.

Летом 1925 года семья Котовских отдыхала в совхозе Чебанка, занимая маленький домик недалеко от моря. Григорий Иванович проводил здесь свой первый в жизни отпуск. За неделю до конца отпуска семья стала собираться в Умань, где стоял штаб кавалерийского корпуса. Торопили два обстоятельства: во-первых, Котовский получил сообщение, что новый Наркомвоенмор М. В. Фрунзе решил назначить его своим заместителем, значит, надо было не мешкая сдавать корпус и ехать в Москву. Во-вторых, подходило время рожать жене, Ольге Петровне, (дочь Елена родилась в день похорон Котовского, 11 августа 1925 года).

Вечером накануне отъезда Григорий Иванович зашел в правление местного совхоза. Здесь он бывал часто, подружился со специалистами, а поскольку и сам в юности окончил сельскохозяйственное училище, им было о чем поговорить. Возвращался домой поздним вечером. Темнело. До веранды дома оставалось несколько шагов, когда из кустов вдруг мелькнула тень и тотчас же раздались три выстрела.

Сын Г. И. Котовского рассказывал мне, что, услышав выстрелы, мать его выбежала из дома и в нескольких метрах от крыльца увидела отца. Котовский лежал вниз лицом, широко раскинув руки и ноги. Пульса не было. Пуля убийцы попала в аорту, и смерть наступила мгновенно… Врачи потом скажут: попади пуля не в аорту, могучий организм Котовского выдержал бы…

На выстрелы прибежали соседи, помогли внести тело на веранду. Все терялись в догадках: кто посмел стрелять в Котовского?! Кинулись искать убийцу, но тот, естественно, поспешил спрятаться.

И вдруг той же ночью преступник… объявился сам.

— Вскоре после того, как отца внесли на веранду, — рассказывал Г. Г. Котовский, — а мама осталась у тела одна, сюда вбежал Зайдер и, упав перед ней на колени, стал биться в истерике: «Это я убил командира!» Маме показалось, что он порывался войти в комнату, где спал я, и она, преградив Зайдеру путь, крикнула: «Вон, мерзавец!» Зайдер быстро скрылся…

Убийца был схвачен на рассвете. Впрочем, он и не делал попыток скрыться, а на суде и на следствии полностью признал свою вину. Кто же такой этот Зайдер Мейер, или, как все звали его, Майорчик Зайдер?

Он не был ни адъютантом полководца, ни вообще военным. Его профессиональные интересы были, как говорится, совсем по другому ведомству. До революции Зайдер содержал в Одессе публичный дом. Заведение это устояло в дни Временного правительства, не до него было и одесским большевикам сразу после Октября. К 1918 году хозяин «дома» был уже состоятельным человеком: своей жене, бывшей одесской проститутке, купил дорогое бриллиантовое колье, накопил достаточно денег, чтобы приобрести особняк видом на море. Но с покупкой особняка он не торопился — в Одессе в тот год еще частенько стреляли.

В оккупированном городе было много военных: деникинцы, петлюровцы, польские легионеры, греческие, французские, английские, румынские солдаты и офицеры. И каждое войско имело свою контрразведку. Особый интерес у контрразведчиков вызывал неуловимый Котовский. Они знали, что знаменитый бессарабец работает по заданию подпольного большевистского ревкома, что участвовал он в освобождении арестованных подпольщиков, устраивал диверсии на железной дороге, переправлял партизанам на Днестр отнятое у оккупантов оружие. Много шуму наделал в городе дерзкий налет Котовского на деникинскую контрразведку…

Однажды в полдень дверь в «дом» Зайд ера открыл могучего телосложения артиллерийский капитан. Не дав хозяину прийти в себя, вошедший сказал:

— Я Котовский. Мне нужен ключ от вашего чердака. — И, получив ключ, добавил: — Вы не видели сегодня ни одного капитана. Не так ли?

Зайдер, торопливо подтвердив это, проводил гостя до лестницы, которая вела наверх. Спрятав «капитана», он наверняка долго мучился вопросом, идти ему в контрразведку или не идти… Ночью Котовский переодевшись в гражданскую одежду, «одолженную» у Зайдера, и, надев парик, который он, отправляясь на операцию, прихватил с собой, спустился с чердака и, прощаясь, сказал:

— Я ваш должник…

Так в неспокойный год свела судьба Котовского и Зайдера: о своем одесском приключении Григорий Иванович рассказал при случае жене.

В 1920 году Советская власть закрыла публичный дом Зайдера. Два года он перебивался кое-как, а потом, узнав, где стоит кавалерийский корпус его «должника» Котовского, отправился в Умань просить того о помощи, и Котовский помог ему — в 1922 году Зайдер стал начальником охраны Перегоновского сахарного завода, находившегося близ Умани. Завод был особым подразделением кавалерийского корпуса: новая власть поручила военным возродить производство, бывшие торговцы бежали за границу. Человек практичный, не лишенный организаторских способностей и коммерческого ума, Майорчик Зайдер помогал Котовскому налаживать быт кавалерийского корпуса: котовцы, например, заготовляли кожи, везли их в Иваново, где обменивали на ткани, из которых потом в собственных мастерских шили обмундирование.

В тот злополучный август Зайдер приехал в Чебанку на машине, вызванной из Умани Котовским. Свой приезд Зайдер мотивировал тем, что хочет помочь семье командира собраться в обратную дорогу. Не исключено, что Котовский заранее знал о его приезде и не препятствовал этому, ибо ничто не предвещало беды…

Как видим, отношения между Котовским и Зайдером до случившегося в Чебанке были нормальные.

Более того, Зайдер был благодарен Котовскому за то, что получил работу, а это для бывшего содержателя публичного дома, прямо скажем, было огромным везением, ведь в те годы на биржах труда стояли в очередях тысячи безработных; к 1925 году их стало полтора миллиона.

За добро обычно платят добром: что же толкнуло Зайдера на преступление?

Процесс над убийцей начался в августе 1926 года. Версия «преступник стрелял из ревности» на суде не возникала. Сам Зайдер заявил, что убил Котовского потому, что тот не повысил его по службе, хотя об этом он не раз просил командира.

В том же здании одновременно с Зайдером судили уголовника, ограбившего зубного техника, и суд приговорил его к расстрелу. Человека же, убившего самого Котовского, — к десяти годам?..

Но и на этом наши недоуменные вопросы не кончаются. Зайдер отбывал срок в харьковском допре, и вскоре он — по существу, безграмотный человек — уже заведовал тюремным клубом, получил право уходить из тюрьмы в город. В 1928 году, всего через два года после приговора, его вообще выпускают на свободу, и Зайдер устраивается работать сцепщиком на железную дорогу.

Осенью 1930 года 3-я Бессарабская кавалерийская дивизия, расквартированная в Бердичеве, праздновала юбилей — десятилетие боевого пути. На праздник и маневры по случаю юбилея были приглашены котовцы — ветераны дивизии. В их числе и Ольга Петровна Котовская, которая, будучи врачом в кавалерийской бригаде мужа прошла по дорогам гражданской войны не одну сотню огненных верст. Однажды вечером к ней в комнату пришли трое ко-товцев, с которыми она была хорошо знакома, и сказали о том, что Зайдер приговорен ими к смертной казни. Ольга Петровна категорически возразила: ни в коем случае нельзя убивать Майорчика, ведь он единственный свидетель убийства Котовского, тайна которого не разгадана… Не будучи уверенной в том, что доводы ее убедили гостей, Ольга Петровна на следующее утро рассказала об этом визите командиру дивизии Мишуку. С требованием помешать убийству Зайдера обратилась она и в политотдел дивизии…

Опасения Ольги Петровны оказались не напрасными. Вскоре вдове Котовского сообщили: свой приговор кавалеристы привели в исполнение. Труп Зайдера был обнаружен недалеко от харьковского городского вокзала, на полотне железной дороги. Исполнители приговора, убив сцепщика, кинули его на рельсы, чтобы имитировать несчастный случай, но поезд опоздал, и труп не был обезображен.

Из рассказа сына Котовского я узнал, что убийство совершили трое кавалеристов. Фамилии двух — Стригунова и Вальдмана — он помнит, третью забыл. Никто из участников казни Зайдера не пострадал — их просто не разыскивали.

Да, но почему не разыскивали? В Бессарабской дивизии ведь знали о готовившемся покушении. Информация отсюда, по всей видимости, была передана куда следует. Кто же тогда перекрыл ей путь к районному отделению милиции, расследовавшему ЧП на Харьковской железной дороге?

Мы не найдем ответов на все наши вопросы, если, подобно одесскому суду, будем искать мотивы убийства Котовского только в самом убийце. Зато все легко объяснится при возникающем предположении, что Зайдер был не только не единственным, а и не самым главным преступником: стреляя в Котовского, он выполнял чью-то чужую злую волю. Но вот чью?

Кто мог свободно манипулировать следователями и судьями, занимавшимися «делом» Зайдера? Кто мог так засекретить материалы судебного процесса над убийцей Котовского, что до сих пор они не увидели света? Кем было наложено вето на публикацию сведений, которые хоть как-то приоткрыли бы тайну трагедии в Чебанке? Ответ напрашивается сам собой: сделать это могли только люди, обладавшие огромной и, по существу, неограниченной политической властью…

За несколько дней до преступления у жены начальника охраны сахарного завода появилось дорогое колье. Нет, не то, что было подарено ей мужем в дни, когда тот владел в Одессе публичным домом: старое украшение в Умани хорошо знали, жена Зайдера не раз надевала его. Колье было другое. На какие деньги в 1925 году смог купить Зайдер эти бриллианты? Не исключено, что они и были авансом за убийство Котовского».

Человек — это «социальное позвоночное животное», которое имеет обязательства как по отношению к себе, так и по отношению к обществу. Человек может жить только в обществе; сохраняя и поддерживая общество, он в то же время живет сам. Поэтому, любовь к самому себе и любовь к ближнему является заповедью самосохранения, природным инстинктом; она необходима и имеет полное право на существование. «Золотой нравственный закон» заключается в заповеди: люби ближнего твоего, как самого себя.

В одной из пьес Ф. Дюрренматта последний римский император Ромул говорит: «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя Родиной».

ВОЕННАЯ АРИСТОКРАТИЯ

Военная элита исчезает быстро. Ее представители вынуждены рисковать собой в битвах. Но в Советской империи военные аристократы гибли не только на полях сражений, защищая Отечество, зачастую они становились жертвами борьбы за власть. Так политические игры ослабляли оборонную мощь страны.

Звание Маршал Советского Союза в Вооруженных Силах СССР было введено 22.9.1935. Присваивалось Президиумом Верховного Совета СССР за выдающиеся заслуги в руководстве войсками.

В России за два с половиной века было 69 фельдмаршалов, а в СССР за полстолетия звание Маршала Советского Союза, введенного'в 1935 присваивали 41 раз.

В годы войны большинство из них командовали армиями и войсками фронтов, в мирные дни — военными округами, группами войск и видами Вооруженных Сил. Первыми Маршалами Советского Союза стали нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов и четыре полководца — герои гражданской войны С. М. Буденный, В. К. Блюхер, А. И. Егоров и М. Н. Тухачевский. Последних троих постигла трагическая судьба: Блюхер, Егоров и Тухачевский в 1937–1938 годах были арестованы и расстреляны и лишь в 1956 году посмертно реабилитированы.

Запугивание прославленных в боях военных доставляло Сталину особое удовольствие. В этих случаях он любил поизощряться. Так в июле 1938 года комбрига Федора Толбухина вызвали в Москву. В назначенное время комбриг вместе с начальником Генерального штаба Б. М. Шапошниковым был в приемной Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Должен был решиться вопрос о назначении Толбухина на должность начальника штаба Закавказского военного округа. Федор Иванович очень волновался. Как отнесется к нему бывшему штабс-капитану, женатому на дочери графа, Генеральный секретарь? Зашли в кабинет. Сталин поднялся из-за стола и поглаживая усы потухшей трубкой, спросил:

— Так это и есть Толбухин?

— Да, это комбриг Толбухин, — поторопился ответить Б. М. Шапошников.

— Что же получается, товарищ Толбухин, царю-батюшке служили, а теперь Советской власти служим?

— Служил России, — ответил Толбухин.

— До каких же чинов дослужились у царя и какими наградами он вас пожаловал? — задал очередной вопрос Генеральный секретарь, кажется, пропустив мимо ушей ответ Толбухина.

— В последнее время был штабс-капитаном. Награжден двумя орденами — Анны и Станислава.

— Так-так, штабс-капитан с Анной на груди и женатый на графине.

С Федора Ивановича пот лил градом. Сталин быстрым и пронзительным взглядом смерил высокого и тучного Толбухина.

— А орден Красного Знамени за что получили? — прохаживаясь вдоль стола, спросил он.

— За польский поход.

— Ну хорошо, вы свободны.

Через пять минут вышел и Б. М. Шапошников. Молча сели в машину, молча ехали в здание Генерального штаба. Только когда Федор Иванович остался с Б. М. Шапошниковым один на один, начальник Генерального штаба спросил:

— Ну что, батенька, здорово вы перетрусили?

— Было, товарищ командарм, — признался Ф. И. Толбухин.

— А все обошлось самым лучшим образом, — поблескивая стеклами пенсне, сказал Б. М. Шапошников. — Вы назначены начальником штаба Закавказского военного округа и награждены по предложению Генерального секретаря орденом Красной звезды. Завтра награду вам вручат в управлении кадров. Желаю успехов!

Об еще одном неожиданном подарке Сталина рассказал сын маршала С. Л. Говоров: «Как самую дорогую память об отце храним мы в семье необычный сувенир — чернильный прибор «Танк». Вот какова его история…

Отец был тогда командующим Ленинградским фронтом. По долгу службы он неоднократно приезжал в Москву. В один из дней он прилетел к Верховному за танками, в которых остро нуждался осажденный Ленинград.

— Дорогой, — развел руками Сталин, — нет их сейчас, понимаете, нет… Не успеваем делать. — Он улыбнулся в густые усы и показал взглядом на «грозную броню», подаренную ему танкистами Пятой гвардейской танковой армии. — Возьмите хотя бы этот… Пусть он придаст вам моральных сил продержаться, пока мы не пришлем настоящие…

Отец заверил Верховного, что сделает все возможное, собрался было уходить…

— А танк, товарищ Говоров? — Сталин не любил бросать слов на ветер.

— Да как-то неловко… — только и мог сказать отец.

— Берите, говорю вам, берите! Это на память. И готовьтесь к полному снятию кольца блокады…»

А вот грустный рассказ сестры маршала О. Н. Тухачевской о брате: «С виду посмотришь на него — вроде серьезный, а на самом деле простой, как ясный день. Он был очень общительным человеком. В любой компании был своим человеком. Любил экспромтом сочинять о каждом несколько строк в стихах.

Любимое увлечение Михаила Николаевича — скрипка. Везде и всюду возил ее с собой. Как же он хорошо играл! Бывало, только польются волшебные мелодии Моцарта, Чайковского, Баха, как все затихают. И мы долго сидим во власти музыки с затаенным дыханием.

…Часто мы, три сестры Михаила Николаевича, собираемся вместе. С теплотой и любовью вспоминаем о нем… Да, много доброго мог бы сделать этот человек, но…»

… 22 мая — 11 июня. Всего двадцать дней. Невероятно короткий срок от ареста до расстрела «гиганта военной мысли», знаменитого маршала М. И. Тухачевского…

В 20-е годы между германским рейсхвером и Красной Армией установилось довольно тесное сотрудничество.

«…Первые контакты с Красной Армией, — отмечал в своих мемуарах шеф нацистской разведки Вальтер Шелленберг, — были установлены в 1923 году… При помощи этих связей германское командование хотело предоставить немецким офицерам сухопутных войск, насчитывающих всего сто тысяч человек, возможность научиться на русских полигонах владеть современными видами оружия (самолетами и танками), которые по Версальскому договору рейхсверу запрещалось иметь. В свою очередь, немецкий генеральный штаб знакомил русскую армию со своим опытом в области тактики и стратегии. Позднее сотрудничество распространилось и на вооружения, в результате чего немцы в обмен на патенты, которые они предоставили в распоряжение Красной Армии, получили разрешение на строительство авиационных и прочих оборонных заводов на территории России. Так, на пример, фирма «Юнкере» обосновала свои филиалы в Филях и в Самаре».

«В рамках этой программы Тухачевский не однажды бывал в Берлине в период между 1925 и 1932 годами, — писал В. Кукушкин. — Как начальник штаба РККА, он встречался с немецкими офицерами и генералами, подписывал соответствующие документы, обменивался деловыми письмами.

Именно это обстоятельство и решил использовать Гейдрих для подготовки своей фальшивки. Прибыв в штаб-квартиру СД на Принц-Альбрехтштрассе 8, он сразу же вызвал Альфреда Науйокса, руководителя подразделения, специализировавшегося на фабрикации фальшивых документов.

«Науйокс, — сказал Гейдрих, — вверяю вам тайну чрезвычайной важности: есть поручение фюрера, которое надо выполнить безотлагательно. Искусство подделки документов, о которых пойдет речь, должно быть как никогда безукоризненным. Надо привлечь для этого лучшего гравера Германии. Не распространяясь больше на эту тему, Гейдрих произнес только одно слово: «Тухачевский».

Несколько позже Гейдрих сообщил детали своего замысла. Необходимо было составить письмо за подписью Тухачевского, из которого следовало бы, что сам маршал и группа его единомышленников в руководстве Красной Армии состоят в тайной связи с попавшей в поле зрения Гестапо группой немецких генералов — противников гитлеровского режима. Письмо должно подтверждать, что и те, и другие намерены захватить власть в своих странах. В дальнейшем намечалось различными путями передать русским информацию о досье с фотокопиями документов, которое якобы было похищено из архивов службы безопасности.

Гейдрих особо предупредил, что все должно держаться в строжайшей тайне. Даже высшие чины Германии оставались в неведении относительно подготовляемой авантюры. Гитлер не скрывал опасений, что все дело может сорваться из-за случайной утечки информации. Поэтому были приняты все меры предосторожности. В операции участвовали самые доверенные люди Гейдриха, да и то каждому сообщалось только то что было необходимо для выполнения отдельной задачи, не больше. Вся техническая часть акции проводилась в специальной лаборатории в подвале того же здания СД на Принц-Альбрехтштрассе. Допускались туда только непосредственные участники изготовления фальшивок. День и ночь лаборатория была под охраной эсэсовцев.

Получив необходимые материалы, фальсификаторы приступили к работе. По замыслу инициатора акции Гейдриха, нужно было сфабриковать небольшое досье (около 15 листов), включающее в себя письма, донесения, рапорты и служебные записки сотрудников якобы расследовавших дела представителей германского генералитета и Красной Армии, записи тайно подслушанных телефонных разговоров, копии перехваченных посланий.

Инструктируя своих мастеров фальсификации, Гейдрих подчеркивал, что досье следовало оформить так, как если бы оно хранилось в архиве СД, куда имеют доступ многие сотрудники этой службы. Один из них в целях наживы решил якобы снять фотокопии этих документов, чтобы продать их русским. Такая ситуация представлялась фальсификаторам наиболее правдоподобной.

Несмотря на то, что изготовители фальшивок располагали практически неограниченными возможностями, работу часто тормозили непредвиденные обстоятельства. К примеру, много времени было потрачено на поиски пишущей машинки с русским шрифтом, такой, «какой могли бы пользоваться сейчас в Кремле». Не просто было найти и гравера, квалификация и благонадежность которого отвечали бы самым высоким требованиям. Наконец клеврету Гейдриха Науйоксу удалось отыскать некого Франца Путцига, который вполне отвечал этим условиям.

В сфабрикованном досье выделялось «письмо Тухачевского», исполненное на соответствующей бумаге с русскими водяными знаками в характерной для маршала манере. На полях письма были карандашные пометки, которые, по мнению Гейдриха, «еще более явно свидетельствовали о вине Тухачевского, нежели сам текст письма». В документах досье упоминалось об имевших место ранее беседах и переписке, а так же «явные намеки на то, что Красная Армия и вермахт были бы несравненно сильнее, если бы им удалось освободиться от довлеющей над ними тяжелой партийной бюрократии». В досье имелись также сфальсифицированные расписки ряда советских военачальников в получении крупных денежных сумм за якобы сообщенные ими немецкой разведке секретные сведения.

Весной 1937 года по линии Главного разведывательного управления РККА была получена информация о том, что в Берлине распространены слухи о существовании среди генералитета Красной Армии оппозиции советскому руководству. Хотя данная информация была расценена как маловероятная, ее все же доложили И. В. Сталину и К. Е. Ворошилову. Настойчивые сигналы из Берлина были услышаны в Москве. Как пишет в своих мемуарах бывший шеф нацистской разведки Вальтер Шелленберг, Бенеш написал личное письмо Сталину. Вскоре после этого через президента Бенеша пришел ответ из России с предложением связаться с одним из сотрудников русского посольства в Берлине. Так мы и сделали. «Вскоре из Москвы прибыл эмиссар Ежова, который заявил о готовности купить материалы о «заговоре». «Гейдрих потребовал три миллиона золотых рублей — чтобы он считал, сохранить «лицо» перед русскими», — утверждает В. Шелленберг. Названная сумма была выплачена и рафинированная фальшивка была доставлена в Кремль.

11 июня 1937 года в Специальном судебном присутствии Верховного суда СССР начался процесс по делу М. Н. Тухачевского и его сослуживцев. Примечательно, что Гейдрих распорядился установить тогда прямую радиотелеграфную связь между канцелярией СД и посольством Германии в Москве, чтобы постоянно быть в курсе событий.

По существовавшему в то время порядку имевшиеся в распоряжении органов НКВД агентурные сведения нельзя было предавать огласке — рассекречивать. Однако было очевидно, что судьи Специального судебного присутствия были ознакомлены с содержанием нацистской фальшивки. Они, конечно, понимали, что она была безоговорочно принята руководством страны и органами НКВД как документ, разоблачающий преступные деяния «предателей».

Суд был скорым и неправым. Несправедливо, незаконно обвиненные в несуществующих преступлениях М. Н. Тухачевский и его соратники были приговорены к расстрелу. Красной Армии, нашему советскому государству был нанесен невосполнимый урон.

Жизнь талантливого советского полководца М. Н. Тухачевского оборвалась, когда ему было всего 44 года. «Гигант военной мысли, звезда первой величины в плеяде выдающихся военачальников Красной Армии», — так характеризовал его маршал Г. К. Жуков.

В руководстве нацистской Германии афера с фальшивкой против маршала Тухачевского считалась одной из самых выдающихся в истории немецкой разведки. Инициаторы этого политического подлога из СД кичились тем, что нанесли тяжелейший удар по боеспособности Красной Армии и к тому же заработали на этом три миллиона рублей.

Впрочем, последовавшие события заметно снизили охватившую их эйфорию. Это признал в своих мемуарах сам В. Шелленберг. «Часть «иудиных денег» я приказал пустить под нож, после того, как несколько немецких агентов были арестованы ГПУ, когда они расплачивались этими купюрами. Сталин произвел оплату крупными банкнотами, все номера которых были зарегистрированы ГПУ».

О матери маршала Тухачевского писала Анна Бухарина-Ларина (жена Николая Бухарина):

«Некрасов писал про «Орину — мать солдатскую». Сын ее в долгой и тяжкой солдатчине умер от чахотки. И впрямь: «Мало слов, а горя реченька!». В суровые годы войны, на фронте тоже погибали наши сыновья и безмерно было горе матерей. Но сын-то погибал как герой, защищая Родину, а не безвинно проклят, Родина тобой! Что же сказать о той, у кого сына увезли ночью в «черном воронке»?! Но даже этой страдалице могла бы позавидовать та мать, чей сын был известен не только знакомым, сослуживцам и соседями, а еще вчера был гордостью всего народа, а ныне выставлен на всеобщий позор. И не прочли мы еще поэмы об этой вечной душевной муке, безмерной подавленности и вечном вопросе в глазах: «А правда ли, и как это могло случиться?» И досталось многим, хоть ненадолго — не пережили — нести на себе этот тяжкий крест за опозоренного и униженного сына.

Судьба свела меня с матерью, сыном которой гордилась вся страна. Зато и проклинала страна его дружно. Я знала, что это такое, хоть была не матерью такого сына, а женой всенародно проклятого мужа. Всенародное проклятие, всенародное глумление — что может быть страшнее этого? Только смерть — спасение от такой муки!

Та, которую я встретила, была не «Орина — мать солдатская», а Мавра — мать маршальская, тоже простая крестьянская женщина. Я встретилась с семьей Тухачевского в самые трагические для нее дни, в поезде Москва — Астрахань, в июне 1937 года по пути в ссылку. Меня довез на машине до вокзала и посадил в вагон (бесплацкартный, зато бесплатный) сотрудник НКВД, нарочито вежливо распрощавшийся со мной и как будто в насмешку пожелавший всего хорошего. По дороге на станциях выходили из вагонов пассажиры и хватали газеты с сенсационными известиями. В них сообщалось, что «Военная Коллегия Верховного Суда СССР на закрытом судебном заседании рассмотрела…», что «все обвиняемые признали себя виновными» и «приговор приведен в исполнение». В тот день погибли крупнейшие военачальники — Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Фельдман, Путна, Примаков. Начальник Политуправления Красной Армии Гамарник 31.V.1937 года покончил жизнь самоубийством.

Казалось, можно было уже перестать удивляться и все воспринимать как какой-то необъяснимый, роковой круговорот. Уже прошло два большевистских процесса — Зиновьева — Каменева, Радека — Пятакова. Уже покончил жизнь самоубийством М. П. Томский, арестованы А. И. Рыков и Н. И. Бухарин. Я уж не говорю о более ранних процессах, хотя тогда они не вызывали у меня никаких сомнений. Лишь осуждение Н. Н. Суханова на процессе меньшевиков в марте 1931 года заставило задуматься. Николай Николаевич Суханов — известный литератор, революционер, публицист, экономист, в прошлом меньшевик. Суханов довольно часто бывал на квартире моего отца, его беседы с Ю. Лариным нередко длились часами — и, я думаю, еще и потому, что он был увлечен моей матерью. Это вызывало во мне неприязнь к нему. Я ревностно оберегала интересы своего больного отца. И хотя к Суханову у меня было очень двойственное чувство, так как человек он был чрезвычайно интересный, побеждала во мне нелюбовь. Поэтому меня раздражали изысканные манеры Суханова, его европейский вид, габардиновое пальто, серая фетровая шляпа, пенсне. Уже в то время я любила, когда по квартире бегал жизнерадостный Бухарин, и его кожаная куртка часто валялась, небрежно брошенная, в кабинете отца.

В те годы меня больше всего привлекал рассказ Суханова о том, что шумный бракоразводный процесс его матери, приговоренной судом к тюремному заключению, послужил темой для драмы Л. Н. Толстого «Живой труп», Николай Николаевич рассказывал это со всеми подробностями, которых я, увы, не помню.

Его многотомные «Записки о революции» вызвали много споров, читались большевистской верхушкой взахлеб, и, несмотря на взгляды, с точки зрения большевизма неверные, признавалась, их некоторая историческая ценность.

Все по тем же личным мотивам мне каждый раз хотелось чем-нибудь задеть Суханова, уязвить его. Однажды, заметив, что Суханов меньше слушает отца, увлеченно рассказывающего о новой архитектуре, о городах будущего, а больше смотрит на мать, я, чтобы отвлечь его взгляд от матери, во весь голос запела очень популярный в то время авиационный марш: «Все выше, и выше, и выше, стремим мы полет наших птиц…» Этим я только рассмешила все понявшего Суханова, который потом всегда свой приход начинал с этого марша, и рассердила ничего не понявшего отца. «Ты бестактна, — сказал он мне, — выйди из кабинета!»

Но однажды я больно задела Суханова, сыграв на известном историческом факте. В целях конспирации на квартире Суханова, в то время видного меньшевика, и его жены большевички Галины Константиновны Флаксерман решался вопрос о вооруженном восстании 1917 года.

Как-то я сказала Суханову:

— А все-таки, Николай Николаевич, вас здорово надули большевики в октябре 1917 года, решив в вашей квартире, в ваше отсутствие вопрос о восстании.

Возмущенный Суханов ответил:

— Надуть меня было абсолютно невозможно, да будет известно тебе и твоим родителям! Я нарочно ушел, чтобы дать им возможность решить этот вопрос.

Я слышала высказывание Суханова незадолго до его ареста, что в последнее время он разделяет политику ВКП(б) и намеревался вступить в партию.

Николай Николаевич всегда открыто высказывал свои взгляды и тогда, когда не разделял большевистскую политику. Именно Суханов посеял во мне зерно сомнения в отношении процесса Союзного Бюро меньшевиков, и это сомнение после большевистских процессов превратилось в полную уверенность, что и предыдущие процессы — фальсификации.

Но, по-видимому, человеку от природы свойственно не переставать удивляться. Я, мало сказать, удивилась, я была потрясена новым судом и стала искать хоть какие-то объяснения.

В заговор против Советского государства, в связь с Гитлером поверить я никак не могла. Но так как репрессии достигли таких масштабов, что превращались уже во всенародное бедствие, я приписала расстрелянным военным благородную миссию: они, подумала я, решили убрать Сталина, чтобы прекратить репрессии, и провалились. И позже, в сентябре 1939 года, во внутренней тюрьме на Лубянке, один из следственных работников, Матусов, сказал мне:

— Вы же думали, что Якир и Тухачевский спасли бы вашего Бухарина. А мы работаем хорошо. Поэтому это не удалось!

И хотя такого заговора, т. е. против Сталина, по-видимому, не было, Сталин его боялся, в этом и есть, с моей точки зрения, причина гибели наших военных руководителей.

Я заглянула в газету через плечо соседа, чтобы своими глазами увидеть сообщение, но буквы запрыгали, я только и смогла прочесть: «Приговор приведен в исполнение».

Был теплый июньский день, я смотрела в окно и незаметно утирала слезы. Через окно виднелись обширные степи, зеленые перелески и ясное небо — чистое-чистое, лишь на горизонте покрытое перистыми облаками. Только природа, только она казалась вечной и чистой. А кругом все расстрелы и расстрелы. Из прошедших по военному процессу я была знакома с Тухачевским, Якиром, Корком и Уборевичем. От этого было еще больней. А поезд мчал меня в незнакомую Астрахань, с каждой минутой отдаляя от родной Москвы, от годовалого сына. Я чувствовала себя одинокой среди людей, не понимающих моей трагедии.

И вдруг у противоположного окна я заметила старуху и женщину лет тридцати пяти, а с ними девочку-подростка. Они внимательно, как и я, прислушивались к читающим газету, к реакции окружающих. Лицо старухи своими чертами мне кого-то напоминало. Меня словно магнитом потянуло к ним. Я сорвалась с места и попросила пассажира, сидящего напротив них, поменяться со мной. Он согласился. Оставалось только объясниться. Я понимала, что в такой обстановке они не назовут себя прежде, чем я не объясню им, кто я. Но как сказать? Я же могла ошибиться в своих предложениях, что они — свои — теперь уже больше, чем родные. Я подошла вплотную к молодой женщине и очень тихо сказала: «Я — жена Николая Ивановича». Сначала я решила не называть фамилии, имя и отчество Бухарина была так же популярны, как и фамилия. Ну, а уж если не поймет, кто я решила назвать фамилию. Но ответ последовал мгновенно: «А я — Михаила Николаевича».

Так я познакомилась с семьей Тухачевского: его матерью Маврой Петровной, женой Ниной Евгеньевной и дочерью Светланой.

Пассажиры бурно выражали свою ненависть к «предателям»:

— Да разве их зря осудят!

— Да не резон же, только урон!

Да на резон плевать, лишь бы убрать. Об этом свойстве главного убийцы разве мог народ знать? Следовательно, для Сталина резон был. Он действовал смело и уверенно, без риска проиграть. В этом он был не превзойден никем — ни в деспотизме, ни в коварстве, ни в зле и обмане.

— Сами же признались, сами! От улик никуда не уйдешь.

Народ волновался и безуспешно пытался что-нибудь понять.

— Да судил-то их кто: Блюхер, Буденный, Дыбенко! Вот. почему-то их же не судят, а они судят!

А довод же, ничего не скажешь. Народ в тот миг не знал, что и Блюхер станет несколько позже «шпионом» и будет расстрелян, и Ворошилов станет кандидатом в английские шпионы и, как рассказал Хрущев на закрытом заседании XX съезда, не будет допускаться на все заседания Политбюро, а спрашивать разрешения, можно ли прийти.

— И что им только нужно было — и положение, и слава!

— И деньги не наши, — добавила какая-то женщина.

— Про Якира я не верю! — неожиданно смело заявил пассажир в вышитой украинской рубашке, сидевший недалеко от меня, весь покрасневший от волнения. — Хоть десять листов в этой газете напишите — не поверю, не поверю! Я Иону знал и воевал с ним, знаю, что он за человек. Фашистский наймит?! Абсурд, вранье! Да еврей же он, на черта ему нужны фашисты! Какие военные маневры под его руководством возле Киева прошли — мир такие не видел! Так это для того, чтобы обороноспособность нашу крепить, а не для того, чтобы…

— Ишь, гусь нашелся! — перебил его другой пассажир. — Якира защищает, он с Якиром воевал, а я, может, с Тухачевским воевал, другой с Корком или Уборевичем, так, значит, все ложь, все «липа»? А зачем это нужно таких военачальников невинных убивать, только врагам на руку!

Опять же довод! Но защитник Якира не унимался:

— Якир не Тухачевский — помещичий сынок, онто всех, наверно, и затянул, а Якира туда впутали.

И те, кто восхищался раньше их военным талантом, блестящими стратегическими способностями, героизмом и мужеством, те, кто под их руководством в огне гражданской войны отвоевывал Советскую власть и подавлял армии интервентов, те, кто им рукоплескал и кричал «Ура!», — теперь, обманутые и растерянные, яростно проклинали. Гибли авторитеты, рушилась вера, меркли светлые идеалы.

— Изверги, наймиты, изменники, пули им мало, четвертовать, повесить их надо было! Слишком легкая им Смерть!

И тут же, среди разъяренных людей, сидела окаменевшая от горя и ужаса мать маршала Тухачевского. Как щедра была к нему природа, как оказалась безжалостна судьба! Необычайная одаренность, редкие полководческие способности, духовная красота сочетались с изумительными внешними данными.

Когда в детстве я впервые увидела Тухачевского, я не могла оторвать от него глаз. Так уставились на него, разинув рот, что вызвала смех окружающих и добродушную улыбку Михаила Николаевича. «И дети любят красивое», — заметил отец.

Теперь я смотрела на его мать. Мертвенно-бледное лицо и дрожь больших, поработавших на своем веку рук выдавали ее волнение. Она сохранила следы былой красоты, и я улавливала черты, переданные ею сыну. Была она крупная, казалась еще крепкой и удивительно гордой даже в страдании, даже в унижении.

Некрасов, словно на нее глядя, писал:

Есть женщины в русских селеньях С спокойную важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц…

И тот, кто хоть раз ее видел, непременно со мной согласился бы. Гнев и проклятия в адрес ее сына ядовитыми стрелами вонзались в материнское сердце. Но ни одной слезы на людях она не проронила. Не причитала, как это бывает с крестьянскими женщинами, когда гибнут их дети — все равно какой смертью, — сраженные ли на фронте, умершие от болезни.

Я не одну такую видела. Последнюю — мать В. Шукшина у его могилы. Обезумевшая от горя, опухшая от слез, хватаясь руками за холм из венков и цветов, она уже охрипшим голосом причитала: «Виноватая я, виноватая я, не замолила тебя, не замолила, виноватая я».

Мавра Петровна горя своего не могла высказать. Кто бы ей посочувствовал? Оно жгло ее изнутри. Ведь в тот день, когда нас свели трагические события 1937 года, она получила похоронку на сына — самую страшную, какая могла быть.

Но видела я Мавру и плачущей. Она пришла ко мне уже в Астрахани, после ареста жены Тухачевского — Нины Евгеньевны. Я и жена Якира почему-то были арестованы двумя неделями позже. Петровна хотела сделать передачу Нине Евгеньевне в Астраханскую тюрьму. Сказала: «Пишу плохо», и попросила меня написать, что она передает. Напиши: «Ниночка, передаю тебе лук, селедку и буханку хлеба.» Я написала. Неожиданно Мавра Петровна разрыдалась и, положив голову мне на плечо, стала повторять: «Мишенька! Мишенька! Мишенька — сынок! Нет тебя больше, нет тебя больше!»

Тогда она еще не знала, да, может, никогда и не узнала, что еще два сына — Александр и Николай — тоже расстреляны только потому, что родила их та же Мавра, что и Михаила. Тогда она еще не знала, что и дочери ее были арестованы и осуждены на восемь лет лагерей. С двумя, Ольгой Николаевной и Марией Николаевной, я была в томском лагере. Третья сестра Михаила Николаевича, Софья Николаевна, тоже была репрессирована; выслана из Москвы и бесследно исчезла. Да и четвертой сестре, Елизавете Николаевне, пришлось пережить не меньше. Умерла Мавра Петровна в ссылке. Надо верить, придет время, тронет сердце поэта и Мавра Петровна. Прочтут и о ней».

31 января 1957 года Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор Специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 11 июня 1937 года в отношении участников так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» во главе с М. Н. Тухачевским за отсутствием в их действиях состава преступления.

И все же воинская карьера была престижной в Советской империи.

Парадный мундир Маршала Советского Союза украшали золотые погоны с большими пятиконечными звездами и государственным гербом СССР. Воротник и манжеты расшиты золотыми дубовыми листьями, а на брюках широкие красные лампасы, на шее сверкает «Маршальская звезда» с бриллиантами общим весом 6,93 карата.

Говорит жена маршала М. В. Буденная: «Какой женщине не хочется быть женой известного человека? Только далеко не каждая знает, что стоит за этим желанием. Где бы мы ни появлялись с Семеном Михайловичем — сразу собирались толпы народа. И каждому хочется подойти к нему поближе…

Хорошо бы, думала я, попадая в этакие «тиски», найти двойника Буденного! Пусть бы он раздавал автографы, рассказывал интересные истории, позировал перед кинокамерами, а я бы хоть в кино с ним спокойно сходила…

Вспоминая о Буденном, всегда отмечаю его удивительную любовь к лошадям. И они ему платили тем же! Бывало, подойдет он к Корнеру, а Софист уже нервничает: почему не ко мне? Хоть раздваивайся. Поэтому и я частенько ходила с ним за компанию на конюшню. Одного погладит он, другого я. Только как я ни старалась ласкать коня, он все равно смотрел на Семена Михайловича. Чем он их завораживал? По сей день не могу понять.

…Стоит на рабочем столе мужа конь, слегка повернув влево голову. Подойду к статуэтке, проведу рукой по металлической гриве и шепчу:

«Нет больше твоего любимого седока…».

Невестка Н. И. Ворошилова: «Мне особенно приятно отметить удивительный талант Климента Ефремовича поддерживать хороший микроклимат в семье. Именно, наверное, поэтому в доме никогда не было скучно. При всей своей вечной занятости он умудрялся выкроить время посмотреть с нами кино, покататься на лыжах, почитать интересную книгу. Врезалась в память его фраза, сказанная однажды за чтением рассказов Чехова: «Человек не имеет морального права просто так жить на этом свете. Он обязательно должен делать что-то доброе, полезное и — посадить хотя бы одно дерево…»

К. Е. Ворошилов с особой любовью относился к детям. То ли потому, что у него не было своих (мой муж Петр Климентьевич был усыновлен им, так же как и дети М. В. Фрунзе), то ли оттого, что вдоволь насмотрелся еще в гражданскую на оборванных, голодных сирот. До глубокой старости его карманы вечно были набиты сладостями. Только появится среди детишек — тут же начинает угощать их. Каждого при этом погладит по головке и скажет: «Счастья тебе, радости… Расти умницей и слушайся родителей…» Мне как женщине, как матери всегда было приятно видеть это.

…На нашей бывшей даче растет много деревьев, посаженных Климентом Ефремовичем. Они — память о легендарном Ворошилове.

Г. Л. Блюхер: «Для меня, студентки Хабаровского мединститута, признание в любви известного маршала было громом среди ясного неба. Я не могла поверить своему счастью. До сих пор в моих ушах звучат его слова: «Я, может быть, дорогой ценой заплачу за свою любовь, но — выдержу!" Выдержат ли твои хрупкие плечи?..» Потрясенная, я молчала…

Мало мы прожили вместе, не успели нарадоваться друг другу. Пришли черные годы… Его не стало, а мне всю оставшуюся жизнь пришлось горько заплатить за то, что была его женой. Жестоко судьба распорядилась нашими светлыми чувствами. Только шесть лет мы прожили вместе. Только шесть!..

Быть может, поэтому мне часто кажется: сейчас он зайдет в квартиру и скажет: «Кончился страшный сон, жизнь продолжается…» Но, увы…

Он не входит в дверь, а только смотрит и смотрит на меня со стены теплыми глазами…

Сын маршала И. Б. Шапошников: «Мне всегда нравилась в отце его необыкновенная работоспособность. Хотя, честно признаться, побаивался, как бы это для него печально не кончилось. Все-таки был в годах. Часто мы с мамой говорили ему: «Ну отдохни ты хоть немного…» «Как я могу позволить себе это, — возразил он однажды, — если фашизм еще угрожает моей Родине…».

Как отец мечтал дожить до дня Победы! Как хотел вместе со всеми людьми отпраздновать его! Но… Мои опасения оказались не напрасными: чрезмерное перенапряжение сделало в конце концов свое дело — не выдержало сердце…

У Бориса Михайловича было много замечательных качеств: скромность, порядочность, умение хорошо подумать, прежде чем что-то сказать. Но мне как сыну и как профессиональному военному он всегда был приятен тем, что не любил людей, помогавших своим «креслом» продвигать детей по служебной лестнице.

— Запомни, сын, — сказал он мне как-то, — каждый человек только тогда выглядит прекрасным в глазах окружающих, если всего в этой жизни добьется своим трудом.

Много воды утекло с того времени. Сейчас мне доставляет особую гордость сказать, что я никогда не пользовался помощью отца, не спекулировал его именем и сам дослужился до генерал-лейтенанта, стал доктором военных наук, профессором.

Таким же путем идет сейчас моя дочь Мария Игоревна, капитан Советской Армии. Так было поставлено в нашем роду старшим Шапошниковым… И правильно поставлено!»

Жена маршала Р. Я. Малиновская: «Как только мы поженились, муж пожелал, чтобы у нас родилась дочь, которую он хотел назвать Наташей — в память о своей любимой тете. Каждый день слыша это, я уже представить себе не могла, что было бы, если бы родился мальчик.

Мы жили тогда в Хабаровске. После разгрома японцев мужа оставили главкомом войск на Дальнем Востоке. 7 ноября 1946 года Родион Яковлевич поехал принимать парад, а я осталась дома. И надо же такому случиться: только он уехал — мне стало плохо…

С парада супруг приехал домой, а меня нет. Тут же стрелой в госпиталь — уже знал, где меня искать… А там ему сестра у входа: «Не имею права впускать посторонних…» — «Да я же главком, сестричка, сжалься, пожалуйста…» — «Все равно не имею права, товарищ маршал, без разрешения начальства», — стояла она на своем.

Только муж хотел возмутиться, как выходит врач и поздравляет его с рождением дочери. Сразу из строгого главкома Красной Армии стал самый добрый, самый счастливый отец… Уже двадцать лет прошло с того времени, как нет Родиона Яковлевича. Светлой памятью о нем живет наша дочь Наташа. Добрая, нежная, отзывчивая. И когда мне бывает особенно грустно, я с материнской теплотой всматриваюсь в ее смуглое лицо…»

В. С. Бирюзова: «В тот день я в радостном настроении ехала домой из Калинина. И вдруг ни с того ни с сего мысль: надо же, как устроена жизнь: мне сейчас хорошо, а ведь кто-то в данный момент едет на похороны. Им не до веселья… Могла ли я представить, что меня ждало в Москве?..

Напевая песенку, нырнула в родной подъезд. Смотрю, дежурная как-то необычно посмотрела на меня. Я первым делом подумала, что на мне одежда помялась с дороги… На всякий случай осмотрела себя снизу до верху. Вроде бы все нормально. Теперь сама удивленно посмотрела на нее. Ладно, думаю, потом спрошу, что ей во мне не понравилось…

Открываю дверь, а на пороге в слезах сестра со страшным известием: «Папа погиб… Вот почему так смотрела на меня дежурная, сразу мелькнуло в голове, оказывается, она уже все знала…

Нет, не погиб наш отец! Он и сейчас летит в бессмертие».

Дочь маршала С. В. Соколовская: «Отличительным качеством моего отца была скромность. Он не оставил мемуаров, хотя написал и от редактировал много военно-исторических трудов. Я как-то спросила его: «Почему ты не пишешь свои воспоминания?..» Он, улыбнувшись, ответил: «Надо хвалить себя, а я полагаю, что это неудобно…»

Василий Данилович с детства мечтал быть учителем. Он хорошо знал труды Макаренко, Сухомлинского. Однако по воле обстоятельств в феврале 1918 года стал военным, хотя в душе продолжал оставаться педагогом…

Был такой случай. В санатории «Барвиха» К. И. Чуковский после прогулки с отцом с восторгом поведал своим знакомым о том, что познакомился с образованным, интереснейшим человеком, по всей вероятности, учителем. Велико же было его удивление, когда узнал, что его собеседником был профессиональный военный, да к тому же маршал.

…Часто с работы прохожу Александровским садом, мимо мемориальных плит городов-героев. Москва… Всякий раз останавливаюсь у этой плиты, и на душе становится тепло — это отец вместе с маршалами Рокоссовским и Коневым предложил в канун 20-й годовщины Победы присвоить столице звание «Город-герой»…

УЧИТЫВАЯ АВТОРИТЕТ ОТЦА…

В приказе Верховного Главнокомандующего от 19 августа 1945 года говорилось: «В Великой Отечественной войне советского народа против фашистской Германии наша авиация с честью выполнила свой долг перед Родиной. Славные соколы нашей Отчизны в ожесточенных воздушных сражениях разгромили хваленую немецкую авиацию… постоянно способствовали успеху наших наземных войск и помогли добиться окончательного разгрома врага».

Отеческое отношение Сталина к авиаторам понятно — ведь среди «славных соколов» был сын Верховного Главнокомандующего.

Публикуемые документы рассказывают о начале стремительной карьеры младшего сына Сталина. Начав службу в апреле 1940 года с должности младшего летчика, двадцатилетний старший лейтенант Василий Сталин в сентябре 1941 года уже являлся начальником инспекции ВВС. Тень всемогущего отца всегда стояла за ним. Отсюда поблажки по службе: от комнаты в общежитии до горячительных забав на личном самолете. Однако удивительно другое. В стране, где миллионы людей подвергались репрессиям, жили под прессом неусыпного контроля со стороны НКВД, сын инициатора этого произвола сам был объектом постоянного надзора и доносительства.

Документ № 1

Начальнику ОО НКВД МВО Майору государственной безопасности тов. Базилевич

СПЕЦЗАПИСКА

В обслуживании Особым отделением 57-й авиабригады 16-й истребительный авиаполк для прохождения дальнейшей службы прибыл лейтенант Сталин Василий Иосифович.

Учитывая авторитет отца Сталина В. И, — тов. Сталина — политкомандование 57-й авиабригады в лице комиссара авиабригады — полкового комиссара Воеводина и нач. политотдела авиабригады — батальонного комиссара Соловьева, ставят лейтенанта Сталина в такие условия, которые могут привести к антагонизму между ними и другими военнослужащими авиаполка.

Лейтенант Сталин командованием авиабригады поселен в квартире-общежитии летного состава 16-го АП в отдельной комнате нового 8-го дома гарнизона, который еще не радиофицирован. По распоряжению нач. политотдела бригады — Соловьева, с занятием комнаты л-том Сталиным был сделан специальный ввод радиоточки в комнату л-та Сталина, даже несмотря на то, что в квартире было 4 комнаты и остальные 3 комнаты остались нерадиофицированными.

Комиссар авиабригады — полковой комиссар Воеводин на один из последних концертов в ДКА привел с собой л-та Сталина, причем раздел его не в общей раздевалке, а в кабинете начальника ДКА, где всегда раздевается и сам, посадил вместе с собой на 1-й ряд, отведенный для руководящего состава авиабригады.

После концерта среди военнослужащих было много разговоров, сводившихся к тому, что вот достаточно л-ту Сталину иметь отца, занимающего высокое положение в стране, так сразу же к нему совершенно другое отношение, даже со стороны комиссара авиабригады.

Сообщается на Ваше распоряжение.

Начальник ОО НКВД 57 АБ

Сержант государственной безопасности

апрель 1940 года

Титов

Документ № З

Народный Комиссариат обороны Союза ССР 3 Управление

Агентурное донесение

14 июня 1941 года

Начальнику 3-го (истребительного) отдела 1 Управления ГУ ВВС полковнику тов. Гращенкову поручено выпустить на самолетах «Лаг-3» и «Як-3» сына тов. Сталина, ст. л-та тов. Сталина.

Ст. л-т Сталин ежедневно приезжает к полковнику Гращенкову в 16–17 часов, и едут на аэродром на полеты. Перед полетами ст. л-т т. Сталин много ездит на автомашине, тренируется на скаковой лошади, и уже к концу дня едет на аэродром летать уже достаточно усталым.

По рассказам полковника Гращенкова (со слов ст. л-та т. Сталина), ст. л-т т. Сталин почти ежедневно порядочно напивается со своими друзьями, сыном Микояна и др., пользуясь тем, что живет отдельно от отца, и утром похмеляется, чтобы чувствовать себя лучше.

9 июня с. г. ст. л-т т. Сталин взял с собой сына т. Микояна, переодел его в свою форму и попросил полковника т. Гращенкова провезти его на самолетах.

