Ингар Йонсруд

Калипсо

Каждый раз, когда где-то появлялись новый метод лечения или новая вакцина, мы приступали к работе в лабораториях, пытаясь найти путь, чтобы преодолеть возможные побочные эффекты от их применения.

Кен Алибек, бывший вице-президент тайной программы биологического оружия Советского Союза «Биопрепарат», из книги «Биохазард»

Ingar Johnsrud

KALYPSO

© Ingar Johnsrud 2016

©Назарова М., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Часть первая

Глава 1

Осло, восьмью годами ранее

Так бывает каждое лето. На несколько дней на страну опускается такая тропическая жара, что кажется, будто воздух дрожит. Асфальт плавится как масло, трамвай обдает тела жаром, и всякий норвежец, забыв где живет, проклинает жару.

А потом зима восстанавливает баланс.

Было так холодно, что кожаная форменная куртка затвердела и прилипла к телу, когда Фредрик Бейер поднял руку и постучал в дверь.

Широкие шторы закрывали обзор в окнах деревянного дома в Галгеберге, покрашенного желтой краской, сооружения тех времен, когда Осло еще назывался Кристианией, а нечистоты сливали на улицы. Но из трубы шел дым. Сосед сообщил, что услышал крики полчаса назад.

Полицейский бросил взгляд через плечо. Его коллега, Андреас Фигерас, стоял позади. Промерзшие очки леденили переносицу, а льдинки на усах растаяли, когда Фредрик провел языком по уголкам рта. Жилье находилось в распоряжении районного отделения организации по охране семьи, и здесь жила русская женщина с сыном. Они убежали от отца мальчика. Фармацевта по имени Педер Расмуссен.

Имя не из тех, за которые можно зацепиться.

Мальчику, открывшему дверь, на вид было даже меньше, чем первокласснику, но Фредрик знал, что ему восемь. Когда Фредрик поднял голову, чтобы осмотреть темный коридор, в лицо ударил горячий пар.

Должно быть, Андреас заметил тень в низком дверном проеме в детской комнате, и, видимо, разглядев револьвер в руках мужчины, понял, что темные пятна на рубашке – кровь, а пар шел от включенного душа в ванной. Но Фредрик ничего не видел. Стекла его очков покрылись испариной, и как только он поднес руки к лицу, огромная рука схватила его за воротник куртки и втащила в прихожую. Андреас не успел удержать коллегу, и удар рукояткой револьвера сбил Фредрика с ног.

Хлопнула дверь, он услышал писклявый испуганный голос мальчика, и стены сомкнулись.

На лбу проступил липкий пот. Влагой покрыто горло, там, где жмет рубашка, и ниже по спине. Ноги в зимних сапогах на подкладке пропотели насквозь. Тихо всхлипнув, Фредрик стал хватать ртом воздух, но втянул в рот лишь темную ткань, тряпичный мешок, который надели ему на голову, его охватил приступ клаустрофобии. Он попытался брыкаться, но ноги оказались связаны, руки тоже были замотаны скотчем за спиной. Желтые ворсинки ковра кололи пальцы. Фредрик вытягивался, сворачивался и выгибал спину дугой, в глазах темнело, но ему удалось овладеть собой. Не обращая внимания на пылающие молнии перед глазами, считать, считать медленно, задержать дыхание, дышать, задержать и выдохнуть снова. Ждать.

Рукоятка, скорее всего, угодила по залысине, потому что дрожь начиналась отсюда. Когда Фредрик лежал спокойно, боль становилась сильнее, но вскоре приступ начал ослабевать. Легкие наполнились воздухом, ему удалось получить контроль над дыханием, над телом, над разумом. Пульс снизился.

Фредрик прислушался. Бодрое напевание сумасшедшего и звук струй душа об эмалированную сталь. Он узнал песню. Моряк Попай[1].

«I’m Popeye the Sailor Man. I’m Popeye the Sailor Man. Hmm mmm mmm hmm. I’m Popeye the Sailor Man. Tut tut!»[2]

Он понял, что лежит в коридоре, а нападавший возится в ванной. Запястья были липкими, и он застыл от неожиданной мысли. Его порезали ножом? И тут до него дошло. Лихорадочными движениями стал напрягать мышцы, и скотч ослабился. Влага смешалась с клеем, и тот стал липким и подвижным. Фредрик начал осторожно тереть руки друг о друга.

– Папа? Кажется, они идут.

Высокий голос с другого конца коридора. Видимо, мальчик стоит у двери.

– Ту-ту! – прогремел мужской голос. – Шлепай сюда.

Фредрик услышал шаги рядом с собой, вытянулся и рывком сел. Мужчина поставил ступни по обе стороны от него, сорвал наволочку с его головы, из-за капель крови на стеклах очков Фредрику пришлось напрячь глаза, чтобы сфокусировать взгляд.

Боже мой.

Фармацевт Педер Расмуссен был старше него, грузный и с грубо очерченными мышцами от плеч к шее. Он снял рубашку, вся грудь была в пятнах крови. Потом сел верхом на ноги Фредрика. Темные, застывшие как желе волосы и косящие глаза. Из десны между передним зубом и клыком сочилась кровь, должно быть, он так сильно сжал челюсти, что корни зубов сместились. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в воротник рубашки Фредрика, размахивая револьвером в другой.

Фредрик сидел спиной к входной двери. Но по бегающим глазам Расмуссена он понял, что за шторами что-то происходит.

– Я снесу башку этой свинье! – прокричал он. – Если вы прикоснетесь к двери, я снесу ему башку!

Дуло пистолета направлено в лоб. Запах пота, тяжелое дыхание перечной мятой. Мужчина с голым торсом встретился с ним взглядом. Фредрик искал в этих глазах умного академика Педера Расмуссена, так про него говорили. Но там не было и следа его. Только безумие.

Кончик языка скользнул по капле крови во рту, клык окрасился розовым. Он причмокнул и прошипел:

– Я серьезно. Черт меня побери, я вышибу тебе мозги прямо на этих гребаных шлюх, если они не свалят отсюда.

– Папа… его руки…

– Педер Расмуссен! – раздался голос снаружи. – Педер Расмуссен!

На долю секунды тот замешкался. Пора. Только один Бог знает, что сделает этот безумец, когда поймет, что у Фредрика свободны руки. Изо всех сил Фредрик откинул тело назад и ударил по руке, державшей револьвер. Он попал по запястью, и оружие отбросило к стене. Фредрик схватил Расмуссена за голову и притянул к себе.

– Пора! – закричал он. – Он без оружия! Идите!

Расмуссен лбом ударил в нос Фредрика, сосуды лопнули, и хлынула кровь, но Фредрик держался, пытался вцепиться в него зубами, бил кулаками по ушам, царапался, кусался, чувствуя вкус крови.

Вдали послышался грохот выбитой тараном двери. И голос. Но не тоненький, испуганный голос мальчика.

– Стоять! Я выстрелю.

Фредрика обдало холодом. Хватка, которой он удерживал Педера Расмуссена, ослабла. Рот медленно открылся. Он повернул голову. Отхаркнул кровью. Расмуссен лежал на нем и таращился.

Между ними и входной дверью стоял, пошатываясь, мальчик. Ноги прижаты друг к другу, а руки подняты. Маленькие кулачки побелели, сжимая рукоятку револьвера. Прямо в дверях замерли трое полицейских из отряда мгновенного реагирования. Одетые в черное, в масках, оружие наготове. Среди них и Андреас, форменная куртка на нем топорщилась под пуленепробиваемым жилетом.

– Стоп, – сказал один из парней. Размеренно. Непостижимо спокойно.

– Мальчик, мы отступаем. Не стреляй. Успокойся. Мы не причиним вам вреда.

И вдруг резкое движение вперед. И полицейские стали отступать, так тихо, так внимательно, так осторожно.

– Стреляй в этих подонков! Пристрели их!

Монстр заревел. Криком безумия, со слюной и желчью.

– Нет…

– Папа…

– Стреляй!

Глава 2

Наше время

Осень принесла дождь, за дождем последовал ветер, ну а где ветер, там и листья.

А он все не останавливался. Придурковатого вида неряшливо одетый человек, шаркая ногами, возился между памятников. Вонзал тупые зубчики грабель в побуревшие осенние лохмотья. Собирал листья и клал в мусорный мешок, который волочил за собой.

– Печально, – пробормотал человек по имени Микаэль Морениус. Светящийся золотом окурок зашипел, упав на асфальт. Микаэль наступил на него и раздраженно заметил, как дым просочился из-под кожаных ботинок.

Шаги по парковке за его спиной были короткие и тяжелые и прервались сильным приступом кашля. Микаэль повернулся к прибывшему. Пожилой крупный мужчина, опирающийся на крышу машины, старого синего «Фиата», и отхаркивающий мокроту в носовой платок. Микаэль дождался, когда тот закончит, и подошел, протянув руку.

Мужчина взглянул на него. Пожал протезную руку Микаэля. И они сели в белую как мел «БМВ».

– Черт, – прохрипел старик и прижал платок к носу, рукой нащупывая кнопку, чтобы открыть окно. – Ну и вонь тут, – продолжил он с явным русским акцентом.

– Я курю в машине, – сказал Микаэль.

– К такому и я привык. Нет, здесь что-то другое..

– Тогда это котята.

Микаэль повернул ключ в замке, и окно опустилось. Сам он почти не чувствовал запахов. Обоняние пропало, когда врачи ампутировали руку. Никто так и не смог объяснить, как одно связано с другим.

Русский приоткрыл только маленькую щелочку.

– Кошка решила использовать пространство под капотом как роддом. Мелкие засранцы намертво пригорели к мотору, – объяснил Микаэль.

Только когда погас свет в салоне, русский достал конверт из внутреннего кармана.

– Вот, – сказал он. – Доказательство, что я говорю правду.

– Доказательство, – повторил Микаэль, взяв конверт. Он неуклюжим движением искусственной руки поднял конверт за край и вытряхнул содержимое. Предмет тяжело лег в руку. Микаэль потер рубины кончиком пальца. Постучал ногтем по блестящей золотой оправе. Утиное сердце. Le Coeur de Canard.

Некоторое время они сидели и наблюдали, как плывут облака на горизонте. Как уборщик в одиночестве неутомимо борется с осенью. Кивнув, Микаэль протянул телефон русскому.

– Она ждет.

Старый офицер открыл дверь машины и вышел. Пока он говорил, Микаэль надел украшение. Выпрямился, чтобы ощутить его вес. Холодный металл и драгоценные камни на груди. Золотая цепочка нашла свое место на изгибах шеи. Наконец-то.

Русский сильно закашлялся, садясь в машину.

– Тогда не будем тянуть?

Микаэль покачал головой.

– Если ты говоришь правду… тогда спасешь немало жизней. – Его голос стал деловым. – С нас причитается.

«БМВ» уехала, а служитель наконец закончил с листьями, поднял мешок и высыпал содержимое на землю. Потом засунул в мешок руку и достал некий предмет. Ледоруб. Капли дождя искрились на стали. Вставляя ключ в замок зажигания «Фиата», он повторил про себя регистрационный номер уехавшей машины.

Глава 3

Подавляющие страх. Успокоительные. Успокаивающие. Дыхательная функция. Жизненная ситуация.

Центральная больница.

Слова разлетались по оконному стеклу. Вырисовывались на запотевшем окне, а следом капли соединялись друг с другом, и оставались видны только голые кроны деревьев, словно выгравированные на угольно-сером октябрьском небе Осло. Лента, прикрепляющая повязку к затылку, дернулась, когда следователь полиции Фредрик Бейер нехотя повернул голову к врачу.

– Анализ крови показал успокоительные вместе со значительным количеством болеутоляющих. И алкоголь. Много алкоголя.

Врач стояла у постели, сдвинув прямоугольные очки на лоб. Она терла красным ногтем переносицу, читая карту пациента. На Фредрика она не смотрела.

– Важнее всего сейчас для вас, вашего психолога и ваших… – она помедлила, посмотрев на двух женщин, сидящих на хлипких стульях в маленькой палате, – … близких, найти причину возникновения этой ситуации. И принять меры. Чтобы она не повторилась.

Она продолжала потирать переносицу.

– Здесь некоторая информация. О самоубийстве и депрессии. – Сказав это, она подвинула пару брошюр к его очкам на ночном столике. И вышла.

Как-то Фредрик услышал, что пациенты сами могут выбирать, какую картину повесить в свою палату здесь, в Центральной больнице. Он удивленно размышлял, кто мог лежать в этой палате до него. Кто в здравом уме выберет картину с двумя скалящимися клоунами, балансирующими на канате над шоссе? Очевидно тот, кому было хуже, чем самому Фредрику. Он попробовал сформулировать шутку, но слова не шли с языка.

Женщина, сидевшая под этой мазней, не улыбалась. Беттина, его сожительница. Она просто пристально на него смотрела. Накинула вязаный кардиган на плечи, как будто замерзла, и пальцами сучила нитку из рукава. Черные волосы ниспадали на лицо.

Тишину нарушила вторая женщина. Элис. Бывшая жена Фредрика. Именно у ее квартиры врачи «Скорой помощи» подобрали его. Там он лежал. Посреди улицы Стулмакергата в районе Грюннерлека, под завязку накачанный таблетками и алкоголем. Там она жила со своим новым мужем, Эриком.

– Да… что случилось, Фредрик? Андреас говорит, что ты казался совершенно нормальным, когда вы разошлись по домам. Это… – голос Элис смягчился. – Это опять из-за Фрикка, Фредрик?

У них двое общих детей. У Фредрика с Элис. Подростки Якоб и София. Но раньше было трое. Фрикк погиб при пожаре, и с того самого дня Фредрик был безутешен. Конечно же. Но прошло много лет. Тринадцать, если быть точнее. Фредрик уже не просыпался каждый день с болью в сердце. Повязка стянула волосы на затылке, когда он покачал головой.

Что же такое произошло тем вечером, почти двое суток назад? Он не помнил. То есть кое-что он, конечно, припоминал. Они с Андреасом в очередной раз завершили расследование по одному из случаев жестокого обращения с детьми. Еще одного в длинном списке дел о семейном насилии, которые доставались им в отделе по борьбе с насилием и преступлениями сексуального характера в полицейском участке Осло. В очередной раз Фредрик покинул здание полиции с зияющей раной на сердце. Они пошли перекусить и взять по пиву, поели и выпили, а потом… потом все смешалось воедино. Какофония голосов, сирен, безграничная усталость и злость. Шум. Он не в силах был разобрать ни слов, ни чувств, ни настроения. До тех пор, пока фразы не начали прорисовываться на оконном стекле, и он пришел в себя тут, в больнице.

– Что ты сказала детям?

Элис поправила хвост на голове. Ему пришло в голову, как непохожи Элис и Беттина. Сожительница щуплая и темная, а бывшая жена полная и блондинка. Разные как по внешности, так и по характеру. В Бетинне была изюминка, узкие, соблазнительные глаза, которые всегда пробуждали в нем желание. Элис же он воспринимал скорее как друга.

– Ничего, – сказала Элис. – Позвоню Софии позже сегодня. А Якоб… его не было дома, он играл концерт на выходных, я думаю, Беттина не…

Фредрик услышал, как Беттина потерла ладони друг о друга. Когда София уехала в Берген учиться, Якоб, которому было шестнадцать, решил, что хочет жить с отцом.

– Нет, – бросила Беттина. – Сам поговори с ним. – Она поднялась. – И все-таки я не понимаю, – начала она, – какого черта ты идешь и ложишься посреди улицы около ее дома. – Она развела руками, бросив на него недоумевающий взгляд. – Словно какой-нибудь умирающий индеец.

– Ты бы чувствовала себя лучше, если бы я умер у нашего дома? – спросил Фредрик.

– Да, – ответила Беттина.

Глава 4

Несмотря на дождь, на земле в Бюгдей все еще лежал тонкий слой снега. Из окна машины Кафа Икбаль наблюдала, как тает белый снег. Остается только серая слякоть, которая исчезнет еще до вечера.

Следователь полиции не торопилась. Подумав о продрогшем портье у ворот резиденции короля, она стала рассматривать фасады Народного музея. Это собрание всякого хлама, крестьянских домов и городских кварталов, снятых с фундаментов и переправленных сюда. Она была в этом музее всего однажды, еще учась в школе, и мысль, посетившая ее тогда, снова пришла ей в голову. Какой белой когда-то была эта страна. Снег, люди, сама еда, которую ели, мука и рыба. Когда наступило время привезти сюда кебабные лавочки? Мечети и фотографию турка на углу?

Путь из центра пролетел так быстро, что салон машины едва только начал нагреваться, когда пейзаж за окном уже сменился жилыми домами и узкими дорогами. Здесь живут богачи этой страны, выставляя благополучие напоказ в виде своих владений. Здесь тирольские виллы соседствуют с домами в стиле функционализма. Это южнонорвежская идиллия на стероидах, патологическое освоение старых денег, нефтяные миллионы, пущенные на ветер, циники и везунчики. Раскрашенное в пастельные тона население с нераскормленными собаками и слишком большими машинами.

У гребня на восточной стороне полуострова на обочине между виллами стоял полицейский автомобиль. Кафа припарковалась за ним и осталась сидеть в машине, слушая стук дождя об алюминиевый кузов.

Она вспомнила свое первое дело об убийстве после того, как пришла в отдел по борьбе с насилием. Тогда она работала на Фредрика Бейера. На этого верзилу. У него был острый ум, но душа становилась все темнее и темнее. Поначалу он ей нравился. Очень. Но что-то встало между ними. Теперь Кафа редко его видела.

Кафа провела рукой по шее вдоль ключиц. Опухоль спала, но все еще болело. Вот черт. Сейчас не время об этом думать. Не сейчас, ведь это дело – особенное. Эта смерть – ее дело. Ее первое дело в качестве главного следователя.

Кафа затянула длинные темные волосы на затылке и взяла дождевик. Двое мужчин в униформе ждали ее у ворот.

– Почтальон заметил что-то неладное, – сказал один из них, широкоплечий парень маленького роста.

Волосатой рукой он указал на почтовый ящик. Кафа прищурилась. Имя было выгравировано изящным шрифтом на медной дощечке: «Герда Тране». Старая вдова восьмидесяти пяти лет, как выяснилось, единственная жительница виллы.

– Почтальон много лет ходит по этому маршруту. Он забеспокоился, когда фру Тране перестала забирать газеты. На входной двери есть такая старомодная щель для писем. Понюхав ее, он позвонил в полицию.

– Вы были внутри?

– Да. То еще зрелище.

Служащий открыл перед Кафой дверь, но вместо того, чтобы войти, она сделала несколько шагов назад. Остановилась, положив руки на талию. Выкрашенная в красный цвет вилла была закрыта для обзора неухоженной живой изгородью из барбариса. Березовая аллея вела прямо ко входу. Дом высокий, хотя по окнам было видно, что там едва ли больше двух этажей. Не кричащий, но массивный и ухоженный. Она предположила, что окна должны выходить на маленькую гавань в бухте Лангвик.

– Дверь не была заперта, – объяснил полицейский, когда Кафа остановилась у входа. Увядшие плетистые розы цеплялись за шаткие шпалеры рядом с дверью. Их следовало обрезать на зиму.

Прихожая оказалась просторной, но облицовочные панели и тяжелые гардины создавали душную атмосферу. Зловоние ударило в нос уже здесь. Кафе больше не становилось дурно от него, но запах всегда доставлял дискомфорт. И в то же время она испытывала трепет. Пожарные не любят пожары. Но они любят их тушить. Так было и у нее.

Осенняя листва с гравиевой дорожки прилипла к сапогам, и, наклонившись, чтобы надеть бахилы, Кафа поймала взгляд полицейского на своей заднице. Значит, он просто стоит там, как будто считает, что она должна поблагодарить его за оказанную помощь. Она рыкнула на него, затем оглядела котсвольдские стекла на двери и подтолкнула ее локтем.

Снаружи дом казался довольно обыкновенным. Но стены холла, однако, поднимались прямо до конька, на восемь-девять метров от пола. Под потолком висела кричаще дорогая люстра. Стены обиты панелями из тика, но эксклюзивную древесину портили кривые гвозди, наполовину торчащие из стены. Их тут, должно быть, сотни. Они вбиты даже в двери. Бледные квадратики, прямоугольники и овалы говорили о том, что на месте каждого из них висела картина или рамка, или что там еще могло быть.

Проникать в сокровенное – это часть полицейской работы. Но когда Кафа ступила на ковер глубокого красного цвета, покрытие, поглощавшее звук и свет, ей показалось, что она вот-вот потревожит святыню. Комната была похожа на мавзолей. Прямо перед Кафой высилась широкая лестница красного дерева с низкими фигурными перилами. Она заканчивалась галереей, протянувшейся вдоль стен холла. Ноги трупа лежали на несколько ступенек выше пола.

Это был мужчина. С лишним весом, средних лет. Черты лица почти не различить, потому что покойник, должно быть, уже пролежал тут приличное время. Он лежал на спине, темно-синие штаны для бега обтягивали раздувшиеся ноги. Под свободной рубашкой виднелась лишенная растительности грудь и вспученная шея. Толстый черно-зеленый указательный палец все еще держал керамическую ручку, а осколки кофейной чашки валялись рядом.

Кафа испугалась, когда полицейский за ее спиной покашлял.

– Похоже на то, что у погибшего глубокая рана на затылке, там, где череп соприкасается со ступенькой.

Кафа наклонилась посмотреть. Светлые волосы приобрели коричнево-черный цвет от запекшейся крови. Кожа синеватая. Обуви на нем не было, только черные теннисные носки, из дырки в одном из них торчал потемневший большой палец.

– Но кто он такой? – спросила Кафа.

Полицейский показал прозрачный пакет с водительским удостоверением. – Микаэль Морениус, – сказал он. – Мужчину звали Микаэль Морениус. Мы нашли удостоверение около дивана в столовой.

Кафа взяла пакет и поднесла его к свету от люстры. Права выданы десять лет назад, на фото был серьезный и худой светловолосый человек.

– А он располнел.

– Аминь.

– Так значит… он упал? Несчастный случай? Но что он делает здесь? Дома у старой вдовы? И где она?

Полицейский покачал головой.

– Поэтому я и сообщил дежурным в криминальном отделе. Фру Тране пропала.

Глава 5

Днем Фредрик ходил гулять с Кресус. А вечерами пробирался на кухню, брал стул и садился у комнаты Якоба. Прикладывал голову к стене, выпрямлял ноющее левое колено и слушал. Прошло две недели с тех пор, как Фредрика выписали из больницы.

Кресус – собака Беттины. Нервный спаниель, с частой диареей. Глаза осуждающие. Грустные, как обычно поправляла Фредрика Беттина, перед тем как поднять его большие очки в стальной оправе на лоб, погладить по усам и сказать:

– Прямо как твои.

Фредрик пытался угадать, не Брамс ли это, но был не уверен. До того момента, когда сын переехал к нему, Фредрик думал, что альт – это просто хобби. Точно такое же, как и его собственные юношеские посягательства на кларнет. Но это было совсем иным. Якоб учился в Музыкальной академии Бенжамина Бюе. Он – талант, говорил про него преподаватель музыки, произнося это слово так, будто оно жгло. Во всяком случае, дополнительные уроки точно жгли тысячные купюры в кошельке Фредрика. Но когда он сидел вот так вечерами, ему приходило в голову, что эта инвестиция все-таки оказалась не самой плохой.

Фредрику как отцу было нелегко рассказать сыну, что таблетки в шкафчике над раковиной – новые разновидности антидепрессантов. Что он находится дома днем, потому что в пьяном состоянии переусердствовал с таблетками. И вот пока он сидел под дверью и слушал, новые и новые оправдания рождались в голове. Но воображаемые диалоги всегда заканчивались одним и тем же: Якоб спрашивал, почему. А Фредрик не мог ответить.

Так что этим вечером Фредрик просто встал и постучал в дверь.

– Ты хочешь знать, почему я не работаю?

– Нам необязательно говорить об этом, пап.

– А я думаю, нам нужно поговорить.

Якоб тряхнул тяжелыми темными кудрями.

– Мама что-нибудь рассказала? – Фредрик попробовал улыбнуться.

– Мы можем поговорить об этом в другой раз? Я не хочу сейчас.

– Ну нет так нет. О чем тогда поболтаем?

– Если хочешь, можешь зайти.

Над столом сына висела фотография собора в Трумсе. Якоб с Софией жили там, пока их отчим не был назначен директором Департамента образования и семья не вернулась в Осло. Треугольное здание церкви со стеклянным фасадом и тонким крестом светилось в зимней ночи. В углу между стеклом и рамкой было втиснуто маленькое фото. Пухлая, приветливая девочка со множеством мелких косичек и веснушками.

– Кто это?

– Никто.

– Никто?

– Да так, одна девчонка в школе. Ирене.

– Вот как, – выдавил Фредрик. – Что играешь?

Якоб закатил глаза. Надел наушники и поднял с кровати неестественно огромную скрипку.

– Кое-что из Брамса. Я аккомпанирую со слуха, – объяснил он, как будто отец явился из Средневековья.

– Можно послушать?

– Тогда сиди тихо, – сказал Якоб, закрыл глаза и стал раскачиваться. Он был почти на голову ниже отца, но мощнее в плечах, полнее телом, фигура досталась от матери. Уже почти взрослый, но только почти. Звук альта был злой, резкий и смелый.

Закончив играть, Якоб остался сидеть в наушниках.

– Теперь можешь идти.

В спальне Фредрика было темно, лишь плоский телевизор перед кроватью освещал пол и стены. Синим и желтым, теми же цветами, что и в студии дебатов на экране. Примерно год прошел с тех пор, как премьер-министром стал Симон Рибе. Теперь лидер партии Хейре стоял и, прищурив один глаз, поучал своих политических противников, рассказывая об оборонной политике. Когда Фредрик скользнул взглядом по экрану, Беттина приглушила звук. Демонстративно вздохнула, когда он не отреагировал. В его голове все еще звучала мрачная и в то же время прекрасная мелодия, которую играл Якоб. Фредрик согнал Кресус с постели. Сел рядом с Беттиной, и она, как обычно, положила голову ему на грудь. Взяла его член. Под темными волосами он различил бледную кожу головы. Он положил руку ей на плечо, на исказившуюся татуировку с орлом, которая всегда так портила ему настроение.

– Хочешь поговорить об этом? – спросила она.

– О бюджете на оборону?

– Нет, – раздраженно ответила она.

Нет. Он не хотел говорить об этом.

Беттина села на него сверху. Он закрыл глаза, но у него ничего не получилось.

Глава 6

Безжизненное тело в кожаных тапочках лежало на белой мокрой пленке в позе эмбриона.

Может быть, это иссиня-черные вены на затылке вызвали такую ассоциацию. Может быть, поза зародыша. Кроме всего прочего, труп был зажат под крышкой багажника машины. Большой машины, но даже в «БМВ» не рассчитывали, что в багажнике будут провозить людей.

Может быть, дело было в граблях, лежавших рядом с трупом. Или просто вся эта кровь и грязь из тела, вытекшая на белую пленку, создавала подобное впечатление. Эта сволочь – аборт самой жизни, и Каин нес ответственность за это выскребание.

Каин поднял руки. Вены на руках вздулись. Хотя темнота уже давно наступила, небо над городом озарялось желтым и оранжевым светом, отраженным от уличных фонарей и домов. Отблески подсвечивали его руки. Но только слегка. Здесь, на вершине, в Грурутдален ночь была практически черной.

Под деснами болели шейки зубов. Сердце выскакивало из груди. Он достал пачку жвачки из кармана тесных джинсов. Ментол должен усилить слюноотделение. Какие странные эти последствия амфетамина. Он потел. В паху и под мышками, спина и лоб тоже были липкими. Он ощущал сытость, но в животе урчало, и он без остановки испускал газы. Равномерные, вонючие струйки. Рот казался высушенным, словно он пожевал газетную бумагу. Опухшие глаза. То, что должно быть мокрым, было сухим, а то, что должно было быть сухим, было мокрым. Все шиворот-навыворот. Или наоборот. Это неважно. Он раскроил череп. Без звука.

Каин был сильным, но поднимать мертвое тело всегда тяжело. Он все еще помнил первый раз. Было лето, восьмидесятые, и Каин только что прибыл в Крагере на катере. Внутри биотуалета был надежно закреплен блок с двумя тысячами девятьюстами восьмью граммами кокаина. Девяносто два грамма нашли место в подкладке мятно-зеленой куртки Каина от «Лакост». Ему не пришло в голову, что тот же ублюдок, что махал ему на прощание в Роттердаме, будет ждать его с этим чертовым граммажем на пристани в Крагере. Его звали Масляный Туре, потому что он всегда был мягким и уступчивым. Он попытался снести башку Каину из люгера. И у него бы это получилось, если бы не оказалось, что пистолетом не пользовались с военных времен. Интерес к истории Масляного Туре стал его погибелью. Оружие оторвало ему руку, и Каин не видел причин, чтобы не прикончить его.

Из этого эпизода Каин вынес четыре урока. Во-первых, всегда следует отличать оружие от сувениров. Во-вторых, наркоконтрабандисты не любят, когда их дурят. В-третьих, как правило, у тебя есть всего одна попытка, если ты решился убить кого-то. И в-четвертых, у мертвецов нет никакой взаимосвязи частей тела. Просто узлы, без сопротивления, без мышечного напряжения, и без всякого уважения к себе или другим, когда кишечник опустошается, а горло клокочет, когда легкие сжимаются и внутренности разрушаются.

Поэтому Каин крепко схватил тело. Одной рукой под колени, второй под мышки. Еле-еле смог ухватиться за искусственную руку. Запах, ударивший в нос, был отвратителен, парню уже давно следовало бы лежать в земле. На дне люка Каин различил трубу и вентиль; тело ударилось о сталь с душераздирающим звуком. Он повернул задвижку люка на место; звук был похож на бой церковных часов, когда крышка вошла в паз люка. Не совсем священная земля, но и Каин был не особенно религиозным человеком. Для этого он слишком долго жил. Из земли ты восстанешь снова? Смерть есть смерть. Так он считал, исходя из своего опыта.

Вернувшись к машине, он закрыл багажник. Подождал щелчка. Потом подошел к пассажирскому месту и положил руки на крышу. Наклонил голову и выдохнул. Сердце все еще бешено колотилось. В отражении зеркала заднего вида он видел, как большие, тяжелые снежные хлопья ложились на волосы и таяли на бледной коже головы в тех местах, где светлые пряди уже не закрывали ее.

Опять шел снег. Скоро осень превратится в зиму. Он пернул и сел в машину.

Нет двух идентичных снежинок, подумал он, посмотрев на сидевшего рядом.

Глава 7

Фредрика разбудил пронзительный храп Беттины и собственные темные мысли. В одиночестве он выпил кофе. Отметил, что одурманенность от антидепрессантов наконец спала. Он пролистал «Дагенс Нэрингслив», прочитал содержание, но глаз ни за что не зацепился. Услышав возню в спальне, натянул на ноги ботинки. Машинальным движением потянулся за тростью, всегда стоявшей у двери, но ее там не оказалось. Вельветовую куртку он надел, уже спускаясь с лестницы.

На самом деле ему и не нужна была эта трость. Прошло почти полтора года с того дня, когда его покалечило во время взрыва в больнице Уллевол, около палаты человека, которого они взяли после бойни в общине в Маридалене. Но трость была трофеем, и Фредрику нравилось собственное отражение в витринах магазинов, когда он шел по Бугстадвейен. Трость эбенового дерева с шишковатой, округлой рукояткой и стальным наконечником придавала ему какой-то особенный, вневременной вид, как ему казалось. К сожалению, он куда-то подевал ее и понятия не имел, куда.

Теперь вместо этого он видел отражение своей долговязой фигуры, припадающей на ногу. Больное левое колено придавало ему эту особенность, как напоминание о дне смерти Фрикка.

Фасад здания полиции сливался с небом над Энерхаугеном. Снег превратился в грязную слякоть, а в городе запахло выхлопными газами.

На письменном столе его ждала записка. Фредрик сразу узнал угловатый почерк. Да и само сообщение многое говорило об отправителе. «Мой офис. Сейчас».

Дверь в приемную начальника полицейского управления Тронда Антона Неме была открыта. Фредрик знал, что секретарша еще не пришла, потому что она – его сожительница, Беттина. Они познакомились на рабочем семинаре. Трахались как дикие псы, пока замминистра вещал коллегам о ценности измеримых результатов. Измеримым результатом было, во всяком случае, то, что Фредрик стоял здесь сейчас. Другого объяснения быть не могло. Начальник не имел привычки вызывать на разговор подчиненных после болезни. Видимо, Беттина разболтала, и Фредрик проклинал ее за это.

– Бейер.

Грубо очерченная фигура показалась за дверью. Решительным кивком начальник пригласил Фредрика внутрь. Неме показал на кресло у письменного стола. На таком сиденье не предполагается чувствовать себя комфортно.

– Кофе?

Следователь покачал головой. Он уже выпил кружку крепкого кофе из автомата в коридоре.

Неме налил себе и перегнулся через стол. Прищурившись, изучил Фредрика.

– Ты здоров?

И до того, как Фредрик успел ответить, продолжил:

– В свое время, когда я еще учился, я проходил практику в участке на острове Трумея рядом с Арендалом. Местный участковый, его звали Шае, был мощным, отличным констеблем. Хорошо знал местную среду, честный и способный следователь, крутой, когда требовалось. Достойный человек.

Неме положил большой палец в ямку на подбородке.

– Однажды он не пришел на работу. Как самого молодого меня послали к нему домой. Он жил в белом маленьком южнонорвежском домике. Шае не ответил, когда я позвонил в дверь. Я заметил, что вода была подключена к садовому шлангу, а шланг просунут в щель в окне спальни. И оттуда шел странный звук. Поэтому я вломился в дом. Там я и нашел его. В спальне.

Пауза была такой долгой, что Фредрик начал думать, что смысл сказанного прошел мимо него.

– Участковый был голым, – наконец продолжил Неме. – Голым и мертвым. Он повесился на садовом ошейнике, прикрепленном к потолку. Шланг он засунул себе в задний проход.

Неме увидел, что Фредрик хочет что-то сказать, но отмахнулся.

– Не спрашивай меня, я предпочитаю миссионерскую позицию. – Он понизил голос. – Но даже это было не самое плохое. Знаешь, что было наклеено на стенах, на потолке и на каждом квадратном сантиметре той спальни?

Фредрик, естественно, не знал.

– Глаза.

Неме стиснул зубы.

– В подвале мы нашли кучу журналов и газет. Парень вырезал из них все глаза, какие нашел, животные или человеческие, без разницы, и наклеил их.

Он выбросил руки вперед.

– Я был у него на ужине! Сидел в гостиной, пил пиво и смотрел футбольный матч!

Фредрик увидел, как Неме по-настоящему передернуло.

– Куку, – кратко сказал Неме. – Участковый Шае был совсем куку.

Он направил палец на Фредрика.

– Но он был хорошим полицейским.

Начальник сложил руки на груди, откинулся на широкую спинку кресла и самодовольно посмотрел на него.

– Понимаешь, о чем я?

– Безусловно, – кивнул Фредрик. – Более чем.

Они продолжили сидеть, уставившись друг на друга. Сделав несколько глотков кофе, Неме кашлянул.

– Что-то еще?

– Раз уж я тут сижу, – начал Фредрик. – Дела о семейном насилии. Сейчас их три, одно за другим, и Андреас сказал, что будет еще.

Начальник поднял руку, чтобы остановить его, но Фредрик продолжил.

– Я знаю, что эта тема в приоритете. И в этом нет проблемы… Но… это изматывает и Андреаса и меня.

У Фредрика вспотела вся спина. Он приближался к территориальным водам шефа, и Неме мог посчитать, что у Фредрика нет разрешения на плавание в них.

– Сейчас мы отправим этого ублюдка в тюрьму. Он посидит несколько месяцев, пока жена с детьми залечат раны. Но когда синяки исчезнут, этот мешок дерьма выйдет на свободу. И тогда нам снова предстоит та же работа. Это чертовски угнетает, Тронд Антон.

Начальник дернулся, когда Фредрик назвал его по имени. Когда-то они вместе работали в отделе по охране общественного порядка. Может быть, в нем еще сохранились хоть какие-то отголоски духа товарищества.

– Бейер, – Неме звучал как похоронный агент, которому не заплатили.

– Вы можете поговорить с Коссом? – настаивал Фредрик.

– Распределение сотрудников – сфера деятельности полицейского инспектора. И ты это знаешь.

– Вы можете поговорить с ним?

Глава 8

– Кто-то разболтал всемогущему, как я понимаю?

Баритон прозвучал с другого конца помещения, и тишина, повисшая над рабочими столами, дала Фредрику понять, что цель достигнута. Инспектор полиции Себастиан Косс прошелся вдоль опенспейса отдела по борьбе с насилием и швырнул папку с документами перед рослым парнем с морщинами и седым ежиком на голове. Все уставились на Косса.

– Франке! Посмотри на это. Знаю, что у тебя много работы. Но дражайший Фредрик Бейер, прибывший из загадочной страны больничных, полизал кое-кому задницу.

Себастиан Косс показал наманикюренным пальцем на верхний этаж. Глаза Франке зажглись от ярости.

Раньше в отделе по борьбе с насилием и преступлениями сексуального характера было два шефа. Инспекторы Сюнне Йоргенсен и Себастиан Косс. Они были словно двуликий Янус. Сюнне прошла все ступени. Она была коллегой, другом и располагающим к себе шефом, и она никогда не забывала своих корней. Но Сюнне была еще и амбициозной, и для того, чтобы карабкаться выше, ей нужно было закончить свое юридическое образование. В итоге остался один Косс. Неприятный человек, наследник судовладельца, кичливый, но весьма способный юрист. Он презирал Фредрика так же, как и Фредрик его.

Инспектор продолжил путь к рабочему месту Фредрика и Андреаса – они сидели на другом конце здания. По пути Косс снял свой сшитый на заказ пиджак глубокого синего цвета, расстегнул пуговицы на манжетах рубашки и закатал рукава. Наконец придя на место, он поднял руку и, наигранно подергивая ею, прижал ее к груди.

– Значит, опять нервы, – прошептал он. Его ухоженные брови блестели.

– Косс? – Андреас поднялся. – Иди к черту.

Напарник должен отвечать на выпад. Всегда. И это делало его легкой добычей в нескончаемых интригах отдела. Фредрик жестко посмотрел на Косса и покачал головой. Чем больше драмы, тем больше внимания. Только Андреас знал, почему Фредрик отсутствовал все это время. И пусть все так и останется.

Косс только улыбнулся. Очевидно, у него был туз в рукаве.

– Если вы слишком хороши для того, чтобы помогать женщинам и детям в беде, то вот, чистильщики канализации из управления нашли труп в одном из люков в Кьелсруде. Езжайте туда.

Город стоял в пробках. Фредрик и Андреас терпеливо ждали, чтобы выехать по шоссе E-6 на север. Ливень сменился холодным дождем, как только они покинули кипящий котел Осло, а дорога стала мутной и скользкой. Таким же стало и настроение, как только Андреас закончил свою тираду по поводу Себастиана Косса.

– Так и…?

– Все хорошо, – сказал Фредрик, чтобы наконец закончить это. – Что меня беспокоит, так это то, что я ничего не помню.

– Но… ты планировал… – Андреас остановился на полуслове. Провел рукой по седым кудрям и погладил горло тонким пальцем. – … когда мы сидели с тобой раньше, тем вечером? Когда мы ели?

Андреас включил синюю мигалку и перестроился на полосу общественного транспорта.

– Наверное, это не мое дело, но… Ты пил довольно много. Ты всегда ходишь с карманами, полными обезболивающего?

Андреас задал вопрос, не взглянув на Фредрика. Фредрик склонил голову к окну и наблюдал, как с каждым вздохом испарина выступает на стекле. Вдох-выдох.

Правда в том, что иногда ему нужны были эти таблетки. И хотя раны после взрыва давно затянулись, случалось, что боли все еще накатывали. В плече, груди и нижней части ног. Пульс учащался, выступал холодный пот, дыхание становилось прерывистым и нервным. Конечно, он знал, что эта боль – не настоящая. Знал, что облегчение, которое давали таблетки, наступало не в теле, а в голове. Понимал, что эти таблетки не для такого применения. Но так уж вышло. Именно по этой причине он обычно носил в кармане один или два блистера с таблетками.

Но это не должно никого касаться. Даже Андреаса.

– Не хочу говорить об этом, – ответил Фредрик.

Дальнейший путь продолжился в молчании. Скоро они добрались до промышленных районов Груруддалена. Здесь было так облачно, что они едва смогли разглядеть дома на пологом склоне долины. Дома мигрантов, ассистентов стоматологов, медсестер и других, кого вынудили переехать сюда подскочившие цены на жилье. Это крошечные шестеренки в общественном механизме. И многие из них, наверное, подсыпали песок в этот механизм. Здесь мелкий жулик становился грабителем, мелкие дилеры – контрабандистами, а хулиганы – убийцами. Груруддален.

– Такие провалы в памяти… может статься, что они не навсегда, так ведь? Может быть, однажды ты вспомнишь?

– Да, – ответил Фредрик, повернув голову к коллеге. – Врач что-то такое говорил.

На лбу Андреаса залегла морщина.

Глава 9

Парень из управления уже стоял на месте, готовый отвести их на парковку. Под мелким дождем в свете фар отражатели на комбинезоне придавали ему мерцающую ауру. Божественный нимб, правда, заслоняли усы как у шнауцера, сливающиеся воедино с волосами, торчащими из носа.

На участке рядом стояли списанные трейлеры и автобусы с содранными крышами. Запах масла и ржавчины ощущался в воздухе.

– Нам сообщил землевладелец. Так мы и нашли старика, – сказал парень, не представившись.

Фредрик стоял и смотрел на промышленный район перед ними. Сквозь туман он увидел, что в окнах офисного здания было темно. Оно находилось в одном конце асфальтовой площадки, размером с пару баскетбольных полей, а на другой стороне – здание склада, смонтированное из некрашеных гофролистов и с черными раздвижными ставнями вместо дверей. Ставни были пронумерованы от одного до четырех.

Посреди площадки лежала крышка люка, снятая и отнесенная от отверстия в асфальте, а полицейские в униформе уже занимались огораживанием места.

Усатый показал на полосу асфальта в дырках и рысцой побежал между ними, визгливо разговаривая по пути. В руке он нес длинный стальной крюк. Через каждый шаг он стучал им по земле.

– Крысы, – рявкнул он. – Тут их чертовски много. Из-за этого и среагировал владелец. Крысы и вонь.

В тумане Фредрик разглядел, что одна часть офисного здания тоже служила складом. Снаружи стояли сотни офисных стульев, письменных столов и полок. Лужи воды и снежной жижи наполняли брезент, которым была накрыта мебель.

Парень из управления канализации почесал щеку ручкой крюка.

– Здесь, судя по всему, ничего не работает. Если бы не крысы… Не думаю, что его кто-нибудь нашел бы.

Там, где лента ограждения блокировала путь, стоял другой парень в таком же желто-черном комбинезоне и давал показания полицейскому. Выглядел он неважно.

Усатый протянул Фредрику фонарь.

– Там не очень приятно, – сказал он, показав на люк.

Фредрик пролез под ограждение и подошел. Нагнувшись, он посветил в отверстие.

Там и впрямь было не очень приятно.

Глава 10

Кафа Икбаль стояла перед зеркалом в одной из ванных комнат виллы на Бюгдей. Она знала, что если закрыть глаза, мысли опять вернутся. Огрубевшая кожа без запаха. Со свистом хлыставшая. Красное мерцание в глазах после удара.

Она медленно провела пальцем по горлу. Больно как раз в том месте, где натянутая жила исчезала под ключицей. Плечо заболело, когда она подняла руку, чтобы отвернуть воротник рубашки. Она немного повозилась, поправляя узел на шелковом шарфе. Встретилась с собственным взглядом в зеркале и не отрывала глаз. Не отрывала, пока не увидела в них ничего, кроме решимости.

Ванная находилась на втором этаже и была больше, чем гостиная в квартире Кафы. На полу плитка из темного мрамора, на стенах – светлая, а ванна стояла на «львиных лапах».

Маленький пакетик лежал на умывальнике. Теперь она взяла его. В нем был кусочек старой фотобумаги, размером не больше марки. Изображение рассмотреть невозможно, но на свету она увидела отчетливые водяные знаки, отпечатанные на обороте – Калипсо. По-русски. Калипсо. Танец или греческая нимфа?

Этот обрывок они нашли у стены в коридоре, рядом с дверями в столовую. Видимо, его сорвали с одного из бесчисленных гвоздей. Почему это был единственный след, найденный ими? Куда делись все те многочисленные фотографии, которые, должно быть, там висели? Каков мотив? Зачем их убрали?

О дверной косяк кто-то постучал, и Кафа, бросив последний взгляд в зеркало, повернулась к рыжеволосой женщине-полицейской. Ханна, как там ее по фамилии. Кафа попыталась изобразить улыбку.

– Да. Что у нас есть?

– Герда Тране, – начала рыжая, – владелица виллы. Ранее была замужем за директором Эрнстом Тране, но он умер тридцать лет назад. У них был сын, Аксель Тране, и он тоже мертв. Никаких родственников. Никаких близких друзей.

– Вот как?

– Сын служил в армии, погиб от несчастного случая в девяностых, через несколько лет после смерти отца. Соседи описывают вдову как строгую, бережливую даму. Говорят, она давно болела.

Женщина в форме наморщила лоб и продолжила:

– Судя по всему, ей помогал человек из коммуны. Ухаживал за газоном и домом. Крупный и молчаливый мужик, по словам соседей.

– Крупный? – переспросила Кафа. – Как тот, что на лестнице?

Женщина кивнула.

– Удивительно, но коммуна отрицает, что кто-то из их сотрудников здесь работал. Я покажу вам кое-что?

Ханна пошла к соседней комнате, спальне. Воздух был спертым и пыльным, на стенах красовались дорогие тканые обои в темный цветочек. На окнах висели кружевные шторы. Голые подоконники. На ночном столике ни фотографий, ни книг. Аккуратно заправленная двуспальная кровать.

Кафа раздвинула шторы. Далеко внизу, в маленькой гавани, она увидела пустые лодочные места. Прямоугольные тонкие металлические листы покачивались на воде темного моря. Лодки затащили на сушу на зиму.

– Вы сказали, что холл напомнил вам мавзолей, – сказала Ханна. – Разве здесь у вас нет такого же чувства?

Кафа подошла к гардеробу. Открыла дверцы. Полка за полкой с нижним бельем, блузками, брюками для пожилых женщин и юбками. На вешалках висели платья и куртки. Сладковато пахло средством от моли.

– Этой комнатой давно не пользовались, – отметила она.

– Именно, – согласилась Ханна. – А вот гостевой комнатой дальше по коридору – наоборот, – она показала кивком. – В прачечной в корзине для грязного белья лежит мужская одежда. То же самое в гостевой комнате. Большого размера. Ультрафиолет показал множество биологического материала на простыне и пододеяльнике.

Кафа выжидающе посмотрела на нее.

– Кровь или сперма. Но вообще, это не похоже на пятна крови.

– Пойдем, – сказала Кафа, жестом позвав ее с собой в ванную. В медицинском шкафчике стояли упаковки с лекарствами от давления, обезболивающие и инсулин. Инсулиновая ручка современного типа. Но не они привлекли внимание Кафы. Тут же лежала бритва, большая бритва с тремя вращающимися головками.

– Думаете, фру Тране брила ей ноги? – Кафа не дождалась ответа. – Значит, никакая вдова тут не живет, – констатировала она. – Но жил мужчина. Тот, на лестнице? Микаэль Морениус?

– Может быть и так.

– А что мы знаем про этого Морениуса?

– Он, очевидно, скрывал свою личность, – сказала Ханна.

– Скрывал личность? – Кафа вопросительно посмотрела на нее. Ханна развела руками.

– Это по данным управления регистрации населения. Так что поиск информации займет еще немного времени. Я соберу для вас материалы.

Скрывал личность. Кафа мало знала о работниках по дому мужского пола с лишним весом. Но она предполагала, что в управлении регистрации было не так уж много людей, нуждающихся в защите.

Глава 11

Холодный и синий как море проблеск осветил лестницу в подвал в Центральной больнице. Стальные перила тоже были холодными.

– Mortui vivos docent[3], – прошептал Андреас Фредрику на ухо, когда они увидели, кто их ждет.

Судмедэксперт Конрад Хайссманн стоял у двери кремового цвета с надписью «Вскрытия». Он протянул руку размером с книгу для рукопожатия.

– Mortui vivos docent. Мы говорим голосом мертвых, – поприветствовал он их.

Неизменное приветствие австрийца. Хайссманн пригнулся, чтобы пройти в дверь, и провел их дальше. Не потому что косяк был низкий, а потому, что лысый патологоанатом с впалыми висками был почти на голову выше них. Он остановился в приемной. На стенах бирюзового цвета висели пожелтевшие плакаты со схемами по анатомии человека. На полках стояли банки с поблекшими сердцами, мозгами и легкими в формалине. Предупреждение о том, что за дверями их ждет благословенный прилавок со свежими продуктами.

Фредрик видел достаточно мертвых тел, во всевозможных состояниях. Но больше его пугали не сами трупы. К чему он никак не мог привыкнуть – так это к клиническим подробностям в комментариях медика. К черпаку, который патологоанатом использовал, чтобы освободить мертвые тела от крови. К начищенным стальным столам, голубой врачебной маске, пульсирующей от дыхания, скальпелю, ножницам для ребер и пиле для костей на белой материи.

Когда это было возможно, Фредрик предпочитал оставаться в приемной. Так же к этому относился и его товарищ. Андреас Фигерас с удовольствием слушал голос мертвых, но не любил их вид.

– Дело срочное, раз вы не стали дожидаться отчета?

Грамматика в его речи была правильной, но мелодия языка – не та. Австриец стоял, опершись на кафедру, и предавался одной из своих привычек – сложив руки на свой голый череп, потирал виски большими пальцами. Может быть, поэтому они так и выглядят.

– Не совсем так, – ответил Андреас. – Мы не можем установить личность погибшего. Надеемся, ты сможешь помочь нам с этим.

Врач снял резинку с пластиковой папки.

– Мужчина, возраст чуть за сорок. Внешность нордическая. Смерть наступила от двух до трех недель назад. Его нашли в сточном люке, правильно?

Фредрик кивнул.

– Вчера.

– Должно быть, труп спустили туда всего пару дней назад. Если бы он пролежал там дольше, от него мало что осталось бы.

Вытащить тело через узкий проход было совсем не простой задачей. Когда криминалисты в первый раз спустились в люк, крысы неохотно отошли на пару шагов в сторону. Чтобы труп не развалился, ребятам пришлось положить его в мешок и обвязать, а затем аккуратно поднять тело краном.

– Мужчина нормального телосложения, рост сто восемьдесят три сантиметра. Погибший был одет в брюки и свитер. На нем были также трусы и ботинки. Сорок четыре кроны в кармане брюк, две монеты по двадцать и четыре по одной кроне. Каталог аукционного дома Бьерхе в заднем кармане. Ни кошелька, ни удостоверений личности.

– Аукционный каталог?

Хайссманн выудил пластиковый пакет из папки. Внутри лежал рваный листок бумаги. Страницы окрасились от жидкостей из тела.

– Я его пролистал. Журнал для аукциона, который прошел чуть больше месяца назад. Я не увидел никаких пометок, кроме одной – крестик напротив зеркала. Такое старомодное трюмо. В стиле рококо, с лепниной и всеми этими дорогими штуками.

Патологоанатом протянул пакет Андреасу и продолжил:

– В желудке и кишечнике мы нашли остатки пиццы. Сыр с ветчиной, переваренные в различной степени.

– Что это означает?

– Что он питался одним продуктом. Ел пиццу последние два-три приема пищи перед смертью.

– А причина смерти?

– Да, точно, – закивал австриец. – Пойдемте со мной.

Белые стены, облицованные плиткой, усиливали звук капающей из крана в алюминиевую раковину воды. Сладковатый запах разложения и химикалий оседал на задней стенке нёба. Хайссманн отодвинул пленку в сторону.

– Это должно быть полезно, – сказал он и бросил взгляд на Фредрика, стоявшего по другую сторону от стола для вскрытий. Андреас держался позади.

Холод пробегал по телу Фредрика, когда мертвецы лежали вот так. Голое тело на стальном столе, обнаженный торс и ляжки, печально съежившиеся наружные половые органы. Иногда он видел трупы до того, как судмедэксперты зашили их. Разрез в форме буквы Y от плеч к животу. И тогда он не мог не смотреть на сердце. Мышца размером со сжатый кулак, бледная и безжизненная. Сердце казалось таким холодным.

Но этот мужчина был уже зашит, его кожа приобрела цвет, приближенный к зелено-черному. Из короткостриженой головы на них смотрели пустые глазницы. Они явно свидетельствовали о том, что тут поработали падальщики. Но не это имел в виду австриец. Рядом с плечом лежала рука. Искусственная правая рука. Протез.

– Подождите немного, – быстро сказал Хайссманн, когда Фредрик наклонился посмотреть. – Позвольте мне сначала перенести вас в то мгновение, когда была решена судьба этого несчастного человека.

Патологоанатом помедлил, словно обдумывал, с чего начать. Затем взялся за плечо умершего рукой в латексной перчатке и приподнял его. Их взору открылась рана рядом с плечевой костью. Глубокая, но диаметром не больше монеты в пять крон.

– Через сутки этот человек умрет. Мы находимся где-то снаружи, может быть, в подворотне его дома, может, на темной улице. Он пребывает в состоянии благодушия и не чувствует никакой опасности, когда тяжелый острый предмет настигает его сзади. Раздроблены два ребра, обломки костей протыкают правое легкое. Сраженный болью, он падает вперед. Нападающий заклеивает ему рот, связывает руки и ноги, швыряет жертву в багажник машины и исчезает.

Это была смоделированная версия Хайссманна. Теперь последовало объяснение.

– В плечевой ране мы находим фрагменты разного типа тканей. Орудие прошло сквозь несколько слоев одежды, в том числе верхней. Значит, он был на улице. На брюках пятна грязи на коленях от падения, на лице, запястьях и ногах – остатки скотча. Свитер в пятнах, как выяснилось позже, стеклоомывающей жидкости и машинного масла. Значит, он был в багажнике машины.

Хайссманн продолжил, подняв сжатую кисть руки однорукого. Провел пальцем по костяшкам, на них была содрана кожа.

– Пыль от грубого бетона. Таким заливают пол. Это повреждение схоже с раной на плече тем, что их поверхности были на одной стадии заживления. После того, как жертву похитили, ее поместили в подвал, – продолжил объяснять патологоанатом. – Куда столкнули с лестницы. Падая, он выставил руки вперед и поранился.

Хайссманн поднял руку, прежде чем Фредрик успел что-то сказать.

– Нет. Никакого гаража. Потому что крики, которые этот человек издавал, привлекли бы внимание.

Остатки скотча были не единственным, что эксперты нашли на лодыжках и запястьях убитого. На них присутствовали и глубокие порезы. Такие обычно бывают, когда человека связывают тонкой, прочной веревкой.

– Как бы то ни было, следы трения в ранах показывают, что он пытался высвободиться. Это должно было быть весьма болезненно. Но он пытался вырваться, потому что знал, что умрет.

Судмедэксперт разогнул пальцы трупа. Верхние фаланги на указательном и среднем пальцах были отрезаны. Из-под ногтей на оставшихся пальцах торчали острые деревянные занозы.

– Где-то там должно быть кресло с глубокими следами от ногтей на левом подлокотнике. В этом кресле сидел этот человек.

– Господи, – простонал Андреас. – Что, черт побери, он такое натворил? Чтобы заслужить это?

– Или что такое он мог знать? – отозвался Хайссманн. – Что за тайну у него пытались выведать такими пытками?

Алюминий задребезжал, когда он выпустил руку мертвеца.

– Очень многому учишься на этой работе, – продолжил патологоанатом. – Например, я постепенно становлюсь экспертом по пристрастиям падальщиков. Мелкие рыбешки любят мягкую плоть. Вгрызаются в двойные подбородки, подмышечные впадины, пенисы и половые губы. Бездомные собаки любят что-нибудь более жевательное. Например, локтевую кость. А крысы… знаете, за чем охотятся крысы?

Фредрик понятия не имел, но предполагал, что ответ кроется в пустых глазницах.

– Мы нашли труп крысы, который изжевали почти полностью ее же друзья. Мелкие чудовища не любят, когда врываются без очереди. У этого парня ничего не осталось от глаз. Но я кое-что нашел. Это следы ожогов. Вокруг глазниц. Полагаю, от окурков. Или просто от зажигалки. Ведь нынче больше никто не курит.

Андреас, стоящий поодаль, что-то забормотал.

– У него кровоподтеки по всему телу вследствие многочисленных ударов и пинков. Большой палец сломан. В обратную сторону. Мучения должны были быть непереносимыми. Но способ нанесения увечий, вся их систематичность в целом, затраченное время заставляют меня думать, что речь тут идет не о мести.

Он сжал пальцы и распрямил их, так что они захрустели.

– Причина смерти – сильный удар в область затылка. Тем же продолговатым предметом, каким нанесли рану в плечо. – Он пальцем провел по торчащим между остатками волос неровным краям пробитого черепа.

– Нож?

– Нет. Что-то более тяжелое и широкое. Опять же, сила и точность, которых требует такой удар, говорят о том, что несчастный должен был сидеть крепко связанным, когда его убивали. И да, никаких следов сексуального насилия.

– Это по крайней мере уже что-то, – пробормотал Андреас.

Фредрик подтолкнул протез латексной перчаткой. Он немного знал про такое, но этот был желтым, как воск, а пальцы похожи на пальцы куклы-манекена.

– Так как труп лежал и гнил довольно долго, это не очень хорошо видно. Но у погибшего есть ряд мелких шрамов на плече и груди. Такие шрамы остаются от выстрелов из дробовика. Но сам шрам от ампутации мастерски сделан. Значит, пуля не отстрелила руку, но ранение могло стать причиной ампутации.

Врач снова положил руки себе на голову.

Андреас кашлянул. Его голос был выше, чем обычно.

– Вот такие протезы. Их делают на заказ, не так ли? Тогда его руку можно попробовать отследить?

Доктор Хайссманн кивнул.

– Richtig.[4] Именно это я и хотел предложить. Ну и, конечно, мы работаем над анализом зубов. Но вы знаете, это занимает какое-то время.

– А руку? – спросил Фредрик. – Мы можем ее забрать с собой?

Конрад Хайссманн огляделся в поисках пакета.

Глава 12

На чашке, которая досталась Фредрику, остался ободок растворимого кофе. Жалюзи хлопали об оконные рамы в маленьком кабинете, но воздух внутри все равно был спертым.

– Мне жаль людей, которые испытывают чувство вины, – медленно произнес Фредрик.

– Тед Банди, – сказал полицейский психолог.

– Что?

– То, что вы только что сказали. Мне жаль людей, которые испытывают чувство вины. Эта цитата принадлежит серийному убийце Теду Банди.

– А, вот оно что. Понятия не имею, где услышал ее.

Фредрик пристально смотрел на одутловатого человека, восседавшего на стуле с другой стороны стеклянного стола. После визита к патологоанатому Фредрик больше всего хотел просто поехать домой. Но начальник Неме был непоколебим. Постоянные посещения психолога. Никаких хобби, включающих ножницы, бумагу или глаза. Три красных и одна блестящая кнопка образовали четырехугольник на стене за спиной мозгоправа.

– Вы сняли плакат с Хемингуэем?

– Люди жаловались.

Последний раз, когда Фредрик был тут, на стене висел плакат с американским писателем, держащим двуствольный дробовик.

– Вы упомянули вину, – сказал психолог.

Если и нужно жалеть людей, чувствующих вину, то первым должен быть сам Фредрик. Это же он был дома с Фрикком тем летним днем много лет назад. Это же он оставил сына, чтобы купить продукты в магазине за углом, пока малыш спал. И это он выбил дверь в панике, когда оттуда повалил дым, и выпрыгнул из горящей квартиры на третьем этаже с безжизненным свертком на руках. Он чувствовал свою вину за Фрикка. Он чувствовал вину за развалившийся брак, за свою неспособность заботиться о своих детях после пожара. Вину за то, что позволил чувству вины уничтожить ту жизнь, которую он мог бы прожить.

Были и другие слова. Стыд. Страх. Неполноценность. Бессилие. Эгоизм. Горе.

Психолог почесал двойной подбородок.

– Так это ваше объяснение? Травма тринадцатилетней давности, которая однажды просто вгрызлась в вас? Вы были пьяны, в кармане были таблетки, и вы решили покончить со всем этим? Типа been there, done that?[5]

Фредрик пожал плечами. Объяснение было столь же подходящим, как и любое другое.

Психолог кончиками пальцев потер лоб и провел ими вдоль пробора к макушке. Там он ухватил несколько тоненьких волосинок средней длины и стал теребить их.

В конце концов полицейский не выдержал тишины.

– Конечно, картина более сложная. Работа. Сожительство. Лекарства, которые я глотал весь последний год… – Он потер руками бедра. – Извините. Сижу тут и ною.

– Да, – ответил психолог. – Тут в полиции кофе такой дерьмовый, что я вынужден пить чай. А от чая у меня расстройство желудка. Зарплата смехотворная, и день за днем я должен слушать нытье взрослых людей, полицейских, сидящих на этом диване. Это недостатки моей работы.

Казалось, он уже хотел подняться. Но тут ему в голову пришла другая мысль, и стул вновь скрипнул, когда он вновь заерзал на нем.

– От этого нытья даже картина на стене осыпается. Знаете, как говорят на психфаке? Не давай советов, вот что они говорят. Помоги пациенту рассуждать, пока он сам не поймет, что для него лучше. Bullshit[6], вот что я скажу. Так что вот мой совет. Спой в хоре. Выгони сожительницу и переспи с женой шефа. Собери машину или свяжи свитер.

Психолог наклонился к столу и вынул чайный пакетик из чашки. Положил его на стеклянное блюдце так, что коричневая жидкость стекла через края.

– Совершенно неважно, что делать. Главное – чтобы это казалось осмысленным. Вы думали, те таблетки спасут вас? Нет уж, извините. Вы должны сделать это сами.

Фредрик фыркнул.

– Не очень-то это мне поможет. И что, ко мне вернется память?

– Скажете тоже, – хмыкнул психолог. – К некоторым память возвращается постепенно. К другим – может и никогда. Хотя и воспоминания вот здесь, – сказал он и толстым пальцем постучал по голове. – Мозг ничего не забывает. Вы сами это делаете.

Некоторое время он сидел и упивался собственной значимостью, прежде чем продолжить.

– Я бы посоветовал поискать отправные точки. Что-то из того вечера, что поможет открыть этот ящик. Может быть, запах. Звук, мелодия, например, или может быть картинка. Люди ведь беспрестанно фотографируют. Что-то в таком духе. Тогда может случиться, что туман рассеется.

– Спасибо, – произнес Фредрик и показал на стену за спиной психолога. – Вам надо что-то туда повесить. Или вытащить кнопки. Нехорошо выглядит.

Психолог пропустил это мимо ушей.

– Надо только по-настоящему захотеть вспомнить, – сказал он. – Мозг закрывается не без причины. Он умнее тебя.

Глава 13

Уже стемнело, когда Кафа заехала на подземную парковку в участке. Она посмотрела на часы, констатировала, что столовая уже закрыта, и ей ничего не оставалось, кроме как взять папку с делом, которую подготовила Ханна, и пойти домой к микроволновке в квартиру в Сагене.

По пути к автобусной остановке она опять заметила, как в душе шевельнулось беспокойство. Весь день она отгоняла от себя это чувство, но теперь, когда в одиночестве шла по улице, мысли нахлынули, и оно вернулось.

Что за дело ей предстоит? Что произошло на вилле на Бюгдей? Ничто не указывало на то, что человек на лестнице, Микаэль Морениус, стал жертвой еще чего-то, кроме обыкновенного несчастного случая.

Никаких признаков взлома. Никаких следов непрошеных гостей или драки. А старая вдова? Может, она просто-напросто сдала свою виллу в аренду? Может быть, прямо сейчас она сидит и наслаждается бокалом портвейна и сигариллой в каком-нибудь более теплом месте?

На вилле они нашли старый телефонный справочник, открытый на страницах с отелями, и, не очень веря в результат, Кафа попросила Ханну обзвонить их все. Потом им пришлось делать звонки по бесконечному списку частных и коммунальных домов престарелых, проверять больницы, связываться с дальними родственниками… Господи. Кафа чувствовала, что тратит время впустую. Инспектор Косс казался абсолютно незаинтересованным этим делом, а эксперты на месте преступления очень хотели поскорее свернуть все работы. Черт. Не так она себе это все представляла.

Крыши окутал мягкий туман, и когда Кафа вышла из автобуса, она едва разглядела готические башни церкви Сагене. Их освещали вмонтированные в асфальт прожекторы, и на каменных стенах танцевала длинная тень от какого-то бегуна, который остановился и делал растяжку на площади перед церковью. На остановке на другой стороне дороги стояла пожилая женщина. Кафа выпустила на холоде пар изо рта и, плотнее укутавшись в куртку, быстрыми шагами пошла через крошечный парк.

Она уже почти добралась до строящегося фонтана, когда обратила внимание на шаги за своей спиной. Сначала она почувствовала, как замерзшая земля вибрирует под ногами. Затем услышала звук. Она сделала шаг в сторону, чтобы пропустить вперед бегуна.

Удар в спину был сильным. Кафа упала вперед на каменные плиты у фонтана, едва успев выставить перед собой руки. Жгучая боль в колене, грязь и гравий впились в ладони, и подняв голову, она увидела высокого мужчину средних лет в тренировочных леггинсах и толстовке с капюшоном. Он пробежал мимо и даже не обернулся.

– Извините, – прокричал он и побежал дальше.

– Но какого хрена…

Кафа с трудом поднялась на колени. Твою же мать. Она приземлилась на замерзшую грязь. Руки болели, а на колене брюк образовалась дыра. Брюки вообще-то недешевые были.

– Все нормально?

Кафа обернулась на голос. Пожилая женщина маленького роста в круглых очках и в безупречном дорогом пальто протянула ей сумочку. Та женщина с остановки.

– Ну и тип. Даже не остановился, – сказала она и помогла Кафе подняться.

Глава 14

Утреннее солнце еще стояло низко на небе. В нескольких окнах бетонного строения, где разместилось отделение ортопедии Софии Минде в больнице Акера, горел клинический свет. Замерзшая осенняя листва хрустела под ногами. Фредрик ходил вперед-назад перед зданием. Клубы пара изо рта увеличивались в объеме по мере того, как телефонный разговор становился громче.

Открывая входную дверь, Фредрик впустил с собой порыв ледяного ветра. Андреас глубже засунул руки в карманы куртки. Тонкий шарф – единственный признак того, что коллега все же осознавал – на улице уже вовсю ноябрь. Светлые летние брюки и обтягивающая желто-белая рубашка подчеркивали загорелое лицо под копной седых кудрей. Андреас мог быть красивым мужчиной, когда был в настроении.

– Косс? – спросил он, встретившись с мрачным взглядом Фредрика.

– Беттина, – буркнул Фредрик в ответ.

– Хочешь поговорить об этом?

Фредрик посмотрел на часы. Еще оставалась пара минут до назначенной встречи.

– Нет, – ответил он, но все же продолжил: – Она бесится, что Якоб все время сидит в своей комнате. Утверждает, что он асоциален. Что нам нужно заставить его больше времени проводить с друзьями.

Он опять забормотал.

– Знаешь, что я делал, когда был пацаном? Мы жили рядом с заведением для людей с задержкой в развитии. Вместе с другом сидели в роще и стреляли по ним из пневматического ружья.

Он этим не хвастался, но это было правдой. Было чертовски трудно попасть. Зерна кукурузы разлетались во все стороны. Три попадания подряд, и друг покупал сигареты.

– Так что если юношеский бунт Якоба заключается в том, что он сидит в своей комнате и пьет колу зеро, почти идеально играет Брамса и срать хотел на уроки, то я скажу – да ради бога.

Фредрик потер ладони друг о друга, чтобы вернуть им тепло.

– Его Академия будет давать рождественский концерт в Народном театре. Крутая тема. Полно народу, члены правительства и все такое. Якоба пригласили играть. Беттина считает, что мы должны запретить ему, если он не изменит поведение.

Последние слова он произнес тоненьким скрипучим голосом Беттины. Фредрик увидел, что Андреас поднял брови, и заметил, что его это, кажется, немного задело.

Их принял молодой протезист с прямой спиной и черной как уголь кожей. Когда им был предложен на выбор зеленый чай или чага, Андреас обошел вокруг древние протезы из дерева, стали и кожаных ремней.

– Вы не пьете кофе в вашей стране? – спросил он кисло.

– В моей стране? Что вы имеете в виду?

Фредрик послал коллеге резкий взгляд, на что Андреас замотал головой.

– Просто расскажите нам о руке.

– Довольно обычный протез, – пояснил протезист. – Не самый продвинутый, но с механической силиконовой кистью руки, она может хватать и поворачиваться.

– И он изготовлен у вас? – спросил Фредрик.

– Верно. Пациенту ампутировали руку за границей, но он был на реабилитации в больнице Сюннос.

– Ага. А где за границей?

Парень почесал густые брови большим и указательным пальцами.

– Это занятная история. В Сюнносе почти нет данных по этому пациенту. Он, видимо, попросил их все удалить. Конечно он имеет на то полное право, но это очень необычно.

– Но имя-то у вас есть? – нетерпеливо перебил его Андреас.

– Есть, – сказал протезист, раздраженно покосившись на него, и достал визитку из нагрудного кармана. – Я записал его сюда. Здесь же у вас будут и мои данные, если что-нибудь понадобится, – сказал он, положив визитку на стол.

Фредрик наклонился и сощурился.

Труп из люка звался при жизни Микаэлем Морениусом.

Глава 15

Осень. Из всех метафор больше всего она не любила эту: осень жизни. Которая наступает вместе со старостью, но иногда врывается как снежная пурга посередине мая.

Именно здесь, в ее кабинете, или в кабинетах других врачей дальше по коридору, и поднимался этот ветер. Врачи как будто прогнозировали погоду, когда сообщали, что, вероятно, головная боль – от чего-то большего, чем просто от стресса. Что свернувшаяся кровь в фарфоровой чашке – признак чего-то другого, чем обычных полипов.

Осень уже наступила. И теперь их ожидает зима.

Бочкообразная дама в халате врача смотрела куда-то поверх голов пожилой пары, сидящей перед ней. На улице в солнечном мерцании бронзой светилась листва, ветер свистел между корпусами больницы, и ледяной воздух задувал в щель в окне, вытягивая запах болезни, мыла и лекарств.

Женщина сидела, склонившись и потирая колени. Муж рукой с изящными, почти женскими пальцами гладил ее по спине. У него было отсутствующее выражение лица, и врач понимала, что он прислушивается к голосам детей за дверью. Там их двоих негромко ругала медсестра.

Как он справится? Один с детьми? Доктор знала, что именно об этом он думает.

– Вы абсолютно уверены?

Врач была уверена.

– Но… – начала женщина.

Ну вот, началось.

– Мы… мы же собирались в Индию. Руар получил работу в посольстве. Мы… мы не сможем поехать? Что я скажу своим детям?

Врач средних лет в подтверждение только покачала головой. Нет. Они не поедут в Индию.

– Мы можем облегчать боли. Обсуждать способы продления жизни. Но никакого лечения нет. Вы должны подготовиться к новой жизненной ситуации. Все вместе.

Потому что ты умрешь. В течение года твое время закончится. Вот что ты скажешь своим детям, подумала врач.

А он довольно сообразительный, этот Руар. Его глаза оживились. Он отреагировал так, как делают те, кто предстал перед смертью. Начал искать выход.

– Но… может быть, нам следует поговорить с другим врачом? Сделать новые исследования? Разве нигде нет никакого лечения? Может быть, в США? У нас есть средства.

– От рака люди умирают и в США тоже, – ответила врач.

Как часто ей приходилось сидеть вот так, за этим столом? Мы, люди, почему-то думаем, что мы такие особенные. Такие уникальные. Но мы не такие. Мы – это просто бесконечная череда причин и следствий с пустым пространством между.

Она считала осень красивой. И было печально, что ее наградили такой метафорой.

Когда пара ушла, она выдвинулась на коляске из-за стола. Подкатилась к окну и открыла его настежь. Откинувшись на спинку, стала бегать глазами по фасадам зданий больницы. Сидела так, пока не задрожала от холода, пока пальцы на руках не побелели, а на ногах не сжались.

Руар с женой, которая никогда не узнает, каково жить в Индии, взяли с собой детей в центральный блок больницы Уллевол. В тихую комнату. Там и прольется свет. Там дети обо всем узнают.

Пока они не вернутся, пройдет какое-то время, и это было ей на руку. Она выкатилась в коридор и подтолкнула коляску к маленькой семейной палате. Открыв дверь ногой, остановила коляску и поднялась. Было больно, но это только на пользу кровообращению. У кровати она подняла трубку с телефона пациентов и позвонила.

– Каин, – ответили на другом конце.

Глава 16

– Холостой выстрел, Фредрик.

Андреас посмотрел на него, криво улыбнувшись, кивнул на магазин, который Фредрик только что опустил в карман. Затем показал на боеприпасы на второй полке стального шкафа.

– А эти боевые.

Фредрик прошел за ним между коричневых деревянных бараков к кабинкам для стрелков, которые находились на стрельбище Левеншолд в Эйксмарка. Узкая, длинная дорога к полю с мишенями и через еловый лес к полям для стрельбы из пистолета, где тренируется полиция Осло. Один из черных фургонов отряда мгновенного реагирования стоял на парковке, и быстрые, шумные автоматные выстрелы грохотали между стволов деревьев. Фредрику это не нравилось. От этого треска он потел, и тяжесть полуавтомата «Хеклер и Кох» на бедре была непривычной.

Надев на переносицу желтые защитные очки, Андреас повернулся к Фредрику.

– Я заходил в аукционный дом, Бьерхе, – сказал он с преувеличенным иностранным акцентом, чтобы подчеркнуть свое презрение к таким изыскам высшего общества. – Все размышлял о каталоге, который патологоанатом нашел в кармане Микаэля Морениуса. – Он резко задвинул магазин в пистолет. – Поначалу они пытались что-то болтать про конфиденциальность, но когда я показал им пару снимков с крупными планами трупа, нам удалось найти общий язык. – Андреас засмеялся. – Мне дали список покупателей, – продолжил он. – В нем нет Микаэля Морениуса. Пока я узнал только то, что некоторые компании зарегистрированы за границей. Одна из них на Каймановых островах. Там налоговый рай.

Он поднял оружие, наклонил голову набок и прищурился, глядя на ствол.

– А что если он отмывал деньги? Покупал антиквариат на наркоденьги? Владельцев таких компаний отследить почти невозможно. Но должна же быть причина, почему этого мерзавца пытали и затем убили. Может, он нагрел не тех людей?

– Возможно, – сказал Фредрик. – А что насчет того зеркала, которое он отметил?

Коллега покачал головой.

– Никто не делал на него ставки.

Андреас считал, что Фредрику пойдет на пользу опустошить пару магазинов по маркерам после посещения изготовителя протезов. Но он был совсем не уверен в том, что они оказались здесь не ради его самого. Коллега уже успел дважды попасть в яблочко, когда Фредрик только собирался выстрелить.

Сделав глубокий вдох и опустив плечи, Фредрик сжал в руке полимерную рукоятку. Попадание. Выстрел. Попадание.

– Хорошо, – сказал Андреас и зацепил защитные очки за рубашку на груди. – Приятнее, чем трахаться, правда?

Фредрик пожал плечами.

– Может быть, ты просто спишь не с теми.

– У меня такое впечатление, что и ты тоже, – ответил Андреас.

На засыпанной гравием короткой березовой аллее, по которой они шли к вилле на Бюгдей, лежал иней. Фредрик приотстал от Андреаса и остановился. Вдыхая ничем не пахнущий ноябрьский воздух, он глядел на женщину, ожидавшую их у красного деревянного здания. На Кафу Икбаль. Она тоже смотрела на них.

Полтора года прошло с тех пор, как Кафа перешла к ним из службы безопасности полиции. Вместе они расследовали дело о бойне в общине Сульру в Маридалене. Он спас ее жизнь. Она спасла его. Такие вещи связывают. Возникли чувства. И в какой-то момент даже он совершенно сошел с ума. Но этим чувствам не суждено было во что-то перерасти. Ни разу не прикоснувшись к ней, даже не поцеловав, он закрыл эту дверь. Потому что его дом был уже полон. Беттина и Элис с Эриком и детьми, вернувшимися из Трумсе.

Есть свои плюсы в том, когда оставляешь все как есть, а не стремишься к переменам. Всем известно, что влюбленность подобна костру. Без топлива он затухает. Он отодвинул Кафу от себя и позаботился о том, чтобы они не работали над одними и теми же делами. Он поднимался, когда она приходила, и возвращался на место, когда уходила.

Но вот он и она оказались тут. У нее на лестнице лежал труп, которого, как она думала, звали Микаэль Морениус. У него был труп в люке, которого действительно звали Микаэль Морениус. Что еще объединяло эти дела, кроме перста судьбы, заставившего их работать вместе?

Огонь в нем все еще тлел. Он почувствовал тепло, стоя перед ней. Эта хрупкая и гибкая пакистанка с быстрым умом и острым языком. Темные волосы лежали волной над добродушными глазами, красивые формы облегала шерстяная куртка.

– Я смотрю, ты выбросил трость?

– На самом деле, я ее потерял.

– Нужно следить за тем, что любишь, – холодно сказала она и провела его в холл.

Он заметил, что Кафа прихрамывает, но предположил, что она все же делает это не из солидарности с ним.

Холл оказался таким же, каким она описала на ориентировке. Темный и почти величественный в приглушенном свете люстры. Гвозди, криво торчавшие из стен, навеяли Фредрику ассоциации со средневековым пыточным орудием, а вонь только усиливала их. Труп уже давно пора было убрать. Очевидно, Кафа поняла, о чем он думает.

– Труповозка приезжала, и все было готово. Но с этим телом в люке…

До Фредрика дошло. Это было первое дело Кафы в качестве главного следователя. И она не собиралась облажаться. Ведь то, что труп все еще лежал здесь, не играло никакой роли. Пока что никто не записался на похороны.

– Так что поэтому он еще здесь. Мужчина, которого мы до этого момента считали Морениусом, – сказала она.

Фредрик поднялся по лестнице к мертвому. Осмотрел разбитую чашку и гниющее тело. Начальница бригады криминалистов, болтливая женщина по имени Тересе Грефтинг, уже собиралась раскрыть мешок, в который погрузят труп.

– Не завидую вам с этой ношей, – сказал Фредрик, подойдя к ней.

Она подняла глаза на него.

– Да, чертов боров. Он здоровенный.

Грефтинг показала на носок, туда, где торчал темный скрючившийся большой палец.

– Он наступил в кофе, – сказала она, проведя пальцем под резинкой капюшона и вытерев пот о полу белого халата. – Ну, что думаете? Поскользнулся и упал? Несчастный случай?

– Знаете, сколько человек умерло в Осло в прошлом году? – Кафа неслышно подошла к ним. – Три тысячи девятьсот пятьдесят шесть. Каждую неделю случаются несчастные случаи подобные этому.

Она посмотрела на Фредрика.

– Но этот был инсценирован, чтобы выглядеть как несчастный случай. Меня вчера ограбили. Тот, кто сбил меня с ног, украл материалы с уликами. Тут было совершено преступление.

Глава 17

Столовая оказалась продолговатой комнатой с оранжевыми гардинами. По пути туда Кафа указала на место, где они нашли оторванный кусочек фотографии, а в столовой их встретил жесткий голос – Андреас лаялся с кем-то по телефону. Звук слегка приглушался висевшими на стенах коврами. Одни с узорами каких-то абстрактных цветов и форм, другие – с пейзажами, религиозными мотивами и животными. Тканые полотна источали запах натуральной шерсти.

Инспектор Косс тоже уже был здесь.

– Тебя ограбили? Что это значит?

Кафа показала свои ладони. Они были ободраны, с еще свежими корками.

– Меня сбил с ног пробегавший мимо. Сначала я подумала, что это просто случайность, что какой-то мешок дерьма просто не заметил меня. Но придя домой и собираясь перечитать папку с материалами по делу Микаэля Морениуса, я обнаружила, что она пропала. Я уверена, что папка лежала в сумке.

– Но почему…

– Я подумала, что это не будет иметь никакого значения. Просто пересмотрю информацию заново. Но не вышло. Теперь в регистре не осталось никакого Микаэля Морениуса. Ни адреса, ни даты рождения, ни семьи… ничего. Все пропало. Удалено.

– Ты шутишь?

Андреас закончил разговаривать по телефону парой крепких словечек. И подошел к коллегам, недовольно ворча.

– Я говорил с патологоанатомом Хайсманном. Его разбудил ночью звонок с ночной вахты из Центральной больницы. Кто-то пришел туда и потребовал выдать все личные вещи Морениуса. Хайсманн мигом сел в машину, но когда он приехал, коробку с вещами уже забрали.

Фредрик, недоумевая, стал хватать ртом воздух.

– Это… это же улики. В деле об убийстве. Никто не может просто взять и…

– Может, – перебил его Андреас. – По решению суда. Я только что говорил с ними. Какой-то там судья первостатейной инстанции, сволочь. Он подтвердил, что решение подлинное. Но он ни слова не хочет говорить о том, кто попросил получить его и на каком основании. Ссылается на статью в законе о безопасности.

Андреас взглянул на Косса.

– Закон о безопасности! Ты же юрист. Закон о безопасности касается терроризма. Госбезопасности. Всего вот этого дерьма. А это что за чертовщина?

Инспектор отреагировал на эту вспышку прохладной миной. Не получив ответа, Андреас продолжил:

– Хайсманн отследил зубную карту Морениуса. Но теперь и она исчезла.

Он сделал шаг назад.

– Вы понимаете что тут происходит? Все следы Микаэля Морениуса вот-вот превратятся в дым, прямо у нас на глазах.

В углу комнаты стоял обеденный стол, покрытый ниспадающей черной в белую полоску гобеленовой скатертью. Косс сделал шаг к столу и наклонил голову набок.

– Что мы вообще знаем об этом Морениусе? – спросил он, явно думая о чем-то другом.

– Немногое, – ответила Кафа. – Он никогда не упоминался в газетах, в соцсетях его нет. Ни работодателей, ни судимостей.

Инспектор повернулся к ним.

– Значит, жил инкогнито, скрываясь за чужим именем. Никто не заявил о его пропаже. Ни жены? Ни родителей, ни детей?

Кафа покачала головой.

– Возникает вопрос, почему так? – сказал Косс. – Почему он так жил? Кем он был?

Фредрик посмотрел на инспектора, перевел взгляд на оранжевые гардины и на мрачный осенний сад на улице. Было два возможных объяснения. Или на Микаэля Морениуса кто-то охотился. Или он сам был охотником.

Бывает, что государство скрывает тех, за кем охотятся. Это могут быть женщины, убежавшие от мужей-насильников. Звезды, которым докучают назойливые преследователи. Политики, которым угрожают.

Адреса, телефонные номера, дети. Все засекречивается так, чтобы только единицы из полиции имели доступ к данным.

Но есть еще и другая категория. Преступники. Бывшие участники террористических организаций, может быть. Военные преступники или члены мафии. У них есть одно общее – все они мелкая рыбешка. Государство защищает их потому, что они сдают крупную рыбу в обмен на более мягкое наказание. Может быть, Андреас предположил правильно? Что Микаэль Морениус отмывал деньги, но стал слишком жадным? Что власти вычислили его и он настучал на старых знакомых?

Фредрик подумал о шрамах Морениуса. Кто-то так разозлился на Микаэля Морениуса, что стрелял в него из дробовика. А позже его сначала пытали и затем убили. Это хорошо вписывается в портрет вероломного преступника. Может быть, его настигло прошлое, и он понес наказание за стукачество?

Но в этой версии был изъян. Ведь какой смысл пытать предателя, если никто об этом не узнает? Пытают, чтобы испугать других, чтобы те держали рот на замке. Так почему же он стал едой для крыс? Мог ли он выдать какую-нибудь террористическую организацию? Наркобанду? Это бы объяснило, почему суд сослался на закон о безопасности. Это объяснило бы, почему испарились все следы, один за другим. Это бы объяснило необходимость скрывать свою личность.

Кто-то защищает его даже после смерти.

Но что тут делали его водительские права? И тогда чей это смердящий труп на лестнице?

– Где вы нашли права? – спросил Фредрик.

– Там, – Кафа показала на пол рядом с глубоким кожаным креслом, стоявшим на ковре с длинным ворсом у окна. Фредрик опустился на четвереньки. Заглянул под кресло, погладив рукой по темному ворсу. Понюхал ее. – Кофе, – пробормотал он, поднимаясь на колени.

– Парень на лестнице ходил по дому в одних носках. Штанах для бега и дырявых носках. Ведь так люди ходят у себя дома, разве нет?

– Да, – ответила Кафа. – Похоже, он здесь жил, – продолжила она. – Остается загадкой, что же случилось с той женщиной, которая должна была тут жить. С Гердой Тране.

Может быть, толстяк ее похитил? Может, он был тем чокнутым подонком, который запирал и насиловал старух? Сдирал с них кожу, дроча и смеясь?

– Конечно, могло быть и вполне правдоподобное объяснение. Но тогда зачем он говорил соседям, что его прислали из коммуны? Если он был другом или дальним родственником, зачем лгал?

– Выясните это, – хмуро сказал Косс. – Обнаружение трупа в люке не просочилось в СМИ?

– Нет.

– Хорошо, пусть так и остается.

Рыжеволосая полицейская, стоявшая в дверях, торопливо подозвала Кафу к себе.

– Подойдите сюда, – сказала она. – Мы обнаружили улику. В саду, под листьями.

Между высокой изгородью из барбариса и задней стеной виллы на траве полукругом лежали камни размером с шары для боулинга. Посреди бок о бок были посажены две березы.

Выглядело это как мемориал.

Глава 18

Капля пота, скопившегося на ладони, быстро соскользнула по запястью и исчезла в темных волосах подмышки. Ладонь была липкой, и Каин хотел закончить телефонный разговор как можно скорее. Он держал мобильный горизонтально у рта. Из плоского аппарата сочились невидимые волны, он знал это. Лучи нагревали клетки мозга, заставляли их вибрировать и срастаться, образуя уплотнения из мутировавшей ткани, тем самым выедали себе путь в голове. И затем встречались с безбожными небесами, высоко над жилым домом на улице Рейхвейнсгате в Рюселекка.

– В пятницу, – тихо сказал он. – Лин приедет к тебе в пятницу.

И положил трубку.

Лин лежала, прижавшись щекой к его голой груди. Она глубоко вздохнула, но Каин не думал, что разбудил ее. Узкая полоса солнечного света нашла путь между штор, и молочного цвета кожа Лин заблестела глянцем апельсина. Взглядом он последовал за полоской. По низкому, в восточном стиле столу и пакету с растолченными в порошок таблетками. По белому дивану с подушками в форме сердец. Фарфоровые куклы на подоконнике, пузырьки парфюма с детским запахом абрикоса и ванили, школьная форма, висевшая на вешалке в шкафу. Да, Лин уже начинает стареть. Даже несмотря на свои тонкие косички.

Вновь толчок внизу живота, и он почувствовал, как поры открылись, и тело стало мокрым от тягучего вонючего пота. Ему пришлось напрячь мышцы живота и сжаться, чтобы не обделаться. Медленно сосчитать до двадцати. Судороги немного отпустили. Кисло-сладкий запах вырвавшихся газов после спидов наполнил комнату и напоминал пережаренный лук.

Скоро все закончится. У него оставалась только пара граммов. И все закончится. Больше никаких амфетаминов.

Осознание пришло, когда Каин стоял в подвале. С серебристого цвета ледорубом в руке по локоть в крови. Прикованный взглядом к зияющей дыре в черепе Микаэля Морениуса.

В отличие от животных, у людей есть способность представлять себя на месте других. Мы ставим себя на место страдающего и чувствуем чужую боль. Это называется сострадание. Но сострадание не существует само по себе. Оно находится в симбиозе с темной стороной человеческой души, которая рождает фантазии о страдании и наши безграничные способности придумывать их. Те самые фантазии, которые подарили нам девятихвостый кнут, вилы для сожжения на костре инквизиции и «стул Иуды».

Удивительно, из чего жестокость может черпать подпитку, подумал он. Эти выпендрежные золотые сигареты. Да за кого эта свинья его держала? И Каин часами отрывался на нем по полной. Ломал пальцы, прожигал окурками, бил и пинал. Он открыл ворота своей хорошо развитой фантазии. Глаза. Он не мог выносить их жалостливого выражения. И он выжег их. Не почувствовав и тени сострадания. Только стук крови, приливающей к барабанным перепонкам, власть и опьянение.

Каин даже не спросил, зачем. Ему дела не было до того, кем тот был. Женат ли? Есть ли у него дети? Он понятия не имел. Только его имя. Того, кто должен умереть, звали Микаэль Морениус.

Это был приход. Амфетамин ограждал человека снаружи, запирая зверя внутри. Психоз. Не он. Он не такой. Каин. Убийца.

Это не я.

– Он не сразу заговорит, – сказал ему брат. – Но в конце концов расколется.

И он оказался прав. Конечно же прав. И они узнали, что остался всего один, кто знал. И это будет последняя жертва. Последняя плата.

Как можно более аккуратно он постарался взять женщину за хрупкие плечи. Снял ее с себя, но, видимо, недостаточно осторожно. Она проснулась, перевернулась на спину и посмотрела на него. Ему стало стыдно за запах, но Лин промолчала.

– У меня кое-что для тебя есть, – сказал он.

И пододвинулся на край кровати, вставил ноги в военные сапоги на полу и запустил руку в карман куртки. Овальной формы украшение размером с детскую ручку переливалось золотым и ярко-красным цветом и позвякивало толстой цепочкой у него в руке. Лин взяла кулон в свой маленький кулачок. Провела пальцем по золотой оправе. Центральная часть была усыпана драгоценными камнями размером со слезу. Лин дотронулась до них.

Каин наклонился вперед и открыл пакет на столе. Насыпал немного белого порошка на мягкую кожу между указательным и большим пальцами и втянул в себя синтетический опиоид. Велюр. Судороги в животе прекратились. Темгезик был его спасением. Это средство ему дала она. Женщина, с которой он говорил по телефону. И это был путь к избавлению от амфетаминов.

Лин погладила его по спине, и он посмотрел на нее. Она села, скрестив ноги, и маленькое сердце на резинке хлопковых трусов перекосилось. Она повесила цепочку себе на шею, и темно-красный кулон закачался между грудей. Он ткнул в него указательным пальцем и дотронулся до ее соска. Тот был темный, почти черный и твердый.

– Я думаю, здесь внутри сокровище, – прошептала она и постучала по украшению коротким ноготком. Потеребила его немного и взяла Каина за руку. – Но я не буду его открывать. Ты купил его мне?

– Да, – солгал он.

Глава 19

Ковш осторожно снял верхний слой дерна. Листья, земля и увядшая трава образовали кучу между задней стеной виллы на Бюгдей и живой изгородью. Хлопья мокрого снега ложились на мотор экскаватора, таяли и превращались в горячий, с запахом выхлопных газов пар. Каждый захват ковша проверяли двое полицейских в униформе.

Фредрик дрожал от холода под дождевиком. Из окна столовой доносился грохочущий голос Себастиана Косса. Инспектор был в ярости из-за того, что они не обнаружили эти камни в саду раньше. Фредрик знал, что ему стоило быть в доме и защищать Кафу, но сил на это не было. Вместо этого он выпил таблетку и ушел. Потому что Косс прав. Почему она не позаботилась о том, чтобы прочесать сад? Черт побери, она обязана была это сделать. Ведь речь идет о том, чтобы составить как можно более полную картину места преступления, и это знают все полицейские. Все хорошие полицейские, по крайней мере. Она схалтурила? Непохоже на Кафу.