Полковник т. Гращенков, потворствуя весьма опасным забавам, взял его на самолет «УТИ-4» и произвел полет.

Ст. л-т т. Сталин просил полковника Гращенкова «покрутить» т. Микояна в полете так, чтобы вызвать у него рвоту.

Т. Гращенков, правда, не разрешил себе этого, и ст. л-т т. Сталин сказал: «Вот когда полечу самостоятельно, тогда я его покручу».

Ст. л-т т. Сталин очень молодой, горячий, не встречал соответствующего руководства, а наоборот, поощряемый т. Гращенковым, может в один из дней, никого не ставя в известность, взять в полет кого-нибудь из приятелей, и думая удивить их, может позволить себе то, что приведет к катастрофе, а это вызовет непоправимые последствия в здоровье т. Сталина.

Необходимо установить надзор за поведением ст. л-т т. Сталина и исключить возможность попыток к полетам вне программы его подготовки.

Капитан госбезопасности (подпись неразборчива)

Документ № 4

Совершенно секретно

Народный Комиссариат Внутренних Дел Союза ССР Управление Особых отделов

Агентурное донесение

2 отделение 2 отдел

9 сентября 1941 года

8 сентября 1941 года т. Василий в 15.00 прилетел с завода № 301 с механиком т. Тарановым и приказал подготовить самолет через 30 минут, в 18.00 подъезжает на автомашине с двумя девушками, авиатехник т. Ефимов запускает мотор и выруливает на старт. Дает приказание т. Таранову сесть в автомашину и привезти девушек на старт, чтобы видеть, как он будет летать. Во время полета он делал резкие виражи и проходил на большой скорости бреющим полетом, делая затем горки. После полета самолет поставил в ангар и уехал. В ночь с 8 на 9 сентября 1941 года, во время воздушной тревоги т. Василий приехал на аэродром, вместе с ним приехала молодая девушка, он въехал на своей автомашине в ангар. Приказал автомеханику т. Таранову запустить мотор и стал требовать, чтобы его выпустили в воздух. Время было 0.15, причем он был в нетрезвом состоянии. Когда его убедили, что вылет невозможен, он согласился сказал: «Я пойду лягу спать, а когда будут бомбить, то вы меня разбудите».

Ему отвели кабинет полковника Грачева, и он вместе с девушкой остался там до утра.

Данный факт является серьезным и опасным, тем что он своим приказом может разрешить себе вылет.

Вылет же ночью очень опасен тем, что он ночью на этом типе самолета не летал, и кроме этого, была сильная стрельба из зенитных орудий.

Мероприятия: к сведению нач. 2 отдела.

* * *

«Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как может быть, не верили себе»…

Дочь Сталина, Светлана Аллилуева вспоминает: «Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда — все это оплачивалось государством, для чего существовало специальное управление где-то в системе МГБ, а там — своя бухгалтерия, и неизвестно, сколько они тратили… Он и сам этого не знал. Иногда он набрасывался на своих комендантов и генералов из охраны, на Власика с бранью: «Дармоеды! Наживаетесь здесь, знаю я, сколько денег у вас сквозь сито протекает!» Но он ничего не знал, он интуитивно чувствовал, что улетают огромные средства… Он пытается как-то провести ревизию своему хозяйству, но из этого ничего не вышло — ему подсунули какие-то выдуманные цифры. Он пришел в ярость, но так ничего и не мог узнать. При всей своей всевластности он был бессилен, беспомощен против ужасающей системы, выросшей вокруг него, как гигантские соты, — он не мог ни сломать ее, ни хотя бы проконтролировать… Генерал Власик распоряжался миллионами от его имени, на строительство, на поездки огромных специальных поездов — но отец не мог даже толком выяснить, где, сколько, кому…»

Михаил Любимов при помощи сотрудников Центра Хранения современной документации Домрачевой Т. В. и Прозуменщиковой М. Ю. написал «Репортаж из гардеробной Иосифа Сталина»:

Описи, как рукописи, не горят. Истлеют в земле трупы с продырявленными затылками, сожгут дела казненных передовым отрядом партии, но останутся описи белых подворотничков к гимнастеркам, пуговиц, срезанных с кальсон, золотых коронок и брелоков для ключей.

Буфет дубовый или чайное ситечко намного переживает нас, чуть похуже с отрезами натурального шелка или коверкота, вешалками-плечиками и меховыми сапогами.

Иосиф Виссарионович мирно почил, вещи списали, украли, отправили в музеи, описи, наконец, рассекретили.

Читаешь их, и грустно становится: никаких ценностей, ерунда какая-то, сейчас такого барахла ни на одной госдаче нет, а уж новых русских…

После смерти вождя народов вещи его трогать боялись: вдруг воскреснет? Только через восемь лет, аж в 1961 году, Управление делами ЦК КПСС осмелилось их коснуться, инвентаризировать и перевезти со спецдачи в Волынском на склады Хозяйственного отдела.

А имущества у покойного только на даче оказалось не так уж мало. Кое-что в связи с понижением статуса вождя после выноса из ленинского мавзолея перевели из числа музейных ценностей в хозяйственный инвентарь, часть оставили для использования на остальных спецдачах и хозяйствах, изделия из драгметаллов передали в госфонд, часть личных вещей в лучших большевистских традициях передали инвалидным домам, часть уничтожили, как не имеющее исторического значения.

Из малого дома дачи в Волынском выгребли: 4 столика дубовых, 12 настенных бра и люстру, 2 наматрасника, 3 термометра наружных и 2 комнатных градусника, 11 шелковых занавесок и полузанавесок, одну плевательницу и еще массу всякой утвари; из главного дома — 38 рожковых люстр, 13 (!) термометров, 7 обеденных столов, 89 шелковых занавесок (репс), 13 мраморных пепельниц, 33 кресла, 2 водочных графина и 14 рюмок, один чайник для заварки, одну масленку, одну подушку-думку, 10 козелков для полотенец, рояль концертный с чехлом и стулом, столовый сервиз из 59 предметов с инвент. номером 576 и пр. и пр. Почистили и бильярдный домик вождя: 15 драпри (занавески) из сурового полотна, 3 бра, одна кленовая скамейка, один термометр, одна мыльница фаянсовая и, конечно, полный бильярдный набор, включая 28 киев. Из бани забрали 5 махровых халатов и 11 разных, 35 салфеток, 7 перинок и прочие мелочи, из беседки выволокли один плетеный лежак, одну кнопку звонковую, 30 штор, 2 термометра наружных и один ламбрекен.

Посуды несметное количество: стаканы, чайные, стопки нарзанные, соусницы фарфоровые, икорница стеклянная, судок для специй, шпажки для шашлыка, самовар — всего не перечесть.

Списали, как пришедшее в негодность: вазу фарфоровую (разбили или украли?), одну мочалку травяную, 8 коробков спичек, весло к лодке и 10 уключин к ней, одни сани и массу чехлов.

Сталин был величайшим актером в жизни («Вы, нынешние, нутка!»), задушевным и простым, когда надо, хитрейшим из хитрейших, видевшим насквозь и соратников, и соперников. Умел и подержать на руках девочку Мамлакат (родителей потом репрессировали, но это деталь), и прицелился в зал из винтовки (вроде бы шуточка), и обнять писателя (потом расстрелять), и расспросить о семье военачальника (его потом удавить, а семью сослать на рудники), и подымить трубкой на совещании, наводя молчанием ужас на присутствующих.

«Людына стоит в зореносним Кремли, людына у сирий вийсковой шинели…»

В 1961-м после разоблачений Хрущева (вышитая украинская сорочка, брюки клеш полотняные) никто не решался предложить личные вещи Сталина в музей, и посему отобрали из прочих и порешили постоянно хранить на складе того же Хозяйственного отдела: мундир, пояс маршальский, брюки (2 шт.), шинель, сапоги, ботинки с резинкой, 2 фуражки, папаха каракулевая, шапка-ушанка, 2 сабли и 3 пары шпор, а также 2 вешалки-плечики.

В музеи с дачи пошли подарки от трудящихся всего благодарного мира, среди них: гобелены и ковры с портретами Ленина, слоновые бивни в серебряной оправе, лодка в форме дракона, бронзовый бюст Рузвельта, глобус на подставке из слоновой кости от флотилии «Слава», бронзовая скульптура Олега Кошевого, урна с землей с места расстрела 58 коммунистов (г. Канны, Франция), кубок из кости мамонта.

Отдали Гознаку для переплавки: серебряную скульптуру и два бюста вождя, один портсигар, 18 посеребренных пластинок к подаркам, флягу для вина и прочее.

Честные трудяги-инвентаризаторы передали наградному отделу следующие знаки отличия вождя, хранившиеся на даче: нагрудный значок «X лет Октября», значок с изображением серпа, молота и звезды, депутатский значок «ВЦИК» № 120, орден Красного Знамени старого образца № 400 (с красной лентой, измятой и местами порванной), орден с изображением звезды и полумесяца, бронзовый, 1922 года.

Из вещей и подарков Сталина, подлежащих использованию в «хозяйства Хозяйственного отдела», наиболее примечательные, кроме мебели: трубка ореховая, фотография Е. Г. Джугашвили, альбом «Басни С. Михалкова», 4 лупы, одна кастрюля алюминиевая с крышкой, фигура фарфоровая «Гусь», швейная машинка «ПМЗ», бурка, фотопортрет «Меня сегодня приняли в пионеры», тапочки беговые на шипах, портреты Горького, Демьяна Бедного, Серафимовича, Шолохова, Маяковского, Аллилуевой, модель паровоза, домино, 2 будильника, 93 грампластинки оперной музыки, 8 пластинок балетной музыки, 57 пластинок русских и украинских песен, шуба белая (чехословацкая), 23 курительные трубки, 4 винтовки и 5 военных биноклей, портрет Мао Цзе-дуна на фарфоре, один градусник, 20 различных отрезов, 127 карандашей, 6 метров коверкота, секатор.

Во что же все-таки одевался Иосиф Виссарионович? Неужели только в те вещи, которые взял на склад всесильный Хозяйственный отдел?

Начнем с «Описи вещей Сталина, подлежащих списанию по акту как пришедшие в негодность», всего там 239 видов предметов, среди них: 2 мундира, 14 шерстяных кителе, 3 толстовки с брюкам, 13 брюк к мундиру, 2 кавказских пояса, 4 штатских костюма, 10 туфель-сандалий, 18 помочей, одна шапка монгольская и 3 каракулевые папахи, шаровары бархатные синие, 3 башлыка, сапоги кавказские мягкие желтые, блокнот делегату XVIII съезда ВКП(б), 2 бекеши, 5 меховых шуб, 9 шинелей и пальто, 15 расчесок. Увели и медоборудование вождя: кислородные подушки, пузырь для льда, грелку резиновую, поильник (?), мочеприемник с чехлом, судно подкладное, а также том с письмами от трудящихся, портрет Буденного, 3 пары унтов, 20 воротничков, 39 мундштуков и 2 чистилки для трубок.

Но это далеко не все.

Личных вещей хватило и на инвалидные дома, в которые передали: 82 пары брюк, 13 шарфов, 67 шерстяных курток (эпонжевых), 5 пар галош, 8 пар сапог, 144 платка, 38 верхних рубашек, один тулуп и 14 пальто, 2 кожаных чемодана, одно кимоно (!), 21 пару батистового белья, 5 пар кальсон, 8 репсовых халатов, одну пару валенок, 3 двухрядные гармони с футлярами и один неисправный баян.

Если бы инвалиды знали, чьими вещами они пользовались, их болезни как рукой сняло бы!

«Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет, с песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет!»

Сосо вырос в нищете и к вещам был равнодушен. Его интересовала власть.

Неужели можно представить его отдававшим приказ пошить про запас восьмидесятую пару брюк или закупить впрок батистового белья?

Куда ему до Леонида Ильича, коллекционировавшего часы и автомашины! Да и соратник Сталина по Туруханской ссылке Яков Свердлов, почивший преждевременно сразу после великой революции, оставил после себя, как выяснилось недавно, полный сейф бриллиантов и золотых монет, не говоря о загранпаспортах на всю семейку (хотя это по-человечески понятно: кто думал тогда, что партия продержится у власти более 70 лет?)».

«Моя жена совсем молодой девушкой работала в медицинском управлении Кремля. — Вспоминал «кремлевский врач» Евгений Чазов. — Однажды ее попросили проводить И. В. Сталина к руководителю одной из зарубежных коммунистических партий, находившемуся на обследовании в больнице. Поднимаясь в лифте, она увидела, что рукав шинели, в которой был Сталин, заштопан. Надо было знать, что тогда Сталин значил для любого советского человека, тем более для молодой девушки. Вот и парадокс: убийца миллионов, тиран и в то же время — человек, не думающий о собственном благе, лишенный стяжательства, аскет. «Значит, Сталин не думает о себе, он думает о нас, о народе», — решила тогда наивная молодая девушка».

Иррациональная ненависть коренится в характере человека, а уж какой предмет она избирает — это дело второстепенное. Она обращена как на других людей, так и на самого носителя ненависти, хотя мы чаще осознаем ненависть к другим, чем ненависть к самим себе. Ненависть к самим себе обычно рационализируется как жертвенность, бескорыстие, аскетизм.

«Добро» и «зло» — это способы оценки, противоположные друг другу в зависимости от той точки зрения, на которую становится высказывающий суждение человек. Ницше различал мораль рабов и мораль господ: бедный, незначительный в духовном отношении считает великого злым — себя самого хорошим. Великий, в свою очередь, считает себя хорошим, а незначительного человека плохим; первый проповедует мораль рабов, второй — мораль господ; в этом и заключается «переоценка ценностей».

Переоценка ценностей произошла после октябрьского переворота, все, как в песне — «кто был ничем, тот станет всем». Конечно, не все рабы стали господами, но некоторым повезло… Они взлетели на Олимп и поимели своих рабов — шоферов, телохранителей, кухарок и. т. д. И все повторилось, потому что рабы ненавидят господ. В этом их рабская сущность.

Николай Иванович Бухарин после октябрьского переворота приобщился к касте господ. Были у него и свои барские утехи. Жена Бухарина Анна Ларина вспоминает:

«Николай Иванович проводил свой отпуск, как обычно, погружаясь в природу. Жизнелюбие его проявлялось в полной мере. Он купался в холодных горных речках с плавающими льдинками, охотился на диких уток с плотов, плывущих по порожистой Катуни, что было вовсе небезопасно. Стрелял он метко. Утки падали на плот, и он прыгал от восторга. У монгольской границы, куда мы добирались на машине по Чуйскому тракту, Николай Иванович охотился на косуль. Жили мы в те дни в пограничников, они умело коптили мясо. Вечером, после охоты, все вместе — двое охранников, шофер, пограничники и мы — ужинали у костра.

На Алтае много времени Н. И. отдавал живописи… Мне полюбились и потому хорошо запомнились три из привезенных в Москву картин: «Водопад в горном ущелье», «Телецкое озеро», и «Река Катунь». Эти картины экспонировались на выставке в Третьяковской галерее в конце 1935 — начале 1936 года. Когда мы пришли на выставку, у своих полотен Н. И. встретил художника Юона. Работы Юону понравились. «Бросьте заниматься политикой, — сказал Константин Федорович Н. И., — политика ничего хорошего не сулит, занимайтесь живописью — ваше призвание!» Запоздалый совет.

В Чемале, курортном месте, где был в то время дом отдыха ЦИКа, мы почти не жили, больше путешествовали. Но в последние дни нашего пребывания на Алтае «чрезвычайное» обстоятельство приковывало Н. И. к Чемалу: он получил великолепный подарок от сторожа чемальского курятника — огромного филина. Из курятника исчезли куры, однажды ночью сторож выследил и поймал вора. Он покорил Н. И. необычно большим размером, красивым оперением, огромными, кирпичного цвета, глазами и удивительно мощным щелканьем. Н. И. решил во что бы то ни стало увезти филина в Москву. Он сам соорудил для него вольеру, и, научившись щелкать, дразнил филина. Дуэт приводил филина в ярость, отчего он щелкал еще громче, а Н. И. заразительно смеялся. Сторож курятника сплел из прутьев большую корзину, в которой мы везли его в купе международного вагона. В Москве филин прожил у нас недолго. Негде было его держать, и некогда было с ним возиться. Кончилось тем, что филин был подарен детям Микояна, но Н. И. часто воспоминал его.

До поездки в Кузбасс и на Алтай и на обратном пути мы несколько дней жили у Эйхе, бывали у него на даче в окрестностях Новосибирска и на городской квартире. Судьба еще в 20-е годы забросила известного латышского революционера в Сибирь. Во время нашего пребывания там он был секретарем Запсибкрайкома и кандидатом в члены Политбюро, Роберт Индрикович! И теперь так ясно видится мне этот долговязый, сухощавый латыш, похожий на Дон-Кихота. На его всегда утомленном и казавшемся суровым лице нередко проглядывала удивительно добродушная и приятная улыбка. Как он был увлечен стройкой в Сибири и как был любим и популярен там! Мне хочется напомнить лишь об одном эпизоде из его биографии, завершившем его жизнь. В закрытом докладе на XX съезде партии Н. С. Хрущев огласил письмо Эйхе, написанное в тюрьме и найденное в архиве Сталина после его смерти. В этом письме Эйхе отрицал свою виновность в предъявленных ему обвинениях и сообщал о том, что он оговорил сам себя потому, что к нему применяли ужасающие пытки: били по больному позвоночнику. Мне запомнился еще один штрих в его письме: Эйхе напоминал Сталину и мотивировал свою невиновность, в частности и тем, что он никогда не принадлежал ни к одной оппозиции. Даже на пороге смерти, Эйхе не понимал, что обращается к своему же убийце и что принадлежность к оппозиции ни в коей мере не доказывает причастность к преступлениям.

Увы, Эйхе был не одинок в этом заблуждении: сколько людей верили в Сталина, считали свою непринадлежность к оппозиции обстоятельством, оправдывавшим в их глазах палача.

Но в дни нашего пребывания в Новосибирске Николай Иванович, бывший не раз в оппозиции, не казался еще Эйхе страшным. Эйхе ездил с нами по городу, показывал новостройки — Красный проспект, центральную улицу города с большими многоэтажными современными зданиями. Мы вместе с Эйхе взбирались на плоскую крышу еще не достроенного Театра оперы и балета, откуда был виден Новосибирск. Эйхе предоставлял в распоряжение Н. И. отдельный вагон (салон-вагон), от чего Н. И. упорно, но тщетно отказывался: таким вагоном он не пользовался и в бытность свою в Политбюро, считая передвижение в нем излишней роскошью. Эйхе убедил Н. И., что, совершая поездку в отдельном вагоне, мы никого не будем стеснять. С квартирами в то время было очень трудно, и мы действительно во время пребывания в Кузбассе жили в вагоне, стоявшем в тупике железнодорожной станции.

Два охранника и собака-овчарка также отправились с нами из Новосибирска в путешествие: сколько усилий ни прилагал Н. И., чтобы от них избавиться, это ему не удалось. В Москве у него в последние годы не было охраны. Единственный охранник — Рогов, выполнявший эту функцию в течение 10 лет, с 1919-го, после взрыва левоэсерской бомбы в здании Московского Комитета партии в Леонтьевском переулке в то время, когда Бухарин должен был там делать доклад, — был отозван в 1929 году, после вывода Н. И. из Политбюро.

Эйхе объяснял необходимость охраны тем, что во время путешествия охранники будут умерять пыл Николая Ивановича. «С алтайской природой шутить нельзя, — говорил Эйхе, — вы не выберетесь из тайги, этих людей я специально подбирал, они знают край и будут служить вам проводниками». Роберт Индрикович сделал это действительно из добрых побуждений, учитывая отчаянный характер Н. JT, опасаясь за его жизнь. Тем не менее Н. И. не исключал и того, что охрана была приставлена для наблюдения за ним, за его связями с людьми. Подозрительность Сталина всегда заставляла его так думать. Мне известно, например, что приезжавший к Бухарину не раз молодой секретарь Алтайского крайкома был арестован; предполагаю, что наша поездка в Сибирь и пребывание у Эйхе были использованы против Роберта Индриковича.

Шофер был своим человеком в семье Эйхе, за обедом он всегда сидел за столом вместе с нами, принимал участие в разговорах, пользовался гостеприимством жены Эйхе (впоследствии разделившей судьбу мужа и тоже расстрелянной), ездил вдвоем с Н. И. на охоту, встречал нас в Новосибирске и провожал из Новосибирска. То, что в мае 1938 года меня встретил именно тот шофер, заставляет меня предположить, что, вероятно, когда он обслуживал машину Эйхе, он работал «по совместительству».

В Сибири мы были ровно за год до начала следствия. Каково же было мое изумление, когда, знакомясь с показаниями против Н. И., я прочла в них, что его поездка в Сибирь была совершена с целью провоцирования кулацких восстаний и отторжения Сибири от Советского Союза.

Как приятно было заглянуть в своих воспоминаниях в счастливое прошлое и как жутко оказаться вновь в Новосибирске под конвоем, зная, что Николая Ивановича больше нет. Какая радостная и счастливая была наша первая поездка и как ужасны дальнейшие сибирские мытарства, сколько воды утекло за такой короткий срок? Неизменной осталась лишь природа. Где-то, не так уж далеко по сибирским масштабам, Катунь так же несла свои изумрудные воды, так же сверкала на солнце гордая Белуха, а при закате, в торжественной тишине все светилось и играло золотисто-лиловыми красками Телецкое озеро («Фантастика, сказка, а не природа!» — повторял Н. И.).

Не знаю, были ли охранники приставлены как осведомители, хотя оба они, казалось, за месяц нашей совместной жизни привязались к Николаю Ивановичу. Но служба превыше всего! Один из них в мои трудные дни совершил очень смелый и благородный поступок, который я могу объяснить только неизменившимся его отношением к Бухарину и после процесса. Но об этом дальше.

А пока приходится возвращаться к тяжелым воспоминаниям. Так, май 1938 года. Мы стояли напротив Новосибирского вокзала у машины — я и тот шофер, бывший шофер Эйхе, и смотрели друг другу в глаза: я с волнением и в полном недоумении, он, как мне показалось, с наглой самоуверенностью. Правда, грозовой ливень хлестал нам в лицо, и мне трудно было определить выражение его лица, — возможно, я ошибалась. Шофер молча открыл дверцу машины и жестом показал мне, чтобы я села рядом с ним. Мы двинулись в путь, приближаясь, пожалуй, к самому страшному «жилищу» в моей жизни. Проехав небольшое расстояние, шофер, вероятно, решил, что надо что-то сказать (все же мы старые знакомые), и он не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Филина вы довезли в Москву благополучно?

Я была удивлена его вопросом при таких совсем необычных обстоятельствах, но нашлась, что ответить:

— Довезти-то мы его довезли, но филина арестовали.

Шофер даже не улыбнулся. Поскольку заговорил первый он, и я решила задать ему вопрос:

— Ну, а как Роберт Индрикович? Еще здравствует или его уже нет?

Шофер промолчал. О судьбе Эйхе к тому времени я ничего не знала, но уже слышала от женщин, прибывших в томский лагерь из Новосибирска, что там вели жестокие допросы, добиваясь показаний против Эйхе. Как я потом узнала, в 1937 году он был переведен из Новосибирска в Москву и назначен наркомземом вместо арестованных поочередно наркомов Яковлева и Чернова. Следовательно, Эйхе тогда в Новосибирске уже не было, а за перемещением с одной должности на другую в то время следовал арест. Так случилось и с Эйхе».

Так шоферы и охранник, которые были «своими в семьях» оказывались осведомителями.

Когда говорят, что Александр Коржаков предал «тело, которое должен был охранять», то я думаю, что ситуация типичная. Это, скорее правило, чем исключение из правил.

В России власть — пирамида, на верхушке которой всегда один. Постоянно идет борьба за статус, за место в иерархии.

А по отношении к главному вождю все придворные — рабы. Не побоюсь повториться, напомнив, о четкая иерархии, которая существует в мире животных. В частности, в стаях крыс. Когда вожак подходит к любой из крыс и становится в позу угрозы, то крыса должна принять позу подчинения — припасть к земле. У вожака при этом раздувается воротник. Убедившись в своей власти, он отходит удовлетворенный. Вожак нуждается в подтверждении своей власти. Чувство комфорта и безопасности в стае зависит от степени близости к вожаку. Подхалимы дерутся между собой.

Этологи, изучающие жизнь и поведение животных в естественных условиях, заметили, что в крысиных стаях время от времени появляются крысы-диссиденты. Крысы-диссиденты не реагируют на позу угрозы позой подчинения, как бы не раздувал вожак свой воротник. Ученые убедились, что если в стае появляется больше двух диссидентов, то сердце вожака не выдерживает, и он погибает от инфаркта. Так происходит смена лидера в крысиной стае.

В партийной иерархии в роли вожака выступал Генсек.

В стихотворении О. Мандельштама о Сталине, стоившем жизни автору, есть слова:

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Об отношениях диктатора со своими приближенными, рассказал Юлиан Семенов в «Ненаписанных романах».

…Я никогда не забуду руки Сталина, — маленькие, стариковские уже, ласковые…

…Звонок «вертушки» раздался около одиннадцати; отец подошел к аппарату — точное подобие того, что стоял в ленинском кабинете, копия с фотографии Оцупа.

— Слушаю.

— Бухарина, пожалуйста.

— Его нет, — ответил отец, дежуривший в кабинете редактора «Известий».

— А где он?

— Видимо, зашел к Радеку.

— Спасибо.

Голос был знакомым, очень глухим, тихим.

Через две минуты снова позвонили:

— Что, Бухарин не вернулся? У Радека его нет…

— Наберите номер через десять минут, — ответил отец, — я поищу его в редакции.

Он, однако, знал, что Николай Иванович уехал к Нюсе Лариной, своей юной, красивой жене, матери маленького Юры: поздний ребенок, — родился, когда Бухарину исполнилось сорок семь, копия отца, такой же лобастый, остроносенький, голубоглазый.

Отвечать по «вертушке», что редактора нет на месте, — невозможно: руководители партийных и правительственных ведомств могли, разъезжаться по домам лишь после того, как товарищ Сталин отправится на дачу; обычно это бывает в два — три часа утра, когда на улицах нет людей, абсолютная гарантия безопасности во время переезда из Кремля за город.

Отец поэтому решил — от греха — уйти из кабинета, где стояла «вертушка». Тем более, в типографии у дежурного редактора Макса Кривицкого возникли какие-то вопросы, есть отговорка: перед самим собой, не перед кем-то…

Вернулся он что-то около трех, лег на диван, подложив под голову подушку-думцу Николая Ивановича, — тот привез ее из Америки, спал на ней в тюрьме, куда его посадили в семнадцатом: не хотели пускать в Россию, знали, что этот человек может стать одной из пружин новой революции, страшились…

В три часа снова раздался звонок «вертушки». Голос был тот же, тихий, глухой:

— Алло, простите, что я вас так поздно тревожу, это Сталин говорит…

Отец, испытывая звенящую горделивую радость, сказал, что он счастлив слышать Иосифа Виссарионовича, какие указания, что следует сделать?

— Бухарина, видимо, в редакции уже нет? Пусть отдыхает… Тем более, сегодня уже воскресенье… Ваша фамилия? Кто вы?

Отец ответил, что он помощник Бухарина, заместитель директора издательства «Известий».

— Вы в курсе той записки, которую Бухарин направил в Политбюро? — спросил Сталин.

— Мы готовили ее проект вместе с Василием Семеновичем Медведевым.

— А — не Бухарин? — Сталин чуть усмехнулся.

— Николай Иванович попросил нас сделать лишь экономические расчеты, товарищ Сталин.

— Завтра в три часа приезжайте ко мне на дачу, вас встретят, передадите Бухарину и редколлегии мои соображения по поводу записки…

…Я отчетливо помню, как отец усадил меня в свой маленький «фордик» — подарок Серго Орджоникидзе за организацию выставки «Наши достижения к XVII партсъезду». Называли эту машину «для молодоженов с тещей», потому что впереди было два места для шофера и пассажира, а сзади откидывался багажничек, куда мог поместиться третий человек; вот журналисты и шутили: «Там будет сидеть теща с зонтиком, чтобы не промокли во время дождя», - «фордик»-то был открытый, без крыши…

…Через восемнадцать лет, в январе пятьдесят четвертого, когда приговор по делу отца, осужденного особым совещанием на десять лет тюремного заключения во Владимирском политическом изоляторе, был отменен и его вернули в Бутырку, меня вызвал полковник Мельников, ставший — во время переследствия — другом отца.

— Обыск проводили только в вашей квартире? — спросил он.

— Верно, — ответил я.

— А у бабушки, где в ту ночь почивал отец, обыска не было?

— Не было.

— Скажите, а какие-нибудь отцовские документы могли остаться у вашей бабушки?

— Какие именно?

Мельников помолчал, потом глянул на молчаливого соседа по кабинету, размял папиросу и, наконец, ответил:

— Ну, вот, в частности, одним из пунктов обвинения вашего отца было то, что он получил в подарок от Бухарина автомобиль… А ваш отец утверждает, что был премирован лично товарищем Орджоникидзе…

— А что, нельзя запросить архив Наркомтяжпрома?

— Наркомтяжпрома нет, и архива нет, — ответил Мельников. — Я пытался…

Я вспомнил пятидесятые, ночь двадцать девятого апреля, когда подполковник Косцов руководил группой, приехавшей забирать отца, вспомнил, как на полу квартиры валялись книги, документы, записки, фотографии, вспомнил, как возле моей левой ноги лежала бумажка: приказ по Наркомтяжпрому о награждении отца автомобилем, подписанный Серго, вспомнил, как, страшась самого себя, я осторожно подвинул каблуком эту бумагу под тахту, а потом, когда обыск кончился, все документы и фотографии отца (с Серго, с генералом Берзариным в Берлине, с маршалом Говоровым, с Константином Симоновым, с Ворошиловым) увезли, а комнату опечатали, я ночью вскрыл форточку, влез в бывший кабинет и достал из-под тахты этот приказ Серго, — все, что у меня отныне оставалось от памяти…

— А что, если я вам найду этот документ? — спросил я Мельникова. — Это во многом поможет делу?

— Во многом. Отпадет одно из самых серьезных обвинений: согласитесь, подарок от троцкистского диверсанта Бухарина не украшает советского человека…

…Итак, отец усадил меня в свою машиненку, и был он тогда одет в черную косоворотку с белыми пуговичками, в коричневый пиджак, и было ему тогда двадцать девять (одногодка моей старшей дочери Дунечки. Спаси бог их поколение от повторения ужаса тех лет) и счастливо шепнул:

— Сынок, я еду к товарищу Сталину!

И каким же одухотворенным было его лицо, когда он шепнул мне это, сколько в нем было мальчишеского счастья и невыразимой гордости от того, что увидит «фельдмаршала революции», «вождя народов», «творца нашего счастья», «отца всех одержанных нами побед»…

…Оставив машину возле ворот сталинской дачи, назвав свое имя, несуразно ответив на то, как ему, вытянувшись, откозыряли люди из личной охраны Сталина, отец попросил их поглядеть за мною: «пусть мальчик поиграет рядышком, только б далеко не отходил, ладно?»

…Спустя восемнадцать лет, вернувшись из тюрьмы, он рассказал мне все, что произошло дальше, — в подробностях.

По песчаной дорожке к дому Сталина его сопровождали два человека в форме; Сталина отец увидел издали: тот окапывал молодое грушевое деревцо, делал он это неторопливо, вкрадчиво, но одновременно резво нажимая маленькой ногой на остро отточенную лопату, входившую на штык в жирную, унавоженную землю.

— Знаешь, — говорил мне потом отец, — в его фигуре, особенно когда он наваливался на лопату, чувствовалась литая сила; он наслаждался этой работой, и что-то неестественное было в его единении с жирной землей, тем более, что рядом стояла легкая плетеная мебель: столик и три кресла; на столике лежал утренний номер «Известий», придавленный ножницами, коробкой «Герцеговины Флор», трубкой и спичками.

— Садитесь, — Сталин кивнул на кресло, словно бы спиною заметив, что отец подошел к нему.

Вогнав лопату в землю, он обернулся, достал платок, вытер маленькие руки, сел рядом и, неторопливо набив трубку папиросным табаком «Герцеговины», заговорил:

— Мы в Политбюро познакомились с запиской Бухарина… Он предлагает понизить стоимость газеты с пятнадцати копеек до десяти потому, что вырос тираж, газета стала популярной в народе… Передайте редколлегии, что это наивное предложение… Надо просить Пэбэ не понижать стоимость номера, а повышать его… До двадцати копеек… Так мы решили… Возможно, Бухарин согласится с нашим мнением… Я бы просил также передать редколлегии ряд моих соображений и по поводу верстки номера… Она пока что оставляет желать лучшего, слишком недисциплинированна, разностильна, точнее говоря… мы правительственный официоз, поэтому, если первая полоса несколько суховата, надо взрывать ее изнутри, — темой передовицы, например. Не стоит бояться острых тем, больше критики, нелицеприятной критики… Газета должна быть единым целым, — это азы пропаганды и агитаций. Поэтому, во-вторых, на следующей полосе должен быть фельетон, публицистика, развивающая основные тезисы передовицы. И не бойтесь, наконец, и на третьей полосе, где печатаются иностранные материалы, заверстать что-либо, связанное с основной темой номера… Ну, а четвертая, — в ваших руках, ищите в ней свою «известинскую» индивидуальность… Вот, собственно, и все…

— Спасибо, товарищ Сталин, я передам редколлегии все ваши пожелания.

Сталин заметил движение отца за мгновенье перед тем, как он решил встать с кресла.

— Погодите, — сказал он, пыхнув трубкой. — У меня к вам ряд вопросов…

— Слушаю, товарищ Сталин…

— У вас дети есть?

— Да, товарищ Сталин, есть.

— Сколько?

— Сын — Юлька…

В это время к Сталину подошел высокий крутолобый человек, склонился к нему:

— Звонит Калинин… По поводу сегодняшнего мероприятия… Что сказать?

Сталин неторопливо пыхнул трубкой, положил ее на стол, поднялся и пошел к дому. Отсутствовал он минут пятнадцать; когда вернулся, лицо чуть побледнело, улыбчивых морщинок вокруг глаз не было, жестче обозначился рот под седеющими усами.

— Трудно содержать ребенка? — спросил Сталин, словно бы все то время, что говорил с Калининым, помнил ответ отца.

— Нет, товарищ Сталин, нетрудно.

— Вы сколько получаете в месяц?

— Партмаксимум, «кремлевку»…

— А жена?

— Она библиотекарь… Зарабатывает сто десять, вполне обеспечены…

— Хорошо, а могли бы вы содержать двух детей на этот ваш максимум?

— Да, товарищ Сталин, смог бы!

Сталин насмешливо посмотрел на отца, но глаза были строгие, несмеющиеся, желтые:

— У грузин есть присказка: «один сын — не сын, два сына — полсына, три сына — сын»… Смогли бы содержать на ваши оклады трех детей? Честно отвечайте, не пойте…

— Конечно, товарищ, Сталин, смогли бы…

Сталин, неотрывно глядя в глаза отца, спросил:

— Почему вы ногами егозите? В туалет надо?

— Нет, спасибо, товарищ Сталин… Просто у меня в машине сын остался, я поэтому несколько волнуюсь…

— А что же вы его не привели сюда? Разве можно бросать ребенка? Пойдите-ка за ним…

…Я помню большие, крестьянские руки отца, помню, как он прижал меня к себе, помню, каким горячим было его лицо, помню его восторженный шепот:

— Сейчас ты увидишь товарища Сталина, сынок!

…А я не смог поднять глаз на вождя, потому что торжественное, цепенящее, робкое смущение обуяло меня…

Но зато я увидел его маленькие руки, ощутил их ласковое тепло, Сталин легко поднял меня, посадил на колени, погладил по голове и, кивнув на газету, что лежала на плетеном столике, сказал отцу:

— Этот номер «Известий» возьмите с собою… Тут есть ряд моих замечаний по верстке… Может быть, пригодятся Бухарину и Радеку… Счастливой дороги…

…Кортеж «паккардов» обогнал нас у въезда в Москву, — Сталин возвращался в Кремль.

В это же время, только с другой стороны, в Кремль въехала машина с зашторенными стеклами, в которой сидели Каменев и Зиновьев; их привезли из внутренней тюрьмы для встречи со Сталиным и Ежовым; вчера они наконец — после двухлетнего заключения — согласились писать сценарий своего процесса, который закопает Троцкого, докажет его фашистскую сущность, — взамен за заверения о том, что им будет сохранена жизнь, а малолетних детей выпустят из тюрьмы.

…А когда был принят указ, запрещающий аборты, я помню, как отец ликующе говорил всем, кто приходил к нам:

— Как же он мудр, наш Коба, как замечательно он готовит решения! Сначала советуется с рядовыми работниками, выясняет всю правду, а только потом санкционирует указ государства! Мы непобедимы нерасторжимостью связи с вождем, в этом наша сила!

Все, конечно, с ним соглашались.

Бухарин, однако, глядя на отца с грустной улыбкой, восторги его никак не комментировал, молчал.

Только дядька Илья, один из самых молодых наших комбригов, покачал головой:

— Сенька, ты что, как тетерев, заливаешься? Ты хоть знаешь, где аборты запрещают? Только в католических странах! Там, где последнее слово за церковью. У них за аборт в тюрьмы сажают, а коммунисты поддерживают женщин, которые выступают за то, чтобы не власть, а она сама решала, как ей следует поступить… Кому охота нищих да несчастных плодить?!

Отец побледнел, резко поднялся:

— Что, повторения двадцать седьмого года захотел?! Неймется?!

…Тогда, в ноябре двадцать седьмого, после разгона демонстрации оппозиционеров, — отец принимал в ней участие, — братья подрались.

Жили они на Никитской, дом этот сейчас снесен; длинный коридор, заложенный поленцами, — еще топили печи; затаенные коммуналки с толстыми дверями, — до революции здесь размещался бордель, греховная любовь требует тишины. Комнатушка деда и бабки была крохотной, метров десять, курить выходили в коридор, здесь и схватились, когда Илья, выслушав восторженный рассказ отца, хмуро заметил: «Что ж ты раньше Каменева не тащил за ноги с трибуны, когда его портреты на демонстрации выносили? Как скажут «ату!», так и бросились…» — «Ты на кого?! — отец задохнулся от гнева. — Ты кого защищаешь?! На кого голос подымаешь?!» — «Да ни на кого я голос не поднимаю… Голова у тебя есть? Есть. Ну, и думай ею, а не повторяй чужие слова, как попка-дурак».

Отец тогда схватился за полено. Илья легко выбил полено у него из рук, вертанул кисть за спину, повернулся и уехал к себе в Люберцы, он был там начальником НКВД. С тех пор братья два года не разговаривали, тяжко переживая размолвку.

Помирились на похоронах общего друга, Васи Сироткина, его зарезали во время командировки на коллективизацию, виновных не нашли, а двое сирот у него осталось, Нюра и Зина, погодки.

…После того, как в «Известиях» начали печатать сообщения о расстреле троцкистско-фашистских наймитов Каменева и Зиновьева (заместителя Ленина по Совнаркому и председателя Коммунистического Интернационала), лицо Бухарина сделалось желтым, вымученным; он лег на землю (это было на Памире), взял свечку, зажал ее в руках, сложил их на тоненькой груди и, посмотрев на отца, усмехнулся:

— Семен, я похож на покойника, а?

«Какую цель имеет ваша жизнь помимо животного поддержания ее? Какую цель ставит себе ваша культура?» Вот — вопрос, задаваемый Ницше людям, вопрос совести, имеющий огромное значение. Сам Ницше отвечает на этот вопрос следующими словами, которые, в известной степени, являются его философской программой: «Цель человечества не в далеком конце, а в высших его представителях! Чтобы постоянно нарождался и мог жить среди нас великий человек: вот смысл ваших земных страданий. Чтобы всегда были люди, которые возвышали бы вас до себя, которые лишали бы вас чувства сиротливости, которые вовлекали бы вас в свои задачи и цели, которые вносили бы в ваши головы и сердца новую жизнь, новый полет: вот из-за чего вам стоит жить! Только появление по временам таких людей оправдывает ваше существование! Без них ваше существование было бы пустым».

СОВЕТСКАЯ КОЛОНИЯ В ЛОНДОНЕ

История внешней политики Советской империи богата событиями и фактами. Октябрьский переворот коренным образом изменил картину мира — возник коммунистический лагерь.

Условия того времени требовали от советских представителей за рубежом необычайных усилий, а подчас личных страданий и жертв.

Люди в России при Сталине боялись встречаться с иностранцами. Атмосфера подозрительности, недоверия и страха царила повсюду. Милиционеры вытягивались по струнке и каменели всякий раз, когда по улице проезжал черный лимузин с пуленепробиваемыми затемненными стеклами.

В сталинской России все иностранцы были под подозрением. Не доверяли даже иностранным коммунистам и тем, кто симпатизировал Советскому Союзу. Но и те немногие контакты с советскими гражданами, которые были возможны прежде, после указов Жданова в 1948 году были полностью запрещены. Даже Анну Луизу Стренг, американку, убежденную коммунистку и друга России, посадили в тюрьму по подозрению в том, что она — китайская шпионка.

Деятельность советских дипломатов за границей была непосредственным образом связана с деятельностью советских спецслужб.

О жизни советской колонии в Англии во время Второй мировой войны рассказал посол И. Майский.

«Последний крупный налет на Лондон, от которого у меня осталось яркое, но несколько своеобразное впечатление, произошел в ночь с 10 на 11 мая 1941 г. Налет был продолжительный, интенсивный, с участием большого количества германских бомбардировщиков. В ту ночь был разбит зал заседаний палаты общин. Утром 11 мая, узнав о происшедшем, мы с женой сразу же поехали к зданию парламента. Оно было оцеплено кольцом полисменов, однако один из них, служивший постоянно в парламентской охране, сразу узнал меня (я был частым гостем в Вестминстере), пропустил нас с женой и даже охотно взялся быть нашим гидом по развалинам здания. Опустошения, причиненные бомбами, были огромны. Так хорошо знакомый мне зал был разбит, исковеркан, завален беспорядочными грудами камня и дерева. Во многих местах еще горело. Бравый полисмен подробно рассказывал нам о всех перипетиях ужасной ночи, о том, как падали бомбы, как вспыхивали огромные столбы пламени, как с грохотом рушилась крыша, как в неравной борьбе гибли люди и повсюду лилась кровь. Перед нашими глазами вставала мрачная картина. Жена невольно задала вопрос:

— Было очень страшно?

— Да, конечно, это не было прогулкой по парку, — ответил полисмен.

Меня поразило, что голос его, произнося эти слова, почти не отражал никаких эмоций. Полисмен был, как всегда, спокоен и деловит.

Вдруг, точно вспомнив что-то, он внезапно взволновался, даже лицо его покраснело. Полисмен резко ударил тыльной стороной правой руки о ладонь левой и громко воскликнул:

— Но самое ужасное было то, что в эту ночь мы не могли выпить даже по чашке чаю: газовые и водопроводные трубы были перебиты!

Я невольно усмехнулся. Да, предо мной стоял настоящий чистокровный англичанин.

Но что было делать с семьями советских работников? Что было делать с существовавшей тогда в Лондоне школой для их детей? Как можно было обеспечить им хоть минимум спокойствия и безопасности?

Мы решили эвакуировать семьи и школу в какую-либо тихую сельскую местность. Начались поиски подходящего района и подходящего помещения. Это оказалось делом очень нелегким. Как я уже упоминал, из Лондона с началом «блица» было эвакуировано около полутора миллионов человек. Все в ближайших к столице зонах и даже более отдаленных от нее было заполнено взрослыми и детьми. На помощь нам пришел неожиданный случай.

Как-то во время «блица» мы были приглашены на завтрак в китайское посольство. В числе гостей был также Батлер. Когда все встали из-за стола, Батлер подошел к моей жене и начал было с ней светский разговор. Тут мою жену точно осенило: горячо и резко она стала жаловаться товарищу министра иностранных дел на трудности, которые мы испытываем с эвакуацией семей советских работников. На Батлера это произвело сильное впечатление. Он извинился «за своих компатриотов» и сказал:

— Я помогу вам разрешить этот вопрос.

Батлер сдержал свое слово. Машина быстро завертелась, и в начале октября 1940 г. мы получили, наконец, возможность отправить нашу школу, в которой тогда было 25 ребят, вместе с педагогическим персоналом в тихую деревню Витингтон поблизости от маленького городка Чолтенхема примерно в 150 км от Лондона, где она и пробыла два года (в конце 1942 г., когда в связи с переброской большей части германской авиации на советский фронт налеты на Англию почти прекратились, школа вернулась в Лондон). Школа в Витингтоне была размещена в отдельном, довольно большом и удобном доме. Здесь же жили дети и преподаватели. Окружающая обстановка была здорова и приятна, бомб не было.

Хочется отметить доброе отношение к нашей школе со стороны местного населения и местных властей: наши дети очень подружились с детьми английской школы в Витингтоне, вместе играли, вместе ходили на экскурсии; английские дети приходили на советские школьные праздники, а советские школьники — на английские; родители английских детей охотно встречались и разговаривали с нашими учителями; как-то раз советскую школу посетил мэр городка Челтенхема и спрашивал. Не нужна ли его помощь в устранении каких-либо трудностей. Все это происходило в то время, когда в Лондоне высокоумные политики относились к советскому посольству почти как к агентуре врага? Простые, рядовые англичане были и человечнее, и дальновиднее тех, кто выступал тогда в качестве их официальных лидеров.

После того, как вопрос об эвакуации школы (в значительной степени и женщин, многие из которых уехали вместе с детьми в Челтенхем) был благополучно разрешен, мы с женой стали думать о лучшей организации нашего собственного «быта». Моя жена категорически отказалась эвакуироваться из Лондона, и я на этом не настаивал. Ее присутствие рядом со мной в обстановке «большого блица» являлось для меня серьезной поддержкой. Да и по политическим соображениям нам было выгоднее, чтобы англичане видели жену советского посла «на переднем крае», а не в тылу. Ночи мы проводили в посольском бомбоубежище, но все-таки эти ночи не давали настоящего отдохновения. Тогда нам пришла в голову мысль выезжать из Лондона, по крайней мере, на «уикэнд» (т. е. субботу и воскресенье) и спать нормально где-нибудь за городом хоть одну или две ночи в неделю. Но куда выезжать? Далеко от Лондона выезжать я не мог: в случае какой-либо крайности я должен был иметь возможность быстро вернуться домой. Однако все ближайшие окрестности столицы, как уже упоминалось, были забиты богатыми лондонцами, приезжавшими сюда ночевать. Мои попытки найти для себя здесь какую-то подходящую резиденцию не приводили ни к каким результатам, и вдруг неожиданно трудный вопрос разрешился.

Спустя несколько дней после эвакуации женщин и детей мы с женой поехали их навестить и посмотреть, как они устроились. На обратном пути мы заехали к бывшему премьеру республиканского правительства Испании Хуану Негрину, жившему в то время в Англии в эмиграции. Он снимал в Вовингдоне, поблизости от Лондона, довольно приличный английский «Country house» с садом, огородом, надворными постройками и даже английским слугой, оставленным здесь хозяином дома. Во время разговора я между прочим упомянул о том, что никак не могу найти места для своих выездов на «уикэнд». Негрин живо воскликнул:

— А вы приезжайте к нам! Будете желанными гостями! У нас в доме найдется для вас с супругой свободная комната.

Мы переглянулись с женой, и я несколько осторожно ответил:

— Хорошо. Попробуем.

Мы действительно попробовали в ближайший «уикэнд» и остались очень довольны. После того Бовингдон стал нашим постоянным местом отдыха по «уикэндам».

В связи с «большим блицем» в памяти у меня остался одни характерный инцидент, о котором мне хочется сейчас рассказать. Как-то в разговоре с Галифаксом я высказал мнение, что бомбоубежища, которые тогда усиленно строило правительство, располагаются главным образом в богатых районах города, а что в районах бедноты таких сооружений слишком мало. Галифакс обиделся и стал мне возражать. Потом он заявил:

— Если хотите, я попрошу адмирала Эванса, который сейчас ведает организацией бомбоубежищ в Лондоне, показать вам, что правительство делает… Тогда вы сами убедитесь в неправильности ваших слов.

Я охотно согласился на предложение министра иностранных дел, и на следующий день ко мне в посольство приехал адмирал Э. Р. Эванс. Это был очень храбрый и решительный человек, который в молодости сопровождал знаменитого капитана Скотта в его экспедиции к Южному полюсу, потом прошел длинный боевой путь в британском военном флоте, получил много орденов и наград, завоевал себе высокое положение в обществе, и вот теперь, в обстановке «большого блица», делал все возможное для обеспечения населения столицы бомбоубежищами. Адмирал Эванс был веселый и остроумный человек, любил и умел рассказывать анекдоты и забавные истории, производил чрезвычайно приятное впечатление, но… очень мало понимал в политике.

Мы с женой поехали вместе с Эвансом осматривать лондонские бомбоубежища. Большинство из них было на одни манер, построено довольно легко и способно защищать людей лишь от взрывной волны и от осколков, но не от прямого попадания. Когда я обратил внимание Эванса на эту сторону дела, он пожал плечами и ответил:

— Это уж дело политиков… Тут я вмешиваться не могу. Говорят, денег не хватает на лучшее.

В годы второй пятилетки в Грозном на нефтяных промыслах в порядке технической помощи работал английский инженер-нефтяник Брайян Монтегю Гровер (тогда подобные случаи были нередки). Он влюбился там в советскую девушку, дочь местного аптекаря, и хотел на ней жениться. Но кончился его контракт, и он с болью в сердце вернулся в Англию. Все его хлопоты получить разрешение на выезд за границу для любимой им женщины не увенчались успехом. Визы ему для въезда в СССР также не давали. Тогда Гровер поступил, как настоящий Ромео XX в. Он выучился пилотировать самолет, купил подержанную спортивную машину и в ноябре 1938 г. нелегально прилетел через Стокгольм в СССР, чтобы добиваться здесь возможности жениться на любимой женщине и увезти ее с собой. Через советскую границу Гровер перелетел благополучно, но ему не хватило бензина, и он вынужден был снизиться на колхозном поле где-то около Калинина. Тут его арестовали и вместе с его самолетом доставили в Москву. Началось следствие. Гровер вполне откровенно рассказал о причинах, побудивших его к нарушению советских законов. Случай был исключительный, и о нем доложили высокому начальству. Даже в те суровые времена высокое начальство задумалось. В результате Гровер был освобожден и получил разрешение жениться и увезти свою жену в Англию. По прибытии в Лондон супруги посетили меня и просили передать Советскому правительству благодарность за проявленное к ним отношение. Они дали также прессе весьма дружественное для нас интервью.

Потом я потерял супругов Гровер из вида. Слышал только, что Гровер уехал на работу в одну из африканских колоний Англии — в Кению. И вдруг эта замечательная пара вновь появилась на моем горизонте. Вскоре после нападения Германии на СССР я получил от супругов Гровер очень теплое письмо, в котором они выражали глубокое сочувствие к Советской стране и сообщали, что организовали у себя на месте жительства денежные сборы в пользу Советского Красного Креста. Действительно, в дальнейшем мы несколько раз получали от них денежные переводы, которые вливались в общий поток наших сборов, превысивших за первые два года советско-германской войны (вплоть до нашего отъезда из Лондона в Москву, о чем ниже) 650 тыс. фунтов.

Стихийный прилив пожертвований поставил перед посольством целый ряд вопросов, которые приходилось решать срочно и (довольно часто) самостоятельно.

Первый вопрос был организационный. С самого начала стало ясно, что поток пожертвований будет широкий, длительный и все более возрастающий. Кто должен возглавить эту совершенно новую отрасль посольской работы? В то время организация Красного Креста в Москве еще не имела ни опыта, ни разработанных форм для освоения подобных явлений. Устав о зарубежных представительствах Красного Креста был опубликован только два года спустя (в 1943 г.). Можно было, конечно, возложить дела Красного Креста на одного из секретарей посольства, но это означало бы сразу бюрократизировать все дело и сильно приглушить скрывающиеся в нем общественные возможности. Это было нежелательно. Мне казалось более правильным пойти иным путем. В Англии очень принято, чтобы во главе фондов типа Красного Креста стояли женщины высокого положения. Президентом Британского Красного Креста (его официальное наименование: «Общество Британского Красного Креста и Ордена Святого Иоанна в Иерусалиме») является не король, а королева. Перед войной фонд помощи борющемуся Китаю возглавляла леди Криппс (жена известного лейбориста Стаффорда Криппса).

Во время войны, как самый большой «Фонд помощи России» имел во главе миссис Черчилль. Представлялось поэтому целесообразным образовать при посольстве фонд помощи Красного Креста СССР и поставить во главе его мою жену. Это очень соответствовало бы английским правам и открывало бы перед фондом самые широкие возможности. Ибо моя жена, как амбассадрисса, имела такие связи и знакомства, могущие быть использованы в интересах фонда, какие были недоступны ни секретарю, ни даже советнику посольства. Этот расчет в дальнейшем полностью оправдался.

А. А. Майская была «оформлена» в качестве главы фонда Красного Креста сначала приказом по посольству, а затем получила санкцию Красного Креста в Москве. Разумеется, всю работу она проводила в общественном порядке. В помощь ей был создан маленький, очень маленький аппарат: на первых порах один, потом два и, наконец, три человека, которые содержались за счет сборов Красного Креста. Много сделал для налаживания внутренней работы фонда работник посольства В. П. Надеждин. Так обстояло дело до середины 1943 г., когда после издания Устава о заграничных представителях Красного Креста в Англию в качестве такого представителя прибыл профессор С. А. Саркисов.

Здесь необходимо сказать, что работа А. А. Майской находила энергичную поддержку во всей лондонской советской колонии. Каждый старался что-нибудь сделать, чем-нибудь помочь Красному Кресту, и это всеобщее стремление на практике выливалось в самые разнообразные формы. Женская часть колонии, под руководством жены начальника нашей военно-морской миссии А. А. Харламовой, вязала, шила, упаковывала и отправляла теплые вещи для Красной Армии и гражданского населения. Мужская часть, из которой в основном состоял аппарат посольства, торгпредства, военно-морской миссии и других советских учреждений в Англии, оказывала содействие Красному Кресту в других отношениях: адмирал И. Т. Морозовский заботился о «проталкивании» его грузов на идущие в СССР конвои, посольский бухгалтер Кулешов вел огромную работу по приходованию и расходованию пожертвований фонда, торгпредские работники И. Т. Качуров, А. И. Дубносов, А. И. Механтьев и другие являлись техническими советниками фонда при размещении им заказов на рынке и т. д. Ценную помощь в деле установления связей с английскими медицинскими учреждениями фонд получал от работника посольства В. С. Гражуля, врача по образованию.

Приведу одно яркое воспоминание.

Как-то учительница, прикрепленная к определенному бомбоубежищу для детей, прислала в фонд полтора фунта. В сопроводительном письме она говорила, что школьники, пожертвовавшие деньги, хотели сами отнести их в посольство, но она отсоветовала им это сделать: уж слишком убого они выглядели, будучи коренными обитателями Истэнда (квартал бедноты в Лондоне). А. А. Майская ответила учительнице теплым письмом и сердечно пригласила детей в посольство. Школьники пришли во главе со своей учительницей. Их было человек 15. Вид посетителей был действительно неказистый: мятые костюмчики, залатанные ботинки, дырявые пальто, всклокоченные волосы. Все они чувствовали себя смущенными и потерянными, попав в незнакомое место, да еще такое, как иностранное посольство. А. А. Майская приняла их, как самых дорогих гостей, завела дружескую беседу, напоила чаем с пирожными, под конец даже спела с ними английскую песенку. На прощанье она подарила всем советские сувениры, из которых особым успехом пользовались красноармейские звездочки и открытки, изображавшие С. М. Буденного верхом на коне. Школьники были восхищены оказанным им приемом и с восторгом рассказывали о нем своим друзьям и товарищам. Потом в течение нескольких месяцев по всему Истэнду ходили настоящие легенды о том, как детей бедноты встречают в советском посольстве.

Нашему фонду приходилось сталкиваться с конкуренцией ряда других фондов помощи России (о которых речь будет ниже), а также с заказами британских медицинских учреждений. Вот тут-то А. А. Майской особенно пригодилось ее высокое положение амбассадриссы с широким кругом связей и знакомств. В случае каких-либо затруднений она апеллировала к миссис Черчилль, которая всегда охотно ей помогала, или к членам правительства, или к лидерам тред-юнионов и в конце концов добивалась успеха.

Приведу один характерный случай. Я упоминал, что министр продовольствия лорд Вултон однажды приехал в посольство, чтобы передать А. А. Майской 1500 фунтов, собранных работниками его ведомства. Как раз в тот момент из Москвы пришло требование на 200 т глюкозы. Половину этого количества нам обеспечили британские власти, но 100 т все-таки не хватало. Жена знала, что глюкоза имеется также в министерстве продовольствия. Принимая от лорда Вултона чек, она пожаловалась ему, что никак не может достать нужные 100 т глюкозы. Лорд Вултон весьма любезно обещал А. А. Майской урегулировать этот вопрос. Действительно, спустя несколько дней недостающее количество глюкозы было получено. Однако лорд Вултон, как мы затем узнали, из-за своего шага имел большие неприятности. Оказалось, что имевшиеся в министерстве продовольствия 100 т глюкозы были в тот момент последним запасом глюкозы в Англии (обычно глюкоза получалась из США), но лорд Вултон считал неудобным нарушить слово джентльмена, данное жене союзного посла, и потому, несмотря ни на что, выполнил свое обещание.

Здесь я вынужден сделать одно небольшое отступление. В вышедшей в 1964 г. в Лондоне книге «Му Darling Clementine» («Моя дорогая Клементина»), принадлежащей перу Джека Фишмена, со слов леди Лимерик, являвшейся во время войны заместителем председателя Британского Красного Креста, рассказывается следующее:

«Она (миссис Черчилль) находилась также в постоянном контакте с мадам Майской, женой русского посла, и это создавало для нее несколько деликатную ситуацию, потому что мадам Майская часто приходила с длинным листом заявок, не всегда согласованных с официальными заявками, получаемыми из России. Откуда она брала свои сведения, никто не знал, но неоднократно она нам говорила, что ей нужно то-то, то-то и то-то, хотя в заявках, приходивших из Москвы, ничего подобного не было. В результате Клементине приходилось проявлять большую дипломатичность в сношениях с мадам Майской».

Леди Лимерик по непонятным причинам просто наводит тень на плетень. На самом деле ничего странного в поведении А. А. Майской не было, и последняя не раз объясняла миссис Черчилль, откуда она брала свои заявки. Схема отношений между СССР и Англией в основном сводилась к следующему: Советский Красный Крест направлял свои официальные заявки Британскому Красному Кресту, а сверх того он посылал фонду Красного Креста при нашем посольстве дополнительные заявки в расчете, что расходы по ним будут покрыты из средств этого фонда. Однако при выполнении дополнительных заявок Красного Креста А. А. Майской иногда приходилось обращаться к помощи миссис Черчилль для того, чтобы преодолеть трудности, вытекавшие из частнокапиталистического характера медицинского производства в Англии.

Несомненно, самой важной и большой организацией Красного Креста в Англии периода войны был «Фонд помощи России», возглавлявшийся миссис Черчилль, почему в просторечии он часто именовался «Фонд миссис Черчилль».

Надо прямо сказать, что официальный Британский Красный Крест первоначально, видимо, собирался подойти к начавшейся на востоке войне формально-бюрократически. Вскоре после 22 июня он направил в посольство пожертвование в размере 75 тыс. ф., и на этом его активность надолго замерла. По его примеру пожертвования прислали также организации Краевого Креста Канады, Норвегии и Бельгии. В течение последующих трех месяцев ничего не происходило. Только в конце октября положение резко изменилось: с большой помпой было объявлено, что при Британском Красном Кресте создается специальный «Фонд помощи России», во главе которого станет жена премьерминистра миссис Черчилль. Почему это произошло?

Думаю, известное влияние на правительство оказал широкий разворот общественной помощи СССР, к этому времени резко обозначившийся в Англии. Но была к тому и другая, гораздо более важная причина. Миссис Черчилль во время визита ее в СССР весной 1945 г. так рассказывала мне об обстоятельствах, при которых возник ее фонд:

— Меня страшно волновала, — говорила она, — та великая драма, которая разыгралась в вашей стране сразу после нападения Гитлера. Я все думала, чем бы мы могли вам помочь. В то время широко обсуждался в Англии вопрос о втором фронте. Как-то я получила письмо от группы жен и матерей, мужья и сыновья которых служили в английской армии. Они настаивали на открытии второго фронта. Я тогда подумала: «Если эти женщины требуют второго фронта, т. е. готовы рисковать жизнью своих любимых, — значит, мы должны немедленно помочь России». Я показала полученное письмо моему мужу. Он ответил, что до второго фронта еще очень далеко. Это меня сильно встревожило, и я стала думать, что бы такое можно было сделать теперь же, немедленно для помощи вашей стране? Тут мне пришла в голову мысль о фонде Красного Креста…

Я не имею оснований сомневаться в субъективной искренности миссис Черчилль. Но ее порыв очень хорошо увязывался с господствовавшими тогда в правящей Англии настроениями. Я уже писал, что осенью 1941 г. британские министры и политики чувствовали неловкость перед нами, ибо отказывали Советскому Союзу в немедленном открытии второго фронта в Северной Франции, и в виде известной компенсации готовы были оказывать помощь союзнику в разных других формах.

Не удивительно, что мысль миссис Черчилль о Фонде помощи России встретила живейшее сочувствие со стороны ее супруга и очень быстро превратилась в реальность. Весь административный и пропагандистский аппарат правительства был сразу же поставлен к услугам миссис Черчилль, и деятельность нового фонда пошла быстрыми шагами вперед. За первые два года войны, до нашего отъезда из Англии, этот фонд собрал около двух с половиной млн фунтов.

Говоря о деятельности Фонда миссис Черчилль, стоит упомянуть об одном случайном обстоятельстве, которое, однако, имело известное значение на практике. Отношения между миссис Черчилль и А. А. Майской носили дружественно-дипломатический характер еще в довоенные времена. Теперь это очень пригодилось: два параллельных фонда — «посольский» и «премьерский» — работали без взаимной борьбы и конкуренции. Обе руководительницы часто встречались, обсуждали общие для обоих фондов вопросы, проводили, где нужно, разграничительные линии, по мере возможности помогали друг другу. Помощь миссис Черчилль посольскому фонду была особенно ценна при приобретении медикаментов, которых на рынке вообще было недостаточно, и при транспортировке наших грузов Красного Креста в СССР, ибо на судах, шедших в Мурманск или Архангельск, военно-морские власти оккупировали обычно всю их «территорию» для оружия и чисто военного снабжения; Красному Кресту приходилось с трудом урывать необходимое пространство для своих посылок.

Помощь же А. А. Майской «премьерскому» фонду была очень важна для определения общего курса его работы. Первоначально под влиянием своего окружения, вербовавшегося главным образом из Британского Красного Креста, миссис Черчилль слишком сильно увлеклась отправкой в СССР теплых вещей для гражданского населения. Конечно, это была важная и нужная задача. Но все-таки на первом месте тогда стояла нужда в медикаментах и медицинском оборудовании для потребностей Красной Армии. А. А. Майская имела несколько бесед с миссис Черчилль по данному поводу, и в результате деятельность ее фонда приняла направление, более соответствовавшее нашим желаниям. Одним из проявлений этого было решение Фонда миссис Черчилль создать в Ростове-на-Дону два госпиталя для раненых красноармейцев.

Вспоминая те дни, должен сказать, что, каковы бы ни были политические расчеты премьера, не подлежит сомнению, что миссис Черчилль как человек была искренне увлечена работой своего фонда и делала все, что могла, для оказания помощи СССР. В моем дневнике под датой 16 марта 1942 г. я нахожу следующую запись:

«Черчилль с восхищением говорил о Красной Армии и констатировал громадный рост симпатий и престижа СССР в Англии. Со смехом он прибавил:

— До чего дошло! Моя собственная жена совершенно советизирована… Только и говорит, что о советском Красном Кресте, о Красной Армии, о жене советского посла, которой она пишет, с которой разговаривает по телефону или выступает вместе на демонстрациях!

И затем с лукавой искоркой в глазах Черчилль бросил:

— Не можете ли вы выбрать ее в какой-либо из ваших советов? Право, она заслуживает».

В совет миссис Черчилль, конечно, избрана не была, но когда весной 1945 г. она прилетела в СССР, ее принял глава Советского правительства, она совершила большое путешествие по Советской стране и была награждена орденом Трудового Красного Знамени. Думаю, она вполне заслужила эти знаки внимания с нашей стороны.

Конечно, как я и предвидел, уложиться в Лондоне в пять дней я не смог.

Британское правительство оказалось очень предупредительным и, желая обставить мое возвращение домой возможно безопаснее и комфортабельнее, предложило нам с женой отправиться тем же маршрутом, который я проделал, но только не самолетом (моей жене врачи запретили летать), а морем и сушей.

В середине сентября из Англии в Индию отправлялся большой и хорошо охраняемый конвой с 20 тыс. войск. На одном из судов этого конвоя нам готовы были предоставить удобную каюту до Египта, а дальше весь путь от Каира до Тегерана через Малую Азию мы могли совершить на машине при содействии и под ответственностью англичан. Я охотно принял сделанное предложение, и срок нашего отъезда из Лондона был таким образом фиксирован.

Началась его подготовка. Большая часть вещей была уложена женой еще до моего прибытия: она занялась этим, как только получила от меня сообщение о моем переводе на работу в Москву. Но все-таки кое-что пришлось и на мою долю. Главную трудность представляла библиотека. В ней было несколько тысяч книг, накопленных нами почти за два десятилетия пребывания за рубежом, и теперь их надо было рассортировать и упаковать для длинной дороги. В результате в нашей квартире оказалось 30 тяжелых ящиков, которые должны были сопровождать нас от Лондона до Москвы.

Были и личные прощальные визиты с людьми, более близкими и симпатичными нам. Из них я особенно запомнил наши визиты к Бернарду Шоу с супругой, к Веббу, который незадолго перед тем овдовел, и к Герберту Уэллсу. Все они были уже глубокими стариками, как-то одряхлевшими у нас на глазах, и мы мысленно не рассчитывали с ними больше встретиться. Так оно в дальнейшем и случилось.

Особенно трагично вышло с миссис Шоу. Мы были у супругов Шоу за два дня до нашего отъезда, намеченного на 14 сентября. Миссис Шоу была сильно больна. В ранней молодости ее сбросила лошадь, и она ушибла позвоночник. Потом все как будто бы прошло, но с годами старый недут стал все чаще давать о себе знать. Никакое лечение не помогало. Теперь в возрасте 90 лет Шарлотта Шоу была полнейшим инвалидом: ее всю искривило, она не могла поднять голову и все время проводила в постели. По случаю нашего прощальною визита Шарлотта встала, оделась и вышла в гостиную. Она желала нам всего лучшего и с глубоким удовлетворением вспоминала нашу с ними 11-летнюю дружбу. Мы в ответ тоже говорили ей хорошие слова, но на душе было грустно и тревожно. В голове невольно вертелось: «Не жилец она на этом свете». Развязка пришла раньше, чем мы могли ожидать. В самый день отъезда, за час до отхода нашего поезда, мы узнали, что Шарлотта умерла. Первый порыв был поехать к Бернарду Шоу и лично выразить ваше глубокое сочувствие и соболезнование, но это было невозможно: в условиях военной обстановки об отсрочке отъезда даже на несколько часов нельзя было и думать. Тогда я взял лист бумаги и в теплом, дружеском письме выразил всю нашу горечь и потрясение по случаю постигшей его и нас потери…

Накануне дня отъезда я пошел в Гайд-Парк. В мае 1917 г., когда после февральской революции я возвращался в Россию, мое последнее «прости» Англии было сказано в этом замечательном парке. Помню, тогда я прошел его из конца в конец, мысленно пробежал все годы моей эмиграции и затем сказал:

— Прости, прошлое! Теперь предо мной открываются новые, широкие дали.

В течение следующих пяти дней мы шли Атлантикой, делая сильно вытянутую дугу вокруг берегов Франции, Испании и Португалии. Уходили даже до 14° западной долготы. Погода сильно колебалась. Первые два дня дул резкий ветер, небо грозно хмурилось, и огромные белогривые волны катились по широкому пространству океана, то и дело подбрасывая нашего «Мултана», как легкую щепку. Агния Александровна все время лежала в постели и жила на пище святого Антония. Я чувствовал себя относительно хорошо и проводил много времени на палубе: под свист ветра и под брызги волн чувствовалось как-то лучше и бодрее. Потом небо посветлело, сверкнуло солнце, ветер Стих, и синий океан превратился в ровную, безграничную гладь, которая чаровала взгляд и влекла мысли в бесконечность. На «Мултане» все как-то сразу ожило. Жена тоже почувствовала себя хорошо, встала с постели, вышла на палубу. После невольного поста накинулась на еду. Мы стали обедать в кают-компании вместе с некоторыми другими пассажирами, также плывшими на «Мултане». Наиболее близкими из них были три советских дипломатических курьера, которые везли почту из Лондона в Москву. С одним из них — Ф. Г. Пархоменко — у меня в дальнейшем установились дружеские отношения. Плыла на «Мултане» еще миссис Бальфур, жена советника британского посольства в СССР, направлявшаяся к мужу по месту его работы. По вечерам мы все впятером садились за стол и подолгу играли в «девятку». Мы выучили нашу английскую спутницу этой несложной игре в карты, и она с большим увлечением составляла нам компанию. Потом опять подул сильный ветер, океан вновь покрылся белогривыми волнами, «Мултан» еще раз превратился в прыгающий по волнам мячик, но Агния Александровна уже больше не ложилась в постель. Она держалась молодцом, и горничная англичанка, убиравшая нашу каюту, одобрительно сказала:

— Madame has got her sea legs (буквально «мадам приобрела себе морские ноги», т. е. уже приспособилась к морской обстановке).

Жена была необычайно горда, услышав такую оценку своего поведения.

Три дня, проведенные нами в столице Египта, были заполнены всякого рода осмотрами, посещениями, знакомствами и, конечно, неизбежными дипломатическими завтраками и обедами. Моя жена, естественно, хотела возможно больше видеть в Каире, о котором я ей так много рассказывал, и я, как уже «бывалый» в этих местах человек, всячески старался удовлетворить ее законный интерес. Мы видели пирамиды и Сфинкса, центральный базар и мечети, «город мертвых» и цитадель. Разумеется, не остались без внимания лавки и магазины, в которых мы накупили много различных сувениров. Жена, однако, допустила одну неосторожность: бегая с фотоаппаратом в районе фараоновых древностей, она плохо прикрывала голову и в результате получила легкий (к счастью, очень легкий) солнечный удар. Это заставило ее пролежать несколько часов с мокрыми повязками на голове и затем сократить намеченную ранее программу осмотров.

Только к восьми часам вечера мы прибыли, наконец, в Иерусалим и остановились в мрачном и угрюмом здании, которое тогда называлось «Домом правительства». Здесь находилось управление Высокого комиссара Палестины, здесь жил он сам со своим семейством и свитой. В тот момент этот пост занимал сэр Гарольд Макмайкл, который произвел на меня впечатление опытного колониального администратора типично британского стиля. Судя по целому ряду признаков, он был настроен проарабски и антиеврейски. Это чувствовалось в его разговорах, в высказываниях членов его семьи и собиравшегося у них за столом общества. Характерно было также, что прислуга в «Доме правительства» состояла сплошь из лиц арабской национальности.

Нам с женой, конечно, отвели помещение для «почетных гостей», и горничная арабка, пришедшая распаковывать наш дорожный багаж, начала с вопроса:

— Вы, конечно, идете сегодня вечером в «King David» («Король Давид»)?

— «Король Давид»? — с недоумением спросила моя жена. — А что это такое?

На лице горничной мелькнуло выражение величайшего презрения и затем она снисходительно пояснила:

— «Король Давид» — это самый роскошный отель в Иерусалиме… Там сегодня большой бал… Будет все высшее общество!

Однако мы обнаружили полное равнодушие к сообщению горничной, от чего много потеряли в ее глазах, и заявили, что сразу после ужина пойдем спать, так как сильно устали с дороги.

Нас поразила «Стена еврейского плача». Я уже говорил, что мечеть Омара построена на развалинах храма Соломона. Однако одна стена этого храма уцелела и в свое время была использована строителями мечети: она составляет нижнюю половину задней стены мечети. Вдоль нее идет узкий переулок, похожий на ущелье.

И вот что мы здесь увидали: вдоль всей задней стены мечети стояла длинная цепочка евреев — мужчин, женщин, детей. Особенно много было стариков с большими седыми бородами. Все в старинных религиозных одеждах и с молитвенниками в руках. Евреи истово кланялись, вполголоса бормотали молитвы, и от этого воздух был полон жужжанья, будто бы здесь сердито гудел огромный рой шмелей. Потом вся цепочка падала на землю, горячо лобызала холодный камень стены, вновь поднималась и жужжала, вновь падала и целовала стену…

Нам стало как-то не по себе от этого зрелища, так живо напоминающего образы далеких, очень далеких времен, и мы поспешили удалиться».

В 1917 году мир разделился на два лагеря. Отдельный человек стал лишь персонажем мировой драмы, марионеткой внешних, по отношению к нему, сил. Тоталитарная власть, подавляющая преуспевала в установлении выгодной вождям атмосферы. Чем затоптаннее гражданин, тем легче внушить ему, как говорил Сталин, что советский человек «на голову выше любого буржуазного чинуши.»

«ЗАПАД ЕСТЬ ЗАПАД, ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК»

В Великих Луках в семье железнодорожного машиниста поляка Ксаверия Рокоссовского и его русской жены Антонины в середине последнего десятилетия прошлого века родился мальчик.

Назвали его Константином. Много лет спустя И. Свистунов напишет «Сказания о Рокоссовском».

Как-то на приеме у Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина, когда беседа приняла свободный, дружеский характер, Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский шутя сказал:

— А ведь мы с вами, товарищ Сталин, родились в один день.

Сталин вынул изо рта трубку, разгладил усы:

— Но я, кажется, лет на семнадцать раньше, — и улыбнулся.

Он любил Рокоссовского.

Пройдут долгие годы. Константину Константиновичу Рокоссовскому снова доведется отбывать в тех родных местах. Ничего не сохранила память о далеком детстве.

Через несколько лет после рождения сына семья Рокоссовских переехала в Варшаву.

Отец водил поезда по Варшавско-Венской железной дороге, мать воспитывала детей.

Осиротев в четырнадцать лет, Константин Рокоссовский сам стал добывать свой хлеб. Тяжелый хлеб чернорабочего, ткача, каменотеса.

Потом, уже в зрелые годы, Константин Константинович Рокоссовский полюбил спорт, по утрам делал зарядку, увлекался плаванием, хорошо играл в теннис.

Но в те отроческие и юношеские годы он не занимался спортом. Не бегал по футбольному полю, не вертелся на турнике, не выполнял замысловатых упражнений на параллельных брусьях.

Не спорт, а труд каменотеса раздвинул его грудную клетку, налил металлом мускулы.

Он любил книги. Любил стихи. Любил входивший тогда в моду кинематограф. Он любил лошадей. Когда в его сердце вошла эта на всю жизнь оставшаяся любовь?

Может быть, тогда, когда он впервые увидел, как мчатся по Маршалковской легкие нарядные санки и рослые выхоленные кони, распустив по ветру хвосты и гривы, мечут из-под копыт комья смерзшегося снега и грязи.

Или когда он смотрел, как тянутся на товарную станцию и за Вислу, в предместье Варшавы Прагу, громыхающие на булыжнике кованые фуры, запряженные тяжелыми и мохнатыми, мамонтоподобными брабансонами.

Но скорее всего это произошло тогда, когда с завистью и восхищением смотрел он на пана Ковальского, отправляющегося на загородную прогулку. Пан Ковальский жил на соседней улице в особняке, огороженном высоким забором, утыканным вершковыми гвоздями.

По утрам пану подавали оседланную лошадь. Конь поражал великолепием всех своих статей. Золотистоогненной масти, с коротко подстриженным хвостом и гривой, он нетерпеливо перебирал тонкими, изящными ногами, картинно изгибал лебединую шею и не, менее картинно грыз удила.

«Вот бы проскакать на таком!» — мечтал Константин.

Пройдет полвека, пройдет почти вся жизнь. Многое изменится вокруг, во многом изменится и он сам. На смену одним привязанностям и пристрастиям придут другие. Река жизни течет. Меняются ее берега, открываются новые дали, и то, что вчера казалось важным и нужным, сегодня вспоминается с улыбкой. Диалектика.

Но неизменной и постоянной оставалась его любовь к лошадям. Любил ласково похлопать рукой по лоснящейся, теплой, вздрагивающей шее коня, почувствовать, как бережно теплыми влажными губами берет он с протянутой ладони кусочек сахару, радостно было видеть, как волнуется конь, с нетерпением ожидает, когда он наконец вденет ногу в стремя и легко вскочит в седло.

В восемнадцать лет Константин Рокоссовский был высоким, крепким, ловким парнем.

Когда грянула война с Германией, и всех мужчин начали переоблачать в штаны и гимнастерки цвета хаки, и на всех перекрестках мальчишки-газетчики истошными голосами кричали о зверствах пруссаков и о Вильгельме Кровавом, он, не предаваясь долгим размышлениям, решил добровольцем идти на фронт.

В начале августа он уже был в штабе драгунского полка.

— Хочу на фронт!

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать?

— Рано еще. Призываем с двадцати одного года.

— Да я вон какой…

Действительно, «мальчик достань воробушка»!

Войсковое начальство с интересом рассматривало рослого, хорошо сложенного юношу. Согласилось.

— Только меня в кавалерию. Я люблю лошадей.

— Можно. Будешь служить в нашем полку.

Уже на следующий день вахмистр эскадрона одобрительно крякнул, глядя на статного новобранца:

— Эх как вымахал! Знатным будешь драгуном!

Вахмистр не ошибся. Угадал в молодом парне будущего истого кавалериста.

Кавалерия в те давние времена была если не основным, то, во всяком случае, самым нарядным и боевым родом войск: гусары, драгуны, уланы, донские, кубанские, терские, оренбургские, забайкальские и прочие казачьи полки.

Выносливый, понятливый, смекалистый Константин Рокоссовский постиг военную науку быстро и легко. Вскоре, получив винтовку, пику и шашку, он впервые вскочил на злобно грызущего удила и брызжущего сумасшедшей пеной жеребца.

Так он стал рядовым 5-го Каргопольского драгунского полка 5-й кавалерийской дивизии.

Началась первая в его жизни война.

Отличился он уже в самые первые дни своей военной службы. Передовые разъезды Каргопольского полка, двигаясь навстречу немцам, обнаружили в одном местечке подразделения противника. Надо было разведать его силы, расположение.

Вызвался Рокоссовский:

— Пошлите меня. Я смогу.

Послали. Переодевшись в гражданское платье, Константин Рокоссовский незаметно проник в местечко, занятое немцами, узнал все необходимое. Вернулся. Доложил.

Сведения, добытые молодым разведчиком, помогли выиграть бой. Начальство оценило дерзость и находчивость молодого солдата. Рокоссовский получил свою первую награду — Георгиевский крест.

В восемнадцать лет!

Так начался боевой путь Константина Константиновича Рокоссовского.

Запомнилось, как осенью четырнадцатого года возле Лодзи немцы хотели окружить русские войска. Но промахнулись. Целый их корпус тогда угодил в русское кольцо. Едва ноги унесли, и то, конечно, не все.

Чем еще запомнились ему три года первой мировой войны, что они ему дали?

Дали солдатскую выучку, мастерство кавалериста, привили любовь к военной службе.

Дрались драгуны по присяге: не щадя живота своего.

Прогремит команда:

«Шашки вон, пики к бою!» — и несется эскадрон в конный бой, разит противника. Сандомир, Висла, Паневежис, Шавли, Ковно…

Бои, разведки, благодарности, конные атаки, поощрения, рукопашные схватки. Его представляют к награждению Георгиевской медалью 4-й степени. Георгиевской медалью 3-й степени…

Шла война. Шла фронтовая солдатская жизнь. В душу молодого драгуна по-пластунски вползали мучительные, казалось, неразрешимые сомнения. Кому нужна кровавая бойня? За какие такие провинности начальство приказывает рубить шашками и топтать конскими копытами таких же, как он сам, молодых ребят? Разве только за то, что родились они на берегах Рейна или в лесах Баварии?

За что он воюет?

— За веру! — привычно поучал унтер-офицер Шалаев, за свирепость характера и окаянные кулаки прозванный солдатами Дракозубом. Приказывал: — Повторяйте, сукины сыны, архангелы! — И сипло бубнил: — «Спаси, господи, и помилуй родителей моих, родственников, начальников и благодетелей». Поняли, гавриилы? Начальников и благодетелей, мать вашу так!

— За царя! — заученно сипел унтер-офицер Дракозуб, клеймя нерадивых слушателей. — Чтоб знали назубок: «Победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу…»

Где он, этот благоверный царь-император? В неведомом Санкт-Петербурге, ставшем недавно Петроградом? Что знает он о царе? Разве только солдатскую байку, которая обошла все окопы после того, как Николаю повесили на грудь Георгиевский крест: дескать, царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка с Григорием.

Нет, неохота умирать за такого царя!

— За отечество! — И унтер-офицер Дракозуб многозначительно поглядывал в сторону инородцев.

Была весна, первая его мирная весна с тысяча девятьсот четырнадцатого года. Кавалерийский полк, которым он командовал, расквартировали в маленьком тихом азиатском городке на монгольской границе. Городок самый заштатный, но любители чая во всей Российской империи, особенно купцы и трактирщики, были наслышаны о нем. Через этот город с давних пор русские и китайские торговцы возили всевозможные товары, и особенно знаменитый китайский чай.

Счастливому случаю было угодно, чтобы здесь весной двадцать третьего года произошло событие, вообще-то говоря, касавшееся лишь двух человек: его и ее.

По многим дорогам кочевая беспокойная военная судьба водила Константина Рокоссовского: от фольварков и перелесков Лодзинского воеводства до сумрачных стен Китая. А свое личное счастье он нашел в забытом богом городке.

Куда деваться в таком городишке в свободный от службы вечер? Можно, конечно, по примеру офицеров старой русской армии ночи напролет резаться в карты или пить горькую.

Нет, в карты он не играл, пьянства не терпел.

Оставались только книги. Да еще театр.

Был в Кяхте небольшой городской театр, на подмостках которого выступали местные любители драматического искусства. Порой сюда неисповедимыми путями добирались из Европейской России бродячие труппы профессионалов. Репертуар был известный: «Бедность не порок», «Дети Ванюшина», «Наталка-Полтавка»…

И конечно, Чехов: «Три сестры», «Вишневый сад», «Чайка»…

В тот вечер шла «Чайка».

Уже Нина Заречная, в белом платье, молодая и прекрасная, произнесла свой знаменитый монолог: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени…»

Уже Дорн сказал печальные слова о любви и колдовском озере.

Занавес опустился. Вспыхнул свет. Антракт.

Рокоссовский, сидевший в партере, поднялся: теперь можно и покурить.

Вдрут увидел невдалеке, в шестом ряду, нескольких девушек. Совсем молоденьких, верно еще гимназисток, ровесниц Нины Заречной. Они взволнованно и горячо обменивались впечатлениями, еще жили всем тем, что происходило на сцене.

Была среди гимназисточек маленькая девушка с темными живыми глазами. Как блестят ее глаза! От недавних переживаний? Или они всегда такие?

Рокоссовский положил в карман портсигар: курить уже не хотелось. Было такое ощущение, словно сюда, в тесноватый и душный театральный зал, в толпу разношерстной будничной публики, вдруг залетела красивая и нежная чайка.

Настоящая любовь может быть только с первого взгляда.

Постепенно, спокойно, с годами возникает дружба, приходят уважение и доверие, появляется привычка, пробуждается нежность, вырастает преданность.

Но любовь, настоящая любовь, бывает только с первого взгляда. Она поражает, как гром небесный. На всю жизнь. Еще в «Песне Песней» сказано:

Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих.

Так Анна поразила Вронского, так Татьяну поразил Онегин. Девушка заметила, что на нее смотрит высокий красивый военный в ловко сидящей форме. С двумя боевыми орденами Красного Знамени на груди.

Смутилась. Нахмурилась. Отвернулась: «Вот еще! Что он так смотрит?»

По ночным улицам уже спящего городка расходилась театральная публика. Шли, весело переговариваясь и девушки-гимназистки из шестого ряда партера. У приземистого домика остановились, попрощались со своей подругой Юлией.

Никто из них не обратил особого внимания на высокого военного, который шел сзади. Шел не спеша, вроде и дела ему нет до маячащих впереди девчонок.

Потянулись дни, недели, месяцы. Мало ли у командира полка обязанностей, забот, тревог и огорчений?

Боевая готовность, боевая и политическая подготовка, смотры и учения. Материально-бытовое и медицинское обслуживание. Сотни больших и малых дел.

Но все же порой, когда становилось особенно нестерпимо, Рокоссовский садился на своего Орлика и то рысью, то шагом проезжал по той улице, мимо того приземистого домика, мимо тех окон, за занавесками которых жила его любовь. Он и не надеялся увидеть ее в проеме окна, за легкой занавеской. Ему просто хотелось еще раз посмотреть на ее милый дом, на ее окна, на две липы, растущие у калитки.

Судьба была благосклонна к нему. Она дала ему высокий рост, красивое благородное лицо, ровный, спокойный характер. Она дала ему надежное мужество солдата и талант командира.

Одного ему не дала судьба: легкой бойкости и предприимчивой находчивости в обращении с понравившейся девушкой.

Целый год Рокоссовский ждал счастливого случая. Уже Юля и все ее родные догадывались, почему красавец кавалерист так часто проезжает по их улице, мимо их дома. Завидя всадника, звали: «Юля, скорей, скорей! Опять твой рыцарь едет».

Юля сердилась, но все же украдкой приподнимала занавеску.

Помог случай. Как-то раз Рокоссовский увидел, что один из молодых командиров в воскресный день на бульваре прогуливается с девушками, среди которых была и его Чайка.

Попросил, преодолевая неловкость:

— Представьте меня ей.

— Представить? — с некоторым недоумением переспросил командир. — Да я вас просто познакомлю.

В следующее воскресенье знакомство состоялось. Полвека спустя Юлия Петровна Рокоссовская рассказывала:

— Первое, что поразило меня, — это его застенчивость, его, я бы сказала, рыцарское отношение ко мне, к девчонке.

На всю жизнь запомнился ей тот первый вечер, когда они шли по темным, спящим улицам городка. Азиатская бледно-зеленая луна стояла в небе, черное кружево теней лежало под ногами, ночные фиалки, не слышные днем, пахли пряно и нежно.

Они шли мимо массивных древних стен гостиного двора, мимо старых купеческих особняков. Громада Троицкого собора чугунной чернотой врезалась в небо. Было тихо. Только далеко за садами молодо и заливисто лаяла собака.

Говорили, говорили… Впрочем, больше говорила она. Он и тогда не был особенно разговорчивым.

— Правда, тихий у нас городок? Даже трудно поверить, что по этой дороге когда-то тянулись торговые караваны в Монголию, в Китай. — И Юлия прочла строчки из запомнившегося стихотворения: — «Запад есть Запад, Восток есть Восток».

— Киплинг.

Юлия вопросительно посмотрела'на своего спутника:

— Вы любите стихи?

— Люблю.

Это было удивительно, неожиданно. Военный, кавалерист, герой войны (видно по орденам) — и вдруг любит стихи.

Попросила:

— Прочтите. Наизусть что-нибудь помните?

— Помнить-то помню… — проговорил он нерешительно.

— Пожалуйста!

— Стоит ли?

— Прошу.

— Я не умею декламировать.

— Очень прошу.

И он стал читать.

Потом Юлия Петровна Рокоссовская говорила:

— Вероятно, это покажется неправдоподобным, но я до сих пор помню тот его тихий, взволнованный голос.

Он тогда читал:

Наш путь — степной,

Наш путь — в тоске безбрежной,

В твоей тоске, о, Русь!

И даже мглы — ночной и зарубежной

— Я не боюсь.

Она знала эти стихи, знала, кто их написал. Все же ей казалось, что высокий командир-кавалерист читает стихи о себе. Степь, дым, пыль и кровь. Вскачь несутся конники. Среди них, вскинув саблю над головой, скачет он.

— Я, кажется, напугал вас жестокими стихами, — смущенно проговорил он, всматриваясь в лицо притихшей девушки. — Плач! Кровь! Лучше прочту о другом.

Вот как бывает в жизни! В тот вечер решилась и ее судьба.

Теперь они стали встречаться часто. Наступил день, когда он пришел в ее дом и сделал предложение.

Все родные Юлии, особенно отец, были решительно против.

— Ты с ума сошла! Он военный, а военные как цыгане. Сегодня здесь, завтра там! Завезет тебя за Урал, на запад, или еще хуже — в Китай. И бросит!

Но она уже решила. Она верила. Верила не только его словам, верила его глазам, влюбленным и чистым.

И сказала ему:

— Да!

Прошло немного времени — и увез красавец кавалерист молоденькую девушку с темными глазами из Кяхты, и стала она делить с ним все тяготы, испытания и все счастье военной жизни: жена комбрига, жена комдива, жена генерала, жена Маршала Советского Союза — Юлия Петровна Рокоссовская.

Сестру он видел в последний раз лет тридцать назад. Почти всю жизнь они прожили в разных мирах, как бы на разных планетах: он — на земле социализма, она — в Польше.

Время словно туманом окутало образ Хеленки, оставшейся в далеком, неправдоподобном прошлом.

Но теперь, когда его войска начали освобождать польскую землю, он все чаще и чаще возвращался мыслью к тем дням, когда Хеленка была подростком, веселой девчонкой варшавского предместья.

Тревога бередила душу. Как там Хелена в оккупированной гитлеровцами Варшаве? Что будет с ней, если немцы дознаются, что она сестра Маршала Советского Союза Рокоссовского?

Думы о сестре сливались с думами о Польше. Воображение черной краской рисовало картины одну тягостнее другой.

Ржавая колючая проволока в шесть рядов… Смотровые вышки с пулеметными жалами… Рвы…

Злобные глаза овчарок…

Виселицы…

Смрадный дым крематориев…

Мадонны с мертвыми младенцами на руках…

Распятия Христа, втоптанные в грязь немецкими сапогами…

Польша?

Да совсем и не Польша это! Нет Польши, есть придуманное немцами оскорбительное название — генерал-губернаторство.

Когда советские армии стали приближаться к Висле, к Варшаве, немецкие оккупационные власти приняли драконовские меры, чтобы обезопасить свои тылы. Процедура испытанная: одних поляков расстрелять, других отправить в концентрационные лагеря, третьих увезти на каторгу в Германию.

Друзья Хелены Рокоссовской, опасаясь за жизнь участницы движения Сопротивления, зная, какой страх и какую ненависть вызывает у гитлеровцев имя ее брата, советского маршала, увезли ее из Варшавы. Укрыли в глухой деревне, в подвале в доме ксендза.

Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Маршала Советского Союза Г. К. Жукова двигались на запад, освобождая польские города и села. В одном селе навстречу нашим бойцам из подвала дома вышла женщина. Еле слышно прошептала:

— Я Елена Рокоссовская! Сестра вашего…

Гвардии старшина, к которому она обратилась, только крякнул от неожиданности и бросился к командиру роты:

— Товарищ старший лейтенант! Освобождена сестра маршала Рокоссовского!

Полетела новость по армейским проводам — из батальона в полк, из полка в дивизию, из дивизии в армию, из армии на КП командующего фронтом маршала Жукова: освобождена сестра Рокоссовского!

Жуков поднял телефонную трубку:

— Немедленно соединить со штабом 2-го Белорусского фронта.

Рокоссовского в штабе не оказалось, находился в войсках.

Жуков распорядился связаться с женой маршала:

— Сообщите Юлии Петровне, что освобождена сестра Константина Константиновича. Я сейчас посылаю офицера, который укажет ее местонахождение. Передайте мои лучшие пожелания маршалу.

…Когда вечером Рокоссовский вернулся из войск, его на пороге встретила уже пожилая женщина с усталым лицом, сквозь морщины и желтизну которого пробивались родные полузабытые черты.

— Хеленка?!

— Я, я! — И заплакала: — Наконец-то!

Красная площадь!

Сквозь легкую, живую, трепещущую сетку дождя, такого ненужного в это праздничное летнее утро, виднелась серая молчаливая громада ГУМа. Справа то витыми, то причудливо чешуйчатыми пряничными куполами и немеркнущим золотом крестов красовался — правильно сказано: песня, запечатленная в камне, — храм Василия Блаженного. Слева темно-красным, почти черным, вековой кладки кирпичом, обожженным временем, высился Исторический музей.

Темнели под дождем зеркала красного полированного гранита и черного лабрадора Мавзолея; серебристые, словно в легком инее, вдоль нерушимой Кремлевской стены стояли ели.

Красная площадь!

Каждый раз, когда он приходил за Красную площадь, его охватывало неизъяснимое волнение. Сколько столетий и событий пронеслось над площадью! Здесь, с Лобного места, обращался к ратникам Иван Грозный, отправляясь в поход на татарских ханов.

По Красной площади проехали в Кремль Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский во главе своих войск. Она видела мятежные головы казненных стрельцов. На Красной площади выступил Ленин перед бойцами, уходившими на фронты гражданской войны.

На этой площади проходили военные парады Красной Армии, год от года наливавшейся силой и мощью.

Сюда, на Красную площадь, в дни торжеств из всех концов столицы текли колонны москвичей, расцвеченные знаменами, транспарантами, цветами, поднятыми над головой.

Здесь 7 ноября 1941 года к воинам были обращены слова: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественные образы наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

И воины прямо с площади шли на фронт, в бой!.. Рокоссовский видел Красную площадь не только в дни парадов и народных праздников. Он видел ее осенью сорок первого года. Тогда шел снег. Но мелкий, холодный, сырой. Мгла, серая и промозглая, запятнала купола Василия Блаженного, легла на замерший, молчаливый, опустевший ГУМ, на камуфляж, так изменивший привычный вид дорогих всем нам мест.

Большая судьба у Красной площади.

Позади осталась Великая Отечественная война. Испытания железом и огнем, коварством и жестокостью выдержал советский народ. Многими миллионами жизней своих сыновей и дочерей заплатил он за победу над врагом.

И вот сегодня — Парад Победы!

Огромные алые флаги волнуются и полыхают на ветру. Красочные гербы союзных республик подобны волшебным исполинским птицам.

На гранитных трибунах у Кремлевской стены праздничное оживление. Здесь депутаты Верховных Советов СССР и РСФСР, члены ЦК партии, народные комиссары, рабочие-стахановцы, знатные колхозники, члены дипломатического корпуса, генералы и офицеры военных миссий, иностранные гости…

А за пределами Красной площади, во всех уголках советской земли миллионы людей замерли сейчас у радиоприемников и репродукторов. Ждут!

…На вороном, потемневшем от дождя, вылощенном тонконогом красавце он, в свои неполные пятьдесят лет, сидел привычно и по-юношески ловко. Всю жизнь он любил лошадей. С того далекого августовского дня четырнадцатого года, когда молодым рослым голубоглазым рабочим парнем, которого мировая война сделала драгуном, он впервые вскочил вот на такого же скакуна.

Как давно это было!

Большая жизнь его шла, говоря языком конников, быстрым аллюром: бои, походы, учения, короткие передышки и снова бои, походы…

Многие годы его жизни связаны с конницей. И рысью, и галопом — марш-марш! — шла его жизнь. Командовал кавалерийским эскадроном, кавалерийским полком, кавалерийской бригадой, кавалерийской дивизией, кавалерийским корпусом…

Вот и сейчас тоже на коне будет командовать Парадом Победы.

Вороной красавец словно понимал всю неповторимую необычность происходящего и гордился своим седоком, чувствовал знакомую уверенную руку и ласковое прикосновение шенкелей.

Косил темно-лиловым выпуклым гневно-озорным глазом, насторожив маленькие уши, чутко прислушиваясь к каждому легкому движению всадника. Только нервные молнии пробегали по потемневшим от дождя бокам и крупу.

Всю минувшую войну Константин Рокоссовский посылал в бои механизированные и танковые дивизии, корпуса, армии, воздушные армады. По истерзанным прифронтовым дорогам и фронтовому бездорожью днем и ночью носился на «эмках», «виллисах», «ЗиСах».

Моторы, двигатели, колеса…

Но сердце кавалериста все равно хранило верную и неизменную любовь к лошади. Что машина! Машина — мертвый металл, тупая резина, вонючий бензин.

А конь — живое, одухотворенное существо с горячей, нетерпеливой кровью, с блестящими умными глазами, с гордой, изящной, чуть кокетливой поступью, с музыкальным — словно на рояле играет — цокотом копыт.

Хорошо, что он выезжал командовать Парадом Победы, как и подобает кавалеристу, на коне!

Пусть война давно стала войной моторов, пусть коннице почти уже не остается места на поле боя. Пусть! А все же сохранилась славная традиция: командующий и принимающий парад на Красную площадь выезжают на конях.

Он ласковой рукой похлопал по изогнутой шее своего коня:

— Гордись, приятель!

Каким торжественным был тот день! Хотя Рокоссовский и знал, что многое еще будет — конечно, будет! — впереди, все же понимал: наступивший день — самый главный в его жизни.

…Он занял место на особой площадке перед Мавзолеем для движения навстречу принимающему парад. На Красной площади и на прилегающих к ней улицах и площадях выстроились войска действующей армии и Московского гарнизона.

Без пяти минут десять. На трибуну Мавзолея поднялся Верховный Главнокомандующий Сталин, за ним — Молотов, Калинин, Ворошилов…

Сейчас проиграют куранты — и он поскачет к центру площади навстречу Жукову.

Замерла площадь. Притихли трибуны. Окаменело стоят войска.

Словно отлитый из вороненой стали, недвижим все отлично понимающий конь.

Куранты бьют 10 часов.

Из Спасских ворот на белоснежном коне выехал принимающий Парад Победы трижды Герой Советского Союза Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Уверенно, плотно слившись с белым красавцем, сидит маршал.

«Сразу видно старого кавалериста», — про себя отметил с удовлетворением Рокоссовский.

То, что Парад Победы принимает кавалерист, было для него еще одной радостью.

Он поскакал навстречу принимающему парад. Молодо и торжественно звучали слова его рапорта:

— Товарищ Маршал Советского Союза! Войска действующей армии, Военно-Морского Флота и Московского гарнизона построены для парада.

Вот они вдвоем с Жуковым скачут вдоль фронта застывших войск, здороваются с солдатами, сержантами, офицерами, генералами — ветеранами отгремевшей войны.

Войска одеты в новую, парадную, только что пошитую форму. Блестят золотом погоны. Блестят золотом и бронзой бесчисленные звезды, ордена, медали. Блестят нашивки, пуговицы.

Ветераны. Герои. Победители!

Спешившись, Георгий Константинович Жуков молодцевато и энергично поднялся на трибуну Мавзолея и начал речь.

Рокоссовский вслушивался в слова Жукова, всматривался в суровые и мужественные черты его волевого солдатского лица и думал, что многие годы его военной жизни связаны с этим человеком. Где только не пересекались их пути в дни мира и в дни войны! Ленинград, Украина, Минск, Сталинград, Курская дуга, белорусская земля, битва за Берлин…

Как хорошо, что и в такой день снова сошлись их жизненные пути. И где сошлись! На Красной площади!