Выхлопные газы ударили в нос, и Фредрик поспешил уйти оттуда. Рядом с аллеей находилась вытянутая лужайка. Посреди нее возвышалась плакучая ива. Ее ветви практически вертикально свисали до самой земли. Хоть на ней осталось всего несколько увядших листьев, Фредрик едва разглядел ствол. Он раздвинул ветви и вздрогнул от капель, упавших на лоб. Здесь внутри оказалось так тихо. Почти совсем темно, и шум экскаватора сильно приглушился. Кто-то вырезал буквы на стволе.

«Агнес + Аксель».

Прорезы в коре были глубокими, значит, надпись старая. Фредрик вспомнил, что рассказала Кафа. У Герды и Эрнста Тране был сын. Аксель. И его давно нет в живых.

Запах сырой земли напомнил ему о матери, о том, как она ухаживала за многочисленными цветами и растениями на балконе во Фрогнере. Он лежал там, закрыв глаза, на зеленом войлочном коврике, и от запаха сырой земли и срезанных сучьев уносился куда-то далеко под шум ветра в плетистых розах.

Как, должно быть, хорошо здесь было ребенку. Под гигантской ивой, ограждающей от мира вокруг и позволяющей в мыслях и фантазиях быть вместе с Агнес. Кем она была? Девочкой по соседству? Первой, кого Аксель поцеловал? Той, которая разрешила ему потрогать себя под блузкой? Быть может, она была единственной, с кем он имел близость.

Фредрик вернулся к мыслям о Микаэле Морениусе. Что он такого сделал, такого важного, тайного и ужасного, что нужно было стереть всю его жизнь? Фредрик пальцами провел по буквам в коре и понял, что им нужно. Им нужно найти дом Морениуса. Срочно. Ведь там могут вымыть пол, покрасить стены и сжечь мебель.

Фредрик не слышал, как его позвала полицейская, и вздрогнул, когда рыжая женщина просунула голову между ветвей.

– Два трупа, – сказала она. – В яме лежат два скелета.

На нижней фаланге безымянного пальца сохранилось серебряное кольцо. Сложенные руки покоились на коричнево-черной реберной решетке. Светло-седые волосы приклеились к черепу. Второй мертвец был выше и, по-видимому, лысым. Они лежали на глубине менее метра под землей, бок о бок. В лысом черепе недоставало двух зубов на верхней челюсти. Остатки одежды говорили о том, что похоронили их не голыми.

– Думаю, обе – женщины, – сказала Тересе Грефтинг. – У обеих низкий и широкий таз.

От боли в колене Фредрик тяжело выдохнул, присаживаясь на корточки. Насколько он мог судить, эти тела не просто сбросили в яму, а заботливо уложили.

От костей и покрывавшей их земли пахло грибами и слегка аммиаком.

– Долго они тут лежат?

Кафа положила свою руку Фредрику на плечо. Интересно, ради него или ради самой себя?

– Герда Тране, – сказала она, кивнув в сторону ямы.

– Не удивлюсь, если так, – ответил он, подняв глаза. Ее лицо было серым и ничего не выражающим. Кафа понимала, все уже в курсе, что она получила урок.

Но кто же была вторая?

Раздраженное брюзжание Себастиана Косса свидетельствовало о том, что он прокладывает дорогу к яме.

– Поднимите их, – приказал он. – Поднимите и выясните, кто это такие, черт побери. Как думаешь, Икбаль, справишься с задачей?

Глава 20

Кафа с Фредриком стояли под мрачным гобеленом в столовой. Фредрик изучал ее взглядом, пока она раскладывала стопку документов на столе.

Прошло почти двадцать четыре часа с тех пор, как они нашли останки. Кафа уехала с виллы сразу, как только испарился Косс, но измученное лицо говорило о том, что у нее была бессонная ночь.

Фредрик хотел спросить, как она, но что-то в ее быстрых, решительных движениях, в том, как она надела шерстяную куртку, заставило его промолчать.

– Тот аукционный каталог, что вы нашли, – тихо произнесла она. – Он очень важен.

Фредрик кашлянул.

– Андреас тоже так считает. Он думает, что Микаэль Морениус – настоящий владелец фирмы, зарегистрированной на Каймановых островах. И что он отмывал деньги.

– Он рассказал мне, – произнесла она, не поднимая головы. – Но вы забыли про зеркало.

– Что ты имеешь в виду? То зеркало в стиле рококо, которое было обведено? Его же не продали.

– А вы проверили, кто хотел его продать?

Нет. А Кафа проверила. Деньги от продажи нужно было перевести на счет архитектурной фирмы с названием «Утиное сердце». Ее основали примерно год назад и закрыли спустя всего пару недель. За это время фирма успела обзавестись и счетом предприятия, и блестящей белой «БМВ 520». И, очевидно, антикварным зеркалом.

Судя по всему, ночью Кафа времени зря не теряла.

– И что же эта фирма? – спросил Фредрик. – Ее владельцем был Морениус?

Она покачала головой.

– Человеком, который судя по всему основал архитектурную фирму «Утиное сердце», является рыбак из Лекнеса на Лофотенах, девяноста одного года от роду. Проблема только в том, что у него семь классов образования и живет он в учреждении для маразматиков. Я говорила с его дочерью. Он прямую линию прочертить не может.

– Прикрытие, – пробормотал Фредрик.

Кафа взяла какую-то фотографию из документов. Она была сделана автоматической камерой в туннеле Осло-фьорда, зернистая и серая, с изображением белой машины с худым короткостриженым мужчиной за рулем.

– Вот эта «БМВ». Но фото слишком плохое, чтобы мы могли сказать точно, что это Морениус. Но похож, – сказала Кафа, показав на водительское удостоверение, которое они нашли здесь, в столовой.

– В любом случае, это не престарелый рыбак в маразме, – заключил Фредрик.

Восемьдесят два километра в час в зоне, где разрешено ехать семьдесят. Интересная деталь. Но иногда такие детали не означают ничего более, чем есть на самом деле.

Фредрик покосился на Кафу. Он подумал, что она удостоит его улыбкой. Но ее лицо оставалось непроницаемым.

– Вот выписка со счета предприятия, – только и сказала она.

Кружки, обведенные синей ручкой, свидетельствовали о том, что Кафа нашла какую-то закономерность.

– На счету лежит примерно миллион крон. Снимают только наличные, и последнее снятие совершено примерно в то же время, когда, по нашим предположениям, умер Микаэль Морениус. Тот, кто снимал деньги, пользовался банкоматами по всему городу, иногда за городом. Суммы разнятся, но никаких огромных сумм. Но каждый месяц, четырнадцатого или пятнадцатого числа он снимал сумму крупнее обычного, в одном или двух банкоматах. Оба находятся во Фрогнере, один в киоске, другой в банке.

Фредрик решил остановить словесный поток Кафы, положив ладонь на документ. Она подняла голову и посмотрела на него.

– Не позволяй идиоту Коссу отнимать у себя ночной сон, Кафа.

Она отодвинула его руку.

– Регулярные снятия, каждый месяц, – продолжила она. – Как считаешь, они шли на арендную плату? Думаешь, это может означать, что Микаэль Морениус жил во Фрогнере?

Фредрик попытался еще раз.

– Я знаю, о чем говорю, Кафа. После дела Сульру козлом отпущения сделали меня. Попасть в такого рода передрягу – чертовски больно. Не делай этого. Я пытаюсь сказать, что…

Ее взгляд стал жестче.

– Ты пытаешься сказать, что все ошибаются. Но мы с тобой разные, Фредрик Бейер. Если я облажаюсь, я за это и отвечаю.

Кафа сжала руку в кулак.

– Знаешь, чем сейчас занимается Андреас? Он находится на склоне за виллой, осматривает погреб. Чертов погреб с картошкой. Я топталась здесь целыми днями, и мне даже в голову не пришло, что здесь может быть погреб! Твою мать, Фредрик. Если хочешь помочь, помоги мне с этим делом.

В окно постучали. Снаружи стоял Андреас в резиновых сапогах поверх костюмных брюк.

Погреб находился на восточной стороне виллы, на склоне, выходившем на бухту Лангвик. Ржавые лопаты, грабли и ломы опирались на влажные земляные стены. Здесь стояли старые газонокосилки, почвенная фреза и старые детские велосипеды. Но Андреас показал им другое – сундук из гофрированного алюминия. В такие сундуки солдаты складывают свои вещи перед тем, как их отправляют на заграничные операции.

Сверху лежала разобранная AG3. Старая автоматическая винтовка Вооруженных сил. Пахло смазкой и жиром. Под белой тряпкой они нашли военную форму и рюкзак со свитерами, нижним бельем и зимним камуфляжем. Две картонные коробки с патронами. Одна из них с патронами для AG3, а во второй – пули меньшего калибра.

Кафа опустилась на колени перед сундуком и подняла рваный фотоальбом. Он оказался пуст. Но сзади к нему была приклеена пластиковая папка, такая, в которую обычно кладут негативы.

– Свадьба Эгона и Сюзанны. Фото AO, – прочитала она вслух.

– Молодожены, да. Похоже, перед церковью.

– Наверное, сундук принадлежал сыну, – сказал Андреас. – Аксель Тране, тот, кто погиб на службе в Вооруженных силах. Мог он служить в Хемверне[7]?

Фредрик сконцентрировал внимание на последнем предмете в сундуке. Грубый бесцветный холщовый мешок. Он имел своеобразный запах, как будто химикалии смешаны с консервированной едой. Фредрик аккуратно развязал полусгнившие концы веревки, которой мешок был перевязан сверху. Опустил крышку сундука и разложил на ней содержимое.

Вязаные вещи, лежавшие сверху, были дырявые и размером не больше, чем на ребенка. Деревянная лошадка с выщербинами. Фотография. Зернистая и пожелтевшая, с изображением девочки за потертым письменным столом. Один из уголков фото был оторван. В руках девочка держала потрепанного плюшевого медведя. У нее было плоское, широкое и милое лицо, темно-русые волосы заплетены в тугую косу. Выражение ее лица было серьезным и торжественным.

Фредрик перевернул фотографию. На обороте был едва различимый водяной знак фирмы.

– Калипсо, – прочла Кафа. – Это та фотография, которая висела в холле.

Глава 21

“Wham bam, thank you Sam. Pizza that’s making you moan”.[8]

Фредрик рассматривал футболку, которую всучил ему владелец, очевидно, по имени Сэм. Под текстом красовался рисунок, изображающий матку, с фаллопиевыми трубами и всем остальным, такого типа, как используют в школе, чтобы объяснять разницу между мужчиной и женщиной. Но яйцеклетка, которая вот-вот должна оплодотвориться, заменена пиццей, а у сперматозоида вместо головы оливка.

– Оливка – это типа наша фишка, – пояснил Сэм. – Возьмите себе. У нас на складе еще тысяча двести штук. Получили хороший deal[9], – ухмыльнулся он и провел пальцами по золотистым курчавым волосам.

У Сэма зазвонил телефон, и он, извиняясь, пожал плечами.

Прилавок был покрыт тонким слоем муки, и Фредрик заметил, как Сэм смотрел на него, когда он доставал водительские права из кармана и, постучав ими по поверхности стола, принялся сметать муку в кучку. Как будто кокаин. Но только вместо того, чтобы втянуть собранное в нос, Фредрик положил права и взял щепотку большим и указательным пальцами. Затем осторожно посыпал ею на глаза мужчины на крупнозернистой фотографии.

Теперь этот парень лежит в холодильной камере Института судебной медицины с пустыми глазницами. А почти год назад оба его глаза были целы. И он превысил скорость на двенадцать километров. Иногда такие факты не значат ничего больше, чем значат. И это лишь деталь.

В этом расследовании почти не было никаких деталей. Но аукционный каталог вывел следователей на фирму, и по счетам было видно, что владелец, вероятно, живет во Фрогнере. Фирма владела «БМВ», и водитель был похож на Микаэля Морениуса. Морениус любил пиццу, и когда его убили, в его кошельке было сорок четыре кроны.

Сорок четыре кроны – это приблизительно та сдача, которую дают, когда заказываешь большую пиццу с сыром и ветчиной и колу на дом. Фредрик это знал. Ведь он много лет был холостяком.

– Ужастик, – сказал Сэм. – Мы так его называем, понимаете. Он из тех клиентов, кто всегда пожмет тебе руку, когда приходишь с едой. Это вообще-то мило, хоть и у некоторых такие липкие руки, что лучше и не представлять, чем они там занимались перед этим. Особенно достается нашим курьерам-девочкам. Некоторые думают, что они не только пиццу могут заказать, но еще и спецпредложение. Как будто у нас тут бюро эскорт-услуг.

– А Морениус, он был…

– Нет, нет. Он не такой. А, точно, у него же пластиковая рука. А когда развозишь пиццу, может штук двадцать за день, то забываешь такие подробности. И каждый раз одинаково сильно вздрагиваешь. Прямо ужас охватывает. Но он вообще нормальный парень. Не то чтобы хороший, чаевых не дает. Нормальный, даже несмотря на руку. Это же… это же как кукольная рука. Такая продвинутая кукольная рука.

– Ну да, что-то в таком духе.

– Вы не сможете… – Сэм сделал несколько ритмичных движений у промежности согнутыми пальцами и локтями. – Хотя тут ничего особенного, мне кажется. У него же есть еще одна рука. Странно, что он ей не здоровается.

– Может быть, он здоровается одной, а второй вытирает зад, – предположил Фредрик и поспешил обратно к машине.

Шиллебекк. Здесь дома с черепичными крышами девятнадцатого века, светло-зеленые, желтые и песочного цвета, с орнаментами, изогнутыми окнами и коваными балконами соседствуют с белыми невзрачными домами межвоенного времени и социальным жильем из бетона, стали и алюминия. Ряды тополей и кленов перемежаются с какими-то фруктовыми деревьями.

Пиццу Морениусу приносили в четырехэтажное здание во Фрогнере, на улицу Габельсгате, это примерно в том месте, где мимо по Драмменсвейен грохочет трамвай. Морениус всегда ждал на лестнице, так что Сэм-Туда-Сюда не мог указать Фредрику точный номер квартиры.

Черный грузовик занимал единственное парковочное место рядом с домом, так что Фредрику пришлось пристроиться на боковой улице. Он посмотрел на футболку, лежавшую на пассажирском сиденье. На самом деле она была необыкновенно уродливой. Он свернул ее и открыл бардачок, чтобы засунуть туда. Там лежал пистолет. Видимо, он забыл его здесь после того раза, когда они ходили на стрельбище. Фредрик обернул футболкой оружие и уже собирался положить обратно, но помедлил и взвесил его в руке. Ему в голову пришла одна мысль.

Так как никто не заявил о пропаже Морениуса, Фредрик посчитал за данность, что тот жил один. Но вовсе не обязательно это должно быть так. Большинство убийств совершаются кем-то из ближайшего окружения. Любовница, жена или еще какие-нибудь члены семьи. А что, если там, в квартире, находится кто-то, кто знает, что случилось с Микаэлем Морениусом? Тот, кто надеется, что крысы уничтожили следы проблемы. А вдруг Фредрик сейчас зайдет прямо домой к преступнику?

Отзвук хлопнувшей двери в подъезд разнесся в закругленном коридоре. На лестничных площадках всегда особый запах. Запахи в разных домах похожи, но не идентичны. Тут Фредрик уловил запах потемневшей древесины, зеленого мыла и кошачьего корма. На одной из дверей висела черно-желтая табличка с предупреждением: «Идет дезинсекция от вредителей». Вдоль стены поднималась широкая лестница, выложенная цементной плиткой.

Конечно же, почтового ящика с именем Микаэля Морениуса тут не было. И с названием фирмы, «Утиное сердце», тоже. Тогда Фредрик решил воспользоваться одним старым добрым приемом. На верхнем этаже жила дама, назвавшая себя «Вдова Греве». Такие обычно контролируют все, что происходит вокруг.

Вдова открыла дверь еще до того, как Фредрик успел отнять руку от звонка. Ее сине-седые волосы лежали волнами перманентной завивки. Дверная цепочка раскачивалась на уровне груди в белой шелковой сорочке.

– Если вы продаете что-то кроме лотерейных билетов «Общества полезных мероприятий», то я отказываюсь.

– Я из полиции.

– Дайте посмотреть, – попросила она, нацепив очки на тонкий нос. Фредрик поднял повыше удостоверение, которое носил на шее. Костлявым пальцем она помахала, чтобы он приблизился, схватила карточку и сощурилась.

– Я ищу мужчину, он тут живет. Некий Микаэль Морениус.

Она выпустила карточку из рук и покачала головой.

Фредрик показал водительские права Морениуса. Женщина выхватила их из его рук, вздохнула и раздраженно посмотрела на него.

– Тут пыль, – сказала она и смахнула муку. – Я знаю этого мужчину. От него воняет табаком, и он архитектор.

– Вот как?

– Я не так давно видела его. Он был не один. Вместе с высоким и лысым здоровяком с сощуренными глазками. Знаете, такие маленькие, колючие поросячьи глазки. Он снимает квартиру на первом этаже.

– Ту, где вредители? – спросил Фредрик.

– Вредители? – она выплюнула это слово ему прямо в лицо. – Молодой человек. Это запад Осло. И единственный вредитель, который тут есть, сидит рядом с бакалейной лавкой с пластиковым стаканчиком в руке.

Глава 22

Цепочка с шариками прикрепляла предупредительный треугольник к дверной ручке. «Вредители», пробормотал Фредрик. Про вредителей он знал одно – они перемещались стаями. Он провел рукой вдоль пояса брюк. Ладонью почувствовал рукоятку пистолета. Ключ, который ему дал консьерж, легко проскользнул в замочную скважину.

Фредрик приоткрыл дверь и прислушался. Есть ли здесь кто-нибудь? Жилы на шее напряглись. Дыхание участилось.

Слабый свет от кухонного окна едва доходил до коридора, но его было достаточно, чтобы определить, что Микаэль Морениус обладал чувством вкуса, предпочитая простой стиль. На вешалке висело шерстяное пальто с длинным ворсом. Рядом – спящая африканская маска. Овальные глаза, татуировки и светлые зубы, вырезанные из дерева. Такие маски делаются так: кора укладывается слой за слоем со смолой, пока не становится похожа на смуглую восковую кожу. Это совсем не то, что дамочки среднего возраста привозили с собой из секс-туров по Гамбии. Нет, это the real shit[10]. Chikunga[11] – священная маска вождя, из самого сердца Африки.

В квартире стояла абсолютная тишина. Фредрик вытер ладонь о куртку и взял оружие в руку. В воздухе висел запах какого-то ароматического табака, но было в нем еще что-то. Что-то тошнотворное, органическое, гнилостное.

Кухня была слева, а темный коридор вел дальше. Как только Фредрик сделал шаг вперед, то уголком глаза заметил резкое движение. В груди что-то подскочило, и он весь напрягся. Подняв пистолет, он шагнул назад, и мужчина перед ним сделал то же самое.

Зеркало. Чертово зеркало. Фредрик с грохотом врезался в стену рядом с аркой в кухню, колени подкосились. Господи. Неужели он правда такой слабак? Рассматривая свое искаженное лицо, он узнал золоченую раму зеркала из аукционного каталога. Вот, значит, откуда оно. Напольное зеркало было выше Фредрика, шире двери; оно выдавалось вперед, хоть и было старательно задвинуто в угол прихожей. Неровное стекло от времени покрылось пятнами. Фредрик ждал, когда спазм в груди отпустит, рассматривая коридор. Если там кто-то есть, он должен был его услышать.

Он продвинулся вдоль стены, повернулся и заглянул в кухню. Отполированные стальные дверцы без ручек, газовая плита и кухонная столешница из гранита. Дорогие штуки. На подоконнике лежало несколько коробок из-под пиццы. «Thank you, Sam».[12]

Черт, как же он вспотел. Рукоятка пистолета липла к взмокшей ладони. Бледное мерцание дневного света в другом конце коридора оказалось дверью в гостиную. Там под потолком висели электронные настенные часы. Двоеточие между часами и минутами мигало красным каждый раз, когда проходила секунда. На одной из стен Фредрик заметил длинную тень, как будто дверь.

Ванная. Пол выложен светло-серой сланцевой плиткой, квадратная белоснежная раковина. Рядом с душевой кабиной навесной унитаз с регулятором температуры для подмывания. На полочке – чистящие средства для протеза, зубная щетка и дезодорант.

Фредрик вытер пот со лба рукавом куртки и направил оружие в сторону гостиной. Зашагал в ритм с ударами сердца. Быстро и решительно. Тут тоже никого. Больше дверей нет. Он здесь один.

Перед журнальным столиком на низких ножках он остановился, давая время пульсу угомониться. Над диваном висели постеры с Нью-Йорком на линии горизонта и еще какой-то, что же это может быть, Сан-Франциско? Не яркие и не китч, простые, графит на коричневой бумаге. Тканевая обивка дивана гармонировала с картинами, а на стальном баре под окном был с миллиметровой точностью установлен усилитель звука «Лингдорф». Дверцы в шкафах раздвинуты, а внутри – ряд книг с небесно-голубыми корешками. Фредрик прищурился. Great Soviet encyclopedia[13]. Тридцать один том, плюс том с алфавитным указателем имен.

Фредрик не так уж много знал о людях, которым давали еще один шанс. О тех, кого государство прикрывало своей рукой в обмен на информацию. Но в одном он был уверен. Таких людей не помещают в дизайнерскую квартиру во Фрогнере. Парень, который тут жил, не был никаким низкоранговым мафиози, военным преступником или террористом. Здесь жил человек, который зарабатывал хорошие деньги до того самого дня, когда какой-то дьявол не выжег ему глаза. Мужик, любивший ходить с чистой задницей и быть хорошо одетым в холод. Куривший длинные черные сигареты «Собрание Блэк» с желтым фильтром, пачка которых лежала на столе в гостиной.

Советский словарь. Если нужно подобрать себе книги в гостиную, кто, черт побери, выберет Great Soviet encyclopedia?

Фредрик огляделся. Тут были города, маски и энциклопедия. Но чего не хватало в этом интерьере из каталога Икеи? Не было ни единой фотографии живого человека. Никаких неуклюжих бесформенных глиняных фигурок, вымученных детскими руками. Ни одной потрепанной пробковой дощечки с номером телефона старой подруги. У него никого не было? Ни родителей? Ни жены? Ни бывшей жены? Дети? Хотя бы ящика с носками и трусами?

У него не было спальни?

Глава 23

Должно быть, Микаэлю Морениусу было до боли неприятно сознавать, что зеркало в стиле рококо не подходило к остальному интерьеру. Наверное поэтому он захотел избавиться от него. И поэтому задвинул его к стене в прихожей, так что тень от рамы падала как раз на дверь в подвал, расположенную рядом. Фредрик так погрузился в борьбу с самим собой, что не заметил маленькую дверную ручку. Дверь не была скрыта, но и увидеть ее было непросто, потому что она оказалась оклеена теми же светло-голубыми обоями с узором оленьих рогов, как и стены в прихожей. Над стальной дверной рамой помещался механизм для автоматического закрывания, а петли – толстые, как пальцы лесоруба. Надежная дверь. Если такие двери задраивают, нужна взрывчатка, чтобы открыть их. Но она была не заперта. Когда он открыл ее, в проход перед ним затянуло воздух. Вспотевшая шея тут же остыла, Фредрик с усилием моргнул и сглотнул. И стал прислушиваться и принюхиваться.

Сначала это было похоже на призвук. Как будто шепота, неразборчивого и приглушенного, как только он ступил на верхнюю площадку подвала. Но когда он, согнувшись, приблизился к лестнице, слова стали отчетливее.

Мужской голос не был ни низким, ни высоким, но в нем было что-то наигранное, чуть ли не оправдывающееся.

– … Их тут нет. Я же сжег его куртку. Во внутреннем кармане что ли? Я все обыскал. В подвале… Да знаю я, черт возьми, что он хранит все свои вещи здесь. У него есть фотография. Ее… да, да. Понимаю. Возьму с собой. Но, я уже сказал…

Голос замялся. И снова перешел на шепот.

– Что, мать твою, делать со старой поломойкой?

Старая поломойка?

– Ладно, это займет пару часов. Мне надо достать лопату.

Фредрик услышал шаги по паркету. И голос вернулся. Теперь он уже не был оправдывающимся, а просто подытожил.

– Да, мне жаль. Не принимай это на свой счет.

Во Фредрике проснулся полицейский зверь. Подняв пистолет, он помчался вниз по лестнице.

На венском стуле посреди комнаты сидела пожилая женщина. Она была крепко связана, ее руки примотаны к ножкам стула, а кровь, сочившаяся из раны над опухшим глазом, говорила о том, что старушку били. Перед ней стоял высокий и худощавый парень со светлыми жидкими волосами, достающими почти до воротника куртки. В его поднятой руке сверкал длинный острый предмет. Ледоруб. Такими обычно проделывают глубокие дыры в черепах. В таких черепах, как у Микаэля Морениуса.

Парень застыл, увидев, как приближается Фредрик, и издал какой-то лающий звук из полуоткрытой пасти.

– Не это ищешь?

Фредрик и сам не знал, зачем сказал это. Зачем поднял водительское удостоверение перед собой, как трофей, направив оружие в грудь мужчины. Парень сделал несколько неуверенных шагов назад. Его выпученные глаза вперились в глаза Фредрика, и он медленно опустил ледоруб.

Страх ушел. Грудь отпустило, а сердцебиение участилось. Фредрик был заряжен адреналином. Он нашел того, кто убил Микаэля Морениуса. Черт побери. Этот подонок стоял перед ним с орудием убийства. Фредрику приятно было держать пистолет в своей руке.

Спальня была в более грубом стиле, чем остальная квартира. Лампы на потолке размером с глобус давали желтый теплый свет. Комната была большая, больше гостиной, штукатурка содрана со стен, так что на них остались только темно-красные кирпичи и деревянные балки. На стене прямо перед ним красовалась гигантская фотография женщины. Ее сфотографировали сзади, она смотрела прямо в небо, и только сигаретный дым, который она выпускала изо рта и носа, был виден на черном фоне. Из шкафов вынуты все ящики, одежда, обувь, книги и журналы разбросаны по полу.

– Назад, – рявкнул Фредрик, махнув «Хеклер и Кохом» мужчине, чтобы тот отошел спиной к стене. Глаза с желтизной обрамляли темные круги, а щеки, усыпанные лоснящимися жирными прыщами, пылали. У этого парня тяжелая жизнь. И давно. Ведь он одного возраста с Фредриком, если не старше.

– Выброси эту зубочистку, – сказал Фредрик.

Он почувствовал запах. Запах печени и жареного лука. Запах исходил от парня. Тот выпустил из рук ледоруб, но он не упал на пол, а просто болтался, вися на кожаном ремешке между рукояткой и запястьем.

Фредрик прошел дальше и остановился перед женщиной. Она была маленькой и седой, одета в униформу со словами «вредители» и «уборка» на плечах. Ее рот был заклеен куском плотного скотча.

– Не бойтесь.

Она кивнула, бегая глазами между Фредриком и преступником. Растерянные, полные страха глаза. У ее ног лежали коробки с чистящими средствами. Фредрик огляделся вокруг. Вдоль одной из стен стоял письменный офисный стол. На нем рядом с компьютером он увидел ножницы.

Подойдя к письменному столу он застыл. На его поверхности лежали две фотографии. Два портрета. Один из них он тут же узнал. Помятое школьное фото бледной серьезной девочки. На второй запечатлен мужчина. Лысый. Глаза маленькие и колючие. Что-то знакомое было в нем. Что-то, вызывающее неприязнь.

Он вернулся к женщине и развязал ее.

– Вот мой телефон. – Фредрик пошарил в кармане. – Звоните в полицию.

Она потерла запястья и сорвала скотч со рта. Но вместо того чтобы взять его телефон, она наклонилась и подняла очки, лежавшие на полу, и водрузила тонкую оправу на нос.

– Кто вы? – спросила она, наклонившись за одной из бутылок со спреем. Ее голос был необычайно глубоким. Необыкновенно низким для старой женщины.

Что она собирается делать? Продолжить уборку? Так иногда срабатывает мозг. Шок просто-напросто слишком сильный.

– Я полицейский, – ответил Фредрик. – Возьмите, – продолжил он и помахал телефоном. – Набирайте 112.

– Получай вот это, – вдруг сказала женщина.

И направила баллончик со спреем прямо ему в лицо.

– Какого черта!

Струя попала ему прямо в глаза. В нос и рот. Удушающие, токсичные пары. Ослепленный, Фредрик размахивал пистолетом, пытаясь моргать, чувствуя, как подступают слезы. И они накатили на него. Волна блуждающих теней, тошнота и хаос. Пол закачался, в висках застучало. Содержимое желудка вырвалось наружу, а тело сочилось потом. Фредрик потерял равновесие, или это ноги подкосились? Раздался звук удара о паркет, когда колени коснулись пола, а позвоночник сжался. Он упал на бок. Он был не в силах амортизировать падение, только уловил, что оружие выскользнуло из рук, и он хватается за воздух.

– А ты…

Опять этот голос. Фредрик бешено тер лицо. Он увидел ее. Женщина стояла к нему спиной. Обеими руками она держала пистолет Фредрика, направляя его в грудь преступника.

– Получишь вот это.

У Фредрика все же еще были силы. Дрожащими ногами он оттолкнулся и накинулся на нее. И когда он почувствовал холод стали оружия в ладони, старуха выругалась, упала, и он тоже упал.

Фредрик услышал звук тяжелых убегающих шагов по паркету.

Бетонный потолок переходил от розового к желтому и оранжевому. Выходил из узора. Боком и вверх. Красный. Коричневый. И потом он обрушился. Фредрик не мог дышать. Его снова засосало в черноту.

Лето. Фредрик был босиком, и скошенная лужайка колола ступни. Трава тут почти не росла. Солнце ведь никогда не показывалось. Не здесь, под длинными руками ивы. Он хотел вырезать имя в коре, имя Кафы, но ничего не получалось, потому что когда он пытался, у него срывало ногти. Пахло землей, кровью и жареным луком.

Глава 24

Май 1991 года, Хольменколлен, Осло

Бриз с Осло-фьорда привел в движение крону сосны над их головами. Аксель Тране поднял голову и зажмурился, чтобы удалить пот и гель для волос, скопившиеся в уголке глаза. Далеко в низине майское солнце искрилось на новом красивом столичном отеле-небоскребе «Плаза». Пахло женской плотью и смолой. Небо над ними было акварельно-голубым, прямо как юбка, которую она задрала, оголив пышный зад. Агнес сгорала от нетерпения.

Это она предложила. Взять и выскользнуть из часовни, как только закончится венчание. Никто не заметит, что их нет. И полная двадцатидвухлетняя девушка в юбке и короткой черной куртке засеменила по Хольменколлвейен, а он немного неуклюже шагал следом. Ведь Аксель вообще-то не каждый день надевал парадную форму Военно-морских сил. Они пошли по тропинке к просвету между деревьев.

Не то чтобы он не хотел этого. Но форменные штаны жали во всех местах, а острая молния врезалась в ту часть паха, название которой он даже не знал, и он в глубине души надеялся, что не посадит на кителе пятен. Он же как-никак свидетель.

– Аксель, сосредоточься.

Он так сильно вошел в нее, что фотоаппарат, висевший у нее на шее, вонзился ему в живот. Она засмеялась.

– Господи, парень. В этом ты очень плох.

Она что, бессердечная? Пообещала ему не курить. По крайней мере перед праздником и рядом с его коллегами. И все же было что-то в ее смехе, что-то ненатуральное, и это заставило его подумать, что слово она не сдержала.

Он ускорился, хотел поскорее покончить с этим. Плоской ладонью шлепнул ее по ягодице. Не из своего удовольствия, это нравилось ей. Еще раз шлепнул. Занес руку вновь, но тут же опустил ее. Почувствовал что-то неладное. Как будто они не одни.

Эта способность сделала из Акселя Тране хорошего солдата. Предчувствие, побуждавшее его на охоте приставлять винтовку к плечу за полсекунды до того, как лось покажется в поле зрения. Чувство, заставившее его сделать маленький шажок назад, на десятую долю секунды прежде, чем на него выскочил пьяный житель Харстада в надежде заполучить скальп морского егеря.

Кто-то смотрел на них. Аксель почувствовал взгляд.

– Черт подери. Чем это ты занимаешься? А ну пошел отсюда! Гадкий мальчишка!

Наблюдателем оказался сын священника. Тринадцатилетний отпрыск с зачесом как у Пера Гессле[14], с тоненькими пальцами, помогавший украшать цветами зал к венчанию. Он усмехнулся, выпучив глаза, и исчез до того, как Аксель успел убрать свой липкий член в штаны.

Агнес, поднимаясь, не хотела вставать на колени, чтобы не запачкать платье, но рассмеялась и упала вперед.

– Черт, жаль я не сфотографировала твою рожу.

– Покоритель женских вагин Эгон и прекрасная Сюзанна. Как думаешь, сколько это у них продлится?

Иногда ему было так стыдно за нее. Агнес прекрасно знала, что это причиняет ему боль. Зачем же ей нужно быть такой вульгарной? Молодожены стояли перед кривой пристройкой с задней стороны часовни Хольменколлен. Здание церкви, выкрашенное в цвет дегтя, почерпнутый от традиционных норвежских деревянных церквей, стояло на вершине холма над столицей.

Аксель посмотрел на своего лучшего друга. Эгон Борг был почти на голову выше него. Эгон попытался смочить и уложить волосы, но непослушные пряди упорно продолжали торчать из-под форменной фуражки. В то время как Аксель чувствовал себя некомфортно и тосковал по тренировочному костюму морского егеря, Эгон выглядел подтянутым и казался привычным в своей темно-синей форме. Он осторожно погладил свою невесту в белоснежном платье по спине руками в сияющих перчатках, затем положил ладони Сюзанне на живот. Он был еще таким маленьким, что нужно было знать о нем, чтобы заметить.

– Наконец-то, – сказала Агнес. – Теперь фотографии получатся хорошие.

Аксель повернулся. Одинокая бело-серая тучка плыла перед солнцем, погружая в тень «Плазу», где Эгон и Сюзанна собирались провести первую брачную ночь. Как странно, подумал Аксель. Метеорологи обещали грозу. А все, что мы получили – это одинокий маленький клочок тучи. Он поднял руку. Хотел увидеть голубое небо, но не получилось. Облако зависло под ладонью.

Глава 25

Март 1992 года, Рамсунн

Аксель двигался на снегоступах быстро и почти неслышно. Следы, по которым он шел, были свежими. Снег, разметавшийся при беге, еще лежал, словно опилки на срезе. Аксель поднял голову в поисках движения. Березовый лес вокруг был низкорослым и разрозненным, а прямо перед ним возвышалась гора Рамнефьелле. Не крутая, какие природа как правило создавала в северной части страны, необычная. Там можно чувствовать себя уверенно.

Впереди виднелась узкая гравийная дорожка, ведущая вниз, к пристани в Брейдвика. Она была покрыта льдом, и здесь можно легко потерять след. Поэтому Эгон сдвинулся чуть на восток, чтобы продолжить преследование вдоль крутых склонов. Если они изменят высоту своего положения, то смогут ее пристрелить.

Прошло уже почти десять месяцев, и Эгон наконец начал внимать словам врачей.

Так случилось, что гроза все же пришла в ночь после свадьбы. А вместе с ней и страшный ливень. Поэтому когда Эгон и Сюзанна ехали по крутым виражам из Хольменколлена, машина заскользила, съехала с дороги и покатилась вниз по склону. Эгон получил всего пару царапин. Сюзанна – обширные травмы головы и груди. В «Скорой» у нее случился выкидыш.

Сюзанны больше не было. Повреждения оказались слишком тяжелые. Когда она наконец очнется, если вообще когда-нибудь очнется, она не будет прежней. Может быть, она вообще уже никем не будет.

На похоронах были только Эгон, Аксель, священник и зародыш в гробу. Все это время упакованное в пластик тельце лежало в холодильной комнате. Эгон настаивал, чтобы они подождали, пока придет в сознание Сюзанна. Но ее состояние не изменялось, и наконец Эгон сдался.

У гравийной дорожки Аксель остановился, чтобы посмотреть, где его товарищ. Вероятно, тот вытоптал себе яму в снегу и укрылся своей белоснежной накидкой с пуговицами так, что торчал только ствол «Консберг Маузера M/67». Аксель не увидел его. Но это вовсе не означало, что его здесь нет.

Так вот почему у него было такое странное чувство? Неприятное ощущение, что кто-то смотрит на него. Оно сидело в нем с того момента, как он напал на след хромого оленя около покрытого льдом болота у мыса.

Он посмотрел в сторону пролива Рамсунне. Здесь прыгали в воду голыми морские егеря, пробегали перед тем босиком по грохочущему стальному трапу, возвращаясь с утренней тренировки. И летом, и зимой. Им было чертовски холодно, но лежать в акваланге в тесном торпедном аппарате на подводной лодке было еще холоднее.

На другой стороне пролива находился остров Тьельдея. И именно туда, на верхнюю часть склона горы, где проходила областная дорога, был устремлен взгляд Акселя. Он заметил какой-то проблеск. Словно сверкнул бинокль. Но ничего больше он не разглядел.

Он снова нашел след у замерзшего русла ручья. Задняя нога оставила нечеткое углубление. Видимо, самка северного оленя решила не перегружать копыто. Она шла по направлению к горному склону перед ним.

Со стороны гор задул сильный ветер. Началась метель, и Аксель нагнулся, чтобы расслабить ремни на снегоступах. Распрямившись, он увидел ее. Самка стояла, наверное, в метрах семидесяти от него, на узком плато, чуть выше по уровню.

Медленно, не отводя взгляда от оленя, он плечом заставил ремень винтовки соскользнуть. Рассмотрел животное через прицел. Морозный пар выдавал частое дыхание Акселя. Он восстановил его до нужного темпа. Но отсюда стрелять он не мог, самка стояла неудобно, он мог лишь любоваться ей. Крупная, почти как самец, что говорило о том, что в этом году она не телилась. Белая как снег. Аксель, хорошо зная эту местность – это было тренировочное поле морских егерей, – решил сдвинуться еще немного в сторону, чтобы потом пойти вдоль ручья над расщелиной. В ущелье он особо ничего не увидит и не услышит; слишком там тесно и глубоко, но оно приведет его к горке, оттуда он будет видеть животное сверху.

Перед тем, как подняться на горку, он снял ветряные варежки и вставил указательный палец в шерстяную. Вытер пот шапкой и прополз последние метры. И вот он на месте. Рука скользнула на курок. Он посмотрел в прицел. Прицелился. Но…

Там внизу, на плато, в тридцати метрах от него, лежала бездыханная самка. В момент смерти она, должно быть, бросилась вперед, потому что узкая полоса крови на снегу очертила идеальный полукруг вокруг упавшего на колени тела. И эта темно-красная черта смерти заканчивалась дырой в груди размером с грецкий орех. Кровопотеря была небольшая. Пуля попала прямо в сердце, так что мышца моментально перестала биться.

Он взял рацию.

– Эгон? Какого черта ты там творишь?

– В смысле?

– Самка? Где ты вообще? Ты знал, что я тоже тут, когда стрелял?

– Стрелял?

Глава 26

– Получай вот это.

Слова уборщицы эхом отдавались у него в голове.

Голос. Кто-то говорил с ним, пока он, сидя под вешалкой, отчаянно страдал от боли в пальцах, ногти на которых сам себе вырвал… Твою мать. Ногти.

Сонная пелена спала. Фредрик подтянул колени к груди, разлепил глаза и посмотрел на кончики своих пальцев. Целы. Неповрежденные, обычные обгрызенные ногти. Ему все приснилось. Приснилось ли? Скорее, это галлюцинации. Что он такое принял? И куда подевалась тетка, одурманившая его?

Едкий запах чистящих средств стоял в носу, в глотке и выделялся через кожу. Моча пахла химикалиями, пах и ляжки были липкие и холодные, а паркет скользкий.

Фредрик поставил локти на пол и перекатился на бок. Его дыхание было хриплым. Хотелось пить. Так сильно хотелось пить.

Фредрик встал на четвереньки. В глазах вспыхивали звездочки, взрывались и исчезали. Он наполнил легкие, уперся головой в паркет и резко выдохнул. Ощущения были непохожи на головную боль, скорее на нескончаемую череду уколов куда-то за лобную кость. Он подождал, пока ритм сердца успокоится. И тогда наконец решился поднять голову. Он стоял на четвереньках, как только что проснувшаяся собака.

В комнате тоже воняло. Аммиаком, лимонной кислотой и еще какой-то химической субстанцией, которую он не мог определить. Постельное белье кто-то убрал. Книги и журналы тоже. Фредрик подполз к письменному столу. Опираясь о него трясущимися руками, поднялся.

Фотографии. Их не было. Снимки девочки и лысого пожилого мужчины. С узкими глазками, смотрящими исподлобья. У Фредрика до сих пор перед глазами стояло его лицо. Это тот мужчина, которого описывала вдова из квартиры сверху? Откуда взялось это мерзкое ощущение, неужели только от мысли об этой фотографии?

Где-то в самых глубинах сознания Фредрика сидели эти воспоминания. Но когда он попробовать их раскопать, они исчезли. В голове будто образовалось слепое пятно. Он знал, кто этот мужчина. Просто не мог вспомнить.

Давление в черепной коробке ослабло. Фредрик похлопал себя по мокрым от мочи штанам. По карманам на куртке. Телефона не было. Ключей от машины тоже.

Его шатало, пришлось держаться за перила лестницы. Когда он наконец навалился на стальную дверь наверху лестницы, ему навстречу рванул свежий ветер и дневной свет. За окном на кухне он увидел, как на заднем дворе дети лепили снежки из мокрого снега. Снег? Сколько он вообще тут пролежал? Какая-то женщина закричала на детей, он почувствовал вибрацию от трамвая, прогромыхавшего мимо по Драмменвейен. Обычные будни.

Здесь стоял такой же резкий запах чистящих средств. На журнальном столике в гостиной лежали его вещи. Даже пистолет. Только прав не было.

Девять пропущенных от Беттины. Немногим меньше от Кафы и Андреаса. Фредрик перезвонил товарищу.

– Черт, Фредрик! Где ты?

– На Габельсгате. Я нашел квартиру Морениуса. – От скрипучего голоса в глотке все зажгло.

– Почему ты не отвечаешь на звонки? Тебя уже половина участка ищет!

– Долго меня не было?

Оказалось, почти сутки.

Глава 27

– Помните театр на Дубровке?

Полицейский врач, сложив кончики пальцев рук друг с другом, вытянула длинные стройные ноги в нейлоновых чулках, так что они торчали с противоположной стороны письменного стола, за которым сидел Фредрик. Чулки были блестящего черного цвета, и сквозь ткань просвечивали ногти на ногах, покрытые красным лаком.

Всего в четырех километрах от сердца России, Кремля и Красной площади, находится театр на Дубровке. 23 октября 2002 года актеры готовились ко второму акту вечернего представления, мюзикла «Норд-Ост». Они уже досконально его знали. Постановка номер триста три.

Этот мюзикл – самая дорогостоящая постановка из всех, когда-либо проходивших на российской сцене. Это история любви и история героя, протянувшаяся от русских экспедиций в Арктику и до Великой отечественной войны.

Зрители заняли свои места, наступила темнота, и танец едва успел начаться, когда мужчина в камуфляже поднялся на сцену. Люди в зале подумали, что это часть представления. Но актеры поняли, что-то не так. В четверть десятого сорок чеченских террористов, вооруженных взрывчаткой и автоматами, взяли восемьсот пятьдесят зрителей, актеров и музыкантов в заложники.

Шестьдесят часов спустя силы спецназа начали штурм. В помещение пустили усыпляющий газ. Тех террористов, которые не погибли от химикалий, убивали на месте. От отравления умерли сто тридцать три пленника.

– Русские так и не сообщили, какой газ они применили. Но он был очень быстродействующим и почти без запаха. Предполагают, что это была какая-то форма модифицированного наркотического газа.

Врач изучающе посмотрела на Фредрика.

– Посмотрим, что покажут анализы крови и мочи, но судя по тому, что вы описываете, вероятно, что вы подверглись чему-то подобному. Десфлюран. Севофлюран, может быть.

Эти названия ни о чем ему не говорили, и она конечно знала это. Фредрик раздраженно покачал головой.

– Но… такие средства… их ведь нельзя просто купить в аптеке?

– Нет, – ответила она. – Женщина, которая отравила вас газом, знала, что делает. Как и в Москве знали, что риск значительный.

Приемная перед кабинетом полицейского врача была пустой, и Фредрик тяжело опустился на неудобный диван. Запрокинув голову, посмотрел в потолок. Одна из люминесцентных ламп мигала.

Уже сутки прошли с тех пор, как Фредрик проснулся в подвале, но он все еще был как в тумане. Больше всего сейчас хотелось пойти в какую-нибудь переговорную, накрыться там курткой и вставить в уши наушники с Джеффом Бакли. Он не видел никаких перспектив. Ни в расследовании, ни в жизни. Ни с Беттиной.

Он пришел в ярость, когда она предложила ему пойти на больничный. А она взяла бы несколько выходных. И они могли бы вместе ходить на прогулки. Посмотреть фильм. Сделать что-нибудь приятное. Почему эта забота так страшно его раздражала? Почему малейшее ее прикосновение к его руке обжигало, как оскорбление? Почему ему так сильно нравилось унижать ее в постели? Как правило, от таких мыслей он четко ощущал присутствие своей матери. Она умерла больше года назад, ее мозг был настолько изуродован альцгеймером, что на нее было больно смотреть и тяжело навещать. Он ни одной секунды не скучал по ней. Но холод, которым его обдавало при мысли о Беттине, был таким же, какой он иногда испытывал, когда на него смотрела мать.

Будут ли его дети ощущать то же самое при мысли о нем? И если будут, имеет ли это какое-нибудь значение? Мать не оставила Фредрику никаких воспоминаний о себе после смерти. И он благодарен ей за это.

– Привет! Вот ты где сидишь.

Кафа осторожно закрыла дверь в кабинет медсестры и остановилась у стола с газетами. Сложив руки на груди, она посмотрела на Фредрика, перебирая пальцами белую ткань блузки.

– Оклемался?

Фредрик наклонил голову вперед и посмотрел на нее.

– Никаких серьезных увечий. И в этот раз тоже, – сказал он, но никто из них не засмеялся.

– Что ты тут делаешь?

Вместо ответа она достала из сумки папку с документами.

– Отчеты судмедэкспертов с Бюгдей готовы. Я знаю, кто тот мертвец на лестнице.

Глава 28

– Ну что, Икбаль… есть еще трупы? Или тайные подвалы, которые мы проглядели?

Тон Себастиана Косса был нарочито шутливым и вызвал тихое блеяние среди следователей. Фредрик почувствовал, как в нем все вспыхнуло, а Кафа только рассмеялась. Сухо и наигранно.

– Анализ ДНК показал, что труп на лестнице принадлежит Акселю Тране, – сказала она. – Сыну Герды Тране. Тому самому, который, по утверждению Вооруженных сил, погиб в результате несчастного случая в 1992. И как теперь оказалось, они не могут разыскать отчет о том происшествии. И могилы мы тоже не нашли.

Полицейские окружили овальный стол посреди опенспейса в здании полиции Осло.

– Значит, Аксель Тране был жив вплоть до прошлого месяца, – продолжила она. – Причина смерти – сильный удар затылком о ступеньку на вилле его матери на Бюгдей. – Кафа смотрела в бумаги перед собой. – Тело весило сто сорок три килограмма.

Фредрик уже прочитал отчет. И знал, что будет еще кое-что.

– Что касается трупов, закопанных в саду… – Кафа быстрым взглядом обвела сидевших за столом, – … оба – женщины. И как мы и предполагали, один из них – труп Герды Тране, матери Акселя.

Стол, за котором они собрались, был такой конструкции, что его можно было опустить и поднять с помощью маленькой защелки под крышкой. Косс тщательно следил за тем, чтобы ножки стола были выдвинуты на максимальную высоту и всякий, кто был ростом ниже взрослого мужчины, становился просто крошечным в этой компании. Это одно из злорадных развлечений инспектора. Поэтому Кафа сидела на вращающемся табурете, подходящем к такой ситуации. Во время разговора она даже наклонялась вперед.

– Патологоанатом Хайссманн предполагает, что Герда Тране пролежала в земле около десяти лет. О причине смерти он пока говорить не решается.

– Аксель Тране, – задумчиво произнес Косс. – Когда умерла Герда, он закопал в саду собственную мать и жил, продолжая получать ее пенсию, отвечать на запросы из официальных органов, ухаживать за домом…

– …подписываться на газеты, платить счета за электричество и страховку, – закончила за него Кафа. – Так мы склонны полагать. На встречах с банком и службами он имел полномочия и справку от врача, что мать больна. Справка – подделка.

– Вот же чокнутый подонок, – сказал Косс. – А вторая женщина?

Кафа взяла один из документов из папки. Изящным движением она передала его через стол и дала время Коссу прочитать.

– Неизвестная. От двадцати пяти до тридцати пяти. Почва вокруг тел различается, и анализы скелета показали, что она пролежала в земле на год или два меньше, чем госпожа Тране. Ей не хватало передних зубов и одного клыка на верхней челюсти. Патологоанатом нашел следы переломов на голове и верхней части тела.

Косс резко посмотрел на Кафу.

– Так ее убили?

– Мы не можем этого утверждать. Травмы получены до наступления смерти. Но она страдала авитаминозом. Не серьезно, но есть явные признаки, что она не получала достаточного питания.

Косс сделал знак, что не понимает, и Кафа продолжила.

– Расстройства питания – не редкое явление у женщин в этом возрасте. Но… – Она еще сильнее перегнулась через стол, и между брюками и свитером показалась полоска кожи, – есть и другое, более мрачное объяснение. Что, если она – жертва преступной деятельности? То есть длящихся на протяжении продолжительного времени преступных деяний. Годами. Физическое насилие. Нехватка еды. Принуждение?

– Ты имеешь в виду, что ее держали в плену? – спросил Косс.

Кафа помассировала виски. Потерла свою красивую смуглую кожу на щеках и прижала кончики пальцев к губам.

– По отчету причина смерти неизвестна. Но в погребе на Бюгдей… в том, который мы не могли найти… – сказала она, поджав губы, – как известно, был обнаружен стальной сундук. А в сундуке лежал холщовый мешок с одеждой и какими-то игрушками.

К отчету Кафы была приложена фотография. Светлые волосы. Широкое бледное лицо. Серьезное выражение.

– Если у Акселя Тране имелся мешок с одеждой девочки. С ее игрушками. Может быть, он и девочку тоже держал там? Долго? До самого ее взросления?

У инспектора отвисла челюсть, и только когда он заметил, что все удивленно смотрят на него, он закрыл рот.

– Ты думаешь, что вторым женским трупом была девочка из России с этой фотографии? – проговорил он медленно.

Глава 29

Когда встреча закончилась, Кафа задержала Фредрика. Они стояли рядом у большого стола. За окном падали снежные хлопья. На улице чуть ниже нуля, и хлопья были такие тяжелые, что они не танцевали, как обычно делают снежинки. Они падали как мокрые бомбочки.

Кафа положила свою руку рядом с рукой Фредрика. Его рука большая и волосатая. Ее – худая, с тонкими пальцами.

– Есть что-то, что я должна знать? – спросила она.

– В смысле?

– Косс ходит и расспрашивает по отделу. Выясняет, почему ты так долго был на больничном. Он что, не знает? Он же твой начальник.

Кафа смотрела на Фредрика. Выставив вперед округлый подбородок, она ждала, когда он расскажет ей. Она считала, что вполне заслужила это. Шелковый шарф туго обхватывал шею, а блузка застегнута до верха. От нее пахло травой и лимоном. Фредрик убрал свою руку со стола.

– Это не его собачье дело.

На короткое мгновение между ними воцарилась тишина. Затем она тихо выдохнула через нос.

– Ну, значит, так и скажем.

Она вздохнула, открыла папку и стала раскладывать фотографии по столу, когда к ним подошел Андреас.

Он казался возбужденным, но сохранял молчание. Только снял очки с седокудрой головы и, опустив их на нос, стал изучать кадры на фото.

Фото отпечатали с негативов, которые они нашли в погребе. На них стояла пометка – «Свадьба Эгона и Сюзанны». Все фото были практически одинаковые и запечатлели новобрачных на фоне черной стены из бревен. Фредрик поднял ближайший к нему снимок.

Невеста, Сюзанна, была одета в узкое платье с кружевами на груди, шее и вдоль оборки на юбке. Светлые волосы подняты над ушами и покрыты лаком до самых кончиков, нынешние парикмахеры назвали бы такую прическу неуместной. Лицо продолговатое, острый гордо поднятый подбородок. Она выглядела счастливой. И красивой. На фото рассеянный свет, и ее тонкий нос и маленькая грудь отбрасывали легкую тень. Рука, которую она положила на живот, заключена в руку мужа, Эгона. Он стоял за ней, в белых перчатках, темно-синей парадной форме и форменной фуражке морских егерей. С прямой спиной и гордой осанкой, на полголовы выше Сюзанны. Большие глаза блестели на худом лице с высокими скулами. Обоим было чуть за двадцать.

– Ну и ну. Сама невинность. Должно быть, все закончилось кровью на простыне, – сказал Андреас, посмотрев прямо на Кафу.

Она застонала.

– Это часовня в Хольменколлене. Та ее часть, которая выходит на фьорд и город. – По ее тону было слышно, что она поддалась на провокацию. – Эгон и Сюзанна Борг поженились там в мае 1991-го. Борг работает специальным советником в Министерстве обороны. Я вызвала его на допрос. По Сюзанне я пока ничего не нашла.

Фредрик одобряюще кивнул.

– Хорошая работа.

Кафа смущенно улыбнулась.

– Посмотрите сюда, – сказала она и взяла одну из свадебных фотографий. Это был единственный снимок, где ей удалось разглядеть других людей на заднем плане. Кафа, указав на одного из них, протянула фото Фредрику. Андреас тоже склонился над снимком.

– Представьте себе, это Аксель Тране. На двадцать пять лет моложе и на много килограммов меньше весом.

Фредрик прищурился. Светловолосый, стройный и натренированный парень. И тоже в форме морских егерей.

– Может быть, – сказал он.

– Может быть.

Андреас отодвинул в сторону близлежащие фотографии, вытащил из кармана куртки диктофон и положил его на стол.

– Пока вы сверкали перьями перед Коссом, я немного покопался в прошлом этого Морениуса, – начал он, ожидая реакции Кафы. – Преимущество жизни в социально-демократическом государстве в том, что оно о тебе заботится, правда ведь? – У Андреаса в глазах сверкнула странная вспышка. – Ты ведь из другой культуры и знаешь это, да?

– Я из района Сагене в Осло, – ответила Кафа.

– Да, да. Конечно. Прости. Я хотел сказать, твои родители. Ты-то полностью норвежка.

– Андреас… – Фредрик застучал пальцами по столу.

– Извини. Я думал, она поймет шутку. Я хочу сказать, что протезы оплачивает государство, comprende[15]? Вне зависимости от того, какую глупость ты сделал. Ты можешь лечь под поезд. Если выживешь, счет оплатит государство.

– И?

– Я подумал, значит, кто-то же должен был заплатить за протез Микаэля Морениуса? Поэтому позвонил нашему другу протезисту.

Андреас положил визитку протезиста на диктофон.

– И он сказал, что заплатило районное отделение социального обеспечения. Я поговорил с ними, ведь даже в нашем Социостане деньги не дают людям без поручителя или каких-нибудь медицинских свидетельств. Кроме иностранцев, конечно, – сказал он, подмигнув Кафе. Она вновь застонала.

– И хоп… – Андреас щелкнул пальцем по стеклу очков… – … номер телефона. Правда, анонимный, нигде не зарегистрированный, но это номер телефона поручителя Микаэля Морениуса. Его работодатель.

Андреас повертел визитку и ухмыльнулся. Затем взял диктофон двумя пальцами и покрутил его вокруг своей оси.

– Хотите послушать?

– Давай уже, Шерлок.

Андреас включил запись.

Гудки.

– Да?

Мрачный женский голос. Настороженный.

– Меня зовут Андреас Фигерас. Я звоню из полицейского участка в Осло. У меня есть вопрос касательно одного из ваших сотрудников, Микаэля Морениуса.

– Извините. Видимо, это какое-то недоразумение. Вы ошиблись номером.

И разговор оборвался.

Андреас тихо присвистнул.

– Когда я попробовал перезвонить, меня сразу соединили с автоответчиком. Ошиблись номером? Да ни хрена подобного.

Фредрик отклонился назад. Он отошел на пару шагов от стола и, хромая, приблизился к жалюзи на окне. Пальцами потер пластиковый материал и посмотрел на белую от снега горку на улице.

– Этот голос, – сказал он. – Это голос женщины, отравившей меня.

Глава 30

Большие белые лампы тускло освещали фотостудию.

– Как ты думаешь, что здесь изображено? – спросила женщина в инвалидной коляске.

Лин неуверенно посмотрела на картину, прислоненную к каменной стене песочного цвета. Ширина шелкографического оттиска была больше ее роста, и он напомнил ей об апельсинах. Красных апельсинах, которые мама приносила с рынка. Цвета вечернего солнца над городком, где был ее дом. Но она не осмелилась сказать это.

Женщина взяла скальпель с лайтбокса. Ладони Лин вспотели, и украшение, которое ей подарил Каин, скользнуло между пальцев.

– Не знаю, – ответила она, запинаясь.

– Нет. Конечно же, не знаешь. Глупая маленькая девочка. Но как ты думаешь, на что это похоже?

– На… листья, может быть? Такими они становятся осенью, когда начинают желтеть, но еще до того, как покоричневеют.

Женщина в инвалидной коляске окинула Лин изучающим взглядом.

– Повесим ее в гостиной, – сказала она, положив скальпель на колени, и подкатилась к стене с зеркалами. Сняла полароид с крючка и повесила себе на шею. – Она ничего не изображает, – продолжала она, сплетя пальцы рук в замок. – Понимаешь?

И сжала пальцы так, что побелели костяшки.

– Картина не изображает ничего, кроме того, что ты хочешь на ней увидеть. Прямо как и ты. Ты будешь такой, какой я хочу, чтобы ты стала.

Будто сухие листья падают на заиндевевшие поля. Такой звук бывает, когда осень смеется. Лин вздрогнула и посмотрела на женщину перед собой. Та громко смеялась, откинувшись назад, и груди вздымались под белым халатом. Женщина указала на Лин скальпелем.

– Да посмотри же на себя, черт возьми.

Лин повернула голову к зеркалу на стене. Темные волосы распущены. На груди покачивалось украшение, его рубиново-красный цвет совпадал с цветом корсета, который эта женщина заставила ее надеть. Соски торчали из неаккуратно вырезанных дырок в лифчике, а кожаные ремни резинового пениса сильно врезались в ее пах и бедра.

Женщина положила скальпель и подняла камеру.

Улыбайся, подумала Лин. Скоро все кончится.

Камера щелкнула. Дважды. И зажужжала, выплевывая фотографии.

Улыбайся.

– Это подарок? От поклонника?

Женщина опустила камеру и указала на украшение.

– От Каина?

Ее голос как будто бы был теплым, но Лин все равно задрожала.

– Расслабься. Разве не видишь, что я богата?

Толстуха махнула рукой в сторону кожаного дивана в углу, на картины, висевшие над мебелью, на эстамп, изображавший, возможно, красные апельсины, и подкатилась вплотную к Лин. С тихим визгом, похожим на эхо от женского крика, резиновые колеса скользнули по блестящему полированному полу.

– Я не собираюсь его отбирать.

Ее голос посерьезнел. Она засунула одну из полароидных фотографий за кожаный ремешок в паху Лин.

– Это – для Каина, – пробормотала она. – Ты должна сыграть роль. Как будто ты мужчина. Ты же раньше наверняка видела много мужчин с твердыми членами. Вот и веди себя так, словно ты один из них.

И она отложила камеру в сторону. Снова взяла скальпель и улыбнулась.

– Можешь мне доверять. Я врач.

Глава 31

Дул пронизывающий ледяной ветер, когда Фредрик и Кафа вышли на улицу из квартиры Микаэля Морениуса. Вместо того, чтобы поднять воротник и прижать подбородок к груди, Фредрик поднял глаза наверх. Как и его мысли, облака хаотично плыли по небу. И он не мог ни на чем сконцентрировать внимание.

Их встретила Тересе Грефтинг, и, как судмедэксперт, подтвердила то, что Фредрик уже знал. Квартира Морениуса была вычищена. Пол, стены, даже унитаз и слив в душе, все было отдраено и отмыто. Фотографии, книги, постельное белье и одежда исчезли, а то немногое, что осталось, как, например, журнальный столик и комод, было вычищено до блеска с химикатами и обезжиривающими средствами. Квартиру вполне можно использовать в качестве операционной.

Единственный, чьи следы они нашли, был сам Фредрик. Его вырвало, он обмочился, обливался потом и харкал слизью, и мысль о том, что теперь об этом знает половина участка, не прибавляла ему радости.

Кафа говорила по телефону большую часть времени, пока они были в квартире. В каком-то смысле это даже разозлило Фредрика. Ведь здесь на него напали. Она могла хотя бы притвориться, что ей интересно.

Может быть, она заметила его недовольство.

– Мы еще раз обошли соседей на Бюгдей, – сказала она. – Если эту неопознанную женщину из могилы действительно держали в плену, должен же быть кто-то, кто что-нибудь видел.

По ее сжатым губам было понятно, что не объявилось ни одного свидетеля.

– Может быть, ее держали в плену в другом месте?

– Или это просто ложный след, – предположил Фредрик. – Мы не знаем, что ее держали в плену. Мы даже не знаем, та ли это девочка с фотографии. Это только предположение.

Кафа не ответила, а только передернулась от холода и пошла к машине. Он последовал за ней. На перекрестке с улицей Драмменсвейен Фредрик обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на дом, в котором жил Микаэль Морениус. И тут же почувствовал, как его обдало холодом. Фредрик застыл в оцепенении.

– Кафа… – тихо сказал он. Она не услышала, и он дотронулся до нее. – Кафа. Видишь тот грузовик напротив улицы, на которой находится дом?

– Вижу.

– Запиши номера, – велел он.

Черный фургон с грязными окнами.

– Эта машина стояла здесь в тот день, когда я приходил в квартиру Морениуса. Только тогда она была припаркована перед входом.

Фредрик устремился напрямую к грузовику, и тот закачался.

– Там кто-то есть, – прокричал он. – Они нас увидели!

Фредрик едва уловил свое отражение в заднем стекле, когда промчался мимо него. Мотор с ревом завелся в тот же момент, как он схватился за ручку двери со стороны водительского сиденья. Грузовик дернулся вперед и врезался в машину, электрическую легковушку, и ее наполовину выбило на улицу. Дверь была заперта, и Фредрик, ударив в стекло, услышал визг коробки передач, когда водитель включил заднюю.

Фредрик, опершись локтем, ударил еще раз, на этот раз сильнее, и стекло поддалось. Он отвернулся, защищая лицо от осколков.

– Берегись! – крикнула Кафа.

Мощным ударом дверь машины шибанула ему по плечу, и Фредрик рухнул на тротуар. Боль побежала вниз по руке. Водитель захлопнул дверь, двигатель взревел на больших оборотах, и, прежде чем Фредрик успел подняться на ноги, машина с болтающейся дверью рванула с места. Фургон на скорости помчался вниз по улице.

– Твою же мать, – заикаясь, проговорил Фредрик и посмотрел в глаза Кафе. В электромобиле пищали подушки безопасности. – Ты видела, кто был за рулем?

– Фредрик! Ты ранен?

– Ты видела, кто за рулем? Запомнила номера?

Кафа обозленно взглянула на Фредрика.

– Да. Я посмотрела ему прямо в глаза. Это тот подонок, сбивший меня с ног. И он был не один. На пассажирском сиденье сидела пожилая женщина с огромной камерой в руках. Та же, что помогла мне встать тогда.

Кафа, задумавшись, стояла молча, пока Фредрик объявлял машину в розыск, сообщая информацию дежурным в полиции. Патруль приехал уже через пару минут. Кафа с Фредриком рассказали о случившемся и поспешили к машине.

– Отвлекающий маневр, – хмуро сказала Кафа, опустившись на пассажирское сиденье.

– О чем ты?

– Я никак не могла понять, как этот бегун умудрился забрать у меня папку по Морениусу. Так он этого и не делал. Та женщина протянула мне сумку после того, как помогла встать. Воровка – она. Эта наглая … старая дрянь.

Фредрик хмыкнул.

– Седые волосы, очки и низкий голос?

– Да.

– Та же, что напала на меня в подвале Морениуса.

У Кафы запищал телефон. Пока она разговаривала, ее глаза сужались от злости. Положив трубку, она подняла взгляд на Фредрика.

– Под этим номером не зарегистрирован ни один фургон. И ни одно другое транспортное средство.

Они поехали. Фредрик смотрел в лобовое стекло. На улице он различал только очертания людей в зимней одежде, освещаемые заблаговременно повешенными рождественскими гирляндами в магазинах вдоль аллеи Бюгдей. Поднятые воротники, шарфы и шапки. Северный ветер сдувал осень.

– Кто все эти люди? – спросила Кафа. – Почему они возвращаются на место преступления? Они пытаются нас найти? Неужели не понимают, как рискуют?

– Или они просто не парятся. Наглые, – сказал Фредрик, выпрямившись на сиденье. – В этой игре больше двух игроков. Парень с ледорубом что-то искал в квартире Морениуса. Я думаю, его права. Потому что это единственное, что объединяет Акселя Тране и Морениуса. Если бы мы не нашли права на вилле на Бюгдей, мы бы никогда не связали эти два дела между собой.

Кафа посмотрел в зеркало на лобовом стекле, чтобы увидеть Фредрика.

– Но убийца со старухой очевидно не очень-то ладят, – продолжил он. – Я думаю, она уже вымывала квартиру, когда он пришел. Он застал ее врасплох. А она его увидела, и поэтому ее нужно было прикончить.

– Так кто она такая? И тот бегун? – вставила Кафа.

– Смотри, что они творят. У Морениуса есть фиктивная фирма и фальшивые документы. Как только мы начинаем копать, всю информацию отовсюду удаляют. Они получают полномочия от суда на изъятие улик по делу об убийстве. Они ездят в машине с незарегистрированными номерами, и у них есть оснащение, знания и средства, чтобы накачать наркотой полицейского, пока они чистят квартиру.

Он посмотрел на Кафу в зеркало.

– Не существует преступных организаций, которые занимались бы такими вещами. Не в Норвегии. Это какая-то проклятая секретная служба.

Фредрик процедил это сквозь зубы.

– Скорее всего, Микаэль Морениус работал на этих людей. Был агентом. Он, должно быть, видел что-то, знал что-то или занимался чем-то, таким секретным, что его пришлось пытать, чтобы добыть из него эту информацию. А заказчики явно желают сделать все возможное, чтобы мы не раскрыли эту тайну.

Они оба некоторое время молчали. И только на подземной парковке в участке Кафа нарушила тишину.

– Я знаю, как убили Акселя Тране.

Глава 32

Наступил вечер, и офис начал пустеть, когда туда пришли Кафа с Фредриком. Кафа опустила ножки стола и встала на место, обычно занимаемое Коссом.

– Акселя Тране отравили в столовой, втащили на лестницу, и там убийца ударил его головой о ступеньку. Кофейную чашку специально уронили рядом, чтобы все выглядело, как несчастный случай.

Она запнулась и поправила себя:

– Убийцы. Их должно было быть несколько. Никто не смог бы передвинуть такую тушу в одиночку.

– Отравили? Почему ты так уверена в этом? Теперь? – спросил Фредрик.

Кафа достала из сумки фотографию. На ней был изображен шкафчик с лекарствами из виллы на Бюгдей, в котором они нашли бритву Акселя Тране.

– В парке я подумала, что бегун ограбил меня только на том основании, что он сбил меня с ног, помнишь? В шкафчике мы нашли бритву. Это доказывало, что в квартире жил мужчина. Но в обоих случаях я не на том заострила внимание. Я пропустила самый важный предмет в том шкафчике. Вот этот, – сказала она, показав пальцем на толстый, красный предмет, похожий на фломастер, с маленьким электронным экраном на боку.

– Шприц с инсулином?

– Инсулиновая ручка, – поправила она. – Довольно хайтековая. Десять лет назад, когда умерла Герда Тране, таких еще не было.

Именно поэтому эта мысль не пришла ей в голову раньше, пояснила Кафа. Ведь когда она нашла лекарства, она думала, что вдова еще жива. И Кафа естественно предположила, что инсулин, лекарства от давления и болеутоляющие таблетки принадлежали ей.

– Но, видимо, у фру Тране диабета не было. А вот у Акселя Тране, наоборот, диабет был, и его мучали боли. Так бывает, когда набираешь восемьдесят кило за двадцать лет. И человек, убивший его, знал о болезни. Аксель в результате передоза инсулина получил инсулиновый шок и потерял способность защищаться. На лестнице убийцы разбили его голову о ступеньку.

– Почему ты думаешь, что его отравили в столовой? – возразил Фредрик.

– Ты сам это видел. Ковер в гостиной пахнет кофе.

Кто-то пришел в гости к Акселю Тране. Кто-то, кто знал его тайну. Знал, что тот жив. Они вместе сидели в столовой, пили кофе, и когда пришло время укола, Аксель поднял свитер, взял пальцами складку жира и сам себя отравил. Его затрясло, и чашка с кофе полетела на пол.

– Пятна кофе на носках образовались, когда его волокли по полу. Должно быть, непросто было затащить его на лестницу. Может быть, он еще и сопротивлялся. Тогда они и потеряли водительские права.

– Но… передоз? Обычно диабетики четко контролируют свои дозы?

Она пожала плечами.

– Это могла быть концентрированная доза. Может быть, какие-то манипуляции с инсулиновой ручкой. Не знаю. По регистру населения он вообще был мертв, так что сомневаюсь, что рецепты на лекарства ему выписывал терапевт. Скорее всего, Акселю кто-то доставал инсулин – кто-то, кому он доверял.

Фредрик по-прежнему был настроен скептически.

– Почему ты уверена, что именно инсулин был ядом?

– Это могло быть все что угодно. Но мы знаем, что на вилле имелся инсулин. А это гормон, который вырабатывает сам организм. И впоследствии почти невозможно доказать, что причиной смерти стало преднамеренное отравление.

Глава 33

Каин вздрогнул, когда переднее колесо уперлось в тротуар и сдавленная резина мучительно заскрипела. Машину тряхнуло, и он стал выруливать на проезжую часть. Черт, черт. Тут же люди ходят. В зеркале он увидел, как на него показывают две женщины, и он рванул вдоль улицы Моссевейен. Дизельный мотор яростно взревел.

Каин фыркнул. Его уже подстерегали за дверью раньше. Но чтобы шестидесятилетняя уборщица с оружием – никогда. Видимо, он и сам уже стареет.

Шел снег, и на улицах было немноголюдно. Каин тут уже проезжал, но не представлял себе, где еще можно поискать. Он был и в центре, и вдоль реки Акерсэльва, и у фьорда. Что такого сделала врач, чтобы так страшно испугать Лин? Зачем так поступать?

На «P4» ничего не сказали, и слава богу. Эта радиостанция всегда сообщала, если что-то случалось. Если находили какой-нибудь труп или что-то подобное. Значит, Лин где-то там. Должна быть. Он в ярости ударил рукой по кнопочной панели на руле.

На съезде к Ормея он свернул. Он знал, что там, по дороге к порту, есть гравийная площадка. Там он и припарковался. В прежние времена бывало, что он приводил сюда должников. Бетон и краны на кораблях заставляли разыгрываться людское воображение.

В бардачке лежал пакет с порошком, и, подобно маслу растекаясь по телу, бупренорфин успокоил переменчивый нрав Каина. Исчезли беспокойство и боль в животе. Голова Каина склонилась набок, и он посмотрел на пассажирское сиденье.

Там лежал ледоруб. Каин сосредоточился, и мысли взяли верх над звуками.

Почему именно ледоруб? Почему не топор, не нож и не пистолет? Наверное, давняя привычка. Как-то однажды он понял, что оружие как таковое не разумно. Ведь страх возникает не от того, что с тобой могут сделать. Страшно становится от того, как. Тут срабатывают известные тебе ощущения, и было бы сложно вообразить, каково это – когда в тебя стреляют. А нож такой маленький и неказистый. А топор… черт возьми, он же все-таки не неандерталец какой-нибудь.

А вот ледоруб – другое дело. Изогнутая головка из блестящей как зеркало стали с идеальными ровными гранями. Рукоятка из отшлифованного дерева, обернутая кожей. Вот такое зрелище точно вызывает страх. Каин с ледорубом. Это вовсе не тот человек, с которым можно сидеть и разглядывать птиц, парящих над фьордом. И какое-то время Каин зарабатывал на этом страхе. Стучал в дверь, объяснял, кто он такой и о какой сумме идет речь. Ледоруб просто позвякивал на кожаном ремешке вокруг запястья, и тысячные купюры падали на стол.

Но это было давно. До того, как наркота истощила его, сделала уязвимым. И теперь от крупного бизнеса он вынужден был перейти к мелкому. От былых времен у него едва ли что-то осталось. Кроме ледоруба. И воспоминаний. И Лин.

Желеобразная мозговая масса по краям раны. Зияющая дыра в черепе. Тяжесть оружия в руке. Запах кишок, запекшейся крови и экскрементов. Глаза. Он просыпался по ночам. С лежащей на его груди головой Лин и ее хрупкими руками на его плечах. Она гладила его по спине, не обращая внимания на пот, и целовала в затылок. Утешала его. Воспоминания о психозе. Амфетаминовые воспоминания.

Когда он пришел в себя, уже стемнело. На лобовом стекле мерцали ореолы света от портовых огней, и, видимо, он так крепко спал, что кто-то сумел написать «идиот» по снегу на капоте.

Каин сел прямо и завел машину. Сегодня вечером искать он больше не может. Он звонил. Каин знал, по какому поводу, поэтому не стал перезванивать. Пришло время платить по счетам. Теперь его очередь выкладывать тысячные купюры на стол. Если говорить образно. Ведь речь тут идет не о деньгах. А о намного более серьезных вещах.

– Идиот, – пробормотал он. Какой же он идиот, сунул права Микаэля Морениуса себе в карман. Он сделал это по старой привычке. Фальшивое имя? Для таких людей, как Каин, в любой момент может возникнуть необходимость в этом. А нужно было, чтобы парень просто сгнил. Сгнил и исчез.

У кладбища «Вор Фрелсерс» Каин свернул и припарковался в самом начале Акерсбаккен, куда только смог доехать. Отсюда он мог видеть кирпичный замок, возвышающуюся крепость, построенную когда-то во времена войны, одна из стен которой выходила на парк в южной части площади Александа Кьелланда. Каин сидел неподвижно до тех пор, пока свет в салоне не потух. Он наклонился вперед и посмотрел. Никаких изменений. Жалюзи за грязными окнами были по-прежнему опущены. Он видел, как в соседней квартире кто-то поставил на окно подсвечник с светодиодными свечками. Свеча посередине не работала. Этажом выше в окне висела звезда. Но у русского было темно. Хоть глаз выколи.

Нужно только завершить последнее дело, и тогда Лин вернется. Тогда он спросит ее.

Он все спланировал. Поработать несколько месяцев, отложить денег и увезти Лин с собой в Таиланд. Лин так много говорила об этом. Рисовала картины – солнце цвета красного апельсина над рисовыми полями. Семейные ужины. Братья и сестры. Дядя, который привез ее в Норвегию, думая, что Каин держит ресторан, и сказавший, что там она будет работать.

Каин так и не открыл ей правды. О конверте с тремя тысячами евро, которые он заплатил в тот день, когда четырнадцатилетняя Лин стояла в аэропорту Гардермуэн.

Что было, то было. Тогда он не любил ее. А теперь любит.

Она согласится. Он был уверен в этом. Но прежде ему нужно слезть с наркотиков.

Каин пообещал брату избавиться от «БМВ». Отчистить его, облить бензином и дать огню сделать свое дело. Но затем пропала Лин.

Он подумал о пакетике с порошком, лежавшем в багажнике. Хорошо было бы. Слишком хорошо. Он опять заснет. Но все же вместо этого он схватил спрей с чистящим средством с заднего сиденья и принялся неистово чистить салон. Дверь, руль, лобовое стекло и ручку коробки передач. Запах тела сменился неприятным химическим едким запахом. Он кинул тряпку назад. Там лежали шоколадные сердечки в красной фольге и цветы в целлофане. Он просил розы, высокие красные розы, но продавщицы настаивали на ирисах. Ирисы цвета морской волны и белые лилии с лиловыми сердцевинами.

– Лилии? – спросил он. – Разве это не похоронные цветы?

– Они говорят о вашем хорошем вкусе, – ответила цветочница.

Он хотел открыть окна, чтобы сначала выпустить вонь. Но тут он увидел его. В жалюзи раздвинулась крошечная щелка.

Глава 34

Выпавший снег укутал город серебристым плащом. Мерцающий блеск освещал ночь, заставляя звезды сиять во всю мощь, как если бы они хотели быть увиденными.

Из окна полицейского участка, просторного здания, возвышавшегося над всем разноцветным населением Гренланда, Фредрик смотрел на ночное небо. Был вечер воскресенья, выходной, но, несмотря на это, он был тут.

Ему вспомнилась одна ночь много лет назад. Ночь, когда он стоял на балконе со своей матерью. «Звезды рождаются, когда умирает ребенок, – говорила она. – И гаснут, когда последняя душа, помнившая об этом ребенке, покидает эту жизнь».

А потом они читали «Отче наш».

Что же он упустил? Что за звезды светили, но не давали себя увидеть в свете расследования? Фредрик посмотрел на записную книжку, которую бросил на пол, и оглядел погрузившийся в темноту офис.

В квартире Микаэля Морениуса во Фрогнере не сохранилось ни единого следа. Не осталось ни одной тайны на вилле на Бюгдей. Он звонил уже бесчисленное количество раз на номер уборщицы из подвала, который ему дал Андреас. Результат был всегда один и тот же. Автоответчик, говорящий в нос.

Фредрик поднял записную книжку. Как только он шевельнулся, включился свет. Фредрик так долго стоял, не двигаясь, что сенсоры, видимо, решили, что в здании никого нет. Он прошел между столами, заваленными бумагами и записями, мимо пучков проводов от компьютеров, мониторов и ламп, мимо кофейных чашек и мусорных ведер для бумаги, стекла и пластика.

Фредрик остановился у стола одного вечно угрюмого парня. Франке. Ветерана полиции, которому против его воли назначили рассмотрение дела о жестоком обращении с ребенком, от которого сумел отговориться Фредрик. Они не разговаривали с того дня. Папка с этим делом лежала на столе. Фредрик открыл ее. Какие ужасы судьбы прошли мимо него?

Там было про женщину. Ее звали Милла Мадсен. Ей было чуть за тридцать, и она связалась с мужчиной. Не с каким-то там мужчиной. Она прочитала про него в газете, как объяснила на допросе. Его осудили за убийство жены, и Милла Мадсен отправила ему письмо с вопросом, может ли она за него помолиться. Он разрешил. Вскоре она пришла к нему на свидание. Чтобы восславить Господа вместе. Он был намного старше ее, и как оказалось, хороший мужик. Она влюбилась в него, и они уединились в семейной комнате в тюрьме Ила. Когда его выпустили, около полугода назад, он переехал к Милле. У них родилась дочка. Ей два года. Но посмотрите на него. Он решил, что ребенок слишком много кричит. Все время виснет на матери. Он отверг, а затем и начал бить двухлетнюю малышку. Потом и мать тоже попалась под руку.

Дура баба. Вот почему Фредрик так ненавидел эти дела. Он всегда презирал преступников. Но зачастую он презирал и жертв. Женщин, это всегда были женщины, которые думали, что обладают избавляющей силой при столкновении со злом.

Господи, как же они страдали за свою глупость. Господи, какую цену за это платили дети.

Теперь мужчина в розыске. Он исчез, вскоре после того, как отец Миллы Мадсен силой привел ее в участок и заставил заявить на сожителя.

Эту свинью звали Педер Расмуссен.

Педер Расмуссен?

Фредрик похолодел. Быстро пролистал до последней страницы в папке, там обычно лежали фотографии.

Господи.

На фото был лысый мужчина в летах. Узкие, злобные глаза.

Это он. Мужчина с фотографии, лежавшей на письменном столе в подвале Микаэля Морениуса.

Теперь Фредрик вспомнил. Наконец он вспомнил точно, когда в последний раз он смотрел в эти узкие, уродливые поросячьи глазки.

Это было восемь лет назад, и этот день выдался одним из самых холодных на памяти Фредрика. Его с Андреасом направили в желтый деревянный дом в Галгеберге после сообщения о шуме в доме. Фармацевт Педер Расмуссен убил свою жену. Он затащил Фредрика в квартиру, и когда Андреас и парни из отряда «Дельта» вломились, чтобы спасти его, Педер Расмуссен крикнул своему сыну:

– Стреляй в этих сволочей! Стреляй!

Глава 35

Тем вечером, восемь лет назад, на ночном небе зажглась новая звезда.

Эта звезда не потухнет. Пока Фредрик, Андреас и трое крепких полицейских из отряда мгновенного реагирования не будут лежать в могиле.

Фредрик не пошел домой. Вместо этого он открыл все окна в офисе, которые можно было открыть, и лег на один из красных дизайнерских диванов с высокой спинкой, стоявших вдоль окон. И смотрел в потолок до тех пор, пока не погас свет.

Восьмилетний мальчик успел сделать один-единственный выстрел. Он попал в дверной косяк, в полуметре от парней. Его мать они нашли в ванной. Она была голой, с разнесенным выстрелом лицом. Словно добыча охотника она лежала, истекая кровью. Во время судебного разбирательства Педер Расмуссен рассказал, что она хотела забрать у него сына. И что полиция помешала ему упаковать ее в мешок и отнести в лес, не дав возможности похоронить ее с достоинством, чтобы сын смог попрощаться. Она же как-никак была его матерью.

Ложь психопата, конечно же. На этой планете нет такой лопаты, которая смогла бы пробить замерзшую зимнюю землю. Но мать все же похоронили с достоинством. И мальчика тоже. Они лежат рядом друг с другом, она в большом гробу, а он в гробу поменьше, под деревом на столичном кладбище.

В управлении пошли разговоры об этом. Расстояние в три метра. Лучшие обученные сотрудники полиции в Норвегии. И только один из четырех выстрелов попал в цель. Но кто же мог выстрелить в ребенка? Пуля попала в сердце.

Никто так и не узнал, кто из четверых убил мальчика. Смысла выяснять это не было. Все понимали, что это случилось в целях самозащиты. Никому из полицейских не нужно было признаваться, что это его пуля убила мальчика. Андрей. Его звали Андрей.

– Кофе?

Андреас сел на диван напротив и пододвинул к Фредрику чашку на низком стальном столе. Фредрик хмыкнул.

– Ты что, вчера работал? В воскресенье?

Фредрик довольно быстро уснул и спал крепко. Носовые пазухи пересохли от сухого воздуха, и кровь моментально прилила к голове, когда он сел. Не говоря ни слова, он схватил очки, поднялся, достал зубную щетку и маленький тюбик пасты из ящика стола и отвернулся. Застегнул рубашку и вытер слезы.

– Педер Расмуссен, – гаркнул он.

Андреас провел руками по кудрям и откинулся на спинку кресла. Фредрик не смог прочесть выражение его лица.

– Это было адское дело.

– Слишком адское.

Фредрик объяснил, что на фото в подвале Микаэля Морениуса – Педер Расмуссен.

Коллега посмотрел на него с таким лицом, словно тот сидел и сочинял.

Расмуссена выпустили полгода назад. Едва освободившись, он сразу начал колотить новую дамочку и ребенка. Этим делом занимается Франке.

– С какого хрена Педер Расмуссен имеет отношение к нашему расследованию?

Андреас нагнулся вперед и приглушил голос.

– Фредрик, ты уверен, что ничего не путаешь? Тебя же били по голове в последнее время?

Фредрик с удивлением посмотрел на Андреаса. Такой реакции он не ожидал.

– Он в розыске. Ты знал, что его выпустили?

Андреас покачал головой.

– Разве не поразительно, что это произошло так быстро? – продолжил Фредрик.

– Минимальный срок, – ответил Андреас. – Наверное, за хорошее поведение.

Фредрик фыркнул.

– Он изменил внешность. Вот почему я не узнал его сразу на том фото. Он бритый наголо. Довольно сильно постарел за решеткой… – Фредрик немного подумал, – … тот взгляд, Андреас. Сощуренные, впалые глаза. Это он. Я уверен.

Андреас скептически покачал головой.

– Я тебя слышу. Но послушай, та рыжая молодая полисменша. Ханна. Кафа попросила ее проверить телефонный каталог, который они нашли на Бюгдей. Он лежал раскрытым на страницах с отелями, и теперь она прозвонила весь список.

Фредрика раздражало, что Андреас вел себя так незаинтересованно. Ведь он еще не закончил. Но нужно проглотить это. Хотя то дело отразилось на всех них. Андреас даже на похороны ходил. Кафа как-то сказала, что семейное насилие мы обсуждаем только после ланча. Наверное она права. К тому же Фредрик спал на диване, сделанном для красоты, а не для удобства, а Беттина звонила уже четыре раза. Строго говоря, ему не нужна была ссора, чтобы сделать этот день еще хуже.

Вместо этого он проклинал кофе между глотками.

– Я слушаю, – пробормотал он.

– Отель Воксеносен. Четыре недели назад они получили письмо с угрозами. Против конференции Вооруженных сил, которая состоится на выходных.

– Что за угроза?

– Не знаю. Ее переадресовали на полицейский участок в Майорстуа. Я сейчас поеду и взгляну.

Глава 36

Зубная паста и несколько движений щеткой помогли взбодриться. Он бумажными салфетками похлопал себя под мышками, поменял рубашку и вышел из туалета. Кафа в легком пальто стояла снаружи, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Она казалась выспавшейся.

– Ты что, спал здесь?

– Почему ты спрашиваешь?

Она пошкрябала рукой свою шею.

– Ты за мной следишь? – спросил он.

– Все девочки из отдела следят за тобой, когда ты ходишь в туалет, Фредрик, – сказала Кафа, закатив глаза. – У нас договоренность, – добавила она. – Через десять минут. Но сначала ты должен взглянуть на это.

Она протянула ему документ. В нем говорилось об инсулине и инсулиновых ручках.

– Инсулин измеряется в международных единицах. Самое распространенное – сто единиц на миллилитр. В аптеке тебе дают его уже разбавленным. – Она указала на один из абзацев. – Такие ампулы мы нашли в медицинском шкафчике Акселя Тране. Но также там были ампулы с дозой пятьсот единиц на миллилитр. У некоторых пациентов высокая толерантность, и им нужны дозы посильнее.

Кафа подняла голову и посмотрела на Фредрика.

– Ручка, найденная в шкафчике, была пустая. Почему? Могло ли быть так, что ампулу удалили, потому что она содержала высокую дозировку? В пять раз выше нормы. Недостаточную, чтобы убить, но более чем достаточную, чтобы вызвать у Акселя Тране сильную реакцию, – пояснила она. – Так что преступнику надо было всего-навсего вставить туда одну-две дозы и подождать, пока жертва сама упадет на пол.

В комнате для допросов одна стена была полностью зеркальной. Напротив нее стоял мужчина с легкой сединой в волосах. Он, подняв подбородок, как будто рассматривал себя, когда вошли Кафа с Фредриком. Перед тем как повернуться к ним, он сделал шаг назад, поправил воротничок рубашки и провел руками по пиджаку.

Он был высоким и худым, как и Фредрик, и рукопожатие оказалось крепким.

– Там за стеклом кто-то сидит? – спросил он, показав на зеркало.

Слегка улыбнувшись, Фредрик покачал головой.

– Нет. Так обычно делают на допросах подозреваемых. А не свидетелей.

– Свидетель, – приглушенно сказал мужчина и сел в кресло, на которое ему указал Фредрик. – Это будет новый опыт.

Всего в комнате стояло три кресла, и одно из них было придвинуто к стене. Кресло для адвоката. У Фредрика были такие коллеги, которые плевали на правила, когда знали, что их никто не видит. Кафа придвинула кресло к круглому столу, эта обстановка была слишком уютной, по мнению Фредрика. Он был человеком старой закалки, предпочитавшим холодную комнату для допроса с квадратным столом и стульями с железными ножками.

– Кофе? Чай? – Кафа кивнула в сторону бумажных стаканчиков.

Мужчина покачал головой.

– Лучше расскажите мне, зачем я здесь.

Фредрик пролистал папку, которую дала ему Кафа. Неторопливо прочитал и покосился на другую сторону стола. Мужчина беззвучно барабанил ухоженными пальцами по столу.

– Эгон Борг, – начал Фредрик. – Сорок семь лет, старший советник Министерства обороны в департаменте политики безопасности.

– Сорок восемь, – поправил Борг.

– Вырос на Бюгдей, служил в Вооруженных силах, изучал политологию, а затем пару лет экономику, прежде чем стать чиновником. Все правильно?

– Все именно так, как в резюме, – подтвердил он и посмотрел в потолок.

В основном деятельность советника Борга касалась международных вопросов. Но теперь, когда русский медведь снова вышел из спячки, Борг также принимал участие в работе над проектом по боеготовности страны.

– Министр вдруг поднял вопрос о бомбоубежищах. У нас в стране их не строили уже двадцать лет. А те, что есть, пришли в запустение.

Борг поднял брови.

– Но вы ведь пригласили меня не для того, чтобы поболтать о мелких передрягах в министерстве?

– Вы знали Акселя Тране? – Фредрик попытался сказать это так, чтобы вопрос прозвучал как можно более доверительно. И выражение лица, так досаждавшее следователю, сразу исчезло. Первый раз за время допроса пальцы Борга стали неподвижными. Он выпрямился в кресле и положил руки на подлокотники.

– Вы можете объяснить мне, в чем дело?

– Вы хорошо знали Акселя Тране? – продолжил Фредрик.

Эгон Борг глубоко вдохнул через нос.

– Он был моим другом. И сослуживцем в армии, до самой своей смерти.

– Когда он умер?

Фредрик заметил, что чаша терпения наконец переполнилась. У Эгона Борга раздулись ноздри, и он тяжело откинулся на спинку кресла.

– Что вы имеете в виду?

– Акселя Тране нашли мертвым на вилле его матери на Бюгдей совсем недавно, – серьезно сказала Кафа.

– Нет…

Фредрик никак не мог понять, что не так в этом человеке. Не в его поведении, он достаточно много видел таких высокомерных чиновников, а что-то во внешности. И вот сейчас Фредрик увидел что. Этот худой, хорошо одетый мужчина, с плавными движениями и искрой в глазах, которая обычно бывает у человека, привыкшего, что его слушают, был просто-напросто необычайно бледен. Какого-то землистого цвета.

– Что вы такое говорите? – Эгон Борг непонимающе покачал головой и посмотрел на Фредрика, будто бы пытаясь получить подтверждение. – Этого не может быть. Аксель мертв уже… больше двадцати лет.

Следователи рассказали о том, что нашли на вилле на Бюгдей. О том, как Аксель Тране жил жизнью своей матери почти десять лет, о Герде Тране и неопознанной женщине, закопанной в могиле в саду. Взгляд Борга метался от Фредрика к Кафе. Он, казалось, не верил своим ушам и впитывал каждое слово.

– Это… – начал он. – Вы должны меня извинить. Это несколько неожиданно для меня, все это.

Эгон достал из внутреннего кармана платок и вытер лоб.

– Так что теперь вы понимаете наш интерес к Акселю Тране, – констатировала Кафа.

– От чего… он умер?

– Возможно это убийство.

– Ох, вашу мать.

Эгон Борг рассказал, что они с Акселем были друзьями с пеленок. Соседи на Бюгдей, ходили в один класс и вместе записались в армию. Они любили ту жизнь.