Он был прославленным советским полководцем, одним из героев Великой Отечественной войны. Он был Маршалом Советского Союза. Он командовал дивизиями, армиями, фронтами…

Защита Родины была его призванием, священным долгом всей его жизни. Своему любимому делу он отдавал всего себя: весь свой талант, все силы ума и души, весь жар своего большого сердца. Его уважали и высоко ценили начальники, его любили друзья, товарищи, подчиненные.

Но он был и главой своей семьи: мужем, отцом, дедом. Его образ не будет полным, если не сказать несколько слов и об этой стороне его жизни.

Юлия Петровна Рокоссовская, вдова маршала, через почти полувековую совместную жизнь с Константином Константиновичем пронесла к нему чистую и безграничную любовь.

Юлия Петровна рассказывала:

— Мне кажется, что я никогда бы не вышла замуж, если бы не встретила этого благородного, душевного красивого человека. Герой гражданской войны, орденоносец, командир кавалерийского полка, он ухаживал за мной застенчиво и нежно.

Таким Константин Константинович и сейчас живет в моем сердце.

Ада Константиновна Рокоссовская вспоминает о своем отце: — Для меня он прежде всего был и остается отцом, близким, любимым человеком, который чинил мои куклы, помогал мне решать задачи, читал Пушкина, учил ездить на лошади, понимать и любить природу.

Он держался с каждым, как равный с равным: с солдатами, с соседскими мальчишками, с проводниками в поезде. Когда я стала взрослой, он был прост и тактичен с моими друзьями, участвовал в наших спорах и никогда не впадал при этом в нравоучительство, не пользовался своим авторитетом.

Главным жизненным делом для него была военная служба. Но он был и настоящим отцом, добрым и честным, старшим товарищем, наставником. Таким он был и таким останется для меня.

Он любил своих внуков. Лучшим отдыхом для него была возня с ними. Однажды заболел младший внук Павлик… Константин Константинович целыми ночами просиживал у его постели, читал книжки, давал лекарства…

МРАЧНЫЙ ГОРОД

«Заграничный мир» представлялся советскому человеку в совершенно искаженном, сюрреалистическом освещении. В свою очередь, сведения об СССР просачивались за границу, как тоненькая струйка песка в песочных часах, но нам ужасно хотелось, чтобы нами там восхищались…

При Хрущеве «заграничный мир» приблизился к советскому человеку.

«Во времена Хрущева некоторые посольства были более «популярными», чем другие, в зависимости от того, в каком состоянии были отношения их стран с Советским Союзом. — Вспоминал индийский посол в СССР Т. Кауль. — Индия была среди них. Мы имели удовольствие видеть на наших больших и малых приемах многих выдающихся советских писателей, артистов, ученых. Среди них были Илья Эренбург, латышская поэтесса Мирдза Кемпе с мужем, Евгений Евтушенко, с его первой женой Беллой Ахмадулиной, выдающийся физик академик Петр Капица, директор балетной школы Большого театра Семенова, известные балетные танцовщики и балерины, ректоры и профессора Московского государственного университета (где моя дочь прошла краткий курс русского языка), Университета имени Патриса Лумумбы, директора музеев и другие.

Самые приятные рестораны в Москве, особенно для нас, индийцев, были грузинские и узбекские, где еда была острой и больше отвечала нашему вкусу. Ресторан «Арагви» был популярен среди всех иностранцев и русских благодаря веселой грузинской музыке и «танцу с саблями». Когда бы мы туда ни приходили, оркестр обязательно играл зажигательные индийские мелодии, известные повсюду в Советском Союзе благодаря фильмам с участием Наргис и Раджа Капура типа «Бродяга» или «Господин 420». «Арагви» существовал и при Сталине, но тогда он больше походил на мавзолей, чем на ресторан.

Я не мог переварить русской привычки набивать живот жирной пищей перед выпивкой, хотя мне нравилась их традиция закусывать после выпитой рюмки. А пить без закуски перед обедом, как это делают англичане, я никогда не любил. С тем чтобы выпивать с русскими на равных, я изобрел свой собственный метод. Я бросал таблетку «Алко-Зельцер» в стакан воды или содовой и выпивал его до, во время и после приема. Маршал Захаров как-то спросил меня за столом: «Что это за таблетки?» Я ему рассказал, он опробовал и пришел к заключению, что это — дело полезное. Потом я постоянно посылал ему в подарок таблетки «Алко-Зельцер».

Глава Госкомитета по внешнеэкономическим связям Скачков был человеком добросовестным и старательным, но с ограниченным кругозором. Он не брался сам принимать смелые решения или давать подобные рекомендации начальству. Однажды на обеде в его честь в советском посольстве в Дели меня попросили произнести тост за его здоровье. Я сказал: «За величайшего бюрократа и дипломата». Ему, похоже, мой тост не понравился, поскольку слово «бюрократ» не по душе тем, кто занимает министерские посты, как Скачков.

Малиновский был частым гостем в нашем посольстве и за столом мог перепить любого. Я вспоминаю случай, когда я пригласил его, Громыко и ряд других крупных советских деятелей на завтрак в честь нашего генерального секретаря Р. К. Неру. Малиновский приехал первым и уехал последним. Перед завтраком он выпил пару порций виски, а также пару — джина с тоникам. За завтраком он начал с водки, переключившись затем на белое вино, красное вино и шампанское. Громыко, который был человеком весьма умеренным, похоже, не понравилось, что Малиновский увлекся спиртным, и он намекнул мне, чтобы больше вино не подавали. Я так и сделал, но Малиновский это заметил. Он спросил меня так, чтобы слышали все гости: «Видать, правительство Индии мало платит своим послам, если дают только по одному бокалу шампанского». Мне стало очень неудобно, и я приказал официанту принести еще шампанского, а потом коньяку и ликеров. Малиновский специально выпивал все, что ему предлагали, возможно для того, чтобы показать Громыко, что он умеет пить. Когда Громыко и другие ушли. Малиновский задержался и выпил еще пару бокалов виски и коньяку. Он был абсолютно трезв и действительно умел пить. Тем не менее в присутствии жены он пил мало. Она была весьма образованной женщиной, директором библиотеки, и Малиновский с ней очень считался.

То, как русские пьют водку до дна с битьем рюмок после каждого тоста, я впервые увидел в Индийской военной миссии в Берлине, где я останавливался по пути из Лондона в Москву. Я часто задавался вопросом, зачем людям нужно бить рюмки, из которых они пьют, но, как говорят, традиции выше писаного закона или логики. В России при Сталине эта традиция соблюдалась, однако, лишь по особым случаям. Я имел случай испытать это в своем номере в московской гостинице «Метрополь», пригласив туда нескольких советских друзей. После того как каждый из них опустошил по бутылке водки «до дна», они начали швырять рюмки о дверь. Утром гостиничный администратор нисколько не удивился погрому в моем номере, а лишь улыбнулся и распорядился подмести пол.

Министр иностранных дел Андрей Громыко был дипломатом высшего класса. Я впервые увидел его в 1947 году в ООН, где у него всегда был кислый и мрачный вид. В шестидесятые годы Громыко приобрел дипломатический лоск, когда нужно, улыбался и проявлял определенное чувство юмора. Иногда, однако, он мог вдруг стать очень серьезным и сидеть с озабоченным лицом, как будто вот-вот разразится война. Но в целом общаться с ним мне было приятно. Он разговаривал по-деловому, убедительно, аргументированно. Если он не мог сказать «да», он не говорил «нет», но «мы доложим об этом руководству». Это означало: «Мы подумаем, вопрос не закрыт».

Ушли старые времена, когда он всегда говорил «нет».

У него был большой опыт дипломатической работы в Америке, в Организации Объединенных Наций и почти во всех ведущих странах мира. Он был проницательным, трудолюбивым и педантичным человеком, взвешивающим каждое слово. Он часто поправлял переводчика, потому что прекрасно знал английский. Тем не менее он предпочитал говорить по-русски. На одной из встреч он предложил мне разговаривать с ним по-русски. Я ответил, что не знаю русский даже наполовину так хорошо, как он — английский. В любом случае я говорю по-русски с грамматическими ошибками. Он сказал: «Грамматику нужно знать переводчикам, а не послам». Мы договорились, что он будет говорить по-русски, а я по-английски, поскольку мы обсуждали очень важные вопросы.

Среди заместителей министра Кузнецов казался мне самым приятным и знающим. Он сопровождал Неру во время его первого визита в СССР в 1955 году. Когда Неру спросил его, что означает его фамилия, он ответил: «Кузнец — по-английски Смит». Неру сказал: «Я буду называть Вас мистер Смит».

Яков Малик был наиболее интересным, всегда полным шуток и юмора. Я вспоминаю, как Малик председательствовал в Совете Безопасности ООН в 1950 году. Было уже за шесть вечера, когда британский представитель Глэдвин Джэбб встал и произнес торжественно и серьезно: «Господин председатель, я должен сделать историческое заявление». Все уже устали. Малик, почувствовав общее настроение, отрезал: «Если будущая история не пострадает, могу ли я обратиться к уважаемому представителю Великобритании с просьбой подождать с его историческим заявлением до завтра?» Все рассмеялись, а Джэбб сел на свое место. А вот история, которую рассказал мне сам Малик в свою бытность послом в Лондоне. Советский Союз только что запустил свой первый спутник. На приеме принцесса Маргарет спросила его: «А что по-русски значит слово "спутник”?» Малик отвечал, что прежнее значение слова — молодой человек, провожающий девушку, сейчас же это — прибор на орбите. Принцесса Маргарет сказала: «О, мне больше нравится первое значение, а Вам?»

Один из самых приятных вечеров в посольстве при Хрущеве у нас был, когда я, нарушив протокол, пригласил нескольких советских переводчиков из МИДа сыграть в волейбол. После игры был обед и кинофильм. Их жены тоже были. Мне говорили потом, что это был первый такой прием у иностранного посла, и он всем очень понравился.

Среди советских послов за границей мне больше всего нравились: Пегов, с которым мы были вместе в Иране, затем посол в Индии Меньшиков (американцы называли его «улыбчивым Майком»), который был послом в Индии, затем в США, а затем министром иностранных дел РСФСР; Анатолий Добрынин, который был послом в США, когда я тоже был там (1973–1976), главный редактор «Правды» Замятин, которого я знал по Ханою, Юлий Воронцов, который был первым заместителем министра иностранных дел, а сейчас — постоянный представитель СССР при ООН. Это — лучшие советские дипломаты, которых я встречал, они во многом непохожи друг на друга, но все — люди умные, культурные, приятные в общении, дружелюбные, идущие навстречу.

Наиболее амбициозным и выделяющимся среди более молодых членов Политбюро был Шелепин, одно время возглавлявший КГБ, а затем — профсоюзы. Он разговаривал так, как будто обладал силой, властью, влиянием. У него было слишком много постов, он был слишком амбициозным и этим вызывал зависть и подозрительность своих коллег. В конце концов его ощипали и определили на какое-то мало заметное место.

Подгорный, который стал президентом при Брежневе, произвел на меня впечатление еще одного представителя Хрущевской породы, хотя он был гораздо менее ярким, прямым и откровенным. Во времена Хрущева, я думаю, он пользовался большим влиянием, чем после его падения.

Однажды я хотел поддразнить маршала Малиновского вопросом, не станут ли безработными сотни советских генералов в случае полного разоружения. Ни секунды не колеблясь, он ответил: «Мы этого не боимся, потому что нам понадобятся тысячи наблюдателей и инспекторов высокого ранга для обеспечения и контроля за всеобщим разоружением». Он был украинцем, невысокого роста, очень плотный с ярким чувством юмора и теплой улыбкой.

Я как-то спросил у Хрущева, какие оборонные приготовления нам нужно предпринять, чтобы противостоять китайской угрозе. Он ответил: «Я — не специалист. Я не могу сказать, что будет — солнце, дождь, гром или молния и что вам понадобится — зонтик, макинтош или шуба. Спросите лучше у Малиновского». Я так и сделал. Малиновский сказал, что Индии нужны сильные, мобильные, хорошо оснащенные самой последней боевой техникой сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы. Вместо престижного, но уже прошедшего капремонт старого английского авианосца, про который он сказал, что нужен он как собаке пятая нога и что это — очень уязвимая цель, мы должны создать подводный флот для защиты нашей длинной береговой линии. Таким был Малиновский, военачальник-практик, который излагал свои мысли без обиняков.

Его заместитель и преемник маршал Гречка был человеком противоположным, даже внешне — высоким, худым, спокойным, серьезным и немногословным. Он говорил мало, но весомо и со смыслом. В отличие от Малиновского он мало пил и не любил подшучиваний.

Главный маршал авиации Вершинин был высокий, подтянутый человек, очень приятный собеседник. Он не был скованным. Напротив, как Малиновский, это был человек откровенный, дружелюбный и прямой. Помню, как я однажды сидел между ним и Меньшиковым на новогоднем приеме в Кремле, когда они вдвоем уговорили пару бутылок армянского коньяка, а я не отступал от водки. Адмирал Горшков, командующий военно-морским флотом, представлял собой типичного морского офицера — хороший хозяин, приятный гость, человек слова. Наиболее впечатляющей внешностью обладал Семен Буденный, — с усами, как у Сталина, и лучший кавалерист в СССР.

На приеме в Кремле 7 ноября 1963 года Хрущев произнес множество тостов — за победу социализма, за мир, за коммунистическую солидарность, — но ни одного тоста за движение неприсоединения. Я сидел между послом ОАР и послом Югославии и спросил у них, не согласятся ли они вместе со мной обратиться к Хрущеву с просьбой выпить за движение неприсоединения. Они не решились. Тогда я один поднялся за столом и, с бокалом в руках обратился к Хрущеву: «За неприсоединение!» Он горячо и громко поддержал мой тост так, чтобы все слышали. Хрущев был человеком без предрассудков, прямым и отважным.

Наиболее видным советским руководителем после Хрущева был Косыгин. Инженер по образованию, ленинградец, внимательный к деталям, он сочетал в себе черты технократа и политика. Он редко улыбался, но, когда улыбка появлялась на его устах, она была чистосердечной и благожелательной. На меня произвели большое впечатление его административные качества, способность добиться оптимальной отдачи от подчиненных. Чиновники до сих пор преданно вспоминают Косыгина, потому что он был человеком компетентным, справедливым и беспристрастным.

Я вошел с ним в довольно близкий контакт, и, помимо Хрущева, это был, пожалуй, единственный советский руководитель, с которым можно было говорить свободно и откровенно и получать на свои вопросы прямые и положительные ответы. Если что-то было в его силах, он с готовностью соглашался сделать это, если нет, он достаточно откровенно говорил, что это за рамками его возможностей.

Косыгин был человеком проницательным, деловым, с сухим чувством юмора, что отличало его от Хрущева. Он редко смеялся, но позволял себе некое подобие улыбки, когда ему нравилось какое-то высказывание. Он был одним из немногих советских руководителей, кто был министром и кандидатом в члены сталинского Политбюро в 1941 году и тем не менее выжил. Я обнаружил, что иногда бывает трудно добиться от Косыгина полного согласия с чем-то, хотя он всегда оставлял дверь открытой для переговоров, никогда не говорил «нет» и всегда шел навстречу. Он был хорошим администратором, знал свое дело, и советские чиновники уважали его и его стиль работы. Он не произносил лишних слов, выслушивал собеседника внимательно, осторожно взвешивал все «за» и «против», скрупулезно их изучал и лишь потом принимал решение.

Он был очень проницательным, умным и способным человеком.

Как простые люди чувствовали себя при сталинском режиме и как относились к нему? Как в свою очередь этот режим воздействовал на их образ жизни и как они могли противостоять всем трудностям, с которыми сталкивались? Я бывал в некоторых семьях, живших в коммунальных квартирах. Бытовые условия были просто ужасающими. Жизнь была нелегкой для этих людей, но они это терпеливо сносили. Они говорили, что нужно время, чтобы вернуться хотя бы к тому, что было до войны. Я не могу представить ни один другой народ, который мог бы вынести такую жизнь, кроме как в чрезвычайных обстоятельствах. А ведь речь шла о годах и годах. Но таким было положение дел при Сталине даже в Москве, в столице СССР. Обстановка в других городах и в сельских районах, затронутых войной, была еще хуже.

Ощущалась нехватка практически любых продуктов. Из овощей, особенно на протяжении шести зимних месяцев, в наличии были лишь лук, морковь, капуста и свекла, подмороженные, сырые и полусгнившие. Но люди не жаловались, они держались как могли, заботясь прежде всего о детях, в которых видели будущее страны. Кожаные и шерстяные вещи были дороги и недоступны рядовому покупателю. Зимой большинство людей ходили в валенках, женщины укутывали головы платками и носили пальто на вате. Повсюду можно было видеть одетых таким образом старух, счищавших снег с улиц и тротуаров морозной московской зимой.

Свежие фрукты и овощи можно было купить на рынке, куда товар привозили из Грузии, Узбекистана, Азербайджана и других мест. Но цены были всегда такие, что даже дипломатам приходилось подумать, прежде чем что-либо купить. Перекупщики с Юга гребли огромные деньги, продавая свой товар по ценам в десять раз выше, чем государственные. Проблема была, однако, в том, что в государственных магазинах этих товаров вообще не было. Для простых людей цены на рынке были недоступными, они покупали там что-нибудь крайне редко, скажем на свадьбу. Дипломаты могли делать заказы в Стокгольме или Хельсинки, эти заказы доставлялись через 24 часа самолетом, или через 48 часов поездом. Но доставка стоила дорого. Перед приездом госпожи Пандит в Москву, я отправился на Центральный рынок, чтобы купить дюжину роз. Каждая роза стоила десять рублей, то есть тридцать пять рупий или десять долларов по тогдашнему курсу.

Такси или частных машин не было. Трамваи и автобусы были всегда переполнены. Достать билет на поезд было нелегко, потому что спрос намного превышал предложение. Ездить на большие расстояния на машине было почти невозможно из-за ужасающего состояния дорог. Чаще всего из одного города в другой летали самолетом. Однако и с билетами на самолет тоже было трудно, приходилось стоять в очередях неделями и даже месяцами.

Снять дачу под Москвой было невозможно. В виде исключения госпоже Пандит разрешили снять дачу по Ярославскому шоссе. Она стояла в лесу среди берез и елей и служила местом, где в выходные дни забывались все московские заботы. Но еще до того, как госпожа Пандит поселилась на своей даче, я сумел раздобыть для себя однокомнатную хибарку по тому же шоссе по цене 800 рублей за сезон, т. е. за июль — август. Однако я не смог попользоваться ей, поскольку дипломаты находились под неусыпным наблюдением, куда бы они ни направлялись — на машине, на трамвае, на автобусе или просто пешком.

Госпожа Пандит придавала очень большое значение прислуге. Она любила, чтобы эти люди были сообразительными, умелыми, аккуратными и опрятными. Однако Бюробин (бюро по «обслуживанию» иностранцев и дипломатов) обычно присылал работать дворниками и горничными стариков и старух. Госпожа Пандит однажды попросила меня сказать шефу протокола, что ей не нравится, просыпаясь по утрам, первым делом видеть физиономии двух старых и уродливых горничных и что она просит их заменить. Я передал это дословно Молочкову (шефу протокола), который засмеялся и сказал мне: «А Вы уверены, что это просьба Вашего посла?» Он хотел поддразнить меня, но я не остался в долгу: «Если Вы не верите, то почему бы Вам не переспросить об этом у нее самой?» На следующий день прибыли две бойкие молодые горничные со знанием английского языка. Примерно через неделю госпожа Пандит попросила меня поискать письмо, которое она получила от премьер-министра, оно потерялось. Я спросил о письме горничную. Она улыбнулась и сказала: «А, я видела его на письменном столе мадам», и верите или нет, но оно действительно лежало там. После этого мы обязательно запирали все наши бумаги в безопасном месте.

Контакты с советскими гражданами для иностранцев в целом, а дипломатов в особенности были почти невозможны. Мы встречались лишь с соответствующими работниками Министерства иностранных дел, Консульского управления, Бюро по обслуживанию иностранцев, или Бюробина (сейчас Глав. УПДК), и отдельными писателями, артистами, учеными, которым разрешалось посещать приемы по случаю национальных дней. Почти одна и та же группа присутствовала на каждом таком приеме. Нашему послу госпоже Виджайлакшми Пандит как-то повезло быть приглашенной к госпоже Коллонтай. Я всегда сопровождал ее, а это был тот редкий случай, когда мы могли побывать у русской, которая родилась в аристократической семье и тем не менее пользовалась расположением Ленина. Она стала первой в мире женщиной-послом, когда Ленин назначил ее советским постпредом в Швеции. В квартире госпожи Коллонтай было много фотографий, в том числе одна с автографом Ленина, но ни одной фотографии Сталина. Из любопытства я спросил ее, почему у нее нет фотографии Сталина. Она сказала: «Сталин еще жив и здоров». Госпожа Коллонтай была уже больной и практически не выходила из дома. Ей помогала женщина-секретарь. Мне довелось повидать сына и невестку госпожи Коллонтай в 1987 году. Они высоко оценили мои отзывы о ней в своих книгах и речах.

Мы встречались также с советскими писателями и артистами по линии ВОКС — общества культурных связей с заграницей. Эту организацию возглавляла мадам Кислова. Она была жесткой женщиной и никогда не отступала ни на сантиметр от своей позиции, что бы ей ни доказывали. Я вспоминаю, что, когда Удай Шанкар со своей женой Амалой Нанди и маленьким сыном Анандой, ставшим сейчас известным хореографом, приехал в Москву в ноябре 1948 года, мы предложили, чтобы он выступил перед советскими зрителями. Но мадам Кислова согласилась лишь на то, чтобы представление состоялось в нашем посольстве, куда мы могли пригласить не больше ста человек. Мы тем не менее организовали концерт Удай Шанкара и его жены в посольстве, но на сто разосланных приглашений откликнулись едва ли сорок советских артистов и писателей.

Госпожа Пандит, естественно, была очень расстроена и обижена тем пренебрежением, которое советские власти проявили к одному из наших самых выдающихся артистов. Советские чиновники не только относились с безразличием к надеждам и ожиданиям людей, стремившихся дружить с ними, но были чужды нормальных человеческих чувств. Мадам Кислова не высказала ни слова извинения, сожаления или объяснения в связи с откровенной невежливостью в отношении человека, который был учеником великой русской балерины Анны Павловой. Госпожа Пандит сказала после этого, что не будет принимать случайных крошек, которые бросают нам с негостеприимного советского стола. Мы ждали, что советская сторона проявит немного больше понимания и симпатии в отношении Индии с учетом того, что наши страны никогда не конфликтовали друг с другом и что наш первый премьер-министр Джавахарлал Неру выражал симпатию, понимание и восхищение великой Октябрьской революцией 1917 года.

Нас, однако, обрадовал тот факт, что поздравление, которое госпожа Пандит направила по случаю 800-летия Москвы, не только было зачитано на торжественном заседании в Большом театре, но встречено горячими аплодисментами более 2000 присутствовавших.

С тем чтобы отрешиться от скуки дипломатических приемов и сплетен, мы часто ходили в балет, в театры, которые действительно были одними из лучших в мире. Билеты, однако, было достать нелегко, кроме как для послов. Но нам удавалось получать 2–4 билета на каждый хороший спектакль. Билеты были почти недоступны для простых советских людей, ими пользовались лишь привилегированные лица (и члены их семей) в партии и профсоюзах, известные артисты, ученые, крупные чиновники. Часто можно было видеть советских граждан, спрашивавших лишние билеты у подъезда Большого театра или МХАТа. И было какое-то чувство вины от того, что ты мог купить билет, а советские граждане — нет. Иногда кто-нибудь отдавал свой билет советским, они предлагали деньги, но мы вежливо отказывались.

Простые люди могли развлекаться в кинотеатрах, которыми была полна Москва. Однако уровень кинематографа был очень низким, и из каждых десяти фильмов стоило посмотреть, может быть, лишь один. Телевидения еще не было, и простому человеку было нелегко внести какое-то оживление в свою серую жизнь. Люди, особенно мужчины, много пили, часто можно было видеть пьяных, валяющихся прямо на снегу на улице или в сквере. Милиция забирала их, привлекала к ответственности за пьянство и хулиганство. Но это не мешало людям пить дома. Бывая, хотя и не часто, в гостях у артистов, писателей, профессоров, ученых, можно было видеть стремление хозяев поставить на стол все самые вкусные деликатесы, но еще больше русской водки, армянского коньяка, грузинского вина. Они ценили, когда принесешь им в подарок бутылку шотландского виски, джина или иностранные сигареты, которых не было в продаже.

Я купил подержанную машину, которой сам управлял. Советское министерство иностранных дел настояло, чтобы все дипломаты сдавали экзамен на право вождения автомобиля. Экзамена не сдал никто. Я отказался сдавать экзамен потому, что у меня были международные права. В МИДе мне заявили, однако, что, несмотря на это, я должен пройти экзамен. Я знал, что меня завалят, как всех остальных дипломатов, поэтому я попросил, чтобы они письменно подтвердили свое требование, переданное по телефону. Для них, видимо, было нежелательным представлять что-либо в письменном виде, и я продолжал управлять своей машиной. Настойчивость советской стороны объяснялась просто: местные водители докладывали бы по назначению о передвижениях дипломатов, и не нужно было бы привлекать дополнительных людей для слежки за нами. Иногда зимой я пытался пошутить — налепляя на букву «D» на номерном знаке машины кусок грязи, которая вскоре замерзала и скрывала ее. Русских, однако, это не обманывало, и они ездили за мной повсюду. Мне об этом сказали наши русские друзья, которым я сначала не поверил. Но когда я пытался проверить это, опробуя маршруты по разным улицам, я убедился, что они были правы. Когда я однажды подвозил нескольких русских друзей, нас остановил милиционер. Он попросил нас предъявить документы. Проверив мои документы, он вернул их мне. Но документы моих русских друзей он оставил у себя. Они начали протестовать, что существует конституция и у него нет права отбирать документы. Позже они мне рассказали, что им было сделано серьезное предупреждение «не якшаться с дипломатами». После этого нужно было быть более осторожным, заботясь не столько о себе, сколько о русских. Такой совет дала мне госпожа Коллонтай, и я следовал ее совету, хотя и выразил свое разочарование. Я сказал ей, что Неру указывал нам устанавливать дружеские контакты с советскими гражданами, и жаль, что советские власти этому препятствуют. Она сказала: «Подождите до лучших времен». Очень искушенный, мудрый и опытный дипломат, госпожа Коллонтай, вероятно, могла бы играть важную роль и при Сталине, будь у нее лучше со здоровьем.

Госпожа Пандит была разочарована. Она прибыла в Москву, полная доброй воли и стремления поставить индийско-советские отношения на прочную основу, однако с советской стороны было мало отклика. Она не скрывала своих чувств от западных корреспондентов, которые обычно встречались с ней примерно дважды в месяц. Советские журналисты не смели посещать иностранные представительства. Но им, очевидно, рассказывали обо всем иностранные корреспонденты, и они доводили это до сведения своего начальства. Возможно, этого и добивалась госпожа Пандит. Для ее нервов напряжение было слишком велико. Каждое утро она была в ужасном настроении. Но однажды она улыбнулась, и я отважился спросить: «Вы сегодня хорошо себя чувствуете?» Она ответила: «Да, но почему Вы об этом спрашиваете?» Я сказал: «Потому, что сегодня утром Вы никого не бранили». У нее было чувство юмора, и она рассмеялась.

За нами следили повсюду. Чем важнее было посольство, тем сильнее было за ним советское наблюдение. Наши телефоны прослушивались, наших русских служащих регулярно допрашивали, они должны были докладывать своему начальству все подробности. Занимаемые нами номера в гостиницах подвергались обыску в наше отсутствие. Не было никакой возможности уединиться. Москва в 1947 году представляла собой мрачный город, пронизанный атмосферой террора, недоверия и пренебрежением к правам и достоинству человека. К писателям, художникам, профессорам и интеллигенции в целом относились как к винтикам в машине, которая безжалостно перемалывала все и всех. Простым людям приходилось еще хуже, поскольку у них не было самых необходимых вещей. Упор делался на огромные многоэтажные здания, типичные для сталинской гигантомании, а не на дешевые квартиры для рядовых граждан.

Только после смерти Сталина, когда к власти пришел Хрущев, стали строить пятиэтажные жилые дома. Но в них не было лифтов, и люди должны были взбираться по лестнице пешком, а комнаты такие маленькие, что среди русских ходила шутка: «Хрущев сумел соединить все, кроме потолка и пола».

Берия. О Берии существует много рассказов, частично основанных на фактах, частично на вымыслах. Я слышал от самих русских, что всемогущий Берия мог проявить интерес к какой-нибудь девушке на улице или в магазине, «подобрать» ее и потом держать в его специальном доме для любовных утех. Он постоянно носил при себе пачку сторублевок, которые он предлагал женщинам, и даже драгоценности, «конфискованные» у тех, кому не повезло. Жен отрывали от мужей, дочерей от родителей — по прихоти и капризу Берии.

Я никогда не слышал подобных историй о Сталине. О частной жизни Сталина знали немногие. Сталин не был легко доступным человеком, он с подозрением относился ко всем, кроме одного-двух человек. Берия это активно использовал и часто сводил таким образом личные счеты, даже без ведома Сталина.

Я часто задавал себе вопрос, почему советский театр и балет были на таком высоком уровне, несмотря на подавление свободной мысли, особенно при Сталине. В основе большинства опер и балетов лежали старые романтические легенды, мифологические сюжеты, рассказы о подвигах великих русских царей и героев. Прекрасный пример тому — «Борис Годунов», «Бахчисарайский фонтан», «Каменный цветок», «Ромео и Джульетта», «Жизель», «Лебединое озеро». Это было парадоксально в условиях коммунистического режима. Но это давало выход чувствам и эмоциям более образованной части советских граждан, которые не имели возможности выразить их иными средствами. Они находили своего рода успокоение в этих романтических представлениях о прошлом великолепии, надеясь, что когда-нибудь они смогут достигнуть нечто подобное и при социализме.

Сразу на два вопроса (о личной жизни Сталина и процветании балета), поставленных Т. Каулем ответил сын старого большевика, А. Антонов-Овсеенко в книге «Театр Иосифа Сталина»:

«О горькой судьбе танцовщиц ансамбля Игоря Моисеева известно мало, однако то, что высокочтимые большевики пытались зачислить их в свой гарем, факт достоверный. Весьма влиятельные господа, в их числе личный секретарь генсека Поскребышев, требовали на гарнир к своим домашним банкетам девочек из ансамбля народного танца Игоря Моисеева, но получали от него решительный отказ…

…В середине тридцатых генсек увлекался известной балериной Большого театра. Как вспоминал И. М. Гронский, Сталин нередко возвращался от нее в Кремль в два — три часа ночи. Позднее ему приглянулась прославленная меццо-сопрано, исполнительница главных ролей в спектаклях Большего. Ее почтительно называли «царь-бабой» за эффектную внешность, редкую красоту. Осенью 1937-го на одном из кремлевских приемов, к ней подошел охранник и сообщил, что после концерта проводит ее к Вождю.

Певица содрогнулась. Нечистоплотный уродец он же вдвое старше ее!.. Как он смеет!.. Певица пожаловалась на свою судьбу сидевшей рядом Зинаиде Гавриловне, вдове Орджоникидзе, но… пошла. Неповторимо прекрасная царская невеста из оперы Римского-Корсакова попала в каменные чертоги генсека.

И вышла оттуда лауреатом Сталинской премии. Потом еще и еще раз получала эту премию. Под конец жизни Сталин зачислил народную артистку в партию. И труппа Большого театра, в который раз, подивилась щедрости Мецената.

Пример оказался заразительным. Молотов остановил свой выбор на лирическом сопрано, генералы МГБ проявляли особый интерес к балеринам. Словом, Сталин и его подручные пытались превратить Большой театр в подобие придворного гарема. Насколько они в этом преуспели, установить сейчас, спустя полвека, трудно. Да и противно.

В последние годы жизни Сталин потерял былую уверенность, стал еще более мнительным, порой его мучила бессонница».

В те дни советские люди не знали, кто их друг, а кто — враг, и ничего не обсуждали, даже у себя дома. Хрущев дал им возможность не опасаться полуночного стука в дверь.

РИТУАЛ ВЕЧЕРНЕЙ ПРОГУЛКИ

Подвыпивший Хрущев весной 1957 года принимал на даче гостей по случаю семейного торжества — женитьбы сына. В застольной речи хозяин задел самолюбие председателя совета министров Булганина. Булганин попросил выбирать выражения. Был испорчен праздничный обед: Каганович, Маленков и Молотов демонстративно стали собираться домой. К ним присоединился оскорбленный Булганин.

Покинувшая свадьбу четверка направилась на дачу Маленкова продолжать застолье.

А потом был неудавшийся антихрущевский путч в июне 1957 года. Трое суток члены Президиума обсуждали: может ли Хрущев и дальше возглавлять партию. В результате путча были сняты с занимаемых постов и исключены из состава ЦК Каганович, Молотов, Маленков и Шепилов. На этот раз Хрущев устоял…

Из воспоминаний сына Лаврентия Берия, Серго:

«Я неплохо знал Хрущева. Он бывал у нас довольно часто в гостях. Он никогда не возражал Сталину. Правда, за столом, помню, сокрушался, что «Хозяин за младенцев нас держит, шагу ступить не дает». При нем обычно помалкивал, изображая шута. Здорово пил.

Знал я и его семью. С зятем Хрущева, Алексеем Аджубеем, познакомился еще до его женитьбе на Раде. Мать Алексея была отличной портнихой. Жаловалась моей матери, что из-за карьеры сын губит жизнь. Она была категорически против этого брака, потому что семью Хрущева не переносила, называя их Иудушками Головлевыми.

Алексей был парень действительно способный. Учился в актерской студии. После женитьбы на Раде Хрущевой он стал главным редактором «Комсомольской правды», а в конце пятидесятых до дня отстранения Хрущева от власти был главным редактором «Известий», членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета. За участие в освещении в печати визита тестя в Америку получил Ленинскую премию. По общепринятым меркам карьера молниеносная и блестящая, но в октябре шестьдесят четвертого по известным причинам она прервалась.

Хотя сам Хрущев, как я говорил, бывал у нас часто, с его семьей мы не общались. Ни я, ни мама в их доме никогда не бывали, хотя с дочерью Хрущева мы учились в одной школе.

— Что-то знали от Нины Матвеевны, матери Аджубея.

— Ну почему ты переживаешь, — успокаивала ее мама. — Хорошая девочка, Серго рассказывает, что учиться хорошо…

— А ты ее видела? — спрашивала Нина Матвеевна. Нет? Не будет он ее любить. Не понимаешь разве, из-за чего он женится? Никогда не думала, что Алексей может так поступить…

Спустя несколько месяцев, когда мы вместе обедали у нас дома, Нина Матвеевна неожиданно вновь вернулась к больной для себя теме. Видимо, просто хотела с кем-то поделиться:

— Ужасная семья, Нина! Они меня не принимают. Я для них всего лишь портниха.

Мама опешила:

— Да что ты такое говоришь! Ты — мастер, ты — художник. Этого не может быть.

— Еще как может. Вы исходите из своего отношения, а там совершенно другое. Они — элита, а я всего лишь портниха, человек не их круга. И в такую семью попал Алеша».

«В Хрущеве было нечто человеческое, что привлекало к нему симпатии всего его народа и тех иностранцев, которые вступали с ним в контакт. — Писал индийский посол в СССР Т. Кауль. — Он не был рожден диктатором и не хотел им становиться. С людьми он обращался резко, порой даже грубо, что в конце концов и стоило ему его места.

Хрущев любил выпить, когда его жены не было рядом или она отворачивалась. Однажды на завтраке, который я давал в честь Индиры Ганди, присутствовали Хрущев с женой и дочерью Радой. Хрущев отвлек внимание жены словами: «Посмотри, какая красивая картина», и пока она ее разглядывала, выпил залпом стакан красного вина. Она сделала вид, что не заметила, но широко ему улыбнулась. Он сказал Индире Ганди: «Мы находимся под гнетом наших женщин. Они превосходят нас численностью». Но Хрущев не пил крепких напитков, только вино, по совету врача. И в отличие от Сталина и Молотова, которые пили минеральную воду, делая вид, что это — водка, Хрущев никогда не обманывал. Госпожа Хрущева была сама доброта, мягкость, понимание, материнство. Ее ласковая улыбка утверждала победу человеческого духа над всеми страданиями, тяготами и невзгодами. Она была счастлива своей жизнью скромной жены, матери, бабушки и всегда держалась позади мужа. Она продолжала преподавать в школе даже после того, как ее муж занял высшее положение в советской иерархии».

Из воспоминаний Б. И. Жутовского о Хрущеве:

«Почти всю свою жизнь Хрущеву пришлось думать о сохранении собственной жизни, у него не было возможности стать образованным. Он воспитывался в той гостиной, где рябой палач распределял, кому жить, а кому голову отсечь. Он пел в этой гостиной частушки, юродствовал, был у Сосо Джугашвили клоуном. Да, он участвовал и в репрессиях. Но по-человечески, мне кажется, он ненавидел это. Он выполнял роль шута при кровавом дворе. А шуты, как правило, ненавидят хозяев.

И вот к нему в руки попадает огромная власть. Ему достается власть, где есть прислужники с наручниками и кистенями. И страна, истерзанная и замученная ими. И перед ним встают задачи огромной сложности, фантастической».

По свидетельству бывшего главы КГБ Владимира Семичастного, Леонид Брежнев весной 1964 года готовил физическое устранение Никиты Хрущева. Однако в один из наиболее напряженных моментов у Брежнева сдали нервы, он «расплакался» в кругу заговорщиков и стал повторять: «Никита убьет нас всех». О существовании заговора был предупрежден сын Никиты Сергеевича Хрущева. Его предупредил сотрудник спецслужб Голюков. По свидетельству сына Хрущева, Сергея, его отца в ту пору тревожили проблемы более глобальные, чем сохранение личной власти.

Сын Хрущева, Сергей:

«Отец был прямо-таки переполнен гордостью за нашу страну, обогнавшую в космосе Соединенные Штаты.

Окружающие вовсю поддакивали ему, стремились поддержать иллюзию, что США вот-вот. останутся позади и первая страна социализма станет самой передовой технической державой.

В первый день по возвращении с полигона отец, не заезжая домой, отправился в Кремль. Домой он приехал в шестом часу, оставил в столовой портфель с бумагами и позвал меня:

— Пойдем погуляем.

В последнее время отец сменил кожаную папку, которой пользовался все это время, на черный портфель с монограммой на замке.

Этот портфель подарил ему один из иностранных посетителей. Чем-то он ему понравился, и вместо того чтобы передать его, как обычно, помощникам и забыть о нем, отец оставил портфель себе и не расставался с ним до самой отставки.

Ритуал вечерней прогулки повторялся ежедневно — от дома к воротам, легкий кивок взявшему под козырек офицеру охраны, поворот налево на узкую асфальтированную аллейку, идущую вдоль высокого каменного забора. Дорожка с обеих сторон обсажена молодыми березками. В углу маленькая лужайка со стайкой березок посредине. Здесь короткая остановка — нельзя не полюбоваться на них. Это тоже вошло в привычку. И опять поворот налево. Справа за забором — соседний особняк, точная копия того, в котором живем мы. Раньше там жил Маленков, после него Кириченко, а сейчас дом пустует. В заборе зеленая калитка, и при желании можно пройти через соседний участок к Воронову и дальше до особняка, занимаемого Микояном.

Сегодня мы проходим мимо калитки и идем дальше, обходя дом справа. Березки уступили место вишневым деревьям. Весной это пышные шары, покрытые белыми цветами, а сейчас на тоненьких веточках только кое-где торчат одинокие красноватые листочки — осень…

Дом позади, и дорожка начинает петлять по склону над Москвой-рекой — по серпантину можно спуститься до самого берега, а затем вернуться и завершить круг.

Мы гуляем вдвоем — эта привычка выработалась у нас обоих. Так происходит изо дня в день. Иногда присоединяются Рада и Аджубей, реже мама. Наша же пара постоянна.

Часть пути шли молча, видимо, отец устал и говорить ему не хотелось.

Я иду рядом, раздумывая: начать разговор о встрече с Голюковым или отложить. Говорить на эту тему не хотелось — можно нарваться на грубое: «Не лезь не в свое дело». Такое уже бывало в разговорах о Лысенко и генетике. Сейчас мое положение было еще более щекотливым — никто и никогда не вмешивался в вопросы взаимоотношений в высшем эшелоне руководства. Эта тема запретна. Отец никогда не позволял даже себе высказываться в нашем присутствии о своих коллегах.

Я же должен не только нарушить этот запрет, но намеревался обвинить ближайших соратников и товарищей отца в заговоре…

Да и по-человечески мне этого делать очень не хотелось. И Брежнев, и Подгорный, и Косыгин, и Полянский — все они часто бывают у нас в гостях, гуляют, шутят. Многих я помню с детства еще по Киеву. Если все это окажется ерундой, выдумкой малознакомого человека, в чем я все время пытаюсь себя убедить, как я взгляну потом им в глаза, что они будут обо мне думать?

Словом, я решил отложить разговор. Закончилась неделя. В субботу вечером, как обычно, все отправились на дачу. Жизнь текла по давно заведенному привычному ритуалу: в воскресенье утром завтрак, отец просмотрел газеты, отметил заинтересовавшие его статьи и пошел гулять.

Снова мы гуляли вдвоем. Отец любил бродить по лесной дорожке вдоль забора дачи — длина ее около двух километров, без больших подъемов. В последнее время он их стал замечать. Семьдесят лет давали себя знать.

Дорожка извивалась в густом сосновом лесу. Шли молча, я все выбирал момент, оттягивая начало разговора. Дошли до калитки, через нее можно было выйти за ограду дачи на лужок в пойме Москвы-реки. Когда мы переехали на эту дачу, луг стоял заросшим густой зеленой травой. Отец приспособил луг к делу. Один год тут высевали чумизу, потом луг покрывался грядками с разными сортами кукурузы. Отец привозил своих коллег на дачу и с жаром объяснял особенности возделывания каждого сорта.

Сейчас луг был разрыт. Везде валялись бетонные столбы, лотки, трубы. Сельскохозяйственная делегация привезла из Франции новинку — оросительную систему, вода в которой текла по бетонным лоткам, установленным на столбиках над землей. Отцу это очень понравилось: вода не теряется в почве, и арыки не отнимают землю у посевов. Он загорелся новой идеей и решил испытать ее у себя на даче. Сказано — сделано. Была дана команда, и через неделю появились строители. Луг превратился в строительную площадку.

Теперь мы шли по краю леса, и отец с удовольствием обозревал содеянное. Ему уже виделись ровные рядки лотков, на полтора метра поднятые над землей и наполненные тихо журчащей водой. Через мерные отверстия на каждую грядку отмеряется нужное количество воды для полива, ни больше, ни меньше и без потерь.

Обойдя луг, мы повернули обратно. Неприятный разговор больше откладывать было нельзя, прогулка заканчивалась. Сейчас, вернувшись на дачу, отец примется за бумаги, потом обед, но, главное, вокруг будут люди, а мне не хотелось затевать этот разговор при свидетелях.

— Ты знаешь, — начал я, — произошло необычное событие. Я должен тебе о нем рассказать. Может, это ерунда, но молчать я не вправе.

Затем я коротко рассказал о странном звонке и встрече с Голюковым. Отец выслушал меня молча. К середине рассказа мы дошли до калитки, ведущей к дому. Секунду поколебавшись, он повернул обратно на луг.

Я закончил свой рассказ и замолчал.

— Ты правильно сделал, что рассказал мне, — наконец прервал молчание отец.

Мы прошли еще несколько шагов.

— Повтори, кого назвал этот человек, — попросил он.

— Игнатов, Подгорный, Брежнев, Шелепин — стал вспоминать я, стараясь быть поточней.

Отец задумался.

— Нет, невероятно. Брежнев, Подгорный, Шелепин — совершенно разные люди. Не может этого быть, — в раздумье произнес он. — Игнатов — возможно. Он очень недоволен, и вообще он нехороший человек. Но что у него может быть общего с другими?

Он не ждал от меня ответа. Я выполнил свой долг — дальнейшее было вне моей компетенции.

Мы опять повернули к даче. Шли молча. Уже у самого дома он спросил меня:

— Ты кому-нибудь говорил о своей встрече?

— Конечно, нет! Как можно болтать о таком?

— Правильно, — одобрил он, — и никому не говори.

Больше к этому вопросу мы не возвращались.

В понедельник я впервые после болезни отправился на работу. За ворохом новостей о происходившем на полигоне я совсем забыл о Голюкове.

Вечером, когда отец вернулся из Кремля, я был уже дома. Увидев подъезжавшую машину, я вышел навстречу.

Отец, продолжая вчерашний разговор, сразу же начал без предисловий:

— Видимо, то, о чем ты говорил, чепуха. Мы с Микояном и Подгорным вместе выходили из Совета Министров, и я в двух словах пересказал им твой рассказ. Подгорный просто высмеял меня: «Как вы только могли такое подумать, Никита Сергеевич?» — вот его буквальные слова.

У меня сердце просто упало. Этого мне только не хватало: завести себе врага на уровне члена Президиума ЦК. Ведь, если все это ерунда, то Подгорный, да и другие, кому он не приминет обо всем рассказать, никогда мне не простят. Все, что я рассказал, можно квалифицировать как провокацию против них.

Начиная разговор с отцом, я опасался чего-то подобного. Боялся, что информация выйдет наружу, но такого я предположить не мог.

Правда, и раньше случались похожие происшествия.

Некоторое время назад отец долго меня расспрашивал о сравнительных характеристиках различных ракетных систем. Я рассказал ему все, что знал, стараясь сохранить объективность. Я не хотел выступить апологетом своей «фирмы». На вооружении нашей армии должно быть все самое лучшее, а кто что сделал — вопрос другой. Слишком дорого мы заплатили в 1941 году за субъективизм, чтобы забыть эти кровавые уроки. А через несколько дней, выступая на Совете обороны со своими соображениями о развитии индустрии вооружений, отец вдруг бухнул: «А вот Сергей мне говорил то-то и то-то»…

Когда мне об этом сообщили, я за голову схватился! И надо же было мне лезть со своим мнением вперед. Можно было сказать, что я, мол, не в курсе дела. Вот и «продемонстрировал» свою эрудицию и рвение в защите государственных интересов. А теперь люди, с которыми мне работать, не простят мне ни одного критического замечания отца в их адрес.

С тех пор я решил больше в такие ситуации не попадать. И вот на тебе — еще хуже — влопался по самые уши и с кем?! С членами Президиума ЦК!!!

— В среду я отправлюсь, как собирался, на Пицунду, по дороге залечу в Крым, проеду по полям в Краснодарском крае, — продолжал отец. — На всякий случай я попросил Микояна побеседовать с этим человеком. Он тебе позвонит. Пусть проверит. Он тоже собирается на Пицунду, задержится тут немного, все выяснит, когда прилетит, мне расскажет.

Я расстроился. Если все чепуха, то зачем об этом говорить? Ну а если нет, то как же можно выпускать нить событий из рук? Если же поручать расследование Микояну, то как можно было делать это на ходу, в присутствии Подгорного, о котором шла речь как об участнике готовящихся событий? Все получалось на редкость несерьезно и глупо. В любом случае я оказывался в самом нелепом положении.

Однако дело было сделано, и переживать было поздно. На ход событий я повлиять уже не мог.

— Может, тебе задержаться и самому поговорить с этим человеком? — робко предложил я.

Отец поморщился. Было видно, что заниматься этим делом он не станет.

— Нет, Микоян — человек опытный. Он все сделает. Я устал, хочу отдохнуть. И вообще… давай прекратим этот разговор.

— Можно я тоже прилечу на Пицунду? В этом году я в отпуске не был. Поживу там с тобой, — переменил я тему разговора. В конце концов ему виднее, как поступать в подобной ситуации.

— Конечно! Мне будет веселее, — обрадовался он. — Сведешь этого чекиста с Микояном, бери отпуск и приезжай.

Отец улетел в Крым, где провел пару дней, а затем, с заездом в Краснодарский край, прибыл на Пицунду. Я оставался в Москве, решив не проявлять больше инициативы. Несколько дней прошло в обычных служебных хлопотах. Никто мне не звонил. Иногда на меня накатывало какое-то предчувствие опасности, но я гнал его прочь — нечего впадать в панику. Свой долг я выполнил — остальное не мое дело…

И вдруг как-то, в один из этих предотъездных дней у меня на столе зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Хрущева мне, — раздался требовательный голос.

Обращение было по меньшей мере необычным, и я несколько опешил.

— Я вас слушаю…

— Микоян говорит, — продолжал мой собеседник. — Ты там говорил Никите Сергеевичу о беседе с каким-то человеком. Можешь его привезти ко мне?

— Конечно, Анастас Иванович. Назовите время, я созвонюсь и привезу его, куда вы скажете, — отозвался я.

— На работу ко мне не привози. Приезжайте на квартиру сегодня в семь часов вечера. Привези его сам и поменьше обращайте на себя внимание, — то ли попросил, то ли приказал Анастас Иванович.

— Не знаю, удастся ли его сразу разыскать. Ведь у меня только домашний телефон, его может не быть дома, — засомневался я.

— Если не найдешь сегодня, привезешь завтра. Только предупреди меня, — закончил Анастас Иванович.

Я тут же набрал телефон Голюкова. На мое счастье он оказался дома и сам снял трубку.

— Василий Иванович, с вами говорит Сергей Никитич, — начал я, умышленно не называя фамилии. — С вами хочет поговорить Анастас Иванович. У него надо быть в семь часов вечера, я за вами заеду без двадцати минут семь.