– Мы хорошо учились в школе и росли в благополучных семьях. Наши родители…

Он кашлянул.

– Наши отцы больше всего хотели, чтобы мы пошли в военное училище и стали офицерами, но… Знаете, каково это, слушать, когда все другие военные думают про тебя, что ты маменькин сынок с богатого запада Осло? И мы решили показать им, кто мы такие.

Через три недели после начала службы Эгон Борг и Аксель Тране спросили своего командира, какое обучение в Вооруженных силах самое крутое. И получили ответ – курс морских егерей.

– Но вы должны понимать, что сегодняшние морские егеря – это нечто совершенно иное, чем в те времена. Ведь Советский Союз тогда еще был врагом. Важнее всего было количество, а не качество.

У Норвегии была мощная оборона, подготовленная для масштабной войны против массивной советской военной машины. А специальные солдаты считались глазурью на торте.

– Обучали нас исключительно хорошо, но всего нас было не больше пятнадцати или двадцати человек. Лейтенант был высшим чином на базе. Лейтенант! – простонал Борг. – У некоторых парней был опыт в Ливане. Но наше отделение никогда не участвовало в боях. Нам не перепадало опасных заданий. Должно быть, мы были лучшими солдатами армии, в которых стреляли только холостыми.

– А Аксель Тране?

– Что-то случилось во время тренировки. Погиб в результате несчастного случая. По крайней мере, так нам рассказали.

– Вас там не было?

Эгон Борг положил руки на гладко выбритые щеки. Его узкое лицо было правильных пропорций, с ярко очерченными скулами и вытянутой ямкой на подбородке. Фредрик предположил, что Кафа сочла бы его красивым.

– Об этом я говорить вообще-то не могу. Я связан присягой о неразглашении. Это может показаться вам малозначимым обстоятельством, но для нас, существующих в этой системе, присяга о неразглашении неприкосновенна.

– Мы понимаем это, – кивнула Кафа. – Но если командование отменит эту присягу?

– Тогда я, конечно же, расскажу. Единственное, что могу сказать – меня не было там, когда Аксель… когда Аксель якобы погиб.

Морщины на лбу Борга расправились.

– Но ведь тогда должен быть тот, кто знает об этом больше меня?

– Микаэль Морениус. Вам знакомо это имя?

Глубокая морщина между бровей Эгона Борга говорила, что имя ему знакомо. Но он хранил молчание.

– Если для вас так будет проще, то добавлю, что он тоже мертв, – сказал Фредрик. – Убит. Очень жестоко.

Сколько раз приходилось Фредрику стоять вот так, в чьем-то дверном проеме или сидеть в чьей-то гостиной и сообщать о смерти. Это особенное переживание. Когда принимаешь такое известие, тонко настроенные, чувствительные струны души человека испытывают колоссальную перегрузку. Но очень мало кто выглядит сломленным, это только в кино. В жизни у людей обычно невозможно ничего прочитать по лицу. Они не знают, куда деть руки. Колени обмякают, плечи сникают, легкие хотят наполниться, а пузырь – опустошиться, и странный звук, смесь слез и смеха вырывается из горла.

Эгон Борг положил руки на колени и ссутулился. Фредрик ощутил некоторое удовлетворение, увидев лысину в темно-седых волосах на макушке. Борг два раза глубоко вздохнул, откинулся обратно на спинку кресла и потряс головой, словно боксер после полученного удара.

– Я просто не знаю, что и сказать, – вымолвил он наконец.

– Можете начать рассказ с того, откуда вы узнали друг друга, – сказал Фредрик.

– Микаэль Морениус… Микаэль тоже служил в отряде морских егерей. Только был офицером. Младший лейтенант, насколько я помню. Он не был моим… Мы не были такими же друзьями, как с Акселем. Я не знал Микаэля до того, как поступил на службу, и я не общался с ним после. Но мы все же были товарищами. Ведь, как я уже говорил, нас было не так много.

– Чем он занялся после?

– Думаю, остался в армии. В…

Фредрик заметил, что Борг решил не пускаться в детали.

– Какой-то разведке. Но… Я не тот, кто может рассказать вам больше о нем.

Глава 37

Кафа и Фредрик вышли из комнаты, когда Эгон Борг набрал номер своего начальника в министерстве, чтобы предупредить, что процедура займет больше времени, чем ожидалось. Фредрик вошел в маленькое помещение рядом и стал внимательно следить за Боргом через двустороннее зеркало. Борг поднялся с кресла и смотрел на темный стеклянный шар на потолке, шар с камерой на удаленном управлении.

Закончив разговор, бывший морской егерь постучал по зеркалу. Необычная манера поведения. Как правило, все, кто попадал в эту комнату, с опаской относились к этой холодной зеркальной поверхности. Независимо от того, были ли это свидетели, подозреваемые или виновные. Ведь никому не нравится осознавать, что за ним наблюдают.

– Я бы хотела показать вам несколько фотографий, – сказала Кафа, когда все трое уселись. И она положила на стол школьный снимок маленькой девочки с серьезным лицом. Борг наклонился и отрицательно покачал головой.

– Мы нашли это дома у Акселя Тране.

– В коридоре? – вдруг спросил он.

– Она могла висеть там, да?

– Мать Акселя, Герда, постоянно развешивала там фотографии. Семейные портреты. Школьные фото. Снимки класса. Это была какая-то… – он помедлил, прежде чем продолжить, – … мания. Аксель считал это глупостями. А что такого особенного в этой девочке?

– Это советское фото, – сказала Кафа, покосившись на Фредрика. – Бумага была произведена в Советском Союзе, вероятно примерно в восьмидесятых, на фабрике под названием «Калипсо», которой больше не существует.

– Калипсо, – пробормотал Борг. – Нет. Мне это ни о чем не говорит.

– Еще есть вот эти… – продолжила Кафа.

Его реакция поразила их обоих. Когда Кафа придвинула Боргу фотографии с его собственной свадьбы, он всхлипнул. Громко и без тени смущения.

– Бог мой. Я никогда не видел их раньше.

– Не видели фото своей свадьбы?

– Она… мы попали в аварию. По пути со свадьбы. Сюзанна получила обширные травмы головы. Она была беременна. Всего пару месяцев, но ребенок не выжил. Девочка. – он вытер слезы тыльной стороной ладони. – Я был за рулем. Прошу прощения. Я не из тех, кто плачет, – сказал он и поднял глаза на Кафу. – Просто…

Он тяжело вздохнул.

– Да. Ну вы, наверное, понимаете.

– Конечно, – сказал Фредрик. – Извините, что приходится ворошить прошлое, но ваша жена, Сюзанна…

– Она живет у меня. Она парализована, лежачая, в общем-то она… странствует. Пребывает в своей реальности. Машина перевернулась и угодила на пень. Удар пришелся Сюзанне в грудь и голову.

Его зрачки расширялись, когда он говорил о ней.

– Но Сюзанна жива. Иногда она улыбается. Напевает. Любит слушать музыку. Любит слушать мой голос. Любит, как я… рассказываю ей ложь о нашей дочери. Не знаю, понимает ли она что-то из моих рассказов, но… – Он крепко вцепился руками в подлокотники.

Неудивительно, что Борг так бледен. Фредрик представил себе его жизнь, работа с утра до вечера, а дома жена, требующая постоянного ухода. Смог бы он, Фредрик, делать что-то подобное для Беттины?

– Нашей дочери было бы сейчас двадцать четыре года. Вы только подумайте. Взрослая женщина. Старше чем… – он сделал короткую паузу… – представьте, мне раньше и в голову это не приходило. Если бы она выжила, то была бы сейчас старше, чем Сюзанна, когда мы с ней поженились.

– Кто был фотографом? – спросила Кафа.

Эгон Борг снова откинулся на спинку. Стукнул рукой по ножке кресла и закрыл глаза.

– Нет…

– Фото АУ, как указано на копиях.

Борг кашлянул.

– Ах. Да. Агнес. Она тогда была девушкой Акселя. Агнес Усе.

– Она была фотографом?

– Нет. Насколько я помню, она была студенткой.

– А что она изучала?

– Мне кажется, медицину.

– Собиралась стать врачом? – Фредрик записывал.

– Полагаю, что да.

Фредрик заметил, что Эгон Борг утомился, и показал Кафе, что смотрит на часы, тем самым дал сигнал заканчивать.

– Последний вопрос, Борг. Вы собираетесь на конференцию Вооруженных сил на этой неделе? В отеле Воксеносен?

Борг непонимающе посмотрел на него.

– Да. А что такое?

– А какая тема?

– Ну, политика обороны в целом. Возросшая агрессия со стороны России. Дополнительное ассигнование Вооруженным силам. Обычные темы. А это имеет значение?

Фредрик покачал головой.

– Нет, мне просто было интересно.

Глава 38

Себастиан Косс, повесив телефонную трубку и облокотившись на темную стеклянную поверхность письменного стола, постукивал тупым носком ботинка о золотого цвета ножку стола и источал недовольство.

Его лицо подсвечивал золотистый свет заходящего вечернего солнца, и Косс угрюмо смотрел мимо Фредрика с Кафой, сидевших напротив в итальянских кожаных креслах. Косс сам оплатил эту мебель. Жемчужиной коллекции было кресло из телячьей кожи с высокой спинкой, в котором восседал он сам. Но со временем оно приобрело унылый скрип, который не помогало заглушать биодинамическое кокосовое масло, бутылка с которым стояла рядом с семейными портретами. Кресло было капризным, как и его владелец.

– Вооруженные силы отказали. Даже сам начальник полицейского управления ничего не мог сделать, – кисло произнес он. – Они не отменят присягу о неразглашении Эгону Боргу.

– Почему нет? – Кафа сидела с прямой спиной, наклонив голову набок.

Косс схватил одну из фотографий со стола. Фредрик мельком увидел модельной внешности жену инспектора, перед тем, как Косс стал раздраженно тереть рукавом рубашки стекло. Затем подул на него и стал тереть дальше, пытаясь удалить одному ему видимое пятно.

– Это создаст нежелательный прецедент.

Фредрик застонал. Он едва ли понимал истинное значение этого выражения, но знал, что это было приукрашенное «Плюнь и вали. Хорошего дня».

– Так что нам теперь делать?

Косс раздраженно покачал головой.

– Выясните, на кого работал Микаэль Морениус. Кто его прикрывал? Без этого…

– … мы не продвинемся дальше, – перебил его Фредрик. – Я давно уже это говорю. Может быть тебе пора отдать это дело в суд. Давай попробуем поиграть на поле противника. Добудь нам постановление суда, чтобы мы могли перерыть архивы регистра населения. Выяснить, кто дал Морениусу фальшивые документы. Ведь не появились же они сами собой. Как-никак речь тут вообще-то идет об убийстве.

Косс оторвал взгляд от портрета жены.

– Давайте я сделаю свою работу, – только и сказал он. – И тогда ты сможешь сосредоточиться на своей.

– И все же, – сказал Фредрик. – Мы ведь согласны, что нужно сделать все, что в наших силах, чтобы раскрыть, на кого работал Морениус?

Инспектор недоверчиво посмотрел на Фредрика.

– Конечно. Но только пока мы не нарушаем закон.

– Конечно, – повторил Фредрик. – Такое мне бы и в голову не пришло.

Аудиенция была окончена.

Выйдя в коридор, Фредрик потянул Кафу за собой в переговорную. Достал из кармана визитку. Визитку того протезиста, который помог ему установить хозяина протеза. На обороте был указан телефон, по которому ответила та старуха, ограбившая Кафу и отравившая Фредрика.

– Пока мы не нарушаем закон… – пробормотал он.

Он набрал номер. Как обычно, его сразу соединили с автоответчиком. Но вместо того, чтобы положить трубку, он начал говорить.

– Это следователь полиции Фредрик Бейер из участка Осло. Полагаю, мы с вами встречались. В квартире Микаэля Морениуса. Там, где вы отравили газом государственного служащего. И вот что будет сейчас. Через полчаса я позвоню своему знакомому, новостному редактору с ТВ2. И расскажу то, что знаю о Морениусе. Об убийстве, пытках, о месте, где его нашли, о его прошлом в качестве морского егеря и его карьере в… – Фредрик сделал небольшую паузу… – разведке. Я дам им фотографии квартиры во Фрогнере и расскажу о связи с убийством Акселя Тране.

Кафа хотела что-то сказать, но Фредрик поднес указательный палец к ее губам. И она отпрянула назад.

– Мне уже до чертиков надоела эта шпионская хрень, – сказал он. – Это расследование убийства. Не хотите помогать нам? Хорошо. Тогда найдем кого-нибудь другого.

И положил трубку.

Глаза Кафы пылали гневом. Потому что он не предупредил, потому что притронулся к ней, словно она ребенок, и потому что он чертовски рисковал. Ведь Косс приказал, чтобы дело держали подальше от СМИ.

– Но ведь те люди не знают об этом, – сказал Фредрик. И он не нарушал закон.

Глава 39

Через девятнадцать минут у Фредрика зазвонил телефон. Знакомый низкий женский голос.

– Меня зовут Юдит Йедде. Вы кажется хотели со мной встретиться?

Еще как хотел, черт подери.

Солнце уже село так низко, что слепило глаза одному-единственному человеку в котловане Осло. Крановщику на стодвадцатиметровом кране, возвышавшемся над зданиями на новой портовой улице. Barcode[16] – так назывались эти здания, населенные консультантами, адвокатами и финансовыми спекулянтами. Частокол люминесцентных офисных зубов демонстрировал свой алчный оскал каждому, кто осмелится морем приплыть в маленькую столицу.

Barcode. Эти подонки даже не смогли назвать эту линию домов по-норвежски, подумал Фредрик. Что вполне объяснимо. Деловым людям в деловой стране нет необходимости подбирать названия.

В пути они молчали. И только когда Кафа припарковалась в конце Мюнтгата, у старой конюшни за отвесными стенами крепости Акерсхюс, Фредрик прервал тишину.

– Ты бы не дала мне позвонить.

Кафа хлопнула дверью.

Едва ли Юдит Йедде могла выбрать более символичное место для встречи. Здесь, в крепости, во время войны выстроенные в ряд сорок два участника движения Сопротивления были казнены нацистами. Недалеко отсюда у каменной стены изменник родины Видкун Квислинг встретил свою смерть. Семисотлетнюю королевскую крепость с видом на порт Осло, в склепе замка которой обрели вечное упокоение норвежские короли и королевы, осаждали великое множество раз, но ни разу не захватили. Крепость – сердце свободной страны.

Уходящая вверх улица из брусчатки вдоль кленовой аллеи привела их за стену крепости. Место встречи, Музей Сопротивления, освещали мощные прожекторы. В их лучах золотисто-желтый снег на склонах вокруг хрустел под подошвами ботинок.

– Как думаешь, что они скажут? – спросил Фредрик примирительно.

Кафа покачала головой, и большая белая шерстяная шапка заколыхалась в такт.

– Извини, – сказал Фредрик.

– Ладно, – ответила Кафа.

Похолодало, и очень прилично. Дыхание морозным паром поднималось к голым ветвям над их головами. Фредрик застегнул молнию пуховика до самого верха, пока та не врезалась в подбородок. Они тут были практически одни. Только парочка, держась за руки, прогуливалась вдоль стены крепости. И сгорбленная фигура, под толстыми слоями одежды которой было невозможно определить, мужчина это или женщина, выгуливала собаку. Шум города стал единым гулом, разбавляемым гудками машин, басами из клуба и звоном трамвая.

Только дойдя до лобного места вниз от здания музея и пушечной батареи, они заметили кого-то в подворотне. Фонари рисовали широкую мелькающую тень, но приблизившись, Фредрик увидел знакомую фигуру маленькой щуплой женщины. Как только он начал поднимать руку для приветствия, она обернулась. Подворотня вела от музея вниз на площадку с видом на фьорд. Женщина шла не останавливаясь, пока не оказалась в нижней точке вала в конце площадки. Там она подошла к долговязому мужчине и встала рядом.

– Вот он. Тот, кто сбил меня с ног. Водитель, – прошептала Кафа Фредрику.

Юдит Йедде была одета в черное пальто до щиколоток. Шаль и белые вязаные варежки. В руках она держала термос.

– Фредрик Бейер и Кафа Икбаль. Полагаю, вы пьете смородиновый пунш?

Следователи быстро обменялись взглядами. Женщина открутила стальную крышку и достала из кармана пластиковые стаканчики.

– Вы хотите опять отравить меня? – спросил Фредрик. – А может, толкнуть на землю? Или ударить меня дверью машины до полуобморочного состояния?

– Нет. Нам жаль, что так случилось.

Голос был низким и сухим, и весь ее облик натолкнул Фредрика на мысли о шпателе, деревянной палочке, которой врач прижимает язык, чтобы проверить миндалины. В свете от Акер Брюгге на другой стороне фьорда он разглядел на ее лице морщинки, бегущие от уголков глаз. Один их них был заклеен пластырем.

– Это Свен, – сказала женщина, протягивая долговязому стаканчик. Тот поднес его к лицу с впалыми щеками, безразлично смотря на Кафу и Фредрика. Затем женщина передала дымящиеся стаканчики обоим следователям.

– Просто Свен?

Юдит Йедде улыбнулась и, положив руку на спину Фредрика, подвела его к краю земляного вала.

– В апреле 1943 вот там команда Осло потопила немецкий корабль Ortelsburg, – сказала она, показывая на темное море. Затем большим пальцем указала себе за спину.

– Блейкёя отсюда не видно, но он находится вон там. Парни гребли оттуда. На каноэ, – продолжила она.

– Я вырос в этом городе, – нетерпеливо сказал Фредрик. – Я знаю, где находится Блейкёя.

– Само собой, – ответила Юдит Йедде. – Единственный сын Кеннета Байера и Гунхильд Фредесен. Мальчик из Фрогнера.

Это что, у нее такие методы? Произвести впечатления всезнайки? Он сам частенько играл в такую игру в комнате для допросов.

– Кен, – сказал Фредрик. – Его звали Кен.

– Конечно. Он же был американцем.

Йедде подула на горячий пунш, и ее круглые очки запотели, и на кончике прямого носа образовалась большая капля.

– Они делали то, что должны были, те парни. Защищали родину. То же самое делал Микаэль Морениус. Он был одним из тех, кто обеспечивал безопасность королевства. За это ему пришлось поплатиться жизнью. – Она произнесла королевства, будто слово было с большой буквы.

– Кто был тот мужчина в подвале? – спросил Фредрик. – С ледорубом?

Йедде чуть дотронулась до пластыря на лбу.

– Этого я не знаю. Полагаю, что именно он убил Микаэля.

– Да, – сказал Фредрик. – Давайте немного поговорим о Микаэле Морениусе.

– Я была его начальницей, – начала Йедде. – Его коллегой и его другом.

– В службе разведки?

– Давайте назовем это невидимым подразделением Вооруженных сил.

Всю свою взрослую жизнь Микаэль Морениус был военным, рассказала она. Отслужив в армии, он получил место в Военной школе в службе разведки и безопасности на Лютванне. Там он закончил курс русского языка, но ему надоела теория, и он решил стать морским егерем.

– Многие решаются на это, – сказала Йедде. – Но получается у немногих. Микаэль был целеустремленным человеком.

Через несколько лет, получив спецподготовку, он вернулся в разведку. Но мир изменился. Советский Союз больше не существовал. Новой угрозой стали уже не страны, а измы. Терроризм. Исламизм. Национализм. Фундаментализм.

– Тогда я и стала его боссом.

Поскольку он знал язык, то служил в Москве. Во время задания на Кавказе в Морениуса стреляли, и он потерял руку.

– Как это произошло?

– Да был один эпизод.

Юдит отмахнулась от вопроса и выплеснула остатки из стаканчика на землю. На снегу пунш стал выглядеть, как кровь.

– Агент должен уметь растворяться в толпе. А с искусственной рукой этого не сделаешь. Поэтому ему приказали вернуться домой.

– Микаэль Морениус, – задумчиво произнес Фредрик. – Вы сделали ему другое имя? Фиктивную фирму?

Она выдохнула через нос.

– Мы прикрываем всех наших людей. В наши дни информация стала слишком доступна. И не только это. Она никуда и никогда не пропадает. Одна из самых известных операций во время войны – это взрыв Арбайдскунтуре на Акерсгате, так ведь?

Фредрик закатил глаза. Эта дамочка явно любит поболтать о войне.

– Тем самым движение Сопротивления нарушило планы оккупантов мобилизовать в свои ряды тысячи молодых людей. Потому что нацисты перестали понимать, что происходит. Сегодня… Такая операция не могла быть реализована. Всегда где-то существует копия про запас.

Голос Юдит стал еще более низким.

– И это делает нас уязвимыми.

На Ратуше пробили часы, и Фредрик посмотрел в сторону источника звука. Голые кроны тополей растопырились на фоне городского небосвода, словно лапы ворона. Свен пускал колечки дыма из электронной сигареты.

– Так почему Морениуса пытали и затем убили? – спросила Кафа. – Почему вы не хотите, чтобы мы расследовали это убийство?

Юдит Йедде посмотрела вниз, как будто бы рассматривая улицу.

– Микаэль установил множество связей в Москве. От одного из его контактов мы узнали о российском офицере, который хотел получить вид на жительство в Норвегии. Его имя Гусев, Леонид Гусев. В прошлом спецназовец. Перед тем как выйти на пенсию, он был генералом группы войск на Кольском полуострове. Русские без родственных связей, как известно, не могут получить вид на жительство здесь…

– Нелегал, – сказала Кафа.

– Ну. Мы больше не оперируем такими терминами. С тех пор, как началась холодная война. Но Гусев утверждал, что располагает сведениями, имеющими огромное значение для безопасности королевства. Морениус встретился с ним и посчитал, что информация достоверная.

– Какого рода информация?

– Информация, касающаяся безопасности.

Йедде рассказала о встрече Морениуса с Гусевым. О том, что Морениус увидел что-то, что потрясло его. Он собирался сообщить об этом Юдит на следующее утром.

– Микаэль так и не пришел. А потом вы его нашли. Микаэль был нашим единственным связующим звеном с Гусевым. Мы не знаем, где в Норвегии находится русский. Гусев, по понятным причинам, очень осторожный человек. И если бы мы не приняли меры, вы бы стали охотиться на Гусева. Тогда бы он исчез. А мы не можем так рисковать.

Она фальшиво улыбнулась.

– Когда мы найдем Гусева и допросим его, мы конечно же будем сотрудничать с правоохранительными органами.

Кафа смяла пластиковый стаканчик.

– Ужасно мило с вашей стороны, – сказала она. Ее ирония была уничтожающей. – Меры. Это так вы называете нападение на меня? Кражу документов у следователя полиции?

– А вы бы отдали нам их, если бы мы попросили по-хорошему? – Йедде сделала шаг к Кафе. – Мы конфисковали документы, на которые имели разрешение по постановлению суда.

Кашлянув, Фредрик обозначил эту тему закрытой. Они ничего не добьются, разжигая ссору с этими людьми.

– Но все же почему убили Морениуса? И кто этот человек с ледорубом?

Йедде покачала головой, помедлив с ответом.

– Чтобы проиллюстрировать, насколько это необычно… – не спеша произнесла она, притаптывая снег перед собой. – … Микаэль попросил меня организовать ему встречу с высшим политическим руководством Министерства обороны. Я впервые получила такую просьбу от агента.

– Вот как?

– Встреча должна была состояться во время конференции на этой неделе.

– В Воксеносене? Конференции вооруженных сил?

Очевидно Йедде прочла выражение лица Фредрика.

– Мы в курсе угрозы.

Она взглянула на часы и кивнула своему молчаливому коллеге. Тот выпрямился и оказался, должно быть, больше двух метров ростом. Из-под сбившейся набок шапки стала видна густая коротко подстриженная челка.

– У нас назначена встреча. Но вы можете немного проводить нас до дороги, – сказала она.

Глава 40

Только когда они дошли до бетонного моста, ведущего к Конгенсгате, к территориям, занимаемым в основном министерствами, а также штабом Вооруженных сил, Юдит Йедде сбавила скорость.

– Есть и еще один мертвый морской егерь, – сказал Фредрик. – Аксель Тране.

Юдит остановилась. Света уличных фонарей было достаточно, чтобы Фредрик смог рассмотреть ее. Волосы, видневшиеся из-под шали, были практически полностью седыми, лишь с несколькими темными прядями. Этой маленькой женщине было около шестидесяти. Может быть, чуть больше. Йедде проверила улицу, и только когда удостоверилась, что никого нет, подмигнула Свену. Он протянул ей бумажную папку.

– Мы знаем, что вы говорили с Эгоном Боргом. Аксель Тране не был связан с нами. И Борг тоже. Но прочтите вот это, – сказала она.

Папка была старого образца, а сама бумага – рыхлой на ощупь. Фредрик не успел открыть ее, как тут же Йедде положила сверху свою руку.

– Тране, Морениус и Борг были участниками одной операции, которую мы очень хотим сохранить в тайне. Поэтому я и делюсь с вами этой информацией. Так как мы не хотим, чтобы вы копали глубже.

На отчете стоял штамп «Строго засекречено – CTS». Cosmic Top Secret[17]. Любят же эти шпионы свои тайны.

Лаконичный документ описывал военные учения, проходившие весной 1992-го, всего через несколько месяцев после распада Советского Союза. Группа морских егерей через шлюзовую камеру подводной лодки всплыла на поверхность на самом востоке Варангерфьорда между Россией и Норвегией. Оттуда они должны были добраться до суши на норвежской стороне границы. Но солдаты совершили ошибочный маневр. Когда они выбрались из воды, то оказались в России. Они приняли русских солдат за команду, имитирующую противника, и открыли огонь. Холостыми патронами.

– Вот дерьмо, – пробормотал Фредрик. И заметил, что Юдит изучает его взглядом.

– Морениус руководил операцией с норвежской стороны границы, – сказала она. – Борг и Тране были в числе тех солдат, которые вышли на территорию России. Но вернулся из них двоих только Эгон Борг.

Русские подумали, что на них напали, и открыли ответный огонь. Командир морских егерей и двое солдат погибли на месте. Во время бегства Аксель Тране и Эгон Борг потеряли друг друга.

– Тране так и не вернулся в Норвегию. Поэтому руководство решило, что он погиб. Что с ним случилось, был ли он в плену у русских, потерял ли память в результате контузии, или … – она пожала плечами. – …никто не знает. И то, что он объявился сейчас, было для нас таким же шоком, как и для вас.

Йедде взяла отчет.

– Его не существует, – сказала она.

– Значит… – начал Фредрик. Она не дала ему договорить.

– За этим случаем последовал дипломатический кризис. На наше счастье, Россию тогда лихорадило. У русских были другие проблемы, к тому же они нуждались в инвестициях на северной территории. Вся операция держалась в тайне, как из внимания к вовлеченной стороне, так и к самим морским егерям. Печально говорить это, но, к счастью, жизнь потеряли только солдаты.

Она сделала шаг назад.

– Надеюсь, это дало ответы на ваши вопросы. И объяснило необходимость держать все в тайне. Особенно в теперешние времена, когда тиканье часов судного дня вновь стало слышно.

Часы судного дня. Она что, пошутила?

– Русские зашуршали атомным оружием. Их истребители летают около наших границ, подводные лодки составляют карты наших вод, а в цифровом мире уже вовсю идет война. И агрессия только нарастает. Намного быстрее, чем вы можете себе представить. Как и во времена холодной войны, остается всего несколько минут до полуночи.

У нее на лбу появилась глубокая морщина.

– Не судите нас слишком строго. Наша работа – перевести эти часы назад.

Перед тем, как они расстались, Юдит Йедде спросила, можно ли ей получить перечень вещей, которые были у Морениуса, когда полиция нашла его.

– Те, которые вы уже конфисковали?

Она сжала губы.

– Вы ищете что-то особенное?

– Да.

– Что же?

Она не ответила. Только протянула руку на прощание. И Фредрик пожал ее.

– У Морениуса я видел две фотографии. На одной пожилой мужчина, на другой – девочка. Кто они?

Йедде посмотрела прямо на него.

– Этого мы не знаем.

– Педер Расмуссен, – сказал Фредрик. – Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Он мог поклясться, что глаза Юдит Йедде забегали. Но она решительно закачала головой.

Некоторое время Кафа и Фредрик шли в тишине. Им обоим нужно было все переварить. Но когда они опять оказались под кленами на аллее, Кафа остановилась.

– Это объясняет, почему Эгон Борг не хочет говорить, – сказала она.

– Да. Наверное, объясняет.

– Но тебе не показалось, что она были чересчур открытой? – добавила она.

– Что ты имеешь в виду?

Кафа посмотрела на пар, исходивший из ее рта.

– Ну… она казалась очень хорошо подготовленной. А ведь они решились пойти на эту встречу всего пару часов назад. Обычно у меня хорошо работает интуиция на лицемерных людей, – произнесла она двусмысленно. – И сегодня это предчувствие не отпускало меня весь день.

Фредрик не знал. Но возможно Кафа права.

– Судный день, – фыркнул он. – Какие же претенциозные мерзавцы!

Глава 41

Март 1992 года, Рамсунн

Стаффан Хейхе. Аксель Тране смерил взглядом богатырского вида мальчишку, протянувшего ему неуклюжую ладонь. Он был на голову выше Акселя, мощного телосложения, но неловкий, как дошкольник с избыточным весом. Из-под берета винно-красного цвета торчали тонкие, желтые, как солома, волосы. На нежной коже лица не могло вырасти ничего, кроме редкого пушка, голос был высокий, и парень явно нервничал.

– Jag menade inget illa[18], — сказал Стаффан и моргнул, сдерживая слезу, когда понял, что Аксель не собирается отвечать на его рукопожатие. И его ладонь заблестела.

Они находились в зоне отдыха в кабинете лейтенанта Гудбранда Фальсена, в главном корпусе подразделения морских егерей в Рамсунне. На улице было темно, и Аксель смотрел на их отражение в окне. На снегоходе, где-то там, в темноте, лежала самка оленя. Стаффан Хейхе прибыл сюда только накануне вечером и утверждал, что хотел всего лишь ознакомиться с территорией. Со склона над дорогой на Тьелдея он увидел хромого оленя.

– Djuret visade tydliga tecken på smärta[19].

– И ты не заметил никакого присутствия человека? Ни Эгона, ни Акселя… – лейтенант решительно уставился на высокую фигуру, согласно покачавшую головой. – Тогда и успокоимся на этом. За время пребывания здесь у капрала, конечно, будет возможность освоиться. Полагаю, он все поймет.

– Naturligtvis[20], – произнес парень.

Хейхе говорил на каком-то своеобразном шведском. Певучем, плавном, со сливающимися гласными звуками, напоминавшем Акселю, скорее, диалект уединенных норвежских долин, чем государственный шведский, знакомый ему из телевизора. Готландский диалект, как он позже узнал.

Но хотя слова и звучали красиво, они резали ухо. Стаффан Хейхе следил за ним, когда он шел по следу оленя. Аксель был уверен в этом. А что еще хуже, он делал это через прицел заряженного ружья. Аксель отказывался верить в то, что швед его не видел. Просто отказывался, и все.

Так что же этот парень тут делает? Да, очевидно, что он еще очень молод. Акселю самому было двадцать четыре, а Стаффану Хейхе должно быть еще меньше.

– В том, что касается специализации, нам есть чему поучиться у шведов, – сказал Фальсен. Капрал Хейхе – снайпер из шведского Fallskjärmsjägerbataljonen[21]. Командование Вооруженных сил Северной Норвегии пригласило его к нам в качестве инструктора из гусарского полка Карлсборга.

Они ели молча, пока Эгон не поднял голову и не посмотрел на Акселя. В столовой они были одни.

– Что думаешь?

– Парень попал оленю в сердце с расстояния более тысячи метров, – угрюмо ответил Аксель.

Оружие, которое использовал шведский снайпер, PSG 90, обладает эффективной досягаемостью девятьсот метров.

– Так что пока не доказано обратное, я полагаю, что этот Стаффан Хейхе – подонок. Остроглазый и хитрый, чертов подонок.

Эгон издал короткий смешок, и это порадовало Акселя. Искра вот-вот снова вспыхнет в его товарище. В отделении их было всего пятнадцать человек. Они разделяли абсолютно все друг с другом. Они были братьями, одной семьей, хоть и такими разными, как и бывает во всех обычных семьях. Кто-то молчаливый, кто-то шумный, кто-то, как они, из лучших западных районов Осло, а другие из крошечных деревень, местечек типа Хаугсвера, Хаугесунда, Стокмаркнеса… да отовсюду. Их командир, лейтенант Фальсен, настоял, чтобы Эгон вернулся как можно скорее. К тренировкам, к болтовне, к природе. К парням.

– Ты звонил…

Да, Эгон звонил в Уллевол и сегодня тоже. Ничего нового. Состояние Сюзанны не изменилось.

Аксель наблюдал за Эгоном, пока тот толстым слоем намазывал на белый хлеб макрель в томате, красно-серую и вонючую. Эгон разрезал бутерброд пополам, вытер нож пальцами и облизал их дочиста.

– Что-то происходит.

Аксель поднял бровь.

– Этот швед вчера. А знаешь, кто приедет завтра? Бьерн Бакке.

– Бьерн Бакке?

– Ага.

Аксель тяжело сглотнул.

– Откуда ты знаешь?

– Лейтенант хотел, чтобы мы подготовились.

Это случилось через год после того, как Эгон и Аксель получили крылышки морских егерей. А Бьерн Бакке тогда еще только проходил курс. Бакке был упорным и терпеливым парнем, с телом, как банка пива, голым черепом и глазами бультерьера. Каждый раз, когда один из ребят бежал трусцой по длинной дороге и включал звонок на часах, означающий, что пора остановиться, Бакке отхаркивал мокроту и сплевывал на гравий.

К концу учебы, к последней адской недельке осталось всего шестеро парней. Измотанные, не выспавшиеся и на грани срыва от каждодневного недосыпания и бесконечного ора на них, они двигались по густому еловому лесу. И вдруг раздался шальной выстрел. Из винтовки AG3, принадлежавшей Бакке. Сначала он попытался отшутиться. Потом решил, что что-то не так с оружием. Затем заявил, что его толкнул один из напарников. Но Эгон, который был инструктором в группе, все видел. Когда раздался выстрел, рядом с Бьерном Бакке никого не было. После короткого собрания Бакке приказали паковать вещи и ехать домой. Выстрел был серьезным нарушением, но попытка переложить вину на других была непростительна. Эгон назвал его лжецом.

Последнее, что они слышали о Бакке – он пошел в военно-медицинскую школу Вооруженных сил.

– А что он тут будет делать?

– Военная медицина. Обучение.

– Вот как?

Эгон пожал плечами.

– Он стал сержантом. Теперь он вышестоящий.

– Ну и ну.

Глава 42

Март 1992 года, Рамсунн

«MIA. Missing in action[22]». Мел скрипел по доске, когда майор Феликс Гунн писал на ней эти слова узкими ровными буквами без наклона. Посмотрев на свое произведение, он повернулся к солдатам. Свет был приглушен, а за темно-синими шторами не было видно яркого зимнего солнца. Резкий свет от проектора разделил лицо офицера пополам.

– Три месяца назад Советский Союз распался, – сказал майор. – Сорок тысяч ядерных боеголовок, атомные подводные лодки и военные суда, химическое и биологическое оружие… – Кончиками пальцев он потеребил брови – … под чьим командованием? Кто их контролирует? – Майор Гунн сложил руки на груди поверх форменного кителя. – Хаос открывает новые возможности.

– Сунь-Цзы, – сказал лейтенант Фальсен.

Как и все остальные морские егеря, находившиеся в комнате, лейтенант был одет в синюю футболку отделения. Он не носил никаких отличительных знаков, и единственное, что отличало футболку офицера от других, это надпись на спине – Dirty Deeds Done Dirt Cheap[23]. Так звучала его философия войны.

– Верно, – безрадостно ответил майор. И, придвинув экран к доске, положил транспарант на стеклянную поверхность.

Проявилась мутная фотография со спутника. Аксель моментально узнал изображение. Фьорд Лица на Кольском полуострове, дислокация самой большой военно-морской базы Северного флота России. Страна атомных подлодок в каких-то пяти милях от норвежской границы.

– Вот здесь, – сказал майор Гунн и так сильно ткнул указкой в экран, что ударная волна покатилась по тундре… – здесь находится норвежский агент. Кодовое имя – Дикая норка. Пять дней назад он послал сигнал бедствия. С тех пор – тишина.

Он показал на точку в рукаве фьорда, на пару километров севернее подлодок в форме сигар.

– И отсюда отряд морских егерей должен будет его эвакуировать.

У каждого свои выражения, чтобы описать чувства, возникающие в подобной ситуации. Один из парней, находившийся этим холодным солнечным мартовским днем 1992 года в безликой комнате для собрания, младший лейтенант по имени Микаэль Морениус, позже сказал, что его передернуло. Другой описал это так, что у него будто сердце замешкалось. Сделало паузу перед следующим ударом. Это температура упала в комнате или пульс замедлился? В ушах загудело?

Акселю Тране показалось, словно кто-то прибавил звук. Будто усилился поток воздуха вентилятора из проектора и стал выдувать пыль из вентиляционных шахт, казалось, будто они все стали сидеть ближе друг к другу. Он почувствовал запах молока, которое сослуживцы пили на завтрак. Различил шум из их ноздрей, сразу же заметил пятна пота, которые их ладони оставляли на поверхности стола.

Дикая норка. Это не совсем почитаемое имя среди морских егерей. Дикая норка очень своевольная. Но в тоже время умеет приспосабливаться, самодостаточная, благородная и сообразительная. Аксель посмотрел на Эгона. Это будут они?

Майор прочистил горло.

– Операцию будет выполнять один патруль разведки. Остальные два патруля будут в боевой готовности с норвежской стороны границы. Командовать будем мы с лейтенантом Морениусом.

Тяжелой рукой он написал имена на доске.

Глава 43

Там, внизу, в машине сидел человек, или это просто игра воображения? Квадратным, желтым от никотина пальцем Леонид Гусев раздвинул створки жалюзи в стороны. Взглянул в узкую щелку. Чертовы уличные фонари. Из-за их отражения в стекле не видно было вообще ничего.

Он отпустил жалюзи и всем весом оперся о стену. Залез в нагрудный карман за пачкой и вытащил последнюю сигарету без фильтра. Даже это они не могут делать, чертовы норвежцы. Их табак пахнет мармеладными мишками, а на вкус – как лосьон после бритья. Разве это дерьмо не ядовито само по себе? Скоро придется распотрошить последнюю пачку, полученную от агента. «Собрание Блэк». Чтобы унять тоску по дому, усмехнулся про себя Гусев. С желтым фильтром. Он застонал.

Он и правда не мог понять эту страну. Богатейший народ в мире. Но наслаждаться своим блаженством они не в состоянии. Они просто-напросто не хотят этого. Как лемминги, они ищут обрыв, с которого можно сброситься. Расстройства желудка, социальный страх, искусственные подсластители и транссексуалы. Mindfulness[24]? Норвежцы в действительности ничего не знают о мучительной мимолетности этой жизни.

Он сильно откашлялся в руку перед тем, как зажечь сигарету. Рассмотрел ладонь. Мокрота с кровью. Сквозь табачный дым он оглядел тусклую комнату. Ему не нужно много, но это? Обитый тканью старый диван с торчащими перьями. Пара полок из Икеи с его книгами и газетами. Куча одежды. И за этим он сюда приехал? Вот это они могут ему предложить? Почему тот проклятый норвежский шпион не ответил на звонок? Он говорил, что дело не затянется, а прошло уже больше месяца. И Педер. Что за чертовщина там происходит? Куда подевался Педер?

Черт.

Гусев прекрасно помнил те черные годы. Месяцы без зарплаты. Дезертирующие солдаты. Потерявшие рассудок и попрощавшиеся с жизнью поцелуем с дулом автомата Калашникова. Ржавевшее оборудование, облупившаяся краска, и стыд. Стыд за то, что они проиграли. Красная армия, советские войска, самая мощная сила, какую когда-либо видел мир, сидела на бобах из-за своих же. Земля под ним треснула, и он поклялся, что никогда, никогда, он не проглотит снова такое унижение.

Но вот он стоит здесь. И снова чувствует, что земля задрожала.

Он провел рукой по небритой щеке. По голове. Торчащие патлы, которые еще крепко сцеплены с кожей, на ощупь были безжизненными. Пора что-то делать. Он больше не в силах сидеть тут, в холодной темной гостиной, в этом уединенном, забытом и блестящем ссаном городе, и ждать, пока другие решают его судьбу.

Значит, остается, наверное, только смерть. Лучше уже смерть, чем вот это. Но Леонид Гусев не хочет сдаваться без борьбы. Пусть он и покрылся морщинами и поседел, но есть еще порох в пороховницах. У старых волков он всегда есть.

Он зашел в спальню, отодвинул кровать в сторону и открыл чулан. Дверь была хороша замаскирована. Только тонкая щель вдоль стыка между досками выдавала, что за стенами что-то скрывается. Арендодатель рассказывал, что чулан использовали в качестве склада нелегальных газет во время войны. У Гусева тут висела военная форма и фуражка, а на полу лежало оружие.

Рукоятка пистолета ПСМ надежно чувствовалась в руке. Красиво изогнутый курок доставал почти до самого кончика короткого ствола. Гусев положил оружие в карман спортивных штанов и вышел.

В машине никого не было. Белая «БМВ» оказалась пуста. Совершенно обычная припаркованная машина. На заднем сиденье лежали цветы.

– Лилии, – пробубнил он про себя. Вернувшись на лестницу, он посмеялся над своей паранойей.

Глава 44

Кафа завела двигатель «Форда Эскорт». Фредрик наклонился вперед и стал растирать ладони друг о друга в попытке вернуть тепло в заледеневшие пальцы. Терпкий, сладкий вкус черной смородины еще остался на усах.

– Андреас звонил.

Машина с грохотом неслась по темной, местами асфальтированной, местами выложенной брусчаткой улице Мюнтгата, когда Фредрик перезвонил ему.

Андреас был возбужден.

– Мы нашли машину! «БМВ» Микаэля Морениуса! Можете подобрать меня?

Заехав за Андреасом, они взяли курс на Акерсбаккен, прямо к площади Александра Кьелланда.

Машину опознал полицейский патруль. Она стояла в самом низу склона. По пути туда Фредрик рассказал о встрече с Юдит Йедде.

– Я спросил ее о Педере Расмуссене, – сказал он.

– Вот как? – Андреас не смог сдержать раздражение в голосе, когда Фредрик упомянул это имя.

– Она сказала, что не знает, кто он.

– Я же говорил.

Но чем больше Фредрик размышлял об этом, тем большей уверенностью проникался. Было что-то в том, как она ответила. Иногда неважно, что человек говорит. Важно то, чего он не говорит. Ведь если она на самом деле хотела, чтобы убийство Микаэля Морениуса, того, кого она назвала своим другом и коллегой, раскрыли, почему даже не поинтересовалась, кто такой этот Расмуссен, о котором спросил ее Фредрик? Или Йедде – одна из тех редких агентов, лишенных любопытства? По ней не скажешь.

Но если Андреасу так докучает эта тема, Фредрик не будет продолжать.

– Морениус хотел проинформировать о чем-то политическое руководство в министерстве, – сказал он. – Самого государственного советника.

– Ммм, – пробормотал Андреас, доставая блокнот из кармана. – Я раздобыл то письмо с угрозами конференции. И черт возьми, не знаю, что тут и думать. «Отмените конференцию вооруженных сил. Опасно», – прочел он. – Написано от руки, что очень необычно для писем с угрозами. Изящные буквы, синей ручкой на белом листе. А содержание…

Он вздохнул.

– … Опасно? Соус беарнез опасный. Необозначенные пешеходные переходы и клещи опасны. Люди, которые пишут письма с угрозами, обычно как-то… стараются хоть немного нагнать страха.

Около «БМВ» их ждали двое полицейских. Один из них протянул Фредрику карманный фонарь.

– Мы приехали полчаса назад. Заказали эвакуатор. Машину открывать не пытались, – сказал один из полицейских, помятого вида парень с горящими глазами.

– Хорошо, – кивнул Фредрик и посветил в боковое стекло. Бардачок был открыт. На полу разбросаны несколько стаканчиков из-под кофе и обертка от шоколадки. На заднем сиденье он разглядел большой букет цветов, лилий и еще каких-то, которые он не знал.

– Лилии, – сказал Андреас с другой стороны машины. – Разве их не на похороны приносят?

– Ага, – ответил Фредрик.

– Так кого хоронят?

Фредрик вернул фонарь.

– Тяжелый вечерок?

– Сезон рождественских корпоративов, – ответил полицейский.

Больше Фредрику ничего не нужно было объяснять. Он и так знал, что еще до конца вечера этот увесистый фонарь будет использован для кое-чего совсем другого, а вовсе не для освещения брошенных машин на полутемных улицах.

– Езжайте, – сказал он. – Мы сами подождем эвакуатор.

Под светом уличных фонарей Кафа ходила от подъезда к подъезду, заглядывая в каждый.

– Думаешь, он живет где-то здесь? Человек, убивший Микаэля Морениуса? – Фредрик пересек улицу и подошел к ней. Кафа вопросительно посмотрела на него. – Было бы разумно предположить, что убийца украл машину?

– Нет, – сказала она. – Не думаю, что он живет поблизости. Полагаю, он за кем-то следил.

– Да ну?

– Чем ты обычно занят на слежке?

Теперь уже Фредрик вопросительно посмотрел на нее.

– Ну, теперь я уже не так много этим занимаюсь…

– Нет, – перебила она его. – Но раньше, когда ты это делал, полагаю, ты забегал в киоск и покупал шоколадку и кофе, так же, как и тот, кто сидел в этой «БМВ». Если бы убийца Морениуса приехал к себе домой, он бы забрал с собой цветы. А не оставил бы их в машине на холоде.

Звучит логично.

– И если Морениуса убили потому, что он был как-то связан с этим русским… Леонидом Гусевым… то вполне возможно, что Гусев следующий в списке убийцы.

– А что, если Гусев и есть убийца? – предположил Фредрик.

Кафа облизала губы кончиком языка.

– Нет. Генерал в отставке, который берет в плен, пытает, бьет по голове и спускает в канализацию… – она резко посмотрела на Фредрика… – едва переступившего за порог своего лучшего возраста мужчину? Да еще и обученного агента? У старика не было бы ни единого шанса.

Фредрик отметил кое-что в сказанном Кафой. Должно быть, Микаэль Морениус был моложе его.

– Значит, ты думаешь, что Леонид Гусев – это цель. И что он живет где-то рядом?

– Вон там, – ответила Кафа и указала на квартиру на третьем этаже.

Глава 45

Андреас захотел остаться и подождать эвакуатор, пока Кафа с Фредриком пойдут в экспедицию. Экспедиция. Это Андреас употребил это слово, что разозлило Фредрика. Коллега иногда бывает таким отвратительно надменным.

Звонки на двери кирпичного дома не были снабжены табличками с именами, только с номерами квартир, и следователям пришлось позвонить в несколько, прежде чем их впустил один из жильцов. Когда стеклянная дверь закрылась за ними, у Фредрика запотели очки. Он попросил Кафу подождать, пока он протрет их полой рубашки.

– Почему ты так уверена, что он живет тут?

– Леонид Гусев в прошлом военный особого назначения, – сказала она и потрясла головой, высвобождая волосы из шарфа. – Тренированные на безопасность люди всегда предпочитают третий этаж. Достаточно высоко, чтобы избежать взрывной волны от бомбы в машине. Достаточно низко, чтобы спрыгнуть в случае эвакуации.

– Вот оно что, – хмыкнул Фредрик. Значит они все-таки действительно идут в экспедицию.

– Кроме того, «БМВ» припаркована так, чтобы был хороший обзор именно на эту квартиру.

Яркий свет потолочных ламп на лестничной клетке резал глаза, а бетонные стены резонировали в унисон их шагам по немытым ступеням. Пахло кошачьей мочой, из вентиляционной шахты струился теплый пар с запахом сосновой хвои. Добравшись до третьего этажа, Кафа приложила ухо к двери. Покачала головой. Сжала руку в кулак и постучала.

– Полиция!

Тишина.

Она постучала еще раз. И положила руку на ручку двери.

– Не заперто, – прошептала она.

В квартире не было прихожей, только коротенький, темный коридор. Направо проем, ведущий в гостиную, и в конце – дверь. Полицейские переглянулись. Кафа, выставив подбородок вперед и сощурив глаза, сконцентрировалась. Не слышно ни звука. Фредрик наполнил легкие. Какое-то… предчувствие. Что-то не так.

Он ступил в гостиную. Жалюзи пропускали несколько узких полосок света от уличных фонарей. Это свечение нарисовало на полу блеклые полосы.

– Эй! Тут кто-нибудь есть?

Ковер от стены до стены приглушал звуки. Гостиная была тесной, вдоль стены стоял маленький диван, а на полу у коридора лежала куча одежды. Судя по запаху, грязной. Над диваном висел потрепанный плакат. Фредрик узнал сюжет. Покрытая снегом Красная площадь, на переднем плане – несколько дрожащих от холода, одетых в черное фигур. На заднем – собор Василия Блаженного, Мавзолей и Спасская башня. На журнальном столике лежала нераскрытая пачка сигарет. «Собрание». Та же марка, что и у Микаэля Морениуса.

Значит, Кафа была права. Это действительно квартира Леонида Гусева. Но где же сам русский? Фредрик огляделся вокруг. У стены рядом с коридором стояло несколько книжных полок, заваленных журналами, газетами и книгами. В другом конце гостиной – кухонный уголок с висящими парой кастрюль и сковородкой.

Фредрик попытался позвонить Андреасу, но тот не ответил. Он не увидел его, выглянув сквозь жалюзи.

– Фредрик… – голос Кафы был сердитым. – Сюда! Иди сюда. Немедленно!

Кафа нашла Леонида Гусева.

За дверью в конце коридора располагалась спальня. На полу там лежал такой же синтетический ковер, как в гостиной на стене. В глубине комнаты дверь в туалет была чуть приоткрыта. Темный тканевый абажур приглушал свет от люстры на потолке и делал постоянное мигание лампочки менее мучительным. Рядом с кроватью, двуспальной и самой простой, стояла увядшая юкка. В горшок были натыканы бычки от сигарет, а на матрасе лежал норвежско-русский словарь.

И Леонид Гусев. Ну, по крайней мере, Фредрик предположил, что мертвое тело, смердящее кишечными газами, до недавних пор принадлежало русскому офицеру.

Он лежал на животе, полностью одетый. Широкие черные тренировочные штаны. Из-под толстовки с капюшоном виднелась пожелтевшая майка-сетка. Седые волосы полукругом всклокочены на макушке. На затылке волосы обрывались и вместе с лоскутами кожи исчезали в темной впадине. Из-за крови было не видно, насколько глубока рана. Темная полоса венозной крови, вытекшая из пробитой головы, склеила волосы на шее. Простыня окрасилась жидкостями из тела.

Кафа откинула одеяло.

– Мне кажется, я слышала, как он хрипит.

– Думаешь, он жив?

Кафа взяла запястье Гусева. В сомнении покачала головой.

– Нужно перевернуть его.

Фредрик схватил его за плечо и ногу. Мужик коротышка, но плотный. Фредрик изо всех сил навалился на тело, а Кафа потянула на себя. Опять этот запах. Лук, дошло до Фредрика, когда они перевернули тело.

– Ох, черт побери…

Офицер безжизненным взглядом уставился в потолок. Рот открыт, из уголков сочится красно-бежевая масса. Передние зубы остались на простыне. Что-то длинное и острое вонзили ему в затылок. С такой силой, что орудие, проломив череп и пройдя сквозь голову, раздробило небную кость и частично раскрошило зубы, частично выбило, в результате чего мозги этого парня теперь вытекали через рот.

Но вовсе не это вызвало у Фредрика восклицание. А стояк. В штанах мужчины был форменный стояк. Фредрик издал звук, нечто среднее между подавленным смешком, отвращением и удивлением.

– Это… angel lust[25]. Так это называют по-английски. Не знаю, есть ли у нас норвежское слово для этого. Это из-за… – как бы там ни было, но Фредрика волновало, что ему приходится делить это зрелище с Кафой. Он чувствовал, что ему нужно объяснить… – Это не что-то сексуальное. Такое бывает, когда разрушается мозжечок.

Кафа, придав своему лицу спокойное выражение, уставилась на Фредрика как на идиота. Он никак не мог прекратить свою болтовню.

– Такая же реакция бывает и у женщин. Набухание…

Кафа остановила его движением руки.

– Все нормально, – сказала она. – Я уже видела такое.

Фредрик не понял, имела ли она в виду обычную эрекцию или твердый член мертвеца.

– Тело все еще теплое, – сказала она. – А хрипы…

– Не могу дозвониться до Андреаса. Позвони ему ты. Попроси принести из машины пистолет, – быстро сказал Фредрик.

Теперь он понял. Понял, откуда помнит этот запах. И знал точно, какое орудие могло совершить такое жуткое разрушение черепа.

Фредрик резко повернулся. Сделал пару длинных шагов в сторону ванной и с силой пнул дверь. Она ударилась о раковину. Тут едва умещался унитаз. Пусто.

– Андреас не отвечает.

Фредрик развернулся и посмотрел на труп. На Кафу. Потом на кровать. Почему это она стоит наискосок? Если только не…

– Кафа… беги!

Грохот от дверцы кладовки в стене был оглушающим. Она открылась с такой силой, что слетела с петель. Древесина взвизгнула. И Фредрик тоже. Фигура, шагнувшая из скрытой каморки, была почти одного роста с ним, но намного мощнее. Желтая пакля волос свисала рваной шторкой на выпученные глаза. На нем была куртка и узкие джинсы. Ботинки. Он не шевелил головой. Только взгляд прыгал с одного следователя на другого.

Это тот мужчина, что был в подвале Микаэля Морениуса.

Зрачки как у рептилии давали понять, что сейчас случится. Фредрик смотрел в такие глаза и раньше. Неестественные и пустые от стимулирующих центральную нервную систему средств: экстази, амфетамин, фенциклидин… неважно, какой хренью он там закинулся. Человек перед ним – псих. И что еще хуже, он держит в руке ледоруб. Вблизи Фредрику было видно, каким острым было это оружие. Окрашенное кровью Леонида Гусева.

Мужчина собирался броситься на Фредрика. Ведь именно так делают рептилии, когда чувствуют угрозу для жизни. Они либо вступают в борьбу, либо бегут. А у этого парня было преимущество.

– Опустите оружие и сдавайтесь. Мы из полиции. – Голос Кафы был спокойным, но настойчивым. На мгновение показалось, будто преступник действительно решил повиноваться. Пока до Фредрика не дошло, что промедление было вызвано тем, чтобы просто решить, кто из полицейских умрет первым.

Выбор пал на Фредрика, и, хрипя, мощная фигура рванулась к нему. Ледоруб со свистом прорезал воздух. Между ними по-прежнему сохранялось расстояние в длину человеческого тела, но холодный вихрь у лица пронесся так близко, что Фредрик попятился и в который раз проклял норвежские законы, запрещающие полицейским иметь при себе оружие.

Нижняя челюсть парня ходила ходуном. Свирепая морда блестела от пота, ноздри раздулись, словно у запаниковавшей лошади. Рукавом куртки он вытер пот и сопли с носа и пошел вперед. Фредрик стоял спиной к туалету. Что ему делать? Броситься назад и закрыть дверь? Оставить Кафу одну? Почему она бездействует?

Фредрик ожидал нового удара, но его не последовало. Под кайфом или нет, шатающееся чудовище знало, что делает. Ведь сильный удар может вывести его из равновесия, что даст Фредрику искомый шанс. Шанс броситься вперед и перекрыть руку с оружием. Поэтому вместо удара парень только замахнулся ледорубом, и Фредрику ничего не оставалось, как отступать назад. Еще пару шагов, и он окажется в крошечной комнатке, зажатый между унитазом и стеной. А уж там у него точно не останется ни единого шанса.

– Я сказала, положи ледоруб!

Кафа угрожающе зарычала. Широко расставив ноги, она стояла у кровати. Темные глаза метали молнии. Она нашла себе оружие. Юкку в горшке.

Держась за ее ствол, она перевернула керамический горшок вверх как кувалду. Бычки и комья земли посыпались к ее ногам. И Кафа пошла в атаку.

Как только растение набрало скорость, горшок оторвался, ударился об стену и разбился. Бросок получился не слишком метким, чтобы попасть по психу, но земля и засохшие остатки пальмы оторвались от корней и полетели по комнате. Их как будто накрыла песчаная буря в пустыне. Сухая, мерзкая земля из горшка забилась в нос и наполнила рот, пыль застлала глаза, и Фредрик едва различал мощную фигуру перед собой.

Вот его шанс. Ему осталось только надеяться, что харканье означало – облако земли настигло и этого дьявола с ледорубом тоже. Почти вслепую Фредрик кинулся вперед, закрыв голову локтями, и попал в качающийся торс. Куртка была мокрой и воняла потом, кровью и едким газом, сочившимся из мерзкого существа. Тело под курткой бугрилось мускулами от наркотиков, но сила толчка Фредрика заставила громилу отшатнуться назад. И вдруг раздался удар. Каблук военного ботинка попал в дверной косяк. И тут Фредрик навалился изо всех сил. Они упали вместе. Отмороженный торчок снизу, Фредрик сверху.

Сжав кулаки, следователь вслепую наносил удары. Попадал по стене, по полу, и в какой-то момент его самого настигла размахивающая рука. Удар пришелся прямо над ухом, Фредрика откинуло в сторону, и он перевернулся. Встал на колени, пытаясь хоть что-то увидеть. Глаза сильно щипало.

Они находились в коридоре. Преступник поднялся на ноги. Чудовище смотрело вниз на Фредрика яростными красными глазищами. Из пасти текла слизь. Он поднял подбородок. На его натянутом горле пульсировала вена. Набухшая, похожая на бесцветного дождевого червя.

Это было последнее, что видел Микаэль Морениус перед смертью.

– Фредрик! Ложись! У меня пистолет!

Монстр помедлил какую-то долю секунды. Затем развернулся, побежал к выходу и исчез.

Фредрик упал на бок. Почувствовал руки Кафы на своих щеках, которые, сняв с него очки, вытерли слезы, землю и сопли с носа и усов.

– Пистолет? – отхаркнул он.

– Стояк в штанах. Это была не эрекция, дубина ты.

Часть вторая

Глава 46

Четырьмя годами ранее

– Папа? Зачем она тут стоит? Папа…

– Тссс, дружок.

Красная лампочка. Рядом с кнопкой светилась маленькая красная лампочка. Означало ли это, что автомат пустой? Она нажала еще раз. Двадцатикроновая монета опять выпала из автомата, и она снова опустила ее обратно. Наугад нажала другую кнопку. Автомат задребезжал.

Петра Юханссен взяла горячую кружку и улыбнулась вертящейся около двери поезда девочке. Лет пять-шесть на вид, так полна жизни.

– Извините, – сказала Петра. – Вы стояли в очереди?

– Нет. Вы были тут очень долго, – сказала девочка.

Отец смущенно кашлянул, но Петра только покачала головой. Попыталась улыбнуться. Затем оглядела вагон. Люди стояли в проходе. Сумки и чемоданы лежали на полках над рядами сидений. Был конец лета, каникулы кончились, и путешествующие стояли ближе друг к другу, чем позволяют приличия. Дети кричали, кто-то говорил по телефону, стоял влажный запах человеческих тел и стресса.

Чих. Кто-то простужен, значит на этой неделе все они будут шмыгать носом. Ее область – вирусология, и иногда у нее возникали такие мысли. Но сейчас размышления не привели к тихому вздоху, который она обычно обращала к самой себе. Не волнуйся, Петра.

Она подошла вплотную к окну. Прижала лоб к стеклу и стала смотреть на дождь. Даже масляно-желтые рапсовые поля Вестфолда были серыми в этот день. Серыми, как кожа больного человека. Она закрыла глаза. Подумала о том, что ей пришлось увидеть.

– Исмаил Салебан. Или Саллебан… не уверена, что правильно произношу. Десять лет. Родился и вырос в Осло, родители – из Сомали. Отец – инженер, работает в организации по оказанию помощи там, в Африке. Они вернулись сюда неделю назад, и Исмаил заболел в тот же вечер. Здесь он лежит четвертый день.

Голос медсестры инфекционного отделения пискляво звучал в мягком наушнике. Звук прерывался свистом воздуха, вдыхаемого через фильтр в защитном костюме. Лента, крепящая резиновые перчатки к запястьям, сильно давила. Петра вспотела и чувствовала себя ошарашенной под этим прозрачным, изогнутым пластиковым стеклом колпака.

– Я просто… никогда не видела зараженных. Только в старых учебных фильмах. Но с такой картиной болезни…

Петра и медсестра посмотрели друг на друга.

– Мы обе знаем, чем все это кончится.

Мальчик еле дышал, его смуглая кожа была почти серого цвета с маленькими твердыми гнойниками на лице. Через пару дней они прорвутся желтой вонючей жидкостью. Ей так хотелось дотронуться до мальчика. Коснуться этого хрупкого тельца, лежащего под пластиковым колпаком. Выказать хоть немного человеческого сострадания. Потому что она знала, что его ждет.

– А отец?

Медсестра покачала головой.

– Всю семью изолировали. Ни у кого нет признаков заражения. К счастью.

Петра увидела, как та нахмурила лоб под забралом. Как будто сомневалась, стоит ли продолжать.

– Когда мальчик прибыл, у него были признаки… травмы. Трещины в нескольких ребрах. Мать сказала, что он просто пришел из школы весь избитый, перед тем как они с отцом уехали в Сомали. Она утверждает, сын не захотел рассказывать о том, что произошло. Мы… не совсем уверены в обстановке в семье.

– Понимаю, – ответила Петра.

Пройдет где-то от двадцати четырех до сорока восьми часов, и лоскуты кожи начнут отделяться от ослабевшего тела. Внутренние органы начнут разрушаться, чтобы вскоре полностью перестать функционировать. Боли будут страшные. Но сознание мальчика, его мозг, останутся ясными. До последнего.

Петра знала все это. Она эксперт по этой болезни. По этому вирусу, с которым она надеялась никогда не столкнуться.

– Мы читаем ему. И поем. Он получает положенное количество обезболивающих, – сказала медсестра.

Может быть, им следовало дать ему чуть больше, подумала Петра Юханссен.

Потому что она знала, что его ждет.

В шлюзовом отсеке распылили дезинфицирующую жидкость, с них сняли желтые костюмы и упаковали для уничтожения. Петра заглянула в окно лаборатории. Пусто и мутно. Комнату заполнили газом. Три дня пероксида водорода высокой концентрации. Человек? Он бы не выжил тут ни минуты. В этом разница между вирусом и человеком.

Директор Института общественного здравоохранения провел ее в переговорную. Она почувствовала холодное дуновение из окна. Трое ожидавших ее мужчин поднялись. Сердце забилось быстрее, и ее рука была влажной, когда они здоровались. Двоих из них она знала из телевизора. Третьего – понаслышке. Первый – министр здравоохранения. Второй – лидер оппозиции в Стортинге. Лидер правой партии «Хейре» Симон Рибе. Третий, мужчина с окладистой бородой, – начальник собственной службы безопасности премьер-министра. Это он отвечает за готовность к чрезвычайному положению.

– Петра Юханссен – заведующая Норвежской биолабораторией в Хортене, – начал директор. – Наш лучший эксперт по этому вирусу. Я попрошу ее немного рассказать о том, насколько это необычная ситуация.

Она не была уверена, стоит ли ей присесть, и осталась стоять.

– Это, – начала она, – … самая страшная болезнь.

Вот. Она сказала это. Но увидела по их лицам, что они не поймут.

Глава 47

Исмаилу Салебану исполнилось одиннадцать лет за день до смерти. Он отправился на вечный покой одним солнечным днем в середине сентября. Крупный ворон балансировал на ветке дуба рядом с могилой, но когда мужчины начали забрасывать ее землей, он взлетел и исчез.

Под тем же деревом стояла и Петра Юханссен. Она накинула на голову шаль и оделась в черный костюм. Чтобы проявить уважение, подумала она, стоя дома перед зеркалом. Поездка сюда заняла больше часа, и Петра все же не осмелилась подойти к скорбящим. И тем не менее она не жалела о том, что пришла сюда.

Маленькая группка сомалийских женщин стояла в нескольких шагах от мужчин. Одна из них очевидно была матерью мальчика. Ее плач не оставлял никаких сомнений в этом. У Петры тоже есть дети, девочки-близнецы, и ей не пришлось даже делать усилий, чтобы понять это страдание. Она живо представила себе, каково это стоять одетой в защитный костюм, в колпаке с пластиковым забралом на голове и резиновых перчатках и смотреть, как твой ребенок, который еще пару дней назад был так полон жизни, медленно угасает. Она подумала о безграничном горе осознания неизбежности, когда мать в какой-то момент перестала молиться о том, чтобы сын выжил, и стала молиться о его смерти.

Петра не была там, не видела этого, но знала, что все так и было.

Когда скорбящие пошли к парковке, одна из женщин, державшаяся позади, остановилась рядом с Петрой. Молодая, чуть за двадцать, одетая в светлые тона. Они обе посмотрели на могилу.

– Вы знали Исмаила?

Петра почувствовала приятный сладкий аромат духов. Сама она ничем подобным никогда не пользовалась, только дезодорантом без запаха. В лаборатории это запрещается. Она протянула руку и представилась.

– Нет. Я познакомилась с ним только после того, как он заболел. Он… меня это потрясло. Я не хотела мешать вам.

– Вы знаете, от чего он умер?

Женщина повернулась к ней.

– Нам выдали только урну. Почему они сожгли его?

Петра покачала головой.

– Я не знаю.

Женщина посмотрела на нее, и Петре стало стыдно за ложь.

– Вы не мешаете, – сказала та.

Ворон вернулся. Блестяще-черный, он кружил над ними в ярко-голубой небесной вышине.

Петра сняла шаль, свернула ее и положила на нагревшуюся от солнца крышу машины. Стала проверять мобильный, вдруг кто-то пытался ей дозвониться, и поэтому не заметила черную «Ауди», пока та не поравнялась с ней. Затемненное стекло беззвучно опустилось, и в окне показалась крысиная морда мужчины.

– Помни о своем обещании, – сказал он, приложив указательный палец к губам.

Петра не узнала его. Но она сразу поняла, кто его послал.

Глава 48

Сейчас

Вот и пришла зима. На разломанном дереве только кора крепила к стволу ветку, упавшую в реку. Там она крепко примерзла, согнувшись дугой. И дерево, и лед были покрыты толстым слоем снега. Посередине реки Акерсэльва оставалась только узкая полынья. Фредрик Бейер взглядом следил за журчащей водой. Внизу, у моста Саннербруэн, река расширялась, и там, в глубине гранитного свода, висели сосульки величиной с палец в ожидании потепления. И только тогда они начнут расти и становиться большими, пока под своей тяжестью не оторвутся и не поплывут к водопаду, который только называется Верхним, а на самом деле находится на двести метров ниже, и там разобьются.

Пешеходная дорожка была почищена и посыпана. Сугробы желтели от мочи. Фредрик замерз, но не торопился идти. Он знал, что его ждут в квартире Леонида Гусева. Кафа Икбаль, Себастиан Косс и Андреас Фигерас. Но Фредрик мерз и не двигался с места.

Почему Андреас не ответил тогда, когда они звонили?

Водитель эвакуатора никак не мог найти их, и Андреас пошел его встретить. В шуме мотора он не услышал звонок.

Фредрик набрал в ладонь снега и начал мять его. У него не было никаких причин не верить Андреасу. Никаких, кроме тлеющего неприятного ощущения.

Было и еще кое-что. Пока Кафа стояла, склонившись над ним в коридоре, ее шарф соскользнул. И он точно знал, что увидел. Сине-желтые синяки на ключицах и шее. Когда он спросил, она засмеялась. Сухим холодным смехом. Он даже не помнил, что она тогда ответила. Какой-то несчастный случай.

Фредрика знобило, но не из-за холода. Его трясло, потому что он боялся. Самого себя. Неужели он теряет хватку? Та ночь с таблетками. В ту ночь над ним кружились звезды снов и страха, реальности и тоски. Он лежал на улице. Свет от фонарей превратился в капли дождя, или пепел, или снежинки, они смешивались с его потом, растекались по коже и затекали в нос и рот, а он втягивал носом и слизывал все это с усов и уголков рта.

Неужели он больше не может отличать правду от лжи? Факты от фантазий? А что, если Кафа и Андреас говорили правду? И сомнения – всего лишь эхо его запутавшегося разума?

Фредрик со всей силы бросил комок. Снежок со шлепком попал по ветке, и весь снег осыпался на замерзшую реку.

Фредрик натянул бахилы на резиновом коврике, положенном у входа в квартиру. Кафа ждала в гостиной вместе с Коссом. Инспектор посмотрел на него и прикусил нижнюю губу.

– Икбаль рассказала, что это ты позвонил? И угрожал пойти к прессе, чтобы заставить людей из разведки встретиться с нами?

Зачем Кафа рассказала ему об этом? Фредрик сделал вдох через нос и приготовился к выволочке.

– Я не угрожал. Я именно так и собирался сделать, – проворчал он.

Косс только поднял ладони.

– Хорошая идея, – сказал он. – И начальник Неме тоже так думает.

Кафа самодовольно улыбнулась. И махнула рукой, подзывая Фредрика к дивану. На потертой диванной подушке лежал кусок белого полиэтилена, а на нем – фотография.

– Она была зажата между двумя книгами на полке, – сказала она.

Опять та девочка. Фредрик узнал желтизну и блеклые цвета на снимке. Но это был не портрет девочки, а общая фотография класса. Около двадцати мальчиков и девочек выстроились у доски, исписанной рядом чисел и кириллических букв. Над доской висела фотография. Михаил Горбачев. Лидер СССР с 1985 года и до распада страны шесть лет спустя. Одна из учениц жирно обведена черным фломастером. Это была она. Девочка с фотографии «Калипсо».

– На ней та же одежда… – медленно произнес Фредрик.

Кафа показала на расплывшуюся от времени печать в нижнем углу фотографии. Там было написано кириллицей: Заозерская школа 289. Фредрик непонимающе уставился на нее.

– Заозерская школа 289, – прочла она.

– Заозерская?

Кафа кончиком языка облизала верхнюю губу.

– Заозерск – город недалеко от Мурманска. Небольшой, примерно десять тысяч. До перестройки назывался просто Мурманск-150. Закрытый город.

– Закрытый город?

– Тот, в который имеет доступ только авторизированный персонал. Поскольку Заозерск – место проживания личного состава российского Северного флота. Ее родители, по крайней мере один из них, должны были быть военными.

Фредрик снял очки. Протирая их рубашкой, подумал о мужчине, лежавшем в соседней комнате с собственными мозгами во рту.

– Гусев был генералом… мог он… мог он быть ее отцом? Может быть, поэтому он хотел в Норвегию? Чтобы… – От антидепрессантов мысли спутались. Он с силой моргнул и начал заново. – Эти морские егеря, угодившие на чужую территорию. Может быть, они что-то сделали с ней?

Кафа в сомнении покачала головой.

– Зачем ему обводить на снимке собственного ребенка?

Да уж, зачем? Но зачем тогда кому-то убивать Леонида Гусева? Информация, имеющая важное значение для королевства, как сказала Юдит Йедде. Но что такого мог знать российский генерал в отставке, что могло быть настолько важным, что на кон была поставлена человеческая жизнь? Что, если Гусев приехал сюда не для того, чтобы передать секретную информацию, а с каким-то заданием? Заданием лично от себя? Или от кого-то еще?

Фредрик повернулся на звук шарканья бахил по ковру и увидел Андреаса. Тот был как обычно безукоризненно одет, но бледный, и Фредрик понял, что он уже заходил в комнату с покойником. Он посмотрел Андреасу в глаза. Было ли… было ли в них что-нибудь? Уклончивый взгляд, какие-то признаки раскаяния за то, что оставил коллег в беде?

Андреас дружески хлопнул Фредрика по спине.

– Все нормально?

Фредрик сглотнул.

– Это не первый визит Гусева в Норвегию, – сказал Андреас. – Он подавал на вид на жительство еще восемь лет назад. И тогда получил отказ. И о нем ничего не было слышно до прошлого лета. Когда он по новой запросил разрешение.

– Значит, он приехал летом?

Андреас покосился на Кафу, которая задумчиво покачала головой.

– Мы думаем, что раньше, – сказала она и отодвинула снимок в сторону. Под фотографией класса лежал конверт, без адреса, только с краткой надписью. «Итоговая зарплата, апрель – май. Джавад».

– Джавад?

– Да хрен его знает, – сказал Андреас. – Но очевидно одно, что Гусев работал на какого-то Джавада, и тот пишет по-норвежски. Там еще осталась пара сотенных купюр. Конверт лежал в словаре в спальне.

Опять пошел снег. Крупные, мягкие как шелк хлопья ложились на улицы и на людей, и когда Себастиан Косс завел свой «Мерседес СЛС АМГ», снежные кристаллы быстро растаяли на блестящем капоте.

Фредрик постучал по стеклу.

– Есть место? – буркнул он.

Косс непонимающе помотал головой и чуть приоткрыл окно.

– Бейер?

– Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Инспектор уставился на Фредрика с таким видом, будто он только что угостился едой из его тарелки. Через мгновение дверь «крыло чайки» у пассажирского сиденья поднялась.

– Бейер? – инспектор повторил вопрос, пока они разгонялись вниз по Маридалсвейен.

– Педер Расмуссен. Я хочу, чтобы мы установили за ним слежку. В связи с этим делом.

– Расмуссен? Из того дела, над которым работает Франке? Тот, что избивает жен?

– Колотит и убивает жен, и бьет детей.

Фредрик рассказал о фотографии, которую он увидел в подвале Морениуса.

– Андреас думает, что я ошибаюсь. Что я… вижу связи, которых нет. Но послушай… Первая жена Расмуссена была русской. Он убил ее восемь лет назад. В то же самое время Гусев запрашивает вид на жительство в Норвегии. Этой весной Расмуссена выпустили из тюрьмы, а пару месяцев спустя Гусев снова запрашивает вид на жительство. Теперь Гусев убит, а Расмуссен исчез. Я думаю, тут есть связь.

Ремень безопасности натянулся на груди, когда Косс затормозил на красный свет. Он усиленно забарабанил пальцами по звезде на руле.

– Какая связь? – спросил он. Не враждебно. Но и не дружелюбно.

В мысленных построениях все было так складно. Фотография, которая попалась ему на глаза в подвале. Свидетель, вдова в доме Морениуса, которая видела мужчину, похожего на Педера Расмуссена. Связь с Россией и совпадающие отрезки времени.

Только когда Фредрик назвал весь ряд косвенных улик, он увидел, как неубедительно все это прозвучало. И понял, что сознательно добавил кое-что от себя. Интуицию. Чувство, настаивающее на том, что он не принимает желаемое за действительное. Фредрик представил перед собой Якоба. Иногда сын откладывал ноты в сторону. Закрывал глаза и позволял пальцам просто скользить по струнам альта. И тогда гармонии находили сами себя.

В этой теории тоже была гармония. Мелодия, звучавшая так хорошо, что никак не отпускала.

Себастиан Косс был юристом. И как никто знал, что в суде часто поют фальшиво.

– Бейер. Я не говорю, что ты ошибаешься. И не говорю, что ты прав. Но ты должен дать мне что-то большее.

Фредрик откинул голову на неудобный подголовник.

– Я знаю, – простонал он. – Дай мне немного времени. И пожалуйста, не говори ничего Андреасу.

Глава 49

– Последний шанс, Лангеманн[26].

Беттина встала за спину Фредрика, сидевшего на кухонном стуле, и сильными пальцами начала массировать его шейные позвонки. Фредрик откинул голову назад, наслаждаясь мурашками, побежавшими от расслабления мышечных зажимов. – Уверен, что тебе нужно работать? В субботу?

Она приоткрыла полотенце и наклонилась над ним. Длинные ногти с фиолетовым лаком похотливо и болезненно вонзились в кожу плеч и вдоль рук. Фредрик почувствовал ее горячее дыхание на своем затылке, а на плечах – ее маленькие груди, еще пышущие жаром после душа. Она пахла желанием и «Тимотеем». Беттина зубами потеребила его волосы, провела ладонями по его голой груди и скользнула пальцами ниже.

– Беттина, Якоб же здесь…

Она вонзила передние зубы в его темя и это было уже не ласково.

– Ну ладно. Тебе же хуже. Мы с Кресус пойдем на лыжах. Так что работай хоть до смерти.

– Могу отвезти вас, – предложил Фредрик. – В «Воксеносене» будет конференция Вооруженых сил, у Холменколлена. Высажу вас у Фрогнерсетерен.

Когда-то Беттина говорила, что Фредрик дает ей в постели все необходимые тренировки. Теперь, очевидно, ей стали нужны гоночный велосипед, горный велосипед, абонемент на бикрам-йогу и набор смазок для лыж в подвале.

Фредрик проводил ее в коридор и попытался поцеловать перед тем, как она пошла подготовить лыжи. Она уклонилась от поцелуя. Он задержался в коридоре и стал слушать. Якоб репетировал, оставив дверь приоткрытой. Он играл то самое произведение, которое собирался исполнять на рождественском концерте. Медленная, красивая, тонкая и жалобная мелодия.

Фредрик тихо открыл дверь. Сын сидел к нему спиной. Он должен будет выступать на концерте вместе с бывшим студентом академии, роялистом или как там это называется, с парнем, играющим на рояле, и Якоб слушал аккомпанемент в наушниках. Они плотно прижимали темные кудри к большой склоненной голове, качающейся в такт с музыкой, и Фредрику показалось, что сын поразительно красив.

Сын, должно быть, почувствовав взгляд отца на затылке, отложил альт на кровать, снял наушники и повернулся.

– Слушай, па..

– Да?

– Сходим на концерт?

Фредрик даже не сумел скрыть удивления.

– Да… Что за концерт?

– Лоуренс Пауэр. Он будет играть в Концертном зале.

Лоуренс Рейнхолдс, Лоуренс Ферлингетти, Дональд Лоуренс и «The Tri-City Singers»… Фредрик покопался в памяти, но был вынужден сдаться.

– Он играет на альте.

Конечно.

– Охренительно круто.

– Это не очень хорошее слово…

– Он играл во всех крупных филармониях. С Лондонским Симфоническим оркестром, Оркестром Английской палаты, Бергенской филармонией, Королевской Стокгольмской филармонией. Он такой…

– Охренительно крутой, – закончил за него Фредрик.

– Он играет на альте, которому больше четырехсот лет. Сделанный мастером по изготовлению инструментов из Болоньи, Антонием Бренси. Звучание такое…

– Охренительно крутое, – сказал Фредрик.

Якоб строго посмотрел на него.

– Не выкобенивайся.

– Прости. Что будет играть?

Оказалось, что «Ромео и Джульетту» Сергея Прокофьева. Отлично, подумал Фредрик. Еще один русский. Может быть, он сможет списать эти траты с налога. И они вместе с сыном заказали билеты. И для Беттины тоже.

Глава 50

Завеса над городом была цементного цвета, и по склонам Холменколлена плыл туман. Густой, влажный туман. Фредрик сбавил скорость и сосредоточил внимание на задних фонарях ехавшей впереди машины. Только у самого лыжного трамплина они вырвались из тумана. Вдруг небо стало синим как море, и снег заискрился в лучах солнца.

– Как там Андреас называет этот трамплин? – спросила Беттина.

Она сидела сзади и, наклонившись вперед, делала массаж спины Кресус, стоявшей на сиденье рядом с Фредриком. Спаниэль сильно сопел. Кресус укачивает в машине, и если она не получит место спереди, у нее случится расстройство желудка. Массаж спины пока что шел ей на пользу.

– Гинекологическое кресло, – сухо ответил Фредрик. Плоский юмор, типичный для Андреаса, но Фредрику все же понятно, что тот имеет в виду. Изогнутый трамплин сливался с метровыми заслонами от ветра, которые сбегали вниз вдоль горы приземления и были похожи на раздвинутые ноги.

Беттина хрипло засмеялась. Такой юмор как раз для нее.

Фредрику пришлось проехать через пост охраны перед тем, как припарковаться у отеля, низкого здания с плоской крышей. В ясный день он бы мог видеть отсюда город и фьорд пятьюстами пятью метрами ниже. Но сегодня не видно ничего, кроме серой каши. Перед ресепшеном стояли полицейские с автоматами и чиновники в темных костюмах.

Полицейский, проверявший документы, узнал Фредрика и помахал за рамкой металлодетектора на ресепшене. Это был один из нашедших «БМВ» Микаэля Морениуса.

– Смотрю, вы всерьез озаботились безопасностью?

– Сам премьер-министр приедет, – весело сказал полицейский.

– Вот как?

– Говорят, он будет открывать бал.

Премьер-министр Симон Рибе. Фредрик не назвал бы его своим знакомым, но они встречались раньше. Дочь одного из государственных советников состояла в общине, подвергшейся бойне в Сульру. Ее звали Аннетте Ветре, и она погибла при взрыве бомбы. В то время Рибе был лидером оппозиции в Стортинге, и Фредрику удалось обнаружить, что его телефоном пользовались для связи с журналистом «ТВ-2», освещавшим дело о бойне. Слишком хорошо его освещавшим. Лидер правых Рибе утверждал, что телефон у него выкрали и тем самым подставили его, и ясно дал понять, что ему не нравится быть замешанным в полицейском расследовании.

Фредрик достал программку из кармана пуховика.

– Но тут ничего нет о его участии.

– Секрет, – сказал полицейский и поднес палец к губам.

Фредрик решил подождать у ресепшена. Не нравилось ему все это. Эта угроза, а теперь еще и премьер-министр. Министр обороны наверняка тоже тут, и всякие высшие чины из министерств и управления Вооруженных сил. Но он все же надеялся, что его коллеги хорошо сделали свою работу. Хорошо.

Симон Рибе – человек такого типа, который всегда выходит сухим из воды. Фредрик наблюдал, как он важно выбирается из черной правительственной машины. Пепельная седина, спина прямая, взгляд застывший. Облегающий костюм, синий галстук партии Хейре. Рибе быстро поправил его узел под воротничком и стал пожимать руки встречающей его группе. Он был на полголовы выше всех. Подмигнув своему советнику, он сигнализировал, что сеанс приветствий ему наскучил. Фредрик помнил этого парня. Неприятное покорное маленькое существо, поднявшееся в чинах и ставшее замом премьера. Рубен Андерсен. Он как будто обнюхал местность и показал лапой в сторону ресепшена. Там он стрелой пробежал через металлодетектор и сделал шаг в сторону, чтобы освободить место для премьера.

Рибе прошел в полуметре от Фредрика, но не удостоил его вниманием. Когда Рубен Андерсен просеменил мимо, Фредрик получил быстрый недружелюбный взгляд и последовал за ними.

Болтовня и шум сразу затихли, как только Рибе вошел в зал конференции. Один из офицеров, угловатого телосложения мужчина с густыми бровями и грустными глазами, постучал по микрофону, проверяя его. Фредрик прищурился и прочел его имя на бейдже. Генерал-майор Гунн.

– Дамы и господа. Ваше превосходительство, – сказал генерал-майор, посмотрев на премьера. Со свойственной ему манерой Рибе зажмурил левый глаз, изучая передний ряд, где бумажные флаги рассказывали, какие страны представляют послы. … – для меня великая радость – представить премьер-министра Симона Рибе.

Рибе хотел сделать шаг вперед, но офицер поднял руку.

– Сегодня премьер-министр несомненно мой начальник. Но когда-то я был начальником премьер-министра Рибе. И лейтенант Рибе был прекрасным агентом.

Рибе подмигнул, и его лицо озарила улыбка. Сейчас очевидно прозвучит тот самый анекдот, который представит его в выгодном свете. Фредрик закатил глаза. Генерал-майор Гунн. Звучит как персонаж из мультфильма.

– Эту историю по-прежнему рассказывают в столовых. Это история об учениях НАТО в губернии Трумс.

Генерал-майор Гунн сделал крошечную искусственную паузу.

– Была холодная осень, и лейтенант Рибе руководил патрулем, который был послан, чтобы отрезать наступление врага. У реки Молсэльва патруль замаскировался, закопавшись в землю. Лейтенант заставил патруль пролежать так сорок восемь часов подряд.

Раздались отдельные хлопки, но офицер снова поднял руку.

– И враг пришел. Но только учения уже закончились. Их сократили именно по причине каких-то технических трудностей. Но как бы то ни было… – он потер ладони в знак того, что приближается к сути, – их задачей было эскортировать британского полковника в аэропорт Бардуфосс. И когда команда грязных солдат неожиданно выскочила из-под земли и открыла огонь, полковник был так ошеломлен, что свалился с джипа и упал навзничь в ледяную воду.

Генерал-майор наигранно засмеялся.

– Говорят, что будущий глава правительства научился искусству дипломатии, когда пытался оправдаться за этот казус. Так давайте же поприветствуем человека из Вооруженных сил, премьер-министра Симона Рибе!

Рибе подождал, пока стихнут аплодисменты, и рассказал свою версию этой истории. Фредрик не в силах был это терпеть. Он уже слышал это раньше. Все уже слышали это раньше, Симон Рибе не скрывал, что он из Вооруженных сил.

– Инспектор Бейер, правильно?

Фредрик узнал писклявый голос и прохладно улыбнулся.

– Старший инспектор.

– Я думал, вы работаете над расследованиями убийств? Или вы перешли в охранники отелей? Наверное, платят лучше?

– Было письмо с угрозой, – кратко ответил Фредрик. – Я занимаюсь этим делом.

Вице-премьер Рубен Андерсен потер свою крысиную физиономию. Чтобы замаскировать редкую растительность на ввалившемся подбородке, он отрастил сальную бороду. Андерсен стоял рядом с Фредриком и покачивал головой в такт речи Рибе. Слегка подергиваясь, он отмечал высшие точки в речи. Они отрабатывали это, и очевидно сценарий выступления готовил тщедушный советник.

Фредрик положил руку ему на плечо.

– А российский представитель здесь? Разве мы не враги? – прошептал он ему на ухо.

– Дипломатия, – пискнул Андерсен, словно Фредрику это понятие не знакомо. – У Норвегии нет врагов. У нас есть союзники и соседи. Россия – наш большой сосед, а ее посланник – гость министра обороны. Видите человека, сидящего за ним? В форме?

Андерсен кивнул в сторону маленького очкастого мужчины в необычной форменной фуражке.

– Это новый московский военный атташе в Норвегии, Федор Ларинов. Важно, чтобы он правильно понял намерения нашего народа.

– Держи друзей близко, а врагов – еще ближе? – предположил Фредрик.

Андерсен застонал и повернулся к нему.

– Якоб Бейер – ваш сын?

Фредрик вопросительно посмотрел на него.

– Мне пришло это в голову, когда я смотрел программу рождественского концерта в Музыкальной академии. Вы похожи. Только он немножко… круглее.

– Вы хотите меня обидеть? Нас? Якоба?

– Нет же. Будем надеяться, что у сына не отсутствует музыкальный слух, как у отца, – сухо сказал Андерсен.

Фредрик раздумывал над ответом, когда двое охранников вдруг отодвинули его в сторону. Они освобождали себе проход к Симону Рибе. Вдали раздался звук сирены.

Глава 51

Убежище находилось в подвале отеля, и Фредрик был рад, что это не ему пришлось провести сорок минут за стальной дверью с премьер-министром страны.

Инспектор полиции Косс с белым лицом вышел из убежища. Не произнеся ни слова, он промаршировал в переговорную, где собрались полдюжины начальников полиции. На столе лежал пистолет «Хеклер и Кох P7». Военная модель. Все присутствующие потупились, когда Косс во второй раз за короткое время схватил телефон, пищащий в кармане, резко взглянул на него и отклонил вызов.

– Как отвратительно непрофессионально, – сказал он, стукнув кулаком по столу.

Оружие было спрятано под потолочными панелями в вентиляционной шахте в коридоре между переговорными.

– Офис премьер-министра интересуется, как, черт возьми, мы могли не заметить заряженный пистолет всего в нескольких метрах от места, где должен был произносить речь Рибе. И это после того, как мы получили прямую угрозу. Премьер не в восторге. Поверьте мне.

И судя по общему настроению, он не был единственным.

– Начальник Неме лично звонил премьер-министру с извинениями.

Непозволительное упущение. Мало что в жизни Тронд Антон Неме презирал больше, чем полицейских, позоривших отделение своим непрофессионализмом. Ведь это попадет в заголовки. А реакция прессы досаждала начальнику полиции как песок в плавках. Неме был известен тем, что в таких случаях начинал неистово отмывать зад.

Ответственным за безопасность был комиссар из участка Майорстуа. Фредрик его не знал и не сочувствовал ему. Он заслуживает взбучки.

– Конечно, я беру на себя всю ответственность, – угрюмо произнес парень.

Фредрик ожидал, что Косс позволит себе еще пару пинков, ведь парень и так уже лежал на лопатках, но через несколько секунд он только махнул рукой, чтобы все вышли.

– Теперь мы мало что можем с этим сделать. Позаботьтесь, чтобы оставшаяся часть конференции прошла без сучка без задоринки.

Косс поднял голову.

– Бейер. Останься.

Что такое? Даже самому Себастиану Коссу не удастся повесить эту оплошность на него.

Косс подождал, пока последний выходящий закроет за собой дверь. Провел руками по прилизанным волосам, достал из внутреннего кармана бумажный платок и стер остатки геля с пальцев.

Телефон Косса опять зазвонил. На этот раз он ответил.

– Да, – его голос был мрачен. – Гюру. Твою мать, у меня нет на это времени. Езжай в травмпункт или подожди приема у врача в понедельник. Слышишь?

Фредрик представил перед собой портрет жены Коса, украшавший его письменный стол. Он бы чей угодно стол украсил. Она была еще большей блондинкой, чем ее муж, с внешностью, требовавшей денег, высокой устойчивостью к препаратам для кожи и большим количеством времени. Фредрик не мог представить ее в государственном травмпункте Осло, со всеми хриплоголосыми сумасшедшими, сидящими там в очереди. Фредрик сделал несколько шагов к двери. Быть свидетелем разговора ему было ни к чему. Но Косс уже положил трубку.

– Чертов сумасшедший дом, – пробормотал он и решительно указал Фредрику на стул. Сам он остался стоять. Сделал глубокий вдох. – Ну, что мы, черт возьми, имеем?

Да, что мы, черт возьми, имеем?

– У меня есть одна гипотеза… – медленно произнес Фредрик.

Косс не любил гипотезы. Он любил факты.

– В сундуке с военным снаряжением на Бюгдей мы нашли патроны к ручному оружию. Но не само оружие. И если исходить из того, что письмо с угрозой отправил Аксель Тране, я думаю – это тот самый пистолет, – Фредрик кивнул на стол, – … из сундука Тране.

Его первой мыслью было, что сам Аксель Тране подложил пистолет. Потому что когда ты оказался в такой ситуации, что вынужден жить двадцать лет своей жизни скрываясь, то да, тогда тебе есть за что мстить. Затем его убил кто-то, видимо раскрывший его планы.

– Но зачем было Тране сначала планировать покушение, а потом отправлять письмо с угрозой? – сказал Фредрик. – Это не логично. Логично было бы, если бы кто-то попросил у Акселя оружие. Но когда Аксель Тране понял, для чего будет использовано это оружие, он послал предупреждение. И его убили за то, что он все разболтал.

Себастиан хмыкнул, и его рот скривился в каком-то подобии улыбки. Такую версию можно сообщить начальнику полиции.

Глава 52

Метель была такой сильной, что Фредрик едва различал свет из окон отделения полиции. Он опять проснулся слишком рано и, стоя у фонарного столба в парке, смотрел в темноту. В зимние ночи снежинки, падающие на шапку, на капюшон куртки, плечи и руки, создавали ощущение покоя. Когда он ловил их рукой, они оказывались едва ли больше ногтя младенца. И тем не менее они покрывали землю бескрайним белым одеялом. Ложились сугробами метровой высоты и закрашивали городские шлаки и нечистоты.

Результаты экспертизы виллы Бюгдей готовы. Аксель Тране действительно жил здесь. И долго. Его следы нашли повсюду. ДНК, отпечатки пальцев и одежда. Остатки щетины и волос в сливе. Но кроме этого, они нашли еще и отпечатки другого человека. Вряд ли их можно будет идентифицировать. Нечеткие, от довольно небольших пальцев. Женщины или ребенка.

Была одна женщина, с которой они не поговорили. Свадебный фотограф Агнес Усе. Согласно реестру населения, в этой стране есть только одна Агнес Усе. Сорок семь лет, врач в раковом отделении больницы Уллевол. Живет на Урмея, недалеко от центра. Не она ли угостила Акселя Тране инсулином? Не она ли отравила его? Фредрик подумал об иве в саду на Бюгдей. «Агнес + Аксель».

Мокрые следы в коридоре говорили о том, что не у него одного бессонница. Фредрик остановился у входа в опенспейс. Ну конечно. Одета в белый свитер с высоким горлом. Черные волосы собраны в растрепанный низкий узел, и туда-сюда водит пальцем по темной брови. Кафа сидела, склонившись над столом, и, сощурившись, смотрела на монитор. Фредрик сразу догадался, что она собиралась идти в спортзал, так как увидел полоски на ее тренировочных штанах и кроссовки кислотно-яркого цвета под столом.

Вместо того, чтобы подойти к Кафе, он поспешил к кофемашине в коридоре и вернулся с двумя чашками.

– С понедельником?

Она подняла глаза и еле заметно улыбнулась.

– Привет, Фредрик.

И до того, как он успел придвинуть стул к столу, она повернула к нему монитор.

– Узнаешь этого парня?

Фредрик наклонился ближе. От Кафы пахло сном.

– Твою мать.

– Вот-вот. Тересе Грефтинг послала мне этот файл вчера вечером. Они нашли его отпечатки в «БМВ».

У мужчины на снимке было удлиненное, угловатое лицо. Нездоровая кожа не выбрита, тупые глаза уставились пустым взглядом на тюремного фотографа. Длинные жидкие светлые волосы свисали с обеих сторон головы. Убийца с ледорубом. Вонючее чудовище, которое хотело убить его в квартире Леонида Гусева.

– Хорошо, – сказал Фредрик и уселся на стул.

Кафа была воодушевлена.

– Они все выходные работали над машиной. Тересе пишет, что похоже кто-то пытался протереть салон тряпкой, смоченной в спирту, но, видимо, зря старался. Эксперты нашли отпечатки двух человек. Микаэля Морениуса, он же владелец машины, и вот его, – сказала она, направив непокрашенный ноготь на экран. – Синдре Борх. В уличной среде известен как Каин.

– Уличная среда…

– Профессиональный преступник. Без определенного места жительства. Садился и выходил из различных учреждений до тех пор, пока не стал половозрелым.

Кафа не рискнула употребить другое определение.

– Синдре Борх вырос с матерью в Холменколленосене. Относительно благополучная дамочка, адвокат в фирме. Сейчас мертва. Десять-пятнадцать лет назад он был довольно известным рэкетиром. Осужден за разные насильственные преступления, наркотики и сутенерство.

– Это неудивительно.

– Я нашла протокол его старого допроса после изъятия амфетамина. Он тогда и сам был под хорошим приходом. Но в последние годы как будто бы успокоился.

Спиды, подумал Фредрик. Одно из худших существующих сегодня веществ. От него люди становятся психами, жестокими, непредсказуемыми, не едят и не пьют, а слезть со спидов – ад, если уже попался на крючок. Дилеры мешают эту наркоту с всевозможным дерьмом, от стирального порошка до картофельной муки, к тому же эта дрянь дешевая. Пятьсот крон налички, и скромного достатка потребитель может испытывать эти страдания с пятницы по понедельник.

– Мне не показалось, что он успокоился во время нашей последней с ним встречи.

– Да уж, – сказала Кафа. – Но в последние годы его арестовывали только один раз. За хранение темгезика.

Фредрик вопросительно пожал плечами.

– Такое же вещество, как субутекс, только помягче. Синтетический опиоид, используется, чтобы вывести наркоманов из героиновой зависимости. Болеутоляющее и успокаивающее. Те, кто употребляют темгезик как наркотик, обычно колются шприцем или толкут таблетки в порошок и нюхают.

Кафа сделала быстрый глоток кофе, половину процедив между зубов обратно в чашку, и перелистнула на следующую фотографию. На ней были цветы, которые они видели в окно машины, несколько шоколадных сердечек в красной оловянной фольге и маленькая открытка, какие обычно дают бесплатно в цветочных магазинах. «Моей самой любимой Лин».

– Лин?

– Я как раз над этим работаю.

Она положила свою руку на руку Фредрика.

– Тебя ничего не поражает в этом?

Он откинулся на стул назад, но не отнял руки.

– Каин, – сказала она. – Если есть Каин, то должен быть и Авель?

Глава 53

Женщина, надвинув шапку низко на лоб, прятала нос и рот в толстый, обнимающий шею шарф. Снег лежал даже на Финнмаркгате, улице с оживленным движением, и ей пришлось наклониться вперед и, толкая детскую коляску, прокладывать себе тропу по пешеходной дороге, ведущей от парка к музею Мунка. Фредрик выключил подогрев сидений и нетерпеливо постучал пальцами по рулю. Дворники беспрестанно носились по лобовому стеклу.

– Ты права, – сказал он, не глядя на Кафу. – Каин и Авель. Их двое. Каин использовал ледоруб, чтобы убить Леонида Гусева, и тем же орудием убили Морениуса. Что закоренелый наркоман мог хотеть от таких людей? Агента разведки и русского невозвращенца? Каин разговаривал с кем-то по телефону перед тем, как собирался убить Юдит Йедде в подвале Морениуса. Есть кто-то, кто стоит за всем этим. Заказчик.

– Кстати, у него был рак, – сказала Кафа.

– У кого?

– У Гусева. Звонил патологоанатом Хайссман. У генерала было полно метастаз. Нелеченый рак. Ему недолго оставалось.

– Хм, – ответил Фредрик.

Около площади Александра Кьелланда он остановился у дома престарелых и инвалидов. Кафа попросила его заехать сюда.

– Спасибо, – сказала она и выскочила из машины.

Фредрик еще никогда не видел пакистанца в парике. Но когда Джавад Джавас нагнулся к посудомоечной машине, следователь понял, что иссиня-черная копна на темени никак не могла расти бок о бок с седыми волосинками на шее. От приложенного усилия Джавад издал стон, точно так же, как застонал Фредрик, когда положил свое полицейское удостоверение на барную стойку полторы минуты назад.

– Этот русский, – фыркнул Джавад и покачал головой. – С ним было так щертовски много проблем.

Фредрик был не совсем уверен, что Джавад Джавас пакистанец, хотя акцент явно указывал на это. Выглядел он скорее как североафриканец. Еда, которую подавали в этом окрашенном в темный цвет заведении со стенами, покрытыми войлоком ирландского зеленого цвета, была греческой.

Фредрик побывал уже у двух торговцев овощами и одного продавца подержанных машин. Всех их объединяет одно – владельца зовут Джавад. Так же, как и человека, заплатившего Леониду Гусеву итоговую зарплату в конверте. И вот теперь Фредрик стоял в этой забегаловке. Сквозь немытые окна он различил дом, где жил Гусев, с другой стороны парка.

– Он тут работал?

– А вы в полиции не общаетесь между собой?

– Что вы имеете в виду?

– Они уже приходили и хотели поговорить о Леоне. – Джавад взял стакан и поднес его к свету. – Леон, Леон, Леон. Что такого сделал старик Леон?

– Приходили из полиции?

– Не знаю. Но кто еще ходит вот так и спрашивает? – Джавад сделал произношение норвежским. – Расскажите мне о нем! Покажите ваше документы! Какая температура в холодильной камере? Почему у вас просроченные сосиски?

Он широко улыбнулся и подмигнул Фредрику.

– Я шучу. Я знаю, что полиции дела нет до сосисок. Это работа Службы по надзору за пищевыми продуктами.

– Но… Тот, кто приходил…

– Нет, это не мужчина. Старуха.

– Она не оставила вам свой номер?

Владелец покачал головой. Фредрик сел на барный табурет и попросил кофе.

– Что вы рассказали ей?

– То же, что расскажу и вам сейчас, – ответил Джавад.

Около года назад Леонид Гусев увидел объявление в окне, где было написано, что им требуется помощь. Джавад представлял себе кого-нибудь моложе, школьника или в таком духе, но Гусев был настойчив.

– Кроме того, он явно хотел, чтобы ему платили наличными, – резко сказал Фредрик. – Не платить налоги. Выгодно для русского и выгодно для вас.

Джавад посмотрел на него грустными глазами.

– Налоги, – пробормотал он и потряс указательным пальцем перед лицом Фредрика. – Вы думаете, у меня нет детей? Вы думаете, моей старой матери не нужна помощь, когда она болеет? Потому что я иностранец? Я плачу налоги, все, кто здесь работают, платят большие налоги. Но Леон не мог платить налоги. У него не было разрешения. На работу.

– Бедняга, – иронично отозвался Фредрик.

Леонид Гусев был прекрасным поваром и отлично делал свою работу. Но через несколько месяцев он начал отлынивать. А однажды Джавад застал Гусева за тем, что Гусев подавал бесплатную еду какому-то гостю.

– И не в первый раз, как я понял. Я сказал, что ему нельзя так делать. Но он продолжал. Опаздывал, иногда вообще не приходил. Поэтому когда… – Джавад поднял уголки рта и раскинул руки. – Расчет.

Гостем был крупный мужчина с маленькими опасливыми глазками. Приличного возраста и абсолютно лысый.

– Вы знаете его имя?

– Нет. Но это он забрал конверт с деньгами.

Джавад плечами показал, как тот вразвалку зашел в кафе. Как боксер.

Фредрик поблагодарил его и пошел к выходу. Когда он открыл входную дверь, зазвонил колокольчик, и холодный ветер подул в лицо. Фредрик остановился и сощурился от снежной вьюги. Затем захлопнул дверь и вернулся обратно к стойке. Джавад вопросительно взглянул на него. Фредрик положил перед собой визитку. Перевернул ее и показал на телефонный номер.

– Объясните, кто вы такой, и скажете, что друг русского опять нарисовался.

Глава 54

Мусака Джавада Джаваса оказалась не так уж плоха, и Фредрик, завидев фигуры на улице, быстро запил ее остатки чуть теплым кофе. Полутемное помещение ресторана было поделено на две части, и гостям нужно было пройти через галерею, чтобы попасть внутрь зала. Никаких других посетителей здесь не оказалось, и Фредрик сел у окна. Держа в руках пустую кружку, он ждал, когда раздадутся звуки шагов по каменному полу в переходе.

Даже через запотевшие круглые очки Юдит Йедде Фредрик увидел ее сверкающий от ярости взгляд. Быстро промаршировав через зал, она уперла руки в бока и встала перед ним. Свен был столь же невыразителен, как и в прошлый раз. Он безразлично прислонился к стене с обоями в переходе.

– Фредрик Бейер. Вы впустую тратите наше время.

Он сложил руки на столе.

– Разве закон не запрещает военной разведке в Норвегии следить за норвежскими гражданами? – он напрягся, чтобы сохранить подчеркнуто деловой тон.

– Леонид Гусев был русским.

– Но Педер Расмуссен – норвежец, – парировал Фредрик.

Юдит Йедде обернулась и посмотрела на Свена. Он вроде бы кивнул, если только это не было клеванием носом в дреме. Вдруг Фредрика осенило, что он, возможно, мог ошибаться. На первой встрече он предположил, что Йедде была вышестоящей из них двоих. Она вела разговор, в ее манере поведения чувствовалась властность. Но, может быть, все совсем наоборот.

Йедде вздохнула и стала стягивать с рук белые перчатки. Палец за пальцем. Затем сняла шаль, открыв седые коротко постриженные волосы, и стала напоминать скорее повара из телепередачи, а не агента. Медленными движениями расстегнула пальто, и взгляду Фредрика открылся облегающий, очень стильный и дорогой черный костюм. Она повернула пальто, поправив в нем плечики, и повесила на крючок у окна, положив сверху шаль. Усевшись, она слегка поддернула браслет на руке, так чтобы замок оказался под запястьем.

Фредрик уже было собрался напомнить ей, что часы судного дня тикают, и никто из них не становится моложе, когда она наконец заговорила.

– Я ведь рассказывала вам, что Микаэль Морениус в качестве нашего агента работал в Москве, да?

Фредрик утвердительно кашлянул.

– Педер Расмуссен был одним из контактов Микаэля там. Это он уговорил Леонида Гусева поговорить с нами.

Фредрик зажмурил глаза и перегнулся через стол.

– Вы… вы с ним сотрудничали? – он опасливо покачал головой. – Вы знаете, что сделал этот человек? – прошипел он.

Йедде снова вздохнула, но лицо ее осталось непроницаемым.

– Педер Расмуссен сотрудничал с нами задолго до того, как его осудили за убийство жены. Расмуссен – фармацевт по образованию. Он был в Москве директором завода по производству лекарств и хотел обосноваться там, – рассказала она.

Надо же, директор.

– Люди на таких должностях могут иметь информацию о тех, кто может быть нам полезен. Поэтому вполне естественно, что мы… присматривали за ним.

– Он был шпионом?

Она покачала головой.

– Сегодня такие понятия имеют незначительную ценность, Бейер. Он выполнял свою работу, для своего работодателя. Мы никогда не давали ему заданий и не платили зарплату. Но он сообщал нам о том, что видел, о людях, с которыми говорил и которые могли представлять для нас интерес.

Она холодно улыбнулась.

– Все это делают. Во всех странах, во всех больших компаниях. Можете называть это частью расширенного общественного договора.

Слова, подумал Фредрик. В наши дни все можно свести на нет, выбрав нужное слово. Шпион и убийца? Нет, услужливый гражданин, как оказалось.

– После того, как Расмуссен вернулся в Норвегию, Микаэль не связывался с ним. Думаю, Микаэль даже не знал, что тот сидел в тюрьме, до того, как Расмуссен прислал ему письмо. В нем он утверждал, что знает российского гражданина, обладающего информацией, угрожающей государственной безопасности Норвегии.

Йедде взяла замочек на браслете и с силой почесала им запястье.

– Угроза государственной безопасности, Бейер. Что мы должны были сделать? Отказать ему из-за его криминального прошлого? Пойти на риск, предполагая, что он лжет?

Она отрывисто вдохнула через нос.

– Конечно нет. Мы долго вели переговоры о встрече с русским. Педер Расмуссен не хотел рассказывать ничего, кроме того, что тот раньше был русским генералом и сейчас он находится здесь, в Норвегии. Мы узнали об имени Гусева только за день до их встречи с Микаэлем. За день до исчезновения Микаэля.

Йедде подняла три пальца вверх.

– Гусев требовал долгосрочного вида на жительство в Норвегии, солидную пенсию и положительного настроя, когда он подаст заявку на гражданство. Микаэль встретился с ним в тайном месте.

Она сжала руку в кулак.

– Во время встречи они позвонили мне, и я говорила напрямую с Гусевым. Мы гарантировали, что выполним нашу часть договоренности. Гусев со своей стороны сообщил, что передал что-то Микаэлю. Что-то, что подтверждает его историю.

– Что же?

– Я не знаю. Мы не могли обсуждать такие вещи по телефону. Как я уже рассказывала, мы договорились, что я встречусь с Микаэлем на следующий день. Тогда у нас было бы время верифицировать информацию перед тем, как поставить в известность политическое руководство.

Фредрик откинулся обратно на спинку кресла. Со скрежетом провел руками по щетине на щеках.

– Значит… вы боитесь, что государству угрожает опасность, но понятия не имеете, что это за угроза?

Она улыбнулась без явных признаков радости.

– Верно.

Глава 55

Звук шагов по галерее заставил Фредрика обернуться, и он увидел, что Свен оживился и перегородил проход рукой. Что-то буркнув, он отправил гостей в другую часть ресторана.

Фредрик поднялся с кресла и выпрямил ноги. Колено болело. Когда сидишь слишком долго, оно деревенеет. Он провел руками по пояснице и отклонился назад. Закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Пахло плавленым сыром и влажными коврами. Абсолютное спокойная Юдит Йедде сидела и смотрела на улицу, на человека, счищающего с машины снег.

– А что насчет русских? – спросил Фредрик, сев обратно. – Они могут быть замешаны? Они могут стоять за убийством Гусева?

Йедде перевела взгляд на Фредрика.

– У нас нет никакой информации, указывающей на это.

– Вы спрашивали их? У них новый военный атташе…

Свен снова издал какой-то звук. Это мог быть смех, но больше напоминало мычание мула.

– Федор Ларинов, – сказала Йедде. – Бывший офицер КГБ и ФСБ, долгое время работал в Мурманске. Женат, двое детей и один внук. Изучал историю литературы и музыки до того, как начал военную карьеру. Хорошо говорит по-норвежски и неплохо знаком с нашей обороной, после службы на Кольском полуострове.

И она улыбнулась.

– Но нет. Мы не спрашивали у русских. Если они замешаны, то они и так уже знают. Если нет – им нет нужды знать. Они питаются хаосом и беспорядком. И они все равно не стали бы отвечать на подобные вопросы.

– Ларинов – шпион?

– Разумеется, он участвует в разведывательной работе посольства. Что-то другое было бы служебным упущением.

– Есть ли… – Фредрик чуть помедлил в поисках правильной формулировки, – … существует ли какая-то вероятность, что у Микаэля Морениуса были нечестные намерения?

Казалось, плохо скрытый намек на обвинение не особенно взволновал Йедде.

– Что он работал на русских? Двойной агент?

– Да… или на кого-то еще.

Она сжала губы в знак отрицания.

– Но мы опасаемся другого. Мы боимся, что он стал жертвой двойной игры. Был введен в заблуждение. Может быть, разговоры с Гусевым были только приманкой, чтобы встретиться с ним и похитить. На такой работе как у нас… обрастаешь врагами. И информацией. Информацией, за которую некоторые готовы дорого заплатить.

Хотя испарина на очках Йедде давно высохла, она сняла их и доверительно посмотрела на Фредрика.

– Меня, как его друга и начальника, очень мучает тот факт, что его пытали. Что им нужно было вытянуть из него, Бейер?

Она не ждала ответа.

– Педер Расмуссен как сквозь землю провалился. Конечно, мы подозреваем, что он замешан. Но я не понимаю одного – каков его интерес? Кроме мести. Мести обществу, которое, как он считает, виновато в смерти его сына.

Фредрик поднял брови.

– Он сказал это, когда разговаривал с Микаэлем в тюрьме. Что он винит полицию, общество, да всех нас, на самом деле. И у него образование фармацевта, – добавила она.

– А это играет роль?

– Да. Если принимать во внимание находки в отеле на конференции.

– Какие находки? Пистолет?

– Нет. Панель в вентиляции, где лежал пистолет, была передвинута. Расшатана. Мы очень не любим подобные находки. Что он планировал? Устроить дымовую завесу, чтобы с помощью пистолета совершить покушение? Или что-то другое. Что-то похуже?

Юдит Йедде соединила кончики пальцев.

– Теракт.

Террор. Ее глаза источали и страх, и ярость одновременно.

– Как вы сами отметили, мы знаем, на что способен Педер Расмуссен.

Йедде проверила часы и посмотрела на Свена, который стоял и теребил футляр от электронной сигареты. Затем она встала и принялась оборачивать голову шалью.

– Если это так, – начал Фредрик, – когда вы собираетесь сообщить полиции об этом деле? Нам, чья работа собственно и заключается в расследовании таких вещей?

– Теперь можете считать, что мы вас проинформировали. Но я хочу попросить вас тщательно подумать, как обращаться с этой информацией.

Когда шаль легла как надо, Юдит поставила в ряд солонку, перечницу и грязную тарелку Фредрика.

– Нравится вам это или нет, – сказала она и положила палец на солонку, – но у вас недержание, больше чем у собаки с инфекцией в мочеполовой системе. Если в участке известно, что вы охотитесь за Педером Расмуссеном в связи в этим делом, то это только вопрос времени, когда информация окажется в прессе.

Она переместила палец на перечницу.

– Все откроется в тот же день. История Микаэля, убийство Гусева, Аксель Тране, годами прикрывавшийся своей покойной матерью. Трупы в саду. А потом станет известно, что вы охотитесь за Педером Расмуссеном.

Она взялась за тарелку. Слегка подняла ее, так чтобы соус, остатки мяса и бело-желтые кусочки баклажана слились воедино, напоминая кровавую массу.

– Убийца, который хочет отомстить за смерть сына. Оружие на конференции, полной главных лиц общества. Угроза терроризма. Тогда дьявол вырвется наружу. The shit has hit the fan[27], как говорят наши друзья из Вашингтона. Всем снесут голову.

Йедде отпустила тарелку, и та зазвенела о поверхность стола.

– Будьте уверены в том, что вы делаете, до того как нажать на кнопку.

Фредрик остался сидеть, пока она надевала пальто. Возможно, у нас есть утечка, подумал он. Вопрос только в том, кто пробалтывается.

– Кстати, мы ищем украшение, – сказала она. – Оно выполнено из красных рубинов. Вероятно, оно было у Микаэля, когда его убили. Сообщите, если оно объявится.

Он дождался, пока она закончит одеваться.

– Синдре Борх. Известен под кличкой Каин. Вы знаете его?

– Тот, кто хотел убить меня ледорубом? Убийца Гусева?

Очевидно, не только у прессы были хорошие источники в полицейском участке.

– Нет. Но вполне естественно предположить, что он работает на Расмуссена, – сказала она.

Они пожали руки, и Юдит направилась к Свену.

– Что, если Расмуссен лег на дно не потому, что он мозг, стоящий за всем этим, – Фредрик повысил голос. – Что, если Расмуссен – не охотник? Что, если он прячется, потому что охотятся на него? Точно так же, как и на Микаэля Морениуса?

Йедде остановилась, но не обернулась.

– Эта мысль пугает еще больше, – сказала она. – Потому что в таком случае мы понятия не имеем, с чем столкнулись.

Глава 56

Берит из архива облокотилась на стойку, тем самым предоставив Фредрику обзор такой глубокой ложбинки, по сравнению с которой Гейрангерфьорд – ручеек.

– Извините, но я не могу вам помочь.

– Не можете?

– Ваш коллега уже забрал их. Этот ваш Антонио Бандерас.

– Андреас Фигерас?

Она провела длинными накрашенными красным лаком ногтями по жаропрочному покрытию стойки и ответила на его вопрос, подняв брови.

Берит из архива, именно так ее и звали, была давно замужем, не прикасалась к алкоголю и никогда не участвовала в корпоративах участка. Тут, внизу, была ее маленькая лаборатория течки. Опытные следователи развлекались, посылая сюда парней-практикантов из Высшей школы полиции за материалами допроса эстонско-датских наркоторговцев Фаллосепп и Пениссон. Иногда Берит участвовала в игре, а иногда приходила в ярость. Вне зависимости от ее реакции, никто не уходил от Берит незатронутым. Она так сильно обливалась духами, что, говорят, судья на процессе не делает ничего, а только нюхает папку с документами и в конце постановляет, что дело потеряло силу за давностью лет.

– Можно посмотреть? – попросил Фредрик, указав на экран компьютера.

Она тихо причмокнула и повернула к нему монитор.

– Педер Р-а-с-м-у-с-с-е-н? – прочитала она по буквам.

– Правильно.

Фредрик пришел сюда, чтобы прочитать старые полицейские допросы того времени, когда Расмуссена арестовали за убийство жены. Он хотел проверить, выражал ли Расмуссен уже тогда какие-то намерения отомстить, как утверждала Юдит Йедде.

В бешеном темпе она напечатала имя.

– Как я и сказала, ваш Loverboy[28] забрал все протоколы допросов на прошлой неделе.

– Спасибо, – ответил Фредрик в недоумении.

– По слухам, ты пытался повеситься на чердаке, Бейер?

Франке провел ладонями по коротким торчащим волосам, сложил руки на своем сальном загривке и откинулся на спинку стула, пока та не заскрипела. Затем с усмешкой на губах стал выжидающе смотреть на Фредрика.

– Я думал, ты не хочешь иметь ничего общего с этим делом?

Фредрик подготовился к этому ритуалу. Старый Франке все еще обижался из-за того, что Фредрик скинул на него дело о семейном насилии. Когда теперь оказалось, что Фредрик интересуется тем же подозреваемым, что и в том деле, Педером Расмуссеном, и ему нужно посмотреть материалы расследования, Франке, конечно же, просил его сплясать.

– А что мне, черт возьми, было делать, Франке? После того, как твоя жена начала посылать мне свои фотографии в голом виде, я стал сам не свой.

Глаза Франке сузились.

– Твою мать, Фредрик. Это удар ниже пояса. У моей жены рак.

– Ах, да. Это объясняет шрамы и лысую пилотку.

Франке покачал головой.

– А ты, черт побери, за словом в карман не лезешь, мужик.

Затем он открыл ящик в столе и положил на стол прозрачный пакет с уликами. Внутри лежал кошелек из искусственной кожи.

– Расмуссен зарегистрирован по адресу своей сожительницы, Миллы Мадсен, той, что на него заявила. Он исчез больше месяца назад. Случается, что жертвы семейного насилия лгут, но женщина утверждает, что ничего о нем не слышала с тех пор. Ни звонка. Ничего.

– Его выкинули из дома?

Франке объяснил, что Педер Расмуссен просто пропал. Только после его исчезновения отец Миллы Мадсен наконец понял, как плохо тот обращался с его дочерью и внучкой, и заставил ее заявить на него.

– Но до того, как он ушел совсем, бывало, что он не появлялся по два-три дня кряду. Он никогда не объяснял, чем занимался.

– А это?

Фредрик взвесил кошелек в руке.

– Доставили дежурному в полиции. Кто-то нашел этот кошелек где-то у реки Акерсэльва. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК. Милла Мадсен говорит, что не видела его раньше.

В кошельке было несколько чеков и вырезка из газеты «Дагбладет». Дата – следующий день после осуждения Расмуссена. Заголовок: «Директор пришел в неистовство после осуждения за убийство». Там описывалось, как Педер Расмуссен пытался пробраться через зал суда, чтобы напасть на судью-женщину, когда объявили приговор. Понадобилось трое полицейских, чтобы сдержать озверевшего мужчину. Фредрик посмотрел на Франке.

– Судья погибла в автокатастрофе три года назад, – многозначительно сказал Франке. – Так что Педер Расмуссен охотился не за ней.

Фредрик собирался сложить бумаги назад в кошелек, но задержался, рассматривая один из чеков. Бутылка минералки и кофе в винном баре в Грюннерлекка. Недалеко от Акерсэльвы. Не более четверти часа неспешной прогулки от квартиры Гусева. Фредрик вздрогнул, но не из-за этого. Дата и время. Фредрик сверился с календарем на телефоне и тяжело отклонился назад.

Владелец этого кошелька был в том же баре в то же самое время, когда и сам Фредрик был там с Андреасом. Тем самым вечером, когда Фредрик наглотался таблеток. Тем самым вечером, про который Фредрик вообще ничего не помнит.

Он посмотрел на Франке.

– Но кроме этой статьи… – медленно проговорил он, – … у тебя есть какие-нибудь доказательства, что кошелек принадлежал Педеру Расмуссену?

Франке покачал головой.

– Нет. Это может быть случайность. Бывали и более забавные вещи.

Глава 57

«Бывали и более забавные вещи».

Как обычно, за рулем был Андреас. Солнце, пробиваясь сквозь пелену облаков, отражалось от снега, и стекла очков Андреаса затемнились. Фредрик не мог прочитать взгляд коллеги.

Они собирались навестить одного из бывших соседей Каина в Холменколлене, но сначала нужно забрать Кафу из дома престарелых и инвалидов, который она иногда посещала. Видимо, какие-то семейные дела. У Андреаса был беззаботный, почти счастливый вид, пока он с переменным успехом подпевал припев из Sir Duke[29].

Фредрик убавил звук радио.

– Слушай, Андреас?

– Мм? – промычал коллега, недовольный тем, что его отвлекли.

– Кажется, ты не особенно поверил в связь с Педером Расмуссеном?

Андреас не посмотрел на него, только крепче ухватился за руль и поцокал языком.

– Нет, – сказал он. – Но если верить этой Юдит Йедде, то я, видимо, ошибся.

– И все-таки ты забрал старые допросы Расмуссена?

Андреас тихо простонал.

– Да, я ошибся. Я подумал, что нужно перечитать их заново. Они лежат в моем шкафу на работе, если хочешь посмотреть на них.

– И как, что-нибудь выяснил?

– Для нас ничего интересного, насколько я мог увидеть. И я должен сказать тебе: твоя теория по-прежнему режет мне слух. Мы не должны попадаться на удочку только потому, что агенты вдруг начали делиться с нами секретами. Эти люди лгут во всем, если считают, что из этого можно извлечь выгоду.

Андреас сказал «мы» и «с нами», но Фредрик понял, что он имел в виду «ты» и «с тобой». Он хотел спросить Андреаса, что мог означать чек в кошельке, но решил не делать этого. Что-то в поведении коллеги его настораживало.

– Ты заметил, что Кафа стала носить шарф? – поспешно спросил Фредрик. Он хотел перевести разговор в нейтральное русло.

– Нет.

– Интересно, не пытается ли она что-то прикрыть, – добавил Фредрик.

– Ты имеешь в виду, как паранджой?

Фредрик фыркнул.

– Нет, не то, что она вся прикрывается, а что она что-то пытается прикрыть.

В первый раз за поездку Андреас посмотрел на него.

– Думаешь, ее бьют?

– Не знаю. Кажется, она не совсем в форме. Она облажалась на Бюгдей и… не среагировала в спальне Гусева. Она ведь первой вошла в комнату. Кровать стояла на полдвенадцатого от стены. Мы говорим о Кафе, Андреас. Она не допускает ошибок.

– Меня бы это не удивило, – сказал Андреас, покачав головой, и в такт с ней заколыхались его седые кудри. – Я имею в виду, что ее бьют. Ты же знаешь, какая у них культура. Сколько ей? Тридцать? Кафа должна была выйти замуж еще лет десять назад. Наверняка какой-нибудь ее двоюродный брат расстраивается, что она ходит в узких джинсах и предлагает себя. Семья теряет лицо, когда она живет не по их правилам.

Фредрик глубоко вдохнул носом. Надо было предусмотреть, что дебаты о мигрантах Андреас не считает нейтральной темой.

– Несколько предосудительно, тебе не кажется?

Теперь уже фыркнул Андреас.

– Не будь таким чертовски наивным, Фредрик. Я говорю только то, что есть.

Возвышенность Холменколлена. Когда-то бывшая цитадель сливок общества, с видом из ложи на затерянную внизу столицу. Красивую панораму у них никто не отнимал, но крыши Осло больше не значились в списке любимчиков у богачей и властителей города. И они потянулись вниз на своих «Теслах», к гаражам под квартирами класса люкс в районах Тьювхолмен и Серенга. Снежный порошок, который они бесплатно получали тут, наверху, заменился порошком, за который они охотно дорого платили на праздниках с шампанским, вернисажах и вечерах в клубах там, внизу.

На самом деле, это вполне понятно. Потому что чем еще заниматься тут на холме, кроме как бродить по улицам между деревянными виллами и глазеть на гуляющих средних лет и гувернанток, мечущихся между сопливыми детьми и чихуахуа.

Андреас припарковался на гравийной дорожке перед деревянным домом цвета охры со сдаваемой в аренду маленькой квартирой на нижнем этаже.

Оказалось, что Ингеборг Бальтерцен живет здесь с того самого момента, как она приехала одним дождливым летом в семидесятых в Осло из прекрасной южной части Норвегии. Она держала небольшую танцевальную школу внизу, в городе, «под облаками», как выразилась, и прекрасно помнила и адвоката по коммерческому праву фру Эву Борх и ее сына. Эва Борх владела этой виллой до самой смерти. Она отошла в мир иной на той же неделе, когда Селин Дион выиграла «Гран При Мелодия», в чем Бальтерцен была абсолютно уверена.

Ее рукопожатие оказалось таким же холодным, как и гостиная, куда она провела следователей. Поданный ею чай, напротив, был огнедышащим.

– Я не могу сказать ничего плохого о Борх. Скромная и работящая женщина. То, что она воспитала такого сына, не укладывается у меня в голове.

У нее был скрипучий голос, который, по мнению Фредрика, как нельзя лучше подходил этой тощей женщине.

– А как насчет герра Борха? – спросил Андреас.

Он устроился рядом с Кафой на тканевом диване, который был единственным сидячим местом в гостиной. Журнального столика рядом не было, на полу только плетеный коврик для медитаций. Стену перед ними украшали плакаты с женщинами и мужчинами в танцевальных трико. Фредрик принялся рассматривать серебряные и золотые статуэтки, в большом количестве расставленные на каминной полке. Большинство из них в форме женского тела, и многие носили имя Ингеборг Бальтерцен.

– Знаете, я пробовала себя в Национальном балете. Когда только приехала в столицу. Да… Давно это было. Спина… – Она стала гладить себя по спине, и ворсинки на длинном синем кашемировом кардигане, в который Ингеборг была одета, наэлектризовались и вздыбились… – не дала.

Распущенные седые волосы бывшей танцовщицы доставали до поясницы. Должно быть, когда-то она была необыкновенно красивой женщиной, подметил Фредрик. Ингеборг Бальтерцен повернулась к Андреасу.

– Насколько мне известно, никакого герра Борха не было.

Андреас инстинктивно выпрямился под проницательным взглядом хозяйки.

– В каком смысле?

– Ни о каком мужчине никогда не было речи. Он был… – она сделала формальный голос, словно читала свидетельство о рождении. – … отец: неизвестен.

«Кому неизвестен?» – удивленно подумал Фредрик.

Кафа звякнула чайной чашкой.

– Что насчет сына? – спросила она.

– Вы знаете, как его называла фру Борх? Когда он был непослушным? – Бальтерцен понизила голос, – Каин. – и прикрыла рот рукой. – Это же как-то… не очень красиво.

Да. Можно и так сказать. Называть своего сына именем старшего из детей Адама и Евы. Именем братоубийцы.

У Кафы завибрировал телефон. Она посмотрела на него, поставила чашку на пол и дала понять, что ей надо выйти.

– Каин… – сказала она быстро. – А что с Авелем?

– Да, что с Авелем? – отозвалась учительница танцев. – Меня тоже это интересовало.

Кафа исчезла в коридоре.

– Она всегда такая? – спросила Бальтерцен, грациозным движением поднимая с пола чашку Кафы. – Взвинченная?

– Да, – ответил Андреас.

– Нет, – ответил Фредрик.

Эва Борх переехала в Холменколлен в тот год, когда Синдре пошел в третий класс. За пару лет до того, как Бальтерцен сняла у них жилье, как следовало из ее рассказа. Она не знала, где они жили раньше. Мать мальчика нечасто бывала дома, она очень много работала, и Ингеборг стала няней для Синдре.

– Когда позволяла спина, у меня на все хватало времени. Но я смогла выдержать не более полугода. Он был очень непростым ребенком.

И чтобы подчеркнуть свою мысль, она скорчила гримасу. К Эве приходили попрактиковаться множество гувернанток. Некоторые чересчур добрые, другие слишком строгие, одни аккуратные, другие неряшливые. Но Синдре Борх оказался крайне трудным для них для всех. Он не был прямо-таки злым. Она бы так не сказала. Просто рассеянным. Пустоголовым, грубым и неосмотрительным.

– Ну, как и большинство детей, – вставил Фредрик.

– Нет, – резко возразила она. – Он не был как большинство детей. Он изматывал мать своими выходками. Все эти ночи, когда он просто исчезал и днями не возвращался. Поездки в травмпункт. Полиция у дверей в любое время суток. В конце концов ее сердце сказало «стоп».

Под аккомпанемент Селин Дион. Ne Partez Pas Sans Moi. Фредрик понятия не имел, почему вспомнил эту мелодию. Не уезжай без меня. Почему учительнице танцев запомнилось именно это? Фредрик внимательно посмотрел на нее. Вполне себе дама. Но что он упустил в ее рассказе?

– Как они называют это, гиперактивный?

– СДВГ[30], я думаю, – сказал Фредрик.

Из Синдре так ничего и не вышло. Ни в школе. Ни дома. Операция от лопоухости тоже не помогла. Сдались логопеды, тренеры по теннису и учитель фортепьяно.

– Сто девятнадцать, – прошептала Ингеборг Бальтерцен. – Они измерили его ай-кью, когда он поступал на военную службу. Он не был глуп.

Но никакой военной службы у мальчика, конечно, не вышло. Гашиш в моче, попытка самоубийства и в целом слабые оценки положили этому конец.

– Он получил свой первый тюремный срок за несколько недель до смерти матери. С тех пор я его больше не видела.

– Даже на похоронах?

– Да.

Фредрик и Андреас по очереди пожали ее жилистую руку и попрощались. Кафа уже сидела в машине. На коленях у нее был ноутбук, и она казалась очень возбужденной.

– Звонили из отдела поддержания порядка, – сказала она, пока Андреас заводил мотор. – Помните Лин? Карточку на цветах в машине Каина?

– Да.

– Несколько дней назад патруль подобрал женщину, бежавшую вдоль Моссевейен. Проститутку. Она была едва одета и мало что говорила, но из нее вытянули, что ее зовут Лин. Так, по крайней мере, она себя назвала. Они отвезли ее в приют.

Кафа повернула ноутбук, чтобы Фредрик с Андреасом смогли посмотреть.

– Я говорила с приютом. Она исчезла оттуда через пару дней. Но поглядите сюда, – сказала она, указав на сайт с фотографией молодой азиатской девушки.

На ней была короткая черная юбка. Белая, доверху застегнутая рубашка, под которой просвечивались молочно-белые груди. Вариант школьной формы, в котором ни один отец не захотел бы видеть свою дочь. У нее были тоненькие косички, и она сидела, широко расставив ноги, на белом диване, с обеих сторон обложенная красными подушками в форме сердца. Голова наклонена вперед и взгляд слегка поднят. Смущенная улыбка. Под фото телефонный номер. И имя. Лин.

– Номер зарегистрирован по адресу на Рейхвейнсгате.

Глава 58

Эта квартира, должно быть, была одной из самых маленьких из тех, что есть в столетних домах в Рюселекка, в нескольких шагах от Дворцового парка. Андреас вернулся в участок. В застоявшемся воздухе парила пыль. В гостиной Кафа и Фредрик узнали тот самый белый диван с фотографии с подушками в форме сердец. Под журнальным столиком из пары ярко-белых кроссовок торчали розовые хлопковые носки, а на подоконнике сидели безмолвные фарфоровые куклы и смотрели на них. Другой жизни тут не было.

Пузырьки с парфюмом между кукол напомнили Фредрику о чувстве, которое у него вспыхнуло, когда консьерж только открыл дверь. Аромат духов молодой девушки, абрикоса и ванили, похожий на тот, каким пару лет назад пользовалась его дочь София. И еще один, более резкий запах. Солено-кислый запах женской плоти.

– Тут стоит сумка, – раздался голос Кафы из крошечной спальни. Фредрик подошел и встал в дверях. На полу лежал перьевой матрас, а стены были обклеены вырезками из туристических каталогов и газетных статей о Таиланде.

Кафа расстегнула молнию на сумке. В ней лежала одежда. Обувь, несколько предметов туалета и красный паспорт с тиснением Гаруды, солнечного орла. Мифологического существа, которое, согласно учению буддистов, может лететь быстро, как мысль. В паспорте лежала тонкая стопка тысячных купюр. И фотография девочки лет десяти.

– Никаких билетов, – протянула Кафа, – Но у нее явно были планы.

– И мечты, – пробормотал Фредрик и прошел обратно к окну в гостиной.

Некоторое время он просто стоял и смотрел в окно. Пожелтевшие листья кленов вмерзли в сугробы по обочинам расчищенной улицы. Он думал о жившей здесь девушке. О пляжах, пальмах и кишащей жизни Бангкока. Подобно Гаруде Лин стремилась к своим путешествиям со скоростью мысли. Подобно листьям она крепко примерзла здесь.

Философские размышления Фредрика прервал стук в дверь. Снаружи стояла молодая женщина с кольцом в носу. Гладко зачесанные волосы покрашены в серый цвет, что по непонятным Фредрику причинам теперь считалось модным. В руках у нее была картонная коробка.

– Ой. Извините. Дверь была приоткрыта. – Она окинула следователей подозрительным взглядом. – Я думала, это Лин.

– Вы знаете Лин?

Она сделала шаг назад.

– Кто вы такие? Что вы здесь делаете?

Они показали вошедшей свои удостоверения, и та, скептически осмотрев их, немного успокоилась, поняв, что едва ли следователи пришли сюда за услугами Лин.

– Я не знаю Лин, по крайней мере, не очень хорошо. Я живу напротив. Случается, что … я помогла ей однажды в беде. После мы немного поболтали. Она иногда приглашает меня на чашечку чая. Но этот… парень, который пасет ее, не особо заинтересован в появлении у нее друзей. И она его слушается.

– Пасет? – спросила Кафа, роясь в сумке. – Вы имеете в виду ее сутенер? Вот этот?

Она показала арестантские фотографии Каина.

– Да, он. Как по мне, так он кретин. Но Лин утверждает, что он не так и плох. Это зависит от того, с чем сравнивать.

– Ведь вы… – начал Фредрик. – Вы не из той же сферы?

Она посмотрела на него застывшим взглядом.

– Из той же, что он или она? Нет. Я изучаю юриспруденцию.

– Хорошо, – сказал Фредрик. – Отлично.

Кафа чуть толкнула его в сторону.

– Вы сказали, она попала в беду. В какую беду? Это связано с этим парнем? Он был жесток с ней? – Она помахала фотографией.

Девушка тихо простонала.

– Он был в беде. Что-то произошло с его родственником, мне кажется. Он… – она кивнула в сторону фотографии, – … боялся, что что-то угрожает Лин. Поэтому она ночевала у меня несколько дней.

– С родственником?

Студентка юрфака вероятно заметила взгляд, которым обменялись Фредрик с Кафой, и мгновенно покачала головой.

– С мужчиной. Но он никогда не приходил сюда. По крайней мере, я не видела его. Лин ни слова о нем не хотела говорить.

Фредрик недовольно хмыкнул.

– А это? – спросил он, положив руку на коробку.

– Заходила какая-то женщина. Мне кажется, из приюта. Видимо, Лин оставила там свои вещи.

– Отлично, – сказал Фредрик. – Мы заберем это.

Кафа объяснила девушке, что той незачем беспокоиться о Лин, но прозвучало это неубедительно. Фредрик поставил коробку на журнальный столик и разорвал скотч. От увиденного содержимого у него сердце упало в пятки.

– Кафа…

Он дождался, пока она подойдет к нему, и стал медленно доставать из коробки немногочисленные предметы. Пару туфель на высоких каблуках с узкими ремешками. Темно-красный, изрезанный в клочья корсет. Бурые оттенки красного вокруг прорезей разрезов походили на кровь. И резиновый член, накрепко вмонтированный во что-то, напоминающее антикварный пояс. Черно-коричневая кожа обтрепана, и, видимо, кожаные ремни надо было надевать на внутреннюю сторону бедер – они были не толще пеньковой веревки. Из члена были вырезаны большие глубокие фрагменты. В таком виде он, скорее, напоминал тотемный столб.

На дне коробки лежал снимок, сделанный полароидом. На нем была Лин, облаченная в этот гротескный костюм, стоящая на фоне песочного цвета стены из кирпича. На шее у нее висело рубиново-красное украшение.

Глава 59

– Ребенок может ненавидеть своего отца и одновременно любить его.

Милла Мадсен дала Фредрику чашку кофе и провела к столику в глубине маленького кафе. Завтрак только что закончился, и шлюхи снова вылезли на улицу, наркоши начали думать, как заполнить пустеющее после утренней дозы пространство, и в помещении остались сидеть только несколько толстых женщин, попрошаек из Румынии, и их тощие мужики.

Загрузив последние подносы со стаканами и тарелками в посудомойку, высокая полная женщина коснулась языком между большим и указательным пальцами и потушила свечи на прилавке с раздачей. Все, кроме двух. Одну она поставила на стол к румынам, вторую перед Фредриком. После чего заняла место прямо напротив него.

– Елена и Александру, – сказала она, рассеянно взглянув на пожилую пару. – Они уже три года попрошайничают здесь, в городе. Приезжают ранней весной и уезжают поздней осенью. В этом году они решили остаться аж до самого Рождества. Потому что норвежцы особенно щедры в декабре. По крайней мере, так они слышали.

Фредрик сделал глоток. Кофе оказался необычайно хорош.

– У них четверо детей, три девочки и мальчик, они живут у бабушки с дедушкой в Тыргу-Жиу, городе, откуда они родом. Без мелочи, которую мы им бросаем, у них не было бы возможности отправлять своих детей в школу.

– Так они говорят, по крайней мере, – заметил Фредрик.

Милла Мадсен довольно неплохо сумела скрыть свое огорчение.

– Да. Мы ведь не были там и не проверяли. Но вообще я не это хотела сказать.

Конечно. Фредрик это прекрасно понял. Она хотела сказать, что люди готовы пожертвовать практически всем ради детей. Так она сама сделала, позволив Педеру Расмуссену выбивать дурь из нее, вместо того, чтобы делать это с их дочерью.

– Ребенок может ненавидеть своего отца и любить его одновременно, – сказала она по телефону. Словно жизнь – это почтовые весы, где ласка уравновешивается ударом, доброе слово – угрозой. Фредрик Бейер видел последствия такого взгляда. В моргах, больницах и сумасшедших домах.

– Расскажите мне о Педере Расмуссене, – попросил он.

Маленькая христианская организация под названием «Еще один шанс», управлявшая этим кафе, призывала добровольцев навещать заключенных с долгими сроками в тюрьме. Милла Мадсен считала, что людям нужно дать еще один шанс. И в тот день, когда здоровенный мужчина с огрубевшей кожей на голове, положив руки на стол, посмотрел ей в глаза и заплакал, она наконец ощутила чувство удовлетворения. Никогда раньше Педер не осмеливался даже выглянуть из-под своего панциря. Но влюбилась она не сразу, это пришло много позже, но именно с того момента они начали разговаривать. О нем, о ней, о его гневе и о сыне, которого убила полиция.

– Во всех людях живет что-то хорошее, – сказала Милла. – Но в Педере бесконечно больше зла. – И пальцами погасила свечу.

Фредрик поднялся.

– Вы знаете, где он находится?

– Нет.

– Позвоните, если он свяжется с вами?

– Да.

Фредрик должен был смотреть ей в глаза, когда она сказала это. Поэтому он и пришел.

– Психопат?

Тюремный психолог откашлялся.

– Да, теперь так стали называть людей, которых мы не очень любим, и применять это к кому угодно… А вот Педер Расмуссен – психопат. Полнейший, до кончиков ногтей.

Фредрик находился в кабинете психолога в тюрьме Ила. Решетка снаружи толщиной с большой палец указывала на тот факт, что здесь сидят самые опасные люди страны. Фредрик посмотрел из окна вниз на покрывшуюся льдом асфальтовую площадку перед солидным кирпичным зданием. Между площадкой и свободой был четырехметровый стальной забор, в верхней части имеющий заострение в форме буквы Y и обнесенный колючей проволокой.

– Можете привести пример?

– Охотно. Женщина, приходившая сюда, та, что родила ему ребенка…

– Милла Мадсен.

– Точно. Она. Я очень настойчиво предостерегал ее от каких-либо отношений с этим человеком. Навещать осужденных – хорошая идея, заключенным идут на пользу разговоры с кем-то, кроме сотрудников тюрьмы и других заключенных. Но волонтеры, к сожалению, не профессионалы.

Педер Расмуссен манипулировал ею с самого начала. Сначала играл в противостояние. Долго отказывался с ней встречаться. Не отвечал на письма, пока она не прислала их три или четыре. Притворялся закрытым. И в конце концов заставил ее поверить, что ей удалось то, что не удавалось никому. Пробиться сквозь стену.

– Глубоководный морской черт, – сказал психолог.

Фредрик услышал, как он поднялся со стула, выйдя из-за своего абсолютно голого письменного стола, подошел и встал рядом с ним у окна. Психолог протянул ему постановление суда. Документ, подтверждавший, что тайна о неразглашении снята в связи с государственной безопасностью.

– Мадсен думала, что это он пленник. Но это было не так. Он ее сделал пленницей. Знаете… психологи тоже попадаются в эту ловушку. Хоть мы и обучены. А причина этого в том, что мы придерживаемся того убеждения, что во всех людях живет что-то хорошее.

– Глубоководный морской черт? – повторил Фредрик.

– Знаете, такая уродливая рыба с огромными зубами и светящимся кончиком зонда, торчащего из лба.

– И?

– Так действуют люди вроде Педера Расмуссена. Они плавают на такой глубине, где мало кто из нас бывал. И если мы заблудимся и попадем туда, нас приманит свет.

Никто из охранников не обратил внимания на фотографию, которую Милла Мадсен передала Расмуссену. Такая старомодная фотография на паспорт. Она, наверное, подумала, что так сможет находиться рядом с ним в камере.

– Знаете, что он сделал с фотографией? Он свернул ее и дрочил. Не глядя на нее, как делают подростки, а физически на нее. Он повторял это четыре-пять раз ежедневно, а пока лежал там в перерывах, откусывал маленькие кусочки от писем, которые она ему посылала, пережевывал их в кашу и выплевывал массу на свернутую фотографию. И клал все это на радиатор. Постепенно все это затвердело. Застыло в бугристый, острый… предмет. Видимо это как-то связано с белками в сперме, бумажной массой и химикалиями на фотобумаге, все вместе среагировало. Во время драки с другим заключенным он выдернул это орудие из-за пояса брюк и воткнул тому в глазное яблоко.

– Ну и ну.

– Вот-вот. Вот на такой глубине плавает Педер Расмуссен. Он обладает острым умом и совершенно сумасшедший.

И все же для него открылись высокие ворота из кирпичной тюрьмы. Его, держа за руку, проводили до стальной двери в заборе с колючей проволокой, отдали пластиковый пакет с одеждой, кошельком и ключами, которые были при нем, когда он поступил в учреждение, и выпустили на свободу. На свободу, в общество обычных, добропорядочных людей.

– Почему? Он же едва отсидел свой минимальный срок.

Психолог покачал головой.

– Меня удивляет, что вы еще не знаете этого.

– В смысле?

– Знаете, на что в тюрьме Педер Расмуссен тратил большую часть своего времени? – Психолог не стал дожидаться ответа. – На свое уголовное дело. Он раздобыл материалы по расследованию. Все документы, представленные в суде. Записи свидетельских показаний, фотографии, газетные статьи. Он вел списки имен. Это было его манией. Во время наших с ним бесед… я задавал вопрос, хотелось ли ему отомстить. Тогда он замолкал до окончания приема.

Рассказывая, психолог вздыхал и качал головой.

– Педера Расмуссена выпустили против воли как судебного психиатра, так и моей. Но вскоре он начал новую жизнь. Завел семью… не знаю, какое было основание для его досрочного освобождения. Но оно было ошибочным.

– Полицию предупредили о том, что его отпустили?

– Вы знали, – сказал психолог.

Он рассказал, что Фредрик не первый, кто проявил интерес к Расмуссену.

– Микаэль Морениус? – спросил Фредрик.

– Да. Он был здесь несколько раз. Но того не обманешь. Я это понял по нему. Морениус раскусил, что за тип этот Расмуссен.

Психолог почесал в затылке.

– Но был еще один. Никогда не приходил лично, но звонил мне много раз. По большей части из-за… в общем, он интересовался, как дела у Расмуссена. Я не мог сказать многого, он же был моим пациентом на тот момент. Как же его звали…

Сердце екнуло в груди Фредрика. Он знал, кто это был.

– Андреас Фигерас.

– Точно! Фигерас, да.

– Когда он звонил в последний раз?

– Я звонил ему. Когда Расмуссена выпустили. Я не знаю, имел ли Расмуссен намерение отомстить, когда его выпустили. Но у меня сложилось такое впечатление. Поэтому я позвонил Фигерасу и предупредил его. Это не моя обязанность, но я все же сделал это. По велению совести.

Андреас. Который утверждал, что понятия не имел, что Педер Расмуссен разгуливает на свободе.

Тюрьма Ила и учреждение превентивного наказания располагались в глубине леса, который называют Айксмарка. Это совсем недалеко от стрельбища, где были они с Андреасом, так как Фредрик услышал грохот выстрелов по пути от будки охраны до автобусной остановки.

Здесь немецкие оккупанты построили концлагерь Грини. Здесь испытали на себе всю жестокость нацизма девятнадцать тысяч семьсот восемьдесят восемь человек, большинство из которых норвежцы. Прямо около остановки высился мемориал. Проход к нему был расчищен от снега, и вид изогнутых столбов из грубого бетона и мелких камней заставил Фредрика тяжело вздохнуть. На верхушках столбов частично сохранились керамические изоляторы, между которыми во время существования лагеря была натянута колючая проволока под напряжением. Надпись на памятнике в центре мемориала между столбами звучала как горькая ирония: «Свобода и жизнь неразделимы». Не очень-то воодушевляет подонков, сидящих за стальным забором вот там, на вершине холма.

В автобусе Фредрик оказался один. Сел сзади, и когда автобус тронулся по заснеженным просторам, Фредрик достал телефон из внутреннего кармана и отыскал номер российского посольства.

– Я звоню из Концертного зала Осло, – сказал он, наблюдая в окно за пробирающимися по снегу лыжниками.

– Чем я могу вам помочь?

В голосе женщины на том конце сквозило нетерпение.

– Я звоню по поводу билета на концерт Lawrence Power, исполняющих «Ромео и Джульетту» Сергея Прокофьева. Он зарезервирован на имя военного атташе Федора Ларинова?

Глава 60

Иногда она смотрела на людей и представляла, как бы они выглядели мертвыми. Иссушенные раком до костей, отскобленные химиотерапией до гладкости и одновременно раздутые кортизоном как воздушный рис.

Агнес Усе изучающе осмотрела двоих следователей, вошедших в ее кабинет, и наконец остановила свой взгляд на женщине. Ее смуглая кожа приобрела бы землистый оттенок, почти как мокрый песок. Черные блестящие волосы, те что остались бы, стали бы ломкими и тонкими. А под самый конец она бы бредила, и возможно на языке, который Агнес не понимала бы.

– Вы, кажется, не удивлены?

Мужчина, с усами и в очках, завел разговор. Он что-то принимает? Антидепрессанты или, может быть, болеутоляющие? Она видела это по его глазам. Какой-то туман, который необязательно мог являться особенностью его внешности.

Она попыталась улыбнуться.

– Знаете что? – сказала она, положив вспотевшие руки на колеса, ведущие коляску. – Один, иногда два или три раза в неделю в одном из кресел, в которых вы сидите сейчас… чаще всего в вашем, – сказала она и кивком показала на женщину, – сидит человек, которому я сообщаю, что он скоро умрет. Я довольно хорошо научилась держать свои чувства при себе.

Она не раз думала об этом. Почему больной, как правило, садился на стул слева? Потому что он ближе к двери? Или потому что дальше от окна? Может быть, все дело в ней. Агнес знала, что ее болезнь повлияла на нервы лица, его левая часть стала менее подвижной и было чуть сложнее показывать эмоции. Делало ли это обстоятельство более удобоваримым страшное известие, которое она сообщала? Если передать все с как можно меньшей человечностью.

– Но разве вы не знали, что он жив?

– Аксель? Нет, конечно, нет. Это абсолютный шок. Ведь… ведь уже больше двадцати лет прошло с тех пор, как мы с ним встречались. Мы расстались до его смерти. Я имею в виду, до вымышленной смерти.

– А с его матерью, Гердой Тране, вы как-то общались?

Агнес Усе издала короткий смешок.

– А вы обычно общаетесь с матерями своих бывших?

Полицейский слегка улыбнулся, но не ответил.

– У него был диабет, – вставила женщина-следователь. Ее звали Кафа Икбаль. У Агнес Усе была хорошая память на имена. – У него уже была эта болезнь, когда вы познакомились?

– Полагаю, это диабет второго типа. Раньше нет, у него не было диабета. Он же был морским егерем. Хорошо тренированным. Единственное, от чего он страдал, так это жалость к самому себе.

Они задали еще несколько вопросов, но Усе не смогла им хоть чем-то помочь. Да, это она сделала фотографии на свадьбе Эгона и Сюзанны. Нет, она понятия не имеет, чем Эгон Борг занимается сейчас. Агнес отодвинулась на кресле назад, давая понять, что она бы с радостью продолжила беседу, но служба зовет.

– Пациент, – сказала она. – Молодая девушка. Ей осталось совсем недолго.

Пузырьки на стенках пластиковой кружки говорили о том, что жидкость в ней стояла долго. Агнес Усе дождалась, пока дверь в палату пациента закроется за ее спиной, и, отодвинув маленький столик в сторону, вплотную подкатилась к кровати.

Прямые, черные как нефть волосы покоились на плечах шестнадцатилетней девочки. У нее был голос как у старухи. Белоснежная кожа, плоское и широкое лицо и заострившийся нос. Уши торчали из-под парика как бледные фонари. Агнес провела пальцами по хрупкой шее. Коснулась углубления между ключицами. Кожа сухая после облучения. Опухоль в шейной ямке была твердой и бугристой, как скорлупа грецкого ореха. Усе взяла девочку за руку. Ложбинка на локтевом сгибе испещрена следами от многочисленных уколов. Отсюда бежали две бело-синие вены. У запястья они разветвлялись и разбегались дальше по руке.

Агнес положила два пальца на пульс. Она не вполне знала, зачем, но сделала так. Кончиками пальцев почувствовала ледяной холод. Полное отсутствие признаков жизни. Сердце больше не билось.

Она посмотрела на часы и схватила журнал. Девочку звали Мириам Исаксен. Но Агнес, конечно, и так помнила это. Агнес Усе отлично запоминала имена. Девочки не стало в четырнадцать минут четвертого ночи сегодня. Подходит идеально. Несколькими быстрыми росчерками пера она вписала измененные данные. Дала остывшему трупу еще полсуток жизни. Рассчитав, сколько еще морфина, бензодиапезинов и барбитуратов потребовалось бы пациенту на эти часы, она устремилась в комнату с лекарствами.

Проклятая совесть Каина начинает приносить проблемы. Он уже стал говорить, что хочет покончить со всем этим. Уйти. Агнес много размышляла о том, почему, но когда исчезла Лин, она все поняла. Каин был влюблен. Этот проклятый идиот влюбился в свою шлюху. Но теперь пусть подумает. За прошлую неделю умерло шесть человек, и от них остались наркотики. Препараты, которые она передавала Каину, а он дальше продавал их своим клиентам, с хорошей прибылью для них обоих. Хотела бы она посмотреть, как он откажется от денег.

А если Каин ее не послушает, она всегда может поговорить с ним.

Глава 61

У них не было никакой договоренности о встрече, к недовольству охраны. Поэтому Фредрик с Кафой остались стоять за вращающейся стальной дверью и дрожать от холода, пока не подошел специальный советник Министерства обороны Эгон Борг, стуча каблуками по скользкой, покрытой льдом брусчатке.

– Я предполагал, что вы придете, – только и сказал он, протягивая худую сильную руку.

Окна кабинета Эгона Борга выходили на площадь. Не большой и не маленький, но официальный, без личных предметов, трофеев с охоты или фотографий членов семьи. Дающий свободу, подумал Фредрик. Сам он бы точно так же обустроил бы кабинет, если бы таковой у него был.

Да и чем Боргу украшать его? Детей у него нет. А жена, Сюзанна, уже четверть века была овощем. Каждый час здесь был временем вдали от лекарств, обездвиженного тела и резинового судна. Может быть, поэтому кабинет такой стерильный. Место, где Борг отдыхал от воспоминаний. Но все же в комнате был запах. Запах, никак не подходящий сюда. Как будто пахло мокрым плотным мехом.

На стене за столом висела детальная карта Осло, утыканная кнопками, красными, желтыми и синими. Больше всего красных. Бывший морской егерь заметил, что Фредрик изучает карту.

– Убежища, – объяснил он. – Красные – существующие, требующие восстановления. Они давно просто стоят и рушатся. Желтые – бомбоубежища, удовлетворяющие современным требованиям, а синие – области, где мы должны найти место и построить новые.

– Разве у вас нет такой карты в электронном виде? – спросил Фредрик.

Борг поднял обе руки вверх.

– Министерство общественной безопасности и боеготовности, – сказал он, подняв один палец. – Национальный орган безопасности и коммуна Осло. – Еще два пальца. – Из Министерства обороны приходят три чиновника и еще два из Министерства финансов. Затем Дирекция по культурному наследию и частные разработчики… – он поднял все пальцы. – … и нам всем вместе нужно попытаться прийти к согласию.

Он вытащил одну кнопку и с демонстративным усилием воткнул ее обратно в карту.

– Называйте это снятием напряжения.

Фредрик посмеялся, но Кафа сохраняла серьезность.

– Снятие напряжения… – произнесла она медленно. – Я полагаю, что неудачные военные учения в России тоже дали вам повод для необходимости расслабляться?

От глухого рычания Фредрик содрогнулся. Видимо, животное лежало, свернувшись под столом со стороны Борга, но теперь овчарка проснулась. Голова пса появилась над поверхностью стола с прижатыми ушами и оскалом зубов в пятнах.

– Ромул! – строго сказал Эгон Борг. – Это просто спектакль. Он старый и плохо слышит. И даже вздрагивает, если сюда вдруг приходят люди.

Пока разговор шел о рабочих вопросах, у Борга на губах играла мальчишеская улыбка. Теперь она сменилась серьезной миной. Он поправил пиджак, сел и указал на кресла для посетителей.

– Мне стало известно, что вас проинформировали насчет учений…

– И…? – Кафа не отводила взгляд от овчарки.

– Могу только подтвердить содержание отчета, который вы читали.

– Будьте добры, расскажите своими словами.

Эгон Борг провел руками по седеющим волосам. Устало посмотрел на Кафу.

– Мы высадились на сушу, думая, что это норвежская сторона границы. Вскоре заметили военный патруль. Мы приняли их за членов имитационной команды, одетых как русские солдаты. Открыли огонь. Русские ответили тем же.

Борг словно смотрел на какую-то точку далеко-далеко за ними.

– Мы не нападали, пока они не оказались в двадцати, возможно пятнадцати метрах от нас. На таком расстоянии… Вы полицейские и знаете, что может сотворить AK-47. Трое из нас упали замертво как подкошенные. Мы с Акселем бросились бежать. Бежали изо всех сил. Аксель отстал от меня, и когда я добрался до берега, его не было. Я ждал, сколько позволила мне моя смелость, но в конце концов я уплыл оттуда.

Эгон Борг зажмурил глаза и тут же вернулся к ним. Он поднял с пола кожаный дипломат на колени и достал оттуда спрей для носа. Покрутил его в руках, не снимая колпачок.

– Мы были уверены, что Аксель мертв, – сказал он. Его голос не был ни ожесточенным, ни грустным. Он просто констатировал факт.

– Что случилось после вашего возвращения в Норвегию? – спросила Кафа, решившая наконец игнорировать дремлющее животное.

– Все было довольно хаотично. Я уже не совсем помню последовательность событий. Но мне, конечно, нужно было объясниться. Приехали из штаба обороны, министерства, русские прислали большую делегацию. В итоге тела были выданы.

– Значит, вы видели, что Акселя не было среди погибших?

Борг медленно кивнул. Было сложно прочесть выражение его лица. Было ли это раздражение, потому что приходится мысленно возвращаться в то, что он давно вытеснил из памяти?

– Русские сказали, что ничего о нем не знают. Тогда предположили, что он упал и разбился насмерть. В той местности много обрывов и ущелий. Или утонул, пустившись вплавь. Мы могли только строить догадки.

Черствый. Вот какое слово искал Фредрик. В Борге была какая-то черствость. Словно он рассказывал об этом событии так часто, что, в конце концов, оно стало просто историей. Как будто бы рассыпались связи между Эгоном Боргом и его прошлым.

– Наверное они подозревали русских в причастности к исчезновению Акселя, – задумчиво сказал Борг. – Но в такой ситуации… у нас были не очень хорошие карты на руках, на самом деле. Ведь мы вторглись в чужую страну. И что они в таком случае должны были с ним сделать? С простым капралом?

– А что насчет Агнес Усе? – спросила Кафа. – Его девушки?

Борг резко снял колпачок с назального спрея. Поставил его на стол перед собой.

– Мне кажется, я не совсем понимаю. Какое отношение Агнес вообще имеет к этому?

– Мы просто стараемся составить целостную картину.

– Вы с ней встречались?

Кафа кивнула.

– И что она сказала?

– Немногое.

Борг издал фыркающий смешок.

– Да. Я так и подумал.

– Что вы имеете в виду?

– Дело в том, что я не вспоминал о ней много лет. До того, как вы спросили меня на допросе в прошлый раз.

Ромул уснул. Пинком ноги Борг под столом остановил мучительный храп.

– Мы виделись несколько раз после того, как у меня закончился контракт с Вооруженными силами. Но это было слишком… болезненно. Нет, болезненно не то слово. Слишком иначе. Мне нужно было заботиться о Сюзанне, Акселя больше не было.

Борг шмыгнул носом, поднес спрей и брызнул поочередно в каждую ноздрю.

– Гайморовы пазухи, – буркнул он и продолжил: – Агнес Усе ходила в школу на класс младше Акселя и Эгона. В молодости они были в одной компании. Напивались в стельку, ездили в центр, просто тусовались вместе. Как делает молодежь. Он рассказал, что Аксель с Агнес начали встречаться только незадолго до его двадцатилетия.

– Что вы об этом думали? – спросила Кафа.

Эгон Борг вопросительно посмотрел на нее.

– У меня сложилось ощущение, что у вас… – Кафа нахмурилась… – сложилось о ней какое-то мнение. Что у вас есть мысли о ее характере.

Борг чуть заметно покачал головой.

– Ну, – сказал он – Не то чтобы я винил Агнес в чем-то.

Он перевел дыхание.

– Странно говорить это. Как будто выдаю тайну. Но изначально Агнес была влюблена в меня. Она была не в моем вкусе, и когда я встретил Сюзанну… она стала встречаться с Акселем. Никакой большой любви между ними не было.

– Не в вашем вкусе? – спросила Кафа.

Эгон Борг закрыл лоб ладонями.

– Как я уже сказал, мне довольно неловко сидеть здесь, двадцать пять лет спустя и болтать о таких… делах давно ушедшей молодости. Но да, Агнес не в моем вкусе. Она чересчур своеобразна. Ей как будто необходимо было постоянно вести себя вызывающе, как со старшими, так и с ровесниками. Она бывала весьма провокационной. Кроме того, у нее был … сексуальный темперамент. Знаете, бывает, кто-то взглянет на вас и вы понимаете, что вас… хотят.

Агнес родом из благополучной семьи. Мать была профессором, а отец занимал высокую должность в нефтяной компании. У них были старомодные взгляды на воспитание. Агнес должна была быть тихой, послушной и добропорядочной. Поэтому Агнес выносила свои эмоции за пределы дома. Она была громогласной, дерзкой, дралась и рано начала употреблять алкоголь.

– Ходили слухи, что у нее был интим с кем-то из учителей. С соседкой… Агнес утверждала, что та ее изнасиловала. Вокруг Агнес постоянно ходили такие истории. Зачастую они касались тех, к кому у Агнес были какие-то претензии.

Борг помедлил. Слегка понизил голос.

– Знаете, что я думаю? Хоть все и знали, что соседская женщина была кобелихой, не думаю, что Агнес рассказала правду. Эти слухи про учительницу, теперь, когда я стал старше, я уверен, что Агнес сама их пустила… У Агнес не было счастливого детства. Тогда я не мог облечь это в слова. Но она рано начала манипулировать людьми, примеряя на себя роль жертвы. Так ей удавалось снять с себя ответственность за свои поступки.

– Жестокое утверждение, – постановила Кафа.

– Ну, вы сами спросили. Как я уже сказал, я не люблю говорить об этом. Все, что я знаю – Агнес давно замужем и отличная мать своим детям.

На площади задул ледяной ветер, когда Борг проводил их за шлюз безопасности и попрощался. Фредрик с Кафой вышли на Гласисгата, маленький отрезок дороги, ведущий от Министерства обороны и офиса премьер-министра к крепости Акерсхюс. Кафа натянула шарф, а Фредрик поднял воротник куртки до подбородка. Мимо проехала большая правительственная машина. В ее затемненных стеклах Фредрик не увидел ничего, кроме своего отражения.

У старого Военного госпиталя, розово-коричневого деревянного здания на Грев Ведельс пласс, он остановился.

– Ну, что думаешь?

Кафа в сомнении покачала головой.

– Единственное, что у нас есть на Агнес Усе, – то, что она врач. А Акселю Тране помогал добывать инсулин кто-то с медицинским образованием. Но я проверила. Она не выписала ни одного рецепта на инсулин.

Как только она встретилась глазами с Фредриком, ветер сменился, и сырой морской воздух поднял снег на лужайке перед ними. Он парил над площадью как туман.

– Эгон Борг описывает ее как пылкую, спонтанную душу. Но когда мы рассказали ей, что ее бывший умер не двадцать лет назад, а только пару недель как, ее лицо ничего не выразило.

– Но Борг говорил еще и о манипулировании, – возразил Фредрик.

– Именно. Меня не покидает ощущение, что Усе спланировала свою реакцию на сообщение об Акселе.

Кафа чуть помедлила.

– Кобелиха, – сказала она. – Борг кажется таким тихим. Как думаешь, он что-то имеет против лесбиянок?

Фредрик покачал головой.

– Люди как люди, – только пробормотал он.

Он замерз и хотел вернуться в машину, но Кафа дотронулась до его локтя.

– Слушай, Фредрик. Нам нужно поговорить.

Восемь минут спустя они сидели в неуютном кафе-баре на Конгенсгате. Барные табуреты были сделаны из пластика и в не очень красивых цветах. Фредрику принесли салат с пастой в плошке, а Кафа, вместо того, чтобы пить свой смузи, делала в нем дырки, безостановочно сливающиеся вместе.

Раньше они уже сидели вот так. Он не совсем помнил, где и когда, но это было в подобном месте, и он рассказал ей о смерти Фрикка и разрыве с Элис. Он думал, что это отпугнет ее от него. Но эффект оказался противоположным.

– Что случилось, Фредрик? Что случилось с нами? Разве мы не были друзьями?

Кафа уткнулась взглядом в стакан, и это позволило ему рассмотреть ее. Длинные черные волосы, превращающиеся в похожий на вату пух вниз от ушей по верхней части щек. Полные губы, которые однажды поцеловали его в щеку. Он все еще помнил быстрые мурашки по коже.

– Ты меня оттолкнул, – сказала Кафа.

Фредрик заметил, как у него загорелись щеки. Ему это было неприятно.

– Я не планировала поднимать этот вопрос. Но теперь, когда мы снова работаем вместе… меня это мучает. Я хочу знать, что случилось.

Фредрик мог рассказать ей, что случилось. На самом деле все довольно просто. Он выбрал путь наименьшего сопротивления. Вместо того, чтобы отказать Беттине в переезде к нему с вещами и с ее чертовой псиной, он тяжело сглотнул и решил, что да, пусть будет так. Беттина так сильно хотела любить его, и она ему нравилась. Ему нравилось смотреть, как она раздевается, нравились ее маленькие груди, узкая задница, он наслаждался, проводя пальцем от ямки вверху между ягодицами вниз в пропасть, где загибался позвоночник. Следовать по косточкам вверх по спине, класть руку ей на шею и хватать сильнее, сжимать, пока она не застонет от удовольствия и боли, раздвигать ей ноги в стороны и трахать. Он любил закрывать глаза и представлять, что это Кафа.

Гордился ли он этим? Нет. Стыдно ли ему за это? Нет.

– Кафа, – сказал он, воткнув вилку в салат, отодвинув пластиковую плошку и дождавшись, пока она на него посмотрит. – Всего месяц назад я очнулся в больнице, с тяжелым похмельем и накачанный лекарствами. Врачи думают, что я пытался покончить с собой. Сам я, правда, понятия не имею, что случилось, потому что ничего не помню. Ни хрена. Я старше тебя, я был твоим начальником, у меня двое детей, которые вот-вот станут взрослыми, бывшая жена и сожительница. И собака с приступами диареи. На меня нельзя делать ставку.

Он услышал, как грубо это прозвучало. Жесткий отказ. Но так нужно было сделать.

– Извини, если позволил думать тебе что-то другое.

На мгновение ее взгляд застыл на нем. Ее рот приоткрылся. Выражение лица стало недоверчивым, почти шокированным, и вдруг она фыркнула. Кафа над ним смеялась! Она встала, надела пальто и бросила ключи на стол.

– Фредрик, – сказала она, – Я знаю, что на тебя нельзя делать ставку. Я никогда не была влюблена в тебя. Я просто хотела, чтобы мы были друзьями.

Боже мой. Кровь закипела в нем. И обдало холодом. Он отрыгнул. Мерзкая мазня из салата с пастой и желудочного сока зажглась в глотке.

– Можешь взять машину, – сказала она и вышла.

Глава 62

Март 1992 года, бухта в заливе Мотовский на Кольском полуострове, Россия

Вопрос выбора. Жизнь состоит из выбора. Из результатов выбора в прошлом и подготовки к новому. Из наших решений и решений других. Какой же выбор привел Акселя Тране сюда?

Внутри стальной трубы шипение из пневматического клапана в торпедном отсеке было едва слышно. Осталось всего несколько минут. Подлодка должна быть хорошо удифферентована перед тем, как откроют торпедные ворота. Преимуществом кислородных аппаратов, которые использовали морские егеря, чтобы дышать, было то, что они рециркулировали дыхание. Никаких пузырей на поверхности. Недостатком было то, что водолаз медленно отравлялся на глубинах более десяти метров. Поэтому было важно удифферентовать судно.

Если бы отец не умер, Аксель бы, наверное, выбрал другой путь. Но болезнь, сожравшая его, в некотором смысле, да, в некотором смысле, оказалась еще страшнее, так как разрушила и его мать. Она стала такой жалкой. Такой испуганной. Необходимость отделиться от нее – вот что привело его сюда.

Аксель в раздражении стукнул головой по стальной стенке трубы. Шипение прекратилось. Они лежали стабильно. Затем, журча, стала поступать морская вода. Постепенно тело делалось невесомым в тесной трубе. Вода достигла рта и дыхательного аппарата. Первый вдох под водой всегда был самым пугающим. Он наполнил легкие. Вдохнул. Все работало.

Агнес прекратила их с Акселем отношения. Это был ее выбор. Этим она облегчила ему выбор продления контракта с Вооруженными силами. И это решение привело его сюда. Эгон вообще собирался закончить службу. Он хотел жить с Сюзанной. Сюзанна беременна, и карьера Эгона в качестве морского егеря должна была завершиться. Но затем случилась авария. Дочь у них так и не родилась, а Сюзанна… а что Сюзанна? Между жизнью и смертью? Кто принял это решение? Бог?

Аксель немного зажал нос и уравновесил давление. В ушах приятно защелкало. Измеритель глубины и навигационная доска показывали девять метров. Пузырек в компасе лежал спокойно. Он заметил слабое мерцание вокруг солдата перед собой. Люк торпеды был открыт для шлюзования. И он аккуратно завилял вперед.

Многое в жизни морского егеря заслуживает эпитета «адский». Но нет ничего более адского, чем втискиваться в плотный гидрокостюм, натягивать дыхательное оборудование и маску, крепить пистолет MP-5, а потом ждать, когда тебя поднимают двое в стальную трубу шириной в пятьсот тридцать три миллиметра. Отвлекаясь такими мыслями, Аксель сохранял спокойствие в трубе.

Он в общем не страдал клаустрофобией, но, находясь внутри трубы, он знал, что здесь и сейчас у него лично нет выбора. Он полностью, абсолютно зависим от других. Если капитан подлодки сделает неверный выбор, если запаникует один из коллег, то Аксель Тране умрет. Вот так все просто.

Так что нет смысла думать об этом так много.

Они проплыли примерно две тысячи метров, прежде чем выйти на сушу. У России был сломан хребет, и ее лихорадило. Тем не менее, ее внутренние воды, должно быть, напичканы сетями для подлодок, гидроакустическими буями и радарами, охранявшими российскую базу Северного флота. Из воды через ночные бинокли они рассмотрели узкую бухту. Ущелье привело бы их выше в тундру. В воздухе висела мокрядь, луне едва удавалось придать очертания облакам, и не было видно никаких признаков жизни.

Берег был устлан галькой размером с яйцо, и когда солдаты ступили на сушу, камни заскользили и зашуршали под ногами. Лейтенант Фальсен и Аксель были первыми. Не снимая костюмов, они проверили окрестности. Лейтенант дал сигнал, и остальные парни вышли из моря. Стаффан Хейхе. Бьерн Бакке.

Последним вышел Эгон.

Глава 63

О, самый благословенный миг! Он жив, он жив!

Он бродит победоносно по царству небесному. Душа моя, почему же ты грустишь?

Ты искала утешение в усопшем. И к исходу ночи пришла к могиле.

А потом ты встретила его живым. О, благословенный, благословенный миг!

Фредрик остановился перед музыкантами. Когда плотного телосложения дама из Армии спасения увидела, что он слушает, она подошла к нему и протянула коробку с имбирным печеньем в форме сердечек. Он взял одно, но она потрясла коробкой и улыбнулась, и он взял еще. Ее однополчане забренчали еще один псалом.

Серый день превратился в безоблачный вечер, и мороз опустился на город, трескучий и хрустальный. Несмотря на темноту, звезд не было видно, кроме тех, что торговые центры сами повесили в окнах на Карл Юхансгате. Вокруг Фредрика плыла толпа совершающих рождественские покупки людей.

Фредрик знал этот псалом. О, благословенный миг. Его мать пела его. Он про радость проповеди слова Божьего. Радость, что он восстал из мертвых. Фредрик сосал печенье, пока оно не растворилось во рту. Никакой радости он не испытывал. Ему было так стыдно за сказанное им сегодня. Почему, черт побери, Кафа должна была влюбиться в такого, как он?

Какой же он идиот.

Кафа не вернулась в офис, и он не стал ей звонить.

Вообще ему хотелось домой. Рабочий день закончен, голова болела. Но нужно было сделать еще одну вещь. Он медлил с ней, откладывал и искал всяческие отговорки. Но не нашел.

Винный бар в Грюнерлекка был уже битком. Казалось, что все, кто не покупал рождественские подарки, шли на рождественские корпоративы. Настроение в баре было праздничным, и Фредрик направился прямо к небольшой барной стойке, где татуированная версия Энни Леннокс слегка покосилась на него.

Фредрик побряцал полицейским значком.

– Мне нужно поговорить с тем, кто работал здесь в предпоследние выходные октября.

Она показала на долговязого официанта, который подавал какую-то выпечку, похожую на пай, группе молодых мужчин в костюмах.

– Рикард, – сказала она. – Он всегда тут работает.

– Клафути из морошки.

Рикард достал сигарету из пачки.

Они стояли на заднем дворе рядом с кухней. Здесь жар изнутри превращался в пар с запахом трески, дичи и густых соусов.

– Мы маринуем морошку в ликере и подаем с мороженым. Чертовски вкусно.

Он протянул пачку сигарет, но Фредрик покачал головой.

– Сноб, – сказал Рикард и ухмыльнулся.

– Слушайте. Я был здесь с коллегой в один из октябрьских выходных. Я так понимаю, что вы тогда работали. Я хочу знать, случилось ли что-то в тот вечер? Что-то, на что вы обратили внимание?

– А, так это были вы! То-то мне показалось, что я вас знаю. Так это чее, расследование? Почему вы спрашиваете? Вы ж здесь были.

Рикард сделал глубокую затяжку и выпустил дым над головой Фредрика.

– Я… я хочу знать, что вы видели, – ответил Фредрик. – Мне стало плохо в тот вечер. Мне нужно знать, говорили ли мы с кем-то. Был ли здесь кто-то еще, кого вы заметили?

– Так вы ничее не помните? – его голос прозвучал удивленно. – Серьезно?

Фредрик покачал головой.

– Но вы-то меня помните?

– Да. Вы были тут вместе со своим друганом. Таким злым. С кудряшками.

– Да.

– О’кей. Вы пришли, выпили по паре стаканчиков, сидели и болтали. Как и все остальные. А потом пришел тот парень. Вы с вашим коллегой не видели, как он пришел, по крайней мере вы не видели, и сел немного позади вас.

К раздражению Рикарда гость заказал только бутылку минералки. Примерно через полчаса официант увидел, что мужчина вертит в руках телефон.

– Сейчас же все это делают. Чертова хренотень. Я просто думал, что он читал новости или типа того. Но потом до меня доперло, что он снимает видео. Вас двоих. И тогда я ему сказал, что этого делать нельзя. Не хрен мешать моим гостям. И тут ваш коллега заметил его. Он встал с таки-и-и-им решительным видом.

Андреас прошел через зал и стукнул кулаком по столу. В ресторане наступила полная тишина. Он наклонился вперед и что-то прошептал на ухо тому типу. Тот просто встал. Направил камеру на телефоне в лицо Андреаса и холодно покачал головой.

– Он был таким здоровенным. Крупнее вашего коллеги. Намного крупнее. Поэтому ваш коллега подошел ко мне, бросил деньги на стойку, взял вас и вывел.

– А я что сказал?

– Ничего. Вы выглядели очень удивленным.

Рикард затушил окурок о стену, бросил на землю и затоптал.

– А тот мужик-то. Он сел, опустошил стакан и ушел.

– Что он прошептал? – спросил Фредрик. – Мой коллега?

– Откуда ж я знаю. Но лицо у него было совершенно белым.

Фредрик не хотел просить этого северянина описывать мужика. Он и так знал, что тот ответит. И все же спросил. Мужик был в годах, старше них, но с накачанными мускулами. Бритый, с косящими прищуренными глазами. С большими мясистыми руками.

Педер Расмуссен.

Фредрик ощутил необыкновенную усталость. Около ресторана он окликнул такси. Идти не было сил. Не было сил думать. Сердце наполнилось горечью. Что за чертовщину творит Андреас?

Глава 64

Некоторые дни бывают бесснежными. Как и этот, когда температура опустилась сильно за минус десять. И просто ужасно холодно. А в другие дни все же идет снег. Тихо сыпется, как сахарная пудра.

И Кресус, и Беттина недоверчиво посмотрели на Фредрика, когда он достал собачьи носки и аккуратно надел их на лапы собаки. Он настоял, что сегодня сам отведет ее на прогулку перед завтраком. И даже принес кофе в постель. Ему пришло в голову, что, возможно, он перегнул палку.

Еще до того, как они дошли до Фрогнерпарка, у Фредрика в носу замерзли сопли, усы отяжелели от кристаллов льда, а голова – от мыслей. Андреас. Андреас носит в себе какую-то тайну. Почему он не рассказал о столкновении с Расмуссеном? Что Андреас прошептал на ухо убийце? Фредрик просто не понимал и поэтому все время думал об этом.

Юдит Йедде сказала, что Педер Расмуссен был их информатором в Москве. А может быть, Расмуссен был еще и осведомителем полиции? И Андреас – его контакт? Они уже давно работают вместе, Фредрик с Андреасом. Но Фредрик все же держал некоторые вещи при себе. Например, некоторых стукачей. Видимо, и коллега тоже так делал.

В таком случае это бы объяснило, почему Педера Расмуссена выпустили из тюрьмы после минимального срока. И было бы ясно, почему Андреас скрывал свою связь с ним. Зачем говорил с его психологом.

У Монолита, скульптурной башни из фигур людей в высшей точке Вигеландспарка, Фредрик остановился. Посмотрел на ряды обнаженных бронзовых гигантов, будто съежившихся от холода вдоль бульвара парка внизу. Он слишком поздно заметил, что Кресус собирается сделать свои дела. Фредрик кашлянул и осторожно сказал «sorry» группе японцев, грустно опустивших свои камеры. Он снял перчатку и порылся в кармане в поисках черного пакетика.

По всей вероятности, Юдит Йедде имела источник в полиции, и тот прекрасно знал нравы разведки. Поэтому Андреас выдавал такие ненавидящие замечания против «агентов»? Чтобы никто не заподозрил, что именно он и есть утечка?

– Беттина?

Фредрик, стоя на носках, убирал в шкаф бокалы для вина, вынув их из посудомойки. Он услышал шлепанье ее босых ног по кухонному полу.

– В холодильнике есть телячий фарш. Хватит и тебе, и Кресус. Я просто подумал, чтобы вам было что поесть вечером.

– Как мило. Моя Кресус обрадуется. – Она запнулась. – Но … вечером?

Он повернулся. На ней был его утренний халат.

– Мы разве не идем на концерт? На этого парня, играющего «Ромео и Джульетту» на альте? – Беттина вопросительно взглянула на него.

– Идем… – начал Фредрик и, наклонив голову, посмотрел на нее снизу вверх, в попытке изобразить чувство стыда. – Но я хотел спросить тебя, могу ли я отдать твой билет Андреасу? Нам нужно поговорить, в другом месте, а не в полицейском участке.

Ее глаза потемнели. Она затянула пояс на талии и уперла руки в бока.

– Черт подери, Фредрик. Мы никогда никуда не ходим втроем!

Он поднял руки.

– Ты только выслушай меня. У нас сейчас очень сложное дело. Мы никуда не продвинулись, и мне кажется, что Андреас что-то скрывает. Что он не доверяет мне. Не знаю, является ли причиной… мой кризис, или есть другие. Но мне необходимо с ним поговорить.

– И это обязательно делать сейчас? Вечером? В субботу?

Черные тонкие волосы заколыхались из стороны в сторону, когда Беттина закачала головой.

Конечно, она была зла на него. Они почти не разговаривали. То есть она-то говорила. И хотела, чтобы и он говорил. О работе, о коллегах, об отношениях с сыном, с дочерью и с Элис. Об их отношениях, о Фрикке и о чем угодно, что могло быть хоть как-то быть связано с тем, что Фредрик оказался на улице без сознания, унесенный лекарствами и алкоголем.

Он не впускал ее в свое личное пространство, и они оба это знали.

Фредрик с усилием сглотнул и подошел к Беттине. Обнял ее худое тело. Она подняла плечи, но не оттолкнула его.

– Беттина… Сейчас на меня черт знает сколько всего свалилось. Я понимаю, что продолжать так мы не можем. Что я не могу продолжать так, я хотел сказать. Но… ты не могла бы сделать это для меня?

Он сделал шаг назад. Взял ее руки, и она позволила ему держать их.

– Тебе ведь даже не нравится классика. Ходят слухи, что весной опять приедут Stones. Давай я куплю билеты? Где бы они ни играли. Копенгаген? Лондон? Только мы вдвоем. Или с Якобом, если хочешь, чтобы он пошел с нами.

Она недовольно покачала головой.

– Rolling Stones, – фыркнула она. – Они уже так чертовски… стары.

Она вот-вот сломается. Он выпустил одну ее руку и своим большим пальцем провел под ее глазом, положил его в рот и причмокнул.

– Спасибо, – сказал он.

– А после вы сразу же поедете домой и мы потрахаемся.

– Договорились.

Глава 65

– Папа, когда придет Андреас?

– Он не придет.

Когда Фредрик собирался жениться на Элис, он купил бабочку. Цвета синего моря в косую черную полосочку. Тогда он ее не надел и так и не надевал с тех пор. И все же он почувствовал прилив гордости, когда сын спросил, можно ли ему одолжить ее. И вот Якоб предстал перед ним в открытом фойе в концертом зале Осло, с непослушными кудрями, в немного широковатом черном костюме, рубашке и с бабочкой набекрень. Фредрик протянул руку, чтобы поправить ее, но Якоб ее отклонил.

– Пусть останется так. В смысле не придет?

– Давай немножко подождем, – сказал Фредрик.

Отец с сыном стояли у билетной стойки. Они пришли пораньше, и только теперь холл стал наполняться. По каменному полу стучали шпильки и кожаные подметки. Фредрик всматривался в лица вокруг. Узнает ли он его? Да. Вот он идет. Маленький, худой мужчина проскользнул через стеклянную дверь, быстро прошагал к узким кожаным скамейкам на другой стороне фойе, где положил дипломат и снял пальто.

Ему примерно под шестьдесят, носит круглые очки в простой оправе и бородку, похожую на щетку для обуви. Он перекинул пальто через руку и прошел прямо мимо них.

– Я Федор Ларинов, военный атташе в российском посольстве. Для меня должны были отложить билет. – Он говорил на безупречном норвежском.

– Сейчас посмотрю, – сказала женщина за стойкой. Она в сомнении огляделась вокруг.

Фредрик протянул руку.

– Старший следователь полиции, Фредрик Бейер, участок Осло. Это мой сын Якоб. Ваш билет у меня.

Якоб, билетерша и русский непонимающе посмотрели на Фредрика. Он осторожно потянул Ларинова за собой.

– Если верить словам службы разведки, вы не станете со мной разговаривать. Но я все же попытаюсь.

Федор Ларинов исподлобья посмотрел на него. Снег на голом темени растаял, оставив мокрые струйки на седых волосах.

– И они абсолютно правы в этом.

– Вы не позволите себе поддаться очарованию старого шпионского трюка?

Русский снял очки с носа. Достал тряпочку из внутреннего кармана и подул на очки, отчего они запотели.

– Это официальное дело? – спросил он и посмотрел на Якоба.

Фредрик притянул к себе сына.

– Ты должен поздороваться, парень.

Якоб робко протянул руку, и Ларинов решительно взял ее.

– Мой сын – талантливый альтист. Он будет играть на рождественском концерте для премьер-министра.

– Папа… – застонал Якоб. Но русский не отпустил его руки.

– Поздравляю. Должно быть, это большая честь.

– Будет Брамс, правильно, Якоб? – Фредрик чувствовал, что все идет по его плану.

– Равель, – поправил Якоб, явно смущенный.

– Какое произведение? – спросил атташе.

– Pavane Pour Une Infante Defunte[31]. Мы, студенты, играем каждый свою вещь, под аккомпанемент выпускников академии, где я учусь.

Якоб выглядел так, словно не знал, раздраженно ли ему смотреть на отца или удивленно на русского дипломата, поэтому попробовал изобразить нечто среднее.

Ларинов отпустил его руку и продолжил протирать очки.

– Как вам Pavane?

– Ну… – начал Якоб.

Фредрик толкнул его в спину и решительно кивнул, строго взглянув на него. Ты можешь лучше, чем это.

– Хрупкая вещь. Прямо как сама жизнь, – попробовал Якоб. – Я думаю, это красивое, гармоничное и полное радости произведение. Но в то же время бесконечно грустное.

Якоб посмотрел на отца. Хорошо.

Ларинов коротко усмехнулся и снова надел очки. Задрав подбородок, посмотрел Фредрику прямо в глаза.

– Я терпеть не могу Pavane. Оно звучит слишком величаво для старого циника. Лишено нюансов.

Он бросил быстрый взгляд на Якоба, и тот тут же сник.

– Это мой партнер, с которым я играю, предложил… – попытался он оправдаться.

Русский покачал головой и дружелюбно улыбнулся.

– Но я согласен, что вещь красивая.

Он сложил руки на груди.

– А вот вам нюансов не занимать, – сказал он Фредрику. – Я так понимаю, вы меня обманом заманили сюда. Даю вам две минуты.

Фредрик собрался было начать, но Ларинов протянул руку.

– Сначала билет, пожалуйста.

Послав Якоба купить напитки, Фредрик отвел Ларинова к окну, выходящему на освещенную площадь. Трескучий мороз отступал, и хрупкие снежинки лениво падали на город.

– Я расследую убийство Леонида Гусева, – сказал Фредрик. – Полагаю, вы знаете, что его убили здесь, в Осло.

– Говорят, ударом ледоруба по голове?