В тоне Голюкова было мало радости по поводу моего звонка, а когда я сказал о Микояне, он просто испугался.

— Я бы не хотел, чтобы меня узнали. Меня хорошо знает Захаров, могут быть неприятности, — пробормотал он.

— Не беспокойтесь. Мы поедем прямо на квартиру в моей машине, я сам буду за рулем. В семь часов уже темно. Охрана меня хорошо знает в лицо, я часто у них бываю, дружу с сыном Микояна — Серго. Они не будут выяснять, кто сидит со мной в машине, — успокоил я его.

Не знаю, подействовали ли на Василия Ивановича мои разъяснения или он понял, что выхода у него другого нет, но, больше он не возражал.

Без пяти минут семь мы были у ворот особняка Микояна. Как я и ожидал, заглянувший в калитку охранник узнал меня и, ничего не спрашивая, открыл ворота. Мы подъехали ко входу и быстро прошли в незапертую дверь. Аллея перед домом делала поворот, и от въезда нас не было видно.

Прихожая была пуста. Меня это не смутило, я хорошо знал расположение комнат в доме. Раздевшись, мы поднялись на второй этаж и постучали в дверь кабинета.

— Войдите, — раздался голос Анастаса Ивановича.

Микоян встретил нас посреди комнаты, сухо поздоровался. Одет он был в строгий темный костюм, только на ногах были домашние туфли.

Я представил ему Голюкова.

Обычно Анастас Иванович встречал меня приветливо, осведомлялся о делах, подшучивал. На этот раз он был холодно-официален и всем своим видом подчеркивал, насколько ему неприятен наш визит. Такой прием меня окончательно расстроил — вот первый результат моего вмешательства не в свое дело. А что будет дальше?

Все особняки на Ленинских горах были похожи друг на друга, как близнецы. Даже мебель в комнатах была одинаковой.

Так же, как и в доме, где жили мы, стены кабинета Микояна были покрыты деревянными панелями под орех. Одну стену целиком занимал большой книжный шкаф, заставленный сочинениями Ленина, Маркса, Энгельса, материалами партийных съездов.

В углу у окна стоял большой письменный стол красного дерева с двумя обтянутыми коричневой кожей креслами перед ним. На столе сгрудились четыре телефона: массивный белый «ВЧ», обтекаемый с только что появившимся витым шнуром «вертушка», попроще черный городской, и без наборного диска для связи с дежурным офицером охраны.

Чуть в стороне на отдельном столике — большая фотография лихого казачьего унтер-офицера в дореволюционной форме, с закрученными черными усами и четырьмя Георгиями на груди — подарок Буденного.

Анастас Иванович предложил нам сесть в кресла. Сам он устроился за столом. Обстановка была сугубо официальной.

— Ручка есть? — спросил он меня.

— Конечно, — не понял я, полез в карман и достал авторучку.

Микоян показал на стопку чистых листов, лежавших на столе.

— Вот бумага, будешь записывать наш разговор. Потом расшифруешь запись и передашь мне.

После этого он обратился к Голюкову несколько приветливее:

— Повторите мне то, что вы рассказывали Сергею. Постарайтесь быть поточнее. Говорите только то, что вы на самом деле знаете. Домыслы и предположения оставьте при себе. Вы понимаете всю ответственность, которую берете на себя вашим сообщением?

Василий Иванович к тому времени полностью овладел собой. Конечно, он волновался, но внешне это никак не проявлялось.

— Да, Анастас Иванович, я полностью сознаю ответственность и отвечаю за свои слова. Позвольте изложить вам только факты.

Голюков почти слово в слово повторил то, что он говорил мне во время нашей встречи в лесу.

Я быстро писал, стараясь не пропустить ни слова.

Пока Голюков рассказывал, Микоян периодически кивал ему головой, как бы подбадривая, иногда слегка морщился. Но постепенно он стал явно проявлять все больший интерес.

Голюков заерзал на стуле и вопросительно посмотрел на Анастаса Ивановича:

— Вы просили рассказывать обо всем, даже о мелочах. Может, это и мелочь, но, мне кажется, она хорошо характеризует общее настроение Игнатова.

Микоян кивнул:

— Рассказывайте все.

Василий Иванович продолжал:

— Или вот такой факт: Игнатов ежедневно пересчитывает, сколько раз в газетах упоминается Хрущев. Если есть фотография, то пристально ее рассматривает. Поглядит, поглядит, хмыкнет удовлетворенно: «Что ни говорите, а физиономия его с каждым днем выглядит все хуже и хуже».

В последнее время Игнатов выглядел очень нервным, часто срывался на крик, особенно его беспокоило, почему Никита Сергеевич не уезжает в отпуск. Даже выругался недавно: «И что он, черт, отдыхать не едет?» Мне кажется, этот повышенный интерес к отпуску Хрущева как-то связан со всем происходящим, — добавил Голюков.

— Вы излагайте факты, а выводы мы сделаем сами, — повторил Анастас Иванович.

— Надо сказать, — снова продолжил Голюков, — что Игнатов нелестно отзывается и о других членах Президиума ЦК. Вот, например, Полянского он иначе как «прощелыга» не называет. Воронов для него — человек ограниченный. Косыгину дал кличку «Керенский», часто повторяет, что дела тот не знает, за что ни возьмется — все провалит. Подобным образом он отзывается и о многих других.

Заметив, что Анастас Иванович не проявляет интереса, Голюков переменил тему.

Голюков вытащил платок и отер вспотевший лоб.

Я отложил ручку и стал разминать затекшие пальцы. Передо мной лежала груда листков, испещренных сокращениями, недописанными словами, — я очень торопился, стараясь не упустить ни слова.

В кабинете повисла настороженная тишина.

Микоян сидел, задумавшись, не обращая на нас никакого внимания. Мысли его были где-то далеко. Наконец он повернул к нам голову, выражение лица было решительным, глаза блестели.

— Благодарю вас за сообщение, товарищ… Анастас Иванович запнулся и взглянул на меня.

— Голюков, Василий Иванович Голюков — торопливо вполголоса подсказал я.

— …Голюков, — закончил Микоян. — Все, что вы сказали, очень важно. Вы проявили себя настоящим коммунистом. Я надеюсь, вы учитываете, что делаете это сообщение мне официально и тем самым берете на себя большую ответственность.

— Я понимаю всю меру ответственности. Перед тем как обратиться с моим сообщением, я долго думал, перепроверял себя и целиком убежден в истинности своих слов. Как коммунист и чекист, я не мог поступить иначе, — твердо ответил Голюков.

— Ну что ж, это хорошо. Я не сомневаюсь, что эти сведения вы нам сообщили с добрыми намерениями и благодарю вас. Хочу только сказать, что мы знаем и Николая Викторовича Подгорного, и Леонида Ильича Брежнева, и Александра Николаевича Шелепина, и других товарищей как честных коммунистов, много лет беззаветно отдающих все свои силы на благо нашего народа, на благо Коммунистической партии, и продолжаем к ним относиться, как к своим соратникам по общей борьбе!»

Значит Хрущев знал о заговоре? По свидетельству Николая Егорычева (первого секретаря МГК КПСС в 1962–1967 гг.): «Он косвенным образом узнал об этом через своего сына Сергея, которого кто-то проинформировал из окружения Николая Григорьевича Игнатова. Когда Хрущеву стало известно, он сказал Микояну: «Ты тут разберись. Я поеду отдыхать, а ты разберись». Брежнев об этом знал. Он мне как-то утром звонит домой по простому телефону:

— Ты ко мне можешь зайти до работы?

— Пожалуйста, часиков в восемь я могу к вам зайти.

Зашел к нему. Он стоял бледный, дрожал, взял меня за руку и увел куда-то в дальнюю комнату.

— Коля, Хрущеву все известно. Нас всех расстреляют. — Совсем расквасился, знаете, слезы текут.

— Вы что? Что мы делаем против партии. Все в пределах Устава. Да и времена сейчас другие, не сталинские.

— Ты плохо его знаешь.

Еще что-то говорил. Я его повел к раковине.

— Умывайтесь. Он умылся, немного успокоился. Вот такой эпизод. Конечно, он меня потом, когда стал Генеральным секретарем держать около себя не мог, имея в виду, что я его видел в таком состоянии».

Представим другую ситуацию: допустим, Хрущеву удалось бы предотвратить октябрьский переворот 1964 года и сохранить свою власть до конца своих дней. Как бы он реагировал на войну во Вьетнаме, чехословацкий кризис и «остполитик» («восточную политику» Западной Германии)? Так же, как Брежнев? Пошел бы Хрущев на вторжение в Чехословакию накануне встречи с Линдоном Джонсоном? Анализировать партократов на расстоянии — искусство сомнительного свойства.

ФАВОРИТКА

В западном направлении от Москвы, получасе езды на правительственной машине от ворот Кремля, в элитном поселке работает частный ресторанчик, принадлежащий дочери министра культуры Екатерины Фурцевой. Бывшего министра культуры… В свое время увлечение строительством дачи стало роковым для Екатерины Фурцевой.

Мы называем хорошим такой поступок, который соответствует нашему нравственному чувству. Но ведь «хорошими» мы называем самые различные вещи: богатство, силу, здоровье, красоту, образование и т. д. Но все эти блага могут превратиться в свою противоположность — зло, в зависимости от того, какое употребление мы из них сделаем, и какое влияние они на нас оказывают. Все блага, дающие нам счастье (а также и настроения духа, самообладание, умеренность и т. д.), становятся хорошими, лишь благодаря цели, которой они служат. Но эту цель ставит им воля.

В феврале 1948 года началась в советской культуре очередная чистка — очередь дошла до музыки. На этот раз громят «противников русской реалистической музыки, сторонников упадочной, реформалистической музыки». «Среди части советских композиторов, — говорится в Постановлении ЦК ВКП(б) «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели», — еще не изжиты пережитки буржуазной идеологии, питаемые влиянием современной упадочной западноевропейской и американской музыки». Советских композиторов, создавших в годы войны известные всему миру шедевры симфонической и инструментальной музыки, — Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Маяковского, Шебалина, Шапорина, Глиэра, Кабалевского, — обвиняют в том, что они «ведут на деле к ликвидации музыки».

Десятки известных композиторов, музыковедов, музыкальных критиков вынуждены пройти «очистительную» процедуру самообвинения. Ритуальное действо открывает верховный идеологический жрец Сталина А. Жданов. В качестве высших образов музыкального творчества приводятся — три лучшие песни о Сталине: «Кантата о Сталине», «Песня о Сталине» и «Величальная И. В. Сталину». Народу предлагалось петь «спокойно, торжественно, мужественно».

Что касается других жанров музыки, то по этому поводу с замечательной простотой высказался один из счастливчиков эпохи композитор Мариан Коваль (Сталинская премия за 1943 год.)

«…Неверно, что мы не имеем положительных образов музыкального творчества. Но если бы даже их и не было, у нас есть зато Постановление ЦК ВКП(б)».

Постановление от 10 февраля 1948 года было своего рода вступлением к новому этапу идеологического выхолащивания культуры. К этому времени под руководством А. Жданова идеологический аппарат достиг желаемой цели — «абсолютной идейной простреливаемости» советского общества.

Сын старого большевика А. Антонов-Овсеенко в книге «Театр Иосифа Сталина» писал:

«Не следует думать, что партийное меценатство прекратилось со смертью Сталина и шефа Лубянки Берия. Эти функции поручали в разное время таким серым личностям как Ворошилов, или министр совхозов Пономарев… По штату главным надзирателем числился министр культуры, но на деле он был лишь исполнителем, проводником пресловутой партийной линии. Исключение составляла Екатерина Алексеевна Фурцева. Она, единственная в истории ЦК женщина, вошла в состав Президиума — Политбюро, потом в течение 14 лет занимала пост Министра культуры. Остановимся на этой колоритной фигуре, ведь она вышла из театра Иосифа Сталина, азы актерского мастерства постигала в Его труппе.

Объявленную в 1947 году войну «низкопоклонству», Фурцева встретила на посту первого секретаря Фрунзенского райкома столицы, и сразу же проявила поразительные способности к партийной мимикрии. Получив закрытое письмо ЦК по делу профессоров И. Клюевой и Г. Роскина, обвиненных в низкопоклонстве перед американской наукой, Фурцева организовала кампанию травли ученых и, сколотив специальную команду политического сыска, охватила покаянными судилищами-спектаклями все научные и учебные институты района и даже военные академии. Заставила каяться ту же Клюеву, которую незадолго до этого выдвинула кандидатом в депутаты Верховного Совета республики и сердечно, на публике, обнимала. Подобные представления, чередуясь, составили театр абсурда конца сороковых годов. В своем обзорном докладе на пленуме райкома Екатерина Алексеевна сообщила, что в одной диссертации о борьбе с малярией в Южной Америке упомянуты работы 175 иностранных авторов против двух советских. Крамола налицо, космополит остался без ученого звания. Еще жестче наказан начальник кафедры Академии имени Фрунзе: у него на кафедре истории военного искусства обсуждались труды Карла Клаузевица и Макса Гофмана. Начальника уволили…

Решающий успех ожидал Фурцеву на сцене Московского городского комитета в октябре 1969 года. К тому времени Екатерина Алексеевна вполне освоила правила игры и, выступая перед партийными отцами столицы с отчетом, решила устроить сеанс политического стриптиза. Казалось, перечень недочетов, ошибок, упущений в деятельности Фрунзенского райкома нескончаем. Взяв отважно почти всю вину на себя, Фурцева сменила тональность и уже в роли этакой недотепы просила помощи и совета у опытных идеологов городского масштаба. Игра Екатерины Алексеевны произвела искомое впечатление, и вот она уже на ответственном посту в горкоме, рядом с ЦК. В ведении Фурцевой — административный отдел, агитация и пропаганда, наука и культура. До культуры она еще доберется, а пока следовало проявить железную волю в других областях. Страна вступила в новую полосу массовых репрессий, горком планировал чистку партийных организаций. Войдя в особую комиссию, Фурцева предложила начать с родного Фрунзенского района. Погром, учиненный ею в педагогическом институте до сих пор вспоминают с содроганием. Иные современники рисуют портрет Фурцевой элегантно-женственным, а она оказалась талантливым, беспощадным террористом. Жестокости хватило надолго, ее сумел оценить, уже после смерти Вождя, либеральствующий Никита Хрущев. Он поручает Екатерине Алексеевне курировать вопросы культуры. На этом поприще она показала хватку надзирателя. Из ее рук ведущие театры получают директоров и партийных секретарей, подобранных лично Фурцевой в закромах номенклатуры. Верная сталинской традиции, фаворитка Хрущева следит за идеологическим здоровьем театрального организма, разрабатывает программу перевоспитания художников сцены. И вот она, решающая ступень карьеры — пост главы московского горкома. Фурцева — депутат Верховных Советов Союза и РСФСР, она возглавляет престижные комитеты, комиссии, ассоциации. Каждое посещение низовых организаций, предприятий становится событием дня. К Хрущеву, Булганину и другим членам Президиума ЦК поступают от нее десятки докладных и памятных записок, исполненные государственной мудрости и заботы о благе народа.

Министром культуры в ту пору был Г. Ф. Александров. Вскормленный на питательной среде цекистской номенклатуры, он в короткое время сумел создать у себя подобие гарема из молодых актрис московских театров. В оргиях, устраиваемых им в закрытых особняках, принимали участие партийные коллеги, некоторые поэты, художники и литературный критик А. М. Еголин. Они были большими учеными — академик Александров и член-корреспондент Еголин. Министр обзавелся богатой домашней коллекцией живописи, которая могла бы украсить любой государственный музей. Стоило ли устраивать в конце сороковых очистительный погром культуры? На этот вопрос отвечает закрытое письмо ЦК, посвященное художествам Александрова и компании. Письмо наделало много шума, обсуждалось во всех парторганизациях, а уж Фурцева позаботилась о том, чтобы Никита Хрущев узнал о всех пикантных подробностях этого грязного дела.

Надо сказать, однако, что в заботах о личной карьере Фурцева не забывала о нуждах театральной культуры. По ее инициативе московские власти приступили к реконструкции здания Театра имени Маяковского и строительству двух новых — Театра имени Моссовета и Театра оперетты.

Автор документального биографического очерка Е. Таранов совершенно справедливо выделяет в карьере Фурцевой XX съезд партии. Екатерина Алексеевна отважилась открыть прения докладом о достижениях трудовой Москвы и деятельности столичной парторганизации под руководством дорогого Никиты Сергеевича Хрущева. Ничего особого, оригинального, но как она говорила: уверенно, с хорошо поставленной дикцией, сдержанной жестикуляцией, почти не заглядывая в бумаги на полочке трибуны.

За всем этим стояли годы целенаправленных занятий по актерскому мастерству и — гимнастика, плавание, ежедневный массаж. Словом, монолог Фурцевой оказался самым ярким на фоне серых, монотонных выступлений делегатов.

В перерыве к Фурцевой подошел Никита Хрущев: «Молодец! Моя школа!»

Итак, Фурцева уловила свой звездный час. На XX съезде ее избрали в состав ЦК и сразу же — секретарем Центрального Комитета. И это не все: нашу изящную даму впускают в таинственный чертог Политбюро, именуемого ныне Президиумом ЦК. Пока — в роли кандидата в члены.

Вскоре Фурцевой представился случай отплатить сторицей Хрущеву за доверие. Когда Молотов, подговорив других членов Президиума ЦК убрать Никиту Сергеевича с главного поста, созвал закрытое заседание, Фурцева сумела организовать силы поддержки Первого секретаря, и экстренно созванный в июне 1957 года пленум вывел заговорщиков, то бишь «антипартийную группу» из состава ЦК.

Фурцева вскоре становится полноправным членом Президиума и пользуется советами опытного Суслова. Ныне он стал достаточно известен как организатор диверсионных компартий на всех континентах. Одержимый Целью навести повсюду социалистические порядки, «Серый кардинал» долгое время функционировал в ЦК в роли присяжного идеолога. Главными средствами очищения культурной жизни Суслов, вслед за Сталиным, полагал запреты и террор. В лице Фурцевой он нашел убежденного подручного. Сколько бед натворила эта пара в конце пятидесятых, когда не только творческая интеллигенция, но и простые люди поверили в оттепель…

Стараниями Фурцевой на корню были задушены все интересные начинания в литературе, искусстве, на телевидении, на сценах столичных театров — вполне в духе сталинского меценатства. Запретительная деятельность Фурцевой зиждилась на пресловутой теории диктатуры пролетариата. Характерный эпизод из будней ЦК приводит в своих воспоминаниях Федор Бурлацкий. Когда Отто Куусинен поднял в секретариате ЦК вопрос о переходе от диктатуры пролетариата к демократическому государству, Екатерина Фурцева не удержалась от крика: «Как же вы могли, Отто Вильгельмович, покуситься на святая святых — на диктатуру пролетариата! Что же будет с нашим государством, с нашей идеологией, если мы сами будем раскачивать их основы?»

Но умудренного богатым жизненным опытом Куусинена подобные всплески демагогии уже не трогали. Он даже выразил надежду, что со временем Екатерина Алексеевна изменит свою позицию. «Никогда! Ни за что! — поклялась Фурцева. — Я эту диктатуру, можно сказать, всосала с молоком матери и буду стоять за нее насмерть!».

Готовая сцена для театра Иосифа Сталина, не правда ли? Только сдается мне, что на этот раз Екатерина Фурцева не играла роль партийного ортодокса, она была сама собой.

Недолго обитала Екатерина Алексеевна в чертогах Верховной власти.

…В кабинете Фурцевой — писатели, работники кино. Идет оживленный разговор. Внезапно без стука входит человек в полувоенной форме, подходит к столу и отрезает шнур белого правительственного телефона с гербом Советского Союза. Также молча, сноровисто отключает телефон внутренней связи и, прихватив аппараты, удаляется. Посетители тихо, на цыпочках покидают кабинет павшей фаворитки.

Эта немая сцена, описанная Е. Тарановым, надо думать, не раз повторялась в том старом сером здании.

Пережить такое Фурцева не могла, но домашние спасли ее после попытки покончить жизнь самоубийством. Это случилось в 1960 году. Хрущев не оставил ее без должности, пост министра культуры Союза должен хоть частично компенсировать утраты. На какое-то время ее увлекла роль мецената, покровителя Театра Лейкома и вновь созданного Театра на Таганке. Среди ее любимцев были Михаил Казаков, Муслим Магомаев… Она мирволила Галине Вишневской и (какой контраст?) Людмиле Зыкиной. Но тоска по звездному прошлому не проходила, Екатерина Алексеевна все чаще прикладывалась к бутылке. Затеяла строительство роскошной дачи, да так увлеклась, что получила партвзыскание от КПК. Могли даже исключить, если бы не заступничество самого председателя, члена Президиума ЦК А. Пельше.

Время, житейские передряги не сделали Фурцеву добрее, терпимее. Она продолжала выискивать крамолу в пьесах и постановках, часами уговаривала МХАТ снять сомнительные сцены, запретила спектакль «Живой» в Театре на Таганке по повести Б. Можаева.

…О тесной дружбе министра культуры с весьма народной, истинно русской певицей Людмилой Зыкиной, знали все. Они часто встречались, подолгу беседовали, вместе ходили париться в сауну при бассейне «Москва». Доступ в эту деревянную избу-баню был открыт лишь самым-самым, да дочкам и женам генералов ГБ.

В тот поздний вечер 1974 года Фурцева позвонила Зыкиной и как-то странно, на грустной ноте закончила разговор. Директор бассейна «Москва» Сергей Буткевич рассказал мне, что Екатерина Алексеевна позвонила ему в полночь. Он тоже был большим ценителем коньяка, это их сближало. «Серега, — сказала Фурцева, — мы больше не увидимся… Прощай». И повесила трубку. За несколько дней до этого она объехала всех родных и щедро наделила их нажитым добром.

На этот раз ее не спасли…»

Представитель «глубинной психологии» Карл Густав Юнг доказывал, что «люди, которые имеют нереальные идеи или слишком высокое мнение о себе, или те, кто строит грандиозные планы, непропорциональные их реальным способностям, видят во сне полет или падение. Сновидение компенсирует недостатки их личностей и в то же время предупреждает их об опасности выбранного ими пути. Если предупреждения сновидения остаются без внимания, то их место могут занять вполне реальные происшествия. Жертва может свалиться с лестницы или попасть в автомобильную катастрофу.

Я вспоминаю случай с человеком, который был надежно затянут в целый ряд темных дел. В виде компенсации он развил почти болезненную страсть к опасным горным восхождениям. Он искал способ «преодолеть себя». Однажды ночью в сновидении он увидел себя уступающим с вершины высокой горы в пустое пространство. Когда он рассказал мне свое сновидение, я моментально увидел опасность и постарался подчеркнуть предостережение и убедить его сдерживать себя. Я даже сказал ему, что сновидение предсказывает ему смерть от несчастного случая в горах. Все было напрасно. Шесть месяцев спустя он «ступил в пространство». Горный проводник наблюдал, как он и его друг спускались по веревке в трудном месте. Друг нашел временный упор для ноги на скальном выступе, и сновидец следовал за своим другом. Внезапно он отпустил веревку, по словам проводника, как если бы он прыгнул в воздух. Он упал на своего друга, оба свалились вниз и разбились насмерть.

Так сновидения иногда могут предсказать некоторые ситуации задолго до того, как они реально произойдут. Это совсем не обязательно чудо или форма предвидения. Многие кризисы в нашей жизни имеют неосознаваемую историю. Мы приближаемся к ним шаг за шагом, не осознавая, как нарастает опасность. Но то, что не удается увидеть нашему сознанию, часто воспринимается бессознательным, которое может передать нам эту информацию через сновидения.

Примитивный человек гораздо больше руководствовался своими инстинктами, чем его «разумные» современные потомки, которые научились «контролировать» себя».

ВСЕ МЕНЬШЕ ОСТАЕТСЯ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ…

Советская система была построена на секретности, одной из особенностью которой являлось стремление укрыть многих официальных лиц от посторонних глаз.

Нет никаких гарантий, что несколько деятелей, оказавшихся в одной группировке по политическим соображениям, будут во всем автоматически поддерживать друг друга. Ведь не всегда же дружат с соседями, волею случая живущими на одной лестничной площадке.

Вместе с тем, с течением времени образуются блоки и личные, дружеские связи. Более того, даже при наличии взаимоотношений, построенных на деловом расчете, при принятии общих решений наблюдается тенденция к взаимной личной поддержке. Так, например, ничего удивительного в том, что в тех случаях, когда Брежнев, Косыгин и Подгорный — занимавшие в течение определенного времени высшие партийные и государственные, и правительственные посты — действовали заодно, это был мощный блок, и мало кто решался бросить ему вызов.

Политический рекорд Николая Константиновича Байбакова — сорок лет в правительстве. Этим нелегким годам и посвящена книга Николая Константиновича, которая так и называется «Сорок лет в правительстве».

«За сорок лет работы в правительстве тысячи раз проезжал по улице Куйбышева (улице возвращено ее историческое название — Ильинка) в Кремль и обратно, а вот на соседнюю улицу — имени 25-летня Октября (Переименована в улицу Никольская) — за все время жизни в Москве попал впервые. Если на улице Куйбышева мне давно примелькались фасады высоких старинных зданий, в которых размещались различные государственные учреждения, и я на них уже не обращал внимания, то теперь, оказавшись в сутолоке улицы имени 25-летия Октября, с любопытством разглядывал старые дома в три — пять этажей с продуктовыми магазинами, конторами, закусочными и кафе.

Постоял возле здания Историка-архивного института, которое привлекло мое внимание своей необычной архитектурой, и двинулся к ресторану «Славянский базар».

Надо признаться, что привычки ходить по ресторанам у меня не было. Но при виде этого заведения вспомнил я один случай, связанный с Берией. После того как однажды я побывал в «Национале» на дне рождения начальника хозяйственного управления наркомата, мне позвонил Берия.

— Байбаков, где ты был вчера?

— Как где… Я был на работе.

— А после работы?

— Был в «Национале» на дне рождения моего товарища…

— Тебе что, по ресторанам нравится ходить? Что за бардак такой? Не хватало еще, чтобы нарком или его зам по ресторанам шлялись!

— Ну что же здесь такого особенного?

— Такой порядок, и все!

С тех пор я не ходил по ресторанам, кроме официальных встреч, когда по этикету давались обеды или ужины в честь представителей Госпланов социалистических стран. Теперь же я был приглашен в ресторан старым моим приятелем М. Г. Чентимировым, которого знал еще с Куйбышева, где он работал управляющим трестом и строил нефтеперерабатывающий завод.

Пройдя улицу из конца в конец, обнаружил по соседству с магазином «Оптика» ресторан «Славянский базар». Вспомнил, что этот оригинальной архитектуры дом длительное время служил столовой для «цековских» работников. Ныне у массивных дубовых дверей с табличкой «свободных мест нет» толпились молодые люди.

Швейцар, узнав, к кому я приглашен, пропустил меня. Раздевшись в гардеробе, перед тем как войти в зал, я невольно задержался, залюбовавшись молодой парочкой новобрачных. Невеста в фате, с цветами в руках и жених в черном костюме с гвоздикой в петлице пиджака фотографировались. Тут же неподалеку их друзья, родители. Все радостно-торжественные…

И как это обычно бывает, увиденное ассоциировалось с личным. В памяти всплыла давняя история моей свадьбы. Впрочем, коротко о том, что ей предшествовало.

Работая заместителем Л. М. Кагановича, почти всегда приходилось отказывать себе в удовольствии сходить в кино или театр. Личной жизнью была работа, и она поглощала нас без остатка. Отдыхать доводилось урывками, выходных дней и отпусков практически не было. Иные дни были расписаны буквально по минутам. В один из таких «сумасшедших» дней Каганович обратился к управляющему делами, показав на меня.

— Вот у нас молодой человек, ему уже двадцать девять стукнуло, а он до сих пор не женат.

— Лазарь Моисеевич, но вы не даете мне возможности даже вечером отдохнуть.

— Ладно, — сказал Каганович управляющему делами, пристально взглянув на меня. — Байбаков, чтобы в субботу вечером не работал.

Воспользовавшись свободными вечерними часами, отправился я знакомиться с родителями девушки, которая мне давно приглянулась. Но перед этим, согласно заведенному в наркомате порядку, предупредил секретаря и оставил телефон, по которому буду находиться.

Едва стали усаживаться за стол, как раздался телефонный звонок, и через минуту мама девушки обратилась ко мне:

— Николай Константинович, вас вызывают.

Звонил секретарь из наркомата:

— Товарищ Каганович просит, чтобы вы приехали. После этого долго еще у меня не было возможности отлучиться со службы и встретиться с той девушкой. А спустя какое-то время мы и вовсе расстались.

Так складывались обстоятельства, что в силу своей занятости жил холостяком, не мог толком ни с кем познакомиться. И вот однажды днем в комнату отдыха, где я в то время обедал, вошла девушка, которая, окончив инженерно-экономический институт, работала референтом у заместителя наркома по строительству Суховольского. Она принесла мне срочный документ. На вид ей было лет двадцать, аккуратненькая, очень приятная. Как выяснилось, звали ее Клавой.

— Садитесь, покушайте со мной, — предложил я.

— Нет, нет, что вы, — ответила она, зардевшись.

— Ну не хотите кушать, тогда пойдемте вечером в кино?

Она согласилась. И мы стали встречаться. Как-то, узнав об этом, Каганович сказал управляющему делами, чтобы он достал мне два билета в театр. После спектакля, который состоялся в театре им. Вахтангова, пригласил я Клаву в ресторан «Метрополь». Выпив бутылку кахетинского вина и набравшись смелости, сказал ей:

— Вот что, Клава. Нет у меня времени на ухаживания, и если я тебе нравлюсь — вот моя рука, если нет — погони меня.

— Можно подумать? — смущаясь, спросила она.

— Даю тебе полчаса, — с улыбкой сказал я, — думай.

На следующий день мы с Клавой зарегистрировались, а вечером в ближайшее воскресенье созвали к пяти часам родных, друзей и близких на свадьбу. Но воскресенье, как я уже говорил, ничем не отличалось от будней, и я был в наркомате, надеясь, что к пяти часам вечера освобожусь. Однако во второй половине дня Каганович вызвал меня на совещание. Время уже было пять часов, гости собрались на загородной даче наркомтяжпрома в Томилино и ждали меня.

Надо ли говорить, что чувствовал я на том совещании? Сидел как на горячих угольях. Но приходилось участвовать в обсуждении ряда насущных проблем. Они приковывали меня цепями, не позволяя уйти.

На часах пробило шесть, когда управляющий делами, осмелившись, напомнил Кагановичу о том, что Байбаков женится, что у него свадьба и надо бы его отпустить.

— Да? Хорошо, мы это сделаем, — кивнул Каганович и опять повел разговор о работе.

Совещание закончилось в семь вечера, и лишь к половине восьмого я добрался до дачи. Гости устали, за стол не садились, ожидая приезда жениха. Наконец, всех пригласили к столу, нас поздравили, и мы с невестой расцеловались. Я выпил рюмку водки и сразу же, чего со мной никогда не бывало ни прежде, ни потом зашумело в голове и поплыло в глазах.

— Клав, что-то мне плохо… не могу… пойду прилягу…

— Коля, неудобно, свадьба у нас…

— Ну что ты хочешь, чтобы меня здесь пьяным видели?

Впоследствии мне не раз приходилось пировать на свадьбах своих друзей, а вот о своей свадьбе и вспомнить нечего. Зато с Клавдией Андреевной — моей славной женой мы прожили вместе сорок три года, как сорок три дня.

…В банкетном зале ресторана «Славянский базар» собралось около сорока человек поздравить юбиляра. Седые, согбенные годами ветераны были охвачены сдержанным волнением, когда я рассказывал о М. Г. Чентимирове, которого знаю более 40 лет как энергичного человека, новатора и умелого организатора строительства. Не обошли воспоминаниями и Великую Отечественную.

Сбалансировать народнохозяйственный план — это самый тяжелый вопрос в работе нашего комитета. Разрешение его упирается в отсутствие средств, материальных ресурсов, в несоответствие объема товарооборота покупательной способности населения. Мы еще и еще раз посмотрели и уточнили программу производства, изыскали резервы роста производительности труда во всех отраслях, где это можно сделать. Уточненный проект плана заново обсуждался в отраслевых и сводных отделах. И тут многое зависело от тех специалистов, которые занимались этими проблемами.

Вот, скажем, была у нас начальником подотдела балансов Скородумова Мария Фроловна. Она и хозяйство знала, и запросы потребителей. Знала, где и на что можно рассчитывать. Для министерских работников Скородумова — непререкаемый авторитет. С ней не поспоришь. Или Волосатое Николай Васильевич, начальник подотдела строительных материалов. Он хорошо разбирался в состоянии дел на основных стройках страны. И таких специалистов в то время в Госплане СССР было немало.

В результате коллективных усилий, горячих споров и столкновений с министерствами и ведомствами, мы все-таки добились соотношения, при котором обеспечивалась возможность расширенного воспроизводства.

После доработки проекта плана мы повторно рассмотрели его на заседании коллегии и, утвердив, представили в правительство.

А. Н. Косыгин, знакомясь с уточненным проектом, спрашивал, кто прорабатывал тот или иной раздел, кто из специалистов принимал непосредственное участие в пересмотре конкретной позиции.

Я рассказывал, как и за счет каких ресурсов мы предусматриваем обеспечить темпы роста производительности труда, опережающие темпы роста зарплаты.

— Ну вот видите, Анатолий Георгиевич, — обратился Косыгин к своему помощнику Карпову, — а вы говорили, что в Госплане нет думающих людей.

На бесстрастном лице Алексея Николаевича не было и тени улыбки, лишь в голосе послышались нотки одобрения, когда он проговорил:

— Ну что, Николай, стоило поработать, посоветоваться с людьми — и получился неплохой результат.

А через два дня Брежнев пригласил Косыгина, Подгорного и меня к себе на дачу в охотничье хозяйство в Завидово для обсуждения проекта народнохозяйственного плана.

Обсуждение заняло у нас два дня, и мы ночевали на даче. Надо отметить, что у Леонида Ильича не хватало терпения детально разобраться в проекте плана, и он иногда принимал непродуманные решения, не увязывая их с возможностями государства, интересами тех или иных отраслей. Не любил он также слушать, когда я называл большое число показателей плана. И в тот раз он остановил меня и сказал:

— Николай, ну тебя к черту. Ты забил нам голову своими цифрами, я уже ничего не соображаю. Давай сделаем перерыв и поедем охотиться.

Мы с Брежневым сели в лодки с егерями и поплыли охотиться на уток. Косыгин с Подгорным углубились в лес, сказав, что пойдут на лося, но вернулись ни с чем.

Во время обеда мы рассказывали им о том, сколько каждый из нас подбил уток. Наибольшие трофеи были у Брежнева, как у старого, опытного охотника. После обеда мы продолжали работу над планом и закончили ее на следующий день.

Через несколько дней на заседании Политбюро ЦК партии Брежнев заявил, что «два дня слушал Байбакова, а теперь спать не может», но представленный нами проект народнохозяйственного плана поддержал.

Как правило, Косыгин в пору своей активной деятельности ставил перед министерствами и Госпланом ряд требований, давал разные поручения по дополнительному обоснованию того или иного проекта. Когда же Алексей Николаевич тяжело заболел, исполнять его обязанности было поручено первому заместителю Председателя Совета Министров СССР Н. А. Тихонову. И вскоре стало возникать много нерешенных вопросов. Причиной тому явились как халатность и нераспорядительность аппарата, падение дисциплины сверху донизу во многих отраслях, так и ослабление контроля за выполнением принимаемых решений.

Все эти обстоятельства, как я уже сказал, усугублялись болезнью Косыгина, который несколько месяцев находился в больнице после одного трагического случая. Коротко расскажу о нем.

В выходной день на даче в Архангельском Алексей Николаевич сел в байдарку и поплыл по Москве-реке. Было жарко и солнечно, а он был без головного убора. От солнечного удара он потерял сознание, байдарка перевернулась. Охрана следовала по берегу реки, что осложнило дело: когда его вытащили, то долго не могли откачать. В течение двух суток Алексей Николаевич не приходил в сознание, да и потом затянувшееся на месяцы лечение в больнице не позволяло ему приступить к делам. Выйдя на работу, Косыгин долго еще восстанавливал работоспособность.

Как-то в одной из бесед, шутя, он спросил меня:

— Скажи, ты был на том свете?

Я ответил, что не был и не хотел бы там быть.

— А я там был, — печально сказал Косыгин и, глядя перед собой, добавил: — Там очень неуютно.

К сожалению, после этого случая он так полностью и не оправился. Недолго проработав, Алексей Николаевич вышел на пенсию и в 1980 году скончался.

Вспомнил, как в конце 70-х годов Алла Борисовна изъявила желание дать концерт у нас в Госплане, но при одном условии, что на нем будет присутствовать председатель Госплана. Вполне естественно, я задал вопрос: «А что она хочет от меня?» Ни секретарь парткома, ни председатель профкома Госплана не знали. Учитывая желание коллектива послушать популярную певицу, я, несмотря на свою занятость, дал согласие. Через несколько дней состоялся ее. концерт. Пропев около часа под аккомпанемент ансамбля, она села за рояль и в течение тридцати минут исполняла свои произведения. Все были в восторге от ее исполнительского мастерства и, поблагодарив Аллу Борисовну, проводили ее на машине домой.

Я, конечно, был удивлен, что она не обратилась ко мне ни с какой просьбой. Но через пять дней мне доложили, что Пугачева просит принять ее. Я дал согласие.

За чашкой чая Алла Борисовна изложила свою просьбу — выделить ей около ста тысяч инвалютных рублей для покупки за рубежом музыкальных инструментов и световой аппаратуры. Я вначале пытался отвертеться, мотивируя трудностями с валютой, но под ее энергичным нажимом позвонил министру культуры П. Н. Демичеву, и, посоветовавшись, мы нашли возможность помочь.

Примерно через полгода после того памятного разговора я получил приглашение от Пугачевой в Театр эстрады на концерт.

На сцене ослепительно сверкала новейшая музыкальная аппаратура. Правда, из-за грохота оркестра и световых эффектов я был вынужден пересесть с первого ряда на свободное место в десятом ряду, но в итоге получил большое удовольствие от концерта.

Теперь Алла Борисовна Пугачева известна не только у нас, но и за рубежом. Она с лихвой окупила те средства, которые мы с Демичевым «наскребли» для ее оркестра.

Все меньше остается таких деловых людей из числа «старой гвардии», как Устинов, с кем мы были в хороших отношениях еще с тех пор, когда при Хрущеве он возглавлял ВСНХ. Нет уже Малышева, Ванникова, Первухина, Вахрушева, Мазурова, а накануне отлета на Дальний Восток простился я и с Петром Фадеевичем Ломако, у кого принял Госплан в 1965 году. На траурном митинге на Новодевичьем кладбище в числе других выступил и В. И. Долгих, бывший секретарь ЦК, который когда-то работал директором Норильского горно-металлургического комбината и был в подчинении у Ломако (тогда — министра цветной металлургии). Выступая, он сказал об огромном вкладе Петра Фадеевича в развитие этой отрасли.

По русскому обычаю, каждый бросил горсть земли на гроб. Затем на холмик возложили цветы.

После траурного митинга я подошел к супруге Ломако:

— Не убивайся… К сожалению, это естественный процесс. Из всех «сталинских» наркомов я один остался.

Когда все стали расходиться, мы с Долгих отошли в сторону поговорить. Владимиру Ивановичу только что исполнилось шестьдесят пять. В Секретариате ЦК он занимался топливно-энергетическим комплексом, на заседаниях Политбюро часто отстаивал свои позиции. О нем все были хорошего мнения, но, видимо, не сработался он с новым руководством, и его отправили в отставку. Впрочем, как и многих министров, которые могли бы еще работать и работать. У них — знание отрасли, опыт, а их, добросовестных и дисциплинированных, спровадили на пенсию. Между прочим, В Швеции, на которую ныне часто кивают, не спешат расставаться с менеджерами пенсионного и предпенсионного возраста: они быстрее принимают решения, чем молодые.

Поговорили с Долгих о моей предстоящей поездке на Дальний Восток, о тревожном положении с энергоресурсами в этом регионе, о резком сокращении финансирования работ в отраслях группы «А». Владимир Иванович так же остро, как и раньше, реагировал на все события. К нам подошли бывшие министры черной металлургии, угольной промышленности, машиностроения и другие. Поговорили о нынешних делах, об ошибках, которые были допущены, — словом, о наболевшем. Старые кадры остались солидарны друг с другом. Постояли, поговорили и разошлись.

Я же пошел проведать могилу жены. Помыл мраморный памятник, посетовал на то, что все меньше остается старых друзей».

Ничто само по себе ни хорошо, ни плохо. Масштабом хорошего или плохого является лишь сам человек, поэтому хорошо то, что приятно и полезно, плохо то, что приносит зло и вред. Результатом естественного состояния людей (когда каждый человек имел бы право пользоваться всеми благами жизни) является война всех против всех. Поэтому разум требует, чтобы в интересах поддержания мира каждый подчинился бы большинству собрания или воле отдельного лица. Таким образом возникает государство. Граждане исполняют всякое повеление верховной государственной власти, даже если оно само по себе является плохим.

МАТЬ БРЕЖНЕВА ГОРДИЛАСЬ ДОВЕРИЕМ, КОТОРОЕ ПАРТИЯ ОКАЗАЛА ЕЕ ПЕРВЕНЦУ

Брежнев был лидером, которого окружали не равнодушные партнеры, а дружки-приятели.

«Однако уровень общего развития и знаний у большинства из них, — по словам «кремлевского врача» Евгения Чазова, — был таков, что их продвижение по служебной лестнице вызывало у большинства недоумение, улыбку и скептицизм. Все это рикошетом ударяло по престижу Брежнева. Было, например, образовано надуманное Министерство машиностроения для животноводства и кормопроизводства, которое возглавил свояк Брежнева — К. Н. Беляк. А разве соответствовал по своим знаниям и способностям должности первого заместителя министра внешней торговли сын Брежнева? О зяте — Чурбанове — написано столько, что нет необходимости еще раз говорить об этой одиозной фигуре».

Брежнев вытеснил своего соратника Подгорного из кресла председателя Президиума Верховного Совета и сам занял пост главы государства. На первый взгляд, может показаться странным, зачем ему понадобился этот церемониальный пост, но при ближайшем рассмотрении этот шаг не был лишен смысла. Почему бы не занять этот церемониальный пост, чтобы представлять одновременно и государство и партию.

«Если лектор мямлит на трибуне, повторяет общеизвестное, то пользы от этого ни на грош, более того, такой оратор может отучить людей вообще слушать лекции», — написано в мемуарах Брежнева.

Следующей мишенью был правительственный аппарат — Совет министров и сам его председатель Алексей Косыгин. В ноябре — декабре 1978 года Константин Мазуров был снят с поста первого заместителя председателя Совета министров и выведен из состава Политбюро, хотя на посту первого заместителя он находился свыше десяти лет.

Очевидно, если учесть возраст и болезнь Косыгина, пост первого заместителя председателя Совета министров был ключевым и по этой причине назначение на него старого друга Брежнева — Николая Тихонова и его включение в члены Политбюро было оправдано.

Смысл этого назначения был еще более подчеркнут, когда Черненко в то же самое время стал членом Политбюро. Всего после 19 месяцев пребывания в кандидатах.

Вскоре заболел Косыгин. И хотя он вновь появился на короткий срок, осенью 1980 года было объявлено о его выходе на пенсию. А заменил Косыгина, конечно же, Тихонов, ставший полноправным членом Политбюро. Новым первым заместителем Тихонова стал еще один подопечный Брежнева — Иван Архипов.

На протяжении трех лет (1977–1980) брежневцы укрепили свои позиции в секретариате, в правительстве и в КГБ. Брежнев окружил себя старыми и надежными друзьями, приятелями, подопечными. Учитывая судьбу Хрущева, это было предосторожностью, не лишенной смысла.

«Однажды в разговоре Брежнев сказал, что будет очень занят, так как с товарищами должен поработать над материалами воспоминаний. — Вспоминал Евгений Чазов. — «Товарищи убедили меня, — продолжал он, — опубликовать воспоминания о пережитом, о работе, войне, партии. Это нужно народу, нужно нашей молодежи, воспитывающейся на примере отцов». «Товарищи убедили меня» — это я слышал от него не раз, когда он получал либо орден, либо Золотую Звезду героя, либо звание маршала.

Сейчас речь идет о книге. В принципе нет ничего зазорного в том, руководитель такого ранга, как Брежнев, создает свои мемуары — он многое видел, встречался со многими интересными людьми, он непосредственный свидетель важнейших событий в жизни страны и мира. Вопрос только в том, как создаются эти мемуары, какой характер они носят и как они воспринимаются. Мемуары Брежнева создавались в период, когда у него в значительной степени отсутствовала способность к критической самооценке и когда карьеристы и подхалимы внушили ему веру в его величие и непогрешимость.

Над мемуарами трудилась группа журналистов, среди которых я знал В. И. Ардаматского и В. Н. Игнатенко, работавшего затем помощником президента М. С. Горбачева по связям с прессой».

Воспоминания начинаются традиционно — с детских переживаний, с портретов матери, отца. Почти по Фрейду…

«Одно из самых ранних, самых сильных впечатлений детства — заводской гудок. Помню: заря только занимается, а отец уже в спецовке, мать провожает его у порога. Ревет басовитый гудок, который, казалось мне, слышен по всей земле.

Радио не было, часов рабочие не имели, завод сам созывал их на работу. Первый предупредительный гудок давался в полшестого утра, затем в шесть — на смену, потом в полшестого вечера — предупредительный и опять на работу — в шесть. Народу в нашем Каменском, будущем рабочем городе Днепродзержинске, было тогда двадцать пять тысяч, и весь отсчет времени, весь бытовой уклад, привычки, нравы, сам труд людей — словом, вся жизнь шла по гудку.

Я быстро одевался и босиком, не поев, бежал вслед за отцом. Если он брал меня за руку, я гордо оглядывался вокруг: вот, дескать, какой вырос большой, уже иду на завод, а мне тогда шел пятый год. Из соседних домов, из боковых улочек и переулков выходили другие рабочие, нас становилось все больше, одеты были почти все в потертые куртки и штаны из грубой «китайки». И мне, помню, очень нравилось шагать вместе со всеми.

Тысячная толпа валила вниз, к Днепру, к Базарному спуску. Тут отец оставлял меня, и вскоре его картуз терялся среди множества картузов, кепок, войлочных шапок — я только издали видел, как втягивала смену черная дыра проходной. А лет, наверное, семи я и сам первый раз вошел в эти ворота — с судками в руках, в которых нес обед для отца.

Завод работал в две смены, каждая по двенадцать часов, а бывали дни (при ломке смен), когда рабочие и по восемнадцать часов оставались на производстве. Столовой не было, обеденного перерыва не полагалось — наскоро перекусывали тем, что брали с собой из дома. Некоторым еду в узелках приносили жены, дочери, сестры. Позже я узнал: отец и мать мои встретились не на гулянье, не в городском саду, не в гостях и не в клубе, которого, впрочем, в их пору и быть не могло, а здесь же, в железопрокатном цехе Днепровского завода.

Отец был помощником вальцовщика, а сварщиком на нагревательных печах стоял старый рабочий Денис Мазалов. Я его хорошо помню: кряжистый, немногословный, настоящий русский мастеровой. Родом он был из Енакиева, работал прежде в Никополе, на наш завод перебрался уже с большой семьей, и обед ему часто приносила взрослая дочь Наталия. Вот здесь-то, у нагревательных печей, у стана «280», молодые люди и познакомились, а год спустя поженились. Отцу было тогда двадцать восемь лет, матери — двадцать.

Что можно еще сказать о своем происхождении? Родословных рабочие семьи, как известно, не вели. Знаю, что отец, Илья Яковлевич Брежнев, поступил на завод в 1900 году. Он пришел сюда из Курской губернии, из деревни Брежнево Стрелецкого уезда. Название деревни, как и фамилия наша, происходило, надо полагать, от прибрежного ее положения, а возможно, и от понятий «беречь», «оберегать», что вполне согласуется с крестьянским бережным отношением к земле-кормилице. Землю ценили, защищали, берегли, веками поливали ее и потом и кровью. Но веками же бедность не покидала людей, иначе не пришлось бы отцу уходить на заработки из родных мест.

Между прочим, впоследствии жил с нами в одной квартире дядя Аркадий, по фамилии тоже Брежнев, но отцу он братом не приходился, а был земляком. Приехал, как все, на заработки, отец пустил его к себе, он вышел в металлурги и уже после этого, женившись на младшей сестре моей матери, стал нам родней, а мне дядей. По-видимому, как это повелось в русских селеньях, однофамильцев в нашей деревне было немало.

Таким образом, по национальности я русский, по происхождению — коренной пролетарий, потомственный металлург.

Вот и все, что известно о моей родословной.

Снова и снова замирал на своем месте (у вас говорили: «в петле») высокого роста, плечистый, в фартуке и чунях рабочий. Я хорошо видел: он весь в напряжении, клещи в любой момент наготове. Едва лишь вырвется из клети раскаленная, шипящая, злая змея, как он тотчас ее усмирит и широким взмахом перебросит, «задаст» в другие валки. Сказочным силачом, великаном представлялся мне в тот момент человек. А это был мой отец.

Заметив меня, отец звал дядю Аркадия или нашего соседа Луку, или еще кого-то из рабочих, чтобы подменили его, ополаскивал руки, лицо, выходил наружу, щурился на солнце и садился на чахлую траву обедать. Ел он молча. Иногда гладил шершавой рукой мою голову, спрашивал, что дома, как мать. Кончался обед всегда одинаково, отец говорил: «Иди гуляй». И я, не понимая, какой адов труд снова ему предстоит, бежал со своими друзьями к дымящим трубам, за которыми кончался завод.