– Преступник пытался и меня прикончить этим ледорубом. Сильный черт.

– Льва Троцкого убили ледорубом. Агенты Сталина, очевидно, – сказал атташе с загадочной улыбкой. – Думаете, мы стоим за этим?

– Такая мысль приходила мне в голову, – ответил Фредрик. – Это так?

Ларинов погладил бороду и прыснул.

– Если бы мы охотились за всеми бывшими офицерами, разъезжающими по Западу и рассказывающими небылицы, то у нас не было бы времени на другую работу. Гусев покинул Северный флот более десяти лет назад. То, что он мог рассказать, ваша разведка уже давно знает. Он не был никакой важной персоной.

Русский тактично ткнул пальцем в часы.

– Педер Расмуссен, – быстро сказал Фредрик. – Он работал в фармацевтической компании в России, восемь-десять лет назад. Вам знакомо это имя?

Ларинов покачал головой.

– Нет. И теперь я ухожу.

Фредрик засунул руку в карман пуховика.

– Я только хочу отдать вам вот это.

– Что это?

Ларинов посмотрел на фотографии, которые дал ему Фредрик.

– Заозерская школа номер 289?

– Это, – сказал Фредрик, указав на фото девочки за партой, – мы нашли дома у норвежского гражданина Акселя Тране. Вот этот снимок… – он переместил палец, – … фотография класса, где вы узнаете ту же девочку, мы нашли дома у Гусева. Наши люди говорят, что фото сделаны в Советском Союзе, примерно в конце восьмидесятых. Кто эта девочка?

Федор Ларинов ничего не сказал. Но он открыл дипломат и убрал туда фотографии.

– Позвольте мне задать вопрос. Откуда вы знали, что я приду?

– Разве русский за границей откажется от вечера Прокофьева?

Ларинов издал прохладный смешок.

Как только Фредрик увидел, как Якоб с двумя бутылками минералки в руках пробирается через толпу, у него зазвонил телефон. Следователь махнул рукой, показал на Ларинова и изобразил движение, как будто пьет.

На дисплее – имя Кафы. Он глубоко сглотнул, отошел и первым начал разговор.

– Привет. Я должен изви…

– Каин звонил.

– Что?

– Он хотел поговорить со следователями, которые были дома у Лин.

– Как он узнал, что мы были у Лин?

– Понятия не имею, Фредрик. Может, поговорил с соседкой. Может, следил за квартирой. Он сказал, что только что видел Лин и что она в опасности. Сказал, что знает – мы ищем врача. Утверждает, что у него есть что-то, что изменит все.

– Врача? Агнес Усе?

– Не знаю.

– Или он имел в виду Расмуссена? – продолжил Фредрик. – Он же фармацевт. Может быть, он говорил о Расмуссене?

– Фредрик, я не знаю.

– Изменит все? Что все? Что он сказал?

Фырканье Кафы явно говорило, что она больше не хочет слушать вопросы, на которые у нее нет ответа.

– Он хочет, чтобы мы приехали одни. На стройку в Серенга.

– Когда?

– Сказал, что времени в обрез.

– Как он тебе показался по голосу?

Кафа чуть подумала.

– Адекватным. По голосу он казался адекватным.

Фредрик быстро подошел к Якобу. Сын, судя по всему, нашел общий язык с атташе. Протянул Якобу лежавшие в кармане купюры.

– Мне нужно работать. Купи что-нибудь вкусное в антракте и возьми такси домой после. Ладно?

Взгляд, который послал ему Якоб, был таким холодным, что это, наверное, был аванс черт, унаследованных им от матери.

– Прошу прощения, господин Ларинов. Не могли бы составить компанию моему сыну?

Русский поднял брови.

– Я вам не сиделка.

– Ну, в любом случае вы сидите рядом. Решите сами.

Глава 66

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Зимний туман окутал пеленой залив Мотовский. Прохладный ветер относил к земле влажную дымку. На бесснежные гладкие скалы вдоль побережья к белоснежной бескрайней тундре за ними. Там туман встречался с холодным воздухом, и пелена становилась стеной, серо-белой массой, стирающей границу между землей, горизонтом и небом.

От дымки намокли белые маскировочные костюмы. Холодная, она оседала на лбу двух солдат из подразделения, лежавших в укрытии, на самой границе покрытого снегом плато. Влажная пыль превращалась в капли, которые приходилось постоянно смахивать с металлических частей оружия.

Долгое время солдаты молчали, пока один из них не нарушил тишину.

– Ты думал о том, чем мы на самом деле здесь занимаемся?

Аксель Тране посмотрел на Эгона. Лицо было разрисовано толстым слоем камуфляжного грима.

– Военной операцией на чужой земле? С флагом в руках? Это же определение вторжения. Объявление войны.

Эгон пожал плечами.

– Только если нас схватят, – сухо ответил товарищ и протянул Акселю бинокль, указав на низкие облака. – Смотри.

Белая сова была впечатляющим зрелищем. Самец, почти полностью белый, всего с несколькими черными пятнами. Он парил широким кругом, несомый крыльями размахом не менее полутора метров.

– Говорят, они могут углядеть мышь с расстояния более километра, – задумчиво произнес Эгон.

– Примерно как и мальчишку, да, – ответил Аксель.

Эгон не засмеялся.

– Стаффан Хейхе, – только сказал он. – Какого черта он тут вообще делает?

Они знали, что там, где горные просторы начинают идти под уклон к Лицафьорду, есть брошенная охотничья сторожка. Там находилась база Дикой норки, и приблизительно оттуда поступил аварийный сигнал. План был таков: как только стемнеет, они пересекут небольшой отрезок тундры, находящийся между ними и сторожкой.

Через несколько секунд задумчивой тишины Эгон продолжил:

– Сержант Бакке и капрал Хейхе обладают компетенцией для выполнения этого задания, – пробормотал он.

Аксель узнал эту фразу. Это были слова майора Гунна во время ориентировки. Единственное объяснение, зачем эти двое пошли с ними, которое им предоставили.

– Кто послал нас сюда? – спросил Эгон.

Аксель, сняв перчатки, начал лепить из липкого снега плотный шарик. Хотя они находились сильно выше шестьдесят девятой широты, арктическая зима была мягкой. Всего пара градусов ниже нуля. Об этом позаботилось Атлантическое течение.

– Что ты имеешь в виду?

– Норвегия не вторгнется в Россию в одиночку.

Аксель посмотрел в ущелье. Отсюда ему едва было видно бухту. Он, словно гранату, попытался перекинуть снежок к подстилке, на которой отдыхал сержант Бакке.

– Операция НАТО, – сказал он. – Вот что я думаю.

– А что тогда насчет мальчишки? Швеция – не член НАТО. Если такое вообще возможно, то для солдата из нейтральной Швеции еще хуже, чем для норвежца, оказаться пойманным на задании в России. Мы, по крайней мере, можем сослаться на старую привычку.

Аксель удрученно просопел.

– Так кто?

– Не знаю. Но это кто-то покрупнее Норвегии. И не из НАТО.

Аксель ожидал, что температура упадет, когда наступит темнота, но ночь принесла перемену погоды. Снег стал слякотным, а вязкий туман ухудшил обзор. Аксель просто горел под белым влагозащитным костюмом. У Эгона и сержанта Бакке были винтовки AG3, у Акселя и остальных – автоматы. Кроме этой обычной ноши они тащили на себе и водолазное оборудование, и надувную резиновую лодку, снайперскую винтовку Хейхе и туго набитую сумку Бакке с маркировкой «военно-медицинская служба». Они ничего не оставили.

Хотя дистанция была не длинной, переход занял достаточно времени. Они не знали, был ли у русских патруль, поэтому следили за углублениями в волнистой поверхности тундры. Но никаких человеческих следов они не нашли. Только камни, грязь и снег. Примерно через два часа лейтенант Фальсен поднял руку, подозвав всех к себе.

– Сторожка. Последнее место нахождения Дикой норки, – прошептал он, показывая.

Они дошли до долины Лица. Небо перед ними прояснилось, и были видны сияние звезд и свечение луны. Здесь туман ускользал в низину и обзор улучшался. Дышать стало легче. Они увидели только крышу. Сторожка находилась в узкой расселине, ведущей вниз к фьорду.

– Тране и Бакке, вы заходите внутрь. Ждите, пока мы не окружим хижину.

Остальные из патруля тут же исчезли. Если бы в хижине находился кто-то еще, кроме Норки, у него не было бы возможности сбежать. Аксель посмотрел на сержанта. Тот снял капюшон, и на лысой голове заблестел пот. Нижняя челюсть ходила вперед-назад, а зубы издавали низкий скрежещущий звук. Бакке не смотрел на него и ничего не говорил, только озирался по сторонам своими глазками бультерьера.

– Пошли, – сказал он наконец и согнувшись двинулся вперед.

Охотничья сторожка была едва ли больше дома-фургона. Она была сделана из толстых рубленых бревен, которые, должно быть, привезли, потому что здесь не росло ничего, кроме карликовых березок и кустарников. Приблизившись, Аксель почуял запах смоленой древесины. Дверь низкая и косая, подбитая от косяка до косяка широкими, крест-накрест, досками. Ни замка, ни щеколды, только ржавая железная дверная ручка. Каменная плита перед входом. Две дырки вырезаны для вентиляции в заросшей мхом крыше.

Двое солдат остановились. Прислушались. Принюхались. Поискали запах тлеющего костра, звук разговора, храпа, жизни. Ничего.

Бакке взялся за ручку и посмотрел на Акселя, тот схватился за ствол MP5. Когда сержант приоткрыл дверь, скрипнули петли.

Строевая подготовка. Проверить справа, сверху, снизу, вдоль пола, слева, сверху.

– Чисто!

Простенькая комната. Едва освещенная луной над фьордом через квадратное окно по длинной стене. Стекло разбито, и хлопья снега лежали на подоконнике и на единственном предмете мебели – кровати. И на телах на ней. Аксель сделал несколько осторожных шагов вперед.

Их было трое, и они сидели, прислонившись спиной к стене. Запаха не было, видимо замерзли, но мягкая погода придала коже будто восковой блеск под красивой снежной порошей.

Смерть тоже может быть выбором, Аксель знал это. Кто-то хочет умереть в доме престарелых, а другие – дома. Кто-то желает умереть в одиночестве, а многие скорее предпочтут умереть в окружении близких. Кто-то хотел бы умереть внезапно, в неведении бродя по улице в один момент и лежать раздавленным пианино в следующий. Другие хотят знать заранее, чтобы запланировать и подготовиться.

Но никто не захочет умереть так, подумал он.

Похоже, это была маленькая семья. Женщина высокая, с широким в форме сердца лицом и худым острым подбородком. Ее очки разбиты. Мальчик – подросток, лет тринадцати-четырнадцати. С пушком вместо усов, почти одного роста со взрослым мужчиной, только более щуплый. По глазам просматривалось родственное сходство отца и сына, хоть теперь их взгляд был пустым. Все трое одеты в толстые шерстяные штаны, громоздкие ушанки и пуховики, из которых торчали рыже-коричневые перья в тех местах, куда попали пули.

Бакке зажег карманный фонарик. На полу лежали гильзы от патронов. Аксель немедленно их узнал. 5,45 на 39 миллиметров. От AK-47. Винтовка на вооружении российской армии.

Аксель осторожно протянул вперед руку в перчатке. Смахнул снег с щеки мальчишки. Бугорки? Маленькие твердые узелки, как градины.

– Твою мать!

В свете фонарика Аксель увидел, что это не бугорки. Это волдыри. Гнойники.

– Выходи. Сними перчатку. Вон! – скомандовал сержант.

Аксель машинально среагировал. Попятился, стащил перчатку, бросил ее на землю, упал на каменную плиту снаружи, отполз и посмотрел снизу вверх на Бакке.

– Что это была за чертовщина? – прошептал Аксель.

– Катастрофа. – Бакке посмотрел на него сверху вниз. – Там внутри – адская катастрофа.

И перед тем, как они успели сказать что-нибудь еще, они услышали звук, как будто что-то волочат. В дверях стояла фигура.

Глава 67

Темный фургон отряда мгновенного реагирования стоял припаркованный между рядами рабочих бытовок. Это место находилось всего в каких-то ста метрах к северу от восьмиэтажного бетонного скелета, который скоро станет домом кисло-сладкому миксу из состоятельных пенсионеров и яппи.

До недавнего момента пирс Серенга был не чем иным, как местом склада контейнеров с панорамным видом на фьорд. Но в течение нескольких лет это место переделали в фешенебельный район с квартирами, спроектированный архитекторами с пристрастием к продолговатым деталям конструктора Лего.

Валил снег, и если бы Кафа не попросила Фредрика припарковаться здесь, он бы никогда не заметил анонимную полицейскую машину или замаскированных вдоль стены бытовки вооруженных полицейских в полной боевой готовности.

Дверь в одну из бытовок была открыта, и внутри он разглядел Кафу с Андреасом. Фредрик перебежками двинулся сквозь пургу. Коллеги надели пуленепробиваемые жилеты поверх курток. Их лица в свете уличных фонарей были темно-желтые и ничего не выражающие.

– Что здесь делает отряд «Дельта»? – рявкнул он. – Нас же просили прийти одних?

Кафа не ответила. Только сурово посмотрела на него. Стук подошв о пол свидетельствовал о том, что здесь находился еще один человек. И в полоску света вступил Себастиан Косс.

– Время, когда мы противостояли убийцам в одиночку, окончено, – сказал он. – Икбаль было некомфортно идти на захват вдвоем с тобой, поэтому она приняла единственное верное решение – пришла ко мне.

У Фредрика отвисла челюсть. Он недоуменно посмотрел на Кафу. Но та просто стояла и смотрела в ответ.

– Можешь отложить это, – продолжил Косс и указал на пистолет Фредрика.

– Что? Почему?

– Потому что участвовать ты не будешь. Ты склонен к суициду.

Фредрик посмотрел на Андреаса в поисках признака понимания, подмигивания, обычно подтверждающего, что Косс дурак и мешок с дерьмом, когда тот был поблизости. Но сейчас глаза Андреаса не выражали ничего подобного. Андреас выглядел сдержанным и дистанцированным.

– Неме решил, что ты останешься в расследовании. Но не на таком опасном задании, как это. Потому что здесь я принимаю решения.

Кто проболтался о попытке суицида? Франке? Или Кафа? Или сам Неме посчитал, что Косс должен узнать об этом?

Сердце забилось в груди. Спина стала липкой. Его затрясло, словно от жара. Он не нашел что сказать, и Косс нарочито промаршировал прямо мимо него. Андреас пошел следом, послав Фредрику краткий изучающий взгляд.

– Это не я, – прошептала Кафа, стрелой вылетев наружу.

Фредрик остался один. Он потер ладони, сделал глубокий вдох и выдохнул. Наклонился вперед и взялся за колени. Его затошнило.

Так он стоял, пока не услышал, что шаги по хрустящему снегу стали удаляться. Пока они вовсе не стихли.

Фредрик скользнул на сиденье в машине и ослабил ремень с пистолетом. Он чувствовал себя жалким. Униженным и кастрированным. Он не сомневался в их способностях. Каина задержат и арестуют, и у Фредрика будет возможность его допросить. Но чтобы с ним так обращались? Это больно. А предательство еще больнее. Молчание Андреаса. Кафа, которая пошла к Коссу, потому что не хотела идти на операцию вместе с Фредриком. Черт побери.

Он застыл на сиденье. Зачем они вообще здесь? Если Каин действительно хотел сдаться, то почему не обратился на стойку в полицейском участке?

Это ловушка.

Машина скользила по улице. Свежий снег покрыл лед, и Фредрик чуть не съехал с дороги. В свете фар вьюга стала стеной, и он не видел фигур перед зданием, пока они чуть ли не нависли над ним. Они стояли вдоль внешней стены, он понял это по отсвету от металла оружия.

Фредрик резко затормозил и распахнул дверь.

– Какого черта, Бейер?

В глазах Косса сверкнули молнии.

– Ты что, решил сорвать всю операцию? Здесь, мать твою…

Фредрик поднял руку.

– Я думаю, нас обманули.

Они стояли по разные стороны забора-сетки, державшего посторонних подальше от участка со стройкой. Тяжелые снежинки падали на его куртку. Отряд мгновенного реагирования разделился. Несколько человек стояли вместе с Кафой и Андреасом. Остальные, должно быть, уже прошли за пленку, хлопающую на ветру перед главным входом.

Косс осмотрел его сощуренными глазами. Затем прошипел в микрофон на запястье.

– Ждите.

Резким движением Фредрик поднял столб забора из блока, в котором тот стоял, и вступил на стройплощадку.

Одна сторона комплекса квартир целиком была закрыта текстильным брезентом. Он хлопал на ледяном ветру. Но Фредрик услышал тихий звук мотора приближающейся машины. И голоса из бара или ресторана вдалеке. Он потянул за собой инспектора к Кафе с Андреасом. Они взглянули на него глазами, полными недоверия и сомнений. Если Косс не захочет слушать, это будет дорого стоить Фредрику.

– Сын Педера Расмуссена был убит пулей отряда мгновенного реагирования! Что, если это его месть? Что, если Расмуссен предвидел… – Фредрик бросил недовольный взгляд на Кафу… – что мы придем не одни? Представьте, если его план – взорвать всю чертову стройку? Уничтожить элитные силы полиции.

Андреас замотал головой. Но Кафа засомневалась. Так же, как и Косс.

– Педер Расмуссен – умный человек. И злобный. Если вы не верите мне, оцените хотя бы факты.

Фредрик посмотрел Коссу прямо в глаза.

– Почему Каин просто не пришел в полицию? Вместо этого он хочет, чтобы мы пришли сюда. Нас заставляют действовать, потому что он утверждает, что Лин в опасности. Что, если он лжет? Мы не планировали и не анализировали ситуацию. Мы не думаем взвешенно.

Слово взял Андреас. Его голос был холоден.

– Твоя вера в какую бы то ни было причастность Педера Расмуссена к этому делу преувеличена, Фредрик, слишком преувеличена. У нас нет никаких доказательств, что здесь есть какая-то связь. Никаких. Кроме заявлений парочки сотрудников разведки.

Фредрик поднял трясущийся палец.

– А твое отношение к Педеру Расмуссену, Андреас, в высшей степени непонятно!

Глаза Андреаса сузились. Крылья носа завибрировали. Фредрик заметил, что Косс их рассматривает.

– Что это происходит между вами?

Он покачал головой и опустил взгляд.

– Ничего.

– Слушайте. Давайте я войду. Без оружия. Отряд прикроет выходы, чтобы никого не выпустить.

На гладком лбу Косса появилась глубокая морщина.

– Твою мать, ты серьезно склонен к суициду. Сначала ты представляешь версию, будто кто-то хочет взорвать здание. А потом предлагаешь ворваться туда. В одиночку и без оружия?

– Не в одиночку, – голос Кафы прозвучал решительно. – Не знаю, правильно ли то, что говорит Фредрик. Но звучит так, что Педер Расмуссен вполне способен провернуть такое. Я точно знаю, что мы с Фредриком – не его цель. Двое совершенно обычных полицейских… Расмуссен не предпримет такого нападения, если мы просто зайдем внутрь.

Косс довольно долго смотрел на нее. Провел рукой по волосам, взглянул на снег, растаявший на ладони, и кивнул. Андреас отвернулся.

Глава 68

Вход зиял как беззубая пасть, и когда толстая пленка, закрывавшая его, скользнула позади, они остались одни.

Фредрик посмотрел на Кафу. В полутьме ее глаза сверкали. Одну руку она положила на пистолет в кобуре, а второй выудила из-за пояса фонарь и протянула его Фредрику.

– Спасибо.

Фредрик попытался изобразить улыбку. Он благодарил не только за фонарик.

В резком луче света мерцали железные балки. Из бетонного плато торчали толстые пластиковые трубы и кабели электричества.

Основание здания было размером с хоккейное поле, а через окна без стекол пробивалась вьюга. Ненадежная ледяная корка покрывала пол. Посередине здания возвышалась квадратная конструкция, шахта лифта, и лестница, ведущая на этажи выше.

Пройдя первые ступеньки, Фредрик остановился. Прислушался. Ничего.

– Каин? Синдре Борх? Это Икбаль и Бейер. Из полиции. Как мы и договаривались.

Бетон отбросил его слова ему же обратно.

Этажом выше серые стены протянулись во всю длину здания. Коридор с зияющими дырами в недостроенные квартиры. Здесь тоже ни души. Фредрик заглянул в отверстие шахты лифта. Луч фонаря, едва доставая до дна, осветил там острые концы армированного железа и лед. Он посветил вверх. Гладкие холодные стены. Что это за звук? Это ветер воет между этажами?

Еще выше их встретил порыв ветра, принесший с собой легкие танцующие снежинки. Кафа на корточках впереди, готовая достать оружие, Фредрик позади, положив руку ей на плечо. Он был рад, что она с ним. По-настоящему рад.

Между четвертым и пятым этажами Кафа резко остановилась. Он увидел, как маленькая рука легла на рукоятку пистолета. Пар от мороза выходил резкими толчками. Что-то привлекло ее внимание. Фредрик напрягся. И вот. Тонкая, режущая металлическая песня. Затем послышался топот тяжелых шагов и напряженное сопение.

Ему позвать еще раз? Она кивнула.

– Синдре Борх? Это полиция.

Тишина.

Во рту пересохло. Пуленепробиваемый жилет тяжестью давил на плечи, тянул вокруг талии, казалось, невозможно наполнить легкие до конца. Его рука моментально вспотела. Кафа положила свою руку на его.

– Готов?

Она достала оружие из кобуры. Обеими руками взяла «Хеклер и Кох», выпрямилась и решительно зашагала вперед.

В жизни иногда в нас просыпаются животные. Отбрасываются тысячи лет эволюции, и наши тела реагируют так, словно мы человекообразные обезьяны или свиньи. Поры наполняются грязью. Едкой вонью страха. Запах настиг их, когда они были на вершине лестницы.

Здесь они снова оказались в темном коридоре из бетона. Тут так же зияли отверстия для окон. Снег и лед под подоконниками, холодный, пронизывающий ветер. Но стены были изрисованы. Грубые, глубокие царапины от неразборчивых слов. Рисунок изображал ребенка с отрубленной головой и нависшей над ним мощной рукой.

Каин стоял на расстоянии длины человеческого тела от них. Во рту выступила пена, дикие глаза, едва заметные из-под капюшона, бегали. Подмышками сильные пятна пота. Он топнул по полу. Загнанный в угол зверь с ледорубом в руке.

Глава 69

В потолке над кроватью был вбит крюк, и оттуда свисала капля. Долгое время Каин просто стоял и смотрел на нее. Из-за холодного влажного воздуха рисунок на стенах запузырился и отшелушился. Цемент на потолке был зернистый и грубый, и тонкая струйка воды тянулась по полу к заржавелой железной решетке над вонючим сливным отверстием.

Восемьдесят четыре. Восемьдесят пять. Восемьдесят шесть. Восемьдесят… и она отрывалась. Через каждые восемьдесят семь секунд ледяная капля приземлялась на сжавшееся тело.

Он купил жареную говядину, креветки с майонезом и яблочный сок. Хотел, чтобы Лин поела, но она не пошевелилась. Когда он попытался поднять ее, она еще больше свернулась в позу эмбриона. Одно из ее запястий туго сжимали железные наручники. Лин ничего не сказала, когда он аккуратно передвинул сталь по руке, чтобы она не поранилась. Ее взгляд оставался пустым, когда он потряс цепь, протянутую от крюка до другого конца наручников. Цепь была длиной как раз чтобы Лин задом доставала до керамического кольца унитаза. Крюк не поддавался. Не двигался. Лин продолжала лежать, схватившись за украшение, которое он подарил ей.

Брат сильно бил ее. Как будто это ее вина. Лучше бы он никогда не рассказывал брату то, что видел, стоя у квартиры Лин. Полицейских, рывшихся в ее квартире.

Ее побег заметили, и брат винил ее за это.

Когда отец называл его Авелем, Каин удивлялся. Или это была идея матери? Матери и этой танцовщицы, Ингеборг Бальтерцен. Однажды он стоял за дверью и стучал, зовя мать до тех пор, пока они не закончили друг с другом, лежа в постели обнаженными.

Каин. Как она могла знать, что я Каин? Что, если мать ошиблась? Что, если я Авель?

Сколько человеческих жизней может стоить одна человеческая жизнь? Больше одной. Но теперь долг возвращен. Они так решили. После русского все кончено. И тем не менее, брат не хотел их отпускать. А как он обращался с Лин! С какой силой он бил ее!

Есть два способа бить. Можно избивать, чтобы оставить в живых или чтобы убить.

Но взгляд при этом отличается. Бездушны глаза того, кто убивает. Того, кто не остановится, пока не забьет до смерти. Так выглядел брат, когда вмешался Каин. Он не хотел оставлять в живых Лин. Она знает слишком много.

Каин забрал много жизней, а теперь должен спасти одну. Наркотики, насилие, брат, да и сама такая жизнь перетерли его. Как море перетирает горы в песок. Он хотел сдаться полиции, предстать за свои грехи, и он хотел спасти Лин.

Ведь если мать права, подумал он, если я Каин, братоубийца, как долго я должен сохранять верность своему брату?

– Я вернусь, – прошептал он ей на ухо. Засунул руку в карман, чтобы удостовериться, что сложенная бумажка по-прежнему там.

Бумажка, которая могла изменить все.

В кармане куртки лежал пакетик с остатками раздробленных таблеток темгезика. Осталось немного. Но достаточно. Сейчас ему просто необходим порошок. Когда он собрался предать человека, которого поклялся никогда не предавать.

И Каин пошел. На улице падал снег и было темно.

Глава 70

– Каин? Синдре? Положи ледоруб. Все кончено. Положи ледоруб, – голос Кафы был мягким, но решительным.

– Каин, – фыркнул мужчина и закачался. – Каин и Авель.

– Каин… положи оружие на землю. Мы пришли. Как ты просил. Ты хотел сдаться. Помнишь?

Кафа держала пистолет направленным в пол перед военными сапогами качающегося мужчины. Фредрик огляделся. Осветил коридор за спиной.

– Кафа, – сказал он. – Я что-то слышал. Кажется, здесь кто-то есть.

Фредрик видел, как Кафа замерла от этих слов. Он не хотел светить Каину прямо в лицо, не хотел дразнить психа, но когда тот провел рукой по рту, капюшон с его головы соскользнул. И в свете с улицы они увидели его лицо. Редкие светлые волосы свисали на лоб. Прыщавое лицо блестело от пота и слез. Глаза красные, мышцы горла натянуты. Разрушенный человек. Вот кого они увидели. Полностью разрушенного человека.

Каин шагнул к ним навстречу, подняв ледоруб на уровень талии.

– Еще один шаг, Каин, и я выстрелю, – голос Кафы теперь был жестче.

Фредрик увидел, как она взглянула на проем в бетонной стене. Звук шел оттуда? Фредрик сощурился.

– Ложись, ложись, ложись!

Фредрика толкнули так сильно, что он отлетел к стене. Двое парней из отряда «Дельта» устремились мимо него, указывая на мощную фигуру автоматами. За Каином через оконный проем ломились еще двое полицейских в масках. Они свернули в комнату, отстегнули веревки для спуска и разошлись по разным сторонам. В проеме стены стоял Андреас и еще несколько бойцов в черной форме отряда мгновенного реагирования.

– Положи ледоруб! Положи ледоруб!

Каин взмахнул ледорубом, в смятении потряс головой и не спеша наклонился вперед. Помедлил, будто оценивал силу и желание наброситься на мужчин в дверном проеме.

– Лииин…

Он не успел даже сделать шаг, как прозвучал выстрел. Пуля попала в нижнюю часть бедра. Ткань штанов лопнула, брызнул фонтан крови, и нога подкосилась, но не полностью. Наркотики, закачанные в сосуды этого человека, уносили боль и нервные вскрики. Пошатнувшись, он сделал шаг назад. И еще один.

И тут Фредрик понял, что сейчас произойдет.

Каин стоял у шахты лифта, где еще не вмонтировали двери. Он застонал. Выпустил из рук ледоруб и, покачиваясь, сделал шаг в сторону. Блестящая сталь орудия осталась болтаться на петле вокруг запястья. Фредрик бросился вперед, схватился за его руку, за свитер на груди…

Но было поздно. Каин сорвался назад и летел все ниже и ниже.

Глава 71

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

– Если она подойдет на шаг ближе, стреляй.

Стаффан Хейхе утвердительно кивнул лейтенанту Фальсену. Швед прижал винтовку MP-5 к плечу и нацелился на женщину. Она, шатаясь, стояла у входа в сторожку. Держась за живот, испуганно и умоляюще смотрела на них сквозь разбитые стекла очков.

Сержант Бакке расстегнул молнию санитарной сумки.

– Защитные маски и костюмы. Надевайте. Сейчас же.

Аксель вопросительно взглянул на Фальсена.

– Приказ из дома. На случай химического или биологического оружия, – сказал он.

Женщина начала бормотать. Короткими, мямлящими предложениями по-русски. Опустилась на колени. Не удержалась и упала на замерзшую землю.

– Пусть лежит. Никто не приблизится к ней, пока все не наденут снаряжение, – сказал лейтенант.

Аксель заметил, что глаза Эгона блуждали между сержантом Бакке и женщиной.

– Биологическое оружие? – спросил товарищ. – О чем, черт подери, вы говорите?

– Если бы ты потратил время на что-нибудь, кроме размышлений над собственным дерьмом, ты бы понял, что Дикую норку послали сюда не для того, чтобы фотографировать атомные подлодки. Для этого у нас есть спутники, – разгорячился Бакке. – Надевай костюм немедленно. Это приказ.

По телу Эгона пробежала дрожь. Аксель увидел, что палец товарища, лежавший на спусковом крючке винтовки, еле заметно дернулся.

– Делай, как он говорит. – Голос лейтенанта Фальсена был приглушен. Он направил указательный палец на Бакке. – Личная жизнь Борга – святое. Понимаешь, святое.

Фальсен стоял с застывшим пальцем, пока взгляд сержанта не сменился лукавой улыбкой.

Морские егеря во время обучения тренировались с этим снаряжением. Пот, жара и клаустрофобия. Слух снижается, обоняние выключается, а стекло маски искажает зрительные впечатления. Дышать тяжелее, общаться затруднительно. Резиновые перчатки неудобно стягивают пальцы и запястья.

Когда все оделись, женщину занесли обратно в хижину. Убрали с постели мертвых и положили ее туда, сняв с нее пуховик, и заткнули им разбитое окно. Аксель держал фонарь, пока сержант Бакке рвал бинт на куски и накладывал повязку на огнестрельную рану. Аксель огляделся. Здесь ничто не напоминало о вещах норвежского агента. Где Дикая норка? Его взяли русские?

– Выстрел попал в бок. Пуля прошла насквозь. Ей повезло, она избежала серьезных внутренних повреждений. Но потеряла много крови.

Бакке погладил ее по щеке.

– Однако самое удивительное – она не заражена.

Аксель направил фонарь ему прямо в лицо. В маленькие круглые глазки за маской.

– Заражена чем?

– Ты слышал, что она сказала, появившись в дверях? Что она прошептала? Оспа.

Бакке поднялся.

– Этих двоих… – сказал он, посмотрев на мальчишку и мужчину на полу, – убили, потому что они переносчики чрезвычайно заразной и смертельной болезни.

И вдруг они услышали звук передергивания затвора снаружи.

Глава 72

Два тридцать девять. Часы на приборной доске мигнули и погасли. Выйдя из машины, он задрал голову. Посмотрел на желто-черный отсвет над Соргенфригата и квартиру на третьем этаже. Боже мой. В гостиной горел свет.

Все оказалось еще хуже, чем он опасался. Это ощущение пришло, уже когда он вставил ключ в замочную скважину. Не заперто. Беттина всегда запирала дверь, если к ним не приходили гости. Внутри стояла тишина, тепло, такое тепло, которое бывает только от свечей и интимных бесед. В прихожей он уловил какой-то аромат. Он узнал его не сразу, но запах был глубокий, корица с ванилью; он что-то пробудил в нем, и тогда Фредрик понял, с кем Беттина ведет беседу.

На диване в гостиной сидела Беттина. Рядом с ней – Элис.

– Открывай огонь, – хмуро сказал Фредрик. Бывшая жена посмотрела прямо на него. Беттина только потерла руки, сложенные на коленях.

– Ты не можешь так бросать Якоба, – рассудительно сказала Элис. – Он расстроился.

Фредрик тяжело вздохнул.

– Работа, – ответил он. – Неотложная ситуация. Ты поэтому приехала? Чтобы ругаться, потому что я недостаточно хорошо забочусь о своем сыне?

Его неуместная агрессия заставила Элис отвернуться. Беттина подняла голову. У нее были грустные глаза. По несмытому макияжу было видно, что она плакала.

– Я позвонила Элис, потому что не знаю, что мне делать, – сказала она слабым голосом. – С тобой. С нами. С Якобом.

– И ты решила обсудить это с моей бывшей женой?

– Я хотела узнать, имел ли ты привычку врать ей, как соврал мне, – интонация жертвы исчезла из ее голоса. – То, что ты делал сегодня. С самого утра. Якоб рассказал, что никто не собирался звать Андреаса. Ты солгал, потому что знаешь, что я хочу, чтобы ты с кем-нибудь поговорил. Stones в Копенгагене, – выплюнула она. – Ты манипулировал мной. И не только это. Ты повез своего сына на… полицейское задание? Это же полнейшая безответственность. Начальник управления вообще в курсе, что ты занимаешься такими делами?

Кровь прилила к его вискам. Фредрик сжал кулаки и сложил их вместе перед грудью.

– Ему шестнадцать, – тихо сказал он. – Достаточно взрослый, чтобы найти дорогу домой. Я знаю, что делаю.

– Да! – простонала Беттина, всхлипывая. – Именно так. Ты знаешь. Вот это и делает все таким дьявольски непростительным. Ты никогда не бываешь дома. Ты уходишь до того, как мы с Якобом встаем. А когда ты здесь, ты совершенно отстранен. Ты перестал со мной спать. И… даже когда пытаешься покончить с собой, ты идешь и ложишься на улице около нее!

Беттина закрыла лицо руками. Гротескно всхлипнула. Фредрик и Элис переглянулись.

Как же он устал. Как измотан. И тем не менее, в нем все кипело. Ярость, сострадание и горе. В ящике ночного столика у него лежало несколько таблеток снотворного. Не сильные, естественно. Он не нарушил упаковку, не притронулся ни к одной из них. Но сейчас они нужны ему. Боже. Он наклонился вперед и откашлялся, казалось, сердце крепко засело внизу груди.

Все трещало по швам. Одного за другим он отталкивал их от себя. Элис и Беттину. Якоба. Кафу и Андреаса.

Фредрик потер колено. Под журнальным столиком валялись клочья шерсти Кресус. Он демонстративно поднял их и кинул на стол.

– Кресус твоя. А Якоб мой.

Откуда вся эта злоба? Почему он был не в силах протянуть руку и позволить Беттине взять ее? Он знал ответ. Он был в ярости, потому что она посмела пригласить Элис, его жену, в его собственную гостиную, чтобы обсудить его, за его спиной. Этому он не находил никаких оправданий. По крайней мере сейчас.

– Фредрик, – мягко сказала Элис. – Якоб не твой. Он наш. Мы с Беттиной немного поговорили.

Она склонилась вперед и понизила голос.

– Якоб ничего не делает, кроме музыкальных упражнений. Он не гуляет с друзьями и плохо успевает по всем предметам, кроме музыки. Если бы речь шла о компьютерных играх или вечеринках, мы бы давным-давно это прекратили. Может быть, нам стоит отказать ему в рождественском концерте? Если он не возьмется за ум.

Фредрик пустым взглядом уставился на нее. Элис только продолжила.

– И если все так, как рассказывает Беттина, мне кажется, вам нужно немного времени побыть вдвоем. Может быть, Якобу пожить у меня?

Фредрик встал и вышел.

– Папа?

Дверь в комнату сына была приоткрыта.

– Сейчас четвертый час, Якоб.

– Ты правда пытался покончить с собой? Как сказала Беттина?

Мальчик был в кровати, но, подвинув подушку к стене, сидел полулежа. Одеяло доставало до середины его бледной груди. Фредрик сел на край постели. Провел рукой по его челке. Якоб позволил ему это сделать.

– Как концерт?

– Очень круто.

– Ты расстроился, что я ушел?

Якоб пожал плечами.

– А что наш русский друг?

Федор Ларинов неплохо о нем позаботился. Купил ему бутерброд с креветками и шампанское в антракте и отвез его домой после. На дико крутой посольской машине.

– Шампанское?

Якоб ухмыльнулся.

– Спокойной ночи.

– Слушай. А что с концертом? Я смогу играть?

– Да.

– И я смогу жить тут?

– Да.

Глава 73

Его разбудила тишина. Отсутствие тихого дыхания Беттины. Пустая комната без Кресус, грустно топчущейся по ковру, скулящей и просящейся на улицу. За окном дневной свет. Когда он в последний раз спал до рассвета?

Сторона постели Беттины была нетронута, а на его ночном столике лежала пачка снотворного. Он достал блистер с таблетками. Семь. Трех не хватало. Он принял их? Он не помнил. Но это объясняло некоторую отстраненность, которую он ощущал. От внешнего. От смерти, свидетелем которой он стал полсуток назад. От ссоры с Беттиной. От всего. Он проспал восемь часов и был совершенно измотан.

Беттина не побеспокоилась о том, чтобы убрать простыню с дивана в гостиной. Это что, тонкий намек? Напоминание, что она провела ночь здесь, как будто он проснется и подумает что-то другое? Собачьей шерсти, которую он кинул на стол, не было.

– Амфетамин. Очень высокая доза.

Руководитель судмедэкспертов, Тересе Грефтинг, стояла перед немногочисленной группой следователей. Длинными пальцами она убрала темные волосы назад и скрепила их заколкой на шее. Один локон выбился и навис над зеленым глазом. Она так и оставила его.

Присутствовал Себастиан Косс, а также начальник управления Неме. Его лицо было серьезным, в глубоких складках, а форма свежевыглажена.

– Такая высокая концентрация, что большинство бы потеряли сознание, с возможной остановкой сердца, параличом дыхательных органов и смертью. Но в данном случае причина смерти – сочетание повреждений при падении и того факта, пять или шесть железных прутьев проткнули Синдре Борха, когда он упал на пол шахты лифта, согласно отчету патологоанатома Хайссманна.

– Арматура, – пробормотал Фредрик.

Она, едва подняв на него взгляд, продолжила:

– Смерть наступила мгновенно. При нем почти не оказалось личных вещей. Мобильный телефон. В кармане – листок бумаги с запиской. – Она вновь посмотрела в блокнот. – Исмаил Салебан. Видимо, это имя. Телефон отправили на экспертизу.

Перед доской располагался небольшой подиум. Неме вовсе не обязательно было становиться туда, чтобы возвышаться над всеми. Он был высокий, широкоплечий мужчина, с глубокой ямкой на подбородке.

– Давайте начнем с самого начала, – заговорил он, смотря поверх голов. Он последовательно перечислил все события, от звонка Каина в полицию до его смертельного падения.

– Никакой ловушки не было, Бейер, – констатировал он.

– Нет.

На полу скрипнули ножки стула, и Фредрик понял, что Косс откинулся назад. Видимо, он был доволен замечанием Неме. А решение, что отряду мгновенного реагирования нужно пробраться за ними и начать операцию, принял именно Косс.

– Можно ли было спасти жизнь этого человека, Икбаль? – Неме перевел взгляд, но не на Кафу, а на пятно от фломастера в углу доски. Он резко и с сильным нажимом потер его пальцем.

Кафа, сомневаясь, цокнула языком прежде чем ответить.

– Ситуация была весьма непредсказуемая. Если бы Каин напал, я бы его застрелила. Мы не могли знать, были ли мы там одни. – Она посмотрела на Фредрика. – Правда?

Он пожал плечами.

– Я так понимаю, что вмешались остальные, – добавила она.

Речь шла о нем. Фредрик понял это. О доверии к его решениям и о том факте, что Косс его обезоружил и вообще хотел убрать из этого расследования.

Он услышал, как за его спиной инспектор как змея свернулся кольцом.

– Раз уж мы все, сидящие здесь, в курсе психического состояния и истории болезни Бейера, – сказал Косс, – действительно ли начальник полицейского управления считает, что этому человеку стоит руководить расследованием такой важности? Служба разведки указала на угрозу… террора.

Террор. Слово, заставляющее бюджеты расти, а офицеров полиции сжиматься. Слово с первых полос. Фредрик сглотнул, наблюдая, как Неме поднял взгляд с пятна от фломастера на него, и почувствовал, как глаза Косса впиваются ему в затылок.

Ему на выручку пришла Кафа.

– Без Фредрика секретные службы никогда бы не поделились с нами этой информацией, – сказала она, обращаясь к начальнику управления. – Если бы не Фредрик, мы бы никогда не связали это дело с Педером Расмуссеном. Именно Фредрик продвинул это расследование вперед.

Неме ничего не сказал. Только подошел к раковине у двери, включил кран на полную и с силой потер палец. Затем достал из алюминиевого контейнера бумажное полотенце и вытер руки. Свернул бумагу в вытянутый четырехугольник и выбросил в мусорное ведро.

– Хорошо.

По пути из переговорной Фредрик почувствовал легкое касание руки на спине. Тересе Грефтинг сделала ему знак подождать. Когда они остались одни, она, убрав выбившийся локон за ухо, сложила руки на груди.

– Я хочу, чтобы ты знал. Это Андреас… сдал тебя. Он рассказал Коссу о твоей болезни. О том, почему ты был на больничном. Я случайно услышала их разговор в коридоре.

Фредрик плюхнулся на стул.

– Вам точно надо поговорить.

Андреас. Вот же сволочь. Какого черта с ним происходит? Где он вообще?

Глава 74

Фредрик и Кафа сидели в машине, припарковавшись вдоль ряда маленьких, похожих друг на друга жилых лодок на южной стороне острова Ормэя. Когда-то эта гора, возвышаясь из фьорда парой километров южнее центра Осло, была огороженной песочницей для богачей столицы. Сейчас тут живет несколько сотен человек, где ели и лиственные деревьям вынуждены были уступить место виллам и таунхаусам. Над ними на склоне следователи различили плоскую крышу над песочного цвета кирпичным фасадом с огромными окнами. Виллу Агнес Усе в функционалистском стиле.

«Я знаю, что вы ищете врача», – сказал Каин. Поэтому они и приехали сюда.

– Одного я не понимаю, – медленно сказала Кафа.

Они уже около часа сидели здесь в ожидании, когда Агнес Усе поедет домой с работы и свернет на узкую гравийную дорожку перед ними. С выключенным двигателем и в теплых куртках, они пили кофе из одного бумажного стаканчика на двоих, наливая его из стального термоса. Внизу у воды виднелась старая посудина, лодка, вытащенная на берег на деревянный настил. Сквозь покрывающий ее снег Фредрик увидел зияющую дыру в корпусе.

– Почему Каин принял такую большую дозу амфетамина перед встречей с нами?

Фредрик с усилием моргнул несколько раз. Черт, какой же он тормоз. Ведь этот вопрос даже не приходил ему в голову. Правда, ему было о чем думать – об Андреасе. О Беттине. О самом себе.

Он снова посмотрел на старую яхту. У него в корпусе тоже была дыра. Значит, ему надо начинать заделывать ее. Первым делом серьезно поговорить с Андреасом.

– Каин был наркоманом с незапамятных времен, – продолжила Кафа. – Он должен был понимать, как среагирует его организм на такую большую дозу амфетамина.

– Может, ему было нужно накачаться, – предположил Фредрик, задумчиво почесав лоб. – Каин и Авель, – сказал он. – Каин собирался предать кого-то вчера вечером. Того, кого действительно боялся. Поэтому он накачался.

– Да… – тихо ответила Кафа. – Может быть.

Агнес Усе была одета в бежевое пальто с высоким воротником. Они подошли к ней еще до того, как она успела поднять зад с водительского кресла. Она посмотрела на них без тени удивления.

– Вы могли навестить меня на работе.

– Гораздо приятнее приезжать домой к людям, – мило ответила Кафа. – Ваш дом – это ваша душа.

Ухватившись за руль и дверь, Усе вытащила себя из машины. Она показала на костыль на заднем сиденье и посмотрела на Кафу: – Передайте, пожалуйста?

Врач припарковалась перед гаражом, находящимся в подвале виллы, и, медленно передвигаясь, провела их вверх по каменным ступеням к входной двери. Должно быть, из ее гостиной открывается вид на Бюннефьорд. На мгновенье Фредрик остановился. Провел рукой по шершавому фасаду. И тут его осенило. Может быть, он все-таки не такой плохой полицейский. Довольный собой, он приложил руку к стене. «Твой дом – это твоя душа».

В прихожей Усе повернулась к ним. Сорок семь, подумал Фредрик. Моложе него, согласно реестру населения. Но ей можно было дать и на десять лет больше. Как минимум. Волосы пострижены, образуя пышную прическу, начес, про который женщины-политики думают, что с его помощью смогут руководить страной; глаза у Агнес были тусклые и невыразительные.

Окна в гостиной закрывали жалюзи, и комната была практически погружена в темноту. Агнес Усе, дойдя до середины комнаты, быстро хлопнула в ладоши. Ничего не произошло, и она сделала еще два шага. Фредрик услышал, как костыль стукнул о перила, и она еще раз хлопнула. Жалюзи поднялись, и лампочки в потолке наполнили гостиную холодным светом.

– Они говорили, это будет так легко, – простонала она.

Гостиная была неброская, но обставлена эксклюзивно. Над черным кожаным диваном висела красно-оранжевая шелкографическая гравюра на металлической пластине. Оттиск был длиннее дивана и напоминал закат или, возможно, вольную интерпретацию трансплантации легких. Врач стояла у винтовой лестницы, ведущей вниз, перила которой были сделаны из матового стекла.

– Мне позвонили, – сказала она. – Старый друг.

Усе посмотрела вниз лестницы.

– Эгон Борг. Он рассказал, что вы задавали вопросы. Обо мне.

Она повернулась к ним.

– Добрый, хороший, маленький, глупый Аксель. Все эти годы. Ни слова. Не знаешь, смеяться или плакать.

Фредрик посмотрел в окно на фьорд. Окна простирались от пола до потолка. Ему подумалось о закрытом баре на вершине одного из отелей в Осло, где писсуары были расположены прямо перед окном, и у тебя появляется ощущение, словно ты мочишься на город. По крайней мере, в мужском туалете было так. Может быть, в женском надобности в таком не было. И тем не менее… разве эта средних лет врач, стоя на костылях, в юбке и вязаном кардигане, сейчас не мочилась на них?

– Большой дом для одинокой дамы, – заметил он.

– Мне так нравится, – ответила та.

– Что у вас в подвале?

– Гараж и студия.

– Однако вы паркуете машину на подъезде?

– А это незаконно?

– Мне пришло это в голову, потому что у вас проблемы с ногами.

– Пойдемте. Я покажу вам.

Агнес Усе нажала на кнопку на широких перилах. Электромотор тихо загудел, и появилась маленькая площадка на пути лестничного марша. Посреди площадки стояла опора с рукояткой, к которой прикреплен ремень.

– Вообще-то нужно крепко пристегиваться, – сказала она, вставая на лестничный лифт. Усе быстро положила руку на рукоятку, и лифт начал движение вниз. – Но я пока еще не стала настолько дряхлой.

Кафа осталась в гостиной, а Фредрик последовал за Усе вниз по лестнице.

– Классные штуки, – сказал он.

– Знаете, сколько стоит тот уродливый шелкографический оттиск? – спросила она. – Больше дома. Мои родители были очень богаты. А я единственный ребенок в семье. Наследников у меня нет, и к людям я не питаю особых симпатий. Не вижу никаких причин оставлять что-то после себя.

Когда лифт достиг низа, она снова хлопнула в ладоши, и включился свет. Комната была маленькой, с толстым темно-красным ковром. Одна дверь была вмонтирована в светлую кирпичную стену перед ними, а вторая – в стену сбоку. Окон нет. Посреди комнаты стояло глубокое кресло. Больше в комнате ничего не было.

– Для глубокомысленных раздумий, – сказала Усе и повернулась к Фредрику.

Фредрик коротко улыбнулся.

– Кирпич песочного цвета, – сказал он. – У нас в стране чаще всего красный? Или коричневый?

Она посмотрела на него.

– Кирпич для бедняков. А этот выглажен и обожжен углем. Специально заказан из Дании.

– У вас есть полароид?

– У меня много фотоаппаратов. Фотография – мое хобби.

Фредрик сделал шаг назад. Она держала руки на талии и выжидательно смотрела на него. Не играет ли на ее губах еле заметная улыбка?

– Знаете, – начал он. – На моей работе нам иногда случается видеть самые удивительные вещи. На днях я навестил дом одной тайской проститутки. Она исчезла. Но мы нашли ее вещи. Среди них – фото на полароид. Сделано на фоне кирпичной стены, похожей на эту. – Он показал рукой. – Вы можете предположить, во что она была одета на этом снимке?

– Пенис и корсет, – ответила Агнес Усе. – Это было довольно эксклюзивное приспособление. То есть не сам пенис. Он был всего лишь вялой имитацией. А подвеска и ремни куплены на аукционе в Лондоне. Вы знаете Рихарда фон Краффт-Эбинга? Нет? Это психиатр. Он пользовался им, когда показывал человеческие извращения коллегам. Мне стоило бы заявить на нее за кражу.

Фредрик не мог скрыть изумления.

– Так…?

– Не была она никакой шлюхой. Она была моделью. Но она почему-то решила, что я ее порежу скальпелем, что, конечно же, полная чушь, и убежала так быстро, насколько ремни и ткань, в буквальном смысле, могли выдержать.

В первый раз он увидел, как Агнес Усе смеется. Мерзким смехом. И она проводила его к двери прямо перед ними. В гараж.

Теперь стало понятно, почему она не ставила сюда машину. По всему полу и стенам располагались фотографии размером с постеры, нежные цвета которых перемежались зернистым серым бетоном, и все изображали людей. Некоторых в полный рост, других ближе к портрету, где глаза были больше рук Фредрика. На отпечатке перед ним был сфотографирован тощий мужчина с грубой кожей. С острыми яркими глазами, коротко стриженными седеющими волосами. На лбу у него была вмятина, словно ему удалили часть черепа. На другой фотографии, намного меньше этой, девушка в развевающемся платье с руками, изуродованными чешуйчатыми шрамами. Следы от ожогов, догадался Фредрик.

Все изображенные имели травмы, недоразвитые органы или изъяны. Тем не менее они несли свои уродства с достоинством. Их взгляды излучали магию. Фредрик заметил, как все больше и больше очаровывается. Агнес Усе оказалась весьма искусным фотографом.

– Вы сказали, что не питаете особых симпатий к людям?

– Я фотографирую не людей. Я фотографирую изъяны.

– Но та тайская девушка… – протянул Фредрик. – У нее нет травм.

Мерзкий смех вернулся.

– Нет, – кратко ответила она. – Никаких видимых. Это мой новый проект.

– У вас есть ее фотографии?

Агнес Усе покачала головой.

– Нет. Только одна. Такая же, как та, что вы нашли. Мы так и не закончили работу.

Они вернулись в комнату без окон, и она указала на вторую дверь.

– Мастерская. Хотите посмотреть?

– Нет. Как вы нашли ее?

Врач пожала плечами.

– Этого я не помню. Скорее всего, по объявлению. Обычно это бывает так.

Агнес Усе посмотрела на него снизу вверх.

– Вернемся к вашей прекрасной карамельке наверху? – спросила она, прыснув.

Фредрику пришлось тяжело сглотнуть.

В лифте она рассказала ему ту же историю, которую рассказал Эгон Борг. Аксель, Эгон и Агнес были друзьями детства, держались вместе в юности, и некоторое время Аксель был ее парнем. Она ответила холодным смехом, когда Фредрик спросил, хотела ли она Эгона на самом деле.

– Да, наверное, он так думает. Правда в том, что я была по уши влюблена в Акселя. В один период. Все было так серьезно, что когда мальчики уехали в подразделение морских егерей в Рамсунне, я подалась на вахтовую работу врачом поблизости. Но наши отношения закончились до того, как мы туда поехали. Юношеская любовь переменчива.

Она отключила площадку. Кафа стояла в гостиной и смотрела на фьорд.

– Я не идиотка. Скорее всего, я представляюсь вам холодной, со странными интересами. Но поверьте на слово – мне больно знать, что Аксель более двадцати лет выдавал себя за умершего и не связался со мной.

Они позволили Усе проводить их до двери. Фредрик подал ей квадратную липкую руку.

– Вы знаете человека по имени Синдре Борх? Того, кто известен под кличкой Каин?

На ее лице ни тени реакции.

– Он мертв, – добавила Кафа.

Теперь наоборот. Фредрик был уверен, что она моргнула, как делают инстинктивно, когда что-то нежелательное подходит слишком близко.

– Это имя ни о чем мне не говорит.

– Он был знакомым Лин. Вы называете ее моделью, но полагаю, я продолжу называть ее проституткой. И это делает Каина ее… сутенером?

Он увидел, что она поняла, к чему он клонит.

– Вы по-прежнему уверены, что нашли Лин по объявлению? Знаете, у нас есть мобильный телефон Каина. Как думаете, мы найдем там ваш номер?

Она покачала головой.

– Могу гарантировать, что не найдете.

Кафа не хотела отпускать ее так легко.

– Знаете, что Каин сказал нам, прямо перед смертью? Он сказал, что знает, что мы ищем врача.

Агнес Усе засмеялась. И смеялась слишком долго.

– И как… нашли врача? – спросила она.

– Нет. Как я уже сказала, Каин умер.

– Как жаль, – сказала врач, захлопнув дверь у них перед носом.

На улице Фредрик остановился у кирпичной стены. Приложил руку к фасаду.

– Я знаю, где скрывается Педер Расмуссен, – сказал он.

Глава 75

Хрупкие лоскуты краски посыпались, когда Фредрик провел рукой по древесине. Перекладины в окне так прогнили, что он мог продырявить их пальцем в перчатке. Через тонкое, выгнутое цилиндром оконное стекло он не увидел ничего, кроме голой комнаты, которая когда-то была детской.

Он встал спиной к стене старого рабочего барака. Огляделся в поисках Кафы, которая сидела в машине и все еще говорила по телефону. Выдохнув маленькие быстрые облачка морозного пара, он бросил взгляд на зажигающиеся уличные фонари.

Галгеберг[32]. Именно здесь, на виселице на скале, убийцы и воры встречали свою смерть.

Как иронично, что именно здесь скрывается Педер Расмуссен. В этом Фредрик был уверен. Потому что твой дом – это твоя душа. Точно так, как сказала Кафа. Здесь Расмуссен убил свою жену. Здесь убили его сына, когда Андреас с Фредриком приехали на вызов о шуме восемь лет назад. Это дом души Педера Расмуссена.

Фредрик видел, как свет в салоне наконец погас. Кафа вышла из машины и подошла к нему.

– Домом по-прежнему владеет коммуна. Но с тех пор его не использовали. Здание охраняется, но на самом деле просто стоит и рушится, – сказала она.

Помедлив, она протянула ему пояс с пистолетом.

– Коссу это не понравится…

– Если меня прикончит убийца в розыске только потому, что Косс запретил мне носить оружие, начальнику управления это тоже не понравится, – подмигнул Фредрик. Но Кафу это, кажется, не убедило.

Фредрик туго затянул пояс. Он прекрасно понимал, что делает, но не собирался позволить Коссу вновь помешать ему. Это его дело.

Кафа смиренно вздохнула.

– Ты начальник. – Затем посмотрела на облупившуюся стену. – Уверен, что он живет здесь? Сюда не подведено электричество, и нет дыма из трубы. Там внутри должно быть дико холодно.

– Абсолютно уверен.

Он присел на корточки и пролез под окном. Входная дверь была старого образца, тонкие листы фанеры прибиты на полотно двери из тяжелой древесины. Маленькое окошко с мутным стеклом было вмонтировано на высоте головы, и грубо прибитый стальной лист указывал место, где таран полицейских пробил дверь.

– Коммуна согласна, что мы войдем?

Он не ждал ответа. Только снял перчатки, высвободил пистолет, сделал два коротких шага назад и с яростью пнул по стальному листу. Фредрик предполагал, что дверная рама так же прогнила, как и окна, и так и оказалось. Корпус замка вырвался, ударился в стену внутри, и они стали вглядываться в длинный темный коридор.

– Полиция! Это вооруженная полиция!

Фредрик быстро зашагал вперед. Проверил детскую. Пусто. Кафа проверила комнату с другой стороны. Покачала головой. В конце коридора была ванная. Дверь открыта, и в свете уличных фонарей он разглядел очертания ванной. Здесь они нашли жену Расмуссена с зияющей дырой от пули в том месте, где носовая кость переходит в череп. Фредрик заметил темные пятна на серо-коричневом ковре в коридоре. Его ли это кровь? Или мальчика?

«I’m Popeye the Sailor Man, I’m Popeye the Sailor Man»[33]. Сумасшедший хрип Педера Расмуссена зазвучал в голове Фредрика. Он бросил взгляд на Кафу. Она зажгла фонарик и держала его параллельно со стволом «Хеклер и Кох». Рот полуоткрыт, зубы сжаты.

Справа от ванной находилась гостиная, и низкая дверь в нее чуть приоткрыта. Кафа была уже у двери. Фредрик отошел в сторону, чтобы прислушаться. Тишина. Только их возбужденное дыхание и ветер сквозь старую древесину.

Он пинком открыл дверь.

Комната выглядела жилой и вместе с тем заброшенной.

Когда Фредрик был маленьким, не больше семи-восьми лет, случалось, что мать брала его с собой навещать дома старых и одиноких. Они занимались такими делами в миссии, к которой она принадлежала. Иногда брали с собой замороженный ужин, в другие разы – только пили кофе. Ели миндально-кокосовые пироги и запивали водой. Он вспомнил тех трясущихся стариков. Слабый запах мочи и лекарств. Острые ногти, пальцы, которые больше не в состоянии ласкать, но вонзавшиеся в его детские руки. Как же сильно ему не нравились эти визиты. Он не помнил их все по отдельности, скорее наоборот, но один запомнился ему очень хорошо.

Это было у старой женщины во Фрогнере. Она жила недалеко от их собственной квартиры, в маленькой двушке, и мать открыла дверь ключом. Внутри было жарко и пахло едой. По радио в гостиной шли новости, в те дни произошло что-то важное, утонул корабль с норвежскими моряками, поэтому пустили дополнительные выпуски новостей. Фредрик запомнил это, потому что в каком-то смысле большая трагедия перетекла в маленькую. Они нашли ту женщину на кухне. Она сидела с ножом в одной руке и вилкой в другой и лицом упав в мясное рагу. Ее кошка, черная с длинным хвостом, сидя на столе рядом, ела из тарелки. Лизнет свою мертвую хозяйку по лицу и съест еще. Еда была еще теплой. Он также запомнил, как после пошел с отцом в гавань. Там отец, положив два камня в мешок из дерюги, засунул туда кошку и бросил в море.

Комната жилая, но все же заброшенная. Простыня накинута на походную пенку в углу комнаты. Какие-то газеты, запятнанные тем, что могло быть кофе, сваренным на маленьком газовом примусе на полу, лежали рядом с матрасом. В другом углу стоял раскладной стул, а на сиденье лежала книга. «Мисо-суп».

Перед стулом стоял на ребре ящик из-под лимонада, покрытый грязно-белой скатертью. Почти сгоревшая свеча прилипла к скатерти собственной застывшей массой. Рядом лежал снимок мальчика. Маленький серьезный мальчуган со школьным рюкзаком и в выглаженной рубашке. Фредрик узнал его, и от этого сделалось больно. Сын Педера Расмуссена. Андрей.

Фредрик провел пальцем по обложке книги. Тонюсенький слой пыли.

У стены стоял секретер с открытым ящиком. Из того места, где был замок, торчали щепки. Кафа попыталась открыть другие ящики. Они, сильно скрипя, поддались.

– Замок вырван.

Она подняла несколько бумаг из сломанного ящика.

– Документы об освобождении Расмуссена. Интересно, что еще тут лежит.

Фредрик не ответил. Потому что его взгляд был прикован к плакату, висящему высоко на стене. «Wanted by the FBI. Interstate flight. Murder. Theodore Robert Bundy»[34].

Черно-белая фотография изображала симпатичного мужчину с короткими кудрявыми волосами, легкой щетиной и слегка повернутым в сторону лицом, так что свет от вспышки в тюремной камере касался только его правой половины. Выражение лица серийного убийцы Теда Банди было вопросительным. Похотливым и вызывающим.

Под снимком было написано: «I don’t feel guilty for anything. I feel sorry for people who feel guilt»[35].

– Мне жаль людей, которые испытывает чувство вины, – пробормотал Фредрик. Теперь он вспомнил, откуда у него взялась эта фраза, которую он тогда сказал у полицейского психолога. Теперь он все отчетливо вспомнил.

Это сказал Андреас. Тем вечером, когда они сидели вдвоем. Тем вечером, когда они встретили Педера Расмуссена. Тем вечером, когда…

Значит, Андреас был здесь. Он видел плакат Педера Расмуссена.

Глава 76

Фредрик приехал в офис, когда была еще ночь. Стоя у окна, смотрел, как гасли звезды. Сначала в восточной стороне небосвода, но вскоре сине-фиолетовая дуга скользнула над участком, оставив серебристо-серый туман.

Сколько лет он работал с Андреасом? Уже почти целую вечность. У Фредрика еще не было детей, а волосы коллеги были чернее. Поначалу Андреас был его наставником, хоть и сам тогда был новичком. Позже они стали друзьями. Андреас был щедр с теми, кого подпускал к себе. Остальной мир мог сгореть к чертям ради тех, кто был ему важен. Фредрик воспринимал коллегу как ветерана, который знал, как должны вести себя полицейские с пьяными подростками на улице или на сложных заданиях. Как того, кто учил его, каким начальникам можно доверять, а каких надо игнорировать. Зачастую Андреас даже мог ничего не говорить. Достаточно было прочитать его взгляд.

Теперь Фредрик смотрел в те же глаза. Только кудри стали серебристо-серыми, как это небо на улице, и в последнее время на лбу все чаще стали появляться морщины. Когда Фредрик закончил рассказ о вчерашних находках у Педера Расмуссена, морщин стало заметно больше. Они совсем не шли Андреасу.

– Ты предал меня. Ты сдал меня Коссу, сволочь. Ты, единственный из всех. Чего ты хочешь? Хочешь выкинуть меня отсюда?

Белые брызги слюны приземлились на поверхность стола между ними.

– Да, – ответил Андреас. – Ты не в состоянии ясно мыслить. Тебе нужна пауза, – сказал он спокойным голосом владеющего собой человека.

– Твою мать, я знаю, чем ты занимаешься, Андреас. Ты играешь в совсем другую игру, чем мы, все остальные здесь. Речь должна идти не обо мне и не о моем здоровье, а о тебе. О тебе и Педере Расмуссене.

Андреас откинулся на спинку стула в маленькой переговорной. Брови поползли вниз, образовав суровую мину, и он взглянул на дверь, словно чтобы убедиться, что она закрыта.

– Тюремный психолог в Ила рассказал мне, что ты несколько раз связывался с ним и задавал вопросы про Педера Расмуссена, – продолжил Фредрик.

– И что?

– И что? Я знаю, что ты был в доме, где он укрывается! Расмуссен находился рядом с нами и снимал нас на камеру в тот вечер, когда мы были в баре. Почему ты мне ничего не сказал? Какого черта, что происходит? Ты знаешь, где сейчас Расмуссен?

Андреас хлопнул ладонью по столу.

– Нет! Я не знаю, где Педер Расмуссен. Ты стал одержим этим следом. Но Расмуссен не имеет отношения к этому расследованию. Ты понимаешь, что я говорю? Мы должны посмотреть, у кого еще был мотив, чтобы совершить эти убийства. Потому что это не Педер Расмуссен. Если я могу попросить тебя, раз в жизни, поверить мне, то я сделаю это сейчас. Расмуссен не причастен. Оставь его в покое!

Фредрик тяжело сглотнул. Теперь уже он откинулся на спинку стула. Посмотрел наверх, на люминесцентные лампы. Крошечный паучок покачивался на невидимой нити под потолком. С каждой секундой он приближался к поверхности стола. Какое впечатляющее существо. Без всякой мысли об окружении, без мысли об опасностях, которые его поджидают, он плел свою судьбу и опускался вниз, к глубинам, о которых даже не подозревает. Фредрик был не в силах пускаться в философствования об этом символе.

– Я не могу. Если ты не расскажешь мне, почему.

Андреас вздохнул.

– У тебя есть дети. Иногда детям снятся кошмары, и они думают, что под кроватью живет монстр. Они не осмеливаются заглянуть под нее, боясь, что монстр их схватит. Они просто знают это. А потом приходишь ты, успокаиваешь их и говоришь, что там нет никакого монстра.

Он сложил руки перед собой на столе.

– Но ты все же полицейский, Фредрик. И знаешь, что монстры существуют. И в таком случае не нужно заглядывать. Потому что монстр придет и схватит тебя.

– Это… ты мне угрожаешь?

Лицо Андреаса приобрело выражение, которое он приберегал для особых случаев. Смесь обиды, презрения и гнева. Себастиан Косс получал этот взгляд один или два раза. Но Коссу было все равно. Для него Андреас – всего-навсего раздражающий, но иногда полезный подчиненный. Фредрику, напротив, это причинило страшную боль. Ледяная отчужденность. Глаза Андреаса давали понять, что больше ничего и никогда не будет как прежде. Фредрик для Андреаса стал одним их тех, кто мог гореть ко всем чертям.

– Хорошо, – сказал Фредрик и встал. – Тогда я пойду к Неме. Он разберется с этим.

Фредрик увидел, что Андреас собирался что-то сказать. Но что именно, он так и не узнал. Потому что в этот момент открылась дверь. Глаза Кафы светились.

– Мы нашли его! Мы нашли Педера Расмуссена!

Глава 77

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Аксель прислонил автомат к плечу, посмотрев на дверь в сторожку. Солдаты из патруля прижались к стене и быстрыми, отработанными движениями сняли с себя рюкзаки. Эгон стоял за углом сторожки, показывая винтовкой AG3 в сторону ущелья и долины внизу.

– Что-то случилось? – прошептал Аксель.

– Хейхе ходил на разведку. Следы привели его к бетонной постройке. – Голос лейтенанта Фальсена был ровным и быстрым. – Он обнаружил следы крови на снегу.

– Русские?

Лейтенант быстро покачал головой.

– Не знаю.

Их взгляды встретились, и Аксель увидел, что они боятся одного и того же. Что-то случилось с человеком, за которым они пришли. С Дикой норкой.

– Борг и Хейхе, вы останетесь с женщиной. Мы пойдем вниз, – сказал Фальсен, сделав знак Акселю и Бакке следовать за ним.

Аксель отметил про себя приказ командира. Логичным было бы оставить сержанта медицинской службы для завершения обследования женщины, потерявшей сознание. Но Фальсен явно ему не доверял. Бакке не был морским егерем, как они, и он уже однажды показал, что несдержан с оружием. Лейтенант хотел приглядеть за ним.

Несмотря на то, что они пробирались по местности ползком, они добрались до постройки всего за несколько минут. Над ними по-прежнему царила ночь. Но на востоке, за туманным ковром над тундрой, уже нарисовалась тонкая полоска света. Утренняя заря была в пути, и вместе с ней возвращался холод. Снег хрустел под ногами.

Они остановились перед разрушенным цементным забором. Маленькое здание, всего в двух шагах от них, напомнило Акселю бункер, типа бетонных будок, которые оставили после себя нацисты на севере от Мурманска и до самой североафриканской пустыни.

– Тране, ты заходишь первым. Я прикрою сзади. Дождись, пока я буду на позиции. – Лейтенант натянул белый капюшон на маску, сделал такой глубокий вдох, что зашипело в фильтре, и поднял голову. – Нам дальше жить с нашими поступками. Стреляем только в целях самообороны. – Фальсен покосился на сержанта.

Когда-то покрашенная в красный цвет стальная дверь была ржавой и помятой. Сержант Бакке взялся за ручку.

Некоторые решения приходят неожиданно. Тело действует само. Называйте это чувством в животе или спинным рефлексом, но ваша реакция отражает, кто вы такой. Вы бьете в ответ или убегаете? Ко многому другому можно быть готовым. Аксель Тране был готов. Он не сомневался, что способен убивать. Он также знал, что после этого ему придется с этим жить. До самой смерти. Как сказал лейтенант. Но Аксель надеялся, что это случится только в целях самообороны. Лицом к лицу, дулом к дулу.

Тогда, строго говоря, у него не будет никакого выбора.

Дверь скрипнула, когда сержант распахнул ее. В свете ночной луны Аксель увидел, что бункер пуст. Пуст, кроме сжавшегося тела на цементном полу в углу ледяной комнаты. Оно пошевелилось, когда Аксель ворвался внутрь. Бакке последовал за ним.

– Пароль! – заревел сержант.

– Ох, ну ради бога.

Мужчина перевернулся на спину. Руки и ноги связаны. Левая часть лица опухла, глаз полностью спрятан за отекшими веками и запекшимися остатками крови. Его белый анорак был весь в грязи.

– Как думаешь, сколько тут еще норвежцев?

– Пароль!

– Дикая норка. Я Дикая норка.

Мужчина пощупал пальцами бинт, закрывавший глаз. На фоне щетины и грязной кожи повязка сверкала белизной. Сидя на полу, он смотрел одним глазом на бойцов спецподразделения.

– Это случилось прошлой ночью, перед тем как я собрался сделать вылазку, – начал он тихо. – Возвращаясь в сторожку, я услышал голоса внутри. Испуганный шепот. Я увидел их в окно.

– Семью?

– Должно быть, они сбежали с научно-исследовательской базы. Базы «Норд». – Дикая норка произнес название так, словно оно имело какое-то значение. – У русских там несколько десятков установок, где они разрабатывают химическое и биологическое оружие. Одна из них находится внизу, у фьорда. Две недели назад фотография со спутника показала, что оттуда идет дым.

Дикую норку забросили узнать, что случилось. Он использовал сторожку в качестве базового лагеря. Несколько дней он лежал в наблюдении со стороны холма над лабораториями. Не увидел ни единого признака жизни. Только дым. Кислый желтый дым. Русские эвакуировались.

– Видимо, произошел неуправляемый взрыв. Они потеряли контроль. И зараза распространилась среди рабочих.

– Зараза? – переспросил Аксель.

Сержант Бакке снова повторил это слово. Слово, которое шептала та русская женщина. Оспа.

Аксель стал хватать ртом воздух.

– Оспа? Вирус оспы? Разве эту болезнь не уничтожили?

Одетый в анорак агент задумчиво посмотрел на него. Затем что-то пробормотал, прежде чем повысить голос.

– Уничтожили. Поэтому программа вакцинации прекращена. Сегодня вакцин почти не производят. И это делает эту болезнь идеальным биологическим оружием. Мы опасались, что русские продолжили исследования. И наши подозрения подтвердились.

– Болезнь смертельна?

Сержант Бакке хмыкнул.

– Если бог, судящий нас за грехи, существует, то оспа – самая страшная дьявольщина, которую он смог придумать. Вирус чрезвычайно заразен, и да, он смертелен. Течение болезни длительное и очень мучительное.

Аксель посмотрел на Дикую норку, и тот только кивнул. Очевидно, добавить ему было нечего. Сколько ему лет? Старше Акселя. Наверное, лет тридцать пять. Короткие темные волосы. Лицо решительное, почти хладнокровное, несмотря на полученные травмы. У него была приятная речь, и Аксель узнал диалект. Или, точнее говоря, социолект. Этот человек, кем бы он ни был, вырос не в семье рабочих.

– Те трое в хижине были в бегах, боясь за свою жизнь. И не зря. Солдаты пришли через пару часов после того, как я обнаружил семью. Видимо, они шли по их следам на снегу. Они пинком выбили дверь и открыли огонь. Я спрятался.

Все оборудование Дикой норки было спрятано под половыми досками в сторожке. Единственное, что было у него с собой, это то, что он брал в рюкзаке на пост. Радиопередатчик, пистолет, немного провизии и одежды. Он послал сигнал о помощи и затаился в заброшенном бетонном бункере.

– Солдаты исчезли, но я не осмелился вернуться, из-за опасности заражения. Двое солдат возвратились прошлой ночью. Они застали меня врасплох, пока я спал. Глаз мне повредили в схватке.

– Почему они тебя не застрелили? Так же, как поступили с той семьей?

Дикой норке даже не нужно было отвечать. Портативная шифровальная машина PACE была спрятана под сторожкой. И едва ли в мире есть место, где военные станции прослушки располагались бы плотнее. Русские поймали сигнал радиопередатчика Дикой норки о помощи. Они поняли, что у них в гостях посторонний, и хотели получить его живым.

– А теперь где эти солдаты?

В дверях показался лейтенант Фальсен.

– Я успел отправить пулю в бедро одного из них. У него было сильное кровотечение, думаю, сейчас он уже мертв. Его товарищ меня связал, и они ушли за подмогой.

– Значит, мы можем ожидать гостей?

Агент повернул голову к лейтенанту.

– Светает, – сказал он. – Нам нужно поговорить. Возьми с собой рацию.

Глава 78

Когда-то мост Ватерланд был главным въездным путем в город. Сюда приезжали торговцы, крестьяне и путешествующие с востока. Сейчас это всего лишь уродливая и незначительная полоска асфальта, связывающая эмигрантские улицы в Гренланд с центром города. Здесь находится пивная «Старгейт» с дешевым пивом и круглогодичными посадочными местами на улице. Если вы соберетесь пойти в тот район, спрашивайте про «Старгейт». Про мост Ватерланд здесь никто больше не знает.

Из парка вдоль реки Акерсэльва тянется узкая набережная, упирающаяся в высокий мост, и на ней стоял и тарахтел трактор. Водолаз из службы спасения сумел прикрепить прочную веревку под мышками Педера Расмуссена, но спасатели не смогли поднять его из воды на лед, пока трактор играючи не вытащил труп на землю. Одно пропитанное водой шерстяное пальто, должно быть, весило половину массы тела утопленника.

Труп лежал на спине, раскинув руки в стороны. Большие мясистые кисти рук были бело-желтыми и разбухли от жидкости. Лицо такое же, с сине-зелеными кровоподтеками под глазами. На голом черепе вены казались нарисованными ручейками. Из полуоткрытого рта блестели частично сохранившиеся зубы.

Тересе Грефтинг на корточках сидела у тела. Длинным пинцетом она приподняла хлопчатобумажный свитер, и стал виден вздутый волосатый живот. В резком свете зимнего солнца кожа казалась почти прозрачной. Грефтинг натянула латексные перчатки и одним пальцем потрогала тело. Живот, бедра и торс.

– Кажется, он тут лежал не очень долго, – сказал Фредрик, глядя на труп через ее плечо.

Она не посмотрела на него и продолжила надавливать.

– Adipocere, – наконец сказала она.

Ох, эти чертовы академики.

– Это на латыни. Adeps – жир. Cera – воск. Мы называем это трупный воск.

– Вот как?

– Это происходит, когда жировая ткань трупа дегенерирует. Но только когда есть минимальный доступ кислорода к телу и оно лежит во влажной среде. Таким образом, обычное бактериальное разложение не наступает. Труп может выглядеть свежим, хотя могли пройти недели или даже месяцы с наступления смерти.

Прошла пара секунд, прежде чем Фредрик понял, что вообще она сказала. Важность того, что это на самом деле могло означать.

– Так значит… Педер Расмуссен. Он мертв уже давно?

– Ты уверен, что это Педер Расмуссен?

Фредрик естественно был уверен. Эта рожа нависала в двадцати сантиметрах над его лицом, пока огромные кулаки изо всех сил пытались выколотить из него жизнь.

– Вероятно, этот человек находился в снегу или ледяной воде несколько недель. Может быть, дольше, – сказала Тересе.

– Ты уверена?

Молчание подтвердило, что в этом нет никаких сомнений.

Фредрик неуверенно отошел на пару шагов назад.

– У него в карманах что-нибудь есть? Может быть, телефон?

Она пощупала.

– Нет.

Фредрик был вынужден сесть. Он плюхнулся в сугроб, снял очки и взял горсть снега. И тер им лицо, пока оно не охладилось и в глазах не прояснилось.

Господи. Он мертв так давно, что не мог быть тем, за кем они охотятся.

Андреас сказал: «Педер Расмуссен не имеет отношения к этому делу». Он что, все время знал, что Расмуссена нет в живых? Откуда он мог это знать?

Глава 79

Фредрик, сидя в сугробе, смотрел на водолаза, обследовавшего речное дно. Наблюдал, как шестеро парней погрузили тело на носилки и, шатаясь, понесли его по снегу к ожидавшему фургону.

– Его убили? – спросил Фредрик у Тересе.

– Пока слишком рано говорить. На лице и горле есть следы насильственных травм. Но это могло быть следствием падения. Он ведь лежал в реке.

Скрип шагов привлек внимание Фредрика. Юдит Йедде и Свен. Бесфамильный снял шапку и рукой, приложенной точно к краю косой челки, закрывался от солнца.

– Так вот где он был, – констатировала Йедде.

Фредрик поднялся.

– Кто его убил? – спросила она.

– Мы пока не знаем причину смерти, – начал Фредрик, но агент разведки только отмахнулась от него.

– Это бред, и вы это знаете. Трое человек убито, а главный подозреваемый поскользнулся и свалился в реку?

Она насупившись покачала головой.

– Ну… – сказал Фредрик. – По крайней мере, Педер Расмуссен не стоит за убийствами. Расмуссен был мертв еще до начала этого расследования.

– Именно, – ответила Йедде. – Так кто же его убил? Ведь вы же не думаете, что это может быть исключительно делом рук Каина?

Свен достал фотоаппарат и щелкнул несколько кадров. Пробрался через снег к фургону, сфотографировал труп и вернулся. Сделав знак Юдит, что им надо идти.

– У вас есть мой номер, Бейер, – сказала Йедде. Двое агентов направились к пешеходной дороге вдоль реки.

– Подождите, – прокричал Фредрик и быстро зашагал за ними. – Украшение. Вы искали украшение, принадлежавшее Микаэлю Морениусу?

Фредрик описал украшение, которое было на шее у Лин на фотографии Агнес Усе. Большое, блестящее, с темно-красными драгоценными камнями.

– Le Couer de Canard, – сказал Свен, и Фредрик впервые услышал, как он произнес звуки, отличные от гортанных. У этого высокого худого мужчины со впалыми щеками был мягкий голос. – Пошли, – добавил он, подзывая к себе Фредрика.

Агент разведки Микаэль Морениус не всегда жил один в квартире во Фрогнере. Когда-то у него была жена. И Микаэль любил ее. Ее звали Сафира.

– Она из Восточной Европы?

– Из восточной части Норвегии. Эстфолд.

Когда они поженились, она подарила ему цепочку с кулоном в виде сердца, окаймленного рубинами. Украшение принадлежало ее прабабушке. Сердце было полым, размером со сжатую в кулачок детскую ручку. Сафира обычно клала в него любовные послания. Хотя это выглядело совсем не по-мужски, Микаэль всегда носил на шее это украшение.

– Как уже рассказывала Юдит, одно время Микаэль служил в России. Это было во времена после второй чеченской войны, и на Кавказе было очень неспокойно. Однажды в посольство поступило сообщение, что похитили директора норвежской фармацевтической компании. Похитителем был один из клиентов фирмы. Какой-то военачальник в Ингушетии.

Свен поднял брови, и Фредрик понял, что сделка была неофициальной.

– Директор был одним из информаторов Микаэля. Микаэль взял с собой внушительную сумму денег и водку, чтобы попытаться освободить его. В той части мира это был эффективный прием. Но проблема оказалась более… сложной, – сказал Свен.

После праздничного ужина в честь заключения сделки директора застали с дочерью военачальника. Видимо, девственницей. Директора крепко избили. Так что речь шла не о том, сколько денег Микаэлю Морениусу выложить на стол, чтобы спасти своего земляка. Речь шла о чести.

– Директором был Педер Расмуссен, – сказал Фредрик. Свен кивнул.

– Микаэль нашел женщину, которая приносила в камеру Расмуссену еду, и заплатил ей за то, чтобы она передала ему сообщение. Он спрятал бумажку в Утином сердце и повесил его ей на шею. В ту ночь загорелась конюшня военачальника. Охранники бросились тушить пожар, и Микаэлю удалось спасти Расмуссена. Они сбежали на джипе Микаэля.

– Значит, Расмуссен был перед ним в долгу?

– Более чем.

Когда Расмуссен вырвался на свободу, на нем не было Утиного сердца. Охрана обыскала его камеру.

– Они нашли украшение?

– Нет, потому что Педер Расмуссен был очень смекалистым. Он проглотил его.

На рассвете у них закончилось горючее. Морениус с Расмуссеном находились в нескольких милях от Волгограда, на юге России. В течение дня самочувствие Расмуссена ухудшилось. Раны от побоев воспалились, живот распирало. Микаэль наложил ему повязки и пошел искать бензин.

Свен и Юдит оставили машину возле старого промышленного здания в самом низу Грюнерлекка. Здесь через реку вел пешеходный мост. Свен замер на середине моста и, перегнувшись через перила, пристально посмотрел на бегущую в полынье воду. Ниже по течению вода ударялась о покрытую льдом скульптуру в виде лебедя. Его называли Членолебедем, потому что он похож именно на это. Задняя часть – на два яйца, а голова – на головку члена.

– Недалеко от места, где остановился джип, находилась березовая роща. Микаэль пошел по дороге, ведущей через лес, – продолжил Свен.

Довольно скоро Морениус заметил несколько машин, припаркованных на обочине. Как оказалось позже, принадлежащих группе охотников. Он успел только открутить крышку бензобака, как раздался выстрел.

– Дробь попала ему в плечо. Микаэлю пришлось что есть мочи уносить ноги и прятаться в лесу.

– Ранение было не серьезным?

– К счастью, они охотились за птицей. Через несколько дней ему удалось сесть на товарный поезд, идущий в Москву. За это время в ране уже распространилась инфекция. Руку пришлось ампутировать.

– А Педер Расмуссен?

– Он исчез.

На информацию о случившемся был наложен гриф «совершенно секретно». Поэтому, когда Морениус вернулся в Норвегию, он не мог рассказать своей жене, как потерял Утиное сердце. Сафира обвинила его в том, что он отдал его любовнице. Она считала, что это была русская балерина. Сафира была близка к тому, чтобы уйти от мужа. Но Морениус все же потерял руку, и она, отложив мрачные предположения в сторону, стала заботиться о нем.

– До того момента, как ей стало больно мочиться. Оказалось, что у нее гонорея. И у Микаэля тоже. Вот тогда она ушла от него.

Свен повернулся к Фредрику.

– Микаэль, видимо, заразился, когда перевязывал раны Расмуссена. Дочка военачальника оказалась не так уж невинна.

Постепенно Педер Расмуссен стерся из памяти. Но примерно год назад он отправил Морениусу письмо.

– Расмуссен написал, что Утиное сердце у него, и он хочет вернуть его, если только Микаэль его навестит. Он утверждал, что кое-что знает. Тайну, касающуюся государственной безопасности.

Солнце опустилось, и холодные тени деревьев на берегу дотянулись до них. Юдит молча слушала его повествование.

– Так мы связались с Леонидом Гусевым. Может быть, Микаэль поддался искушению? Может быть, он надеялся, что Утиное сердце когда-нибудь вернет ему Сафиру? – наконец сказала она.

Слабой улыбкой она сама ответила на свои вопросы.

– Конечно. Мы учли это. Но потом Гусева убили. Зачем было его убивать, если он говорил неправду?

– И доказательство того, что Гусев говорил правду, спрятано в Утином сердце, – констатировал Фредрик.

– Так сказал Гусев. Микаэль получил Утиное сердце в тот вечер, когда он исчез.

– Но… – начал Фредрик. – Если это украшение так важно, зачем Каин подарил его Лин?

– Потому что тот, кто приказал убить Микаэля, не знает тайну Утиного сердца. – сказала Юдит. – Поэтому так чертовски важно найти это украшение.

Она посмотрела на него с задумчивым видом.

– Что? – спросил Фредрик.

– Наверное, вам лучше будет знать. У вас есть коллега. Я думаю, близкий коллега. Андреас Фигерас. Он обращался к нашему начальству. Довольно агрессивно. Он очевидно думает, что мы причастны к решению отпустить Расмуссена на свободу.

Фредрик провел рукой по перилам, и красивые снежинки полетели в реку. Он ударил кулаком, и осыпание превратилось в лавину.

– Но вы ведь не причастны? Ведь ни одна госслужба, какой бы секретной она ни была, не настолько глупа, чтобы отпустить на волю человека, убившего свою жену, подтолкнувшего к смерти своего сына и покушавшегося на полицейского. Так ведь?

Глава 80

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Наступил день. Облака рассеялись, и температура упала. Голубое небо над головой, фьорд королевского синего неба – под ногами. Но солдаты не видели этого. Они не видели ничего, кроме русского корвета «Заря», который сбавил скорость и медленно скользил мимо двух низких бетонных блоков перед базой лаборатории у подножья горы. На членах экипажа были противогазы. Как и на них самих.

В глубине фьорда Западная Лица склоны долины становились пологими и округлыми. Но здесь они были крутыми, с валунами и деревьями, сбросившими на зиму листву. Сюда и привел их Дикая норка. Здесь наверху, в осыпи, морские егеря залегли в укрытие. Эгон с Акселем сели на пост над долиной. Хейхе контролировал дорогу, по которой они пришли.

Густой дым, про который рассказал Норка, теперь стал тонкой серой лентой, идущей из одного из зданий. Только высоко над ними ветер сносил ее, и полоска изгибалась и исчезала в синеве.

Когда солнце опустилось, Норка пришел к Акселю и Эгону.

– База «Норд», – сказал он и сел. Снова это слово прозвучало так, словно должно было иметь особое значение. – Нетипичное название для российской военной базы, вам не кажется? Дело в том, что так немцы окрестили это место.

Аксель знал, что в этой местности в конце войны, здесь, на Мурманском фронте, мощными ударами Советов немцы были отброшены назад.

– В 1944-м. Или 45-м?

– Да, надо полагать так. То, что ты видишь внизу, – одна из крупнейших тайн советского времени. Подарок Иосифа Сталина Гитлеру. Тайная нацистская база на Кольском полуострове.

– Что вы имеете в виду?

– В 1939 году Советский Союз и нацистская Германия заключили пакт Молотова – Риббентропа. Договор о разделении Европы. Нацистам нужна была незамерзающая гавань, выходящая в Атлантический океан. И они получили ее здесь. И построили базу «Норд».

Дикая норка поднялся и показал рукой, чтобы они посмотрели туда.

– После оккупации Норвегии база стала ненужной. Но немцы начали использовать горные расселины под склады для топлива, продовольствия и амуниции. После войны Сталин нашел им новое применение. И снова все строили немцы, но на этот раз в качестве военнопленных. Постройки использовались под лаборатории по разработке химического и биологического оружия.

Оставшаяся часть патруля стояла у палатки, которую они спрятали между каменными глыбами. Лейтенант Фальсен кратко кивнул в сторону Акселя и Эгона. Затем взял свой рюкзак и зашагал к посту охраны. Почему он пошел в ту сторону? Лицо за противогазом было спокойным, и он отвел взгляд, пройдя мимо солдат. Что такого обсуждали Фальсен с Дикой норкой все это время в палатке? Почему патруль не готовится к отъезду? К возвращению домой?

Норка посмотрел ему вслед и подозвал Акселя и других к себе.

– Та русская женщина была в сознании несколько часов сегодня утром. Я не разобрал всего, что она сказала, но я так понял, что она биолог и что они исследовали вирус оспы. Русские не подпустили бы кого-то не вакцинированного к базе лаборатории. И тем не менее ее сын и муж заразились. О чем это нам говорит?

Вопрос был адресован Бакке.

– Что они проделывали какие-то манипуляции с вирусом, – ответил сержант медицинской службы. – Что только те, кто напрямую работал с этим патогеном, получили вакцину, действующую против заразы.

Норка сощурился на солнце, которое вот-вот собиралось исчезнуть за горизонтом на западе.

– Через полчаса стемнеет. И тогда мы спустимся. Задача – добыть пробы вируса.

Холодок пробежал по телу Акселя.

– Ты шутишь.

– Хаос открывает новые возможности, – пробормотал Бакке. Эту фразу майор Гунн употребил во время ориентировки. Цитата военного стратега и мыслителя Сунь-Цзы. Даже идиот может цитировать философа, подумал Аксель.

Дикая норка, медленно поворачивая голову, задерживал взгляд на каждом из егерей. Его глаза не оставили ни малейшего сомнения, за кем было последнее слово в этой палатке.

– Зараза уже распространилась. Трупы в хижине – тому доказательство. Что, если прямо сейчас другая семья, побежавшая не этим путем, двигается в сторону Норвегии? Если болезнь пересечет границу… – Он покачал головой и вздохнул. – Нам нужен вирус, чтобы разработать вакцину.

Демонстративным жестом Норка взялся за фильтр противогаза и повернул его.

– Мы расцениваем эту ситуацию как one shot[36]. У русских есть правила для таких случаев. Они делают безопасную зону. Никто не входит, никто не выходит. Никто, – сказал он и показал в направлении сторожки. – Но когда они возьмут контроль над ситуацией, они вернутся. Такого шанса больше не будет.

Дикая норка сделал шаг назад.

– Ты знаешь, что вы должны сделать, – сказал он сержанту Бакке. И ушел.

Некоторое время сержант изучал носок своего сапога. Затем зарыл его в снег и поднял голову к Стаффану Хейхе.

– Сделай так, чтобы выглядело, будто она умерла от потери крови.

– Naturligtvis[37], — сказал парень. Голос был равнодушный. Словно его попросили раздавить муху.

Прошло мгновение, прежде чем Аксель понял, что происходит.

– Но… она же ранена? Она гражданская.

Бакке покачал головой.

– Это не война. И здесь нет никаких гражданских.

– Твою мать… а лейтенант Фальсен об этом знает?

Собачьи глазки сержанта выпучились.

– Лейтенант осознает, что приказ из дома обсуждению не подлежит. Русские уже знают, что здесь кто-то есть. Но они не должны узнать, кто. А она слишком много видела.

Глава 81

Исмаил Салебан – это имя было написано на бумажке, лежавшей в кармане Каина. Мальчик Исмаил Салебан – единственный человек с таким именем, зарегистрированный в реестре населения. И его больше нет в живых. Он умер четыре года назад. Его родители имели регистрацию по адресу в Гамлебюэн. Когда Фредрик туда позвонил, ему ответила молодая тетя мальчика. Она рассказала, что родители Исмаила переехали в Лондон.

– У нас там родственники, – пояснила она. – Им было трудно перенести потерю сына. Они хотели быть в окружении своих.

– Он ведь был маленький? Отчего он умер?

– Вы полицейский? Зачем вы звоните? Сейчас? – ее голос был уже не таким дружелюбным.

– Это рутинная проверка.

– Ну. Знаете… потеря Исмаила чуть не лишила жизни тетю и дядю. Но из страны их выпихнули бесконечные проверки, которые запустила организация по охране детства. После. Ее сотрудники утверждали, что Исмаила били, и они волновались за его братьев и сестер. Эти обвинения окончательно довели мою тетю.

– Потому что она не била? И ваш дядя тоже не бил?

– Знаете, что? Я не хочу с вами разговаривать. На похоронах Исмаила была одна женщина. Белая женщина. Потом она приходила к нам домой. Я слышу, что мне вы не доверяете. Поговорите с ней. Она дала мне свою визитку.

Прежде чем Фредрик успел что-нибудь сказать, он услышал, как трубку положили. Послушав отдаленную возню минуту или две, Фредрик вновь услышал голос женщины.

– Ее звали Петра. Петра Юханссен. Начальник лаборатории, тут так написано. Какой-то «Biolab». Благодарю за разговор.

Петра Юханссен. Фредрик знал это имя. Он встречался с ней во время расследования по делу Сульру. Биохимик и вирусолог. Биохимик? Что же Каин имел в виду, когда сказал, что у него есть что-то, что изменит все?

Стемнело. В окне Фредрик увидел собственное блеклое отражение. Высокий, худой и перекошенный. Серебристая фольга блистера блеснула, когда Фредрик выдавил одну из продолговатых капсул. Стоя спиной к опенспейсу, он пытался почувствовать, не смотрит ли кто-то на него, быстро проглотил капсулу, запив остатками на дне кофейной чашки, и подошел к доске.

Время и даты, фотографии с мест происшествия, списки свидетелей и документы. Они так точно и не узнают, когда именно умер Педер Расмуссен. Конрад Хайссманн предположил, что примерно четыре недели назад. Ну что же. Тогда теоретически он мог убить и Микаэля Морениуса и Акселя Тране. Кем же он был: жертвой или преступником?

Факты, подумал Фредрик и заметил, что таблетка оставила в горле шипучее жжение. У них не было ни одного факта, объединяющего Расмуссена с этими убийствами. Ни одного следа на месте преступлений. Только фото Расмуссена в подвале Морениуса и рассказ о нем Свена и Юдит.

Фредрик снял из центра доски снимок Расмуссена. Прикрепил его с краю рядом с фотографиями трупов Микаэля Морениуса, Акселя Тране, Леонида Гусева и Каина, создав тем самым некое подобие уродливого паспарту. За ним висели фотографии русской девочки. Школьный портрет и фото класса.

А посередине оставался один-единственный снимок. Полароидное фото Лин, сделанное Агнес Усе.

– Я знаю, что вы ищете врача, – сказал Каин. Мог ли Авель, фигура, существовавшая по нашим представлениям, в реальности быть женщиной?

Агнес Усе была единственной связью с Лин. И убежав от нее, Лин исчезла. Если и есть кто-то, кто сможет привести их к Лин и к Утиному сердцу, то это Агнес.

– Так что мы имеем? – сказал Фредрик, повернувшись к Кафе. Она, сняв ботинки, сидела в позе лотоса в офисном кресле. В свете монитора ее лицо казалось плоским, а грудное бормотание говорило о том, что она набрела на какой-то след.

– Смотри, – ответила она, не поднимая глаз. На коленях у нее лежал скоросшиватель с распечаткой трафика телефона Каина. Список был коротким и пестрил разными цветами от подчеркиваний маркером. – Это номер Лин. Тот же, что выложен у нее на сайте.

Цифры были отмечены желтым. Больше половины звонков было Лин.

– Телефон Лин мертв. Он исчез из сети вскоре после ее пропажи. Другие номера никуда нас не приводят. Заказы еды и прочее. Но вот это интересно, – сказала она, показывая. – Входящий вызов на телефон Каина. Номер с предоплатной карточки. Такие ты суешь в автоматы в аэропортах и на вокзалах. Эта карточка зарегистрирована на молодую девушку. Мириам Исаксен.

Фредрик задумчиво покачал головой.

– Мне ни о чем это имя не говорит.

– И не должно.

Кафа пролистала папку дальше к выписке из некролога в «Афтенпостен».

– Согласно газете, Мириам Исаксен умерла совсем недавно. Ей было всего шестнадцать. От рака. В больнице Уллевол. В отделении, где работает Агнес Усе.

– Значит, Усе…

Кафа улыбнулась.

– Палаты пациентов в Уллеволе оборудованы телефонами, которые требуют такие карточки.

Значит, вот как она это делала. Агнес Усе крала телефонные карточки пациентов. Поэтому знала, что по разговорам ее нельзя отследить. Тот же номер, Мириам Исаксен, использовался, чтобы звонить на виллу в Бюгдей.

– Выходит, она солгала, сказав, что понятия не имела, что Аксель Тране был жив, – сказала Кафа.

Фредрик похлопал ее по плечу.

– Хорошо.

Она чуть вздрогнула, когда он дотронулся до нее, и он тут же пожалел об этом. Им предстоял длинный разговор, и прежде чем через него пройти, никто из них не имел права на такое. Но сейчас не время. Кафа быстро пролистала папку дальше и начала предложение на вдохе.

– В 1992-м Агнес Усе подала заявление в полицию. Она работала врачом во Фьеллтдале в северной Норвегии. У них взломали кабинет.

– Что было украдено?

– Тут написано только, что врачи должны составить список. Он не приложен. Я проверю у участкового. Возможно, документ где-то пылится.

Они услышали шаги. Кафа поставила ноги на пол и посмотрела поверх головы Фредрика. Ему не нужно было оборачиваться. По цоканью подошв было понятно, что приближается Себастиан Косс. Подойдя, он покосился на Фредрика, словно тот выполз прямиком из туалета. Кафа была права. Инспектор был недоволен тем, что они нагрянули в дом, где скрывался Расмуссен, не поставив в известность начальство.

Кафа доложила о находках. Косс задумчиво постоял, поскрипывая резиновой подошвой о пол. Звук получался высоким и режущим.

– Мы наблюдали за Агнес Усе последние дни. Фигерас там сегодня с утра. Я хочу, чтобы ты сменил его, Бейер.

– Мы приближаемся к захвату? Не стоит ли мне пойти с ними? – спросила Кафа.

Косс потер рукой подбородок.

– Я хочу, чтобы ты проверила другое дело, Икбаль.

Фредрик нехотя поднялся.

– Почему ты послал Андреаса наблюдать на Ормея?

– Я его не посылал. Он сам вызвался.

Глава 82

Не успел Фредрик дойти до полицейского гаража, как у него зазвонил телефон. Здесь, в бетонной коробке, он создал страшный шум. Неизвестный номер. Фредрик поспешил к «Форду Эскорт».

– Это ваш агент в российском посольстве.

– Вот как?

– Федор Ларинов.

Мужчина на другом конце сухо посмеялся над собственным остроумием.

– А-а.

– Передавайте привет сыну. Приятный молодой человек.

На мгновение Ларинов замолчал.

– Он заставил меня подумать о моих собственных детях.

– Вы поэтому и позвонили?

Российский военный атташе прыснул, но без особенной теплоты.

– Я хочу оказать вам услугу. Помните, вы дали мне фотографии. Русской девочки. Я знаю, кто она.

– Серьезно?

– Я помогу вам сейчас, а потом вы поможете мне? Так это, кажется, работает? В ваших шпионских играх?

Теперь уже Фредрик прыснул.

– Ее зовут Анастасия Шанина. Родилась в 1985-м, о ее пропаже заявили после вспышки кори недалеко от Мурманска в 1992-м.

– Корь? Заявили о пропаже?

Тишина.

Федор Ларинов положил трубку.

Вечер был морозный и ясный. Когда Фредрик проехал мимо контейнеров в порту Сюдхавна, ему едва удалось отличить огни домов над гребнем острова Ормея от звезд на небе позади.

Он оставил сзади величественные корабельные краны у пролива, свернул за мостом и выехал на узкую крутую дорожку. Проехал мимо деревянной церкви, освещенной несколькими ленивыми прожекторами. Андреас припарковался почти в самом конце дороги, среди вилл на вершине хребта. Отсюда можно было чуть спуститься по тропинке вдоль густой живой изгороди, пройти между елей и через занесенный снегом подлесок. Так можно оказаться с верхней стороны виллы Агнес Усе.

Фредрик выключил мотор, но остался сидеть в машине, беспокойно барабаня пальцами по коленям. Что он ему скажет?

У него пересохло в горле, трудно было собраться с мыслями. Сердце колотилось в груди, и каждый раз, когда он закрывал глаза, казалось, что над ним плывут облака. Таблетки. Они называются селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Он сказал это вслух самому себе. Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Прозак. Таблетки счастья. Клубы тумана. Фильтр.

Фредрик тяжело сглотнул и вышел. Осторожно закрыл дверь и заправил брюки в носки, прежде чем ступить в снег. Узкая тропинка захрустела под ботинками, и вскоре уличные фонари исчезли за его спиной. Но полной темноты не наступило. Через день или два будет полнолуние, и сияние яркого диска луны мерцало на белом снегу. Фредрику приходилось пригибаться под отяжелевшими от снега ветками, снег сыпался ему за шиворот, и он пожалел, что оставил пуховик в машине. Миновав высокую сосну, он увидел коллегу.

Андреас стоял к нему спиной, в паре шагов от земляного вала, служащего границей владения Агнес Усе. Он находился на одной высоте с крышей и смотрел вниз, в два темных окна. Скорее всего, ванная и спальня, предположил Фредрик.

Очевидно Андреас услышал его, но не обернулся.

– Она пришла пару часов назад, – только сказал он.

– Она знает, что ты здесь?

Андреас покачал головой, потрясая кудрями, и повернулся к Фредрику. Глаза темные, а коричневатая, обычно подтянутая кожа казалась вялой и бесцветной. Может быть, это просто луна рисовала его таким.

– Здесь что-то не так, – сказал Андреас.

– В смысле?

– Просто ощущение. Так тихо. Ни звука, ни движения, ничего… В окнах темно. Только запах. Она топит. Но не дровами.

Теперь Фредрик тоже это заметил. На темном небе дыма не было видно, только быстрые облачка перед звездами. Но прищурившись, он увидел, как стенки трубы подрагивают. Как воздух над асфальтом жарким летним днем. Пахло чем-то кислым. Запах жженой краски.

Неожиданно у Фредрика в кармане зазвонил телефон. Он забыл поставить его на беззвучный режим.

– Черт.

Он быстро зашагал к сосне. Это Кафа.

– Теперь она в наших руках.

– Что ты имеешь в виду? – прошептал он.

– Инсулин. Какой же я была дурой! Агнес Усе не крала и не выписывала никакого инсулина. Потому что ей это было не нужно. У нее полинейропатия вследствие диабета, болезнь, ведущая к параличу. Вот почему она так плохо ходит.

– Так?

– Агнес Усе – пациент. У нее диабет. Я же проверяла, не выписывала ли она инсулин, чтобы дать его Акселю Тране. Она не делала этого. Потому что Усе просто пошла к своему коллеге и попросила его выписать ей лекарства. Для себя. – Кафа чуть запнулась. – Это была идея Косса, – сказала она виновато. – Я только что говорила с врачом. Он подтвердил, что у Усе диабет, и она получает и обычный, и концентрированный инсулин.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– Врач объяснил, что она пришла к нему с уже поставленным диагнозом. Ему нужно было только подписать. Она врач, и не какой-то там врач, а онколог в больнице Уллевол. И он ей не мог не верить. Агнес Усе солгала ему, что у нее высокая толерантность. Поэтому она получила достаточно инсулина и для себя, и для Акселя. И даже более чем достаточно, чтобы его отравить.

Она перевела дыхание и закончила:

– Косс хочет, чтобы вы привезли ее на допрос.

Фредрик вернулся к Андреасу и быстро передал ему информацию.

– Заходим, – сказал Фредрик.

Андреас отступил на шаг назад.

– Но не без оружия. Не в этом деле. У тебя есть пистолет в машине? Я принесу. – Слова лились быстро, но казались взвешенными.

– Нет, – ответил Фредрик. – Я сам принесу оружие, – сказал он и ушел.

Надев ремень с пистолетом, он заглянул в машину Андреаса. Открыл бардачок. Там лежал полуавтоматический «Хеклер и Кох». Фредрик взял кобуру и уже собирался покинуть машину, но вместо этого сел обратно.

Наконец он осмелился додумать эту мысль до конца. Или нет? Может быть, ничего другого не оставалось. Андреас сказал, что Педер Расмуссен – ложный след. Но в тот момент никто не знал, что Расмуссен мертв. Кроме того, кто его убил.

Что еще он говорил? Что иногда монстр под кроватью действительно существует. Поэтому заглядывать опасно. Потому что тогда Фредрик сможет найти труп Расмуссена. И тогда монстр придет. Придет и заберет его.

К горлу подступила тошнота. Неужели им действительно нужно оружие, чтобы арестовать даму средних лет на инвалидной коляске? Стоит ли выходить в темноту и давать заряженный пистолет человеку, который не далее как сегодня утром угрожал ему?

Он скользнул рукой в карман куртки. Магазин с холостыми патронами по-прежнему там лежал, с того дня, когда они ходили на стрельбище. Андреас успел выстрелить дважды, прежде чем Фредрик произвел свой первый выстрел.

Глава 83

Им пришлось постучать несколько раз. Агнес Усе сидела в коляске, когда открыла дверь. Между ними качалась толстая дверная цепочка. Через щелку сочился едкий запах горелого пластика.

– Уже поздно, – сказала она.

– Вы солгали нам об Акселе Тране. Вы общались с ним, – сказал Фредрик. – Вы солгали вашему врачу, чтобы получать дополнительный инсулин, и отдавали его Акселю.

Холодный ветерок снаружи заставил Агнес Усе застегнуть верхнюю пуговицу на блузке. Она, прикусив нижнюю губу, посмотрела на Фредрика, остановив взгляд на пистолете.

– Вы меня арестуете?

Фредрик не ответил.

– Тогда поднимайтесь.

В гостиной потолочный свет был приглушен до полумрака. За винтовой лестницей в стену был встроен камин, в котором полыхало желто-оранжевое зарево. На полу у камина лежали картонные тубусы, в каких обычно хранят большие фотографии.

– Вы сжигаете свои фотографии?

– Хм, – только ответила она.

Агнес Усе откатилась к камину, открыла дверцу и наклонилась. Достав до пола, взяла фотографию и не посмотрев на нее, скормила ее огню. Пламя полыхнуло, и Фредрик узнал снимок девушки с обожженными руками.

Затем Агнес Усе развернула коляску к ним и запустила одну руку под плед, лежавший у нее на коленях.

– Хотите поговорить об Акселе? – сказала она, на самом деле не ожидая ответа. – Ну давайте поговорим об Акселе.

В слабом свете казалось, что она прикрыла глаза.

– Он не был ни на каких учениях. Это была военная операция. Пятеро солдат были направлены вглубь российской территории.

Вдыхаемый воздух стал казаться Фредрику тяжелее. Казалось, что время замедлилось. Норвежский десант на российской территории. Так обычно начинаются войны.

В то время Агнес Усе было чуть за двадцать. Аксель переехал в Рамсунн в Нурланне, где располагалась база морских егерей. У нее была там врачебная практика. Большую часть времени она работала в кабинете врача во Фьелльдале, деревне в нескольких километрах к северу от базы, но иногда ее забирали на базу, чтобы обеспечивать спецподразделению регулярный медосмотр, а также во время операций.

– Это было зимой или ранней весной. Не помню. Нам только сообщили, что проходит операция, и нужно соблюдать готовность. Быть трезвыми и рядом с телефоном, – добавила она, сухо засмеявшись.

Как-то ночью ее разбудили. Не телефон, а военная полиция. Они стучали в дверь. Еще не рассвело, когда самолет «Орион» приземлился в аэропорту Киркенеса, всего в миле от границы с Россией. Там их встретил младший лейтенант. Она запомнила, что он курил. Да, в то время это не было редкостью, но он затягивался какими-то длинными, черными сигаретами. С желтым фильтром.

Оттуда они отправились на восток. На пограничную станцию Корпфьелль.

– Они перевозили нас на гусеничных машинах. Там была я и еще трое военных врачей. Ни у кого не было таблички с именем. Никто не говорил своих имен. В ту ночь бушевал шторм, и когда мы добрались, в предрассветных сумерках, все было просто белым. Мы едва видели, что впереди нас. Группа солдат, морских егерей, занималась установкой полевого госпиталя.

Усе провела рукой по короткой челке. На лбу от руки остался влажный след.

– Нам сообщили, что нужно готовиться к приему пациента с оспой.

Воздух окончательно сгустился. Фредрику показалось, что он слышит, как пузырится фотобумага в камине. Он почувствовал сердечную мышцу в груди, сжавшуюся и замершую. Пот выступил на спине, и он бросил взгляд на Андреаса. Андреас посмотрел в ответ. Два человека, один и тот же взгляд.

Фредрик многое знал об оспе. Слишком многое. Он видел человека, умирающего от этого вируса. Это делало из Фредрика весьма редкого человека. Потому что этой болезни больше не существует. В 1980-м Всемирная организация здравоохранения объявила мир свободным от оспы.

Это случилось полтора года назад, во время расследования бойни в Сульру. Один из пасторов в Маридалене, где располагалась община, Берре Дранге, в прошлом был биохимиком. Дранге работал над безымянным тайным проектом в Вооруженных силах, пока его отец однажды не получил сообщение, что сын погиб. Но он не погиб. Он просто лег на дно. Позже выяснилось, что у него случилось религиозное пробуждение. С ним говорил Бог, как он считал, и Бог сказал, что конец света близок. Дранге нужно было подготовиться. Он тайно тестировал вирус оспы. На людях. Именно Фредрик и нашел зараженного. Но Берре Дранге снова исчез. Расследование завершили, и на дело повесили замок. Фредрику дали понять, что с точки зрения полицейского начальства он охотился за призраком. Что нужно забыть и идти дальше. Принесшим эту весть был Себастиан Косс, и Фредрик никогда этого не забудет.

Он неосознанно провел рукой по груди. Тихо зашуршала серебристая фольга на блистере с таблетками, но почувствовал он больше чем услышал. Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Гадкое лечение, которое он вынужден был получить тогда, было причиной того, что теперь он ходит и щелкает этими таблетками.

– Разве они не были вакцинированы? Солдаты спецподразделения?

– Были, – ответила Агнес. – Мы все были привиты. Но наши заказчики не были уверены, что вакцина подействует.

В течение дня шторм стих. Они надели защитные костюмы. Как-то… Агнес уже не помнила, когда именно, может быть той ночью, может быть следующей, с границы приехала гусеничная машина. Она до сих пор помнит то зрелище. На водителе в кабине были противогаз, защитный костюм и шлем. Машина тянула сани, и в них лежал солдат с повязкой на глазу. Его тут же увезли.

– Вы его не лечили? – спросил Фредрик.

– Дикая норка, – задумчиво сказала она. – Его называли Дикая норка. Мне Аксель много позже рассказал это. Солдат послали забрать именно этого человека. Я его видела мельком.

– Кем он был?

Она покачала головой.

– Полагаю, шпионом. Нам ничего не сказали.

– Но он не был заражен оспой?

– Зараженный приехал несколько дней спустя.

Теперь Усе положила под плед уже обе руки. Неужели ей правда холодно? Фредрику казалось, что в комнате стоит удушающая жара. Но это может быть из-за таблеток. Из-за настигшего его эффекта проливного пота.

– Нам сообщили, что остальные морские егеря в безопасности и что это была ложная тревога. И тут вдруг он перед нами. В снегоступах и с палками. Все его лицо было… словно кто-то изрезал его. К тому же у него было пулевое ранение плеча. Я никогда этого не забуду. Тем солдатом был Гудбранд Фальсен. Их лейтенант.

Агнес встречала его раньше. Но теперь его невозможно было узнать.

– Его сразу же изолировали. К нему могли войти только военные врачи. Я ассистировала им снаружи. Ранения или болезнь убили его, я не знаю.

Агнес Усе отправили из пограничной станции в Корпфьелле с приказом никогда не обсуждать, что она там видела. Никогда. Ни с кем.

Она прочистила горло.

– Егеря вступили в бой с русскими, и Эгон Борг с Акселем отделились от отряда, сбежав через границу. Но я узнала это позже. Когда со мной связался Аксель.

Прошло много лет. Однажды он позвонил. Аксель.

– Он сказал, что был заграницей. Путешествовал по всему миру. На морях, в Азии, в Южной Америке. Но потом заболела его мать. И он вернулся.

Это оказался совсем другой человек, чем тот Аксель, которого знала она. Изрядно располневший, унылый и скупой на слова. С полным отсутствием желания жить.

– Он повторял снова и снова, что операция не удалась. Что все было зря. Как врач я видела такую реакцию и раньше. Последствия травмы. Отголоски какого-то переживания, перевернувшего всю картину мира. Мне пришлось поклясться, что я никогда никому не расскажу, что он жив.

Вскоре мать умерла. Он похоронил ее в саду и стал жить ее жизнью. Один, в вилле на Бюгдей.

Ее руки зашевелились под пледом. Она что, теребит какой-то предмет? И Фредрику вдруг стало не по себе. Андреас тоже содрогнулся, заметив то же самое, и положил руку на бедро, прямо у рукоятки пистолета.

– Я кое-чего не понимаю, – сказал Фредрик. – Зачем он похоронил свою мать в саду? Почему никому нельзя было знать, что он жив? Дело было во второй женщине в могиле?

– Второй женщине?

Фредрику показалось, что Усе бросила взгляд в сторону от него. Лжет или не знает?

– Я ничего не знаю о второй женщине. – сказала она твердо. – Аксель был нелюдимым и мы редко общались. Может, раз в месяц. Только когда ему нужна была новая доза инсулина. Он не хотел говорить о прошлом или об операции.

– Значит, он ничего вам не говорил? Ничего о том, почему он так живет? Знаете, в это трудно поверить. – Фредрик повысил голос, но это не особенно подействовало на нее.

– Вы хотите, чтобы я угадала? Скорее всего, это как-то связано с вирусом оспы. Мы вообще-то говорим о государственной тайне. Что я могу знать о том, какие обещания он давал? Какими последствиями им угрожали, если они не будут держать рот на замке?

Она вздохнула.

– Думаю, им обещали лучшее лечение, если что-то пойдет не так. Но это же было бы сумасшествием. Положить больного оспой в обычную норвежскую больницу. В таких случаях требуются особые меры. А это невозможно держать в тайне.

– Это могло бы спасти лейтенанта?

Она пожала плечами.

– Гудбранда Фальсена? С теми ранениями? Может быть, увеличило бы шансы.

– У Акселя Тране была фотография. На вилле. Снимок маленькой девочки. Русской. Вы знаете, кто она? Связана ли эта фотография с операцией в России?

И снова Фредрику показалось, что она посмотрела мимо него, прежде чем ответить.

– Нет. Мне это совершенно неизвестно.

– Я думаю, вы знаете, куда подевалась Лин, – сказал Фредрик, начав атаку.

– Да. Она уехала обратно в Таиланд.

– Да ну?

– Вы ее напугали. Она…

– Вы лжете, – сказал Фредрик.

– Мы нашли ее дорожную сумку. С деньгами и одеждой. И с ее паспортом.

Руки под пледом зашевелились быстрее. Без предупреждения Андреас сделал два длинных прыжка и схватил шерстяную ткань.

– Какого хрена… – вырвалось у нее. Выражение ее лица полностью изменилось. Агнес Усе выпятила подбородок, прищуренная надменность превратилась во враждебный оскал. Андреас отдернул плед в сторону. Она с силой сжимала руки между ног, но Андреас был намного сильнее и разжал ее ладони. Он взял предмет, лежавший там и показал Фредрику.

Перчатка. Тонкая белая перчатка из козьей кожи.

– Что это?

Враждебность как будто исчезла. Вместо этого ее лицо приобрело умиротворенное, почти блаженное выражение.

– Я сдержала слово. Я вернула свой долг.

На долю секунды Фредрику показалось, что он увидел светящуюся красную точку на груди Агнес Усе. Но он не успел среагировать. Не успел ничего сказать. Он даже не услышал выстрела. Только уловил небольшой рывок тела, застывшее лицо и маленькое пятно, растущее и окрашивающее блузку в красный цвет. Коляска покатилась назад, медленно и бесшумно, пока колеса не скатились с верхней ступеньки лестницы. С оглушительным грохотом тело и коляска рухнули с винтовой лестницы.

Глава 84

Фредрик, съежившись, лежал в укрытии за диваном. Он бросился вниз и приземлился на бок. Лежа на кобуре, он пытался освободить пистолет. Уголки рта были солеными, учащенное дыхание разрывало грудь, а в ушах пищала высокая нота паники. Наконец ему удалось вытащить оружие.

– Фредрик!

Очки. Боже мой, где же они? Все слилось в плывущий туман. Падая за диван, он ударился плечом о стену, и, видимо, они слетели. Он перевернулся на спину, держа одной рукой пистолет на груди, другой хлопая вокруг себя. По ковру у стены, вон они. Он попал по очкам так сильно, что они подпрыгнули, и он подставил под них ладонь. Тут же надел их. Правое стекло оказалось разбито. Заметив, что нос стал мокрым и липким, Фредрик посмотрел на ладонь. Осколок стекла торчал из мягкой ткани под большим пальцем. Больно не было. Вообще. Фредрик вытащил стекло, и вот это было больно. Боль пронизывала запястье и расходилась вверх по руке, ладонь наполнилась кровью.

– Ты видишь окно? Что-нибудь видишь?

– Нет, – прокричал Фредрик.

Фредрик мог протянуть руку и дотронуться до коллеги, но они все равно кричали друг другу. Андреас лежал за пуфом у дивана. Окровавленной рукой Фредрик начал возиться в нагрудном кармане, пытаясь извлечь телефон.

Кафа ответила немедленно.

– Нам нужна ваша помощь. Сейчас. На нас напали. У Агнес Усе!

– Фредрик?

Зазвенело стекло, и Фредрик услышал мягкий, глухой звук, когда пуля попала в пуф. По гостиной разлетелись клоки пенорезины из отверстия на расстоянии нескольких пальцев от головы Андреаса.

– Он стреляет в меня! – голос коллеги был пронзительным. – Этот мудак на улице. Я ни хрена не вижу.

Фредрик отбросил телефон и взял пистолет в обе руки, так как вязкая кровь создала скользкую прокладку между рукой и полимерным материалом. Он оглядел комнату. Перед ним была винтовая лестница, а за спиной краснел камин. Андреас лежал на животе, как можно сильнее вжимаясь в пол. Фредрик хотел увидеть окно, но для этого ему нужно перевернуться и встать на колени. Тогда убийца снаружи за большими окнами гостиной тоже увидит его. Он стоял снаружи в темноте. Они же находились на свету в комнате. Или…

Он опустил пистолет на колени. Вытер окровавленную руку о штанину, и, подняв руки вверх, быстро хлопнул. Так, как делала Агнес Усе.

Тихий щелчок, и наступила темнота.

– Вон он! Я его вижу! – заревел Андреас.

Фредрик услышал, как Андреас заворочался. Схватил пистолет и перекатился на бок. Подняв голову, посмотрел поверх подлокотника.

В свете луны на блестящем белом снегу стоял высокий худой человек. Он был одет в какую-то обтягивающую кофту, темные брюки и балаклаву. В ней не было отверстия для рта, только для глаз. Они были закрыты чем-то похожим на маску для слалома. Фредрик видел что-то подобное раньше. Отряд мгновенного реагирования пользовался такими очками. Мужчина держал пистолет обеими руками, и под дулом светился лазерный прицел. Он сделал несколько медленных шагов вбок, стараясь найти цель в темноте.

Фредрик поискал лазерную точку. И тут он увидел, что Андреас встал на колено. Его верхняя часть тела оказалась выше пуфа, он слегка наклонил голову и сощурился, прицеливаясь.

– Он… у меня на мушке.

– Нет!

Пистолет Андреаса щелкнул.

– Нет, – опять закричал Фредрик.

– Какого черта! – завопил Андреас.

Краем глаза Фредрик увидел, как человек снаружи дернулся. Камин. Видимо, он увидел их силуэты у камина.

Пистолет Андреаса снова щелкнул.

– Возьми этот!

Фредрик послал свой пистолет ему по полу.

– Да твою же мать!

Андреас вытаращился на него, его лицо было возмущенным, взбешенным и непонимающим.

Выстрел был едва слышным. Оконное стекло дребезжаще пропело, и еще слыша эту песню, Фредрик увидел, куда попала пуля. Куда-то между виском и ухом. Не было ни фонтана из крови, ни мозговой массы, ничего. Будто сильный толчок в шею, и серые кудри медленно краснели, пока Андреас сползал набок.

Глаза Андреаса были прикованы к Фредрику. Прикованы с того момента, как в него попала пуля, и до того, как голова ударилась о паркет. Он смотрел вопросительно. Испуганно. Отстраненно. И взгляд застыл. Андреас Фигерас умер прямо у Фредрика на глазах.

Что-то страшно зазвенело, и Фредрик, повернув голову на шум, увидел фигуру снаружи. Мужчина стоял около окна, должно быть, он ударил рукояткой пистолета по стеклу, и оно разбилось. Стекло посыпалось на подоконник, на пол гостиной и на землю. Фредрик увидел снег. Водопад из стекла, словно слезы, а потом увидел и себя. Отражение своего тела, стоящего на коленях, за подлокотником кожаного дивана. Отражение отсвечивало от металлической картины в красно-оранжевых цветах, висящей на стене над ним, и он знал, что теперь, если он не будет действовать, его красно-оранжевый мозг тоже может окрасить поверхность стены.

Он встал на ноги, пригнулся, шаг, второй, к лестнице. Спина горела, он знал, что выставлен напоказ, знал, что колени могут подкоситься в любой момент. Выстрел в спину можно даже не заметить. Пуля попадает в ствол позвоночника, рвет нервы, кости и мышцы на куски, и последнее воспоминание из этой жизни – взгляд вниз на собственное тело и на зияющую дыру в груди.

Но ноги не подкосились. Он перепрыгнул перила лестницы. Не побежал, а упал вперед, покатился и ударился о стену, вниз, вокруг себя и вниз, пока не достиг конца лестницы и не приземлился на толстый, мягкий, воняющий парфюмом труп.

Он сидел верхом на ляжках Агнес Усе, в свете сверху едва различая контуры тела, упираясь ладонями в ее грудь, в блузку, пропитанную теплой густой кровью. Фредрик поднялся, и в ее горле заклокотало, словно в полупустой сосательной трубочке. Для размышлений, сказала Усе в последний раз, когда он был тут внизу, и он знал, что дальше есть два пути. Один в гараж и один в фотоателье. Тут должен быть гараж. Ворота в гараж. На улицу.

Шаги по паркету. Фредрик замер, услышав два приглушенных хлопка. Выстрелы делались через глушитель. Преступник выстрелил в Андреаса снова. Дважды. В грудь, Фредрик знал. Он не видел этого, он просто знал. Так описывалось это в учебнике.

Шаги на лестнице раздались одновременно с тем, как Фредрик распахнул дверь в гараж. Он захлопнул дверь за собой и задвинул шпингалет. Простой старый механизм. Его не получится отстрелить, как обычный замок. Охотившемуся за ним человеку придется сломать дверь. Дверь солидная, но не настолько, чтобы остановить это существо. Убийцу, который только что убил двоих человек. Фредрик, хромая, пошел по гаражу. Теперь отсюда все убрано, не осталось ни одной фотографии, только несколько стульев и старый стол. Он налег на ворота в гараж. Надавил, сжав зубы, упираясь ногами в бетон.

Почему ворота не поддаются? Он увидел ручку внизу над полом, взялся за ручку, потянул до боли в спине, попытался приподнять, но ворота не сдвинулись. Он огляделся, может быть, есть кнопка? Выключатель? Ничего.

Раздался мощный удар по двери. Убийца бил по ней с другой стороны. Неужели нет никакого выхода? Окно высоко на стене. Фредрик увидел его только сейчас. Широкое и длинное, он бы смог пролезть. Он должен пролезть. В двери снова раздался грохот. Фредрик подтолкнул стол под окно, взобрался, нашел крючки на раме и собрался вынуть стекло.

Толстая частая решетка блокировала отверстие.

Пути дальше нет.

Фредрик сполз вниз по стене.

Часть третья

Глава 85

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Наступившая ночь была непроглядно черной, и небо просто усыпано звездами.

По темноте они за час преодолели склон долины. В свете полумесяца за ними устрашающе бежали длинные тени. Ласки, которых прошлой ночью Аксель видел между стволов деревьев, держались на почтительном расстоянии от одетых в белое фигур.

Горная станция состояла из двух квадратных бетонных зданий, со стен которых облупилась серая краска. От пристани на юг вдоль фьорда гравийная дорога вела к морским базам. И там не горел ни один из прожекторов, вмонтированных в кирпичное здание.

– Здание справа – жилой корпус. А это корпус администрации, – прошептал Дикая норка.

Они проложили себе дорогу, перерезав колючую проволоку и металлический сетчатый забор, тянувшийся от моря вверх к горной осыпи, и подошли к мощной бетонной стене. Из вентиляционных окошек сочились тонкие струйки дыма. Дым был золотисто-желтым, а не серым, как казалось на расстоянии.

– Сначала жилой корпус, – указал лейтенант Фальсен.

Аксель поискал глазами взгляд лейтенанта, но тот отводил его в сторону. Фальсен не смотрел ему в глаза с тех пор, как Дикая норка отдал приказ добить раненую женщину. За защитной маской на лице Фальсена явно шла борьба. Борьба между солдатом Гудбрандом Фальсеном, слепо подчинившимся приказу, и человеком Гудбрандом Фальсеном.

Прежде чем войти в блок, Эгон и сержант Бакке проверили свои AG3 и освободили короткоствольные пистолеты «Хеклер и Кох P7» из кобур.

Даже через защитный костюм Аксель ощутил леденящий холод внутри помещения. В коридоре было по две двери с каждой стороны, в конце – лестница. Они пинком открыли первую дверь. Спальня, ванная, гостиная и кухня. Телевизор и глубокий диван. Желто-коричневые шторы погрузили квартиру в тусклую тьму. Часы над кухонной дверью громко тикали. Людей не было.

Казалось, что эту квартиру ограбили. Но ценные вещи были на месте. Не было еды, одежды, постельного белья и одеял.

В спальне Эгон слегка толкнул Акселя. У них почти не было времени поговорить после того, как сержант Бакке приказал им идти с ним, и они оставили шведа одного. Чуть ниже по склону долины, когда Стаффан Хейхе догнал их, его лицо за маской было таким же мальчишеским, таким же озорным, как и раньше. Только тонкая полоска крови на груди свидетельствовала о том, что случилось.

Эгон показал на снимок над кроватью. Широкоплечий мужчина с дружелюбными узкими глазами. Высокая и худая женщина, блондинка, на лице в форме сердца большие, круглые очки. Между ними мальчик лет четырнадцати или пятнадцати. Семья из сторожки.

– Какая она была красивая, – задумчиво произнес Аксель.

Все квартиры походили друг на друга. Маленькие, по-спартански обустроенные, из которых будто бы украли одежду, полотенца и съестное. Проверив верхний этаж, лейтенант Фальсен указал на узкую лестницу, ведущую в подвал.

Лестница спускалась глубже, чем они ожидали. Внизу оказалась тесная влажная комната со стальной дверью, побелевшей от конденсата.

– На счет три, – сказал Фальсен и стал тихо считать.

Хейхе открыл дверь, и остальные ворвались внутрь.

Впервые Аксель был благодарен, что на нем противогаз. Зловоние трупов должно было быть нестерпимым.

На первых, ближайших к ним кроватях лежали мертвые тела. Обмытые трупы носили отпечаток ухода после смерти. Лица изуродованы болезнью и обезвоживанием, с оставшимися от язв сухими кожными мешочками. Пятна присохшей желто-коричневой массы покрывали одеяла, натянутые до подбородка маленькому мальчику, лежавшему рядом со своей матерью.

Под кроватями стояли ведра с испражнениями. Грязные полотенца и простыни сложены в мешки.

Когда-то здесь, наверное, был зал для собраний и празднований, потому что у стены стояло пианино, а в конце помещения – сцена. Стену за сценой украшали картины, изображающие мужчин, работавших в поле. Радостных женщин в белых халатах, держащих в руках колбы с реагентами. И детей, нарисованных как уменьшенные взрослые, с маленькими головами и слишком длинными конечностями, беззаботно играющих на свободной от машин улице. С поблекшей фотографии над картинами словно наблюдает за всем российский президент Борис Ельцин.

Аксель медленно обошел комнату и понял, что те, кто прожили дольше всех, лежали на кроватях перед сценой, так как никто не накрыл тела этих мужчин и женщин одеялами. Никто не обмыл их от испражнений, пота и гноя.

Это был последний форпост людей науки, работавших на базе, и их семей. Они должны были знать инструкцию. Да, наверное, кто-то из этих людей ее и сформулировал. По приказу организовать зону безопасности и уничтожить всех, кто сбежал. Потому что болезнь нужно изолировать. Неважно, какой ценой.

Значит, они, наверное, уповали на судьбу и на Бога. Он был с ними здесь. Вокруг ножек кровати обмотаны цепочки с крестами, оплавленная стеариновая свеча догорела перед иконой Святой Марии. Ухаживая за своим умирающими товарищами, они заражались сами и помогали друг другу, пока у них больше не осталось, кому помогать. Они умирали один за другим.

Под противогазом стало удушающе жарко. У двери беспрерывно жужжал дизельный генератор.

– Берегись!

Выстрел из пистолета заставил Акселя вздрогнуть. Он поднял пистолет к плечу и обернулся.

– Там кто-то есть! Какое-то движение. Вон там! – закричал Бакке. Это был его выстрел.

– Подожди! – крикнул Эгон. – Подожди!

Пистолет Бакке указывал на одну из кроватей в глубине комнаты. Аксель и Эгон двинулись туда с разных сторон. Эгон лег на живот у кровати.

– Черт подери, Бакке. Это девочка. Маленькая девочка.

Над ней на кровати лежал мертвый пожилой мужчина с язвами на коже. Но его лицо не было искажено так сильно, как у других трупов. Скорее даже оно было умиротворенным. Густая седая борода аккуратно пострижена. Волосы жирные, но гладко причесаны. В руках он держал серебряный крест, с которого свисала цепочка, исчезая под кроватью, а там девочка крепко держала ее в руках и не выпускала. Даже когда солдаты, осторожно вытащив девочку и вытерев худое, белое как снег лицо, предложили ей шоколадку. Она только крепко сжимала цепочку, дрожала и тихо бормотала.

– Ты не попал, – сказал Эгон, злобно посмотрев на Бакке.

Он ущипнул девочку за ножку. Тусклые глаза едва среагировали.

– Кажется, ее ноги парализованы.

– Она выжила после болезни, – сказал лейтенант Фальсен. Но его голос звучал горько.

Аксель снизу вверх посмотрел на него. Одной рукой лейтенант сильно прижимал другую.

– Что-то не так?

– Да, – ответил Фальсен. – В меня попало рикошетом. И теперь я могу заразиться.

Глава 86

До Рождества оставалось около двух недель, температура повысилась, и шел дождь. Приятная морось из холодных капель превратила снег в кашу. Грязь и вода через швы и сквозь кожу проникали в сапоги.

Кафа Икбаль натянула резиновые сапоги на тренировочные леггинсы и осторожно зашагала по выложенной брусчаткой улице в направлении бастиона в самой верхней точке крепости Акерсхюс. Хотя туман тяжелой пеленой накрыл фьорд, она поняла, что там, на плато, именно Фредрик. Кафа узнала его по коротким темным волосам с проседью на висках. По вельветовой куртке и склоненной шее. Фредрик сидел на потрескавшейся деревянной лавке без спинки, обратив взгляд к морю. Это то место, где они встречались с Юдит Йедде и Свеном, агентами секретной службы.

Кафа положила руку Фредрику на плечо. Его куртка была насквозь промокшая. Он поднял голову, и было невозможно отличить слезы от дождя на его лице.

Так же, как и вчера, она не нашла Фредрика дома в его квартире на Соргенсфригата. Беттина была зла и в отчаянии, и Кафа не знала, что ей сказать, потому что сказать было нечего, кроме того, что Фредрик, несомненно, сможет позаботиться о себе.

С убийства Андреаса прошло четыре дня.

Фредрик снова посмотрел на фьорд и стал теребить края потемневшего пластыря, крепящего повязку на правой ладони.

– Я не могу, – сказал он. Голос был высоким. – Не могу жить дома. Сострадание. У меня нет сил… – голос сорвался… – Якоб этого не заслуживает. Не хочу, чтобы он видел меня таким. Опять.

Кафа посмотрела на его склоненную шею. Она могла положить свою руку. Приласкать его. Но не стала.

– Они просто боятся, – сказала она. – Боятся, что ты покончишь с собой. Мы тоже за тебя беспокоимся. Твои друзья, твои коллеги в участке. Знаешь, ты не один.

Она решила сказать это так, не изворачиваясь.

– Я живу в отеле. В Анкере. Побуду там еще какое-то время, – продолжил он.

Она потерла его по плечу.

– Для меня найдется местечко?

– В номере?

Кафа увидела легкую вспышку в его глазах. Ей было приятно осознавать, что у него к ней все еще что-то есть.

– Нет. На лавке.

Фредрик подвинулся, не смахнув снежную жижу. Пнул пакет, который лежал у него между ног.

– Тут у тебя не намокнет зад.

Кафа села на еще теплую лавку.

– Твои очки. Ты не можешь так ходить.

Он снял очки с носа и провел пальцем по внутренней стороне оправы. Развел дужки в сторону, словно ища точку, где какое-нибудь звено сломается. И снова надел их.

– Мы можем немного поговорить о случившемся?

Кафа уже ознакомилась с полицейским отчетом. Первые патрульные, приехавшие на виллу на Ормея, услышали стук. Нападавший стучал в дверь подвала. Но сирены, должно быть, напугали убийцу. Входная дверь была заперта, и они уже собирались взломать ее, когда услышали крики из гаража. Между воротами в гараж и косяком был вставлен чурбак, и им пришлось убрать его, чтобы открыть ворота. Фредрик рассказал Кафе о человеке, стрелявшем и убившем Андреаса. Три пули. Одна в голову и две в грудь. О пистолете Андреаса. И о рассказе Агнес. О тайной военной операции в России и о зараженном оспой и изуродованном ею до неузнаваемости человеке. О перчатке из козьей кожи, которую держала в руках Агнес.

– Как думаешь, кто он? Этот нападавший?

Фредрик потер лоб и тяжело задышал.

– Кто-то, знавший, какую тайну хранила Агнес Усе. Тот, кто знал, что делает.

Он посмотрел на Кафу. Прочистил горло.

– Задачей морских егерей было забрать шпиона, засланного в Россию. Его называли Дикая норка. Это мог быть и он. Поговори с Эгоном Боргом. Узнай, кто руководил операцией.

Он наклонился и провел рукой по волосам.

– Военная операция на российской земле, – простонал он. – Ложь на лжи и ложью погоняет. – Он чуть запнулся. – Врач сказала, что всего егерей было пятеро. Мы знаем об Акселе, Эгоне и их лейтенанте. Кто еще?

Кафа положила руку Фредрику на спину. Он оставался сидеть склонившись, а она закрыла глаза.

По телефону она услышала, как Андреас кричал про человека снаружи. Что он держал его на мушке. Ругательства, когда пистолет щелкнул. Она даже представить себе не могла, каково сейчас было Фредрику. Его лучший друг и коллега убит выстрелом прямо на его глазах.

Кафа подумала о перчатке из козьей кожи. Она была уверена, что видела такую раньше. Но где? Что она означала? Это память? Напоминание? Какую тайну хранила Агнес Усе?

– Косс опасается, что преступник не один. Что у него есть связи. В полиции.

Фредрик посмотрел на нее. Из-за пустоты в оправе, где должно было быть стекло, его глаза казались косыми, что придавало лицу выражение, которое сложно понять.

– Андреас был как никто знаком с оружием, – продолжила она. – Ты правда думаешь, что он мог допустить такую промашку? Перепутать холостые патроны с боевыми? Ведь остальная часть магазина состояла из боевых. Только первые два, которые он выпустил, были холостыми.

Фредрик отвернулся, ничего не ответив.

– Ты дал ему свой пистолет, – сказала Кафа и потерла его по спине. – Ты моментально среагировал.

Конечно, Фредрику не стоило отдавать свое оружие. Но она понимала, почему он так сделал. Андреас был лучшим, чем он, стрелком.

Всхлипываний не было слышно. Но она заметила, как сотрясалось тело Фредрика.

Кафа поднялась и, порывшись в кармане, выложила на лавку маленькую связку ключей.

– Вот. Поживешь у меня на диване.

Глава 87

Дверь в приемную начальника управления была приоткрыта, но Кафа все равно постучалась. Потерла ладони о тренировочную куртку и опустила взгляд. Ей стало неудобно за неоново-фиолетовые кроссовки. После встречи с Фредриком она собиралась на тренировку, но ее вызвали сюда, на седьмой этаж полицейского участка.

Стоя посреди комнаты, Кафа растерялась, когда дверь в кабинет начальника открылась и вышла Беттина. Ну конечно. Сожительница Фредрика же здесь работает, она секретарь начальника. Беттина была бледной, но спину держала прямо. Темные круги под глазами искусно спрятаны под макияжем.

– Ты говорила с Фредриком?

– Да. Он справится.

– Они ждут, – сказала Беттина и открыла ей дверь.

Когда Кафа показалась в дверях, бормотание тут же стихло. Начальник Неме сидел за овальным столом, поставленным вдоль окна. С одной стороны сидел Себастиан Косс. С другой стороны был выдвинут стул, и там должна была сесть Кафа.

– Вы следите за формой, – отпустил комментарий Неме.

– Да.

– Хорошо.

Она села.

– Сколько вы уже работаете у нас, Икбаль?

Неме нагнулся вперед, и она увидела кудрявые волосы, торчавшие из форменной рубашки.

– Около… полутора лет. После полицейской академии я работала в Отделе поддержания порядка. Затем перешла в службу безопасности полиции. Но потом случилось дело Сульру. После него мне позволили перевестись сюда.

– Дело Сульру, да, – сказал Неме, не отводя взгляда от Кафы.

– Мы немного говорили о нем. Одна из теорий, которую мы рассматривали, была о вирусе оспы. Правда?

Это было намного больше, чем просто теория. Кафа перевела взгляд на Косса. Именно он позаботился о том, чтобы общественность ничего не узнала. Как он сказал, для всеобщего блага. Косс молча смотрел на нее, теребя наручные часы.

– Мы нашли лабораторию в подвале сарая в Сульру, – начала Кафа. – Позже расследование показало, что у общины такая же лаборатория была спрятана в бомбоубежище в Порсгрюнне. Там мы обнаружили двоих мужчин, гомосексуалистов, которых похитили несколькими месяцами ранее. Один был уже мертв. Причина смерти – сибирская язва. Второй умирал. У него было оспа.

Неме потер подбородок.

– И расследование показало, что за всем этим стоял один человек. Пастор.

Кафа не смогла определить, был ли это вопрос или вывод.

– Да, – сказала она. – В общине было три пастора. Мы предполагали, что все трое знали о вирусе. Но двоих из них убили. Община… вообще это была секта. Секта судного дня. Только несколько их членов были выбраны для работы в лаборатории. Остальные ничего не знали.

Это было масштабное расследование. Все СМИ постоянно освещали ход расследования бойни в Сульру. Разве он не знал этого? Должен был знать. Тронд Антон Неме был не из тех, кто позволяет себе пускать все на самотек. Слишком много стоит на кону, как для него самого, так и для его карьеры.

– А этот пастор. Он исчез?

– Да. Дело было объявлено раскрытым, когда мы взяли человека, напавшего на общину. Шведского наемного солдата.

– А зачем он напал на общину? – спросил Неме.

Кафе показалось, что у Косса заблестел лоб.

– Об этом было много разных предположений, – сказала она. – Мы, следователи по этому делу, наверно, особенно Фредрик, пришли к тому, что это был заказ. Сделанный кем-то, кто знал, чем занималась община, и кто хотел остановить их. Но… как вы знаете… Вы же вели пресс-конференцию. Там было указано на конфликт шведского наемного убийцы с одним из пасторов. Нападение должно было быть неким отмщением, которое пошло не по плану. Но точно мы так и не узнали. Убийца погиб. При взрыве в больнице после того, как мы его задержали.

Неме выпрямился.

– Заявление о том, что в страну собирались ввезти вирус оспы вследствие военного нарушения российской границы, создало определенные… беспокойства.

Его глаза сузились.

– Как вы думаете, Икбаль, что случилось? Какой был мотив?

Она ответила, не отрывая взгляда.

– Норвегия проводит военную операцию в России. Солдаты тесно контактируют с вирусом оспы. Двадцать лет спустя появляется русский генерал. Он был главнокомандующим тогда, во время операции, и говорит, что существует угроза государственной безопасности. С нашим опытом дела Сульру арифметика кажется довольно простой. Существует вирус оспы, и кто-то планирует его использовать.

Сдержанное выражение исчезло с лица Неме, он посерьезнел.

– Тогда я повторю те слова, которые мне сказали незадолго до нашего разговора.

Пауза.

– Никакой подобной угрозы не существует.

Кафа уперлась локтями в стол. Сжала правую руку в кулак, положив сверху левую, и прикусила верхнюю губу.

– Я не хочу превышать свои полномочия, но… кто произнес эти слова?

Выражение лица Неме не оставляло никаких сомнений. Она перешла границы.

– Правильный вопрос – что они означают, – сказал он сурово. – А означают они, что если норвежские солдаты в какой-то момент времени находились в России, то они никогда не привозили такой патоген в Норвегию. Операция не удалась.

Он откинулся назад с такой тяжестью, что кресло заскрипело о паркет.

Косс прочистил горло.

– Мы хотим сказать, – заговорил он, – что найдем и схватим убийцу Андреаса. И найдем и поймаем того или тех, кто стоит за остальными убийствами в этом деле. Фокусируемся на этом. Понятно?

Кафа кивнула. Ей было понятно.

– Хорошо, – сказал Неме и поднялся. Обогнул стол и открыл для нее дверь. – Вы навестите Эгона Борга завтра утром, верно?

– Да.

– Говорят, Борг единственный ныне живой из солдат, участвовавших в указанной операции. Меня попросили пригласить его сюда, чтобы напомнить ему о его клятве о неразглашении.

Кафа нахмурилась.

– Агнес Усе сказала, что их было пятеро. Плюс тайный агент. Дикая норка. Двоих солдат нам не удалось установить. Согласно военному отчету, их убили в России, но у нас нет их имен.

Неме покачал головой.

– Агнес Усе… Мы ведь не рассматриваем ее в качестве надежного источника?

Глава 88

Квартира Эгона Борга располагалась за дверью черного цвета без окошка или глазка в фешенебельном доме на улице Фредрика Станге во Фрогнере. На двери не было звонка, но был хромированный молоточек, оставляющий глухое эхо в подъезде.

Она долго ждала, пока он откроет. Бывший морской егерь был одет так, словно собирался на работу. Темные брюки, подходящий к ним пиджак и застегнутая на все пуговицы рубашка. В его глазах не было гостеприимства. Овчарка, Ромул, стоявшая на шаг позади хозяина и рычавшая, тоже была не слишком рада ее визиту.

– Кафа Икбаль, – тихо сказал он. – Вы работаете в субботу?

– Вы, должно быть, читали газеты. И наверняка понимаете, почему я здесь.

– Нет. Я был занят. В чем дело?

– Агнес Усе мертва. Ее убили вместе с одним из моих коллег.

– Господи.

Борг сделал шаг в сторону и впустил Кафу.

Прихожая была длинная и широкая, с дорожкой роскошного красного цвета. Борг взял парку Кафы и повесил в раздвижной шкаф у двери, пока она снимала сапоги. Когда Ромул стал слишком надоедливым, Борг громко щелкнул пальцами, животное застыло и недовольно потрусило по коридору.

Стену, на которой не было дверей, украшали пожелтевшие листочки с оригиналами партитур в рамках. Коридор заканчивался угловой гостиной с высокими окнами с широкими подоконниками, посреди которой стоял рояль.

Кафа заметила его, как только вошла в квартиру. Легкий запашок сладковатой мочи и чистящих средств. Здесь, в гостиной, запах уже был навязчивым. Он шел из комнаты за белыми двойными дверями. Они были чуть приоткрыты, и через щелочку она увидела изножье кровати, стоявшей на красивом полу, застеленном прозрачной пленкой, а на стене напротив – полку с лекарствами, полотенцами, компрессами и судном. На полу она разглядела пару толстых книг, невзрачного вязаного медведя и две фарфоровые куклы.

– Подождите, – тихо сказал Эгон Борг. Он открыл двери, они скрипнули, и Борг проскользнул внутрь. Кафа, услышав скрежет стула по полу, медленно пошла за ним. Пока не увидела женщину в постели. Пока не услышала женщину в постели.

Пакет с белой жидкостью свисал со штатива, и Борг привычными движениями открыл зажим на катетере, соединенном с веной на локте женщины. Затем он сел рядом и погладил ее по щеке, кожа на которой была бело-синей, как скисшее молоко. Одеяло на груди было отогнуто, открывая взгляду детскую пижаму, белую с цветными нарисованными львами, обезьянками и жирафами, шагающими друг за другом на рукавах и на груди. Она не обратила внимания на Кафу, но когда Ромул подошел и положил голову на постель, женщина подняла маленькую отекшую ручку и положила ее на голову овчарки. Из ее горла послышалось какое-то ворчание. Отдаленное, невразумительное бормотание.

Борг наклонился к ней.

– У нас гости, – тихо сказал он.

Русые волосы женщины были зачесаны назад и заплетены в толстую, умело сделанную косу. Но любовь, с которой была проделана эта работа, не смогла скрыть безволосые островки кожи на голове женщины. Кожа вокруг впалых глаз казалась тонкой и хрупкой. Она, едва подняв голову с подушки, посмотрела на Кафу и, кажется, улыбнулась.

Потрескавшиеся губы раскрылись, когда Борг приложил к ним губку с водой, и женщина сосала ее, пока воды в губке не осталось. Он проделал так несколько раз, смачивая губку в пластиковом контейнере на ночном столике. Когда рьяное чмоканье утихло, он провел губкой по ее деснам, передним зубам и внутренней стороне губ.

Сколько лет было Сюзанне Борг? Вероятно, лет сорок пять – сорок шесть. Она казалась моложе. Прожила здесь больше половины жизни. Без солнца, без воздуха, без волнений. Кафа пристально посмотрела на бледное лицо Эгона Борга. И увидела, что не полжизни она здесь прожила. А целую жизнь. Половину своей. И половину его.

Дыхание медленно перешло в сопение, и Борг положил руку Сюзанны вдоль ее тела. Отодвинул одеяло. На талии у нее был широкий белый пояс со стальными кольцами у бедер. Он взял со столика кожаный ремень и туго стянул им ее запястье. Затем повторил процедуру со вторым запястьем и прикрепил ремни к кольцам на поясе. Накрыл женщину одеялом до плеч. Осторожно, чтобы не помешать ее сну, поднялся.

– Иногда у нее спазмы, – прошептал он, закрывая двери. Затем повернулся к Кафе и заговорил громче: – Они могут быть такими сильными, что она наносит себе травмы.

У стены стояла кушетка, а перед ней – журнальный столик на львиных ножках. Пара мягких стульев ручной работы примостились у стола. Он указал Кафе на один из них, а сам сел на второй.

– Знаете, что я предпочитаю думать?

Он достал спрей для носа из кармана и стал теребить крышку, закрывающую носик.

– Я думаю, что ей снится наша маленькая принцесса. Жизнь, умершая в ее животе.

Он поскреб ногтем на рукаве рубашки пятно, которое Кафа не видела.

– Я знаю, что это не так. Когда доктора прикрепляют электроды к ее голове и смотрят на экран, то затем смотрят на меня и качают головой. Потому что там почти ничего не происходит. Она близка к смерти мозга. Но это ведь тоже жизнь, какая есть, не правда ли?

Кафа не знала, что ей ответить. Да что можно сказать мужчине, ухаживающему за своей женой, как за растением? Но если бы это она лежала там, то Кафа хотела бы, чтобы кто-нибудь выдернул те трубки из ее руки. Чтобы ей дали умереть, чтобы проросла новая жизнь.

Она рассказала Боргу об убийстве Андреаса и Агнес Усе и о том, что поведала Усе. Об учениях, которые не были учениями, а операцией в России и о вирусе оспы. Эгон Борг молча слушал. И только когда она закончила, задумчиво покашлял.

– Так, значит, Агнес говорила правду?

Эгон Борг, опустив голову, рассматривал свои ладони.

– Не я вам нужен, чтобы это понять.

– А тот человек, которого вы должны были вытащить. Дикая норка. Кто он?

– Думаете, он представился?

– Кто вас послал? Какое у вас было задание?

Он потер ладони и посмотрел на нее.

– Вы знаете, что у меня нет возможности ответить на это.

– Сколько вас было?

Он наклонился вперед.

– Могу я спросить вас кое о чем, Кафа Икбаль? Вы в полиции остерегаетесь какой-то угрозы?

С задумчивым выражением лица Кафа повторила его слова.

– Вы знаете, что у меня нет возможности ответить на это.

Глава 89

У нее был свой, особый запах. Фредрик ощутил его, как только за ним закрылась дверь в ее квартиру. Кисловатый запах свежескошенной травы.

В квартире было жарко, воздух спертый, но уютно и светло. И тихо. Так тихо, что он вздрогнул, когда забили воскресные колокола на церкви Сагене.

Фредрик всего однажды бывал дома у Кафы. Он навещал ее после того, как она получила огнестрельное ранение во время расследования по делу Сульру. Здесь были все те же холщовые обои, скудно меблированная гостиная и пустая кухня. Коллега явно не проводила дома много времени. Он бросил сумку рядом с диваном и положил пластиковый пакет из овощной лавки на кухонный стол.

В окне между перекладиной и стеклом вставлена фотография. На ней была Кафа, молодой человек и пожилая пакистанская пара. Родители и брат, решил Фредрик, хотя понятия не имел о семье Кафы. Родители улыбались и казались радостными. Но парень был серьезным. Нет. Не серьезным. Скорее, даже злым. Фредрик подумал о своей семье. Боже. Что он вообще здесь делает? София позвонила из студенческого общежития в Бергене, когда он выезжал из отеля, но он был не в силах говорить с ней. Позже позвонила Элис, и ей он ответил. Она находилась в его квартире, с Беттиной и Якобом. Он заметил, как Элис старалась держать себя в руках, чтобы не обвинять его. И только кратко поставила его в известность, что забирает Якоба домой.

Домой.

Сказать ему было нечего, да он и не должен был ничего говорить, поэтому ничего и не сказал. Только то, что поживет у Кафы несколько дней. Что ему нужно время побыть с самим собой. Насколько унизительно это должно быть для Беттины? Что он хочет жить здесь, а не в собственном доме.

– Фредрик, – сказала Элис. – Это не твоя вина. Слышишь? Ты не виноват, что погиб Фрикк. И ты не виноват, что погиб Андреас. Позволь нам помочь тебе.

Он сжался и зарыдал. Ноги в коленях подкосились. Охранник и сотрудник ресепшена поставили его на ноги, посадили на стул у входа, подняли с пола его телефон, положили ему в карман и заказали такси. Фредрик отказывался и хотел поехать на автобусе. И вот теперь он стоит на кухне у Кафы и не помнит, как сюда попал. Не помнит, что покупал, но знает, что хочет вытеснить из памяти, почему он здесь.

Немного твердых как кость слив, песто и питу, как оказалось.

Когда Кафа нашла его у крепости Акерсхюс, у него в кармане еще лежал наполовину пустой магазин с холостыми патронами. После того, как она ушла, он наклонился, поднял пластиковый пакет и достал из него чистящее средство. Тщательно протер магазин и патроны и сложил их в один из пакетиков Кресус, проделав в нем маленькую дырочку, чтобы не всплыл. В укромном месте на пляже Акерсхюс он выбросил пакетик в море.

И быстро зашагал прочь. Осознание того, что он только что сделал, настигло его у горы, на которой высилась крепость.

Преднамеренное действие. Уничтожение улик. Но Фредрик не помнил, чтобы он делал такой выбор. Им управляли инстинкты. Когда он понял это, ему стало тошно. Да что он за человек, раз так поступает? Он думал только о том, что этот магазин с холостыми никогда, никогда не должен быть связан с ним.

Он не убивал Андреаса.

Но Фредрик дал убийце возможность убить Андреаса. Делало ли это Фредрика соучастником? Неумышленным соучастником. Существует ли вообще такое понятие?

Он понятия не имел, видел ли кто-то, как он сел в машину Андреаса и поменял магазин. Андреас ездил на одном из полицейских «Фольксвагенов». Лампочка в салоне, разве она не продолжает гореть некоторое время после того, как закрываешь дверь? Поэтому ли он не запомнил ничего, что было вокруг? Мимо мог пройти человек, выгуливающий собаку, или пара, идущая на вечеринку, да что он знал. Фредрик думал, что Андреас ему угрожал, чтобы защититься от обвинений в причастности к убийству Педера Расмуссена. Теперь на его месте был Фредрик. И что ему делать, если кто-то его обвинит?

Фредрика мучила еще одна мысль. Косс боялся, что у преступника есть сообщник в полиции. Тот, кто подменил патроны в оружии Андреаса. А если они поймут, что занимались только магазином Андреаса, а его оружием – нет?

Он лег на диван в гостиной.

Как сюда попала Беттина? Она что, знает, что он здесь? Да, конечно. Элис ей сказала. Может, он забыл запереть дверь. Может, он сам открыл.

Фредрик выглянул в кухню, потому что в гостиной шторы были опущены, и он не знал, темно ли или светло на улице. Было темно. Свет уличных фонарей окрашивал стены в желтый. Голос Беттины окрашивал стены в зеленый. В желчно-зеленый. Сама она меняла цвет лица в соответствии со светом от телевизора. Видимо, она приглушила звук, потому что он этого не делал, и теперь на экране премьер-министр Симон Рибе стоял вместе с российским министром иностранных дел, посетившим Осло, и Фредрик подумал, что очень хотел бы послушать, что они говорят, и еще вспомнил о том, что ему сказал военный атташе Федор Ларинов, и посмотрел на Беттину, а потом на блистер таблеток в руке. Он потряс им в попытке заглушить ее голос, сполз вниз по стенке, сел, склонив голову и подняв колени, и слова Беттины стали отскакивать от его затылка.

Наконец она замолчала. Не всхлипывала. Просто сидела, и это казалось хуже. В этот момент, когда понимаешь, что другой человек принял решение. Что ты больше не тот самый, а один из из.

Выпуск новостей закончился.

– Фредрик, – сказала она, и он услышал ее слова. – Ты должен что-то сказать.

– Беттина. Ты понятия не имеешь, кто я. Понятия не имеешь, что я.

– Имею. Ты самый подлый человек из всех, что я встречала.

Она положила футляр с новыми очками на стол, налила ему стакан воды, поправила белье на диване и тихо закрыла дверь за собой.

Глава 90

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Лейтенант Фальсен казался спокойным, но за противогазом было трудно прочитать выражение лица. Вместе с Дикой норкой лейтенант должен был выступить немедленно. До границы было всего пять миль, и для Гудбранда Фальсена уже тикали часы. Оставшийся патруль, Эгон, Бакке, Хейхе и Аксель должны были взять пробу вируса и доставить ее домой. Аксель заметил, что сержант Бакке отошел назад, когда они прощались.

Первый раз за всю ночь лейтенант встретился взглядом с Акселем.

– Нас послали сюда ради спасения множества жизней, – сказал ему лейтенант. Затем положил здоровую руку на руку Акселя. – Увидимся дома.

На сцене в подвале Эгон расстелил одеяло. Завернул в него девочку, ей было, наверное, лет шесть-семь, и сел на пол. Крепко держа в руках, поднял ребенка к себе на колени, прижал ее голову к груди и погладил рукой в грубой перчатке по щечке. Девочка что-то напевала, держа в руках цепочку с крестом, которую солдаты аккуратно высвободили из рук старика.

Под кроватью они нашли маленький мешок с бельем. Также в нем лежали потертый одноглазый игрушечный медведь и фотография. Школьная фотография. Серьезная, задумчивая девочка сидела за партой и смотрела в объектив. Волосы причесаны на ровный пробор. На фотобумаге был проставлен водяной знак производителя. Калипсо.

Аксель вздрогнул, когда заметил, что за его спиной стоит Хейхе. Бросил на него взгляд через плечо.

– Калипсо, – прочел швед и протянул руку к девочке на коленях Эгона. – Jag döper deg till Kalypso.[38]

Аксель уставился на него. Какого черта? Кем он себя возомнил? Он что, священник? В таком случае, хреновый из него священник, потому что его тон был точно таким же, как и пару часов назад, когда он выполнил приказ и убил беспомощную женщину. Кто такой этот парень? Это существо?

Хейхе сел рядом с Эгоном и протянул руки. Он хотел ее подержать? Эгон с презрением выдохнул. Встал и отнес девочку к пианино, сел на табурет, поднял крышку и подыграл ее мелодии.

Вереница тонких, хрупких нот.

Хейхе посмотрел на Акселя.

– Дебюсси, – прошептал он. – Claire de Lune[39].

– Идиот, – сказал Аксель и отвернулся.

Глава 91

Кап.

Кап.

Кап.

Восемьдесят семь секунд, говорил Каин. Он, наверное, думал, что она не слушает, но она слушала. Капля примерно через каждые полторы минуты. Она высчитала, что за эту разницу в три секунды набегало две дополнительные капли в час.

В сутках тысяча восемь капель.

Когда она спала, ставила пластиковый стаканчик под железный крючок. Она замерила, насколько он наполнялся. Сначала за шесть часов, потом за двенадцать. Поэтому больше ей не было нужды считать. Теперь она просто проверяла стакан и отмечала черточкой на потрескавшемся рисунке на бетонной стене каждый двенадцатый час. Двадцать три засечки ногтем. Семнадцать черточек с тех пор, как Каин обещал ее спасти.

Лин наконец поняла, что Каин не вернется. Он ей солгал? Солгал и бросил ее так же, как сделал дядя, когда привез ее в Норвегию? Каин думал, что Лин не понимала. Что она жила с верой в то, что дядя привезет ее сюда, потому что хочет, чтобы она работала в ресторане. Но она знала. Уже тогда, когда в слезах прощалась с матерью в Международном аэропорте Дон Муанг, она знала. Зачем им везти четырнадцатилетнюю девочку через полмира, просто чтобы она готовила еду и убирала для норвежцев? Неужели там недостаточно своих девочек?

Нет, она заранее поняла, что у нее другая судьба.

В каком-то смысле она была этому рада. Лин была умной. Умнее, чем кто-либо предполагал. Мужчины видели в ней только молодую тайскую девушку, горячий кусок мяса, за который они заплатили. Это не значит, что они все были жестокими. Кто-то был. Но многие не были. Они просто были пустыми душами. Некоторые даже не тащили ее в постель. Просто хотели полежать на полу или на диване. Голые или полуголые, чтобы их обнимала девушка в школьной форме. Тогда Лин думала, что она очень рада, что она Лин. Что она не такая, как они.

А те, кто не платили? Женщины в кризисном центре, говорившие о правах, предохранении и гигиене. Полицейский патруль, подобравший и отвезший ее туда. Соседка… Они видели в Лин не больше, чем видели мужчины. Только они смотрели на нее с другой стороны и видели в ней ту, кем Лин не являлась. Лин не была никакой жертвой.

Она была рада, что именно она попала сюда, а не кто-то из сестер. Или из двоюродных сестер. Потому что Лин вытерпела это. Она справилась.

– Жизнь дает нам только то, что мы можем вынести, – однажды сказал Каин.

Каин. Он покончил с наркотиками ради нее. Он хотел отвезти ее домой в Таиланд, как он говорил. Подарил ей украшение. Любила ли она его? Какое-то время она так думала. Но может ли раб любить своего хозяина? Да, наверняка свинья или бык может. Но Лин – не животное.

Большую часть своей жизни она прожила как животное. Конец она хотела встретить как человек.

Она кричала только в первые сутки. Тянула и дергала цепь, крепившую руку к потолку. Но никто не услышал. Крючок не поддался. Никому не было дела. Никому, кроме Каина. А Каина не было.

Она не ела, только немного пила, потому что жажда была мучительной, но есть была не в силах. Испражнения просто лились водой. Тем не менее она каждый раз ковыляла к туалету и тщательно подмывалась после. Она не животное. И он не даст ей умереть от голода. Он не такой. Он был из того типа мужчин, которые, сбив животное на дороге посреди ночи, остановятся и прикончат его.

В стальной двери, ведущей к выходу, было круглое мутное окошко. Из-за обшивки двери оно походило на иллюминатор судна. Эта дверь не пропускала никаких звуков. Лин никогда не слышала его приход, пока не начинал греметь замок. Но слабый свет от окошка внутри превращался в полную темноту, когда он стоял снаружи.

Лин вздрогнула, когда наступила темнота. Дыхание стало таким коротким и частым, что грудь почти не вздымалась. Словно страх хотел сделать ее такой маленькой, такой незаметной, как только возможно. Металл с силой зазвенел, и дверь открылась. Как обычно, он встал в углу комнаты и, как обычно, положил свой дипломат рядом с тарахтевшей морозилкой. Замок дипломата с щелчком открылся, и он достал защитный костюм, запакованный в пакеты.

Но затем случилось кое-что необычное. Он заговорил с ней. Раньше он этого не делал. С тех пор, как Каин его остановил, когда Лин думала, что он забьет ее до смерти.

– Ждешь Каина?

Она на локтях поднялась в постели. На руке зудела натертая наручниками рана.

– Каин мертв, – продолжил он.

Затем подошел к раковине рядом с морозильником и наполнил алюминиевую бадью водой.

– Я на самом деле не думал, что он пойдет в полицию.

Он коротко посмеялся, балансируя с бадьей в руках и ставя ее на пол рядом с дипломатом.

– Но я увидел это по нему. Каина всегда было несложно понять. Он начал сомневаться.

Он кивнул в ее сторону.

– Это твоя вина. Ты его околдовала.

Пока говорил, он сломал пломбу на стерилизованном скальпеле и вырезал им дырку в вакуумном пакете, в который был запакован защитный костюм. Раздался тонкий свистящий звук, когда воздух просочился через дырку, и мужчина начал раздеваться.

– Каин всегда был таким предсказуемым. Я знал, что у него нет силы волы. Нет без наркоты. Эти раздавленные таблетки, которые, как он думал, принесут ему избавление. Как он их там называл?…

Вопрос повис в воздухе. Он снял темный пиджак и аккуратно сложил его в чемодан. Затем брюки. Он нашел шов для глажки и красиво сложил брюки по стрелкам.

– … Темгезик! Точно. Темгезик. Я подменил ему дозу. Маленькую дозу темгезика. Знаешь, чему она соответствует? Очень большой дозе амфетамина. Судя по тому, что я слышал, он был очень на взводе, когда его нашла полиция. Совершенно распсиховался. Да, таким мы его и знали. И ты, и я.

Он снова засмеялся. Не злым смехом. Не торжествующим. Просто подтверждая свои слова. Он расстегнул и снял рубашку, стянул футболку через голову.

– Он получил то, что заслуживал. Теперь долг выплачен.

В первые разы он поворачивался спиной, когда снимал обтягивающие трусы. Она думала, тот факт, что он отворачивался, был показателем отношения к ней. Признанием того, что она человек. Но теперь он голый стоял к ней лицом в углу и водил маленькой губкой по телу. Под мышками, по шее и в паху. Она не могла не разглядывать его. Он мог бы быть приятным мужчиной. Стройный. Высокий и мускулистый. Но бледный. Пока она смотрела на его член, он надел латексные перчатки.

Вдруг он резко сделал к ней несколько шагов. Она хотела защититься, но сил не было. Смогла только поднять руки, он оттолкнул их и схватил самое дорогое, что у нее было. Украшение. Ей хотелось сказать: бери его. Просто забирай. Но он натянул толстую цепь вокруг ее горла так сильно, что она не смогла выдавить ни слова. Он стягивал сильнее и сильнее. Лин увидела конусы света, просачивающиеся из-за поля зрения. Она пыталась ударить его, но попадала только вскользь по бокам голого тела, давление на горло вывернуло ее веки наизнанку, в горле что-то порвалось, ее взгляд застыл, и она уставилась на встающий член, похожий на новорожденную одноглазую крысу.

Убийца не выпускал жертву, пока не прекратился звон цепочки. Пока кровь струйкой не потекла из ее рта. Тогда он освободил ее от наручников и сложил худые руки друг на друга. Отнес полуголое истощенное тело к морозильной камере. Как будто ребенка.

Положив ее внутрь, он снял перчатки, еще раз обмыл себя губкой и облачился в белый костюм.

Глава 92

Церемония прощания была предвестием ада.

За стенами часовни на кладбище Вестре задували мощные порывы ветра, и лил дождь, превращая снег в ледяную кашу. Влага катилась ручьями с одетых в темное людей, молча и медленно снимавших верхнюю одежду. Фредрик стоял у входа вместе с матерью и отцом Андреаса. Отца звали Юхан, это был робкий человек с холодными, костлявыми руками. Мать Фредрик никогда не видел раньше. Она была выше мужа, с крашеными черными волосами. В руках она держала пачку тонких сигарет и теребила ее, принимая соболезнования.

Здесь были все. На убийство полицейского на службе слетаются привидения. На отсутствие скорби смотрели как на служебное упущение, хоть Андреас и был говнюком и недолюбливал большинство из пришедших. Во всяком случае, из тех, с кем был знаком. Начальник Неме пришел вместе с замминистра из Министерства юстиции. Глава полиции и некоторые другие люди в форме из министерства тоже присутствовали, а также коллеги из участка. После того, как они пожимали руки матери и отцу Андреаса, они находили Фредрика и, приобняв, касались его плеча.

Как только дальняя кузина погибшего настроила мелодию «Память» из мюзикла «Кошки», двери распахнулись, и морозное дуновение ворвалось под свод крыши. Фредрик Бейер не был особенно религиозным человеком. Но у него имелись свои мысли на этот счет.

– Это… б… была идея Андреаса.

– Что это? – Фредрик услышал собственный голос. Резкий и хриплый.

– Встре… встретиться т-т-так. У… у… – Юнас Фигерас прибавил скорости. – У могилы!

Отец Андреаса уже давно перебрался за свои пятые или шестые пол-литра, но заикание так и не исчезло.

– Он говорил, мы… д… должны получить его н… н-наследство.

Сколько же он сам выпил? По крайней мере, столько же, сколько человек рядом. Они сидели за одним из дальних столиков в Лумпе. Пивной зал с солидными люстрами, блестящей древесиной и латунной обшивкой в Гренланде, в двух шагах от участка. Мать Андреаса пошла с ними туда, выпила бокал вина, но не произнесла почти ни слова. Когда муж снял пиджак и ослабил галстук, она встала. Гюру Косс, фигуристая жена Косса, проводила ее на улицу. По этому случаю на ней была облегающая блузка и черная юбка, и Косс недовольно покосился на Фредрика, когда тот смерил взглядом округлый зад его жены.

– Так за всех платите вы? – спросил Фредрик, разводя руками.

На самом погребении были только самые близкие. Но теперь, когда закончился рабочий день, подтянулись коллеги. Вежливости ради большинство из них, проходя мимо Фигераса, обменивались парой фраз и отходили. Так работает горе. Сказать особо нечего. А сам Фредрик, что? Он хотел так много сказать. Извиниться. В какой-то мере оправдаться. Но не мог. И поэтому вместо этого пил, безудержно и взахлеб. Один человек все же подсел к ним. Франке. Старый самодовольный мудила всегда не мог выносить рожу Андреаса, а Андреас его просто презирал. Но несмотря на это, Франке сидел рядом со стариком Юханом, мало говорил, а только слушал. Хороший поступок, подумал Фредрик.

Извинившись, Фредрик отыскал туалет, помочился и пошел к столу с едой и напитками.

Фредрик увидел ее слишком поздно, чтобы отвернуться, потому что Кафа уже вперилась взглядом в него. Она стояла в баре.

– Фредрик, – сказала она, и он заметил, как пьян. Но не в хорошем смысле. Кафа пила колу. На самом деле это мог быть ром с колой, но Фредрик так не думал.

– Ты справляешься? – доверительный тон показывал, что это была не просто вежливая фраза. Не тот вопрос, на который обычно отвечают «да».

– Да, – ответил он и свистнул, подзывая бармена.

Кафа окинула Фредрика изучающим взглядом.

– Хорошо.

Краем глаза он увидел, как встал Франке. Юхан остался сидеть в одиночестве, и Фредрик кивнул в его сторону.

– Я должен… вернуться к нему. Поболтаем позже.

По пути к столику он чувствовал взгляд Кафы на затылке.

Юхан Фигерас сидел, обеими руками обхватив пивной бокал, когда Фредрик приземлился рядом.

– Фредрик, я..я..я пойду домой.

– Я должен спросить вас об одной вещи.

Юхан повернул к нему голову. Глаза блестящие, но усталые, горестное лицо в морщинах.

– Мы с Андреасом взяли одного человека. Педера Расмуссена. Андреас когда-нибудь говорил с вами о том деле?

Юхан издал тихий озлобленный звук.

– Он н-н-не мог пережить это, – сказал он. – Тот мальчик, которого вы застрелили. Я думаю, это самое а… а. адское из того, он переживал когда-либо. Тот чокнутый, подтолкнувший собственного сына к с..с..смерти.

Костяшки его пальцев на бокале побелели.

– Это с-с-страшно терзало Андреаса. Т..то дело. Что они его выпустили на свободу. Т… так быстро.

Юхан осушил бокал.

– Это была просто насмешка.

– Юхан, – сказал Фредрик еще тише.

– Можно предположить, что… Были ли у Андреаса мысли что-то с этим сделать? Я хочу сказать… позаботиться о том, чтобы Педер Расмуссен не разгуливал на свободе?

Юхан Фигерас снова опустился на стул. Положил руку на плечо Фредрика и тяжело наклонился к нему.

– Ты спрашиваешь, угрохал ли Андреас того монстра? – На этот раз он не заикался.

Фредрик не ответил.

– В таком случае, я горжусь своим мальчиком.

Глава 93

Опустошив желудок, Фредрик остался стоять на коленях. Тело все еще сотрясали судороги, стекла очков намокли от слез, а спина покрылась липким потом. Крепкая хватка медленно отпускала желудок, и Фредрик осмелился выпрямить спину. Толстый рулон туалетной бумаги с тяжестью стучал по алюминиевому держателю, пока Фредрик отрывал от него кусок за куском. Он начисто вытер усы, провел бумагой по рту и, не рассматривая, отправил ее в унитаз.

Ощущение облегчения от тошноты стало освобождением. Одной рукой держась за стену, он поднялся на ноги, поискал замок, но увидел, что дверь в кабинку чуть приоткрыта. В раковине он умылся и наклонился, чтобы попить. Прополоскав рот, сплюнул и насухо протер очки.

Боже мой, ну и вонь тут. И это не от него. Пахло не блевотиной. Пахло дерьмом. Бам! Бам! Кто-то стоял снаружи и колотил в дверь. Неужели он такой идиот, что запер дверь в туалет вместо двери в кабинку? Фредрик сделал несколько неуверенных шагов назад, обдумывая, стоит ли оправдываться за запах дерьма, но решил, что ему все равно. Он был почти у двери, когда услышал голос.

– Можете, пожалуйста, подождать и не отпирать дверь?

Что за чертовщина. Женский голос.

– Вы ошиблись туалетом. Женский на другой стороне.

Он повернулся. Здесь было три кабинки. Голос доносился из дальней.

– Слышите? Вы ошиблись.

Ответа не последовало. Он, шатаясь, подошел к кабинке и постучал.

– Вы там?

– Очередь, – раздался писк. – Там была очередь, и я не могла ждать.

– Ок. Но я думаю, вам нужно поторопиться. Люди стоят и барабанят в дверь. Наверняка скоро придет охрана.

Он услышал, как отрывается туалетная бумага. Что-то было в ее голосе. Словно что-то не так. Что-то похуже, чем расстройство желудка.

– Я могу вам чем-то помочь? – прогундосил он.

Замок щелкнул, и дверь открылась.

Фредрик тут же ее узнал. Гюру Косс. Жена Себастиана. Она сидела на унитазе, облаченная в черную юбку и темные нейлоновые чулки. Но белой блузки на ней не было. Она прижимала ее к животу под большой грудью, которую поддерживал темный, но почти прозрачный бюстгальтер. Макияж вокруг глаз размазался, светлые волосы собраны в пучок. Гюру шмыгнула носом и посмотрела на него с виноватой улыбкой.

– Какой-то идиот в баре попал мне локтем в живот. И произошла… протечка.

Она посмотрела на шелковую блузку, и Фредрик увидел, что на ней были пятна испражнений.

– Я… заперла дверь, обмылась и поменяла мешок, пока вы… были там, – сказала она и кивнула в сторону кабинки, где Фредрик стоял на коленях, скорчившись над унитазом.

– … Но моя рубашка совершенно испорчена. И я не могу выйти туда. В таком виде.

Она раскинула руки в стороны. Телесного цвета стомный мешок почти сливался с плоским животом.

Фредрик посмотрел на нее и фыркнул, как ему показалось, дружелюбно. Она улыбнулась в ответ. Такой улыбкой одаривают чужого, который вдруг перестал таковым быть.

– Черт, я рад, что здесь нет камер наблюдения, – сказал он и попробовал выдавить легкий смешок. – Тогда ни один из нас не вышел бы из этой ситуации, не потеряв лица.

Затем он снял пиджак, который не менял с похорон, и расстегнул рубашку. Протянул рубашку ей и снова надел пиджак. Не нужно было никакого трезвого взгляда, чтобы понять, что что-то вышло из-под контроля, но сгодится.

Он подождал, пока Гюру наденет большую мужскую рубашку. Она ей шла. И даже лучше чем ему.

– Подождите здесь, я позову вашего мужа.

– Он уехал. Вместе с начальником. Это касалось убийства вашего друга, Андреаса.

Фредрик почувствовал, как внутри у него что-то кольнуло.

– Вот как. Мне позвонить ему, чтобы он вас забрал?

В дверь с силой застучали.

– Это охрана. Открывайте сейчас же!

Гюру покачала головой.

– Не надо. Он разозлится. Он не хочет, чтобы кто-нибудь узнал, – сказала она и погладила себя по животу. – Ему за меня стыдно.

Снаружи стояла очередь из мужчин. Фредрик узнал многих из участка. Охранник попытался дать ему нагоняй, но Фредрик попросил его катиться к чертям.

На улице лил дождь. Фредрик и Гюру, пошатываясь, побежали к машине Фредрика, которую он припарковал в переулке рядом.

Они сели в машину, и Фредрик повернул ключ в замке. Включилось радио. Ночной джаз. Из бардачка Фредрик достал футболку, которую ему тогда еще дали в пиццерии. «Wham bam, thank you Sam. Pizza that’s making you moan». И сняв пиджак, надел ее через голову.

Гюру положила свою руку на его.

– Фредрик. Тебе нельзя ехать за рулем.

– Нельзя, – согласился Фредрик и откинул голову на подголовник. Это он уже понял.

И они остались просто сидеть. Смотрели на такси и частников, полупьяных людей, бежавших в свете уличных фонарей и рождественских украшений, косо державших зонты и громко разговаривавших. В конце концов она положила руку ему на бедро, и он позволил ей это сделать. Она погладила его по ноге, по внутренней стороне бедра, в паху.

– Гюру…

– Они все и так думают, что мы трахались. Мы заперлись в туалете на… четверть часа?

Одной рукой она стала возиться с его ремнем, но пришлось помогать второй. И Фрдерик подал низ живота вперед.

– Но Себастиан в это не поверит. Я просто покажу ему рубашку и расскажу, что случилось. Он будет благодарен тебе. Благодарен, пока ты будешь держать рот на замке.

Она молча села на него сверху и пристально посмотрела ему в глаза.

– Если есть одна вещь, которую ты будешь вспоминать с этого вечера, то запомни это. Ты нравишься Себастиану. Но кроме него в участке есть и другие силы, и они не желают тебе добра.

Фредрик зажмурился.

Он проводил ее на остановку такси. Они попрощались, и Фредрик посмотрел на «Лумпу». Все еще открыто. Он успеет выпить пару бокалов пива. Он провел рукой по карману. Там лежала пачка обезболивающего. Сильного обезболивающего, которое он украл из шкафчика с лекарствами у Кафы. Видимо, ей прописали их после пулевого ранения, потому что срок годности истек.

Сегодня утром, когда он захватил с собой пачку с таблетками, это казалось таким простым. Пережить этот день, и… может быть, на этот раз навсегда покончить с этим. Но сейчас он себя уже так не чувствовал.

У входной двери стояла одинокая маленькая фигура. Несмотря на зонт, у Кафы намокли лодыжки и подол пальто. Фредрик подошел к ней.

– Идем, – сказала она и обняла его.

Глава 94

Фредрик проснулся, наполовину подавив зевоту, и уставился в потолок. Дождь больше не барабанил по алюминиевым оконным отливам. Во рту пересохло, голова тяжелая, но особо долго он проспать не мог. По-настоящему жестокие последствия алкоголя еще не наступили.

Простыня скукожилась под шеей, и грубая ткань дивана натирала плечи.

Он встал, грудь была голой, но брюки надеты. Линолеум в гостиной Кафы казался холодным под босыми ногами. Фредрик принес стакан воды и остался стоять у дивана, прислушиваясь. Дверь в спальню была приоткрыта, оттуда доносилось тихое, монотонное дыхание Кафы.

Она лежала спиной к нему на боку, зажав одеяло между ног. Должно быть, она читала и уснула, потому что ночник горел, а рядом лежал покетбук. The Demon in the Freezer[40]. Ричард Престон. Американский журналист и писатель, специализирующийся на биологическом оружии и биотерроре. Книжка совсем не для чтения на ночь. Кафа когда-то посоветовала эту книгу Фредрику.

Фредрик провел взглядом по спящему телу. В свете лампы был виден явный контраст между белыми женскими боксерами и бежево-коричневой кожей. Рубашка задралась до поясницы. Он проследил за изгибом позвоночника, от копчика под трусами, вдоль нижней части спины, представил, как ствол позвоночника бежит под рубашкой, пока он снова не показался у основания шеи, где исчезал в ее тяжелых темных волосах. И там он увидел их. Желто-синие пятна, которые через пару дней должны полностью исчезнуть.

Кафа что-то забормотала во сне, и Фредрик испугался, что она проснется. Что она скажет, если заметит, как он смотрит на нее? Но что-то его все-таки удержало. У него возникла одна мысль. Ведь какие бы демоны ни портили жизнь Кафе, нет ничего, с чем бы она просто научилась жить. Кафа не такая. Она полицейская, а все полицейские знают, что любое дело, каким бы простым оно ни казалось, всегда заканчивается вопросом о доказательствах. Ее телефон лежал на ночном столике. Фредрик быстро шагнул в комнату, схватил его и выбрался наружу. За дверью он открыл папку с фотографиями. Ему было стыдно, когда он стоял и пролистывал ее личные фото. Но он был прав. Доказательства были здесь.

Кафа делала снимки перед зеркалом. Он не узнал ванную комнату, там были светло-зеленые стены, а не белые, как у нее дома, но она держала телефон над грудью, и желтая вспышка окрашивала все в яркий цвет. На Кафе был надет бюстгальтер, и сюжет фото мало менялся. Сине-красные, иногда пожелтевшие отметины от ударов на плечах и шее. Пылающая, опухшая кожа. Фредрик видел такие снимки много раз. Он расследовал дела о насилии в семье.

Фредрик принимал душ, пока вода не стала холодной. Положив ладони на стекло душевой кабины, он прижался к нему лбом между рук. Он стоял так, пока кожа на ногах не покрылась мурашками и не побледнела от холода. Похмелье медленно отпускало. Он почти не замечал холода. Он думал о Кафе. И вспоминал о том, что случилось в машине. Знала ли Кафа, видела ли их? Но более всего он размышлял над тем, что сказала Гюру. Начальники вернулись в участок потому, что это касалось убийства Андреаса. Из-за холостых патронов?

Анализ покажет, что это патроны из склада полиции на стрельбище. Фредрик и Андреас записались туда вместе. И существует только два возможных объяснения. Андреас сам неправильно зарядил пистолет либо это сделал кто-то за него. Найдут ли они его отпечатки пальцев на магазине оружия Андреаса? Или на самом пистолете?

Он выключил воду и надел чистые трусы перед тем, как пробраться обратно на диван. Лег и, закрыв глаза, забылся неприятным, беспокойным сном. Разрастающиеся мысли, фантазии и теории перекатывались между стенками черепа.

Шаг. Он открыл глаза. У дивана стояла Кафа. Голые ноги, трусы и рубашка. Он поднял одеяло, и она легла рядом. Она была теплой. Прижалась к нему, обняв руками его голову, и стала гладить по шее. Он положил голову ей на грудь.

– Синяки, – сказал он.

– Тссс, – ответила она.

Он почувствовал, как теплая слеза Кафы скользнула по шее.

– Я нашла лекарства, которые ты взял. Не лишай себя жизни. Мне жаль. Мне жаль, что погиб твой друг.

Теперь уже плакал он.

Глава 95

Она ушла днем, оставив его лежащим на диване в позе эмбриона.

В участке ее уже ждал мрачный Себастиан Косс. Ничего не говоря, он жестом указал Кафе, чтобы она вошла в переговорную. В помещении стояла темнота, за исключением света от жужжащего проектора, направленного на экран в конце комнаты, где сидела щуплая женщина в гражданском с подавленным серым лицом.

– Это Петра Юханссен. Начальник Норвежской Биолаборатории в Хортене. Один из наших лучших экспертов по вирусам и биологическому оружию. Ее лаборатория делала анализы улик во время расследования по делу в Сульру и идентифицировала вирус оспы.

Косс повернулся к женщине.

– Четыре года назад умер мальчик одиннадцати лет. Исмаил Салебан. Его имя было написано на бумажке, которую мы нашли в кармане погибшего убийцы. У нас есть свидетель, видевший вас на похоронах Салебана. Можете рассказать, что вы там делали?

Кафе показалось, что шеф лаборатории на нее уставилась, ее рот скривился, словно она сейчас произнесет слово, но потом губы опять натянулись. Кафа поняла, что мыслями Юханссен была где-то в другом месте. И вдруг выражение ее лица стало жестче. Она решилась.

– Я была там, потому что мальчик умер от оспы, – медленно проговорила шеф лаборатории. Затем глубоко вдохнула, словно сказанное наконец позволило ей вновь наполнить легкие. – Я пообещала никогда об этом не говорить. Больше, чем пообещала.

На мгновенье она замялась.

– Мне никогда в жизни не угрожали. Но когда это обещание давалось… Предупреждали о последствиях. Что в какой-то мере меня обеспокоило. Но теперь, когда вирус снова стал темой в криминальном деле… Я ведь давала еще и клятву как врач. Мой долг – поступать так, как будет лучше для человечества.

Громкие слова, подумала Кафа. Может быть, поэтому они ее и запугали. Потому что эта женщина вела себя не так, словно это было ее обычной манерой выражаться.

– Вы имеете в виду, что между вирусом оспы в общине Сульру и вирусом, с которым столкнулись мы, есть связь? – спросил Косс.

Тон Петры Юханссен стал снисходительным.

– Как там говорят? Молния не бьет дважды в одно место?

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Кафа.

– В Норвегии случаев заражения оспой не было более семидесяти лет. И вот теперь болезнь появляется дважды, с промежутком в несколько лет. В обоих случаях одинаково необъяснимо. Вы полицейские. Вам не кажется, что это бросается в глаза?

Кафа попросила ее рассказать об Исмаиле Салебане.

– Мальчик поехал со своим отцом в Сомали. Отец руководил там каким-то строительным проектом. Они пробыли там недолго, и мальчик заболел сразу после возвращения в Норвегию.

– Значит он заразился там, в Сомали? – спросила Кафа.

Петра Юханссен вздохнула.

– Я навестила семью после похорон. Подробно изучила все, что делал Исмаил. Здесь, до отъезда и там в Сомали. Я не нашла никакого объяснения. Он был просто самым обычным мальчиком. Ходил в школу. Играл с друзьями. – Она задержала дыхание. – Очень важно, чтобы вы поняли… – сказала она и посмотрела на экран. – Вы мне позволите?

Она встала и взяла пульт.

Кадры, которые они увидели, были сняты через микроскоп. На красно-оранжевом фоне вились и вертелись маленькие создания около движущейся оболочки. Они походили на клетки спермы в тот момент, когда те пытаются пробраться через мембрану яйцеклетки. Начало жизни.