За краем построек рос краснотал, и в этих зарослях мы пробирались к Днепру. Берег в том месте был очень высок и обрывист. Мы смотрели сверху, и даль перед нами открывалась неоглядная. Внизу голубела вода, виднелся зеленый остров, поросший кустарником, дальше все было подернуто синевой: вода, луга, заречные села Николаевка и Куриловка — для нас это уже был край света.

Конечно, в те годы я этих листовок не читал, на маевки нас, мальчишек, не брали, да и вообще далеко не все было нам доступно и ясно.

Скажу подробнее о семье, потому что именно тут лежат истоки характера человека, его отношения к жизни.

Отец был человек сдержанный, строгий, нас он не баловал, но, сколько я помню, и не наказывал никогда. По-видимому, в том не было нужды: росли мы в духе уважения к родителям. Ростом отец был высок, худощав И, как большинство прокатчиков, физически очень силен. Черты лица имел тонкие, у него были хорошие, внимательные глаза. Он всегда следил за собой, дома был чисто выбрит, подтянут, любил аккуратность во всем. И эти его привычки, видимо, передались и нам. Ему в высшей степени было свойственно чувство собственного достоинства, он не лукавил, был прямодушен, тверд, и его уважали товарищи. Видеть это нам, его детям, было приятно.

— Если уж ты обещал, то держи слово, — говорил мне отец. — Сомневаешься — говори правду, боишься — не делай, а сделал — не трусь. Если уверен в правоте — стой на своем до конца.

Так он и сам поступал, слова у него не расходились с делом.

Народ в поселке Каменском собрался разный. В администрации завода состояли французы, бельгийцы, поляки.

Среди рабочих тоже было немало поляков, но больше местных — украинцев и очень много елецких, курских, орловских, калужских мужиков.

В советское время мы переехали на улицу Полина, в новый заводской дом, где получили двухкомнатную квартиру на первом этаже. Одну из комнат отец уступил семье дяди. Жили мы дружно, весело, часто принимали гостей, пели песни, вели беседы до полуночи, и мать, бывало, никого не отпустит, пока не накормит. Дом стоял у станции Тритузной, тогда это считалось окраиной города, позади был зеленый дворик, цвели акации, утро начиналось с пения птиц.

Отец вышел в ударники, стал в 30-е годы стахановцем, был окружен уважением, детей поставил на ноги, мы все уже работали, помогали семье, тут бы ему только и пожить. Но он вдруг заболел и умер, когда ему не исполнилось шестидесяти лет.

Отец до последних дней жил заводскими заботами. Он всегда проявлял живой интерес ко всему, что происходило в стране, в мире. В моей памяти сохранился один разговор, который я часто вспоминал потом и хотел бы здесь его воспроизвести. В тот день я пришел со смены и начал, как повелось, рассказывать отцу о заводских делах. Но отец думал о чем-то своем. Он перебил меня:

— Скажи, Леня, какая самая высокая гора в мире?

— Эверест.

— А какая у нее высота?

Я опешил: что это он меня экзаменует?

— Точно не помню, — говорю ему. — Что-то около девяти тысяч метров… Зачем тебе?

— А Эйфелева башня?

— По-моему, триста метров.

Отец долго молчал, что-то прикидывая про себя, потом сказал:

— Знаешь, Леня, если б поручили, мы бы сделали повыше. Дали бы прокат. Метров на шестьсот подняли бы башню.

— Зачем, отец?

— А там бы наверху — перекладину. И повесить Гитлера. Чтобы, понимаешь, издалека все видели, что будет с теми, кто затевает войну. Ну, может, не один такой на свете Гитлер, может, еще есть кто-нибудь. Так хватило бы места и для других. А? Как ты думаешь?

Мать моя, Наталия Денисовна, намного пережила отца. И если от него я воспринял, как говорили у нас, упорство, терпение, привычку, взявшись за дело, непременно доводить его до конца, то от нее мне достались в наследство общительность, интерес к людям, умение встречать трудности улыбкой, шуткой. Всю жизнь она работала, растила нас, кормила, обстирывала, выхаживала в дни болезней, и, помня об этом, я навсегда привык уважать тяжелый, невидный, конца не знающий и благородный женский, материнский труд.

Работая впоследствии в Запорожье, Днепропетровске, Молдавии, Казахстане, я пользовался каждым случаем, чтобы повидаться с матерью, всегда относился к ней с глубоким сыновним почтением. Скажу больше: человек, который не любит мать, давшую ему жизнь, выкормившую и воспитавшую его, — такой человек мне лично подозрителен. Не зря говорится в народе — Родина-мать: кто мать способен бросить и забыть, тот и Родине будет плохим сыном.

Я уже работал в Москве, а мать все никак не соглашалась переехать ко мне, жила в том же доме на улице Полина, все в той же тесной квартирке — с сестрой и ее мужем, дельным инженером, выросшим до начальника цеха на нашем заводе. Позже я узнал — не от родных, они мне об этом не писали — такую историю. Местные власти сочли неудобным, что мать секретаря ЦК КПСС живет в такой квартире, и предложили более просторную, более светлую, со всеми удобствами. К тому времени, надо заметить, в Днепродзержинске широко развернулось жилищное строительство. Однако мать, как ни уговаривали ее, отказалась от переезда, продолжала жить в прежнем доме. Ходила в магазин с кошелкой, сердилась, если пытались уступить ей очередь, вела по-прежнему все домашнее хозяйство, очень любила угостить людей. До сих пор вспоминаю ее домашней рыделки лапшу: никогда таком вкусной не ел. А вечерами в своей старушечьей кофте, в темном платочке она выходила на улицу, садилась на скамейке у ворот и все говорила о чем-то с соседками.

Находились, как водится, люди, которые знакомство с матерью Брежнева хотели использовать в своих целях, совали ей для передачи «по инстанциям» всякого рода жалобы и заявления. И, должен сказать, я поражался ее уму и такту, высочайшей скромности, с какой держалась она. Мне опять-таки ни разу мать ничего не говорила, а узнавал я стороной, от других. Она считала, что не вправе вмешиваться в мои дела. Знала, как я уважаю ее и люблю, но если помогу кому-то по ее просьбе, скажем, с жильем, то это ведь за счет других, кто не догадался или не смог обратиться к ней. А те, может быть, больше нуждаются в поддержке. Так примерно думала мать, а говорила просто:

— Вот мои две руки. — И поднимала жилистые, наработавшиеся, старые руки. — Чем могу, я всем тебе помогу. Но сыну наказывать, чего ему делать, я не могу. Так что извини, если можешь.

В 1966 году мать переехала ко мне в Москву. Она дождалась правнуков, жила спокойно, в ладу со своей совестью, была окружена любовью всех, кто ее знал, гордилась доверием, которое народ и партия оказали ее первенцу, и для меня великим счастьем было после всех трудов сидеть рядом с мамой, слушать ее родной голос, смотреть в ее добрые, лучистые глаза.

Я еще не сказал: не только отец мой знал грамоту, но и мать умела писать и любила читать, что в пору ее молодости в рабочей слободке было редкостью. Лишь повзрослев, я понял, чего стоила родителям их решимость дать нам, детям, настоящее образование. А они хотели этого и добились: девяти лет от роду я был принят в приготовительный класс каменской мужской классической гимназии. Вспоминаю, мать все не верила, что приняли, да и вся улица удивлялась.

Детей рабочих прежде в гимназию вообще не допускали, да и тут не распахнули двери, а только чуть приоткрыли. По-видимому, с одной стороны, это вызывалось потребностями растущего производства, а с другой — сказывалось влияние революционных событий в России. Тем не менее для нас был устроен особый конкурс, брали самых способных, примерно одного из пятнадцати, и всего-то сыновей рабочих приняли в тот год семерых. Все прочие гимназисты приезжали из «Верхней колонии», принадлежали к среде чиновников, богатого купечества, заводского начальства.

Нас именовали «казенными стипендиатами». Это не значит, что мы получали стипендию, а значит лишь то, что при условии отличных успехов нас освобождали от платы за обучение. Плата же была непомерно велика — 64 рубля золотом. Столько не зарабатывал даже самый квалифицированный рабочий, и, конечно, отец таких денег при всем желании платить бы не мог.

Учился я, как, впрочем, и все мои друзья, хорошо. Во-первых, нравилось узнавать новое, во-вторых, отец строго следил за моими занятиями, а в-третьих, учиться плохо было попросту невозможно — для нас это было бы равносильно исключению из гимназии.

В свои пятнадцать лет я стал рабочим. Гимназия, преобразованная в Первую трудовую школу города Каменского, выдала мне свидетельство об окончании школы. Надо было работать, помогать семье, меня взяли на завод кочегаром, потом перевели в слесари, и я довольно быстро освоил эти профессии. Завод давно был мне знаком, цеховой шум, грохот, запах нагретого металла — все здесь мне было по нраву.

Итак, пришел заветный день, когда заводской гудок прогудел и для меня, вместе с отцом я вышел на смену и трудился, как все. Ныли до ломоты мускулы, пот слепил глаза, но был я по-настоящему счастлив. И потом была радость: вернулся домой, скинул дочерна прокопченную фуфайку, и мать, как, бывало, отцу, сливала студеную воду на мои руки, и я отмывал лицо. Помню, поднял голову и увидел слезы в ее добрых глазах.

— Чего ты, мама?

— От радости, Леня, от радости. Вот и ты уже стал кормильцем.

В 1923 году я поступил в курский землеустроительный техникум. Сдавал конкурсные экзамены и прошел неплохо — дали мне повышенную государственную стипендию.

Техникум был старинный, с хорошей учебной базой, давними прогрессивными традициями. (В нем, между прочим, учился и В. Д. Бонч-Бруевич.) За четырехлетний период обучения мы получали основательные знания ко математике, физике, химии. На институтском уровне изучались специальные предметы — геодезия, общая геология, почвоведение, география, сельскохозяйственная статистика.

Семнадцати лет меня приняли в комсомол, и после этого я считал себя обязанным участвовать во всех общественных начинаниях. А было их, надо сказать, немало. Мы выходили на красные субботники, проводили массовые кампании «Долой неграмотность!» и «Помощь беспризорным», открывали в деревнях избы-читальни, выпускали стенгазеты, ставили спектакли, проводили сельские сходы, разъясняли батракам их права, и на все нас хватало, до всего нам было дело.

Жилось нам в общежитии на Херсонской улице иногда голодно, холодно, одеты мы были кто во что горазд: носили сатиновые косоворотки, рабочие промасленные кепки, кубанки, буденовки. Галстуки в те времена мы, разумеется, отвергали.

Знатоками поэзци мы себя не считали, превыше всего ставили актуальность, политическую направленность стихов. И поэты были у нас свои, комсомольские.

Однажды я ехал по железной дороге, в том же вагоне сидела девушка моего возраста, тоже студентка. Разговорились. Девушка показала тетрадь со стихами, какие обычно собирают в альбом. И вот что характерно: в этой тетради оказалось стихотворение, которое прежде я никогда не встречал, — «На смерть Воровского». Мы тогда тяжело переживали убийство нашего посла, стихи взволновали меня, тут же я выучил их наизусть. С первой строчки — «Это было в Лозанне…» — и до последней строфы:

А утром в отеле с названьем «Астории» Посол наш убит был убийцы рукой. И в книге великой российской истории. Жертвой прибавилось больше одной.

Помню, приехал в Курск Маяковский. Разумеется, мы, комсомольцы, прорвались в железнодорожный клуб, где был его вечер. Чисто одетая публика встретила поэта в штыки. «Вот вы считаете себя коллективистом, — кричали из зала, — а почему всюду пишете: я, я, я?» Ответ был немедленным: «Как, по-вашему, царь был коллективист? А он ведь всегда писал: мы, Николай Второй». Шум, хохот, аплодисменты. Или еще такой эпизод. Из последнего ряда поднялись двое молодых людей, для которых, видимо, интереснее было побыть наедине, а не слушать Маяковского. И вот, когда они медленно пробирались вдоль ряда, раздался мощный голос поэта. Вытянув руку в направлении к ним, Маяковский сказал: «Товарищи! Обратите внимание на пару, из ряда вон выходящую». И опять бурный взрыв смеха, аплодисменты.

Еще Маяковский читал на вечере «Рабочим Курска, добывшим первую руду…». Меня это стихотворение заставило вспомнить завод — доменные печи, мартены. Снова потянуло домой. Но как раз тогда, в 1927 году, я окончил учебу, стал землеустроителем и приступил к работе — в одном из уездов Курской области. Следующий полевой сезон провел в Белоруссии, под Оршей, потом получил новое назначение и выехал — уже не один, с женой — на Урал, вначале в Михайловский, а затем в Бисертский район. С моей будущей женой мы познакомились на одном из комсомольских вечеров. Она выросла в такой же рабочей семье, как и моя, приехала в Курск из Белгорода тоже учиться. С той поры Виктория Петровна всегда была для меня и остается не только женой и матерью моих детей, но и настоящим дорогим и отзывчивым другом».

И вновь Евгений Чазов:

«Испытание «властью», к сожалению, выдерживают немногие. По крайней мере, в нашей стране, выдерживали немногие. Если бы в конце 60-ых годов мне сказали, что Брежнев будет упиваться властью и вешать на грудь одну за другой медали «Героя» и другие знаки отличия, что у него появится дух стяжательства, слабость к подаркам и особенно к красивым ювелирным изделиям, я бы ни за что не поверил. В то время это был скромный, общительный, простой в жизни и обращении человек, прекрасный собеседник, лишенный комплекса «величия власти». Помню, как однажды он позвонил и попросил проводить его к брату, который находился на лечении в больнице в Кунцеве. Я вышел на улицу и стал ждать его и эскорт сопровождающих машин. Каково было мое удивление, когда ко мне незаметно подъехал «ЗиЛ», в котором находился Брежнев и только один сопровождающий. Брежнев, открыв дверь, пригласил меня в машину. Но еще больше удивило меня, что машину обгонял другой транспорт, а на повороте в больницу на Рублевском шоссе в нас чуть не врезалась какая-то частная машина. С годами изменился не только Брежнев, но и весь стиль его жизни, поведения, и даже внешний облик.

Как ни странно, но я ощутил эти изменения, казалось бы с мелочи. Однажды, когда внешне все как будто бы оставалось по-старому, у него на руке появилось массивное золотое кольцо с печаткой. Любуясь им он сказал: «Правда, красивое кольцо и мне идет?» Я удивился — Брежнев и любовь к золотым кольцам! Это что-то новое. Возможно, вследствие моего воспитания я не воспринимал мужчин, носящих ювелирные изделия вроде колец. Что-то в этом духе я высказал Брежневу, сопроводив мои сомнения высказыванием о том, как воспримут окружающие эту новинку во внешнем облике Генерального секретаря ЦК КПСС. Посмотрев на меня почти с сожалением, что я такой недалекий, он ответил, что я ничего не понимаю и все его товарищи, все окружающие сказали, что кольцо очень здорово смотрится и что надо его носить. Пусть это будет талисманом».

Хотя брежневцы и занимали ряд ключевых позиций, прочность их положения была всего лишь предположительной, ибо находилась в зависимости от власти Брежнева. Выдвинув на ключевые позиции своих подопечных, у которых — за исключением Черненко — не было своей собственной базы, Брежнев лишил их шанса на выживание в кровопролитной политической борьбе за наследование.

За год до смерти Брежнева американский советолог Уильям Г. Хейланд писал: «В послебрежневском Политбюро, как можно предположить, образуются фракции, более резко противостоящие одна другой: брежневцы, крепко окопавшиеся на своих позициях, но лишенные решающей власти своего патрона, несомненно будут стараться сохранить существующий статус-кво. Кое-кто из старой гвардии, например, Андрей Громыко или Дмитрий Устинов будут по-прежнему располагать властью и авторитетом. С ними придется считаться.

Несколько аморфная группа молодых из секретариата и Политбюро может попытаться организовать нажим на старую гвардию. Соблазнительной может показаться перспектива ввести в эту ситуацию в качестве решающих факторов профессиональных военных и КГБ.»

Вот так представляли себе советологи механизм смены власти в закрытом тоталитарном обществе.

А после избрания Генсеком смертельнобольного Черненко по словам «кремлевского врача» Евгения Чазова происходило следующее: «На второй день мы, как обычно были на даче Черненко. Дом старой постройки с большими комнатами, высокими потолками, несколько мрачноватый внутри, хотя эту мрачность и пытались несколько скрасить картинами талантливого художника Б. В. Щербакова, стоял в живописном месте на берегу Москвы-реки.

До Черненко в этом доме жил Хрущев, а после него — Подгорный. Мы довольно долго ждали возвращения Черненко с работы. Он приехал позднее, чем обещал, на пределе своих физических возможностей — бледный, с синими губами, задыхающийся даже при обычной ходьбе. Первое, что я ему сказал, войдя в спальню, где он нас ожидал: «Так вам в вашем состоянии работать нельзя. Вы себя губите. И зачем вы согласились занять эту тяжелейшую должность?» «Конечно, мне нелегко, — отвечал Черненко. — Но товарищи настояли на моем избрании и мне отказаться было невозможно». Опять же стереотипные ссылки на «товарищей», которые я уже слышал и от Брежнева, и от Андропова. Ссылки, которыми прикрывалась жажда власти и политические амбиции».

Чуть живой Константин Черненко был уже не в состоянии явиться на похороны своего соратника и друга маршала Устинова.

Напомню, что похороны на Красной площади стали в 80-е годы привычным для советских граждан ритуалом. Печальная и торжественная церемония, ввиду ее регулярной повторяемости, превратилась в пародию.

Черненко умер 10 марта 1985 года — через несколько дней после того, как его заставили сыграть роль здорового и функционирующего лидера Советского Союза.

Михаил Сергеевич Горбачев вспоминал, как это было:

«24 февраля привезли урну в соседнюю с его спальней комнату больницы, подготовили ее так, чтобы было непонятно, где происходит голосование. Черненко встал, превозмогая немощь, оделся (или его одели) и проголосовал перед телекамерой. Главное, по мнению Гришина, состояло в том, чтобы показать, что генсек еще в состоянии голосовать.

Апофеозом цинизма и безнравственности людей, выдававших себя за близких людей Черненко, но озабоченных лишь соображениями собственной корысти, было вручение ему депутатского удостоверения в присутствии Гришина, помощника генсека В. В. Прибыткова и первого секретаря Куйбышевского райкома партии Москвы Ю. А. Прокофьева.

Мало того, ему подготовили текст, с которым он, смертельно больной человек, должен был выступить. До сих пор у меня перед глазами сгорбленная фигура, дрожащие руки, срывающийся голос, призывающий к дисциплине и самоотверженному труду, падающие из рук листки. А я знаю, что и сам он падал… и был подхвачен Чазовым, но этот эпизод, разумеется, не показали.

Все это стало возможным вопреки категорическим возражениям Чазова, но с согласия или по желанию самого Черненко, которого подталкивали к этому Гришин и его ближайшее окружение. Это происходило 28 февраля.

Менее чем за три года, один за другим, ушли из жизни три генеральных секретаря, три лидера страны, несколько наиболее видных членов Политбюро. В конце 1980 года скончался Косыгин. В январе 1982 года умер Суслов. В ноябре — Брежнев. В мае 1983 года — Пельше. В феврале 1984-го — Андропов. В декабре — Устинов. В марте 1985-го — Черненко.

Был во всем этом символический смысл. Умирала сама система, ее застойная, старческая кровь уже не имела жизненных сил».

«МЫ САМИ СОТВОРИЛИ СВОЮ СУДЬБУ»

В декабре 1997 года стало известно, что первый и последний Президент СССР Михаил Горбачев решил сняться в рекламном ролике, дабы помочь фонду своего имени материально. Сумма гонорара около 160 тыс. долларов. Этой суммы должно хватить на приобретение помещения, в котором разместится «Архив перестройки». Реклама рассчитана на западного потребителя. А бывшему Президенту СССР стоит только съесть перед камерой кусок пиццы, его примеру последуют миллионы. Может, в этом решении очередной раз проявилось нестандартное мышление, отрицание стереотипов. А, казалось бы, совсем недавно этот человек обладал всей полнотой власти.

Абсолютная власть Генсека, которая перешла к Горбачеву, была обеспечена сталинской кадровой политикой — «нет человека, нет проблемы».

Партийные функционеры разного уровня были под страхом смерти приучены смотреть на Генсека бездумно.

Именно беспрекословное подчинение позволило Горбачеву осуществить «перестройку» — партийные соратники подхватили «новые идеи», не успев подумать о том, что готовят собственную гибель. Они были послушны Хозяину.

Потом коммунисты сообразили, чем пахнет перестройка, но было поздно — «процесс пошел».

В наследство от своих предшественников Михаил Горбачев получил неограниченную власть.

В книге «Жизнь и реформы» Михаил Горбачев описал свой «путь наверх».

«Московский университет был не только средоточием людей разного образа мыслей, разного жизненного опыта, национальностей. Здесь происходило скрещение человеческих судеб, иной раз мимолетное, но нередко — на долгие годы. И был центр, где чаще всего случались такого рода встречи, — это наш студенческий клуб на Стромынке.

Время от времени в стенах клуба устраивались танцевальные вечера. Я бывал там довольно редко — предпочитал книги. Но друзья мои по курсу заглядывали туда частенько, а потом бурно обсуждали достоинства своих партнерш.

В тот вечер я сидел над какой-то книгой, когда в комнату заглянули Володя Либерман и Юра Топилин…

— Миша, — говорят, — там такая девчонка? Новенькая! Пошли!

— Ладно, — отвечаю, — идите, догоню…

Ребята ушли, я попробовал продолжить занятия, но любопытство пересилило. И я пошел в клуб. Пошел, не зная того сам, навстречу своей судьбе.

Уже от дверей зала увидел длинного, но как всегда по-военному подтянутого Топилина, танцевавшего с незнакомой девушкой. Музыка смолкла. Я подошел к ним, и мы познакомились.

Раиса Титаренко училась на философском факультете, который помещался в том же здании, что и юридический, жила в общежитии на той же Стромынке, и как я не увидел ее раньше — не могу понять.

Попав в Москву, я твердо решил, что все пять лет пребывания в МГУ будут отданы только учебе. Никаких «амуров». И надо отдать должное сокурсницам, они довольно быстро интуитивно почувствовали это, во всяком случае, к разряду «женихов» не относили. Да и я был абсолютно уверен в том, что выстою. И вот…

С этой встречи для меня начались мучительные и счастливые дни. Мне показалось тогда, что первое наше знакомство не вызвало у Раи никаких эмоций. Она отнеслась к нему спокойно и равнодушно. Это было видно по ее глазам. Я искал новой встречи, и однажды все тот же Юра Топилин пригласил девушек из комнаты, где жила Рая, к нам в гости. Мы угощали их чаем, говорили обо всем, как всегда в таких случаях, несколько возбужденно. Я очень хотел «произвести впечатление» и, по-моему, выглядел ужасно глупо. Она оставалась сдержанной и первой предложила расходиться…

Вновь и вновь я старался с ней встретиться, завязать разговор. Но шли недели, месяц, другой. Лишь в декабре 1951 года такой случай наконец представился. Как-то вечером, закончив занятия, я отправился в клуб. Там происходила очередная встреча с деятелями культуры, зал был заполнен до отказа. Объявили короткий перерыв, и, выискивая знакомых, я пошел по проходу к сцене. Продвигаясь вперед, скорее почувствовал, прежде чем увидел, что на меня кто-то смотрит. Я поздоровался с Раисой, сказал, что ищу свободное место.

— Я как раз ухожу, — ответила она, поднимаясь, — мне здесь не очень интересно.

Мне показалось, что с ней происходит что-то неладное, и я предложил пойти вместе. Она не возражала, и мы вдвоем вышли из клуба. Побродили по общежитию, разговаривая о том о сем. По студенческим меркам было еще рановато — около десяти часов, и я пригласил ее погулять по городу. Раиса согласилась, через несколько минут мы встретились и направились по Стромынке в сторону Клуба имени Русакова.

Гуляли долго, говорили о многом, но более всего о предстоящих экзаменах и студенческих делах. На следующий день встретились снова и скоро все свободное время стали проводить вместе. Все остальное в моей жизни как бы отошло на второй план. Откровенно говоря, и учебу-то в эти недели забросил, хотя зачеты и экзамены сдал успешно. Все чаще стал я посещать комнату общежития, где жила Рая, познакомился и с ее подругами и их друзьями — Мерабом Мамардашвили и Юрием Левадой (первый позднее стал известным философом, второй — столь же известным социологом). Собеседники они были интересные, но я интуитивно чувствовал, что Рае, как и мне, гораздо больше нравилось быть вдвоем. Поэтому предпочтение отдавали не «посиделкам», а прогулкам по улицам.

Но в один из зимних дней произошло неожиданное. Как обычно, мы встретились после занятий во дворике МГУ на Моховой. Решили на Стромынку идти пешком. Но всю дорогу Рая больше молчала, нехотя отвечала на мои вопросы. Я почувствовал что-то неладное и спросил прямо, что с ней. И услышал: «Нам не надо встречаться. Мне все это время было хорошо. Я снова вернулась к жизни. Тяжело перенесла разрыв с человеком, в которого верила. Благодарна тебе. Но я не вынесу еще раз подобное. Лучше всего прервать наши отношения сейчас, пока не поздно…»

Мы долго шли молча. Уже подходя к Стромынке, я сказал Рае, что просьбу ее выполнить не могу, для меня это было бы просто катастрофой. Это и стало признанием в моих чувствах к ней.

Вошли в общежитие, проводил Раю до комнаты и, расставаясь, сказал, что буду ждать ее на том же самом месте, во дворике у здания МГУ, через два дня.

— Нам не надо встречаться, — опять решительно сказала Рая.

— Я буду ждать.

И через два дня мы встретились.

Мы снова все свободное время проводили вдвоем. Бродили по московским бульварам, делились сокровенными мыслями, с удивлением и радостью находили друг в друге все то, что нас сближало.

В июне 1952 года, в одну из белых ночей, мы проговорили в садике общежития на Стромынке до утра. В ту июньскую ночь, может быть, до конца поняли: мы не можем и не должны расставаться. Жизнь показала: друг в друге мы не ошиблись.

Через год решили пожениться. Но вставали обычные в таких случаях вопросы: где будем жить, что скажут родители о «студенческом браке», а главное, на какие средства будут существовать молодожены? На две мизерные стипендии, на помощь (скорее символическую) из дома?

На отдельную комнату в общежитии на Стромынке рассчитывать не приходилось. Но молодость есть молодость.

После окончания третьего курса поехал в родные края, сообщил родителям о своем решении, отработал весь сезон механизатором на машинно-тракторной станции. Трудился более чем усердно. Отец посмеивался: «новый стимул появился».

Перед отъездом в Москву продали мы с отцом девять центнеров зерна, и вместе с денежной оплатой полагалась почти тысяча рублей — сумма по тем временам значительная, раньше я таких денег и в руках не держал. Так что материальная база под наши «семейные» планы была подведена.

В Москву приехал раньше на несколько дней, чтобы встретить Раю, ездившую на каникулы к родителям. Во время одной из первых совместных прогулок мы проходили мимо Сокольнического ЗАГСа. Я предложил: «Давай зайдем!»

Зашли, выяснил, какие документы необходимы для оформления брака. А 25 сентября 1953 года мы вновь переступили порог этого почтенного учреждения, где и получили за номером РВ 047489 свидетельство о том, что гражданин Горбачев Михаил Сергеевич, 1931 года рождения, и гражданка Титаренко Раиса Максимовна, 1932 года рождения, вступили в законный брак, что соответствующими подписями и печатью удостоверялось. Получилось несколько прозаично, но быстро.

В нашем семейном «фольклоре» сохранилась память о том, что именно в те дни Раисе приснился сон.

Будто мы — она и я — на дне глубокого, темного колодца, и только где-то там, высоко наверху, пробивается свет. Мы карабкаемся по срубу, помогая друг другу. Руки поранены, кровоточат. Невыносимая боль. Раиса срывается вниз, но я подхватываю ее, и мы снова медленно поднимаемся вверх. Наконец, совершенно обессилев, выбираемся из этой черной дыры. Перед нами прямая, чистая, светлая, окаймленная лесом дорога. Впереди на линии горизонта — огромное, яркое солнце, и дорога как будто вливается в него, растворяется в нем. Мы идем навстречу солнцу. И вдруг… С обеих сторон дороги перед нами стали падать черные страшные тени. Что это? В ответ лес гудит — «враги, враги, враги». Сердце сжимается… Взявшись за руки, мы продолжаем идти по дороге к горизонту, к солнцу…

Свадьбу сыграли немного позже — 7 ноября, в день революционной годовщины. К этому сроку на деньги, заработанные летом, в ателье на Кировской из итальянского крепа Райчонке сшили красивое платье. Выглядела она в нем просто потрясающе. Мне пошили первый в моей жизни костюм из дорогого материала, который назывался «Ударник». Так что к торжеству мы были готовы. Вот только на белые туфли невесте денег уже не хватило. Пришлось брать взаймы у подруги.

Праздновали свадьбу в диетической столовой на той же Стромынке. Собрались наши друзья-сокурсники. Стол был студенческий — преобладал неизменный винегрет. Пили шампанское и «Столичную». Тост следовал за тостом. Зденек умудрился посадить на свой роскошный «заграничный» костюм здоровенное масляное пятно. Было шумно и весело. Много танцевали. Получилась настоящая студенческая свадьба. Так что, как поется в песне, милой сердцу российских революционеров, «нас венчали не в церкви»…

Начался несколько «странный» период нашей семейной жизни. Почти целый день вместе, а поздно вечером каждый уходил в свою стромынскую густонаселенную «нору». Отдельные комнаты получили мы лишь осенью, когда переехали в общежитие на Ленинских горах, где разместили студентов естественных факультетов и старшекурсников — гуманитарных.

Получить отдельную «семейную» комнату не удалось. Наоборот. Беспокоясь о нашей нравственности, ректорат реализовал уникальный вариант размещения студентов. Все общежитие поделили на две части: мужскую и женскую. Раю поселили в «Зоне Г», а меня в «Зоне В». Вход в ту и другую «зону» ограничивался строгой системой пропусков. С трудом удалось добиться разрешения на ежедневные посещения. Причем каждый раз я носил с собой паспорт с отметкой о регистрации брака. Но и это никак не помогало: ровно в 11 часов вечера у Раисы в комнате раздавался пронзительный телефонный звонок дежурной по этажу: «у вас посторонний».

Но пришел декабрь 1953-го, собралась первая после смерти Сталина университетская комсомольская конференция, и мы, делегаты-студенты, устроили членам ректората нещадный разнос за их ханжество. По ходу конференции выпускались сатирические плакаты по фактам жизни университета. И вот на одном из них (длиною в 4–5 метров) нога ректора, а под его ботинком свидетельство о браке.

Выступление комсомола было резким и решительным. Все было пересмотрено и изменено. Студенты стали жить по факультетам. Восстановилось нормальное общение. Жизнь вошла в естественное русло. Теперь уже у нас случались и семейные завтраки и ужины, а то и обеды. К нам заглядывали приятели. В общем, мы были счастливы, и я уже начинал себя чувствовать настоящим семьянином.

Летом 1954 года мы с Раисой поехали на Ставрополье. Мне казалось, что родители мой выбор примут с восторгом. Но у родителей (как я это понял потом, став отцом) существуют всегда свои представления о «выборе». Отец отнесся к Раисе с любовью, кстати, как и бабушка Василиса, мать — настороженно, ревниво. И что-то от этого первого знакомства осталось навсегда. Иными словами, «сентиментального путешествия» явно не получилось.

Решение было принято. И вот в официальном направлении, где значилось: «в распоряжение Прокуратуры СССР», вычеркнули «СССР» и поверх строки дописали — «Ставропольского края».

Итак, домой, обратно в Ставрополь. Предварительно решили съездить к родителям Раисы Максимовны. Надо было «замаливать грехи».

Встретили нас соответственно: не то чтобы недоброжелательно, но обиды своей не скрывали — ведь мы сообщили им о нашей женитьбе лишь постфактум. Сегодня, как отец, я это вполне понимаю. А тут мы еще добавили и новую весть — московская аспирантура дочери срывается, увожу я ее в неизвестность, в какую-то ставропольскую «дыру».

С младшим поколением семьи, братом и сестрой Раисы Максимовны — Женей и Людой, которая как раз окончила 10-й класс, — все было в порядке, сразу же возникла взаимная симпатия. С родителями было сложнее. Отец держал себя более спокойно, а вот с матерью, Александрой Петровной, сначала не получалось. Это у нас потом сложились добрые и сердечные отношения. Особенно подружились наши отцы — Максим Андреевич и Сергей Андреевич.

Происходили перемены и в личной жизни. 5 января 1957 года Раисе Максимовне исполнилось 25 лет, а 6 января родилась дочь Ирина. Мы радовались дочке, так как оба этого хотели, но очень переживали. Дело в том, что после тяжелого ревматического заболевания, перенесенного в студенческие годы, Раисе врачи запретили идти на такой шаг. Жизнь наша теперь значительно осложнилась. Квартировали по-прежнему на Казанской улице. Магазины, рынок — далеко, в центре города. За водой, как и раньше, приходилось бегать к водоразборной колонке, туалет во дворе, уголь и дрова там же.

По случаю рождения ребенка в те времена отпуск матери составлял всего 55 дней. Жить на одну мою зарплату мы не могли. Надо было идти работать. Стали искать няню. С трудом на время нашли. Ох, как трудно было Раисе Максимовне. Чтобы покормить дочку, надо было бежать домой по ходу дня, оставить грудное молоко на последующие кормления. Никакого детского питания не было и в помине — что могли, изобретали сами. Недоставало всего, бедствовали по-настоящему. Когда Иринке исполнилось два года, стали носить ее на день в детские ясли.

Насмотревшись на нашу маету, коллеги стали хлопотать о квартире. И мы получили две комнатки в так называемом «административножилом» доме, в котором два верхних этажа были построены под жилье, а нижний — для расположения всякого рода учреждений, сейчас бы сказали — под офисы. Но городу недоставало жилья, и первый этаж тоже был использован для проживания людей. После заселения он превратился в огромную девятикомнатную коммунальную квартиру с общей кухней и туалетом. Мы прожили там три года до того, как получили отдельную двухкомнатную квартиру.

Эти годы мне хорошо запомнились. Жили здесь с семьями газосварщик, отставной полковник, механик швейной фабрики, холостяк-алкоголик со своей матерью и четыре женщины-одиночки. Уникальный мир, где переплеталось все — и раздражение, злость от тесноты, неустроенности, и искренняя взаимопомощь, если хотите — своеобразный коллективизм: дружили, ссорились, выясняли отношения, мирились, вместе отмечали дни рождения, праздники, вечерами играли в домино.

Донашивали вещи, приобретенные родителями еще в студенческие годы.

Время от времени приезжал отец, привозил нам кой-какую деревенскую снедь. Подолгу беседовали с ним о сельских делах, о событиях в крае, в мире. Изредка, по большим религиозным праздникам, гостевала у нас бабушка Василиса (в Привольном церкви не было). Жаловалась на здоровье, на невнимание к ней родных, сердилась, что не крестили дочь, но говорила это не зло. Очень она привязалась к Раисе Максимовне, к Иринке и каждый раз, отправляясь в церковь, ласково приговаривала: «Помолюсь за всех троих, чтобы Бог простил вас — безбожников». Спустя годы мы узнали, что в одну из поездок в Привольное Иринку, тайно от нас, покрестили.

Свои перемены шли и в семье. Ирине исполнилось 10 лет, мы ей подарили фотоальбом — история ее жизни в фотографиях. В 1967 году Раиса Максимовна защитила диссертацию по социологии, ей была присвоена ученая степень кандидата философских наук. Она с увлечением занималась лекционной, педагогической работой, проводила социологические обследования в районах края. В том же году я окончил экономический факультет сельхозинститута. Успешную защиту диссертации и мое завершение учебы мы отпраздновали с друзьями.

Жизнь наша была чрезвычайно наполненной и, как нам казалось, имеющей большой смысл и значение. Жили дружно, помогая во всем друг другу. Наши доходы выросли, стало лучше жить материально. Появилась возможность обустроить двухкомнатную квартиру, полученную в 1960 году. Купили телевизор «Электрон», до того обходились радиолой.

Мой приезд в Ставрополь для «сдачи дел» был кратким, как и решение, принятое 4 декабря пленумом крайкома: «Освободить Горбачева М. С. от обязанностей первого секретаря и члена бюро Ставропольского крайкома КПСС в связи с избранием секретарем ЦК КПСС».

Штампы в описании образа жизни в бывшем Советском Союзе переносятся и на описание жизненного пути Горбачева.

Особенно много невероятного придумано в попытках объяснить, как удалось человеку из народа возглавить государство, пройти все ступени иерархии. Тут фантазия некоторых авторов не знает удержу. Разрабатывая тему «покровителей», утверждают, якобы наша семья по линии Раисы Максимовны связана родственными узами с Громыко, Сусловым, знатными учеными и т. д. Все это досужие выдумки. Мы сами сотворили свою судьбу, стали теми, кем стали, сполна воспользовавшись возможностями, открытыми страной перед гражданами.

Наверное, наш пример для Ирины был решающим. Ирина — наша единственная дочь, хорошо училась все годы, среднюю школу окончила с золотой медалью, занималась музыкой. Не помню, чтобы мы применяли какую-то специальную методику воспитания. Нет, просто вели активную, интересную трудовую жизнь. Мы доверяли дочери, и она пользовалась своей самостоятельностью во благо. К 16 годам прочитала всю отечественную и зарубежную классику в нашей библиотеке. Потом, уже будучи взрослой, призналась, что читала в основном по ночам.

В последний год нашей жизни на Ставрополье в семье произошло большое событие: Ирина вышла замуж. 15 апреля 1978 года сыграли свадьбу.

А свадебное путешествие молодожены провели в поездке на теплоходе по Волге. Вернулись, полные впечатлений и счастливые, за день до нашего юбилея — серебряной свадьбы.

Ирина и Анатолий, как мне показалось, легче, чем мы, расставались со Ставрополем. Москва их манила, по перешептываниям, нетерпеливым взглядам было видно, что мысленно они уже там, в столице.

В день отъезда мы с Раисой Максимовной решили попрощаться с городом, сели в машину и проехали от исторического центра до новых кварталов, где Ставрополь выплескивался за пределы старых границ к лесу. А дальше — поехали к Русскому лесу, где все было исхожено нами вдоль и поперек. В трудные моменты жизни природа была для меня спасительным пристанищем. Когда нервное перенапряжение на работе достигало опасного предела, я уезжал в лес или степь. Бежал к природе со своими бедами, как когда-то в детстве к ласковой материнской руке, способной защитить, успокоить. И всегда чувствовал, как постепенно гаснут тревоги, проходит раздражение, усталость, возвращается душевное равновесие.

Раиса Максимовна разделяла мою страсть к природе. Сколько километров мы с ней прошагали? Ходили летом и зимой, в любую погоду, даже в снежные метели. В такую метель и мы попали, думали уж, что и не выберемся. Слава Богу, вышли к линии электропередачи и по ней сориентировались.

И еще запомнилось, как однажды, в конце апреля — начале мая, пригласил нас с Босенко секретарь Калмыцкого обкома партии Басан Бадьминович Городовиков в Маньгаский заповедник. Раиса Максимовна до сих пор часто вспоминает эти удивительно красивые острова с пеликанами, множеством других птиц и бескрайние, на десятки километров, поля тюльпанов — красных, желтых. Есть примета: найдешь черный тюльпан — к счастью. И представьте — нашли.

Работа в ЦК оставляла мало времени для семьи, отдыха. Но надо было вживаться в столичную жизнь, налаживать новые отношения. Нам, естественно, хотелось понять атмосферу, в которой живут семьи моих новых коллег, да просто познакомиться с ними. Увы, все оказалось не так, как я предполагал.

Встречи и хождение в гости не поощрялось — мало ли что… Сам Брежнев звал к себе строго ограниченный круг — Громыко, Устинова, реже Андропова, Кириленко. Были, правда, исключения. Ранним летом 1979 года нашу семью пригласил провести вместе выходной день Суслов. Договорились поехать погулять по территории одной из дальних пустующих сталинских дач. Он взял с собой дочь, зятя, внуков. Провели там почти целый день — гуляли, разговаривали. Никакого обеда устраивать не стали, но чай все-таки был. Это была встреча ставропольцев: старожил Москвы как бы проявлял внимание к молодому, прибывшему из тех мест коллеге.

Даже с Андроповым, несмотря на добрые отношения, так и не пришлось нам ни разу пообщаться в домашней обстановке. Однажды я попытался было проявить инициативу, но что из этого вышло — вспоминаю, до сих пор испытывая чувство неловкости. Когда в конце 1980 года я стал членом Политбюро, наши дачи оказались рядом. И вот как-то уже летом следующего года я позвонил Юрию Владимировичу:

— Сегодня у нас ставропольский стол. И как в старое доброе время приглашаю вас с Татьяной Филипповной на обед.

— Да, хорошее было время, — ровным, спокойным голосом ответил Андропов. — Но сейчас, Михаил, я должен отказаться от приглашения.

— Почему? — удивился я.

— Потому что завтра же начнутся пересуды: кто? где? зачем? что обсуждали?

— Ну что вы, Юрий Владимирович? — совершенно искренне попытался возразить я.

— Именно так. Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать. Говорю это, Михаил, прежде всего для тебя.

С тех пор желания приглашать к себе или быть приглашенным к кому-либо у нас не возникало. Мы продолжали встречаться со старыми знакомыми, заводили новых, приглашали к себе, ездили в гости к другим. Но не к коллегам по Политбюро и Секретариату.

С трудом вписывалась в новую систему отношений и Раиса Максимовна, которая так и не смогла найти себя в весьма специфичной жизни, как их теперь называют, «кремлевских жен». Близкие знакомства ни с кем не состоялись. Побывав на некоторых женских встречах, Раиса Максимовна была поражена атмосферой, пропитанной высокомерием, подозрительностью, подхалимством, бестактностью одних по отношению к другим.

Мир жен — это зеркальное отражение иерархии руководящих мужей, вдобавок с некоторыми женскими нюансами. Дело доходило до курьезов. 8 марта 1979 года по традиции устроили очередной правительственный прием. Все жены руководителей выстроились при входе в зал, чтобы приветствовать иностранных гостей и соотечественниц. Раиса Максимовна встала там, где было свободное место, нисколько не подозревая, что тут действует самая строгая субординация.

Одна из «главных» дам — жена Кириленко, рядом с которой оказалась Раиса Максимовна, обратившись к ней, без стеснения указала пальцем:

— Ваше место — вот там… В конце.

Раиса Максимовна все время повторяла: что же это за люди? На второй или третий день после похорон Юрия Владимировича Раиса Максимовна навестила на даче его жену, желая поддержать ее морально. Татьяна Филипповна, больная, возбужденная, поднявшись в кровати, громко запричитала:

— Почему избрали Черненко, почему они так сделали?! Юра хотел чтобы был Михаил Сергеевич.

Раиса Максимовна успокоила ее и постаралась прекратить этот разговор.

У меня при взгляде на Черненко, которому не то что работать, но и говорить, дышать было трудно, не раз возникали вопросы: что же помешало ему отойти от дел и заняться своим здоровьем? Что заставило взвалить на себя непосильный груз руководства страной?

Ответ вряд ли лежит на поверхности.

Впереди было еще два: голосование Черненко и вручение ему удостоверения об избрании депутатом Верховного Совета РСФСР.

А 10 марта Константина Устиновича не стало.

Я понимал, какое бремя ответственности на меня возложено. Это было для меня самой большой нравственной нагрузкой.

Домой в тот день вернулся поздно. Все меня ждали, даже пятилетняя внучка Ксения, которой надо было уже спать. Так уж сложилась, сформировалась наша семья. Все были торжественны, взволнованны, но ощущалась и тревога за будущее. Раиса Максимовна вспомнила в своей книге (это у нее в дневниках было), что внучка сказала мне:

— Дедуленька, я тебя поздравляю, желаю тебе здоровья, счастья и хорошо кушать кашу.

Расхлебывать кашу мне действительно пришлось.

Да, время идет. На днях услышал от младшей, Настеньки, прямо-таки философское рассуждение:

— Дедуля, ты посмотри — зима, весна, лето, осень, и вот так годы вращаются, все время одно за другим идет.

Да, время действительно шло…

Жизнь, как всегда, не терпит схем. И в нашем случае новое житье-бытье семьи стало преподносить ежедневно новые вопросы и темы.

Мы продолжали жить на даче, которую заняли в 1981 году после моего избрания членом Политбюро ЦК. Избрание генсеком вызвало и здесь проблемы. Дело в том, что дача не позволяла разместить службы, связанные с обеспечением деятельности главы государства, каким де-факто являлся Генеральный секретарь ЦК КПСС. Читатель может спросить: но ведь были же дачи, на которых жили и работали Брежнев, Андропов, наконец, Черненко? Да, эти дачи никуда не исчезли, но в соответствии с решением Политбюро на них продолжали жить семьи умерших генсеков.

Чебриков предложил приспособить под резиденцию генсека одну из строящихся дач под деревней Раздоры. Внесли изменения в проект, включив «дом для расположения охраны», «узел стратегической связи», «вертолетную площадку», «помещение для транспорта и специальной техники». В главное здание добавили комнаты для приема гостей, проведения по необходимости заседаний Политбюро или совещаний, комнату для медперсонала. Переселилась семья на новую дачу через год — теперь там находится загородная резиденция Президента Российской Федерации.

Усилился контроль за медицинским и продовольственным обслуживанием, практически за всем, что поступало в семью и с кем она была связана. Словом, началась настоящая «жизнь под колпаком». А с другой стороны, нарастало внимание прессы. И это касалось не только меня, распространялось на Раису Максимовну, всех членов семьи. Часто мы собирались даже поздно ночью, чтобы накоротке обговорить возникшие срочные дела, события, впечатления. Не так легко оказалось оберегать свой дом для себя, открывать его дверь только для близких, сохранять очаг, чтобы он горел.

Уже в первые месяцы моего «генсекства» к Ирине и Анатолию стали поступать по месту работы обращения по разным вопросам от москвичей, приезжих, даже из-за рубежа. О злоупотреблениях местных властей, гонениях, преследовании за критику, с просьбами о помиловании, выделении жилья, помощи в лечении тяжелых болезней и многом другом. Появились «брошенные» мной жены, матери, дети. Потянулись и странные люди — с навязчивыми идеями, прожектами.

Ясно, что Ирина и Анатолий не имели никаких прав для того, чтобы решать проблемы. И чтобы откликнуться на обращения, советовали людям куда пойти, а в крайних случаях, когда дело не терпит, звонили в общий отдел ЦК и помогали встретиться с теми, кто может что-то сделать.

Все больше забот у нас к этому времени было о стареющих родителях. Моя мать, продолжавшая жить в Привольном, постоянно болела. Здоровье родителей Раисы Максимовны, живших в Краснодаре, тоже стало ухудшаться. Сказывались годы, то, что пришлось вынести их поколению. В июне 1986 года нас постигло тяжелое горе — умер отец Раисы Максимовны.

Максим Андреевич был человеком на редкость добрым, мягким, работящим и жизнелюбивым. Даже уйдя на пенсию, не захотел по примеру других просиживать днями на скамейке, «забивать козла» да судачить. Нашел посильную работу и каждый день шел делать дело — не важно какое. Неожиданно и для него, и для всех нас сдало сердце. Его поместили в кремлевскую больницу, поставили стимулятор сердечной деятельности, самочувствие Максима Андреевича улучшилось. Поправляясь, он сказал Раисе Максимовне: «Спасибо тебе, доченька, ты вновь подарила мне жизнь». Кажется, все образовалось, а вскоре его не стало: возвращался с прогулки и скоропостижно скончался на пороге дома. На похороны отца съехались все близкие.

В Краснодаре, где закончилась долгая трудовая жизнь Максима Андреевича Титаренко, покоится его прах. Спустя несколько месяцев по просьбе Раисы Максимовны над могилой соорудили надгробье. Добросердечные люди ухаживают за ней, и мы им за это безмерно благодарны.

Пришла беда — отворяй ворота: в августе 1986 года скончался отец Анатолия, наш с Раисой Максимовной ровесник. Погубил рак головного мозга. Самая квалифицированная помощь — академика-нейрохирурга Александра Коновалова — не помогла.

1987 год для семьи ознаменовался несколькими событиями. В январе исполнилось 30 лет Ирине. В марте она родила еще одну внучку, а в сентябре Ксения пошла в школу. Вот несколько ее суждений из дневниковых записей Раисы Максимовны:

«Михаил Сергеевич едет в Варшаву на продление договора. Ксюша, провожая его, просит: «Дедуля, сходи на могилу Анны Герман — обязательно».

«Дедуля, а кто ты в Кремле?»

«Рассказывает о занятиях хореографией: «Представляете говорят: уберите живот, уберите попу. Живот можно убрать, а попу?»

«Бабушка Маруся и бабушка Шура долго будут у нас в гостях?» — «А что?» — «Когда у меня будет ребеночек, где же он будет за столом сидеть?»

Все же главное событие года — рождение второй внучки. Ирина хотела мальчика, думала назвать его Михаилом, но родилась девочка. Назвали ее Анастасией. Маленький удивительный человечек принесший столько счастья.

Многое пришлось все же менять, делать то, чего раньше не приходилось делать. Прежде всего это касалось нас с Раисой Максимовной. Сами-то мы оставались теми же — людьми с уже сложившимися взглядами, отношениями между собой, стилем жизни. К 1985 году наш супружеский стаж составлял 31 год. Каждый из нас в студенческие годы сделал свой выбор, и этим определялось все. Нас связывали прежде всего супружеские отношения, но также и общие взгляды на жизнь. Оба исповедовали принцип равенства. Жили общими заботами, помогали друг другу всегда и во всем. Конечно, я не читал за Раису Максимовну лекции по философии, как и она не делала мою работу. Но мы знали, как обстоят дела друг у друга, радовались успехам и переживали неудачи каждого, как свои.