– Бактерии – одноклеточные существа. Мы, люди, – многоклеточные. Но наше с бактериями начало, с момента возникновения жизни, одинаково. Люди и бактерии находятся в родстве. Вирус… это нечто другое. Другой вид. Некоторые считают, что его вообще нельзя определять как самостоятельную жизнь. Вы не сможете вырастить вирус в чашке Петри, как вы делаете это с бактериями. Вирусы – паразиты. Им нужен живой организм, чтобы сформироваться.

Она отложила пульт.

– Хвост этих вирусов оспы, что я вам показала, – это белки, которые вирус украл из тела хозяина. Хвост дает им силу, чтобы проникать от клетки к клетке. Инфицированные клетки разрушаются.

А это означало, что они стали свидетелями не начала жизни. Это было начало конца.

Косс тяжело откинулся на спинку стула.

– И что вы хотите донести до нас?

Она потерла щуплые руки друг о друга.

– В 1972 году Советский Союз и США подписали конвенцию о биологическом оружии. В ней они обязались не создавать и не развивать биологическое оружие. Примерно в то же время Советский Союз создал новую, засекреченную программу. Биопрепарат. Это самый крупный проект по разработке биологического оружия, который когда-либо видел мир. Исследования активно велись до самого конца холодной войны.

Кафа, наклонив голову набок, вспомнила о том, что говорил Фредрик. Ложь на лжи и ложью погоняет.

– Оспа. Сибирская язва. Эбола. Лихорадка Q. Вирус Марбург и чума. Бактерии, грибки и вирусы. Не существует болезни, которую в СССР не пытались вырастить и произвести с ней манипуляций, чтобы затем начинить ею боеголовки ракет и гранаты. Были привлечены тысячи ученых. Десятки тысяч сотрудников, – продолжила шеф лаборатории. – Последняя зафиксированная вспышка оспы произошла в Сомали. В семидесятых. Но я хочу пояснить, – сказала она и посмотрела на Косса, – что вирус оспы не может находиться в спячке. Его можно заморозить и позже разморозить, но в природных условиях вирус оспы не исчезнет сам по себе на сорок лет, чтобы потом опять появиться. Чтобы существовать, ему нужны хозяева. Люди.

Она опустила руки.

– Инкубационный период оспы – от восьми до десяти дней. Я не знаю, где заразился Исмаил Салебан. Это могло случиться в Норвегии, в Сомали или в пути. Но вирус, которым он заразился, был особенным. Мы взяли пробы, когда Исмаил болел. Он не похож ни на что из того, что я видела раньше. Я опасаюсь, что вирус, с которым мы столкнулись сейчас, модифицирован. Усовершенствован. Чтобы вакцины, которые мы имеем, не действовали на него.

Усовершенствован. Можно же и так на это посмотреть.

Косс, получив требуемый ответ, спросил:

– А это… это возможно? Модифицировать его таким образом?

Юханссен объяснила, что, когда закончилась холодная война, началась утечка информации о Биопрепарате. Стало известно, что Советский Союз разработал боеголовки, направленные на запад против больших городов, готовые к заряду биологическим оружием. Двадцать тонн жидкого вируса оспы лежали наготове на советских военных базах. Запад отреагировал на это с нескрываемой яростью, и чтобы успокоить возбужденные умы, команде британских и американских специалистов по биологическому оружию предоставили возможность посетить установку под названием Вектор, в Сибири. Это было в январе 1991-го. Там, в здании номер шесть, находилась лаборатория. Когда инспекторы захотели войти в нее, им сообщили, что они должны убираться вон.

– Они рассказали, что вакцины, полученные ими в своих странах, не работали, – сказала Юханссен.

– Разве вы не могли использовать вирус мальчика, чтобы разработать новую вакцину?

– Могли. Но это затратно по времени. И дорого. Кто будет платить за разработку вакцины против вируса, существование которого власти даже не признают? И кто ее купит?

Юханссен сложила руки.

– Если измерять по количеству смертей, оспа – худшее проклятие человечества. В прошлом веке болезнь забрала больше жизней, чем Гитлер и Сталин вместе взятые. Намного больше. Официально сохраняются только два образца вируса. Один в лаборатории в Москве и один в лаборатории в Атланте, в США.

Она на секунду остановилась и продолжила:

– Американцы классифицируют оспу как Biosafety Level 4[41]. Самый опасный тип вируса из существующих. Он смертелен, чрезвычайно заразен, и против него мало вакцин. Мы никоим образом не готовы к вспышке. А если еще и окажется, что имеющиеся у нас вакцины не действуют…

Она покачала головой.

Кафа поднялась.

– Вы упомянули о заморозке?

– Да. Пока вирус находится в глубокой заморозке, минус семьдесят градусов по Цельсию или ниже, он может храниться очень долго. Почти вечно.

– О, Господи, – сказала Кафа. Встала и быстро вышла.

Глава 96

Эгон Борг, выходя из кабинета начальника управления Неме, выглядел серьезным. Кафа ждала его на одной из неудобных лавок в коридоре. Маленькая приклеенная на пиджак бумажка говорила о том, что Борг зарегистрировался у шлюзов безопасности главного входа.

Она предложила проводить его вниз. Но у лифта остановилась.

– Борг. Я хочу вам кое-что показать. Хочу услышать ваше мнение.

Он раздраженно кашлянул и бросил взгляд на наручные часы.

Она провела его в комнату для допросов.

– Здесь вы допрашивали меня в последний раз. Узнаю жирные пятна на зеркале, – сказал он, кивнув в сторону одностороннего окна.

Кафа взяла свою сумку на колени.

– Да… – ответила она отстраненно. – Его следует помыть. Хотите что-нибудь попить?

Он нетерпеливо покачал головой.

– Это ведь не займет много времени?

Она положила свои часы на стол.

– Вы знали, что Агнес Усе заявила в полицию об ограблении врачебного кабинета в северной Норвегии весной 1992-го?

Он раздраженно посмотрел на нее.

– Это, должно быть, случилось сразу после вашей секретной операции в России. Она работала там врачом, чтобы жить рядом с Акселем…

– Да. Это же была ошибка, – грубо прервал он ее. – Их отношения закончились еще до того, как она приехала на север. Но я не уверен, что понимаю, как это связано со мной.

Кафа пожала плечами.

– Участковый в Тьельсунне не выказал особой радости, когда я попросила его отыскать это дело. Кража двадцатипятилетней давности. Не раскрыта и нет подозреваемых. Замок в кабинете был нетронут, разбито только окно. Единственное, что украли, это морозильник, вроде тех, что используют для замораживания биоматериала. Он весил более шестидесяти килограммов, тот морозильник. Вы можете представить, как вор мог унести его?

Эгон Борг сильно шмыгнул носом, достал из кармана куртки спрей для носа и замялся, как будто бы решая, может ли позволить себе сделать еще одну затяжку или нет. Решил не делать.

– Нет, – резко сказал он. – Не могу. Что вы хотели мне показать?

Кафа никак не отреагировала на его требовательные интонации.

– Агнес, с ее… несколько нестандартной личностью. Вы не думаете, что она сама украла его?

Теперь головой покачала Кафа.

– Но она была тщедушной маленькой женщиной. Мне трудно это представить. Если только ей не помогли, – предположила она.

Борг облокотился на стол.

– На что вы намекаете, Кафа Икбаль?

– Вы можете рассказать мне о той ночи, когда ваша жена была покалечена? О вашей свадебной ночи?

Глава 97

Фредрик почувствовал от своего локтя слабый запах травы, деревни и неспелых яблок и перевернулся на спину. Он спал тяжело, и ему снились мучительные сны, голова была точно свинцом налита, и язык безжизненно прилип к глотке. Он хватал ртом воздух.

Как может чувствовать себя человек на следующий день после похорон друга? Фредрик понятия не имел, но был рад, что принял душ этой ночью. Он натянул одежду, отломил кусочек питы и вышел на улицу.

Выходя из лифта в участке, он столкнулся с Себастианом Коссом. Фредрик, сжав зубы, встретился с ним взглядом. Инспектор кратко поприветствовал его. В его глазах тлела злость. Могла ли Гюру ему рассказать? Что она вообще имела в виду, сказав, что Себастиану он вообще-то нравится, когда Фредрик проник в нее? Странное высказывание для такого момента.

Фредрику во всяком случае было трудно найти какие-то следы дружелюбия в закрытом лице Косса. Начали ли они подозревать, что он знает о смерти Андреаса больше, чем рассказывал?

Он сглотнул и ускорил шаг по коридору.

Было время ланча, и только несколько следователей остались сидеть в опенспейсе. Кафа была на допросе, чему он обрадовался. Он не знал, что ему стоит ей сказать. Нужно ли признаться, что он тайком подсмотрел ее телефон? Он знал, как бы отреагировал сам, если бы кто-то влез в его мобильный. Он был бы в ярости. В страшной ярости.

У письменного стола, который они делили с Андреасом, он различил фигуру, одетую в белое. Темные волосы собраны в хвост. Тересе Грефтинг. Судмедэксперт сидела на стуле Андреаса. Кто-то поставил на стол картонную коробку, но ничего в нее не положил. Бумаги все еще были разбросаны, кружка, которую Андреас свистнул после учебного посещения Der Polizeipräsident in Berlin[42], была в пятнах засохшего кофе, под столом шумел вентилятор компьютера. Словно Андреас только вышел на ланч.

Тересе повернулась к Фредрику на стуле.

– Привет. Рада видеть тебя, Фредрик.

Он только кивнул.

– Я хотела… посидеть здесь немного. До того, как все уберут. Андреас – это Андреас, но… я буду по нему скучать. Я сейчас уйду.

– Оставайся, – пробормотал Фредрик. Он прошелся взглядом по столу, хотя знал, – то, что он ищет, здесь не найти.

Рядом со столом стоял архивный шкаф Андреаса. Стальной шкаф старого образца. Андреас боролся за то, чтобы сохранить его.

– У него был ключ, – сказал Фредрик то ли себе самому, то ли Тересе. – На связке. Как думаешь, где она сейчас?

– Что именно ты ищешь?

– Папку с делом, над которым мы работали.

Тересе открыла ящик стола и протянула ему отвертку.

– Он бы так и сделал, – сказала она. Совершенно точно. Андреас бы так и сделал.

Фредрик сразу же нашел ее. Андреас во всем любил систему, и на папке стояла буква «Р», Расмуссен. Папка оказалась толстой и бесформенной. Фредрик унес ее с собой в один из многих неуютных рабочих кабинетов полиции. Запер дверь, задвинул занавески на окне, выходящем в коридор, и выложил содержимое папки на стол.

В папке находилось множество вырезок из разных газет. Со времен до и во время судебного процесса. Рукописные списки свидетелей, имена полицейских из отряда мгновенного реагирования, участвовавших в деле, копии бумаг расследования и фотографии. Труп жены Педера Расмуссена в ванной. Сын, лежавший на спине в коридоре, с темно-красным пятном на груди. Фредрик отпрянул от удивления, увидев, что здесь также лежало и фото его самого, Фредрика. И его детей. Распечатки их аватарок на фейсбуке.

Это были бумаги из Галгеберга. Документы, которые Андреас украл, проникнув в дом, где скрывался Педер Расмуссен.

В отдельном конверте лежал полицейский отчет. Конверт был другого цвета, более коричневый, и на отчете стояла печать Секретно. Фредрик вытряхнул содержимое. Еще несколько газетных вырезок и мобильный телефон. Вероятно, телефон Расмуссена. С того вечера, когда он пропал.

Фредрик начал с полицейского отчета.

Семь минут спустя он положил очки на стол и стер с глаз слезы.

Теперь он знал, почему Андреас так и не забыл то дело.

Глава 98

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Они отнесли Калипсо в квартиру, в которую зашли первой. Пока остальные готовились идти в горный туннель, Эгон мыл и одевал худое тело девочки. Дал ей воды и чашку чая с изюмом. Всего несколько штучек, чтобы не перегружать изголодавшийся организм. Аксель увидел, как у его товарища дрожали руки. Одежда, в которой они нашли ее, насквозь пропиталась жидкими испражнениями. Она была дважды на волосок от смерти. Сначала от болезни. Потом от голода.

Когда они были готовы, сержант Бакке попросил Хейхе остаться с ней, но Эгон воспротивился.

– Только не он. Не убийца, – сказал Эгон. Аксель заметил, что сержант смотрит на него.

– Тогда это будешь ты.

Калипсо перевернулась, потерла глаза; напевание перешло в хрип, когда Аксель взял ее на колени. Как только Эгон вышел из комнаты, она закричала так, что Акселю пришлось закрыть ей рот рукой. Но истощенная девочка не могла бороться долго: хныкая, она заснула.

Аксель аккуратно уложил ее на диван, подсоединил рацию к шифровальной машине PACE и поймал сигнал лейтенанта Морениуса в Норвегии. Аксель бросил взгляд на часы. Четыре часа до рассвета. До этого времени им необходимо вернуться на склон долины. Там они должны будут уйти в укрытие, пока снова не наступит тьма. Он подошел к окну. Быстро плывущие облака скользили, заслоняя звезды, но с юга, оттуда, где полумесяц лежал на боку, на них наползала густая пелена туч. Надвигался шторм.

За час до рассвета вернулись остальные. Эгон быстро сориентировал Акселя. Они нашли трупы, изуродованные взрывом и огнем. Несколько сгоревших лабораторий и складских залов. Из изолированной морозильной камеры им удалось добыть два образца, но они не знали, выдержал ли вирус жар.

Аксель послал сигнал домой, и солдаты стали готовиться выступать.

Девочка по-прежнему спала. Сержант Бакке встал в дверях и сделал знак, чтобы солдаты выходили.

– Flickan?[43]

Хейхе стоял около дивана.

– Она остается, – ответил сержант Бакке.

– Hun kommer att dö.[44]

– Мы здесь не для того, чтобы похищать российских граждан. К тому же она замедлит нашу операцию. Будем надеяться, что русские вернутся вовремя.

Хейхе открыл рюкзак, достал свои упаковки с провиантом и хотел положить их около малышки, но сержант покачал головой.

– Нет. Ничто не должно указывать на то, что мы здесь были.

Хейхе только вздохнул. Убрал упаковки обратно в рюкзак, положил руку на сердце и затем провел ею по спящему телу девочки, словно совершая ритуал.

– Ditt beslut[45], – сказал он все тем же безразличным тоном.

– Хорошо, – ответил сержант Бакке.

На мгновение Аксель было подумал, что Хейхе запротестует. Но этот парень удивительно быстро переключался и мог с легкостью подавить в себе проснувшуюся человечность.

– Борг. Ты готов?

Внимание Акселя было сосредоточено на шведе и сержанте. Но когда Эгон попал в круг света от фонаря Бакке, Аксель увидел в руке Борга пистолет. Стоя рядом с диваном, он направлял его в голову Калипсо.

– По твоей команде, Бакке.

– Какого черта ты творишь? – зашипел сержант.

– По твоей команде, сержант Бакке! – повторил Эгон. Девочка слегка пошевелилась.

– Твою мать, что ты о себе возомнил! – Бакке зашагал по комнате и остановился на расстоянии вытянутой руки от Борга. Аксель попытался понять по выражению глаз чувства Хейхе. Но взгляд шведа был пустым.

– Если мы собираемся убить ребенка, то сделаем это как солдаты. Она не будет лежать здесь и медленно умирать мучительной смертью.

Сержант презрительно покачал головой. Поднял фонарик и посветил Эгону прямо в лицо.

– Речь идет не о чертовом котенке, – добавил Эгон.

Он учащенно задышал. Плечи поднимались и опускались с бешеной скоростью. Эгон держал дрожащее дуло всего в сантиметре от молочно-белого тела Калипсо.

– Лейтенанта Фальсена ты послушался бы. Он бы сказал то же самое. Девочка остается здесь. Мы уходим, – продолжил Бакке.

Эгон не сдвинулся с места.

Бакке перевел дыхание.

– Спасая ее, ты не поможешь себе, Борг.

Эгон вопросительно посмотрел на него. И тут на него обрушились самые подлые слова.

– Выживет она или нет, ты все равно останешься убийцей собственного ребенка. Но можешь застрелить ее, если думаешь, что это облегчит твои угрызения совести. Никто здесь на тебя не заявит. Сволочь.

Выбор. Иногда решение приходит неожиданно. Тело действует само. Называйте это ощущением в животе, называйте это спинным рефлексом, но как бы то ни было, решение все равно отразит, кто вы такой. Ударить в ответ или испугаться?

Эгон выстрелил. Поднял руку и выстрелил. Пуля попала Бакке прямо промеж собачьих глазок. Противогаз наполнился кровью.

Глава 99

Тихий щелчок и свистящий звук из щитка наверху стены означали, что вентиляция опять включилась.

– Какого черта вы хотите сказать?!

Эгон Борг ударил кулаком по столу и отодвинул кресло назад, словно собираясь подняться.

– Сидите на месте.

Кафа сохраняла прохладный, но нейтральный тон. Только ее щеки загорелись. Здесь, в комнате для допросов, начальник она. И она решает, когда им сидеть, а когда вставать.

Ноздри Борга раздувались.

– Какого хрена вы хотите ворошить это?

Он соскользнул обратно в кресло, быстро стукнув спреем для носа по столу.

– Мы съехали с дороги. Машину занесло, и мы врезались в пень, который разбил окно и попал в Сюзанну.

– Она была в сознании?

– Да. У нее было страшное кровотечение. Но она была в сознании. Врачи сказали, что это адреналин. Но она вскоре лишилась чувств. С ней не было контакта, когда приехала «Скорая».

Слова звучали отрывисто, будто каждое из них было последним, которое получит следователь.

– В первый раз, когда мы разговаривали, – сказала Кафа, – вы упомянули, что Сюзанна получила обширные травмы головы и грудной клетки. Какие именно травмы?

– Что вы хотите от меня услышать?

– Что было повреждено? Череп, нос, рот, подбородок, грудина, ребра, ключицы…?

Он уставился на нее. Удивленно и как будто обиженно.

– К чему вы клоните?

Кафа позволила тишине ответить за себя. Через несколько мгновений молчания он покачал головой.

– Я… я почти уже и не помню. Все. Все было разрушено. Она была… разбита вдребезги.

– А зубы? Зубы затронуло?

– Какое это имеет значение?

– Решающее, – сказала Кафа. – Она сделала глубокий вдох и продолжила. – Я искала отчет с места происшествия. И в архивах полиции. И в архивах «Скорой помощи». И в архивах службы спасения. Но я его не нашла.

– Прошло больше двадцати лет.

– Это верно. Поэтому я обратилась в больницу. Попросила журнал пациента Сюзанны. У них его нет. Согласно рукописной бумажке в их архиве его выдали вам, когда вы забирали Сюзанну домой из больницы.

– Может быть и так. Я не помню. Прошло больше двадцати лет, – повторил он и пожал плечами.

– Но знаете, кто всегда держит бумаги в порядке? – продолжила Кафа. – Страховая компания. А это ведь стало страховым случаем после происшествия. И там изложены повреждения Сюзанны. Судя по тому описанию, она выбила передние зубы и один клык? Они пишут, что травмы были настолько серьезны, что страховую сумму рассчитывали исходя из того, что мозг Сюзанны был полностью мертв.

Кафа приглушила голос.

– Но та женщина, которую я видела у вас дома… ее мозг ведь не мертв. Правда?

Эгон Борг отреагировал не так, как она ожидала. Он не стал подбирать слова. Не оправдывался. Вместо этого медленно поднял брови и криво улыбнулся. Словно был впечатлен.

– Аааа, – только сказал он.

Кафа скользнула рукой в сумку и, достав фотографию, положила на стол между ними.

Эгон Борг внимательно посмотрел на снимок.

– Вы уже показывали мне фотографию этой девочки. Школьный снимок, да?

Кафа пристально рассматривала Борга. Волнистые седеющие волосы, лицо, застегнутую доверху рубашку, длинные, сильные пальцы, ухоженные ногти.

– Да, – сказала она помедлив. – У нас есть два снимка этой девочки. Один из них мы нашли дома у Акселя Тране. Второй, фотографию класса, у Леонида Гусева.

– У того русского, которого убили?

Кафа напряглась, чтобы не фыркнуть.

– Вы понимаете, к чему я веду, – сказала она и ткнула пальцем в снимок. – Это Анастасия Шанина. Она ходила во второй класс школы 289 в Заозерске, в России, весной 1992-го. Видите медведя, которого она держит? Мне кажется, он похож на медведя, который сидит у вас дома. В комнате Сюзанны.

Кафа снова опустила руку в сумку.

– Знаете, что я думаю?

– Ммм, – промычал он.

– Я думаю, что женщина, за которой вы ухаживаете у себя дома, не ваша жена. Я думаю, это Анастасия Шанина.

Эгон Борг продолжал сидеть, сохраняя спокойствие. Провел указательным пальцем по фотографии. По лицу маленькой девочки.

– Анастасия, – сказал он наконец. – Бог мой. Все эти годы. Наконец я знаю, как тебя зовут.

Кафа осторожно отодвинула стул, чтобы быть готовой встать.

– Знаете, что удивительно? Она не немая. Он поет. Напевает. Беспрестанно. Но она так и не произнесла ни слова.

Он выпрямился.

– Как вы это поняли?

– Вы очищали ее рот. У женщины, лежащей в постели у вас дома, все зубы на месте. А вот у неизвестной женщины в могиле на Бюгдей, напротив, недостает нескольких. Передних и клыка. Также мы нашли следы на костях от залеченных переломов. Похожие травмы вполне можно получить в автокатастрофе. Но… – она сделала паузу… – травмы ведь могут иметь и другое объяснение. Поэтому я затратила некоторое время, прежде чем поняла, как все связано между собой. Прежде чем поняла, что у женщины, лежащей у вас дома, мозг отнюдь не мертв. Она просто накачана наркотиками.

– Хорошо, – тихо сказал Борг. – Я сознавал, что это только вопрос времени.

Кафа опустила сумку на пол, чтобы он увидел пистолет у нее на поясе.

– Вы убили ее? Вы убили Сюзанну?

Уголки его рта растянулись в обреченной улыбке.

– Нет. Сюзанна просто умерла. Ее организм больше не выдержал.

– А эта девочка… эта женщина, за которой вы ухаживаете. Анастасия Шанина. Вы забрали ее с собой из России? Зачем?

– Это долгая история.

– Да. У нас полно времени.

Эгон Борг выпрямился и улыбнулся. Холодной расчетливой улыбкой.

– Посмотрим, – сказал он. – Но не сейчас. Сейчас вы должны пойти со мной.

Глава 100

Фредрик закрыл глаза. Приложил руки ко рту и носу, теплое дыхание просочилось сквозь пальцы. Ему вдруг вспомнился тот день, когда он так же сидел.

Это было поздним летом, на балконе во Фрогнере. Мать, подав ему ужин, вязала быстрыми однообразными движениями, стуча крючком по ногтю. На столе лежала первая из пары крошечных пинеток, которые предстояло разыграть в осенней лотерее миссии и собрать деньги, чтобы помочь победить голод в Биафре.

Он замерз и согревал пальцы дыханием. Мать с сыном почти ничего говорили друг другу. Просто сидели, пребывая каждый в своих мыслях, и Фредрик глядел на мух, которые одна за другой кружили вокруг пламени свечи на столе. Все ближе и ближе, пока не подлетали слишком близко. Крыло вздрагивало на огне, и наступала смерть в расплавленном стеарине. Мать, отложив вязание, посмотрела на него. Она сучила толстую шерстяную нить между пальцами, и они вместе наблюдали за встречей двух абсолютов бытия.

– Мы окружены тьмой, – сказала она наконец. – Именно поэтому они совершают одну и ту же ошибку. Раз за разом. Пока всех их не станет. Они не в состоянии противостоять свету. Никто не может.

Фредрик исподлобья поднял глаза на нее.

– А мы, люди, тоже не можем?

– Нет. По крайней мере, не мы.

«Погибший был застрелен одним выстрелом в сердце. Пуля (калибр 38) была выпущена из полицейского револьвера PN393810 (марка «Смит и Вессон Спешиал»). Смерть наступила мгновенно».

Эти слова были в отчете под грифом «Секретно». А дальше читать Фредрику не было необходимости. Восемь лет назад в полиции собрались заменить старые револьверы «Смит и Вессон». За исключением отряда мгновенного реагирования. Они уже пользовались новым оружием, пистолетами «Глок».

Тем единственным, кто стрелял в сына Педера Расмуссена из «Смита и Вессона», был Андреас.

Мы окружены тьмой. Так сказала мать. Андреас был прекрасным стрелком. Этот отчет просто подтвердил то, что коллега и так уже знал. И он должен был знать это с того самого момента, как прозвучали выстрелы.

И мало того, он вынужден был держать все в себе. Чувствовал ли он себя преданным? Конечно, а разве не было предательством то, что трое полицейских из отряда взяли на себя вину, хотя не стреляли в мальчика? Было бы невероятно, если бы все трое промахнулись с такого расстояния. Они просто не были готовы убивать. Они были скорее согласны принять ту пулю, нежели выстрелить в ребенка.

И есть ли предательство в том, что не стреляешь в ребенка?

Фредрик высморкался и стал листать дальше. Один из документов привлек его внимание. На нем в верхнем правом углу была отметка. Герб. Два черных ворона. Птицы Одина, Хугин и Мунин. Шпионы одноглазого бога викингов. Их и представляют собой зоркие агенты военной службы разведки, и вороны являются их символом.

Содержание документа было таким же кратким и сухим, как и отправитель. Ходатайство о досрочном освобождении Педера Расмуссена, как только он отсидит минимальный срок. «В целях государственной безопасности». Никаких объяснений. Никаких вопросов. Прочитав это, Фредрик будто бы услышал глубокий женский голос. Письмо было подписано майором Юдит Йедде.

Вот где была тьма Андреаса. В знании, что он убил ребенка. В знании, что человек, виновный в его выстреле, отпущен на волю всего через каких-то семь лет.

Почему? Этот вопрос, должно быть, рвал его на куски. Почему? Как они могли сделать такое?

Конечно же, Андреас кружил вокруг огня. Конечно же, он сжег свои крылья.

Теперь Фредрик как нельзя лучше понял ненависть в словах Андреаса о тайных службах. Его обвинения, что они только притворялись, будто хотели поделиться информацией с полицией, а на самом деле преследовали свои цели. Потому что Андреас знал, что Юдит Йедде и загадочный Свен не просто боялись угрозы королевству. Они должны были контролировать Педера Расмуссена. Потому что если он действительно был террористом, и они отпустили его на свободу….

Фредрик встал, снял куртку и вытер пот подмышками. Способность понимать начала улетучиваться. Теперь он сам задавался вопросом. Почему? Почему Андреас лгал ему? Тормозил расследование, сдал его Коссу. Почему он позволил недоверию так сильно вырасти во Фредрике, что в конце концов Фредрик стал бояться, что товарищ направит на него оружие?

Он схватил со стола мобильный. Здесь было видео с того вечера, когда Фредрик пытался покончить жизнь самоубийством. С того вечера, когда Педер Расмуссен исчез в реке. Фредрик понял, что это и есть его свет, и он не сможет противостоять ему.

Быстрые шаги тяжелых сапог по асфальту. Звук различить легче, чем картинку, потому что было видно только серо-черную массу, которая скользила туда-сюда по маленькому экрану телефона. Камера направлена на землю. И тут он услышал голос.

– Эй, ты! Гондон!

Шаги замедлились, и камеру подняли. Хотя картинка была маленькой, Фредрик узнал место. В парке, вдоль реки Акерсэльва в Грюнерлекка, где ее пересекает маленький деревянный мостик.

Две фигуры были почти у моста. Одна в костюмном пиджаке, вторая – немного перекошенная и чуть хромающая, с тростью. Андреас и он сам.

– Гондон!

Они остановились на мосту и повернулись к человеку, снимавшему их. Фредрик казался удивленным, пьяным и раздраженным. Андреас замер посреди моста.

– Гребаные детоубийцы. – Голос уже не был криком. Но в нем звучала злоба.

Фредрик увидел себя, как он сам пошел вперед, пошатываясь.

– Как ты меня назвал?

Человек с камерой стоял, не двигаясь. Картинка была стабильной. На экране появилось лицо Фредрика. Глаза блуждали, белые губы натянуты.

– Спроси его, – сказал мрачный голос.

И тут он услышал Андреаса.

– Плюнь на него. Пойдем.

Фредрик посмотрел прямо в камеру. Редко увидишь собственное лицо в самом уродливом виде. Яростное, пьяное и одуревшее.

– Какого хрена ты там снимаешь? Где я видел тебя раньше? – спросил Фредрик.

– Спроси его, – повторил мужчина.

И снова прозвучал голос Андреаса.

– Фредрик. Не сейчас. Пойдем.

Фредрик увидел себя с поднятым пальцем. Палец дрожал. В сантиметре от объектива. Затем он фыркнул и отвернулся.

– Идиот.

Он медленно пошел прочь.

Фредрик дошел до Андреаса, и тот хлопнул его по спине.

– Фигерас! У тебя есть кое-что мое. Бумаги. Я с тобой не закончил. С вами обоими. Любишь своих детей, Бейер? Якоба и Софию? И я тоже любил своего мальчика. Око за око, не так ли?

Ищи цепочку. Воспоминание. Ведь мозг ничего не забывает. Забываешь только ты сам. Так сказал полицейский психолог. Угроза его детям. Их имена. Вот цепочка Фредрика.

Он остановил видео. Больше ему смотреть было не нужно. Тьма расступилась, и воспоминания пролились на него. Теперь он вспомнил, что случилось тем вечером.

Гнев поднялся в сердце. Это была его ахиллесова пята. Это была ахиллесова пята всех полицейских. Дети. Сюда заходить запрещено. Вскипев от адреналина и желания применить силу, Фредрик резко развернулся. Педер Расмуссен был одного с ним роста, но намного мощнее, в объемном коричневом пальто. Расмуссен отбросил мобильный и поднял кулаки. Круглая блестящая голова блестела, маленькие косящие глаза сощурены. Он искривил пасть в надменной ухмылке.

– Теперь ты меня узнал?

И Фредрик набросился на него. Поднял свою трость эбенового дерева, но Педер Расмуссен был подготовлен к удару. Не успел Фредрик замахнуться, как Расмуссен прибавил скорости и головой и плечом ударил Фредрика в грудь. Из Фредрика выбило воздух, и он отпрянул назад и упал на пешеходную дорожку. Голова встретилась с асфальтом, и лучи белого, красного и желтого цвета выстрелили перед глазами. Он ощутил вкус крови во рту и жгучую боль в шее и затылке.

«I'm Popeye the Sailor Man, I'm Popeye the Sailor Man[46].

Фредрик ждал, что громила прыгнет на него. Но этого не произошло. Он услышал громкий стон, как будто два тела с разбега столкнулись, и ругань Андреаса.

Фредрик перекатился набок. Тепло крови, текущей из затылка, его испугало, и он поднялся на колени. Асфальт был холодным и жестким. В висках стучало от возбуждения, и он поднял голову.

Складка из жира и мускулов толстым кольцом опоясывала шею Педера Расмуссена. Широкие плечи расправлены, а руки напряженно тряслись. Он сидел верхом на Андреасе, пытаясь сделать удушающий захват, но Андреас извивался, отбрасывал его руки, старался бить в бока, по почкам и ребрам. Но Расмуссен был слишком силен. Слишком мощен. И он вот-вот вцепится в горло Андреасу.

Фредрик с трудом поднялся на ноги. Трость лежала рядом, он схватил ее и тут же замахнулся и ударил. С глухим стуком шишковатый наконечник трости попал около уха Педера Расмуссена. Гигант накренился на бок и рухнул, издав какие-то журчащие звуки. Но тут же поднялся, и их взгляды встретились, когда Фредрик, наклонившись над лежащим товарищем, ругался матом. Расмуссен не истекал кровью, но вмятина на одной стороны головы росла и росла. Он стоял на обеих ногах, качаясь вперед-назад на подошвах ботинок. Выражение его лица понять было невозможно. Удивление? Или что-то мрачнее? Смирение?

Педер Расмуссен сделал несколько неуверенных шагов назад и упал с того места, где стоял, прямо в реку. Фредрик слышал, как Андреас, издавая стоны, поднимается на ноги. Но он стоял и смотрел на безжизненное тело, уплывающее прочь. Рука Фредрика потянулась в карман. За таблетками.

Popeye the Sailor Man[47].

Глава 101

Щелчок, и мотор холодильника зажужжал. Еле слышно, но здесь, в квартире на Соргенфригата, не было больше никаких других звуков.

Фредрик долго стоял на пороге комнаты Якоба. Смотрел на чистый от пыли прямоугольник на столе, куда больше не ставили компьютер. На полу не валялась одежда, а одеяло аккуратно сложено на кровати. Фото собора Трумсе висело на месте. Но паспортную фотографию раста-девочки, подружки из класса, Якоб забрал с собой.

Фредрик позвонил Элис. Спросил, как дела у сына и у нее. Элис напомнила ему о концерте в Народном театре. Осталось всего два дня. Якоб очень хочет, чтобы он пришел. София специально прилетит из Бергена.

– Фредрик?

– Да?

– Якоб очень переживает и расстраивается. Ты не можешь просто запереть свое горе внутри и исчезнуть. Ты должен поделиться им с теми, кто вокруг тебя. С Якобом. Он уже достаточно взрослый, знаешь ли.

Тут она сделала паузу.

– Ты можешь быть лучше.

Беттина не стала драматизировать расставание. Ему было бы легче, если бы он пришел домой в хаос, с вырванными ящиками, разбитыми рамками с фотографиями и раскиданными по гостиной подушками. Но все было не так. Было едва заметно, что она уехала. Не было телевизора в спальне, ее шкаф для одежды пуст, и она освободила полочку в ванной. Две неоткрытые пачки тестов на беременность остались лежать в ящике ночного столика. Должно быть, Беттина пропылесосила собачью шерсть перед отъездом. Таким он наверное ей и запомнится. Беднягой, использовавшим собаку, чтобы начать ссору. Может, он таким и был.

Фредрик нашел ручку с бумагой. Он вообще-то собирался написать сыну мейл, но то, что он хотел сказать, нельзя было просто так выразить. Это нужно было написать от руки, в письме. Он хотел начать, но никак не мог найти нужные слова. Сидя за кухонным столом, он смотрел на красную и оранжевую плитку над плитой.

Собрав бумаги Андреаса и заперев их в своем шкафу, Фредрик переночевал у Кафы последнюю ночь. Он надеялся, что она вернется домой, ему нужно было поговорить. Но она так и не пришла. Ее не было и когда он проснулся. Поэтому он собрал сумку и поплелся домой.

Когда Расмуссена выпустили на свободу, Андреас, видимо, понял, что тот затевает. Тюремный психолог рассказал ему о болезненном интересе Расмуссена к материалам своего дела, и Андреас посчитал, что Расмуссен намерен мстить за смерть сына.

Но что ему было делать? Расмуссен разгуливал на свободе. Мнение психолога сочли неубедительным. Мир полон преступников, которые клялись убить полицейских. Но Педер Расмуссен действительно собирался это сделать. Поэтому Андреас запустил собственное расследование. Должно быть, он пробрался в логово Расмуссена в тот же день, когда они с Фредриком пили в том баре. Поэтому Андреас тогда и вспомнил цитату серийного убийцы Теда Банди. И вероятно, Расмуссен увидел Андреаса, пошел за ним и снял его на видео. Их.

И поэтому Андреас позвал Фредрика выйти из бара? Не для того, чтобы проявить заботу о подвыпившем товарище, а чтобы рассказать, что нашел?

Теперь ничего из этого уже не имеет значения. Потому что Андреас мертв. И он умер из-за Фредрика. Андреас хотел его защитить, так как понимал, что Фредрик не сможет жить, зная, что он убийца. Даже когда жертвой был Педер Расмуссен. Андреас жил, мучаясь угрызениями совести. И он готов был пожертвовать своей дружбой с Фредриком, только чтобы тот не пережил то же самое.

– Ты можешь быть лучше, – сказала Элис.

Какая же это все трагикомедия. Фредрик убил Педера Расмуссена. И все же Расмуссен победил. Потому что он затянул в пропасть вместе с собой не только Андреаса. Из могилы Расмуссен будет разрушать жизнь и самого Фредрика. Двое честных полицейских на алтаре мертвого убийцы.

Фредрик снял колпачок с ручки и начал писать.

Закончив, он сложил письмо и, запечатав в конверт, убрал его во внутренний карман вельветовой куртки.

Фредрик попытался еще раз позвонить Кафе, но она не ответила. Он выглянул на улицу. Все еще светло, но он пошел спать.

Глава 102

Фредрик проснулся только девятнадцать часов спустя. Слабый, но с чувством облегчения. Мучительный ком в груди исчез, и дышалось свободнее. Он принял решение.

Инспектор Косс оставил сообщение ему на автоответчик. Специальный отдел хочет допросить его. Завтра. Это его устраивало.

В прихожей все еще стояла кисло-мокрая вонь от шерсти Кресус. Пока кофеварка громко фыркала, он принес газеты и оделся. Пролистал «Дагенс Нэрингслив». Даже усмехнулся, увидев карикатуру на премьер-министра Рибе, нарисованного с прищуренным глазом, мордой и пастью собаки, и лающим на лодыжку российского министра иностранных дел. Когда вообще последний раз Фредрик вот так сидел и расслаблялся с газетой и чашкой кофе?

С чашкой в руке он подошел к окну. На улице похолодало. И намного. Какой-то мужчина ковылял по наледи, покрывавшей тротуар на другой стороне улицы. Лицо скрыто за поднятым воротником пальто, достававшим до полей старомодной шляпы-федоры. Сугробы окружены коричнево-серым налетом из льда, гравия и собачьего дерьма. Фредрик натянул кошки на обувь и вышел из дома.

Никто из коллег не видел Кафу со вчерашнего утра. При звонке на мобильный уже не было гудков, вместо этого его сразу соединили с автоответчиком. Компьютер стоял на ее столе, и Фредрик знал, что она взяла бы его с собой, если бы собиралась уйти надолго. Он бесцельно нажал на клавиатуру и сел на ее стул, заметив, как щелкнуло в колене, когда он опустился на низкое сиденье. На столе лежали бумаги по расследованию, фотографии с мест происшествия и лабораторные отчеты. Если бы он здесь сидел, что бы он положил на стол последним?

Ежедневник. Он лежал на трубке офисного телефона. Кафа постоянно пользовалась телефоном, так что книжка в кожаном переплете не могла пролежать здесь долго. Последняя запись два дня назад. «13.15. ЭБ встреча с ТАН». ЭБ. Эгон Борг. ТАН, Тронд Антон Неме. Фредрику страшно не хотелось, но все же он набрал номер приемной.

– Привет, Кафа. Что-нибудь слышно от говнюка?

Ее голос был нейтральным. Беттина, должно быть, увидела на дисплее, кто звонит. Он чуть не захотел изменить голос, но это было бы слишком глупо. Даже для него самого.

– Это и есть говнюк.

Тишина.

– Я звоню по работе.

Тишина.

– Верно ли, что начальник встречался с Эгоном Боргом позавчера, в 13.15?

– Да.

– Когда закончилась встреча?

– Я не знаю.

– Спасибо.

Щелчок.

От его руки остались влажные следы на трубке. Они явно еще не были готовы разговаривать.

Кто-то ему говорил, он не помнил кто, что Кафа сидела на допросе, когда Фредрик последний раз был в офисе. Он встал и направился в комнату для допросов, где в прошлый раз они беседовали с Эгоном Боргом. Над дверью горела красная лампочка, предупреждавшая, что комната занята и вход запрещен. Тем не менее, он не мог на этом успокоиться. Ведь Кафа не могла просто так исчезнуть. На нее это не похоже. Он подумал о синяках. Могло ли с ней что-то случиться? Что-то личное? Он постоял, держась за ручку двери, послушал, но дверь была, конечно, звукоизолирована. Резким движением он распахнул ее.

Комната оказалась пуста. Но стул, где обычно сидел допрашивающий, был опрокинут на спинку, а рядом с ним лежала сумка. Это сумка Кафы. Робкие зачатки благополучия, с которыми он начал день, улетучились вмиг. Что-то не так.

На столе лежала фотография. Снимок Анастасии Шаниной. Видимо, Кафа сняла его с доски. Но зачем?

Он исследовал содержимое сумки. Документы. Несколько страховых бумаг и отчет о расследовании от участкового в Тьелльсунне. Нераскрытая кража в кабинете врача. Кажется, Кафа упоминала что-то подобное? Какое-то дело с участием Агнес Усе?

Он стоял и размышлял, пока механический щелчок не вернул его к реальности. Беспрестанное жужжание, которое замечают только, когда включается вентиляция, наполнило комнату.

Что-то лежало на полу, там где стояла сумка. Часы Кафы. Он поднял их. Стрелки стояли на месте. Без двух минут двенадцать.

Косс не ответил на звонок. Уже в лифте Фредрик дозвонился в Министерство обороны.

– Будьте добры Эгона Борга.

– Одну секунду. Он… его здесь нет. Видимо, он заболел.

– Вот как?

– Скорее всего, зимний грипп. Он уже вовсю бушует, – сказала секретарша.

– Давно его нет на работе?

– А почему вас это интересует?

– Я звоню из полиции, – ответил он резко. – Как долго его нет?

Эгона Борга не было на работе всю неделю. Сегодня четверг. На ресепшене внизу Фредрик решительным шагом вошел в комнату охраны. Здесь сидели охранники и следили за камерами наблюдения полиции. Через несколько минут они перемотали запись на двое суток назад.

Лучшую картинку они получили с камеры, установленной прямо над главным входом.

Часы показывали 14:51. Двери лифта открылись. И из него вышли Кафа и Эгон Борг. Она шла в паре метров перед ним. Но когда она проходила через шлюз безопасности, все стало очевидно. Кафа посмотрела прямо в объектив камеры наблюдения. Упорно и настойчиво. Она исчезла. Борг последовал за ней.

Фредрик постучал дверным молотком по деревянной двери так сильно, что раздался вой. Постучал еще раз, но изнутри доносилась абсолютная тишина и никакой реакции не последовало. Он попробовал позвонить Коссу, но инспектор по-прежнему не брал трубку. Что же делать? Он посмотрел на дверь в квартиру Эгона Борга. Мощная, цельная древесина. Замысловатый замок. Ни хрена у него не получится взломать его. В эту минуту он подумал о Кафе и об Андреасе.

Шаг в сторону, пистолет к замку, Фредрик положил палец на спусковой крючок и выстрелил. Сильный пинок, и дверь открылась.

На мгновение он остановился в дверях, прислушался и принюхался. Затем быстро прошагал по длинному коридору. На эксклюзивном столе дубового дерева лежала скатерть глубокого красного цвета. Старые ноты в стекле в рамке на стене. Он распахнул первую дверь. Кухня. Пусто. Вторую. Маленькая спальня. Пусто. Третья дверь вела в туалет, и следом за ней он оказался в угловой гостиной.

Главным предметом в комнате был черный рояль. У дивана без спинки, расположенного вдоль стены, стоял журнальный столик. Две резные двойные двери вели дальше, в последнюю комнату в квартире. Фредрик выпрямился. Крылья носа завибрировали. Из закрытой комнаты доносился запах. Пахло аммиаком. Сильными чистящими средствами. Больницей. Пахло больницей. И не просто запахом химии, а еще чего-то биологического. Слабый сладковатый запах бил в нос. Он заставил Фредрика подумать о мухах. Не о тех, что сгорали заживо в его детстве. Нет, он видел перед собой больших, мясистых существ, чье жужжание не давало уснуть взрослому мужчине. Таких мух, которые откладывают яйца под кожу трупа.

Он бросил взгляд на рукоятку пистолета. Вены на запястье раздувались с каждым ударом сердца. Фредрик склонил голову набок, словно чтобы растянуть мышцу на горле, и двинулся вперед. Распахнул двойные двери. Боком вошел в широкий проем и изучил комнату. Полка с медицинским оборудованием. Мойка со шкафчиком, шкаф с одеждой, пленка на полу, столик пациента, кровать и смерть.

Он готовился увидеть человеческий труп в той постели. Женщину. Но его там не оказалось. Одеяло откинуто в сторону, а на простыне лежали только связанный вручную мишка и пара кожаных ремней, таких, которыми перетягивают психов.

В изножье постели лежала овчарка Эгона Борга. И если бы не пришел Фредрик, она бы еще долго там лежала. Пока Ромул не стал бы таким гнилым и зловонным, и полным яиц мух и личинок, что отреагировали бы соседи.

Животное было убито выстрелом в лоб.

Глава 103

– Ты прострелил замок?

Себастьян Косс пристально уставился на Фредрика, затем сделал несколько шагов назад и посмотрел на коридор, ведущий к входной двери. На полицейских в форме, собиравшихся огораживать жилище Эгона Борга.

– А что, если бы внутри стоял ребенок?

Фредрик пустым взглядом уткнулся в бумаги на столе перед собой. У него не было сил размышлять о том, чего не случилось.

Он сидел здесь, на кушетке, с того самого момента, как позвонил дежурному, и думал. Что произошло в комнате для допросов между Кафой и Эгоном Боргом? Что такого пугающего он ей сказал, что она пошла с ним?

– Значит… ты хочешь сказать, что Эгон Борг похитил Кафу. Затем убил собственную дворнягу и исчез отсюда вместе с женой-овощем? – сказал Косс.

Фредрик поднял на него глаза. Несмотря на жару в квартире, Косс по-прежнему сидел в куртке. В руке он держал пару кожаных перчаток и шлепал ими о ладонь. Фредрик боялся встретиться с Коссом взглядом, потому что ему было стыдно за то, как он провел время в машине с его женой. Непримиримый тон инспектора облегчил муки совести.

– Нет, – сказал Фредрик. – Сюзанна Борг мертва. Она – та неизвестная женщина в могиле на Бюгдей.

Косс посмотрел на него, и его рот вытянулся в косой гримасе, словно он не был уверен, не издевается ли Фредрик над ним.

– Почему ты так решил?

Теперь его тон был не таким воинственным.

Фредрик открыл отчет на столе.

– Вот, – сказал он. – Это страховые бумаги, я нашел их в сумке у Кафы. Тут говорится про аварию, в которой пострадала Сюзанна. Описываемые травмы идентичны травмам женщины, найденной у виллы. – Он указал на двойные двери. – На той кровати лежит медведь. Это та же игрушка, которую Анастасия Шанина держит на коленях на школьном снимке. Эгон Борг действительно ухаживал здесь за женщиной. Но этой женщиной была Анастасия Шанина.

Косс набрал в легкие воздух, но Фредрик опередил его.

– Видимо, Кафа это и предъявила Боргу. Камеры наблюдения в участке зафиксировали, что она пошла с ним. И с тех пор исчезла и не отвечает на телефон. Поэтому я предполагаю, что он ее похитил. Эгон Борг – тот, кого мы ищем. Он стоит за убийствами.

Косс побледнел.

– Если ты прав, давай будем надеяться, что он только похитил ее.

– Да, – все что и сумел ответить Фредрик. Он поднялся. Подошел к окну в гостиной и взглянул на дом напротив, на другой стороне улицы. В одном из окон какая-то женщина азиатской внешности развешивала украшения. От елки за ее спиной разливался теплый свет. Как бы он хотел быть там, а не здесь.

Косс встал рядом с ним. Некоторое время они вместе наблюдали за умиротворяющей сценой.

– Я объявлю их в розыск, – сказал он. – Но чтобы найти их, мы должны понять, чего он хочет. Какого черта он держал тут русскую женщину? Что он планирует? Ты должен сосредоточиться на этом. Так ты лучше всего сможешь помочь Кафе, – сказал он и неуклюже похлопал Фредрика по спине.

Фредрик расстроенно вздохнул.

– Мы знаем, что морских егерей направили в Россию, чтобы вывезти норвежского шпиона. Дикую норку. Что-то должно было случиться, пока они были там. Что-то, из-за чего они забрали с собой девочку.

– Мы встречались с Петрой Юханссен, – сказал Косс. – Я и Кафа.

Он быстро пересказал содержание встречи. Об Исмаиле Салебане, умершем от оспы, о советском проекте химоружия, Биопрепарате, и о страхе начальника лаборатории, что с вирусом могли быть проделаны какие-то манипуляции.

– «Биопрепарат», – повторил Фредрик. – Весной 1992-го Советский Союз только что распался. Там царил хаос. – Он посмотрел на инспектора. – Может быть, это и было заданием Дикой норки? Шпионить за одной из лабораторий Биопрепарата на Кольском полуострове, в то время, когда русским было чем заняться? Может быть, произошел несчастный случай? Диверсия? Это бы объяснило, почему солдаты вступили в близкий контакт с оспой. Может быть, Анастасия Шанина была брошена, когда солдаты обнаружили ее? И они взяли девочку с собой, чтобы спасти ей жизнь?

И тут он вспомнил, что ему сказал российский военный атташе.

– По официальной версии она исчезла после вспышки кори. Детская болезнь? Звучит не очень правдоподобно. Думаю, у нее была оспа, и она выжила.

Это бы объяснило все, что случилось после. Постепенно Аксель и Эгон начали понимать последствия своего поступка. Они не могли просто подбросить ее к дверям больницы или детского дома. Она была в прямом смысла похищена. У нее была оспа. Как бы отреагировали органы здравоохранения, если бы вдруг просто объявился ребенок со следами такого вируса на теле? Обратно русским ее тоже нельзя было передать. Тогда бы они узнали обо всей операции.

– Эгон Борг солгал, что Аксель Тране исчез во время бегства из России. Так Аксель мог бы присматривать за девочкой, пока Борг заканчивал службу в Вооруженных силах. Ему нужно было еще заботиться о своей жене-овоще. И поэтому никто бы не придал значения тому, что он решил уйти. Агнес, видимо, помогла им. Прямо перед тем, как в нее выстрелили… она сказала, что рассчиталась с долгами. У Эгона что-то было на нее.

Когда умерла Сюзанна, Эгон Борг не стал сообщать о смерти. Он похоронил ее рядом с матерью Акселя, в саду на Бюгдей. Так одна ложь породила другую, и теперь уже Эгон мог продолжить заботиться об Анастасии, размышлял Фредрик.

– Но… – Косс с силой потер перчатки. … – спустя почти двадцать пять лет… что вдруг щелкнуло у Эгона Борга?

– Давай лучше зададим такой вопрос. Почему не весь отряд вернулся в Норвегию вместе с Дикой норкой? Почему Аксель и Эгон остались? Потому, что Дикая норка был только частью задания. Солдаты должны были добыть пробы вируса оспы.

Судя по бормотанию, Косс был недоволен поворотом разговора.

– У нас есть официальные гарантии, что власти не хранят никакой подобный вирус, – коротко сказал он.

– Именно. В последней фазе операции должно было случиться что-то очень драматичное. Что-то, что изменило Эгона и Акселя на всю оставшуюся жизнь. Приказ, трагическое решение, что-то, что заставило Эгона Борга отвернуться от тех, кто послал его туда. Поэтому он оставил вирус у себя.

Фредрик провел руками по волосам. Он так устал. И так беспокоится за Кафу.

– И эту тайну угрожал раскрыть Леонид Гусев. Поэтому ему пришлось умереть. Аксель Тране, Микаэль Морениус и Агнес. Все знали тайну Эгона Борга. И все поплатились за это жизнью.

– Может быть, Борг просто исчез? – сказал Косс. – И похитил Кафу в качестве заложника, чтобы избежать… да кто она такая, эта русская женщина?

– Нет. Кафа оставила часы в комнате для допросов. Они остановлены на без двух минут двенадцать. Но Эгон Борг встретился с начальником не раньше четверти второго. Кафа оставила часы для нас. Это знак. Отсылка к судному дню.

Фредрик собрался вернуться на кушетку. Но что-то задержало его внимание. Там, прямо под окном с елкой на другой стороне улицы. Не стоит ли там мужчина в подворотне? Крупного телосложения, одетый в пальто с поднятым воротником и в шляпе-федоре?

– Это кто-то из наших людей?

Как только Фредрик показал и Косс наклонился, мужчина скользнул в подворотню.

– Не думаю. А что?

– Я видел этого человека вчера около своей квартиры.

Он заметил искру сомнения в глазах Косса.

– Я пойду и проверю. Есть что-то еще? – И он поспешил по коридору.

– Часы судного дня, – фыркнул Косс ему в след. – Как чертовски претенциозно.

Подворотня была пуста.

Глава 104

Ее спина была мокрой. Не липкой, как от ночного пота, но влажной и холодной. Голова казалась тяжелой на матрасе. Подушки не было. Одеяла тоже. Она что, стянула его с себя? Она нащупала покрывало из простого тонкого текстильного полотна, которое сбилось между ног. На голых ногах кожа покрылась мурашками от холода. Она натянула покрывало до подбородка. Оно пахло не ее запахом, это был чей-то чужой пот и секреции с запахом дешевых духов. Ваниль и ананас.

Веки были тяжелыми. Бесконечно тяжелыми. Она лежала на боку, рука ничего не чувствовала. Должно быть, она пережала нерв. Матрас в желтых пятнах, а перед глазами стена с облупившейся краской на шершавом бетоне.

По телу пробежали мурашки, когда капля упала на спину. Она перевернулась. Что это за звук? Металлический звон. Цепь? Рука, на которой она лежала, была такой вялой, что она едва смогла пошевелить ею. Она взялась за запястье и заметила холодную сталь. Наручник. Она зажмурилась и с силой удерживала глаза открытыми; бело-голубое мерцание от лампочки в потолке посылало болезненные толчки куда-то за глазные яблоки.

Кафа лежала в комнате без окон. Наручник был прикреплен к цепи толщиной с большой палец, которая в свою очередь крепилась к крюку в потолке. Новая капля вот-вот образуется и ледяной водой упадет ей на голый живот.

Она уперлась кулаком в матрас и поднялась. Ей пришлось закрыть глаза, сухо сглотнуть и ждать, пока зрение опять прояснится. Казалось, будто выжатая губка за лбом медленно наполнялась водой. Глаза, виски и пазухи сдавливало. Она знала, из-за чего это. Ее накачали наркотиками, а холодные капли с потолка заставили сон отступить слишком рано.

Цементный пол был ледяным под голыми ступнями. Комната была размером с гостиную в ее квартире, здесь стояли холодильник, унитаз без сиденья и морозилка, гудящая около стальной двери. Из круглого окошка в двери сочился яркий желтый свет.

Кафа посмотрела вниз на свое тело. Она была почти голой. Одета только в широкий, белый спортивный лифчик, который она утром надела через голову, когда ушла с дивана в гостиной от Фредрика, и трусы, которые даже были не ее. Боксеры, они были велики ей, темно-синие и застиранные, похоже мужские.

Все увиденное ее сильно испугало. Она машинально положила руку на половые органы, пытаясь потрогать, снаружи и внутри, и понять все ли в порядке. Подверглась ли она чему-то? Казалось, что нет. Она бы знала. Но ей надо помочиться. Она попробовала нагнуться, за лбом снова застучало, но уже мягче. Как только она собралась встать, темная тень проскользила по комнате… Дверь. Кто-то стоял перед окошком за дверью.

Глава 105

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Весла бесшумно скользили по беспокойному морю. Наступила непогода, и повалил снег. Большие, тяжелые снежные хлопья. Они надеялись, что радары русских будут блуждать в серой массе и не заметят маленькую резиновую лодку с тремя солдатами и девочкой, пересекающую фьорд Западная Лица.

На другой стороне они сняли защитные костюмы. Аксель и Хейхе поделили между собой груз Эгона, чтобы он мог нести в рюкзаке Калипсо. Пока норвежцы сдували лодку, Хейхе поднялся на склон. После выстрела, убившего Бакке, он молчал. Его открытый наивный взгляд исчез. Он постоянно поглядывал на Эгона, и Эгон смотрел в ответ.

Аксель тоже подыскивал слова. Он смотрел на товарища и не узнавал его. Эгон дышал иначе. Глубже и медленнее. Шел иначе. Шире шаг и увереннее. Он говорил иначе. Рассудительно и мрачно. И глаза. Блуждающие и опасные.

Они молча взошли на склон долины. Поднялся ветер. Вместе с падением температуры снежинки стали меньше, легче, а снегопад – более густым. Ветер разносил его по горизонтали. Хейхе ждал их на вершине. Черная шерстяная балаклава побелела от снега, и в уголках рта и вокруг носа образовались льдинки.

За каждой возвышенностью волнистого ландшафта намело довольно много снега. В некоторых местах он доставал до колен. В других – земля была почти голой. Видимости ноль, темно. Все что слышал Аксель – это сильное хлопанье капюшона и завывание воздушных масс в вышине.

Через несколько часов местность сменила характер. Она стала неровной, более каменистой, и на заснеженной реке Эгон провалился под лед. Он поскользнулся, выставил руки и оказался в воде до середины бедра. Рукав зимнего костюма окрасился кровью.

– Нам нужно укрытие, – сказал он.

Они нашли реку на карте. На севере она вела к долине, в глубине залива Мотовского. Они пошли по этому пути до ущелья в устье долины. Ветер смягчился, и они разбили палатку, натянув сверху брезент.

Падая, Эгон схватился за острый камень. Глубокий порез тянулся от основания указательного пальца через всю ладонь. Аксель предложил свою помощь, но Эгон отмахнулся, прошипев через сжатые зубы, что сам перевяжет рану.

Они зажгли горелку и сварили суп из пакетика. Гороховый суп оказался жирным и безвкусным. Но Калипсо его жадно выпила. Эгон достал ее из рюкзака и положил в спальник Бьерна Бакке. Ведь ему он был уже не нужен. Труп они бросили в воду у набережной рядом с лабораторией. В мешке для трупов, наполненном камнями.

Поев, Эгон лег рядом с девочкой. Обнял малышку рукой и притянул к себе, так чтобы она смогла согреваться теплом его тела. Его глаза пробежали от Акселя к Хейхе. Жесткие. Жгущие.

Аксель почувствовал, что этим Эгон показывает ему, что он сделал бы это снова. Если бы он вернулся в ту комнату, если бы снова стоял там с пистолетом, если бы Бакке вновь сказал то, что сказал, еще раз… Эгон не сожалел.

Аксель уснул нескоро. Он смотрел вверх на натянутую палатку и слушал. Слушал ветер, слушал бормотание Хейхе и Эгона в глубоком сне, слушал быстрое мелодичное дыхание Калипсо.

Слова Бьерна Бакке были ужасны. Унизительны. Но Аксель понял – то, что он сказал, было не чем иным, как эхом. Отзвуком обвинений, которые Эгон сам направлял против себя. Каждый божий день. Каждый час после несчастного случая. Сержант всего лишь произнес это вслух. И этим он подтвердил самый большой страх Эгона: он был не единственный, кто так думает. Словно тлеющий огонек при встрече с порывом ветра, Эгон вспыхнул. И пламя пожрало Бакке.

На рассвете шторм все еще бушевал. Аксель сдул пар с кофе. Прочистил глотку.

– Ну, – сказал он. – Что теперь?

Эгон посмотрел на него снизу вверх. Затем на Хейхе.

– Мы передадим вирус, – сказал он кратко. – Затем все вместе вернемся к нашим. Ты, – он показал на шведа, – … поедешь в Швецию. И дослужишь свой контракт с Вооруженными силами.

Эгон поставил наполовину полный котелок с водой на огонь. Затем повернул регулятор, пока газовое пламя не стало высоким и синим.

– Я позабочусь о ней. – Он положил руку на плечо Калипсо. – И о Сюзанне.

Стаффан Хейхе прислонился спиной к горе. Температура стала комфортной, и он расстегнул на горле форму. Сдвинул назад фуражку, и жирные светлые волосы выскочили на лоб. Вдоль пробора виднелись остатки камуфляжной краски. Он уставился на Эгона. Большие серые глаза казались любопытными. Почти вопрошающими. Какая интересная реакция. И Акселя осенило. Стаффан Хейхе лишен чувства страха.

Но Эгон не понял этого, нагнувшись к шведу.

– Бьерн Бакке запаниковал, когда группа русских солдат подошла слишком близко. Был шторм, мы потеряли друг друга, а когда шторм стих, сержанта не было.

Эгон поднес забинтованную руку к пламени. Оно зашипело и потухло. Сопло злобно запищало, и запах этантиола стал навязчивым.

– Никто не знает, что случилось с сержантом Бакке, – медленно проговорил Эгон. – Он просто исчез. Понятно?

Хейхе улыбнулся. С камуфляжной краской он напоминал Акселю клоуна. Такого трагического персонажа, про которого никто не знает, что он на самом деле думает.

– Det är en död soldat vid en kaj i Litsafjorden. En dag stiger han upp, Egon Borg. För med mord, följer ett pris. Det priset vill jag inte betala. Inte för deg[48].

Глава 106

Около полицейского участка в замерзшей слякоти мигали уличные фонари. На улице стоял морозный пар.

Где-то там сейчас Кафа. Ее ищут все полицейские патрули. Обшаривают подворотни, подвалы и подозрительные адреса. Все места, с которыми мог быть связан Эгон Борг. Но по правде говоря, они блуждают в потемках. Они не знают, где искать. И не могут искать везде.

Фредрик прошел мимо окон и нетерпеливо прошагал в опенспейс, к двери в маленький кабинет, где обосновалась медицинская помощь полиции. Тересе Грефтинг помогала ему в выявлении личности Эгона Борга. Она не была следователем, как Фредрик, но Андреас был их общим другом, а Тересе – весьма сообразительна. Проведя большую часть дня в квартире Борга, Фредрик нуждался в свежем взгляде.

– Я должен попросить вас подписать здесь… и здесь… – сказал медбрат Тересе.

– Соглашение о конфиденциальности?

– Да.

Тересе прижала пластырь к своей бледной руке, которую вынула из лакричного цвета пиджака, оставшись в белом топе.

– У вас может начаться сильный жар, вы можете почувствовать усталость и недомогание в течение пары дней. Вакцина начинает действовать почти моментально и защитит вас, если вы уже заражены, – сказал медбрат.

Фредрик отодвинул стул и уставился на Тересе, пока она поправляла одежду.

– Но вам все равно нужно вести себя, словно вы не вакцинированы, если подойдете близко к источнику заразы.

Тересе посмотрела на Фредрика и вяло улыбнулась.

– Потому что…?

– Чтобы обезопасить себя, – кратко ответил медработник.

– Обнадеживает, – пробормотал Фредрик. Он единственный во всем участке не значился в списке. Его вакцинировали раньше, когда он контактировал с больным оспой во время расследования дела Сульру.

Эгон Борг. Вырос со своим отцом, Эрдманном Боргом, на улице Кристиана Беннека на острове Бюгдей. Отец умер, дом давно продан. Борг жил в квартире во Фрогнере с тех пор, как закончил службу в Вооруженных силах. Они не нашли ни дач, ни домов в деревне или другой недвижимости, зарегистрированной на его имя. Он ездил на старом синем «Фиате 500», который теперь объявлен в розыск.

– Слушай, Фредрик?

Он взглянул на Тересе, она сидела на месте Андреаса. При работе с компьютером она пользовалась большими круглыми очками. Она подозвала его к себе.

– Посмотри сюда, – сказала она, когда он наклонился к ее плечу, ощутив запах легкого летнего парфюма. Она нашла электронную версию газетной страницы из «Дагбладет», лето 1969-го. Статья о благополучном мужчине, который заявил на собственную жену за распутные отношения с другой женщиной. Дело ни к чему дальше не привело, потому что хоть гомосексуализм и был запрещен в то время, закон касался только мужчин. Имена супругов не были указаны, но сообщалось, что у пары было двое сыновей, и муж подал на развод.

– Это, конечно, может быть случайностью. Но дело всплыло, когда я вбила в поиск «улица Кристиана Беннека». Фотография из статьи сделана на той улице.

– Кобелиха, – тихо сказал Фредрик.

– Что-что? Я не расслышала.

– Кобелиха, – повторил он. – Так сказал Эгон Борг, когда говорил про соседку из детства. Она, по слухам, изнасиловала Агнес Усе. Ну конечно. Эта соседка была любовницей матери. Вот почему Борг так выразился о ней.

Фредрик вспомнил об учительнице танцев, Ингеборг Бальтерцен, которая спустя десять лет жила в доме с Каином и его матерью в Хольменколлене. Фру Борх умерла на той же неделе, когда Селин Дион выиграла гран-при «Мелодия». Песня называлась Ne Partez Pas Sans Moi. «Не уезжай без меня». Так это была их прощальная песня. Видимо, они состояли в отношениях.

– Каин и Авель, – вдруг выдала Тересе. – У супругов было двое сыновей. Они были родными братьями. Синдре Борх и Эгон Борг. Должно быть, Синдре остался с матерью, когда она развелась с отцом и уехала. А Эгон остался жить с отцом.

– И вполне естественно, что братья имели мало общего в воспитании, – добавил Фредрик. – Видимо, родители презирали друг друга.

– Борх и Борг. Вместо того чтобы вернуть девичью фамилию, она только слегка изменила фамилию мужа. Эва Борг стала Эвой Борх.

Фредрик стукнул кулаком по столу. Отлично. Но поможет ли это в поисках Эгона Борга? Есть ли в этом хоть что-то, что может рассказать о том, где сейчас может скрываться Борг? Мать мертва, отец мертв. Как и Каин…

Видимо, Тересе поняла ход его мысли.

– У Борга нет никаких близких родственников. Он никогда не приглашал никого домой. С коллегами на дружеской ноге, но никак не участвовал в социальной жизни на работе. Даже обедал у себя в кабинете.

Террорист-одиночка. Никакие террористы не могут пугать больше. Ни отследить сеть, ни прослушать телефоны. Ни хорошего друга, которому мерзавец мог бы проболтаться по глупости или по пьяни. А конкретно этот мерзавец еще и надежности ради имеет опыт военной спецподготовки.

– Как думаешь, Кафа еще жива?

Фредрик вздрогнул. Тересе встала, но вместо того, чтобы понизить голос и задать пугающий вопрос задушевно, она прошагала к доске и развернулась к нему спиной. Ее слова эхом раздались у него в голове. Некоторые коллеги стали коситься на нее со своих рабочих мест.

Жива ли Кафа? Косс сказал то же самое. Что, возможно, это не так.

– Я имею в виду… – голос Тересе был четким и ясным. – … она нужна была ему только чтобы выйти отсюда. Он не планировал похищение. Теперь она для него не более, чем обуза.

Тересе спровоцировала Фредрика. Скорее всего, не преднамеренно, но она звучала как Андреас. Но все-таки в глубине души он знал, что дело было не в том, как она доносит это до него. Дело в содержании. Пока эти слова не произнесли, этого как будто не могло случиться.

– Она жива, – твердо сказал он. – Убийства, которые Борг совершал до этого, были запланированы. Он убивает свидетелей. Тех, кто может раскрыть, что он сделал, или тех, кто может раскрыть, что он собирается сделать.

– Ты хочешь сказать, пока Борг уверен, что Кафа ему подконтрольна, он оставит ее в живых?

Холодный пот как масло обволакивал кожу Фредрика. Этот день не должен был быть таким. Он должен был стать одним из его последних дней в полиции. Он наконец решился рассказать правду. О смерти Андреаса и о смерти Педера Расмуссена. О себе.

Но этот день таким не получился. Он должен найти Кафу.

– Ты права, – тихо сказал он. – Когда он воспримет Кафу как угрозу, он убьет ее.

Он встал и подошел к Тересе, стоявшей у доски. Снял с доски фотографию со вскрытия Микаэля Морениуса и провел пальцем по изувеченному лицу.

– Морениуса пытали несколько дней, и никто ничего не слышал и не видел. А Лин так просто исчезла. Когда Каин связался с нами, он хотел спасти ее. Это должно означать, что Эгон Борг держал ее в живых.

Он напряженно думал.

– Место, где Борг держит пленников, должно быть звукоизолированным и надежно защищенным от возможности побега. Что-то обычное и малоинтересное, что не привлекает к себе внимания.

До этого момента Эгон Борг не пропустил ни единого дня на работе. А у Анастасии Шаниной должен был быть ежедневный уход.

– Это должно быть где-то под Осло.

– Подвал? – предположила Тересе.

– Так считал патологоанатом.

– Ты проверил Агнес Усе? Синдре Борха? Может быть, у них была неиспользуемая недвижимость?

Он слабо кивнул.

– Аксель Тране? Или его мать?

– Ничего.

– А что насчет Авеля?

– В смысле?

– Синдре Борх был Каином. Эгон был Авелем. Ты проверил, нет ли недвижимости на имя Авель Борг?

Нет. Не проверил.

Десять минут спустя он стоял с выпиской из регистра недвижимости в руке. Авель Борг был владельцем старой фермы в Ломмедалене, в двадцати минутах езды на машине из центра.

Глава 107

Эгон Борг зашел внутрь, но остался стоять в дверях. Кафа никогда не видела его в такой одежде. Широкие штаны для бега, кроссовки и футболка. Он был бледен в падающем на его лоб свете потолочной лампочки, движения размеренные и хорошо контролируемые.

– Ты сходила под себя, – сказал он, показав на боксеры, и сел рядом с ней на кровати. – Мне пришлось раздеть тебя и подмыть, пока ты спала.

Она заметила, как в ней все перевернулось. Мысль о том, что случилось после того, как он ее накачал, вызывала отвращение. Теперь она вспомнила. Как стояла там, в комнате для допросов, с поднятым пистолетом, одно движение мышцы – и она снесла бы ему башку. Но он приподнял колпачок спрея для носа и направил флакон на щиток вентиляции.

– Преимущество биологического оружия, – прошипел он, – … в том, что оно не пищит на контроле. В этом спрее – вирус оспы. Хочешь стрелять? Надеешься, что предсмертные судороги помешают мне запустить небольшой душ?

Он поднял глаза.

– Может выйти некрасиво, – хладнокровно добавил он.

Лгал ли он? Или в маленьком пузырьке, который он держал дрожащими руками перед собой, и правда находится вирус оспы? Узкое лицо с очерченными скулами, лицо, которое когда-то она находила привлекательным, сейчас было невозможно прочитать. Глаза большие, чуть ли не полные ожидания, словно он только что передал ей подарок и ждет, когда она его откроет. Рот как будто вот-вот лопнет. Ни улыбки, ни гримасы, только неусыпное напоминание о том, что так выглядит человек, которому уже все равно, будет ли он жить или умрет. Эта игра ее убедила, и она опустила пистолет.

В машине он смочил компресс в какой-то жидкости и дал ей.

– Приложи ко рту.

И только здесь она очнулась.

– Тебе кажется это неприятным?

Она пустым взглядом уставилась на него.

– Что я вымыл тебе промежность?

Промежность. Какое стерильное, унизительное слово.

– Я много лет ухаживал за Сюзанной и Калипсо. Для меня это совершенно естественно. Это мусульманский обычай, бриться внизу? Мне кажется, это правильно. Облегчает работу.

Он смотрел на нее с каким-то подобием доверительной улыбки. Борг моргал не как обычные люди. Каждое моргание происходило как будто по его желанию. Словно у него нарушены природные рефлексы.

Кафа почувствовала омерзение. Она подняла колено, ближайшее к нему, поставила ступню на край постели, так чтобы нога создала между ними барьер, и отодвинулась. Как только она стала отворачиваться от него, у нее вспыхнуло предчувствие. Она ощутила легкую вибрацию, всего лишь изменение звукового фона, где-то далеко-далеко. Словно эхо металлического грохота. Борг, кажется, не заметил этого.

– Не перестаю удивляться. Аксель же был солдатом, одним из лучших из нас, но все же он был не готов поступать так, как поступают солдаты. Это его разрушило. Он так и не смог избавиться от чувства вины.

– О чем ты говоришь?

– Если бы Морениус продолжил свои поиски, он бы нас раскрыл. Он раскрыл бы, что Аксель жив, а его мать и Сюзанна мертвы. Узнал бы о Калипсо… все бы пошло прахом. И тем не менее Аксель ощущал вину за то, что тогда необходимо было сделать. И он позволил себе осудить меня.

– Ты имеешь в виду письмо с угрозой, которое он послал в отель? Может быть, он чувствовал себя виноватым в том, что вашей единственной целью было спасти самих себя? – сказала Кафа.

Эгон тихо засмеялся и подсел к ней поближе.

– Ты глумилась надо мной, когда мы сидели в комнате для допросов. И глумишься надо мной и здесь. Так и не поняла, в чем все дело. И все же ведешь себя так, словно ты лучше меня.

Сказав это, он фыркнул. И тут она снова услышала отдаленный шум. Там кто-то есть? Это Фредрик пришел освободить ее? Движение шеи Борга означало, что он тоже услышал это.

– Но ты не лучше меня, Кафа Икбаль. Ты просто ничтожная, грязная тварь. Скоро и до тебя самой это дойдет. Я хочу, чтобы ты умерла с этим чувством. С осознанием того, что ты ничтожество.

Она еще дальше отодвинулась от него, но вместо того, чтобы откинуться назад, напрягла мышцы бедра. Когда он наклонился, чтобы подвинуться к ней, она что есть силы набросилась на него. Рука в наручнике дугой сомкнулась на его горле, цепь просвистела как хлыст и обвила его глотку. Кафа бросилась вперед всей своей массой, оказавшись на полу и увидев, что цепь натянулась, она поддернула руку к себе.

Эгон Борг издал тонкий визг, когда железные кольца вонзились в шею. Бывший морской егерь опустился на пол перед постелью и встал на колени. Глаза вспучились, он был похож на рыбу, которую достали из глубины, открывая рот и шипя, словно чтобы держать дыхательные пути открытыми. Но он был силен. Рукой он схватил цепь и потащил Кафу по цементному полу, ее колени покрылись кровавыми ранами, а наручник врезался в запястье. Она перевернулась на спину, уперлась ступнями в пол и стала сопротивляться. Тянула, тащила, мышцы на его шее напряглись как стальные нити, и она сумела дернуть еще раз.

– Помогите! – закричала она. – Помогите!

Но Борг перетянул цепь к себе и обернул вокруг руки. Давление на шею и глотку ослабело. И теперь она могла только смотреть на его пучащиеся глаза, побелевшие костяшки и слушать резкое дыхание. Он притянул ее к себе, как непослушную псину. Рукой схватил ее за предплечье, рывком поднял и второй рукой ударил в нос.

Глава 108

В маленьком выкрашенном в белый цвет деревянном доме в Ломмедалене окна были темными. Отблески лунного света падали на неспокойные облака, и освещения было достаточно, чтобы различить трубу, их которой не шел дым. Дом был построен на горке. Кучка тесно посаженных елок росла между строением и дорогой, а в остальном пейзаж представлял собой волнистую землю, бело-коричневое макраме из перепаханной почвы и снега.

Два фургона с полицейскими наизготове стояли у сарая на соседнем участке, в нескольких сотнях метров от домика. Большинство парней держали шлемы на коленях. На головах были не до конца натянутые противогазы. В полутьме они напоминали доисторических уродцев с тупыми рогами на лбу.

– Старый дом хюсманна[49], – сказал Косс. – По словам фермера, тут никто не живет много лет. Но иногда во дворе стоит машина. Синяя. Спуск в подвал должен быть с задней стороны. Скорее всего, там стальные двери. Их заменил новый владелец. Ждем здесь, пока туда не войдет «Дельта».

Во время разговора Косс размахивал противогазом перед собой. Как и остальные, он был одет в полицейский комбинезон темно-синего цвета с капюшоном, который нужно было натянуть поверх противогаза, лежащим сейчас как свернувшаяся гусеница на светлых волосах на шее инспектора. Фредрик заметил, что Косс замешкался, увидев у него пистолет, но ничего не сказал. Повернулся, обменялся парой слов с водителями отряда «Дельта» и слегка подтолкнул двери. Они закрылись, и полицейские стали закреплять противогазы.

Они сели в машину и стали ждать. Косс за рулем. Фредрик рядом. На заднем сиденье находились двое служащих, которых Фредрик не знал. Фургоны отряда мгновенного реагирования понеслись в ночи, несмотря на выключенные фары, и исчезли между елями у дома. По рации донеслись тихие сообщения о том, что операция началась.

Даже здесь, так далеко от дома, они услышали удар тарана о крышку люка в подвал.

– Начинаем! – сказал Косс.

Когда они свернули за группой деревьев, Фредрик надел противогаз. Он был дополнен парой линз, чтобы дальнозоркие глаза Фредрика не тормозили его больше, чем нужно. Тугой противогаз усилил клаустрофобию. Фредрику стало тяжело дышать, трудно говорить, а по окружности стекол все стало выглядеть искаженным и размытым, и он с трудом присматривался в поисках «Фиата». Мог ли Борг спрятать его где-то здесь? Между деревьев?

Как только Косс остановил машину, Фредрик тут же вышел.

– Подожди!

Фредрик не стал его слушать. Кафа отсутствовала больше сорока восьми часов. Если она вообще еще жива… Фредрик отбросил эти мысли. Он не хотел думать и о том, чему могла подвергнуться Кафа. Он своими глазами видел изувеченный труп Микаэля Морениуса. Если она еще жива и если она здесь, то ей как можно скорее нужно увидеть знакомое лицо. Она заслуживает этого. И не только этого, а намного больше.

Когда он завернул за угол, из дома раздался шум разлетающегося на щепки дерева в протараненной двери. Но ему нужно в подвал. Возможно, Эгон Борг в доме. Но не здесь он держал своих пленников.

Таран пробил стальной люк в подвал. Внизу стоял командир отряда. Кожа под противогазом блестела.

– Бейер, – быстро сказал он. – Здесь мощная дверь. Мы не протараним ее. Надо взрывать. Остальная часть подвала прочесана.

Фредрика выгнали назад, и несколько тяжеловооруженных полицейских вывалились из двери в подвал. Последний вышедший встал за углом на одно колено. У него в руках был детонатор. По кивку командира он нажал кнопку.

Бетонный фундамент задрожал, тонкие сосульки оторвались от ледяной бороды на крыше и разбились о землю на улице. Звук взрыва был приглушенным, и за ним последовало облако пыли. Первым вошел полицейский, державший перед собой пуленепробиваемый щит, остальные, подняв винтовки, ворвались за ним.

В пылевой завесе Фредрику пришлось двигаться вдоль стены. Он следовал за звуком резиновых подошв по бетону, пока не увидел выбоины на стене, там, где была дверная коробка.

– Чисто! Здесь никого!

Черт.

В подвальной комнате не было окон, лишь в лежащей на полу двери из толстой стали было круглое окошко примерно на высоте головы.

Вдоль одной стены была пристроена столешница, и Фредрику было знакомо стоящее на ней оборудование. Пробирки. Пинцеты. Чашки Петри, колбы и чистящие средства. Лабораторный инвентарь. Посреди столешницы находился мощный морозильный шкаф. Фредрик знал, откуда этот морозильник. В документах, которые они проверял, о нераскрытом взломе во врачебном кабинете в Тьелльсунне, двадцатью годами ранее, был описан именно этот биоморозильник. Фредрик осторожно открыл его. Пусто.

– Проверьте вот это, – сказал один из полицейских за его спиной.

Парень винтовкой показал на венский стул с плетеным сиденьем из пеньки и со спинкой и подлокотниками темного дерева. Пол под ним был черным от засохшей кровяной массы. Вокруг ножек стула и левого подлокотника болтались пластиковые ремни. На древесине светлые засечки от ногтей. На этом стуле был привязан Микаэль Морениус. Здесь его пытали и убили.

Но никаких следов Кафы они не нашли.

Глава 109

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Только утром завывания ветра поутихли и перешли в волнообразный свист, отзвуки которого доносились с высоты. Стаффан Хейхе поднялся в устье долины, чтобы осмотреться. Эгон, Аксель и Калипсо ждали в палатке наступления темноты, чтобы продолжить путь к границе.

Аксель рассматривал хрупкую девочку. В доме они нашли для нее одежду и сейчас, свернув ее, положили под спальный мешок, чтобы Калипсо не лежала на каменистой земле. Все, что на ней было надето, – это плотная хлопковая рубашка в красную и черную клетку, которая, должно быть, принадлежала взрослому мужчине. Из больших закатанных рукавов выглядывали худенькие бледные ручки, а ее голова покоилась на ногах Эгона. Она могла внезапно вздрогнуть и захныкать, но успокаивалась, когда Эгон гладил ее по спине. Аксель не видел, спит она или нет.

Эгон поменял компресс на ране на ладони и медленно и сосредоточенно возился с бинтом.

– Это не я был за рулем, – сказал он тихо.

– Что?

– Когда мы разбились… в ночь после свадьбы. Не я был за рулем.

Аксель не ответил, а только посмотрел на него.

– Это был мой брат. Каин.

– Каин?

– Так его называла мать. Синдре.

Эгон затянул бинт так сильно, что побелели пальцы.

Каина тогда только выпустили на свободу после одной из его отсидок, далеким весенним днем чуть меньше года назад. Эгон не хотел звать его на свадьбу. Они не общались. Не росли вместе. Но вы же братья, сказала Сюзанна. Родня, в ваших жилах течет одна кровь. Каин не несет ответственность за поступки своей матери, добавила она. Не более, чем ее несет и сам Эгон.

Эгон послушал ее. Каин помог подготовить праздник. Вечером перед венчанием он отвел Эгона в сторону и, поблагодарив его, вытер слезу в уголке глаза. Рассказал, как много это для него значит. Затем взял брата за руку и попросил его разрешения быть их водителем. У него не было денег на подарок, но ему так сильно хотелось сделать что-нибудь, чтобы быть полезным. Эгон даже рассказал ему о ребенке, которого они ждали, и Каин крепко и долго обнимал его, плакал, обещая, что больше не будет принимать наркотики. И никакого воровства.

Аксель закрыл глаза и вздохнул. Он помнил крепко сложенного робкого мужчину, который держался в стороне, устанавливал музыкальное оборудование, поднимал стулья и то, как он гордо и благодарно заулыбался, когда брат представил его.

И когда свадебный вальс был окончен, торт разрезан и торжество длилось уже много часов, Каин сел за руль красного «Сааба 2009» Эгона, а молодожены – на заднее сиденье.

– Чертов идиот был под кайфом. Я понял это только когда он стал спускаться по Хольменколленвейен. Как будто он хотел… произвести на нас впечатление. На меня. Я просил его остановиться, перегнулся вперед и хотел перехватить руль, и тогда мы и разбились. Дорога сделала вираж, Каин вывернул руль, но уже было поздно. Мы полетели вниз по склону. Словно Бог скинул нас с дороги.

Эгон сплюнул, зубами проделал дырку в бинте и оторвал его.

– Когда машину перестало крутить, мы все остались сидеть на месте. Каин спереди. Я с Сюзанной сзади. Я увидел, что она ранена, серьезно ранена… но она была в сознании, мы разговаривали, она сказала, что все нормально… – Эгон прочистил голос. – Я не отдавал себе отчета. Я закричал Каину, чтобы тот убирался. Чтобы он убирался к чертовой матери.

– Почему… почему ты это сделал?

Эгон поднял голову. Посмотрел на хлопающую на ветру палатку.

– Было что-то в глазах Сюзанны… я не знаю.

Он булавкой закрепил бинт на ладони.

– Это вина Агнес. Каин позже мне рассказал. Они выкурили косяк.

Аксель покачал головой. Идиотская баба.

– Как я мог быть таким дураком, – сказал Эгон. – Таким кретином. Как я мог довериться ему. Я никогда его не прощу. Никогда.

Резким движением Эгон сдвинул голову Калипсо со своей ноги. Сев на колени, он прополз к выходу и выглянул из палатки.

– Разве мы не должны сменить вахту? Разве шведу не пора уже вернуться?

Глава 110

Когда Кафа пришла в себя, она лежала в постели. Она почувствовала, что обмочилась. Цепь была так натянута, что рука смотрела вверх. Боль в плече колола иголками, и Кафа едва могла приподняться и сесть. Нос уже не кровоточил, но она чувствовала, как застывшая кровь запеклась на подбородке. Лифчик был липким и темно-красным. Она опять услышала тихий гул. Но теперь она поняла, что это никак не связано с ней. Ведь никто не пришел.

– Они строят, – сказал Эгон.

Он сидел на корточках у стены на другой стороне комнаты. На шее у него пылала полоска кровоподтека. Кафа вздрогнула, поняв, как легко он прочел ее мысли.

– Дом рядом.

И он пустым взглядом уставился вперед.

– Урок, Икбаль, – тихо проговорил он. – Тебе стоит благодарить за это свою ничтожность. Никому нет дела, живы или мертвы ничтожные люди.

Он потер горло.

– Теперь, я думаю, ты умрешь.

Судя по его тону, мыслями он был совсем в другом месте.

– Знаешь, мы назвали ее Калипсо. По водяному знаку на фотографиях. Ты знаешь Гомера? Одиссею?

Она не ответила, и, кажется, ему было все равно.

– Калипсо была нимфой. Она приворожила Одиссея своей песней и привязала его к себе. Семь лет она держала его в плену, пока боги не заставили отпустить его.

Борг улыбнулся, но Кафа поняла, что улыбка была адресована не ей.

– Семь лет. Это же совсем ничего.

Он сделал вдох.

– Может быть, сержант Бакке все правильно сказал. Что я не смог оставить ее, потому что она напомнила мне дочь, которая у меня так и не родилась. Может быть, она меня приворожила. Не знаю. Может быть, я просто хороший человек, а, Икбаль?

Он подождал, пока она посмотрит на него.

– Как ты думаешь? Я хороший человек? Калипсо… Анастасия, она была в ужасном состоянии, когда мы ее нашли. Вирус оспы поразил ее позвоночник. Одна нога была почти парализована. Но малышка оказалась в нужном месте, вместе с нами. К сожалению, она опять разболелась. Так часто бывает. Тело слишком истощено от болезни. У нее началось воспаление мозга. Даже когда она выросла, Калипсо так и осталась маленькой девочкой в теле взрослой женщины.

Он медленно начал подниматься у бетонной стены.

– Что мне оставалось делать? Она была сиротой и нуждалась в уходе. Помнишь телепередачи про детские дома Восточной Европы? Или ты слишком молода для этого? Апатичные, беспомощные дети в заброшенных учреждениях. Знаешь, такая была бы ей уготована альтернатива, если бы я не забрал ее к себе. Анастасия получила лучшую жизнь из тех, что могла получить. Подумай об этом, когда будешь меня судить.

На цементном полу стояла маленькая кружка с водой. Кафа не видела ее раньше. По какой-то причине она оказалась тут, прямо на том месте, где они боролись. Она еле дотянулась до нее. Поставила кружку между ног и смыла кровь с подбородка холодной коричневатой водой. Нос щипало, но, кажется, он не был сломан.

– Сержант Бакке? – переспросила она. – Кто это?

– Бьерн Бакке. Идиот. Он хотел бросить ее. У нас произошла… стычка. Бакке был убит, и мы оставили его там, у российской лаборатории. Леонид Гусев, генерал, которого убил Каин, возглавлял отряд, нашедший его. Бакке носил норвежскую военную форму, и в его черепе была норвежская пуля. Гусев же обнаружил, что в лаборатории недостает образцов вируса. А он был не дураком, этот русский.

– Поэтому Гусев должен был умереть?

Эгон Борг прошел к раковине. Встал к Кафе спиной и начал ополаскивать руки. Его движения были символичны в своей преувеличенной значимости.

Одиссей, Гомер, Каин и Авель. А теперь он мыл руки, как Понтий Пилат. Самомнение Борга больше всего пугало Кафу. Эгон уже видел свое имя вписанным в учебники истории. Она узнала его риторику. В службе безопасности полиции ее работой было распознавать экстремизм. Борг вовсе не был фундаменталистом, потому что у него не было никакой идеологии, никакой веры, но, как и фундаменталисты, он абсолютно ни в чем не сомневался. Люди просто не понимали язык величия. Тех, кто хотел принести в жертву свою человечность ради человечества. Тех, кто оставлял изувеченные тела, горе и отчаяние.

– Сюзанна и Калипсо. Две мои принцессы. В каком-то смысле Калипсо может поблагодарить Сюзанну за ту жизнь, которую она получила. Потому что когда умерла Сюзанна, я мог заботиться о ней. Сюзанна отдала Калипсо свою жизнь. Разве это не прекрасно?

Эгон умиротворенно покачал головой и прикоснулся к глазу, словно собственные слова его самого тронули.

– Это было непросто. Особенно когда она стала старше. Во время созревания она стала беспокойной. Не находила себе места в комнате с Сюзанной. Поэтому по ночам я вывозил ее. Мы ехали на машине, час за часом, до рассвета, пока она не успокаивалась. Возможно, она поняла, как ей повезло.

– Ты закачивал ей в руку жидкость. Накачивал ее наркотой, – холодно сказала Кафа. – Поэтому она уснула, когда я была у вас дома.

Рядом с раковиной лежало грязное полотенце. Борг собирался было вытереть им руки, но повернулся к Кафе и вытер руки о штаны.

– Я успокаивал ее. Все, что я делал, я делал, чтобы защитить ее. Я всегда защищал близких. Каин был за рулем машины в ту ночь, когда мы с Сюзанной поженились. Агнес вместе с Каином курили гашиш. Я не знаю, в этом ли причина аварии. Но мы разбились. И я принял вину на себя.

Так вот чем он держал Каина и Агнес. Они оба были обязаны ему жизнью. Они отняли у Эгона Борга ту жизнь, которую он мог был иметь. Он использовал их и затем позволил умереть, потому что они это заслужили.

Кожаная перчатка. Белая перчатка, которую Агнес Усе держала в руках прямо перед смертью. Наконец Кафа поняла, где видела ее раньше. На Эгоне Борге были надеты эти перчатки на свадебном снимке. Она спросила Борга об этом, и он кивнул.

– Как я уже говорил… Агнес хотела обладать мной.

На его лице появилось какое-то странное выражение. Сначала Кафа подумала, что он ухмыльнулся. Но потом поняла, что это судорога и она еще мрачнее, чем выглядела.

– Теперь это только вопрос времени. Для тебя. Для меня. Для них, – сказал он и презрительно посмотрел на дверь. На весь мир снаружи.

Кафа схватила скомканное покрывало, вытерла лицо и запачканную кровяными пятнами грудь. Плечо болело. Он попыталась ослабить цепь, но та только сильнее натянулась, беспощадно вонзая наручник в запястье.

– Месть? – спросила она.

Он задумчиво посмотрел на нее.

– Когда испанцы пришли в Южную Америку, почти все коренное население было истреблено. Восемьдесят-девяносто процентов умерли за несколько лет. Причина была не в пулях испанцев. Они принесли с собой болезнь. Оспу. Она летала над континентом как стая саранчи, – сказал он и провел рукой по воздуху. – Грешен ли вирус оспы? Или он просто делает то, что необходимо для существования?

Он сделал пару шагов к ней и остановился посреди комнаты.

– Я спас Калипсо от смерти. Медленной и мучительной смерти. Это грех? Я пожертвовал собой ради Каина. Чтобы его не посадили в тюрьму. А это грех? Я пятнадцать лет заботился о своей Сюзанне с мертвым мозгом. Ухаживал за ней. Менял подгузники и мыл ее…

Вместо того, чтобы еще раз задать вопрос, он развел руками и сделал выдох.

– Как все живые существа, люди или вирусы, все, что я делал, – это приспосабливался к окружающим обстоятельствам. Это не моя порочность привела нас сюда.

Он потер руки.

– Речь не идет о мести. Это никак не связано со злом или добром. Мы делаем это просто чтобы существовать. Так устроена природа.

Он сделал еще шаг вперед. Борг сильно потел, даже в тусклом свете лампочки в потолке Кафа увидела, как капли пота проступили на проборе головы. Он заговорил тише.

– Как ты думаешь, что власти собирались сделать с вирусом, который мы достали? Зачем служба разведки вмешалась в ваше расследование?

Он присел на корточки перед ней.

– Проснись, – сказал он, щелкнув пальцами. – Люди должны проснуться. У нас в стране есть те, кто играют с огнем. Кто открывают двери в ад. Нравится тебе это или нет, но холодная война вернулась. Мы готовимся к войне. Но народ, народ ничего не знает. Пора положить этому конец. Сейчас же.

Кафа почувствовала себя невероятно уставшей. Рука болела, нос и щека опухли, в голове снова запульсировала боль. Кафа была мокрой, от нее воняло, и она замерзла.

– Почему ты просто не можешь сдаться? Разве ты уже не добился своей цели? Сдайся полиции и представь свое дело в суд. Тогда все узнают о вирусе. Об операции в России. О твоих обвинениях. Разве этого недостаточно? Разве недостаточно людей заплатили за это жизнью?

Он жестким взглядом посмотрел на нее.

– Обвинения, – прохрипел он. – Именно так. Народ подумает, что я просто обвиняю. Беспочвенные обвинения от сумасшедшего убийцы. Так что просто сообщить им недостаточно, – тихо сказал он. – Люди должны понять.

Глава 111

«Удачи на концерте вечером. Люблю тебя. Папа».

Фредрик долго стоял и смотрел на экран телефона. Неспеша перечитывал слова про себя, пытаясь представить, как Якоб будет читать их. Только услышав быстрые шаги по каменному полу около ресепшена, Фредрик нажал «отправить».

Его принял одетый в пиджак тип с высокими залысинами и ежиком на голове. Он представился и протянул руку.

– Я заместитель директора департамента политики безопасности. Вы пришли осмотреть кабинет Эгона Борга? – сказал он, сощурившись на полицейское удостоверение на шее Фредрика.

– Все верно.

Чиновник попытался завязать вежливый разговор, пока они шли по светлым коридорам Министерства обороны, но Фредрик был слишком уставшим. Уже глубокой ночью Косс приказал ему ехать домой спать. Но Фредрик не находил себе покоя.

Дверь в кабинет Борга была, как и положено, опечатана полицейской лентой, и Фредрик сорвал ее.

– Как вы знаете, вчера здесь было несколько служащих, так что я не понимаю, что вы хотите искать, но…

– Я сам не понимаю, – ответил Фредрик.

В словах этого парня был смысл. Кабинет уже обыскали, и у Фредрика не было основания думать, что побывавшие здесь полицейские не сделали свою работу. И тем не менее он должен был вернуться сюда. Честно говоря, он не знал, что еще ему делать. Они прочесали ферму в Ломмедалене и перевернули вверх дном дом Эгона Борга, не найдя ничего, что указывало бы на его местонахождение. Ранним утром он вспомнил часы Кафы, то, как они лежали на полу в комнате для допросов. Часы судного дня. Оставалась всего пара дней до Рождества, повсюду пахло гвоздикой, мандаринами и булочками. Времени не было. Он чувствовал это.

Фредрик снял вельветовую куртку и заправил рубашку в брюки.

– Вы не могли бы принести мне чашечку кофе?

Ежик остановился в дверях и удивленно посмотрел на Фредрика. И тут до Фредрика дошло, что замдиректора в министерстве скорее привык, когда ему подают кофе. А не подавать самому.

– Если у вас нет ничего другого, более важного…?

– Да нет. Нет. – Чиновник улыбнулся. – С молоком? С сахаром? Крепкий? Слабый? Большую или маленькую чашку?

Фредрик не понял, ирония ли это.

– Не имеет значения.

Фредрик попросил его закрыть за собой дверь. Затем прикрыл лицо ладонями и попытался представить себе кабинет таким, каким он был в прошлый раз. Официальный. Простой, без личных предметов. Ни фотографий, ни рисунков. Карта коммуны на стене. Аккуратный письменный стол. Ноутбук на столе.

Он опустил руки. Единственное, что изменилось – исчез ноутбук. Фредрик зашел за стол и сел в офисное кресло. Открыл ящики стола. Пачка обезболивающего, того типа, что облегчает похмелье или менструальные боли, но не от того, чем страдал Фредрик. Государственные документы. Он быстро листал их, когда зазвонил телефон. Косс. Время – без двенадцати девять. Следователи из особого отдела, вероятно, уже сидят в кабинете инспектора и ждут его. Он отклонил звонок.

– Ваши коллеги сделали копии всех бумаг вчера.

Чиновник беззвучно открыл дверь и опять стоял здесь. Фредрик помахал ему, чтобы он заходил, и потянулся за чашкой кофе, которую тот держал в руке.

– А компьютер?

– Видимо, его он забрал с собой. У нас есть резервные копии содержимого. Ваши коллеги получили…

Фредрик кивнул настолько очевидно, что словесный поток замдиректора остановился. Он вышел, на сей раз не скрывая своего раздражения.

Но Фредрику было все равно. Он лишь схватил чашку и повернул кресло к окну. На улице опять шел дождь, и перекладыватели бумажек спешили по выложенной брусчаткой площади. Те, у кого не было зонтов, добирались до входа мокрыми и взъерошенными.

Мокрые и взъерошенные. Он подумал о Кресус и ее вонючей шерсти. О прогулке по Фрогнерпарку и неудавшемся посещении концертного зала с Якобом тем вечером. Как позвонила Кафа, и Каин хотел встретиться с ними. Каин, упавший и разбившийся насмерть.

Подожди-ка. Фредрик прикусил язык.

Тем вечером шел сильный снег. Большие, тяжелые хлопья. Но когда они встретили Каина в бетонном скелете в Серенга, от его тела шел пар. Огромные круги пота подмышками и на спине на свитере с капюшоном. Как это могло быть, если он шел туда по снежной погоде? Почему он не промок насквозь, его капюшон и плечи? Фредрик видел много наркоманов за свою полицейскую жизнь и видел все, что они делают. Но старый торчок, шагающий по улицам города под зонтиком – такого он еще не видел. Каин был с Лин, как он сказал Кафе по телефону. А что, если Кафу держат в том же месте, где держали шлюху…

Место, где скрывается Эгон Борг, должно быть где-то в центре. Поблизости от Серенга? Старый город?

Фредрик так быстро повернул кресло, что кофе выплеснулся ему на бедро. Ему было наплевать, что обожгло ногу. Он посмотрел наверх, на огромную карту на стене. Господи, какой же он идиот.

Эгон Борг ткнул ответ им прямо в морду. Стоял перед ними и пыжился, а они ни черта не поняли.

– Господи, – повторил он, на этот раз вслух, и встал.

Что там Эгон Борг говорил про кнопки на карте?

Красные – существующие бомбоубежища. Запертые и заброшенные. Желтые – в удовлетворительном состоянии. Синие – места, где нужно построить новые.

Вот. Четыре красные кнопки протыкали Старый город. Но одна из них выделялась. Она отмечала дом, где жил Исмаил Салебан. Прямо около церкви Старого города. Всего в трехстах метрах от здания, где Каин встретил своего создателя.

Глава 112

Тонкие, длинные черточки. Они были вырезаны на стене у постели. Двадцать три, она уже знала. Она считала их снова и снова. Что они символизировали? Дни или часы? Недели? Или что-то совсем другое? Рисунок на стене был высечен с такой силой, что даже был процарапан бетон. У нее был какой-то другой инструмент, не просто ноготь, у Лин. Кафа поняла это после того, как Эгон Борг ушел. По запаху покрывала. Тот же запах невинности, который она почувствовала в коридоре в квартире Лин.

Лин считала дни или часы? Кафа понимала, что ее черточек будет меньше.

Она не могла больше лежать так, с поднятой вверх рукой. Покалывание и онемевшие пальцы означали, что кровообращение уже нарушено. Если так пойдет и дальше, рука просто сгниет от гангрены. Когда она наступает, то все случается быстро. Она видела фотографии. Черные, гниющие конечности.

Кафа поднялась в постели, сняла тонкий матрас и, скрутив его в рулон, поставила вертикально к стене. Оперлась на него. Когда живот сводило от жажды и голода, она прижималась к матрасу.

Пришел сон. Переплетение сна и яви. Преследующие ее картины высящихся стен, темных и холодных, скользящих по ним теней, она убегала. Бежала и бежала, одна, голая и вдруг – вновь бодрствование. Сны переплелись с реальностью, а реальность – со снами. Рука болела. Тени. Двадцать три черточки, вырезанные ногтем на бетонной стене, пластиковая кружка и капающая вода. Жужжание морозильника и скользящие тени. Тихие, свистящие голоса.

Один тихий, свистящий голос. Она замерзла, и голова упала на бок. На матрас. Борг стоял там. На полу, перед ней.

Его лицо болезненно вытянуто, под глазами чернели круги, и в ее воспаленном сознании ей казалось, словно его кожа переливалась от темного к светлому. Он скорее хрипел, чем говорил, протянув ей стакан с водой из-под крана.

– Изобретательно, – кашлянул он, показывая на матрас. – Ты воняешь.

Она выпила. Голова прояснилась, тени ушли.

– Они знают, что я у тебя, – прошептала Кафа. – Что бы ты ни планировал. Где бы ты ни выпустил свой вирус. Они ждут тебя.

Он сделал шаг назад и посмотрел на нее.

– Знаешь, что я видел? – спросил он сипло. – Тем вечером на Ормея. Когда убил Агнес и полицейского.

Кафа не могла смотреть ему в глаза и уставилась в пол. Ботинки на Борге сияли. Только что начищены. Черные брюки. Белая рубашка и жилетка. Празднично одет.

– Я видел твоего коллегу. Бейера. Он сидел в машине. Менял патроны в магазине пистолета. Зачем он это сделал, как думаешь?

Ей все же пришлось поднять глаза. О чем он говорит?

– У всех есть свои демоны, – тихо сказал он.

Он тоже вонял. Даже будучи сама обмазана собственными экскрементами, она заметила, как от него разило парфюмом. Запах темного дерева, кардамона и чего-то органического. Животных желез.

– Господи, – простонала она, подняв голову. Теперь она все увидела – он стоял прямо под лампочкой. Это не ее воображение его раскрасило. Эгон Борг замазал лицо корректором. Под ним она различила контуры волдырей.

Эгон Борг не собирался нигде подбрасывать оружие, контейнер с вирусом. Эгон Борг сам и был оружием. Он заразил себя вирусом.

Глава 113

Март 1992 года, Кольский полуостров, Россия

Винтовка Стаффана Хейхе PSG-90 по-прежнему лежала с его снаряжением. Но исчез рюкзак Акселя. Они использовали рюкзаки, чтобы забаррикадировать от ветра вход в палатку. Аксель открыл стальной чемодан с образцами вируса. Там должно было быть два запломбированных стальных цилиндра, но их не оказалось. Наружный полог палатки был откинут в сторону. Лицо Эгона вспыхнуло.

– Этот мешок с дерьмом смылся.

Аксель потряс пустым чемоданом, чтобы увидел Эгон.

– Черт.

Не говоря друг другу ни слова, Аксель и Эгон пробрались на верх ущелья, к дежурному посту в устье долины. Единственное, что осталось от Хейхе, – это грязно-белая плащ-палатка, которая вяло парусила в порывах ветра.

На белоснежном плато перед ними отсутствовали какие бы то ни было следы. Хотя ветер поутих, еще задувало так, что снежный порошок поднимался вихрями и загораживал обзор. Аксель рассматривал бело-серый плотный слой облаков. Он едва смог различить за ними опустившееся низко над горизонтом солнце. Еще час, и стемнеет.

– Он нас сдаст, – прошипел Эгон.

Нас? Аксель посмотрел на ничего не выражающее лицо товарища, но не стал поправлять его. В Эгоне появилась холодная бескомпромиссность. Неудержимость, которая пугала Акселя. На что вообще способен Эгон?

До этого момента Аксель думал, что как бы все ни закончилось, для него все завершится хорошо. Не Аксель направлял пистолет в голову сослуживца. Не он разнес мозги сержанта по потрепанному ковру в брошенной квартире. Это сделал Эгон.

Но ведь Аксель его не остановил, даже не пытался. Наоборот. Он помог ему избавиться от трупа. Принес камни для мешка с телом, и вместе с Эгоном они столкнули его в мутный фьорд. В уголовном законодательстве это называется уничтожение улик.

Акселю окончательно все стало ясно. Он не был свидетелем. Он был соучастником.

Так же, как снег стирал окружающий их мир, они должны были стереть то, что произошло. Они должны найти Хейхе и призвать его к разуму, пока он не перешел через границу.

– Следы уже, наверное, замело, – сказал Аксель.

Эгон лениво посмотрел на него.

– Пойдем, – только сказал он и зашагал вниз к палатке. – Хорошенько укутай Калипсо. И возьми винтовку.

– Может, оставим ее здесь?

Аксель споткнулся и чуть не упал на снег в попытке догнать товарища.

– Поиск Хейхе займет какое-то время. Если мы вообще найдем его.

– Он не поднимался на плато. Он пошел к берегу.

Конечно же, он пошел к берегу.

Аксель никогда не обольщался насчет округлого мягкого рта Хейхе и всего его скромного существа, но все же позволил двуликому Янусу ввести себя в заблуждение. Он проигнорировал тот факт, что Стаффан Хейхе был, прежде всего, солдатом. Остроглазым, сильным и прекрасно подготовленным. И что еще значимее – он умен. «Важнейшая мышца находится между ушей», – говорили им на курсах морских егерей. Так и есть. Стаффан Хейхе должен был осознавать, что не сможет перемещаться в условиях зимы быстрее, чем двое норвежских солдат на снегоступах. И поэтому он и не пытался. Он последовал за руслом реки в сторону долины. Теперь и Аксель это понял. План Стаффана Хейхе был дождаться ночи, когда норвежцы с Калипсо отправятся в путь, а он сможет идти по их следам.

Они обнаружили его через полчаса. Мощная фигура находилась едва ли в километре перед ними, примерно там, где появившиеся голые березки торчали из-под снега. В бинокль Аксель увидел, что Хейхе шел неторопливо, тщательно скрывая следы. Он был уверен в себе. Слишком уверен, что они не поймут его намерений.

Они прибавили скорость, и Аксель почувствовал облегчение, что им нужно будет только поговорить с ним, и все разрешится.

Солдаты уже почти подошли к нему и хотели позвать, когда от внезапно возникшего осознания Аксель застыл как вкопанный.

– Подожди.

Он поставил колено в снег.

– Что-то… – прошептал он. – Что-то не так.

Швед был на пути к последнему крутому ущелью реки перед тем, как ландшафт станет более плоским, и он окажется внизу долины. Через минуту они потеряют его из виду. Аксель посмотрел на него в бинокль. На плече Хейхе был автомат, и он шел с той же скоростью, что и раньше. Ничто не указывало на то, что он обнаружил их присутствие. Так что же так кольнуло Акселя?

И тут он увидел ее. Охотничью сторожку, похожую на ту, где они нашли зараженную оспой семью, в самом низу долины. Тонкая струя дыма сочилась из отверстия в крыше. На фоне снега ее не было видно, но выше, напротив темно-синей бухты, дым обретал очертания, поднимаясь, как красивый туман.

Он протянул бинокль Эгону, а сам, сняв снайперскую винтовку с плеча, навел прицел на шведа. Он вспомнил об их первой встрече. Тогда Хейхе так наблюдал за Акселем через прицел заряженного оружия.

– Он собирается с кем-то встретиться? Или он не знает, что в хижине кто-то живет? – спросил Аксель.

– Убери его.

– Что?

– Если он встречается с кем-нибудь, он нас сдаст. И если его возьмут в плен, он нас сдаст.

– Выстрелить ему в спину?

Аксель опустил винтовку. Холод, побежавший по телу, шел из самого сердца. Встретившись глазами с Эгоном, он почувствовал, как все замерзло в лед.

– Я бы сам это сделал… – сказал Борг и поднял перебинтованную руку, – … но не могу.

Быть морским егерем – это значит быть готовым забирать жизни. Аксель Тране был готов. Он не сомневался, что может убить. Он также не сомневался, что ответственность за этот выбор ему придется нести с собой до самой смерти. Но он надеялся, что это случится при самозащите.

– Ты должен решиться, – сказал Эгон. Его голос звучал так же беспечно, как и голос Хейхе, вдруг подумал Аксель. – Он скоро скроется из виду.

Аксель прицелился и выстрелил.

Никакого мастерства в этом не было. С такого расстояния и с таким оружием он попал точно туда, куда хотел. В плечо. Эхо разнеслось по склонам долины. Он направил прицел на сторожку. Ждал. Дышал. Ждал. Дышал.

Ничего.

Щека казалась онемевшей, когда он поставил приклад ружья в снег перед собой. Подняв глаза, Аксель увидел Эгона. Стройный, высокий, неподвижный, он стоял с поднятым пистолетом, направленным в голову Акселя. Презрение. Вот что еще увидел Аксель.

– Эгон…

– Стреляй еще раз. Ты промазал. Он жив.

Слов не было. Аксель только качал головой. В висках стучало, рот наполнился вязкой липкой слюной.

– Нет. Заберем его с собой. Уговорим его. Он переживает за Калипсо. Ты же это видел?

Эгона метнул яростный взгляд. Губы побелели. Сейчас он выстрелит. Аксель был уверен. Сейчас Эгон убьет его. И тут Борг поднял голову и посмотрел на низкое небо. На что он смотрит? Аксель повернул голову. Там, в вышине, светлым пятном на черном фоне парила белая сова.

– Тогда я сам это сделаю. Жди в палатке.

Эгон зашагал прочь. Длинные, тяжелые шаги по снегу. Пистолет в руке. Он не обернулся. Ни разу.

Уже наступила тьма, когда Эгон вернулся. Палатка была запакована, Калипсо одета. Аксель украдкой посмотрел на него, но Эгон мыслями был в другом месте.

– Вирус? – прошептал Аксель.

Эгон задумчиво покашлял.

– Нет. Мерзавец где-то его спрятал.

Затем он выбросил что-то на снег. В свете луны, сиянии снега и блеске звезд был отчетливо виден маленький красный кусочек мяса. Язык Стаффана Хейхе.

– Так… – сказал Эгон. – Так бывает с доносчиками. Никогда не забывай об этом.

Глава 114

Жилой дом был заброшенной бетонной развалюхой довоенных времен. Ошметки потрескавшейся штукатурки лежали под дверями и подоконниками, а шторами в окнах на первом этаже служили простыни и мятые куски ткани. Парни, зависавшие в подворотне, без интереса бросили взгляд на высокую сгорбленную фигуру на улице, хватавшую ртом воздух.

Фредрик бежал. Мчался со всех ног. От здания министерства около крепости досюда едва ли будет километр, поэтому вместо того, чтобы с трудом пробираться по центральным улочкам с мигалкой и сиренами, он на своих двоих стремглав помчался по набережной, мимо оперы и косых ухмылок зданий «штрихкода»[50].

Квартира, где жил Исмаил Салебан, находилась в доме чуть вверх по улице. Но Фредрику нужно было сюда. Вот он. Дом, который Эгон Борг отметил красной кнопкой. Под этой халупой находилось бомбоубежище. Пока Фредрик бежал, все встало на свои места. Мальчик не привозил оспу из Сомали. Он просто играл в своем дворе, как большинство детей. И, должно быть, как-то забрался в тот бункер. Любопытные ручонки покопались там, где им не следовало. Должно быть, Борг застал его и побил. Или это сделал Каин. Теперь это уже неважно. Но именно так мальчик получил травмы. Отец его не бил. Когда мальчик заболел и умер, причину знали только Каин и Эгон. Что там Каин сказал Кафе? Он знал что-то, что изменит все. Вирус. Боже, как же он был прав.

Скоро сюда прибудут Косс и отряд «Дельта». Но Фредрик не мог ждать. Он собрался, вытер сопли с усов и зашел в подворотню. Резко запахло дешевым гашишем, тем дерьмом, за которое вдоль Аксерсэльвы переплачивали втридорога деревенские дети и компании, идущие на афтепати.

– Ты коп?

Обычно такие парни видят это за милю. Их было трое, и Фредрик сразу распознал в них определенный типаж. Крутые отморозки в краденых куртках «Canada Goose».

– В доме есть консьерж?

– Я не разговариваю с копами.

Только теперь Фредрик увидел, что самый низкорослый из них, прыщавое маленькое существо с бритым черепом и глазами трески, на самом деле был девочкой. Она и вела разговор.

– Слушай сюда, дерьма ты кусок. Через десять минут тут все будет кишеть полицейскими. Я могу арестовать тебя за курение гашиша, или ты расскажешь мне, где консьерж, и тогда можешь забирать свою наркоту и валить отсюда.

– Ты не имеешь права так называть меня. Это оскорбление. Я заявлю на тебя.

– Отлично, – ответил Фредрик. – Мне кажется, я видел, как ты что-то глотала. Это были наркотики? Тогда будет обыск в голом виде, включая все отверстия в теле. Вот это, мать твою, будет оскорблением.

Она посмотрела на него и пожала плечами.

– Нет никакого консьержа. Но можешь поговорить с папашей. Он живет на третьем. Меняет лампочки и все такое.

Папаша оказался высоким мужиком с кудрявой головой и лишним весом, без намека на растительность на лице. Он взял связку ключей и провел Фредрика через задний двор, между контейнерами, полными барахла и остатков стройматериалов. Будет реновация во всем районе, пояснил он. Два соседних дома уже снесли. Они остановились с задней стороны дома, где бетонная лестница вела вниз.

– Ключ я вам не дам. Я уже отдал комплект какому-то парню из коммуны, – сказал папаша, возясь с замком в бункер. Дверь была ржавой и изрисованной.

Фредрик достал пистолет из кобуры.

– Вот черт. Что-то серьезное?

– Идите на улицу и ждите, пока приедет полиция. Приведите их сюда. Тут есть еще выходы?

Папаша неуверенно покачал головой.

– Нет. Не думаю.

Дверь была тяжелой и просела, и Фредрику, чтобы открыть, пришлось дернуть ее вверх. Вниз по желтому коридору висели помятые абажуры, качаясь от ветра с улицы. Свет резкий и белый, воздух теплый и влажный. Фредрик взял пистолет обеими руками, и его дыхание участилось.

Он прислушался. Ни звука. Два проема в каменной стене на левой стороне. Он заглянул за угол первого. Внутри было темно, и свет из коридора не доставал до стен. Должно быть, большое помещение.

В колене ощутимо хрустнуло, когда он сел на корточки. Скоро колено одеревенеет от интенсивного бега. Он схватил один из кусочков бетона, отвалившихся от стены, и кинул, уловив глухой отзвук. Как только он встал, то услышал щелчок. Низкий, автоматический звук, не как от живого существа. Но волосы на руках все равно встали дыбом. Пахло подвалом и тухлой водой. Но не человеком. Во всяком случае, не мертвым человеком. И не вспотевшим от испуга тоже. А он пришел за людьми. Он пришел вытащить Кафу.

Фредрик продолжил путь по коридору. В другом проеме была стальная дверь, похожая на ту, что они взорвали в доме хюсманна в Ломмедалене. Она была новее всего окружающего, не затронута ржавчиной, и пыль все еще лежала на полу там, где были пробурены отверстия под винты в стене. Ему пришлось наклониться, чтобы посмотреть в мутное стекло в двери.

В животе все сжалось. Рот открылся. Он смотрел в небольшую, тускло освещенную комнату с бетонным полом, осыпающейся краской, холодильником и кроватью, на которой лежала Кафа. Или скорее висела. Неподвижно, на матрасе, скрученном и поставленном вертикально. На цепи, натянувшей ее руку вверх.

Фредрик положил руку на ручку двери и нажал. Заперто. Два выстрела. Пинок изо всех сил.

– Кафа!

Боже, ну и вонь. Но она жива. Кафа дернулась и повернулась к нему. Уставилась на него, сначала удивленно, потом смиренно. Она была почти обнажена. На ней только запачканный кровью лифчик и шорты-боксеры. Все в крови и испражнениях.

– Ты нашел мои часы, – прошептала она.

– Да.

– Я знала, что ты поймешь.

Сирены. Оружие. Мигающий свет и мгновенные сообщения. Себастиан Косс в дверях. Он резко кивнул Фредрику.

– Хорошая работа.

В соседней комнате они обнаружили лабораторное оборудование и ноутбук Эгона Борга. Здесь был его последний пост перед тем, как он выпустил наружу своего демона.

Одна из женщин-полицейских дала Кафе футболку, чистые трусы и шерстяное одеяло и перевязала ей руку. Влажным полотенцем Фредрик помог ей смыть дерьмо. И они сели.

Сфотографировав мертвое тело Лин в морозильнике, эксперты достали замороженный труп из коробки и уложили на толстую белую пленку. Кафа с Фредриком сидели, уставившись на очертания ее тела под простыней. «Скорая» ждала уже час, но Кафа не хотела уходить. Она хотела просто сидеть и говорить. Она негромко пересказывала свои разговоры с Эгоном Боргом, в том числе и об убитом сержанте Бьерне Бакке. Обрисовала свою попытку освободиться.

– Он мог меня заразить, – сказала она и положила голову Фредрику на плечо. Она не была заразной. Тогда бы уже проявились первые симптомы. И тем не менее, Фредрик думал, что это знание напугает его. Что он уклонится от нее. Но он не сделал этого. Он обнял ее и долго не отпускал. Наконец выпрямился и взял ее за руки. Они были холодными и сухими.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе историю про Утиное сердце? – спросил он.

Она покачала головой, и он заговорил. О Микаэле Морениусе и его жене Сафире. О задании на Кавказе и о сбежавшем с Утиным сердцем в кишке Педере Расмуссене. Он описал, как Морениус потерял и жену, и руку, но никогда не терял надежды вернуть Утиное сердце.

Ему показалось, что она фыркнула.

Фредрик встал с постели и, сев на корточки у трупа Лин, снял с нее простыню. Большое овальное украшение, усыпанное рубинами, намертво вмерзло в кожу над грудной костью. Он посмотрел на Лин. Полуприкрытые глаза казались больше и более выпуклыми, чем на фотографиях. Нижняя челюсть не ввалилась, как обычно бывает, когда мышцы перестают работать. Вместо этого подбородок выдвинут вперед, показывая упорство, с которым она встретила смерть. В уголках рта примерзла кровь, руки сложены на животе.

Он взялся за украшение и оторвал его. На теле Лин осталось красное пятно без кожи размером с детскую ручку. Фредрик положил кулон на бетонный пол и наступил. Промороженный металл треснул, и кулон распался. Он поднял одну половинку перед глазами Кафы. В ней было три капсулы с иглами в прозрачных гильзах.

– Без вот этого, – сказал Фредрик, – жизнь просто шла бы своим чередом. Никто не послушал бы психопата Педера Расмуссена. Никто не напрягался бы, чтобы освободить его. Рак бы забрал жизнь Леонида Гусева, и он бы унес свою тайну в могилу. Андреас, Аксель, Агнес, Каин. Она, – он бросил грустный взгляд на Лин. – Все бы остались живы.

– Андреас, – сказала Кафа. В ее глазах появилось что-то задумчивое. Словно неясное воспоминание проснулось из глубокой спячки.

Фредрик взял одну из капсул.

– Леонид Гусев сказал, что может доказать, что говорит правду. Что доказательство спрятано в Утином сердце. Вот оно. Каждая из этих капсул содержит дозу вакцины, разработанную как противодействие этому типу оспы. Вакцина действует, даже если ты уже заражен.

– Вакцина? Ты уверен?

– Самая большая тайна – не вирус, а вакцина. Только немногие получили бы к ней доступ. Она доказывает, что Гусев был тем, за кого себя выдавал. Что он знал о норвежской операции и о том, что норвежцы украли вирус. Он знал, что мертвый солдат, Бьерн Бакке, был убит не русскими, а своими.

Фредрик передал капсулу Кафе, а две остальные убрал в карман. Снова сел рядом с ней.

– Не забудь попросить кого-то из «Скорой» вколоть ее тебе сейчас же, – сказал он и слегка подтолкнул ее, ожидая улыбку, но Кафа была серьезна. Она как будто хотела что-то сказать, но прежде чем успела это сделать, у Фредрика запищал телефон. Сообщение от Косса.

– Машина Эгона Борга стоит у российского посольства.

Глава 115

Без смерти жизнь не имела бы ценности, и потому то, что вечно, – не ценно. Как, например, воздух. Забери у человека воздух всего лишь на небольшую частицу его жизни, и она закончится. Десяти минут, скорее всего, будет достаточно для большинства из нас. И тем не менее воздух не ценится. Его так много, что мы думаем, что он вечен.

Поэтому жизнь без смерти тоже не имеет ценности.

О чем-то подобном думал он, открыв колпачок на спрее и прыснув в нос.

Ему пришло в голову, насколько не мужским был его поступок. На самом деле это было мало похоже на него. Если бы он сам мог выбрать свой путь, он бы выстрелил в себя из дробовика. Два холодных стальных дула в рот. Запах масла и полированного дерева. И кровь, и мозги, и череп, и волосы, и свинец.

А тут холодный душ в нос. И все.

В последующие дни его жгло любопытство. Он искал в теле сигналы, симптомы, подтверждение, что все началось. Он знал, когда начнут деревенеть мышцы, тихо предупреждая о шторме.

Знание о близкой смерти добавляет жизни красок. В дни перед наступлением симптомов болезни впечатления стали обостреннее. Он ощущал вибрации от трамвая, ехавшего по улице. Чувствовал запах моря, когда ветер дул над Старым городом, унося прочь запахи. Слышал все нотки в голосе женщины, которая поняла, что ее ждет.

Самая сильная реакция наступила, когда он душил Лин. Эрекция. Он раньше никогда ничего подобного не испытывал. Он не из тех извращенцев, которые находили сексуальное наслаждение в момент смерти жертвы. И в тот раз он не почувствовал того же, что они. Но в его жилах потек чистый сок жизни. Мышцы напряглись, кровь застучала. Застучала сильно, везде, где только можно. После этого он спал как убитый.

И вот пришла болезнь.

Спина болела. Жар. Тошнота и рвота. Как при сильном гриппе. Потом чесотка. Уколы в коже, горячие поцелуи боли, сигналы, что вирус распространяется по клеткам, и первые признаки сыпи. Это называется взволнованное лицо оспы, такое же, как беспокойное выражение лица осужденного. Оно появляется одновременно с первыми признаками сыпи. Он читал об этом и, посмотрев на себя зеркало, увидел, что это правда.

Вчера выступили язвы. Теперь он уже по-настоящему болен. Он обильно накачал себя лекарствами, болеутоляющими и стимулирующими центральную нервную систему. Через день или два он уже не сможет ничего, кроме как лежать в постели. Но долгим путешествие на тот свет не будет. Оно закончится здесь.

Он стоял в тени у стены, в переулке. Мимо проезжали такси, сверкая огнями тормозных фонарей, отраженных на льду. Шли мужчины, облачившиеся в темные пальто, женщины с высокими прическами. И полные ожиданий шепчущиеся дети.

– Удачи, – пробормотал он. Самому себе. И Калипсо.

Глава 116

Кафа не хотела домой. Не хотела в больницу. Она молча сидела рядом с Фредриком на заднем сиденье полицейской машины. На поворотах они толкали друг друга. В ярком голубом свете от окон и вывесок Фредрику было хорошо видно лицо Кафы. Оно было напряженным и мрачным. Она неподвижно уставилась в подголовник перед собой.

Что-то случилось в подвале? Что-то с Эгоном Боргом, что она не рассказала? Глаза Кафы то и дело вспыхивали, и это пугало его.

В участке Кафу ждал полицейский врач. На ее место в машине сел Косс.

– Они не хотят нас впускать, – хмуро сказал инспектор, когда они заехали в туннель Ватерланд и купе заполонил желтый свет.

– Русские?

– Они очень злы. Сегодня в посольстве прием. Там российский и норвежский премьер-министры, послы и дипломаты из доброй половины стран мира. Экономические и политические лидеры из Стортинга.

Косс провел рукой по волосам.

– Терроризм, грозящий адом. Но русские отказываются от эвакуации, а посольство – их территория, и у нас нет полномочий.

Они, конечно, не хотели впускать группу вооруженных полицейских. Должно быть, Эгон Борг это предвидел.

– А Борг…?

– Никаких следов. Его машина стоит, но он исчез.

– Так значит он прошел внутрь?

Приблизившись к ленте ограждения, протянутой через Драмменсвейен, они сбросили скорость. Слухи о том, что что-то происходит, уже распространились, вдоль тротуара стояло несколько групп ТВ-репортеров. Полицейский с автоматом приподнял перед их машиной ограждение. Не успели они заехать под него, как ТВ-камеры уже прилипли к лобовому стеклу, и Фредрик услышал ругань служащего.

– Пиявки хреновы, – прошипел Косс и продолжил: – Русские утверждают, что держат под полным контролем все происходящее в посольстве. Наше начальство говорило с Министерством иностранных дел. Они так же беспомощны, как и мы. Если норвежский министр иностранных дел выйдет оттуда сейчас, это создаст жуткую шумиху. Русские обидятся, весь мир увидит, что происходит, и все это покажут по телевизору в прямом эфире.

Инспектор сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Твою мать, – рявкнул он.

Машина остановилась у огороженного забором каменного особняка, самого заметного на площади здания, здания посольства. Косс с силой хлопнул водителя по плечу.

– Вон отсюда, – недружелюбно сказал он.

Фредрик наклонился вперед и стал смотреть на снаружи нарастающее волнения. Даже здесь, в фешенебельном районе Скарпсну жители соседних домов стояли у окон и сквозь рождественские декорации глазели на улицу. По улице ходили вооруженные полицейские. Высокие антенны, параболы и массивные стальные коробки с системами наблюдения, которыми русские и американцы всегда обвешивают свои посольства, были едва видны на вечернем небе. Одетые в костюмы переполошенные охранники с оружием под мышками сновали туда-сюда с внутренней стороны решетчатого забора.

– Что он планирует, Бейер? Чего хочет Эгон Борг?

– Он сказал Кафе, что люди должны понять. Что разговоры не помогут. Значит, он хочет привлечь внимание?

В голове Фредрика все крутилось что-то с того самого момента, как Косс сообщил, где стоит машина Борга. Российское посольство. Русские создали вирус. Они выпустили его на свободу. Они обрекли на смерть семью Анастасии Шаниной, а ее оставили умирать. Мотив налицо.

Так что же так режет ухо?

– Если у него получится выпустить там заразу, Бейер… Это будет катастрофа. Одному богу известно, что устроит Москва, если такое произойдет.

Фредрик застонал. Не только от презрения, да, черт возьми, во всем этом была вина Эгона Борга, этого сумасшедшего посланника. Несмотря на все ужасы, за которыми он стоит, разве он не действует во имя всех нас? Во благо человечества? Может быть, миру необходимо узнать, что у русских был вирус, эффект от которого можно сравнить только с атомным оружием? А мы, мы что, лучше? Вторглись на российскую территорию, и не для того, чтобы уничтожить это дерьмо, а чтобы украсть вирус? Разве люди не заслуживают того, чтобы знать это?

И тут Фредрик понял, где корень его сомнений. Он своими глазами видел Эгона Борга и ознакомился с его прошлым. Борг не был приверженцем какой-либо идеологии. Он никогда не принимал участия ни в одном политическом мероприятии. Не постил статусов в интернете, не ходил на демонстрации, не выражал активно своего мнения. Но если Эгон Борг так беспокоился за людей, почему он ждал больше двадцати лет? Где все это время была совесть человека, который сейчас собирается выпустить вирус оспы на рождественской вечеринке?

Глубоко выдохнув, Фредрик откинулся на спинку сиденья. Посмотрел на Косса, который угрюмо уставился перед собой.

– Это не политическое, – сказал Фредрик. – Это личное. Эгону Боргу есть за что мстить. Тот, или те, кто являются его целью, причинили ему зло.

Стук по стеклу одетой в перчатку руки прервал Фредрика. Полицейский сигнализировал инспектору, чтобы тот опустил окно.

– Мы нашли рюкзак в машине подозреваемого. В нем стальной контейнер с соплом.

Глава 117

Руки покалывало, когда он натягивал тонкие белые перчатки. Он посмотрел в высокое зеркало в гардеробе. В ярком свете скрыть пятна на лице было невозможно. Даже крем не помогал. Но на улице… Никто не заметит. Маленькие твердые волдыри появились не только на лице, но и на руках, ногах и ступнях В теле размножались паразиты, и теперь они готовились вырваться наружу. Он читал об этом. Боль, когда волдыри лопаются, будет страшной. В нем горело желание расчесать грудь под хлопчатобумажной рубашкой.

Тесный пиджак, как и всегда, сдавливал плечи. Все тело было мокрым от пота. Он ослабил бабочку, насколько это было возможно, но она все равно стягивала горло.

Он не решился принять еще болеутоляющих. Голова и так уже кружилась. Вместо этого он напевал мелодию Сюзанны и Калипсо. Ему надо закончить свою работу.

Он открыл дверь в коридор. Вдалеке он услышал, как помещение наполнялось людским шумом и ожиданиями. Какое замечательное шоу им уготовано.

Глава 118

Теперь он был уверен. Фредрик уже дважды видел ту высокую фигуру в шляпе и пальто. И вот сейчас этот человек стоял вместе с журналистами по другую сторону ограждения. Фредрик пристально уставился на него, и ему показалось, что он увидел вспышку в его глазах. Человек резко отвернулся и, широко шагая, пошел в гущу людей, толпившихся в переулке. Фредрик хотел было броситься за ним, но его удержал оклик.

– Фредрик! Охренеть, Фредрик. Плохо дело.

Голос принадлежал Тересе Грефтинг.

На другой стороне улицы возвышался дуб, а под ним стоял «Фиат» Эгона Борга. Фредрик выругался и взглядом проследил за человеком, обогнувшим изгородь и исчезнувшим.

Тересе максимально осторожно выбралась из машины. В дыхательной системе защитного костюма шипело. За забралом ее лоб блестел от пота.

– Это контейнер размером с термос. Вмонтирован боком в дно рюкзака, там есть маленькая дырочка сопла. В устройстве спусковой механизм. Кажется самодельным, но у конструктора руки растут откуда надо. Рюкзак лежал на полу со стороны пассажира.

– Но механизм не спущен?

Грефтинг покачала головой.

– А содержимое?

– Мы не смеем ничего трогать, пока машина не окажется в безопасном месте.

Она потерла толстые защитные перчатки друг о друга.

– Но тут особой фантазии не требуется, Фредрик. Если в этой штуке вирус оспы, и его выпустили там… – она посмотрела на посольство, не закончив предложение, – Мне нужно вернуться.

Сказав это, она повернулась и, шурша мешковатым костюмом, медленно пошла к машине.

Повсюду расхаживали полицейские с автоматами. Фредрик проводил Тересе взглядом, пока она не залезла в «Фиат», затем пошел вдоль посольского забора. Достал из кармана блистер таблеток. Осталась одна. Пилюля счастья сжала кадык, и он тяжело сглотнул. Еще раз взглянул на улицу, где исчезла фигура. Того человека, конечно, там уже было. Кто он, черт побери? Может, это сам Эгон Борг? Нет. Что-то подсказывало Фредрику, что это не так.

Борг уже болен и заразен. И тем не менее, он оставил контейнер с вирусом в машине. Зачем? Он планирует еще нападения?

Фредрик крепко сжал блистер, фольга лопнула, и он сжимал, пока не стало больно.

Куда, мать его, подевался русский? Фредрик хотел было позвонить ему заново, но не успел, услышав за спиной шаги по асфальту. И тут он увидел ее. В длинном черном пальто, шарфе и с рукой на перевязи.

– Кафа? Ты здесь?

– Всего-то пара порванных сухожилий в плече. Я обезвожена, голодна… Но душ и чистая одежда помогли.

– Они позволили тебе работать?

– А я и не спрашивала.

Он указал на «Фиат», и Кафа только вздохнула. Ее явно уже проинформировали о контейнере с вирусом.

– Мы хакнули компьютер Борга, – сказала она. – Он написал письмо и заранее настроил, чтобы оно отправилось в… – она подняла руку, чтобы посмотреть, но часы все еще лежали в участке.

– Скоро шесть, – подсказал Фредрик.

– …через полчаса.

Письмо было недлинным, и Кафа его запомнила.

– «За Гудбранда Фальсена. За Калипсо. Это ваша ответственность. Свиньи». Гудбранд Фальсен, – сказала она вопросительно. – Это лейтенант, заболевший оспой во время операции в России, правильно?

Он кивнул.

– Так рассказывала Агнес Усе. – Фредрик выбросил блистер. – Кому он собирался послать письмо? В посольство?

– У письма всего один получатель. Феликс Гунн.

– Феликс Гунн?

– Генерал-майор Гунн. Начальник оперативного отдела в штабе Вооруженных сил. Мы отправили к нему патруль. Он у себя дома в Виндере. Говорит, что не понимает…

– Генерал-майор Гунн, – перебил ее Фредрик. – Я с ним встречался. Или по крайней мере видел его. На конференции Вооруженных сил в Хольменколлене. Он представлял публике премьер-министра Рибе. Перед тем, как конференцию прервали. Почему он?

Кафа покачала головой.

– Как я уже сказала, он говорит, что не знает.

– Проверь его. Проверь его прошлое. Это личная месть. Это ваша ответственность. Свиньи, – тихо повторил он. – У Эгона Борга и Феликса Гунна должна быть предыстория.

Он услышал шаги с другой стороны посольского забора. Наконец-то. Фредрик быстро кивнул Кафе.

– Просто сделай это, – шепнул он.

Глава 119

Федор Ларинов на ходу надевал светло-коричневое пальто поверх пиджака. Военный атташе остановился за стальными воротами, к которым вел огороженный коридор. Женщина-охранник у входа была на две головы ниже Фредрика, на десять лет его моложе и одета в черное. Ее взгляд и короткие рыжие волосы натолкнули его на мысль о черной вдове, пауке, который съедает своих партнеров после спаривания.

– Сейчас весьма неподходящее время, – сказал маленького роста мужчина в очках.

– Вы должны меня впустить.

Ларинов посмотрел на спортивную обувь Фредрика. Прошло немало времени, прежде чем атташе медленно поднял подбородок. Казалось, он искал огрехи во внешнем виде Фредрика и несомненно нашел их во множестве. Наконец он посмотрел Фредрику прямо в глаза.

– О вторжении на российскую территорию не может быть и речи. Норвежская полиция не обладает такой юрисдикцией.

Фредрик схватился за решетку в воротах.

– Не будет никакого вторжения, если меня пригласят, – ответил он и посмотрел на женщину-охранника. Она покосилась на его руки, словно он положил их на нее. – Вы отлично знаете, в чем дело. Эгон Борг – разносчик заразы. Он заразил себя оспой, русской оспой, и…

– Беспочвенные утверждения, – перебил русский.

Фредрик фыркнул.

– Я знаю Эгона Борга. Видите вон тот «Фиат»? В нем мы нашли контейнер, вероятно содержащий вирус. – Он крепче вцепился в прутья забора и приглушил голос. – Ларинов, это больше не игра.

Атташе зажмурился и прикусил нижнюю губу так, что она побледнела.

– Посол хочет, чтобы это произошло как можно более деликатно. Вы мой гость. Вы не должны находиться дальше, чем в трех шагах от меня.

Фредрик понял, что решение впустить его уже было принято. Русские не были столь глупы.

Рыжеволосая протянула руку, и Фредрик отдал ей пистолет. Затем она обыскала его, резко похлопав по бокам, подмышками и в паху. Бубенцы зазвенели, и Фредрик охнул.

Она ему подмигнула.

– Нет.

– Следуйте за мной, – сказал атташе, и лакированные ботинки застучали по асфальту.

В маленьком неуютном подвальном помещении, где нужно было подавать заявления на визу в Россию, Ларинов остановился и, указав на вельветовую куртку Фредрика, покачал головой. Затем потянулся за темным пиджаком, висевшим на спинке стула.

– Снимите эту тряпку.

Атташе провел его через узкий коридор без дверей.

– Есть у вас некоторые черты, Бейер, которые я нахожу очаровательными. В другое время, в другом месте… возможно вы могли бы стать моим другом. Так что можете считать это дружеской услугой от меня и от Российской Федерации. Но то, что вы сейчас увидите, никогда не должно быть написано ни в каком отчете. Это не часть расследования.

Фредрик нахмурился. О чем это он болтает?

За ними бесшумно закрылись тяжелые стальные двери. Они пришли в представительскую часть посольства. Бетонные стены уже не были зернистыми, а, наоборот, гладкими и светлыми. Искусно сделанные серебряные бра с тоненькими, как бумага, гравированными стеклянными плафонами вмонтированы в стену. Приятный аромат сигаретного дыма и жареного мяса сочился с верхнего этажа.

– Курт Брауэр, – сказал русский и хлопнул ладонью по каменной стене.

– Вот как?

– Послан Гитлером в Норвегию в 1940-м. Он здесь жил. Когда начался захват Норвегии немцами, он заявился в Министерство иностранных дел и потребовал безоговорочной капитуляции.

Ларинов продолжил подниматься по лестнице.

– В этих стенах живет большая политика. Этот особняк видел, как создавались и распадались альянсы. Но здание по-прежнему стоит крепко. Давайте позаботимся, чтобы оно таким и осталось. Нам следует избегать инцидентов, которые могут подточить фундамент, на котором строятся отношения между нашими странами.

Так звучит угроза из уст дипломата.

И, ничего не говоря больше, русский повел его через кухню. Фредрик посмотрел на поваров, склонившихся над блюдами с канапе. Попытался разглядеть лица персонала, в белых рубашках и черных брюках спешащего через вращающуюся дверь с широкими серебряными подносами со штабелями тарелок и стаканов. Фредрик встретился взглядом с русским и покачал головой. Ларинов коротко улыбнулся, словно он и так это знал. Они прошли через гардеробы. Ничего. Никаких бледных худых мужских лиц, никаких фигур в тени, вообще ничего. Ничего.

Атташе проводил его на балкон над большим залом приемов. Под ними поднималась наверх мешанина из неразборчивых разговоров, звенящих бокалов и смеха. Детский хор исполнял рождественские песни. Пахло едой и духами, и люди внизу скопились очень тесно. Их, должно быть, тут сотни. Мужчины в костюмах, женщины в платьях. Фредрик узнал норвежского министра иностранных дел. Он стоял под фотографией Государственной думы.

Один мужчина, подумал Фредрик. Один мужчина там, внизу, зараженный оспой. Ракета, беззвучно выпущенная из-за угла. Полнейшая катастрофа.

– Давайте пройдем по кругу, – предложил Ларинов и провел его к другой стороне балкона. Они постояли там, пока Фредрик не бросил на него взгляд и не закатил глаза.

– Нет. Слишком много людей. А как насчет боковых комнат? Переговорных? Вы проверили водителей? Охрану?

– Теперь, когда мы установили, что здесь Эгона Борга нет, – холодно сказал Ларинов, – пройдите за мной.

И он провел Фредрика обратно к гардеробам. Атташе подождал, пока коридор опустеет, и открыл узкую дверь на лестницу. Они спустились на два этажа и оказались в ярко освещенном бетонном коридоре с низким потолком. Вероятно, они находились рядом с главным входом в посольство. Охранник вопросительно посмотрел на Фредрика, но кивка Ларинова было достаточно, чтобы он открыл ему ту дверь, которую охранял. Комната оказалась маленькой, там воняло потом и сигаретным дымом. Кроме одинокой настольной лампы комнату освещали только экраны наблюдения. Самый большой висел на потолке, остальные стояли на столе, занимавшем место от стены до стены. Бледный в свете экранов парень с аккуратно зачесанным на голове пробором как будто бы ждал их.

– Конечно, вас совершенно не должно удивлять, что мы наблюдаем также и за улицами вокруг посольства, – сказал Ларинов.

Фредрик переводил взгляд с экрана на экран. Картинки, показывающие происходящее вокруг посольства, были яркими и четкими. Он узнал Себастиана Косса, быстро шагавшего взад-вперед с телефоном у уха. Увидел журналистов и полицейских с автоматами и высокий дуб. Эвакуатор собирался буксировать машину Эгона Борга.

Парень за монитором сказал Ларинову что-то по-русски и указал на ближайший экран. Это, очевидно, была запись, потому что на улице еще было светло. Атташе положил руку на локоть Фредрика.

– Следите, – сказал он. Через пару секунд появился синий «Фиат». Припарковался. Но двери оставались закрытыми. Камера висела слишком высоко, чтобы можно было разглядеть лицо водителя. Оператор перемотал на пару минут вперед. И вот это произошло. Одетая в темное фигура быстро открыла дверь машины и решительными шагами проследовала вниз по улице, исчезнув в переулке. Эгон Борг.

– Видите? – сказал Ларинов. – Он ушел от посольства.

У Фредрика в груди нарастало сомнение. Что же произошло?

– Он же мог просто пойти в обход? – предположил Фредрик. – Зачем ему тогда здесь парковаться? Или он… пытался сбить нас с толку?

– Тсс, – сказал атташе. Хлопнул видеооператора по плечу, и счетчик минут ускорился. С наступлением вечера картинка постепенно темнела. Фредрик увидел, как увеличилось движение на улицах. Такси останавливались, и из них выходили люди в костюмах. Фредрик внимательно изучал проплывавшие мимо лица. Вернется ли Эгон Борг? Это Ларинов хочет ему показать?

Нет.

«Фиат» стоял на улице уже около полутора часов, когда пассажирская дверь открылась. Не быстро и решительно, как тогда, когда выходил Борг, но осторожно. Женщина. Тело скрюченное, шаги неуклюжие. Одета во что-то, напоминающее красный с белым узором сарафан, русский народный костюм, а на спине – рюкзак. Выйдя из машины, она осталась стоять на месте. Развернулась, прижалась вплотную к машине, чтобы дать дорогу нескольким пешеходам, но взгляд ее был прикован к другой стороне улицы. К посольству. Лицо закрывали ветки дерева.

Резко сняв рюкзак, она положила его в машину и закрыла дверь. Короткими шагами двинулась по тротуару. Походка была кривая, так как она хромала. И только когда она исчезла из кадра, оператор остановил видео.

– Твою мать… – пробормотал Фредрик.

Из внутреннего кармана Ларинов достал золотой футляр с сигаретами. Взял себе одну, символически предложил Фредрику, постучал сигаретой о футляр и наклонился вперед. Безупречный пробор осветился огнем зажигалки.

– Пошли, – сказал атташе и, взяв Фредрика под локоть, провел его к стене.

Стену закрывала плотная штора. Фредрик думал, что она нужна, чтобы завесить вид снаружи, но, когда Ларинов отодвинул ее, он понял, что окно ведет не на улицу, а в другое помещение. Оно было похоже на комнату для допросов старого образца. С прямоугольным столом, по стулу с каждой стороны и холодным светом от лампы дневного освещения на потолке. И здесь сидела она. Волосы аккуратно причесаны и заплетены в косу. Тот же костюм, что и на видео. Глаза не были испуганными. Фредрику пришло в голову, что они удивленные. Непонимающие. Кожа бледная, поза, в которой она сидела, перекошенная. В руках она держала крест и теребила красивую серебряную цепочку. Фредрик не сомневался, что эта взрослая женщина – та маленькая девочка с фотографии.

Он заметил, что Ларинов смотрит на него.

– Анастасия Шанина, – сказал атташе и выпустил сигаретный дым на стекло. – Она нарочно затесалась среди гостей у входа в посольство, – пояснил Ларинов. – Подошла к одному из охранников. Ничего не говорила, только напевала. Но народный костюм, славянская внешность, ощущение, что эта женщина не совсем в своем уме…

– Не понимаю, – медленно сказал Фредрик, приложив пальцы к прохладному стеклу.

– У нее не было никаких документов. Никакого приглашения. Ее бы никогда не впустили на прием. Нет, не думаю, что план был таков. Преступник, этот Борг, думаю, хотел, чтобы она стояла на улице в национальном костюме и приятно улыбалась, пока вирус просачивался бы из рюкзака и заражал наших гостей. Вместо Борга они бы занесли вирус внутрь. А самое гениальное… – сказал Ларинов и повернулся к Фредрику. – У самой Анастасии Шаниной иммунитет. Она переболела этой болезнью. Она бы стояла посреди облака смерти, которое для нее не представляло бы ни малейшей угрозы.

Фредрик не мог повернуть голову от окна. Там сидела она. Тень, за которой они так долго охотились.

– Но… почему она не взяла рюкзак? Почему не провела операцию?

Ларинов покачал головой.

– Я не знаю. Я попытался поговорить с ней. Никакой реакции.

Русский опустил в кружку недокуренную сигарету, и та зашипела.

– У нее помутнение рассудка. Но как сильно он поврежден? Может быть, она все еще любит родину? Может, просто глупая? А может быть, она поняла назначение рюкзака? Не знаю.

Ларинов задвинул штору и жестом показал, что визит окончен.

Черная вдова ожидала их в подвале. Ларинов быстро дотронулся до руки Фредрика.

– Люся проводит вас до ворот. Теперь уберите отсюда полицейских. Из этого переполоха не выйдет ничего хорошего.

Он уже собирался уйти, но Фредрик схватил его за плечо и развернул. Вышло грубее, чем хотел.

– Что с ней теперь будет?

– Она гражданка России. Отправится домой. А там… Я не могу решать ее судьбу. Кто она, террористка? Или жертва?

Федор Ларинов попытался освободиться от руки Фредрика. Люся схватила Фредрика за палец и казалось, собиралась сломать его. К счастью, Фредрик отпустил атташе, и она тоже выпустила палец Фредрика.

– Если планы Эгона Борга осуществятся, какими бы они там ни были… обвинения направят в сторону России… и это не поможет делам Анастасии Шаниной.

Эгон Борг. На короткое мгновение Фредрик приковал свое внимание к Калипсо.

– Послушайте. Теперь мы можем утверждать, что морские егеря вторглись на российскую территорию весной 1992-го. Они украли вирус оспы. Двое норвежских солдат погибли. Один из них – от русских пуль. Тела передали норвежским властям.

Атташе выжидательно смотрел на него.

– Есть ли кто-нибудь здесь, в вашем коллективе, с кем у Борга могут быть счеты? Кто-то, кому он хочет отомстить?

Ларинов фыркнул.

– Никакие русские никогда не пускали в них пуль. Сержант Бьерн Бакке. Выброшен во фьорд Лица. Гудбранд Фальсен, лейтенант. Выстрел в голову рядом с норвежской границей. Но это не наших рук дело. Знаете что, ищите в своих рядах. Если вы так уверены в этом мотиве.

И он ушел.

Фредрик стоял и смотрел ему вслед. Что за чертовщину он только что услышал? Убиты не русскими? Он подумал об объяснении Агнес Усе. Гудбранд Фальсен вернулся в Норвегию, зараженный оспой, с обезображенным лицом и пулей в плече. Фредрик повторил зашифрованное письмо Борга. «За Гудбранда Фальсена. За Калипсо. Это ваша ответственность. Свиньи».

Осознание. У всех у нас в жизни бывает момент, когда туман рассеивается, и мы видим, что открывшаяся картина не та, что мы ожидали. Момент, когда узнаешь, что станешь матерью. Десятая доля секунды, когда понимаешь, что мужчина за тобой в трамвае проткнул твое брюхо ножом. День, когда звонят в дверь, и за ней стоят священник и полицейский.

Сердце меняет ритм. Все переворачивается с ног на голову.

Фредрик сделал пару неуверенных шагов назад. Посмотрел на Люсю и извлек свой пистолет из ее руки.

– Господи. Выведите меня отсюда. Выведите меня.

Кафа стояла на том месте, где была машина Борга.

– Генерал-майор Гунн работал в службе разведки, – просопел Фредрик. – Так ведь? До того, как перешел в Вооруженные силы?

– Да. Я только что говорила с полицией сверху. Как ты узнал? Чем ты там занимался? Почему так долго…

Поток слов остановился. Она все увидела по Фредрику.

Фредрик, шатаясь, прошел вперед.

– Цель Эгона Борга – не русские, – выдохнул он. – Все намного хуже. Черт бы его побрал, намного хуже.

Глава 120

– Здание Народного театра, – сказал он и бросился на пассажирское сиденье одной из служебных машин полиции.

– Какого хрена, Фредрик!

Кафа открыла дверь к водительскому сиденью и помахала рукой на перевязи.

– Во-первых, я не твой личный водитель. Во-вторых, я не могу вести машину.

Он перебрался через центральную консоль. Завел мотор прежде, чем Кафа опустилась на пассажирское кресло. Засигналил так, что полицейские вокруг поотскакивали, и опрокинул ограждение.

– Что происходит? Народный театр? Где играет твой сын? – голос Кафы срывался от.

– Цель Борга – премьер-министр Симон Рибе. Он на концерте Якоба. Дикая норка – это Рибе.

Дикая норка. Шпион, за которым в Россию отправили норвежских морских егерей. Черт. Как же он раньше этого не понял. Два трупа, оба убиты норвежскими пулями. Конечно, все так и было. Конечно, это личное.

– Фредрик!

Кафа перехватила руль и помогла машине увильнуть от группы телевизионщиков, переходивших улицу. Зеркало «Форда» попало по одной из камер. Фредрик едва заметил это.

– Ты должен успокоиться! Расскажи мне, что происходит!

Он чуть-чуть отпустил педаль газа, включил синюю мигалку и выдохнул.

– Генерал-майор Гунн. На конференции он похвалился, что был начальником Симона Рибе. Он описал Рибе как упрямого, смекалистого и находчивого. Точно как и Дикая норка. Это было прозвище Рибе. Гунн назвал его агентом. В Вооруженных силах это называется солдат. А агент — это шпион.

Он успокоился и быстро посмотрел на Кафу. У нее на лбу пролегла глубокая морщина.

– Какая самая характерная черта Симона Рибе? Как его изображают на карикатурах? Он щурит глаз. Помнишь, как мы допрашивали его по делу Сульру? Как сильно он разозлился, когда мы обвинили его в передаче информации прессе? Такие встречи не забываются. А такой умный мерзавец как он уж точно не забудет. И тем не менее, на конференции Вооруженных сил он прошагал мимо и не заметил меня. Его ассистент, та маленькая крыса, ведь сразу же меня увидел. Я подумал, что Рибе так демонстрирует свое высокомерие. Но он просто меня не увидел. Он слеп на левый глаз.

– И что?

– Агнес Усе. Она рассказала, что двое мужчин вернулись с задания и были направлены в полевой госпиталь на границе между Норвегией и Россией. У одного, агента, пришедшего первым, была травма глаза. Вторым, с изуродованным лицом и пулевым ранением, зараженный оспой, был лейтенант. Гудбранд Фальсен. Он прибыл на пару дней позже.

Он ударил рукой по рулю.

– Но что-то не сходится. Русские утверждают, что передали норвежским властям два трупа. Бьерна Бакке и Гудбранда Фальсена. Фальсену выстрелили в голову и оставили где-то поблизости от границы с Норвегией.

– Я по-прежнему не понимаю… – сказала Кафа. – Значит Агнес Усе солгала?

– Нет. Это ей солгали. Фальсен никогда не возвращался в Норвегию. Те, кто посылал ее на задание, представили это так, чтобы скрыть происшедшее. Убийство.

Они доехали до Юнсторгет и встали на тротуаре. На улице вовсю шла рождественская торговля, и площадь кишела людьми. На заднем плане возвышалось здание Народного театра. Двенадцатиэтажное угловое строение в стиле арт-деко, цитадель Рабочей партии. Раньше здесь располагалась Норвежская Опера, пока не получила новую сценическую площадку у воды на Бьервика. А старые помещения передали Народному театру. С местами для тысячи четырехсот зрителей, гигантской главной сценой, боковыми залами, барами с шампанским, ложами и гардеробами.

– Должно быть, Гудбранд Фальсен заразился оспой до того, как они сумели раздобыть пробы вируса. С нависшей над тобой угрозой смерти тебе нечего делать на таком важном задании. Поэтому он вышел из игры. Но не один. Дикая норка выполнил свою задачу. Поэтому они эвакуировались вместе.

Фредрик сделал паузу, чтобы убедиться, что Кафа следит за ходом его мысли.

– Но в Норвегии власть имущие видимо поняли, каким огромным риском может стать переправа Фальсена домой. Конечно, потому, что он представлял угрозу заражения, но также потому, что сам факт его существования угрожал раскрытием всей операции. Положить его в больницу? Спецсолдат, зараженный вирусом, которого не существует? Изолировать его в полевой больнице на границе и надеяться, что все причастные к этому будут держать рот на замке? Что никто посторонний ничего не видел? А что, если бы русские послали свое специальные силы в Норвегию охотиться на воров? У них было бы полное право на это.

Фредрик выставил руки перед собой.

– Агнес Усе сказала, что спецсолдат было пятеро. Эгон Борг, Аксель Тране, лейтенант Фальсен и этот Бьерн Бакке. Значит, есть еще один солдат, личность которого мы не установили. Он и вернулся в Норвегию. Он и был человеком с изуродованным лицом. А не Гудбранд Фальсен.

Кафа вопросительно покачивала головой из стороны в сторону.

– Значит ты хочешь сказать, что…?

– Дикая норка убил Гудбранда Фальсена.

– Симон Рибе убил Гудбранда Фальсена? – У Кафы открылся рот.

– Да.

– Премьер Рибе был шпионом в России и убил одного из солдат, посланных, чтобы спасти его?

– Да. Естественно, по приказу Феликса Гунна. Вот за что мстит Эгон Борг.

– Или ты сошел с ума. Или мир сошел с ума.

Последние слова Фредрик не услышал. Он уже был на пути к зданию театра. К своему сыну. К бывшей жене и их дочери, сидящим в зале. К премьеру Симону Рибе и к убийце, Эгону Боргу.

Глава 121

Перед Народным театром расположен фонтан, в центре которого сидит уменьшенная версия статуи Русалочки. Фредрик обошел вокруг неуместную композицию, держа одной рукой телефон у уха, а второй – беспокойно барабаня по рукоятке пистолета в кобуре. Черт. Опять автоответчик. Он позвонил Элис, Софии и теперь Якобу. Телефоны отключены. Представление уже вовсю шло. За рядом стеклянных дверей в латунных рамах охранник недоверчиво покосился на него.

Фредрик сказал, что они ждут пять минут. Он взглянул на часы. Прошло четыре минуты пятьдесят секунд. Хорошо. Он повернулся к дверям.

– Бейер! – окликнул его чей-то баритон.

Себастиан Косс просил их подождать. В сущности, приказывал. Высокая фигура со светлыми волосами в облегающем шерстяном пальто казалась маленькой, когда проходила мимо трехметровой белой как мел статуи Кейт Мосс работы Марка Квинна. За инспекторами следовали двое полицейских в шлемах и с автоматами. Находившиеся там люди испуганно расступались в стороны.

– Ты уверен? – голос Косса дрожал, таким Фредрик еще его не слышал. Глаза инспектора перебегали с него на Кафу, стоявшую в фойе и говорившую с начальником охраны театра.

– Да.

– Телохранители выведут премьер-министра только в крайнем случае, – быстро сказал Косс. – Он сидит в переднем ряду, один телохранитель за ним, второй рядом. Концерт идет, и они считают, что все контролируют. Они боятся, что Борг воспользуется хаосом, если они станут эвакуировать сейчас.

Косс помедлил.

– Но последнее слово за нами. Если я отдам приказ вывести Рибе, они подчинятся.

Инспектор подошел еще на шаг ближе и прошептал так тихо, что только они двое могли услышать.

– Черт возьми, Бейер. Там сидят два других госсоветника. С семьями. Семья премьера. Сотни детей. Что нам делать?

– И мои дети, – мрачно сказал Фредрик.

– Да. И твои дети. Так что делаем?

Послышался слабый свист открывающейся двери, и Кафа мигом подбежала к ним.

– Охрана говорит, что зрители на первых четырех-пяти рядах специально приглашенные. Я показала им фото Борга. Никто его не узнает, – сказала она.

Косс ударил сжатыми кулаками друг о друга.

– Идите туда и найдите эту сволочь. Если он будет рядом с другим человеком, и срать я хотел, будет это уборщица или премьер-министр, снесите ему башку.

Людей, за исключением охраны и персонала, в фойе не было. Двое полицейских, следовавших за Коссом, побежали вдоль черных мраморных столбов и по широкой лестнице, ведущей ко входам в зал.

– Проверь за кулисами и в гардеробах, – велел Фредрик Кафе и поднес трубку к уху. – На мне бары и подсобные помещения. Встречаемся в зале.

Он приглушил голос.

– Слушай… Есть человек. Он следил за мной. Высокий, крупный тип. Я видел его у посольства и у квартиры Борга. Не знаю, кто он, сообщник или еще кто-то. Но будь начеку.

Она прикусила губу, но ничего не сказала, только кивнула. И исчезла.

Он набрал ее номер.

– Слышишь меня?

– Да.

– Не отключаемся.

На середине широкой лестницы стояла желтая гипсовая статуя обнаженной Талии. Ее руки подняты над головой, словно она сдается. Фредрик пошел дальше к барам, перешагивая сразу через две ступеньки. Наверху остановился, чтобы восстановить дыхание. Он вспотел и, отлепляя штаны от влажных ног, обнаружил в кармане маленький сверток. Капсулы с вакциной. Фредрику, возможно, понадобится одна из них, если он подойдет близко к Боргу. А что делать с оставшейся? Что, если Боргу удастся заразить Симона Рибе. Заслуживает ли премьер вакцины? Что, если несколько человек заразятся? Зритель? Ребенок? Должен ли убийца Симон Рибе получить вакцину только потому, что он премьер-министр?

Когда идет представление, в театре стоит удивительная тишина. Сотни человек успокаиваются, ощущая умиротворение, закрывая дверь в то, что снаружи, и пребывают в ожидании и радости. Полчаса назад здесь, на лестнице, должно быть, все кипело. А теперь Фредрик услышал шаги по мрамору еще до того, как увидел, кто это.

Мужчина, вышедший из-за угла бара, был одним из телохранителей министра. Коротко стрижен, худой, рация в ухе и дешевый костюм. Он говорил в микрофон на запястье, следя за Фредриком взглядом, и поднял голову, когда тот оказался перед ним.

– Нас проинформировали, – коротко сказал он. – Я проверил вип-комнаты, зал Крога и балконные бары. – Он покачал головой. – Ничего. Только убирает и готовится к антракту персонал.

Антракт. Фредрик знал, что Якоб выступает последним в первом акте концерта. Он проверил часы. Осталось двадцать минут.

– У премьер-министра есть вип-комната. Мы проводим его туда с семьей, когда закончится первый акт. Оттуда выведем через аварийный выход.

Хороший план. Притвориться, как будто ничего не знают, и тайно вывести Рибе в антракте.

Фредрик услышал, что звук в ухе изменился. Частое и напряженное дыхание стало более отчетливым. Шум стих. Видимо, она находилась в узких коридорах за сценой.

– Кафа?

– Я была в репетиционных залах и лобби актеров. Но здесь слишком много людей, Фредрик. Слишком много мест, где можно спрятаться…

– Продолжай поиски. Я спускаюсь.

Охранник проводил его за сцену. Здесь все кишело взволнованными студентами-музыкантами, бывшими учениками и преподавателями. Фредрик пошел через людскую гущу, изучая лица. Напряженные, сосредоточенные лица. Того лица, которое он искал, не было. Тут пахло нафталином и вонючим подростковым потом. Гардероб на гардеробе, душевые и туалеты. Гримерки. Шум из зала здесь слышался более отчетливо. Два скрипача только что закончили играть неистовую балканскую народную музыку, и гремели аплодисменты.

Фредрик дышал отрывисто и быстро. Ладони вспотели, в груди – мерзкий пресс. Как отреагирует Эгон Борг, увидев, что добыча сбежала? Он поймет, что они за ним охотятся. Животное, зараженное бешенством, в нескольких шагах от смерти. Что, черт побери, он сделает тогда?

Вдруг Фредрик увидел знакомое лицо. Молодая девушка стояла, опершись на стену в коридоре, и нараспев повторяла гаммы. Начинала высоко и давала нотам падать. Не обращая внимания на сутолоку, она откидывала голову назад и закрывала глаза на каждом начале мелодии. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, откуда знает ее. Крупная, когда-то длинные косички сейчас коротко пострижены и топорщились, словно они вкручены в голову. Девушка с паспортной фотографии в комнате Якоба. Фредрик положил руку ей на плечо. Она не вздрогнула, пока не увидела пистолет в кобуре.

– Я папа Якоба. Фредрик. Тебя ведь зовут Ирене?

Она удивленно кивнула.

– Ты знаешь, где Якоб?

– Ээ. Да. Там, – она показала большим пальцем на дверь в гардероб рядом. Она была чуть приоткрыта. – Он готовится. Скоро выступать…

Фредрик попытался улыбнуться, но у него не вышло.

– Я не помешаю.

Она неуверенно сделала шаг в сторону и пропустила его.

Фредрик заглянул в щелку. И увидел широкую спину сына. Кудри. Альт под подбородком, еле заметное движение плеч. Равель, «Павана на смерть Инфанты».

Якоб так давно мечтал об этом вечере. И вот наконец он сидит здесь, ни о чем не подозревая. Кто-то играл на пианино, репетировали последний прогон, но Фредрик видел только Якоба. Пресс в груди сдавил сильнее. Он так хотел просто ворваться, схватить сына и утащить за собой подальше отсюда. На улицу, в свежий зимний вечер. Подальше от угроз.

Но он не сделал этого. Полицейский не может спасти своих и бросить без помощи всех остальных. Это его работа. Но он позволил себе постоять там и послушать полминуты. Наконец он оторвался и сказал Ирене:

– Передай ему привет. Пожелай от меня удачи.

У нее были такие милые веснушки на носу. И Фредрик прекрасно понимал Якоба в том, что она ему нравится.

– Что-то случилось? – она опять покосилась на пистолет.

Фредрик покачал головой. Теперь ему удалось улыбнуться. А ведь он всегда это мог сделать.

– Нет. Мы просто помогаем с безопасностью. Скажи ему, что я им горжусь.

Он не смог прочесть выражение ее лица. Одному богу известно, что Якоб мог рассказать ей об отце. Чуть ниже по коридору Фредрик увидел Кафу и пробился к ней.

– Косс сказал, что все выходы оцеплены. Прибыли несколько отрядов в штатском, – Кафа показала через его плечо, и он увидел две головы, мужскую и женскую со взглядами полицейских. – Но… – Кафа покачала головой.

Она потела так же, как и он. Маленькие блестящие капельки на лбу. Язык бегал по губам. Ее глаза смещались вбок каждый раз, когда кто-то проходил мимо.

– Я знаю, – мрачно сказал Фредрик. – Мне нужно выйти. Мне нужен воздух. Чтобы подумать.

Он вернулся в холл перед концертным залом. Из-за дверей слышалась песня соло, незнакомая ему оперная ария, и он подумал, не Ирене ли это поет. Взял курс на сектор балконов. Зал был неполный, и отсюда будет наилучший обзор.

Мог ли он ошибиться? Не запутался ли он в собственных теориях о том, что произошло в России? Что, если Симон Рибе – не Дикая норка? Что, если целью все же было посольство?

Нет. Он прав, он был уверен в этом. Симон Рибе – тот, кого хочет уничтожить Борг. Но Фредрик не понимал, как. Может быть, Борг поместил вирус в бутылку, бокал вина, чашку кофе, да куда угодно, мать его, и просто ждал снаружи? Стоял в укрытии в тени проулка, чтобы потом выйти на свет и над крышей машины министра встретиться взглядом с Рибе и поглумиться?

Что ему делать? Контролировать снаружи? Или идти на балкон?

И он поступил по велению сердца. Скоро сын будет стоять на сцене перед тысячей людей. Самое грандиозное событие в жизни Якоба. А Фредрик хоть мельком увидит это. Он хотел быть там. Раньше он почти не думал об этом, не понимал, насколько это важно, но сейчас до него дошло. Звуки, люди, резонанс от мрамора и запах лака инструмента. Он должен увидеть это.

Аплодисменты стихли, когда он открыл дверь в сектор балконов. Кресла бургундского красного цвета, ряд за рядом, большое круглое углубление в потолке, где монументальная люстра роняла мягкий свет на зрителей. Далеко внизу была сцена. Один прожектор был направлен на черный рояль. Фредрик ступенька за ступенькой пошел вниз. Он разглядел возвышающийся, тщательно уложенный затылок министра в первом ряду. Когда Фредрик подобрался к перилам балкона, началось объявление следующего исполнителя.

– А сейчас прозвучит последнее произведение первого акта, – сказала высокая стройная женщина, стоявшая на краю сцены. – Необыкновенно талантливый молодой человек, первокурсник Музыкальной академии Бенжамина Бюэ. Якоб Бейер.

Якоб Бейер. Он носит его фамилию. Как же Фредрик гордится этим.

– Якоб представит произведение «Павана на смерть Инфанты», то есть «Павана мертвой принцессе» французского композитора Мориса Равеля. Произведение переложено для альта и клавиш, за роялем – бывший студент академии. – Она покосилась на бумажку в руках. – Авель Борг.

Глава 122

Начинается в минорной тональности. Павана. Печально, но тем не менее многообещающе. Словно серый свет смешивается с поднимающимся солнцем. А чуть позади гудит рояль. Вначале только аккомпанируя мелодии альта. Но скоро клавиши начинают делать свои шаги. Самостоятельные, мрачные шаги. Сначала пробуя. Потом более решительно.

Павана для мертвой принцессы.

Эгон Борг выбрал это произведение. Об этом сын рассказывал тем вечером, когда они встретились с Федором Лариновым в Концертном зале. Не его имя конечно, ведь Фредрик ни о чем не расспрашивал. Ему дела до этого не было.

Павана. Для мертвой принцессы. Должно быть, для двух мертвых принцесс. Сюзанны и ее нерожденной дочери. Дочери Эгона Борга.

Всхипнув, Фредрик взял себя в руки. Инстинкт говорил ему стрелять, и он схватился за пистолет на поясе. Краем глаза увидел, как вздрогнула ближайшая к нему публика. Но он помедлил. До черной спины за роялем примерно двадцать пять-тридцать метров. Якоб стоял со стороны Фредрика, между ним и Боргом была лишь длина человеческого тела. Пистолетный выстрел отсюда мог с таким же успехом попасть и в сына. Господи. Слышал ли кто-нибудь еще? Понял ли кто-нибудь еще? Вон там сидит переносчик заразы, всего в паре шагов от премьер-министра Норвегии. И играет. Сколько Борг будет играть? В какой момент он решит броситься? Сколько вообще длится это чертово произведение?

Фредрик ринулся вперед, перескакивая через ряды кресел, к выходу, распахнул двери и и прокричал в маленький микрофон, болтающийся у него на ухе.

– Это он! Кафа! Это он!

Он бросился вниз по лестнице.

– Кто? Где ты?

Кафа все еще была за сценой.

– Это он. Сидит за роялем с Якобом. Это Эгон Борг!

– Ох, твою мать!

Он вытащил пистолет из кобуры и направился к двери в партер. Центрального прохода в зале не было, поэтому он оттолкнул охранника в сторону и побежал вдоль заднего ряда зрителей, а затем пошел вдоль боковой стены к сцене. Проходя мимо зрителей, он слышал поднимающееся бормотание, и ему показалось, что в центре зала он заметил взъерошенный хвост на голове Элис и красивую гладкую косу Софии.

Вдруг звук рояля оборвался. Эгон Борг резко повернул голову к Фредрику. Широко открытые глаза не оставляли никаких сомнений, что Борг его узнал. Минорные ноты альта еще звучали, Якоб не понял, из-за чего переполох, но затем и сын обернулся. И застыл на месте.

В зале находилась тысяча человек. Но единственное, что слышал Фредрик, – звук собственных бегущих шагов. Борг поднялся со стула и засунул руку в рояль. В его руке оказался пистолет.

Бывший морской егерь сделал несколько шагов вперед и встал около Якоба. Между Фредриком и сценой еще была половина расстояния, зал наполнился вскриками и вздохами, раздались два коротких выстрела. В зале, казалось бы, специально сконструированном, чтобы поднимать звуки вверх, они прозвучали бледно и слабо. Выстрелы из пистолета выглядели как шутка. Но никто не засмеялся.

Поднялась паника. Люди бежали, пробиваясь вперед, расталкивая друг друга в борьбе за место в проходах. Крики и вопли, детский плач и завывания, зрители в средних рядах перелезали через сиденья, передавали друг другу детей, помогали родителям, они перекрыли Фредрику обзор, он больше не видел сцену, не видел, в кого стреляли, не видел Эгона, не видел Якоба, ему пришлось, вжимаясь в стену, идти против потока, крича «Полиция!». Он сумел шагнуть в сторону, чтобы не сбить с ног пожилую женщину с серебристо-седыми кудрявыми волосами и узким ртом, выглядевшую так, словно сейчас умрет.

Около сцены открыли боковые двери, и толпа людей стала непроходимой. Но между Фредриком и сценой оставалось всего несколько рядов, уже покинутых зрителями, Фредрик побежал между кресел к середине зала. Там обзор был свободный.

На местах остались сидеть только три человека. У двоих из них головы откинуты назад. Телохранители Симона Рибе с раскрытыми ртами и стеклянными глазами уставились перед собой. Фредрик увидел лицо ближайшего к нему. Пуля попала в глаз, оттуда вытекала густая темная масса и смешивалась с кровью, струившейся из раны в затылке. Рука телохранителя была под пиджаком. Он даже не успел достать пистолет из кобуры под плечом. Семьи Рибе не было, но Фредрик услышал тихий стон у ног убитого телохранителя.

Симон Рибе сидел с прямой спиной и смотрел перед собой. Наверху, на сцене, всего на расстоянии нескольких рук от него, стоял Эгон Борг, обхватив за шею Якоба левой рукой, а в правой держал пистолет и целился в лоб премьер-министру. Шаг за шагом он тащил Якоба к краю сцены.

Белые перчатки Борга светились в резких лучах софитов. Глаза выпучены. Пот смывал тональный крем с лица, обнажая язвы. Взгляд застыл на Рибе, а тот упрямо смотрел на него.

– Папа… – взывал Якоб горловым голосом.

Кудри подрагивали над круглым бледным мальчишеским лицом. Руки опущены вдоль тела. В одной – смычок, в другой – альт. Глаза сына искали глаза Фредрика, и Фредрик почувствовал вкус крови во рту. Согнув палец на спусковом крючке, он держал свой «Хеклер и Кох» обеими руками. Ровно. Без дрожи. Но не решался выстрелить. Голова Борга быстро дергалась из стороны в сторону, а грудь и сердце были крепко прижаты к спине Якоба. Фредрик не осмеливался стрелять, ведь он мог только ранить Борга. А ранить человека, направляющего оружие на премьер-министра и использующего сына Фредрика как щит, рискованно.

Фредрик встретился взглядом с Якобом и состроил гримасу, чтобы убедить сына, что все будет хорошо.

Зал почти опустел. Бегущие за спиной шаги по паркету говорили о том, что охране и полиции удалось пробраться сквозь толпу. А может быть, это снайперы из отряда «Дельта». Пусть только не стреляют.

– Отпусти его, – крикнул Фредрик, перепрыгнув через ряд кресел и почувствовал, что на что-то наступил. Оказалось, на кого-то. На госсекретаря Рибе, Рубена Андерсена, сжавшегося у ног мертвого телохранителя. А теперь ползущего между сиденьями. Борг толкнул Якоба, и он оказался между ним и Фредриком.

– Иди сюда, – сказал он премьер-министру. – Я отпущу мальчишку, как только ты придешь.

Голос Борга звучал измученно. Слова с трудом поднимались из распухшего горла.

– Это тебе за Гудбранда, Рибе. И за всех остальных, кому пришлось умереть из-за тебя.

Даже в нескольких метрах от шатающегося Борга Фредрик почувствовал, как он воняет. Тяжелый запах духов не мог скрыть зловония разложения гниющей плоти.

Симон Рибе медленно повернул голову к Фредрику. С пепельно-седых волос упала всего одна капля пота. Туго завязанный узел темно-синего галстука идеально ровно лежал на верхней пуговице рубашки. Рибе кивнул Фредрику.

– Ваш сын… он действительно умеет играть, – сказал Рибе сухим и уверенным голосом. Он поставил руки на край сцены, взобрался, поднялся на ноги и, медленно повернув голову и не отрывая глаз от Фредрика, дал возможность сумасшедшему захватить себя вместо Якоба.

Якоб перекатился через край сцены и упал на кресла, когда Эгон Борг с силой оттолкнул его от себя, одновременно схватив Рибе. Но не успел Борг вцепиться министру в горло, как на сцене появилась Кафа. Должно быть, она подкралась и сидела, спрятавшись за роялем. Сняв пальто и перевязь, она бросилась, сгруппировавшись и выставив плечо перед собой. С глухим звуком оттолкнула Борга в сторону, и он пошатнулся, споткнулся и упал вместе с Кафой, оказавшейся сверху. Ребра затрещали, когда он обрушился на пол, и она навалилась что есть силы.

Фредрик перепрыгнул последний ряд сидений. Удивленная мина Симона Рибе говорила, что он не понимает, что происходит, и Фредрик, схватив Рибе за пиджак, встряхнул и стащил со сцены на пол. Он услышал, как прозвучала команда от вновь прибывших телохранителей. Фредрик перешагнул через Рибе и устремился к борющимся телам на полу сцены.

Маленькие руки Кафы дрожали от страшного напряжения, когда она обхватила запястье руки Борга, в которой был пистолет. Она извернулась и вцепилась зубами в руку. И кусала, пока он не выпустил оружие. Она стала отползать, но Борг схватил ее и удерживал, сжимая длинные руки вокруг нее, притянул к себе и пытался укусить Кафу за лицо. Фредрик метался вдоль края сцены. Он не стрелял, когда на кону была жизнь сына, но сделает ли он это сейчас? Эгон Борг схватил Кафу за горло. На губах вокруг рта у нее была кровь. Кровь убийцы.

– Она предала тебя, Эгон Борг. Калипсо предала тебя. Она сдалась русским. Рюкзак с вирусом лежал в машине, когда мы приехали. – Голос Фредрика прозвучал глубоко и решительно.

Борг на мгновение застыл и, видимо, ослабил хватку вокруг горла Кафы, она отхаркнула. Он повернул голову к Фредрику с недоверчивым выражением на лице. Фредрик напряг палец на спусковом крючке. Глаза Борга вспыхнули и силой мышц он столкнул с себя тело Кафы на пол сцены, ее голова с глухим звуком ударилась о лакированную древесину. Фредрик увидел, как в глазах Кафы побелело, и она перестала сопротивляться. Пистолет больше не лежал на сцене. Борг держал его в руке. Через секунду он приставит его к ее виску. Фредрик искал место, куда прицелиться, куда выстрелить… Но не мог. Так, чтобы не попасть в Кафу.

И тут он увидел это. Сначала ему показалось, что это просто мигнуло отражение люстры и осталось недвижимым на сетчатке, подобно тому, как в шторме остается что-то единственно неподвижное среди движения. Но тут он заметил, что и оно движется. Словно светлячок, красная точка налетела на грудь Борга и замерла прямо над сердцем.

Прозвучал выстрел. Борг отрыгнул светлой, обогащенной кислородом кровью. Его легкие, должно быть, разорвало на кусочки. Он сильно и рывком дернулся, и Фредрик бросился вперед и оттащил от него Кафу. Забрался на сцену и выхватил оружие из его руки. Опустившись на одно колено у головы Борга, Фредрик уставился на аморфное лицо. Струйка крови сочилась изо рта вниз по покрытой волдырями коже. Эгон Борг посмотрел на него с перекошенной усмешкой.

– Калипсо никогда бы не предала меня, – прохрипел он. Белая рвота смешалась с кровью и наполнила его рот розовой пеной. – Ты. Твой сын. Дикая норка. Она, – он показал окровавленной рукой на Кафу. – Все вы обречены. Вирус заберет вас. Я победил.

Фредрик ощутил его гнилое дыхание на своем лице. И все же наклонился к нему и, приложив рот к его уху, что-то шепнул.

Через минуту Эгон Борг был мертв.

Дзынь.

После шторма приходят раскаты. Не такие сильные, не такие испепеляющие и разрушительные, но все же мощные. Как валуны в движении.

Якоб молча сидел там, на шаткой табуретке, и теребил в руках остатки альта. В падении он приземлился на инструмент. На нем осталась одинокая струна. Остальные свисали с колков. Подбородник оторвался и скрипел по дереву, когда Якоб касался струны. Дзынь.

Сын не мог отнять палец от струны.

На диване у стены сидела Кафа. В руке она держала влажное полотенце в пятнах крови и постоянно вытирала себе рот, сплевывая снова и снова.

Фредрик закрыл дверь в гримерку, и они остались втроем. Он помог сыну снять куртку и закатал рукав его рубашки. Дзынь. Снял маленький колпачок с капсулы, поставил иглу к его руке и нажал. Затем повторил процедуру на себе. Укутав Якоба в плед, Фредрик сел перед сыном на колени и приложил палец к губам.

– Не говори об этом никому.

Дзынь.

Эпилог

Первый день Нового года

Она увидела свое отражение в стеклянной двери. Тонкий слой бархатного снега лежал на ее плечах. На холоде рука онемела, и ей пришлось стянуть с себя варежки, прежде чем удалось угомонить пищащий телефон.

– Нет, – коротко ответила она. – Ее убили. У меня есть фотографии. Позвоните, когда будете здесь.

Запах был всегда один и тот же. Чистящие средства, антисептик для рук, лекарства и разваренная еда. Номер комнаты мигнул на дисплее около вахты, и предупредительный сигнал тихо и настойчиво зазвонил. Резиновые подошвы ее обуви зашлепали по линолеуму. Ссохшийся старик сидел в кресле перед телевизором. Голова качалась из стороны в сторону, не попадая в такт трансляции концерта Венского филармонического оркестра.

Она кивнула медперсоналу. Старший из них, бородатый и краснощекий мужчина, поднялся.

– Он просыпался ночью.

Женщина криво улыбнулась.

– От новогодних петард?

– Он успокоился, когда мы надели на него противошумовые наушники. Теперь он не дает нам их снять.

Комната находилась в конце желтого коридора. Дверь открылась тяжело, но бесшумно. Она подождала, пока свет снаружи не превратится только в полоску над дверью, а звуки не исчезнут совсем, когда единственное, что ей станет слышно – его медленное дыхание и тиканье часов на ночном столике. Она поставила сумку на узкий диван, положила парку и шапку сверху.

– С Новым годом, – сказала она, хотя тот, кто лежал на кровати, не мог услышать. Подвинув стул вплотную, она взяла его за руку. Он стал хватать ртом воздух, почувствовал прикосновение и запах. Он знал, что это она. Она держала его за руку, пока дрожь в его теле не унялась. Затем подняла голову. Когда-то она могла узнавать себя в его глазах. Она могла гладить его гладкий подбородок и видеть, что у него ее черты, ее цвет кожи. Тогда он был всего лишь свертком с гривой черных волос и ртом, принявшим форму ее груди, она лежала рядом с ним и плакала. От гордости и любви, от страха за будущее и нежности. Так она плакала и сейчас.

Она провела рукой по обожженной кислотой щеке. Погладила большим пальцем оплавленное веко и почувствовала пустоту за ним. Провела по углублению на носу, где когда-то была горбинка. Затем отодвинула наушник и наклонилась к нему.

– С Новым годом, Номи, – прошептала она и положила руку на его шею. – Мальчик мой.

Когда он уснул, она взяла сумку и вышла в ванную. Удостоверилась, что дверь заперта, сняла блузку и встала на цыпочки у шкафа. Запищал телефон, но она его проигнорировала. Рука знала, куда ей. В самую глубину верхней полки. Вот. Она чувствовала грубую кожу, оборачивая руку ремнем. Встав перед зеркалом, увидела себя, кабинку душа и светло-зеленые стены.

Кожаный ремень обжег плечо. Она ударила снова. И снова.

Ключицы, горло, вниз по спине. Она била, в глазах темнело, била еще раз, считала дыхание, но не отрывала взгляда от зеркала. От глаз полных ненависти. Только когда ее зашатало, она остановилась. Достала из сумки телефон и сделала фотографию.

Одевшись, она перезвонила.

– Привет, это Кафа. Ты здесь?

– Я стою на улице, – ответил Фредрик.

Он припарковался с другой стороны улицы.

– Прохладно, – сказала она.

– На самом деле, для снегопада слишком холодно, – сказал Фредрик. Он откинулся на деревянные шарики, прикрепленные к подголовнику, и посмотрел на нее. – Что-то случилось?

– Нет. Слезы от холода.

Она открыла сумку и, достав конверт, вынула из него фотографии.

– Застрелена с близкого расстояния. Кажется у нее были близнецы? Боже мой.

Фредрик поверх очков покосился на снимки. На них было безжизненное лицо Петры Юханссен. Из полуоткрытого рта вирусолога кровь вытекла на край шапки над ухом.

Они поехали вниз по Уэландсгате, мимо площади Александра Кьелланда. На дороге почти не было машин. Нет солнца, нет облаков, только сине-серое застывшее небо. Оба молчали, пока не оказались далеко за городом.

– Эгона Борга убил не снайпер из отряда «Дельта».

– В смысле?

Фредрик чуть помедлил.

– Нашли оружие. Наверху, на балконе. Шведская снайперская винтовка, PSG 90. С отпечатками пальцев убийцы на прикладе. Они принадлежат шведскому солдату. Солдату, вернувшемуся с изуродованным лицом.

Также они нашли там шляпу и черное пальто.

– Стаффан Хейхе, – сказал он. – Пятого солдата звали Стаффан Хейхе.

Примечания

1

Герой американских комиксов.

2

Я Моряк Попай. Я Моряк Попай. Хмм ммм ммм хмм. Я Моряк Попай. Ту-ту! (англ.)

3

Мертвые учат живых (лат.).

4

Правильно (нем.).

5

Был там, делал это..

6

Чепуха (англ.).

7

Внутренние войска.

8

Туда-сюда, спасибо, Сэм. Застонешь от пиццы без проблем (англ.).

9

Выгодное предложение (англ.).

10

Это дерьмо настоящее (англ.).

11

Чикунга – ритуальная африканская маска (англ.).

12

Спасибо, Сэм (англ.).

13

Большая советская энциклопедия (англ.)

14

Шведский поп-певец.

15

Понимаешь? (исп.)

16

Штрихкод (англ.).

17

Совершенно секретно (англ.).

18

Я не имел в виду ничего плохого (шв.).

19

Животное явно страдало от боли (шв.).

20

Естественно (шв.).

21

Батальон парашютистов (шв.).

22

Без вести пропавший (англ.).

23

Пакости по дешевке (англ.) – альбом австралийской хард-рок группы AC/DC.

24

Осознанность (англ.).

25

Похоть ангела (англ.).

26

Вымышленный персонаж из норвежского мультфильма, морской разбойник.

27

И понеслось (англ.).

28

Красавчик (англ.).

29

Песня Стиви Уандера.

30

Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

31

Павана на смерть инфанты (фр.).

32

Galgeberg – буквально «виселица на скале».

33

Я Моряк Попай. Я Моряк Попай (англ.).

34

Разыскивается ФБР. Орудует в разных штатах. Убийца. Теодор Роберт Банди (англ.).

35

Я ни за что не испытываю чувства вины. Мне жаль людей, которые испытывают чувство вины (англ.).

36

Единственный шанс (англ.).

37

Конечно (шв.).

38

Я окрещу тебя Калипсо (шв.).

39

Лунный свет (фр.).

40

Демон в морозильнике (англ.).

41

Четвертый уровень биологической безопасности (англ.).

42

Начальника полиции в Берлине (нем.).

43

А девочка? (шв.)

44

Она умрет (шв.).

45

Тебе решать (шв.).

46

Я Моряк Попай. Я Моряк Попай (англ.).

47

Моряк Попай (англ.).

48

У причала во фьорде Западная Лица лежит мертвый солдат. Однажды он всплывет, Эгон Борг. За убийством последует расплата. Я не буду за это платить. Не за тебя (шв.).

49

Издольщик, крестьянин, арендовавший землю на условиях уплаты землевладельцу аренды долей урожая в Норвегии до 1920-х гг.

50

Деловой квартал в центре Осло, состоит из черных и белых зданий, их расположение напоминает штрихкод.

Content

Ингар Йонсруд
Калипсо

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть вторая

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Часть третья

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 95

Глава 96

Глава 97

Глава 98

Глава 99

Глава 100

Глава 101

Глава 102

Глава 103

Глава 104

Глава 105

Глава 106

Глава 107

Глава 108

Глава 109

Глава 110

Глава 111

Глава 112

Глава 113

Глава 114

Глава 115

Глава 116

Глава 117

Глава 118

Глава 119

Глава 120

Глава 121

Глава 122

Эпилог

Примечания