Жизнь наша оказалась отнюдь не легкой, но содержательной и интересной, выводила на широкие и разнообразные контакты с людьми. Приехав в Москву и столкнувшись «в верхах» с другим миропониманием, во многом чуждым нам, мы не стали подстраиваться, ломать себя, благо, столица способна и принять, и предоставить возможности для реализации разных человеческих привязанностей, потребностей. И мы чувствовали себя в московском климате совсем неплохо. Вот в таком виде, с таким взглядом на вещи «чета Горбачевых» предстала перед собственной страной и миром.

Мнение Раисы Максимовны в связи с избранием меня генсеком было определенным — она считала своим долгом, чем может, поддержать меня.

Нам казалось это не только вполне естественным, но и необходимым. В тот переломный для нас момент надо было следовать нашему жизненному правилу — быть вместе.

Но появление генсека и его жены на людях вызвало в обществе резонанс, не меньший, чем политика перестройки».

К политике перестройки отношение было неоднозначным, как в народе, так и в высших эшелонах власти.

Оказавшись единоличным Хозяином Советской империи, Горбачев проявил себя в этой должности достаточно активно. Он достиг вершины. А что дальше? Есть партия, есть партийный аппарат, подчиненный воле Генсека, есть Советский союз… Что к этому всему можно добавить? Ничего! Все это можно просто уничтожить и войти в историю в качестве последнего Генсека, похоронившего партию, и первого Президента государства, которому суждено исчезнуть.

У меня нет ностальгии ни по железной дисциплине и образцовому порядку, ни по партии и империи, которые были разрушены с помощью Горбачева. Но среди ближайшего окружения Президента были люди, готовые остановить процесс «перестройки» и начать реставрацию режима. Но «процесс», который уже «пошел» остановить трудно.

Иванов И. в книге «Маршал Язов» воспроизводит последовательность событий, прослеживает путь от перестройки до путча.

В июле 1986 года состоялась поездка Генерального секретаря ЦК КПСС на Дальний Восток. В ходе ее была организована встреча Горбачева с командованием округа. Генсек тогда «положил глаз» на Язова.

В феврале 1987 года Дмитрию Тимофеевичу вновь «засветила» Москва. Уходя в группу Генеральных инспекторов (в народе прозванную райской группой), заместитель министра обороны по кадрам генерал армии Иван Шкадов предложил своим преемником Дмитрия Язова. У членов Коллегии Министерства обороны и в ЦК партии сомнения не вызывала.

Он стал министром обороны, правда… тринадцатым по счету в 70-летней советской истории. «Несчастливое» число оказалось в конце концов роковым…

Новый министр обороны с первых дней дал понять, что отбывать номер не намерен, и за порученное дело взялся круто. «Перестройка стиля и методов работы, которой требует от нас партия, — заявил он на собрании партийного актива МО СССР 16 июля 1987 г., — пока еще по-настоящему не затронула командно-политические кадры, в том числе в центральном аппарате».

Приблизив Д. Т. Язова к себе, Горбачев на некоторое время приобрел мощного союзника и в своей внешней политике. Этому способствовало и избрание Дмитрия Тимофеевича в июле 1987 года кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. С благословения генсека, он, таким образом, вошел в узкий круг лиц, которым принадлежало последнее слово при решении любого вопроса во внутренней и внешней политике.

…Давая в мае 1991 года интервью итальянской газете «Джорно», Д. Т. Язов на вопрос могут ли Советские Вооруженные Силы совершить государственный переворот, ответил буквально следующее: «Предположение об «угрозе военного переворота силами армии» — надуманное и лишено всяких оснований».

Тем не менее не прошло и четырех месяцев, как события грянули, и немаловажную роль в них сыграли армия и ее министр.

Разочарование — главная причина, заставившая министра обороны, уставника до мозга костей, выступить против Верховного Главнокомандующего. Разочарование в самом Горбачеве и в той линии, которую он вел и которая, по мнению Д. Т. Язова, провозглашенным некогда целям перестройки уже не соответствовала.

И второе: переворотом он события 19–21 августа 1991 г. не считал и не считает. По его убеждению, это была попытка приостановить сползание страны к катастрофе, облегчить участь народа. Предпринять что-либо радикальное Президент СССР был неспособен. В него Д. Т. Язов больше не верил. 1991 год был тяжелым для страны. Что связывало министра обороны будущими с гекачепистами? Как ни парадоксально — практически мало что.

Вице-президент? «К сожалению, я не знал Янаева, я практически просто поддержал все это, не вдаваясь в подробности», — признался сам маршал.

Его убедили в необходимости чрезвычайных мер и хотя бы раз вынудили его сказать: «Согласен». После этого у него, связанного словом офицера, обратного хода не было.

Традиции, связанные с участием военных в смене действующих на подмостках власти лиц, в России богатые. Целый период отечественной истории — от Петра I до Александра I величают «эпохой дворцовых переворотов». Благодаря штыкам гвардии воцарились Екатерина I, Елизавета — «дщерь Петрова», Екатерина II. От рук заговорщиков пал император Павел I. A советская история? Без поддержки высших военных и стоявших за ними воинских частей не удалось бы, наверное, столь легко устранить Берию. Благодаря твердой поддержке маршала Г. К. Жукова в 1957 году устоял в борьбе с «антипартийной группой» Хрущев. И он же, потеряв расположение приближенных, в том числе и министра обороны Р. Я. Малиновского, был вынужден уйти с политической арены в 1964 году. Вряд ли случайно и Брежнев держал на посту главы военного ведомства давно знакомых и близких ему по духу людей — А. А. Гречка и Д. Ф. Устинова, вряд ли случайно вошли они в круг избранных, в политическую элиту — Политбюро ЦК КПСС.

Все это Язову было хорошо известно. И, анализируя давнюю историю и не очень, он, естественно, понимал: в стане заговорщиков ему отведена лишь одна роль — ключевая. Что говорить, страшно было брать ее на себя. И маршал колебался, вновь и вновь взвешивал все «за» и «против».

В конечном итоге плюсы перевесили, и Д. Т. Язов сказал «да». Правда, с твердой оговоркой, что армии, будет отведена роль пассивной давящей силы.

Итак, отсчет времени начался. Пролог завершился, началось основное действие.

Но в его организации и проведении военным хотя и отводилась ключевая роль, но отнюдь не руководящая и направляющая. Брать эту роль на себя Маршал Советского Союза не планировал да и не хотел. Он привык повиноваться политикам.

…Министр обороны прибыл на службу как всегда рано. В 9 часов утра собрал совещание в весьма узком кругу — в основном из лиц, прямо или косвенно осведомленных о грядущих событиях. Обычно перед открытием совещаний маршал весело здоровался с подчиненными, отпускал шутки. Сегодня он был серьезен и даже мрачноват. На лице лежал отпечаток усталости — результат бессонной ночи, тяжелых раздумий.

Поприветствовав собравшихся, сообщил им, что в силу складывающейся неблагоприятной обстановки в Форосе, к Президенту СССР Горбачеву, вылетает группа товарищей, чтобы предложить ввести в стране чрезвычайное положение. В случае введения ЧП будут задействованы войска с целью охраны объектов поддержания общественного порядка. Для отслеживания обстановки, поддерживания связи и координации действий с местными органами власти принято решение направить представителей Минобороны в некоторые военные округа. Здесь же министр обороны определил, что в Прибалтийский военный округ вылетит генерал армии — А. В. Бетехтин, в Туркестанский — генерал-полковник Н. А. Моисеев, в Ленинградский — генерал армии В. Ф. Ермаков. Попросил вылететь сегодня — 18 августа, по прибытии установить связь с министром обороны и ЦКП — Центральным командным пунктом. Перед закрытием совещания предупредил: если чрезвычайное положение введено не будет, никаких самостоятельных действий не предпринимать. В 9.25 совещание закончилось.

Маховик событий раскручивался и в Москве. В Форос (с посадкой на военном аэродроме в Бильбеке) для встречи с Горбачевым улетели Бакланов, Шенин, Варенников, Болдин и Плеханов. А несколько ранее, примерно в 12.00, к министру обороны прибыл Председатель КГБ. Поинтересовался готовностью самолета для визита к Президенту. Д. Т. Язов сообщил, что самолет выделен, все к полету готово. В ходе беседы было предложено пригласить сюда же министра внутренних дел Пуго. Дело в том, что руководитель МВД СССР находился в отпуске и в предыдущих встречах не участвовал. Но поскольку он 18 августа прибыл в Москву, его удалось найти по телефону, и к 13.00 он был в кабинете министра обороны. Информацию о намечаемых мерах встретил спокойно. Предложил наметить меры по организации взаимодействия трех представленных в кабинете ведомств. В отношении попытки уговорить Президента ввести ЧП в стране покачал головой, сказал: «Не решится он на это».

Около 22 часов возвратились из Фороса «полпреды». Возвратились, как заметил Язов на допросе, «с довольно кислыми физиономиями». Но часом ранее В. А. Крючков уже сообщил предварительные итоги переговоров с Президентом. Стало ясно, что прежний план — добиться от Горбачева подписания Указа о введении чрезвычайного положения или о передаче своих полномочий вице-президенту сорвался. Несколько минут все растерянно молчали. Затем стали обсуждать, что делать дальше. Крючков подытожил, что ждать больше нечего.

Пути отступления тоже оказались отрезанными: ультиматум Президенту предъявлен, связь отключена, охрана заменена. К принятию какого-либо решения стал подталкивать и личностный мотив: все «засветились», и если не идти вперед, завтра же последуют контрмеры. Решили идти вперед. Стали уговаривать Янаева взять на себя функции главы государства, предложили образовать ГКЧП. К 23 часам раздали проект Указа вице-президента о взятии на себя функций Президента, другие проекты документов.

В 23.30 Янаев подписал указ о взятии на себя полномочий Президента страны. Он же вместе с Баклановым и Павловым подписал «Заявление советского руководства» о создании ГКЧП и о введении в некоторых местностях СССР режима чрезвычайного положения. Язов, как и другие члены ГКЧП, завизировал документ. То, что происходило в те часы в Кремле, весьма отдаленно напоминало жалкое подобие заговора. Отсутствие конкретных и взаимоувязанных планов, импровизация, расплывчатые решения, отсутствие признанного лидера.

И еще: растерянность и страх. Страх ответственности господствовал в каменных кремлевских залах и кабинетах.

Разъезжались поздно. Министр обороны поехал в здание министерства отдать необходимые указания.

Следует сказать еще вот о чем. Отключение Президента от всех видов связи, в том числе и специальной, стало причиной изъятия его абонентского комплекта, управляющего стратегическими ядерными силами, знаменитого «ядерного чемоданчика». Сделано это было с разрешения министра обороны.

19 августа. Подъем после бессонной ночи у министра обороны был очень ранний и скоротечный. По крайней мере, уже в 5.30 он позвонил из кабинета своему первому заместителю, генералу армии К. А. Кочетову, отдыхавшему в Крыму. Предложил вылететь в Москву «в связи с возникшими обстоятельствами». Несколькими минутами позже Д. Т. Язов связался с командующим войсками Московского военного округа генерал-полковником Н. В. Калининым. Отдал распоряжение ввести в Москву Таманскую мотострелковую и Кантемировскую танковую дивизии.

Поднятые по тревоге дивизии через 50 минут рванулись по направлению к белокаменной, лязгом гусениц и ревом моторов будоража подмосковные леса и поля, вселяя страх в водителей и пассажиров замершего на обочине автотранспорта.

Примерно в то же время, а точней в 5 часов, командующему ВДВ генерал-лейтенанту П. С. Грачеву позвонил заместитель министра обороны генерал-полковник В. А. Ачалов и, ссылаясь на указание Д. Т. Язова, приказал выдвигать в столицу Тульскую воздушно-десантную дивизию.

Таким образом, войска покинули места постоянной дислокации и двинулись к Москве еще до того, как мир услышал о ГКЧП и объявленных им мерах.

Между тем маршал Язов продолжал нести свой крест. На 6.00 были вызваны находившиеся в Москве члены Коллегии и другие руководители центрального аппарата Министерства обороны. Язов начал с заявления А. И. Лукьянова о том, что предлагаемый к подписанию проект Союзного Договора противоречит результатам референдума, в ходе которого большинство населения республик высказалось за единый Союз, а также решениям II съезда народных депутатов СССР.

Договор собирается подписать группа людей, хоть и являющихся президентами, продолжал министр, но не уполномоченных народами развалить СССР. М. С. Горбачев настаивает на подписании Договора. Группа членов Совета безопасности обратилась к нему с предложением подписать Указ о введении чрезвычайного положения. Он отказался. Указ подписал Янаев. В 6.15 текст будет передан средствами массовой информации, вместе с «Обращением к советскому народу».

Еще к 6 часам утра дислоцированные в Москве воинские подразделения были направлены к останкинскому телецентру для обеспечения его работы в том режиме, который был приемлем для ГКЧП. Под охрану брались также правительственные здания, станции радиовещания, междугородной и международной связи, ТАСС, другие объекты. В Москву для подкрепления политических акций военной силой было введено в общей сложности около 4600 человек личного состава, более 300 танков, около 270 БМП, 150 БТР и 430 автомобилей.

«Что делать?», — спрашивал себя министр обороны. Отступать он не умел. Учил войска и сам учился наступлению, обороне, встречному бою. Но не отступлению. Поведение Янаева и Павлова подталкивало его не только к решительности, но и к большей осмотрительности.

Еще рано утром командующему воздушно-десантными войсками генералу П. С. Грачеву позвонил Б. Н. Ельцин. Спросил, что происходит? Версию ГКЧП, известную Грачеву от Язова, о болезни Президента СССР, отверг. Спросил: «Выделишь своих людей на охрану?» Грачев ответил согласием, после чего доложил министру обороны. Маршал несколько минут поразмыслил и отдал распоряжение направить к Белому дому батальон десантников во главе с заместителем Грачева генерал-майором А. Лебедем.

К полудню Российское информационное агентство передало Обращение к гражданам России, подписанное Б. Н. Ельциным, И. С. Силаевым и Р. И. Хасбулатовым. Покинув Белый дом и стоя на танке 110 Таманской дивизии перед телекамерами, президент РСФСР зачитал его, призвав россиян к сопротивлению ГКЧП. В то же время первые колонны демонстрантов вступили на Манежную площадь. Они несли лозунги: «Фашизм не пройдет!», «Свободу!», «Язова, Пуго, Крючкова — под суд!». А около 14 часов РИА передало Указ Ельцина, квалифицирующий действия организаторов ГКЧП как государственный переворот.

Число людей вокруг здания российского парламента постоянно возрастало, активность их повышалась. А рядом боевая техника, оружие, люди, управляющие боевыми машинами.

Было совершенно ясно: именно вокруг Ельцина группируются основные силы, противодействующие ГКЧП. Именно с ним будет основное противоборство.

В 22.30 Б. Н. Ельцин подписал Указ, объявляющий ГКЧП вне закона. Сотрудникам правоохранительных органов и военнослужащим, не поддерживающим ГКЧП и не выполняющим его приказы, гарантировались «правовая защита и моральная поддержка».

21 августа. Тревожная, бессонная ночь стояла над столицей. Не сомкнул глаз и министр обороны, не спали и в Кремле. Оттуда нет-нет, да и звонили Язову. «Шенин, Бакланов», — доложил дежурный офицер. Дважды был звонок от Лукьянова. Маршал ни с кем разговаривать не стал. Да и о чем? Приняв решение дистанцироваться от авантюрных судорог гэкачепис-тов, он даже почувствовал внутреннее облегчение. Теперь он отвечал только перед своей совестью…

Требовательный телефонный звонок вынудил снять трубку — члены ГКЧП, собравшиеся в Кремле, хотели, чтобы министр обороны присоединился к ним.

— Я туда не поеду, — отрезал Язов звонившему Ачалову. — Так им и передай.

А когда, некоторое время спустя, раздался новый звонок, в сердцах приказал:

— Не соединять!

Но что эта компания значила без него, на что могла надеяться? Только армия, а значит и Язов, еще вселяли им кое-какую надежду, если не на успех, то хоть на спасение. Посовещавшись за Кремлевской стеной, утром, 21-го, с «тылов» подъехали к зданию Министерства обороны и, почти крадучись, через спецподъезд Крючков, Шенин, Бакланов, Тизяков, Прокофьев поднялись на лифте прямо в кабинет министра обороны. Разговор пошел на повышенных тонах. Попытались «надавить» на министра обороны: мол, не все потеряно, надо действовать, вести вязкую борьбу. Язов так и не понял, что они имели в виду. Да, признаться, и не очень стремился к этому: для себя он уже все решил окончательно.

Со смешанным чувством иронии смотрел Язов, как петушился лидер московских коммунистов Юрий Прокофьев.

— Это предательство. Я обнадежил людей, нас поддержат рабочие. А вы их предаете… Дайте пистолет — лучше застрелиться…

Язов повернулся к Крючкову, жестко сказал:

— Выход один: включить Горбачеву связь и лететь в Форос. Все.

Он не сказал, что еще часа два назад отдал приказ о переброске на Бильбек морских пехотинцев. На всякий случай могут понадобиться…

Около 9 часов утра началась Коллегия. Выступили главкомы ВВС (Шапошников), ВМФ (Чернавин), РВСН (Максимов). Предложение одно: танкам в городе не место, войска из Москвы надо выводить.

— Да, с этим позором надо кончать, — согласился министр и, обращаясь к начальнику Генштаба Моисееву, бросил: — Готовь директиву…

В это время по «кремлевке» позвонил Крючков:

— Почему не летишь в Крым?

— Провожу Коллегию. Высказались за вывод войск.

И после паузы, вместившей в себя, кажется, все переживания последних дней добавил:

— Я в эти игры больше не играю.

В 13.2021 августа Д. Т. Язов последний раз спустился на лифте из своего кабинета в спецдвор. У подъезда стоял сверкающий черным лаком правительственный «ЗиЛ». Рядом — машина сопровождения с охраной. Водитель привычно открыл перед министром обороны тяжелую дверцу. Грузно усевшись на заднее сиденье, маршал неохотно бросил водителю: «Внуково-2».

«ЗиЛ» подрулил почти к самому трапу стоящего «Ил-62». Д. Т. Язов тяжелой походкой поднялся по нему, покрытому ковровой дорожкой, наверх. В главном салоне уже находились некоторые из членов ГКЧП. Несколькими минутами позже подъехали А. И. Лукьянов, В. А. Ивашко. Подождали, выглядывая в иллюминаторы. Желающих лететь повиниться перед М. С. Горбачевым больше не нашлось. В 14.00 самолет вырулил на взлетную полосу.

По прибытии в Форос на дачу изолированного ими шефа все вошли в гостевой дом и стали ждать. Через охрану доложили Президенту о своем визите. Президент в приеме отказал.

..А потом был полет назад, в Москву. В. А. Крючков летел в самолете с освобожденным из заточения главой государства в качестве заложника с целью возможного предотвращения диверсии в полете.

Остальные пассажиры, не получившие аудиенции у М. С. Горбачева, а также председатель Верховного Совета СССР и первый заместитель Генсека ЦК КПСС возвращались в Москву на борту лайнера, доставившего их в Бильбек. Но в хвостовом салоне находились и другие пассажиры — офицеры МВД России.

В половине третьего ночи колеса «ИЛ-62» коснулись бетонки престижного внуковского аэропорта. Членов ГКЧП у трапа ожидали люди с автоматами наперевес. Сзади их сопровождали летевшие в самолете офицеры внутренних войск, также готовые к немедленному применению оружия.

Д. Т. Язов, встряхнувшись, бодро зашагал к зданию прилета. В холле к нему подошел заместитель начальника 9 управления (охраны) КГБ СССР и предложил: «Дмитрий Тимофеевич, зайдите, пожалуйста, сюда» и показал на дверь зала, где обычно перед вылетом останавливались члены Политбюро ЦК КПСС и другие государственные деятели высокого ранга. Там же М. С. Горбачев кратко делился со своими соратниками результатами своих зарубежных визитов сразу после приземления.

Маршал вошел в зал. Генеральный прокурор России объявил о задержании его за участие в государственном перевороте. Через несколько минут черная «Волга» увезла уже бывшего министра обороны СССР в ночную темноту. Прибывший за ним во Внуково «ЗиЛ» возвратился в ГОН (гараж особого назначения) пустым…

Ночью 23 августа маршал Язов был увезен в один из изоляторов Московской области — Кашина. Везли его скрытно, дворами и проселками. И снова допрос, а затем объявление об аресте. В душе еще теплилась надежда на вызов к Горбачеву и возможное прощение. Естественно, с освобождением от должности министра обороны СССР и уходом в отставку. Но такого приглашения не последовало. Поняв серьезность положения, маршал 23 августа обратился с письмом к Генеральному прокурору России, в котором просил дать ему адвоката.

Затем перед телекамерой наговорил обращение к Президенту СССР, которое затем стало достоянием сначала журнала «Шпигель», а затем и общественности.

26 августа ночью маршал был переправлен в «Матросскую тишину». Об этой тюрьме он был наслышан. Но представить, что будет здесь находиться в качестве узника, да еще в общей камере с двумя, а затем и с 16 арестованными за общеуголовные преступления — такое не снилось даже в самом страшном сне.

Сокамерники отнеслись я бывшему министру обороны СССР с глубоким сочувствием и уважением.

Итак, сомнений в серьезности намерений Российской прокуратуры у Д. Т. Язова не осталось. Как и не осталось надежд на помощь со стороны Горбачева».

Я помню, как говорили о том, что «всех гэкачепис-тов расстреляют» — ведь «измена Родине». Но прошло время, и всех отпустили. Так проще. А как же измена Родине? Оказалось, что все относительно, даже такое святое понятие как Родина. Недаром пелось в песне «С чего начинается Родина?» и «А может она начинается…» Вот в этом то все и дело, что начинается у каждого по-своему. Главное — найти это начало…

«В какой-то момент Ельцина стала раздражать болтовня Горбачева. Еще больше действовало на нервы возрастающее влияние Раисы Максимовны. Она открыто вмешивалась не только в государственные дела, но и безапелляционным тоном раздавала хозяйственные команды. Указывала, например, как переставить мебель в кремлевском кабинете мужа».

В 1991 году в СССР произошел один из крупнейших политических переворотов в истории Российской империи. Старая, одряхлевшая, но пытающаяся молодиться коммунистическая элита, была сметена новой — молодой. Ельцин на трибуне подписывал Указ о запрете КПСС.

Старых убрали, пришел новый эшелон власти.

ОПАСНЫЕ ИГРЫ

В 1994 году в интервью газете «Фигаро» Борис Николаевич Ельцин заявил: «Подлинная опасность для России — это следующий президент.»

«Следующим президентом» стал Борис Николаевич. В 1997 году Борис Николаевич сказал, что не намерен выдвигать свою кандидатуру на третий срок. Что стоит за этими словами-обещанием — каждый понимает по-своему.

Как настоящий абсолютный монарх, Ельцин говорит о себе в третьем лице: «Президент внесет законопроект» или «Президент будет действовать решительно». Борис Ельцин не принадлежит к тому типу личности в истории, который принято называть первичным.

Бориса Ельцина невозможно назвать первопроходцем. Ему не грозила судьба пророка, открывающего новую историческую эпоху. Он не создал новой идеологии. Ельцин стал первым после Горбачева. Он. всегда становился первым после, а раньше всех — никогда. Вторичность Ельцина — не недостаток, это свойство его натуры и, в определенном смысле, — предпосылка успеха в жизни и политике.

Открытие новой эпохи, создание новых ориентиров — не дело Ельцина. Он — последователь по природе. Это ученик, способный превзойти учителя.

Быстрота успеха вторых гарантирована целым набором качеств, которые отсутствуют у интеллектуалов-первопроходцев.

Основоположники-первопроходцы склонны к интеллектуальным комбинациям, рефлексиям и идеализму, поэтому неумело ведут себя в ими же самими созданных ситуациях. Их успех скоротечен. Они быстро уступают место вторым. Вторые тоже имеют особые склонности. Это либо гладиаторы-львы, либо — игроки. В кризисных ситуациях гладиаторы-львы чувствуют себя как в своей родной стихии. Они хорошо подготовлены к управлению окружающими. Это политики, которые постоянно нуждаются в разрядке внутреннего напряжения.

Не боятся конфликтов, решая их чаще всего силовым натиском.

В 1993 году Верховный Совет стремился обеспечить приоритет в иерархии власти, а результатом этого стало укрепление личной власти Ельцина.

По свидетельству Коржакова, после того, как Ельцин предложил Руцкому идти кандидатом в вице-премьеры, «на глазах Руцкого появились слезы благодарности:

— Борис Николаевич, я вас никогда не подведу, вы не ошиблись в своем выборе. Я оправдаю ваше высокое доверие. Я буду сторожевой собакой у вашего кабинета».

«Когда 3 октября 1993 года толпа прорвалась к Белому дому, в Верховном Совете праздновали триумф — народное восстание против диктатуры Ельцина победило. — Писали Н. Гульбинский и М. Шакина. — Депутаты пребывали в восторге. После восьмидневной осады они наконец-то расслабились, налили по рюмашкам что было, а затем собрались разойтись по домам, чтобы помыться и переменить одежду. «И вдруг, — вспоминает один из бывших помощников Руцкого, — призыв Руцкого идти на мэрию и захватывать «Останкино», как обухом по голове. Зачем?» Этот шаг Руцкого стал критическим поворотом в развитии событий.

Призыв Руцкого для властей оказался полной неожиданностью, как это ни странно. Органы безопасности отслеживали ситуацию, но информаторы, которые находились в здании Верховного Совета, ни словом не обмолвились, что подобные идеи и планы зреют в умах депутатских вождей. Этих идей у них просто не было.

Что же подтолкнуло Руцкого к этому роковому, как сегодня признают многие, шагу? Руцкой — человек импульсивный, не рефлексирующий. Очевидно, на него губительно подействовала атмосфера приподнятости, триумфа, царившая в Белом доме. И обманула толпа, прорвавшая милицейское окружение.

Дело в том, что, несмотря на бурные события, большинство москвичей, сторонники Ельцина и демократов, сохраняли спокойствие. Очевидно, они ждали, что вот-вот Ельцин возьмет контроль над положением в свои руки. Никаких демократических митингов, никакого видимого беспокойства с их стороны в течение всего «уикэнда» не было. Это обмануло не только «оппозицию», которая поверила, что толпа, ввалившаяся в Белый дом — это и был народ, но и московские власти, которые явно были деморализованы таким массовым и организованным напором национал-коммунистов.

Только когда в ночь с 3 на 4 октября к Моссовету вышли по призыву Гайдара сторонники демократов, ельцинская власть получила какую-то наглядную поддержку.

Помощники Руцкого утверждают, что очень скоро Руцкой пожалел, что поддался эмоциям. Но исправить уже практически ничего было нельзя. Тем более, что реальная власть уже перешла к «полевым командирам» — Макашову, Баркашову и другим.

Узнав о призыве Руцкого и штурме мэрии и «Останкино», многие лидеры регионов отшатнулись от руководства Белого дома, хотя до того открыто им симпатизировали. Конфликт обострился, но чаша весов Президента стала перевешивать.

Руцкой появился на балконе, решительный, уверенный в себе, начал командовать: женщинам отойти, мужикам становиться в колонны и — на «мэрию, там у них гнездо» и «идите на штурм «Останкино», нам нужен эфир!

Впоследствии помощники Руцкого объясняли, что в мэрии засели снайперы, которые вели огонь по Белому дому. Когда мэрия была взята, то там вообще не обнаружили людей с автоматическим оружием, только обычную охрану с пистолетами Макарова. Атакующие ворвались в здание, побили стекла, избили милиционеров и чиновников. Одного пожилого полковника милиции баркашовцы насмерть забили палками. Министра московского правительства Брагинского избили и повели в Белый дом. На пути им встретился Руцкой, скомандовал: «Обыскать. Связать. Бросить в подвал.» Он был в своей стихии. Шла война, и как привычно было отдавать команды, проявлять жесткость, сжимать в руках пистолет, посылать людей на штурм. Вот, чего не хватало Руцкому…

Зачем защитники Белого дома поехали брать «Останкино»? Без помощи технических специалистов в эфир мятежникам не выйти. И даже если такие специалисты сыщутся. Президенту ничего не стоит отключить телеканал и перевести вещание на резервную станцию, в 50 километрах от Москвы.

У «Останкино» мятежники впервые натолкнулись на серьезное сопротивление. Протаранив главный вход грузовиком и произведя выстрел из гранатомета, они попытались сходу овладеть телецентром. Руководил операцией сам генерал Макашов. Но в здании был не беспомощный ОМОН и не солдаты внутренних войск первого года службы, как у мэрии.

В последний момент к «Останкино» были переброшены спецназовцы из группы «Витязь», одного из элитных подразделений КГБ СССР, перешедшего в управление охраны Президента. Спецназовцы быстро заняли оборону. Между ними и атакующими разгорелся настоящий бой.

Практически в это же время в Москву на вертолете с дачи в Архангельском прилетел президент Ельцин. В Кремле царил хаос, московские власти пребывали в растерянности — шеф московского КГБ, например, был уверен, что московская милиция перешла на сторону Руцкого. Ельцин сразу же созвал заседание коллегии министерства обороны.

Если раньше генералы и стали бы колебаться, то после того, как начался штурм «Останкино», мэрии, были совершены попытки захватить ТАСС и Генштаб, их желание сохранить нейтралитет было сильно поколеблено. И тем не менее Грачев долго сомневался, прежде чем отдать команду. По словам очевидцев, не помогло даже прибытие в министерство обороны премьер-министра Черномырдина, который крыл Грачева отборнейшим матом. Проезжая мимо разрушенной мэрии Черномырдин был так поражен этой картиной, что, еще недавно выступавший за мягкий, без чрезвычайного положения роспуск парламента, премьер-министр стал ярым приверженцем немедленных и самых жестких мер. «Это же зверье!» — кричал он.

Ельцин получил согласие генералов задействовать войска только после того, как все взял на себя, заявив, что он несет всю полноту ответственности за то, что произойдет в ближайшие несколько часов, и подписал указ об использовании вооруженных сил для восстановления порядка.

А в Белом доме в это время царила эйфория. Когда погас экран останкинского канала телевидения, депутаты закричали «Победа?». Они поторопились, так как впоследствии выяснилось, что канал был отключен по распоряжению председателя государственной телерадиокомпании Брагина, а вовсе не потому, что центр был захвачен мятежниками.

«Теперь мы выиграли, — уверенно говорил Хасбулатов. — Мэрия взята, «Останкино» тоже. Штурм Кремля — дело нескольких часов. Сейчас сюда подходят верные нам войска. Оккупационный режим пал».

Как можно было представлять события в столь извращенном виде? Ведь был в Белом доме «министр безопасности» Баранников, «министр обороны» Ачалов, квалифицированные специалисты, уж они-то могли знать, что происходит на самом деле. Впрочем, не исключено, что, звоня в воинские части, они действительно получали, всяческие заверения в поддержке и рапорты о выходе войск, спешащих на подмогу Белому дому. Но даже если так, как же можно было эту информацию не перепроверить десять раз?

Руцкой особенно надеялся на авиацию. Но его помощники, судя по всему, лучше сообразили, что произойдет в ближайшие часы. Под каким-то предлогом покинул Белый дом первый советник Руцкого Андрей Федоров, столь долго тянувший своего шефа к национал-патриотам.

Куда-то исчез руководитель секретариата Валерий Краснов. С Руцким оставался только начальник охраны Владимир Тараненко.

Ночью с 3 на 4 октября в столицу вошли войска. Их позже упрекали в медлительности, но, по мнению специалистов, на самом деле были перекрыты все нормы боеготовности. Как только Ельцин появился в Кремле, было принято политическое решение, разработан план операции, а в два часа ночи по улицам Москвы уже двигались танки.

Танки и бронетранспортеры правительственных частей расположились около гостиницы «Украина» напротив Белого дома.

В восемь утра начался обстрел. Руцкой до последней минуты верил, что бронетехника пришла на помощь «оппозиции». Его сбили с толку люди в штатском, сидевшие на танках и БТРах. Но это были члены Союза ветеранов Афганистана, объявившие войну Руцкому и Хасбулатову и во главе с бывшим другом Руцкого Александром Котеневым прибывшие штурмовать Белый дом.

Из здания Верховного Совета боевики вели интенсивный огонь по бронетехнике, но когда первый танк выстрелил по Белому дому, последние иллюзии начали рассеиваться.

Хасбулатов сидел в кресле, уставившись в одну точку и не обращая внимания на «министра безопасности» Баранникова, который пытался «докладывать обстановку». Подошедший «министр обороны» Ачалов начал было: «По моим сведениям имеются части, которые отказались выполнить приказ Ельцина о штурме».

«Меня не интересует, — отрешенно перебил его Хасбулатов, — какие части отказались. Меня интересует, какие части пришли». И снова погрузился в прострацию. Внезапно его взгляд упал на корреспондента информационного агентства «Интерфакс» Терехова, который все время находился в кабинете. «А, и ты здесь, — медленно произнес спикер. — Ты уходи, не оставайся. Ты же видишь, что сейчас будет».

Он уже понимал, что дело проиграно. А Руцкой продолжал развивать бешеную деятельность. «Он был в каком-то лихорадочном возбуждении», — вспоминает Терехов. С Руцким неотступно находился Виталий Уражцев.

После выстрела по башне Белого дома в 10 часов 15 минут остановились часы на здании парламента. Потом появились вертолеты. Руцкой был уверен, что они прилетели ему на помощь, но на самом деле это были вертолеты правительственных сил. В случае необходимости они могли обстрелять Белый дом управляемыми реактивными снарядами или высадить десайт. Но эти планы в конце концов были отвергнуты, поскольку при таком обстреле могло обрушиться все здание, а высадка с воздуха привела бы к огромным потерям со стороны атакующих.

Около десяти часов утра Руцкой обратился к Терехову, у которого был радиотелефон: «Слава, соединись со своим начальником, пусть он позвонит Черномырдину. Мы готовы начать переговоры». Вскоре поступил ответ Черномырдина: «Никаких переговоров. Безоговорочная капитуляция. Выход парламентариев с белым флагом через двадцатый подъезд. Сдача оружия.»

Стали думать, кому идти. Народу оставалось совсем немного, толпа восторженных парламентариев куда-то рассосалась. «Давайте, я пойду, — вдруг предложил Терехов. — А вы сообщите Черномырдину, что сдаетесь.»

«Ладно, иди, — ответил Руцкой. — Пока ты дойдешь, глядишь, еще подлетят вертолеты из Тушина.»

«Нет, так не пойдет, — Терехов отложил простыню, взятую вместо белого флага. — Если сдаетесь, так уж сдавайтесь.»

«Ладно, сдаемся», — сказал Руцкой.

Терехов подхватил простыню и направился вниз. Танковый обстрел продолжался. Дрожали стены. По коридорам расхаживали люди с оружием, некоторые в военной форме. Кто был кто, уже вряд ли кто-нибудь взялся бы сказать. На первом этаже Терехова остановили, заставили лечь на пол — руки за голову. «Шевельнешься — пристрелим», — предупредили и для убедительности ударили прикладом. На полу в холле уже лежали 250 человек — женщины, сотрудники Белого дома, очевидно, намеревавшиеся покинуть здание. Были священники, которые несмотря на запрет читали вслух молитвы. Позже Терехова отвели в подвал. Он так и не понял, что за люди его задержали.

По сути дела все было уже кончено, хотя Руцкой еще суетился, создавая видимость энергичных действий. Хасбулатов сидел в глубоком кресле с трубкой в руках и повторял в пустоту: «Я несколько лет знал Ельцина, но мне и в голову не приходило, что он способен на такое».

Днем 4 октября распространилось сообщение, что Хасбулатов с Руцким вызвали к себе членов своих семей. Многие восприняли это так, что они хотят покончить счеты с жизнью. Впрочем, мы ни секунды не сомневались, что Руцкой этого не сделает, несмотря на все разговоры об офицерской чести. Уражцев впоследствии уверял всех, что Руцкой хотел застрелиться, но Уражцев убедил его этого не делать, дескать, живым он будет опаснее для Ельцина. Это ложь. Все свидетельства сходятся в одном — Руцкой до последнего момента пытался организовать свое спасение, все усилия и душевные силы были направлены именно на это. Агрессивное настроение отнюдь не сочеталось с мыслью о самоубийстве. Впрочем, позднее выяснилось, что сообщение о вызове семей — фальшивка.

Но вот обращение к западным посольствам за гарантиями безопасности — не фальшивка, а как говорится, задокументированный факт. Иностранная пресса вдоволь поиздевалась над Хасбулатовым и Руцким, которые вечно во всем обвиняли Запад, клеймили его стремление «сделать из России сырьевой придаток», а в критический момент, обращаясь к нему, возопили о помощи.

Спрятавшись от пуль за письменным столом, сидя на полу в камуфляжной десантной форме и кроссовках, Руцкой обрывал телефон. Он кричал кому-то в трубку: «Я обращаюсь к военным летчикам, я прошу, я требую: поднимите в воздух самолеты!» Он звонил председателю Конституционного суда Валерию Зорькину и, густо сдабривая речь матом, требовал и умолял его связаться с посольствами: «Ерин дал команду — свидетелей не брать… Они нас живыми не оставят… Пошли сюда от Содружества Независимых Государств, пошли от Совета федерации. Врет Черномырдин, врет Ерин! Я тебя умоляю, Валера, ну ты понимаешь, ты же верующий (мат), на тебе же будет грех!.. Звони в иностранные посольства, пускай иностранные послы едут сюда.»

Последние интервью Руцкой дал журналистам французской телекомпании. Он показывал им свой автомат, утверждал, что не стрелял, опять говорил про Ерина, который дал приказ живым никого не брать, повторял, что они расстреляли парламентера, того самого Терехова, который на самом деле в это время томился в подвале Белого дома, что всех расстреливают в упор на месте.

Около четырех часов дня в здание вошла группа «Альфа» — специальное подразделение по борьбе с терроризмом. Без единого выстрела спецназовцы проложили себе путь и уступили в зал Совета национальностей, где собрались депутаты. Узнав об этом Баранников сказал: «Ну, все, надо сдаваться».

Когда-то Руцкой яростно отрицал, что сдался в плен моджахедам. И даже выиграл судебный процесс у тележурналиста, обвинившего его в этом. «Руцкие в плен не сдаются», — гордо заявил он.

Руцкой сдался. Вместе с Хасбулатовым, Баранниковым, Ачаловым, Макашовым. Неплохо держался только генерал Макашов. На Хасбулатове лица' не было. Бывший вице-президент выглядел еще более поседевшим и совершенно потерянным. Главарей мятежа повели к автобусу, чтобы отправить в «Лефортово» — следственный изолятор министерства безопасности».

«Эксперты и политологи выстраивают целые теории, анализируют мифические цепочки кремлевских взаимоотношений, чтобы логично объяснить то или иное кадровое назначение. — Пишет генерал-лейтенант Александр Коржаков. — Но никаких теорий в современной российской кадровой политике не было и нет».

Борис Ельцин, обладая качествами льва-гладиатора, проявил себя и как политик-игрок. Власть для него — приз, выигрыш. Борьба с соперниками: с Горбачевым, а позднее с Руцким и Хасбулатовым — опасная игра, которая все же не перестает быть игрой. «В оценках людей у него едва ли не главным критерием было простое правило: если человек не высказывается о Борисе Николаевиче плохо, значит, он может работать в команде», — утверждает Коржаков.

Политической игре Ельцин отдается со страстью спортсмена, с азартом игрока. Основное стремление Бориса Николаевича — всегда оставаться лидером, всеми средствами выигрывать. Выигрывать, постоянно повышая ставки, ставя все на кон игры — вот натура Ельцина.

В кризисных ситуациях Ельцин лучше всего чувствует свои способности и компетенцию. Он достаточно силен, чтобы выдержать удары судьбы. Его не отягощают внутренние конфликты.

В тоже время, политики этого типа не способны к импровизациям. Политические импровизации заменяет смена окружения — соратников.

Смена окружения может происходить молниеносно. Вот как это выглядит в мемуарах бывшего руководителя Службы безопасности Президента генерал-лейтенанта Александра Коржакова: «Пишите рапорт об отставке, — сказал президент.

— Есть.

— Ну что, пишем? — спрашиваю Барсукова.

Мы с улыбочками за полминуты написали рапорта. Сейчас трудно объяснить, почему улыбались. Может, принимали происходящее за игру».

Александр Коржаков находился рядом с Ельциным одиннадцать лет. Вместе со своим шефом он пережил все взлеты и падения. 20 июня 1996 года, накануне второго тура президентских выборов Александр Коржаков был отправлен в отставку с поста Службы безопасности Президента.

Александр Коржаков написал книгу «Борис Ельцин: от рассвета до заката», которая, по мнению автора должна была вызвать политический кризис. А мне кажется, что мы уже более 80 лет не выходим из кризиса. В предисловии к своей книге Александр Коржаков сам ставит пред собой вопрос: не опасаюсь ли я упреков в предательстве? На этот вопрос генерал отвечает не только себе, но и читателям: «Достойно расстаться с человеком, тем более близким всегда труднее, чем сойтись. Я готов был к джентльменскому «разводу» — молчать, молчать и еще раз молчать. Но травля в прессе, развязанная «обновленным» окружением президента, угроза физической расправы со мной, доведенная до моего сведения дикая формулировка «семья дала разрешение на арест Коржакова» расставили все точки над «і». Увы, но предал меня и нашу многолетнюю дружбу сам Борис Николаевич».

Младшая дочь Бориса Ельцина, Татьяна Дьяченко стала советником своего папы.

«У Тани, видимо, с детства остался комплекс собственной нереализованности. Недаром Чубайс сразу после выборов заметил в узком кругу:

— Эта девочка полюбила власть. Давайте попробуем сделать из нее вице-президента.

…Второго ребенка Таня родила почти в тридцать пять лет. Маленькому Глебу наняли нянек, которые занимались с ним круглые сутки. А мама тем временем реализовывала себя в предвыборном штабе. Глеб — мой крестник, и я переживаю, что теперь лишен возможности навещать малыша».

Журнал «Лица» напечатал рассказ Татьяны Дьяченко о папе, материал был взят из материалов программы «Совершенно секретно»:

«Папа никогда не был жестким, хотя он всегда был с нами строг. Мы его в какой-то степени даже боялись. Вернее, боялись, например, получать плохие оценки в школе. Даже четверки. Правда, рукоприкладством он никогда не занимался.

Как правило, хватало взгляда… От его осуждающего взгляда я готова была сквозь землю провалиться. Сейчас, по прошествии времени, я понимаю, что в общем-то в семье нас явно не воспитывали. Это был просто личный пример. Отношение родителей к жизни, к друзьям, к детям. Сколько себя помню, мы всегда старались подражать им.

Я всегда считала, что мама слишком подчиняется во всем папе. Мне казалось, что в моей семье все будет по-другому. Но в результате я такая же ведомая в своей семье, как мама.

Довольно рано нам пришлось осознать, что означает быть ребенком высокопоставленного человека. Когда ко мне кто-то хорошо относился, я начинала сомневаться: действительно ли я такая хорошая или просто во мне видят лишь дочь первого секретаря обкома. Наверное, поэтому я уехала из Свердловска в Московский университет. Когда однокурсники спрашивали меня, кто мой папа, я отвечала, что по образованию он — инженер-строитель. То есть впрямую я не врала. Просто не договаривала. Когда мой муж за мной ухаживал, он признался, что не любит детей высокопоставленных родителей. И очень долго я боялась ему признаться, из какой я семьи. Потом уже, когда он окончательно влюбился, это стало неважно…

Почему-то считается, что папа плохо информирован о том, что происходит в стране. Это неправда. У него невероятно полная информация, столько источников! Кроме того, мы с Леной — хороший источник информации. Все-таки у нас очень широкий круг общения. Ну и газеты. Папа каждое утро прочитывает.

Один из трудных моментов в жизни нашей семьи — осень 1987 года, тот знаменитый пленум. Мы знали, что папа принял решение, и были готовы к этому его шагу. Правда, оказалось, что мы не очень подготовились к последствиям. Иногда свои шаги папа обсуждал с нами. Он часто собирал нас и даже зачитывал наиболее яркие моменты своих выступлений. Он никогда не спрашивал совета. Он всегда внимательно выслушивает наше мнение, но все-таки в результате поступает так, как считает нужным. Той осенью папа тоже нас собрал и спросил, поддерживаем ли мы его. Мы все поддержали. Считается почему-то, что в тот период от него и от нашей семьи вообще отвернулись многие друзья. Это совершенно не так. Отвернулись только те, кто формально был рядом. В общем-то — это небольшая потеря. Друзья остались рядом. Я это знаю и по себе. У меня слезы наворачивались на глаза, когда на работе меня поддерживали даже не друзья, а просто сотрудники.

Долго ли папа принимал решение об участии в последних президентских выборах? Ведь в конце концов от этой работы можно устать чисто физически. Так вот, решение это досталось ему нелегко. Он не говорил с нами на эту тему, но мы всегда чувствуем, когда его что-то мучает. Лена, кстати, была против. И я тоже. Если бы видела достойного кандидата, если бы мне не было страшно за себя, за своих детей, за страну, — я с утра до вечера уговаривала бы папу отказаться от этой работы. Но не было тогда, по-моему, такого человека.

Нас иногда спрашивают, счастливый ли папа человек. Ему, конечно, нравится дело, которым он занимается. Но это действительно очень тяжелая работа. В одном я уверена на сто процентов — дома, в семье он счастлив. Раньше мы жили отдельно. Но теперь, как правило, все время проводим вместе. Вечерами, когда папа приходит домой, мы стараемся не говорить о работе. Я подсовываю ему маленького Глебушку, и он просто тает.

Может ли президентом России когда-нибудь стать женщина? Во-первых, наша история знает тому примеры. Достаточно вспомнить Екатерину Великую… А во-вторых, я против того, чтобы политиков делили по половому признаку. Главное, чтобы президентом страны был человек знающий, надежный, справедливый, чтобы не было страшно за страну. Чтобы мог осуществлять те реформы, которые необходимы стране. Про себя могу сказать: мне бы не хотелось, чтобы мой сын Борис пошел бы по стопам деда. Все-таки еще хочется пожить нормальной, человеческой жизнью, без этих каждодневных тревог и бессонных ночей».

Татьяна Дьяченко не первый раз замужем, ее сын от первого брака, Борис, имеет башкирские корни.

«С Алексеем Дьяченко Таня познакомилась в научно-исследовательском институте, — пишет Александр Коржаков, — они работали в одной лаборатории. Потом поженились, и Алексей усыновил ее сына Борьку.

В семье Ельциных младшую дочь считали особым ребенком. Борис Николаевич никогда не стеснялся выделять ее при гостях, невольно задевая самолюбие старшей дочери Лены. Мне всегда было неловко, когда Таню расхваливали в присутствии Лены, давая понять окружающим, что девочки имеют разную ценность для родителей. Хотя Лена очень умная, закончила, в отличие от сестры, среднюю школу с медалью, а потом и институт с красным дипломом. Она сразу удачно вышла замуж, оставила работу и занималась только семьей.

Таня же всегда жила с родителями. Переехав из Свердловска в Москву, Борис Николаевич сразу выхлопотал для семьи Лены отдельную жилплощадь, а младшая дочь поселилась у папы с мамой. Ее никогда не тяготила жизнь с ними под одной крышей».

Интерес к себе вызывают не только дочери президента Ельцина, но и к представители самого младшего поколения большого семейства главы государства.

Корреспондентам «Огонька» Грецовой О. и Жукову А. в 1997 году удалось договориться с мамами и папами, чтобы внуки и внучки президента рассказали о себе. В доме на Осенней, корреспондентам «Огонька» довелось услышать немало любопытных подробностей из жизни самых младших Ельциных. Как выяснилось, они всегда ощущали «груз» дедушкиной фамилии».

«Самым немногословным оказался Глеб, сын младшей дочери Бориса Ельцина — Татьяны. Глеб — хотя и упрямый ребенок, но зато очень ласковый и больше всего на свете любит целоваться. Кроме бабушек и мамы, главная няня — сестра Катя. В семье говорят, что именно она обращается с Глебом «как надо», проявляя свои педагогические способности.

Что касается Бориса — старшего сына Татьяны, то по решению семейного совета он носит фамилию деда и внешне очень похож на Бориса Николаевича в молодости. После десятого класса Борис уехал в Англию, чтобы продолжить там изучение английского языка. Курс в школе рассчитан на три года, но, возможно, Борис проучится там год и вернется в Москву, по которой он очень скучает. По словам Татьяны Борисовны, уезжать Борису совсем не хотелось, хотя было интересно побывать в другой стране, почувствовать себя взрослым и самостоятельным.

На оплату обучения требовалось примерно 20 тысяч долларов в год.

У дедушки был гонорар за книги — он помог.

Сегодня Борис занимается по английским учебникам, но экзамены он будет также сдавать и экстерном в Москве. С шести лет, хотя и с небольшими перерывами, Борис занимается теннисом, любит играть в футбол и хоккей, увлекается компьютерными играми, читает Чехова, Булгакова и Куприна. Одежду, как и всякий молодой человек, он предпочитает носить свободную и переживает, что в школе приходится ходить в брюках, пиджаке и галстуке.

И совсем под большим секретом нам рассказали (конечно, не его домочадцы), что Боря пользуется успехом у представительниц женского пола, но в Москве его ждет подруга, которой он хранит верность.

Самая любимая еда Бориса — вареная картошка, черный хлеб и кока-кола. Впрочем, картошку в семье обожают все. Из своих родичей — и больших, и маленьких — Борис больше всего дружит со своей кузиной Машей. С самого детства они обмениваются друг с другом нежными посланиями, а сегодня очень скучают друг о друге.

Маша учится в одной из московских школ с французским языком, заканчивает музыкальную школу по классу рояля. Самые любимые предметы — французский язык, алгебра и геометрия. Маша мечтает стать детским врачом, любит (по ее собственному признанию) поесть, и побольше, можно и без хлеба, хочет завести ротвейлера и любит ходить в коротких юбках.

Несмотря на то, что из современных музыкальных стилей она предпочитает рейв, с удовольствием слушает Бетховена и Моцарта.

Маша не считает себя спортивным человеком, но любит путешествовать, плавать, отдыхать на природе. По словам мамы, Елены Борисовны, Маша любит не только поесть, но и что-нибудь приготовить. Коронное блюдо «от Маши Ельциной» — пирожное «картошка», которое она, по признанию домашних, готовит за 15 минут.

Пожалуй, самой серьезной и даже несколько философски настроенной натурой в семье считается семнадцатилетняя Катя, которая учится в Московском университете. Катя, по ее словам, мечтает стать школьным учителем.

В свое время Катя много и небезрезультатно занималась спортом — плаванием, художественной гимнастикой, теннисом, шейпингом, даже балетом.

Как ни странно это выглядит в столь романтическом возрасте — Катя признается, что не любит мечтать. «Люблю, когда исполняются конкретные желания», — сказала она. Хорошо разбирается в духах. Женщины семьи Ельциных часто советуются с ней, а ее любимые — вкусно пахнущие духи «Эскейп» фирмы Кельвин Кляйн. Катя, как и все дамы в семье президента, хорошо готовит. Своим фирменным блюдом считает курицу, особым образом запеченную с картошкой.

Кате также самостоятельности не занимать. Когда она поступала в университет, больше всего боялась не экзаменов, а того, что она — внучка президента. Фамилия у нее Окулова — на это и был расчет: что к ней отнесутся как к простой смертной. Насколько он оправдался, трудно сказать, но подготовлена абитуриентка была хорошо.

Вообще дочери президента и их мужья нередко откровенничают с дедом о личных проблемах. При этом Борис Николаевич никогда не вмешивается в личную жизнь своих детей и внуков. А в спорах почти всегда занимает сторону младшего поколения.

Президентские внуки оказались на поверку самыми обыкновенными девчонками и мальчишками, живущими, правда, не в простой, но зато в исключительно патриархальной семье, где все, включая уже взрослых дочерей, уважают Бориса Ельцина-старшего и, конечно же, прислушиваются к его мнению.

В семьях дочерей президента, как и положено на Руси, муж — всему голова. Муж Лены Валерий — летчик высокого класса, муж Татьяны Алексей — бизнесмен. Оба они в состоянии содержать семьи в достатке.

Самый любимый отдых в обеих семьях — походы. На катамаранах по северным рекам. В Карелии, на Кольском полуострове. Детей берут в походы с семи лет.

Известно, что, кроме Татьяны, волею судьбы оказавшейся внештатным помощником своего отца, никто в семье большого интереса к политике не проявляет, хотя взрослые члены семьи искренне переживают происходящее в стране».

А осенью 1997 года в большой семье Ельциных родился еще один внук — Егор.

«А ВЫ СПРОСИТЕ АЛЕКСАНДРА ИВАНОВИЧА, $АК БЫЛО ДЕЛО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ…»

Среди недостатков Александра Лебедя аналитики называют неумение работать с командой, с ближайшим окружением. Получается так: люди, боготворившие генерала, разочаровываются в своем кумире.

А может это не неумение? Может быть, что-то иное. Ведь первоначально перед обаянием генерала трудно устоять. А что происходит потом?

А что же команда? «С ними лидер никогда не советовался о серьезных поворотах своей политики, но они как один горячо одобряли все задним числом.

Хотя иногда вместо партии в нарды, стоило снять накипь досады, у людей тебя боготворивших. Впрочем, это эмоции. К ним у Александра Лебедя отношение резкое», — убежден бывший пресс-секретарь генерала, Александр Бархатов.

Приходит разочарование.

Александр Бархатов был назначен пресс-секретарем Александра Лебедя, когда Лебедь стал секретарем Совета безопасности. Увольнение Александра Бархатова связано с публикацией в газете «Известия» статьи о НАТО. На следующий день после выхода «Известий» в «Коммерсанте» появилась статья «Генерал списывает». Дело оказалось в том, что в статье про НАТО целые абзацы совпадали с публикацией Виктора Калашникова в «Независимой газете». Возникает извечный вопрос: кто виноват? И ответить на этот вопрос, как всегда, трудно.

Сам Лебедь тогда сказал: «Надо найти козла отпущения, а если такового нет — надо назначить». Последовало рукопожатие.

Была договоренность, что через полтора месяца Бархатов вернется на работу. Через полтора месяца Александр Бархатов пришел на работу и узнал, что охране велено не пускать его на порог. В его бывшем кабинете сидели чужие люди.

Еще в то время, когда отношения генерала с пресс-секретарем были нормальными.

Декан факультета журналистики МГУ Ясен Николаевич Засурский однажды спросил у Александра Бархатова:

— Вы не находите странным, что все, кто ближе знакомится с генералом, потом почему-то покидают его.

В свою очередь Александр Бархатов спросил у жены генерала Лебедя:

— Если дела требуют разорвать отношения с хорошо знакомыми достойными людьми, для Лебедя это серьезная проблема? Она, помедлив, ответила: Нет, пожалуй, он расстается с людьми легко.

Своими впечатлениями о совместной работе с Лебедем Александр решил поделиться с общественностью. В отредактированном виде его заметки были напечатаны в журнале «Лица» под названием «Бархатный сезон генерала Лебедя».

Результатом публикации стало судебное разбирательство. Автор посчитал, что в его мемуары напечатанные в сокращенном и отредактированном виде, не отражают истинного отношения автора к своему бывшему шефу, т. е. генерал получился хуже, чем хотелось бы. Насколько это так, судите сами. Перед вами глава, которая называется «После отставки»: «Захожу. Глаза шефа остывали минут пять, как будто он с трудом меня узнавал. Или вглядывался в человека, о котором ему уже столько гадостей порассказали, что он мучительно думал, а о чем с ним вообще можно говорить в таком случае. Вот конспект речи, выношенной за океаном и которая досталась мне: «Журналистов всех на фиг до Нового года. Все проекты PR до лучших времен. Своя газета — туда же. Театры, культура — не хочу. Выходить к людям не с чем. Книгу? Ни диктовать, ни писать настроения нет».

19 декабря впервые я оказался дома у генерала. Уютно. Легкий «сервантный» налет на обстановке всей квартиры напоминал мое собственное пензенское детство. Хрусталь и часики на самом видном месте за стеклом. Было ясно — предметы подарочного происхождения явно превосходят числом то, что покупалось в дом скромной четой Лебедей. Напротив серванта, у книжных полок и нескольких рядов бытовых видеокассет с пестрым набором видеофильмов — диванчик, два больших мягких кресла. На стене — ковер.

Позже я получу страшную отповедь от одного из опытных разведчиков-нелегалов за «обстановку квартиры вашего лидера». Я просил специально консультировать меня, какое впечатление могут произвести на иностранцев внешние детали, сопутствующие появлению Лебедя в прессе. Помню, после интервью с фотосъемкой для «Пари-матч» этот человек листал журнал и отвратительно спокойным голосом констатировал:

— Уголок с диваном и креслами. Ковер. Для европейца — вопиющая азиатчина… Фото в обнимку с большой игрушечной обезьяной, к лапе которой пришит банан. Прелестно. Банан присутствует во многих западных языках в словосочетаниях, которыми описывают дурака, глупца. Мол, банан вам в руки. А вот интересно — портрет с книгой. Хорошо. Но в подборке единственная фотография на фоне полок с книгами, которую господин генерал разместил, получается, только в прихожей?.. Да-с. Означает, что не профессорских познаний человек. Ну, кухня — это по-армейски голо и… мило. Словом, что я мог бы заключить только из фотографий, не читая текста. Из вашего шефа фотограф добросовестно сделал портрет обывателя средней руки, который рвется во власть.

Честное слово, меня тогда проняла дрожь.

Приходить к Инне Александровне — всегда удовольствие. Кофе или чай с непременно вкусными печеностями — лишь начало. Кондитерская школа тут отменная — генерал любит сладкое и пирожные.

Тихий грудной голос, всегда готовый к шумным всплескам легкого естественного смеха. Ее открытость, искренность действуют сильнее любых запретов на смакование подробностей личной жизни четы Лебедей. Надеюсь, и я не заступлю за черту.

«Театр? Развлечения? Почти никуда не ходим. Друзей, таких, чтоб в доме часто принимать или самим навещать, — не нажили, аульские знакомые, где муж командовал дивизией, недалеко… Но… опять же политика. Александр Иванович, будучи в Приднестровье, просил в 93-м гвардейских офицеров не выводить части к Белому дому. Обещал никому руки не подать, если примут участие… И отношения с руководством города тоже не очень. Дочь проведать, живущую там, с превеликим удовольствием, а губернатором ехать. Боже упаси. Нет, разные там отношения с людьми, сложные и разные. Да и дом — уже здесь, в Москве, в Крылатском.»

В дверях внезапно появляется юноша. Интересуется обедом…

«Ну, сделай там себе чего-нибудь», — Инна Александровна не поднимается с дивана. Я был в доме впервые, и она отдавала должное этикету (позже вполне могла позволить себе забраться с ногами на диван). Коротко кивнула на дверь: «Племянник».

Племянник исчезает так же незаметно. И что характерно — на меня ноль внимания. Ни слова, ни взгляда. Я потом привыкну к скрипу дверей других комнат, осторожным шагам никогда не выходящих к гостям людей. При последующих телесъемках в доме я прекрасно знал, что в закрытой наглухо дальней комнате продолжается жизнь многочисленных родственников.

Генеральскую квартиру дадут 30 декабря 1991 года. Дату запомнит навечно, как дни рождения внуков. Жилплощадь упала с самого неба — следом за интервью Ельцина в теленовостях, что он берет Лебедя под свою защиту. По крайней мере, у Инны Александровны так отложился главный смысл слов президента о муже… В 1992-м генерал скажет, что едет дней на десять под Харьков выводить очередную десантную часть из стран ближнего зарубежья на родину. А в штабе сердобольные люди подведут — позвонят ей и скажут, что Александр Иванович звонил «оттуда, откуда Вы знаете, велел передать, что там, где он сейчас, все нормально, не надо верить телевизору». Так она узнает про Приднестровье.

Совсем неожиданно, много позже я услышу из уст старого знакомого Александра Ивановича четкую, словно математически выверенную, формулировку отношения генерала к жене: «Она — безусловно, его единственный близкий друг. Он всю жизнь доказывает ей, что стоит ее выбора, что он самый-самый. Добивается, чтобы прежде всего она признала его таланты».

Вспоминая Инну Александровну мне ничего не хочется искажать в этой формуле. Но, когда генерал заявит журналистам, что уволил своего пресс-секретаря вследствие нашумевшей истории с опубликованием за его подписью плагиата, я позвоню Инне Александровне. Совсем по другому поводу. И услышу: «Саша, неужели Вы могли так подставить Лебедя, о чем все кругом говорят?» Я ответил только: «А Вы спросите Александра Ивановича, как было дело в действительности…».

Меня сильно оскорбило и покоробило то, что Лебедь, коли об этом шла речь дома, не сказал правды.

Семь вечера. Малый театр. «Чайка». От неприветливого по случаю недосыпа шефа получил урок, что называется, с порога. Я автоматически шагнул помочь Инне Александровне скинуть шубу и, слава Богу, рядом была моя жена, которая смягчила реакцию генерала. С тех пор я усвоил, что никогда, нигде и никто, кроме генерала, не может ухаживать за его женой, выполняя даже роль гардеробщика. Стакан сока и то непременно сам придвигал…

Во время спектакля видел, как мужественно Александр Иванович держит удар судьбы и не спит. В перерыве по просьбе Инны Александровны нашел у администратора кофе. Оказался нерастворимый, мелкомолотый. Генерал пил под смешки женщин, отплевывался, но проснулся. Даже написал на висевшей рядом афише «Царя Иоанна» что, видимо, забыл добавить прошлый раз: «Ничтожный царь — это страшно».

Спектакль Лебеди смотрели внимательно, прилежно, тихо, аккуратно, пристально. На лицах никакие эмоции не отражались. В зале смех — а у них, максимум, легкая улыбка на губах. Трагедийная пауза — полное самообладание. Вообще, когда я в ту пору заговаривал с ними о театре, Лебеди называли только Малый, классический стиль им ближе, понятнее. Александр Иванович добавлял, что классика полезней.

Дали занавес. Актер Михайлов жестом пригласил за кулисы. Нельзя не пойти.

Застолье в синей гостиной с роялем. Дуэт Михайлова с Муравьевой. Эдакий веселый, легкий сабантуй умных людей, решивших поупражняться в юморе, в сочинительстве добрых и, вместе с тем, державных тостов.

Отдельно держались пять-шесть японцев. Кажется, спонсоры гастролей Малого в Японию. Буквально рты разинули, увидев Лебедя. Заворковали что-то, комбинируя из двух слов «чайка, Лебедь». Как водится, напросились вместе с ним сфотографироваться. И тут Александр Иванович сразил всех. Достал из кармана внушительную пачку долларов, десять тысяч, и протянул Юрию Соломину «для нужд труппы». Обернулся: «Спорим, что японцам это — слабо?» Те стушевались окончательно. Инна Александровна, чтобы как-то сгладить неловкость, предложила тост «за женское начало в этом театре». Сказала так прочувствованно и просто, что гостиная ожила.

Всю обратную дорогу меня «пилила» жена, что уж очень я стал любезен с генералом. Кофе, стаканчики подаю. Ей показалось, что это близко к понятию «лебезить». Мало ли, что человек не выспался… Дал себе слово осмыслить сказанное и сделал вывод, что жена права. Что-то настоящее, по-человечески равноценное стало уходить из наших отношений с генералом. Мне все время чего-то недоставало, чтобы представлять его спонтанные поступки и мысли как исходящие из более возвышенных побуждений. В том числе жест с десятью тысячами. Эта сумма, может, не пробыла в кармане Александра Ивановича и дня — чей-то «политический взнос». Но зачем пускать пыль в глаза? Прицепится все газеты. Из налоговой инспекции потребуют отчета, откуда сбережения у генерала-пенсионера. Можно наплевать. Но что отложится в голове у тех бедолаг, кто надеется на Лебедя-бессребреника…

Вот какой разговор получился у меня по возвращении шефа из Германии с влиятельным советником из окружения Коля:

— Ваша имиджмейкерская команда напрасно решила, что лучше всего показаться всему свету в плаще с отворотами и ремнем на военный лад. Сильно напоминает гитлеровских генералов. Этого не нужно делать в нынешней Германии. А когда Ваш лидер так резко критикует законного президента России, это у нас вызывает больше удивления, чем уважения. Это значит — нелояльность к Закону. И еще, простите, но у нас считается достойнее критиковать политические тезисы соперников, а не их внешность или здоровье. Государственный деятель, например Клинтон, который господину Лебедю нравится, никогда не унижает своего противника как личность. И потом: «Я — не демократ» — такая риторика допустима для России. У нас же в Европе свои реалии — генералу не демократу место в армейском штабе, а не на трибуне. Избыток афоризмов, иногда смешных, — забавен. Но при этом нет никакой трезвой теории, логики управления огромной страной.

Немец удивил смелым и четким анализом. Тактично умолчал о том, что не касалось Германии, но что «сморозил» Александр Иванович именно там: «Приглашен Клинтоном на инаугурацию». В тот период я не смог сбить Александра Ивановича с волны наивного заблуждения, что во всем мире его держат за политика, которому приити к власти — раз плюнуть.

Такой настрой был успехом личного «психолога» генерала. Он же предложил и схему поведения: первые лица государств жаждут общения с генералом Лебедем, и он не прочь позволить им это.

Для Лебедя гладкая вода подобна могиле. В глубинке я «нарушал тишину». За зиму разослал не один десяток интервью с Лебедем. Навалил на себя заботы спичрайтера по собственному желанию, поскольку дело требовало контакта с региональными СМИ, а на команду «золотых или серебряных» перьев денег не выделялось. Александр Иванович регулярно, не без удовольствия, ставил автографы на материалах для областных газет».

Так все же в чем причина неумения или нежелания Александра Лебедя считаться со своим ближайшим окружением? Почему не обращает внимание на эмоциональное состояние своих соратников? Может, причину такого отношения следует искать далеко и глубоко — в детстве Александра Лебедя? Его юности и годах становлениях. Обо всем этом генерал рассказал в книге «За державу обидно».

«Стать офицером в детстве я не мечтал и был равнодушным к военному мундиру. В нашей семье кадровых офицеров не было. Рядовые были. Мой дед, отец матери, Григорий Васильевич, кажется, выше других моих родственников звание выслужил. Старшиной с войны вернулся, правда, весь израненный (в саперах прошел фронтовыми дорогами). Пожил совсем недолго и умер от ран в 1948 году. Но так как он погиб не на поле боя, а скончался уже позднее в больничной палате, бабушка моя, Анастасия Никифоровна, до конца своей жизни осталась без пенсии. Закон строг, но он — закон! Вроде человек виновен, что не погиб сразу, а от ран скончался.

Мой отец, Иван Андреевич, был-то, что называется на все руки мастер. Любую работу исполнял не Спеша, очень профессионально и очень аккуратно. Все, вышедшее из-под его рук, носило на себе отпечаток добротности, основательности и законченности. С Отечественной войны вернулся старшим сержантом. Война достала его значительно позже, в 1978 году, превратив сначала в считанные месяцы в старика, а потом и закрыв глаза навеки. Не умел разряжаться, не умел отдыхать, наверное, потому и достала. Покойный родитель мой хлебнул лиха. В 1937 году за два опоздания на работу на пять минут, допущенных в течение двух недель, угодил на пять лет в лагерь. Сидеть бы ему не пересидеть, время было суровое, но тут финская война подвернулась. Отца отправили в штрафной батальон. Довелось ему испытывать неприступность линии Маннергейма. Мерз, голодал, хлеб пилой пилил на морозе, в атаки не раз хаживал (штрафники не сачковали, про то всякий знает), но Бог сохранил его от пули и штыка. Не пролил кровь. Стали думать отцы-командиры после той войны, что с ним делать: не трусил, храбрость проявил, но вот закавыка — не ранен, а чтобы перевели из штрафбата в обычную часть, нужно было кровь пролить. Искупить, так сказать, вину. Какую неважно. Но обязательно искупить. Однако в конце концов разум возобладал, и воздали солдату по делам его — отправили в строевую часть, и день прибытия туда стал для него первым днем службы.

В служебных делах и хлопотах незаметно пролетели два года. Подоспел сорок первый. Вместе с войсками Западного фронта отступал до Москвы, принимал участие в зимнем контрнаступлении.

До 1942 года отец воевал без единой царапины — и все время на передовой, без перекуров и выходных. И пришла ему в голову шальная мысль, что заговорен он от смерти и пули вражеской. Летом сорок второго батальон, в котором он служил, шел к фронту. Туда же двигался танковый батальон. Танкисты предложили подбросить пехоту на броне с ветерком. И вот тут-то неизвестно откуда прилетел один-единственный шальной снаряд, осколком которого отцу разворотило шейку правого бедра. До конца жизни его мучила обида: как так — всю финскую прошел, на фронте не ранило, а тут угодило?! Как попал в медсанчасть, не помнил, но год провалялся на госпитальных койках. Ногу удалось спасти, но она укоротилась на пять сантиметров. Отец ковылял по госпитальному двору и потихоньку настраивался на мирный лад. Но в это время вышел приказ Сталина, по которому укорочение нижней конечности на пять сантиметров и менее не считалось помехой для продолжения службы. Годен к строевой, и снова — фронт. Домой попал только в 1947 году..

Десять лет, проведенных на казенных койках и харчах, сделали его если и не угрюмым, то молчаливым. Говорил он всегда кратко и по существу. Если видел, что надо кому-то помочь (например, одинокой старушке соседке забор обновить), брал пилу, топор и делал. Молча. Бесплатно.

В Новочеркасске моя мама, Екатерина Григорьевна, с 1944 года и до пенсии проработала на телеграфе. Там и с отцом познакомилась. Нас, детей, в семье было двое: я да младший брат Алексей. Жили в старом дворе — раньше была там барская усадьба, а нам от нее досталась бывшая конюшня. Но ничего, перестроили. Отец помогал нам, ребятам, во дворе делать спортгородок. Своими руками турник соорудили. Отец, если видел, что рубанком не так машем, молча подходил, брал инструмент и показывал, как нужно работать.

Никогда не кричал. Никогда не дрался. Ни я, ни брат ни разу не получили от него даже подзатыльника, хотя порой и было за что.

Когда мне исполнилось 14 лет, я всерьез увлекся боксом. В спортшколе тренер хвалил как подающего надежды. И в самом деле, был я длинноруким и твердолобым — ударов не боялся, технику осваивал быстро, отрабатывал выносливость, да и реакция не подводила, по ходу боя ориентировался хорошо. Однажды на тренировке мы прыгали через «козла». Долго прыгали, соревновались, отодвигали мостик, пока, наконец, я не разогнался и так прыгнул, что сломал себе ключицу. Была суббота, поликлиника закрыта. Повезли меня сразу в больницу. То ли врач торопился, то ли сестра была неопытная, но сказали привычные слова: «До свадьбы все заживет», повесили руку на косынку и тем ограничились.

Тогда я всерьез задумался: кем же я хочу быть? Удар физический обернулся своеобразным психологическим стрессом. Появилась какая-то бессознательная тяга к небу. Профессия военного летчика стала для меня символом мужества. Я готов был к любым испытаниям.

И они не заставили себя долго ждать. Когда через неделю ключица срослась, оказалось, что при этом укоротилась на 3,5 сантиметра. Рука не поднималась ни вверх, ни в сторону. С такой рукой впору было только идти милостыню просить. Пришлось согласиться, чтобы мне ее снова ломали: ведь, думал я, не может же офицер быть с такой ключицей, значит, надо терпеть. И я терпел. Когда рана зажила, пошел снова в спортшколу, а там уже секция бокса распалась. Узнал я, что в политехническом институте есть неплохая секция. Был я рослым в 15 лет, пришел — приняли. Позанимался, однако, недолго, и опять удар: выгнали из секции всех, кто не учился в институте. Оказался я на улице. Пришлось по подворотням тренироваться. Стал я дворовым боксером. Как говорят, «провел 100 боев, и все уличные». Но и в соревнованиях принимал участие, знакомые тренеры выставляли, опять же как подающего надежды.

На каникулах, после 9-го класса, поехали мы на сельхозработы в станицу Богаевская. Днем команда нашего класса играла в футбол с местными парнями. Разгромили их с двузначным счетом. Расстались по-хорошему, но как только стемнело, раздался звон разбитого стекла. Я спал, но звуки кулачного боя разбудили меня. Это местные ребята пришли сводить на ничью утренний матч. Я вскочил и выбежал во двор в надежде помочь своим, но не успел я взмахнуть кулаком, как получил колом по лицу и потерял сознание. В результате — нос своротили на сторону, но я не сильно переживал. Не девочка. Я к тому времени твердо усвоил, что мужчина должен быть чуть-чуть симпатичнее обезьяны и не смазливостью лица определяется его истинное достоинство.

Когда отцу первый раз сказал, что хочу стать офицером, он воспринял это спокойно, но по его реакции чувствовалось, что в эту мою мечту он не уверовал, но отговаривать не стал. Начал я в 10-м классе готовиться серьезно к поступлению в училище. Нашел проспекты и выбрал летное Качинское училище. Помню, тогда песня была модна: «Обнимая небо крепкими руками, летчик набирает высоту…» У меня, как у того летчика, была тоже одна мечта — высота! Подал я заявление в военкомат. Комиссию почти всю прошел легко. Остался последний врач — отоларинголог. Жду у кабинета. Пригласили. Пожилая женщина-врач усадила меня и давай расспрашивать. Вначале определила гланды, потом искривление перегородки носа, молча взяла мой медицинский лист и написала: «К летному обучению непригоден». В течение двух недель мне удалили и гланды, и кривую перегородку носа. После операций снова объявился в военкомате, но там мне сказали с ехидцей: «Кушай кашу, готовься на следующий год!»

Мама стала меня уговаривать сдать документы в политехнический институт — видела во мне инженера. Так я стал абитуриентом факультета автоматики и телемеханики, но не надолго. Первый экзамен (математику) сдал на четверку. А потом подумал, подумал и больше не пошел. Не прельщала меня перспектива ковыряться в электронных схемах. Небо манило, высота!

Явился я в райком комсомола и попросил куда-нибудь направить на завод. С комсомольской путевкой отправился на Новочеркасский завод постоянных магнитов. В отделе кадров первым делом с меня взяли подписку, что я от своих льгот на работу в одну смену отказываюсь и буду трудиться, как все. Мне было все равно — в одну смену или в три работать, лишь бы у родителей не сидеть на шее. Попал я на участок шлифовки магнитов. Хорошо запомнил первый свой рабочий день. Показали мне, как шлифовать самый примитивный магнит, и я старался целую смену. Отработал, смотрю гордо на гору моих заготовок и уже собрался уходить, как вдруг подходит ко мне красивая девушка и говорит: «Я секретарь комсомольской организации цеха. У нас, между прочим, принято убирать за собой, уборщиц мы не держим!» Ничего не поделаешь, пришлось убрать и подмести. Девушку звали Инной, и, забегая вперед, могу сказать, что это была моя будущая жена, за которой я ухаживал целых четыре года.

В коллектив я вписался сразу, сдал на разряд, но мечты своей не оставил и ближе к лету снова стал готовиться к поступлению. В военкомате опять сказал, что буду в Качинское авиационное училище поступать, но не прошел по такому показателю, как рост сидя. На два сантиметра длиннее оказался.

Год отработал грузчиком и в третий раз явился на комиссию в военкомат. Теперь знал все тонкости и легко прошел отоларинголога. Поехал на комиссию в Батайск уже спокойно, а напрасно. Хирург придрался к ключице и, как говорится, «зарезал». Тут я стал неуправляем. Что кричал, не помню, но скандал вышел громкий. Начальник медицинской комиссии махнул рукой и сказал: «Езжай в Армавир, пусть там твою судьбу решают».

10 мая 1960 года я был в Армавирском училище. Нашел седого подполковника — начальника медслужбы и сразу доложил ему, в чем дело. Отнесся он ко мне благожелательно и пригласил хирурга. Тот меня заставил приседать, ложиться, отжиматься и вынужден был признать, что хоть ключица и срослась некрасиво, но противопоказаний нет. Тогда начальник медслужбы сказал мне, чтобы я прошел всю врачебнолетную комиссию, потом останется вместе со всеми только экзамены сдать.

Начал я с отоларинголога. Думаю, пройду, а там сам черт не страшен. Но врач сразу определил наличие нескольких операций. А по приказу две любые операции и более — «к летному обучению не пригоден». Я снова был взбешен до предела, пошел к начмеду, но тот развел руками: «Ничего не могу поделать. Вот приказ министра обороны».

Вышел я из училища ошалелый. По дороге деньги потерял. Иду голодный и злой по Армавиру и первый раз в жизни не знаю, что же мне делать. Добрался до Ростова на перекладных. В военкомате ко мне отнеслись сочувственно. Майор, который меня отправлял, успокоил: «Ну, что ты все летное да летное? Хочешь быть офицером, давай подберем место не хуже!»

Стал я листать страницы разнарядки. В танк залезать — длинный. В подводники — сам не захотел, в артиллеристы тоже. Наконец, где-то в конце мелькнуло Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознаменное училище имени Ленинского комсомола — РВВДКДКУ. Решил рискнуть — все к небу ближе. Хоть не за штурвалом, так в свободном падении высоту ощущать буду. Домой пришел и рассказал все отцу.

— Что ж, сынок, — сказал он, — решил — пробуй. Но знаешь, что это такое?

Я честно сказал, что очень смутно все это представляю.

— Неплохо было бы попробовать, а то вдруг тебе это не понравится.

Попробовать так попробовать! Коль отец говорит, нужно действовать. Поехал я в Донской поселок, находившийся в 16 километрах от Новочеркасска, там у нас располагался аэроклуб. Прибыл на летное поле — там стоит группа парней.

— Мужики, — говорю, — как тут у вас попрыгать можно с парашютом?

Поначалу посмеялись, а потом отнеслись с сочувствием и показали на инструктора: «Вон Виктор Сергеевич, иди уговаривай его!»

Инструктор — плотного телосложения, грубоватый на вид — встретил меня неприветливо:

— Чего шляешься здесь? Прыгать захотел? Иди ты… много вас тут таких ходит…

Пошел я опять к новым знакомым. Парни рассмеялись. Они уже издали поняли реакцию инструктора.

— Беги за водкой, — посоветовал один из них, — и все уладится. Бутылки три хватит.

Притащил я четыре бутылки, тогда-то они копейки стоили. Инструктор покрутил головой: «Ладно, иди парашют укладывать учись». За день меня научили сразу всему — я уложил парашют, прошел предпрыжковую подготовку и медицинскую комиссию.

На укладке инструктор показывал этап — мы выполняли. У него при укладке купола получалось все красиво, у остальных — более или менее, а у меня какой-то непонятный хвост образовался, потом еще три. Я вправо, влево — соседи не знают, такие же нули, как я. Инструктора спрашивать лишний раз не хотелось: «бараны», «дебилы», «кретины» — это самые мягкие выражения из его лексикона. Я сложил «хвосты» гармошкой и затянул чехлом. Позже выяснилось, что я интуитивно поступил правильно. Заодно позже выяснилось, что все укладывали парашюты Д-1-8, а я — ПД-47 (парашют десантный, 47 года образца, квадратной формы, с покушениями на управляемость), отсюда и «хвосты».

На медицинскую комиссию я пошел один — остальные прошли ее раньше.

Умудренный многочисленными «отлупами», я с осторожной напряженностью открыл двери медпункта. Там сидела молодая женщина и читала какую-то книгу. Я кашлянул, и только тогда она подняла голову. Узнав, в чем дело, взяла указку и показала на две самые крупные верхние буквы: «Видишь?»

— Ясное дело, вижу! — с готовностью откликнулся я.

— Все, иди прыгай! — И она оформила мне первый допуск в небо.

На вечер следующего дня у меня были билеты в театр, и я зашел предупредить Инну, что утром прыгну с парашютом, а после обеда вернусь и зайду за ней. Предупредил родителей и уехал на ночь в аэроклуб, так как прыжки должны были состояться на рассвете. Я, конечно, волновался, не мог заснуть. Людей в казарме было много, и разговоры шли до полтретьего, пока нас не подняли. Дул легкий ветерок, таяла ночная майская дымка, ночь повернула к утренней зорьке, когда мы степью добирались на аэродром. «АН-2» стоял готовый к вылету. На поле я увидел нашего инструктора и еще несколько человек. Мэтры воздушного простора спорили о погоде. По инструкции, в случае возникающих порывов ветра прыгать было нельзя. Но порывы то возникали, то исчезали. Мы ждали решения своей судьбы и слушали спор инструкторов. Наконец они решили, что прыгать можно. Ощущения, когда я услышал: «Пятый корабль, на выход», — были непередаваемые. Прыжок в бездну, в неизвестность, в будущее! Я уже мысленно представлял себя курсантом Рязанского училища, прыгающим чуть ли не в тыл врага.

«Пошел!» Я как-то не очень ловко шагнул в бездну. Стремительное падение, земля — небо — самолет — толчок, и я закачался на стропах под квадратным, похожим на большой носовой платок куполом. Остальные четверо — под круглыми. Ощущения — замечательные. Но ожидание праздника всегда лучше самого праздника. Проза жизни напомнила о себе буквально через несколько секунд. Метров за 100–150 до земли я попал в порыв. Меня понесло. Из предпрыжковой подготовки я уяснил себе твердо одно: «Держи ноги по сносу!» И я их держал, как мне казалось, правильно. Над самой землей порыв стих, я по «многоопытности» своей этот момент не уловил и так, держа «уголок», приземлился. На копчик. По закону подлости, на укатанную полевую дорогу. Удар в позвоночный столб перед глазами замельтешили какие-то разноцветные круги и шарики, потом они исчезли, и я обнаружил себя сидящим на дороге. Парашют лежал передо мной, ни малейшего дуновения ветерка, абсолютная, до звона в ушах, тишина. На заводе была военно-медицинская подготовка, откуда-то из глубины сознания выплыл обрывок полученных тогда знаний: «Если сломал позвоночник — не шевелись…» Я сидел на дороге, копчик дико болел, никто ко мне не спешил, не бежал, все, по-видимому, решили, что паренек обалдел от счастья. Я пошевелил руками — двигаются. Ногами — двигаются. Попробовал встать — Встал. Стало веселее — с переломанным позвоночником не встают. Стал собирать парашют, мутило, опять появились круги и шарики, но собрал, взвалил его на себя и, с трудом загребая ногами, прошагал отделявшие меня от старта 500 метров. Свалил парашют на укладочный стол и пошел к врачу. Та же женщина, у которой я так лихо прошел медкомиссию, вынесла приговор: «Все ясно — на пятую точку сел. Давайте его в больницу».

Выгнали старенький бортовой «ГАЗ-51», а я в него не смог забраться. Кое-как меня загрузили и не спеша повезли в аэроклуб. Я стоял в кузове, опершись руками о кабину. На прыжки мы ехали по этой же дороге, она была такая ровная! Сейчас же это была какая-то дикая стиральная доска. Дальше все было бы смешно, если бы не было так больно. Позвонили в «Скорую помощь», сказав сгоряча, что парашютист разбился. А я уже не могу ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Боль начала меня одолевать все больше и больше. В ушах звон, голова кружится. Когда приехала реанимационная машина, я уже плохо соображал, что происходит, стоял, облокотившись о забор. Врач «скорой» первым делом поинтересовался, где разбившийся парашютист, и когда показали на меня, стоящего у забора, то посыпалась отборная брань. Врача по-хорошему понять можно. «Скорая» по городу-то расторопностью не отличалась, а здесь на поселок, за 16 км от города, за 15 мин, прилетела не какая-нибудь там древняя карета, а достаточно редкостная тогда реанимационная машина. И для чего? Чтобы узреть хоть и нетвердо стоящего на ногах, но стоящего, черт возьми, детину. Какая уж тут реанимация? Наверное, по этой причине, слегка подзабыв клятву Гиппократа, меня предельно грубо, как чурбан, уложили на носилки, в машину и завезли в больницу Октябрьского поселка Новочеркасска. Оказался не только перелом копчика в трех местах, но еще и разрыв сухожилий на левой руке.

Привели меня в палату, и только тут я почувствовал, что уже более суток не спал. Постель с толстым матрацем показалась единственным избавлением от всех бед. Я уже мысленно погрузил свое тело в мягкую постель, как увидел, что матрац уносят, а на его место устанавливают деревянный щит, покрытый тонким войлоком. Я взвыл, но мне четко и коротко объяснили: «Перелом! И не вздумай вставать, а то будет плохо!» Пришлось подчиниться, и я, поворочавшись, провалился в какую-то дрему. Очнулся утром и поймал себя на мысли, что пошли вторые сутки, как я исчез из дома, там наверняка не знают, что и думать. Поднявшись кое-как со своего настила и попросив пижаму, поковылял в коридор в поисках телефона. Зрелище было не из веселых. Меня отловили и, забрав пижаму, уложили на щит, строго предупредив соседей по палате:

— Кто даст ему пижаму, будет безвылазно сидеть с ним в палате.

А так как была весна, на улице пригревало солнышко, никто мою участь разделять не хотел.

Рядом со мной лежал пожилой мужик с рукой, порезанной на пилораме. Я кое-как уговорил — его позвонить. Он согласился. Я не знал тогда, что он сказал, но вскоре у меня была насмерть перепуганная мать, которая вначале даже говорить не могла. Потом я узнал, что было ей сообщено, я готов был вскочить с кровати и немедленно свести с ним счеты. Но — один разбитый, другой порезанный — обошлись взаимной руганью. А сказал этот мужик следующее, когда мама сняла трубку:

— Екатерина Григорьевна?

— Да.

— У вас сын есть?

— Да.

— На прыжки уезжал?

— Да.

— Ну он разбился.

Долгое молчание моей мамы. Конец разговора:

— Да вы не беспокойтесь, он еще живой. — И положил трубку. Вот это «еще живой» — это он хорошо сказал, талантливо. И трубку положил тоже талантливо. Услужливое воображение в таких случаях рисует картину хлюпающего мешка с костями, сколько он там еще будет делать вид, что живет и дышит, кто знает, может, день, может, час., И настолько это тяжелая картина, что человек даже говорить не смог, трубку положил. Иссякло, так сказать, мужество.

Так, вместо подготовки к поступлению я до 25 июля провалялся на больничной койке. Ко всему еще и что-то случилось с походкой. Мы ходим по инстинкту, как научились когда-то, так и ходим, не концентрируя на походке никакого внимания. Я стал ловить себя на том, что как только я слежу за собой, то иду нормально, как только внимание чуть отвлеклось, ноги начинают загребать — косолапить. Пришлось учиться ходить заново.

Через несколько дней пришел мне вызов из училища. Но в то, что я уезжаю всерьез и надолго, в семье уже никто не верил. Кроме моих попыток вырваться в летное училище, я два раза уходил в армию. Первый раз осенью 1968 года мне устроили пышные проводы, праздничный обед, после которого я с шумной компанией и песнями добрался до военкомата. Прибыл к майору, начальнику отделения, с документами, а он глянул и ошарашил меня: «Ваша группа оставлена до особого распоряжения. Ждите!» Так я прождал до весны. Вторую повестку получил в мае 1969 года. Но… вместо армии попал в больницу. И уже теперь не только отец, но и мать, и брат были уверены, что как уеду, так и назад приеду. А потому уезжал я без особой суеты и на лицах моих родителей четко читал: «Давай-давай, отдохни после больницы, съезди Рязань поглядеть, все равно скоро домой вернешься!»

Приехал я в Рязань, добрался до училища. Народу там уже собралось много.

В войсковом приемнике к нам отнеслись холодно и сразу предупредили: «Завтра на медкомиссию, а потом уже с теми, кто пройдет, разговаривать будем».

Ну, думаю, опять приплыли! Не успел приехать, как домой надо будет отправляться. Отец как в воду глядел.

Но тем не менее решил бороться до конца.

Утром начал сразу с хирурга. Определил сам для себя, что если его пройду, то там сам черт не страшен. И тут фортуна первый раз повернулась ко мне не задом. В кабинете хирурга восседал молодой лейтенант-двухгодичник, которому на нас было глубоко наплевать. Он с серьезным видом потребовал от десятерых здоровых парней снять трусы, что вызвало хихиканье, и спросил: «Грыжи ни у кого нет?» Услышав, что нет, всех признал годными к службе.

Дальше я пошел спокойно. От кабинета к кабинету росла моя уверенность, да и наглеть я начал. Двери последних кабинетов открывал, что называется, ногой. Какова же была моя радость, когда — наконец-то — на третий год я получил эту злополучную надпись? «Здоров. Годен…» Но радовался я недолго. Меня как холодной водой окатило: «Теперь-то экзамены сдавать надо. А то получится как в известном анекдоте: анализы сдал, а по математике два получил». Основания для опасений были. Два года я не открывал ни одного учебника. Разного рода «бывалые» постоянно внушали мне: «Главное — медицинскую комиссию пройти. А там, будь ты баран бараном, возьмут. Медведей на велосипеде кататься учат». Я верил. Сдуру. Теперь казавшиеся далекими и несбыточными экзамены грозно надвинулись на меня. Конкурс — почти 6 человек на место. Ребята преимущественно крепкие, рослые, боевые. Первым в шестерке стать непросто.

Я стал в темпе вспоминать, чему меня учили в школе, заодно и то, чему не учили, тоже.

Зимой на втором курсе я женился. Собирался летом, но из-за материальных затруднений пришлось отложить на полгода. Моей женитьбе предшествовал один забавный эпизод. По существовавшим законам нужно было за месяц до росписи подать заявление. Командир роты Н. В. Плетнев отпустил меня для этой цели на три дня. Выехал в субботу вечером и в воскресенье был дома. Думал: в понедельник подадим заявление, а вторник останется на обратную дорогу. Но в понедельник во Дворце бракосочетания был выходной. Я оказался в тяжелом положении, но помог найти выход Аэрофлот. Мне взяли билет на рейс Ростов — Москва. Из Москвы до Рязани на поезде ехать было три часа — я успевал вернуться в училище к сроку. Во вторник утром заявление, наконец-то, мы подали. Я не самый впечатлительный человек, но волновался очень здорово, целую ночь не мог заснуть. Во вторник Инна проводила меня в ростовский аэропорт. Когда я сел в самолет и почувствовал расслабление, одолела меня странная сонливость. Я проспал все два часа полета, но не только не пришел в себя, но меня еще больше разморило. В Москве, в которую я попал впервые, я шел буквально «на автопилоте». Не помню даже, как в автобусе добрался до города. Я знал, что мне надо попасть в метро, в кармане лежала схема моего маршрута. Начало вечереть. Вышел из автобуса и вижу: через дорогу светится буква «М», значит, иду правильно — впереди метро. По провинциальной своей простоте пошел к нему напрямую, как в каком-то полусне слышал скрежет тормозов, свистки. Передо мною вырос младший лейтенант милиции и не очень навязчиво стал обнюхивать на предмет наличия алкоголя. Убедившись, что я не пьян, сделал вежливое внушение, что переходить улицу в неположенном месте чревато тяжелыми последствиями, и указал на подземный переход. Однако ни визг тормозов, ни свистки, ни милицейская проповедь из состояния «автопилота» меня не вывели. В метро я попал в общий поток, и, когда неожиданно на эскалаторе скользнула нога, я потерял равновесие и, пытаясь устоять, кого-то существенно «заехал» чемоданом. Получилось, как в анекдоте: «Пустите Дуньку в Европу!» Таковы были мои первые впечатления о столице. 15 февраля я отправился в отпуск. 20 февраля 1971 года я женился. Свадьба получилась искренняя и веселая. Меня пришли поздравить все одноклассники. Им это было в диковинку: я первым из класса становился женатым человеком. С женой мне повезло: она у меня одна-единственная и на всю жизнь.

Сейчас уже трое взрослых детей, но чувства мои к ней не остыли, как была любимой лебедушкой, так и осталась. Время не подточило и не изменило чувств.

Двенадцать дней отпуска пролетели быстро, нужно было возвращаться в училище. Начиналась наша первая разлука. Но на семейном совете решили поменять квартиру тещи на Рязань. К лету я уже жил в Рязани и почти в своей квартире.

Хорошее это слово — традиции, и смысловая нагрузка этого слова высока. Но это если к ним, традициям, подходить с позиции здравого смысла. А если как-нибудь по-другому? Традиционно две десантные группы первого курса составляли академическую похоронную команду. Почему именно десантные?.. Все остальные ходили на парад, а мы — нет. Раз так, надо же нам найти какое-то дело. Парад — мероприятие плановое, а похороны — стихийное.

Позволю себе напомнить, что в академии я учился с 1982-го по 1985 год. За этот период только Генеральных секретарей из жизни ушло трое. А там еще Маршалы Советского Союза Баграмян, Устинов, член Политбюро ЦК КПСС Пельше. И еще масса других менее известных, но не менее значительных лиц. Работы нам хватало. Мы носились с похорон на похороны с интенсивностью пожарников. Я по воле заместителя коменданта города Москвы полковника Макарова почему-то постоянно попадал в пару, на которою возлагалась обязанность нести портрет. По этому поводу в мой адрес сыпалось достаточное количество, мягко говоря, двусмысленных шуток. А В. А. Востротин ехидно сформулировал, в чем тут дело:

— Тебя, Иваныч, Макаров к портрету постоянно приставляет за природную ласковость лица.

Похороны — это горе. Ушедший был чьим-то мужем, отцом, дедом или даже прадедом. Но это внешне. А мы в силу своих специфических обязанностей соприкасались с процессом изнутри. На мой взгляд, это было довольно противно. Кто-то из родни, при содействии комендатуры, ревниво читает надписи на венках и ведет скрупулезный подсчет приславших их организаций и персоналий. Кто-то кропотливо считает венки, заботливо при этом приговаривая: «Вот если принесут еще два, то будет столько же, сколько было у такого-то, что, к сожалению, значительно меньше, чем было у такого-то, но зато, к счастью, несравнимо больше, чем у такого-то». При чем здесь сожаление и счастье — непонятно. Здесь же ребята из КГБ деловито «шмонают» венки на предмет наличия взрывчатых веществ. Им плевать, от кого те венки, — работа у них такая.

Какая-то пожилая, настырная родственница озлобленно пытается доказать Макарову, что медали должны быть разложены индивидуально, на отдельную подушечку. Макаров ей отвечает, что такая привилегия предусмотрена только для орденов. Но родственница никак не может успокоиться: «Он был такой человек, а вы!»

Слышится чей-то зычный, без стеснения голос: «Поторопите там этих старых хрычей. Пора тело выносить!»

Смотришь на это все, слушаешь, и складывается устойчивое впечатление, что это не горе, а чванное мероприятие, где каждый старается вырвать какие-то мизерные преимущества, чтобы потом где-то при случае можно было сказать: «А вот у нашего-то венков было столько-то, это на 100 меньше, чем у Суслова, но зато все остальные далеко позади. И поздравили все-все, кроме Газпрома. Надо бы с министром разобраться?»

И вроде ты ко всему этому не причастен, находишься, так сказать, при исполнении служебных обязанностей, и дело твое здесь, что называется, телячье, но все равно ощущение такое, как будто тебя погрузили в зловонную лужу.

Запомнились похороны генерал-лейтенанта Гермашкевича. Я был, как всегда, при портрете, то есть на острие клина. Генерал-лейтенант Гермашкевич был боевой генерал, от звонка до звонка отвоевавший всю Великую Отечественную, награжденный, если мне память не изменяет, девятью боевыми орденами. Но в последние годы жизни заведовал всеармейским военно-охотничьим обществом. Это последнее обстоятельство, по-видимому, произвело столь сильное впечатление на некоторых товарищей, что перед его разверстой могилой они забыли об орденах, о войне, которую генерал прошел от и до! Говорили на разные лады об одном: какой высокой культуры охотник ушел от нас и какие дивные загоны он горазд был организовывать. Не знаю, как кому, но мне при портрете было стыдно».

С кремлевских похорон — прямая дорога во власть. От членов академической похоронной команды до претендента на пост Президента России.

Читая воспоминания, трудно не поддаться обаянию личности генерала Лебедя — «человека с ружьем», который понял, что в высших эшелонах власти нет ничего сакрального.

Бархатов: «В самом начале знакомства с генералом эйфория застит глаза любому человеку, будь он хоть трижды чемпионом. Первый раунд всегда за Лебедем, и, мне кажется, он сам давно это понял и принял как свою законную фору во всех перипетиях судьбы. Причем лучше всего оттянуть момент встреч последующих…»

Зависит ли ирония истории от характера и притязаний политических вождей и игроков? Учитывается ли в истории «фактор глупости»? Ясно одно: свой приговор история выносит не торопясь.

Content

Краснова Валентина Сергеевна
Кремлевские кланы

О СЕМЬЯХ И КЛАНАХ

В ПРЕДВКУШЕНИИ ПОБЕДЫ

КРУПСКАЯ: Я ОЧЕНЬ ЖАЛЕЮ, ЧТО У МЕНЯ НЕ БЫЛО ДЕТЕЙ

«ПРИ СОЦИАЛИЗМЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ СКУЧНО ЖИТЬ», — СКАЗАЛ АКСЕЛЬРОД

ТРОЦКИЙ ЖАЖДАЛ ЗАБРАТЬ К СЕБЕ ВНУКА

ТЕЩА ДИКТАТОРА

«ПРОКЛЯТЫЙ» НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС

ПАМЯТЬ О СТАРОЙ ДРУЖБЕ

ФЕЛИКС ДЗЕРЖИНСКИМ: «Я НЕ ЩАЖУ СЕБЯ НИКОГДА, И ПОЭТОМУ ВЫ ВСЕ МЕНЯ ЗДЕСЬ ЛЮБИТЕ»

КЛАССОВАЯ ПОДОПЛЕКА СЕМЕЙНОГО ТАБУ

УМЕНИЕ «ОБХОДИТЬ КАПКАНЫ»

БОЖЬЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

ТРАГЕДИИ ХЛЕБОСОЛЬНЫХ СЕМЕЙ

СОДЕРЖАТЕЛЬ ПУБЛИЧНОГО ДОМА ОКАЗАЛСЯ УБИИЦЕИ

ВОЕННАЯ АРИСТОКРАТИЯ

УЧИТЫВАЯ АВТОРИТЕТ ОТЦА…

СОВЕТСКАЯ КОЛОНИЯ В ЛОНДОНЕ

«ЗАПАД ЕСТЬ ЗАПАД, ВОСТОК ЕСТЬ ВОСТОК»

МРАЧНЫЙ ГОРОД

РИТУАЛ ВЕЧЕРНЕЙ ПРОГУЛКИ

ФАВОРИТКА

ВСЕ МЕНЬШЕ ОСТАЕТСЯ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ…

МАТЬ БРЕЖНЕВА ГОРДИЛАСЬ ДОВЕРИЕМ, КОТОРОЕ ПАРТИЯ ОКАЗАЛА ЕЕ ПЕРВЕНЦУ

«МЫ САМИ СОТВОРИЛИ СВОЮ СУДЬБУ»

ОПАСНЫЕ ИГРЫ

«А ВЫ СПРОСИТЕ АЛЕКСАНДРА ИВАНОВИЧА, $АК БЫЛО ДЕЛО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ…»